ИДЕАЛЬНЫЙ ВОЗРАСТ

— Ну давай... Решай...

— Подождите...

— Тут дело такое: сколько ни думай — все равно ошибешься. Надо — бах! — и решил...

Ага! Так это просто...

Весна громко и решительно озеленяла палки.

Птицы орали, как будто видели это в первый раз.

Солнце разрисовало пол нечетким рисунком штор.

А, может, весна?

Может, вечная весна, — разве плохо?

— Ну ты долго еще? У меня времени — в обрез!

— Я думаю...

— Да знаю я, о чем ты думаешь. Хочешь вечную весну — будет вечная весна. Это для тебя какой возраст? А то, знаешь ли, сейчас такие акселераты пошли...

Возраст...

Что мне теперь возраст? Нужно просто решиться — и нет больше такого слова.

— Давай так, пацан... Я понимаю, ты охренел чутка; но пойми и меня — я в этой бутыли сидел очень долго, посему — тороплюсь. Не будем обманывать друг друга — я не совсем настоящий джинн. Все, что я могу для тебя сделать, — это вечная жизнь. Не так уж и мало. Только возраст скажи, в котором ты хочешь жить вечно.

— Хорошо. Все. Я понял. Дайте мне еще десять минут...

— Лады. Но только десять. Я на кухне пока посижу...

...Что же делать? Что делать?

Надо решать.

Может, восемнадцать лет? Отличный возраст.

Первый курс. Мел хрустит в голове высшей математикой. Все новое, новое, новое!..

Вот эта — как ее? — еще не запомнил всех — симпатичная; а-а, нет, кажется, она с вон тем...

Ядовитый портвейн с одногруппниками, и тебе даже в голову не приходит, что кто-то из них станет твоим лучшим другом...

Рок-концерт в другом районе города; как и сказать-то родителям, что домой сегодня не приду? Соврать, соврать... Да, конечно, ушел последний автобус...

Незаметный, незаметный... А получите! — первая в группе рубашка навыпуск...

...Как неловко, как же неловко... Я позвоню — а она скажет: «Давай в другой раз»...

Нет! Завтра!

Восемнадцать лет! Отличный возраст! Кто помнит хоть один пасмурный день, когда тебе восемнадцать?..

Ага, блин... Восемнадцать... Институт каждый день... Денег нет... Всю жизнь жить без денег? А уж «три семерки» никакая вечная жизнь не выдержит... У-у, а из института вылетишь — сразу в армию. Ага, хороший возраст, нечего сказать!

Конечно!

Двадцать семь!

Институт, неоконченная аспирантура — все закрыто в погребе двумя железными крышками. И за воспоминаниями туда лазить все сложнее.

Но — двадцать семь! Жена! Ребенок! Уже машина! Своя квартира!

Друзья со стажем!

Лавка с портвейном теперь стоит в баре. Конечно, «Porto Barros», милочка, бутылочку принеси нам с друзьями.

А «три семерки» напомнят, скорее, о взятом мизере.

Те бары, на которые в восемнадцать ты боялся даже взглянуть, сейчас могут вызвать только презрение...

Волшебное время!

Деньги есть — может, поменять машину?

— Зачем? — донеслось с кухни.

— Что — «зачем»?

— Зачем тебе машину менять? — крикнул джинн.

...Правда, — зачем? Машина какая-то... В Египет надо ехать! Мне же двадцать семь — я без трех минут начальник отдела! Все подождет! Мой день — вечер пятницы... А летом — отпуск, в Египет, и — лежать, лежать, лежать...

И купить себе дорогой ве-ло-си-пед! Такой, за который в детстве ты был готов спалить весь дачный кооператив... Купить — и все! Потому что хочу и МОГУ!

...Погоди-ка... что, так всю жизнь и быть — «без трех минут»?

«Ему еще двадцать семь — он подождет»!

Постоянно думать о том, что все впереди?..

...Сорок!

Конечно — сорок!

Юбилей, чуть седые виски; ты только начинаешь понимать, что такое «двадцатилетняя»...

Сын заканчивает школу и будет играть на скрипке; будешь, я сказал!!!

Уволить — кто ж уволит? Сам кого хочешь уволю!..

Эх, и выше не пойду, и ниже не упаду...

Уютное, теплое постоянство.

Двухкомнатную продали, комнату на окраине, плюс однокомнатную родителей жены, да добавили чуть-чуть... Заноси, заноси пианино... Четыре комнаты, линия метро, телефон, два балкона...

В углу памятник погибшему велосипеду — велотренажер. Такой пыльный, будто на нем покорили Сахару...

С каждой зарплаты рублишко на счет... А то я не знаю, как у нас все? Уж я сам себе как-нибудь пенсию забабахаю...

Господи, конечно! Пенсия!

Шестьдесят!

С тех пор, как ты родился, — был ли так свободен, как в шестьдесят? Играть на скрипке, учиться, жениться, работать, покупать — можешь; а можешь не играть, не учиться, не жениться, не работать, не покупать...

Дети есть, квартира есть, деньги есть, все — есть!

Сел в самолет, полетел на Кубу. Ну, к примеру — ты же не был на Кубе?

Да, точно — в июле на Кубу.

А как я поеду в июле на Кубу, если я сыну обещал на даче помочь?

Нет, давай в сентябре...

Ты забыл, в сентябре у Кожемякиных юбилей!

А, ч-черт... Ну, съездим, съездим... Как-нибудь сгоняем...

Как же так? Все время — лень?

А как иначе? Посаженные деревья колосятся выше построенного дома; а рядом сын возводит второй дом...

А что делать? Восемьдесят? Девяносто? Как-то боязно... Вечная обуза?... Или — бодрый старичок?

— Ну что? Решил?

— Слушай... Джинн... Давай так... Ты же можешь исполнить желание наполовину?..

— В смысле?

— Верни меня на полчаса назад... А вечная жизнь — хрен с ней...

Весна громко и решительно озеленяла палки.

Птицы орали, как будто видели это в первый раз.

Солнце разрисовало пол нечетким рисунком штор.

На столе стояла бутылочка «Porto Barros» 1982 года. В бокале отражалось только что нарезанное яблочко.

Он поставил бутылку в сервант.

— По-до-ждем...

(с) Н. Акрин, 2005

Иллюстрация Оксаны Таратыновой

Кровь Скитальца

Иллюстрации Романа Папсуева

1

В корчму «Лисье логово», что в излучине Мирвы, в сорока верстах от Никта, под закат вошел скиталец. Был он одет не по-здешнему, лицо прятал под полями круглой соломенной шляпы. Взял горького травяного чаю и соленых сухарей, сел в углу, подальше от света. Стал слушать старого Бару, местного рассказчика.

— Расскажи про Заоблачный Город, Бара, — просил охотник с вязанкой шкур на плече.

— Не надо про Город, лучше про Ключницу и Часовщика.

— Давай про Спящую Рыбу.

— Расскажи свою новую историю, старик, — гулким голосом сказал приземистый человек с бритой, покрытой шрамами головой. И присовокупил к своим словам пару монет. — Расскажешь хорошо, не обижу. Ты меня знаешь.

Все прочие завсегдатаи корчмы замолкли, как заговорил бритоголовый. Похоже, его знал не только Бара.

Старик откашлялся. Возвел подслеповатые глаза к потолку.

— Было это давным-давно, — начал он.

• • •

Далеко на севере, в городе, где полгода день, а полгода ночь, жил один сказитель. По-тамошнему скальд. Хоть он был и молод, но молва о нем шла широко. Бо истории, которые он сочинял, люди передавали из уст в уста, как замерзшие путники передают друг другу чашу с согревающим отваром. Была в тех историях и любовь, и отвага, и страсть, и ненависть. Были в них великаны и карлики, короли и колдуны, говорящие звери и запретные книги. Но главное — были в них люди, в которых слушатели узнавали себя. За то готовы были они внимать скальду день и ночь, долгий северный день и долгую северную ночь.

А когда день сменяет ночь, в тех краях празднуют великий праздник. Утро Солнечного Порога зовется он. Повсюду зажигают костры, и парни с девушками прыгают через них. На тех кострах пекут дивные маковые пироги, отведав которых, парни и девушки водят вокруг огня хороводы. Бывает, что когда хоровод распадается, не все могут разнять ладони. Тут-то и время сватов засылать с подарками.

Еще в Утро Солнечного Порога выбирают Хозяина и Хозяйку Весны. Обязательно то должна быть прекрасная девица и статный парень. Вдвоем они закрывают праздник и своим поцелуем отправляют зиму на покой, а весне открывают дорогу в свой суровый край. Так уж заведено.

Молодой скальд уже дважды становился Хозяином Весны. Губы его встречались с губами красивейших из девиц. Но сердце оставалось холодным. Будто ждало чего-то.

Наступила третья весна. На праздник Солнечного Порога явилась незнакомка. Никто не знал ее имени. Никто не видел ее лица — оно было скрыто за синим шарфом. Лишь сверкали глаза, пронзительные, как звездная россыпь над ночной тайгой. Стать в ней была, неведомая в тех краях. Когда она шла — на снегу не оставалось следов. Зато когда прыгала над костром, ветер, поднимаемый полами ее шубы, выстужал огонь до углей. Почернели от зависти румяные лица девиц, но всем было понятно: пришла новая Хозяйка.

Ожил скальд, расправил плечи. Шагнул в тесный, хмельной круг. Ударил о землю расшитым сапогом. Запел для гостьи, заговорил, как только он умел. Превозносил ее поступь, ее тонкий стан, блеск ее глаз. Молил выйти к нему и танцевать с ним. Текли его речи, как мед, не устояла незнакомка. Вошла в круг, стала напротив сказителя.

Потом слагали истории об их танце. Сравнивали их с луной и солнцем, с хищным беркутом и его быстрой тенью, с грозой и ливнем. Плясал скальд, заломив соболиную шапку, выбивая каблуками частую дробь из замерзшей земли. Струилась вокруг него гостья, встряхивая широкими рукавами, не сводя чудных своих глаз с раскрасневшегося лица сказителя. Протягивал скальд к ней руки, но ускользала пришелица из его объятий, не давала коснуться себя. Будто и правда не могли они сойтись, как луна и солнце.

Враз они остановились. Поклонился сказитель гостье в пояс и попросил дозволения коснуться ее руки. Тогда она впервые заговорила:

— Знай, сказочник, — сказала она. — Если возьмешь ты мою ладонь, то пойдешь за мной, куда я скажу, без воли и рассуждения. Готов ли ты к такой участи?

Улыбнулся скальд, рассмеялся сказитель и сказал, что готов. Сняла гостья перчатку, протянула ему тонкие пальцы. Тишина наступила такая, что слышно было, как растет под талым снегом трава.

Лишь коснулся ее руки сказитель — ледяная игла прошила его сердце. Лишился он голоса и дыхания, все поплыло перед его глазами. Рассмеялась гостья, взмахнула рукавом. Поднялся снежный буран, загасил все костры, разметал цветные ленты. Седая туча заслонила солнце.

— Сегодня праздник закончился, — сказала гостья. — Ты, сказочник, пойдешь со мной. Девять дней и ночей проведем мы в пути. Днем ты будешь спать, а ночью рассказывать мне свои истории. И если ты удивишь меня трижды — я отпущу тебя и с тобой в твой край вернется весна. Если же нет — холод навеки скует эти земли. А ты вечно будешь спать в моем доме, доме Хозяйке Зимы.

Сказала — и сгинула в снежном вихре вместе со сказителем. И стало все по ее словам, исчезло солнце, и мороз погнал людей домой, к очагам. Одна надежда у них теперь осталась, что не подведет сказитель, потешит Хозяйку историями.

• • •

На этом месте закашлялся Бара, прервался. Бритоголовый кивнул корчмарю, и тот поставил у локтя старика чашу с теплым вином.

В своем углу скиталец грел ладони о чашку с травяным настоем. То ли слушал сказителя, то ли дремал.

• • •

Девять долгих дней и ночей шли они по тайге. Все свои истории рассказал скальд Хозяйке Зимы еще в первые три дня, но не удивил ее ничем. Тогда он стал выдумывать новые, одна чуднее другой. Он перестал спать днем, нарушил ее наказ. Все думал и гадал, чем удивить свою спутницу.

На пятый день он придумал историю, каких еще не слыхивал Акмеон. Был в ней человек, который отдал свою память колдуну в обмен на умение видеть вещие сны. Был в ней воин, чье тело превратили в машину, но оставили сердце, влюбленное в женщину из воспоминаний. И была возлюбленная воина, заснувшая вечным заклятым сном, чтобы спасти свой народ от беспощадной волчьей Стаи.

— Ты удивил меня, сказочник, — сказала Хозяйка Зимы. — За последние три тысячи лет это никому не удавалось. Удивление — великий дар. Проси у меня награды.

— Я хочу увидеть твое лицо, — сказал скальд.

— Ты смел и дерзок. Но неужели мое прикосновение не научило тебя осторожности? Если ты увидишь мое лицо — ты никогда не сможешь забыть меня. И во сне, и наяву оно будет преследовать тебя, слагатель историй.

— Что ж, я подарил тебе историю про воспоминания. В ответ ты дашь мне память о себе. По-моему, справедливо.

— Ты выбрал.

Она сняла шарф, скрывавший ее лицо. Сказитель увидел ее прекрасные черты. Он понял, что впервые в его жизни нет слов, чтобы описать увиденное. Слезы выступили на его глазах и крошечными льдинками скатились на землю.

— Теперь я понял, — прошептал он. — Но я не сожалею.

— Время для сожалений наступит потом, — сказала Хозяйка. — Поверь мне.

И она повела его дальше.

• • •

Скиталец допил чай и доел сухари. Он вышел из угла, подошел к увлеченному собственным рассказом Баре.

— Кто научил тебя этой истории, старик? — спросил скиталец.

Голос его был тих, но удивительным образом вопрос услышали все. Бара замолчал, перевел взгляд с потолка на вопрошавшего.

— Я услышал ее от одного странника. Он был одет иначе, чем ты, но тоже пришел издалека. И от него тоже пахло морем.

— Куда он направлялся?

— Эй, человече, — вмешался в разговор бритоголовый. — Невежливо прерывать сказителя. Да и кто ты такой, чтобы спрашивать? Какой у тебя интерес?

Рука скитальца исчезла под плащом. Бритоголовый уронил руку на нож. Ватага его дружков, человек шесть, не меньше, надвинулась на скитальца сзади.

Но тот вынул и показал на ладони редкой красоты и размера жемчужину.

— Вот мой интерес, — сказал скиталец. — Ну, кто мне ответит — куда отправился сочинитель этой истории?

— Я отвечу, — предупредил возможных желающих бритоголовый. — Не здесь. Пойдем во двор, покумекаем.

Первым вышел скиталец. Следом бритоголовый со своей ватагой. У дверей он обернулся, быстро кивнул охотнику с вязанкой шкур.

• • •

Сумерки подкрадывались к «Лисьему логову». Вокруг грязного фонаря на шесте вилась мошкара. Посреди двора стоял скиталец, окруженный людьми бритоголового. Вроде бы и без угрозы толпились они вокруг чужака, но держались плотно, а руки прятали за спинами.

— Величать меня Вогой, — представился бритоголовый. Подождал, не назовется ли скиталец, но тот молчал. — Я так понял, у тебя к перехожему сказителю дело.

— Если ты позвал меня для расспросов, то зря тратишь время, — сказал скиталец. — А у меня его немного. Если знаешь, куда отправился сказочник, говори и получай плату. Не знаешь, я спрошу у других.

— Торопишься, значит, — Вога почесал самый большой из шрамов надо лбом. — Ну да, ну да. Понимаю. Сказитель тоже торопился. Пробыл пару часов, за обед расплатился историей. Слышал я, как спрашивал он дорогу до Южной Заставы. Девять верст на восток тропами речных братьев. Он уже у самой Заставы должен быть, если повезло ему, не наткнулся на лихую артель.

Скиталец протянул Воге жемчужину. Тот сгреб ее, спрятал в кошель на поясе. Но когда скиталец попытался пройти мимо него, бритоголовый заступил ему дорогу.

— Ты куда, прохожий, — спросил он, щурясь. — Не договорили еще.

Молодцы Воги переступали с ноги на ногу. Под крышей корчмы беззвучно растворилось чердачное окошко.

— Понимаешь, какое дело, — говорил Вога, упираясь взглядом в чудную, из темного камня, что ли, сделанную пуговицу на плаще скитальца. — За обед-то сказочник расплатился историей. А вот моей ватаге перепало кой-чего посущественней. Соболиные шкурки да мешочек золотого песку. И знаешь, за что он платил, прохожий?

Скиталец молчал, глаз его не было видно под шляпой. Руки скрывались в прорезях по бокам плаща.

— За то, что мы будем сидеть в «Логове» и ждать, пока придет кто-нибудь и спросит за сказочника. Он наказал, чтобы этот кто-нибудь передумал продолжать свой путь. Как в том убеждать, не уточнял, но я сам, веришь, докумекал, — Вога ощерился. — Смекаешь, о чем я?

— Почему ты рассказал мне, куда он отправился? — спросил скиталец.

— Как это почему? Ты же мне заплатил. Вога Рыбарь — честный артельщик. Слово свое не уронит. Ты узнал все, что хотел. Теперь черед мне перед сказочником слово держать.

В поднятой руке скитальца курился пистоль. Как и сам странник — нездешнего, непривычного вида.

Сказал и свистнул. Тренькнул под крышей корчмы самострел. Запела стрела. Громыхнуло так, что позакладывало уши у всей ватаги.

В поднятой руке скитальца курился пистоль. Как и сам странник — нездешнего, непривычного вида. Длинный, суженный к концу ствол. Изогнутая рукоять с серебряными щечками. В цевье прорезь, сквозь которую видны колесики зарядного механизма. Самое крупное зубчатое колесо выдается над казенником, на нем лежит большой палец стрелка. На пальце для удобства прилада вроде наперстка.

— Вога, смотри, — один из ватажников указывает пальцем на землю.

Там лежит самострельный болт. Все, что от него осталось. Наконечник и древко раздроблены встречной пулей.

С грохотом по скату крыши скользит тело. Впечатывается в землю. Давнишний охотник со шкурками. Вместо левого глаза черная дырка.

— Одним выстрелом. И стрелу, и Михана. Волчья сыть!

— Пистоль заговоренный!

— Братия, да это же островной пищальник, — говорит самый сообразительный из ватажников. — Бара про них сказывал. Конец нам, братия.

— А ну молчать, — прикрикивает на своих Вога. Отступает, пригнувшись, назад, в руке кривой рыбацкий нож. — Разом навалимся, и всех делов. Давай, раз, два.

Скиталец поднимает глаза на Вогу. Бритоголовый осекается, впервые встретившись с взглядом из-под полей соломенной шляпы. Рот его наполняется слюной, низ живота сжимается. Это у Воги Рыбаря, видавшего, как людей раздирают в клочья кривозубые водяники, и ходившего с острогой на медведя.

— Бей! — истошно орет Вога.

Двое ватажников кидаются скитальцу на спину. Тот проскальзывает, проплывает между ними и дважды стреляет в упор, дырявя курчавые головы. Сообразительный горлохват, смекнувший, что имеет дело с пищальником, пыряет его в бок заточкой. Тот перехватывает удар полосой особой, мягкой стали под стволом, крутит руку, и дуло оказывается уперто в живот ватажника. Гремит выстрел, и тут же скиталец отпрыгивает назад, вертится вокруг своей оси, взметая полы плаща. Брошенный в него топорик пролетает мимо, застревает в стене сарая.

Кинувшийся бежать Вога сталкивается с метнувшим топор подручным. Хватает его за плечи, закрываясь от безжалостного дула. Но скиталец складывает пальцы левой руки в фигуру, выбрасывает ее вперед в момент выстрела. Пуля вылетает из ствола с гудением рассерженного шмеля, только шмель размером с кабана. Наделенная колдовской силой, она прошибает Вогу и второго ватажника насквозь, вырывает огромный кусок забора и улетает дальше, в темноту.

Последний ватажник пытается шмыгнуть незаметно обратно в корчму. Скиталец, не глядя, уложив ствол на плечо, посылает в него пулю. Передергивает зубчатое колесико большим пальцем. Обводит поле битвы взглядом, приподнимая указательным и средним пальцем шляпу. Подходит к стонущему под телом товарища Воге.

— Твои друзья мертвы, — голос скитальца ровный, он даже не запыхался. — Ты тоже умрешь, но не сразу. Я послал пулю так, чтобы она убила тебя медленно.

Пищальник опускается на корточки рядом с Рыбарем.

— Ты уже сейчас чувствуешь сильнейшую боль. Но она ничто рядом с той, что придет. Я облегчу твои страдания, если ты еще раз скажешь мне, куда ушел сказочник. Скажешь правду.

На губах Воги пенится кровь. Внутри него все разорвано в клочья. Он понимает, что скиталец не лжет: смерть будет медленной и ужасной. Значит, и ему не стоит лгать.

— Я сказал тебе все, как есть, — хрипит он. — Сказочник ушел к Южной Заставе. Похоже, ему нужно на север, в Россыпь. Дорога, которую я ему показал, короткая, но опасная. На ней хозяйничают вольные артели. Они не любят чужаков.

— Нигде не любят чужаков, — рассудительно замечает скиталец. — А сказочник чужак повсюду.

Он протянул руку и прижал пульсирующую жилку на шее Воги. Тот всхлипнул, закатил глаза и отошел. Быстрая и легкая смерть.

Пищальник тоже держал свое слово.

2

На лесной поляне горел костерок. Упитанная тушка кролика, пронизанная вертелом, исходила жиром на угли. Вокруг костерка сидели пятеро, вида самого бесшабашного. Все при оружии, у одного на коленях многозарядное ружье валитского образца. Поодаль валялся изрядный мешок, туго набитый и перехваченный зачем-то посередине веревкой.

Тот, что с ружьем, говорил сказ. Четверо внимали.

• • •

На седьмой день впереди показалась гора, внутри которой был дом Хозяйки Зимы. Тут скальд увидел в небе падающую звезду и придумал историю. В ней звезда была сделана из черного льда. Лед был непростой, он похищал тепло сердец и заменял его звездным холодом. Люди звездного холода не знали ни любви, ни дружбы, только служение трем Хозяевам Льда. Хозяева же, в свою очередь, служили древней машине, в чьей ненасытной топке сгорали миры. Гореть бы там и миру, на который упала звезда, но на пути Хозяев встали великан-молотобоец, карлик-механик, лесной воин и мальчик с сердцем мужчины. Еще им помогали и мешали благородные лорды, повелевавшие магией драгоценных камней, стальные шагающие машины и дед-сова, древний, как тайга.

Если в прошлой истории любовь жила в воспоминаниях, то в этой она была единственным оружием, способным бороться с холодом небесных бездн. Любовь сына к отцу, мужа к жене, народа к земле. Любовь растапливала лед и одерживала победу.

— Ты вновь удивил меня, сказочник, — сказала Хозяйка. — Пусть любовь незнакома мне, но я поверила в нее, пока ты говорил. Какую награду ты хочешь? Проси, но будь осмотрителен.

• • •

Лежавший в сторонке мешок шевельнулся и замычал. Человек с ружьем прервался, недовольно посмотрел в его сторону.

— Будешь бузить, суну в костер, — сказал он.

Движение в мешке утихло. Сказ продолжился.

Взгляд ее стал исполнен грусти. «Я предупреждаю тебя, сказочник. Стоит мне поцеловать тебя, и я навсегда завладею твоим сердцем».

• • •

Глядя в ее лицо, открытое для него ночью и днем являвшееся ему во снах, сказитель попросил поцелуй Хозяйки Зимы. Он давно уже не мог помыслить ни о чем другом.

Взгляд ее стал исполнен грусти.

— Я предупреждаю тебя, сказочник. Стоит мне поцеловать тебя, и я навсегда завладею твоим сердцем. Осколком льда оно будет лежать в моей подгорной сокровищнице и никогда не забьется для другого человека. Твоей же человеческой любви не растопить лед в моей груди. Проси другой награды. Проси, чтобы я отпустила тебя и вернула весну в твой край. Проси вечную молодость и корону Озерного Града. Проси что хочешь, но не проси целовать тебя.

— Стоит мне закрыть глаза, я вижу твои губы, Хозяйка. Я поднимаю веки и вижу твои глаза, холодные и чистые, как рассвет. Ты манишь меня, и я не узнаю покоя, пока не изведаю истинный вкус Зимы.

— Ты знал покой, глупец, — сказала она и поцеловала сказителя в губы.

Холод вечных льдов на краю мира вошел в его грудь. Чтобы поселиться там навсегда.

• • •

— Любопытство не доводит до добра, — сказал человек с ружьем. — Спросите хоть у нашего нового гостя.

Четверо обернулись и посмотрели на скитальца, вышедшего из лесной тени.

— Подходи ближе, странник, погрейся у костра, — пригласил пятый артельщик. Он, очевидно, был за главного. — Камыши нашептали мне, что ты учинил разгром и разор в «Лисьем логове». Пухом земля Воге и его ребятишкам. Славная была ватага.

— Новости расходятся быстро в ваших краях, — только что скиталец был между деревьев, и вот он возле костра: лицо скрыто соломенной шляпой, руки под плащом. Никто не видел, как он подходит, будто разом перепрыгнул он из тени в тень. Артельщики зашептались, отодвинулись от скитальца. Только их главный остался невозмутим. — Значит, ты знаешь, зачем я пришел.

— Знаю, — кивнул артельщик. — А ты, раз слышал мой сказ, знаешь, что твой человек проходил здесь. Только не ушел он далеко.

Артельщик кивнул на мешок, который принялся извиваться, будто пытаясь отползти подальше.

— Вот он, твой со всеми потрохами. Я как услышал, что сказитель нажил врагов среди пищальников, так кинулся с артелью за ним следом. Мне лишняя напасть ни к чему, про вашего брата я наслышан.

— Книга, — сказал скиталец. — Книга в деревянном окладе была при нем?

— Чего не знаю, того не знаю, — развел руками артельщик. — Сам посмотри, чай не маленький. Справишься.

Пищальник подошел к мешку, нагнулся, развязывая веревки. Главный за его спиной сделал движение глазами. Четверо артельщиков напряглись, сжали рукояти багров.

Скиталец открыл мешок. В лицо ему уставился страховидный ствол самопала. Поверх щерил редкие зубы артельщик в расшитой рубахе.

— Ку-ку, — сказал он.

Главный мягким движением вскинул ружье и выпалил в спину пищальнику. Одновременно грохнул самопал, выбрасывая облако рубленых гвоздей и мелкой свинцовой дроби.

— Попал? — спросил один из артельщиков, щурясь сквозь синий дым.

Дым чудесным образом пополз против ветра к деревьям. Где и собрался в фигуру в плаще и шляпе. Только теперь она держала в руке пистоль.

— Морочит, сука, — не смутился главный и выпалил без передыху еще четыре раза. На пятый затвор клацнул, патронов в ружье больше не было. Темный силуэт скитальца заколебался, разорванный в четырех местах, поплыл. Налетевший с Мирвы-реки ветерок развеял пороховой дым, из которого был соткан фантом.

А потом пять раз с разных сторон поляны прогремели выстрелы. Пятеро артельщиков ткнулись лицами в землю, мертвее заячьей тушки на вертеле. Главный отбросил в сторону бесполезное ружье, вытянул руки перед собой.

— Эй, пищальник, — закричал он, вглядываясь из всех сил в темноту между деревьями. — Ты меня не убивай. Кто тебе расскажет, куда пошел твой сказитель?

Ствол пистоля уперся ему повыше левого уха. Артельщик сглотнул.

— Холодный, — прошептал он. — Должен же быть горячий. Как так?

Щелкнуло взводное колесико. На лбу артельщика крупно выступил пот.

— Мы дали ему лодку, — он говорил быстро, сбивчиво, так непохоже на прежнюю свою манеру. — Он заплатил — своим рассказом. И добавил соболей и золота, чтобы мы ждали тебя. С мешком я дотымкал, думал, сработает. Кто же знал, каким штукам ты обучен, скиталец.

Ствол надавил, сминая кожу. Артельщика затрясло.

— Он поплывет в обход Южной Заставы, к Ключам. Там хочет сесть на утренний поезд, ехать на север. Тебе за ним не успеть, пищальник. Поезд ходит из Ключей раз в три дня. Ты опоздал.

Эхо выстрела раскатилось над лесом, пугая задремавших птиц. Закаркали в предвкушении вороны, слетаясь на поляну с погасшим костром.

3

На девятый день они достигли подножья горы. Вершина ее, скованная вечными льдами, лежала выше облаков. Склоны спали под снежным пологом. Узкая тропинка уводила между скал в расщелину и дальше в глубь горы.

— Это вход в мой дом, — сказала Хозяйка Зимы. — Я так и не услышала от тебя историю, которая удивила бы меня в третий раз. Ты не вернешься в свой город, сказочник.

— Я прошу у тебя отсрочки, — попросил скальд. — Дай мне время постранствовать, увидеть мир. Я побываю в далеких городах, встречу неведомые чудеса. Я сочиню историю, которая тебя удивит. Дай мне хотя бы год.

— Я дам тебе один день, — сказала Хозяйка. — Но это мой день, для человека он равен году. На рассвете следующего дня ты вернешься сюда и расскажешь свою историю. До тех пор твой край не увидит весны — это послужит залогом твоего возвращения.

• • •

— А что такое залог, дяденька? — перебила девочка рассказчика. У нее были золотые волосы и платьице в розовых лентах. Ее мать, судя по перчаткам и вуалетке, саманская аристократка, была недовольна, что девочка разговаривает с первым встречным, да еще и явно ниже ее по положению. С другой стороны, она могла позволить себе отвлечься на несколько минут и обменяться еще одним томным взглядом со стройным капитаном уланов, навестившим салонный вагон.

— Залог, милая, это такая вещь, которую один человек оставляет другому, когда обещает что-то. Он потеряет эту вещь, если не исполнит обещания.

— А какой залог оставил сказочник Хозяйке Зимы? — не унималась девочка.

Рассказчик посмотрел в стекло, за которым проносился солнечный пейзаж южных окраин Россыпи.

— Скальд оставил ей свое кольцо с безымянного пальца, — сказал он. — А Хозяйка Зимы надела ему кольцо из льдистого серебра, как напоминание о долге. Это кольцо должно было указать сказителю обратный путь, когда ему придет время возвращаться.

— И куда он отправился потом?

— Он вернулся в свой город. Там он обнаружил, что за девять дней, проведенных им в пути к горе Хозяйки, девять раз северную ночь сменил северный день. Прошло девять лет. Люди, которых он помнил, не узнавали его. Да и хорошо, что не узнавали, ведь это из-за него их края покинула весна, и воцарился вечный холод.

— Он остался жить в своем городе?

— Нет. У него был долг перед Хозяйкой, долг перед людьми города. Он отправился на юг, к морю и к островам далеких феймов за ним. Там он надеялся отыскать историю, которая вернет людям солнце.

— У него получилось? — спросила девочка.

Ординарец капитана с поклоном передал ее матери сложенную треугольником записку. Она развернула ее, нежная кожа под вуалеткой налилась румянцем. Кокетливым жестом дама отщипнула со своей шляпки ленту, на мгновение приложила ее к губам и передала ординарцу. Держа сокровище на почтительно вытянутых руках, тот поспешил в другой конец вагона, где томился в предвкушении его начальник.

— Трудно сказать. На одном из островов восточного фейма он нашел Книгу Скитальцев. На ее страницах описаны дороги всех людей. Не только те, которыми люди идут, но и те, которыми они могли бы идти. Из Книги он узнал, что кровь человека, не имеющего дома, не испытывающего любви и не боящегося смерти, может снять любое заклятие. Даже наложенное Хозяйкой Зимы.

Рассказчик протянул руку и поправил локон, упавший девочке на лоб. В солнечном луче из окна сверкнуло серебряное кольцо на его безымянном пальце.

— У сказителя вновь появилась надежда.

• • •

В охранном броневагоне жара, духота и скукота. Одно развлечение — сбросив кителя, дуться в неуставные карты. Проигравший получает от двух соперников по щелбану и, потирая лоб, идет к смотровой щели проверить, не угрожает ли здоровью и благополучию уважаемых пассажиров какая напасть. Набитый богатенькими путешественниками «Белый луч» — сладкая добыча. Но и весьма зубастая, запросто не подступишься.

— Смотрите-ка, скачет кто-то, — удивился капрал Пайхо, приникший к щели.

Всадник в развевающемся плаще и круглой шляпе лошадь не подхлестывал, но при этом несся с поражающей воображение скоростью. Да еще и наперерез поезду.

Старший капрал Зиза вскочил, бросая карты, ознакомился с обстановкой и тут же принял тактическое решение.

— Капрал Пайхо, приказываю открыть предупреждающий огонь, — приказал он. — Пугнуть дурня, а то мало ли что ему в голову взбредет. Может, бонба у него.

— Есть пугнуть! — капрал пригнулся к казеннику скорострела, взялся за сошки.

Фельдфебель Йорс, младший из троих по званию, поспешил занять свою позицию возле снарядного ящика. Ему вменялось закладывать в скорострел «блины» с патронами и выбрасывать пустые. На солдатском жаргоне должность Йорса при скоростреле звалась «пекарь».

Пайхо примостил объемистый зад на сиденье стрелка, завертел педали, разгоняя стволы самострела. Машинка застучала, загремела, а потом пошла плеваться дымом и искрами, когда капрал открыл огонь по земле перед всадником.

— Йорс, мать твою, воду залить не забыл?! — гаркнул Зиза, подразумевая воронку, из которой охлаждались стволы и поворотный механизм.

— Никак нет, вашбродие! — ответствовал Йорс.

— Смотри у меня!

Тем временем всадник, не обращая внимания на взлетающие вокруг комья земли, приближался к поезду. Правая рука оставила поводья, скрылась под плащом.

— Ба, да у него пистолетик! — заржал Зиза, бдевший у амбразуры. — Страх какой. Однако ж шутки кончились. Срезай его, капрал.

Одно дело отдать приказ, другое его исполнить. Не успел Пайхо двинуть работающими стволами вверх, распиливая всадника с конем пополам, как что-то в недрах скорострела лязгнуло. Его смертоносная работа остановилась, педали застряли намертво. Наступившая тишина оглушала.

— Что еще за новости? — удивился капрал. — Никак перегрелся? Йорс, паскуда, соврал ты про воду?

Пока в голове Зизы тянулась причинно-следственная нить от дымка, вылетевшего из ствола пистоля, до заклинившего скорострела, всадник бросил поводья совсем, управляя одними ногами. Пальцы поднятой левой руки сложились необычным образом. Вместо пули его пистоль плюнул шаром огня, который пролетел сорок локтей и ударил в скорострельный спонсон на боку вагона.

Закричал Пайхо, одергивая руки, враз распухшие от раскалившихся сошек. Мгновением позже в заклинивших стволах рванули патроны. Вырванные из казенника осколки железа швырнули капрала через весь вагон, уже мертвым приложили его об стену.

Йорс на четвереньках пополз назад, подальше от взрывоопасных блинов. Краем глаза он успел заметить, как отваливается от смотровой щели Зиза. Во лбу у него черная дырочка, аккурат третий глаз.

— Что же это такое, мамочка? — прошептал Йорс.

Он полз к переговорной трубе, чтобы объявить тревогу. Оставалось пять шагов, три, два, руку протянуть.

Заколдованная пуля влетела через смотровую щель, повисла, словно осматриваясь. И нырнула вниз, насмерть клюнув фельдфебеля Йорса в основание шеи.

Жарко и мертво в осиротевшем броневагоне поезда «Белый луч» по маршруту Ключи-Саман-Толос.

• • •

Дробно простучали шаги по крыше вагона. На куски разлетелось стекло, и в салон влетела фигура в плаще и соломенной шляпе, какие можно увидеть на стенотипах, живописующих быт островитян дальних феймов. Пассажиры шарахнулись врассыпную с криками. Мать обняла золотоволосую девочку, закрывая ее своим телом.

— Мои пистолеты и палаш, — вполголоса приказал капитан уланов ординарцу. Тот бегом бросился из салонного вагона.

Скиталец не обращал на суету внимания. Взгляд его узких темных глаз был прикован к одному человеку. Одетый в кожу и ткань грубой выделки, тот был не молод и не стар, средних лет. Длинные пегие волосы, перехваченные узорчатым ремешком, обрамляли безбородое лицо. Черты его дышали спокойствием, едва ли не отстраненностью. Светлые глаза смотрели прямо и без страха.

— Долог был твой путь, скиталец, — сказал он.

Пищальник перевел взгляд на переметную суму на плече сказителя. Указал на нее стволом пистоля.

— Ты знал, за что умрешь?

— Хочешь знать, открывал ли я книгу, перед тем, как выстрелить?

— Открыть дело нехитрое, всякий может. Открылась ли книга тебе, вот вопрос.

— Бросай оружие и сдавайся! — раздался голос капитана.

Он целился в пищальника из двух заряженных и взведенных ординарцем пистолей. Между ними по вагону металось не меньше десятка людей, включая саманскую даму, с которой флиртовал улан.

— Капитан, не стоит! — возвысил голос сказитель. — Вы попадете в кого угодно, но не в него. Пищальника не взять пулей.

— Палаш, — приказал капитан, отдавая ординарцу пистоль. Тот вложил в его руку кавалерийский палаш, украшенный бунчуком цветов валитской гвардии. Держа пищальника на прицеле и подняв перед собой палаш, капитан прошагал через вагон, пока не уперся острием под лопатку скитальца.

— Бросай оружие, — повторил он.

Скиталец словно бы не замечал его, буравя глазами лицо сказителя.

— Книга. Открыла ли она тебе пути? — спросил он.

Сказочник опустил веки. Большим пальцем он безотчетно крутил кольцо на безымянном.

— Попробуй узнать, — сказал он.

— Я тебя проткну, — пригрозил улан.

Пищальник наклонил голову, признавая его превосходство. Повернул пистоль стволом вверх, перестав угрожать сказителю.

— Это уловка! — крикнул сказитель. — Берегись!

Поздно. Пистоль грянул, пуля срикошетила от потолка вагона и попала точно в грудь улану. Он был мертв сразу, еще не начав падать. Ординарец завопил и выстрелил навскидку. Пуля попала в плечо тучному господину в мантии Купеческого Братства Никта. Господин завопил бабьим голосом. Пищальник повернулся, направил пистоль в лицо дамы с вуалеткой. Выстрелил.

— Мама, — прошептала девочка, обнимая талию дамы.

Ординарец рухнул с простреленной головой. Пуля чудесным образом миновала саманскую госпожу и всех, кто был за ней. Глаза под вуалеткой закатились, и дама опустилась на пол без чувств.

Прыгнув вперед, сказитель подхватил уланский палаш. Ударом, выдающим знакомство с подобным оружием, попытался поразить скитальца в грудь. Тот ловко отвел лезвие стволом, выкручивая руку. Грянул выстрел, но сказитель дернул рукоятью палаша. Пуля ушла в пол. Еще выстрел, лезвие отвело пулю, брызнув искрой. Скиталец отступил назад. Сказочник, раскручивая палаш перед собой, тоже сделал шаг в сторону, ближе к окну.

— Я вижу, пути стали Книга тебе открыла, — сказал пищальник. — Тебе повезло. Другие годами листают ее страницы в поисках того, что ты узнал за считанные дни.

— У нас с ней общий язык, — сказочник похлопал по суме на боку. — Язык одиночества.

Он вскочил на столик у окна и споро вылез на крышу вагона. Пищальник последовал за ним.

• • •

«Белый луч» несся по рыжей равнине. Они бежали по крышам до самого хвоста поезда, до последнего вагона. Внезапно сказитель остановился, отбросил палаш в сторону, раскинул руки.

— Стреляй, — сказал он. — Ты все равно не сможешь меня убить. Мое сердце в чертогах Хозяйки Зимы.

Скиталец выстрелил. Дважды. Ведь сердце у людей бывает и справа. Два черных отверстия дымились на груди сказочника.

— Видишь, — сказал он. — Я не могу умереть, пока Хозяйка не отпустит меня.

Пищальник задумался на секунду.

— Значит, твоя история правда. Книга нужна тебе, чтобы рассказать Хозяйке последнюю историю.

