Глава 1

Пещера

Посреди шума воды, журчащей в расщелинах, гора вдруг издала чудовищный, но как будто отдаленный звук.

Все затихли.

Последовал громкий крик Ли Жун-сяна. Это были не потоки воды, нет; и даже близко не напоминало катящиеся камни или разломы глубинной породы, звук был другой. Это было не эхо. Скорее было похоже на то, как будто совершенно ровная стена из стекла испытала какой-то внезапный удар, на первый взгляд не вызвавший видимых повреждений, но, на самом деле, уже доносится еле слышимый шорох расходящихся во все стороны крохотных трещин. Правда, тот звук в одно мгновение пропал, и все, кто были ниже под землей или в диспетчерской, теперь слышали лишь дыхание друг друга, да еще «ш-ш-ш-ш-ш-ш» – шипение рации.

Детлеф Болдт протяжно выдохнул и произнес по-английски с сильным акцентом: – Вы только что слышали какой-то звук?

Никто не ответил, хотя все слышали, но только не знали, как объяснить. И тут полностью отключилась система электроснабжения, и пещера, скрытая в глубине горного массива, вдруг погрузилась во тьму. Никто не видел перед собой ничего, кроме непроглядной мглы. В следующее мгновение тот звук возник вновь, словно внутри горы было какое-то исполинское существо, и оно то ли приближалось, то ли удалялось.

– Тихо! Тихо все! – Ли Жун-сян намеренно понизил голос, чтобы звуковая волна не вызвала вибрацию и не привела к обвалу. Но, вообще-то, все уже и так смолкли.

Глава 2

Ночь Ателея

Островитяне на Ваю-Ваю полагают, что мир – это остров.

Остров лежит посреди безбрежного моря, так далеко от большой земли, что в памяти островитян никто из соплеменников, однажды покинувших остров, больше никогда не возвращался с известиями о материке, хотя прежде и появлялись белые люди. Ваювайцы верят, что в начале было море, а Кабáн (что означает «бог» на ваювайском языке) сотворил этот остров для них, словно положил малюсенькую пустую раковину в огромную чашу с водой. Остров Ваю-Ваю дрейфует в море по воле приливов и отливов, и всю пищу ваювайцы добывают в море. Но есть пища, в которую воплотился сам Кабáн, например, в асаму, рыбу с черными и белыми полосками, которую Кабáн посылает, чтобы, когда нужно, высматривать и испытывать людей. Так они пришли к выводу, что эту рыбу нельзя употреблять в пищу.

«Если по неосторожности съешь эту рыбу, то вокруг пупка вырастет чешуя, и всей жизни не хватит, чтобы ее содрать». Подпрыгивающей походкой, опираясь на служащую посохом китовую кость, Кудесник моря каждый вечер усаживается под деревом и принимается пересказывать детям истории о море, какие только есть на острове Ваю-Ваю: и как солнце тонет в море, и о том, как дети, становясь девушками и юношами, проходят обряд совершеннолетия. Все его слова пропитаны морем, и дыхание источает солоноватый аромат.

– А что делать, если чешуя вырастет? – спрашивает кто-то из ребят. Здешние дети с огромными, как у ночных животных, глазами.

– Эх, дитя мое, люди не могут обрасти чешуей, как морские черепахи не могут спать брюхом кверху.

На другой день Кудесник моря ведет детей туда, где в низине между двух выступов растет акаба, что значит «похожее на ладонь растение». На острове совсем мало растений, дающих крахмал, и акаба как раз одно из них, его заросли точно бесчисленное количество рук, обращенных к небу в молитве. Так как остров слишком маленький, а никаких орудий труда на нем нет, островитяне просто обкладывают землю камнями, защищая высаженные растения от ветра и поддерживая влажность почвы. «Надо с любовью возделывать землю, земля – самое дорогое, что есть на Ваю-Ваю, совсем как дождевая вода и женское сердце». Кудесник моря учит детей, как выкладывать камни, его кожа похожа на растрескавшуюся глину, спина выгнута, как холм: «На свете, дети, следует доверять только Кабáну, морю и земле».

На юго-востоке от острова расположена лагуна, окруженная атоллоподобным рифом. Это удобное место, где островитяне ловят рыбу маленькими сетями и собирают ракушки.

На северо-востоке, в «десяти кокосовых орехах» от острова (то есть на удалении десяти бросков кокосовыми орехами) есть коралловый риф. При отливе он весь показывается из-под воды, и туда слетаются морские птицы. Из веток одного дерева островитяне делают приспособление для ловли птиц, называемое кувана. С виду кувана кажется обычной заостренной палкой, но на тупом конце островитяне проделывают отверстие, через которое продевают веревочку, свитую из дудника. Ваювайцы берут кувану и на лодке-однодеревке подплывают к коралловому рифу, а потом по течению делают круги вокруг него. Они специально не смотрят на птиц, про себя молятся Кабáну, а когда лодка приближается к птицам, то одним резким движением бросают кувану. Веревочка, с благословения Кабáна, захватывает птицу за шею, и остается только повернуть руку, чтобы острым концом куваны умертвить птицу, после чего из куваны льется кровь, будто ранена была не птица, а палка. Альбатросы, олуша, фрегаты, буревестники, чайки размножаются, сопротивляясь куване, весенней порой вьют гнезда на острове и откладывают яйца. Так что в это время люди ваюваю каждый день едят яйца, при этом на лицах у них жестокие, но довольные улыбки.

Как бывает на всех островах, на Ваю-Ваю часто ощущается нехватка пресной воды, хотя есть дождевая вода и озеро в центре острова. А так как птица и рыба, в основном употребляемые в пищу, содержат много соли, островитяне выглядят и смуглыми, и худыми, нередко страдают от запоров. Ваювайцы испражняются ранним утром, сидя спиной к морю у выкопанной рядом с домом выгребной ямы, и у многих от чрезмерных усилий на глазах выступают слезы.

Остров совсем не большой, если судить по тому, что обойти его вокруг можно, отправившись после завтрака и вернувшись чуть позднее обеденного времени. И именно потому, что остров невелик, островитяне привыкли оценивать текущий момент приблизительно, говоря «лицом к морю» или «спиной к морю», ориентируясь при этом на гору-коротышку в самом центре острова. Они разговаривают лицом к морю, принимают пищу спиной к морю, приносят жертвы лицом к морю, занимаются любовью спиной к морю, чтобы не разгневать Кабáна.

На острове Ваю-Ваю нет вождей, есть только «старцы», и самого мудрого из них они называют «подобный-морю-старец». Жилище, в котором живет «подобный-морю-старец», входом обращено к воде, и напоминает перевернутую лодку, с обеих сторон украшенную раковинами и резьбой, по бокам обклеенную рыбьей кожей, а перед входом островитяне строят для хозяина жилища стену из подводных камней, преграждая путь ветру.

Островитяне не могут найти «места, где не было бы слышно моря», не могут сказать фразу, в которой не упоминалось бы море. Когда по утрам они встречают друг друга, то говорят: «Сегодня выходишь в море?» Днем спрашивают: «Не хочешь ли выйти в море попытать счастья?» И даже если сегодня слишком большие волны, чтобы выйти в море, вечером при встрече обращаются к другому с такими словами: «Чуть погодя послушаю твою историю о море».

Каждый день островитяне отправляются в море на лов рыбы, и если кто увидит, то с берега громко кричит: «Не дай монá забрать у тебя имя!» Монá значит «волна». Обычно при встрече приветствуют друг друга так: «Какая сегодня погода на море?» И даже если на море сильно штормит, другой человек обязательно отвечает: «Очень ясная». Язык ваювайцев по своей интонации напоминает крики морских птиц, резкие и звонкие; он сродни трепетанию крыльев, дрожанию перьев в их складках, а каждая фраза завершается конечным звуком, как будто птица разбивает волну, опускаясь на воду.

Иногда ваювайцам не хватает пропитания, иногда из-за плохой погоды они не могут выйти в море, иногда между двумя племенами возникает конфликт, но что бы ни случилось, каждый островитянин способен замечательно рассказывать всевозможные истории о море. О море говорят во время еды, говорят во время встречи, говорят во время ритуальных обрядов, говорят во время любовных игр, говорят даже во сне. Хотя и не делалось каких-либо полноценных записей, но через много лет, быть может, антропологи узнают, что остров Ваю-Ваю – место, где собрано больше всего историй о море. У каждого островитянина излюбленной присказкой стали слова: «Я тебе расскажу одну историю про море...» Островитяне никогда не спрашивают другого человека о возрасте; они рослые как деревья; подобно цветам, выпячивают свои гениталии; как устрицы, настойчиво следят за течением времени; точно черепахи, умирают с улыбкой на устах.

Если на острове Ваю-Ваю рождается мальчик, отец выбирает для него дерево, и каждый раз, когда луна умирает и рождается вновь, делает одну зарубку. После ста зарубок мальчик должен соорудить свою талаваку. Несколько лет назад единственный антрополог, живший некоторое время на острове, англичанин Тедди, сделал запись о том, что талавака – это лодка-однодеревка. На самом деле это не так, скорее это камышовая лодка. Ведь остров не такой большой, на нем мало достаточно толстых деревьев, чтобы можно было изготовить лодку-однодеревку. Получается, что эта запись Тедди – не более чем анекдот в истории антропологии, однако это совсем не бессмысленный анекдот, так как любой человек, увидевший талаваку, решил бы, что эта лодка выдолблена из дерева. Ваювайцы сначала собирают кору деревьев, лианы и три-четыре вида камыша для того, чтобы сделать каркас, а потом смешивают растительные волокна с водой, растирают их до получения волокнистой массы, заливают ею каркас, повторяют так три раза; после этого оставшиеся щели замазывают торфянистым грунтом, который берут в низинах, а снаружи обмазывают лодку древесным соком, делая ее водостойкой. Выглядит талавака такой же прочной и совершенной, как если бы была выдолблена из ствола одного большого дерева.

Сидящий сейчас на берегу юноша – обладатель самой красивой и прочной талаваки на всем Ваю-Ваю. В его внешности соединились самые характерные для людей ваюваю черты: плоский нос, глубоко посаженные глаза, кожа цвета солнца, тоскливый изгиб спины, стрелоподобные руки и ноги.

– Ателей, не сиди там, морской дьявол тебя увидит! – закричал юноше проходящий мимо старик.

* * *

Раньше Ателей, как и остальные ваювайцы, считал, что мир – это остров, дрейфующий в море, точно пустая раковина.

Строить талаваки Ателея научил отец, и соплеменники расхваливали юношу за то, что он научился мастерить талаваки лучше всех своих ровесников, даже лучше старшего брата Наледы. Несмотря на юный возраст, Ателей, когда нырял, мог за один раз поймать три золотых макрели, и телосложением более всего годился для того, чтобы стать рыбой. Все девушки на острове были тайно влюблены в Ателея, и каждая мечтала о том, как он однажды остановит ее и понесет в густые заросли травы, а после третьего полнолуния, когда станет понятно, что она ждет ребенка, она тайком скажет об этом Ателею, вернется домой и, как ни в чем не бывало, будет дожидаться, когда он, неся нож из китовой кости, придет свататься. Возможно, первая красавица на острове, девушка по имени Расула тоже об этом мечтала.

«У Ателея судьба младшего сына, а младший сын, даже если умеет хорошо нырять, то не пригодится, ведь младшие сыновья нужны богу моря, а не острову», – так часто говорила мать Ателея разным людям. Те понимающе кивали, поскольку нет ничего более горестного для ваюваю, чем вырастить незаурядного младшего сына. Мать Ателея говорила об этом утром, говорила об этом вечером, ее толстые губы подрагивали, как будто своими долгими разговорами она могла помочь ему избежать судьбы младшего сына.

За исключением тех случаев, когда старший сын погибает в молодом возрасте, младшие сыновья на острове Ваю-Ваю почти никогда не женятся и не становятся «подобными-морю-старцами». Всё потому, что с наступлением сто восьмидесятого полнолуния после своего рождения на младших сыновей возлагается миссия отправиться в плавание, из которого не возвращаются. С собой позволено взять запасы воды только на десять дней, поворачивать назад строго запрещено. Оттого на острове Ваю-Ваю существует поговорка, которая звучит так: «Видно будет, когда вернется ваш младший сын». Значение ее простое: чему не бывать, тому не бывать!

Ресницы Ателея мерцают, все тело обсохло от морской воды и блестит кристалликами соли, будто Ателей – сын морского бога. Уже завтра он должен будет выйти в открытое море на талаваке, а пока он забрался на самую высокую скалу и глядит вдаль, как одна за другой набегает волна, неся с собой белые складки, как летают у берега водяные птицы. Ему вспоминается легкая, точно тень парящей птицы, Расула, и кажется, что уже миллионы лет волны бьются о собственное сердце и вот-вот разобьют его на кусочки.

Когда стемнело, девушки, страстно желавшие Ателея, спрятались в засаде согласно обычаю. Как только он оказывался рядом с зарослями травы, ему тотчас же преграждали путь. Он всё время надеялся, что из травы к нему выйдет Расула, но она так и не появлялась. Ателей снова и снова занимался любовью с разными девушками в разных зарослях. Это было то, что он мог оставить острову напоследок. Если встречаешь девушку, которая влечет тебя в заросли травы, то ты должен заниматься с ней любовью, таковы законы ваювайцев, таковы нравы ваювайцев, к тому же это последняя возможность, чтобы оставить на Ваю-Ваю своих потомков. И лишь в ночь перед тем, как младший сын выйдет в море и навсегда покинет остров, девушки могут сами устроить засаду своему возлюбленному. Ради того, чтобы приблизиться к зарослям травы у дома Расулы, Ателей продолжал изо всех сил заниматься любовью, и делал это не из плотского удовольствия, – он хотел до рассвета оказаться рядом с жилищем Расулы, ведь у него было предчувствие, что он встретит ее. Все другие девушки чувствовали, что хотя Ателей входил в них, но спешил покинуть их тело, и печально спрашивали:

– Ателей, почему ты меня не любишь?

– Ты же знаешь, человеческим чувствам не совладать с морем.

Только когда небо посветлело так, что цветом стало походить на рыбий пузырь, Ателей добрался до жилища Расулы, и протянутые из зарослей травы руки увлекли его к себе. Ателей дрожал, точно забившаяся в скалы и прячущаяся от молнии морская птица, у него почти не было эрекции, – не из-за усталости, а потому, что, взглянув в глаза Расуле, он почувствовал, точно его сердце ужалила медуза.

– Ателей, почему ты меня не любишь?

– С чего ты взяла? Человеческим чувствам не совладать с морем.

Они долго-долго обнимались, и Ателей с закрытыми глазами видел, будто бы парил в воздухе и свысока смотрел на бескрайнее море. Постепенно его тело проснулось, он попробовал забыть о том, что скоро надо выходить в море, он хотел только, пока твердый, почувствовать внутреннюю теплоту тела Расулы. Как только рассветет, люди всем селением придут на берег бухты проводить его. А этой ночью, кроме Кудесника моря и Кудесника земли, никто из островитян и не догадывается, что души всех покинувших прежде остров младших сыновей возвратились. Они будут сопровождать Ателея, чья блестящая кожа делает его похожим на сына морского бога, когда он будет вести сделанную своими руками талаваку, взяв с собой подаренную Расулой «говорящую флейту», в плавании к общей судьбе всех младших сыновей.

Глава 3

Ночь Алисы

Проснувшись утром, Алиса решила, что покончит с собой.

Вообще-то она уже приготовила всё, что для этого нужно. Может, и не стоит так говорить, но саму Алису уже ничего не держало, и больше не было никаких вещей, которые надо было кому-то отдавать. Остался только человек, ищущий смерти, только и всего. Просто ищущий смерти человек, без какого-либо имущества, стоящего упоминания.

Но Алиса – человек упрямый, она чувствует себя в ответе за всех тех, о ком заботится. И на свете еще остаются вещи и люди, которых она принимает близко к сердцу: Тото и возлагающие на нее свои надежды студенты. Раньше она ясно представляла, что необходимо ей в будущем, но теперь ни в чем не осталось никакой ясности.

Сначала Алиса подала заявление об увольнении, отнесла в отдел кадров своё служебное удостоверение, и наконец-то глубоко, с облегчением вздохнула. Это был не обычный вздох, скорее вздох человека, натерпевшегося страданий в прошлой жизни и в конце концов дождавшегося перерождения, получившего шанс начать жизнь сначала. В молодости Алиса хотела стать писательницей и пошла в магистратуру на литературоведение, потом успешно получила место преподавателя. Ее слабая и чувствительная натура вполне соответствовала стереотипам о литературе, бытующим в консервативном тайваньском обществе. Многие завидовали ей, ведь она выбрала самый стабильный путь, занявшись изучением литературы. Лишь одна Алиса знала, что все эти годы ей не то что стать хорошей писательницей, но даже и подышать воздухом литературы не удавалось. Обязанности на факультете и научная работа отнимали так много времени, что у нее не хватало времени писать. Каждый день она возвращалась из своего рабочего кабинета домой уже на рассвете.

Она раздарила все книги и вещи, которые были у нее в кабинете, студентам. Стараясь не давать волю эмоциям, она встречалась за обедом или ужином с каждым из студентов, у кого была научным руководителем, говоря им слова прощания и напутствия. Сидя в университетском ресторане, где готовят отвратительную стряпню, смотрела в глаза каждого из них.

«Как они молоды!» – думала она.

Эти дети еще воображают, что жизнь изменится и за дверью их ждет какое-то волшебное место, но, по сути дела, внутри ничего нет, только пустота, всего лишь заваленный всяким хламом подвал. Она изо всех сил старается, чтобы ее взгляд излучал хотя бы чуточку тепла, чтобы они думали, что она слушает их, проявляет к ним неподдельный интерес. С точки зрения Алисы, сейчас просто воздух то входит, то выходит из бренного тела, а все слова как камни, которые бросают в пустой дом без единого окна. Иногда промелькнет какая-нибудь мысль, в основном воспоминания, связанные с Тото, или один из возможных способов покончить с собой.

Размышления об этом кажутся ей излишними, ведь прямо перед домом океан, разве не так?

С коллегами Алиса не прощалась. Она все время боялась, что в болтовне с ними полезет наружу вся та мрачная мизантропия, что пустила корни внутри нее. Ведя машину через города и поселки, она вдруг заметила, что пейзаж практически не изменился за десять с лишним лет, когда она впервые оказалась здесь. Единственное различие заключалось в том, что теперь эти долины и поселки уже потеряли для нее ту, прежнюю привлекательность. Массивные кроны деревьев, внезапно сгустившиеся тучи, гофрированные крыши домов, пошлые вывески с трескучими фразами, на одном участке дороги вот-вот покажется совсем пересохшее русло реки... Все те вещи, которые сначала казались такими приветливыми, теперь захирели, стали фальшивыми, потеряли всякую связь с собственным «я». Она вспоминает свой первый год на востоке Тайваня, тогда заросли кустарника и другая растительность по обеим сторонам дороги росли совсем близко к людям, пейзаж не таился, и звери были не слишком пугливы, а теперь вот дорога отодвинула горы и море куда подальше.

Алиса думала о том, что эти места изначально принадлежали коренным жителям, потом японцам, потом китайцам, туристам, а сейчас принадлежат неизвестно кому, может быть, тем, кто покупает землю, чтобы построить домик в деревне, избирает разжиревшего до мозга костей главу уезда, и в конце концов добивается открытия нового шоссе? После строительства шоссе берега моря и склоны гор заполонили всевозможные экзотические постройки, причем ни одно здание не выглядит настоящим, прямо какой-то шуточный парк культуры народов мира. Но эти богатые владельцы обычно появляются только по праздникам, оставляя всюду брошенную невозделанную землю да пустующие дома. Некоторые местные интеллектуалы все время с охотой разглагольствуют о том, что уезд Х. – Чистая Земля^[2] Тайваня. Когда она слышит эти дешевые клише о чувстве принадлежности к земле, то про себя всегда думает об архитектуре и инфраструктуре города и уезда Х. За исключением нескольких выставленных напоказ хижин коренных народов и зданий, возведенных во времена японского правления^[3], большинство ландшафтов, созданных руками человека, кажется, были придуманы нарочно, чтобы пейзаж испортить.

Как-то раз на конференции во время обеденного перерыва коллега профессор Ван пустился в рассуждения, мол, «земля в уезде Х. ластится к человеку», и прочая фальшь в таком роде. Алиса не выдержала и сказала:

– А тебе не кажется, что тут полным-полно всяких поддельных сельских домов, поддельных гестхаусов, даже в садах этих сельских домов деревья какие-то ненастоящие, разве ты не видишь? Эти дома, тоже мне, ластятся к фальшивым людям, которые без ума от всего этого, ну а дальше что?

Профессор Ван тут же замялся, вдруг забыл, что с младшей коллегой надо держать позу опытного профессора. Его глаза-щелки, седая грива и лоснящееся лицо делали его более похожим на бизнесмена. По правде говоря, иногда Алиса действительно не могла понять, в чем разница. После долгой паузы он наконец-то пришел в себя:

– Предположим, ты права, а как должно быть по-настоящему?

Как должно быть по-настоящему? Алиса вела машину, ломая голову над этим вопросом.

Был апрель, отовсюду веяло сыростью и томностью, было похоже на запах плотской любви. Алиса смотрела направо, на высокие горы, ставшие настоящим символом острова – Центральный горный хребет. До сих пор она иногда, нет... Каждый день она вспоминает, как Тото в машине высовывался из люка и глядел на горы... На нем была камуфляжная кепка, вылитый маленький солдат. В памяти он иногда в ветровке, иногда без, иногда машет рукой, иногда не машет. Она представляет, что тогда он ногами даже продавил кресло. Это последний образ Тото и Якобсена у нее в памяти.

Когда Алиса потеряла связь с мужем и сыном, Дахý был первым, кому она позвонила и попросила помочь. Он много раз ходил вместе с Якобсеном в горы, а еще состоял в местной бригаде спасателей и прекрасно знал окрестные горы.

– Это всё из-за Якобсена, это всё из-за Якобсена! – взволнованно твердила она Дахý.

– Спокойно! Если они еще в горах, я их найду, – успокаивал он ее.

Том Якобсен приехал на Тайвань из Дании, где нету ни одной приличной горы, одни холмистые равнины, вот он почти сразу и помешался на походах в горы. После того, как походил вместе с Дахý по особенным маршрутам, он отправился за границу участвовать в тренировках для альпинистов по подъему на семитысячники и выше, потом даже на Тайвань стал редко приезжать. Алиса понимала, что стареет день за днем, и у нее почти не оставалось сил на случай, если однажды Якобсен больше не вернется. Тем более что даже когда он был рядом, то все время косился в сторону, куда-то вдаль.

Может быть, поэтому Алиса последнее время сначала вспоминала о Тото, затем о Дахý, и только потом о Якобсене. Нет, она и не слишком-то вспоминала о Якобсене. Он не в меру самонадеянно считал себя знатоком гор, забывая о том, что в своей стране никаких гор сроду не было. Как он, вообще, мог так сделать? Как он мог взять в горы сына и не вернуться с ним обратно? А еще она часто представляла, что было бы, если бы в тот день Якобсен заболел, забыл зарядить аккумулятор в машине, если бы он просто проспал... Всё было бы по-другому.

– Не волнуйся, всего-то едем за насекомыми. Понятное дело, я не буду ходить с ним туда, где опасно, – так Якобсен успокаивал Алису, правда, она уловила нетерпеливость в его словах. – К тому же все хорошо знают дорогу.

Многим не верилось, что Тото в свои десять лет уже стал настоящим профессиональным скалолазом и совершал восхождения, при этом о горах он знал даже больше, чем какой-нибудь выпускник профильного вуза. Тото был с горами «на ты», был их частью, тем более она, насколько могла, не мешала Тото делать то, что ему по-настоящему нравилось. Наверное, как говорит Дахý, у судьбы свои резоны, и судьба сама выбирает момент, точно стрела находит горного кабана.

Дахý был близким другом Алисы и Якобсена, водителем такси и членом бригады спасателей, скульптором-любителем, лесником и волонтером разных неправительственных организаций, работающих на восточном побережье. Как все бунун^[4], Дахý был коренастый, зато глаза у него были более чем очаровательные. Когда с ним разговариваешь, ни в коем случае нельзя смотреть ему прямо в глаза, а то начинает казаться, что он в тебя влюблен или, чего доброго, сама в него влюбилась.

Несколько лет назад от него ушла жена, оставив дочь Умáв и записку, в которой ничего толком не объясняла, только перечисляла, сколько забрала денег, какие взяла вещи, и нарочно приписала покрупнее: «ЭТО ВСЕ МОЕ ПО ПРАВУ». Умáв была одним из пунктов в списке имущества, причитающегося Дахý, точно передаваемое из рук в руки домашнее животное. Одно время Дахý из лучших побуждений просил Умáв пожить несколько дней у Алисы, но понял, что ей это никак не помогает от хандры, наоборот, двойная хандра Алисы и Умáв тянет их куда-то еще глубже. Пока в какой-то момент Алиса не заметила, что сама за целый день не сказала Умáв ни слова, а та уставилась в одну точку, глядя куда-то в сторону моря, и без конца то скрепляет прядь волос на лбу заколкой, то распускает челку, потом опять скрепляет, но все тщетно, как будто никак не может найти подходящее место для заколки. В общем, Алиса попросила Дахý больше не привозить к ней дочку. А после того как поисковую операцию приостановили, она перестала отвечать на регулярные звонки Дахý, пытавшегося как-то ее утешить.

Алиса твердо решила жить так, как будто отгородилась от мира стеной, и ее единственным желанием стало погрузиться в сон. Хотя во сне глаза и закрыты, но бывает, что видишь даже больше. Сначала она «старательно» медитировала перед сном, чтобы ей приснился Тото, а потом изо всех сил пыталась запретить себе его видеть. И Алиса заметила: когда она не видела Тото во сне, ее боль становилась еще более невыносимой, чем в те дни, когда он снился ей, но, проснувшись, она не находила его рядом. Иногда, проснувшись среди ночи, Алиса с фонариком в руках пробиралась в комнату Тото, по старой привычке, чтобы проверить, безмятежно ли, ровно ли дышит он, спящий где-нибудь не на кровати. Память – все равно что мощный боксер, бьющий с налету так, что не увернешься. Иногда Алисе хотелось бы, чтобы у нее вспыхнуло либидо, ведь всякий, кто когда-то был молодым, знает, что оно помогает лучше всякого антидепрессанта. Либидо лишает воспоминания силы, всё внимание концентрируется только на здесь и сейчас. Но к Якобсену, который ей снится, она больше не испытывает никакого влечения. Он всегда в правой руке держит ледоруб, его левая рука срослась с отвесной скалой, и он изо всех сил колотит ледорубом по своей левой, не говоря при этом ни слова. Всякий раз стараясь удержать образы, открывшиеся ей во сне, она звонит в полицию, чтобы узнать, нет ли новостей о Тото. «Нет, профессор, если что-то будет, мы сами с вами свяжемся». Ей кажется, что прежнее горячее сочувствие сотрудников полиции теперь сменилось на полное отсутствие какого-либо сочувствия. Отвечать ей по телефону – для них это всего лишь текучка, и за спокойной интонацией порой скрывается отвращение. «Опять эта тетка звонит, надоела до смерти!» Положив трубку, они так говорят коллегам, думала Алиса.

В этом апреле дождь лил не переставая, вдобавок установилась еще и аномальная жара. По вечерам под светом фонарей повсюду валялись жуки – золотистые бронзовки. Оглушенные столкновением, они не могли перевернуться. А прямо сейчас один жук попал за лобовое стекло в западню, и всю дорогу Алиса слышит его «тук-тук-тук» по стеклу. Она и так уже открыла все окна, а он никак не может найти выход. Долбится и долбится, блестят густо-синие надкрылья.

За эти месяцы Алиса поняла, как сильно зависела от Тото: это благодаря ему она помнила, что каждое утро надо завтракать, вовремя ложиться спать, учиться готовить. Алиса научилась быть осмотрительной, потому что если сама в безопасности, то и ребенок в безопасности. Выходя на улицу, приходилось волноваться из-за этих чертовых пьяных водителей, ведь они могут прямо на пешеходном переходе разнести на кусочки теплое мальчишеское лицо. Еще она должна была беспокоиться о других детях в школе, даже об учителях, потому что очень часто бывает, что самые близкие к ребенку люди оказываются способны на невообразимую жестокость. Алисе вспомнилось, как в детстве она вместе с одноклассницами изо дня в день третировала девочку, вечно носившую нестиранную одежду. Насмехались, издевались над ней, мазали ее и без того грязную одежду соевым соусом от свиных ребрышек из домашних обедов, будто хотели на этом фоне подчеркнуть чистоту собственной одежды.

Когда машина проезжала по мосту, пару лет назад смытому наводнением и перестроенному километра на три ближе к горам, раздался гудок клаксона, и Алиса сразу же перенесла все внимание на дорогу.

Спустя несколько минут Алиса вырулила к некогда самому знаменитому району побережья в уезде Х. Много лет назад большая корпорация выскоблила часть горы, заменив ее парком развлечений, и при поддержке замешанного в разных коррупционных делах главы уезда продолжила рыть землю на соседних склонах. Однако больше девяти лет назад случилось мощное землетрясение, и практически все здания сместились так, что их больше нельзя было использовать. Компания-застройщик объявила о банкротстве, чтобы избежать выплаты компенсаций, к тому же за последние несколько лет уровень моря стал повышаться, линия побережья продвинулась вглубь территории. Вдали виднелись еще не взятые под снос колесо обозрения и опоры канатной дороги, покинутые и беспомощные. На соседних прибрежных валунах (должно быть, когда-то бывших частью одной горы) расселись рыбаки, закинувшие удочки. Кораблик пришвартовался к одной из бывших опор канатной дороги. Алиса продолжала движение по Новому приморскому шоссе, построенному повыше. Вдалеке она заметила свой неповторимый дом на берегу моря. Солнечные лучи просвечивали сквозь ниточки дождя, освещая землю, и хотя дождь еще накрапывал, но за последнее время и это, считай, была уже на редкость хорошая погода.

Дом стоял прямо на берегу моря. Только вот непонятно, с каких пор море подошло так близко.

Алиса отворила уже потерявшую всякий смысл входную дверь и окинула взглядом все то немногое, что у нее оставалось. Диван, настенный рисунок, над которым они с Якобсеном работали вместе, люстра от Микеле де Лукки^[5], когда-то живой, но уже засохший бонсай... Все вещи в доме они с Якобсеном выбирали вместе. А вот вмятинки на подушке, полотенце для лица в ванной, детские книжки на полке еще несут на себе тень Тото. И в этот момент, осматривая дом, Алиса заметила еще не убранный аквариум. В случае собственной смерти у рыб будет жалкий конец: в полном недоумении, совсем не способные сопротивляться, они так и будут беззвучно дожидаться там смертного часа. Она села на диван, и тут вспомнила о студенте по имени Микки, которому нравились аквариумные рыбки. Может быть, он захочет забрать их. Как только эта мысль пришла ей в голову, Алиса вдруг поняла, что у нее уже нет мобильника, а телефонный провод она перерезала. После долгих раздумий она решила съездить в университет, чтобы передать Микки водоросли и рыбок. Конечно, если ему нужно будет оборудование, пусть он просто все забирает себе. Алиса села в машину, и хорошо еще, что, судя по приборной панели, заряда оставалось километров на тридцать.

Алиса позвонила с кафедры Микки. Он быстро появился вместе с подругой. Они загрузились в Алисину машину. У Микки было спортивное телосложение, но смиренный и обиженный взгляд. У нее сложилось впечатление, что Микки относится к тому классическому типу студентов, которые страстно любят литературу, но обделены талантом к этому делу. Микки представил свою девушку, ее звали Сяо Цзе. Глаза озорные, средних размеров фигура вся увешана украшениями, кожа необыкновенно белая. У нее был приятный смех, но внешность ничем не отличалась от любой молодой девушки на улице. На ней были очень тугие черные джинсы. Сяо Цзе упомянула, что была на двух ее занятиях, но, каким-то странным образом, она почти не помнила, но в то же время как будто помнила эту девушку. В машине все молчали, Сяо Цзе и Микки притворялись, что разглядывают пейзажи за окном, стараясь избежать разговора с Алисой.

Все трое, не говоря ни слова, пересекли сад позади дома, и когда Алиса открыла дверь, Микки издал возглас восхищения. Он шагнул к аквариуму и склонился перед ним, положив голову на руки, с вопросом:

– Это лучеперый лопатоносик?

– Ага. – Много лет назад приятель Дахý с успехом занимался аквакультурой, разводил их для восстановления популяции, и несколько штук, не отпущенных на волю, оставил Тото.

– Ух ты, в реках таких уже не увидишь! Можно мне заглянуть в этот шкафчик?

– Ага.

Микки открыл шкафчик под аквариумом и пришел в полный восторг, восклицая:

– Ого! Этот аквариум даже с системой охлаждения и регулятором щелочнокислотного баланса!

– Можешь всё забирать. – Алиса не терпит без конца восклицающих мужчин.

Микки, казалось, не мог поверить в происходящее, еще раз всё уточнил и затем набрал по мобильному однокашникам. Через некоторое время приехали трое ребят на внедорожнике, всей гурьбой засуетились и погрузили оборудование в машину. Алиса увидела, что Сяо Цзе молча рассматривает висевшие на стенах цифровые фоторамки и читает названия книг на полках.

– Можешь взять себе книгу, какая понравится.

– Правда, можно?

– Возьми сразу несколько, не стесняйся. – Алиса обратила внимание, что в конце концов Сяо Цзе взяла только сборник рассказов Исака Динесена^[6], издание на датском языке. Алиса наклонила голову набок и поинтересовалась:

– Ты знаешь датский?

– Да нет, просто на память, датский ведь так необычно выглядит.

Перед тем, как вся компания села в машину, Сяо Цзе подошла к Алисе, произнесла:

– Скажите, а вы еще будете приезжать в университет?

– Наверное, нет.

– А, значит, статью можно потом вам отправить? Если нет, то ничего страшного.

Алиса кивнула, затем покачала головой. Она вспомнила эту девушку, но вспомнила безо всяких эмоций.

Микки и Сяо Цзе уехали домой. Алиса бессознательно пошла в комнату Тото и легла на кровать, запах которой был так хорошо знаком ей прежде. Теперь не нужно беспокоиться, что рыбы погибнут, можно подумать о том, как умереть самой. Но если сравнивать, то ее почти не занимает, как она сама умрет. Алиса подняла голову вверх. Она стала смотреть на потолок с картой горных маршрутов, по которым раньше Якобсен ходил с Тото. Это отец с сыном вместе нарисовали. Пока она готовила что-нибудь на кухне, они часто придумывали всякие секретные операции. Горные походы были занятием отца и сына. Как Якобсен ее ни уговаривал, но за столько лет Алиса ни в какую не соглашалась отправляться с ними в горы, так же как не хотела она и переходить в христианскую веру. «Может же каждый человек отказываться от некоторых вещей». Алиса так думала.

Алиса навсегда запомнила свой первый поход в горы. Вообще-то, говорить, что это были горы, не совсем точно. Это было всего-навсего место под названием «Храм императора» недалеко от Шидина^[7]. В то время в университетах стало модно устраивать общие дружеские встречи, и однокурсники заставили Алису участвовать. Вообще-то у Алисы со спортом всегда было не очень. Первую половину пути она осилила, а вот после маленького храма приходилось лезть по веревке, карабкаться по деревьям, и в довершение всего нужно было идти по открытому горному выступу, где по обе стороны не за что было взяться. Алиса в то время стеснялась сказать, что не пойдет дальше, несколько минут с трудом продвигалась вперед, а потом ее охватил панический страх. Она не визжала и не звала на помощь ребят, как делали другие девчонки, а молча плакала. Зачем надо было идти в такое место? Она не приняла помощи от парня с интеллигентной внешностью, но пустоголового (в этом она убедилась, когда ехала с ним на мотоцикле), когда он протянул ей руку. Полусогнувшись, держась руками за колени, она повернула обратно и в одиночку вернулась. После того случая она больше никогда не ходила в горы.

На картах на потолке были нарисованы всякие разноцветные флажки, красные и синие линии маршрутов расходятся вдоль и поперек, при этом непонятно, что именно они обозначают, какие невиданные ею пейзажи? Бог знает, сколько времени они потратили на это, с какой причудливой идеи это началось. Ее взгляд следует по линиям маршрутов. Хотя она больше не ходила в горы, но часто вместе с Тото они смотрели на эту карту и планировали маршрут нового похода, словно играя в какую-то игру... Она хорошо знает эти карты, но почему-то ей всегда казалось, что эти маршруты нарисованы не совсем правильно. Правда, что именно в них неправильно, этого она навскидку сказать не могла. Алиса просто лежала на кровати и смотрела на карты, и скоро почувствовала, как у нее запестрело в глазах. Снаружи понемногу темнело, линии маршрутов на потолке медленно исчезали. Алиса вспоминала, как Тото сидел на высоком стуле или забирался Якобсену на плечи и рисовал карту, и наконец, потеряв чувство времени в его потоке, она погрузилась в глубокий сон.

Неизвестно, долго ли она спала, как вдруг ночью случилось довольно сильное землетрясение. Трясло так, что в каждом пробудились бы детские воспоминания. Когда землетрясение началось, Алиса еще по-настоящему не проснулась, ведь она уже долго жила в уезде Х., где землетрясения бывают слишком часто, и на ее памяти бывали и пострашнее этого. Но спустя минуту тряска продолжалась, даже серьезно усилилась, вынудив тело Алисы тотчас же рефлекторно встать с кровати и инстинктивно искать укрытия или выбежать из дома наружу. Но в следующий момент она даже улыбнулась этой мысли. С какой стати готовому к самоубийству человеку волноваться о том, что он умрет такой смертью? Алиса снова легла на кровать, и будто бы услышала доносящееся неизвестно откуда тяжелое, чудовищной силы громыхание, похожее на то, как если бы гора начала двигаться.

Это воскресило в ее памяти большое землетрясение, пережитое в детстве. В том землетрясении не погиб никто из ее родных, но оно разрушило школу, в которой она училась, и унесло жизни бывшей к ней очень доброй учительницы естествознания Линь Ли-цзюань, а еще сидевшего за соседней партой и часто угощавшего ее всякими лакомствами одноклассника в очках для дальнозорких, всегда казавшихся чересчур большими для него. За день до этого, когда класс шел после занятий, и они вместе с ним шли в одной паре, он подарил ей пять шелкопрядиков. Через пять дней после землетрясения шелкопрядики, оставляя после себя реденький черный помет, погибли, наверное, из-за того что съели немытые тутовые листья. Тельца шелкопрядиков все ссохлись и сморщились. Вот два самых трогательных эпизода из тех, что она помнит. Землетрясению не надо отбирать твою жизнь, чтобы ты почувствовал ужас. Ему достаточно забрать наиболее близкие тебе вещи, или сделать так, чтобы они ссохлись и сморщились.

Чудовищный грохот продолжался несколько минут, затем все опять стихло. Из-за страшной усталости Алиса снова погрузилась в глубокий сон. Когда она проснулась, еще до рассвета, шум волн настойчиво повторялся всё в том же ритме. Она встала, выглянула в окно и обнаружила, что как будто стоит на одиноком острове посреди моря, а набегающие издалека волны приносят с собой несметное количество мелкой пены, и невероятно упрямо, волна за волной, идут на сушу.

Глава 4

Остров Ателея

Туман будто поднимался из недр океана, заполняя собой все вокруг, точно вездесущий Кабáн. Ателей даже какое-то время сомневался, не оказался ли он на дне морском. Он и грести перестал, ведь какой смысл грести в таком густом тумане? Прошло уже семь дней, как он покинул остров Ваю-Ваю, и он убедился, что в открытом море весло – абсолютно бесполезная вещь. Неудивительно, что островитяне, выходя в море рыбачить, определяли невидимую черту, ведь за ее пределами появлялась реальная опасность никогда не вернуться обратно. Кроме того, перед ним предстала суровая реальность: запасы еды и пресной воды исчерпаны. Хотя он понимал, что надежды уже нет, что он сам не вернется, как и все младшие сыновья с Ваю-Ваю, но его тело не потеряло надежду, а потому Ателей начал пробовать пить морскую воду.

Ближе к полуночи пошел дождь, туман с дождем размыли границу между небесами и морем, и Ателей, окруженный дождем, думал, что уже пересек Врата Моря. Как гласит предание ваювайцев, на краю дождя и тумана стоят Врата Моря, за которыми лежит «Истинный остров», где живет Кабáн и все морские божества. Остров Ваю-Ваю – всего лишь тень того острова. В обычное время «Истинный остров» покоится на дне морском и выходит на поверхность только в предначертанное судьбой время.

Ателей спрятался от дождя под сделанным им навесом из пальмовых листьев. Вода просачивалась и капала, получалось то же самое, что и снаружи. Он пробормотал себе под нос: «Большая рыба сбежала, большая рыба сбежала». На ваювайском языке это означает «ну и пусть, ну и пусть!» Хотя вслух он этого не сказал, про себя Ателей кощунственно размышлял, что море, оно ведь намного сильнее, чем бог, как же это бог может иметь власть над морем?

Под утро Ателей увидел, что его талавака погружается в море. Напрасно он вычерпывал воду из лодки, и лишь когда ее корпус почти затонул, бросил лодку и поплыл. Ателей считался лучшим пловцом среди юношей Ваю-Ваю: его ноги гибки, как рыбий хвост, а руки будто плавники, стремительно рассекающие морскую воду. Правда, человек в открытом море еще бесполезнее, чем медуза, и даже Ателей не был исключением. Теперь Ателей изо всех сил плыл и даже не думал сдаваться. Он напоминал упавшего в водоем муравья, не знающего ни отчаяния, ни надежды на лучшее, и только всеми движениями своего тела показывающего, на что он способен.

Хотя в мыслях Ателей допустил кощунство по отношению к Кабáну, но он по-прежнему молился: «О наш Кабáн, единственный, кому под силу осушить море! Пусть ты покинешь меня, но позволь моим останкам превратиться в коралл, и плыть к родной земле, чтобы Расула подобрала его». После молитвы Ателей потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что все еще дрейфует на поверхности моря. Кажется, он только что видел сон. Во сне он вот-вот должен был высадиться на остров. Вдалеке на берегу стояли юноши, глаза их были полны тоски, вместо рук выросли плавники, тела пестрели отметинами, точно всю жизнь терлись о прибрежные рифы. Когда его талавака приблизилась к ним, один из них, юноша с седыми волосами, обратился к нему со словами: «Голубой тунец на днях принес нам весть, что ты скоро достигнешь наших краев и присоединишься к нам». Другие юноши тоскливо запели песню – точно опечаленная волна набегает на берег. Поскольку эту песню поют на Ваю-Ваю, отправляясь в море, Ателей невольно стал подпевать:

Голоса юношей, словно звезды, утешали во тьме, словно дождь, печально проливались на водную гладь. Одноглазый юноша произнес: «Прислушайтесь, он поет не так, как мы. Эх, он поет не так, как мы, в голосе его слышно, что он застрянет на своем острове». Тут ударила волна, Ателей не устоял и выпал из сновидения.

Проснувшись, Ателей и вправду обнаружил себя застрявшим на каком-то острове. Остров этот простирался вдаль насколько хватало глаз и был не из глины, а из всякой всячины, разных необычных предметов всех цветов и оттенков, и надо всем островом висел какой-то странный запах. Солнце уже взошло. На Ателее не было ни одежды, ни украшений, их смыло волной, и он был абсолютно голый. Но больше всего его расстроило то, что он потерял бутылку вина «кича», подаренную Расулой. При мыслях о вине он почувствовал сильную жажду. Хорошо еще, что «говорящая флейта» была у него, потому что он сжимал ее в руке, даже когда был без сознания. «Здесь совсем как в мире после смерти». Так думал Ателей. Он прошелся в разные стороны и обнаружил, что остров во многих местах был не слишком прочный, кое-где мягкий, точно это была западня, а кое-где разница между погрузившимися в воду и выдававшимися над водой частями превышала рост нескольких человек.

Ателея привлекла круглая вещь: повернутая к солнцу, она нестерпимо резала глаза, переливаясь всеми цветами радуги. Взяв ее в руки и направив на себя, Ателей увидел смуглое лицо, всё в ссадинах и шрамах. Он задумался: «Разве может такая твердая вещь быть сделана из воды? Но ведь иначе как она способна отражать мой образ?»

Через некоторое время Ателей заметил, что на острове повсюду валяются мешочки всевозможных цветов. Но мешочки эти отличаются от обычных плетеных, так как внутри них может накапливаться вода. Правда, когда берешь такие мешочки, из некоторых вода с хлюпаньем вытекает, а внутри попадаются морские звезды, раковины и всякие странные обломки. На острове Ваю-Ваю тоже есть похожие мешочки, и старики говорят, что их оставляют белые люди, но последнее время их часто подбирали в море, потом в них собирали дождевую воду. Служат такие мешочки даже больше времени, чем камни. Он вскрыл раковину, проглотил свежее содержимое и попробовал выпить воду из мешочка. Вода воняла, но, без сомнения, она была пресная. Ателей был обрадован чуть ли не до слез: раз есть вода, то можно жить.

Ателей продолжал осматривать остров до самого полудня. Он нашел еще креветок и рыбешек, застрявших в разных сосудах всевозможных форм. Пока он лакомился этой свежей морской пищей, солнце незаметно стало клониться к закату. Он подобрал немало размокших, порванных вещей, напоминавших одежду, но они были слишком мягкие, а он привык к льняной ткани. Всё же после того, как эти лоскуты высохли на солнце, их можно было надеть. Еще он обнаружил бутылки, которые держались на воде. Так как они были ярких цветов, Ателей взял несколько, думая о том, что использует их, возможно, для постройки чего-нибудь вроде лодки.

«Это наверняка мир после смерти. Кто знает, какие вещи понадобятся в мире после смерти?» Он складывал вместе все собранные им бутылки и разные странные штуковины, а затем молился о том, чтобы море не даровало дождь, и завтра эти вещи можно было высушить на солнце.

С наступлением по-настоящему глухой ночи Ателею стало ясно, что он еще не умер. Дело в том, что среди ваювайцев живет предание о загробном мире, в котором полгода светит солнце, а другие полгода царит темная ночь. Но оказывается, что на этом острове течение времени точно такое же, как и на Ваю-Ваю. По крайней мере день не показался ему длиною в полгода. Ночь на море совсем не такая глухая, как обычно думают. Свет от луны и звезд опускается сквозь облака, на поверхности моря ни с того ни с сего возникает феерическое свечение. Иногда даже так сильно режет глаза, что не уснуть. Ателей сидел на краю острова. С одной стороны, он был заворожен этой красотой природы, с другой – раздумывал по поводу своего будущего.

Когда луна начала клониться в сторону, Ателей почувствовал, что он не один. Он вдруг увидел, что его со всех сторон обступили юноши, являвшиеся ему во сне. Они не то улыбаются, не то хмурятся, наблюдая за ним и его мучениями. Ателей встал в позу, которая у ваювайцев означает доброжелательность: ладони повернуты кверху, пальцы слегка согнуты. В тот момент, когда он собирался задать вопрос, юноша с раной, идущей от левого плеча до самого живота, заговорил:

– Ты угадал. Мы духи, а не люди. Все души младших сыновей ваюваю собрались тут.

– Вы ждете меня?

– Да.

– Я давно догадывался, что здесь загробный мир. Или остров, откуда переходят в загробный мир?

– Да благословит тебя море. Честно говоря, мы сами не знаем, что это за место. Мы бесприютны, гонимы ветром и волнами. Но мы никогда не знали о том, что на море есть такой остров. Этот остров принесло сюда недавно, – сказал юноша из сна, тот, что с седыми волосами.

– Значит, вы меня заберете отсюда?

– Нет, мы не духи смерти. Мы всего лишь ждем, когда ты присоединишься к нам. Но сейчас ты еще жив, и нам остается только ждать, – ответил юноша с огромным шрамом.

– Младшие сыновья Ваю-Ваю даже после смерти остаются с морем, – произнес седовласый юноша, а остальные хором повторили его слова.

Души младших сыновей Ваю-Ваю не солгали, они действительно впервые обнаружили этот остров.

– Мы несколько дней назад условились встретиться у рифов, где обитают морские птицы, чтобы подготовиться к встрече с новичком, то есть с тобой. Тогда мы в первый раз заметили край этого дрейфующего острова. В тот день, когда ты совершил обряд прощания с родным островом, мы вместе добрались до Ваю-Ваю. Еще было слышно, как старики поют песню расставания, превозносят мудрость Кабáна, изобилие острова, твое мужество и красоту Расулы. При свете дня мы обратились в стаю кашалотов и следовали за твоей талавакой, пока она не потонула. Не вини нас, мы должны соблюдать принцип невмешательства и не имеем права намеренно умерщвлять младших сыновей Ваю-Ваю. Мы только наблюдаем за тем, что случится. Не думали мы, что ты вынослив как рыба, и смерть тебя не берет. Мы продолжали следовать за тобой все время, и увидели, что течение несет тебя на этот остров. – Видимо, седовласый юноша – их лидер.

Другой юноша, коренастый, с беззубым ртом, похожим на большую яму, продолжал:

– С самого начала этот остров показался нам совсем странным и диковинным, и мы еще подумали, а не может ли этот остров быть ловушкой или испытанием Кабáна?

– Но мы кое-что заметили, – говорит седовласый юноша.

– Что же?

– Остров всё время перемещается, может быть, его отнесет за предел для душ младших сыновей Ваю-Ваю.

– Для душ младших сыновей Ваю-Ваю есть предел?

– Да. Души могут отдалиться от Ваю-Ваю лишь на определенное расстояние. Там проходит невидимая черта.

– Ты хочешь сказать, если остров уплывет за предел, установленный вам, и я еще не умру, вы не останетесь со мной рядом?

– Да благословит тебя море. Тогда, если ты умрешь, твоя душа будет в одиночестве, и ей придется, потеряв из вида предел, скитаться в открытом море.

– Значит, сейчас мне нужно броситься в воду и погибнуть, чтобы я мог последовать за вами?

– Ни в коем случае не делай этого! Если ваювайцы лишают себя жизни, то обращаются в медуз, а медузы не узнают друг друга. Ты ведь не хочешь стать медузой?

Ателей не хотел стать медузой, но и духи младших сыновей Ваю-Ваю не знали, что предпринять, поэтому они просидели на острове до самого рассвета. Рассвет для духов, вообще-то, особого значения уже не имеет. Единственный смысл в том, что при свете дня они на время уходят под воду и обращаются в кашалотов. А когда вновь приходят сумерки, души возвращаются в человеческом обличье, блуждают, поют песни, слоняются без дела, ожидая появления еще одного младшего сына ваюваю. Обратившиеся в кашалотов духи и настоящие кашалоты практически ничем не отличаются, разница только в том, что кашалоты-духи плачут.

Ателею оставалось только сидеть и ждать, а тем временем остров уплыл за предел, установленный душам младших сыновей ваюваю. Произошло это тихо, с непостижимой скоростью, не зависящей ни от ветра, ни от дождя, ни от течений, ни от сновидений. Трижды сменились солнце с луною, и когда души младших сыновей ваюваю вынырнули на поверхность, то увидали лишь край острова, и громко звали: «Ателей! Ателей!» Но голоса их обернулись летучей рыбой, – бултых! – и исчезли в пучине морской.

«Я остался совсем один», – со всей ясностью понял Ателей, проснувшись, когда солнце и луна сменились еще два раза. Но он должен воспрянуть духом, чтобы выжить. Он попробовал ловить рыбу, собирать дождевую воду, а еще делать теплую одежду из всевозможных вещей. Ателей хорошо умел ловить рыбу, но с одеждой у него толком ничего не выходило: нацепив на себя кое-какое тряпье, он стал похож на пеструю птицу.

Ателей нашел что-то вроде гнущейся палки. Через несколько дней ему пришла в голову неожиданная мысль: заострить один конец и приладить к палке еще одну подобранную им упругую штуковину. В результате получился гарпун для ловли рыбы. А еще он таким же способом, но из других материалов смастерил кувану, более прочную и упругую, чем кувана, которую делают на Ваю-Ваю. Кроме того, он обнаружил круглую вещь, более твердую, чем плод, но при этом более упругую, и она как раз подошла для того, чтобы бросать в пролетающих птиц, до которых кувана бы не достала. Ателей научился позе для броска из валявшейся на острове книжки, исписанной «значками» и украшенной цветными рисунками (хотя у ваювайцев не было письменности, но у Кудесника моря и Кудесника земли имелось несколько «книжек»). На рисунке был изображен человек с такой же, как у него, кожей коричневого цвета. Ателею ужасно понравилась его поза при броске, даже от руки исходило какое-то сияние.

Вечером наступало лучшее время для ловли птиц и охоты на морских черепах с помощью сделанной Ателеем куваны. Поначалу Ателей только оглушал черепах, вытаскивал голову и пил из шеи кровь. Но однажды на другом конце острова он нашел блестящий и необычайно острый нож (у ваювайцев тоже есть ножи, но они делают их из камня), и тогда смог легко добывать черепашье мясо. На вкус оно было как твердый морской огурец. Бывало, что через какое-то время после того, как он вспарывал ножом брюхо черепахи, все четыре лапы еще медленно двигались, точно черепаха по-прежнему была на дне морском.

Но позднее Ателей заметил недалеко от острова множество дохлых черепах. Распоров их туловище, он часто находил у них в животе не загнивающие вещи с острова. «Неужели эти черепахи умерли от того, что откусили часть острова?» – размышлял Ателей, и решил, что не будет есть никаких вещей на острове, будет только пить пресную воду.

Нырнув несколько раз, Ателей обнаружил «остров под островом», еще более огромный, совсем как настоящий лабиринт в море, «такой же большой, как другое море». Ничего не поделаешь, Ателей не мог придумать более подходяшего сравнения, ведь любая большая вещь представлялась ему подобной морю. Плавающие под водой предметы цеплялись друг за друга, но достаточно пройти сильной волне, как все они менялись местами и перестраивались в новом порядке. Этот полупрозрачный остров все время становился другим, так что Ателей, ныряя ежедневно, мог даже ненадолго заблудиться. По возможности Ателей переносил те предметы, которые могли пригодиться, со дна на поверхность, складывая их в одном месте. Вскоре на острове был целый склад вещей: некоторые имели практическое применение, некоторые просто показались интересными, странными или завораживали его. На острове Ваю-Ваю все люди умеют собирать морские гребешки и крепят их раковины на стене дома с солнечной стороны, делая «нарядную стену». Поначалу Ателей и вправду собирался построить что-то вроде «нарядной стены», но заметил, что стену не получится поставить лицом к солнцу, потому что остров как будто вращается, и солнце каждый день встает с разных сторон острова.

Спустя какое-то время Ателей начал собирать что-то вроде тоненьких коробочек, на которых сверху были изображения, еще не до конца размытые морской водой, и на них просматривались нагие женские тела. Женщины с невиданной им никогда прежде белой кожей демонстрировали свои груди и глядели на него невероятно ласково. Конечно, Расула не уступала им по красоте, но он заметил, что Расула наполовину похожа на них, а наполовину похожа на ваювайцев. Правда, в данный момент от вида любой обнаженной женщины пенис Ателея увеличивался в размерах, и ему хотелось кавалулу. Он думал о Расуле, когда делал кавалулу. Нередко ему казалось, что это, наверное, тоже разновидность любви.

Еще Ателей собирает «книжки». «Книжки» он уже видел у Кудесника земли, но их было очень трудно найти, обычно они хранились в прозрачных мешочках, в которых не портились и не рвались. Говорили, что Кудесник земли получил несколько «книжек» от белых людей. Он говорил, что белые люди называли те знаки «письмена». У ваювайцев не было письменности, так как они считали, что нет нужды запоминать мир с помощью знаков. Жизнь состоит из звуков, которые достаточно сохранять в песнях и историях.

Ателей считал книжками всё, что имело письмена, будь то толстенные или состоящие из нескольких листов, с картинками и без, с непохожими друг на друга символами. Но хотя в книжках эти символы и отличались друг от друга, в них скрывалась некая упорядоченность. Быть может, именно потому, что Ателей не понимал, откуда взялся этот порядок и кто его установил, эти символы внушали ему удивительное благоговение. Конечно, на этом острове были предметы, которые были знакомы Ателею, например, стволы деревьев, мертвая рыба, камни... Но из всех предметов из мира, находящегося вне его опыта и понимания, именно книги с их символами больше всего изумляли Ателея, ведь эти символы, очевидно, отличались друг от друга. Белые люди или другие ваювайцы, зачем создали они эти на первый взгляд абсолютно бесполезные письмена? Когда он смотрел на них, внутри него всё накалялось, и он чувствовал неясную легкую дрожь.

«Да благословит тебя море. Пути Кабáна неисповедимы», – бормоча себе под нос, Ателей складывал все книжки в одну кучу. Из-за того, что это место постепенно становилось все более тяжелым, некоторые книги опять вернулись в море.

С самого начала поиск всяких предметов приносил Ателею новые ощущения, не давая его душе загнивать. Но те, кто долго жил в одиночестве, хорошо знают, что пропасть между разными временами становится глубокой, словно море, и эту пропасть не преодолеть душе отдельного человека. В эти моменты лишь воспоминания способны заполнить этот разрыв. В открытом море Ателей испытал физические потрясения, но волю к жизни сохранил. С одной стороны, он не хотел превращаться в медузу, умертвив себя, а с другой – память давала силы, чтобы смиренно жить дальше. Воспоминания о последней ночи перед выходом в море помогали ему справиться с желанием, слова отца и советы старцев сообщали знание о море, сохранившиеся в памяти песни островитян учили его любви.

Ателей почти забыл, в какой стороне находится Ваю-Ваю.

Когда ваювайцы в море попадают в беспорядочное течение или в другую беду, то закрывают глаза, обращают голову к небу и изо всех сил вытягиваются. Говорят, если человек многоопытный, то он сможет «учуять», в какой стороне Ваю-Ваю. Поначалу Ателей, несмотря на вонь от рыбы и запахи дождя, еще мог слышать крепкий дух Ваю-Ваю. Но вот прошло время семи песен, и запах почти улетучился. Еще через семь песен Ателей смог только примерно предположить, что Ваю-Ваю находится где-то со стороны заката. Однако все островитяне знают, что солнце погружается в воду всегда в разных местах, поэтому по закату нельзя точно определить, в какой стороне лежит Ваю-Ваю.

За эти дни Ателей насмотрелся всяких морских красот и наблюдал удивительную погоду, невиданную им прежде: иногда было жарко как в печке, но вскоре становилось невыносимо холодно; иногда было ясно, ни облачка, а спустя время, достаточное, чтобы рыба попалась на крючок, мгла затягивала небо, и начинался шторм. Бывало, что внезапно наступала ночь, а бывало, что после полудня в один миг тьма окутывала все вокруг. Бывало, что на фоне ярких звезд тотчас встало солнце, и от ярких лучей слепли глаза. Один раз в море он увидел, как девять торнадо появились вместе, а им вдогонку из облаков друг за другом сверкали молнии, точно мрачные тучи отрастили тоненькие ножки, и с каждым шагом этих ножек на водной глади начинали бурлить водовороты. Как только торнадо прекратилось, буря тут же закончилась. Ателей без конца молился, чтобы Кабáн заодно прихватил и его с собой. А когда небо прояснилось, Ателей заметил на поверхности воды длинную-длинную черную тень, он подплыл поближе и увидел, что это неизвестно откуда взявшиеся мертвые бабочки, бессчетное множество, простирающееся беспрерывной полосой, которой не видно конца, точно его приключениям.

Ателей понемногу перестал различать утро, полдень, сумерки и ночь, он бросил смотреть на высоту луны и звезд, определяя собственное направление. Он позволил себе плыть по течению, как опавший лист, дрейфовать, точно всплывшая мертвая рыбина. Он искал пропитание, когда был голодный, проваливался в сон, когда уставал. Одно время он даже стал думать, что Ваю-Ваю – иллюзия, вымысел, порожденный его тоской. Правда, Ателей осознавал, что страстно желает вновь увидеть Ваю-Ваю, пусть даже в обличье духа. Ателею было известно, что младшие сыновья Ваю-Ваю днем превращаются в кашалотов, так что всякий раз, когда он замечал силуэт кита, то издавал крик, обратившись к морскому простору, и крик этот мог растрогать даже орлов, возвращавшихся на север. «Если бы Расула и ее мать Селия были здесь», – думал Ателей. Ведь только они на острове могли своими песнями призывать масимагао (на языке ваюваю это означает «кит с туловищем, подобным морю»), такую силу имели их голоса, а Кудесник моря по движениям масимагао предсказывал будущее. Неожиданно в один из дней, когда Ателей допел свою песню, и вправду появились масимагао, стали спариваться недалеко от острова, даже проделали дыру в самой хрупкой части острова. Когда они выплыли на поверхность, их туловища были увешаны чем попало всех цветов и оттенков, прямо как верховные божества на каком-нибудь ритуальном празднике.

Один раз Ателей своим гарпуном подстрелил проплывающего недалеко от острова черного марлина. Раненая рыба поплыла прочь и потащила в море вцепившегося в свой самодельный гарпун Ателея. В тот самый момент, когда Ателей подумывал разжать руки, из-за резкого погружения под воду на слишком быстрой скорости он потерял сознание. Его мозг хотел, чтобы он ослабил хватку, но руки крепко держали. Тем временем марлин поплыл по лабиринту острова, то поднимаясь на поверхность, то опускаясь, проплывая через разнообразные предметы необычной формы. Ателей начал непроизвольно молиться: «О наш Кабáн, единственный, кому под силу осушить море! Пусть ты покинешь меня, но позволь моим останкам превратиться в коралл, и плыть к родной земле, чтобы Расула подобрала его».

Неизвестно, сколько прошло времени, но в конце концов рыба не смогла выбраться из лабиринта подводного острова. Ее порезало многочисленными острыми штуковинами, голову покрывала всякая всячина. Рыба постепенно поранилась настолько, что лишилась сил. Ателей, крепко вцепившись в рукоять гарпуна, быстро сделал обеими руками рывок и зацепился за край острова. Он отыскал воздух, запертый в нижнем слое острова. Благодаря инстинкту выживания, он снова выбрался на белый свет. Он съел только кусочек марлина, потому что на следующий день рыба, которую он привязал под островом, исчезла без следа, даже скелет неизвестно куда пропал.

Ателей задумался. Раз неизвестно, вернется ли он когда-нибудь на Ваю-Ваю, или будет и дальше жить в одиночестве, то ему необходимо укрытие, способное устоять в непогоду. Он нашел синюю ткань, которая не пропускала воду, взял гибкие, но прочные палки, и сделал себе маленькую палатку. Очень скоро буря разрушила ее, и он решил построить маленькую-маленькую хижину. Конечно, хижина тоже не победит бурю (да и что на свете может победить бурю?), но, по крайней мере, не будет настолько хрупкой. «Хижина хрупка, значит, мужчина слаб» – есть такая поговорка у ваювайцев. Ателей решил выбрать материалы, которые не собьет сильный дождь, не смоет море. Его хижину понесет по воле морских течений, и, кто знает, может быть, однажды она возвратится к острову Ваю-Ваю, пусть даже его самого к тому времени уже не будет в живых. Зато, если хижина не развалится, то станет его посланием для тех, кто на суше.

Когда Ателей всерьез принялся за строительство, то обнаружил, что остров может дать немало материалов, которые не разлагаются. Он использовал металлические предметы из своей прежней палатки, приладил китовые челюсти и ребра, чтобы соорудить каркас жилища. В качестве подпорок он добавил палки, из которых был сделан его гарпун. Разноцветными веревочками, которые растягивались и не рвались, он связал и укрепил каркас. С самого начала он делал каркас с таким расчетом, чтобы было место для трех лежащих человек. Солнце и луна сменились много раз, пока дом наконец-то приобрел должные очертания. А еще Ателей пристроил кладовку и соорудил отдельное место для хранения пресной воды, назвав его сакроман, что означает «колодец на море». Так как дом строился из тех вещей, которые были на острове, издалека он выглядел так, будто составлял единое целое с островом и был так умышленно замаскирован. Ателей смотрел на свой дом, и ему казалось, что теперь он стал удивительно богатым.

Но Ателей также заметил, что немало морских животных умирают в море вокруг острова, и наверное, это тоже было как-то связано с черепахами, откусившими остров. Из-за этого остров иногда казался огромной западней на поверхности моря, скрывающей темное проклятье, землей без корней, кладбищем всего живого. За исключением нескольких видов птиц, время от времени прилетавших на остров свить гнездо и отложить яйца, на нем практически не было никакой жизни. А те животные, которые откусили часть острова и умерли, сами становились частью острова. Он думал, что сам когда-нибудь тоже станет частью этого острова. Вот как, оказывается, выглядит загробный мир, это и есть мир мертвых.

Ателею случалось видеть вдали лодки, намного более крупные, чем талавака. А еще он замечал на небе железных птиц, издававших необыкновенное грохотание. Он был уверен, что именно об этом вещал Кудесник земли: «Птицы из преисподней и дьявольские корабли белых людей».

Ателей ничего не знал о мире других людей. Поговаривали, что когда ваювайцы впервые увидели белых людей, то вопрошали: «Вы спустились сюда по небесному пути?»

Небесный путь – это радуга. Кудесник земли говорил: «Лишь души достаточно легки, чтобы взойти по радуге». Иногда Ателей, видя вдалеке радугу, думал о том, что будет делать, если однажды и вправду встретит белых людей. Как он будет с ними разговаривать? Могут ли они проводить его обратно на Ваю-Ваю? Ателей вспомнил слова, ненароком сказанные Кудесником земли: «Белые люди приходят и уходят, но нам, живущим по законам ваювайцев, нет нужды в белых людях. Они приносят только вред, они отбирают, они оставляют после себя эти бесполезные наручные часы, книжки, а еще таких девочек, как Расула». Кудесник земли со вздохом добавил: «Но кто знает, быть может, в один прекрасный день ваювайцы исчезнут из-за других живущих в мире людей».

Другие живущие в мире люди. Кажется, даже они забыли о нем. Но Ателею все-таки известно, что на самом деле ваювайцы знают, что он ушел в море, они лишь настойчиво забывают его, умышленно забывают его. При этой мысли Ателей почувствовал, что так жить дальше еще нестерпимее, чем умереть. Как будто он сам оказался узником в этом мире, увеличившимся в размерах, и получил страшное наказание, своего рода забвение. Почему он должен подвергаться такому наказанию? Или такова воля Кабáна, такова судьба младших сыновей?

Эти страдания облегчились лишь после того, когда Ателей нашел маленькую палочку, с помощью которой можно было делать рисунки в «книжках». Вообще-то, ему уже давно попадалось немало таких палочек, но сначала он протыкал ими разные вещи на острове, или использовал для укрепления жилища. Но теперь внезапно обнаружилось, что этими палочками можно оставлять следы на других вещах, и это открытие поразило его. День за днем Ателей боролся с самым большим врагом – молчанием. На этом острове не было никого, с кем он мог бы поздороваться, не было никого, кто похвалил бы его за умение плавать, тут никто не вызывал его на поединок и не соревновался с ним в нырянии. Но после того, как у него появились эти палочки, он по крайней мере мог нарисовать все то, что видел и о чем думал.

Ателей в молчании собирал по всему острову маленькие палочки и любые вещи, на которых можно было рисовать. Он заметил, что палочки пишут толще или тоньше, и разными цветами, а некоторые спустя какое-то время перестают писать. В один из дней Ателея осенило вдохновение, и он начал рисовать на своих ступнях, на щиколотках, бедрах, животе, груди, плечах, на шее и лице, а также на спине, – везде, куда доставали его руки, он рисовал то, что видел и слышал. Поверх одного рисунка появлялся другой, а когда из-за дождя он промокал и рисунки стирались, Ателей принимался рисовать новые.

В это раннее утро Ателей стремглав бежал по острову, и похож был издали уже не на Ателея, а, скорее, на иное существо, скажем, на демона, а может, и на бога.

Глава 5

Дом Алисы

Тото родился через три года после того, как Алиса и Якобсен познакомились. В сущности, это была случайность, а может, предопределение, ведь они с Якобсеном совсем не думали о ребенке. Они не ожидали его появления ни духовно, ни физически, для обоих это было незапланированное событие. Якобсен и Алиса не сходились во мнениях по разным вопросам, но оба считали, что дать ребенку прийти в этот мир для него все равно что наказать, обречь на мучения.

Незадолго до рождения Тото проект строительства дома как раз был готов, поэтому в нем было учтено и будущее Тото. Чертеж своей рукой нарисовал Якобсен. Внешне это было подражание летнему дому Эрика Гуннара Асплунда^[8],с некоторыми изменениями. Главное отличие состояло в том, что правое крыло «летнего дома» должно было иметь два этажа. Все здание тоже приподняли, так что внешне оно получилось не совсем похожим на более приземленный, уютный домик в лесу. По сути дела, кроме внешнего вида, сама конструкция дома тоже была другой, ведь летний дом Асплунда не находился прямо напротив моря, не было нужды волноваться о сильных приливах или тихоокеанских ветрах, часто непредсказуемых.