— И для этого тоже.

— Я не могу позволить тебе забрать ее. Моя дорога — дорога хранителя Книги. Она пересекает твою.

Выстрел. Ремень сумы разлетается в клочья. Скиталец прыгает, хватает суму, скользит по крыше к хвостовому краю вагона. Сказочник бежит в противоположную сторону. Он спрыгивает в промежуток между вагонами, вцепляется двумя руками в торчащий рычаг. И, надавив на него всем телом, отсоединяет последний вагон. Со скрежетом расходятся муфты. Сначала расстояние между буферами вагонов не шире волоска, но постепенно оно расширяется.

Скиталец смотрит на него сверху, с крыши отходящего вагона. В одной руке сума, в другой пистоль.

— Ты читал Книгу, — говорит пищальник. — Твое место среди нас или среди мертвых.

Сказитель качает головой.

— Мое место рядом с ней, — говорит он.

— Я приду за тобой, когда ты вернешь себе свое сердце, — обещает пищальник.

Сказочник снимает с пальца кольцо Хозяйки Зимы и кидает скитальцу. Тот ловит его рукой с пистолем.

— Оно приведет тебя ко мне, — кричит сказитель, ибо расстояние между составом и отцепленным вагоном уже велико.

• • •

Лишь двадцать минут спустя скиталец открывает суму и обнаруживает в ней сборник неприличных гравюр, изданный в Оросе. Медленно снимает соломенную шляпу, обнажая бритую голову с дорожкой из символов ото лба до макушки. Смеется, запрокинув лицо к небу. Хранитель Книги, обманутый сказочником.

Потом он перезаряжает пистоль, засыпая в него отборные жемчужины. Одной из таких он заплатил Воге Рыбарю. Надевает шляпу.

Скиталец, знающий путь смерти, бросает под ноги кольцо сказочника. Кольцо катится на север, а он идет следом.

4

Человек, поднявшийся на склон горы, был одет слишком легко для этих мест. Но его не касался холод. Полы круглой шляпы укрывали его лицо от снега. Глазами рыси он следил за серебряной искрой, бежавшей перед ним по сугробам.

Сказочник ждал его у входа в узкую расщелину. Вокруг было холодно, но рядом с морозным дыханием из недр горы любой холод был нежнее девичьего дыхания. Серебряная искра проскользнула мимо сказочника и сгинула в расщелине.

— Ты вовремя, — сказал сказочник, встречая взгляд скитальца. — Сегодня я получил свободу. В награду за истории из Книги она даже вернула мне сердце.

— Где Книга? — спросил скиталец.

Пар клубился вокруг его головы, колыхался в такт ровным вдохам и выдохам.

— Она оставила ее себе. Только так я мог вернуть себе сердце.

Пистоль появился в руке скитальца из ниоткуда. Будто соткался из черных теней под полой плаща.

— Зачем тебе сердце, если ты сейчас потеряешь жизнь? — спросил пищальник.

Сказочник пожал плечами.

— Не знаю. Хотелось что-то чувствовать перед смертью. Устал от холода и пустоты внутри. Устал любить только ее, забыв лица родных и друзей. Устал целый год приходить к подножью ее горы. Год Хозяйки Зимы — это триста шестьдесят лет. Я устал собирать истории. Я хочу вернуться домой.

— Я сделаю так, что тебе не будет больно, — пообещал скиталец.

— Не ходи к ней, — попросил сказочник. — Она заберет твою любовь и память.

Пищальник покачал головой.

— У меня никогда не было ни того, ни другого.

— Тогда я был счастливей тебя.

Звук выстрела заблудился в стенах расщелины и сгинул. Из-под распростертого тела сказочника вытекала кровь. Снег на ее пути мгновенно таял, а из темнеющей земли выстреливали быстрые ростки. Пищальник наклонился над мертвецом и закрыл его светлые глаза.

— Ты умер без дома, без любви и без страха, — сказал он. — Ты умер скитальцем. Твоя кровь отворила двери весне.

Он поднял голову и шагнул в проход, дышавший вечной стужей. Туда вела его дорога. Последние слова скитальца застыли изморозью на черных скалах.

— А меня ждет зима.

5

История закончилась, а она все сидела с закрытыми глазами. Он был рад возможности любоваться ее лицом, не попадая в плен ее сверкающих глаз.

— А что было дальше? — спросила она. — Скиталец полюбил ее? Она подарила ему свой поцелуй?

— Пока не знаю, — ответил сказочник. — Я смогу рассказать тебе через год, когда будет готово продолжение.

Она приблизилась к нему вплотную, и он почувствовал свежий холод ее дыхания на своем лице.

— Ты мучаешь меня, — прошептала она. — Ты же знаешь, я пуста внутри. Только твои истории могут меня наполнить.

«Я знаю, — подумал он. — Но лучше бы не знал».

— Следующую историю я напишу про ревность, — сказал он. — Про нового Хозяина Весны, которого она выбрала.

Она смотрела в его глаза, ее руки лежали у него на плечах.

— Ты знаешь, мне нужна человеческая любовь. Она питает меня. Но ты, только ты наполняешь меня здесь, — она коснулась ложбинки между ключиц.

— Я расскажу про тех, кто пополняет твою сокровищницу. Про осколки их сердец. Но это будет через год. А сейчас мне надо идти.

— Ты всегда покидаешь меня.

— Таков уговор.

«Слишком мучительно бывать с тобой подолгу. А без тебя невозможно».

— Уговор, — повторила она. — Что ж, я помню.

«Я сказитель, — ответил он барам. — Хотите послушать мою лучшую историю?».

Она прижалась своими губами к его губам. Сказочника обожгло холодом, но в то же время, пока длился поцелуй, он чувствовал, что его сердце живо, что оно вновь трепещет в его груди. Так продолжалось недолго.

— Возвращайся, — попросила она. — Я жду тебя.

Он коснулся своих губ. На пальцы лег иней.

— Через год, — сказал он. — Я вернусь к тебе через год.

У подножья горы он встретил трех горцев, разбойников-баров. Одному из них приглянулась его соломенная шляпа, и он спросил имя сказочника в надежде, что тот окажется безродным чужаком. Чужака можно без боязни прирезать и оставить раздетым под валуном. Никто не спросит, никто не придет мстить.

— Я сказитель, — ответил он барам. — Хотите послушать мою лучшую историю?

Три выстрела слились в один. Он не стал сталкивать тела в пропасть, оставил поживу снежным барсам. Тот, кто хотел завладеть его шляпой, был совсем мальчишкой. Немало страниц опустело в Книге, когда он опустился в кровавый снег.

Ничего не шевельнулось в пустой груди сказочника. Ни жалости, ни чувства вины. Он опустил мальчишке веки, пряча изумление, навечно поселившееся в глазах. Сжал в кулак руку с серебряным кольцом на безымянном пальце.

— Что же ты сделала со мной? — прошептал он. — Я наполняю тебя, но я сам пуст. Некому меня наполнить. Кто пройдет со мной этой дорогой? Кто?

Ледяная пустыня вокруг молчала. Он застыл, запрокинув голову к небесам и ловя ртом снег. Над ним в вечном покое вздымалась гора, дом Хозяйки Зимы.

© Л. Алехин, 2007

НОЧНОЙ ЭКСПРЕСС

Улаан-Баатар — Абакан, 1927 г. (два года назад)

Их встреча произошла на крошечном, затерянном в степях полустанке, не имеющем даже названия. Только выцветший номер в самом углу карты.

Подъезжая, паровоз приветствовал долгим свистком людей на перроне. Непривычные местные лошадки попятились от пыхтящего железного чудовища. Наездники в меховых шапках сдерживали их, поглаживая по мордам. Вид у них самих был тоже не очень-то уверенный.

Подъезжая, паровоз приветствовал долгим свистком людей на перроне.

Конечно, если они и видели обычный грузовой состав или дрезину железнодорожников, то вид закованного в клепаный металл “Ермака” должен был привести их как минимум в удивление. Коробки двух броневагонов щерились в обе стороны рядами амбразур. Круглые башенки на крышах грозили стволами “максимов”. На случай завалов паровоз оснастили еще и зубастым ковшом спереди.

Настоящая “шайтан-арба”, что и говорить.

Инга спрыгнула на перрон и тут же бросилась к Эдуарду. В застегнутой наглухо шинели он возвышался над своими монголами серой статуей.

Она осторожно взялась за лацканы, прижалась лбом к его лбу. Единственный мужчина в ее жизни, с которым она могла стать вот так, глаза в глаза. Он был ее роста, и даже фигурами они были похожи, худые, тонкокостные, длинноногие. Случалось, их принимали за родственников.

Хотя оба они были сиротами, детдомовцами. Детьми СМЕРЧа.

Эдуард обнял ее. Его щека непривычно колола щетиной.

— Полгода, — прошептал он.

— Полгода. Ты совсем похудел.

— Да, кормили не очень, — он улыбнулся озорно, но устало.

В его обветренное лицо въелась пыль бесчисленных переходов. Губы потрескались. Инга хотела прижаться к ним, ощутить их вкус. Но взгляды красноармейской роты за спиной уже искололи ей затылок.

С усилием она отстранилась. Заглянула напоследок в глаза Эдуарда сквозь стекла очков в тонкой металлической оправе.

Полгода. Слишком долго.

— Как в Питере?

— Сыро, — они улыбнулись друг другу, только им понятному паролю.

Питер был их городом. Каменным кружевом, ведьминым хороводом пустых дворов, лопнувшим колоколом неба. Он убивал их с медлительностью пытки. Инга сходила с ума от мигреней, Эдуард кашлял кровью. Но не отпускал, город-судьба, город-проклятье.

На перроне красноармейцы под выкрики старшины построились в линию вдоль вагонов, взяли винтовки на плечо. После долгих часов тряски в железной коробке вагона даже строевая разминка была им в радость.

— Ты покажешь, ради чего бросал меня на полгода?

Эдуард остановился. Взгляд у него был виноватый.

— Я не могу. Ты же знаешь, Инга, допуск...

Внутренне торжествуя, она достала из кармана и протянула ему новенькую красную книжицу. Внутри еще не выветрился запах свежей типографской краски. Но какая разница, если в графе “Звание” у них теперь написано одно и то же.

Лицо Эдуарда стало задумчивым.

— Поздравляю с повышением, — сказал он.

Удостоверение СМЕРЧевца кружилось в его тонких пальцах, волшебным образом перепрыгивая между костяшками.

У него были удивительные руки. Такие подошли бы врачу, музыканту или фокуснику. Ингу до сих удивляла таившаяся в них сила. И то, что они одинаково хорошо умели врачевать, играть на пианино или показывать маленькие ненастоящие чудеса.

За большими настоящими чудесами эти руки охотились, сжимая рукоять маузера и красное удостоверение с черными буквами СЧ.

Петербург, 1919 (десять лет назад)

Когда Ингу Трофимову впервые привели в красное здание на Литейном, она пыталась дознаться, что значат буквы. СЧ. В ту пору ей было не занимать нахальства.

Чернобровая девица в красной косынке, она была выше всех, кто встречался ей в пахнущих сырой бумагой коридорах. Двое сопровождавших ее матросов едва доставали ей до подбородка.

Им навстречу выкатился маленький толстый человек с розовой плешью и острой бородкой. При виде его матросы аж закаменели, вытянувшись во фрунт.

— Вольно, вольно, — замахал он короткой рукой с широко расставленными пальцами. — А это, значит, наш, с позволения сказать, феномен. Слышал, вы спрашивали, как читается полностью наша аббревиатура?

Инга пожала плечами. Она не знала, что такое “аббревиатура”. Зато могла с ходу уронить говорливого пузана так, что у него бы оказалась сломана ключица и три ребра.

— Пойдемте со мной, милая, пойдемте. Вы, братцы, свободны. А мы с вами сюда.

Он говорил и тянул ее за руку из коридора в тесную комнату, завешанную огромной картой Питера в одну стену. И с кумачовым знаменем на другой. Окон в комнате не было. Дубовый стол был завален бумагами, и на нем стояли целых три “вертушки”. Две красных и одна черная, блестящая, опечатанная бумажной лентой с сургучом.

— Давайте познакомимся, — сказал он, близоруко щурясь. Вынул из кармашка, нацепил на круглый нос пенсне. — Какая вы, однако, статная. И где таких теперь делают?

— Таких теперь подбирают, — отчеканила Инга. — И воспитывают на общественных началах. Вы, кажется, знакомиться собирались.

— О, да вы с характером, — восхитился толстяк. — Замечательно. А то присылают, простите, кошёлок с болотными глазами. Одна дорога — в машинистки. У нас же такая работа, что и машинистка должна быть того, с нервами.

На нервы Инга Трофимова не жаловалась. Вот на терпение, да, бывало. Глядя в центр лысины, она спросила неприятным голосом:

— И что же у вас за работа тут такая?

По виду толстяк походил на мелкого чиновника наркомата торговли. Да и вся бумажная карусель в старом кирпичном особняке отдавала колбасным воровством и растратой народных средств. Чего ее послали сюда, если она просилась хоть в какое-то военное училище, непонятно. Надо думать, по ошибке.

— Работа у нас, Инга, — вздохнул толстяк, — врагу не пожелаешь. Вот какая она, наша работа. Да сами увидите. Идемте, сюда.

Пока Инга соображала, откуда он знает ее имя, толстяк подергал что-то под столом. Стена с красным знаменем вдруг заскрипела и повернулась. За ней оказалось просторное помещение с рядами полок вдоль стен. Только это была не библиотека.

Это была вроде как Кунсткамера.

— Это, изволите ли видеть, все, что нам осталось от прославленного смоленского оборотня, — сказал толстяк, показывая на жбан с мутной жидкостью.

В жидкости плавала отрубленная рука с кривыми длинными когтями.

— Остальное наши молодцы посекли в кашу. Ну, туда ему и дорога. А вот сие мы изъяли у одного любителя грабить могилы. Называется “моровая пищаль”.

Штука под стеклянным колпаком формой походила на наган. Только сделана была из примотанных друг к другу человеческих костей. Вместо рукояти — пожелтевшая челюсть с зубами. Части зубов не хватало.

— Что характерно — штука работала. Если направить ее на человека, выломать зуб и сказать кое-какие слова, с человеком приключается неприятная болезнь, которую я бы назвал “разжижением костей”. Между прочим, смертельно. А вот здесь у нас...

“Что-то мне во все это не верится”, — подумала Инга Трофимова. Было в ней с детства крепкое “не верю” во всякую чушь вроде Черного Всадника и утопленников, таскающих людей с набережной. Хотя Всадник, бывало, гарцевал у нее чуть ли не под окнами, а в Неве она частенько замечала странные тени. Однако же “не верю”, и все.

— Позвольте же вам, Инга, показать настоящую жемчужину. Личный трофей, между прочим, вашего покорного слуги.

Толстяк подвел ее за руку к стеллажу в дальнем углу.

— Добыто сие чудо было еще во время Первой Мировой. Охотились мы, правда, не за ним, а за его хозяином. Одним немецким господином, славным тем, что он оживлял мертвых солдат и приковывал их цепями к пулеметам. Имен у него было много, в документах он проходил под кличкой Маэстро.

На стеллаже стояла одинокая черная коробка, опечатанная во множестве мест. На боку у нее большими красными буквами было написано “Не вскрывать! Опасно для жизни!”.

Не обращая внимания на предупреждение, толстяк принялся сковыривать печати швейцарским ножом.

— Гонялись мы за Маэстро, наверное, месяца два. Наконец, вышли на место, где он скрывался. Дождались подходящего времени, сняли часовых. Выломали дверь.

Покончив с печатями, толстяк бережно приподнял верхнюю крышку коробки и установил ее на специальной подставке. С внутренней стороны на крышке было зеркало. В нем отражалось непонятное шевеление.

— Каково же было наше удивление, Инга, когда навстречу нам вместо Маэстро выпорхнула эта мадам!

Инга присмотрелась. В зеркале отражались внутренности коробки, выстланные черным бархатом.

И на бархате извивался живой клубок змей!

— Из нашего отряда уцелели считанные единицы, — вздохнул толстяк. — И то лишь благодаря чудом припомненному мной мифическому рецепту. Наши героические предки старались оставить нам рекомендации на подобный случай.

Змеи принялись расползаться в стороны. К своему глубочайшему удивлению Инга увидела между ними женское лицо!

Очень красивое, очень бледное лицо с тонким ровным носом и черными бровями вразлет. Капризно надутые губы. Ямочки на щеках.

Вместо волос змеи, с шипением открывающие пасти.

Вместо глаз ровное желтое сияние — как расплавленное золото в глазницах.

В золотых глазах не было зрачков. Но Инга чувствовала — они смотрят на нее.

То был очень недобрый взгляд.

— Кое в чем миф был неточен, — быстрым движением руки толстяк захлопнул крышку.

Инга успела увидеть оскал на бледном лице и яростный бросок змей.

Из черной коробки доносился глухой стук.

— Те, на кого смотрели эти глаза, превращались не в камень. Их кровь, кости, сухожилия, кожа становились золотом.

Он смотрел на коробку, в которой бушевала отрубленная голова.

— Не знаю, что чувствовали мои друзья, превращаясь в статуи. Но они кричали. А я сидел под столом, зажмурив глаза. Пока они не смолкли.

Он посмотрел на Ингу снизу вверх. Маленький смешной толстяк, с торчащей бородкой и плешью.

— Наконец, единственным звуком остался шум крыльев твари, искавшей меня. Меня посетило озарение — она была слепа! Видеть ей помогали змеи, которые чувствовали тепло. У меня было с собой крошечное зеркало из бритвенного набора. Глядя в него на тварь, я достал бутылку с горючей смесью и кинул в нее. И выстрелил в бутылку, когда она была у нее над головой. Вот вам тепло!

Должно быть, она обезумела от боли. И видеть тоже перестала. Я вылез из-под стола, достал саблю и обрубил ей крылья. А потом отрубил голову. Без сожаления. Я знал, что убиваю чудо. Чудовище. Именно так и должны поступать люди.

Он постучал указательным пальцем по пяти буквам, оттиснутым на боку черного ящика.

— СМЕРЧ. Смерть Чудовищам. СЧ. Это наш девиз, Инга. Это мы и есть.

Наверное, целую минуту они смотрели друг другу в глаза. Наконец толстяк сказал:

— Пойдемте, Инга, я показал вам все, что хотел. И увидел тоже. Удивительно, но люди, приславшие вас сюда, не ошиблись. Вы действительно феномен.

Он повернулся и быстро засеменил прочь по проходу между стеллажами, заставленными остатками уничтоженных чудес. Инга поспешила за ним.

— Вы о чем? Не понимаю.

— О вашем, назовем его так, иммунитете. Поймете, — толстяк искоса глянул на нее. — Некоторые вещи вам знать пока рано.

Больше он с ней в этот день не разговаривал. Вместе они вышли из Кунсткамеры, из кабинета и спустились на несколько этажей вниз.

Толстяк привел Ингу в спортивный зал, застеленный тонкими черными матами. Махнул кому-то рукой, похлопал ее по локтю и вышел.

По залу перетаптывались попарно юноши и девушки в узких белых халатах. Некоторые были одеты в черные юбки и маски сеточкой. Эти каждую минуту громко кричали и со всей дури били друг друга деревянными палками. Те, в халатах, делали вид, что у них в руках палки и лупили воздух. Или просто боролись, с хаканьем падая на маты.

— А ты наша новенькая, да?

Перед ней стоял высокий, одного с ней роста парень в смешной черной юбке и сетчатой маске. В каждой руке у него было по палке с круглой рукоятью.

— Не вижу, с кем разговариваю, — угрюмо сказала Инга.

Парень хмыкнул, развязал ремешки на затылке и снял маску.

Лицом он был моложе своего голоса. Или так казалось из-за гладко выбритых щек и макушки. Уши у него были заостренные и оттопыренные.

Такие же, как у Инги. Стесняясь их, она часто носила косынку.

— Ну, теперь видишь, — улыбнулся он уголком рта. — А я вижу, что тебя сам Ростоцкий привел. Такая ты важная птица.

— Ты сам птица. Цапля. Одни ноги торчат.

— Кто бы говорил, — он улыбнулся шире.

— Я говорю. А кто такой Ростоцкий?

Улыбка ушла. Парень стал серьезен.

— Ростоцкий Михаил Семенович. Наш здешний кардинал. Знаешь, что такое кардинал?

— Не-а.

— Эх, всему тебя учить придется. Лови!

Инга схватила палку на лету, взвесила в руке. Ничего себе палка. Понятно, почему они в масках дерутся. Такой по лбу, себя не узнаешь.

— Это боккэн. Ближайшие полгода ты будешь выпускать его из рук только во сне.

«Это боккэн. Ближайшие полгода ты будешь выпускать его из рук только во сне».

— Дурацкое какое название. А тебя как зовут?

— Тоже по-дурацки. Эдуардом.

— А я Инга.

— Вот и познакомились. Инга-с-боккэном. По-моему, чудно.

— Эдуард-цапля. Тоже ничего.

Эдуард засмеялся легко и беззаботно. Это был смех человека, который не умеет обижаться. Трудно было придумать черту приятней.

— У тебя на сегодня одно задание, — сказал Эдуард, когда Инга сняла обувь и он помог ей надеть маску и нагрудник. — Ударить меня боккэном. Хоть куда. Сегодня я не буду бить в ответ, только отбивать. Попробуй...

Инга без замаха ткнула его концом палки в живот. Недоговоренные слова вырвались изо рта Эдуарда одним “пфффффф”.

— Я могу идти? — невинно спросила Инга. — Раз задание выполнено.

Он выпрямился, потер живот. Поднял палку перед собой.

— Нападай. Исподтишка ты бьешь хорошо. Теперь давай в открытую.

Инга пожала плечами. Шагнула вперед, целясь в выставленное вперед колено Эдуарда-цапли. В уличной драке быстро усваиваешь — бить надо в доступные места. И легче, и больнее.

Зал обернулся вокруг нее. Вместо потолка стали черные маты. Палка Эдуарда больно уперлась под лопатку.

— Вставай. Еще раз.

Она встала. Поправила съехавшую маску.

— Ты сказал, что не будешь бить в ответку.

— Я не бил. Я направил твою силу так, чтобы она лишила тебя опоры. Это называется “аи ути”. Обращаться с противником, как с дорогим гостем.

— Ути-пути. Хороши гости.

Он не ответил, поднял палку.

— Нападай.

В тот день она больше не смогла его ударить. За следующие полгода упорных тренировок — не больше дюжины раз.

Эдуард был беспощадным в своем радушии хозяином. Он не забывал своих ошибок. И не прощал чужих.

Качества, которые Инга Трофимова очень быстро обнаружила и в себе.

Гамбург — Дрезден, 1929 г. (сегодня)

На перроне дул соленый ветер с моря. Носильщики, как один, шарахались от Инги и ее страшного багажа — маленького гроба, завернутого в черный креп. До отхода следующего поезда на Дрезден оставалось десять минут.

Она стояла, засунув руки в карманы плаща. Смотрела поверх голов суетящейся толпы. Не хотелось бегать, хватать за рукав, тащить, объяснять. Что-то правильное было вот в таком ожидании.

Эдуард бы назвал его “ожиданием чуда”.

Инга не верила в чудеса. Она просто ждала.

Мужчина в застегнутом до подбородка черном макинтоше и котелке обратился к ней на английском.

— Je ne vous comprends pas, — ответила Инга. — M’excusez.

Это не совсем отвечало действительности. Эдуард преподал ей основы наречия бриттов. При желании она могла понимать собеседника и даже сносно болтать. Но английский, на слух Инги, был слишком груб, лающ, напрочь лишен музыкальности французского. Хуже был только немецкий, язык чиновников и солдафонов. И не надо мне рассказывать про Гёте, Эдуард.

— Простите, мадмуазель, — мужчина перешел на французский. — Вы не знаете, с какого пути отходит поезд на Дрезден? Здешние служители отказываются меня понимать. А я отказываюсь понимать их варварские надписи.

— Вам нужно на четвертый путь, — сказала Инга. — Как и мне. Видите табличку с цифрой четыре?

— Благодарю вас, — мужчина прикоснулся к котелку, сделал два шага в сторону. Обернулся. — Вы сказали, что и вам нужно на этот поезд? Но он отходит через пять минут!

— Я знаю. К сожалению, носильщики не берут мой багаж.

Она взглядом указала на гроб. Сейчас и этот высокоцивилизованный господин пробормочет извинения и исчезнет.

Ожидания Инги не оправдались. Господин в макинтоше взял свой саквояж в левую руку, наклонился над гробом.

— Вы позволите?

— Да, благодарю вас... постойте. Вы не сможете одной рукой. Давайте ваш саквояж.

Ее неожиданный помощник протянул Инге саквояж. Нагнулся, с усилием оторвал гроб от земли и водрузил на плечо. Инга представляла, насколько ему сейчас тяжело. Худое лицо с впалыми щеками побледнело под котелком.

Но он не сказал ни слова. Кивком головы предложил Инге следовать впереди с саквояжами в руках.

Им оборачивались вслед.

В купе неожиданно для себя Инга предложила англичанину остаться. Если выбирать из возможных попутчиков, то пусть лучше он, чем жизнерадостный бюргер с лицом, как срез кровяной колбасы.

По крайней мере, у островитянина хватило деликатности не спросить, кто лежит в гробу. Хотя он нес его на собственных плечах.

— Благодарю вас, — англичанин снял шляпу, обнажив гладкий череп. — Позвольте представиться. Патер Иероним Блэк. Священник.

У патера Блэка очень необычное лицо. Эпитет “демоническое” вступал в противоречие с его саном, но напрашивался сам собой.

Плоский, скошенный назад лоб. Ни одного волоска на голове, патер был лыс, а не брился, как Эдуард. Большие уши с треугольными мочками, глубоко запавшие глаза. Вокруг похожего на шрам рта две складки от крыльев носа к подбородку. Они придавали всему лицу неприязненное, брезгливое выражение.

У Иеронима Блэка было лицо каменной химеры со стен Кёльнского собора. Эдуард показывал Инге картинки, рассказывая, каких тварей извел в свое время Тевтонский Орден Драконоборцев.

В дополнение ко всему у патера была на лице татуировка. Она начиналась на лбу и опускалась на переносицу — выколотый черной тушью крест с заострявшейся книзу перекладиной и петлей наверху. Петлю перечеркивала вертикальная черта, превращавшая ее в подобие кошачьего глаза.

Он сразу понял, куда Инга смотрит. Поднял руку, прикоснулся ко лбу.

— Я провел несколько лет среди индейцев. Проповедовал им, — губы патера отказывались подчиниться улыбке. — А они мне. Приходилось идти на уступки их обычаям. Представляете, как на меня смотрели по возвращении?

Смотрели и наверняка смотрят до сих пор. Ей не хотелось смущать этого человека, чья жуткая внешность, по всей видимости, скрывала чистую и отзывчивую душу.

— Меня зовут Инга Трофимова, — она знала, какие трудности вызывает у иностранцев произношение ее фамилии. — Называйте меня, пожалуйста, просто Инга.

Дальше следовало сказать пару слов из ее легенды. Про умершего сына, родину ее мужа, бегство от большевиков. Выбирай на свой вкус, чем заморочить голову собеседнику.

Морочить голову Иерониму Блэку не хотелось. Уж очень пристальным был химерический его взгляд, полный многих знаний и печалей.

Взгляд исповедника.

К счастью, лезть к Инге с задушевным разговором патер Блэк не спешил. Или вообще не собирался.

Повесив макинтош на крючок, он сел напротив. И углубился в чтение извлеченного из саквояжа письма.

Дорогой друг!

Я очень долго не мог набраться решимости написать тебе. Мне казалось, что-то очень важное надломилось в наш последний день в *******. Я уходил, чтобы нести новое знание миру. Ты оставался с умирающим нагвалем, отказавшись возвращаться со мной. Беседы с “безумным стариком”, как я называл его тогда, ты ставил выше нашей дружбы.

В час прощания моими устами говорила оскорбленная гордость. Твоими — мудрость. Мне потребовалось десять лет, чтобы это понять. И все же два года это письмо тебе оставалось ненаписанным.

Пока обстоятельства не принудили меня к этому.

— Вам не помешает, если я прилягу немного поспать? — спросила Инга.

— Нет, что вы, — священник с готовностью вскочил. — Я выйду в коридор, и вы сможете заняться туалетом.

— Благодарю вас. Много времени это у меня не отнимет.

Патер Блэк вышел, захватив письмо. Инга подумала: из осторожности следует осмотреть его вещи — вдруг он не тот, за кого себя выдает.

Но сил хватило только сбросить туфли и забраться с ногами на лежанку. Подкравшаяся усталость от постоянного напряжения взяла свое.

Она сомкнула веки и провалилась в темноту.

Я напомню тебе финал нашего приключения в Гватемале. Так картина, увиденная со всех сторон, станет ясна.

Пока ты и нагваль сражались с мертвыми обитателями храма, поднятыми магией вуду, Субботин собирался вырезать мне сердце на алтаре Привратника.

Он танцевал вокруг меня, выкрикивая литанию на языке майя. В ней он обращался к Привратнику по имени, называя его “Уничопоттли” — Безжалостный. И еще “Вечитланнохотти” — Страж Вечитлана.

Мне это показалось странным. Ведь Вечитлан — легендарный Запретный Город ацтеков, находившийся предположительно в тысячах километрах от столицы майя. Какое отношение мог иметь здешний идол к Вечитлану?

Барон не собирался давать мне время на размышления. Трижды выкрикнув имя Уничопоттли, он занес каменный нож над моей грудью.

Брошенный Шаки ассегай пробил обе его руки ниже локтя. Барон завыл от боли и ярости.

Субботин не ожидал, что его собственная ученица примет нашу сторону.

К несчастью, его колдовская власть над Шаки была слишком велика. Одним взглядом он поверг ее на колени, и я увидел, как на губах охотницы появилась кровь. Сила духов смерти убивала ее.

Безумный барон захохотал. Его кровь струилась по рукам и капала на алтарь.

Каменный идол шевельнулся.

Барон заметил движение Привратника, его смех пресекся. Глаза в прорезях маски расширились.

Я никогда не забуду того, что увидел. Как уродливое нечеловеческое изваяние ожило и ударом огромного кулака размазало русского колдуна по полу.

Уродливое нечеловеческое изваяние ожило и ударом огромного кулака размазало колдуна по полу.

Патер Блэк тихо приоткрыл дверь купе. Его попутчица спала.

Необычная девушка, прячущая за трауром нечто большее, чем горе от утраты.

Возможно, их встреча — это тот самый разрыв непрерывности, о котором говорил нагваль. Мост, переброшенный через неизбежность.

Пройти по нему — задача, к которой предводитель брухо готовил Блэка две недели, отделявших нагваля от смерти. О собственной кончине он говорил без страха, называя ее “прыжком в неизвестность”.

День, когда раны от магии оунгана окончательно доконают его человеческое тело, нагваль назвал сам. Старый колдун не ошибся.

На предложение исповедаться перед смертью он сказал:

“Исповедаться — значит сказать самое важное и облегчить душу. Все, что я говорил тебе, было важно. Моя душа легка. Ее бремя теперь лежит на тебе”.

Потом он умер. Его тело не превратилось в белый свет и не разлетелось стаей ярких бабочек. Патер Блэк сам отнес его за пределы разрушенного храма и похоронил.

Возвращаясь, он видел белого ягуара, покидавшего мертвый город.

Следующие семь лет патер Блэк провел в развалинах *******, среди колдунов-оборотней и призраков. Он совершенствовался в Пути Воина Духа, который преподал ему хранитель Двери.

Иероним Блэк учился носить бремя стража запретного знания. Учился быть новым нагвалем.

Улаан-Баатар — Абакан, 1927 г.

Погрузка отняла у них целый день. Красный блин скатился к самому горизонту, когда находка Эдуарда, завернутая во множество слоев мешковины, оказалась помещена во второй броневагон. Чтобы дотащить ее на катках до перрона и поднять в вагон по сходням, потребовались усилия пятнадцати человек.

Инга поймала себя на том, что чуть ли не впервые в жизни изнывает от любопытства. Почти так же сильно, как от желания прикоснуться к Эдуарду.

— Мы заночуем здесь? — спросила она.

Эдуард посмотрел на темнеющее небо. Снял фуражку, вытер лоб. Провел рукой по макушке.

— Представляешь, потерял бритву, — сказал он невпопад.

Его голова заросла жестким ежиком. Совершенно седым.

— Что ты говоришь? Ночевать? Нет, товарищ Трофимова. Наш груз — особой важности. Мы должны отправляться без промедления.

“Мне так же больно, как и тебе”, — говорили его глаза.

Они не были вместе полгода. Время от времени Инга колола булавкой указательный палец. Просто чтобы убедиться — ее тело способно чувствовать хотя бы боль без него.

Создатели “Ермака” не предусмотрели отдельного купе. До самого Абакана им придется делить вагон с красноармейцами. И с находкой Эдуарда в опечатанном грузовом отделении.

Грузовое отделение.

— Как равный по званию, — сказала Инга, — я могла бы оспорить ваш приказ, товарищ Галицин. Но, уважая ваш статус как начальника экспедиции, подчиняюсь.

— У тебя в глазах искорки, — сказал Эдуард по-французски. — Ты что-то задумала.

— Месье Галицин, — ответила Инга. — Я всего лишь задумала овладеть вами на железном полу революционного бронепоезда.

— Поэтому я предлагаю ускорить наше отправление, — перешла она на русский. — Иначе я сделаю это прямо здесь. На глазах здешних аборигенов и наших товарищей по оружию.

— Ты читала мой отчет? — спросил Эдуард.

За железной стенкой, делившей вагон пополам, красноармейцы раскладывали свои шинели на полу. Собирались к отбою.

А здесь они были вдвоем.

— Времени не хватило, — Инга подошла к нему вплотную, закинула руки на шею. — Допуск дали всего за три дня до отъезда. Перепечатать машинистка тоже не успела, ушла в декрет. Сменщицу надо было приводить к присяге, так что я осталась без копии. Бедлам полнейший.

— Значит, ты не знаешь, что мы везем?

— Без малейшего понятия.

Инга потянулась к Эдуарду губами, но он мягко отстранил ее.

— Полгода моей жизни, родная. Полгода нашей жизни. Я должен тебе показать.

Груз особого назначения, за которым была отряжена экспедиция СМЕРЧа, возвышался под самый потолок вагона. Стоявший перед ним Эдуард казался неожиданно маленьким и щуплым.

— В Китае, — сказал он, — есть легенда об Императоре Нижнего Неба. Рожденный простым пастухом, он завоевал полмира. В том числе и Поднебесную.

— Рожденный пастухом? — переспросила Инга. — Это Чингиз-хан?

— Возможно. Или речь идет об императоре Цинь Шихуанди. Легенда не называет его имени, чтобы не навлечь беду на рассказчика. Она говорит, что Императору были покорны орды демонов. С их помощью он завоевывал города и страны. Для обороны от них была построена Великая Стена. Но Император нашел путь проникнуть в Поднебесную, не разрушая Стену. Ему был известен секрет дверей между землей и Нижним Небом. Он прошел через эти двери сам и привел с собой демонов.

Не прекращая говорить, Эдуард поднял руку к правому плечу. Свою знаменитую шашку он носил за спиной.

— Император убил очень многих и подчинил страну себе. Правление его было долгим и жестоким. Законом Поднебесной стал меч.

С быстротой, не умаляющей плавности, Эдуард обнажил шашку. Наградное оружие, врученное ему самим Ростоцким, невольно притягивало взгляд. Вдоль длинного лезвия тянулся узор черненым серебром и чеканная надпись на старославянском. Слова древнего оберега от нечистой силы.

— Даже Император Нижнего Неба покорен времени. Старость и болезни одолели его тело. Но Император не хотел умирать. Он распахнул двери, ведущие в страну демонов, в последний раз.

Шашка размазалась двумя широкими всполохами. Перерубленные веревки, опоясывающие мешковину, соскользнули вниз. Вслед за ними упала и мешковина.

— Император прошел сквозь дверь и запер ее за собой.

Каменное изваяние изображало женщину с распущенными волосами необычайной длины.

Находка Эдуарда предстала перед Ингой, лишенная покровов. Каменное изваяние, не тронутое временем. Оно изображало женщину с распущенными волосами необычайной длины. В ее скуластом лице с закрытыми глазами было что-то дикое, яростное. Потустороннее.

— Легенда говорит, что Император оставил по эту сторону двери пять верных слуг. Каждый из них владеет частью ключа к Нижнему Небу. Когда настанет день, слуги Императора соберутся вместе. И вернут своего повелителя в наш мир.

Одна деталь до последнего ускользала от взгляда Инги.

В груди статуи торчал большой меч. До середины лезвия он был погружен в прорезь в камне. Судя по той части, которая оставалась снаружи, меч был в рост человека. Если упереть острие в землю, даже Эдуарду он бы доставал рукояткой до подбородка.

Она не заметила меч сразу. С ребра он был необычайно тонок. Странное оружие. Странная статуя. И рассказ в духе тех, которыми он безуспешно пытался пугать ее восемь лет назад.

— Гробницу Императора начали искать еще при царе, — сказал Эдуард. — Искали ученые, искало третье управление. После революции за дело взялся Ростоцкий. Японский дипломат, с которым он познакомился во время войны, Сураями, помог ему с переводом легенды. И рассказал ее утраченную часть. Историю пяти Воинов-Драконов, непревзойденных мастеров меча, свергнувших правление слуг Императора.

Эдуард протянул руку к мечу, не касаясь его рукояти.

— Этот меч принадлежал Мастеру Луню. Предводителю Драконов.

Инга стала рядом с Эдуардом. Изогнутая рукоять меча была сделана в виде китайского дракона. Его изображение вместе с рядами иероглифов повторялось на лезвии.

— А кто лежит в этой гробнице? — спросила Инга.

Эдуард поднял голову, заглядывая в недоброе лицо длинноволосой женщины.

— Мать Гроз, — ответил он. — Любимая жена Императора. Ведьма, превратившая свое тело в храм любви, а волосы в обитель тысячи демонов. Каждую ночь луноликий юноша отдавал свое семя и жизнь, чтобы продлить годы Матери. Лишь Мастеру-Дракону удалось обманом лишить ее волос и вместе с ними силы. Но даже он не смог убить ее.

Инга хмыкнула.

— Ты хочешь сказать, что ведьма здесь? — она протянула руку, чтобы постучать по каменному животу. — И она до сих пор жива?

Эдуард перехватил Ингу за запястье.

— Я знаю, как ты относишься ко всем этим историям, — сказал он. — Прошу тебя, однако, будь серьезней. За эти полгода мне довелось пережить слишком многое, чтобы считать легенду о Пятерых очередной сказкой.

Он мягко отвел Ингу назад, подальше от статуи.

— Когда Костя Яровой погиб, мы с Ростоцким были уверены, что произошла трагическая случайность. Мне хватило месяца, чтобы понять нашу ошибку.

Эдуард расстегнул воротник рубашки и показал Инге шрам над ключицей. Белую отметину треугольной формы.

— Есть еще несколько, — сказал он. — Это следы от стрел.

Инга осторожно коснулась шрама. Ее скулы затвердели.

— Я убью их, — тихо сказала она.

Эдуард погладил ее по щеке.

— Боюсь, это не так просто, родная, — он невесело усмехнулся. — Мы убивали их много раз. И каждый раз они возвращались. Мои монгольские друзья говорят, что это демоны, служившие Императору. Знаешь, я склонен им верить.

— Чушь, — отрезала Инга. — Байки неграмотных кочевников.

— Я видел, что обычные пули не причиняют им вреда. Только серебро. Одним ударом сабли они разрубают взрослого человека пополам. Так случилось с Ырулаем, моим первым проводником. С восходом солнца их тела превращаются в дым.

— Все это я видела много раз. Таких демонов в каждом питерском подвале навалом.

Эдуард не слышал ее. В его блуждающих зрачках отражалась статуя Матери Гроз.

— Мы нашли четыре кургана, — тихо сказал он. — Они были пусты. Пятый никак нам не давался. Карты лгали. Местные жители, узнав, что мы ищем, гнали нас прочь. Так продолжалось два месяца, никаких результатов. Ни малейших. Вот-вот экспедицию должны были отозвать.