В тот год, когда Алиса познакомилась с Якобсеном, они отправились в путешествие из Дании в Швецию, и на третий день пребывания в Стокгольме зашли в Стокгольмскую публичную библиотеку, спроектированную Асплундом. Как только Алиса оказалась внутри, то невольно издала громкий вздох удивления. Ряды стеллажей с книгами разворачивались уровень за уровнем, в ритме, по красоте равном струнному квартету Дебюсси – словно открываешь за раем рай. Наверное, это и было самое прекрасное из всех вместилищ книг, которые ей доводилось видеть.

Хотя природа в уезде Х. прекрасна, но культурный ландшафт, за исключением нескольких памятников архитектуры, испорчен уродливым новостроем. Рядом со страшной конструкцией Нового железнодорожного вокзала построили библиотеку, еще более страшную. Алисе вспомнилось, что в Тайбэе возвели неплохую Бэйтоускую библиотеку, но она так и осталась всего лишь пустым «вместилищем», потому что ее содержимое до жалости скудное. Вот Асплунд по-настоящему понимал сущность библиотеки: стены книг хотя и давят на тебя, будто сама история, однако не оставляют презрительно-гнетущего ощущения. Маленькие квадратные окна сверху пропускают лучи света, внушая ритуальный трепет, когда становишься на цыпочки и берешь с полки книгу. У Алисы при этом даже слегка тряслись руки, будто она всего лишь рабыня света, и в то же время властелин книги.

Алисе особенно понравилась «Комната сказок», в которой будто преломляются пространство и время. Эта комната находилась на первом этаже в специально созданном Центре детской книги. Как только входишь туда, то словно попадаешь в пещеру в эльфийских землях. Настенные росписи рассказывают о народных преданиях Швеции, в центре стоит кресло для чтеца (кажется, в такое кресло опустишься и сразу начнешь за вязанием сочинять сказки о магах и волшебниках), а для детей – скамейки, тянущиеся амфитеатром в обе стороны, или они просто рассаживаются на полу. Тусклое освещение проектируется на настенные росписи, как будто сейчас подует ветер и нарисованные эльфы вот-вот заговорят с тобой. У каждого ребенка, слушающего истории, глаза так и светятся. Вот именно в этот момент у Алисы в голове впервые в жизни промелькнула мысль о том, что иметь детей не так уж и плохо.

– Эльфы ведь являются только в таких местах, да? – сказала Алиса Якобсену.

Он догадался, что Алиса без ума от Асплунда, и сразу нашелся что спросить:

– Какие-нибудь планы на завтра? Или хочешь сходить посмотреть на одно частное творение Асплунда, его личное жилище?

– Планы были, но теперь – никаких!

На следующий день они отправились из кемпинга на автобусе, ехали почти два часа, а потом еще шли пешком десять минут. Был летний день, они вышли на лесную тропу, сквозь деревья светило солнце, и Алису не оставляло ощущение, что путь усеян пестрыми значками-намеками. Идя рядом с Якобсеном, Алиса чувствовала, будто помолодела, стала, словно девушка, которой хватает одной улыбки возлюбленного, чтобы исполниться надеждами на новую жизнь.

На опушке леса дорога пошла в гору ровным изгибом, пейзаж радовал глаз, и усталости не чувствовалось. От места, куда они поднялись, простирался луг, слева был непреклонный скалистый утес, справа дорога уходила к знаменитому фьорду, а прямо перед ними стоял тот самый летний дом. Хотя хозяев не было, и Алиса с Якобсеном, соблюдая приличия, могли лишь смотреть на дом с расстояния, но когда она потом вспоминала этот эпизод, ей казалось, что ее взору открылась сама жизнь, а не просто отдельно стоящий дом.

– Буду ли я когда-нибудь жить в таком доме? – лукаво, немного вызывающе спросила Алиса.

– Конечно, – невозмутимо ответил Якобсен. В тот момент Алиса почувствовала, что сама на себя не похожа, потому что в привычных обстоятельствах она ни в коем случае не стала бы так разговаривать с парнем, который – достаточно было только взглянуть – был моложе ее.

А сейчас единственным утешением для Алисы стал этот дом посреди моря. Она возвращается в памяти к своему знакомству с Якобсеном, и думает, что во всём виноват ее мечтательный характер. В то лето она наконец получила скучнейшую степень доктора литературы, не питая больших надежд на успех подала заявку на вакансию преподавателя, и с палаткой, фотоаппаратом и ноутбуком в одиночку поехала в Европу. Вообще-то, Алиса собиралась написать травелог, что-нибудь вроде «Записок скиталицы», и дать старт своей писательской карьере, а там, глядишь, и в университет не придется устраиваться.

Прилетев в Копенгаген, она первым делом отправилась в пригородный кемпинг Шарлоттенлундский форт. Это кемпинг с историей: внутри еще cтояли старинные пушки, укрытые зеленым брезентом, сохранилась даже конюшня. Вначале она рассчитывала, что на ближайшую неделю кэмпинг станет ее базой, откуда она будет ездить в Копенгаген. В один из вечеров Алиса опоздала на последний автобус, и в обратный путь ей пришлось тащиться пешком. Под вечер дорога в сторону пригорода была безлюдной, и ей сделалось тревожно. Она еще и свернула не туда, в итоге пришлось идти через довольно большой парк. Хотя он назывался парком, но вообще-то это был не просто большой, а огромный темный лес (по сути дела, настоящий темный лес). Деревьям, может быть, уже сотни, а то и тысячи лет, к тому же повсюду поперек не слишком просматривавшейся дорожки валялись упавшие стволы. Вечером темный лес становится совсем не таким, как днем: никто не выгуливает собак, нет людей на пробежке, доносится только уханье совы. И вот когда ей уже становилось действительно жутковато, вдалеке появился какой-то огонек и бряцающий шум.

Алиса представила, что за люди могут быть в таком месте, и сердце у нее непроизвольно забилось быстрее. Она стала искать какое-нибудь укрытие, чтобы ее не могли обнаружить с дорожки. Неожиданно быстро появился высокий парень на велосипеде, с бородой и усами на еще ребяческом лице, и остановился рядом с ней.

– Привет!

– Привет! – ответила Алиса через силу.

– В кемпинг идешь?

– Ага.

– Садись, подвезу.

– Не надо.

– Не бойся, вот, смотри, это мое служебное удостоверение кемпинга. Я вчера тебя видел, ты живешь в Шарлоттенлундском форте, правильно? Тебе одной тут ходить страшновато, наверное. Скоро совсем стемнеет. Не волнуйся, можешь мне доверять. Лес знает мой велосипед. – Вообще-то Алиса понимала, что в это время года в лесу темнеет после девяти, но сердце у нее по-прежнему билось быстро, и ей трудно было понять, это из-за волнения или из-за чего-то еще. Она взглянула на велосипед – на нем не было заднего сиденья.

– Как это – подвезешь, на этом?

Он вытащил из рюкзака съемный багажник, прикрепил к задней раме и сказал:

– У тебя же вес не больше ста фунтов, эта штука выдержит все сто сорок, без проблем.

Он перевесил свой рюкзак со спины на грудь, чтобы сзади хватило места для Алисы и ее вещей. Она легко положила руку на его крепкую талию, а сердце так и стучало быстрее обычного. После возвращения в кемпинг они вдвоем проговорили до темноты. Парень сходил в свою палатку за гитарой, спел для нее пару песен, которые Алиса слушала еще подростком и все еще хорошо помнила. Лишь когда вдалеке исчезла из вида даже мачта ветрогенератора, они разошлись по своим палаткам.

Прежде всего, она разобралась, что перед ней – датчанин Том Якобсен (потом она узнала, что Якобсен – самая обычная фамилия в Дании). Что до бороды, то это была всего лишь обманчивая видимость, ведь он был младше ее где-то на три года. Но с жизненным опытом все оказалось наоборот: он объехал на велосипеде Африку, под парусом пересек Атлантический океан, и во время того путешествия из-за поломки даже застрял на неизвестном маленьком острове. Еще он занимался бацзицюань^[9], вместе с командой ультрамарафонцев пробежал поперек Сахары, а несколько лет назад принял участие в одном любопытном эксперименте по изучению сна. Это было повторение эксперимента 1972 года в техасской пещере Миднайт Кейв, только условия эксперимента были скорректированы. В общем, на глубине тридцати метров он провел под землей целых полгода.

– Как там, под землей?

– Как? По правде говоря, я вообще не чувствовал себя под землей, но было такое ощущение, как если бы я жил в каком-то живом организме.

Якобсен был эрудитом, любителем приключений, всегда с радостью преодолевавшим трудности. Как раз этих черт характера, как правило, не хватало представителям мужского пола, живущим на том острове, откуда была родом Алиса. Это вскружило ей голову. Тем более что у Якобсена были нежные, светящиеся глаза.

– Ты столько всего перепробовал. А сейчас что планируешь?

– Дания – страна без гор, а меня в горы тянет, так что собираюсь побывать в горах в Германии, научиться там лазать по скалам. Я как раз подрабатываю, чтобы купить всякие приспособления для скалолазания, а еще три дня в неделю хожу на занятия с тренером.

Алиса совсем не знала датский и могла разговаривать с ним только по-английски. Им обоим приходилось общаться не на родном языке, так что фразы звучали как-то неуверенно. Но важнее языка, скорее, было другое: в разговоре с ним она то и дело чувствовала, что поглощена собственными мыслями, не может сосредоточиться на теме беседы, или даже про себя вспоминает поэтические строки: «Они затопят разум темнотой...^[10] блин! – думала она, – блин, что за фигня, блин!».

Якобсена же привлекала тоненькая фигура этой девушки, и то, как она иногда разговаривала сама с собой по-китайски. Он решил, что не пойдет дальше на каноэ по фьордам, как планировал. Встреча с Алисой волновала его так же, как приключения на лоне природы, была такой же непредвиденной, а может быть, даже и более опасной. Якобсен сам предложил стать гидом Алисы. В это путешествие они отправились с волнением и радостью, совсем как дети, он со своим рюкзаком на плечах, она со своим.

Через три недели похода по Северной Европе Алиса вернулась обратно в Копенгаген, где должна была сесть на самолет. Он был всего лишь провожающим, но когда Алиса пошла регистрироваться на рейс – она везла свой чемодан, он вез свой, – Якобсен вдруг принял неожиданное решение: отправиться на Тайвань, взглянуть на все своими глазами. На рейс Алисы не было свободных мест, поэтому они полетели на Тайвань друг за другом. После посадки в Тайбэе Алиса не поехала сразу домой, а осталась в аэропорту ждать рейса из Копенгагена с пересадкой в Бангкоке. В тот вечер, когда они заметили друг друга в зале прибытия, стало ясно, что их сердца уже всё решили за них, больше никаких сомнений.

Возвратившись на Тайвань, Алиса обнаружила в переполненном почтовом ящике письмо из университета о приеме на работу. Не раздумывая, она тут же решила, что переедет в уезд Х. Размышляя о том, почему она отправила резюме только в один университет, она снова сочла, что виной тому мечтательный характер: отчасти хотела на море, а отчасти – грезила о том, что сможет снова вернуться к писательству. Для творчества, конечно, следует выбирать места подальше от людей, на самом деле для того, чтобы можно было наблюдать за ними же с определенного расстояния. Тем временем Якобсен за неделю до отъезда в уезд Х. уже связался с тайваньскими любителями горных походов и даже успел совершить с ними восхождение на главный пик Сюэшань^[11]. Вернувшись в Тайбэй, он наслушался рассказов Алисы об уезде Х. и решил, что поедет вместе с ней.

Алиса и Якобсен сперва поселились в университетском общежитии, но так как они не состояли в браке, им разрешили ютиться только в тесных одноместных комнатах. К тому же построенные за казенный счет общежития обычно не отличаются удобствами, а летом на стенах от влажности выступает конденсат, так что к вечеру даже простыня пропитывается влагой.

Приехав из равнинной страны на горный остров, Якобсен пустился в походы по горам, а еще начал тренировки по скалолазанию с местными друзьями. Хотя Якобсен был уже не в том возрасте, чтобы становиться настоящим альпинистом, но он, кажется, решил идти так далеко, как только сможет.

– В этих местах такая влажность, совсем не как в Скандинавии.

– Еще бы, это же тропики. Слушай, а ты разве о деньгах не беспокоишься?

– Я тут отправил текст в датский журнал о путешествиях, пока вроде без проблем. А у тебя сомнения, что я тут ради твоих денег? – Якобсен моргнул правым глазом. Алиса заметила, что у Якобсена, когда тот не говорил всей правды, моргает только правый глаз, поэтому она не стала просить у него тот журнал, и решила не приставать с вопросами о материальном и семейном положении.

Да и так разве плохо? С человеком можно жить вместе, даже если ничего не знаешь про его семью. Якобсен с воодушевлением рассказывал ей о том, почему влюбился в скалолазание и горные походы: «Когда ты один карабкаешься по скале, у тебя перед глазами только кусочек неба, ногами чувствуешь, как ничтожны собственные силы, пальцами нащупываешь щелочки в скалистой породе, и всем, что ты видишь и чем дышишь, нельзя поделиться с другими, понимаешь? Ты слышишь, как стучит сердце, знаешь, что твое дыхание становится все тяжелее, а если ты и вправду лезешь по скале на высоте нескольких тысяч метров, и в любое время тебя может ждать смерть, то это такое чувство... – у Якобсена ярко светились глаза – ...как будто ты в любое время можешь лицезреть самого Бога».

Алиса глядела на него, в эти глаза, так завораживающие ее раньше, да и теперь тоже. Но почему-то все те черты характера Якобсена, которые сперва так привлекали Алису, теперь больше всего заставляли ее беспокоиться.

Шло время, и Алиса испытывала серьезную тревогу: что, если этот сексуальный парень возьмет и бросит ее, просто уйдет и не вернется. Она сама подумывала оставить его, но всякий раз, когда он появлялся, снова тонула в его неизбывно-печальных, глубоких, и таких невинных глазах. Ей почти казалось, что ее сердце ожидает та же участь, что и эту комнату в общежитии, гниющую от чрезмерной влажности. Она не знала, как поступить.

Алиса долгое время изучала творчество живущего в уезде Х. писателя К., и потому была дружна с его молодой женой. Та влюбилась в писателя К. после того, как взяла у него интервью (правда, это совсем другая история). Она говорила медленно, ходила в босоножках и была не то чтобы красивая, но миловидная женщина с короткой стрижкой и аккуратными манерами, обожательница Пола Остера^[12]. Разница в возрасте у них с К. составляла почти тридцать лет. Любовь всегда заставляет нас принимать странные решения, каким иногда бывает брак, идущий наперекор действительности и преодолевающий пропасть в три десятилетия. Поначалу все считали, что любовь у них платоническая, но тут старый писатель внезапно развелся с женой и женился на ней. Друзья ожидали, что в итоге либо К. оставит вторую жену наедине с горой рукописей, либо она долго не выдержит со стариком на одном месте, и, в конце концов, очнется от текстологического забытья. Но никто не предполагал, что молодая жена писателя вдруг возьмет и покинет этот мир раньше, чем он.

Ее унесла внезапно нахлынувшая огромная волна, когда К. с молодой женой отправились погулять на побережье. Говорили, что накануне на дне океана случилось сильное землетрясение, поэтому на отдельных участках побережья произошло резкое повышение уровня прилива. В тот момент К. как раз пошел в туалет, и морская вода в одно мгновение хлынула в будку временного туалета, построенного местным туристическим ведомством, так что его ноги оказались по колено в воде. Он выглянул в окошко и увидел, как молодая жена, стоявшая далеко-далеко на берегу, упала в заставшую ее врасплох волну. Волна беззвучно забрала ее, не оставив и следа.

Так как других свидетелей на месте происшествия не было, полиция составила протокол и почти через две недели неожиданно закрыла дело. Кто же мог предположить, что на следующий день К. совершит самоубийство. Способ, к которому он прибегнул, можно посчитать банальным, а можно – и необыкновенно оригинальным: он наглухо закрыл все окна и двери, а потом стал сжигать рукописи, одну за другой, и в конце концов потерял сознание и умер, вдыхая дым своих же текстов.

Единственным ребенком К. был его сын по имени Вэнь-ян. Он ненавидел отца за то, что тот бросил мать и нашел себе молоденькую жену. Потом они превратились в настоящих врагов, и Вэнь-ян вместе с матерью уехали с восточного побережья в Тайбэй и занялись там бизнесом по продаже спортивных товаров. После самоубийства К., посовещавшись с Алисой, Вэнь-ян решил распродать все отцовское имущество.

– Ничего мне не надо, ни дома, ни земли. Что касается авторских прав на его произведения, я предоставляю вам решать, профессор. Главное, чтобы роялти и вырученные за продажу дома деньги оказались на счете моей матери, остальное вы сами решайте.

Он оставил Алисе номер счета первой жены писателя. В принципе, с библиотекой К. особых проблем не возникло: она уговорила университет освободить для книг отдельный кабинет. Дом в городе был выставлен на продажу риелтерским агентством. А самой Алисе приглянулся участок земли в прибрежной полосе лесопосадок, с маленькой хижиной, куда писатель изредка приезжал. Она забрала все средства со своего льготного депозита^[13] и купила эту землю, переведя деньги на счет первой жены писателя К.

Вот так Алиса и увидела запись в дневнике К., сделанную за день до самоубийства. В ней говорилось о том дне, когда пришла внезапно нахлынувшая волна: «На первый взгляд это была не волна, а само море, молчаливо восставшее без предупреждения. Ты и заметить не успел, а оно уже без единого звука отступило на прежнее место, всего-навсего забрало кое-что. Только и всего».

В то время Якобсен вместе с международной группой альпинистов отправился в Шамони, чтобы совершить зимнее восхождение на Монблан. Спустя несколько недель он как-то утром объявился на кухне в общежитии, готовил там завтрак.

– Привет!

– Привет!

– Омлет с беконом и луком?

– Ага.

Алиса уже привыкла к таким встречам, и делала вид, будто ей все равно, но при этом злилась на себя из-за собственной слабости. За завтраком Алиса слушала о приключениях Якобсена, как он чуть не потерял зрение из-за солнечных лучей, отражаемых снегом (она подумала, что он специально снял солнцезащитные очки, потому что в 1786 году во время первого восхождения на Монблан доктор Паккар тоже чуть не лишился зрения. Он всегда умышленно подражал другим путешественникам, оказавшимся «на грани жизни и смерти»), а затем незаметно перевела разговор на тему строительства дома.

– А когда ты возьмешь меня в Шамони?

– Когда угодно!

– В Шамони дома красивые?

– Эти дома достойны того, чтобы ты одна жила в них.

– А ты еще помнишь про летний дом? – она рванула с места в карьер.

– Ну, красивый и интересный домик, – он нежным поцелуем убрал кетчуп с уголка ее рта.

– Я хотела бы построить такой домик.

– Серьезно?

– Я купила землю.

– Ты купила землю? Ты хочешь сказать, что ты купила землю, чтобы построить на ней дом?

Участок земли находился рядом с прибрежными лесопосадками, недалеко впереди шумело море. Берега здесь в основном скалистые, не слишком толстый слой почвы, поэтому, хотя участок и обозначен в документах как земля сельскохозяйственного пользования, но вообще-то вырастить на ней что-либо было бы нелегко. Алиса просмотрела все рукописи К., но так и не узнала, почему он решил купить эту землю.

Якобсен стоял около участка. Неторопливым шагом он двинулся в сторону моря, затем начал раздеваться, а когда остался в чем мать родила, тут же бросился в воду, как будто вернулся к возлюбленной после долгой разлуки, и теперь во что бы то ни стало хотел крепко ее обнять и как следует заняться с ней любовью. Алиса, остановившись на том клочке земли, молча смотрела на его белокурые кудри, то всплывающие, то пропадающие в синем море, словно талисман, потери которого ожидаешь в любой момент.

Ступив на берег, он крепко поцеловал ее, а затем сказал:

– Давай построим коттедж, похожий на летний дом!

Набрав в библиотеке кучу книг, Якобсен принялся вникать в суть дела. Пока что горы отошли на второй план. Алиса уверилась в том, что Якобсен, может быть, и не гений, но если у него появилось желание серьезно заниматься каким-нибудь делом, то он обязательно его завершит. Сможет ли она удержать такого, как он?

Якобсен сказал:

– Можно сделать так, чтобы снаружи напоминало летний дом, но общая идея должна быть другой. Я хочу построить здесь летний дом, который будет в гармонии с этим местом.

Поскольку дом будет обдувать ветер с моря, он решил повернуть его. Если конкретнее, изначально обращенная к фьорду сторона летнего дома смотрела бы на Тихий океан, но не под прямым углом, а под наклоном в тридцать градусов, чтобы коттедж с тремя комнатами не противостоял морю. Причин для выбора тридцатиградусного угла наклона было несколько: напористый морской ветер и солнечные блики на водной глади, которые слишком докучали бы обитателям дома, мешая им по утрам понежиться в кровати. Кроме того, с таким наклоном в каждом уголке дома хватало бы солнечного света, но при этом он не бил бы в глаза. Правое крыло коттеджа должно было стать двухэтажным, с мансардой на лишний метр повыше, так, чтобы во все окно куда хватает глаз – Тихий океан.

Алиса слушала разъяснения Якобсена и стала представлять, как она будет писать, сидя у этого окна. Она сказала, что хотела бы назвать его «окно в море». Еще Якобсен решил возродить задумку Асплунда и сделать нечто наподобие переулка, соединяющего три части дома, которые как бы получат независимость друг от друга, но при этом сохранят между собой дружеское взаимопонимание.

– Ты будешь жить в правой части, а левая часть будет моей. Я только изменю ее расположение, отодвину чуть-чуть назад, чтобы у меня тоже было свое окно, выходящее на море.

Алисе понравилась идея такой дистанцированности.

В дизайне центральной части дома важная роль отводилась всевозможным растениям, высаженным снаружи и внутри, так что гостиная наполнилась бы очарованием тропиков. Якобсен тайком объехал разные гестхаусы на побережье, присмотрелся, и потом с полной уверенностью заявил Алисе:

– Я думаю, многие люди, когда строят дома, не понимают простой вещи, что человек «живет» в доме. Особенно на Тайване некоторые люди строят дома только ради того, чтобы открыть в них гестхаусы, куда большинство гостей приезжает провести ночь. Но дома, в которых можно жить по десять, двадцать лет, должны быть другими. Я думаю, что мы построим дом, в котором можно будет жить целую вечность.

От этой фразы Алиса снова безрассудно влюбилась в парня, которого видела сейчас перед собой.

Так как на востоке Тайваня всегда тепло и никакого отопления не требуется, то не было нужды перенимать идею знаменитого камина летнего дома Асплунда. Во многих тайваньских гестхаусах делают псевдокамины с дровами, но Якобсену они казались безвкусной и глупой затеей. Правда, под влиянием Алисы ему пришлась по душе «культура печного очага», которая в прошлом была распространена в сельских районах Тайваня повсеместно. Короче, наряду с современной кухней, они оставили место еще и для традиционной печи.

– Эта штука полезная, правда. Настоящий дом только тот, в котором можно готовить местную традиционную еду, – сказал Якобсен.

На монтаж электропроводки в доме у Якобсена вообще ушел целый год. Он раз за разом сравнивал солнечные батареи от разных производителей, подгонял их под нужным углом так, чтобы все скаты крыши покрывали солнечные панели. А под выступами крыши в каждой из трех частей дома были сооружены веранды, где можно было бы отдохнуть на прохладе, поразмышлять или вздремнуть в послеобеденный час. Еще он по интернету нашел немецкую фабрику и заказал у нее опреснитель морской воды, сделанный по индивидуальному заказу. Водопровод был спроектирован отдельно для морской и дождевой воды для разных нужд. За исключением нескольких панорамных точек, разнесенных на определенное расстояние, вокруг дома должны были быть посажены солестойкие эндемичные растения, например каранджа и авиценния морская. При этом темп их роста был рассчитан на пятьдесят лет вперед с таким расчетом, чтобы солнечные панели не оказались в тени.

Через полтора года Якобсен закончил работу над схемой планировки дома, трехмерным чертежом, планами электропроводки и водопровода. Алиса, которая каждый день смотрела и слушала, как он собирает дом по частям, в глубине души испытывала еле заметный трепет, напоминающий чересчур легкомысленное ощущение счастья в тот момент, когда открываешь водопроводный кран.

Перед началом строительных работ Алиса постаралась мобилизовать все свои преимущества для того, чтобы получить в банке солидный кредит. Постройка дома предоставляла ей шанс отстраниться от академической жизни, раздражающей и лишенной воображения, давала ей ощущение жизни ради какой-то цели. В день начала строительства Алиса почувствовала себя плохо и поехала в больницу. Доктор посоветовал ей сдать анализ крови на беременность.

Впоследствии Алиса нередко говорила, что Тото и ее Дом на море – ровесники. Так оно, в общем-то, и было. Якобсен воспринял появление Тото, как и любой отец на его месте: он с воодушевлением определил пространство для Тото в левой и правой части дома, чтобы каждый из родителей по отдельности мог проводить время с ребенком.

Когда Тото родился, Дом на море еще не был закончен. Через три месяца после родов Алиса уже работала в саду. Оставив Тото под карнизом, она высаживала рядом с домом разные растения, привлекающие бабочек. Один из ее коллег в университете, писавший эссе о бабочках, хорошо знакомый ей писатель М., по просьбе Алисы составил список растений, подходящих для посадки на побережье, и научил ее, как правильно сажать эти растения.

А Якобсен разрыхлял землю, утрамбованную бульдозерами, и по обеим сторонам грунтовой дороги высаживал деревья, создавая укрытую от ветра тропу, ведущую к морю.

Правда, в тот год на остров один за другим обрушились мощные тайфуны, приходящие один за другим. Из-за ливней подмыло фундамент шоссе, перенесенного раньше метров на десять от берега, и вскоре вся дорога обрушилась. Дорожное управление не придумало ничего лучше, чем перенести дорогу еще на тридцать метров подальше, частично проведя ее через горы, и на более высоком месте было построено «приморское» шоссе. Хотя после стихийного бедствия, вошедшего в историю острова под названием «Наводнение восьмого августа»^[14], стала страшно популярной дискуссия на тему «через десять лет многие места на острове станут морем», но для многих это все-таки казалось нереальным. Алиса считала, что унесенные стихией жизни лишь создают обманчивое впечатление, будто можно противостоять стихии. Некоторые всего лишь персонифицируют стихию, говорят, что природа «жестока», «бесчеловечна», в общем занимаются бесполезной болтовней.

Выслушав Алису, Якобсен, бывало, проповедовал ей датскую точку зрения на эту проблему:

– На самом деле, природа не жестока. По крайней мере не особенно жестока к человеку. Природа не наносит ответный удар, поскольку то, что не обладает волей, не может «контратаковать». Природа делает только то, что должна делать. Море поднимается, ну и пусть поднимается, а мы возьмем и переедем, если придется. Если не успеем переехать, то умрем в море, станем кормом для рыб. Что тоже, как подумаешь, неплохо, так ведь?

– Неплохо?

Алиса сначала не слишком понимала Якобсена, ведь на тот момент в эту землю и в этот дом были вложены все ее деньги, даже взятые в кредит! Но понимание вроде бы постепенно приходило к ней. Короче говоря, живем так и дальше, нужно будет – обратимся в бегство, нужно будет – останемся сражаться, нужно будет – погибнем, совсем как полевые жаворонки.

А за последний год море, словно непрошеное воспоминание, в одночасье очутилось перед самым домом. В прошлом году, после Рождества, Алиса во время полного прилива даже оставила попытки входить в дом через переднюю дверь. Два раза в день прилив заключал Алису под стражу, отпуская через несколько часов. В часы большого прилива море незаметно огибало дренажную канаву и брало дом в клещи, оставляя у задней двери всякую всячину: мертвых рыб-ежей, плавучую древесину причудливых форм, обломки корабельных снастей, кости китов, клочья одежды... На следующий день, в часы отлива, Алиса открывала дверь, и ей приходилось переступать через всевозможные предметы и безжизненные останки, чтобы выйти из дома.

Местное правительство поставило Алису в известность, что этот дом, возможно, уже аварийный, что необходимо переехать. Но Алиса настояла на своем:

– Если дом смоет, я сама возьму на себя ответственность. А вы, пожалуйста, оставьте мне мою свободу, я живу здесь на законных основаниях.

В бульварном еженедельнике даже появилась заметка о «писательнице, одиноко живущей в солнечном доме на берегу моря». Достойным внимания в ней было лишь упоминание журналиста о реализованных в конструкции дома задумках Якобсена, например, о солнечных панелях, поворачивающихся за солнцем.

Дахý и Хафáй, хозяйка бара неподалеку, пару раз приходили уговаривать Алису, но в конце концов сдались.

– Ну и твердая же у тебя башка, все равно что клыки горного кабана, – сказал Дахý.

– Ты прав, я такая и есть. – Алиса сидела в доме и смотрела в окно на море, окутанное пепельной дымкой тумана. Она словно находилась в утробе какого-то живого организма. Домик был таким совершенным. В ее жизни не было ничего более прекрасного, чем несколько проведенных здесь лет. Все было так идеально, будто хрустальная сфера без единой неровности, словно падуб округлый без единого пожелтевшего листочка. Быть может, это все было слишком идеально, чтобы продолжать быть реальностью.

Она так никогда и не писала, сидя у «окна в море», просто тихонько сидела на том месте. У моря нет памяти, но можно сказать и наоборот: у моря есть память. Волны и камни морские неизбежно несут на себе рубцы времени. Иногда она так ненавидела море, с которым было связано столько горьких воспоминаний; иногда она так верила ему, полагалась на него, будто видела перед собой крючок без наживки: знаешь, что будет мучительно больно, но все равно заглатываешь его.

Алиса неподвижно лежала, подставив веки под идущий издалека лунный свет, и слушала шум прибоя, звучавший так, будто где-то далеко бьется стекло. Снаружи падали большие, как звезды, капли дождя, окутывая землю и обращая все в промокшее, тревожное, текучее пространство.

В этот вечер, хотя метеобюро объявляло о том, что в ближайший год грядет сильное землетрясение, когда начало трясти, многие люди в глубине души ощутили что-то вроде чувства безнадежности: «Ну вот, дожили!». Во время землетрясения каждый сантиметр дома жалобно стонал, но Алисе казалось, что лучше бы все просто погребло под руинами, и поначалу у нее совсем не возникало желания покинуть дом. Но вдруг затрясло еще сильнее, и инстинктивно она начала искать укрытие. Тут Алиса вспомнила, что она ведь сама хотела совершить самоубийство, и невольно усмехнулась. Дом, что построил Якобсен, оказался крепче, чем она себе представляла. Когда землетрясение кончилось, Алиса заметила, что только основная балка немного покосилась, но дом даже и не собирался рушиться. До самого утра, пока не начался отлив, морская вода окружала дом. Водная гладь простиралась до самого шоссе. Оттуда казалось, что дом будто бы дрейфует по морю.

Алиса подошла к окну и выглянула на улицу. Она увидела, что вода поднялась до уровня, равного примерно половине первого этажа, волны обдают стены дома. Брызги морской пены попали ей на лицо. Она вернулась к лестнице и обнаружила, что вода уже заполнила комнату, образовав небольшое озеро, рыба плавает на фоне кирпичного пола, который они с Якобсеном клали вместе. Как будто попала в огромный аквариум. У Алисы голова пошла кругом. Она протянула руку, чтобы на что-нибудь опереться, и дотронулась до висевшей рядом с лестницей рамки из палисандра. В рамке был отпечаток малюсенькой ножки Тото, сделанный сразу после его рождения. Это было напоминание самой себе о мучениях, надежде и стойкости. Алиса почувствовала, как в этот момент ее скорбь вдруг каким-то чудесным образом пропала, как будто голубое небо над этим островом навсегда исчезло без следа. Алисе стало казаться, что она, вероятно, уже умерла, так что вопрос, покончить ли с жизнью, утратил свою актуальность.

Среди этой печали, среди волн, вместе с ветром ударявших о стены дома и с каждым ударом вызывавших легкую вибрацию, она захотела вдохнуть свежего воздуха и, несколько раз едва удержавшись на ногах, потянулась туда, за окно. В этот момент она увидела, что в воде на куске плавучей древесины чуть заметно дрожит какой-то черный комочек.

Вроде котенок. Нет, не вроде, действительно котенок. Котенок печальными глазами смотрел на нее, и самое удивительно было то, что один глаз у него был голубой, а другой – карий.

Алиса высунулась из окна, схватила дрожащего котенка, перепуганного до такой степени, что он уже не мог больше ничему испугаться, и только беспомощно лежал в ее руках.

– Охаё, – сказала она котенку. Ей вспомнилось то утро, когда она в шутку по-японски пожелала доброго утра взвалившему на себя альпинистское снаряжение Якобсену и похожему на маленького взрослого Тото. Котенок весь промок и без конца дрожал, как бьющееся сердце. Она даже подумала, что землетрясение еще не кончилось.

Алиса взяла полотенце и вытерла котенка, нашла коробку – временное пристанище, и дала ему немного печенья. Котенок не стал есть, лишь с тревогой смотрел на нее. Насколько страшным было это землетрясение, к каким жертвам оно привело? К Алисе вернулась способность мыслить здраво, но ни телевизора, ни телефона, ни звука машин; как будто на краю мира, одна Алиса на одиноком острове, и неоткуда что-либо узнать, чтобы принять какое-либо решение. Единственным достойным внимания был этот маленький котенок. Когда его шерстка подсохла, котенок почти уверился, что самое страшное уже позади, и заснул от усталости. Сложив мягкие лапки на брюшке, он свернулся взъерошенным шерстяным калачиком. Задние лапы иногда чуть вздрагивали, как если бы он видел страшный сон.

Внезапно откуда-то раздался чудовищный грохот – бух-бух-бух-бух! Наверное, афтершоки. К Алисе вновь вернулись силы, и она вдруг рефлексивно схватила коробку и решила искать укрытие.

Всего несколько минут назад Алиса надеялась на то, что умрет, но в данный момент ее тело интуитивно стремилось выжить.

Глава 6

«Седьмой Сисúд» Хафáй

«Cедьмой Сисúд» на побережье знали почти все, и в этом, безусловно, была заслуга Хафáй. Хафáй не была красавицей? Судить так было бы неправильно, можно лишь сказать, что за эти годы она и вправду чуток поправилась. Но если еще точнее, малость располневшая Хафáй по-прежнему блистала в определенные моменты, вот только обычным людям не слишком легко было это увидеть.