Эдуард закрыл глаза, вспоминая.

— Тогда мы встретили одного хэшана.

Он не был похож на обычных монахов. Те носят желтые лохмотья и миски для подаяния, распевают мантры. Этот хэшан носил черное. На его выбритой голове я увидел незнакомый мне знак — иероглиф, отдаленно напоминающий “солнце”. Он нес с собой крайне необычный посох — длинная палка с двух сторон оканчивалась остро заточенными стальными полумесяцами. Когда я спросил его, зачем ему такой посох, — хэшан ответил: “Чтобы отделять истинное от ложного”.

Монах был первым человеком, которого не испугала наша цель. Он спросил — твердо ли я знаю, что ищу. Когда я ответил утвердительно, он встал перед моим конем и раскрутил посох. Посох вращался так быстро, что ток воздуха от него проложил длинную черту в траве. Перед тем, как уйти, хэшан сказал, что черта указывает нам верный путь. Действительно, не успело зайти солнце, мы нашли пятый курган. Гробницу Матери Гроз.

— Но так как ты не похож на луноликого юношу, ведьма не тронула твою кровь и семя, — Инга поцеловала белый шрам от стрелы. Ощупала его языком. — И правильно сделала. Иначе я бы ей выдернула все волосы по одному.

— Инга, — Эдуард засмеялся.

Ей всегда удавалось сбить с него мрачную серьезность. А ему — сделать ее счастливой.

— Твоя кровь. Твоя кожа, — расстегивая рубашку, она опускалась губами вниз по его груди, животу. — Твой запах. Твое семя. Все мое.

Опустившись на колени, Инга расшнуровала галифе Эдуарда. И глядя снизу в его глаза, сделала то, чего им обоим не хватало полгода.

Потянула его вниз, на сброшенные шинели, на скомканную мешковину. Вытянулась, заструилась, потекла в его руках, кусая губы до крови, сжимая его плечи. Раскрылась. Ожила.

Хотелось закрыть глаза, но его взгляд не отпускал.

— Родная. Моя.

— Мой. Весь мой.

Навсегда. До самого конца.

Сквозь каменные веки Мать Гроз смотрела на их идеально совпадающие тела. Звериными зрачками, полными векового голода.

Инга проснулась от озноба. От того, что Эдуарда не было рядом. Она лежала, укрытая двумя шинелями, а он стоял возле амбразуры.

Глядя на Эдуарда со спины, Инга поразилась его худобе. Экспедиция выпила из него все соки, оставив выпирающие ребра и лопатки.

Эдуард, как всегда, сразу почувствовал, что она не спит.

— Туман, — сказал он. — Машинист включил прожекторы, но все равно не видно ни зги. Каша на молоке.

— Почему ты не спишь?

Эдуард обернулся. С гримасой потер переносицу.

— Голова болит. Невозможно. Раскалываюсь.

Он был обеспокоен. Инга знала причину. Эдуард считал, что сильные головные боли предупреждают его об опасности.

— Иди ко мне, — попросила Инга, откидывая шинели. — Это просто туман.

— Просто туман, — повторил он. — Как хочется в это верить.

Его озабоченное, искаженное болью лицо повернулось к амбразуре.

— В ночь, когда они напали на нас первый раз, — был такой же туман.

Издалека, от самых затерянных в тумане границ мира, пришел ответ на его слова. Дикий, срывающийся то в вой, то в вопль боевой клич.

Железный град застучал по бронированной стене вагона.

Они встретились глазами. Одними пересохшими губами прошептали связывающие их слова.

— Рота, подъем! — крикнул Эдуард, бросаясь к выходу. — В ружье!

Инга вышла из грузового отделения, проверяя на ходу маузеры. Стуча сапогами, красноармеец забирался в пулеметную башенку. Эдуард стоял у переговорной трубы, отдавая приказы машинисту.

Посреди вагона стояли открытые ящики с патронами. Пули матово отливали серебром. Солдаты с винтовками выстроились возле амбразур. Бледные, но решительные лица. Ростоцкий лично подбирал каждого человека в отряде. Необстрелянных не было.

Знают ли они, с чем им придется иметь дело?

— Дай-ка, — Инга сунулась к амбразуре.

— Осторожней, — предупредил красноармеец. — Они стреляют.

Инга отстранила его плечом, наклонилась.

Преследователей она увидела не сразу. Прищурившись, различила скачущие тени в космах тумана. Всадники на низких лошадках. Одеты в высокие шапки, большего не различить. Монголы?

Скачут едва ли не быстрее поезда. Чего они хотят?

На ее глазах один из всадников поднялся в стременах, натянул маленький лук. Управляя лошадью одними коленями, он начал сближаться с паровозом.

Один из всадников поднялся в стременах, натянул маленький лук.

— Они стреляют в машиниста! — заорал солдат из башенки. У него обзор был получше, чем у остальных.

Эдуард кивнул старшине.

— Рота, огонь! — рявкнул тот.

От грохота заложило уши. Инга подняла маузер и тщательно прицелилась в лучника. Задержала дыхание, спустила курок.

За секунду до выстрела тот молниеносно бросил тело в сторону, повис на боку у лошади. Тут же снова сел в седле, повернул к Инге темное лицо. Сквозь туман она различила усмешку-оскал.

Рядом выругались. Красноармеец у соседней амбразуры оседал, запрокинув голову. Из левой глазницы у него торчало черное древко. Инга снова припала к амбразуре, положила ствол маузера на локоть.

Над головой заговорил “максим”. Под вертким стрелком рухнула лошадь. Инга раскрыла глаза — всадник кубарем прокатился по земле, пробежал несколько шагов на четвереньках. Его руки и ноги вытянулись в длину. Потом он прыгнул, цепляясь за стенку вагона. Пропал из виду.

Другие всадники вставали ногами в седла и тоже перепрыгивали на поезд. Иные умудрились махнуть сразу на крыши вагонов.

Инга услышала грохот сапог над головой. Красноармеец в башне заорал и вывалился вниз головой из потолочного люка. Лицо его было обезображено колющим ударом сабли.

— Нужно подняться наверх, — сказал Эдуард. — Они захватят паровоз.

Движением кисти он выкинул барабан своего кольта, который предпочитал табельным маузерам СМЕРЧа. Проверил патроны, вернул барабан на место. Вложил кольт в кобуру. Не стал возиться с перевязью, взяв ножны с шашкой просто в руку. Шагнул к двери.

— Прикрой меня, родная, — попросил он.

Инга кивнула. Достала второй маузер, опустилась на колено напротив двери. Они будут стрелять по стоящему человеку.

Эдуард рванул дверь вбок. Тут же в проем над ее головой свистнуло несколько стрел. Инга ответила, стреляя попеременно с левой и правой. Ей показалось, что двоих сорвало с лошадей, но туман скрывал подробности.

Галицин выскочил из вагона, цепляясь за лесенку, ведущую по броне наверх. Скрылся из виду.

— Инга! Давай ко мне! — донесся его голос сверху.

И тут же треск выстрелов из кольта. Он расчищал ей дорогу.

Инга поднялась на крышу и увидела, как Эдуард бежит по вагону в сторону паровоза, облепленного преследователями.

За его спиной на вагон залетел, иначе не скажешь, коренастый воин. Приземлился на расставленные ноги, взмахнул саблей.

Эдуард прыгнул с места вперед, разворачиваясь в воздухе. Кольт дважды выстрелил.

Воин покачнулся, хватаясь руками за грудь. Разошелся клубами черного тумана.

Еще в воздухе Эдуард бросил кольт и выхватил шашку. Дуга его полета завершалась на крыше паровоза. Приземляясь, он рубанул от плеча, и голова в мохнатой шапке отлетела в сторону. Остальное скрыл дым из трубы паровоза.

Инга побежала в противоположную сторону. Навстречу ей со второго вагона перепрыгнули двое темнокожих всадников.

Она подстрелила обоих в полете. Не долетев, воины истаяли. Инга прыгнула через расползающееся черное марево.

Приземлилась на крышу второго вагона, не удержалась на ногах. Покатилась вперед. Темная фигура нависла над ней, сверкнула сабля.

Инга выстрелила прямо в яростный острозубый оскал. Вопль, разлетающиеся клубы. Она поднялась на колено, повела вокруг стволами. Боковым зрением уловила движение, тут же выстрелила.

Вскакивая на ноги, поняла, что мимо. Враг увернулся.

Это был вожак, тот самый, в которого она стреляла первым. С его шапки свешивались цепи из темного золота, причудливые медальоны.

А на груди у него висело страшное украшение. Ожерелье из нанизанных на веревку человеческих челюстей.

Вожак ухмыльнулся Инге, двумя пальцами взялся за подбородок. Сделал движение, как будто рвет у себя нижнюю челюсть. Выхватил засапоженный нож. Перебросил его из руки в руку.

Расстояние между ними было меньше пяти шагов. Инга выстрелила. Еще раз. Еще.

Вожак приближался к ней, наклоняя тело, то влево, то вправо. Закрутился волчком. Инга отбила удар ножа маузером, отступила назад. Если он не пропорет ее, то сбросит с поезда.

С торца вагона залезли двое. Присели, натягивая луки. Целились они за спину Инге.

Отскакивая от очередного удара вожака, она увидела в воздухе Эдуарда. Шашка опустилась по диагонали, разрубая летящие стрелы. Сапоги Эдуарда стукнулись о крышу вагона. Слишком далеко, чтобы ей помочь.

— Инга! — крикнул он.

Его рука отправила шашку в полет. Глаза вожака расширились, он прыгнул к Инге.

Она опередила его на полмгновения. Перехватила шашку за рукоять, ударила снизу, от себя.

Рука не ощутила сопротивления. Как будто она и правда рубила туман.

Последний крик вожака растаял вместе с его силуэтом.

— Никого, — Эдуард присел, держась за пулеметную башню. — Исчезли, когда ты разрубила этого гада. Те двое с луками и все всадники. Ты цела?

— Ни царапины. А ты?

— Вполне. Чего не скажешь о кочегаре и помощнике машиниста. Их успели порубить в капусту. Машинист ранен, но поезд вести может. Сейчас отправлю пару человек ему на подмогу. И еще старшину. У него штык посеребренный, я видел. С пониманием мужик.

— Ты думаешь, они еще вернутся?

Эдуард поморщился, коснулся виска.

— Туман не ушел, — сказал он.

Эдуард отправился считать потери и выбирать кочегара и нового помощника машиниста. Инга перебралась в паровоз, чтобы сделать машинисту перевязку. Удар саблей рассек ему мышцу на руке.

Инга наложила жгут и забинтовала. Дядька попался крепкий, кряхтел, матерился сквозь зубы, но как только она закончила — встал к рычагам.

Вернулся Эдуард с двумя красноармейцами и старшиной. В кабине стало тесно. Раздевшись до пояса, один из красноармейцев отправился ворочать уголь — давление в котле падало.

— Прорвались, как вы думаете, товарищ Галицин? — спросил старшина.

Эдуард не успел ответить.

— На рельсах человек! — закричал машинист.

Навстречу поезду из тумана выплывала огромная фигура. В свете прожекторов она показалась Инге каменной.

— Не тормозить! — крикнул Эдуард.

Гигант, стоявший поперек пути, вытянул перед собой руки.

Больше ничего она разглядеть не успела.

Удар. Скрежет. Грохот.

Темнота.

Сознание вернулось к Инге вспышкой. Она осознала себя сидящей на земле возле перевернутого набок вагона. Страшный удар выломал боковую стенку, и каменный саркофаг Матери Гроз выпал на землю. Инга прислонялась к нему плечом.

Перед собой она видела напряженную спину Эдуарда. Обнаженную шашку он держал двумя руками над головой параллельно земле.

А перед ним выходили из тумана те, с кем он приготовился сражаться.

Огромный воин в китайских пластинчатых доспехах. Похоже, именно он преградил путь бронепоезду. И своротил “Ермака” с дороги!

Волосы, собранные в пучок на голове. Узкие глаза и выпяченные губы. За спиной оружие — широкий меч, посаженный на древко. Древко увешано металлическими кольцами. Доспехи такого странного цвета...

Инга пригляделась. Доспехи воина были сделаны из камня. Похоже, они составляли одно целое с его огромным телом. При движении суставы гиганта издавали звук трущихся булыжников. На сером безжизненном лице, покрытом сеткой трещин, жили только пылающие глаза.

— Терракотовый Генерал, — сказал Эдуард. — Храбрейший из багатуров Императора. Предводитель его личной гвардии и телохранитель. Один из Пяти.

По правую руку от Генерала шел высокий худой старик в треугольной шапке, одетый в длинный халат. У него был тонкий горбатый нос и длинная белая борода.

В руках старик нес связку бумажных свитков.

— Хозяин Знаков. Первый советник Императора. Его личный маг.

Словно понимая, что Эдуард говорит, старик поклонился. Хотя кланялся он не им, а скорее саркофагу.

Следующего из Пяти Инга заметила не сразу. Он то появлялся, то пропадал, мелькая в самом углу глаз. Когда он на мгновение проявился поблизости, Инге показалось, что он карлик в черном плаще с капюшоном. Но уверенности не было.

— Терпеливая Тень, — Эдуард бдительно поворачивал голову вслед за неуловимым карликом. — Лазутчик и тайный убийца по слову Императора. Знаток ядов и мастер отравленного прикосновения. Не подпускай его близко.

Последним из тумана вышел монах, одетый в черную рясу. В руках он нес посох со стальными лезвиями-полумесяцами на концах. По его бритой голове расползались линии иероглифического символа, схожего с подобравшимся пауком. Он двигался так, как будто скользил, не касаясь земли.

Монах что-то спросил у Эдуарда по-китайски. Каменный воин гулко рассмеялся. Старик улыбнулся, не разжимая губ. Карлик вторил тонким хихиканьем.

— Говорит, нашел ли я то, что искал. А ведь я мог догадаться, что это он. Черный Ветер, духовный наставник Императора. Мастер извращать истину. Самый опасный из них. Если не считать Матери.

Инге показалось, что она слышит из саркофага скребущиеся звуки.

— Не понимаю, — сказал Эдуард. — Они ведь все были побеждены. Хой Железные Крылья поверг Хозяина и его армию бумажных ястребов. Хиро Скорпионий Хвост, японский синоби, превзошел Тень в его искусстве убивать. Ляо Кулак Дракона расколол каменные доспехи Генерала и превратил в пыль терракотовую Гвардию. Безымянный шаолиньский монах, которого легенда называет Драконьим Языком, трижды победил Черного Ветра. В состязании истины, в состязании лжи, и сражаясь с ним мечом-плетью.

Услышав перечисленные имена, четверо слуг Императора пришли в ярость.

Генерал достал из-за спины свой меч-алебарду и шагнул вперед. Земля дрогнула.

Хозяин Знаков вытянул руку со свитком. Лист желтой бумаги свернулся в птицу-оригами с треугольными крыльями и острыми носом. Крылья затрепетали, бумажная птица поднялась над узкой ладонью. Тут же рядом с ней появилась следующая. Еще одна. Всего за несколько мгновений старый маг оказался окружен гудящей стаей хищных бумажных фигурок.

Движением запястья он послал их на Эдуарда. Опережая неторопливую поступь Генерала, птицы со свистом атаковали Галицина. Они пытались облепить его, начиная с лица, метили острыми клювами в глаза.

Эдуард рубил их на мелкие куски. Движение шашки приобрели такую стремительность, что Эдуард казался окруженным сверкающей металлом полусферой. Коснувшись ее серебряной границы, птицы Хозяина Знаков рассыпались обугленными клочьями.

Терракотовый Генерал навис над ним, с рычанием взмахнул алебардой.

Пуля маузера с треском отколола кусок от его каменного подбородка. Генерал застыл, опешив. Вторая пуля выбила впадину над его левой бровью. Инга целилась в глаз, но рука еще немного дрожала.

Захрустев, Генерал свернулся в огромный шар, покрытый пластинами каменного панциря. Еще одна пуля отскочила от него без особого толка.

Шар покатился в сторону Инги, но неожиданно застыл. Как будто путь ему преградила невидимая стена. Уже гораздо стремительней он откатился назад, развернулся в стоящую на колене фигуру. Лицо Генерал закрывал наручным щитком.

Он ударил древком алебарды о землю. Металлические кольца зазвенели, ударяясь друг о друга. И разом вспыхнули огнем!

Хозяин Знаков развел ладонями в стороны. Неистребимая бумажная стая разделилась на две. Одна продолжала атаковать Эдуарда, вторая нацелилась на Ингу.

Генерал направил лезвие алебарды на Трофимову. Огненные кольца отделились от металлических и полетели в ее сторону. На лету они увеличивались в диаметре и разгорались ярче.

Пролетев сквозь бумажных птиц, кольца зажгли их. Так же, как и каменный шар, они не смогли достигнуть Инги. Погасли, издав громкое шипенье.

Птицам удалось пролететь чуть дальше. Они осыпались к ногами Инги серым пеплом.

На лице старого мага появилось удивленное выражение. Седые брови взмыли вверх. Он что-то сказал Черному Ветру. Тот кивнул и скользнул вперед.

Посох закрутился в его руках, стал мерцающим колесом. Упругая волна дрожащего воздуха, рожденного вращением колеса, налетела на Эдуарда, опрокинула его навзничь, потащила назад.

Эдуард остановил движение, воткнув острие шашки в землю. Бумажные птицы тут же накинулись на него.

— Инга! — крикнул он.

“Почему я не чувствую ветра, который сбил его с ног?”

Она подбежала к нему, на ходу стреляя в черного хэшана. Ей показалось, что она видит серебряный метеорит пули, летящий в центр посоха-колеса.

Громыхнуло, как от далекого взрыва гранаты. Монах полетел в темноту и туман, роняя посох. Близость Инги заставила бумажных птиц стать безвредными клочьями окровавленной бумаги. Они облетели с лица Эдуарда, покрытого множеством порезов, устлали собой землю.

Хозяин Магов согнулся, прижимая руки к груди. Его лицо исказилось от боли.

Из-за спины мага вымахнула в воздух маленькая тень. Инга бы не увидела ее, если бы не смотрела в глаза Эдуарда.

Карлик-убийца отразился в зрачках Галицина. Из широких рукавов его плаща вылетали крошечные оперенные дротики — настоящий рой стальных ядовитых ос.

Эдуард прыгнул навстречу ему, срывая с плеч шинель. Взмахнув ей, он прервал полет отравленных дротиков, ударил шашкой.

Разрубленный плащ упал на землю. Карлика в нем не было. Прошло несколько мгновений, и черная тряпица растеклась по траве. Исчезла, впитавшись в землю.

Инга стала рядом с Эдуардом. Туман редел. На востоке светлел горизонт.

Когда взойдет солнце, слугам Императора придется уйти.

— Мы продержимся, родной, — сказала Инга.

Эдуард кивнул. Вытер тыльной стороной ладони кровь со лба.

— Немного осталось, — в его голосе звучала усталость.

Каменный Генерал поднялся на ноги, попятился назад. Из тумана вышел Черный Ветер. В его протянутую руку со свистом вернулся посох. Он стал рядом с Генералом и Хозяином Знаков, оправляющимся от потери птиц. Карлик-Тень обозначил свое смутное присутствие за их спинами.

Все четверо опустились на колени и склонили головы.

Он шел к ним из темноты.

Туман свивал вокруг него прозрачные кольца. Трава чернела и рассыпалась в прах под его железными стопами.

Металл его доспехов потускнел от времени. Вмятины и царапины от бесчисленных ударов уродовали гладкость пластин и тонкий орнамент. Левый наплечник был разрублен. Обух топора или булава измяли латный воротник.

Но рыцарь не выглядел побежденным.

Шаг его был тверд. Огромный двуручный меч он нес острием вниз перед грудью без видимых усилий. Навершие рукояти было сделано в виде драконьего черепа. Лезвие источало тусклый свет. Готические письмена, как черви, ползали вдоль черного кровостока.

Древней и недоброй реликвией представал меч в руках гостя из прошлого.

Древней и недоброй реликвией представал меч в руках гостя из прошлого. История, которая связывала меч и рыцаря, могла быть только темной и кровавой. Нельзя было представить этот клинок бьющимся за справедливость или защищающим обиженных.

Для другого ковал его кузнец, оставивший свой горбатый вензель WW возле рукояти.

Когда рыцарь подошел совсем близко, Инга увидела забрало его цилиндрического шлема с плюмажем из перьев черного петуха.

Забрало было сделано в виде искаженного ужасом человеческого лица.

Распахнутый криком рот, выпученные глаза, капли пота на лбу с пугающей достоверностью отлитые в металле.

Есть страх, который убивает, разрывая сердце, — вот что говорила эта жуткая маска.

Голос, раздавшийся из-за нее, был под стать остальному.

Его трудно было описать. Но еще труднее было представить горло, способное родить подобные звуки — булькающий хрип и скрежетание.

Инга не сразу поняла, что рыцарь говорил по-французски.

— Традиции требуют от меня назвать свое имя, прежде чем вы вступим в поединок.

Его манера строить предложение была архаичной. Это был язык, устаревший на столетия.

— Позвольте представиться, мадам, сир. Граф Ланкедок де ля Руж. Как говорят на моей второй родине, Lankedok von Eckstein. Замок Экштайн был пожалован мне за верную службу Тевтонскому Ордену, хотя по происхождению я француз.

— Ваша верная служба, граф, оставила свой след в летописях Ордена, — сказал Эдуард. — В них вас называют не иначе как Братоубийцей и Клятвопреступником.

— О, вы немало знаете обо мне, — железная маска ужаса повернулась к Эдуарду. — Что же еще вы почерпнули из записей моих братьев?

— Вы были прокляты. И ваше проклятие толкнуло вас на предательство.

Звуки, издаваемые Ланкедоком, были похожи на сипенье в перерезанной глотке. Таков был смех Рыцаря Ужасного Образа.

— Проклятие, вот как. Мое проклятие в моих руках и на мне. Меч и доспехи, выкованные моему прадеду из железных костей дракона. По слухам, кузнец-чернокнижник взял с него в уплату души всех его потомков. Значит, и мою тоже.

Меч вспыхнул ярче, и Инга разглядела гравировку на доспехах Ланкедока. Всадники с длинными мечами рубили драконов, единорогов и крылатых львов.

— А тот, у кого нет души, не знает уз братства, не так ли?

— Вы искали гробницу Императора, — сказал Эдуард.

— Искал. А нашел свою смерть. Трижды.

Братья-рыцари убили меня за то, что я заманил их в ловушку русских. Они выбрали для меня позорную смерть, посадив на лошадь и накинув на шею петлю, привязанную к ветке дерева. Мой оруженосец хлестнул лошадь по крупу. Так я умер в первый раз.

Мое лицо клевали вороны. На девятый день они передрались за мои глаза. Капли их крови попали на мой вывалившийся язык и на мой меч, сваленный под деревом вместе с доспехами. Так я ожил впервые. Спасибо моим товарищам, испугавшимся проклятия и оставившим мне мое оружие. В благодарность я последовал за ними и убил их всех до единого. Потом я продолжил поиски усыпальницы Императора.

Второй раз я умер от руки монгольских грабителей могил. За то, что я перед смертью перебил половину его отряда, их вожак вырезал мне нижнюю челюсть. И повесил себе на шею. Он был жаден и не знал о проклятии. Его монголы увезли мое снаряжение с собой. В первый же вечер вожак порезался о мой меч. Я пришел в его лагерь ночью на зов крови. И до рассвета не оставил в живых никого.

Так я узнал, что с каждой своей смертью я становлюсь сильнее. Изменяющиеся письмена на лезвии моего меча научили меня возвращать тех, кого он убил, в мир живых. На короткое время и только чтобы исполнить мой приказ. Я вызвал вожака грабителей могил, и он рассказал мне историю Императора. Теперь я точно знал, что ищу.

Ланкедок повернулся к Инге. За прорезями маски не было видно глаз. Только темнота.

— Гробницы Императора не существовало. Он покинул наш мир, унося с собой секрет своего могущества. Чтобы встретиться с ним и завладеть силой Нижнего Неба, я должен был вернуть к жизни Пятерых слуг Императора. Хозяев Ключа.

На пути к исполнению моего плана я принял мою третью смерть. От руки Возрожденного Воина-Дракона, взявшего в этом воплощении облик варвара в клетчатой юбке с раскрашенным лицом. Ни помощь четырех освобожденных мной слуг Императора, ни армия покорных моему мечу умертвий не смогли его остановить. Он разрубил мое тело на части и предал их огню.

Инга не видела удара. Не видела подготовительного движения. Невозможно было и помыслить, что громадный меч Ланкедока способен в доли секунды провернуться в его руках, вознестись у него над головой.

И рухнуть со светлеющих небес, как черный ангел, лишившийся крыльев.

Увернуться было невозможно. Полоса проклятой стали, курящаяся едва заметным темным дымом, должна была развалить Ингу на две половины.

Эдуард подставил под удар свою шашку.

С тонким звоном подарок Ростоцкого разлетелся на множество осколков.

Это не могло остановить меч Ланкедока. Но отклонило его от губительной траектории. Задержав на полмгновения.

Инга отпрыгнула в сторону, не удержала равновесия. Упала.

Удар Ланкедока вывернул двухметровый пласт земли. Безоружный Эдуард рухнул на колено перед черным рыцарем.

— Глупо, — заметил Ланкедок. — Вам следовало бежать, а не спасать вашу подругу. Ее неверие служило щитом от магии моих друзей. Но против этого меча оно бессильно. Самоубийственное благородство, монсеньор. Истинно рыцарская глупость.

Взмах меча был похож на движение маятника, отмеряющего последние мгновения Эдуарда.

— Попробуй это, тварь! — крикнула Инга.

У нее оставалось всего три патрона. Один она истратила на запястье правой руки Ланкедока. Два других на глазные прорези его маски.

Инга не промахнулась ни разу.

Меч свистнул мимо шеи Эдуарда, вылетел из рук рыцаря. Галицин откатился назад, к гробнице.

Ланкедок поднял правую руку с перебитой выстрелом кистью.

— Вы думаете, так можно остановить того, кто мертв уже трижды? — спросил он.

Он посмотрел на Ингу двумя рваными отверстиями, заменявшими теперь его маске глаза.

Она вновь услышала его жуткий смех.

Уцелевшая рука Ланкедока поднялась к маске, чтобы снять ее.

Сердце Инги застыло в предчувствии чего-то непередаваемо ужасного.

— Мадмуазель Инга, — раздался над ней голос патера Блэка. — Вставайте завтракать. Мы прибываем.

Дрезден, 1929 г.

За окном плыли пригороды Дрездена. Приземистые белые домики с двухскатными крышами. Примелькавшиеся фигурки садовых гномов в красных колпачках, аккуратные почтовые ящики.

— Мадмуазель Инга, вы простите мне мое любопытство?

Инга обернулась к свому попутчику. Патер Блэк, как и она, собирался сходить в Дрездене. Он уже нарядился в макинтош и вертел в руках свой котелок.

— Да, конечно, — рассеяно сказала она.

— Что привело вас в Дрезден?

Это был первый вопрос, который он ей задал за все время. Видно было, что решиться на него деликатному священнику стоило немалых усилий. Тем важнее для него был ответ.

Лгать по-прежнему не хотелось.

— Из Дрездена я собиралась отправиться вечерним поездом в Потсдам. Оттуда в имение Экштайн.

— Экштайн? — повторил патер Блэк. — Гнездо анафемы, преданное огню согласно приказу Магистра Тевтонского Ордена. Вы очень необычная женщина, мадмуазель Инга.

— А вы необычный священник, отец Блэк.

— Отчего же?

— Я наблюдала за вами вчера. И утром за завтраком. Вы не молитесь перед сном и трапезой. Мне кажется, это не совсем в обычае англиканцев.

Патер Блэк молчал некоторое время.

— Вы правы, — он наклонил голову, пряча свой тяжелый взгляд. Его голос зазвучал глухо. — Было время, когда я находил в молитве опору и утешение. С тех пор многое изменилось.

Он вновь взглянул в глаза Инге. Она впервые заметила, что левый и правый глаз патера смотрят совершенно по-разному. Как будто им открыты разные стороны бытия.

— Вы верующий человек, мадмуазель Инга?

Инга усмехнулась, помотала головой.

— Совсем нет, — сказала она. — Даже наоборот.

“Ты из тех, — говорил Эдуард, — которые будут держать в руках охапку перьев ангела и до последнего утверждать, что они похожи на лебединые”.

— Вам проще, — заметил патер Блэк. — И одновременно сложней. С одной стороны, вы не пуститесь на поиски Грааля, не веря в его существование. С другой... что жизнь без этого поиска?

— Вы приехали сюда в поисках Грааля?

На губах странного священника появилась улыбка химеры.

— Грааль — это метафора, мадмуазель Инга. Символ высшей цели, ради которой вы пойдете на любые жертвы. Мой... наставник сказал бы, что у каждого из нас свой Грааль.

— И был бы, безусловно, прав.

Машинист открыл клапаны, приветствуя громким свистом прибытие на вокзал Дрездена.

Патер Блэк снова помог Инге с ее ношей. Они вышли вместе из маленького, словно игрушечного здания вокзала. Священник донес гроб до стоянки таксомоторов. Там они стали прощаться.

— Мои друзья ждут меня в гостинице “Альтштадт”, — сказал он, пожимая Инге руку. — Я думаю, они не будут против вашего общества.

— Благодарю вас, патер. Но я, пожалуй, лучше наведаюсь на телеграф. Попробую предупредить герра Магнуса Тойбера о моем прибытии.

Ладонь патера Блэка сжалась так, что Инга вскрикнула.

— Извините, — священник поспешно отдернул руку. — Но имя, которое вы назвали...

— Магнус Тойбер, — повторила Инга. — Нынешний хозяин имения Экштайн.

Священник хотел спросить еще что-то. Его слова заглушил рев моторов.

На площадь перед вокзалом выехала автоколонна. Во главе ее следовал угловатый броневик с раскинувшими крылья орлами на дверях и пулеметной башне. За ним следовало не меньше пяти мотоциклов с колясками. Замыкал колонну грузовой фургон с большим прицепом. Содержимое прицепа скрывалось под брезентовым тентом.

“Почему мне кажется, что весь парад из-за меня?” — подумала Инга.

— Вы верите в судьбу, мадмуазель Инга? — громко спросил патер Блэк. — Хотя бы в совпадения?

— Единственное, во что я верю, находится в этом гробу, — сказала Инга. — Умоляю вас, отец Блэк, если случится непредвиденное, помогите мне выиграть две минуты. Больше не надо.

Она была благодарна ему за то, что он просто кивнул, не спросив больше ни слова.

Мотоциклисты кольцом окружили площадь. На двух колясках Инга увидела расчехленные пулеметы.

Дверь броневика распахнулась. Из недр машины появились два в высшей степени необычных человека.

Из недр машины появились два в высшей степени необычных человека.

Тот, что шел впереди, был одет в долгополый черный плащ офицерского кроя. На голове у него была фуражка. О лице оставалось только гадать — оно было целиком обмотано бинтами. Плотно, не оставляя ни малейшей щели для носа и рта. Глаза закрывал необычного вида прибор, показавший Инге знакомым. Два больших круглых бинокуляра на дужке.

Да это же “гипноскоп”, виденный ей в багаже австрийского шпиона!

Одежда второго человека напомнила Инге костюм водолаза. Только поверх обтягивающего темно-синего каучука змеилось множество серебристых проводков. Покрывая весь костюм, они, похоже, брали начало от массивного агрегата, который “водолаз” носил за спиной. Подведены же проводки были к широкому поясу, усеянному множеством верньеров и переключателей.

На голове “водолаз” носил отдаленное подобие армейского противогаза, сделанное из того же материала, что и весь его костюм. Глаз не было видно за темно-желтыми линзами.

Первым заговорил “офицер” с забинтованным лицом.

— Моя дорогая фрау комиссар, — сказал он на чистом, без малейшего акцента, русском. — Не ожидал, что шанс ответить на ваше гостеприимство выпадет мне так скоро. Это настоящий подарок судьбы.

Если он рассчитывал на ее удивление, то будет разочарован.

— Ты же должен быть мертв, — сказала Инга. — Я читала рапорт.

— Ах, — бывший шпион махнул рукой в черной перчатке. — Смерть — это такая мелочь по сравнению с иными неприятностями.

В его голосе прорезалась жесткая нотка.

— Например, по сравнению с утратой моей маленькой коллекции личин. Знаете ли вы, что я потратил годы, чтобы ее собрать? И вынужден был спалить за пять минут, пока ваши люди ломали дверь.

Он поднял руку, касаясь своих бинтов.

— Я очень тоскую по ним. Обстоятельства не позволяют мне показаться на людях с моим настоящим лицом. Это уподобляет меня легендарному герою из рыцарского прошлого моей страны... увы, запамятовал имя.

— Его звали граф Ланкедок фон Экштайн, — отчеканила Инга, ловя внимательный взгляд патера Блэка, понимавшего из всего разговора лишь имена. — Он был предателем и убийцей. Истинный герой для таких, как вы.

— Вот как? — “офицер” подкрутил винт на дужке “гипноскопа”.

Распахнувшаяся диафрагма блеснула в сторону Инги линзами необычного голубого цвета. Нет, все же зеленого.

Линзы меняли цвет каждую секунду, с необоримой силой приковывая взгляд. Голос “офицера” стал тягучим, отодвинулся куда-то вдаль.

— Я думаю, что вы все же посмотрите на мое лицо, фрау комиссар. Перед тем как я надену ваше. Самое смешное — вы будете жить и чувствовать в это время. Доктор Мбенге, с которым вы скоро познакомитесь, не имеет равных в своем деле.

— Не смотрите на него! — крикнул Блэк.

Шагнув вперед, священник стал между Ингой и “офицером”. Влияние “гипноскопа” тут же ослабело. Инга несколько раз с усилием моргнула, впилась ногтями в запястье, прогоняя останки разноцветной мути из головы.

— Ваш друг? — спросил “офицер”. — Опять люди Штольца все напутали.

Он перешел на немецкий:

— Gustav, mach ihn ruhig****1.

****1 (нем.) Густав, успокой его.

“Водолаз” протянул в сторону патера Блэка руку в перчатке с крагами. Пальцы оплетали тонкие металлические спирали, по которым побежали крошечные молнии электрических разрядов. Мгновение — и весь черный костюм затянут электрической паутиной.

Ударом ноги Инга сшибла крышку с маленького гроба.

Ветвистая молния прыгнула с руки “водолаза”. Раздался треск. Запахло грозой.

Священник в дымящейся одежде отлетел на несколько шагов и упал. Лицо его побледнело, но он был в сознании.

— Сопротивлений бесполезно! — закричал “офицер”, теряя от волнения правильный прононс. — Keine Bewegung! Hande hoch!

— Морда твоя забинтованная, — веско произнесла Инга. — Я тебе дам “хенде хох”!

Вместо того чтобы подняться вверх, ее руки нырнули в гроб. И тут же вернулись с парой маузеров.

Смерч приглашает вас на танец, господа!

Двадцать патронов. Вполне достаточно.

Первая пуля достается “офицеру”. Вторая предназначена “водолазу”, но он успевает укрыться за дверцей броневика.

Со смехом офицер расстегивает свой плащ, отступая назад. Его грудь до самого горла закрыта сложным нагрудником из прилегающих металлических пластин. Похоже на панцирь насекомого.

— Как вам это нравится!? — кричит он.

Инга стреляет ему в голову. Пуля с лязгом рикошетит. Похоже, под бинтами тоже металл! Что за люди-машины!?

Под треск пулеметов Инга срывается с места. За ее спиной распускается молния, выпущенная Густавом. На ходу она одного за другим снимает трех пулеметчиков в колясках. Остается еще один в броневике, но его не достать.

Патер Блэк садится, тряся головой. Из обеих ноздрей священника тянутся тонкие струйки крови.

— It was a very bad idea, my son, — бормочет он. — God has mercy on you. On all of you!

То, что случается дальше, повергает не только немцев, но и Ингу в оцепенение.

Вокруг тела патера Блэка вспыхивает белый ореол.

Священник раскидывает руки в стороны. Из центра его лба, где “кошачий глаз” татуировки, из его ладоней и середины груди бьют сверкающие разряды. Там, где они соединяются — в воздухе повисает полоса чистого белого света.

Ореол отделяется от тела Иеронима Блэка, формируя высокую прозрачную фигуру. Эта фигура лицом в точности похожа на священника, но вместо макинтоша на ней белая ряса. Поверх рясы кованый нагрудник.

Видение монаха-воина протягивает руки к полосе белого света.

Полоса превращается в полуторный сияющий меч.

Патер Блэк сжимает руки перед грудью. Его прозрачный двойник обхватывает рукоять меча. Вздымает его над головой. Скользит, не касаясь земли, к броневику.

— Уф! — выдыхает Инга.

Призрачный меч вытягивается в длину и проходит через броневик. Крест-накрест.

Пулемет замолкает. Дверца со стороны водителя распахивается. Оттуда вываливается человек.

Нет. Только верхняя половина его тела, немыслимым образом отделенная от нижней.

“Вы необычный священник, отец Блэк”.

Она совсем забыла про грузовик. Но ей не замедлили напомнить.

Брезентовый тент прицепа смялся и отлетел в сторону.

В кузове оказалось чудовище.

— Посмотрим, как вам понравится это! — крикнул с безопасного удаления “офицер”.

“Это” — человек, сращенный с немыслимым агрегатом под три метра высотой. Человеческое лицо смотрит из заслонки на уровне груди железной махины. Двурукой, двуногой, с ощетинившейся стволами башней на плечах. Два здоровенных, зенитного калибра пулемета крепятся к железным предплечьям.

Человек-танк.

Заслонка захлопывается, оставляя узкую смотровую щель. Взревев и выбросив клубы черного солярного дыма, человек-танк делает первый шаг, ломая борт грузовика.

— Отец Блэк, две минуты! — кричит Инга.

Кричит по-русски, но священник ее понимает.

Иероним Блэк направляет призрачного воина наперерез человеку-танку. Навстречу ему яростно стрекочет пара пулеметов. Рявкают стволы из башни.

Инга замечает, что от попаданий тело духовного защитника бледнеет, теряет плотность. Надо спешить.

Рывком она поднимает из гроба металлический треножник. Похож на штатив фотоаппарата, но более массивный.

Закусив губу, Инга вынимает из гроба громоздкое устройство. Ружье — не ружье. Пулемет — не пулемет. Вроде и ствол есть, и приклад. Но что за необычное грушевидное вздутие между ними?

Вздутие — “тепловая камера” с зеркальными внутренними стенками. Но Инга не имеет о ней ни малейшего понятия. Она очень отдаленно представляет себе, что за штуку украла из спецхранилища ЧК. Название “гиперболоид” ничего ей не говорит.

Одно Инге известно — в ее руках разрушительное оружие чрезвычайной силы. И даже если она вернет его на место в целости и сохранности, ее все равно ждет расстрел. Как шпиона, вредителя и врага народа.

А, плевать!

Инга водружает чудо-орудие на треножник. До отказа выворачивает переключатель на левом боку. Внутри “тепловой камеры” раздается гудение, устройство начинает заметно вибрировать.

Все, что Инга знает о применении “гиперболоида” — надо дождаться, пока стрелка на центральном индикаторе доползет в красный сектор. Тогда надо давить на рычаг сбоку, похожий на увеличенный спуск фотоаппарата. И держаться подальше от дульного среза.

Так она и делает.

За секунду до этого железный кулак в клочья разрывает бледный силуэт воина-монаха. Патер Блэк без сил растягивается на земле.

На плече человека-танка, как раз напротив дула “гиперболоида”, появляется аккуратный белый кружок. Мгновение спустя он темнеет, исходит дымком.

Превращается в идеальной формы отверстие в броне. Из недр шагающей махины доносится полный боли вопль.

Человек-танк вскидывает руку с пулеметом. Выцеливает Ингу.

Трофимова ведет ствол “гиперболоида” вниз. Невидимый луч концентрированного тепла отрезает снаряженное пулеметом предплечье. Инга перекидывает ствол влево, задевая лучом ленту второго пулемета. Рвутся патроны, от руки остается обрубок с торчащими проводами и шлангами.

Повернувшись, человек-танк топает прочь с площади. На сегодня ему достаточно.

За ним следуют уцелевшие мотоциклисты. Забинтованный “офицер” на ходу запрыгивает в коляску. Смотрит на Ингу через плечо.

Инга показывает ему кулак. Гипнотизер скрывается за углом.

Если бы Инга Трофимова верила в предчувствия, она бы сказала, что их встреча не последняя.

Она достала из гроба последнюю деталь своего тайного груза. Портупею, предназначенную под заспинные ножны, и два маузера на бедрах. В ножнах наградная шашка. Близнец той, что была у Эдуарда.

На площади показались первые неуверенные зеваки.

Инга подогнала трофейный мотоцикл. Погрузила в коляску “гиперболоид” и свой брошенный саквояж. Подумала, кинула туда же саквояж патера Блэка.

Подошла к священнику и, протянув ему руку, помогла встать.

— Давайте я подброшу вас до гостиницы, друг мой, — сказала Инга. — Заодно передам вашим товарищам, что им не стоит задерживаться в городе.

Патер Блэк кивнул.

— Что-то подсказывает мне, — сказал он, — им с вами по пути.

Инга не стала спорить. Бывают же совпадения, в конце концов.

СКАЗКА НА НОЧЬ

— Мама, расскажи мне про Красную Шапочку.

— Ну, что ты, милая, надо спать. Уже поздно совсем.

— Мама! Мама! Мама!

— Гретхен, прекрати. Разбудишь отца.

— Расскажи про Красную Шапочку! Мама!

— Тихо, малыш. Тихо. Уже рассказываю. Только повернись на бочок и засыпай, хорошо?

— Рассказывай, мама.

— Жила-была одна маленькая девочка...

За поворотом тропинки она встретила незнакомца. И, конечно же, испугалась. Мама говорила ей никогда не разговаривать с чужаками.

— Добрый день, фроляйн, — сказал незнакомец.

Он был какой-то очень грустный и очень усталый, этот незнакомец. Лицо и белый воротник его кожаной куртки были испачканы копотью. Он сидел на врытом в землю камне с надписью “Шварцвальд”. Между ног, обутых в высокие сапоги, лежал большой деревянный футляр.

— Добрый день, — сказала девочка и хотела пройти мимо.

Ведь поздороваться — это еще не разговаривать. Значит, ничего страшного.

Но тут чужак встал с камня. Он оказался очень высоким, таким, что девочке пришлось задрать голову, чтобы увидеть его серые глаза.

Лицо незнакомца было некрасивое, но приятное. Некрасивое потому, что на правой щеке у него были ужасные шрамы. Много белых неровных шрамов, от глаза к подбородку. А приятное оно было просто так.

На лбу у незнакомца были смешные круглые очки с темными стеклами. Они держались на тонком кожаном ремешке. Девочке стало интересно, зачем нужны такие очки. Но спросить она постеснялась.

Ведь они были незнакомы.

— Меня зовут Рудольф, — сказал он и перестал быть незнакомцем.

Присев на корточки, он стянул с руки большую черную перчатку с крагами. И протянул руку девочке.

Она была очень вежливая и воспитанная девочка. Поэтому она пожала твердые холодные пальцы и сделала книксен.

— Меня зовут Эрика, — сказала девочка. — Эрика Браут.

— Очень приятно, Эрика, — сказал он. — В двадцати минутах ходьбы отсюда я видел дом. На почтовом ящике было написано “Грета Браут”.

— Это моя бабушка, — сказала Эрика. — Я как раз несу ей лекарства из аптеки.

Она подумала, что, наверное, болтает лишнее. Мама разозлится на нее, если узнает.

Эрика решила быстрее попрощаться с Рудольфом и бежать к бабушке.

Может быть, она застанет патера Ладвига, и тот угостит ее еще одной конфетой.

Гретхен заснула почти сразу. Посапывала, уткнувшись носом в плюшевую собаку. Черную, с белыми кругами вокруг глаз.

Она вышла в коридор, ступая тихо, чтобы не разбудить малышку и Кристофа. Оделась, взяла саквояж.

Уже у выхода почувствовала, что он стоит в дверях спальни.

— Почему ты не спишь?

Он пожал плечами.

— Бессонница. Всегда плохо сплю в полнолуние. Слышал, как ты опять рассказывала эту жуткую сказку. Мурашки от нее по коже. Нельзя придумать что-нибудь другое?

— Малышке нравится эта история. Милый, мы можем поговорить утром? У меня срочный вызов. Машина у подъезда.

— Вот это не перестает меня удивлять, — Кристоф развел руками. — Я лежу, слышу твой голос, слышу сопение Гретхен. Потому ты умолкаешь, настает полная тишина. Я не слышу, как ты ходишь и как собираешься. Как достаешь саквояж. Ничего. Потом снизу звук мотора — за тобой приехали. И ты уже открываешь дверь. Ты можешь мне объяснить, как это происходит? И как ты без звонка телефона узнаешь про срочный вызов?

— Милый, не говори глупости, — она подошла, прижалась губами к его щеке. Жмурясь, втянула носом родной запах. Запах дома. — Ты заснул на несколько минут и даже захрапел. Тебя, наверное, разбудил звонок из больницы.

— Эрика...

— Все, все, мне пора бежать. Ты быстро в постель. Я приеду через два часа, чтобы было как следует нагрето.

С трудом оторвавшись от Кристофа, такого близкого, надежного, любимого человека, она распахнула дверь.

Подумала с сожалением, что придется снова начать давать ему снотворное.

Рудольф уговорил Эрику проводить ее до бабушки.

— Все-таки здесь у вас лес, — сказал он. — Можно встретить опасного зверя.

Эрика засмеялась.

— Самый опасный здесь зверь — это Нина. Овчарка моей бабушки. Она уже совсем старая.

Девочка подумала.

— Нина совсем старая. А бабушка у меня еще очень молодая. Мама говорит, что она нас всех переживет. Она так говорит, когда бабушка не слышит.

Она думала, что Рудольф улыбнется. Все взрослые улыбались, когда она это рассказывала. Но ее спутник, видимо, было чем-то сильно опечален. Он только покивал головой, как будто сомневаясь, что бабушка Гретхен всех переживет.

Они прошли еще немного, и Эрика решилась спросить, что это у него за очки.

— Они нужны, чтобы летать на самолете, — объяснил Рудольф.

Эрике стало очень интересно. Она хотела спросить про самолет. Но вместо этого у нее само собой спросилось про шрамы. Вырвалось. Смотрела на них, смотрела — и вот.

Она покраснела и прижала ко рту ладошку.

Рудольф не заметил ее смущения. Он поднял руку к лицу. Дотронулся до шрамов. Глаза его смотрели куда-то очень далеко.

— Это память об одном очень недобром человеке. Если можно его назвать человеком. Старая история.

Эрике стало еще интересней, чем про самолет. Она подошла к Рудольфу поближе. Ей в нос ударил резкий запах его куртки. Куртка была далеко не новая, но пахла так, как будто только что была куплена у кожевенника.

— А вы можете мне рассказать? — попросила она, трогая Рудольфа за рукав. — Я просто о-бо-жаю всякие истории.

Всю дорогу Эрика смотрела в окно на спящий Дрезден. Ни одного человека на улицах. Желтый круг луны в лужах.

Пару раз она поймала на себе любопытный взгляд шофера. Ван Рихтен превосходно муштровал своих людей. За всю дорогу парень не сказал ни слова, кроме “добрый вечер”. И водил он отлично. Черный “опель” слушался каждого движения рук в лаковых перчатках.

Перчатки. И запах нового кожаного салона. Сегодня она чаще обычного думала о сероглазом человеке в потертой пилотской куртке, с лицом, изборожденным шрамами.

Много лет назад мой самолет попал над Альпами в зону очень плотного тумана. Мне пришлось совершить вынужденную посадку.

При посадке я едва не разбился и сильно повредил левое крыло. Оставив самолет, я отправился на поиски человеческого жилья.

Проблуждав в тумане почти сутки, я наткнулся на деревушку. Очень странную деревушку.

Ее жители совсем не были похожи на баварцев. Их одежда, дома, язык. Диалект, на котором они говорили, я понимал меньше, чем на треть.

Но непонятным было не только это.

Каким-то образом современная цивилизация миновала стороной это место.

В деревне не было электричества. И при слове “керосин” жители удивленно крутили головами.

Их одежда, их дома, инструменты, все принадлежало не последнему десятилетию девятнадцатого века, а какой-то немыслимо седой старине.

Честное слово, я видел человека, который добывал огонь с помощью двух кремней. И несколько мужчин с настоящими мечами на поясах. Они отвели меня к кузнецу, который выковал эти мечи.

Кузнец был великаном, заросшим черными волосами и бородой. В руках он держал громадный молот, покрытый загадочным узором.

Его облик был звериным, но он не пугал. У него были живые глаза.

Так случилось, что я понимал его лучше, чем прочих.

— Кто ты? — спросил он. — Was bist Du?

— Охотник. Der Jäger.

— Охотник. Я мастер. Der Meister. Кузнец Вульнар Черный.

— Меня зовут Рудольф. Рудольф Вольфбейн.

Услышав мое имя, кузнец захохотал.

— Wolfbane! Fluch der Wëlfen! Твое имя значит Волчье Проклятье! А знаешь, как зовут мой молот?

Он потряс молотом у меня под носом.

— Молот Судьбы! На нем руны судьбы, Футарк. Они привели тебя ко мне, Рудольф Убийца Волков. Боги послали тебя сюда!

Я спросил его, зачем боги послали меня в их деревню. Он ответил, что я должен убить его брата-близнеца — Белого Вульнара. Хозяина Дикой Охоты.

— Спасибо, что приехала, Эрика, — рукопожатие негнущихся пальцев в тонкой перчатке.

На Гаспаре не было лица. Лишь обескровленное его подобие под шапкой спутанных волос. Полнолуние — очень трудное время в клинике доктора ван Рихтена.

— Пустяки, Гаспар. Для тебя в любое время.

— Барон фон Штольц, разрешите представить, Эрика Нагель. Наш лучший специалист.

— Очень рад знакомству, — фон Штольц щелкнул каблуками, блеснул моноклем, наклоняясь к ее руке.

Сухие губы. Колючая полоска усов. Запах казармы и горелого пороха. Им не успел пропитаться новехонький черный мундир, но он был в коже и волосах фон Штольца. В крови. Поколения его предков жили войной. И умирали ею.

Но барон пошел дальше. Пушек и пулеметов, газов и танков ему оказалось мало. Он и другие теперь рыщут в поисках нового оружия. Древнего запретного знания, которое охотно пожирает всех, кто с ним соприкасается.

Они находят его. Запирают в клетку. Изучают под микроскопом.

Потом кто-то допускает мелкую ошибку. Досадный просчет.

И вот уже само оружие рыщет по улицам города в поисках очередной жертвы.

— Как это случилось?

Каблуки Эрики выбивали звонкую дробь по мраморным плиткам коридора. Рядом чеканили такт сверкающие сапоги барона. Гаспар семенил сзади.

— Он повесился у себя в камере. На решетке. Разорвал голыми руками матрас и сплел веревку. Охранник пришел забирать обед и увидел его сквозь глазок.

Барон скривился. Ему претило изложение подробностей.

— Фрау Нагель, я сомневаюсь, что мой рассказ...

— Рассказывайте, — жестко оборвала его Эрика. — Все равно до полуночи начинать преследование бесполезно. Он затаился. Рассказывайте, мне важны любые зацепки.

Девочкой она любила истории. С тех пор любопытства в ней поубавилось. Но ей действительно необходимо было знать, с кем она имеет дело сегодня ночью.

— Как вам будет угодно. Охранник действовал по инструкции. Он вызвал двоих автоматчиков с овчарками и дежурного врача. Они вскрыли камеру, чтобы проверить тело.

Эрика уже поняла, что будет дальше. Еще один надгробный камень человеческой глупости.

— Вне всяких сомнений подопытный был мертв. Перелом шейных позвонков, смерть от удушения. Согласно инструкции, тело начали перевозить в Блок-Ц для вскрытия и кремации.

— А по дороге он обратился, растерзал охрану и сбежал.

Барон остановился.

— Да. Откуда вы знаете? — он с подозрением покосился на Гаспара.

— Знаю, — Эрика не сбавляла шаг, и фон Штольцу пришлось догонять ее чуть ли не бегом. — Вместо инструкций давайте читать вашим болванам выдержки из “Молота Проклятых”. Особенно в той части, что касается “полного изведения обращенных”. “Покончив же с человеческим телом, помни, что Зверь являет себя в двух ипостасях. И лишившись одной, спешит воплотиться в последующей, пока Врата Жизни еще распахнуты для него”.

До поворота они шли молча.

— Фрау Нагель, вы не думали о том, чтобы более плотно сотрудничать с нашим ведомством? — решился, наконец, барон. — Возможно, тогда нам бы удалось избегнуть подобных инцидентов.

— Я не хочу обижать вас, барон, — Эрика остановилась, посмотрела прямо в крошечные зрачки собеседника. — Но я никогда не стану близко работать с людьми, которые не ведают, что творят.

Барон Штольц побледнел. Потом кровь бросилась ему в лицо.

— Что. Вы. Имеете в виду, — выдавил он.

“Будь я мужчиной, не миновать бы дуэли”, — подумала Эрика. С сожалением. Дуэль — это хороший повод закрыть Врата Жизни для такого вот мерзавца.

— То, что я говорю, барон. Вот броский пример. Вы знаете, что за знаки носите в петлицах?

Фон Штольц смешно скосил глаза на воротник своего мундира.

— Я не уверен... — начал он

— Зато я уверена. Это перевернутые руны жизни Альгиз. Руны, предрекающие смерть. Вы и ваши начальники суете голову судьбе в пасть. Я не хочу быть рядом, когда она ее захлопнет.

История, которую рассказал мне Черный Вульнар, была невероятна. Если бы мне довелось услышать ее за кружкой пива, я бы, наверное, рассмеялся.

Но там, в месте по другую сторону времени, среди гор, утопающих в тумане, все звучало иначе.

Там можно было поверить в цвергов, подземных мастеров и чародеев, населяющих горы, как черви вековой дуб.

Цверги не враги людям. Но иногда они крадут человеческих детей. Если те отмечены невидимой смертным, но притягательной для цвергов руной судьбы.

Нет, “крадут” — неверное слово. Цверги по-своему честны. Они совершают обмен.

Вместо похищенного ребенка в колыбели остается его близнец, сделанный из волшебной глины.

Подменыш во всем подобен человеку. Ребенком он плачет. Подростком набивает пузо за троих. Мужчиной волочится за юбками.

У него нет лишь двух вещей, свойственных каждому смертному.

Истинной тени, которую можно увидеть в лунном свете, и узнать по ней душевные качества человека. Цверги не умеют вкладывать душу в свое глиняное творение. Следовательно, подменыш отбрасывает лишь ложную тень, видимую на солнце.

В лунном же свете видно, что кожа его цвета глины, глаза сделаны из олова, а ногти и зубы из железа. Цверги умеют сделать неживое живым, но в лунном свете их обман очевиден.

И собственной судьбы нет у детища цвергов. Только отражение судьбы того, по чьему подобию он создан.

Перевернутая вниз головой руна чужой жизни.

— Сорок лет назад родился мальчик. В доме кузнеца, — Вульнар запивает свой рассказ пенной брагой, припечатывая каждое предложение стуком кружки по столу.

Кузнец был великаном, заросшим черными волосами и бородой. В руках он держал громадный молот, покрытый загадочным узором.

И с каждым глотком его рассказ становится все более поэтичным, все более напевным.

— Тор, покровитель мастеров и воинов, возложил ему на лоб старшую руну Зиу — руну силы и справедливости. Ее носитель должен был стать великим бойцом и непревзойденным кователем. Неудивительно, что в ту же ночь цверги украли его из колыбели, чтобы обучить своему тайному мастерству в подземных чертогах.

— Но от цвергов ускользнуло, что не только Тор навестил новорожденного. Бог коварства, хозяин пещер мертвецов Локи, одарил младенца перевернутой руной Ингуз. Знаком подземного огня.

Палец Вульнара чертит знак на деревянной столешнице. На моих глазах ломаные очертания чернеют, как будто нанесенные каленым прутом.

— Обладателя этой руны не минует участь темного ведуна, мастера порчи и повелителя злых духов. Ему не миновать дороги предателя своих учителей. Такова плата за темное знание.

Завершенная руна вспыхивает огнем невиданного сумрачного оттенка. От стола пышет жаром.

Крякнув, Вульнар заливает огонь брагой из своей бездонной кружки. Перевернутая руна Ингуз шипит и долго не хочет гаснуть.

— В день своего десятилетия мальчик убил приютивших его цвергов. Вскормленный молоком валькирий, он был сильнее десяти взрослых мужчин. Впитанное с молоком, в нем жило презрение к смерти, а руна Зиу давала ему нечеловеческую доблесть. Ему не составило труда справиться с толпой карликов.

— После он вырвал им всем зубы и ногти, сделанные, как известно, из самого прочного в мире черного железа. Ни один кузнечный горн не смог бы расплавить его. Но убийца владел перевернутой руной Ингуз, призывающей подземный огонь. Он переплавил ногти и зубы своих учителей в острые стальные зубы и когти для себя.

— Новые зубы убийцы цвергов могли разгрызть камень. Его когти были длиной с хороший меч и могли рвать в клочья кольчуги. Но этого ему было мало. Он подстерег и убил белого волка, напоив когти и зубы его кровью. Содрав с волка шкуру при полной луне, он надел ее на себя и превратился в огромного белого волколака. С железными зубами и когтями. Убийцу заблудших путников. Хозяина воющих духов снежного бурана. Хозяина Дикой Охоты. Моего брата.

От удара о стол кружка Вульнара раскололась на множество глиняных осколков. Среди них насчитывалось немало острых. Но на руке кузнеца не было ни царапины.

Глина не ранит глину.

На черном металлическом диске часов две стрелки в виде человеческих рук показывали 11:30.

В кабинете Гаспара пахло формалином. И немножко — крепкой травяной настойкой. Директор клиники успокаивал нервы.

Над раскатанной на столе картой к барону вернулись уверенные манеры командующего.

— Мы проследили его от парка Альбрехтсберг. От идеи масштабного прочесывания нас отговорил доктор ван Рихтен. Ограничились цепочкой постов вокруг парка и в прилегающих кварталах, — фон Штольц указал на россыпь черных флажков. — Каждый пост — это двое автоматчиков с тренированной овчаркой.

— Замечательно.

— Красные флажки — это команды с прожекторами, — ободрился барон. — Как только прозвучит сигнал...

— Сигнал не прозвучит, — Эрика бесцеремонно поставила свой саквояж прямо поверх карты. — Ни вам, ни мне не нужен лишний шум. Все, чего мы добьемся клоунадой и фейерверком — это спугнем зверя или приведем его в ярость. Поверьте, вам не захочется увидеть его в ярости.

Щелкнув замком, она распахнула саквояж. Опустила руку в темную глубину, пошевелила пальцами.

Прикосновение ледяного металла успокаивало. Заставляло думать о деле.

— Вы хотите сказать, что пойдете туда одна? — из удивленно распахнутого глаза фон Штольца выпал монокль.

Эрика двумя пальцами поймала его над самым столом.

— Я пойду туда одна. Без ваших бравых убийц. Без вашего грохочущего оружия. Пойду и сделаю все дело, — она вернула монокль хозяину. — Гаспар, мне нужно девять ампул сыворотки-F. Две ампулы меастатина. Фосфор. Кислота. Я попробую взять его живым.

Ван Рихтен уже суетился у сейфа, звонко не попадая железными пальцами в отверстия наборного диска. Умница, ему никогда не надо было ничего объяснять.

— Но фрау Нагель, позвольте! Вы недооцениваете опасность!

— Не больше вас, барон. Кроме того, со мной будут мои верные друзья. Не стоит за меня волноваться.

— Друзья!? Какие друзья??? Мы не можем допустить посторонних...

— Эти друзья. Они меня еще ни разу не подводили.

Не обращая больше внимания на барона, Эрика начала выкладывать “друзей” из саквояжа на стол.

Портативный автоматический арбалет, пристегиваемый к предплечью с помощью кожаных ремешков.

Связку стрел к нему. Наконечники стрел — стеклянные шприцы с длинными иглами или продолговатые ампулы.

Перевязь с десятком разнокалиберных скальпелей и других режущих хирургических инструментов. Все из чистого серебра.

Громоздкое устройство электрошока, состоящее из маховика со шнуром и батареи, цепляемых за спину. От батареи отходила пара гибких черных шнуров, венчавшихся серебряными дисками с изолированными рукоятками.

И, наконец, треугольная шапочка медсестры вместе с марлевой маской. Только не белого, а ярко-алого цвета.

Цвет свежепролитой крови. Лучшая приманка для оборотня.

— Почему ты хочешь, чтобы я убил твоего брата? — спросил я Вульнара.

— Чтобы разорвать нить. Наши судьбы сплетены. Я не могу не делать то, что делает он.

— Ты не хочешь быть кузнецом?

— Я не хочу быть убийцей! — вскричал Вульнар Черный. — Когда мне было десять, я случайно убил моего отца ударом молота. И это была не последняя случайность в моей жизни.

— И до сих пор тебе ничего не было за это?

— Жители деревни давно бы скормили меня псам, если бы не боялись Белого Вульнара. Они знают, что он до сих пор обходит деревню стороной только из-за меня. Я его вторая тень. Я знаю, как лишить его силы ведуна и оборотня. Как убить его.

— Вульнар, я говорил тебе, что происхожу из рода охотников на оборотней. Убивать их — мой долг и призвание. До того, как встретиться с тобой, я не принимал историю моей семьи всерьез. Волчьи головы в обеденном зале были в моих глазах всего лишь поеденными молью трофеями дедов, не больше. Теперь я смотрю на это иначе.

— Я знаю все о тебе. Когда я понял, кто я, и понял, что у меня нет собственной судьбы, я решил однажды все изменить. Я начал ковать свою собственную судьбу. Я сделал молот и покрыл его сильнейшими из рун. Я нашел кусок небесного железа и работал над ним день и ночь. Я придавал ему форму, которую видел во снах, приходивших ко мне в полнолуние. Все остальное время мне снились только сны моего брата, полные крови и завываний ветра.

— Под ударами Молота Судьбы слиток небесного железа обрел форму. Он стал похож на руну-оберег Wolfsangel — “волчий крюк”. С появлением в наших краях Дикой Охоты такую стали рисовать на каждой двери.

— И когда я трижды раскалил Волчий Крюк в горне и трижды опустил его в талую воду горных ключей, в отражении я увидел тебя. И твоих благородных предков-охотников, давших клятву истреблять зло, таящееся в ночи.

— Есть то, что ты должен знать, мой друг, — сказал я Вульнару. — Один из моих предков преступил клятву, и за это все мы несем наказание. Мы прокляты жадностью графа Альбрехта Вольфбейна, потребовавшего награду за истребление Шварцвальдской Стаи. Наш герб был украшен клеймом позора. Отныне мы служим наемниками, независимо от зова сердца. Те из нас, кто пытаются поступать вопреки судьбе, становятся жертвами врагов или обстоятельств.

— Теперь, когда я знаю, что прошлое моей семьи не груда пыльных манускриптов, я вынужден всерьез думать о проклятии. Я хочу помочь тебе всей душой, но могу сделать это только за плату. Иначе я погибну, не сделав ничего.

Вульнар кивнул. Мои слова не удивили его и не вызвали у него злобы. Наверное, и это он видел в зеркале горных вод.

— Я предложу тебе плату, Охотник, — сказал он. — Я починю крыло твоей железной птицы, чтобы ты мог вернуться в свое место и время. И я вложу в твое оружие силу убивать таких, как мой брат. Серебряных пуль достаточно, чтобы повергнуть обычного волколака. Для Хозяина Дикой Охоты этого мало.

В руках Черного Вульнара металл обретал жизнь. Он называл себя тенью великого мастера, но я не мог представить себе искусства выше.

Он взял мое ружье, обычное револьверное ружье “Беккер”. Покрыл его ствол рунической гравировкой. Сделал на прикладе щечки из серебра со сценами волчьей охоты и защитными знаками.

Под стволом он прикрепил металлическую трубку с тугой пружиной и железный футляр. В футляр он поместил взятую с самолета катушку со стальным тросом. Трос крепился к древку, вложенному в трубку.

На древко Вульнар насадил Волчий Крюк из небесного серебра. А пружину в трубке заговорил так, что выброшенный ей Крюк насквозь пробил доску толщиной в два пальца, увязнув с другой стороны.

— Твое оружие готово, охотник, — сказал Вульнар. — Я дал ему имя. Волчий Убийца. Высек на трубе, метающей огонь. Теперь оно будет становиться сильнее с каждой душой, отправленной им в пещеры мертвецов. И тебе будет все труднее справляться с ним. Помни об этом и используй его мудро.

В свете луны белые стены домов казались сделанными из пожелтевшей кости. Маленькие окна сливались в полосу слюдяного мерцания, если смотреть на них, повернув голову, против хода движения машины.

“В отличие от вампиров, бэньши или доппельгангеров, наиболее часто встречающихся в наших широтах, вервольфы — не порождения измененного лунного света, запредельной материи или наших кошмаров. Они — существа из плоти и крови.

Но эти плоть и кровь живут по законам, отличным от человеческих.

Организм вервольфа обладает невероятным восстановительным потенциалом. Раны, нанесенные обычным оружием, заживляются им мгновенно. Процесс регенерации тканей, соприкасавшихся с серебром или погибших в огне, длится дольше, но тоже весьма скоротечен.

Наиболее эффективный метод уничтожения оборотня — это методичная и последовательная обработка его тела и внутренних органов с помощью зажигательных смесей, йодистого серебра или концентрированной кислоты. Конечно, такой способ требует высокого уровня подготовки и безупречных личных качеств, таких, как отвага и самоотверженность. Даже перед лицом смерти”.

— Ты был хорошим учителем, Гаспар, — сказала Эрика.

Железная ограда парка Альбрехтсберг надвигалась на них гроздьями чугунного винограда и гербами Прусского Дома.

— Сигнал не прозвучит, — Эрика бесцеремонно поставила свой саквояж прямо поверх карты.

— Тебе не нужен был учитель, милая. Ты все знала и так. Я лишь привел твои знания в систему.

Она покачала головой.

— Помнишь, когда я заболела туберкулезом, ты спрашивал меня — боюсь ли я умереть?

— Ты сказала, что не боишься.

— Слишком много страха. Повсюду. Я разучилась бояться. Это бы убило меня рано или поздно. Если бы ты не научил меня бояться снова.

Он не стал спорить. Милый Гаспар, вся его молодость прошла в научных дебатах с твердолобыми материалистами вроде Маркса или Фрейда. Свободное время он проводил в лаборатории, или охотясь за очередным беспокойным оккультным феноменом. Трансильванские упыри. Петербургские ундины и навьи. Парижское наследие тамплиеров.

Теперь ему пятьдесят четыре. Время материалистов прошло, на шее у Гаспара сидят деятельные мистики с рунами смерти в петлицах. Его правая рука — пощелкивающий и жужжащий протез из крупповской стали. Его левая рука — Эрика Нагель, выполняющая ночную работу.

Гаспар ван Рихтен не будет спорить с Эрикой. Нет времени. На часах без семи минут полночь.

Все должно было случиться в полночь, в полнолуние.

По словам Вульнара, в это время волколак переживает невольную смену облика. Это момент его наибольшей слабости.

Опытный оборотень проводит первый час после полуночи в надежном логове. И лишь потом выбирается на охоту.

В снах своего брата Вульнар Черный узрел его логово. И отыскал его среди горных кряжей — пещеру с широким, но незаметным издалека входом.

Там Белый Вульнар пережидал полночь. Там за час до полночи ждал его я, сидя возле кучи хвороста, сложенной Вульнаром Черным в виде правильной руны Ингуз.

На мне была черная маска из дубленой волчьей кожи. “Чтобы он не украл твое лицо”, — сказал Вульнар.

Ружье лежало у меня на коленях. Смазанное волчьим жиром и заряженное серебряной дробью. В свете полной луны ствол, приклад и Крюк источали нити собственного сияния. Я прикрыл Убийцу полой шубы, чтобы не выдать себя раньше времени.

Мои часы стояли с того момента, как самолет потерпел аварию. Я не знал, сколько прошло времени и сколько его осталось.

Я мог только сидеть, прихлебывая из фляжки сваренную Вульнаром брагу. И ждать.

Он появился в безмолвии падающих снежинок, не выдав себя до того ни единым звуком. Немыслимо, как такой гигант мог пройти по скальному карнизу, даже не скрипнув сапогами.

Он встал у входа в пещеру, спиной ко мне, отряхивая рукава. Мех его шубы и густая копна волос серебрились от снега и инея.

Глядя в неподвижную, как гора, спину, я нащупал курок Убийцы.

— Ты не из деревни, — неожиданно сказал он.

Это был голос Вульнара.

— Кто ты? — спросил он, поворачиваясь ко мне. — Was bist du?

О его лице нельзя было сказать “похоже”. Похож бывает брат на брата или сын на отца. А это было то же самое лицо. Лицо Вульнара.

Только волосы и борода — это не снег красил их, а седина. Белый Вульнар заслужил свое прозвище.

— Кто ты, — повторил он, втягивая носом воздух. — Я чувствую железо. Ты дровосек? Охотник?

— Охотник. Der Ja ger.

— Охотник, — повторил Вульнар Белый. — А я Хозяин. Der Meister. Ты далеко ушел от дома. Охотнику не следует так делать. Вьюга заметает следы. Охотник может не найти дорогу домой.

— Мой дом не здесь.

— Твой дом по другую сторону тумана. Я видел его во сне. В прошлую луну, когда мой брат послал ветер сломать твою железную птицу.

Мой палец замер, не взведя до конца курок.

— Кто послал ветер?

— Мой брат. Вульнар Черный. Кузнец Судьбы.

Барон выглядел расстроенным.

— Очень жаль, что мы не можем оказать вам помощь, фрау Нагель.

— Вы все же сообщили мне одну хорошую новость, барон, — сжалилась Эрика. — Человек мертв. Нам противостоит зверь. Хитрый, живучий, опасный. Но всего лишь зверь. Если бы он не был так глуп, если он выбрал другой способ самоубийства — перегрыз себе вены, например — мы бы столкнулись с существом во много раз более страшным. Наряду с некоторыми человеческими свойствами, оно бы обрело способность принимать облик своих жертв.

— Каким образом? — удивился фон Штольц. — Я считал, что это привилегия доппельгангеров.

— Доппельгангер крадет образ жертвы вместе с душой. Оборотень довольствуется только обликом. Он снимает с жертвы кожу и приращивает ее поверх своей. Пока кожа не начнет разлагаться, отличить его от оригинала почти невозможно.

Барон наморщил лоб.

- Я читал об этом! — радостно возвестил он. — Отчет группы Тойбера. Тысяча девятьсот девятый год. Потрошитель из Шварцвальда. Семь жертв. Единственный уцелевший — маленькая девочка, — он опять нахмурился. — Не могу вспомнить, как ее звали...

Гаспар ван Рихтен нервно кашлянул.

— Эрика Браут, — сказала Эрика Нагель, доктор медицины, особый сотрудник клиники лечения психических заболеваний фонда ван Рихтена. — Год спустя она умерла от туберкулеза в приюте фонда ван Рихтена.

— Да, да, вы совершенно правы, — покивал головой фон Штольц. — Бедная девочка. Столько пережить, и от туберкулеза...

— Вы бы предпочли, чтобы малютку сожрал оборотень? — с иронией спросила Эрика.

— Нет, нет, что вы, — барон покраснел. — Я имел в виду...

— Время, — сказал Гаспар, глядя на часы. — Тебе пора, Эрика.

В глубине парка колокола часовни замка Альбрехтсберг начали отбивать полночь.

— Ты лжешь, — я не чувствовал уверенности в своих словах.

— К чему мне лгать? — пожал плечами Белый Вульнар. — А даже если бы я и захотел, не сумел бы. В ночь полнолуния владеющий силой не может солгать. Сомневаешься? Посмотри мне в глаза.

И он откинул голову так, чтобы на лицо ему упали отблески лунного света. Я увидел желтый блеск его радужки, рассеченной вертикальным зрачком. Тень, проследовавшая за ним в пещеру, была тенью огромного волка, неуклюже семенившего на задних лапах.

Вульнар присел на корточки перед грудой хвороста. Металлически лязгнул зубами.

Хворост жарко вспыхнул, весь, сразу. Огонь поднялся до потолка пещеры, но тут же опал, смирился под ладонями Хозяина.

Сквозь танец языков пламени меня обдал холодом взгляд Вульнара.

— Я не вижу твоего лица за этой маской, охотник. Но твои глаза знают смерть. Ты убивал?

— Я воевал.

— Это хорошо, — задумчиво протянул Белый Вульнар. — Для тебя. Молоко валькирии не убьет тебя, а сделает сильнее.

— Молоко валькирии?

Он кивнул на мою фляжку.

— Брага, которую варит мой брат. Молоко валькирии. Медвежья кровь. И вода с ледника, в котором спит вельва, прорицательница Последней Зимы. Только благодаря этому снадобью ты до сих пор жив. Я заговорил эту пещеру так, что она убивает каждого, кто заходит сюда. Если бы ты прошел дальше, — он указал вглубь пещеры, — ты бы встретил людей и животных, превратившихся в лед.

Вульнар усмехнулся, и я увидел двойной ряд острых железных клыков.

— Некоторых, впрочем, убил я, раньше, чем это сделал холод. Но холод не может справиться с тобой. Как и я. Пока.

— Ты не можешь справиться со мной? Почему?

— Брага Вульнара Черного. Она дает тебе силу двадцати воинов. Ярость трех медведей. И умение предвидеть все, что сделает враг. Ты слишком опасный противник сейчас, чтобы сражаться с тобой в человеческом теле.

Его откровенность была поразительна. Я подумал о полной луне, которая не давала Вульнару лгать. И спросил:

— Почему твой брат хочет убить тебя?

Железная улыбка стала шире. Теперь она напоминала оскал.

— Потому что мой брат — глиняная кукла, сделанная из черной глины цвергов. И внутри у него пустота.

Ладони Вульнара обрисовали в воздухе очертания кувшина.

— Эта пустота мечтает наполниться. Моим мясом, моей кровью. Моей душой. Всем, чего в ней нет от рождения. Такова злая сущность всех глиняных близнецов.

За спиной у зверя был привязан Молот Судьбы.

“Подменыш во всем подобен человеку. Лишь двух вещей не хватает ему до полного подобия”.

— Ты можешь не верить мне, охотник. Тогда спроси у моего брата сам.

“Жила-была одна маленькая девочка, которой мама запрещала гулять в лесу по ночам”.

Парку Альбрехтсберг было далеко до ухоженного, но мрачного Шварцвальда, где прошло ее детство. Рука архитектора сплела вокруг замка паутину мощеных дорожек. Натоптанные среди деревьев тропинки подчинялись продуманной системе.

Усталого путника повсюду ожидали скамейки и беседки. Темные уголки освещались газовыми рожками. Повсюду изобиловали таблички и указатели.

Даже ночью парк казался очень уютным местом.

Трудно было поверить, что этой ночью он стал охотничьей вотчиной оборотня.

“Вы уверены, что он не попытается пробраться в замок?”.

“Совершенно. В полнолуние оборотень сделает все, чтобы избежать человеческого жилья”.

“Но тогда где вы собираетесь его искать?”.

“Предоставьте это мне, барон”.

Я все равно не смогу вам ответить.

Как найти черную кошку в темной комнате?

Научитесь чувствовать, как кошка.

А лучше сделайте так, чтобы она сама искала вас.

Эрика выбрала чайную беседку в английском колониальном стиле. Так легко было представить, как летом тысяча девятьсот третьего здесь цвели розы, и дамы в платьях довоенного фасона перемывали кости всему прусскому двору.

Она сбросила плащ, оставшись в одном облегающем трико без рукавов. Перевязь с инструментами висела у нее поперек груди, генератор тока за спиной. На правой руке взведенный арбалет.

Надо было торопиться. Вот-вот у вервольфа пройдет шок, вызванный невозможностью сменить облик. И он пустится на поиски жертвы.

Туго обмотав левую руку резиновым жгутом, Эрика оглянулась по сторонам. Света от газового фонаря не хватало.

Придется немного попортить государственную собственность.

Она взяла одну из своих стрел-ампул и разбила ее о перила веранды.

Жидкость из ампулы зеленовато светилась в темноте. Как стрелки часов. Фосфор.

Дернув за шнур генератора, Эрика поднесла диски к перилам. Сноп электрических искр произвел мгновенный воспламеняющий эффект. Вслед за быстро выгоревшей краской занялось и дерево беседки.

Стало значительно светлее. Она теперь без труда могла разглядеть темный рисунок вен на коже. И многочисленные шрамы от уколов. Сейчас их станет на один больше.

Дернув зубами за резиновый жгут, Эрика перетянула руку у локтевого сгиба. И аккуратно воткнув иглу, до отказа вдавила поршень шприца.

Полтора кубика сыворотки. Полная доза.

Белый Вульнар отодвинулся в сторону, чтобы я мог видеть вход в пещеру.

И стоявшего в нем огромного черного медведя в железном ошейнике.

— Здравствуй, брат! — воскликнул Белый Вульнар, выпрямляясь во весь свой невероятный рост. — Хорошо, что и ты зашел к нам на огонек!

Я знал, что он не лжет и медведь — действительно Вульнар Черный. За спиной у зверя был привязан Молот Судьбы. И ошейник я тоже видел в доме кузнеца — он день и ночь висел над его изголовьем.

— Может, ты сам расскажешь твоему охотнику, зачем тебе моя шкура? Не можешь? Ах, жалость, — глумился Хозяин.

Медведь зарычал, скалясь. Звуки, исходившие из его глотки, были почти членораздельны.

Белый Вульнар зарычал в ответ. Медведь мотнул головой, влево, вправо и двинулся к нему.

Хозяин захохотал. Кончики его пальцев заблестели металлом, вытянулись, заострились. Из-под ногтей ведуна стремительно прорастали серповидные лезвия длиной с две ладони.

При виде их медведь остановился. Посмотрел на меня.

Мне показалось, что Волчий Убийца шевельнулся у меня на коленях.

Пульс — девяносто.

В конце прошлого столетия доктор Гаспар ван Рихтен провел серию экспериментов с пациентами, страдающими редким видом инфекционного заболевания licantropia patologia. В частности, он попытался выявить возбудителя заболевания и пути борьбы с ним.

Пульс сто пять — сто десять. Первые признаки повышенной потливости.

В ходе своих исследований ван Рихтен брал вытяжки из желез подопытных на разных стадиях развития заболевания. Он ставил перед собой задачу сделать обратимым процесс превращения человека в зверя. Или хотя бы замедлить его.

Пульс сто двадцать. Обильное потоотделение. Наблюдается резкий скачок обонятельного порога.

Изучая реакцию обычного человеческого организма на возбудителя licantropia patologia, он вводил препарат добровольцам, принимавшим участие в исследованиях. Некоторые из них высказали повышенный иммунитет к заболеванию. Их кровь впоследствии использовалась в приготовлении сыворотки-антидота для тех, кто оказался более восприимчив.

Пульс до сто сорока. Порог слуховой чувствительности повышен. Частичное выпадение цветности зрения. Обонятельный порог превысил человеческий в несколько раз. Наблюдаются изменения состава крови. Требуется инъекция стабилизирующего препарата.

Стабилизатор позволял продержаться еще около двадцати минут. Потом требовалась двойная доза антидота.

Иначе подопытный заканчивал свой путь там же, где и бедолаги с повышенным восприятием к возбудителю. В блоке-I, сокращенно названным от Infektion. В камере с железной дверьми и маленьким окошком.

Как раз в такой повесился сегодняшний “пациент”, чтобы обрести свободу в образе волка.

Эрика слизнула каплю крови, выступившую на месте укола. Борясь с желанием вцепиться в руку как следует.

Зачем нужны были эти двадцать минут на грани между человеком и зверем? Зачем ломиться через заросли, обливаясь резко пахнущим потом и морщась от слишком громких звуков своих шагов?