По правде говоря, хотя Хафáй и готовила довольно оригинально – она всегда готовила привычные для кухни амúс^[15] блюда из диких овощей, – кто-то любил ее стряпню, а кто-то был о ней невысокого мнения. Но в том, что касается вина, разногласий не возникало. Неужели у кого-нибудь язык повернется сказать, что вино, которое делает Хафáй, скверное? Приезжающие в эти места туристы покупают только просяное вино или сливовое вино... но ведь его разливают в разноцветные высокие бутылки, упакованные в красивые коробочки. Если спросить Хафáй, она скажет, что никакое это не просяное вино, а какие-то шоколадные подарочные наборы. Если же поинтересоваться у посетителей «Седьмого Сисúда», они ответят, что это никакое не просяное вино, а обезьянья моча. Просяное вино надо разливать в кувшин, а пить из пиалы, из которой только что ел. А какое же это просяное вино, если его так упаковывают? Просяное вино в «Седьмом Сисúде» отличается сладким ароматом, в нем плавает неотфильтрованный осадок, пьется оно приятно и имеет сильное послевкусие, и безыскусственно-простое, и стремительно-резкое. Когда пьешь это вино, оно как будто греет и освещает все внутри.

Кроме просяного вина, в «Седьмом Сисúде» есть еще одна прелесть – его окна, или, вернее, его море. Дом стоит на участке умáх (невозделанная земля у моря), выстроен он из бамбука, который срубили в окрестных горах, ветвей лагерстремии, тайваньской магнолии и камней. Со всех четырех сторон в доме есть окна, и практически из любого окна с разных углов видны непреклонные волны Тихого океана. Интерьер украшают в основном произведения, подаренные художниками из соседних селений. Правда, если спросить у Хафáй, какой художник их создал, то она скажет: «Вот еще, художники! Набили животы, а потом от нечего делать понаделали разных вещей. Некоторые так вообще, поели и не заплатили, только оставили что-то в залог. Тоже мне, художники!»

Столы в «Седьмом Сисúде» изрезаны автографами и комментариями посетителей, а еще стихотворениями посредственных поэтов. Есть страшно вульгарные, есть более-менее ничего, а есть такие, что взглянешь, и сразу ясно – плагиат. Но вот что необычно: на каждом столе обязательно стоит блюдце с бетельными орехами. Если никто их не ест, то Хафáй и не меняет, поэтому лучше просто так не хватать со стола бетельные орешки.

При всем при этом рядовые клиенты, возможно, не найдут здесь вообще ничего особенного, но отчего-то, когда Хафáй проходит то туда, то сюда, ее слегка располневшая фигура придает этому месту некое удивительное очарование. Даже тончайший слой морского песка на немытом, за редким исключением, полу, дает почувствовать себя легко. Завсегдатаи, попивая винцо, обращаются к Хафáй с монологами о собственной жизни, видя в этом прямо какой-то целительный ритуал. Самое большое удовольствие от ничем не обязывающей беседы с Хафáй в том, что она никогда не осуждает, если подвыпившие посетители вдруг принимаются рассказывать о своих печалях, она никогда не вмешивается и не советует, но глаза под длинными ресницами дают каждому почувствовать, что Хафáй лучше других понимает его собственную печаль.

По правде сказать, всем кажется просто невероятным, что Хафáй одна на своем горбу тянет это заведение. Будто бы по вечерам на кухне, когда никто не видит, со всеми хлопотами ей помогают волшебные человечки.

А бывает, выслушав жалобы или невнятное бормотание посетителя, Хафáй начинает петь. Как это ни странно, петь Хафáй может чуть ли не на любом языке, хотя она не умеет говорить ни по-тайваньски, ни по-английски. Никто не спрашивал ее, откуда она знает эти песни, где научилась, потому что очень мало кто действительно помнит, что за песню пела Хафáй. Сам голос несет песню, глубоко проникая в душу слушающего. Голос ее превращается в семена, летящие на ветру, и вот ты и сам не знаешь, как они упали на дно твоей души. Некоторые, вернувшись в Тайбэй, садятся в метро, и вдруг слышат голос Хафáй, раздающийся в собственной голове сквозь шум поезда. И тогда ты видишь в вагоне метро человека, глядящего в окошко и роняющего слезы. Правда, Хафáй совсем не любит петь песни, и если ты захочешь заказать песню или сядешь за барную стойку и скажешь: «Хафáй, спой что-нибудь!» – то она ответит: «Я тебе дам сто долларов^[16], вот ты мне и спой песенку, а я послушаю!» И все те посетители, которые просили Хафáй что-нибудь спеть, впоследствии уже никогда не слышали ее песен.

Контингент в «Седьмом Сисúде» самый обыкновенный: друзья из соседнего селения, постояльцы ближайших гестхаусов, а еще студенты и профессора из университета Д. Хафáй знала в лицо друзей из селения, помнила большую часть профессоров и студентов, и старалась не запоминать посетителей, пришедших по рекомендациям владельцев гестхаусов, однако была очень рада гостям, проезжавшим мимо и решившим зайти, посидеть.

Хафáй не стала открывать собственный гестхаус не потому, что она сама по себе или ей не нужны были бы дополнительные деньги. Дело скорее в том, что здешние гестхаусы совсем не похожи на гестхаусы: это просто маленькие гостиницы, а открывают их приезжающие из Тайбэя эстетствующие снобы. Подобные гестхаусы выбирают, как правило, банальные и скучные люди, среди которых намного больше пошлых и надоедливых, чем тех, кто вызывал бы приязнь. Либо это семейные пары среднего класса, которые позволяют своим детям шуметь вволю, никак не сдерживая их; либо большие семьи, которые поют караоке по ночам; либо влюбленные пары, которые приезжают отдыхать, а вместо этого почти весь день занимаются сексом в своем номере. Конечно, есть еще немало пар среднего возраста, которые надеются, что путешествие снова воспламенит страсть, или тайных любовников средних лет. Разницу между теми и другими Хафáй определяет сразу, достаточно одного взгляда.

Другая причина, почему Хафáй не открыла гестхаус, состоит в том, что Хафáй ненавидит фотографироваться с посетителями. Поначалу она фотографировалась с ними, и некоторые посетители выкладывали фото в интернет, а некоторые даже присылали их Хафáй. Но когда она смотрела на эти фотографии с людьми, с которыми пообщалась всего час или два (память у нее была не очень, и Хафáй часто не могла даже вспомнить, что это за люди), то не испытывала ничего, кроме раздражения и отвращения к себе. Вот почему, когда завсегдатаи ободряли ее, предлагая открыть гестхаус, она отвечала: «Я совсем не подхожу для этого. Вообще-то большинство владельцев гестхаусов тоже не подходят для этого. Но я отличаюсь от них тем, что я об этом знаю, а они нет».

Если начистоту, Хафáй недолюбливала некоторых профессоров и студентов университета Д., особенно тех студентов, которые наведывались к ней с какими-нибудь идиотскими проектами. Хафáй было известно, что старики в селении не против рассказывать истории для профессоров и студентов, проводящих полевые исследования. Но старики ведь идут на это из-за одиночества, окунувшего их в воспоминания, а не из-за высоких побуждений, не ради какой-нибудь непонятной культурной преемственности. Одиночество, вот что заставляет их делиться своими историями, которые льются непрерывным потоком, как вода из крана. Поэтому Хафáй иногда представляла, что если бы она взялась за диссертацию, то первопричиной культуры, наверное, признала бы одиночество.

Алиса, безусловно, числилась в завсегдатаях «Седьмого Сисúда». Последний год Алиса иногда одна приходила в «Седьмой Сисúд», но только по утрам, когда других посетителей не было. Лишь очень и очень немногие постоянные посетители знали, что «Седьмой Сисúд» не закрывается. Хафáй оставляла открытой дверцу внизу, со стороны моря, через которую в любое время можно было войти, самому налить вина или сделать кофе, нужно было только протянуть руку в отверстие и открыть засов. Бар, конечно, бывал закрыт. В это время Хафáй, видимо, не было или она спала, но «будьте как дома, у амúс принято, что дом нужен для того, чтобы встречать друзей». Это был пункт второй из «Правил Седьмого Сисúда». Пункт первый гласил: «Вино наливайте сами». Хафáй считала ворами лишь тех, кто не знал, что дверь оставлена открытой для посетителей, но все-таки заходил внутрь.

Причина, почему Алиса стала завсегдатаем, проста: от Дома на море до «Седьмого Сисúда» идти было не больше пяти минут. В самом начале Алиса всегда приходила одна, потом стала приходить вместе с Якобсеном. Они всегда сидели у самого левого окна, на месте, которое все называли «маяк». Дело в том, что Хафáй поставила там лампу, похожую по форме на каплю, и говорили, что далекие корабли как раз под этим углом, при хорошей видимости, замечают этот свет.

Алиса любила заказывать кофе салáма, а Якобсен вечно заказывал просяное вино. Он никогда не отказывал соседям, главным образом пожилым людям, что-нибудь отремонтировать или починить, человеком он был жизнерадостным и неглупым. Как знать, думала Хафáй, он, может, вообще первый датчанин, который говорил на амисском языке? Вот потому, когда родился Тото, все живущие у моря люди радовались за них. Для Якобсена не существовало тайваньских табу: и полгода не прошло после рождения Тото, как он повсюду бегал с ним, держа его на руках. У Тото глаза были удивительно прекрасного голубого цвета, но взгляд был глубокий, словно в этом младенце разом проявились и невинность, и старость.

После того как Якобсен пропал, Алиса по-прежнему иногда сама приходила в «Седьмой Сисúд», но только по утрам, когда не было других посетителей. Она всегда садилась на старое место и глядела на море. Один раз, по-настоящему глухой ночью, наверное, боясь потревожить Хафáй, Алиса даже свет не включила. Хафáй из своей комнаты видела, как Алиса в темноте тихонько пила, подливая из кофейника уже остывший кофе, и смотрела на море. В том направлении, конечно, где Дом на море, – нет, с тех пор, как море поднялось, его теперь называют «Домом в море».

Хафáй знала, что душа Алисы угодила в западню, но до поры до времени могла лишь наблюдать со стороны, чтобы понять, как вытащить ее из ловушки. Она знала, что сейчас нельзя применять силу, потому что если дернуть мощно, живого места не останется.

Хафáй долго раздумывала и решила в пижаме выйти к Алисе и выпить с ней чашечку. Она спокойно принесла для Алисы свежий кофе, и обе даже взглядами не встретились, сидя в темноте. Хафáй взяла подаренный одним другом канделябр, сделанный из плавучей древесины, и зажгла свечу, только тогда они посмотрели в одну точку. Почему-то Хафáй почувствовала, как будто где-то рядом был кавáс, и это принесло ей успокоение. Так они сидели, а напротив горел огонек свечи и шумело море. Наконец Алиса заговорила:

– Извини, Хафáй, я опять незаметно залезла тайком пить твой кофе.

– Пей на здоровье, здесь все твое.

Душа Алисы покинула ее тело, которое просто сидит здесь, сохраняя остаток прежней теплоты жизни. Когда оно совсем остынет, лишь в тот день, быть может, начнется новая жизнь, или, может быть, все закончится, как опадают колоски проса. Хафáй ясно видела это, она просто видела именно это.

– Хафáй, извини, хочу задать тебе личный вопрос. А где твоя семья? – Алиса покрутила чашку в руках. – Если не хочешь отвечать, то ничего не говори, как будто ты ничего не слышала...

– Ха! Были раньше у меня родители, любимый человек раньше был, даже подумывала ребенка завести. Только не спрашивай, как звали потенциального отца.

Алиса смотрела на море, Хафáй тоже смотрела на море. Им было известно, что иногда лучше не смотреть в глаза другому человеку.

– На этом свете никто не бывает сам по себе. Не смотри, что я такая. В молодости я, ай, только сорок пять килограммов весила! Шла по улице и мужчины взглядами провожали меня Вот только время ушло, вес прибавился, а остальное растерялось, – Хафáй добродушно улыбнулась, заразив улыбкой Алису, которая тоже через силу, как бы из вежливости улыбнулась в ответ.

– Но ведь у тебя есть этот бар.

Хафáй кивнула. Ну да, символически говоря, только благодаря «Седьмому Сисúду» у Хафáй есть свой скелет, свои мысли и воспоминания.

Вдвоем они пили салáма, кофе из бразильских бобов с добавлением сорго и особенных душистых трав, которые Хафáй собирала в горах. Многие посетители, первый раз попробовав его, не обращали внимания на это и попадали в ловушку – пили еще и еще. А выпив всю чашку, многие вдыхали аромат со дна чашки, в котором смешивались запахи леса после дождя, сумерек, гари после лесного пожара, и с того самого момента человек заказывал только этот кофе, исключений практически не бывало. Алиса поднесла чашку поближе к носу. Ее лицо, до этого закрытое, как окно, что прежде никогда не открывали, осветилось слабым лучиком света.

Ящерица остановилась прямо на подоконнике. У смотрящей в окно Хафай засияли глаза, как будто она только что очнулась от долгого сна. Она стала петь.

Слова песни были на языке амúс, и Алиса не поняла ни слова. Вслед за мелодией ее воображение рисовало картины гор, листьев деревьев, а еще ветра, дующего в горном ущелье. На столе рядом с кофейной чашкой была маленькая лужица.

Некоторое время после землетрясения Хафáй не видела Алису. То есть не то чтобы совсем не «видела», просто не разговаривала с ней, но, выглядывая из окна бара, могла по разным деталям угадать, дома Алиса или нет. Например, окно на втором этаже не было закрыто. Однажды ранним утром она увидела, как Алиса вылезла из окна, а потом прыгнула на самую высокую скамейку, на вторую, на третью... Морская вода спокойно окружала дом, оставляя на стенах разводы, линию за линией. Когда Алиса прыгала на скамейки, они шатались из стороны в сторону, и девушка напоминала морскую птицу, при шквальном ветре пытавшуюся задержаться над морем. С наступлением сумерек Алиса возвращалась с большими и маленькими сумками в руках, но все скамейки к тому моменту уже были смыты волнами, уплыли неизвестно куда. Хафáй хотелось спросить, не нужна ли Алисе помощь, но она тут же вспоминала, что Алиса никогда не принимает помощь от других, поэтому ей оставалось лишь тихо наблюдать. Алиса притянула деревянную доску, положила вещи сверху, медленно подтолкнула к окну, запрыгнула в него, а потом дотягивалась руками и забирала сумки одну за другой.

В таком доме разве можно жить?

Но однажды вечером, несколько дней назад, Хафáй стало ясно, что Алиса точь-в-точь как отчаявшийся полевой жаворонок, но почему-то теперь, глядя со стороны, Алиса выглядела как-то по-другому. Хотя так сразу и не скажешь, что именно стало по-другому, но как будто бы Алиса может жить дальше. Сможет ли человек жить дальше или нет, люди вокруг него все-таки способны хоть немного почувствовать. Если же человек внезапно уходит из жизни, обязательно бывает так, что нет никого, кто бы о нем заботился. Поймав себя на этой мысли, Хафáй захотела с кем-нибудь поговорить, но сегодня в баре, как назло, не было ни одного посетителя. Так что Хафáй стала петь, чтобы успокоиться, а слова песни были импровизированной историей одной молодой девушки по имени Хафáй.

Песня вылетела на волю, и вскоре Хафáй увидела, как Алиса открыла окно и теперь держит в одной руке слабого черно-белого котенка, а другой рукой машет ей.

Охаё, – Хафáй смотрела на шевелящиеся губы Алисы, и похоже было на то, что сейчас она говорит ей именно это слово. Правда, Хафáй в этом не была уверена наверняка.

Глава 7

Алисин Охаё

На следующее утро после землетрясения Дахý, подойдя вброд, постучал в дверь Алисы. Алиса высунула голову в окно второго этажа. Дахý облегченно выдохнул. Стоявшая на дороге Умáв издалека махала ей рукой.

– Хорошо, что с тобой все в порядке. Я рано утром два раза приходил, но тебя не видел, и машины твоей тоже не было, вот я и подумал, что все, видимо, нормально. Но все-таки волновался, так что решил проверить еще разок.

– Серьезные последствия? От землетрясения-то.

– Ну, как сказать, тряхануло не слишком сильно, но в Тайдуне на побережье морская вода нахлынула, много чего затопило. Наверное, суша просела. Уже десять лет твердят, что надо деревню переносить, теперь, наверное, и вправду будут переносить. Хотя в метеобюро сказали, что это еще не «большое землетрясение», которое они прогнозировали. Может быть, это было только предвестье. В этот раз несколько десятков человек пострадали, двум или трем совсем не повезло.

Алисе очень хотелось сострадать, но сострадать как-то не получалось. За последние десять лет землетрясения и наводнения стали более частыми, чем когда-либо. Иногда, казалось, начинался просто моросящий дождик, но когда люди выходили, даже не прихватив с собой зонтики, дождик внезапно превращался в ливень. Сейчас вообще не сезон тайфунов, и вдруг три тайфуна подряд прошли. По руслу реки, где раньше можно было пройти, сошли селевые потоки и все затопило. Противопаводковые дороги, построенные с внешней стороны дамбы, превратились в русло реки. По словам рыбаков, выходивших в море, даже береговое течение стало невозможно уловить из-за того, что везде понастроили дамб и волнопоглощающих блоков, а температура воды в каждый сезон отличается от прежней. Но нам пора бы привыкнуть к этому, не так ли? Алиса задумалась.

– Ты поднимешься? Можно через окно залезть, ой, а Умáв как, она-то сможет?

– Ба, дверь уже не открывается? Ты не хочешь ко мне переехать... Ну, я имею в виду, безопаснее будет.

– Да ладно, пока дом стоит, я здесь хочу остаться.

– Ну да, – Дахý хорошо знал нрав Алисы, и понимал, что повлиять на нее не сможет. – Тогда, может, чем помочь?

Алиса задумалась.

– Давай так, если ты в город поедешь, купи там мне чего-нибудь съестного, ладно?

– Без проблем.

Тут раздалось мяуканье.

– Что за звуки?

– Кошка, черно-белая кошка. Спасла в то утро, когда было землетрясение.

– Все нормально?

– Нормально. Подожди-ка, я щас. – Алиса пропала из окна, и через мгновение появилась с исхудавшим котенком в обнимку, черно-белым полосатиком, как бы с черной маской на мордочке. Она взяла котенка за правую лапу и, обращаясь к Умáв, сказала:

– Гляди, Умáв. Поздоровайся, это Охаё.

Умáв восторженно закричала: «Вау, котенок!» Каким бы тихим ни был ребенок, при виде животных он тут же сияет от счастья, как бы ни старался скрыть эмоции.

– У него еще и глаза разного цвета!

– Ага, правильно, разного цвета. Один ясный день, другой дождливый день. Если в город поедешь, купишь там заодно кошачьего корма? Умáв, ты можешь приходить играть с котенком, когда захочешь.

– Хорошо. Без проблем. Я сначала отвезу Умáв к врачу, а потом уже приедем на котенка посмотреть. Умáв, попрощайся с тетей и котенком! – Умáв помахала рукой, и добавила:

– Правда, можно будет приехать посмотреть на котенка?

– Можно. – Дахý пошел с Умáв к машине, и вдруг будто вспомнил о чем-то, что уже говорил:

– Да, землетрясение может начаться в любой момент. Лето пришло, тайфуны тоже будут. В доме опасно, так что ты подумай насчет переезда к нам в селение.

Думали, что после землетрясения через какое-то время море вернется на прежнее место, но этого не произошло. Днем Дахý привез всевозможных консервов. Умáв, вся сияя от радости, полдня играла с Охаё. А вот Дахý и Алиса за все это время не только почти не разговаривали, но и вообще не знали, чем заняться, только молча смотрели на девочку и котенка.

– Тетя, если глаза разного цвета, они видят мир одинаково?

Алиса пожала плечами, не зная, как ответить на этот вопрос вне области ее познаний.

– А разве у кого-то оба глаза видят предметы одинаково?

Кажется, Умáв всерьез задумалась над этим вопросом.

В следующие несколько дней Алиса в резиновых сапогах выходила из дома за водой только во время отлива. А чтобы можно было выйти при приливе, у окна первого этажа она расставляла стулья, табуретки и скамейки разной высоты. Когда она выходила, то сначала вылезала из окна, наступала на первый стул, потом на второй, третий, и так далее... Тень Алисы в безветренную погоду отражалась в лужах, наполненных морской водой, и со дна казалось, что пролетает птица. Но проблемы начинались тогда, когда набегали волны, опрокидывающие стулья, поэтому нужно было заново расставлять их, возвращаясь домой. Однажды она заметила, что стулья больше не падают. Оказывается, внизу они были закреплены на металлической подставке и прибиты к камням, принесенным с морского дна. Наверняка это Дахý тайком сделал, пока ее не было дома.

Вообще-то Якобсен уже несколько лет назад заметил, что море подходит все ближе. Когда дом еще строился, он рассчитал, что от линии прилива дом был на расстоянии двадцати восьми метров и семидесяти пяти сантиметров. Через год море снова захватило часть суши, и Якобсен каждый месяц измерял расстояние, а потом как-то сказал: «Такими темпами море будет здесь. Но к тому времени, когда дом окажется под водой, нас уже давно не будет в живых».

Грунтовые воды в районе побережья почти полностью оказались засолены, колодцы пришли в негодность, и все покупали бутилированную воду. Несколько лет назад на субсидии правительства протянули трубу в океан, чтобы качать с глубины воду и затем опреснять ее. Некоторые владельцы домов купили небольшое, но довольно дорогостоящее оборудование по опреснению воды. Однако Алиса из принципа не соглашалась подключиться к трубе с водой из глубинных слоев океана, в знак протеста против частных корпораций, зарабатывающих на природе под прикрытием правительства, но никогда не возвращающих то, что взяли. Во-первых, частные корпорации, вложившие средства в опреснение воды, в прошлом инвестировали в производство бетона и добычу камня в горных карьерах. Во-вторых, они привлекли на свою сторону толпу экспертов, поручившихся, что забор глубинной воды не принесет никакого вреда экосистеме океана. Но постепенно благодаря журналистам появились вопросы. Нашлись эксперты, которые предупреждали, что из-за нарушения структуры глубинной воды нарушится солевой баланс, изменятся встречные течения, даже морской песок станет незаметно меняться. Рыбаки посчитали, что из-за всего этого уйдет рыба. Правда, никто не мог дать окончательный ответ, к чему приведут все эти изменения, ведь взаимосвязи в экосистеме намного сложнее, чем мы себе представляем.

Пусть Якобсена и Тото уже некоторое время не было рядом, но до землетрясения Алиса все еще по привычке каждые несколько дней ходила к одному месту на горной речке за водой. Эту речку Алисе и Якобсену показал М. во время ночной съемки древесной лягушки Мольтрехта^[18]. Хотя находится она недалеко от недавно построенного курортного отеля «Океан», но туда почти не ступала нога человека.

М. запрыгнул в овраг, чтобы подобрать ракурс получше, и сказал:

– Этот отель безвкусица страшная, правда? У вас в Европе архитектура ведь совсем не такая, да? Эх, иногда я думаю, как жаль, что дети на Тайване живут в таких низкопробных отелях и в итоге вырастают в подростков с дурным вкусом, потом становятся юношами и девушками с дурным вкусом, и наконец, взрослыми, лишенными вкуса. А ведь совсем рядом обитают такие интересные животные, на которых никто не обращает внимания.

– Ты слишком пессимистично настроен, – сказала Алиса.

– Я не пессимистично настроен, я мизантроп.

– Ну вот и славно.

– Вообще-то, я полностью согласен по поводу безвкусных отелей, – сказал Якобсен.

Ну безвкусные, и что с того? Клиенты все равно на это покупаются, так ведь? Алиса заметила, что М. похож на страдающего от психического расстройства, слишком погружен он был в собственные мысли, слишком мрачно смотрел на вещи. Больше всего он тревожился из-за романа. С тех пор, как был опубликован его предыдущий роман, прошло уже немало лет, но М. никак не мог закончить новый. Алиса понимала, что он попал в ловушку, слишком чувствительно воспринимая критику со стороны горстки читателей, их мнения по поводу созданного им мира. К тому же он был слишком удручен положением дел в современной литературе. Алисе казалось, что в такой ситуации оставалось только ждать, других вариантов просто не было. Хороший прозаик, как фокусник-иллюзионист, сможет совершить побег, а плохой писатель так и задохнется на дне аквариума, и никто не сможет его спасти.

На другой день Якобсен и Алиса сами отправились на горную речку, поставили на берегу палатку. Без М. было намного спокойнее. Они пили чай, вскипятив воду из ручья, смотрели на звездное небо. Алиса и Якобсен были в восторге. С тех пор, как все чаще приходили песчаные бури из Китая, год от года даже на восточном побережье в воздухе становилось все больше мельчайшей пыли, и давно не было видно такого потрясающего, прозрачного ночного небосвода. Словно вселенная по-прежнему милосердно, снисходительно взирает на эту планету.

– Я такого вкусного чая за всю свою жизнь не пил, – сказал Якобсен.

– Тогда я буду часто приходить сюда за водой, чтобы можно было заваривать чай, хорошо?

– Это же такая даль.

– А вот и нет.

– Слишком далеко.

– Недалеко.

Якобсен рассмеялся, не стал дальше спорить, Алиса рассмеялась вместе с ним. После этого время от времени Якобсен стал молча приезжать на горную речку за водой.

Вообще-то, на свете нет таких мест, которые можно считать далекими, и никаких близких, конечно, тоже нет. Алиса подумала, что в этом озарении, внезапно осенившем ее, имелось противоречие.

За эти несколько дней между Алисой и котенком установилось то особое доверие, что возникает в общей беде. Котенок уже сладко спал брюшком кверху, не стесняясь Алисы. Она решила, что нужно отвезти его к ветеринару на осмотр. Из-за землетрясения на всем острове было обесточено около шестидесяти процентов домов, кроме тех, что были подключены к солнечным или ветряным генераторам. И хотя электроснабжение постепенно восстанавливалось, Алиса долго колесила по городу, пока наконец не нашла ветеринарную клинику, где было электричество.

– Здоровый, крепкий котенок. Глаза не совсем одинаковые, надо же, большая редкость, мне такие бездомные никогда еще не попадались, – сказав так, молодой ветеринар сделал ему прививку.

– Да, вот еще что. Конечно, в принципе, катастрофы не произошло, но землетрясение все-таки разрушило немало зданий. А у вас, девушка, дом не пострадал?

– Нет. – Алиса уже не молода, но если мужчины не замечают морщин на шее, то думают, что ей только двадцать, максимум под тридцать. Конечно, может, еще и потому, что Алиса всегда носит белые футболки без надписей. К тому же фигура у нее нормальная, так что иногда ее можно принять за аспирантку, если смотреть на расстоянии. Алиса никогда этим не гордилась. На вид двадцать, а на самом деле уже за сорок, – тут ничего не изменишь.

У Алисы была идея оставить котенка у ветеринара, чтобы тот потом передал в хорошие руки. Но когда медсестра записывала ее на прием и спросила, как зовут котенка, у нее с губ сорвалось: «Я зову его Охаё». И хотя молодая медсестра засомневалась, но все-таки попросила ее написать это имя в истории болезни, потому что сама не знала, какие три иероглифа поставить. Охаё, – почему-то, когда Алиса писала это имя, у нее вдруг появилась мысль оставить его у себя, посмотреть, как он приживется. А когда она повторяла это имя, котенок бессильно поднял голову из коробки, как будто отозвался; в глазах у него была тревога, вызванная незнакомой обстановкой, и казалось, что он доверял только стоящему рядом с ним человеку. Всякий раз, когда Алиса нежно звала Охаё, хвост котенка слегка вздрагивал. В то самое мгновение ее давно притихшую, решившую замереть душу как будто толкнул какой-то нематериальный объект.

Когда котенку сделали прививку, Алиса купила наполнитель, лоток-туалет и корм, назначенный врачом. Даже купила палочку с перьями. Котенок, наверное, никогда не поймет, почему после имплантации чипа он стал чьим-то котенком, и с тех пор у него появилось имя. Алиса, очевидно, тоже не поймет, почему после того, как она разделалась с большей частью своего имущества, теперь покупает «имущество» для этого маленького живого существа.

Покидая ветеринарную клинику, Алиса заметила, что по телевизору шли новости, сообщалось о последствиях землетрясения. Как и говорил Дахý, сейсмологи выражали сомнения, что это простое высвобождение сейсмической энергии. В следующем репортаже речь шла о чем-то абсолютно новом для Алисы: распалось на части гигантское «мусорное пятно» в Тихом океане, и одна из этих частей приближается к здешнему побережью. Алиса всматривалась в кадры аэросъемки, не веря своим глазам. Журналист цитировал иностранные СМИ, с юмором, но и печалью в голосе говоря о том, что в этом гигантском мусоровороте почти каждый человек мог бы отыскать вещь, которую некогда использовал в своей жизни.

Вернувшись домой, Алиса пошла в комнату Тото искать «Иллюстрированный кошачий атлас». Вскоре после рождения у Тото диагностировали задержку развития. В детстве у него часто случались судороги неизвестного происхождения. Но в плане умственного развития все было в порядке, просто до трех лет Тото почти не говорил законченными фразами. Он не мог составить высказывание ни по-китайски, ни по-английски, ни по-датски, только иногда звал папу или маму. Говорение для него было таким же трудным, как если бы он попытался вытащить из гортани предмет, превышающий все мыслимые размеры. Много ходили по врачам, и те в основном говорили, что артикуляционный аппарат у Тото работает абсолютно нормально, а в качестве возможных причин называли либо скрытую травму головного мозга, либо психическое потрясение. Никаких приобретенных при жизни травм головы у него точно не было, ведь Алиса с Якобсеном были во всех отношениях образцовыми родителями, почти ни на шаг не отходили от Тото, даже никогда не ссорились в его присутствии. Так откуда же взяться какому-то психическому потрясению? На самом деле, Тото не совсем был лишен дара речи, иногда он даже удивлял сказанным. Как-то раз, например, они с Якобсеном ходили в горы и поймали самку желтоногого горного жука-оленя, и потом Тото выращивал ее дома, а когда она погибла, добавил в свою коллекцию в засушенном виде. И вот, когда отец с матерью завтракали, они услышали, как Тото, вроде бы обращаясь к ящику с насекомым, сказал: «Я не умею видеть то, что ты можешь видеть».

Зато, в отличие от речи, Тото был в высшей степени чувствительным к изображениям. Алиса помнила, как однажды вся семья поехала в итальянский ресторан, и Тото стал рисовать карандашом на бумажной подкладке под тарелку. Он чертил, выводя одну линию за другой, те тропы, по которым они с Якобсеном ходили в горы. Алиса с Якобсеном сначала не догадывались, что это схема горных маршрутов, но когда Якобсену принесли крем-суп из морепродуктов, он вдруг как закричит, – неужели это «горный переход Нэнгао?». Оба чуть не плакали от радости, и попросили, чтобы официант не забирал эту бумажную подкладку, уже испачканную едой. Они взяли ее домой и наклеили на стену в комнате Тото, там она до сих пор и висит.

С шести лет Тото начал часто ходить с Якобсеном в горные походы. Но наверное, из-за того, что он был еще ребенком, Тото не был так увлечен скалолазанием, как его отец. Впрочем, физических сил у Тото хватило бы на марафонскую дистанцию, равно как и духовных было хоть отбавляй. Вместе с тем Тото как будто ходил в горы только потому, что хотел подтвердить маршруты восхождений, увиденные им в книгах, и идентифицировать насекомых по картинкам, которые он брал с собой в походы. Иногда он сидел в комнате и мог целый день рассматривать иллюстрации. А еще Тото мог простым карандашом делать необычайно реалистичные наброски насекомых, даже сяжки на голове насекомых прорисовывал со всеми разветвлениями до мельчайших подробностей. Именно поэтому Якобсен и Алиса по возможности покупали для Тото разнообразные иллюстрированные атласы, которые со временем составили целую книжную полку. Там было больше сотни изданий на трех-четырех языках (Якобсен покупал атласы на датском). Там были общие «Атлас насекомых», «Атлас птиц», «Атлас морских звезд», «Атлас пауков», а были и очень специализированные «Атлас следов», «Атлас экскреций млекопитающих», «Атлас коры деревьев», «Атлас стрекозиных крылышек», «Атлас спор папоротниковых», и чего там только не было еще...

Хотя сама Алиса не то чтобы увлекалась атласами, но и ей стало казаться, что иллюстрации наделены чудесными свойствами, разительно отличаясь от ее любимой литературы. В литературе не ходят по проторенным дорожкам, повторение считается грехом, а в естественных науках организмы классифицируют благодаря данной человеку свыше способности к познанию, в сочетании с различными законами разума. Вот поэтому наука столько внимания уделяет классификации на основании неких общих видовых черт. Впрочем, Алиса интуитивно чувствовала и то, что иллюстрация в некотором роде похожа на стихотворение, и при внимательном чтении можно распознать законы, по которым человек понимает мир, и как будто можно найти ключ к человеческой природе. В таком случае, кто знает, не станет ли Тото своеобразным поэтом, который будет иногда говорить с насекомыми на особом поэтическом языке?

С точки зрения Алисы, Тото как будто мало-помалу взрослел, познавая все новые и новые виды животного мира. С каждой поездкой Тото становился чуточку выше ростом, чуть более зрелым, начинал открывать этот мир, сложный и живущий по своим устоявшимся законам. Алиса читала вместе с Тото эти же книги, и запоминала тех же насекомых. Как только появлялся вопрос, она тут же писала имейл М., и М. всегда моментально отвечал ей, как поступают, очевидно, довольно одинокие люди. Единственное, что она не могла делать вместе с Тото, так это ходить по горам. Пройтись до ближайшего склона за водой – еще куда ни шло, но горы повыше внушали ей страх.

Алиса никогда не забудет несчастный случай, происшедший с Тото во втором классе начальной школы. Когда он играл в зарослях травы, его укусила змея. Поскольку никто не знал, какая это была змея, они объездили разные больницы, делали разные инъекции, чтобы обезвредить яд, но ничего не помогало. После этого он почти неделю пролежал в коме. Алиса с напряжением душевных сил молилась всем известным ей богам, и в конце концов он пробудился. Бывает, она начинает думать, что Тото в то время по-настоящему умер. Очень долго Алиса вообще не позволяла Тото ни гулять, ни играть на улице, но для Тото это было настоящей пыткой. Но важнее всего, что Якобсен был не согласен. Он считал, что нужно привыкать жить на природе, даже если это связано с опасностями.

Сейчас Алиса листала «Иллюстрированный кошачий атлас», представляя, что Тото по-прежнему рядом с ней и слушает ее рассказ. В этой книге довольно интересная классификация по длине шерсти и форме мордочки, на основании которых потом дается перекрестное сравнение. Но сколько Алиса ни переворачивала страницы, ей так и не попалась кошка, похожая на Охаё. Может быть, котенок еще слишком маленький и его характерные признаки еще не проявились? А может быть, верно и то, что ответила медсестра: «Просто обычный симпатичный черно-белый микс». Микс – смешанной породы, значит. Насколько Алисе известно, домашних кошек не делят на «породы», ведь все домашние кошки спариваются и рожают миксов, разве не так? Похоже, что классификация кошек – не что иное, как человеческие правила, установленные для того, чтобы познать мир кошек, или упорядочить его. В конце концов, у кошек ведь другой порядок, подчиняющийся иным, кошачьим законам.

Ну а классификация в природе в конечном счете это естественный принцип или все же человеческий принцип?

Эх, литературоведческая подготовка, из-за нее она вечно попадает в водовороты речи. И сама не заметила, как вслед за «Иллюстрированным кошачьим атласом» за день пролистала по одному разу чуть ли не все атласы, стоявшие на книжной полке. В данный момент ей вдруг показалось, что этот мир, возможно, создан по образцу атласа. Может быть, в молодости она ошибалась, думая, что мир полон случайностей. А может, в мире все разложено по полочкам, и, по сути, во всем – роковые совпадения.

Весь следующий день Алиса провела дома, присматривая за Охаё. Она никогда не думала, что простое наблюдение за повадками одной кошки окажется таким занимательным занятием. Охаё дремал на книжной полке, свесив все четыре лапы и сощурив глаза; крадучись, подобрался к залетевшему с улицы жуку-листоеду; вылупив свои круглые глазищи, пристально смотрел на Алису...

«Почему ты такой милый?» – вздыхала Алиса. С появлением котенка все как будто приготовилось к переменам, совсем как после рождения ребенка. В тот вечер Алиса спала с Охаё в обнимку. Охаё спал, уткнувшись головой в подмышку Алисы и горлом издавая урчание, и кто знает, что он видел во сне. Но Алисе тем вечером приснился сон.

Как раз чуть больше месяца назад Алиса поняла, что она больше не может продолжать жить в одиночестве, поэтому она решила съездить в Японию на «охоту за сновидениями», подлечиться. Несколько лет назад методику «охоты за сновидениями» разработал доктор Юкиясу Камитани. В Японии он известен как ученый, занимающийся исследованиями в институте нейроинформатики Международного института базовых технологий электронных коммуникаций. В тот год Камитани и его исследовательская группа шаг за шагом разрабатывали методику обнаружения снов, основанную на технологии магнитно-резонансной томографии головного мозга. Сначала они могли представлять активность мозга лишь в виде простых геометрических фигур, но постепенно научились преобразовывать мозговые волны снов в изображения. Но это пока еще были не те изображения, которые снимают видеокамерой, а скорее неразличимые линии на черном экране, появляющиеся при переключении на телеканал без сигнала. Не всем разрешают пройти курс лечения «охоты за сновидениями», для этого необходима рекомендация профессионального врача. Юкиясу Камитани начал проводить все эти исследования только потому, что надеялся пресечь нескончаемый поток телепрограмм, посвященных толкованию снов. Но после того, как заработал курс «охоты за сновидениями», еще больше людей на телевидении или в интернете принялись толковать снятые во сне изображения. В итоге Камитани пришлось использовать свое влияние в политических кругах, чтобы был принят закон об ограничении области использования этих изображений. Правда, от подобных крайностей это не уберегло, ведь в наше время всем нужно хотя бы за что-нибудь ухватиться.

Алису от своего имени рекомендовала профессор Рейко Мацусака, переводчик одного женского университета в Токио. Она и Рейко много лет назад работали над переводом произведений М. на японский язык, и у них завязалась дружба. Два молодых профессора, увлеченные литературой, тщательно изучали различия между двумя языками. К примеру, Рейко не совсем понимала значение словосочетания «денежная машина» в романе. Алиса объяснила ей, почему тайваньцы называют «денежными машинами» грузовички, даже спросила у автора, какую именно модель мини-грузовика и с каким объемом двигателя он имел в виду. Она также помогла Рейко охарактеризовать мужские персонажи в романе М., потому что Рейко считала, что мужское «я» в японском языке намного сложнее, чем в китайском.

Рейко узнала от коллеги о том, какая беда произошла у Алисы, и позвонила ей по скайпу. Поначалу Алиса даже и думать не хотела об этой поездке, но одна фраза вызвала в ней интерес: «Хотя охота за сновидениями не поможет ничего исправить, но многие, обнаружив какие-то неприметные детали или подсказки, начинают жить дальше».

Хотя они переписывались много лет, впервые Алиса встретила Рейко лишь приехав в Токио. Это была женщина с круглым лицом, средним телосложением и типичной японской улыбкой. Достаточно необычным в ее облике были очки в пластиковой оправе, очень стандартные (хотя это могли быть и дорогие очки ручной работы, но Алиса не слишком в них разбиралась). При этом Рейко носила ажурные колготки, смотревшиеся довольно вызывающе, но Алисе показалось, что они абсолютно не шли ей. Очень и очень немногие ученые люди носят ажурные колготки.

Лечебный курс охоты за сновидениями должен был продолжаться одну неделю. В первый день был назначен прием у психиатра, а вечером – отдых в палате, которая выглядела прямо как номер в пятизвездочном отеле. Правда, сказали, что в подушках и матрасе встроены датчики мозговых волн. Второй и третий дни скорее были похожи на экскурсии. Алиса опять побывала в парке Ёёги и зоопарке Уэно, куда ходила еще маленькой. Она все хотела еще раз пойти в зоопарк Тамагава, куда она однажды водила Тото, но, к сожалению, зоопарк оказался закрыт на профилактику. На четвертый день была готова карта сновидений Алисы за первые три дня.

Когда Алиса увидела свой сон, то тут же пожалела, потому что, хотя ни врач, ни персонал не могли рассмотреть ничего, кроме линий и пятен света на проекционном экране, Алиса могла. То, что называют воспоминаниями, способен распознать лишь тот, кому они принадлежат. После просмотра было назначено собеседование со старшим консультантом, но вместо этого Алиса в тот же день попрощалась с Рейко и села на рейс в Тайвань. Провожая Алису в аэропорту, Рейко не спрашивала о причинах ее внезапного отъезда. Алиса заметила, что Рейко сменила колготки на шелковые чулки необычайно броского, лилового цвета.

Этой ночью сон, который Алиса видела на охоте за сновидениями, повторился вновь. Когда он закончился, она медленно проснулась. Часы на стене показывали где-то около четырех. Охаё по-прежнему беззаботно спал. Кошкам и вправду необходим очень продолжительный сон. Рядом с Охаё валялась перевернутая им лицом вниз цифровая фоторамка. Алисе не нужно было смотреть, она и так знала, что на первой фотографии – Тото, еще младенец. Боясь разбудить Охаё, Алиса вытянула руку, но все-таки не дотянулась. Ей оставалось только прокручивать в голове все те снимки, которые она давно помнила наизусть. В этот момент Алиса невольно подумала: а что, если Тото просто заперт в неком не имеющем отношения к смерти мире, совсем как на фотографии, там, куда смерть никогда не доберется, и как прежде шагает со своей энтомологической коробкой в поисках того, чего он еще никогда не видел?

Глава 8

Расула, Расула, ты вправду хочешь в море?

Перед тем, как Ателей вышел в море, Расула приготовила бутылку кичи, причем самой превосходной. Кича – настоящее сокровище на Ваю-Ваю. Ее готовят так: женщины или дети жуют кусочки корнеплодов, чтобы те медленно превратились в закваску, из которой делают это непрозрачное вино. Бывает, жуют три дня кряду. Поскольку состав и запах слюны каждого человека различны, вкус кичи зависит от того, кто жевал закваску. Расула с детства была известна на Ваю-Ваю, так как у нее кича получалась особенно ароматной. Ее слюна и крахмал, смешиваясь, придавали вину вкус, заставлявший мужчин воспарять в мечтах. От него нелегко было опьянеть, но в сердце оно рождало неизъяснимый трепет, и некоторые даже говорили, что в такие моменты видят собственное будущее.

После того, как Ателей кончил любить ее, Расула достала приготовленную для него бутылку. Она сказала, чтобы он медленно выпил вино, когда будет в море, и тогда он сможет вспомнить ее запах, ее глаза, тепло ее тела.

А теперь где Ателей, в каких краях?

Расула была желанной подругой для мужчин на острове, но никто из них не решался действовать. Никто не знал, кем был отец Расулы. Ее инá (что означает «мать» на ваювайском языке) Селия была лучшей ткачихой на острове. Так как она осталась без защиты мужа, Селия не могла получить пахотную землю, а в море женщинам выходить не разрешалось, оставалось делать полезную для всего племени работу, а племя взамен предоставляло ей пахотную землю, рыбу и защиту. Главной работой Селии было делать плетеную обувь для островитян. Помогая Селии, Расула часто ходила собирать в рощах лиану, а на берегу – морские растения. Из лианы Селия делает подошвы, а из морских растений плетет верх обуви. Селия умеет плести не только обувь, но и рыболовные сети. Она делает такие крепкие сети, что даже има-има, самая сильная рыба, не смогла бы выбраться из них. Сетей, которые Селия сплела за эти годы, пожалуй, хватило бы на то, чтобы накрыть весь остров.

Мужчины, возвращаясь с рыбалки, часто заходили в дом Селии в сумерках, чтобы поболтать, помочь отремонтировать дом, или оставить пару рыбок, или морские огурцы, или вкусных осьминогов. Расула только после первых месячных узнала, что на самом деле они приходили ради рук Селии, а не только ради плетеной обуви, рыболовных сетей или желания рассказать истории. Расула однажды слышала, как мужчины хвалили руки Селии:

В молодости Селия была такой же красивой, как Расула, даже еще красивее, потому что красота Селии была чистейшей красотой Ваю-Ваю. Имя Селия на ваювайском языке означает: «красивая, как у дельфина, спина». Когда она, юная, сидела у моря спиной к селению, с ниспадающими на спину длинными волосами, то этого было достаточно, чтобы разбить сердце целого острова Ваю-Ваю.

Прежде Расула больше всего любила наблюдать за чайками, пролетающими на фоне луны, а еще собирать недавно сброшенные панцири крабов на пляже, но теперь она была все равно что морская птица со сломанными крыльями: глядит на море, но не может улететь. Селия прекрасно знала, что у Расулы на уме, и тихо смотрела на дочь, уделяя особое внимание тому, не возникла ли в ее душе маленькая душа. Судьба многих женщин Ваю-Ваю такова, что они часто не могут прожить со своими любимыми всю жизнь. Но даже в этом случае, если получилось зачать ребенка от своего возлюбленного, милость Кабáна остается с ними. Ведь дети могут родиться мальчиками, которые могут, на радость матерей, создать другую семью.

Как-то раз мать с дочерью сидели у входа в хижину, плели обувь, и Расула завела разговор:

– Инá, почему женщине нельзя выходить в море?

– Это от предков пошло, таков закон природы. Женщина может только собирать ракушки на берегу. Только надо помнить, что ракушки с шипами собирать нельзя.

– Но чей это порядок, и что будет, если нарушить его?

– Моя нанá (на ваювайском языке это значит «дочка»), ты же знаешь, нарушишь закон – станешь морским ежом, и никто из людей не посмеет даже близко подойти.

– А ты видела, чтобы кто-нибудь превратился в морского ежа?

– Морские ежи, они же везде.

– Да нет, инá, я хочу сказать, ты сама видела, чтобы какой-нибудь живой человек превратился в морского ежа?

– Этого, нанá, никто не видел. Перед тем, как превратиться, сначала уходят в море.

– Инá, я не верю в это, – Расула протяжно вздохнула, взгляд сделался туманным и далеким. Селия смотрела на дочку, и про себя вздохнула вместе с ней, думая: «Доченька, как не хотелось мне, чтобы у тебя были такие глаза, точно жемчужины».

– Инá, я не верю в это. Я хочу построить талаваку.

– Что ты? Нельзя, женщине нельзя, чтобы у нее была талавака...

– Я хочу построить талаваку.

Селия знала: если Расула что-нибудь решила, это все равно что камень, упавший на морское дно – не выловишь, как ни старайся. Так что она не стала больше ничего говорить.

Когда мужчины сооружали талаваки, Расула стояла поодаль и незаметно наблюдала. Иногда в разговоре с Наледой она выпытывала, каким способом строят талаваку. Она знала, что Наледа любил ее всем сердцем, к тому же Наледа был обязан заботиться о ребенке Ателея, если Расула забеременеет, это тоже был обычай ваювайцев. Но она не любила Наледу. Ей нравился подобный Игуаша (Солнцу) характер Ателея, но не нравился подобный Налуша (Луне) характер Наледы, – в этом ее чувствам было не совладать с морем. Она просто хотела послушать истории Наледы о море и искусстве морехода, поэтому смирилась с тем, что Наледа приходил к ней в сумерках.

Правда, Наледа, внешне отличавшийся от Ателея только немного другой формой носа, говорил важные слова: «О море не учат, а учатся в море, проживая жизнь». Но хотя он и любил Расулу как любят большую рыбу, он все-таки не посмел нарушить еще один обычай ваювайцев – он не разрешил ей сесть в свою талаваку.

Расула начала сама незаметно собирать и обрабатывать материал для постройки лодки. Недалеко от дома она нашла и обустроила удобное место в роще, где скрыла свою еще не выросшую, находящуюся в зародыше талаваку, а по вечерам приходила и тайком работала. Ей легко давалось плетение, она унаследовала от Селии умелые руки. Труднее было перетащить из леса достаточно крупные ветки деревьев. Впрочем, тут требовалось лишь побольше терпения, а еще синяков на руках и ногах, но дело было поправимое. Расулина талавака постепенно обрела форму. Напильником из морского ежа она аккуратно выровняла поверхность, а еще вырезала на корпусе фигуру Ателея-морехода.

Остров хоть и маленький, но Расула делала все в тайне, и никто не догадывался о плавании, к которому она готовится. Наледа был ослеплен любовью, так что он ничего не видел, приходившие к хижине Расулы мужчины сгорали от страстного желания, так что и они ничего не замечали, и единственным человеком, кто знал об этом, была Селия, но она предпочла молчание. Селия была абсолютно уверена, что Расула бросит это дело, потому что по походке и запаху Селии определила, что та беременна. В ее теле уже жила маленькая душа Ателея, и когда она заметит это, то сдастся.

Трижды луна рождалась и умирала, умирала и рождалась, и вот наконец одним утром Расула присела у кровати Селии и сказала ей:

– Инá, я завтра выхожу в море.

– Выходишь в море?

– Да, моя талавака уже построена. Морских историй я уже много послушала, Ателей рассказал мне о море, он был моим учителем, Наледа тоже был моим учителем, хотя я никогда и не выходила в море. Сейчас мне нужны от тебя пища и благословение, чтобы я смогла найти Ателея.

– Нанá, Ателей умер.

– Он не умер, я знаю, я могу чувствовать.

– Нанá, а ты знаешь, что внутри тебя живет маленькая душа? Ателей у тебя в животе.

– Инá, я знаю. Я хочу показать Ателею того Ателея, что живет в моем животе.

– Нанá, ты знаешь, где искать Ателея?

– Я знаю, что он в море.

– Но море так велико. Ты обрекаешь Ателея у тебя в животе на смерть.

– Жить на этом острове без любимого человека, Инá, ты знаешь, это все равно что умереть.

– Значит, ты не любишь меня? Нанá...

Расула не плакала. Она была похожа на терпящий бедствие корабль: вода лилась внутрь, а не наружу.

– Прости меня, инá. Прости меня.

Селия сначала хотела рассказать все людям, чтобы они остановили Расулу, но она не сделала этого. Она знала, это было бы не только бесполезно, хуже того, в итоге дочка на виду у матери увядала бы день за днем. Пусть так, пусть так! У Кабáна свой план, он хочет, чтобы она умерла в море, и волны были ее могилой.

Селия не стала уговаривать Расулу, следующей ночью она помогла Расуле вытолкать талаваку на берег. Толкая лодку, Селия почувствовала, что ее собственная душа увязает в песке на этом пляже. И тут под лунным светом они вдруг увидели одиноко стоящего на берегу человека.

Это был Кудесник моря. Вот уж действительно море ведает обо всем, что связано с морем, и нет ничего, о чем не ведал бы Кудесник моря. Он давно уже незаметно наблюдал за происходящим: он всем управляет, но ничего не держит в своих руках. Он молча подошел к Расуле и Селии, помог им спустить талаваку на воду, и сам провел Манá – ритуал благословения – вставил череп большой рыбы в нос талаваки. Без ритуала Манá талавака ослепнет, будет думать, что она не лодка, а рыба. В таком случае лодка пошла бы быстрее, но внезапно нырнула бы в воду и обернулась рыбой, и больше никогда не поднялась бы из воды.

– Кабáн говорит, что рыба всегда приходит, – Кудесник моря хотел утешить Селию, но даже он не нашелся, что сказать, кроме этой ваювайской пословицы.

Расула вышла в море с маленьким Ателеем, но она никогда не училась управлять талавакой. У нее никак не получалось бороться с ветром, и она не могла, как говорил Ателей, «чувствовать направление яичками». Она перестала держать направление и доверила свою душу Кабáну, а тело доверила монá. Может быть, с благословения Кудесника моря три дня подряд море было совершенно спокойно, все равно что несравненно плоская суша. Но Расула, впервые столкнувшаяся с настоящим морем, была сбита с толку: где она могла отыскать Ателея в таком огромном, бескрайнем море? Поиски придавали ей энергию двигаться дальше, но в то же время мысль о поисках могла привести Расулу в никуда без шанса отказаться, поиски – похороны Расулы. Заготовленные Селией сушеные фрукты, сушеная рыба, кокосовые орехи и плоды хлебного дерева, из которых Селия сварила «морскую пищу», были на исходе. Вода в кожуре из морских водорослей практически кончилась. И хотя у Расулы был крючок, сделанный из раковин устриц, но рыбалка оказалась не таким простым делом, как она думала.

А теперь где Ателей, в каких краях?

Может быть, из-за того, что благословение Кудесника моря длилось только три дня, в следующий день погода на море стала меняться, поднялся ветер и длинные волны. Души младших сыновей Ваю-Ваю сначала даже думали показаться и предупредить Расулу, что она должна уходить правее, но так как Расула не была младшим сыном, она совсем не слышала их голосов. Поэтому им оставалось лишь превратиться в кашалотов, плавающих вокруг Расулы, но из-за всего этого волна поднялась еще выше.

Но и младшим сыновьям Ваю-Ваю было невдомек, что волна принесет девушку с Ваю-Ваю на другой остров. На первый взгляд, этот остров выглядел практически так же, как и тот, на котором оказался Ателей. Удивительной удачей стало то, что остров имел форму полумесяца. Расулина талавака как раз попала в эту гавань, настолько тихую, что Расула впала в забытье, точно уснула.

В ту минуту она и не догадывалась, что после ее отплытия Селия проплакала семь дней, пока у нее из глаз не пошла кровь, и в конце концов, к вечеру седьмого дня она упала в обморок на пляже, как раковина, как весло, которое никому не принадлежит. Когда мужчины нашли Селию, ее спина была все так же прекрасна, как у дельфина. Почти все мужчины на острове собрались на похороны Селии, и в тот момент глубоко в сердце они испытывали печаль более сильную, чем если бы умерли их жены.

Души младших сыновей Ваю-Ваю смотрели, как Расула ступает на тот маленький остров, на вид точно такой же, как и остров Ателея (хотя оба острова и были как бы собраны из бесчисленного количества странных вещей). Но даже им было невдомек, что на самом деле остров этот двигался в совершенно другом направлении.

Глава 9

Хафáй, Хафáй, пойдем вниз по течению

Я иногда думаю, что сделала такой круг только для того, чтобы в конце концов вернуться к морю.

Когда мне было одиннадцать месяцев, инá (что означает «мама» на языке амúс) со мной на руках уехала из селения в город, потому что тот, кто ее бросил, делся неизвестно куда. Но и тут работу найти было трудно, и вскоре инá поехала со мной в Тайбэй. Сначала она какое-то время подрабатывала, как могла: присматривала за маленькими детьми, работала сиделкой в больнице и заботилась о стариках, у которых постоянно текли слюни, бродила по улицам c рекламной табличкой о предпродаже квартир. Вот только ребенок, хоть и маленький, а расходы на него будь здоров какие, так что в конце концов инá не могла ничего поделать, пришлось идти хостес в караоке-бар. Туда в основном приходили старички, и ничего особенного с ними делать не приходилось: за компанию пощелкать арахис, хлебнуть пивка, поболтать. Ну, может, кто-нибудь украдкой погладит руку, потрогает грудь или зад, только и всего. Долго ли, коротко ли, инá стала жить с мужиком, который после выпивки всегда использовал ее как грушу для битья. В то время я уже в школу ходила, и довольно ясные у меня остались воспоминания. Мы жили рядом с рекой, в которой и воды-то не было. Странно так говорить, правда? В то время мы жили у реки, в которой и воды-то не было.

Так как меня увезли из селения, когда мне был годик, о жизни в селении я не знала ровным счетом ничего, и всякий раз, когда инá рассказывала о селении, для меня это было все равно что пустое место. Не знаю, почему, инá в то время даже не думала о том, чтобы свозить меня туда. Как-то раз я слышала от нее, что рядом с селением течет река, и вода в ней илистая, поэтому ее называют «Ритá». А в Тайбэе, где мы жили, осенью русло реки покрывалось цветами мискантуса, и везде было белым-бело. Инá говорила, что если не смотреть на высокие здания вдали, то очень похоже на родные места. В общем, в то время я часто, сощурясь, смотрела на городской пейзаж так, чтобы высокие дома не попадали в поле зрения, и думала, что, наверное, как-то так выглядит пейзаж в моем родном селении.

Однажды инá ни с того ни с сего загорелась идеей сварить мне суп из собранных неподалеку сердцевин мискантуса. Она сказала, что после моего рождения в селении молока не хватало, и она собирала сердцевины мискантуса около русла Риты, чтобы сварить для меня суп. Я тогда и росточком была мала, и память у меня не выросла еще. Но не знаю, почему, когда я попробовала этот суп, то сразу в памяти всплыло, что суп, который я пила в прошлом, из сердцевин мискантуса, собранных в родных местах, на вкус был совсем другим. Ты мне точно не поверишь, как это я могла запомнить вкус, когда мне всего годик был. А я вот помню, представь себе, помню.

Дом, в котором мы в то время жили, построил Ляо из ненужных досок. Ляо был разнорабочим, а еще водил грузовик. Когда не было дел, он шел под мост посмотреть, не ищет ли кто-нибудь рабочих. Если кому-то было нужно, то он делал разную работу. Конечно, чаще всего работы у него не было. Я слышала, как инá рассказывала, что познакомилась с ним, когда подрабатывала хостес в караоке-баре. Насколько я помню, Ляо был довольно тихим, когда не пил, маленьким и худощавым, и не был похож на грубого рабочего. Но когда он выпивал, то становился неуправляемым, чуть что – кидался на инý и бил ее.

Тогда я все не понимала, инá ведь могла дать отпор Ляо, у нас, у амúс, женщины знаешь, какие сильные! А почему она давала себя избивать? Ладно, если бы только поддавалась, зачем она на следующий день вставала ни свет ни заря, чтобы приготовить Ляо еду? Инá могла бы зарабатывать деньги и содержать меня, почему надо было жить с таким мужиком?

В то время, если я не могла разобраться в себе, то убегала на речку, там было как бы селение в городе. Я садилась на огромный камень и пела: песни, которым научила меня инá, песни из телевизора, песни с компакт-дисков, которые брала послушать у одноклассников, песни из караоке, – всё подряд. Я отлично запоминала слова всех песен, даже тех, в которых ни слова не понимала. Когда люди из селения, бывало, проходили мимо – не подумай, я себя не расхваливаю – все как один говорили, что пою я классно, настолько хорошо, что даже просо прорастает. Но на самом деле люди из селения в Тайбэе не выращивают просо, в русле реки растет только мискантус. За ним и ухаживать не надо, разрастается до жути буйно, косить – не перекосить.

Когда я училась в начальной школе, то вставала всегда очень рано, потому что мне нравилось ходить в школу окольными дорогами, и я, наверное, после пяти выходила из дома. Часов у меня не было, и я даже не знала, сколько времени. Я ручкой рисовала часы у себя на руке, стрелки подрисовывала на шесть часов десять минут. Мне тогда казалось, что у меня сверхспособности: если одноклассники спрашивали, который час, то я всегда могла нереально точно назвать время. Нет, на полном серьезе, нереально точно. У меня где-то внутри как будто жило время, и оно там ходило-бродило, ходило-бродило.

Мне тогда нравилось смотреть, как один высокий и смуглый мальчик играет в баскетбол. Его звали Паук. Руки и ноги у него были длинными, движения очень нравились всем, но, на самом деле, когда он играл, то был таким серьезным и, правда, очень красивым. Я до сих пор могу голову потерять, если вижу, что у мужчины серьезное выражение лица. Будь он толстый или худой, высокий или низкий, с деньгами или без, это все равно. Но когда он нахмурит брови, размышляет о чем-нибудь таком неразрешимом, уставившись на какую-нибудь работу в своих руках, то такой мужчина, по-моему, самый привлекательный. Я обычно смотрела, как Паук играл в баскетбол, до шести десяти вечера, потому что потом он возвращался домой в полседьмого. Его отец разрешал ему приходить домой не позже полседьмого.

Как только время приближалось где-то к шести десяти, я притворялась, что смотрю на часы. Тогда Паук прекращал играть и отходил на край площадки, кое-как вытирая пот своей одеждой. Дорога домой у нас была отчасти одинаковая, Паук шел далеко-далеко-далеко позади меня, толкая велосипед, но никогда не равнялся со мной. А когда мы доходили до перекрестка, я останавливалась, и Паук проходил мимо, глядя на меня и смущенно улыбаясь, говорил «До завтра!», а потом шел домой. Я весь день ждала этого момента, когда он улыбнется и скажет «До завтра!».

В то время инá обычно работала до пяти утра, а когда приходила, то готовила мне завтрак и шла спать. Она по привычке спрашивала меня, во сколько вчера я вернулась домой, и я всегда отвечала «в шесть десять». Иногда я не тратила деньги на ужин, которые мне давала инá, и покупала на них средства от загара, потому что я казалась себе слишком смуглой и некрасивой, и мне хотелось стать белее. А ужинать я бегала к соседям. Они ко мне очень хорошо относились, даже сами приходили спрашивать, не хочу ли я вместе с ними поесть. У нас это обычное дело, дети то туда бегают кушать, то сюда. Я помню, в тот год в селении пошли разговоры, будто неподалеку собираются сделать велосипедную дорожку вдоль реки, и дома, видимо, снесут. Немало чужих приходило в селение, говорили, что хотят помочь нам сопротивляться властям.

В селении был очень активный человек по имени Дафэн. Его все выбрали «вождем в городе». Я помню, он тогда стоял с микрофоном на трибуне, говорил всем:

– По сути дела проект городской реновации затевают, чтобы разобраться с нами, правильно?

Собравшиеся у трибуны отвечали:

– Правильно!

Потом он говорил:

– Мы ведь не бульдозеров боимся, без водителей они никуда не годятся, правильно?

– Правильно!

– Получается, что мы больше боимся людей, которые управляют экскаваторами. Будь то охраняющие нас или пришедшие снести наши дома, мы боимся и тех и других, потому что они нам не скажут, почему они это делают, потому что их «почему» и наше «почему» коренных жителей вообще разные, правильно?

И все внизу кричали:

– Правильно!

Я до сих пор еще помню все эти фразы. Иногда протестующие устраивали вечернюю встречу, и просили меня спеть что-нибудь. Когда я пела песни, которым научила меня инá, у стариков и молодых слезы наворачивались на глаза и падали, все равно что капли дождя.

Несколько раз власти отключали нам воду и вырубали электричество, а потом и вправду снесли дома в селении. Мало-помалу люди стали переезжать в построенное властями «социальное жилье». Я про себя думала, что вся эта борьба вообще ни к чему не привела. Правительство такое могущественное, а мы такие маленькие. Правда, власти иногда сами не знали, что делать: люди, жившие в селении, часто снова строили дома на месте снесенных экскаваторами, подбирали ненужные вывески, рекламные щиты, находили листы вагонки, шифер и плавучую древесину, из всего этого возводили дома. Пускай просто и красиво, зато жить можно было. Вообще-то все, кто там жил, были из самых разных селений, не все были из наших, из амúс. Инá говорила, что многие, как и она, наугад приезжали в Тайбэй, даже без денег на обратную дорогу. Инá недоумевала: «Они нас выгоняют отсюда, чтобы мы переехали, а куда нам переезжать-то? Жить в этих комнатушках, где и не продохнуть, мы не привыкли, тем более что домовладельцы-китайцы нас называют „дикарями“, презирают нас». Ляо так быстро помог инá построить дом, и это, по-моему, единственная причина, почему инá не ушла от него.

Вскоре после того, как мы вернулись и опять построили дома, Ляо вернулся сильно подвыпивший, избил мою инá. Он схватил мой толковый словарь «Цыхай», стоявший на книжной полке, и бил ее по голове, по рукам. Кажется, инá ударилась о что-то и у нее потекла кровь, волосы все перепутались, на них была красная кровь. Я страшно рассердилась на Ляо, потому что тот «Цыхай» был подарком от учителя за хорошие оценки на экзамене. Учитель еще сказал: «Когда У Чунь-хуа вырастет, то, возможно, сможет стать учителем». А Ляо вдруг как возьмет и залепит мне этим словарем по лицу, – вот гад, представляешь? А словарь этот, «Цыхай», знаешь, как больно было получить им, просто кошмар. Даже шрам остался. Вот, смотри, пускай очень поверхностный, но до сих пор видно, да? Я тогда еще подумала, наверное, так больно из-за того, что в этом словаре такие трудные китайские иероглифы. Я до сих пор, когда песни пою, с правой стороны плохо слышу свой голос. В ту ночь я впервые услышала, как инá плачет. Звуки ее рыданий смешивались с журчанием воды в реке снаружи, как будто две реки омывали мое сердце.

Инá мне часто говорила, что иногда она представляла, что эта река и есть Ритá из ее воспоминаний. Но это была другая река, хотя и очень похожа, но не та. Тогда мне стало казаться, что жить у реки плохо, потому что вечером, если не уснешь, приходится слушать плач деревьев и камней, а ветер приносит этот плач с речной глади, и уносит обратно. Казалось, он так нарочно делает, чтобы было еще печальнее.

В тот день я не спала, ворочалась туда-сюда, но не уснула. На следующий день встала спозаранку, еще до рассвета, села на огромный камень и пела. Солнце взошло только тогда, когда я спела где-то три песни, и вдруг над рекой стали летать золотые стрекозы. Они были похожи на бабочек. В обычное время их можно увидеть одну-две, но очень редко, а в тот день прилетела целая стая, как будто собрались на встречу. До сих пор я как глаза закрою, то вижу каждый глазик каждой стрекозы, и все глаза у стрекоз зеленые. Я часто думаю, если на мир смотреть зелеными глазами, все, что видишь, тоже зеленое?

Я навсегда запомнила тот день, когда я пошла в школу, а Паук вдруг возник у меня за спиной и сказал:

– Привет, на уроки пора!

А потом он замедлил шаг, толкая велосипед, шел со мной рядом, чуть позади, и разговаривал со мной. Когда мы почти подошли к воротам школы, он догнал меня, на бегу забираясь на сиденье велосипеда, и сказал: – Ты только что так красиво пела!

Через мгновение он умчался на стоянку велосипедов за зданием школы. Он поехал, стоя на педалях, и каждый взмах его плечей выглядел так, как будто он сейчас взлетит. Он первый раз сказал мне так: «Ты только что так красиво пела!». Казалось, я тоже вот-вот превращусь в маленькую птичку.

В тот день, когда появились стрекозы, пошел ливень, очень-очень сильный ливень, как будто кто-то со всей силы бросался с неба камнями, попадая в нашу железную крышу. Инá открыла окно посмотреть, что там – небо было чернее ночи. Где-то в три часа ночи Ляо неожиданно приехал, лицо все черное, и сказал инá:

– Отвези Хафáй в какую-нибудь гостиницу, езжай на скутере. У меня тут пятьсот долларов, вот, возьми. Найдешь, где жить, позвони, я приеду.

– Да что случилось-то? – спросила она его.

– Не знаю, я боюсь, что будет наводнение, дождь слишком сильный. Только что по радио слышал, говорят, дождь будет все время идти, вот я и приехал быстрее. По мне, так вы пока лучше поживите где-нибудь в другом месте, – ответил Ляо.

– Мы тебя подождем, – сказала инá.

– Не надо, я потом с Моли вместе на мотоцикле поеду. Ты сначала езжай, давай.

Когда дождь разошелся не на шутку, инá уже отвезла меня в гостиницу в городе. В той гостинице еще были чайники для кипячения воды пятидесятилетней давности. Мы не стали мыться, сразу включили телевизор посмотреть новости. Картинка все прыгала, прыгала, прыгала без конца, как раз показывали наше селение, пришла большая вода, и наше селение в телевизоре все прыгало, прыгало, прыгало.

На следующий день под непрекращающимся дождем инá поехала со мной на скутере Ляо назад в селение. Но все было не так, селение исчезло. На его месте разлилась желтая вода, и домов не было видно. Большая вода даже снесла дамбу справа, поэтому в новых зданиях, построенных поблизости, залило подвалы, все затопило, и вода до сих пор не ушла. Воде вообще все равно, ты коренной житель или китаец. Полиция выставила оцепление, никому не разрешали пройти. Дождь был настолько сильным, что поисково-спасательная операция началась только на третий день. Одно тело за другим находили в каменных расщелинах и в грязи, они были разбиты, все переломаны и обезображены до неузнаваемости. Я и инá потихоньку шли вперед, она закрывала мне глаза рукой, но между пальцами были щелочки. Сквозь них я увидела раздувшееся тело в одежде Паука, ноги были отломаны, оно стало коротким. Но плечи были целы, я их узнала, хотя я никогда не дотрагивалась, но знала их очень-очень хорошо. В тот момент кровь у меня стала как лед, как будто мое сердце съели насекомые. Я все плакала и плакала, но тихо, без голоса.

Потом дождь все так же лил и лил, люди из селения, как вспомнят, говорят, что десять дней подряд лил. Инá не проронила ни одной слезы, все шла вдоль берега и говорила мне:

– Хафáй, Хафáй, пойдем вниз по течению. – Все равно что упертый горный кабан, еще внимательнее, чем спасатели, проверяя расщелины между камней в русле реки и разные более ровные места. Она помогла спасателям найти еще три трупа. Там были только трупы, живых не осталось. В тот день все, кто остался в селении, превратились в мертвецов, но среди них не было Ляо. Инá сказала, что он не был родом из селения, поэтому, наверное, его унесло в другое место. Она все шла, все шла, а я еле переводила дух, говоря ей: не надо дальше идти, не надо дальше идти! Тогда инá попросила у спасателей палатку и оставила меня там спать, а сама пошла дальше, пришла спать очень поздно. Проснувшись рано утром, она мне сказала:

– Хафáй, Хафáй, пойдем вниз по течению.