Об этом ли думала Эрика, вкалывая себе стабилизатор?

Она думала о браге из молока валькирии и маленькой серебряной фляжке на поясе охотника. И еще о том, что проклятая беседка, вопреки сырости, разгорелась как следует.

Всего лишь еще один повод торопиться.

Шагнув вперед, Белый Вульнар взмахнул железными когтями перед самым носом медведя. Зверь попятился, рыча.

Я встал, сбросил мешавшую шубу. Вдавил приклад в плечо. Серебряная накладка обожгла щеку холодом.

Хозяин повернулся ко мне. Оскалился уже совсем не по-человечьи.

— Охотничек, — проскрипело у него в горле. — Опоздал. Раньше надо было думать.

Его лицо менялось. Челюсть ползла вперед, лоб назад. Сквозь волосы показались острые кончики ушей. Ссутулившись, Вульнар стал ниже ростом и при этом массивней. Его руки висели теперь на уровне согнутых колен.

Полночь наступила. Обращение началось.

Она почуяла его задолго до того, как они оказались на одной тропинке.

Чужеродное вкрапление в рисунке запахов парка. Оно ощущалось, как шероховатость под пальцами. Щекотка в области переносицы. Вкус алкоголя и металла на языке.

Он пах старой шинелью, табаком, шнапсом и ружейной смазкой.

Запахи человека.

— Фроляйн, — сказал он, вполне уверенно целясь в нее из видавшего виды “Манлихера”. — Вам известно, что вы гуляете по территории, особо охраняемой государством?

— И это повод наставлять на меня ружье, господин Шмид?

— Извините, фроляйн, но время тако... мы знакомы? — сторож прищурился.

Немолодой дядька, однако, выправка и как держит винтовку — бывший солдат, наверняка. Надо же, мог бы спать в своей теплой комнатушке, а потащился в темноту и холод.

— Прочла у вас на бляхе, — сказала Эрика.

И тут же поняла, что сторож не поверит. В темноте, на таком расстоянии прочесть крохотные буквы.

— На бляхе, значит, — сторож цокнул языком. — А ну-ка, фроляйн, повернитесь вон к тому дереву лицом. И руки держите на виду.

Эрика послушно развернулась, считая шаги, которые делал сторож к ней. Один, два...

— Хотел вызвать пожарных, — слышала она за спиной. — А телефон молчит.

Три, четыре, пять.

— Пошел проверить провод, так он, что вы думаете, перегрызен.

— Перегрызен? Вы уверены?

Шесть, семь.

— Еще бы. Там обмотка толстенная, так на ней следы зубов. И следы вокруг натоптаны, волчьи. Я старый охотник, знаю.

— Свежие следы?

— Да как сию секунду он там был, волк. Даже вода в них затечь не успела. Думал поискать зверюгу и вас увидел. Еще думаю, откуда...

Восемь, девять, сейчас.

Она бережно опустила ружье рядом со свернувшимся клубком телом. Проверила пульс.

— Охотничек, — проскрипело у него в горле. — Опоздал. Раньше надо было думать.

У сторожа оказалась завидная реакция. Он успел выстрелить один раз. Пуля увязла в стволе дерева.

Взамен Эрика подарил ему пятнадцать минут забытья на холодной земле.

Даже если он подхватит простуду, это лучше, чем быть загрызенным оборотнем.

“Если ты не стерпишь и выстрелишь, пока он человек, мой брат убьет тебя. Если прождешь слишком долго, и он обратится в волка полностью, мой брат убьет тебя тоже.

Твое время — это шестьдесят ударов сердца между вчерашним днем и сегодняшним, когда силы человека оставили его, а силы волка еще не пришли к нему. Ни раньше, ни позже, а именно тогда ты должен ударить”.

Седой Волколак, Хозяин Дикой Охоты, лакал воду, стекавшую с ледника, в котором спала прорицательница вельва. Во сне он видел грядущее.

Он был готов к нашей схватке.

Одно слово перерождающихся губ — и огонь снова взмыл до потолка. Надежно отделяя меня и Убийцу от превращавшегося оборотня.

Жар ел глаза. Я нащупал рукой ледяной металл фляги на поясе. И вспомнил, как Вульнар Черный заливал брагой горящую руну Ингуз. Молоко валькирии и медвежья кровь?

Я с размаху выплеснул снадобье в огонь.

Случилось невероятное. Огненная стена не погасла, но в ней образовался “пролом”. Как раз там, где брага вылилась на хворост.

В этот “пролом” я и шагнул, поднимая ружье к плечу. Сердце отбивало несчитанные удары о клетку ребер.

“Ты где-то здесь. Я знаю. В твоем зверином теле сохранилось достаточно человека, чтобы приготовить ловушку”.

Она видела следы и видела, что они были оставлены специально. Сторожу повезло, что он неверно прочел их и пошел в другую сторону. Наткнулся на нее вместо волка.

“Ты недалеко от порванного кабеля, поджидаешь в засаде. Теряя остатки разума. Остатки выдержки. Особенно сейчас, когда ты чувствуешь мой запах, усиленный действием сыворотки”.

Бешеные удары сердца отдавались где-то в горле. Хотелось бежать, не разбирая дороги, завывая от переполняющих чувств. Держать себя в руках становилось все сложнее. От двадцати минут оставались считанные песчинки, сдуваемые ветром.

“Ну, где же ты? Иди, иди ко мне!”.

Сжавшаяся перед броском темнота в зарослях заглянула желтыми зрачками в глаза Эрики.

Обнажила клыки.

И прыгнула.

Рука Эрика превратилась в размазанный силуэт, срывая с перевязи и посылая в брюхо оборотня серебряные скальпели.

Она не промахнулась ни разу. Вервольф взвыл, покатился по земле, терзая брюхо лапами. Перекатился через спину, встал на четыре лапы.

Уже осторожней двинулся к ней, боком, боком, готовя новый прыжок.

Эрика подняла руку с арбалетом. Главное — угадать момент прыжка. В противном случае он увернется. Даже подстегнутые сывороткой мышцы не давали шанса опередить оборотня.

Феномен ускоренного восприятия, как говорил Гаспар. Он лучше других знал, как трудно успеть раньше вервольфа. За это знание он заплатил правой рукой до плеча и куском брюшины.

Но волк не прыгнул. Он атаковал понизу, стремясь вцепиться в пах. Это была повадка опытного убийцы, а не новичка, только вчера сменившего тело.

Эрика успела вставить ему в пасть дугу арбалета. Под давлением челюстей оружие хрустнуло, но рука не пострадала.

Свободной рукой выхватила одну из запасных стрел. И воткнула ее в глаз оборотня.

Дернув изо всех сил головой, оборотень сорвал арбалет с ее руки. Завыл, мотая башкой — пытался вытряхнуть стрелу из раны.

“Что это было?”, — думала Эрика на бегу. Если F-сыворотка, ему конец. Мозг не выдержит обратной трансформации. Если статин, то он замедлится, и это тоже хорошо.

Но если судить по скорости и ярости, с которой вервольф нагонял ее, это было ни то, ни другое.

Эрика ориентировалась на огонь пылающей беседки. Выбежав на поляну с ней, она развернулась к преследователю. Припала на колено.

В ее руках были большие изогнутые ножницы для вскрытия ороговевших тканей. Она всадила их в горло оборотня, падающего на нее сверху. Рухнула, подмятая тяжестью волчьего тела, изо всех сил работая ножницами.

В лицо ей ударила горячая струя. Эрика проталкивала ножницы дальше, стремясь добраться до трахеи или позвоночника прежде, чем ткани начнут опять срастаться.

Вервольф снова продемонстрировал изощренную повадку, отскочив назад. Теперь она видела, что стало с глазницей. Морда оборотня светилась в темноте от фосфора.

Должно быть, он теперь в ярости. Она сделала все, чтобы его разозлить. И у нее не осталось ничего, чтобы уберечь себя от его злости.

Почти ничего.

Когда Волчий Крюк пробил сердце волколака, цепляясь за ребра, Хозяин завыл. Он выл, не останавливаясь, а я подтягивал его к себе на стальном тросе, удивляясь невероятной силе в моих руках.

Брага Вульнара Черного действовала.

Но и она, как оказалось, была не всемогуща. Извернувшись так, как будто его кости были из топленого масла, человек-волк ударил меня по лицу железными когтями. Если бы не маска, я бы лишился правого глаза. А так отделался лишь глубокой, до кости раной.

В ответ я с размаху съездил в меняющуюся морду прикладом. Раз, другой. И повернув ружье, просунул ствол между железных зубов. Глубоко, в самую глотку.

Глаза зверя смотрели на меня с человеческой ненавистью. Я спустил курок.

Поднявшись на дыбы, он бросился ей на грудь, чтобы повалить и, наконец, загрызть.

Сыворотка снабжала ее достаточной силой, чтобы удерживать оборотня перед собой. Эрика наносила удары в район плечевых суставов, стремясь обездвижить передние лапы. Ее рука работала с бешеной скоростью швейной иглы.

Но и заемной стойкости имелся предел. Навалившаяся масса стала передавливать. Подминаемая вервольфом, Эрика оставила ножницы торчать у него подмышкой. Упала на спину, упираясь в волчью грудь ногами.

Несколько рывков за шнур генератора. И два серебряных диска прижались к оскаленной волчьей морде.

Вонь пылающей шерсти. Волосы и лицо Эрики оберегала маска, но жар пылающего фосфора все равно заставил ее отскочить.

Несмотря ни на что, оборотень пытался ползти за ней, отталкиваясь задними лапами от земли. Ослепший, обезумевший от боли, но не отказавшийся от преследования.

“Покончив с ним, поспеши снять с тела шкуру. Кинь ее в костер. Теперь его тело должно снова принять человеческую форму. Тогда ты сможешь убить его окончательно”.

Лохмотья маски болтались на моем лице вместе с клочьями моей кожи. Я не чувствовал боль — холод или брага затуманили мое сознание.

Моя рука почти не дрожала, когда я сделал первый разрез на волчьей шкуре.

Последний свой скальпель Эрика всадила ему в основание позвоночника, прекращая рывки волчьего тела. И, сжав зубы, потащила парализованного оборотня к горящей беседке. Другого выхода не было.

Ему хватит десяти минут, чтобы полностью восстановиться. А она пять минут назад уже должна была валяться без сознания, не получив антидот.

В двух шагах от меня стоял кузнец Вульнар Черный, одетый только в железный ошейник. Он грузно опирался на рукоять своего молота и внимательно следил за каждым моим движением. Оловянными глазами подменыша.

Рукоять ножа выскальзывала из заскорузлых перчаток. Я прервался, обтер их о шубу оборотня. Бросил ее кузнецу.

— Скажи мне, Вульнар, — под моими пальцами шкура начала потихоньку сползать. Вместо кровоточащей плоти под ней открывалась белая человеческая кожа. — Это ведь из-за тебя я оказался здесь?

Под давлением челюстей оружие хрустнуло, но рука не пострадала.

— Это так, — согласился глиняный колдун, набрасывая шубу на плечи. — Я поднял туман и поймал тебя в него, как в силки. А потом отправил ветер сломать крыло твоей железной птицы.

— Крыло, — одним рывком я избавил Белого Вульнара от волчьих покровов. — Ты починил его?

— Кинь шкуру в огонь.

— Я спрашиваю тебе, Вульнар Черный, починил ли ты крыло, как обещал?

Кузнец скривился.

— Будь проклята луна, заставляющая говорить правду. Я не чинил твою птицу, потому что ты никогда не поднимешь ее в небо, охотник. Обещания ничего не значат для меня, носителя перевернутой руны Зиу.

— Я так и думал, — я встал, держа волчью шкуру в руках. — Значит, я никогда не поднимусь в небо. Почему же?

— Потому что ты навсегда останешься в этой пещере, — рявкнул Вульнар Черный и взял Молот Судьбы наперевес. — Я видел это в зеркале горных вод.

— Интересно, — я закинул шкуру на плечо. — А что ты еще видел?

— Я видел, как ты бежишь от меня вглубь пещеры и больше не возвращаешься оттуда. Наверное, тебя убивает Холодное Слово Хозяина. Я видел, как вырываю железные когти у моего брата. Как зачем-то пытаюсь рыть ими землю и царапаю камень. А потом я всегда видел темноту и три фиолетовых пятна в ней, похожих на глаза.

— А ты видел это? — спросил я.

И с силой двадцати взрослых мужчин метнул разделочный нож в огромную грудь Вульнара, лжеца и предателя, слепленного из черной глины.

Он завыл тогда и ударил молотом. Но не попал в меня, а в камень у входа.

Молот вспыхнул синим огнем, по стенам пещеры побежали трещины. Нависавший над входом карниз рухнул, похоронив пещеру на века.

Из кровавой пелены, застилавшей ночное небо, проступило бледное лицо сторожа.

Ствол ружья уткнулся Эрике под ребра.

— ...

“Я ничего не слышу”.

— А ну вставай!

“Не могу. Мышечный коллапс. Не могу пошевельнуться. Не надо стрелять, пожалуйста. Позовите Гаспара”.

— Вставай или я сейчас...

Желтая луна над плечом сторожа сжалась в суровое лицо доктора ван Рихтена. Положив руку на ствол “Манлихера”, он медленно согнул его в дугу, сминая металл пальцами. Его глаза не отрывались от глаз герра Шмида, закатывающихся под лоб.

Сторож осел рядом с Эрикой и повалился на бок. На этот раз он долго не придет в себя. А очнувшись, ничего не будет помнить из случившегося этой ночью.

Гаспар озабоченно посмотрел на часы. Достал из нагрудного кармана ампулу и насадку с иглой. Открутил кончик указательного пальца на правой, железной руке и привинтил насадку.

Проткнув ампулу, набрал жидкость из нее в полость пальца.

Укола Эрика не почувствовала.

Я бежал, преследуемый топотом и проклятиями Вульнара. Бежал вглубь пещеры в неизвестно откуда взявшейся уверенности, что это правильный путь. Волчий Убийца на моем плече больно бил меня по спине прикладом.

Справа и слева мне попадались ледяные статуи, о которых говорил Хозяин. Жертвы, проглоченные холодным чревом пещеры.

Среди них встречались очень странные, подчас жуткие фигуры. Мне запомнилась одна, которая никак не могла быть ни человеком, ни зверем.

Ее тело было прозрачным, как будто отлитым из фиолетового стекла. Лед внутри льда. Фиолетовый лед в волнистых переплетающихся узорах. Гладкое лицо, лишенное черт. И три темных пятна на нем, которые не могли быть ничем иным, как глазами.

Страшно представить, что за разум хранили эти глаза.

Хочется верить, что это привиделось мне в горячке погони.

Через тысячу ударов замедляющего бег сердца она смогла показать в сторону беседки.

— Он там, — язык все еще слушался с трудом.

— Я знаю, — кивнул ван Рихтен. — Он уже не шевелился, когда я пришел.

Он всегда все знал. И всегда появлялся вовремя. Перед самым занавесом, чтобы задуть свечи и собрать последние аплодисменты.

— Ты хорошо поработала, Эрика.

— Я знаю. Отвези меня домой, Гаспар. Только найди мне что-нибудь надеть. Кристоф не поймет, если я явлюсь в таком виде домой.

Проход все сужался. Мне с большим трудом удавалось пробираться вперед. Для моего преследователи здесь уже не было места.

Об этом возвестили мне вопли за спиной, грохот ударов и хруст ломаемого льда. Вульнар Черный вымещал бессильную ярость на статуях пленников пещеры.

Еще бы. Теперь, когда вход завален камнями, ему придется остаться в пещере навечно.

Пещера вывела меня к подземной реке. Я шел вдоль русла, долго, очень долго. Несколько раз засыпал. От холода и смерти меня спасал мой трофей — шкура оборотня, в которую я заворачивался мехом внутрь.

Мне повезло, впереди забрезжил свет. Я вышел на поверхность. Как оказалось, в окрестностях города Линденбург, где последнего колдуна сожгли четыреста лет назад за порчу соседской сметаны.

Недостаток колдунов и ведьм этот славный город восполнял вполне современной больницей, где мне сделали перевязку и необходимые уколы. А также телеграфом, с помощью которого я дал знать родственникам, что жив, почти здоров и нуждаюсь в деньгах.

В номере гостиницы, куда меня любезно пустили пожить в долг, я сделал первую насечку на прикладе Убийцы.

— Там я сделал первую насечку на прикладе Убийцы.

Тропинка вывела их прямо к дому бабушки Греты. Вот-вот навстречу должна была выбежать Нина, если бабушка опять не посадила ее на цепь.

— Очень интересная история, — сказала Эрика, глядя на Рудольфа снизу вверх. — Я даже не заметила, как мы пришли. А это ружье у вас с собой?

— С собой, — охотник постучал костяшками пальцев по деревянному футляру с выжженной головой волка. — Только оно заперто. Со временем с ним стало действительно непросто сладить.

— Значит, посмотреть не получится, — огорчилась Эрика. Подумала. — Но вы зайдете к бабушке Грете на чай?

Охотник замечательно рассказывал истории. И они были так непохожи на скучные сказки в ярких обложках, которые ей читали бабушка и мама.

— Прости, Эрика. С чаем ничего не выйдет, — покачал головой Рудольф. — Я проводил тебя и мне надо идти дальше. Я ищу одного человека. И чем скорее я его найду, тем лучше. Для всех.

Эрике очень не хотелось расставаться с охотником. Но ее ждала бабушка, ждала лекарств из аптеки. Надо было идти. И охотник тоже спешил, озабоченно поглядывая на большие стальные часы.

— А что это за человек? — спросила Эрика напоследок. — Может, я его знаю?

Рудольф достал из большого нагрудного кармана сложенную вчетверо газету. Развернул. Показал Эрике первую страницу.

— “Необычайная находка в горах”, — прочитала девочка заголовок по слогам. И ниже, более мелким шрифтом. — “При закладке новой церкви было обнаружено древнее захо... захоро... за-хо-ро...”

— Захоронение, — подсказал Рудольф. — Могильник.

— Ой, это же патер Ладвиг на фотографии! Наш священник! — обрадовалась Эрика. — Вот куда он уезжал!

— Кто из них патер Ладвиг? — спросил Рудольф. Голос у него стал очень серьезным.

На газетной фотографии было пять человек. Трое в рабочей одежде и два священника. Эрика заметила, что над всеми, кроме патера Ладвига, была карандашом поставлена галочка.

— Вот он, — показала девочка пальцем. — Вы его ищете, да?

— Ты знаешь, где его найти?

— Конечно! Я вам объясню, как дойти до церкви и до его дома. — Эрика задумалась, просияла. — Только зачем вам идти куда-то, если патер вот-вот будет здесь?

— Будет здесь? Почему?

— Моя бабушка больна. И он ее навещает почти каждый день.

— И сегодня?

— Я встретила патера Ладвига незадолго до вас. Он сказал, что идет к бабушке Грете.

На лбу охотника появилась озабоченная складка. Он посмотрел на дом, на Эрику. На футляр у себя в руках.

— Вот что, Эрика, — сказал Рудольф. — Давай сыграем с тобой в игру.

Бабушка Грета запирала дверь только на ночь. Последние годы она все реже вставала из своего кресла-качалки. Сидела у окна, накрыв больные ноги цветастым пледом. Дверь не запирала, чтобы мог войти молочник, священник или деревенский врач — ее дочка, мать Эрики. От незнакомцев ее покой оберегала верная Нина.

— Нина, Нина, — позвала Эрика.

Но овчарки нигде не было видно. “Наверное, опять спит”, — решила девочка. И толкнула дверь, входя в дом.

— Здравствуй, бабушка!

— Эрика, милая, — бабушка наклонилась из кресла, обняла ее. — Ну, наконец-то. Я думала, ты уже совсем забыла свою бабушку Гретхен.

— Нет, бабушка, что ты, — Эрика выкрутилась из бабушкиных рук, пахнущих мятой. — Знаешь, кого я встретила по дороге?

— Кого, милая?

— Ох... одного человека. — Эрика вовремя вспомнила про игру, которую придумал Рудольф.

Условием игры было — не рассказывать про охотника, если патер Ладвиг в гостях у бабушки.

Священника здесь не было. Если он еще не приходил, рассказывать было нельзя. Но если он уже ушел, то можно. А рассказать так хотелось!

То, что представлялось бабушкой Гретхен, прыгнуло через всю комнату, опрокидывая стол!

— Какого человека? — спросила бабушка, покачиваясь в кресле.

Отложив вязание в сторону, она сложила ладони поверх пледа.

— Патера Ладвига, — нашлась Эрика. — Он к тебе еще не заходил?

Надо же, и врать не пришлось. Все-таки она ужасно находчивая.

— Был и уже ушел, — сказала бабушка. — Даже чаю не выпил. Вечно он куда-то спешит, наш патер.

Эрика тут же обрадовалась и огорчилась.

Огорчилась, что игра закончилась, даже не начавшись. Теперь ей не надо подавать тайный сигнал Рудольфу, что патер Ладвиг в доме.

А обрадовалась возможности рассказать бабушке Грете про сероглазого охотника.

— Охотник? Вервольфы? Милая, никаких вервольфов не бывает, — бабушка покачала головой в белом чепце. — Нельзя же слушать, что тебе рассказывают всякие бродяги.

— Он не бродяга!

— Бродяга, а кто же еще? Ходит по лесу, пугает маленьких девочек.

— Бабушка, он меня не пугал.

— Надо будет сказать матери, чтобы пожаловалась полицмейстеру. И заперла тебя дома на пару дней.

Эрике хотелось расплакаться. Ну почему, почему взрослые всегда все портят? Никакой Рудольф не бродяга! И не надо ничего рассказывать толстому уродливому полицмейстеру!

— Милая, а теперь сделай, пожалуйста, бабушке чай, — попросила бабушка Грета. — Вскипяти чайник и завари. Справишься?

— Конечно, бабушка.

Эрика шмыгнула носом. И, нарочно пришаркивая ногами, как бабушке не нравилось, поплелась к печке.

От обиды она даже забыла, что Рудольф ждет хоть какого-то ее знака, спрятавшись в зарослях.

Пузатый бабушкин чайник, купленный еще до рождения Эрики на бременской ярмарке, скоро начал булькать и шкворчать. Эрика залезла на стул и вынула из буфета чашки. Свою маленькую, с рисунком цветов. И большую зеленую бабушкину.

Спустившись, Эрика поставила чашки рядом. Положила в свою три ложки сахара. Сахар бабушка держала только для гостей, у нее была такая болезнь, что ее нельзя было сладкого.

А вот патер Ладвиг наоборот, жить не мог без сладкого. Чай он пил приторный, аж противно. И всегда носил с собой пригоршню тянучек. Если не случалось поблизости детей, все съедал он сам.

— Милая, положи мне шесть ложек, — попросила бабушка Грета.

— Бабуля, ты что? Тебе же нельзя.

— Эрика, делай, что тебе говорят, — строго сказала бабушка. — Ты совершенно неуемная сегодня.

— Бабушка!

— Помолчи, — сказала бабушка Грета другим тоном. — Кто-то ходит за стеной.

Тишина. Булькает вода в чайнике, и шипит газ, перетекая из баллона в печку.

— Я ничего не слышу, — прошептала Эрика.

Бабушка поднесла палец к губам. Повернула голову боком к стене.

Эрика очень удивилась. Из-под чепца торчало бабушкино ухо. Оно выглядело очень большим. Как и ноготь на прижатом к губам пальце. Эрика потерла глаза кулачками. Ничего не изменилось.

“Бабушка Грета, а что у тебя с ухом? И с пальцем?” — хотела спросить Эрика. Было очень страшно от этих неслышных шагов за стеной.

Хлопнула входная дверь.

— Бабушка, это Рудольф! — радостно закричала Эрика. Ей стало стыдно, что она такая трусиха.

Стыд тут же сменился обидой. Охотник совсем не обратил на нее внимания, даже не глянул в ее сторону.

Он прошагал на середину комнаты. В левой руке у него была собачья цепь с порванным ошейником. В правой какая-то черная тряпка.

Ружье по имени Волчий Убийца, без всякого футляра, висело у охотника на плече.

— Я нашел это возле стены дома, с обратной стороны, — сказал Рудольф.

И кинул цепь на пол. Эрика увидела, что там, где цепь крепилась к будке, ее звенья разорваны. С какой же силой надо было дернуть?

— Мне кажется, что кто-то убил вашу собаку. А затем использовал цепь, как пращу, чтобы зашвырнуть труп в лес. Этот кто-то не мог войти в дом, пока его охраняла собака с “глазами ангела”.

“Глаза ангела”. Белые круги вокруг глаз на черной морде Нины. Бабушка говорила, что они отпугивают всякую нечисть. Мама всегда смеялась над ней.

— Но он все-таки вошел. Потому что в сарае лежало вот это.

Разворачиваясь, черная тряпка упала поверх цепи. Ряса священника. Порванная пополам сверху донизу.

— Он очень торопился ее снять, — сказал Рудольф Вольфбейн, охотник на оборотней.

— Бабушка! — закричала Эрика. — Бабушка, надо скорее уходить! Он прячется в доме!

Бабушка Грета покачивалась в кресле туда-сюда не сводя с охотника широко распахнутых глаз. Она казалась бы спящей, если бы не выкаченные желтоватые белки и черные озера зрачков.

“Наверное, бабушка очень испугалась”, — подумала Эрика. Она шагнула к бабушке, чтобы ее успокоить. Сказать, что все будет хорошо, Рудольф их защитит.

— Эрика, остановись, — сказал охотник так, что не послушаться было нельзя. — Он не прячется в доме. Иди ко мне.

— А где же он?

Из-под пледа, укрывающего бабушку Грету, донеслось громкое урчание, заглушившее даже чайник. Только сейчас Эрика заметила, как вздулся живот бабушки.

— Эрика, иди ко мне, — сказала бабушка густым, чужим голосом. — Не слушай этого бродягу, милая. Иди к бабушке Гретхен.

Бабушка протянула к Эрике огромные, распухающие на глазах ладони. И начала вставать с кресла.

— Беги, Эрика! — крикнул Рудольф. — Беги!

Она не успела.

То, что представлялось бабушкой Гретхен, прыгнуло через всю комнату, опрокидывая стол! Ему не помешал даже огромный, болтающийся у самых коленей живот. Бабушкино платье задралось на нем, обнажая мертвенно-бледную кожу с синей паутиной вен.

К этому ужасному булькающему бурдюку оно прижало Эрику, сжимая ее горло необычайно сильной ладонью. Свободной рукой оно погрозило Рудольфу указательным пальцем.

— Охотничек! — в бабушкином горле толкались, мешая друг другу, целых три голоса. — В одном из них узнавался австрийский выговор патера Ладвига. Третий, глухой и скрипучий, Эрика не знала. — Вот и встретились. Опять ты опаздываешь.

— Отпусти девочку, — глаза Рудольфа смотрели на Эрику поверх ствола Волчьего Убийцы.

В них была усталость долгих бессонных ночей. Усталость от нескончаемой погони.

— Отпустить? Ну как же я отпущу мою внучку? Мою прихожанку? — оборотень рассмеялся на три голоса. — Мою пищу?

Грозящий Рудольфу палец отрастил длинный блестящий коготь. Оборотень провел им по щеке Эрики. Девочка дернулась от холодного прикосновения металла.

— Сжег меня, — забормотал над ее головой третий, незнакомый голос. — Сжег мою кожу, оба моих тела. А потом пришел тот, другой, которого он выпустил. И выпил все его дыхание. Я остывал среди углей и ждал. Знал, что за мной придут.

— И я пришел, — закончил он голосом патера Ладвига. — И вернул себе тело.

Кожа на левой руке оборотня лопнула. Пять длинных стальных когтей блеснули перед глазами Эрики.

— Ты думал, что все закончилось Убийца Волков?

— Все закончится сейчас, — сказал Рудольф. — Для тебя.

Искаженный смех священника.

— Ты думаешь о том же, что и я, охотник? Думаешь о разлете дроби? О маленькой девочке, которая стоит между мной и Волчьим Крюком?

— Я думаю, что чайник уже закипел, — сказал Рудольф.

И подмигнул Эрике.

Эрика всегда была сообразительной девочкой. Правильно действовать ей с самого начала мешал страх.

Теперь он весь закончился. Как будто она, Эрика Браут, уже умерла. И ничего страшнее этого с ней не могло случиться.

Схватив бабушкин чайник, она плеснула из него на руку оборотня. И, вывернувшись из ослабевшей хватки, ему в лицо.

От воя зазвенела уцелевшая посуда в буфете. Оно выло и рычало, зажимая руками расползающееся клочьями лицо. Всхлипывая, начало рвать и отбрасывать в сторону кожу.

От черт бабушки Греты ничего не осталось. Эрика увидела острый подбородок и запавшие глазницы патера Ладвига. Все в волдырях ожогов и сочащихся сукровицей трещинах. Начиная от скул, эта дикая маска стремительно, на глазах, зарастала жесткой черной шерстью.

Разрывая остатки губ, вперед двинулись острые клыки. Оборотень превращался в зверя, чтобы залечить свои раны.

— Эрика, отойди! — крикнул охотник.

Девочка бросилась в сторону, закрывая голову руками. Сзади раздался глухой удар и треск расщепляемого дерева. Затем оглушительный выстрел.

— Сегодня на адрес Клиники пришло письмо, — в железных пальцах ван Рихтена подрагивал белый прямоугольник. — На нем твое имя.

Оборотень висел, пригвожденный Крюком к стене. Места на его теле, в которые попали серебряные дробинки, почернели, выглядели обугленными.

— Эрика, тебе лучше выйти на улицу, — сказал Рудольф, не поворачивая головы. Он не отрывал глаза от оборотня.

— Я останусь здесь. Мне совсем не страшно.

— Эрика, тебе не на что здесь смотреть.

— Я хочу увидеть, что вы сделаете с ним. Я хочу запомнить.

Рудольф повернул голову и посмотрел на нее. Ничего не сказал больше.

Он понял.

С помощью катушки под стволом он смотал трос, привязанный к Волчьему Крюку. Сильно рванув ружье, выдернул Крюк из стены и из тела оборотня.

Тело рухнуло на пол. Раздался слабый стон.

— Он жив?

— Как видишь, — держа ружье в одной руке, охотник осторожно приблизился к оборотню. Второй рукой достал из ножен под курткой длинный, очень широкий нож. — Чтобы покончить с ним, мало одного серебра. Нужен огонь.

— Огонь, огонь, огонь, — забормотал на три голоса оборотень. Его пальцы с отвратительным звуком заскребли по полу.

Охотник наступил на запястье руки с железными когтями. Занес руку с ножом.

— Отвернись, — сказал он Эрике.

Она не стала отворачиваться.

Охотник взял отрубленную по локоть руку и бросил ее в духовку. Зажег огонь.

— Эрика, где здесь запасные баллоны с газом? — спросил он.

— Наверное, в сарае, — ответила девочка, не сводя глаз с тела на полу.

Оставшись без руки, оборотень перестал биться. Тихо лежал, бормоча что-то едва слышное.

Охотник направился к выходу.

— Не бойся, — сказал он Эрике. — Тварь теперь не опасна. Все ее сила была в железных когтях, которые по глупости примерил ваш священник.

— Я не боюсь.

Она и правда не боялась.

— Молодец. Но если он попробует встать, сразу зови меня.

Рудольф вышел.

Эрика осталась наедине с оборотнем. Из духовки тянуло мерзкой вонью.

— Эрика, — услышала она слабый голос.

Голос патера Ладвига. Он больше не двоился и не троился.

И лицо, смотревшее на девочку снизу, было почти человеческим. Только сильно изуродованным кипятком и дробью.

— Эрика, девочка моя, что я наделал?

Единственный уцелевший глаз священника плакал.

— Я убил. Убил их всех. Моих товарищей. Нину. Твою бабушку. Всех остальных. Что я натворил???

Эрика подошла на полшага ближе. Сама не зная почему, она была уверена, что с ней говорит человек, а не зверь.

— Это были не вы, патер, — сказала девочка. — Это был злой дух, который жил в железных когтях.

— О, что же я наделал, Боже! Простишь ли ты меня? Простишь ли ты меня, Эрика?

— Я совсем, совсем не злюсь на вас, патер Ладвиг, — девочка покачала головой. — Вы всегда были хорошим.

— Эрика, ангел мой...

От рыданий огромный живот оборотня заколыхался. На губах священника вспенилась кровь, потянулась струйкой из уголка рта. Глядевший на Эрику глаз затуманился.

— Патер Ладвиг?

Он больше не замечал ее. Бывший священник, заблудившийся на темной тропе запретного знания, обратил свой взгляд и речь к кому-то другому.

Теперь он говорил на латыни. Эрика не понимала ничего, хотя отдельные слова казались ей знакомыми. Она слышала их в церкви, по воскресеньям.

Патер Ладвиг все говорил, и говорил. Без остановки, пока не вернулся Рудольф.

Охотник принес тяжелый газовой баллон, бросил его на пол. Ударом приклада сбил вентиль.

— Быстро наружу, — приказал он, откручивая духовку на самый сильный огонь.

У самой двери Эрика бросила взгляд назад, на патера Ладвига. Он замолчал, прикрыл единственный глаз. Страшное его лицо разгладилось. Не в покое, а в ожидании покоя.

— Бегом, Эрика, — приказал Рудольф, захлопывая дверь. — Сейчас здесь все взорвется.

Они побежали. По дороге Рудольфу пришлось взять Эрику на руки, у девочки подгибались колени.

Отбежав шагов на двести от дома, Рудольф остановился. Повернулся к дому лицом. Застыл в ожидании.

Сквозь куртку Эрика чувствовала, как бьется его сердце.

— А что такое mia pulpa? — спросила она.

— Чего? — не понял охотник.

— Mia pulpa. Я слышала, как это повторял патер Ладвиг.

— А, mea culpa, — сказал Рудольф. — Моя вина.

— Моя вина? — повторила Эрика.

— Mea culpa — моя вина. Это слова из молитвы. Патер Ладвиг просил прощения у Бога.

— И Бог простил его?

— Не знаю, Эрика. Говорят, что Бог прощает всех.

— Ты веришь этому?

Рудольф Вольфбейн помедлил.

— Я... — начал он.

Остальные его слова заглушил взрыв.

В машине ван Рихтен осторожно взял ее за левую руку. Уколол безымянный палец, забирая кровь на анализ. Она слишком долго находилась под сывороткой. Нужна была проверка.

— Это был один из наших? — спросила Эрика.

— Тебе обязательно знать? — не поднимая головы, он промокал ее палец спиртом.

— Да, Гаспар.

— Это был Рафаэль. Он работал у меня.

— Я помню Рафаэля.

Высокий жизнерадостный итальянец. Он рано начал лысеть и очень стеснялся этого. На отворотах его халата вечно были хлебные крошки. Много читал, рядом с его местом всегда лежала книга с закладкой.

Закрыв глаза, Эрика видела обугленную тушу в развалинах беседки. Она будет сниться ей несколько ночей подряд. Если не уколоться перед сном. В ванной, тайком от Кристофа и Гретхен.

— Почему ты не сказал мне сразу?

— Ты же знаешь. Это могло повлиять на твой выбор действий. Я не мог рисковать, — Гаспар не оправдывался. Он приводил аргументы.

С ним было трудно спорить. Зная, что это Рафаэль, она бы до конца пыталась взять его живым. И он бы убил ее.

Интересно, он узнал ее? Вряд ли. Обращение зашло слишком далеко.

Если она будет думать по-другому, то никогда больше не возьмет в руки скальпель.

Машина остановилась возле ее дома. Шофер вышел, чтобы распахнуть дверь перед Эрикой.

— Гаспар, обещай мне.

Ван Рихтен вопросительно посмотрел на нее.

— Обещай, что если я заражусь, ты сам придешь за мной. Не будешь посылать людей фон Штольца. И никого из новичков.

Доктор ван Рихтен грустно покачал головой.

— Я слишком стар для тебя, девочка моя. Но я обещаю, что приду. Надеюсь, впрочем, это обещание мне не придется сдержать.

— Надежда — это все, что остается нам, Гаспар, — сказала Эрика. — Как жаль, что ее не хватило Рафаэлю.

Она положила руку на железный протез доктора ван Рихтена. Гаспар накрыл ее ладонь своей. Его живая рука была лишь немногим теплей металла.

— Моя вина, — прошептал он. — Моя величайшая вина.

— Ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, что мы сами пошли за тобой. У всех нас были причины поступать так, а не иначе. Ты, а не кто-то другой, дал нам надежду.

— Я не вправе за это забирать у вас жизнь.

Эрика усмехнулась.

— Для этого у тебя есть я, Гаспар, забыл? У нас каждый занимается своим делом. Ты — теми, кому нужна надежда. Я — теми, для кого ее нет. Ты лечишь. Я отрезаю загнившие части. А чувством вины пусть занимается твой венский коллега. У него это лучше получается.

Гаспар улыбнулся. Эрике всегда удавалось его развеселить. Даже когда ей самой вместо веселья хотелось надежно забыться под морфием.

Но она улыбнулась в ответ. И, выскочив из машины, побежала к дому. Начинался дождь, и Эрика боялась намочить плащ жены Гаспара.

У самой двери Эрика услышала за своим плечом.

— Я совсем забыл.

Обернувшись, она увидела доктора ван Рихтена. Он стоял, протягивая к ней руку, а за его спиной опадал мерцающий туннель из дождевых капель. Только тренированные глаза Эрики видели этот след оставшийся от “месмерового перемещения”.

В отсутствие свидетелей Гаспар предпочитал не полагаться на свои больные ноги, передвигаясь экзотическим, зато более скоростным способом.

— Сегодня на адрес Клиники пришло письмо, — в железных пальцах ван Рихтена подрагивал белый прямоугольник. — На нем твое имя.

На фотографии — Рудольф. Совсем не изменившийся. Все в той же пилотской куртке.

Она взяла конверт, прикрывая полой плаща, попыталась прочесть. В полумраке буквы сливались. Сыворотка, обостряющая все ее чувства, потеряла действие.

Гаспар услужливо поднес к ее лицу палец со вспыхнувшим огоньком.

“Эрике Браут”, — прочла она надпись фиолетовыми чернилами, уже немного расплывшуюся от влаги.

— Мне пора, — сказал Гаспар ван Рихтен. — Боюсь заржаветь.

Она улыбнулась в ответ на его привычную шутку. Повернулась к двери, прижимая конверт к яростно забившемуся сердцу.

Доктор ван Рихтен несколько секунд озабоченно смотрел ей в спину, перед тем, как испариться с легким хлопком.

Эрика прокралась в спальню “лунным шагом”, чтобы не разбудить Кристофа, заснувшего в кресле.

Он бы не заметил ее, даже если бы не спал. Милый, милый Кристоф был всего лишь человеком, не знающих о девяти способах проникать в закрытые помещения незамеченным. Утраченная мудрость восточных наемных убийц была для него пустым звуком, а не обязательным элементом подготовки.

Поэтому Эрика выбрала его.

Но Гретхен обмануть ей не удалось. Отчасти потому, что она была еще совсем ребенком. Дети чувствуют лучше взрослых. Отчасти из-за маленького сторожевого сюрприза, зашитого в ее плюшевую собаку.

— Мама, мама, — раздался шепот.

— Тихо, маленькая, — Эрика присела на край кровати. Коснулась губами лба Гретхен. — Почему ты опять не спишь?

— Мама, я во сне придумала вопрос.

Эрика вздохнула. Ну что за неугомонное создание.

— Какой вопрос? — прошептала она в маленькое ухо и потерлась о него носом.

Гретхен хихикнула.

— Мама, не надо, нос холодный. Мама, не надо, говорю.

— Все, все. Я просто ужасно соскучилась.

— Ты будешь слушать вопрос?

— Буду. Уже вся слушаю.

— Мама, а если охотник помог Красной Шапочке бесплатно, то он должен был умереть, да?

Внутри стало пусто и холодно.

— Почему?

— Ну, ты же говорила, что на его семье лежит проклятье. За то, что его дедушка попросил награду...

— Прадед, — поправила Эрика. — Графа Альбрехт Вольфбейн.

— Да, прадед. И проклятие убило Рудольфа, да?

— Я не знаю, милая. Может быть, оттого, что Рудольф спас тогда эту маленькую девочку, Бог простил его семью?