Я помню, что была семнадцатая ночь после сильного дождя. Инá проснулась посреди ночи и вышла на улицу. Я почувствовала, как она просыпается, и тоже проснулась, а потом как будто смутно услышала, что она с кем-то разговаривает. Но было уже так поздно, кого можно было встретить в таком месте? Я набралась смелости, приподняла уголок палатки и выглянула наружу – я увидела, что перед ней стоял какой-то человек. Он был очень высокий, хотя было плохо видно, но мне показалось, что это был молодой человек, похожий и на человека средних лет, и чуть-чуть на юношу. Он менялся, как тень: то увеличивался, то уменьшался. Я услышала, как они вдвоем о чем-то разговаривают. На мгновение я встретилась с ним глазами, и глаза эти, как бы сказать... Ну, я не могу объяснить, это все равно как если бы одновременно тебя увидели тигр, бабочка, дерево и облако. Я знаю, это звучит очень странно.

Я поскорее вернулась на прежнее место и притворилась спящей, а все мысли только о глазах того человека. Потом услышала, как инá залезла в палатку и стала плакать. За все эти дни она плакала первый раз. Я села и спросила ее, что случилось, она ответила:

– Кавáс разговаривал со мной, пойдем.

Кавáс значит дух предков на языке амúс. Инá сказала:

– Я знаю, где он.

Инá взяла меня за руку и повела за собой. Сначала мы перешли вброд речку, воды было по пояс, а потом запрыгнули на большой камень, перепрыгнули на другой. В тот день луна светила не слишком ярко, но можно было видеть очертания камней. Если бы тогда нас кто-нибудь увидел, то решил бы, что мы два призрака. Инá прыгала в темноте без раздумий, без колебаний, с такой решительностью, как будто у нее глаза летучей белки.

Примерно на рассвете инá остановилась на огромном камне, глядя на черную-черную глубокую заводь, и вдруг прыгнула туда. Я перепугалась, ее черные волосы были разбросаны по воде и тонули, совсем как живые, а юбка распахнулась под водой белым цветком. Я плакала, стоя на камне, и ждала. Вдруг я почувствовала, что по спине прошел холодок, оказывается, опять пошел дождь. Капельки дождя скатывались по шее к спине. Насколько я сейчас помню, в тот момент вода в реке текла совсем бесшумно. Не знаю, сколько прошло времени, пока цветок юбки засосало в темноту, и в следующее мгновение я увидела, как из воды появились черные волосы. Инá с полузакрытыми глазами, переводя дух, произнесла:

– Я...уви... дела... лицо Ляо.

Инá сказала, чтобы я по рации, которую нам дали спасатели, сообщила им, и вскоре они пришли. Спасатели, слушая, что говорит им инá, выловили из воды тело Ляо. Оказывается, он застрял между камнями на дне заводи. К тому времени, когда спасатели вытащили его тело, оно так распухло, прямо как огромный горный кабан.

Инá спросила меня:

– Время, сколько сейчас? – Она забыла, что часов у меня не было.

Я посмотрела на часы, нарисованные на запястье, они показывали шесть десять, и я так и сказала ей, шесть десять. Я всегда буду помнить: в то время на небе было белым-бело, а по долине стелился туман... До сих пор, когда я тебе об этом рассказываю, у меня такое чувство, что глаза не видят как следует, правда. Я думала, что это туман, но это был песок. Как только дождь прекратился и выглянуло солнце, земля превратилась в песок, который я принимала за туман. Когда мы вошли в него, он царапал лицо. Инá молча пошла к берегу, я не поспевала за ней, какое-то время вообще потеряла ее из виду, и мне показалось, что только я одна осталась на свете.

Алиса сделала глоток кофе. Чашка стала пустой. Она глядела на Хафáй, и вдруг подумала, что ей наконец-то стали понятны некоторые места в романах, которые она читала прежде. Хафáй подошла к барной стойке, налила ей еще чашку кофе, задумалась, и забрала чашку обратно со словами:

– Много кофе пить вредно, давай налью тебе вина.

Шутка Хафáй вызвала у Алисы горькую улыбку.

Хафáй сказала:

– Я еще думала, почему инá, покидая селение, ничего с собой не взяла. Наверное, она оставила всё то, что любила, потому что думала, что так безопаснее. С того дня я поняла, что можно любить того, кто бьет тебя с утра до вечера. – Эту фразу, может быть, Хафай сказала себе, как вывод, следующий из воспоминаний о матери.

Алиса кивнула головой в знак согласия. Она совсем не была согласна с этой фразой, сказанной Хафáй, но выразила согласие своим собственным мыслям о человеческой природе. Они заключались в том, что жизнь не позволяет тебе иметь собственные мысли об этом. Очень часто бывает, что тебе остается только принять это как данность, как будто заходишь в ресторан, где все блюда уже заказаны твоим начальником. Алиса склонила голову и первый раз взглянула на ноги Хафáй. Обычно Хафáй носила кроссовки или ботинки, но сегодня она разбудила Хафáй посреди ночи, и теперь на ней были босоножки, и виднелись большие пальцы – они были раздвоенными, то есть на обеих ногах Хафáй было по два больших пальца чуть меньше обычного размера. Пытаясь избежать смущения от того, что ее взгляд остановился на больших пальцах Хафáй, Алиса подняла голову и посмотрела в окно. Стекло облепили мотыльки, у многих из них на крыльях был узор в виде глазок, больших и маленьких, будто смотрящих на что-то.

И в этот момент ей показалось, что со стороны океана к ним как будто бы что-то приближается.

Глава 10

Даху, Даху, по какой тропе идти?

– Ну что за дела, таким макаром даже мой член не согнуть!

Дахý нагнал идущего впереди Черного Медведя и опять зашагал впереди отряда. Дахý привык безобидными шутками подначивать молодых спасателей, а они привыкли к его юмору. Все прекрасно знали, что Дахý сыпал шутками-прибаутками, если надежды на успех поисковой операции практически не оставалось и требовалось немного взрывного смеха, чтобы взбодриться и поднять боевой дух. И вот сейчас настал как раз такой момент.

За ориентировку на местности и поиск следов отвечал Черный Медведь, взглядом немного похожий на загнанного зверя, а не на охотника, – Дахý понял, что тот потерял веру. В горах вера иногда важнее, чем сила. Когда с верой плохо, то тело сразу чувствует, и, как следствие, конечности прекращают работать как надо. Горы тут же узнают, что ты поджал хвост. Тут-то и происходят всякие опасные неприятности. Так что Дахý молча вышел вперед, пошел первым вместо Черного Медведя. Он похлопал его по спине, дав понять, что пора отойти назад и передохнуть.

Неудивительно, что поиски Якобсена и Тото ведут уже шестой день, а обнаружить так ничего и не удалось. Самое странное, что на тропах в окрестных горах не нашлось никаких следов этих двоих. Хоть бы маленький след, хоть какая-нибудь зацепка, и Дахý был уверен, что смог бы определить, в каком направлении они пошли.

– Дахý, куда дальше-то, по какой тропе? – спросил Черный Медведь.

Дахý не знал, как ответить. Он мог бы сказать, что двенадцать часов назад здесь прошел самец замбара, и в какую сторону, так почему в этой ситуации он не мог определить направление для продолжения поисков? Дахý уже был готов рассердиться на самого себя, но опыт подсказывал ему, что лучше сдержаться, чтобы не потерять способность принимать верные решения. Только один вариант Дахý представлялся вероятным: Якобсен, видимо, оступился и упал со скалы. Но тут внизу, куда ни глянь, лес очень густой, хоть что-нибудь должно было остаться на кронах деревьев, либо придавить их так, чтобы остались следы. У сломанных веток цвет отличается, это сразу бросается в глаза. Но ничего не было, вообще никаких следов не было. Мало того, еще одна бригада спасателей прочесала долину и тоже ничего не нашла.

– А может, они вообще по этой тропе не проходили? – спросил другой спасатель, Мачете.

– Да кто его знает? Может, всё потому, что пару дней назад ливень прошел, мать его, будь здоров какой ливень, – ответил Дахý.

С вертолета тоже никаких положительных известий не поступало. Трекер Якобсена, видимо, вышел из строя и уже девять дней не подавал сигнала. Когда Якобсен только вышел на тропу, сигнал шел по заявленному маршруту, но потом пропал. Дахý считал маловероятным отказ трекера, потому что опытные походники берут с собой не один трекер, к тому же устройство на солнечных батареях, а с современными технологиями вероятность одновременной поломки двух и более передатчиков практически равна нулю.

Конечно, не то что бы это было невозможно. И всё-таки Дахý не мог не задаться вопросом, а что, если всё это из-за тех дурных предзнаменований? И могут ли впереди поджидать другие несчастья?

Дахý позвонили из поисково-спасательного отряда и попросили отправиться в горы как раз после того, как наступил сезон цветения мискантуса. Бунун считают это время неподходящим для дальних переходов. Перед выездом он говорил с Алисой по телефону и услышал, как рядом чихнула Умáв. Выйдя из дома и взглянув на небо, он увидел, как стайка хас-хас (японских белоглазок) пролетела слева. Это был еще один сухайсус хазáм, то есть плохой знак. Почти в одно время набралось столько плохих знаков. По правде говоря, последние годы он стал сомневаться, а стоит ли придерживаться всех этих масамý (табу). Вот, например, хас-хас пролетели слева, – ну, и чего тут такого, вообще непонятно. В горах везде полно хас-хас, они сбиваются в стайки, летают вот, как хотят, ну, полетели налево, так это часто бывает. Тем более времена уже не те, прежние, Дахý говорил себе, если из-за таких табу прекращать делать какое-то важное дело, это совсем уже... Появившееся в голове слово он тут же стер. Ведь он бунун, и неверие в табу – само по себе большое табу, тем более, когда начинаешь выражаться непочтительными словами. Если бы отец был еще жив, то наверняка велел бы ему, даже с дипломом магистра по лесным экосистемам, уважать духов гор.

– А без гор зачем тебе лес изучать? Лес у нас, чтобы охотиться и почитать, а не изучать. – Дахý представил, что отец говорит так своим звучным голосом.

Но тут речь шла о жизни и смерти, поэтому Дахý все-таки пошел. Ответственность для него важнее табу, пусть даже что-то сложится неблагополучно. К тому же в этот раз он пошел ради Якобсена... может быть, и ради Алисы. Дахý громко позвал Камень и Луну, чтобы одна села спереди на бак, а другая на заднее сиденье. Камень и Луна были черными тайваньскими собаками. Луна напоминала формозского медведя, на груди у нее был узор в форме полумесяца, а у Камня пасть была немного кривой, из-за того первого раза на охоте, когда он порвал пасть о клыки горного кабана. Какого бы размера зверь на него ни шел, Камень всегда стоял как вкопанный, охраняя свое место. Камень и Луна были верными помощниками Дахý в горах. Но сейчас Камень и Луна рыскали кругами, изредка поднимая головы и посматривая на небо, как будто запах преследуемой ими цели улетал в небо.

Иногда человек не знает, куда идти, и не понимает, почему он пришел именно сюда. Дахý вспомнил, как больше десяти лет назад он без колебаний взял и переехал в эти края, все ради Сяо Ми. Тогда он только окончил институт лесной экологии в престижном государственном университете, а такое редко бывало в их племени. Вернее, такого вообще никогда не случалось. «Лес? И надо в магистратуру идти? А чтобы рыбачить, в магистратуру идти надо? А чтобы трахаться, тоже магистратура есть?» Дружбаны Даху подшучивали над ним. В то время коренные жители чаще всего получали степень в области родного языка или социологии, но Дахý интересовал только лес.

Недолго думая, Дахý решил сначала отслужить в армии. Как-то раз вместе с ребятами из своей роты поехал в командировку в город Х., посидели, выпили, и всей толпой завалились «на массаж» в косметический салон, что на улице перед вокзалом. Понятное дело, им был нужен не уход за кожей, а двусмысленный «массаж-детокс с маслом», который они заметили на рекламной вывеске. Дахý, поднимаясь по темной лестнице, заметил, что у него, наверное, из-за выпивки, сердце забилось намного быстрее обычного. На втором этаже были отдельные комнаты, тусклый свет. Трое друзей разошлись по комнатам, он оказался один в своей, и минут через десять в дверь постучалась девушка:

– Можно?

Дахý вообще-то совсем не видел, как она выглядит, но кивнул.

Ребята заранее, еще за столом, рассказали Дахý, как проходит обслуживание:

– «Визажистка» сначала делает массаж с маслом, а через полчаса-час скажет, чтобы ты перевернулся. Свет притушит, и будет «усиленная терапия». Тут уж переходи к делу, не стесняйся.

Дахý лежал ничком на массажном столе, и через отверстие для дыхания смотрел на пальцы ног девушки, выглядывающие из открытых туфель на высоком каблуке. Они были идеальные, как будто старательно изваянные пальчики. Дахý заметил, что сердце у него так и бьется, все равно что у загнанного охотником замбара. Девушка умело задавала вопросы: откуда он, чем занимается. Голос у нее был очень нежный, и он почувствовал себя так, точно идет по подлеску без тропинок. Слово за слово, оказалось, что девушка тоже из Тайдуна^[19], как и он сам.

Но когда настало время «усиленной терапии», Дахý занервничал, и у него все не вставал. Девушка сидела спиной к нему, как видно, очень старалась доставить ему удовольствие, но когда прозвенел звонок, Дахý так и не смог кончить, и так и не дотронулся до тела девушки. Глядя со спины, этой девушке с распущенными волосами до пояса, наверное, можно было дать только двадцать. Правда, когда речь зашла о возрасте, она без тени кокетства сказала, что ей уже двадцать восемь.

– Беби-фейс.

– Ну да, беби-фейс.

– Угу. Тебя как зовут?

– Меня зовут Сяо Ми, номер восемь. Жду тебя снова, рада буду обслужить. «Совсем как какая-нибудь телефонистка из телекоммуникационной компании», – подумал Дахý. И тут он наконец-то увидел, как она выглядит. В лиловом платье с мини-юбкой, на запястьях несколько браслетов, она была похожа на молодую девушку с улиц Тайбэя: лицо немного круглое, но не слишком плотное, и на вид очень упрямый нос. Цвет кожи был не совсем типичный для коренных жителей Тайваня, а вот глазницы – наоборот. Прежде чем уйти, Дахý все так же украдкой смотрел на ее ноги, и от этого казался еще более застенчивым, как будто даже стыдился того, что пришел сюда. «До чего красивые пальцы на ногах», – подумал Дахý.

Потом Дахý частенько приезжал в город Х. на машине один, заходил в салон, и, понурившись, говорил администратору: «Я к Сяо Ми, номер восемь». Постепенно они сблизились, иногда Сяо Ми вместе с Дахý выходила перекусить что-нибудь вечером, даже жаловалась на неприятных клиентов. Она говорила, что некоторые клиенты требовали сделать им скидку, потому что они не «выстрелили».

– Разве может сваха поручиться за рождение детей? Так ведь? – произнесла Сяо Ми по-тайваньски не совсем идеально, доставая сигарету из пачки. Может быть, из-за того, что Сяо Ми годами работала в помещении, ее кожа стала еще белее по сравнению с тем временем, когда Дахý впервые встретил ее.

Обычно Сяо Ми работала в ночную смену с восьми вечера до шести утра, а днем большей частью отсыпалась.

Дахý сначала хотел после службы в армии пойти в научный институт, чтобы исследовать тему взаимосвязи бунун и леса, но потом решил вернуться в родное селение, где работал в младшей школе учителем на замене. Через какое-то время он внезапно переехал в город Х., чтобы чаще видеться со Сяо Ми, и стал там таксистом. Каждое утро в шесть у входа в косметический салон он неизменно ждал Сяо Ми, чтобы подвезти ее домой с работы.

Сяо Ми вначале отказывалась спать с Дахý. Все старшие девушки предупреждали ее, чтобы ни в коем случае не крутила любовь с клиентами. Если не получается – пофлиртуй, но не спи с ним, «а то ни отец, ни мать тебя не признают», – так говорила Сяо Лин, взявшая шефство над Сяо Ми. Муж Сяо Лин скоропостижно скончался из-за передозировки наркотиков, и ей пришлось заняться такой работой, чтобы прокормить двоих детей. Обслуживая клиентов, она привыкла почти полностью тушить лампу, и никогда не смотрела на них.

Но время шло, и Сяо Ми все-таки не могла оставаться равнодушной к этому клиенту, который умел тихо слушать, никогда не распускал руки, почти каждый день подвозил ее после работы. Сяо Ми дала Дахý номер своего мобильника и ключи от квартиры-студии. Находилась эта квартирка неподалеку от косметического салона. Жизнь Сяо Ми все эти годы проходила между этой квартирой и «рабочим кабинетом» в салоне. Все ради того, чтобы вернуть матери отцовский долг. Бывало, когда Сяо Ми днем отсыпалась дома, Дахý покупал обед и приезжал к ней. Он тихонько присаживался рядом со сладко спящей Сяо Ми, и ему казалось, что без накладных ресниц Сяо Ми обретает почти безупречную красоту, совсем как в первый раз, когда он увидел выступающие нежные пальчики на ногах Сяо Ми сквозь отверстие для дыхания в массажном столе. Все, что он видел тогда, сводилось к этим идеальным пальчикам Сяо Ми.

Когда Дахý стал водить такси, он все равно скучал по горам. Он познакомился с новыми друзьями, походниками, и записался в спасательную бригаду. Как только в горах происходил несчастный случай, Дахý гнал на своем такси в горы и принимал участие в спасательной операции. Благодаря прекрасному знанию гор и лесов Дахý достаточно быстро приобрел известность в кругу спасателей. Он помог спасти немало людей, попавших в трудную ситуацию в горах. Горная спасательная бригада была разношерстной: гиды, учителя средней школы, были даже продавец бифштексов на ночном рынке и мелкий торговец лекарствами. Но как только давался сигнал собраться, все откладывали свои дела и становились единой командой. В свободное время члены бригады вместе ходили в походы. Среди участников таких походов было немало легендарных личностей. Были среди них и китайцы, и амúс, и бунун, а еще сакидзая и труку^[20]. Всех их объединяла любовь к горам, и они не хотели бросать горы из-за груза житейских забот.

Дахý так скучал по тем временам, что не осмеливался даже вспоминать о них, чтобы не дай бог самому повредить или ненароком изменить эти хрупкие и незащищенные воспоминания. Дахý так скучал по тем временам, но боялся, что память сольет их воедино с будущими, и потому он старался не возвращаться к ним в памяти, насколько это было возможно.

До самого вечера этого дня никаких следов. Дахý понимал, что та гора, для восхождения на которую Якобсен подал заявку, была, в общем-то, нормальная, но соседние пики, соединенные с ней тропами, были намного опаснее, чем популярные горы. Так называемые «популярные горы» были давно уже исхожены вдоль и поперек, на привычных тропах поток туристов никогда не иссякал, к тому же вход на тропу часто находится не слишком далеко от пика. Там давно уже нет смысла открывать новые пути для восхождения на гору, и все превратилось просто в оздоровительные пешие прогулки. Но окрестные горы – совсем другое дело. Они все еще хранят тайну, инстинкты, как настоящие горы. Дахý часто думал, что когда вступаешь на настоящую гору, обычные знания бесполезны. Во время поисково-спасательных операций часто случались противоречащие здравому смыслу события. Например, когда группа студентов застряла на горе Наньхудашань, на тропе спасатели находили их одежду, а температура в те дни приближалась к нулю. Один молодой спасатель недоумевал:

– Может, это какой-нибудь сигнал о помощи?

– Трудно сказать. У нас, как и в других странах, много фиксируют случаев, когда находят заблудившихся, а одежды у них остается очень мало. Это потому, что переохлаждение вызывает что-то вроде горячки, вынуждая людей сбрасывать одежду. Я вот думаю, что это не сигнал о помощи, а сигнал о том, что они заблудились, потеряли направление, и почти что потеряли рассудок. Надо торопиться. – И действительно, когда студентов обнаружили, почти все оказались без сознания, а одежды на них почти не было.

Дахý иногда ходил на тренинги зарубежных поисково-спасательных служб, и слышал от иностранцев, что многие люди, заблудившись и потеряв связь с другими на несколько дней, намеренно прячутся от спасателей. Дело в том, что они уже не могут отличить галлюцинации и обман чувств от реальности. Некоторые еще сохраняют жизнеспособность, но не отвечают на призывные крики, даже, возможно, избегают встречи со спасателями, точно испуганные звери. Поэтому во время поисков Дахý иногда кричал, а иногда просил всех членов бригады сохранять тишину и молча осматривал возможные следы. Много раз в его голове возникало ощущение, как будто он был близок к чему-то, но продолжалось это ощущение недолго, и вскоре совсем улетучивалось.

Спустя несколько дней поисково-спасательный отряд вернулся ни с чем, даже тел не было найдено. Это стало тяжелым ударом и для Дахý, и для Алисы. Для Дахý хуже всего было видеть разочарованный взгляд Алисы. В следующий месяц новые группы спасателей-волонтеров ходили в горы, но все безрезультатно. Как же так? Дахý это сильно огорчало. В газетах писали об этом случае как о странном и необъяснимом происшествии, ведь после обычных несчастных случаев в горах всегда остаются трупы, но на этот раз будто бы дождевое облако кануло в реку: невозможно ни выследить, ни обнаружить.

Как и во всех подобных странных происшествиях, работа спасателей постепенно сошла на нет. Мир похож на невообразимую гигантскую машину, которая не останавливается из-за того, что некоторые люди пропадают без вести. У Дахý на сердце был груз этой загадки, а также обещания, данного Алисе, и потому он решил еще раз подняться в горы. Правда, теперь у него на уме новый маршрут, новая идея.

В отличие от других коренных народов Тайваня, бунун – горный народ. Дахý был младшим сыном и наследовал имя своего дяди, старшего брата отца. Дахý означает плод мыльного дерева. Мыльное дерево неприхотливое и выносливое, что практически совпадало с характером Дахý. Но каким бы стойким не был его характер, ему непросто было оставаться с Умáв один на один. Дахý вспомнил, что, когда Сяо Ми ходила беременой с Умáв в животе, у нее часто менялось настроение. Работать в косметическом салоне она больше не могла, потеряв месячный доход в сто тысяч новых тайваньских долларов. Но в этом городке для таких молодых, как Сяо Ми, единственной радостью в жизни были наряды и украшения. Вместе с тем за время работы она, как и многие другие девушки, пристрастилась к наркотикам. Дахý несколько раз заставлял Сяо Ми бросать, но она, хотя и полагалась на мягкий и спокойный характер Дахý, при этом хотела от жизни чего-то большего, часто устраивала сцены покорному и кроткому Дахý. Сяо Ми мучило собственное самолюбие, вот она и продолжала покупать наркоту у одного из бывших клиентов – лишь бы забыться.

Вообще-то Дахý сам по себе не был сильным человеком, но он не хотел, чтобы другие видели его слабым. Так что ему оставалось проводить больше времени за рулем такси и тем самым избегать ссор. Однажды, когда он вернулся домой, он заметил, что скутера не было, открыл дверь и услышал плач Умáв, которая лежала на кроватке одна. Больше дома никого не было. Дахý увидел записку следующего содержания: «Я поехала в Тайбэй, хорошенько присмотри за Умáв». Наверное, Дахý мог бы легко отыскать Сяо Ми, но он не стал этого делать. Он сгонял в гипермаркет «Перекресток», купил детское автокресло, и продолжил, как и раньше, работать таксистом, ездил вместе с Умáв на переднем сиденье, водил такси и разговаривал с ней.

Когда Умáв слушала истории, ее глаза светились, как у замбара, но стоило только остановить рассказ, как глаза тут же превращались в каменные. Потом Умáв засыпала, и ее малюсенькое тельце медленно и спокойно дышало в машине, иногда дыхание внезапно сбивалось и начинался громкий плач. Хотя она и была еще младенцем, но Дахý чувствовал, что Умáв как будто что-то известно, словно раненому птенцу. Дахý каждый день переживал, думая о том, какой мир ждет ее в будущем, потому что он знал, что в реальности раненым птенцам в лесу не удастся избежать гибели.

Дахý идет по горной тропе в одиночестве, постепенно отклоняясь от тропы, она исчезает, и наконец становится видна звериная тропа. Дахý знает, что теперь он действительно ушел «в горы». Это совсем не те твердые и прочные горные тропы, и не те тропинки, на которых походники протягивают канаты и оставляют пластиковые знаки. Камень и Луна то появляются, то пропадают в лесу. Они лаем дают знать хозяину о своем местоположении. Для бунун очень важно выбрать смелых, обладающих чутьем тайваньских собак, чтобы из них получились охотничьи псы: они твои спутники, больше, чем просто гончие. Отец раньше говорил, что нужно присмотреться к выражению глаз и к хвосту. У неуверенной в себе собаки хвост не стоит пистолетом, а у недалекой собаки невыразительный или беспокойный взгляд. Беспокойный пес не сможет понять, где в лесу поджидает опасность.

У Дахý хороший навык передвижения по лесу. Дахý часто в шутку говорил друзьям, что у бунун люди ростом выше ста семидесяти сантиметров считаются инвалидами: ведь если ты слишком высокий, то пробираться сквозь лес очень непросто. Камень и Луна идут на шаг впереди хозяина. Они нашли источник, маленький горный ручей. Ручей звонко шумит, как будто разговаривает. Дахý достал газовую горелку, для начала вскипятил чай. Выпив чай, он осмотрелся. На время будто бы забыл, что в горы его привели невеселые дела. В горах неспокойно, да в таких местах никогда не бывает спокойно. Дахý заметил, что многие животные, добравшись до воды, начинают самозабвенно издавать какие-то особенные, только им присущие звуки.

Как-то раз отец взял его с собой в горы на охоту и рассказал ему одну историю. Мальчику нравилось ходить с отцом на охоту именно потому, что отец рассказывал истории. Глядя на его ружье за спиной, слушая, как осматривающий капканы отец рассказывает истории, Дахý испытывал радость. Однажды они сидели у ручья и отдыхали. Отец сказал:

– Раньше ручьи не умели говорить, знаешь?

– А почему тогда потом начали говорить так много?

– Ведь мы, бунун, живем глубоко в горах, жизнь у нас тяжелая, надо все время охотиться или возделывать землю, времени больше ни на что не хватает. Поэтому люди в селении не любили танцевать. Лишь иногда песни пели, но никто эти песни не записывал. И вот однажды мужчина и женщина пошли в горы работать, они уже давно нравились друг другу, хотя и не показывали вида. Они были очень рады, что вместе пошли в горы, поэтому пели песни, которые сами и сочинили: то ты поешь, то я пою, вот так. А потом они дошли до места, где через ручей было перекинуто дерево, это был мост, и очень узкий мост, по которому они пошли вместе. Кто же мог подумать, что то ли мужчина отвлекся, то ли женщина, может быть, о чем-нибудь задумалась, и она упала с моста. Он хотел ее спасти, и тоже свалился в ручей.

– И погибли?

– Не совсем погибли, Дахý. Знаешь, бывает, что человек не живет, но и не умер. Вот с ними двоими как раз так и вышло, они стали голосами ручья.

Человек не живет, но и не умер? Дахý не мог этого понять.

– Говорят, что с тех пор ручей издает такие звуки – «жур-жур-жур-жур», – ты послушай, разве не приятно его слушать? И вот бунун, когда охотились в горах, или когда возделывали землю, иногда, часто и всегда долго-долго слушали этот шум ручья. Ну а когда некоторые бунун захотели подражать этому звуку, то получился писус-лиг (гармония).

Отец Дахý был очень хорошим певцом и охотником, но в жизни на равнине он оказался неудачником. Он часто переживал из-за того, что не мог держать себя в руках, на заводе из-за мелочей конфликтовал с другими. В общем, ему нравилось по выходным ходить в горы с ружьем за плечами, выходить один на один с горным кабаном, с ностальгией вспоминать старых охотников бунун, их славные и страшные истории. Дахý никогда не забудет, как первый раз участвовал в облаве на зверя, и какие тогда были глаза у отца. Собаки бросились загонять зверя, а отец давал указания другим охотникам, чтобы они рассредоточились в окружении. Пот заливал глаза Дахý, так что он еле видел дорогу, и ему оставалось только прислушиваться и, доверившись инстинктам, нестись сломя голову к своему месту. Он услышал несколько выстрелов в разных местах, звуки стрельбы летали, парили над лесом, как птицы, и улетали, не оборачиваясь.

Дахý захотелось спеть песню, но рядом никого не было, чтобы подхватить. Он спел несколько фраз, но все равно чего-то не хватало. Потом вытащил полоски сушеного мяса и бросил Камню и Луне, а сам сорвал водяной сельдерей, чтобы взбодриться, проглотил вместе с чаем. Камень и Луна – его семья в лесу. Дахý подумал и решил вечером разбить лагерь чуть повыше, там недалеко была вода, и не было опасности камневалов. Он повернул голову и сказал Камню и Луне:

– Ладно, сегодня вечером хорошенько выспимся, а завтра продолжим поиски. Даже Луне нужно иногда отдыхать, да?

Дахý смотрел на небо, на деревья, на звезды, вспоминая слова, которые говорили старейшины в селении: «Надо чаще разговаривать с небом, с лесом, с облаками или звездами, потому что, наверное, в их обличье приходят Диханин (боги). Если ты не будешь говорить с ними, Ханито (духи) появятся, когда ты останешься один». Дахý хотел поговорить с ними, но не знал, что сказать.

Вокруг послышались крики мунтжаков, похожие на собачий лай, трескотня насекомых. Дахý увидел, как вылетают мотыльки темной окраски и забираются на его фонарик. Через некоторое время он заметил, что мотыльков стало как-то чересчур много. Некоторые из них были огромными, каких он видел еще в детстве. Он слышал от походников-энтомологов, что таких мотыльков называют павлиноглазка атлас. Другие мотыльки, бледно-зеленого водяного цвета с длинными и очень красивыми хвостами, называются павлиноглазка селена. А те, у которых узор в виде глазок на крылышках, точно на тебя уставились тысячи глаз, обычно называют айлантовый шелкопряд. Эти мотыльки летают редко, они привыкли незаметно сидеть на стволах деревьев, притворяясь частью дерева.

Внезапно Дахý почувствовал, что издалека к нему медленно приближается едва уловимая тень. Он поднял глаза, чтобы получше рассмотреть ее, – и тут увидел, что полил дождь. Каждая ниточка дождя светилась, будто бы сама луна, превратившись в дождь, снизошла на Дахý.

Глава 11

Мусороворот в океане

Встав рано утром, Хафáй начала убираться в «Седьмом Сисúде». В это время суток у нее бывало самое хорошее настроение. Соленый воздух с улицы смешивался с запахом соломенных циновок и деревянных стульев, превращаясь как бы в аромат печенья. Этот запах из детства на какое-то время отвлекал ее от неприятных мыслей.

В первое воскресенье июля в «Седьмом Сисúде» появилась пара, мужчина с женщиной, которых раньше Хафáй никогда не видела. Они пришли, сели на место у «маяка», установили видеокамеру, и все утро так и просидели. Он был рослый, в жилете фотографа, на котором, казалось, не было ничего, кроме карманов. За плечами у него был огромный операторский рюкзак. Смуглая кожа, стриженая голова, веки без складок, – он производил впечатление мужчины, который любит спорт, но при этом серьезно относится к деталям. А у женщины яркий макияж вокруг глаз, костлявая фигура, лицо какое-то не очень настоящее. Надо же, пришла сюда в серебристых туфлях на каблуках, такое только по телевизору и увидишь. Ну ладно, Хафáй с натяжкой признала ее красоткой.

Красотка, сев за столик, включила планшет и уткнулась в экран, как будто больше вообще не хотела видеть своего напарника. Мужчина установил монокулярный телескоп и профессиональную видеокамеру, марка которой была специально закрыта наклейкой. Но Хафáй с первого взгляда поняла, что они точно не за птицами приехали наблюдать. Ее знакомые орнитологи-любители как-то говорили, что выше по течению фабрика ограничила спуск воды, плюс всякое загрязнение, в итоге там, где речка впадает в море, рыбы стало так мало, так мало, что за эти годы птицам у устья речки никакого житья не стало. Тем более, если смотреть со стороны «маяка», сегодня никаких птиц вообще не увидишь, только серую дымку.

– Отдыхать приехали?

– Нет, сегодня работаем – наблюдаем за морем, – ответил мужчина.

– Я уже столько лет здесь наблюдаю. А море и вправду дело тонкое. Вы не спешите, устраивайтесь поудобнее, – шутливо заметила Хафáй. Может быть, они здесь для того, чтобы снимать дом Алисы? Несколько лет назад репортеры тут околачивались, специально приезжали, снимали. Она включила стереосистему и поставила старенький компакт-диск, песню Панай^[21] «Может быть, однажды...». В то время Панай нравилась многим молодым людям. Она сама один раз на берегу как-то услышала, как Панай пела живьем, и была в восторге. Хафáй чувствовала, что Панай пела эту песню нарочито легко и расслабленно, но получался тяжелый привкус, как будто это «однажды» никогда не наступит.

Мужчина решил заказать блюдо дня. Хафáй приготовила сегодня специальное блюдо, назвав его «Обед трёх сердец», потому что главными ингредиентами в нем были сердцевины диких овощей трех видов: пандан душистый, мискантус и альпиния. Вчера Хафáй сама ходила все собирать. На второе можно было заказать жареную рульку дикого кабана или приготовленную на пару рыбу. Мужчина подошел к стойке, протянул визитку. Ну точно, оператор какого-то телеканала, а женщина – выездной корреспондент.

– Зовите меня просто А-хань.

– А меня Лили, – сказала красотка с подведенными глазами, длинными ресницами и сине-зелеными зрачками.

– А о чем репортаж будете делать? Нашему заведению публичность ни к чему.

– Вы не так поняли... Про ваш бар тоже, конечно, можно рассказать... Но в этот раз мы не по кулинарной теме. Тут прошла информация, что мусорный остров, дрейфующий в океане, столкнется с землей где-то в этом месте.

– Какой еще остров?

– Тот, который недавно в новостях показывали. Да и не остров это, вернее «мусороворот». Эх, у вас тут, смотрю, и телевизора нету?

– Нет. – Телевизор был одной из тех вещей, которые Хафáй ненавидела, газет она тоже не заказывала.

Лили моргнула накладными ресницами и стала объяснять:

– Где-то лет тридцать назад какие-то ученые обнаружили, что мусор, который люди выбрасывали в моря, из-за океанских течений превратился в большую плавучую кучу. Трудно даже представить, не так ли, ха-ха, жутко интересно! И теперь эта куча мусора вот-вот достигнет наших берегов. Во всем мире следят за этой новостью. Знаете, вы могли бы нам помочь.

– Чем помочь? – Хафáй так и не поняла, почему эта новость такая интересная.

– Разрешите нам отсюда поснимать. У вас такой view^[22] хороший. К тому же мы у вас потом возьмем интервью.

– Не надо, я не хочу по телевизору, – замахала рукой Хафáй. – А другие журналисты тоже сюда приедут? – обеспокоенно спросила она.

После обеда в соседних гостиницах и гестхаусах уже поселились журналисты, среди которых оказалось немало зарубежных корреспондентов. В небе время от времени кружили вертолеты и парапланы. Высокие и низкие журналисты всех оттенков кожи заполонили пляж, некоторые даже поставили палатки. Впрочем, Хафáй больше не впускала журналистов, кроме А-ханя и Лили. Если бы могла, она и этих двоих спровадила бы, прогонять клиентов было не в ее правилах, так что она просто не впускала новых. А-хань и Лили были несказанно рады, когда Хафáй рассказала им об этом:

– Тогда только у нас будет картинка с таким ракурсом. Сейчас что ни новость, все берут интервью у одних и тех же людей, даже видеокамеры ставят в одном и том же месте, – вот нам и приходится голову ломать, – сказал А-хань.

– Вертолет обнаружил край мусороворота в открытом море, – сказала Лили, которая по планшету связывалась с вертолетом и со студией в Тайбэе. – Но за последнее время прибрежное течение было очень мощное и вытеснило мусороворот обратно, так что пока не ясно, когда произойдет столкновение с берегом. Правда, в новостях нашего телеканала эксперты говорили, что как только область низкого давления переместится на север от острова Лусон, воздушные потоки разобьют мусороворот надвое, и одна часть пойдет на Японию, а другая, вероятно, сюда.

– Так сняли бы все это с вертолета, делов-то! – недоумевала Хафáй.

– Сняли, уже была картинка с вертолета, но в последние несколько дней ветер очень сильный. К тому же горючее для вертолета стоит недешево, все время летать не получится. Нам главное заснять тот момент, когда мусороворот столкнется с островом. Да, еще надо опросить местное население, что они об этом думают, – сказал А-хань. – Кстати, здесь поблизости можно у кого-нибудь арендовать лодку и выйти в море?

– Может быть, А-лун поможет. Я тебе дам его телефон. – А-луном звали молодого рыбака, который еще занимался резьбой по дереву.

Хафáй смотрела на такое знакомое море, но у нее по-прежнему не укладывалось в голове все то, о чем рассказали Лили и А-хань. Все равно что арифметическая задачка, из тех, которые в детстве она никак не могла решить. Вещи, которые мы когда-то выбросили и которые, как мы думали, океан способен переварить, всё то, что унесло с отливом, теперь вдруг медленно плывет назад, возвращается.

– А вон в том доме кто-нибудь живет? – Лили показала в сторону «маяка» на дом за окном, но Хафáй могла не смотреть туда, она и так уже поняла, что речь зашла о доме Алисы.

– Конечно, живет.

Алиса уже давно привыкла к тому, что течение приносило недоступные ее пониманию вещи.

После того, как она подобрала Охаё, в жизни Алисы словно приоткрылась дверь, из которой луч света проник во тьму. Каждое утро она просыпалась с его мяуканьем. Насыпав ему корма, Алиса садилась у «окна в море» за письменный стол и долго неподвижно сидела, или писала что-нибудь без разбора, безо всякой цели. Писала она не на компьютере, а в блокноте; да и не писала, а лучше сказать, совершала какой-то обряд, напоминающий молитву, или моление, обращенное к морю. Казалось, сам факт появления Охаё вселил в нее некую веру в то, что раз Охаё смог встретить ее, значит, и Тото, быть может, встретит что-то, что возьмет его к себе. Эта вера позволила ей отбросить мысль о смерти.

Поначалу она думала, что отдаст Охаё в хорошие руки или в приют. Но всякий раз, положив его в купленную в ветеринарной клинике сумку для переноса домашних животных, она выпускала его, – ничего не могла с собой поделать. Она гладила его по головке, давала ему лизать свои руки маленьким язычком, мерцающим, как искорка. Казалось, он понимал, что прикасавшийся к нему человек нуждался в нем. Когда она писала, он бесцеремонно устраивался у нее на коленях, а иногда нагло залезал на блокнот и лежал, ни в какую не желая уходить. Этот пройдоха прекрасно знал, что Алиса не в силах оттолкнуть его. Ей оставалось лишь продолжать писать что-нибудь или, словно в трансе, смотреть на море. Честно говоря, цвет у моря теперь совсем не тот, что раньше, во времена юности. Оно стало каким-то серым, потускнело, и света, который исходит от моря, почти не видно. Похоже на отчаявшихся, начинающих полнеть женщин средних лет после нескольких лет в браке, которых иногда встречаешь на улице.

Иногда Алиса все думала, думала, или писала, писала, и засыпала прямо за столом. Охаё в определенный момент, встряхнувшись всем телом, выпрыгивал из окна. В самом начале Алиса побаивалась, что он не вернется, а потом заметила, что он не только выучился прыгать по стульям и табуретам, самостоятельно добираясь до берега, но и плавать научился. Алиса смотрела на него из окна, обращенного к задней двери, как он, не оборачиваясь, исчезал в зарослях травы. Алиса не знала, было ли это совпадением, но она могла выдержать одиночество не дольше двух-трех часов, а потом к ней возвращались мысли о самоубийстве, и в следующее мгновение Охаё представал перед ней во всей красе. Его мяуканье в самый подходящий момент блокировало мысли о смерти, как будто кто-то намеренно задвигал засов на невидимой двери, ведущей к небытию.

Когда Алиса начала работать в институте, очень долго она печатала тексты на компьютере, чтобы было быстрее. Одно время у них в институте было модно пользоваться голосовым вводом, и Алиса тоже попробовала это нововведение. В результате, когда она снова стала писать от руки, ей это давалось с трудом, она даже забыла, как правильно писать многие иероглифы. Самым неудобным было отсутствие кнопки «отмена ввода», нельзя было стереть написанное, нажав клавишу «delete»^[23]. Иногда весь лист, почти исписанный до конца, приходилось комкать и выбрасывать. Правда, Алисе все-таки нравилось то чувство, когда слова на время задерживаются в голове, а затем черта за чертой обретают форму на бумаге. Как будто стебель травы вырастает из земли, тихо шурша, а потом – хлоп-хлоп-хлоп – ты сам срезаешь его газонокосилкой, и дальше ждешь, пока вырастет новый. Алиса попыталась вспомнить, почему, когда она была маленькой, ей нравилось писать рассказы, но вспомнить не могла. Это чувство было похоже на многочисленных перелетных птиц, которые в последние годы улетали и больше никогда не возвращались на Тайвань. Видя, что она постепенно превращается в пишущую машинку, Алиса становилась очень раздражительной, вымещая свой гнев на статьях, которые по долгу службы ей приходилось рецензировать. «Как же им не стыдно за такую писанину зарплату получать!» – думала она. Со временем Алиса своей невообразимой строгостью заработала себе дурную славу. «Не отдавайте ей рукопись на рецензирование», – перешептывались вокруг. В итоге в академическом сообществе вокруг нее образовался вакуум. Было похоже на то, как в аквариуме особо свирепую рыбу помещают в отдельную акриловую коробку, чтобы изолировать от остальных.

Несколько дней назад Алиса решила, что пора написать чего-нибудь, и поехала в город в недавно открытый книжный магазин, чтобы найти подходящий блокнот. Хотя с компьютерами по популярности блокнотам не сравниться, но меньше их от этого не становится. Людям почему-то нравится иметь под рукой такой блокнот и записывать туда всякие вещи. Так что в книжном было полным-полно разных тетрадок, блокнотов и записных книжек. Она присмотрела себе блокнот с синей обложкой, на которой не было написано ни слова, только совершенно синяя обложка. Но внутри «бумага» на ощупь была необычной. Она спросила у продавца, и продавец объяснил:

– Это импортный блокнот из Германии. Очень особенный! Вы можете купить это органическое зелье из разных трав, и после того, как напишете что-нибудь и захотите переписать, можно очень легко все стереть с его помощью. А льняная бумага очень традиционная, особенно на ощупь.

– На вид как бумага, совсем как настоящая!

– Нет, нет, вы не поняли, это и есть настоящая бумага.

Ну да, тоже верно. Сначала у нее уже была идея бумаги, поэтому она стала принимать созданную из других материалов бумагу за «подобие бумаги», за фальшивку, эрзац бумаги. Быть может, она попала в ловушку мышления. Алисе пришло в голову, что образ новой бумаги чем-то напоминает весь окружающий ее мир, но в чем именно состояло сходство, она никак не могла понять. Только на пути домой ее осенила внезапная мысль. Лет десять назад на острове начали пропагандировать «зеленый образ жизни» и «медленную жизнь». По сути дела, все сводилось к очередной погоне за модой. Тайваньцам вообще присуще стремление ко всему новому, но не ради сути вещей, а ради «новинки» как таковой. Это «новое» действует на островитян как заклятие, как волшебная флейта, звуки которой увлекают за собой. На этой бумаге, по-видимому, будет временное пристанище для всевозможных «новых» идей. Правда, не в цифровой форме, а в самых что ни на есть настоящих линиях и чертах, словно этот текст действительно нужен, cловно он и вправду останется навсегда.

– Да, в этом и есть сходство.

Алиса купила сразу несколько разных тетрадок. Сидя перед окном с видом на море, иногда она в подражание «Алисе в Стране чудес» сочиняла стихотворение, похожее на мышиный хвост, иногда рисовала крепко спящего Охаё, а иногда переписывала записи Тото о насекомых. Аврора ласточкин хвост (гора Лишань), серая хвостатка (гора 92 в уезде Наньтоу), жук-златка тамамуси (гора Мэйшань в уезде Цзяи), вороной жук-олень (Таинственное озеро), рогач Мотидзуки (горы Лалашань)... Алиса заметила, что у насекомых некоторые названия просто волшебные. И со временем эти названия перестали казаться ей чуждыми, она почти запомнила их наизусть. Теперь у нее в голове как будто помещались лес с горой.

Сегодня Алиса опять пробовала писать рассказ. Она все думала о том, что на этой бумаге можно написать столько рассказов, сколько душе угодно. Напишешь один рассказ, сотрешь его и потом напишешь еще один. А тот, кто однажды прочитает написанное, будет думать, что это всего-навсего один рассказ, а на самом деле – бесчисленные рассказы. Правда, в данный момент в ее голове вертелась только первая строка:

Впереди раскинулся невиданный прежде лес, точно лес со страниц книги, выросший наяву.

И это было все, что Алиса написала, ни строчки больше. Впрочем, ей было все равно, ведь она писала просто так, ни для чего. Тем более даже эта строка уже вполне могла быть названа отдельным рассказом. Так что она отложила ручку и высунулась из окна, чтобы почувствовать сегодняшнюю погоду. Но как только она это сделала, то увидела, что между ее домом и «Седьмым Сисúдом» множество людей, некоторые ставят палатки, а некоторые направили на ее дом объективы видеокамер. Она смотрела и не верила своим глазам. Видеокамеры заметили, что из дома кто-то высунулся, и в молчаливом согласии повернулись в ее сторону, как будто завидели свежую добычу.

Внезапно Алиса впала в состояние, близкое к паническому, и почувствовала, что дневные краски и отражение света с морской глади окружили ее причудливым дрожанием, приведя ее в полное замешательство. Она почувствовала, словно что-то вот-вот готово было выскочить из ее груди. В следующее мгновение она одним махом выпрыгнула из окна, как дельфин.

В каком бы месте Дахý ни находился в эти дни, он постоянно вспоминал тот день в горах, когда в долине, погруженной в молочный туман, неизвестно откуда, точно дождь, появился молодой человек.

Разве может кто-нибудь по-настоящему «вернуться» в горы? Он перевел взгляд на Умáв, которая как раз снимала заколку, проверяя, ровно ли у нее лежит челка. Она проделывала это так сосредоточенно, что больше ни на что не обращала внимания.

Дахý можно было считать завсегдатаем в лапшичной «Старый Шаньдун». Как обычно, он заказал отварную лапшу со свининой и суп с мясными шариками, а Умáв – пельмени с говядиной. Контуры лица Умáв были типичными для бунун, но кожа у нее была необыкновенно белая. Дахý думал, что дети с такой внешностью, как у Умáв, рождаются и живут в городах, смотрят телевизор, вместе с другими детьми интересуются модой Тайваня, Америки, Японии и Южной Кореи, или других стран, из интернета узнают о том, как одеваться и как жить. В этом смысле, может быть, их поколение бунун уже можно считать новой расой, если сравнивать с прежними? Умáв снова прикрепила заколку и стала играть пальцами по краю стола, как будто по воображаемых клавишам, напевая «пам-парам-пам-парам». Дахý подождал, когда она доиграла один пассаж, и спросил:

– Что за песенка?

– «Радостный кузнец».

– А, «Радостный кузнец»!

Несколько лет назад Дахý отправил Умáв учиться играть на фортепиано. Как и многие родители, в этом Дахý следовал моде на музыкальное образование. Для Умáв это занятие стало самым любимым. Только вот сам Дахý ничего не понимал в музыке. Ему было невдомек, кто написал «Радостного кузнеца», у него не было никаких музыкальных ассоциаций, ни одной ноты в голове. Он даже не мог вспомнить ни одного знакомого кузнеца. А почему вдруг кузнец радостный, а не, скажем, грустный? Те кузнецы, которых он видел в фильмах, казались ему невеселыми, по крайней мере, когда те работали в кузнице, выражение лица у них было совсем не радостное. Да и вообще, в наше время, может, и кузнецов-то не осталось.

По телевизору красивая ведущая как раз сообщала на стандартном китайском языке одну удивительную новость. Звук был включен на полную громкость, но колонки, видимо, сломались, из-за треска было плохо слышно, можно было еле-еле разобрать слова «мусор», «остров», «Тихий океан». Голос ведущей был резкий и крикливый. Почему-то теперь на телеканалы все чаще берут ведущих, говорящих крикливыми голосами.

В лапшичной все столы и стены были сальные, но Дахý казалось, что именно в таком заведении подают самые вкусные закуски. Вот только владелец лапшичной был всамделишным местным жителем, а не каким-нибудь шаньдунцем. Просто его сын женился на девушке из Шаньдуна, вот и поменял название. С появлением невестки вкус пельменей изменился. Дахý потому узнал, что тесто делали по-другому, но начинку не меняли.

Дахý нашел пульт и сделал звук телевизора тише, потом открыл лежавшую на столе слипающуюся газету и увидел ту самую новость дня, о которой только что рассказывала ведущая. Заголовок гласил: «Кризис на побережье! Мусороворот скоро доберется до Тайваня».

[Редакционная статья] Тайвань окружает мусором! В 1997 году океанолог Чарльз Мур впервые обнаружил обширную область искусственных пластиковых отходов в северной части Тихого океана, названную крупнейшей в мире мусорной свалкой, также известной как мусорный остров, или мусороворот (trash vortex). Удерживаемый на месте подводными океаническими течениями, мусороворот начинается в 500 морских милях от Калифорнии и простирается до побережья Японии.

По воспоминаниям Мура, он обнаружил мусороворот после участия в парусной регате «Транспак» из Лос-Анджелеса на Гавайи. Днем ранее он шел на своей яхте и, отклонившись от курса, оказался в районе Северо-тихоокеанского водоворота. По его словам, он как будто попал в четвертое измерение. Там практически всегда был штиль, из-за области повышенного атмосферного давления океанические течения замедлялись, и мореплаватели, как правило, старались избегать этих мест. Мур видел, что мусор окружает его со всех сторон, так было день за днем. Понадобилось примерно семь дней, чтобы покинуть район этого огромного водоворота. Если принять Гавайи за центр, то к востоку и западу от них находятся два района мусороворота. По оценке Мура, в 1997 году объемы мусора, захваченного водоворотом в северной части Тихого океана, составляли более 100 млн тонн. К настоящему времени площадь мусороворота увеличилась, и объемы мусора, по самым скромным подсчетам, уже достигли 200 млн тонн.

После обнаружения мусороворота в северной части Тихого океана Чарльз Мур, унаследовавший большое состояние семьи нефтепромышленников, решил оставить бизнес и посвятить себя делу охраны окружающей среды. Он основал Фонд океанологических исследований «Алгалита». По его словам, борьба с мусороворотом может служить метафорой пробуждения человека перед лицом глобального потепления, и он готов возглавить эту борьбу.

По словам главы Фонда океанологических исследований «Алгалита» Маркуса Эриксена, в прошлом мусор, попавший в водоворот океанических течений, был биологически разлагаемым, но современный пластик или композитные материалы очень устойчивые, поэтому сейчас в Большом тихоокеанском мусоровороте находят предметы, сделанные еще полвека назад. Многочисленные благотворительные фонды вкладывают средства для изучения структуры мусорных островов, а также с целью изобретения растворителя, способного «ликвидировать» мусор. Однако все эти усилия ни к чему не привели, так как растворители содержат различные токсические вещества, способные привести к гибели всего живого в акватории рядом с мусороворотом.

Ученые считают, что 20 % мусора выбросили в океан с кораблей и нефтяных платформ, а остальной мусор поступает из районов суши, расположенных вокруг Тихого океана. Полупрозрачные предметы всевозможной формы в основном находятся под водой, поэтому спутники не могут зафиксировать мусорные острова, некоторые из них видны лишь с борта корабля. Молекулы пластика действуют как губки и поглощают различные опасные химические вещества, такие как углеводород и ДДТ. Таким образом эти вещества попадают в пищевую цепочку. В трупах морских птиц находили зажигалки, зубочистки, пластиковые шприцы, которые морские птицы и черепахи принимали за пищу и проглатывали. «Тот факт, что отходы человеческой жизнедеятельности попадают в океан, затем становятся пищей морских животных, и, наконец, снова появляются на человеческих тарелках, на самом деле прост», – говорит Эриксен.

После десяти с лишним лет работы Фонд океанологических исследований «Алгалита» обанкротился и был вынужден прекратить свою деятельность, а мусороворот по-прежнему существует. Он распался на несколько частей, одна из которых направляется на запад, в сторону нашего острова Тайваня. Министерство окружающей среды и природных ресурсов несколько лет назад обсуждало с Соединенными Штатами возможность проведения работ по извлечению мусора из моря или перенаправлению движения мусороворота, но масштабы проблемы слишком велики, и такая работа не привела бы к желаемому результату, поскольку извлеченный мусор негде было бы закопать. В настоящее время мусороворот с течением Куросио приближается к восточному побережью Тайваня. Министерство окружающей среды предупреждает жителей прибрежных районов о возможной эвакуации, поскольку неизвестно, насколько вредные вещества содержатся в неразлагаемом мусоре, который годами дрейфовал в море.

«Ну и дела, ерунда какая-то», – подумал Дахý. Он обернулся к Умáв и сказал:

– Тут мусорный остров несет к нашему берегу.

– Какой мусорный остров?

– Значит, так, – Дахý потянул за край пластиковой скатерти, – мы вот такие штуки выбрасываем в море. Мало-помалу там они сбились в кучу, такую огромную, что стали островом.

– Мои шлепанцы тоже туда попали?

– Может, и так.

– А твой бинокль тоже туда попал?

– Скорее всего.

– А мамина резинка для волос тоже попала туда?

Дахý не ответил. Когда Умáв была совсем маленькая, как-то раз она где-то нашла резинку для волос. Дахý с первого взгляда стало ясно, что это осталось от Сяо Ми. Он забыл выбросить, или умышленно не стал выбрасывать такую мелочь. Умáв спросила его, мамино ли это, а он сказал, что нет. Умáв сказала, что да, а он сказал, что нет. Умáв сказала «точно», не стала ждать его ответа, забрала резинку для волос себе. Но во время последнего наводнения резинка уплыла неизвестно куда. Дахý думал, что Умáв давно забыла об этом.

А вот когда речь зашла о бинокле, Дахý снова вспомнил, что случилось в тот день.

После того, как Алиса сходила с ним по одному из поисковых маршрутов, Дахý, следуя интуиции, вдруг решил попробовать другой маршрут. В тот день он отправился в горы один, и все время с ним происходили какие-то неприятности. Самой большой неприятностью стала потеря бинокля, который он носил с собой десять с лишним лет. Перекладывая вещи в рюкзаке, он случайно отвлекся, и бинокль в одно мгновение свалился в речную долину. Это была фирменная оптика, купленная еще в студенческие времена. Чтобы накопить на бинокль, он целый месяц питался лапшой быстрого приготовления. Из-за того, что место падения было у скалы, отыскать бы вряд ли удалось. Дахý расстроился и решил сделать ранний привал, достал листья бетелевой пальмы, сорванные у подножия горы, свернул с двух сторон к центру, швейцарским ножом проделал отверстия с каждой стороны, заострил бамбуковые щепки и продел так, чтобы получилась тарелка. По дороге он собрал побеги горного бамбука, и сейчас срезал с них кончики, а толстые головки очистил от кожуры. Ему захотелось сварить суп.

В тот самый момент, когда он стал разводить костер, он как будто заметил чей-то силуэт, уходящий на край долины.

Обычно в такой ситуации Камень и Луна должны были бы пуститься за человеком, но обе собаки даже не шелохнулись, точно вообще ничего не заметили. Дахý окликнул, и только тогда собаки будто очнулись от глубокого сна. Он последовал за тенью, но не бегом, ведь будь это походник, это могло бы его напугать и привести к беде. Поэтому Дахý попробовал поговорить с тенью:

– Эй, друг! Все в порядке, я в горах просто охочусь. Давай выпьем чаю, у меня тут хороший чай есть, и вино тоже имеется.

Он с собаками медленно приближался к тени, но внезапно увидел, что тень как будто специально держит его на расстоянии. Казалось, это был мужчина среднего телосложения, ну или молодой человек крепкого телосложения. Несколько раз Дахý думал остановиться, может, обычный человек пошел в горы, привык ходить один, так зачем зря его беспокоить? Но когда он замедлял шаг, у него возникало уверенное ощущение, что мужчина машет ему рукой. К тому же тут Камень и Луна опередили его, так что Дахý пришлось идти за ними.

Тень мужчины, Камень, Луна, Дахý, – единым отрядом следуя друг за другом, они в молчаливом согласии продолжали преследование. Примерно через полчаса тень ушла в низкий кустарник. Дахý был от нее на расстоянии в десять с лишним метров, и cмог увидеть это движение только в слабом лунном свете. Подойдя к кустарнику, он колебался, лезть туда или нет, и тут Камень и Луна, точно проснувшись после долгого сна, разом залаяли как сумасшедшие. Дождь полил сильнее, капли со стуком били по кронам деревьев, и Дахý быстро надел дождевик.

Кустарник был слишком низким даже для бунун, и Дахý пришлось опираться рукой на землю, чтобы пролезть. Он почти что полз вперед, и только через некоторое время смог снова выпрямиться. В этот момент луна как раз вышла из-за туч, и сквозь темноту он увидел, что стоит у основания огромного утеса. Так как Луна с Камнем делись неизвестно куда, Дахý сначала попробовал на ощупь, ровная ли впереди дорога. Оказалось, что прямо у носков его стоп начиналась большая дыра шириною с размах рук взрослого человека, а рядом – корень исполинского камфорного дерева, под тенью которого эту дыру нелегко было заметить. Так как света не было, дыра казалась глубокой, настоящей бездной. Тут из-за сбившегося дыхания и попавшей в нос дождевой воды Дахý поперхнулся и закашлялся так, что стало больно в груди. Могла ли тень привести его сюда, чтобы показать эту дыру?

Дахý громко позвал Луну и Камня, и вскоре они прибежали. Он решил сначала вернуться на место привала, приготовить скальный крюк, веревку и налобный фонарик. Он чувствовал, что должен спуститься в эту дыру.

– Папа, смотри! – Умáв вытащила Дахý из воспоминаний. Она показывала на телевизор.

Дахý взглянул на экран. Неужели это «Седьмой Сисúд»? Он с первого взгляда понял по перспективе, что снимали с того самого места у «маяка».

Камера повернулась, и вот на экране промелькнул дом Алисы, всего несколько секунд. Из окна дома, обращенного к «Седьмому Сисúду», выглядывала чья-то голова. Это была Алиса.

Почти не тратя времени на раздумья, Алиса на экране одним махом выпрыгнула из окна и упала в море. По телевизору было видно, что ее падение не подняло заметных брызг. Похоже было на то, как ныряет дрессированный дельфин на идеально поставленном шоу.

* * *

Ателей песнями измерял время, прошедшее с тех пор, как он отчалил с Ваю-Ваю. Кудесник моря говорил, что раньше ваювайцы сочиняли песни для всех звезд, а поскольку звезд не счесть, значит, никому не под силу выучить все ваювайские песни. Если же кто-нибудь скажет, что спел новую песню, то этот человек уж точно лжет. Ведь ваювайцы считают, что песни сами по себе уже существуют, и ты можешь только вдруг вспомнить, как они поются, только и всего. Все песни старые. Вот почему иногда бывает так, что слушаешь какую-нибудь незнакомую ваювайскую песню, и из глаз льются слезы.

В последнее время Ателей пел одну ваювайскую песню в промежутке между рождением и гибелью солнца. Потом он уже и забыл, сколько спел песен, каким песням его научили родители, какие песни случайно взбрели Ателею в голову, пока он напевал первое, что приходило на ум. Эти песни тянулись беспрерывно, точно само море. Когда Ателей пел, он часто думал о том, как было бы хорошо, если бы Расула была рядом, подпевая ему, и тогда вдвоем они смогли бы сочинить новую песню. Долго ли, коротко ли, Ателей вдруг неожиданно для самого себя заметил, что сжимает руками горло, подражая голосу Расулы, отвечающей на его песню. Как только песня смолкала, шум морского бриза заставлял его почувствовать себя пустой пещерой, полупрозрачной пустой раковиной, брошенной крабами на песке.

В то же время Ателей заметил, что с его телом стало происходить что-то странное. Десны стали кровоточить, суставы болели, он не мог больше плавать так же легко, как раньше. Иногда он чувствовал, как кружится голова, как будто он вернулся на землю (на море у Ателея никогда не кружилась голова).

Через несколько дней Ателей обнаружил гнойный нарыв на правой ноге. Этот нарыв появился как раз на том месте, где он нарисовал Ваю-Ваю. Он принял это за дурной знак. Так как последние дни погода становилась все жарче, в полуденные часы он прятался в «хижине», но жара становилась все нестерпимее. Еще хуже было то, что под лучами солнца от всего острова исходил ослепительный свет, и везде витал запах разложения. Этот запах смешивался с запахом рыбы, и от этого Ателея без конца рвало, тело становилось слабым. Ателей заметил, что на острове стало очень много насекомых, повсюду летали комары и мухи. Течение тоже изменилось, стало каким-то непостоянным.

Неужели остров приближается к другому миру?

Из рассказов Кудесника моря Ателей давно знал, что помимо этого мира есть еще и другой мир. В эти дни у него из головы не выходила мысль о том, что он приближается к другому миру. Он подавлял мысли об этом, и в то же время с нетерпением ждал этой возможности: попасть в мир, откуда приходят белые люди, откуда появляются их птицы из преисподней и дьявольские корабли. Но он спрашивал себя о том, управляет ли Кабáн другим миром? В этом Ателей не был уверен, а спросить было не у кого. Поэтому, когда время от времени люди появлялись на острове, Ателей прятался от них под водой, насколько далеко они ни были бы от него. В разных уголках острова Ателей проделывал ходы, ведущие под воду, которые он называл «колодцами». В них удобно было прятаться в кратчайшее время. Но он иногда все-таки представлял, как его схватят другие люди, и эта мысль овладела им, не отпуская, точно какая-нибудь тяжелая болезнь.

Последнее время птицы из преисподней и дьявольские корабли стали появляться слишком часто, их можно было видеть практически каждый день. Ателею даже несколько раз попадались «люди», все обернутые тугой черной одеждой. Он не знал, заметили ли они его. Он все время пытался найти укрытие. Хотя плавал он лучше, чем они, но у них в руках были вещи, которые испускали лучи света, точно змеи, сновавшие под водой во все стороны. Ателей подозревал, что в какой-то момент его могли увидеть. «Они ищут меня? Это невозможно, в этом мире только люди на Ваю-Ваю знают, что я существую, не так ли? Нет, еще Кабáн знает о моем существовании, и море тоже знает». Так думал Ателей.

Тревога Ателея сегодня достигла апогея. Он был слишком слаб, все тело болело, почти не мог встать. Он нутром чувствовал, что птица из преисподней с крылом на спине заметила его. Такие птицы из преисподней поднимают кругами дугообразный шторм, а потом вдруг садятся на северо-западной оконечности острова. Ателей видел это место, самое прочное место на острове, до которого можно было дойти только за один день и одну ночь. Хотя это место было далеко от укрытия Ателея, но он знал, что вскоре до него могут добраться. И действительно, на следующий день с той стороны донеслись какие-то звуки. Он из последних сил дотянулся до гарпуна, открыл вход в проделанный им «подземный ход» в воду, рядом со своим жилищем, и нырнул в море, спасаясь бегством.

В следующее мгновение на море вдруг начался град. Здоровенные градины падали в воду, оглушая выпрыгивающую из воды рыбу. Вскоре всю поверхность моря заполнили косяки дохлой или оглушенной рыбы. Ателей плыл по морю, полному рыбьих трупов, словно и сам он тоже превратился в огромную рыбину.

Глава 12

Другой остров

Это лето навсегда останется в памяти островитян. Все началось хмурым летним днем, когда где-то на границе сна и рассвета в поселках на море вдруг пошел град. Так как это случилось в предрассветный час, многие очнулись после глубокого сна и, выйдя за дверь или стоя у окна, в полном недоумении глядели на сморщившийся мир. Далеко у горизонта светлело небо, а градины под еще не погашенными фонарями излучали серебристо-голубое сияние, как будто малюсенькие метеориты один за другим обрушивались на берег. Градины падали со страшным грохотом, ударяясь о гофрированные крыши, об асфальт, о ступени спускавшихся к морю каменных лестниц, о придорожные фонари, о припаркованные на улице автомобили... но почему-то когда все вспоминают о том, что произошло тем утром, то это обычно лишенные звуков воспоминания, похожие на немое кино.

В «Седьмом Сисúде» крышу пробило сразу в нескольких местах, так что солнечные лучи на рассвете пробивались сквозь нее. Один луч упал на кофейник Хафáй, и выглядело это так, как если бы кофейник разрезало пополам. Многие журналисты, остановившиеся лагерем на берегу, были ранены. Более опытных репортеров расселили по гостиницам в центре города, поэтому большинство попавших под удар были молодыми. Но среди них оказалась и одна опытная телеведущая, которая во время репортажей всегда жестикулировала, как будто перед ней был стол для маджонга. Никто не знал, почему она в тот день не вернулась в пятизвездочный отель. Она была одета так же, как и прошлым вечером, и была сбита градом, как только вышла из палатки. Коллеги немедленно отвезли ее в больницу. Этот инцидент потом превратился в одну из тех скандальных историй, за которыми следили бульварные еженедельники. Рассказывали потом, что когда ведущая, у которой раньше был крикливый голос, пришла в себя, то стала необычно тихой, говорила так мягко, так рассудительно, что вскоре была уволена с должности телеведущей.

В тот день журналисты на пляже, укрываясь от града, выходили на связь со своими редакциями и рассказывали о случившемся, поэтому телезрители по всей стране увидели вызывающие недоумение кадры: репортеры с разнообразными предметами в руках прикрывали голову и сообщали о событиях, глядя в объектив шатавшихся из стороны в сторону камер. Многие зрители были удивлены и шокированы, включив утренние новости.

Град закончился так же быстро, как и начался, но из-за него все пропустили момент, когда мусороворот обрушился на берег с несколькими огромными волнами. Это невиданное зрелище произошло в тот момент, когда град шел сильнее всего. Впрочем, именно благодаря граду журналисты с побережья побежали обратно к дороге, чтобы сделать репортаж, и поэтому им удалось спастись. Потому что как только град прекратился, облака на небе постоянно видоизменялись и перестраивались: белые, свинцово-серые и лилово-серые соединялись в более крупные облака. Они были похожи на носимые по воде мифы, на многосложные стихи, способные растрогать до слез. Многие жители прибрежных селений говорили, что таких облаков они не видели никогда в своей жизни, они были удивительнее, чем те переливчатые облака, которые бывают в преддверии тайфунов. Как раз в тот момент, когда фотографы запечатлели это зрелище, огромная волна накатила на берег на фоне слабого утреннего света. Многие люди объясняли, что потому в их воспоминаниях град падал беззвучно, ведь звук града, хотя и близкий, гораздо менее мощный по сравнению с тем, что они услышали после. Этот звук как будто исходил от неба, исходил от земли. Он был подобен голосу луны, в незапамятные времена взошедшей на небо и с тех пор не издававшей ни звука, как если бы она вдруг высказала все то, что у нее накопилось... Но когда до тебя дошло, что этот звук издало море, то уже видишь волну перед глазами.

Журналисты, торопившиеся сообщить о граде, были не на шутку взволнованы, а когда огромная волна внезапно обрушилась на побережье прямо у них на глазах, они в смятении замерли, как будто у них на ногах повисли кандалы.

Поначалу Лили и А-хань были вне себя от радости, потому что смогли заснять кадры, как градины пробивают крышу дома. Но Хафáй все смотрела на море, потому что чувствовала, что сегодня будет что-то неладное. Она попросила их поскорее укрыться на чердаке, и вскоре они убедились в обостренной интуиции этой женщины из народа амúс, потому что волна встала, будто море в одночасье поднялось на новую высоту, и затопила дом. Практически весь «Седьмой Сисúд» ушел под воду. Правда, в первый раз море не достигло своей цели. Но Хафáй знала, что оно не смирилось. Поэтому, как только волна схлынула с берега, она сразу же попросила А-ханя отнести Лили подальше. Та, по-видимому, совсем потеряла самообладание и все время рыдала. А-хань бросил лишние вещи, взял только портативную видеокамеру, и на спине понес Лили на берег.

Покидая «Седьмой Сисúд», Хафáй схватила прикрепленную у барной стойки фотографию, на которой она и инá были вместе. В тот самый момент, когда она вышла оттуда, одна из стен «Седьмого Сисúда» рухнула. Это была стена, обращенная к Дому на море. Принадлежавшие Хафáй баночки с травами, коллекционный кофе, чан с просяным вином, кровать, куча бумаги для писем, подобранные с берегов тайбэйской реки камешки, – все попадало в воду... В расположенном поблизости Доме на море, как будто ответным жестом, обрушилась часть стены передней комнаты, и все вещи тоже выбросило в воду: фотографии Тото, содержимое книжных полок, маленькая коробка для Охаё, альпинистские веревки Якобсена, первый сборник стихотворений Алисы, который она напечатала в молодости, старая одежда, которую забыли отнести в пункт утилизации, – все смешалось с разнообразным пластиковым мусором, принесенным морем. Казалось, здесь были собраны брошенные вещи со всего света.