— Это правда, мама?

— Я не знаю, — сказала Эрика. — Но думаю, что у этой сказки хороший конец. А теперь — быстро спать.

“Не знаю” — это была единственная доступная ей правда. До сегодняшнего дня.

Под светом зеленого абажура в кабинете она еще раз внимательно прочла надпись на конверте. Незнакомый витиеватый почерк.

Вскрыла конверт.

На стол выскользнул плотный картонный прямоугольник. Фотография. Больше в конверте ничего не было.

Очень качественный снимок, четкий — сразу видна рука профессионала.

На фотографии — Рудольф. Совсем не изменившийся. Все в той же пилотской куртке. И самолет на заднем плане.

Лицо у Рудольфа было настороженное. В руках Волчий Убийца. Интересно, можно ли посчитать новые зарубки у него на прикладе?

Эрика смотрела на фотографию так внимательно, что у нее заболели глаза. Вокруг Рудольфа какие-то джунгли. Когда же сделано фото? Может быть, до их встречи в Шварцвальде?

Она перевернула снимок в поисках даты. И увидела сделанные в столбик надписи. Почерк тот же, что и на конверте. Слева названия городов. Справа числа.

Вечитлан 12.05.29

Дансборо 22.07.29

Нью-Йорк 9.08.29

Лондон 14.09.29

Дрезден 24.10.29

Потсдам — ?

Что это? Пункты маршрута? Где это место Вечитлан? И почему предпоследним пунктом указан Дрезден? А вместо последнего числа вопросительный знак.

Эрика взяла в руки конверт, покрытый сливающимся узором почтовых штемпелей. Отправлен в Лондоне. Четырнадцатого сентября.

Двадцать четвертое октября — это послезавтра.

Послезавтра отправитель письма собирается прибыть в Дрезден.

Она не плакала двадцать лет. На улице, где приходилось охотиться на крыс, чтобы не умереть от голода. В приюте, выхаркивая ошметки собственных легких. В тренировочном зале под ударами бамбуковой палки наставника. После первых заданий, где ей приходилось видеть вещи, от которых взрослые сильные мужчины теряли дар речи и содержимое желудков.

Никогда.

Последний раз ее слезы оросили остро пахнущую куртку и колючую щеку высокого человека с серыми глазами.

Когда по дороге домой у него на руках она осознала, что бабушки Греты больше нет.

Когда он вышел из дверей ее дома и сказал, что оборотень успел побывать здесь. И это значило, что мама тоже мертва.

Но сильнее всего она плакала, когда он оставил ее напротив полицейского участка. И сказал, что они больше не увидятся. Он не хочет ей лгать, будто собирается навещать ее. Ей нет места в его мире, мире вечной охоты и преследования.

Он так сказал, взяв ее за подбородок, и заглядывая в глаза. Я ухожу. Навсегда. Будь сильной, пожалуйста.

Сказал перед тем, как раствориться в утреннем тумане и пелене набежавших слез.

Она плакала без остановки почти сутки. Навестивший ее городской врач прописал ей снотворные таблетки.

Эрика проглотила таблетку и под одеялом отрыгнула ее себе в кулачок. Она засунула ее в бутылку “Кромбахера”, к которой прикладывался полицмейстер. И той же ночью убежала из участка.

По дороге она решила никогда больше не плакать. Быть сильной. И во что бы то ни стало найти дорогу в мир охотника.

Раз он не захотел брать ее с собой, она придет к нему сама.

Двадцать лет спустя охотник снова смотрел на нее. С желтоватой поверхности снимка.

Он вернулся. Эрика знала, вернулся за ней.

И она поняла, что ждала его все эти проклятые годы. Единственного незнакомца, который оказался к ней по-настоящему добр.

Что он скажет ей?

“Посмотри, ты стала совсем взрослая”.

Что она ответит ему?

“Да, моей дочке почти столько, сколько было мне тогда”.

Он спросит:

“Ты знаешь, зачем я пришел?”.

Она ответит:

“Нет”.

Или она ответит:

“Знаю”.

Это ничего не меняет. Он все равно скажет:

“Я хочу, чтобы ты ушла со мной. Навсегда”.

Что она ответит ему?

Она не знает.

На другом конце города о ней думал доктор ван Рихтен, наставник и друг. В соседней комнате Кристоф шептал ее имя во сне. Малютка Гретхен ворочалась в своей кроватке.

Протянув руку, Эрика выключила лампу. За окном светало.

Она принесла плед и укрыла мужа, спящего в кресле. Постояла над кроваткой Гретхен.

Малышка открыл один глаз, глядя на нее.

— Мама, когда я вырасту, я буду такой же сильной, как ты?

Нагнувшись, Эрика взъерошила черные густые кудри.

— Ты уже сильная, волчонок.

— Правда?

— Правда.

Гретхен улыбнулась. И тут же заснула.

Я не знаю, чем кончится эта сказка.

Это так просто сказать: жила-была маленькая девочка, которой мама запрещала говорить с незнакомцами.

И так сложно придумать, что случится, в конце концов, если девочка не послушает маму. Ведь маленькие девочки очень часто бывают непослушными.

А вы всегда слушаете своих мам и пап? Почему же вы до сих пор не спите?

Не можете уснуть, пока сказка не кончится?

Тогда давайте все вместе будем сильно-сильно надеяться, что сказка кончится хорошо. Ладно?

Когда ночь стучится в наши двери, надежда — это все, что у нас остается.

Иллюстрации Александра Еремина

Странный случай на Острове Блаженных

Иллюстрации Оксаны Романовой

Следственная комиссия прибыла на Остров ровно в полдень. Золотистый, похожий на феникса самолетик пробил заслон из туч и ловко приземлился на аэродроме, где его уже ждали. Собственно, ждали с утра, но вылет задержался, а встречающим и в голову не пришло бы роптать или возмущаться.

Распахнулась дверца, по трапу не спеша спустился господин инспектор собственной персоной. Звали инспектора Йен Макферсон, а за глаза — Буль, сокращенно от “бультерьер”. Внешне-то он скорее напоминал добермана — поджарый, с цепким взглядом, плавными движениями; но вот хватка...

Этот если сожмет челюсти — пиши пропало.

Губернатор Острова Колин Дженроу (по совместительству — директор лечебницы) знал о Макферсоне все или почти все, хотя видел впервые. И не сомневался: Буль точно изучил его персональные файлы “от и до”. Там, конечно, не к чему придраться, а все же, все же...

Выбираясь из джипа, Дженроу в который раз за сегодня мысленно репетировал приветственную фразу: “Рады вас видеть, инспектор. Как долетели?”.

Полная хрень: ясно ведь, что не рады. И — лучше б не долетели!

Чуть полноватый, лысеющий и седеющий Дженроу в первый раз сталкивался с подобной ситуацией — не с визитом инспектора, а с тем, что произошло на Острове. Он не знал, как надлежит вести себя в подобных случаях. Собственно, не был уверен, что кто-нибудь вообще знает.

— Вы — губернатор, — не спросил — констатировал Макферсон, обмениваясь с Дженроу крепким, уверенным рукопожатием. — Если нет других предложений, давайте-ка прежде всего съездим к этим вашим Камням. А потом уж решим, что дальше.

— Как скажете, — Колин распахнул перед инспектором дверцу, сам плюхнулся на переднее сидение, махнул водителю: поезжай! Из самолетика, кроме Макферсона, никто не вышел, но Дженроу не удивился. За последнее время он наудивлялся вдоволь и, кажется, надолго разучился это делать.

— Рассказывайте, — приказал Макферсон. — Я, разумеется, изучил отчет, но... — Он неопределенно махнул рукой. — Рассказывайте, рассказывайте!

И пока джип, подпрыгивая на выбоинах, мчался по дороге, Дженроу смотрел в зеркальце заднего вида и рассказывал.

* * *

Что представляет собою Остров Блаженных? Нетрудно сказать.

Остров Блаженных — место весьма специфичное. Жить на нем по собственному желанию готов далеко не каждый, попадают сюда кто как. Одних привозят на медицинских, специально оборудованных вертолетах, поселяют в лечебнице, — эти здесь навсегда.

Других заманивают “пряниками” навроде высокой зарплаты и возможности в минимальные сроки получить научную степень. Кто-то бежит на Остров от прошлой жизни, но таких меньше всего.

Остров — по сути, одна большая лечебница, обнесенная по периметру высоким бетонным забором. В некоторых местах он входит в воду, там устроены ворота, чтобы пропускать суда, если приплывут.

Приплывают редко. Чаще всего на Остров именно прилетают, а уж покидают его — единицы. Однако проект по локализации всех неизлечимых психбольных страны оказался неожиданно удачным: остров (тогда еще — не Блаженных) все равно ни на что больше не годился. Здесь жило несколько семей “аборигенов”, впоследствии охотно подрядившихся работать на клинику, поставлять туда свежие продукты и проч.

Вообще расходы на клинику нужны были минимальные, во многом они гасились из карманов богатеньких меценатов, чьи родственники получали здесь постоянную прописку. Таких “счастливчиков” держали в особом корпусе, всех прочих — в корпусах не столь шикарно оформленных, но обязательно — с соблюдением всех прав человека. Не дай Господь нагрянет очередная проверка — полетят головы!

Должности здесь оплачивались хорошо, с этим не поспоришь. Многие приезжали на Остров с намерением за годик-два подзаработать деньжат, а потом вернуться на Большую землю; однако проходило четыре, пять, десять лет, а люди оставались, втягивались в эту жизнь, пускали корни, перезнакомившись друг с другом, обзаводились семьями...

Проще всего, конечно, было обслуживающему персоналу, непосредственно с больными дел не имевшему. Но и остальные тоже ничего, привыкали.

Ну да, с буйными тяжело, только буйных не так уж много. А остальные — люди как люди, только со странностями. Этот мнит себя Юлием Цезарем в изгнании, тот — маленьким отважным тостером. В сущности, ничего особенного: найди к каждому свой подход, и нет проблем.

Опять же — на дворе начало двадцать второго века, не в глуши живем: есть и ТВ, и интернет, и прочие блага цивилизации. А пейзажи какие! Вересковые пустоши, зеленые холмы с руинами древних строений... Смотришь — и душа радуется.

Увы, после недавних событий многое на Острове переменилось. Несколько холмов буквально исчезли, сровнялись с землей; древние руины, места друидских капищ, разрушены.

Это уже потом обнаружили. Сперва обратили внимание на другое: пропала телефонная связь, а с нею электричество. Такое на Острове бывало, но редко, и неполадки быстро исправляли; на сей же раз авария случилась поздним вечером, впереди была ночь...

Как оказалось, очень длинная ночь.

Потом специалисты установят: отключение электричества произошло случайным образом, то же и с телефонной связью, все линии исправны, явных причин для беспокойства нет.

Если не считать того, что Остров Блаженных на три дня исчез из мира.

Точнее, три дня прошло для мира, на Острове же всего-то началась и закончилась ночь. И пока над свинцовыми ноябрьскими волнами Атлантики кружили министерские вертолеты, пока спутники из космоса занимались фотосъемкой и передавали обескураживающие результаты на Землю, пока рассекали упомянутые волны катера с поисковыми бригадами — все это время обитатели Острова в большинстве своем преспокойно спали. Ну, кое-кто, конечно, буянил, кто-то в очередной раз пытался изготовить тосты (на себе), кто-то бубнил на древнеримском с жутким дублинским акцентом...

Охранники, зевая и проклиная нерадивых электриков, бродили вдоль периметра и пронзали ночь фонарными лучами. Волновался в загонах скот, противно выли псы, акантофтальмусы в аквариуме плавали у самой поверхности, разве что выпрыгивать из воды не пытались.

И холмы, не стоит забывать о холмах, которые куда-то той ночью пропали. Да и Камней жаль — в этих руинах Колин Дженроу любил провести часок-другой: очень благостно они влияли на истрепанную рутинными заботами душу губернатора.

Про ту ночь? Все. Нечего больше рассказывать, господин инспектор. Кстати, уже и приехали — вот они, Камни, точнее, то, что от них осталось. Сами видите...

* * *

Каменная крошка вперемешку с землей — вот и все, что удалось найти на месте Камней — прежде величественного круга менгиров, очень похожего на знаменитый Стоунхендж. Макферсон покрутился здесь, носом землю порыл (фигурально выражаясь) — но вынужден был сдаться. Ни одной зацепки, ничего, что проливало бы свет на таинственные события той ночи.

— Можно подумать, сумасшествие заразно и по воздуху передается — земле, воде, ветру, — кривя узкие губы, пошутил Макферсон. — И что, как вы сами это для себя объясняете, господин Дженроу?

Губернатор смутился. Ответил шуткой насчет “массовой потери памяти на три дня” и “злопакостных инопланетян”. Макферсон отрывисто кивнул и предложил ехать в лечебницу, он хотел бы осмотреть больных, поговорить с ними, если господин Дженроу не возражает. Тот не возражал — и пока мчались в джипе вниз по узкому серпантину дороги, все мучился сомнениями: заметил Буль его смущение? Взял ли, фигурально выражаясь, след?

Инспектор, если о чем-то и догадывался, виду не показывал. Был вежлив, беспокоился о больных (на какие темы с ними можно говорить? как долго?); расспрашивал их о разном, иногда очевидного отношения к тайне Острова не имеющем. Ни лицо его, ни поведение не изменилось, но Дженроу вдруг понял: Макферсон на особый успех уже не рассчитывает. Так, работает для очистки совести.

И Дженроу расслабился.

А расслабившись, пропустил момент, когда во дворе пятого корпуса навстречу инспектору вышел Эльф. Был он, как и все пациенты, аккуратно одет, коротко пострижен и, в принципе, должен бы радоваться жизни — но, как всегда, не радовался. Скорее, во взгляде Эльфа застыла — и казалось, навсегда! — неизбывная тоска по иным краям, по небу иному, и морю, и песням иным. Губы слегка изгибались в печальной улыбке вечного чужака, непонятого изгоя; он приложил правую ладонь к сердцу, величественно поклонился Макферсону и произнес на этом своем английском, чуть подпорченном странным акцентом:

— Сэр, насколько я знаю, вы приехали на Остров по причине недавних событий. Позвольте помочь вам и избавить от беспокойства и господина директора, — он поклонился Дженроу, — и местных жителей. Видите ли, это я на три дня погрузил Остров в пучины безвременья — к сожалению, на большее мне не хватило сил. Я полагал... А впрочем, это не важно. Прошу об одном: если вы намерены кого-либо покарать за случившееся, карайте меня.

— Да он сумасшедший... — сунулся было с объяснениями Дженроу, но инспектор холодной, твердой рукой отстранил его. По блеску в глазах Макферсона было ясно: бультерьер уже вцепился зубами в добычу. (Фигурально выражаясь).

* * *

— Я знаю, вы не верите мне, — улыбаясь, говорил обычно Эльф.

— Расскажите мне о нем, — потребовал инспектор. Они сидели вдвоем, в кабинете губернатора, и Дженроу лихорадочно пытался сообразить, как же ему быть дальше. Чтобы выиграть время, он предложил Макферсону перекусить — тот, к удивлению Дженроу, согласился.

Эльфа пока что водворили в его комнату и у дверей выставили охрану.

Как будто он намерен был сбежать! (Точнее — как будто мог! И как будто уже давно, если б мог, не сбежал бы!)

Да, Дженроу чувствовал, что находится сейчас на взводе. Следовало непременно сбить инспектора со следа, но пока он мог только рассказывать Макферсону правду — не всю, а ту, которая была доступна многим.

— ...самый тихий, беспроблемный пациент. Попал на Остров с первой же партией, судя по документам — до этого содержался в дублинской психиатрической лечебнице. Считает себя сиидши, то есть одним из представителей древнего волшебного народа... обычно-то они сидами называются, как и холмы, в которых, по преданиям, обитали сиды... если нужны подробности...

— Подробности о сидах и сиидши — потом, — отрезал Буль. — А общее представление я имею, господин Дженроу. Поэтому давайте-ка от общего к частному. Во что именно верит ваш пациент?

* * *

— Я знаю, вы не верите мне, — улыбаясь, говорил обычно Эльф. — Слишком большое расхождение временных потоков. Вы, люди, не только живете меньше, чем прежде, вы совсем утратили память... корни... традиции. Вы и себе-то не верите.

— А вы, значит, не человек?

— А я — сиидши, из народа, обитающего в холмах.

— Вы чем-то отличаетесь от обычных людей?

Он снова улыбался, переплетал тонкие пальцы:

— Всем. Там, где мы живем, — время другое. И жизнь другая. Там все — другое. Да и мы — не люди, поймите это, господин Дженроу.

— Вы сказали, что живете в холмах...

— Да. Живем, жили, будем жить. Для вашего “здесь и сейчас” точное определение подобрать трудно. Я уже говорил: время течет по-разному. Я помню эту землю совсем иной, я уже жил, когда люди отсчитывали время от сотворения мира, когда они еще помнили прежних хозяев этой земли.

— И как же вы оказались здесь? Почему не вернетесь в свои холмы?

Он качал светловолосой головой:

— Не могу. Расхождение, как оказалось, слишком велико: я отрезан от прежних источников силы и беспомощен, подобно новорожденному младенцу. Или, если хотите, подобно любому из вас.

Я попал в ваш поток давно, по здешнему летоисчислению — в двадцатом столетии. Тогда была какая-то война, и один из сидов разрушили как раз во время Самайна, в день и час истончения преград между мирами. Я и несколько моих фениев встали на защиту, чтобы остановить разрушенье, не дать ему перейти границу между этим миром и сидом. Они погибли, я выжил, однако оказался здесь. Выучил ваш язык, какое-то время жил в деревушках, зарабатывал на жизнь охотой, но недолго. Меня поймали здешние стражи порядка и определили сюда; точнее, в похожее заведение.

— Вы неплохо говорите на английском.

— Спасибо. Как вы понимаете, господин Дженроу, у меня было вдосталь времени для учебы.

* * *

— И он ни разу не попытался сбежать?

— Нет, инспектор. Или, во всяком случае, я об этих попытках ничего не знаю.

— А что документы? Когда он попал в лечебницу?

— Документы утеряны и восстановлению не подлежат. Это был как раз период перехода от бумаг к полной компьютеризации. Тогда многое терялось из-за небрежности людей, только начавших осваивать новые технологии. — “И глазом не моргнул, и интонацией, кажется, себя не выдал. Молодец, Дженроу!”

— Вы мне все рассказали, ничего не забыли?

— Кажется, все, инспектор.

— Ну ладно, — сказал Макферсон. — Тогда давайте-ка вот что сделаем...

* * *

Конечно, Дженроу рассказал не все. Многое показалось бы инспектору лишним или неважным, в лучшем случае — забавным.

“Вы плохо кушаете, господин Ойсин” (так сам себя называл Эльф). — “Я, видите ли, питаюсь не только фруктами, овощами и прочими... материальными вещами. Я... мне необходимо слушать музыку или смотреть на закаты. Это тоже, в какой-то степени, пища, даже для людей, ведь так?”

В лечебнице была картинная галерея — считалось, созерцание шедевров живописи позитивно влияет на состояние пациентов. Эльф бывал там чаще остальных: садился на мягкую скамеечку, впивался взглядом в ту или иную картину — и так мог провести час, два, пять. Буквально поедал глазами.

И с музыкой то же самое: классику не просто слушал, а воспринимал звуки, казалось, всем телом: вытягивался в струнку, трепетал, раздувал ноздри. Если же слышал современные поп-бряцанья, спешил уйти и всегда кривился, как от сильной зубной боли.

Расскажи такое инспектору — тот лишь пожмет плечами: нормальная реакция человека со вкусом, а вы что-то необычное в этом углядели, господин Дженроу?

Тогда была какая-то война, и один из сидов разрушили как раз во время Самайна...

...Еще Эльф любил гулять по пустошам, но в этом тоже ничего ведь странного нет, верно? И в том, что он частенько напевал причудливые мотивы, тягуче и тоскливо, на непонятном языке. И в том, что никогда не болел, даже насморком. И за те двадцать лет, которые провел здесь Дженроу, Эльф совершенно не постарел, но это уж вообще смешно: когда постоянно видишь перед собой человека, он меняется незаметно.

Был, правда, случай с бугаем. Черный бык с длинными, кривыми рогами каким-то чудом сбежал с фермы и пробрался на территорию лечебницы. Эльф как раз оказался во дворе. Вокруг шум, паника, визг сирены, хлопают двери, крик: “Да кто-нибудь, принесите винтовку, так вас и разэтак!”; рассеченная от горла до паха, лежит у ворот овчарка — кинулась, дура, быку наперерез, остановить хотела.

И — Эльф. Замер посреди двора и всей этой кутерьмы, на быка глядит чуть отстраненным взглядом. Улыбается.

Дженроу как увидел это из окна, так и обмер: овчарка — не пациент, за нее башку не снесут. А вот за Эльфа, то есть господина Ойсина, могут и под суд отдать. Да, господин инспектор, первым делом мелькнула в голове такая вот деловитая мыслишка, только и об этом знать вам не обязательно.

И главное, сделать Дженроу ничего не успевал, он на третьем этаже, Эльф с быком внизу, кричи, не кричи — толку-то?! Вон, охранник, который за винтарем сбегал, орет: “Отойди, дурила, ты ж мне стрелять мешаешь!” — и что? И ничего, стоит господин Ойсин, как стоял, все так же лыбится.

Одно слово — псих.

А быку надоело его улыбочку рассматривать — взревел, рога, с которых кровь собачья капает, выставил, помчался на Эльфа, дух из него вышибать.

Вот тогда-то Дженроу увидел за вежливостью и воспитанностью пациента другое — древнее, страшное. Во дворе стоял настоящий воин, готовый к сражению; вот он сделал шаг навстречу бегущему быку, вот отступил в сторону перед самой мордой быка и наотмашь хлестнул по шее, да так, что бугай рухнул, словно подкошенный.

Выстрел, как показалось Дженроу, прозвучал на полсекунды позже. Но никто — в том числе сам охранник — потом об этом даже не заикались, вообще не обсуждали возможность того, что бык рухнул от Эльфового удара. Ну правда, что за глупость!

Были и другие мелочи. Однажды Дженроу рассказывали, будто видели господина Ойсина поющим в Камнях: он сидел в центре круга, а воздух над менгирами дрожал и переливался, как это случается над костром. И будто бы видели между камнями чьи-то еще фигуры, однако при приближении ничего и никого, кроме Эльфа, не обнаружили.

А теперь он утверждает, что недавнее происшествие на Острове тоже им вызвано.

* * *

— Как вы это сделали? И зачем?

— Как — долго рассказывать, господин Макферсон...

— А вы попробуйте вкратце.

— Этот мир очень испорчен — не внешне, а изнутри, с сердцевины. Нарушены связи, с помощью которых прежде можно было исцелять прикосновением, творить новые чудесные вещи, музыку, танцы. Гармония — это не абстрактное понятие, или, если хотите, не менее абстрактное, чем атомы или молекулы. Из-за того, что вы чего-либо не видите, не следует делать однозначный вывод: “Не существует”! Хотя в случае с гармонией... ее уже почти не существует в этом мире. Есть места, где она еще сильна: такое, например, как наша картинная галерея. Там любой из вас, даже не отдавая себе в этом отчета, может восстановить гармонию своего тела и духа.

— Вы обещали рассказать о том...

— Да, я помню, господин Макферсон. Именно к этому я веду. Бывают места, где гармония еще сильна, а бывают — времена, точнее, точки во времени и пространстве. Первого ноября был Самайн, одна из таких точек — и здесь, в Камнях, я наконец-то рискнул пройти через преграду, хотя и знал, что шансы малы.

— И что же случилось?

— Я почти добился своего. Но не учел одной мелочи. Сквозь пробитую брешь туда, в сид, стал просачиваться ваш гниющий мир. И фении Мананнана поднялись на защиту сида, и оказалось, что единственный выход — вышвырнуть меня обратно, а вместе со мною и ваш мир. Это и случилось.

— А Камни? Почему разрушены менгиры? Это тоже ваших рук дело?

— Посудите сами: если прорвался я, значит, сможет кто-нибудь еще. Стечение обстоятельств — и снова будет пробита брешь, а залатают ли ее во второй раз? Вот поэтому и...

— Что же теперь вы намерены делать?

— Жить. Конечно, я понимаю: в одиночку мне не излечить ваш мир, не вернуть в него гармонию. Но хотя бы отчасти...

— Ну что же, спасибо за беседу, господин Ойсин.

* * *

Макферсон покачал головой, присел рядом с аквариумом, долго разглядывал полосатых змееподобных рыбок, сновавших меж подводными растениями.

— Что скажете, инспектор?

Тот сон впервые приснился ему ночью, которая для всего остального мира растянулась на трое суток.

— Занятные существа, — произнес тот, не оборачиваясь. — Им наша жизнь: ходить на ногах, воздухом дышать — тоже показалась бы лишенной гармонии. ...Почему вы ему верите, Дженроу?

— Я? Верю?

— Оставьте, я сейчас с вами говорю не как представитель следственной комиссии. Ну, так почему?

Губернатор и по совместительству директор лечебницы пожал плечами.

— Что-то в нем такое есть. Настоящее.

И добавил, неожиданно для себя:

— Чего у большинства давно уже нет.

— Поэтому вы уничтожили в базе данные о господине Ойсине — о том, когда он впервые поступил в лечебницу — тогда еще не на Остров Блаженных, а в ту, дублинскую. — Инспектор не спрашивал, инспектор делал выводы. — А что анализы? Наверняка ведь вы брали у него образцы крови, кожи и тэ дэ. Каковы результаты?

— Обычный человек, — честно признался Дженроу. — Состояние телесного здоровья — идеальное.

— Ага. — Макферсон наконец выпрямился и отошел от аквариума. Поглядел в окно: — Ну, думаю, на том и закончим. Предпочитаю не летать по ночам, суеверен, поэтому отправлюсь сейчас — до сумерек успеем вернуться на землю. А с вашим делом... видимо, оно войдет в историю как еще одно неразгаданное, странное происшествие. Благо, никто не пострадал, так что забудут о нем быстро.

И уже прощаясь, добавил, как бы невпопад:

— А все-таки вряд ли рыбам понравилось бы жить на суше, даже если бы они обзавелись легкими. Нескольким первым поколениям — точно не понравилось бы!

* * *

Золотистый, похожий на феникса самолетик поднялся над Островом и сделал круг, разворачиваясь, чтобы лететь к Большой земле. Инспектор Йен Макферсон рассеянно выстукивал пальцами по подлокотнику, глядя в иллюминатор.

Остров отсюда казался миниатюрным, зажатым в удавке бетонного забора. Бурые холмы, среди них — белые домики лечебницы, окна блестят в лучах заходящего солнца, люди выглядят не больше муравьев.

Инспектор присмотрелся. На одном из холмов стоял человек.

Может, именно здесь находились Камни, может — нет. Но Макферсон ни секунды не сомневался в том, кого именно он увидел. И он знал, абсолютно точно знал, что господин Ойсин там делает.

Поет. И будет петь каждый день — приходить и петь, глядя с холма на бурый пейзаж, на белые домики, на забор и свинцовые волны за ним.

Будет таким образом восстанавливать гармонию в мире.

Смешно! Только сумасшедший мог до этого додуматься.

“Надо бы, — подумал Макферсон, — чтобы Дженроу запретил ему ходить туда. Все-таки...”

А Дженроу в этот самый момент укладывался спать. На душе у него было неспокойно, предчувствие сна сдавливало грудь.

Тот сон впервые приснился ему ночью, которая для всего остального мира растянулась на трое суток. С тех пор в душе Дженроу поселился ужас, и ложась в постель, губернатор Острова Блаженных всегда плотно задергивал шторы и проверял, заперта ли дверь. Но ни шторы, ни дверь не спасали — и среди ночи он просыпался, потный, с отчаянно бьющимся сердцем, хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.

Именно берег являлся Дженроу в том сне — берег Острова Блаженных, хотя забора на том берегу почему-то не было. Белой бронзой таял закат, первозданная тишина снисходила на землю, на море — и вот из-за холмов вдруг выезжали всадники: один, другой, пятый... их становилось все больше, рослых, светловолосых, сероглазых, в алых плащах; всадники мчались вдоль кромки прибоя, у их седел покачивались круглые предметы, с которых что-то капало на песок, но закатное солнце слепило Дженроу глаза и он не мог разобрать, что же это там у них...

Всадники мчались, хлопали на ветру их плащи, развевались волосы, сверкали наконечники копий. И перестук лошадиных копыт гремел колокольным звоном.

Алмазный мальчик

Иллюстрация Веры Лобовской

Я как только его увидел, мне сразу стало как-то не по себе. Не то, чтоб он мне не понравился... Что он — девушка, что ли, мне нравиться?.. Нет, просто что-то в нем было не то. А что — это я потом понял. Старпом Филиппов его приволок, уже прямо под самый конец погрузки.

— Этот, — говорит, — полетит с нами.

Пареньку лет семнадцать на вид, не больше, мулат, вроде, или креол.

— Ты в своем уме, Фил? — говорю я. — На хрена он нам сдался? В нем же килограммов восемьдесят! Перемножь на одиннадцать тысяч триста двадцать два и получишь, сколько баксов мы теряем от такого недогруза. Он же для нас золотым получается. Да что там золотым — алмазным! Я даже не спрашиваю про плату за проезд, откуда у него бабки вообще, не говоря уж про такие?..

То есть, ежели взять пассажира, то на столько, сколько он весит, меньше придется пыльцы загрузить. Дорогая это штука — пыльца центаврийского папируса. А как ей дешевой быть, если она и рак лечит на раз, и саркому, и СПИД, а тащить ее аж с самой Альфы приходится?

— Брось, кэп, не жадничай, — отвечает Фил. — «Скупой платит дважды», — слышал такую поговорку? Денег у него, конечно, нет, но этот паренек нас в случае чего выручить может. Только не спрашивай, как, я ему слово дал, что без крайней нужды не скажу. Давай захватим. Как амулет.

Это называется «брать на понт». В наших делах, в «беспошлинно-торговых», народ суеверный и никаких талисманов-амулетов не чурается. У кого колечко волшебное, у кого просто примета, например, пописать перед стартом на обшивку, у кого — кисет с землицей родной на груди, а кто-то и кота или попугая с собой таскает. Но чтобы в этом качестве смуглокожий детина-центаврианец выступал, такого я еще не слыхивал.

Хотел я уже сказать Филу, мол, если не будет от парня толку, эту сумму из твоей доли вычтем, уже и рот открыл, но тут наткнулся на взгляд паренька, да пасть и захлопнул. Что в этом взгляде такого особенного было? А вот слушайте дальше.

Звали парня Лиехо, по-нашему он не понимал или делал вид, что не понимает. Фил с ним по-испански общался, а кроме него, на борту испанский никто не знал. Стартовали. Вошли в нуль. Тут нам по субъективному отсчету предстояло болтаться чуть меньше недели. Команда у нас стандартно-усеченная — шесть человек. Лиехо этот выходит седьмым на борту. Летим. То есть, это только так говорится — «летим», а по ощущению просто из нас жизнь вытягивают, ну вы знаете, об этом и пишут много, и болтают.

Летим. Зубы ноют, кожа шелушится, тошнит непрерывно, понос таблетками давим, друг друга лютой ненавистью ненавидим. От себя-то тошно, а от других — тем более. Все вот так маемся, только Лиехо этот словно родился в нуле — чаек попивает, стерео смотрит, похохатывает, благо там языковая опция есть. Моих потихоньку от него трясти начинает. День, два, три... Модест — нейроштурман-пилот — однажды и вовсе взбесился. Прямо за обедом. Самому ему кусок в рот не лез, а пассажир наш напротив жаркое за обе щеки уписывал. Смотрел, смотрел на это Модест, да как вдруг заорет:

— А мы что, капитан, нанялись эту обезьяну катать?! У нас что, твою мать, экскурсионно-развлекательная яхта?!

Хотел было я ответить, но не стал, потому что Лиехо только глянул на него, и Модест сразу же заткнулся. А я еще раз подумал, так ли уж совсем этот мулат по-нашему не понимает? Но притих Модест ненадолго. Модест — не я. Модест и в хорошие-то времена — коварная и злобная бестия. Посидел он, посидел, посмотрел, как мулат жрет, потом вдруг наклонился вперед и легонько так дал ему пощечину. Вот, просто так. Из какого-то свирепого любопытства. От тошности всего окружающего. Видать, он слышал про аборигенов все то же, что и я.

Лиехо перестал жевать, положил вилку на стол, помедлил и взял в правую руку нож. Мы все напряглись: без пассажира-то мы доберемся как-нибудь, а вот без штурмана нам крышка. Но мулат на обидчика не бросился. Наоборот. Он слегка откинулся на спинку кресла, а кончики трех пальцев левой руки, без большого и мизинца, положил на край стола. Потом посмотрел Модесту в глаза, не отрывая взгляда, взмахнул ножом и отсек себе эти пальцы.

Что тут началось! Кровища у него из обрубков хлещет, мы все повскакали — Фил к мулату подскочил, руку вверх ему поднял и кричит: «Бинт! Дайте бинт!..». Гасан и Фат в гальюн ломанулись — блевать, я за аптечкой помчался... Но краем глаза я ухватил еще, как Модест упал без сознания на пол, стукнувшись сперва головой об стол, а главный его кореш, Копыш, бросился к нему...

* * *

Вот так вот весело мы и летели. Начал я тогда припоминать те самые россказни про аборигенов. Хотя, конечно, никакие они не аборигены, а потомки обычных беженцев. Нуль-генераторы ведь во время войны изобрели, и многие тогда с Земли в глубокий космос поперли. Без навигации, без гарантий, что обнаружат там что-то пригодное для жизни, без возможности связаться с Землей, без уверенности, что хоть кто-то до них куда-то добрался. С одной лишь надеждой, что новые миры будут гостеприимнее пылающего родного. Многие тогда погибли, но кое-кто нашел-таки свою землю обетованную. И теперь мы время от времени на них натыкаемся. Чаще всего на одичавших, иногда — на влачащих жалкое феодально-крестьянское существование. Ну и уж совсем редко на тех, кто построил хоть что-то приличное.

На Альфе аборигены ничего путнего не построили. Бревенчатые дома на сваях посередь бесконечных болот да примитивное убогое хозяйство. Но слышал я байки, будто бы они совсем не боятся боли. То есть не то, чтобы не чувствуют, а не боятся ее и все. И смерти не боятся. Будто бы напрочь у них отсутствует инстинкт самосохранения. Помню, когда мне это рассказали, я всерьез не принял, говорю: «Не может такого быть! Они бы повымерли все давно. Такой ведь в болоте будет тонуть, барахтаться не станет, или подойди к нему и души голыми руками, а он и не почешется». «Нет, — говорят мне, — неправильно ты думаешь. Они гордые очень. На гордости у них все держится и на честности».

Не то чтобы я не поверил, а просто наплевать мне на это было. Ну, гордые и гордые, мне-то до этого что? А вот когда своими глазами увидел историю с пальцами, тогда и припомнил всю эту болтовню. И что их в армию не берут, потому что они приказов не слушают, и что все это — от пыльцы папируса, которой их в детстве наравне с материнским молоком пичкают. И это притом, что нормальный человек от дозы чуть выше лечебной коньки может отбросить... Ну вот и подошло время сказать, что я тогда в его взгляде увидел. Такое глубокое и такое пустое, как вакуум, безразличие, что аж мурашки по коже пробежали...

Пальцы у Лиехо отросли через сутки. Мои с ним старались лишний раз не сталкиваться, а Модест и вовсе стал питаться не со всеми, а в своей каюте. Я ему разрешил. Даже с удовольствием. А еще через два дня мы вышли из нуля на поглотители, тут нас и накрыли, и вот тут-то я убедился, как верно поступил, что взял Лиехо на борт.

Копы сели нам на хвост сразу, как только мы показались в реале. Цацкаться они с нами не собирались и стали попросту палить из всех орудий. Им и груз не жалко, они даже не интересуются, что там у нас и откуда, у них установка на уничтожение, чтобы другим неповадно было. Чтобы не надеялись, чтобы знали, что контрабандист и труп — слова-синонимы.

Но и нашу посудину так просто не возьмешь. Какой-никакой, а бывший военный эсминец. И у нас орудия имеются. Хотя это так — покуролесить напоследок. Потому что если уж попались, никуда нам не деться. Но и сдаваться толку нет: по инструкции полагается расстрел на месте. Разве что пассажира помилуют, если разберутся.

Парень нацепил шлем и закрыл глаза. Корабль дрогнул и совершил такой нелепый и дикий маневр, что у меня желудок слипся с мозгами.

И вот уже трещат помятые палубы, и все мы прощаемся с этим светом, и воют, как полоумные, сирены, оповещая о пробоинах, и хрипит свои последние свирепые проклятия Модест, чья нервная система сейчас накоротко соединена с бортовыми контроллерами... И как раз когда он сорвал с себя шлем и заорал: «Не могу больше!», к его креслу Фил подвел Лиехо. «Какого черта?! — мысленно возмутился я тогда, не снимая пальцев с гашетки, но тут же подумал: — А почему бы и нет? Какая теперь разница?».

Парень нацепил шлем и закрыл глаза. Корабль дрогнул и совершил такой нелепый и дикий маневр, что у меня желудок слипся с мозгами, и я сразу же отрубился. Не совсем, а как бы впал в какую-то прострацию — среднее между обмороком и болевым шоком. А Лиехо все вертел и крутил кораблем. И в какой-то момент даже ухитрился на миг уйти в нуль, и тут же выскочить обратно в реальность. О таком приеме я и не слышал, да невозможно это просто с нашей оснасткой, а поди ж ты...

Помню еще один дикий момент, еще одну безумную картинку, которую я увидел, в очередной раз выпав из беспамятства. Фил стоит перед Лиехо на коленях и, черпая ложкой из разорванного мешка, пихает в рот нашему новоявленному нейроштурману-пилоту пыльцу, а тот жует эту отраву, не открывая глаз, а на лбу у него что-то лопается, и кровь фонтанчиками брызгает в потолок, а руки продолжают вертеть джойстики...

* * *

...Мы ушли от погони. Это был, наверное, первый случай в истории, когда попавший в засаду корабль с контрабандой ушел от погони. Модест, когда все стихло, подполз к креслу Лиехо и, плача, целовал его мертвые руки.

* * *

...Фил потом сказал мне:

— Чертовски жаль. Я не думал, что и впрямь дойдет до этого. Он объяснил мне, что теорию знает назубок, что если будет заваруха, он нас выведет. Но сразу сказал, что, скорее всего, погибнет тогда. У их сознания нет тормозов. Он не просто сливается с кораблем, он становится им. Он мечтал побывать хоть где-нибудь...

* * *

...А я все думаю, может, мир стал бы лучше, если бы всех нас в детстве кормили пыльцой центаврийского папируса? Если бы все мы были такими, как наш алмазный мальчик. И даже черт с ним, пусть бы мы все жили в бревенчатых домах над болотами.

© Ю. Буркин, 2007

Хозяин мира

Тано проснулся в девять с мелочью. Уютная, навевающая ощущение детства «перламутровая спальня» была освещена ярким утренним солнцем, и овальные стены комнаты играли неярким разноцветьем. Тано потянулся, вдохнул струю свежего воздуха, напоенного его любимым запахом — запахом олеандра... И вскочил на ноги, переполняемый радостным возбуждением. Он вспомнил вдруг, что сегодня — не обычный, а самый главный день в его жизни. Сегодня ему исполняется четырнадцать, и он наконец-то вступит в свои законные наследные права.

Впрочем, Тано вовсе не жаждал власти. Но он был истинным сыном своего отца и понимал, что это неправильно, когда мир уже столько лет управляется не подлинным властителем, отпрыском верховной династии Диас, а регентом. Достойнейшим, умнейшим, внимательно прислушивающимся к парламенту и к мнениям придворных экспертов... Но — регентом, чья власть не овеяна вековыми традициями и не дарована его предкам сияющей дланью верховного божества.

Раздался тихий перезвон колокольчиков. Это кто-то из придворных явился будить его.

— Да?! — крикнул Тано.

Дверь отворилась, и в комнату вошел не «кто-то», а самый, наверное, любимый Тано человек — регент, герцог Беннэ. Впрочем, так официально Тано обращался к нему только на людях.

— Доброе утро, дядя Поль! — воскликнул Тано, стягивая пижаму.

— Воистину доброе, — отозвался герцог, улыбаясь. — Поспешите, мой друг, сегодня вас ждут великие дела. Потому время зарядки, умывания и завтрака сокращены вдвое. Вас ждет мир.

— Ур-ра! — воскликнул Тано, уже облачившийся в тренировочный костюм и подпоясавшийся гравипоясом. — Значит, на зарядку у меня всего полчаса?

— Да. А посему, наследник Диас, поспешите. Дорога каждая минута. Инструктор ждет вас в тренажерном зале.

Но последние слова этой фразы были произнесены регентом уже вдогонку. Натянув кроссовки и схватив со стены плазмошпагу, Тано во весь дух несся по коридору.

• • •

— Явился! — воскликнул Уго — улыбчивый тренер-мулат, лучший фехтовальщик королевства в малом весе. Тано нравилось, что тот не выказывает к нему ни тени почтения, но в их ежедневной игре подразумевалось обратное:

— Как ты сказал, смерд?! — воскликнул он, выбрасывая вперед руку с оружием, и возникший тут же светящийся клинок, вытянувшись на предельную длину — около трех метров — едва не коснулся голой коричневой груди. — Где подобающее обращение?!

— Подобающее обращение ты, щенок, получишь, когда научишься фехтовать! — воскликнул Уго. — Зачем оно тебе в могиле?!

Он лишь слегка повернул кистью руки со своим оружием, как лезвие его шпаги ловко обвилось вокруг клинка Тано... Рывок! И наследник престола остался бы безоружным, окажись он чуть менее расторопен. Но его клинок втянулся в рукоять за полмига до того, как мулат дернул. Этот финт удался наследнику впервые, и тренер от неожиданности пошатнулся, сделав маленький шажок назад и сейчас же чуть не поплатившись за это исходом поединка.

«Джа!!!» — хрипло выкрикнул Тано боевой клич рода и, ударив по ремню гравипояса, взмыл к потолку...

— Джа!!! — хрипло выкрикнул Тано боевой клич рода и, ударив по ремню гравипояса, взмыл к потолку...

Но вот тут мастерства ему явно не хватило. Вместо того чтобы зависнуть строго над противником, юноша промчался над ним и оказался далеко позади, нелепо выставив клинок в пустоту под собой. Этого неверного движения инструктору было достаточно, чтобы вернуться в полную боеготовность, и он зашелся обидным лающим смехом. Тано рухнул на пол, рассчитав угол падения таким образом, чтобы, приземлившись на бок, подкатиться к врагу, но Уго упредил его маневр, оказавшись в стороне и наступив наследнику на руку...

Бешеная схватка тянулась и тянулась без результата, и это злило Тано, так как он понимал, что тренер сильнее, но дает ему фору. Тот всегда дрался вничью ровно столько, сколько длилась тренировка, а на последней минуте делал смертельный выпад... Учитывая, что сегодня зарядка сокращена вдвое, до этого мгновения осталось минуты три.

«Зарядка сокращена потому, что я — властелин мира! — внезапно вспомнил Тано. — Сегодня я принимаю мир в свои руки!». И эта мысль придала ему новых сил и подстегнула к неожиданному, крайне рискованному тактическому решению. Улучив момент, когда Уго, презрительно усмехаясь, опустил руки, он, задав функцию «петля», швырнул рукоять в него. Шансов на то, что он все рассчитал верно, почти не было, но выиграть бой без этого не было шансов вообще...

Наверное, ему просто повезло, но рукоять шпаги настигла тренера в нужном месте и под нужным углом. Вынырнув из ниоткуда, холодное плазменное лезвие жестким кольцом обвилось вокруг мулата, прижав его руки к торсу.

— Проклятье! — взвыл тот. — Где ты этому научился, щенок?! Я не показывал тебе таких подлых, недостойных дворянина трюков!

— Когда речь идет о защите мира или защите жизни его правителя, — ответил Тано, — недостойных приемов не бывает. — Он уже плавно парил над скованным тренером, так, чтобы тот не смог достать его ногами.

— Когда речь идет о защите мира, рисковать нельзя, — огрызнулся мулат.

— Это слова проигравшего, — усмехаясь, сказал Тано, вытянул руку и несильно щелкнул беззащитного тренера по лбу.

— Ты прав, щенок, — сказал Уго невероятно угрюмо. Но тут же сбросил с лица злобную маску, и они рассмеялись оба.

• • •

...В полдень, в окружении придворных, взволнованных друзей и улыбчивых фрейлин он шел по коридорам дворца к изумрудному вестибюлю, чтобы выйти оттуда на площадь, где уже собралась огромная праздничная толпа. На ходу Тано тихо, почти на ухо, задал герцогу вопрос, который мучил его давно. Он никак не решался задать его раньше, а если не задать сейчас, уже час спустя он не будет иметь никакого смысла.

— Я немного боюсь, — тихо сказал он. — Герцог... Дядя Поль, а тебе не жалко отдавать мне мир?

Герцог даже приостановился от неожиданности, но тут же двинулся дальше, откровенно расхохотавшись. Придворные, не слышавшие вопроса, с удивлением уставились на него. Таким они не видели его еще никогда.

— Мальчик мой, — сказал герцог, наконец, отсмеявшись, — ты удивишься, но мир всегда принадлежал только тебе, тебе одному. А вот ответственность тяжелым бременем лежала на мне долгих четырнадцать лет. Теперь же я передаю ее тебе, чему рад до чрезвычайности.

— А это не малодушие? — отозвался Тано.

— Мое плечо всегда к вашим услугам. И еще. Скажите, Ваше Высочество, достоин ли наш народ справедливой участи, достоин ли он быть счастливым?

— В высшей мере достоин! — без тени сомнения и даже немного запальчиво сказал юноша.

— И я считаю так же. Положение, когда им правил регент, не унижало его только потому, что было временным. И если бы не сегодняшний день, наш народ был бы обманут и несчастен.

— Вы хотите сказать, что я делаю народ счастливым? — ощущая некоторую неловкость и в то же время приятную гордость, уточнил наследник Тано.

До инкрустированных изумрудами ворот осталось каких-то несколько шагов.

— Вы не представляете, наследник, насколько вы правы, — откликнулся герцог. — Дело обстоит именно так.

— В таком случае, — сказал Тано, — в таком случае, я — счастливейший из смертных.

Герцог внимательно посмотрел на него и сказал:

— И это бесспорно.

Юношу немного удивили эти слова. Он не понял, зачем они были сказаны. Ведь на самом деле, наверное, каждый человек чувствует себя самым счастливым на свете человеком хотя бы раз в жизни. Но он не придал им значения, так как внимание его полностью переключилось на медленно открывающиеся массивные створки.

— Сла-ва Та-но! Император Ди-ас! — скандировали наружи. — Сла-ва Та-но! Император Ди-ас!

Чуть прищурившись от солнца и чувствуя легкую дрожь в коленях, наследник шагнул вперед.

• • •

...Когда отзвучали речи, отсверкали фейерверки, но не отгремели литавры и не отпели еще скрипки придворного бала, молодой император пожелал удалиться ко сну. Никогда еще он не был так счастлив, никогда не видел столько счастливых лиц вокруг. Этому дню радовались все — от старого адмирала, командующего космическим флотом Земли, до молоденькой дурнушки-молочницы из семьи, по какой-то давней традиции поставлявшей молоко двору...

— Что ж, Ваше Величество, — кивнул герцог Беннэ. — Спать так спать. Я провожу вас.

— Господа! — обратился новоиспеченный император ко всем, кто мог его услышать, поднимая бокал с подноса в руках лакея. — Сегодня я прощаюсь с вами, а завтра всех нас ждут великие дела!

— О, да, — откликнулся кто-то. — Спокойной ночи...

Тано показалось, что лица присутствующих как-то сразу увяли. И даже лицо прелестной фрейлины Весты, которую тайно прочили ему в жены и с которой сегодня они впервые обменялись короткими поцелуями.

«За что они так любят меня? — в который уже раз за этот вечер подумал Тано, уже идя в опочивальню. — Ну да, я, конечно, император... Но откуда такая искренняя любовь? Вот ведь я не люблю их всех так же, как они меня, а ведь император без поданных не имеет смысла точно так же, как подданные без императора... Даже больше. Народ без императора останется народом, а кто такой император без народа?»

Он разделся, занятый этими несколько абстрактными, но приятными размышлениями, и лег. А рядом на обитую бархатом скамеечку присел герцог, так, как он уже делал до этого много-много раз в прошедшие годы.

— Вы счастливы, сударь? — спросил он.

— О, да! — не задумываясь, откликнулся император, укрывшись теплым пуховым одеялом до самого подбородка.

Герцог помолчал, а потом сказал:

— Ну, вот и все, Тано. Вот и все. Мне очень-очень жаль.

— Не понял, — удивленно откликнулся юноша, — чего вам жаль?.. — Он хотел обратиться, как и раньше — «дядя Поль», но подумал, что теперь, наверное, это неуместно и начал: — Гер... — но тут же прервал себя и твердо повторил: — Чего вам жаль, дядя Поль?

«Очень жаль, что придется тебе все рассказать. Но я должен...».

— Очень жаль, что придется тебе все рассказать. Но я должен... Впрочем, все эти слова — «жаль», «должен» — не имеют по отношению ко мне никакого смысла. И «дядей» ты с тем же успехом, что и меня, можешь называть холодильник на дворцовой кухне.

Тано пригляделся:

— Вам нездоровится, герцог?

— Мне не может нездоровиться, Тано. Потому что я — киборг. И все остальные — тоже киборги. Ты — единственный живой человек на всей Земле.

— Что вы такое говорите? — сдавленно спросил Тано, выбираясь из-под одеяла и садясь.

— Человечество погибло полторы тысячи лет назад, — сказал «герцог». — Его уничтожил безответственный эксперимент в области генетики. На всем свете остался один-единственный человек. Ты. Точнее, твой прообраз. Ты — его клон. Уже сорок четвертый клон. И я в сорок третий раз рассказываю все это.

— Вы шутите... — прошептал Тано, остро осознавая, что «герцог» говорит правду. — Но зачем вам... Зачем вам я?

— Мы не живем, — отозвался тот. — У нас нет души, и выражение «смысл жизни» по отношению к нам некорректно... Но можно говорить о смысле нашего существования. Он есть, пока на свете есть хотя бы один человек. Ведь мы созданы для человека. В принципе, одного достаточно. Но если человека не будет, мы просто замрем и не сдвинемся больше с места. Для кого нам двигаться? Друг для друга? В нашем движении не будет никакого содержания. Как нет содержания и смысла в движении планет и во взрывах сверхновых, в ветре и в течении воды. В природе нет трагедий, нет катаклизмов и стихийных бедствий, все это существует только в сознании человека...

— А я... Как же я?.. — сказал Тано, чувствуя себя так, словно летит в холодную немую пропасть, выбраться из которой у него нет ни малейшего шанса.

— Ты будешь страдать от полного одиночества и однажды ты покончишь жизнь самоубийством. Но я должен был сказать тебе все это, иначе ты не создашь очередного клона. Иногда ты будешь стараться играть, как будто мы люди, как будто ты снова ничего не знаешь. Но долго не сможешь. Ты будешь кричать, угрожая, что убьешь себя, не оставив нам хозяина... Ты разрушишь много машин. Ты будешь разрушать себя наркотиками... Ведь твое существование без других людей даже более бессмысленно, чем наше. Ты будешь делать все то, что делал уже сорок три раза, как будто это ты, а не мы — запрограммированная машина. Но потом ты вспомнишь, как хорошо тебе было целых четырнадцать лет неведения и особенно как счастлив ты был сегодня — в день коронации. И, прежде чем умереть, ты создашь новый клон.

— Но если вам так нравилось, что я счастлив...

— Нам не может нравиться или не нравиться. Мы — вещи.

— Но почему сейчас?

— А когда? — откликнулся герцог.

Он встал и вышел из комнаты, оставив Тано во тьме.

(с) Ю. Буркин, 2006

Иллюстрации Вячеслава Ястремского

Призрак в наследство

Иллюстрации Елены Беспаловой

— Раньше квартира была коммунальной. Всего пять комнат. В одной живет какой-то неудавшийся писатель. В другой — выживающая из ума старуха. Но вы их не увидите и не услышите. Теперь выходы разные, и эти три комнаты ваши. — Маклер пропустил меня вперед.

Едва я переступил порог, как краем глаза заметил легкое движение в глубине коридора. Будто кто-то проскользил, не касаясь пола. Маклер не видел ничего и продолжал говорить, расписывая все достоинства вполне полноценной, отдельной трехкомнатной квартиры, но я уже не слушал его, внимательно осматриваясь.

— Эта комната немного узковата, но...

Я едва не сделал шаг назад, чтобы отступить перед волной тяжелого удушливого запаха разложения и какой-то болотной сырости.

Я едва не сделал шаг назад, чтобы отступить перед волной тяжелого удушливого запаха разложения и какой-то болотной сырости. Темная, сырая комната с грязными клочьями обоев на стенах, на потолке подтеки, похожие на плесень. А с крюка для люстры свисал тонкий шнур, на конце которого болталась огромная черная крыса.

— Здесь недавно сделали ремонт.

Маклер шагнул к окну. На мгновение я закрыл глаза, а когда снова открыл, увиденная прежде картина рассыпалась. Стены оказались оклеены светлыми обоями, потолок белел свежей краской, и только темный крюк угрожающе напоминал о недавнем кошмарном видении. Интересно, как я буду жить здесь? Очаровательная компания — писатель, полусумасшедшая старуха, призрак, дохлая крыса, подвешенная к потолку, и разочарованный в жизни романтик...

— Это самая большая комната.

Наконец, я вздохнул облегченно. Здесь не было ничего. Только на окне звонко гудела одинокая муха.

— Значит, мы договорились? Если я вам понадоблюсь, у вас есть мой телефон.

Одна из трех комнат. А я думал устроить в одной спальню, в другой столовую... именно в той, где... Интересно, чья это была шутка с крысой?

— Благодарю за труд.

Маклер с радостным изумлением принял от меня купюру и, довольный, удалился.

Я остался один. В тишине, вернувшейся в квартиру, стали слышны посторонние звуки — приглушенный стук пишущей машинки за стеной, легкое поскрипывание половиц. И щебетание птиц за окном.

Я вышел в коридор, сквозь приоткрытую дверь увидел кусок блестящего ясеневого паркета, проем окна, светло-кремовую стену, и вдруг отчетливо почувствовал чье-то присутствие там, внутри. Как будто кто-то напряженно ждал, переступлю я через порог или так и не решусь войти. Неприятное ощущение. Мне захотелось немедленно повернуться и уйти, но что-то удержало на прежнем месте. Любопытство, может быть.

— Здесь кто-то есть?

Неизвестно откуда повеяло прохладным ветром, дверь таинственной комнаты приоткрылась еще чуть-чуть, и я опять увидел размытое движение прямо напротив окна.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Напряжение, неподвижно висящее в помещении, стало еще гуще. Гостеприимно открытая дверь вдруг с шумом и грохотом захлопнулась. Я едва успел отскочить.

Значит, моя помощь не нужна.

Я вернулся к себе и решил, что больше не стану пытаться завести дружбу с привидением из соседней комнаты. С меня достаточно и живых соседей.

Я вернулся после прогулки по городу поздно вечером. С внутренним содроганием прошел мимо «первой» нежилой комнаты. Так я мысленно стал называть ту... с крысой. Дверь «второй» снова оказалась приоткрыта. Она находилась как раз напротив моего кабинета, и это беспокойное соседство не доставляло особой радости.

Я честно держал данное себе слово не тревожить больше невидимого обитателя квартиры. Время от времени до меня доносились странные звуки, дверь периодически распахивалась, и тогда я чувствовал, что за мной наблюдают. Ненавязчиво и не враждебно. Несколько раз я видел тень, скользящую в темноте коридора, но такую смутную, что невозможно было разглядеть, как существо выглядит.

Я вошел к себе, зажег настольную лампу и еще раз с удовольствием осмотрел комнату. Все мне здесь нравилось — большое окно с плотными темно-зелеными шторами, письменный стол, книжные полки, неширокий диван, толстый ковер на полу... Я развернул сверток, что принес с собой, и вынул из коробки вазу с причудливым рисунком на стенках. Серая необожженная глина, травяной орнамент — тонкие стебли многократно вьются один за другим и сливаются в одну сплошную линию. Сухая, шершавая глина на ощупь почти неприятна, травинки с листьями неестественны, а круговорот их сплетения бесконечен.

Одиночество — плохой компаньон в походах по антикварным магазинам. Покупаешь то, что тебе заведомо не нужно, лишь чтобы убить время и придать значимость и хотя бы видимость цели бесцельным метаниям по городу. Я поставил вазу на полку и отошел к окну.

Тоска вдруг с такой силой ударила меня, что на мгновение стало трудно дышать. Глубина этого отчаяния, внезапно распахнувшегося в душе, снова испугала. Я крепко сжал кулаки и с трудом сдержался, чтобы не запустить в стену раритетной покупкой... Одиночество... Мое прекрасное одиночество временами превращалось в едва переносимый кошмар.

Тихий скребущий звук, какой-то странный шорох, отвлек от депрессивной мысли. Я обернулся и вздрогнул. Маленькая вазочка медленно двигалась все ближе к краю.

— Эй! Что за шутки?!

Я бросился спасать антикварную вещь, но она уже отделилась от этажерки и, повисев несколько мгновений в воздухе, упала на пол, брызнув мне под ноги мелкими осколками.

— Чертовщина какая-то! Я, конечно, понимаю — полтергейст, паранормальные явления, телекинез, но вазы зачем бить?!

Мимо меня пронесся легкий ветерок, явственно прозвучал тихий смешок, и все. Тишина.

Я опустился на пол и стал подбирать осколки. Мой невидимый сосед, кажется, обладал странным чувством юмора. Он был недоверчивым существом, которое холодно наблюдало за мной из соседней комнаты, хлопало дверью и дуло ледяным ветром в спину, а тут вдруг проявил себя как довольно славный общительный «парень», который хоть и разбил мою вазу, но отвлек от мрачных мыслей. Похоже, я смогу привыкнуть к нему...

...Я сидел за столом у своей настольной лампы с желтым абажуром, куртка лежала у меня на коленях, и мне казалось, что совсем скоро придется уходить. Казалось бы, дом у меня есть, и стол, и лампа с золотистым теплым светом, но они не радуют меня — и вот я сижу, напряженно вслушиваюсь в тишину и жду, что меня попросят уйти.

Я отвел, наконец, взгляд от абажура и вздрогнул от неожиданности, уронив куртку на пол. На моем диване в небрежной позе, закинув ногу на ногу, сидел незнакомец.

— Как вы сюда попали?! — повторил я мысленный вопрос вслух.

— Дверь была открыта. — Он прокомментировал ответ кивком в сторону входа.

Странная у него улыбка — улыбаются только губы, в темной синеве глаз плавает далекая печаль.

— А позвонить забыли?

Он состроил разочарованную физиономию и смерил меня с головы до ног быстрым взглядом.

— И вы туда же? Преподнести свою визитную карточку, доставить приглашение на чай... что еще? Тоска!

— Простите, что разочаровал, — отозвался я сухо, не чувствуя, впрочем, ни капли своей вины. — Как и все, я...

Он насмешливо фыркнул, перебив.

— Как все? Тогда скажите, почему из трех прекрасных комнат вы выбрали одну, и далеко не самую лучшую? А?

— Потому что...

Не могу же я сказать ему, что в одной живет привидение, а во второй...

— Ну?

— Потому что мне так захотелось. И я, кажется, не обязан отчитываться перед соседями.

Но он уже не слушал. Легко поднялся с дивана, подошел к книжной полке, рассмотрел черепок вазы.

— Красивая была вещица. Что же это вы, Георг, швыряетесь раритетным антиквариатом?

— Это не... Вы знаете мое имя?

— Я знаю о вас очень много. Например, что вы уходите куда-то рано утром и возвращаетесь поздно вечером, иногда, правда, наносите визиты старухе, а большую часть оставшегося времени лежите на этом диване и смотрите в потолок. Покупаете всякую ерунду, вроде той ужасной вазы. Знаю, что вы очень страдаете от одиночества, но никого не приводите к себе — ни девушек, ни парней. Не курите и не пьете, хотя в баре у вас стоит несколько бутылок марочного вина.

— Такое чувство, будто вы не выходили из этой комнаты.

Он бросил глиняный черепок обратно на полку.

— В некотором смысле это почти так... Хотя вы и думаете, что видите меня впервые.

И заметив, что я все еще не понимаю, добавил:

— Не так давно вы предлагали мне свою помощь... и... прошу прощения, что разбил вазу.

— Вы... ?! — Наверное, вид у меня был совершенно глупый, потому что он усмехнулся и отвесил мне элегантный полупоклон.

— Рив Д’Арт к вашим услугам.

— Так вы... ?

— Не бойтесь, называйте вещи своими именами. Я не обижусь. Привидение, призрак.

— Значит, в комнате напротив...?

— Ну да.

Я попытался собрать разбегающиеся мысли.

— И давно вы... в таком состоянии?

Он медленно прошел к окну и, отогнув уголок шторы, выглянул на улицу.

— Достаточно давно.

— А... что случилось? — я попытался, чтобы мой вопрос прозвучал как можно мягче.

Рив резко повел плечом и сказал глухо.

— Убийство. — И тут же бросил, не поворачиваясь: — Только не надо меня жалеть!

Слова сочувствия, которые вертелись на языке, не сорвались. Он каким-то невероятным образом угадал, что я хочу произнести.

— ...И не надо извиняться, не вы же меня застрелили!

— Вас?..

— Да!

— В этой квартире?

— Угу...

Я поднялся и подошел к нему.

— Вам, должно быть, ужасно?

Он повернулся, и теперь я совсем близко увидел ирреальные, ослепительно-синие глаза.

— Не особенно. И... мне будет проще, если мы перейдем на «ты».

Я кивнул. Невероятно — абсолютно живой, реальный человек, я отлично вижу и слышу его, даже чувствую запах дорогого мужского парфюма... Неужели привидения пользуются дезодорантом?

— Ничего смешного!

— Прости... я...

— Ты думаешь слишком громко. И вообще, раз я у тебя в гостях, мог бы предложить выпить.

— Да, конечно. Но разве ты...?

Он снова смерил меня своим красноречивым взглядом, и я поспешил к бару. Привидение у меня в гостях, требует вежливого обращения и выпивки.

— Мартини, коньяк, вермут или...?

— Коньяк. И рюмку побольше.

Рив принял бокал, и мне удалось почувствовать, что руки у него по-человечески теплые.

— Я не пил хорошего коньяка уже лет пятнадцать!

— А плохого?

— Не придирайся к словам!

Он поднес бокал к носу и вдохнул аромат.

— Ах, черт, все бы отдал, чтобы снова почувствовать его вкус.

— Что же тебе мешает?

С печальной улыбкой он покачал головой и поставил рюмку на стол.

— Я призрак. Ты забыл. Я утратил часть человеческих способностей. Взамен, правда, приобрел другие: например, умение проходить сквозь стены. Но я с радостью отдал бы это за один час прежней жизни. Больше всего в моем состоянии не хватает алкоголя и секса...

— А... за что тебя?

Он опустил голову, так что белые, кудрявые волосы скрыли его лицо, а потом снова вскинул ее с улыбкой.

— Ладно. Я, пожалуй, пойду. Спасибо за гостеприимство.

— Рив, подожди.

Но он решительно направился к выходу.

— Постой! Как я могу тебе помочь?!

В это самое мгновение широкоплечая фигура исчезла, растворившись в воздухе. Я вышел в коридор, но не успел сделать и шага в сторону «первой» комнаты, как ее дверь громко захлопнулась перед моим носом. Это называется «спасибо за гостеприимство»? Приходите почаще, а без вас веселее?! Я развернулся и ушел к себе, едва справившись с искушением тоже хлопнуть дверью.

...Нахмурив лоб в глубоком мысленном усилии, Рив склонился над шахматной доской.

— Ну да, — размышлял он вслух, — если я пойду конем... нет, пожалуй, конем не стоит. — Он сидел, чуть склонив голову к плечу, и машинально постукивал основанием пешки по подлокотнику кресла. Забавно это, наверное, смотрелось бы со стороны для постороннего человека: шахматная фигурка в невидимой руке подпрыгивает в воздухе.

— Так что с конем?

— Подожди, я думаю.

Я был «знаком» с ним уже несколько дней. После своего неожиданного появления Рив стал «заходить в гости», и скоро я понял, что это знакомство доставляет мне очень много хлопот.

Видимым Д’Арт становился только в хорошем настроении. Тогда он охотно беседовал со мной, рассматривал мою коллекцию нефрита, подолгу переставляя с места на место полупрозрачные зеленоватые фигурки... Играл со мной в шахматы.

В остальное время я чувствовал на себе резкие перепады его настроения. Слышал далекие, отрывистые, довольно неприятные звуки, похожие на скрип железа по стеклу, в воздухе висело гнетущее уныние, словно он приоткрывал дверь из своего невидимого мира в мою комнату, и тот, другой мир был настолько несовместим с нашим, что даже легкое его дыхание становилось непереносимым.

Мне казалось, он ждет моего возвращения из города и даже как будто сердится, если я задерживаюсь... Ваза с травяным орнаментом не стала единственной жертвой его дурного настроения. Пару раз я находил мелкие осколки другой посуды, и всегда казалось, что ее хватали для того, чтобы в страшной ярости швырнуть в стену... Не знаю, зачем он делал это.

Иногда Рив казался мне рассерженным ребенком, обиженным мальчишкой, который швыряет на пол все, что попадается под руку, и хлопает дверью, сам не зная, на кого сердится. Он нравился мне, и я очень хотел понять его. Что он такое? Потерянная душа или слабый сигнал, идущий откуда-то издалека? Мне казалось, что сейчас в нем больше неуправляемых эмоций, чем разума. Поэтому он так непредсказуем и не может удержать бурных всплесков своего настроения, и кажется немного... безрассудным. Впрочем, в шахматы он обыгрывал меня чаще, чем я его...

Рив быстро взглянул на меня из-под белых волос, упавших на лоб, и тут же опустил глаза:

— Что ты так смотришь?

Я поспешно отвел взгляд и снова уткнулся в доску, на которой за эти несколько минут так ничего и не изменилось.

— Хочешь о чем-то спросить?

Я хотел. Вопросов было много — где и как он живет, что чувствует, почему я вижу его... И неужели он всегда заперт в этой квартире? Может быть, он и сердится, превращаясь в невидимый ледяной вихрь, зная, что ему не вырваться из пустой трещины между двумя мирами? Может быть, не злоба это, а отчаяние?

— Почему ты захлопываешь дверь, когда я пытаюсь войти в ту комнату?

— Это не я, — ответил он задумчиво. — Это мои экзоплазматические проявления... Твой ход.

Может быть, и правда не он? Может быть, вместе с ним в этом куске пространства заперто злобное существо, дышащее холодной враждебностью мне в спину? Невидимый страж из невидимого мира, от которого Рив может убежать на несколько часов, а потом должен вернуться обратно?.. Впрочем, все это фантазии, ничего я не знаю о мире призраков и ничего не знаю о парне, сидящем передо мной. Почти не задумываясь, я переставил какую-то из фигур, и Рив тут же укоризненно покачал головой, сделал свой ход, сказал «шах» и рассмеялся.

— Ну что, будем доигрывать или начнем новую партию?

— Давай новую, — сказал я со вздохом и, как проигравший, стал расставлять фигуры, а довольный Рив поднялся и подошел к полюбившемуся ему нефриту:

— Кстати, сюда идет твой сосед — писатель. Слышишь?.. Ну да, ты же не слышишь. Сейчас постучит в дверь... Вот, пожалуйста.

Я еще не привык к его способности видеть и чувствовать сквозь стены и поэтому вздрогнул, когда услышал громкий стук в дверь.

Литератор вошел стремительно и свободно, словно к себе домой.

— Привет. Слушай, не знал, что у тебя здесь так хорошо, а то заглянул бы раньше.

Он с видимым удовольствием огляделся по сторонам, не замечая Рива, сидящего на полу перед столиком с нефритом.

— Садись. Хорошо, что ты пришел.

Я уступил ему свое кресло, стараясь не смотреть на Рива, и сел напротив.

— Ты что, играешь в шахматы сам с собой.

— Ну... да, — пробормотал я, и мой собеседник засмеялся.

— И кто выигрывает?

— С переменным успехом, — ответил за меня невидимый и неслышимый Рив, поднимаясь. — Георг, не хочешь уступить и мне место?

Писатель удивленно взглянул на меня, не понимая, почему это я вдруг поспешно поднялся и пересел на диван.

— Значит, ты играешь в шахматы... — сказал он после недолгого молчания.

— Играет-играет, — снова ввязался в разговор Рив, вытянув ноги и положив их на край шахматной доски. — Ну, давай, парень, не стесняйся, скажи нам, зачем пришел. Стрельнуть денег или, может быть, хочешь сделать Георга главным героем своего нравственно-эротического романа?

— Хорошая квартира, — сказал сосед, прерывая, как ему казалось, неловкое молчание.

— Да. Неплохая... Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

— Обойдется, — вскинулся Рив. — Это мой коньяк. Пусть пьет свой портвейн.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался писатель.

— Не хочешь сыграть партию-другую? — повторяя мои интонации, спросил Рив, а потом вдруг снял ноги с доски, наклонился вперед и быстро передвинул белую пешку на одну клетку.

Я вскочил, отвлекая внимание соседа от этих противоестественных передвижений.

— А я все-таки налью нам... У меня есть отличный коньяк.

— Это мой коньяк, — снова напомнил Рив.

— Ну давай, — осторожно согласился писатель, пристально за мной наблюдая и, наверное, недоумевая, отчего я краснею, бледнею, отвечаю невпопад и вообще веду себя странно. — ...А почему три бокала?

Я резко отставил бутылку, сообразив, что собираюсь налить «несуществующему» Риву.

— Да, действительно... три.

— Эй! Один бокал мой! — воскликнул невыносимый Д’Арт и с грохотом опрокинул несколько фигур. Писатель вздрогнул и уставился на доску, а я поспешил заговорить о чем-то постороннем, сделав вид, что ничего не заметил. Некоторое время сосед оглядывался украдкой: он еще не понял, что происходит, но уже почувствовал, что у меня в комнате «нечисто». К счастью, коньяк был действительно хорошим, и писатель постепенно успокоился. Я же сидел, боясь поднять глаза, — теперь Рив стоял за спиной соседа, опираясь на спинку его кресла, и подбрасывал на ладони одну из шахматных фигур. Если он не поймает ее в очередной раз, она упадет прямо тому в бокал.

— Ух ты, Георг, это что, нефрит? — Сосед заметил мою маленькую коллекцию и выбрался из кресла. — Можно посмотреть?

— Да, конечно, — подтвердил я облегченно, радуясь, что он отойдет в дальний угол комнаты и не увидит полетов фигурки над своей головой.

Я обернулся к Риву и замер. Что-то странное происходило с ним... с его лицом. Не отрываясь, он смотрел на писателя, присевшего перед стеклянным столиком, и в его темных глазах горела почти... ненависть?

— Это мой нефрит, — сказал он глухо и отшвырнул пешку (к счастью, она беззвучно упала на ковер). — Слышишь, ты! Это мой нефрит!!

Как будто дрожь пробежала по его телу, и мне показалось, что сквозь красивое лицо проступают злобные, почти безумные черты другого, чужого и опасного лица. Это было настолько страшно, что я вскрикнул:

— Нет! Нет, не трогай!

Литератор поспешно отдернул руку и оглянулся с безмерным удивлением. Но я успел справиться с собой и повторил спокойно.

— Пожалуйста, не трогай.

— Ладно, не буду. Не волнуйся. — Видимо, он уже удостоверился, что у меня не все в порядке с головой, и решил не перечить. — Все нормально... Я пойду, пожалуй.

Он осторожно поставил недопитый бокал на столик. Неловко кашлянул, еще раз странно посмотрел на меня и вышел.

Я опустился на диван, чувствуя внезапную усталость, а Рив, прежний довольный Рив, уселся рядом. Как только «его нефриту» перестала угрожать опасность, он мгновенно успокоился.

— Ну что, Георг, сыграем еще партию?

Я промолчал и допил коньяк.

— Ты обиделся? Я всего лишь немного пошутил.

Я молчал.

— Брось. Он все равно ничего не понял. А если и понял, то не придет больше. И отлично. Ладно тебе, перестань... Ты что?.. Я испугал тебя?!

Я резко отвернулся.

— Георг, — при всей мягкости этого негромкого голоса, в нем слышалась пока еще отдаленная угроза. — Не надо так со мной.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть лицо с правильными чертами, которое могло превратиться в злобную маску, если Риву не понравится мой ответ.

— Да. Я опасаюсь тебя. Я никогда не знаю, что ты сделаешь — разобьешь вазу о стену или о мою голову. Тебе нравится нефрит? Забирай его, только оставь меня в покое!

Теплая рука прикоснулась к моему плечу.

— Не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого... только не серди меня...

Я вошел в комнату после долгой прогулки по городу и быстро осмотрелся. Ничего не разбито, но нефритовые фигурки снова переставлены — Рив ждал меня и не дождался. Теперь может появиться в любую минуту.

Даже самому себе я не признавался, почему стал задерживаться допоздна, почему боюсь заходить в «самую тихую» из трех комнат... когда-то она была самой безопасной... «Мой коньяк... мой нефрит». Что будет, когда он скажет «мой Георг»?! Не этого ли я боюсь?

«Георг, не хочешь уступить и мне место?»

Раньше он был для меня только непредсказуем, и было что-то оригинальное в резких сменах его настроения. Теперь я начал понимать, что существо, которое я считаю своим другом, опасно. Раньше необычное знакомство приятно интриговало, теперь оно пугало меня. Я видел в Риве всего лишь обычного парня, немного нахального, немного странного, но, впрочем, довольно обаятельного. Меня обманули его живое тепло, улыбка, голос. Я забыл, что он не человек. Все-таки не человек. Был когда-то тем обаятельным и бесшабашным парнем, которого я продолжаю видеть в нем сейчас. Но его уже нет! Остался образ, тень, маска...

Я включил настольную лампу. Положил руки на стол, подбородок на руки, а перед собой поставил зеленого дракона, любимую «игрушку» Рива. Смотрел на статуэтку и вспоминал...

«— ...Почему так долго? Где ты был?

Я напрягся внутренне, словно в чем-то провинился.

— Привет, Рив.

Он, как всегда, шагнул в комнату из воздуха, помолчал, пристально рассматривая меня и, видимо, пытаясь понять причину моего отсутствия, а потом сказал тихо, с едва заметной угрозой.

— В последнее время ты слишком часто уходишь... Зачем к тебе опять приходил этот?.. — Он смотрел на меня так, словно знал, что я солгу, и он сразу уличит меня в этой лжи.

— Приносил начало нового романа.

— И ты читал?

— Да.

— У тебя не было времени для того, чтобы поговорить со мной, но для него нашлось...»

Я невесело усмехнулся и погладил дракона по острому зеленому гребню. Может быть, стоит уехать? Бросить все это недвижимое наследство и сбежать? Но тогда он опять останется совсем один.

Я выпрямился, отодвигая фигурку, и вдруг спиной почувствовал неожиданный сквозняк, холодный поток воздуха.... обернулся... стал оборачиваться, успел заметить распахнутую дверь, быстрое движение, и тут что-то ударило меня прямо в висок...

Тихий голос долетал до меня из темноты.

— Георг! Георг, вы меня слышите?

Голова болела, в висках тупо пульсировала кровь. Я открыл глаза и увидел высоко-высоко над собой потолок с бронзовым колокольчиком люстры, стены, ушедшие куда-то вверх... и совсем близко — встревоженное лицо старушки-соседки.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, обтирая мне лоб мокрым полотенцем.

— Что случилось? — Шепот гулом отозвался моей в голове.

— Я услышала стук, грохот, звон. Прибежала к вам, дверь в квартире настежь, вы лежите на полу. — Она помогла мне перебраться на диван и положила полотенце на лоб. — В последнее время я часто слышу странные звуки...

— Какие звуки? — спросил я машинально.

— Стук. Хлопки. Знаете, как будто кто-то бегает из комнаты в комнату и хлопает дверьми. Голоса...

— Какие голоса?

— Не знаю. Как будто спорят, то громче, то тише, но слов не разобрать. Георг, а вы разве не знаете, кто это был?! — Старушка вопросительно посмотрела на меня своими прозрачными бледно-голубыми глазами, ожидая, что я придумаю что-нибудь правдоподобно-успокоительное о странных голосах, хлопающих дверях и летающих вазах.

— Знаю... и не знаю, — кивнул я. — Но все же больше не знаю. ...Он появился через насколько дней после того, как я переехал сюда...

Наверное, у меня, действительно, сильно болела голова, если я начал рассказывать о Риве едва знакомому человеку. Старушка слушала, изредка кивала головой с аккуратным седым пучочком на затылке и ласково поглаживала меня по руке.

— Я хотел помочь ему. Сначала мы разговаривали, играли в шахматы. А потом он стал злиться, раздражаться по пустякам. Теперь мне кажется, что он... ненавидит меня.

— Потерянная душа, — сказала старушка задумчиво. — Вы не сможете помочь ему, Георг. Теперь он крепко привязался к вам.

— Что значит «привязался»?

— Вы думаете о нем, жалеете его, даете свою силу. И чем больше вы ее будете отдавать, тем больше ему будет нужно.

— Чушь! — воскликнул я не очень вежливо, а потом добавил уже менее уверенно: — Неправда.

Старушка печально посмотрела на меня:

— Он вам нравится?

— Да.

— Может быть, он и не желает вам зла, но вы нужны ему, и он будет причинять вам боль, потому что не может по-другому. Вам не жалеть его надо, а защищаться. Будет очень печально, если в нашем доме вместо одного призрака окажется два.

Придерживая полотенце, я приподнялся:

— Вы думаете, он может убить меня? Но зачем?!

— Он хочет жить, и вы даете ему иллюзию жизни, — или умереть до конца, но вы-то живы и не даете ему покоя. Живым он быть не может. Дайте ему покой, Георг...

...Покой... Разве я могу дать покой?..

Я стоял перед закрытой дверью. После моего разговора с соседкой Рив пропал. Совершенно пропал, не появлялся уже неделю, и нефритовые фигурки замерли на столе в постоянной неподвижности.

Я положил ладонь на ручку двери, подождал, чувствуя под пальцами холод металла, и резко распахнул ее. Комната была пуста. Как всегда. Она казалась очень большой, очень светлой и абсолютно безопасной. Длинный луч солнца, лежащий на полу, говорил беззвучно: «Не бойся, подойди, поиграй со мной...». Прохладный ветерок пробирался сквозь щелки в рамах окна.

— Рив, — позвал я тихо.

Мне не ответили. Тогда я отпустил ручку, за которую продолжал держаться, словно это была единственная связь с реальностью, и ступил в комнату... Ничего не произошло.

— Рив! — повторил я громче и сделал еще один шаг вперед...

Пол качнулся под ногами, на мгновение перехватило дыхание, как во время долгого прыжка, просторная комната поплыла перед глазами... «Подойди, поиграй со мной»... Смутные тени, движение, похожее на взмахи крыльев огромной бабочки, бледные огоньки...

Я открыл глаза и понял, что секунду назад захлопнул за собой дверь в свой мир. То, что было комнатой в другой реальности, здесь превратилось в огромнейший зал заброшенного старого замка. Обрывки гобеленов колыхались на стенах, древние выцветшие портьеры тяжелыми складками сползали на пол и лежали на мраморных плитах грудами тусклого шелка. Пыль, паутина, сухие листья на полу...

Я медленно пошел вперед, слыша тихий шорох своих шагов. Из пустоты зала мне навстречу плыли смутные очертания колонн, уходящие в сизые клубы тумана, текущие высоко-высоко над головой... медленные реки, дымные волны которых срывались и плыли, скользили и таяли. Я уже видел где-то эти искривленные стены из дыма или тумана. Может быть, во сне блуждал между них. И так же вокруг меня кружили тени сухих кленовых листьев, похожие на летучих мышей... Здесь не было времени, а пространство заложилось крупными складками, в которых запутались сны.

— Рив! — мой голос беззвучным шелестом поплыл по призрачному миру и растворился. Мимо промелькнул солнечный луч и легко прошел сквозь стену. Рой бабочек или цветов выпорхнул из полумрака, закружился, слепя яркими лепестками, и растаял.

— Рив.

На меня снова налетело сияющее, щебечущее и шепчущее облако танцующих мотыльков и унесло это имя с собой. Из туманной стены выплыл обломок готического собора, я увидел разноцветную мозаику витражей, острую арку окна, каменную горгулью, крепко уцепившуюся за дождевой слив, она ухмыльнулась, оскалив хищную мордочку, и провалилась вместе с крышей, окном и витражами куда-то мне под ноги, словно смытая черной водой.

Расцвели и мгновенно завяли дрожащие звездочки цветов, пронеслись, догоняя друг друга, две паутинки снов, ручеек тумана обмелел, и я остановился.

Он сидел на полу, обхватив колени руками, опустив голову. И пространство вокруг него казалось застывшим, словно я ступил на единственный устойчивый выступ в этом призрачном доме.

— ...Зачем ты пришел? — Рив поднял голову и посмотрел на меня. Лицо его, оставаясь прежним, неуловимо менялось... словно расцветало и увядало мгновенно, как те цветы, как все в этом неустойчивом мире. — Уходи... Этот мир не для тебя.

Он сжал руки на коленях:

— Я не хочу причинить тебе вреда. Дай мне спокойно... побыть одному. Этот мир не существует. Все это иллюзия! — он стукнул кулаком по стене. — И я не существую. Это как сон... Тебе снятся сны?

— Да.

— Наверное, они приходят отсюда. Мы все приходим отсюда. Волшебные сады, ночные кошмары, призраки, феи, беззвучные голоса... — Рив замолчал, а потом вдруг сказал очень тихо и очень тоскливо: — Отпусти меня... пожалуйста.

Его подвижные руки снова сжались, пальцы переплелись, а синие глаза поблекли, потускнели.

Он устал. Он хочет уйти отсюда, хочет убедить себя и меня в том, что его больше нет, поверить в то, что его тело, тепло которого я чувствую, такой же мираж, как прозрачно-каменные стены, как бабочки, выпархивающие из пустоты. Как только он поверит в это до конца... как только я позволю ему поверить, он будет свободен.

— Я так устал...

«Покой... дай ему покой...»

В прозрачной синеве красивых глаз стояла тоска.

— Рив, что я могу сделать?

— Уходи, — прошептал он, прислоняясь затылком к стене и опуская веки. — Уходи...

Он хотел покоя... Неужели это я не пускаю его? Неужели держу в этом пустом, призрачном мире, давая иллюзию жизни своим желанием видеть его живым? Но я не хочу для него такого существования! Не должен хотеть!

— Как мне выйти отсюда? Где выход?

Он небрежно махнул рукой.

— Везде. Где хочешь.

Я обернулся и увидел в нескольких шагах от себя прозрачную арку, а дальше за ней распахнутую дверь в свою комнату. Она казалась нечеткой, словно смазанной: бледно-золотистое пятно света от настольной лампы, громоздкие очертания дивана у стены, темный контур окна... Я посмотрел на свой реальный, светлый дом и сказал тихо:

— Прощай, Рив. Тебя... не существует.

Синие глаза улыбнулись мне в ответ.

— Прощай, — ответил он, и я вдруг увидел ярко-алое пятно, медленно проступающее на его груди. Оно становилось все больше, расползаясь по светлой рубашке...

Я бросился назад, сам не зная зачем.

— Рив! Ты... ранен?

Он продолжал сидеть, не меняя позы, и улыбался, глядя куда-то мимо меня, васильковые глаза становились все бесцветнее, в них кружился далекий туман.

— Нет, я — мертв.

Бледное лицо стало спокойным, наверное, таким оно было при жизни. Бурная, непостоянная, яростная, опасная тень из призрачного мира уходила, растворялась, таяла...

Теперь оставались только его черты, его светлые глаза, бледные губы, волосы, похожие на этот дым. И только кровь на груди была ярко-алой. Я стоял, не двигаясь, и смотрел, как Рив умирает от выстрела, сделанного много лет назад.

Я отпускал его...

(с) Е. Бычкова, Н. Турчанинова, 2006

Часть живой природы

Иллюстрации Вячеслава Доронина

Дорога бежала прямо, пока ей не надоело; тогда она свернула направо, но передумала и, сделав пару зигзагов, незаметно подкралась к пещере. Табличка на наглухо запертой громадной двери гласила:

ОСТОРОЖНО

ДРАКОН КРОВОЖАДНЫЙ

График работы — ежедневно без выходных, кроме 32 января, 27 ноября и 11 флореаля. Обеденный перерыв круглосуточно с доставкой на дом.

Сбоку от двери висел замызганный электрический звонок — надо полагать, для удобства посетителей. Один из них как раз в это мгновение замешкался перед пещерой и то протягивал руку к звонку, то отдергивал ее. Наконец он набрался храбрости и решительно нажал на кнопку. Тотчас надпись на двери исчезла и вместо нее появилась другая, выведенная огненными буквами: «Просьба не беспокоить».

Ни внешний вид предупреждения, ни устрашающий рык, донесшийся, казалось, откуда-то из-под земли, не возымели, однако, решительно никакого действия на посетителя. Выждав, он снова нажал на кнопку. Огненные буквы угасли, и на двери показалось: «Если вы решились на самоубийство, добро пожаловать!».

Посетитель в нетерпении готов был протрезвонить третий раз, но тут дверь с грохотом отъехала в глубь скалы, и из проема, сотрясая землю, выползло невообразимых размеров чудовище. Дракон был в отвратительном настроении: его мучила изжога, а все оттого, что он по неосторожности проглотил рыцаря в железобетонных доспехах. Чудовище тяжело повернулось на всех четырех лапах и с недоумением уставилось на диковинное существо, посмевшее его потревожить.

— Здравствуйте, — сказало существо, вежливо кашлянув.

— Это что такое? — пробормотал дракон, совсем падая духом. Он чувствовал себя оскорбленным до глубины своей драконьей души. Вместо широкоплечего богатыря на роскошном скакуне, роющем копытом землю, перед драконом предстало нечто, что язык видавшего виды зверя и человеком-то не повернулся бы назвать. Востроносый, вихрастый, тощий, как жердь, и к тому же — в очках. Дракон был потрясен.

— Надо же, как измельчал ваш род, — вздохнул он. — Ну, давай драться, что ли.

— Я не для этого пришел! — отчаянно вскрикнул вихрастый.

— А для чего? — удивился дракон. — Сколько себя помню, вечно шляются тут всякие, кричат: «Выходи на смертный бой, стоглавая гадина», а все от некультурности и невежества. У моего троюродного дяди Змея Горыныча было три головы, это верно, но ста голов ни у одного дракона отродясь не водилось. Бабушка моя, Лернейская гидра, ох как гордилась своими девятью головами, но, как и всякой женщине, они ей были нужны исключительно для красоты — нет чтобы для дела! И тут является к ней этот Геракл-Фигакл — тоже мне богатырь! — и ну давай расшаркиваться, похвалы медовые петь, я, мол, хочу вас в жены взять, талисман души моей! И поверила она ему, бедняжка, — нет чтобы беспристрастно на себя в зеркало поглядеть! А он выхватил меч и поотрубал ей все девять голов, да и концы в воду.

— Однако же, — пробормотал посетитель, — как вы интересно... э-э... рассказываете... А я-то думал, Геракл ее в единоборстве честном победил. Ну, как мифы говорят.

— Ха! — саркастически заметил дракон. — Он знает! Это же была моя бабушка, не твоя, верно? Как он мог ее победить честно, если у нее было восемь голов смертных, одна бессмертная, — да все, увы, без мозгов? — дракон тяжело вздохнул, и верхушки деревьев слегка занялись пожаром от его дыхания. — Вот так и оклеветали мою бедную бабушку, гремучую старушку, а было-то ей всего три тысячи лет без полсотенки! Это все оттого, что о драконах пишут люди. Вот если бы драконы сами о себе писали, вы бы узнали много интересного. Ну ладно, — деловито заключил он, — заболтался я тут с тобой, а мне ужинать пора. Доставай свой меч, или лазерный дырокол, или что там у тебя припасено, и начнем.

— Я пришел с миром, — дрожащим голосом вымолвил вихрастый: уж больно грозно выглядел дракон, приглашая его к поединку.

Дракон облизнулся огромным красным раздвоенным языком, на котором без труда уместилась бы танковая колонна наступающей армии.

— Похоже, я переоценил тебя, человече, — сказал он задумчиво. — Кто ты такой, в конце концов?

— Я Тимофей Лягушкин, — гордо сказал вихрастый.

Дракон разочарованно хмыкнул.

— Оно и видно.

— Я заместитель председателя общества охраны живой природы, — пояснил Тимофей, на всякий случай протерев запотевшие очки и водрузив их обратно на переносицу.

Дракон поднял переднюю лапу, яростно почесал у себя за шеей и извлек оттуда приличных размеров слона. Несильно размахнувшись, он швырнул паразита куда-то за горы. Тимофей невольно вжал голову в плечи.

— А ко мне это имеет какое отношение? — прорычал дракон.

— Самое прямое, — с готовностью отвечал Тимофей. — Вы — последний дракон на Земле.

Дракон поднял глаза к пасмурному небу, что-то прикидывая про себя.

— Вроде так, — нехотя признался он. — Ну и что?

— Как «что»? — изумился Тимофей. — Вы — часть живой природы. Неповторимая. Единственная. Больше таких, как вы, не будет. Вас необходимо охранять... оберегать, понимаете?

— Кто я, по-твоему, такой, чтобы меня оберегать, а? — внезапно разозлился дракон. — Мне только восемьдесят веков стукнуло! Память в отличном состоянии, зубы тоже, на аппетит не жалуюсь, диабетом не страдаю. Только одно плохо.

— Что? — с надеждой спросил Тимофей.

Облако наехало дракону на нос. Зверь поморщился и отогнал его.

— Небо стало слишком низкое, — объяснил он. — Во времена моей юности оно было повыше.

— Гм, — сказал Тимофей растерянно: надо же было что-то сказать.

— Да богатыри перевелись, — не унимался дракон, — теперь не то что три дня сражаться без отдыха, они и пять минут без допинга выдержать не могут, халтурщики несчастные! Не богатыри, а срам сплошной, — заключил дракон. — А с другой стороны, может, это даже и хорошо; может, я и уцелел благодаря этому.

— М-м, — промычал Тимофей. — Послушайте, дружище...

— Человек дракону не друг, — сухо сказал дракон, — а, я бы сказал, как раз наоборот.

— У нас хорошие условия содержания, — вкрадчиво пел Тимофей. — Первоклассные. Никто не жаловался. Подумайте сами: вы — последний дракон. А вдруг какое-нибудь несчастье? Природный катаклизм? Несварение желудка, наконец. А на носу — тяжелая старость без пенсии и сыновней заботы. Вы ведь один! Совсем один. И некому вам помочь. А тут...

— Да я что, виноват, что я один остался? — завопил дракон в крайнем раздражении. — Кто перебил всех остальных драконов? Вы. Кто распространял про нас сказки, будто мы умыкаем невест и сжигаем города? Вы. А про целебные свойства драконьей крови кто плел небылицы? Тьфу! — дракон плюнул огненным смерчем, от которого зампред едва успел уклониться, — даже челюсти сводит, как подумаешь об этом!

— Наилучшее обслуживание, — лепетал Тимофей. — Личный ветеринар, приватизированная пещера с видом на океан. Вы ведь последний! И единственный. Ни детей у вас не будет, ни внуков. Так чего вам стоит...

— В зоопарк не пойду, — категорически сказал дракон. — Ни за что.

— Как это? — изумился Тимофей. — Куда же вы денетесь?

— Никуда. Мое место — здесь.

— Нет, так не годится, — решительно сказал Тимофей. — Мы так не договаривались.

Дракон свысока поглядел на него: когда головой упираешься в облака, это очень легко сделать.

— Боюсь, я ничем не могу тебе помочь, — сказал он.

— Но вы обязаны...

— Нет. И знаешь что, уходи-ка ты лучше отсюда подобру-поздорову.

— Вы об этом пожалеете, — бледнея, шепнул Тимофей. — Думаете, вы живете среди гор и лесов, и вам все можно? Этот участок уже куплен на корню компанией «Организэйшн нон-профит сивилизэйшн». Скоро здесь не будет ни гор, ни деревьев.

Дракон вздрогнул и распрямился.

— Это мы еще посмотрим, — весело сказал он.

— А я-то хотел вас спасти, — сказал Тимофей с омерзением. — Сделать как лучше. Вы просто отвратительный старый ящер, вот вы кто. Помесь диплодока с птеродактилем.

— Ну, в отличие от диплодока, я все-таки не травоядный, — язвительно изрек дракон и дохнул огнем на «зеленого». Как и все драконы, он был наделен парадоксальным чувством юмора.

Защитник живой природы изжарился за считанные секунды. Дракон проглотил его и довольно рыгнул. Хорошее настроение мало-помалу возвращалось к нему: он знал, что завтра и еще много-много лет его ждет сытный обед. Люди никогда не уймутся: это у них в крови.

«Чем был бы наш мир без дураков», — с удовлетворением пробормотал дракон и, уползши в пещеру, тихо прикрыл за собой дверь.

— Чем был бы наш мир без дураков, — с удовлетворением пробормотал дракон и, уползши в пещеру, тихо прикрыл за собой дверь.

© В. Вербинина, 2007.

ПУТЬ ДРАКОНА

Иллюстрации Павла Лексина

Тот, кто ищет тень, тень и находит.

Джиллан из Хай-Халлака

Годы текли мимо него, не оставляя следов, как если бы время было струйкой живого огня, а он — слитком адаманита.

Одиночество не беспокоило его. Он знал, что где-то еще остались подобные ему; не один век прошел с момента последней встречи, но он никогда не чувствовал себя отрезанным или покинутым. Ибо прекрасно знал свой удел, если не весь, то хотя бы часть его. Такова была компенсация за долгие годы одиночества — если и не вся, то часть ее.

Он чаще спал, чем бодрствовал, поскольку сон не был помехой для исполнения назначенных обязанностей, наяву же давным-давно ничего не происходило. Это и помешало ему узнать точный момент появления в этом мире разумных существ — иного рода, нежели он сам.

И времени на сон у него с той поры стало куда как меньше...

* * *

Большой белый жеребец, без видимых усилий тащивший на спине дюжего рыцаря (о том, что наездник принадлежал к указанному благородному сословию, свидетельствовал геральдический герб на подвешенном у левого стремени шестиугольном щите, а также идентичный рисунок, отчеканенный на нагруднике латного облачения), раздвинул головой ветви кустов, недовольно посмотрел на пещеру и решительно подался назад.

— Стоять, отродье Гротто, дьявол тебя задери со всеми потрохами! — с типично рыцарской обходительностью проговорил всадник. — Что это ты себе задумал? Хочешь, чтобы я своим ходом туда добирался, а?

“Да”, — подумал конь. В том, что подумал он именно так, не могло возникнуть никаких сомнений у всякого, заглянувшего в этот момент в темные глаза жеребца. Рыцарь в глаза коню не смотрел; однако плох тот наездник, что не может определить настроения животного, на котором сидит.

— Что ж, об этом мы еще побеседуем, — заявил рыцарь, спрыгивая со спины своего скакуна. Поскольку облачение его не отличалось ни малым весом, ни мягкостью или эластичностью креплений, звук, пронесшийся по всей округе, решительно наводил на мысль об упавшей с пятидесятифутовой высоты телеге с металлическим хламом. Жеребец, давно привыкший к этому шуму, и ухом не повел, зато обычный для всякого места под солнцем тихий гул разного рода живности настороженно затих.

Отцепив от седла щит, рыцарь продел левую руку в предназначенные для этого ремни, поправил висящие на поясе справа топор и чекан, затем вытащил из седельного вьюка небольшой арбалет, привычным движением взвел тетиву и вложил короткую железную стрелу (или болт, как иногда называли заряды для арбалетов вестерлинги). Оказавшись во всеоружии, он сделал последний шаг под прикрытием зарослей и встал перед неприятного облика пещерой.

Конечно, по правилам полагалось бы зычно протрубить в рог, после чего верный спутник-герольд с полускрытым злорадством оповестил бы засевшее внутри мерзкое чудовище о предстоящей ему, чудовищу, скорой встрече с верным клинком сэра Келвина, каковой клинок, вне всяких сомнений, мгновенно прервет линию жизни упомянутого чудовища, неведомо каким чудом дожившего до сегодняшнего утра. Однако ни герольда, ни даже оруженосца сэр Келвин не имел (в основном — ввиду недостаточно тугого кошелька), да и рог свой (по той же слабо совместимой с рыцарским кодексом причине) заложил в ньюлендском ломбарде. Даже издать приличествующий герою, выходящему на бой с чудищем, боевой клич, слышный на полмили самое малое, рыцарь был не в состоянии, так как накануне несколько перебрал полупрозрачного горячительного напитка хейвенского производства, и сейчас рот его пересох настолько, что казалось, достаточно как следует выдохнуть — и наружу будет извергнут язык пламени, не уступающий смертоносному дыханию Великих Драконов.

Зажужжал сервопривод, выдвинулись направляющие. По ним скользнуло вниз пилотское кресло.

В общем, сэр Келвин, рыцарь Ордена Орла (как гласила надпись на его щите), в очередной раз отступил от кодекса и проник под своды пещеры без лишних слов. Внутри, как того и следовало ожидать, было темно и сыро, но благодаря последней разработке дружественной Ордену эксетерской Гильдии любой рыцарь мог до определенных пределов видеть в темноте — если на нем, разумеется, был соответствующим образом благословленный шлем и орденский знак. Несмотря на извечную свою неприязнь к магам, провидцам, жрецам и им подобным, сэр Келвин в данную минуту не мог не признать определенной полезности если не их самих, то их работы.

Подземный ход уходил далеко вглубь скального массива, известного в Джангаре под именем Возвышенности Зур. Рыцарь почти утратил ощущение времени, хотя усталости и не замечал, когда коридор привел его в небольшую камеру, из которой далее вело целых три прохода. Центральный был на вид совершенно обычным, толстый слой серой пыли свидетельствовал о том, что за истекшее столетие ни одно живое существо здесь не пробегало; левый проход, заполненный сиренево-пурпурным туманом, вызывал у сэра Келвина чувство глубочайшего отвращения; правый же, где вдалеке мерцал фиолетовый огонек, напротив, манил к себе, что могло оказаться еще опаснее. Минуты три рыцарь потратил на весьма непривычное для себя занятие — размышление, с целью выбора дальнейшего пути, — а затем решительно плюнул через левое плечо и ступил в левый туннель.

— Ты следуешь Путем Радуги, странник, — проговорил кто-то.

— Я не Странник, — возразил сэр Келвин, — и не собираюсь следовать никакой радуге. Где ты, монстр — покажись, или я снесу твою башку с плеч, если они у тебя есть!

— Логика людей иногда просто восхищает меня...

Туман пурпурно-сиреневого оттенка рассеялся, и рыцарь оказался стоящим в центре огромного зала. Прямо перед ним, примерно в полусотне футов, находился некто, весь покрытый чешуей того же цвета, что и исчезнувший туман, с алыми шипами вдоль спинного гребня и на хвосте, с алыми же рогами и прозрачными синими глазами. Сэр Келвин почувствовал, как в желудке его образуется ледяной ком. Не ведавший ранее страха, он с трудом выдавил:

— ДРАКОН!!!

— Вне всяких сомнений. — Ящер поднял гибкую шею и прищурился. — А у тебя имеются какие-либо возражения против этого?

Рыцарь поднял арбалет и нажал на спуск. Тяжелая стрела ударила в скалу в дюйме от шеи вежливо уступившего ей дорогу дракона.

— Не поведаешь ли, с чем связано сие дружелюбное отношение? — с какой-то усталостью в голосе осведомился ящер.

— Чудовища не заслуживают жизни, — объяснил сэр Келвин, отбрасывая арбалет и извлекая из петли на поясе боевой топор.

— А что есть чудовище, человек?

Рыцари, отличавшиеся упорством, храбростью и неустрашимостью в бою, в мирной жизни порой проявляли качества, заставлявшие усомниться в их полноценном развитии. В частности, ни одному из членов пяти Орденов Эйниранде не доводилось использовать свою голову иначе как для того, чтобы носить на ней шлем, ну, в крайнем случае — поглощать пищу. Сэр Келвин здесь отнюдь не был исключением, и отвлеченные мысли чрезвычайно редко появлялись в его разуме.

Однако слова дракона заставили его замереть с наполовину поднятым топором и судорожно сморщить благородное чело в попытке ответить. Попытка, разумеется, успехом не увенчалась.

Дракон с большим интересом смотрел, как рыцарь молча собирает свое оружие, поворачивается спиной к недавнему противнику и уходит прочь. Ящер заинтересовался настолько, что скользнул мыслью к нити судьбы уходящего посетителя и проследил ее вплоть до завершающего момента. Полученная картина дала ему еще один повод подивиться странностям человеческого рода: возвратившись на родину, в Эксетер, сэр Келвин сдал свои доспехи и оружие в Замок Ордена, а сам стал отшельником и до конца своей (весьма долгой) жизни размышлял о таинствах бытия, дни и ночи напролет восседая на прибрежном утесе...

* * *

Годы текли мимо него, не оставляя следов, как если бы время было простым равнинным ручьем, а он — старым-престарым камнем, на котором уже вырос слой мха, по весу равный ему самому.

Скука не беспокоила его. Он умел развлекаться по-своему, и для этого не нужно было встречаться с другими, живыми или мертвыми — не суть важно. Он никогда не чувствовал грусти по утраченному обществу, потому что не нуждался в обществе. Ибо такова была награда за службу, если и не вся, то часть ее.

Служба была добровольной. Он мог уйти в любой момент, но не желал этого. Потому что хотел узнать, чем все-таки завершится Большая Игра, именуемая смертными “жизнью”. Пусть не вся Игра, но хотя бы часть ее.

Он всегда находился меж сном и явью, потому что в грезах черпал силу, а наяву обретал знания. И тем не менее, он не заметил, как в мире появились живые существа, способные находиться одновременно и в мире вещей, и в мире иллюзий.

С тех пор он боялся спать. Да, боялся, хотя всегда считал, что ему и подобным ему неведомо это чувство.

А когда он все же засыпал — часто боялся проснуться.

* * *

Дракон с большим интересом смотрел, как рыцарь молча собирает свое оружие, поворачивается спиной к недавнему противнику и уходит прочь.

Возвышенность Зур, располагавшаяся на стыке Зурингаара, Готланда, Турракана, береговой колонии вестерлингов — Ньюленда — и наполовину затопленного Ульма, города-крепости близзетов, пользовалась дурной славой у всех без исключения народов Арканмирра. Орки верили, что под скалами дремлет Великое Зло, рядом с которым сам Черный Лорд Р’джак — не более чем невинный младенец. Готландцы считали, что весь мир сотворен из тела ледяного исполина Имира, однако для изготовления скал Зур была использована язва желудка, от которой сей исполин и подох. Истерлинги думали, что этими скалами Создатель-Свет в начале времен завалил логово имеющего облик змея со множеством щупальцев Князя Тьмы. Вестерлинги полагали, что Возвышенность Зур есть крышка на кипящем котле Первозданного Хаоса, и из-под этой крышки порой просачиваются создания Извне, исконные враги всего живого. Близзеты же... впрочем, кто может точно сказать, какого мнения придерживаются люди-ящерицы? Даже Видящим Суть сие не под силу, ведь жители Близзарда и сами-то не часто сознают, о чем думают.

Короче говоря, этот район нельзя было отнести к числу часто посещаемых. Но уж если путник выбирал дорогу, что проходила вблизи проклятой возвышенности, можно было спокойно держать пари насчет того, что храбрец сей либо принадлежит к разряду безумцев, именующих себя Искателями Приключений, либо строит из себя такового.

Трудно сказать, думала ли восседающая на пушистом облачном ковре девушка именно об этом. По лицу ее можно было сказать лишь одно — родителями девушки были чистокровные сидхе; а у жителей Фаэра лицо служило для чего угодно, кроме показа скрытых в глубине разума мыслей.

Магический ковер скользнул над верхушками деревьев и беззвучно опустился на выступ скалы, ведущий к сумрачной, неприветливой пещере. Девушка покинула свое необычное транспортное средство, жестом отослала его кружить среди облаков и нырнула в темный проем.

Проход не был широким, однако ловкой и изящной сидхе не составило особого труда скользнуть меж выступов, похожих на клыки мифических чудовищ. Дети лесов Фаэра не любили пещер, но при необходимости умели преодолевать эту неприязнь. Темнота подземелий не была особой помехой для их зрения, и только нежелание слезать со своих любимых деревьев привязывало Перворожденных к лесам.

Девушка шла довольно долго, пока наконец не очутилась в камере, из которой имелось еще три выхода. Левый проход был затянут туманом сочного пурпурно-сиреневого оттенка; из среднего тянуло пылью и паутиной невесть скольких лет; в правом же проходе слабо мерцали бледно-фиолетовые огоньки. Не потратив на размышления и секунды, сидхе шагнула в правый коридор.

— Ты следуешь Путем Звезд, странник, — молвил кто-то.

Девушка от неожиданности подскочила на месте, в руке ее возникла скользнувшая из широкого рукава волшебная палочка.

— Я не из Странников, — проговорила она, и странно звучал голос ее, подобный золотому колокольчику, меж холодных каменных стен. — И назови себя, если хочешь продолжать разговор; если же нет — тебе лучше убраться к Мордету!

— Это что, имя Князя Тьмы в вашем языке? — поинтересовался бестелесный голос. — Как прозаично...

— У меня нет настроения говорить стихами или цитировать баллады, — отрезала сидхе. — Открывай Путь, или я проложу его силой!

— Удивительное дело, — молвил незримый собеседник. — Перворожденные стали говорить в манере людей? Воистину, неисповедимы оказались Пути Аркана...

Бледное призрачное пламя фиолетового цвета вспыхнуло трехмерной спиралью вокруг дочери Фаэра, на мгновение ослепив ее. Когда зрение вновь вернулось к сидхе, она обнаружила себя на широком карнизе; справа высилась отвесная скала, слева открывалась отрадная для любителей болот панорама Северного Зурингаара, а впереди...

Он имел более тридцати футов в длину, от носа до черного кончика хвоста; отливавшие полночной синевой крылья были сложены вдоль спины, чешуя же на всем теле переливалась всеми оттенками фиолетового перламутра. Глаза размером с тарелку горели недобрым темно-красным огнем.

— En Draccu! — выдохнула девушка и отшатнулась.

— Draccu sei’ien, aye, — подтвердил дракон, сверкнув в усмешке ярко-белыми клыками. — Но своего имени, пожалуй, я тебе открывать не буду. И твоего не спрошу — так оно для нас обоих безопаснее. А то знаю я вас, Посвященных...

Легенду о том, как некий древний маг подчинил дракона с помощью его настоящего имени, знали многие, и сидхе не была исключением. Паника несколько улеглась; жесткий самоконтроль, отточенный годами обучения, взял свое.

- Условия поединка? - Бой без правил в мире грез.

Правду говорили, драконы — самые опасные из Стражей, ибо обладают не только немалой мощью, но и весьма острым разумом; однако этот барьер все-таки можно преодолеть! А раз так...

— В таком случае будем считать знакомство завершенным, — проговорила она. — Что я должна сделать, чтобы пройти дальше?

— Доказать, что достойна этого.

— Испытай меня.

— Боюсь, это излишне, — молвил ящер. — Характер у тебя неподходящий для дальнейшей дороги, девочка...

Дракон отвел взгляд лишь на мгновение, но этого хватило. Волшебная палочка вновь возникла в левой руке сидхе, и яркий луч белого света ударил в скалу в доле дюйма от рефлекторно отклонившейся головы Стража.

— Не повторяй этой ошибки снова, — предостерегла девушка.

Чешуйчатая физиономия дракона не была приспособлена для выражения эмоций, и все же только слепой не прочитал бы сейчас на ней крайнего удивления.

— Да, Перворожденные сильно изменились, — пробормотал ящер, нимало не заботясь о том, услышит ли его кто-либо. — Хорошо, попробую поговорить с тобой иначе... на твоем, так сказать, языке.

Очертания огромного тела расплылись в фиолетовом тумане, и через пару секунд на скальном выступе стояла человекоподобная фигура в традиционной для магов накидке с надвинутым на глаза капюшоном. Цвет одеяния, естественно, был темно-фиолетовым.

— Одолеешь — получишь это. — Маг-дракон извлек откуда-то тонкий посох длиной в собственный семифутовый рост. — Проиграешь — проваливай и не смей больше возвращаться. Согласна?

— Условия поединка?

— Бой без правил в мире грез.

— Договорились.

Сидхе со свойственным и жителям Фаэра, и большинству магов высокомерием смотрела на противника так, словно превосходила его в росте по меньшей мере на фут (хотя ситуация была прямо противоположной). Страж прикрыл лицо капюшоном своего одеяния, однако почему-то это создавало впечатление, что он изо всех сил сдерживает презрительно-ироническую усмешку.

— Начали, — молвил он.

...Они стояли так довольно долго, солнце успело скрыться за западным горизонтом и подняться над восточным. Наконец, покачнувшись, девушка ухватилась за скалу и медленно съехала по ней. Тело ее обмякло от усталости.

Дракон вернул себе истинный облик, сделал пару шагов по достаточно широкому даже для него выступу и наклонил голову над поверженной. Глаза его по-прежнему мерцали темно-красным пламенем, но теперь во взгляде не было ни раздражения, ни гнева.

— Я отменяю пеню, — сказал он. — Если надумаешь — можешь залетать в гости. Дальше я тебя не пропущу, но кое-чем в иных областях могу помочь. У тебя неплохие задатки, девочка.

Сидхе с трудом открыла глаза.

— Я не нарушаю слова, — отрезала она. — Больше я сюда не приду. Но возможно, прибудет кто-то другой, кому я расскажу о твоих слабых местах. Готовься.

Дракон отступил, позволил девушке призвать свой облачный ковер и еще долго следил внутренним взором за удаляющимся на северо-запад сгустком белого тумана...

* * *

Годы текли мимо него, не оставляя следов, как если бы время было медленно ползущей вниз массой серой пыли, а он — лежащим поверх этой пыли надутым и крепко завязанным бычьим пузырем.

Он не испытывал скуки и страха перед одиночеством. Уже — не испытывал. Слишком много времени он посвятил этому делу, чтобы уйти сейчас, когда замысел Аркана наконец обретал не форму, а плоть. У него и ему подобных не было иллюзий насчет того, какое место Мастер Аркан предусмотрел в своем замысле для них; однако не имелось у него и сомнений в том, что всякое разумное существо сможет занять то место, которого оно заслуживает — если как следует пожелает этого. Эта уверенность не была следствием полученного от него некогда согласия; скорее это было родившейся из собственного опыта идеей. Пусть не всей идеей, но довольно важной частью ее.

Он давно не знал настоящего дела, однако не позволял себе расслабиться. Потому что понимал не только преимущества, но и недостатки своего положения. Изменить сейчас он не мог ничего; тем не менее следовало продержаться до того момента, когда такое изменение станет возможным. Пусть не все изменение, пусть часть его — но так будет, это он знал!

Опасность подстерегала и во сне, и наяву. Поэтому он никогда не бодрствовал полностью, чтобы враг не устроил ловушку в мире грез, и никогда не засыпал как следует, чтобы не умереть наяву. Несмотря на бесчисленное множество прожитых лет, умирать он отнюдь не желал.

По крайней мере, пока не исполнит свой долг...

* * *

Он имел более тридцати футов в длину, от носа до черного кончика хвоста...

Вскарабкавшись на утес, он впервые за последние недели позволил себе обернуться назад, в сторону восходящего солнца. Линия высоких башен из зеленовато-серого камня, отстоящих не более чем на полмили одна от другой, тянулась с севера на юг, насколько хватало глаз. Если посмотреть на карту Джангара, эта линия точно соответствовала официальной границе Зурингаара и Турракана: таким образом Р’джак оберегал свою территорию от магического воздействия со стороны прочих Властителей. Вообще говоря, меж сторожевых башен не могло пройти ни одно живое существо, не сообщив условного пароля (не вслух, конечно же, а мысленно). Последнее обстоятельство частенько оборачивалось против не отличавшихся хорошей памятью и высоким интеллектом орков-разведчиков, но Черному Лорду было глубоко плевать на ЭТИ потери. Пускай даже исчислявшиеся тысячами. Главное, что мимо башен не мог проскользнуть ни один вражеский шпион.

Тем не менее человек смотрел на смертоносные башни со стороны Зурингаара, хотя двумя днями раньше видел их, находясь в Турракане. Взгляд его был совершенно пуст, словно под коротко стрижеными темными волосами и округлыми костями черепной коробки не гнездилось ни одной мысли.

Наконец человек кивнул и посмотрел туда, где уже виднелась цель его похода. Тонкие губы, не раздвигаясь, растянулись в усмешке. В глазах этой усмешки не отразилось.

Возвышенность Зур ожидала нового Искателя Приключений.

Правда, пришелец не был похож на такового. При нем не было тяжелых доспехов и оружия, не носил он и положенного магам балахона или накидки, да и посоха, жезла или пухлой книги заклинаний у человека не было. Только потрепанная туника, когда-то синяя, но изрядно с тех пор выгоревшая и вылинявшая, да грязно-белые широкие шаровары, какие обычно носят дикие кочевники-истерлинги, прозванные Всадниками Ветра. Ни снаряжения, ни даже обуви у пришельца не наблюдалось.

С одинаковой легкостью ступая по острой щебенке и мягкой, местами влажной почве, скользящей походкой он двигался к Скалам Зур. Следов за ним почти не оставалось, а те, что оставались — исчезли примерно через час...

С ловкостью опытного скалолаза он вскарабкался по почти отвесной стене и нырнул в темное отверстие пещеры. Там человек постоял несколько минут, переводя дух и привыкая к темноте; затем двинулся дальше, вглубь горного массива.

Через некоторое время подземный ход привел его в небольшой зал, из которого вели еще три коридора. В правом изредка мелькали фиолетовые огоньки, средний был пуст и затянут пылью и паутиной, левый — озарен странным пурпурно-сиреневым туманом. Пришелец уселся, скрестив ноги, прямо посреди зала, закрыл глаза и прислушался к своим чувствам. Минут через десять он поднялся и ступил в центральный проход. Пыль за его спиной плавно сместилась, стирая отпечатки босых ног.

— Ты следуешь Путем Тени, странник, — прозвучал голос из ниоткуда.

— Тень не имеет четких Путей, — ответил человек.

— И все же, чтобы приблизиться к Тени, тебе необходимо отринуть эту мысль.

— Но Тень не является моей целью.

— Тогда зачем ты здесь? — поинтересовался неведомый собеседник.

— Приду — расскажу, — сообщил путник и продолжил свое неспешное движение через серое Ничто.

Вскоре в пустоте забрезжил неяркий свет, и еще через несколько шагов человек обнаружил себя стоящим у подножья высеченной в скале узкой винтовой лестницы. Снова усмехнувшись одними губами, он начал подъем.

Высокая фигура в свободных серых одеяниях загородила дорогу.

— Ты зашел достаточно далеко.

— Еще нет, — возразил человек и прошел сквозь призрачный образ. Тот при прикосновении растворился, но тут же возник на несколько ступеней выше.

— Чего ты ищешь, смертный?

— Я уже отыскал все, что хотел, — бросил пришелец и вновь развеял призрачного охранника в ничто.

“А достоин ли ты этого?” — прозвучало у него в голове.

Вместо ответа путник опять усмехнулся, и теперь глаза его также участвовали в этом процессе.

Лестница завершилась. Он стоял под ночным небом, и легкий ветерок дышал резкой свежестью лежащего на западе моря. За спиной человека неподвижно лежала большая темная масса, и лишь два желтых огонька размером чуть больше блюдец светились в темноте.

— Ты пришел сразиться за Силу и Власть?

— Нет, дракон, — молвил человек, по-прежнему не оборачиваясь. — Я пришел, чтобы дать тебе свободу.

Слово, произнесенное на древнем языке, обратило груду камней в почти не дававший тепла, но достаточно яркий костер. Пришелец повернулся к свету и спокойно взглянул в глаза нависавшего над костром серого дракона.

- Надень, - сказал дракон, - и тогда посмотрим, для чего ты на самом деле здесь.

Прошло не менее сотни ударов сердца, и наконец ящер отступил и скрылся в темноте. Через несколько минут он вернулся в человекоподобном облике, держа в руках широкий, покрытый мелкими чешуйками пояс.

— Ты заслужил это.

Человек покачал головой.

— Оставь себе. Я не для того сюда пришел.

— Надень, — сказал дракон, — и тогда посмотрим, для чего ты на самом деле здесь.

Приняв дар, человек застегнул пояс на бедрах. В первое мгновение он ничего не почувствовал; затем зрение его стало значительно острее, слух тоньше, нюх — изощреннее; напротив, босые ступни перестали чувствовать щербинки в шероховатом камне. Захотелось лечь или хотя бы опереться о скалу руками, что он и проделал, нисколько не удивившись тому, что кожу теперь заменяет плотная чешуя серо-стального оттенка, такая же, как и подаренный пояс. Треск разрываемой в клочья немудреной одежды и короткая, чрезвычайно приятная боль возвестили о появлении хвоста и аккуратно сложенных вдоль спины крыльев.

Еще несколько минут — и преображение завершилось.

Бывший дракон, для которого человеческое тело отныне превратилось из временной формы в постоянную, усмехнулся одними губами.

— Что ты посоветуешь начинающему новую жизнь, Крылатый Тайан из Клана Тени? — спросил он.

— Прежде всего — забыть о прежней, — проворчал родившийся дракон, сворачиваясь в кольцо вокруг гаснущего костра...

* * *

Время не было властно над ними, обладающими всеми видами истинного бессмертия.

“Эркариан Радужный приветствует тебя, Тайан Сумеречный! — прошла сквозь толщу скалы мысль дракона, скрытого сиреневым пурпуром колдовского тумана. — Меч “Драконов Источник” находится в целости и сохранности, и ждет достойного преемника для своей Силы”.

“Югоро из Клана Звезды рад чести познакомиться с новым собратом, Тайан из Тени, — сказал второй дракон, окруженный фиолетовыми огоньками — Указателями Пути. — Посох Драконьей Кости ожидает способного принять его Власть”.

“Премного благодарен, — ответил обоим Тайан, уже начавший привыкать к облику дракона. Для него, живущего в мире со своим Зверем мастера боевых искусств, переход был проще, нежели для обычного человека — разумом он давно готов был принять Дракона в себя. — Пояс Драконьей Чешуи нашел обладающего должной Мудростью”.

“На что же употребишь ты эту мудрость?” — поинтересовался Эркариан.

“На познание себя”, — молвил Тайан и закрыл глаза.

Югоро что-то одобрительно просвистел и разорвал контакт. Радужный же дракон исчез, не прощаясь, как то у Крылатых в обычае.

Бессмертные не нуждаются в частых прощаниях и приветствиях.

* * *

Яргист ждал рассчитанного много столетий назад мгновения, когда солнечные лучи, обогнув выточенный ветрами столбовидный монолит, отбросят на землю четкую, черную тень. Ждать оставалось недолго, и он позволил себе оглянуться на пройденный путь.

Дело завершено успешно, еще раз сказал сам себе бывший дракон. Занявший его место либо оправдает себя, либо будет смещен и уничтожен. Третьего не дано.

И неважно, Силой ли владел Страж, Властью или Мудростью — ведь Дракон, и это известно всем Мифотворцам, воплощает в себе все эти понятия. Потому для Яргиста и Звезда, и Радуга, и даже Тень отныне были лишь пустыми словами. Для него, шагнувшего во Врата, скоро откроется иная задача и иная цель.

В этом Путь Дракона ничем не отличается от других Путей...

© П. Верещагин, 2005.