Если разобраться, то огромных волн было всего две, и пришли они по очереди: сначала одна, потом другая. Затем все опять затихло, песчаный пляж появился снова. Но пляж изменился до неузнаваемости: он был завален всевозможными необычными предметами. Впечатление было такое, будто находишься на далекой планете. Как только А-хань вышел на берег и убедился, что с Лили все в порядке, он попросил жителей селения присмотреть за ней, а затем немедленно взял камеру, чтобы заснять эту странную картину. Когда объектив камеры был направлен на Дом у моря, в кадр попала мертвая белая цапля. А-хань показал ее крупным планом. Раньше он бывал в клубе орнитологов, и тут, к своему удивлению, он узнал редкую желтоклювую цаплю, поэтому А-хань из личного интереса решил задержать кадр на ней чуть дольше. В этот момент насквозь промокший котенок, черно-белый полосатик, выбрался из щели в упавшей стене и пробрался из левого угла кадра в правый.

Алисы не было в кадре. Она только что очнулась и пыталась приподняться с больничной койки, когда стала свидетельницей произошедшего. Всего несколько секунд она колебалась, в следующее мгновение оттолкнула зашедшую в палату маленькую медсестру и, как будто что-то увидела, бросилась к выходу из больницы.

Глава 13

Ателей

Ступая по горной тропе, Алиса все время чувствовала какой-то запах. Но что это за запах? Чем-то напоминает солнечный зной, враждебность моря, рыбную вонь и дикий мускус... Такие разные, абсолютно несовместимые друг с другом элементы, но из них и состоял этот странный запах.

Алиса поняла, что так пахло от юноши, и запах его был настолько сильный, что не улетучивался даже тогда, когда юноша уходил вперед. Охаё то и дело предпринимал попытки выбраться из Алисиных объятий, но она боялась, что он опять убежит, и поэтому крепко сжимала его, замедляя шаг. Котенок был настоящим мягким клубочком. Неся его в охапке, Алиса вспомнила, когда она еще ходила в детский сад, как-то раз она подобрала на улице маленького черного котенка и принесла его домой. Она тайком ухаживала за ним, а на третий день, вернувшись домой, не нашла котенка. Но ни папа, ни мама, ни старший брат не признавались, что выбросили его. Из-за этого Алиса стала отказываться от еды, чем довела себя до обморока, а затем попала в больницу, где ее кормили через капельницу. Лишь когда однажды вечером Алиса увидела, как мама плачет рядом с больничной койкой и молится Будде, она снова начала есть рисовую кашу. Котенок так и не вернулся обратно. А потом всякий раз, когда она видела на улице какого-нибудь черного котенка, ей казалось, что это тот самый, то ли выброшенный, то ли потерявшийся котенок.

С трудом добравшись до места, откуда был виден Дом у моря, юноша увидел стоящих вдалеке людей, и показал на них Алисе. Это была толпа журналистов и жителей, собиравших мусор на берегу. Алиса колебалась, а потом встала на возвышение и увидела свою бросающуюся в глаза желтую машину.

– Кажется, Дахý уже помог мне зарядить машину, – пробормотала Алиса.

Алиса глубоко вздохнула. За такое короткое время столько поворотов судьбы, прямо как как будто какая-то сила подталкивала ее. Горная тропа была скользкой, дождь был таким мелким, что его практически не было видно невооруженным глазом. Стайка японских белоглазок пронеслась справа от Алисы и юноши, полетела вперед.

Алиса попыталась вспомнить, что произошло с ней в тот день, когда она увидела камеру, направленную на ее окно. Она не разозлилась, не пыталась скрыться, и тем более не собиралась покончить с собой... В тот момент она все еще ждала, когда Охаё вернется домой с прогулки. Важно быть живым, когда есть какая-нибудь причина, ради которой ты готов ждать. А может быть, она просто внезапно потеряла контроль над собственным телом, только и всего.

С Алисой так бывало и раньше. В университете несколько раз случалось нечто подобное. Один раз в День влюбленных она не дождалась парня, в полном смятении оплатила счет, а когда выходила из кафе, то ударилась о витрину, перепугав всех вокруг. Вернувшись домой, она словно в дурмане включила газ и не стала выключать, напугав домашних. Из-за столь бурной реакции Алисы ее парень вскоре предложил ей расстаться. Ее мама вспомнила, что в детстве у Алисы были прекрасные отношения с бабушкой, поэтому она решила на время отправить ее пожить у бабушки.

До сих пор Алиса так и не поняла, почему в тот день ее парень не пришел на свидание. Она даже не могла вспомнить, как он выглядел. Зато в памяти прекрасно сохранилась маленькая рыбацкая деревня. Стоило только закрыть глаза, как в памяти всплывали ее улочки; храм Мацзу, построенный в самом конце дороги у моря; грязные колеи от сновавших во все стороны повозок, запряженных волами; отдающий рыбой морской бриз... все мгновенно оживало. Может быть, вот тогда и зародилось появившееся у нее позднее настойчивое желание жить у моря?

Когда в детстве мама приезжала с ней в дом своих родителей, бабушка часто брала Алису с собой собирать устрицы. Бабушка сдирала раковины с каркаса для выращивания устриц, клала их в плетеный льняной мешочек, а потом мешочек за мешочком складывала на повозку. Вол тащил повозку по грязи совсем не так, как по асфальту, как будто переезжая что-то необычайно мягкое, живое. Только потом, через много лет Алиса узнала, что это очень похоже на ощущения, когда идешь пешком по подлеску.

В то время в другой деревне на юге уже строился нефтехимический завод. После того, как его построили, бабушкины устричные «поля» каждый год заиливались, а на поверхности моря время от времени всплывал слой нефти, а небо всегда было затянуто мутной дымкой. Бабушка через каждые несколько дней с волом ходила в холодное море, чтобы проверить, все ли в порядке на устричном «поле», или чтобы собрать устриц. Собирать устрицы очень тяжело, к тому же зимний морской бриз пронизывает до костей. Но зато на обратном пути, сидя на запряженной волами повозке, когда колея от нагруженной устрицами повозки остается намного глубже, чем две колеи, проложенные на пути к морю, в душе появляется чувство глубокого удовлетворения. Собрав устрицы, бабушка весь день сидела на стуле, «вскрывала устриц». Устрицы, такие твердые снаружи, внутри мягкие-мягкие. В те месяцы Алиса обычно питалась устричным супом, омлетом из устриц, обжаренными устрицами в хрустящей корочке, крабами, а еще листьями батата, растущего на заднем дворе. Так проходил день за днем, и в какой-то момент лицо парня просто исчезло из памяти.

Вспоминая об этом позднее, Алиса думала, что за те несколько месяцев, проведенных у бабушки, ее характер как-то незаметно изменился. Когда она вернулась в университет после отпуска, однокурсники не могли отделаться от мысли, что Алису как подменили.

В тот год, когда Якобсен и Алиса начали строить Домик у моря, старший брат по телефону сообщил, что бабушка умерла.

– От чего умерла?

– От старости.

«От старости», – повторила Алиса, будто учила наизусть. На самом деле бабушка уже десять лет страдала от болезней легких и почек, так же умерла и большая часть ее односельчан. И вот Алиса и Якобсен, выбрав выходной день, специально поехали в ту рыбацкую деревеньку на другой стороне острова. Проезжая на машине по улочкам, они увидели, что в деревне почти не осталось домов, ворота которых не были бы наглухо закрыты. С пляжа было видно, что на севере построен еще один нефтехимический завод, хотя Алиса смутно помнила, что многие жители долгие годы протестовали против строительства, но завод в конце концов построили. Алиса еще хранила воспоминания о том времени, когда бабушка была жива, а никакого завода еще не было. Зимой в те места съезжались орнитологи, кучкой стояли за телескопами, втянув головы в плечи, как будто ожидая, что в их жизни что-нибудь изменится. Но потом она слышала, как М. рассказывал, что даже птицы поменяли свои маршруты и больше не прилетают туда.

Хотя заводам и нужна рабочая сила, но старики им не требуются. Алиса вспомнила, как однажды, когда она вернулась в деревню навестить бабушку, та стала перечислять болезни своих соседей одну за другой. Бабушка, обычно молчаливая, в тот день говорила без умолку, как будто боялась, что ее перебьют, как только она замолчит. Алиса слушала и чувствовала, что старики, которые умерли раньше бабушки, вероятно, заболели из-за одиночества.

Якобсен стоял на пляже, занесенный песком устричный каркас едва доставал ему только до голени. Бабушкин дом, сарай для скота и пустые столбики от каркаса для выращивания устриц, торчащие из песка, были похожи на памятники, которые ни о чем не напоминают. Их обтачивали козлиные зубы и песок, но не было никого, кто взялся бы за хозяйство, привел бы все в порядок.

Якобсен сказал:

– Видно, что раньше здесь была симпатичная рыбацкая деревенька, а теперь тут только кино снимать.

Алиса сердито взглянула на него и произнесла:

– Вообще-то, их здесь просто ограбили.

Наверное, из-за того, что она долго стояла на одном месте, когда она собралась уходить, ноги увязли в глинистой жиже. Якобсен помог ей освободиться. Из видневшихся вдалеке труб валил черный дым. Алиса вдруг вспомнила, что раньше бабушка носила сапоги с разделенным большим пальцем – их называли тáби, – чтобы ноги не застревали в грязи.

В тот день, когда Алиса прыгнула в море, она здорово ударилась головой, руки и ноги онемели от ужасно холодной воды, в глазах потемнело. Очнувшись, она первым делом подумала об Охаё. В то самое мгновение в новостях по телевизору показывали разоренный волной пляж, и Алиса тут же заметила – не может быть! – там был Охаё.

«Охаё меня ищет. Ну конечно, Охаё хочет найти меня». Алиса повырывала иголки капельницы, хотя ей было очень больно. Она всегда боялась делать уколы, и если бы врач сказал ей, что надо поставить капельницу, когда она была в сознании, Алиса точно закатила бы сцену. Алиса сначала пробежала по коридорам, умышленно сделав крюк, чтобы запутать медсестру, а потом просто вышла из больницы, сделав вид, что она обычный посетитель. Хорошо еще, что в тот момент она была в собственной футболке. Правда, не в той футболке, которая была на ней, когда она выпрыгнула из окна.

«Наверняка это Дахý принес. Он знает, что я не люблю больничную одежду». Эти мысли вертелись в голове у Алисы. Она запрыгнула в такси и поняла, что у нее не было с собой денег. Она не подала виду, втайне беспокоясь и надеясь, что Дахý будет там, в Доме на море. Правда, водитель такси, подъехав поближе и увидев тот хаос, что творился на пляже, не стал брать с нее деньги.

– Девушка, вы здесь живете? Здесь нельзя жить-то. Дома все затопило. Ну ладно, денег не надо.

– Нет, что вы, просто у меня с собой нет денег, так получилось, – Алиса настояла на том, чтобы записать номер такси и телефон. – Завтра пришлю вам!

Подходя к Дому на море, она увидела давно заметивших ее Луну и Камня. Их лай обратил на себя внимание Дахý и нескольких полицейских. Дахý немедленно подбежал к ней. Рубашка измята, круги под глазами. Выглядел он как несчастный человек. Какие-то люди, то ли полицейские, то ли местные спасатели, натягивали желтую ленту оцепления вокруг дома.

Дахý сказал:

– Они только что расчистили место, чтобы сложить вещи, выпавшие из Дома на море. Твои вещи, те, которые нашли, все должны быть там, я проследил. – Он не спросит, почему Алиса здесь появилась. Алиса знала, ведь он никогда не спрашивал. Эх, Дахý, разве ты не знаешь, что женщине не нравится, когда мужчина совсем не пытается ее контролировать?

В воздухе витал запах, который Алиса не узнала. Наверное, это водоросли и мусор, вынесенный на берег волнами.

– Ты не видел Охаё?

Дахý покачал головой. Алиса не поняла, забыл ли он о том, кто такой Охаё, или вправду не видел его. Жители окрестных деревень что-то обсуждали на берегу, несколько человек, увидев ее, помахали рукой. Трудно сказать, были ли они расстроены или подавлены, как если бы морально уже были готовы ко всему этому.

Вообще-то после того, как несколько лет назад море подошло совсем близко к берегу, тут оставались только Дом на море и «Седьмой Сисúд». Практически все остальные жители переехали выше, в предгорья. Все хотели держаться от моря подальше, как от чумы. Но ведь и в горах не всегда безопасно: когда строили большой парк развлечений и гостиницу, разрыхлили склон, идущий под откос, и в нескольких местах на шоссе кювет проседал после сильного дождя. Дахý как-то сказал: «Горы здесь могут обрушиться практически в любой момент».

Алиса подошла поближе к Дому на море. Сотрудники береговой охраны и полицейские все время хотели спросить ее о чем-то, но она их полностью игнорировала, нарочно разговаривая только с Дахý:

– Хафáй в порядке?

– Ничего, пока поживет у меня. Ты тоже могла бы пожить у меня.

Алиса помолчала немного, потом спросила:

– Дахý, ты мог бы мне помочь?

– Не вопрос.

– Мне нужно, чтобы ты зарядил машину, а потом припарковал ее здесь, хорошо? А я потом на ней поеду.

– Ладно, только ты скажи, куда поедешь.

– Ну, потом скажу. Когда смогу, то скажу. У друзей на берегу все в порядке?

– В общем-то да. Только вот все беспокоятся, что внезапный град и волны – дурные предзнаменования.

Дурные предзнаменования. Многовато как-то их набралось, слишком много, так много, что уже и не считаешь за дурное предзнаменование. Алиса подняла с земли выпавший из дома синий туристический рюкзак, который они вместе с Якобсеном купили в Осло. Она стала собирать в него вещи, которые могли понадобиться. Переступив через оцепление, у рухнувшей стены Дома на море Алиса подобрала домашнюю аптечку, а еще повезло, что нашла кошелек и кредитки, которые обычно лежали в выдвижном ящике, недавно купленную для Охаё кошачью лежанку, водонепроницаемый жесткий диск с фотографиями Тото... Подбирая все это, она думала о том, что вся ее жизнь валяется на земле, и слезы подступили к горлу. Она поскорее заговорила, чтобы отвлечь внимание:

– Что вообще случилось? Откуда взялись все эти вещи?

– С моря... Мусороворот принес. Помнишь, какое-то время в новостях все говорили о мусоровороте? Ну, там, пластиковые отходы со всего мира, которые из-за океанических течений медленно собирались в одну кучу...

– А, я вспомнила. Большая была новость. Но правительство ведь обещало разобраться?

– Ты веришь правительству? – Дахý как будто вспомнил о чем-то, ударил себя по ноге и сказал: – А, Охаё, это же тот черно-белый котенок, которого ты подобрала?

– Ага, а я думала, ты помнишь.

– Ох, да ведь ты так неожиданно появилась, застала меня врасплох, вот я и не расслышал. А, кстати, вроде один журналист заснял его на видео.

– Так и есть. Я в больнице увидела эти кадры в новостях.

– Пойду найду этого журналиста, он все время у Хафáй вертелся, я его видел, – Дахý исчез в толпе стоявших на берегу людей.

Алиса посмотрела в направлении «Седьмого Сисúда». Дом, казалось, ежился от холода на скале в полном одиночестве. Хафáй вложила в него столько сил, полжизни, точно так же, как и у нее самой столько было связано с Домом на море.

Когда Дахý вернулся, Алиса почти закончила собирать вещи. С ним вместе пришел высокий мужчина с короткой стрижкой. Кивнув головой в знак приветствия, он открыл экран на видеокамере. На картинке появился Охаё: мяукая, он пробирался через заваленный мусором пляж, выглядел он очень напуганным. Это были те самые кадры из новостей. А дальше то, что не показали по телевизору: Охаё выбрался с пляжа и запрыгнул на дорогу, а потом пошел по той дороге, по которой Алиса обычно ходила за водой, и исчез в траве.

– Мне очень нравятся кошки, к тому же эти кадры держат в напряжении, так что я поснимал его. Видимо, он пошел в ту сторону.

– Спасибо, Дахý. Мне надо идти. Я иду его искать.

– Я пойду с тобой.

– Не надо, не надо. Ты нужен здесь. Если можешь, помоги мне собрать те вещи, что выпали из дома. А еще присмотри за Хафáй, может быть, друзьям на берегу какая-нибудь помощь нужна. Ну да ладно, что-то я слишком много говорю, ты это все и так делаешь.

– Вроде как. Тогда ты лучше мне скажи, куда ты. Я тебя так не отпущу.

Полицейский собирался было остановить Алису. Она повернулась, умоляющим взглядом посмотрела на Дахý.

У Дахý возникла идея.

– Вот тебе мой мобильник, – он вытащил свой телефон, затем помог Алисе уговорить полицейского: – Ничего, ничего, пропустите ее, все нормально. У нее самочувствие хорошее, так что я попросил ее поехать в полицейский участок и зафиксировать материальный ущерб. Полицейский знал Дахý, поэтому махнул рукой и больше ничего у нее не спрашивал.

Дахý повернулся к Алисе и сказал: – Если я тебе позвоню, обязательно отвечай, хорошо? – Алиса кивнула и быстрым шагом двинулась прочь. Луна и Камень подбежали и все не хотели отпускать ее.

Алиса прикрикнула на них:

– Домой, домой! Бегите назад к морю!

Алиса шла по тропинке к тому месту, где обычно набирала воду. «Охаё, Охаё!» – звала она. Небо потускнело, начал накрапывать мелкий дождик. Она натянула на рюкзак водонепроницаемый чехол, сама тоже надела дождевик. Идти было скользко, но Алиса прекрасно знала эту дорогу. Она думала только о том, чтобы как можно быстрее найти Охаё, ведь вечером будет слишком холодно, и с ним может случится какая-нибудь беда. Алиса шла и звала котенка по имени, а когда подошла к повороту на горной тропинке, заметила на склоне большой оползень: глина и камни практически закрыли путь. Так как еще не окончательно стемнело, она оценила обстановку и решила перебраться через насыпь. Но насыпь была довольно высокой, поэтому Алиса решила пролезть через густую траву рядом с дорогой. Тут она услышала звук хлопающих крыльев.

Через несколько секунд десятки... нет, сотни бабочек или мотыльков, которые прятались в траве и были потревожены Алисой, рассеявшись, но сохраняя порядок, полетели к другому краю насыпи. Из-за наступающей темноты трудно было разобрать цвета; было лишь видно, что создания эти величиною с ладошку. Все произошло так внезапно, что Алиса не смогла сдержаться и закричала. В этот момент она услышала мяуканье и еще крик, – похоже, что горного мунтжака. Этот крик был так близко, как будто исходил из-под насыпи прямо у нее под ногами.

Припав коленями к земле, Алиса постаралась освободиться от ветвей лиан и стеблей травы. Затем она обошла насыпь и увидела, как из травы ей навстречу вышел Охаё. У нее прямо сердце подпрыгнуло, когда рядом она увидела лежащего на земле юношу. Цвет его кожи напоминал глину. Очевидно, его придавило землей, так что теперь он не мог даже пошевелиться. Взгляд был очень испуганным, на глазах начали собираться слезы.

В памяти у Алисы возник один образ. Однажды на охоте в расставленную Дахý западню попался горный мунтжак. Они с Якобсеном застрелили его, а потом на своем горбу принесли тушу с горы. Они показали Алисе фотографию попавшего в западню мунтжака. У него была сломана нога, и в глазах застыло выражение крайнего отчаяния, по которому Алиса почувствовала его желание остаться в живых. Тем вечером Алиса отказалась готовить для них ужин. Она разозлилась на мужчин за то, что они так равнодушно отнеслись к этому. Ее раздражало, что они рассматривали фотографии в качестве трофеев и с интересом обсуждали случившееся.

И вот сейчас взгляд этого юноши был точно такой же, как у того горного мунтжака.

Глава 14

Алиса

Когда Ателей увидел перед собой женщину, он вспомнил о ритуале крика, которому обучал Кудесник земли. Тот учил, что если столкнешься с чем-то необъяснимым, то надо издать крик из глубины сердца, ведь если звук исходит от сердца, все злые духи отступят. Ателей попробовал издать крик, но тут же сердце и ноги пронзила такая боль, как если бы кто-то разрезал душу на рыбью мякоть каменным ножом. Оттого, прокричав несколько раз, Ателей вдруг заплакал.

Кудесник земли говорил: «Как только прольются слезы, это значит, что ты сдался и просишь о помощи. Тогда весь ритуал потеряет силу».

Правда, женщина сама вроде бы испугалась ритуала крика, сама закричала и упала на насыпь, а потом встала, вернулась и приняла в объятия какого-то очень странного, по мнению Ателея, зверька. Вскоре женщина заметила, что Ателей не может причинить ей вреда, и стала проверять его состояние. Она обнаружила, что нога Ателея была прижата камнем, и на лице у нее читалась тревога. Через некоторое время она через силу улыбнулась, словно желая снять напряжение Ателея, а затем стала убирать камни и грязь с его ног. Может быть, из-за боли, или из-за какой-то другой необъяснимой причины, у Ателея катились по лицу слезы, точно у морской черепахи, которой не дают вернуться в море.

Эта женщина выглядела совсем не так, как Ателей представлял белых людей, не совсем похожа на виденных им в книжках женщин. Она была другой: ее прозрачная кожа напоминала медузу. Роста она была невысокого, даже, может быть, чуть ниже Ателея. После того, как он освободился, женщина без конца говорила, жестикулировала, но он не понял ни слова. Единственное, в чем Ателей был уверен, так это в том, что в ее интонации не было враждебности. Ателей попробовал сказать ей несколько фраз, но она ничего не поняла. Тогда он опять, как только что, лежа и пытаясь избежать боли, стал подражать птичьим крикам, чтобы выразить благодарность. Ателей надул губы, пропуская воздух через горло и губы, издавая громкий, чистый и низкий голос, выражающий благодарность. Женщина удивленно глядела на Ателея, как будто на говорящую птицу.

«У всех звуков общая природа, точно у волн по всему свету», – говорил Кудесник моря, и эти слова навсегда врезались в память Ателея. Вне всякого сомнения, Кудесник моря был мудр.

У Ателея сохранилось свежее воспоминание о том, как он нырнул в море из страха быть обнаруженным. В тот момент его телу было необычайно жарко, а море было ледяным, поэтому, когда он прыгнул в море, ему показалось, что холодная вода обожгла его. Он плыл изо всех сил, как раненая барракуда, преследуемая акулой. Неизвестно, как долго он плыл, но ему было так больно в груди, точно душа вот-вот выскочит из глотки. В это время невиданная сила забурлила из-за спины Ателея. Почувствовав, что это была огромная волна, он немедленно расслабил тело, отдавшись на волю волн. Ателей ясно видел, что волна тащит его к суше, а в ногах, под мышками, за спиной, перед глазами вертелись странные предметы с острова. Он был внутри этого вихря, составленного из острова и моря, как будто сам стал частью острова.

Когда Ателей ударился о землю, он подумал, что его душа покинет его. Но, к счастью, когда волна отступила, душа была на прежнем месте. Он спрятался в большом камне, который был очень странным, полым, а рядом были похожие камни, как будто камни подражали друг другу. Возможно, находившееся в воде слишком долго тело становилось все более холодным. Ателею интуитивно захотелось бежать в сторону суши. Он понимал, что только так может надеяться на выживание. Вдалеке виднелась толпа людей, одетых в странную одежду, со странными инструментами. Ателей старательно избегал их и двигался, подражая движениям травы, насколько это было возможно.

В траве Ателей в первый раз, несколько опомнясь, осмотрелся. Вот это да, что за необычное место! С одной стороны очень высокая суша, за которой была суша еще выше, будто достающая до небес. Кудесник земли точно не поверит, правда, он, может быть, знает об этих местах? Знает ли он, что на этом свете есть такой большой кусок суши?

Ателей побежал туда, где высилась суша, и когда он добежал, его тело, казалось, уже не принадлежит ему. Спустя время, достаточное, чтобы рыба попалась на крючок, он вдруг почувствовал, что ноги отяжелели, будто придавленные чем-то, и вот-вот перестанут двигаться.

«Я пойман, бесчисленные камни поймали меня. О, досточтимый Кабáн, спаси меня!» – бормотал себе под нос Ателей.

Когда его схватила земля, он мог только лежать на боку и не мог пошевелиться. Ему вспомнилось, как старейшины на Ваю-Ваю учили отгонять боль, а именно медитировать, как будто ты превратился в рыбу. Они часто говорили, что рыба меньше других животных боится боли, ведь рыба, пойманная на крючок, все еще может изо всех сил нырнуть на дно моря, и рыбаку приходится долго бороться, пока рыбу не покинет жизнь. Если бы человек попался на рыболовный крючок, он бы, скорее всего, в мгновение ока прекратил сопротивляться.

«Ваювайцы должны быть как рыбы: сопротивляться до тех пор, пока кровь еще течет в теле. Ведь ваювайцы люди моря», – говаривал Кудесник моря.

Пока Ателей лежал на земле, он внимательно наблюдал за этим миром. Этот мир отличался от Ваю-Ваю цветом, запахами и звуками. Конечно, он отличался и от острова на море. Получается, что мир таков: ты преодолеваешь что-то, и он становится немного похожим, и в то же время не похожим на прежний мир. Ателея утешила мысль о том, что он смог осознать эту истину.

А потом он услышал шаги той женщины и увидел ее.

После того как Ателей освободился от земных оков, женщина снова и снова что-то говорила ему. По жестам Ателей догадался, что она просила его остаться там, где был, и дожидаться ее. Ателей не остался бы на месте, чтобы дожидаться ее, если бы у него не была сломана нога. Со сломаной ногой, понятное дело, далеко не уйдешь. Мало того, что ходить не сможешь, со сломанной ногой не будешь хорошим рыбаком, и нырять будет трудно. «Я больше не смогу быть хорошим ваювайцем», – думал Ателей. У него было такое чувство, что он потерял надежду, как чайка, пойманная куваной.

Глава 15

Даху

В тот момент, когда градины пробили крышу и упали в дом, Хафáй почувствовала тепло во всем теле, ее прямо пробрало до костей, совсем как в тот год, когда произошло страшное наводнение в Тайбэе. Она повернулась и увидела, что репортерская парочка все еще снимает, по глупости оставаясь на том же месте. Хафáй, не раздумывая, крикнула, чтобы они поднялись на чердак. Видно было, что эти двое не поняли, с чего это вдруг.

– Скорей, скорей, пока не поздно! – кричала им Хафáй.

А потом пришла большая волна.

Хафáй по опыту знала, что вторая волна намного больше первой, поэтому, как только первая волна схлынула обратно в море, Хафáй сказала им, чтобы быстрее выбежали на шоссе. А-хань взял камеру, взвалил Лили на спину, и, не оборачиваясь, пошел в сторону берега. Хафáй шла сзади. Оставшаяся позади волна снова незаметно поднялась.

На этот раз от одного звука волны люди впадали в ступор.

Стоя на подмытой водой больше чем на половину дорожной насыпи, Хафáй обернулась и увидела, как рухнула одна из стен «Седьмого Сисúда»... Стена рухнула, будто подчиняясь воле отступавшей волны.

– Ой, инá, инá, – пробормотала Хафáй, обращаясь к морю.

В тот год, когда произошло наводнение, инá с Хафáй вернулись обратно на восток Тайваня. Но они так и не поехали в родное селение, инá решила остаться в городе. Инá устроилась на работу в массажный салон, сняла небольшую квартиру. Каждое утро инá готовила Хафáй завтрак и ждала, пока та проснется.

Иногда Хафáй думала о том, вольны ли мы выбирать нашу жизнь, как считают многие? После того, как инá ушла из жизни, разве могла Хафáй выбрать другой путь, а не идти по ее стопам, работая в массажном салоне? Если бы Хафáй не работала эти несколько лет, как еще смогла бы она так быстро накопить деньги, чтобы построить «Седьмой Сисúд»? Наша жизнь иногда своего рода обмен: мы меняем то, что у нас есть, на то, что у нас будет в будущем, но чего нет в настоящем. Бывает, меняем одно на другое, а потом к нам снова возвращается то, что мы променяли однажды. Вот как размышляла Хафáй.

Когда Хафáй в ту ночь своими глазами наблюдала, как разрушился «Седьмой Сисúд», она не пролила ни слезинки. Пожалуй, она предчувствовала, что этот дом когда-нибудь придется вернуть обратно. В конце концов, не так уж и плохо возвратить его морю.

В тот день Дахý помог Хафáй подобрать кое-какие вещи, оставшиеся от «Седьмого Сисúда», затем поехал в университет, чтобы зарядить машину Алисы, вернулся и припарковал ее. После этого он подошел к Хафáй, сел рядом, вручил ей ланч-бокс. Взгляд Хафáй ни на секунду не покидал того места, где раньше стоял дом. Дахý спросил:

– У тебя есть где жить?

Хафáй лишь покачала головой.

– Поживи пока у меня. Я переезжаю в Тайдун, в селение, где живут бунун. Люди там решили строить традиционные дома, вот и я тоже такой построил. Построил, но не жил. Я могу в том доме пожить, а вы с Умáв поживите у нас, в доме дяди Анý. Там кондиционер, более-менее комфортно. Если Алиса вернется, и ей негде будет жить, я тоже предложу ей у нас пожить, – на одном дыхании выпалил Дахý.

Хафáй мотнула головой и сказала:

– Я в гостинице могу пожить.

– Не усложняй с деньгами. Надо экономить, чтобы заново отстроиться. Кто знает, может, восстановишь «Седьмой Сисúд».

Хафáй не кивнула, но и не покачала головой.

– Мы ведь еще живы, так? – Дахý начал запихивать собранные вещи в машину, потом открыл ей дверцу переднего сиденья.

Через много лет Хафáй казалось, что этот жест имел для нее особенное значение, так как в тот момент она просто не могла ничего решить самостоятельно и должна была положиться на кого-то другого, чтобы кто-то открыл ей дверь.

Они поехали на юг вдоль береговой линии. В машине Хафáй, повернув голову в сторону водителя, глядела мимо печального профиля Дахý на море за окном. Только тогда она увидела, что мусороворот накрыл практически все побережье. Солнце освещало берег скачущими пятнышками света, как будто украшая драгоценными камнями. Дахý всю дорогу не заговаривал с Хафáй, его дочь Умáв уснула на валявшихся как попало вещах Хафáй.

Подъезжая к городку Луе, Хафáй произнесла:

– Хорошо еще, что кофеварка осталась. – Дахý рассмеялся.

– Почему ты решил вернуться в селение? – спросила Хафáй.

– Так давно уехал оттуда. Поначалу думал поехать в город на учебу, а как отучусь, вернуться и учить ребятишек в селении. Но получилось так, что влюбился в свою жену, вот и уехал с концами. – Дахý тихим голосом рассказывал Хафáй историю своих отношений с Сяо Ми. Свет фар ложился на длинное шоссе почти прямой стрелой, уходящей вдаль.

– Таксистом здесь можно было бы заработать побольше, но, знаешь, я тут подумал, – да ну его! В селении ведь чем хорошо? Когда бы ты не вернулся, тебе всегда рады, и чем бы ты ни занимался, как-нибудь да проживешь. У меня как раз дядя Анý есть, в молодости он тоже в городе учился в магистратуре, а потом как-то вернулся в селение и узнал, что одна компания-застройщик собирается землю купить в очень красивом месте, чтобы построить там пагоду-колумбарий. Он занял у друзей денег, взял кредит в банке и сам выкупил эту землю. Устроил там Лесную церковь. Когда туристы приезжают, показывает им, как коренные жители бунун просо сажают или охотятся, как строят свои жилища. Так и живет все эти годы. Бывает, если дел важных нет, то езжу ему помогать. А теперь вот решил насовсем жить там остаться. Да и Умáв там есть с кем поиграть.

– Ты Алисе еще не говорил?

– Пока нет. Да ведь только что решил.

«Всё только начинается...» Так думала Хафáй.

Когда добрались до селения, уже стемнело. Дахý легонько растолкал Умáв. Жители селения дружно хлопотали, готовили ужин. Не только для Хафáй и Дахý, а еще для других соплеменников, которые ходили расчищать пляж.

К Дахý подошел коренастый мужчина средних лет с детской улыбкой, похлопал Дахý по плечу. Дахý тут же представил ему Хафáй.

– Анý, бунун. – Дахý показал на Хафáй: – Хафáй, амúс.

Анý был очень разговорчив, и ему удалось разговорить впавшую в хандру и не желавшую ничего слушать Хафáй. Он стал рассказывать обо всем подряд: почему решил создать Лесную церковь, сколько трудностей пришлось преодолеть, что до сих пор не расплатился с долгами, а банкиры все время приходят, чтобы опечатать его дом.

– Столько раз собирались мой дом на аукционе продавать.

– А чего не продали?

– Да не покупает никто, кому нужен дом в таком-то месте. Здесь только бунун и согласились бы жить. Ха-ха-ха, так им и надо. Сотрудника банка, который мне выдавал кредит, говорят, потом уволили! Ах-ха-ха!

Хафáй не смогла удержаться от смеха.

– Есть только два типа людей, которые могут дать деньги в долг Анý: это или добрые люди, или круглые болваны, – сказал Дахý.

Когда Анý напился, то остался без движения лежать на земле. Родственники и друзья разошлись по домам. Дахý отвел Хафáй в ее комнату, где стояли две одноместные кровати. Хафáй легла спать на одну кровать, а Умáв – на другую.

Ночью Хафáй никак не могла уснуть. Оказывается, Умáв тоже не спалось: она сидела на кровати и смотрела на луну снаружи.

– Тетя Хафáй, ты не хочешь сходить в Лесную церковь?

– В Лесную церковь? Сейчас?

– Ага, сейчас.

– А ключи есть?

Умáв удивленно посмотрела на Хафáй.

– Разве бывают ключи от леса?

Когда они добрели до конца дороги, то вышли на высокое место, откуда открывалась вся долина. Подойдя к двум огромным деревьям, Умáв сказала: «Вот это и есть вход». Тут Хафáй поняла, как она ошибалась. Оказывается, Лесная церковь – всего-навсего участок леса, никаких тебе ворот, никаких стен. Они вдвоем стояли перед лесом, как будто превратились в двух зверей.

– А я-то думала, что это настоящая церковь.

– А как это – настоящая церковь или ненастоящая?

– Я не это имела в виду... – Хафáй спросила: – А что внутри?

– Там деревья, которые умеют ходить, – ответила Умáв.

Глава 16

Хафáй

– Жила-была одна девочка. Всякий раз, выходя в поле, она несла корзинку и никому не позволяла в нее заглядывать, очень скрытная была. Но ее соседка все удивлялась, почему красивый юноша помогает ей пахать и сеять, когда она работала в поле. Поэтому она тайком решила рассказать об этом инá – маме девочки.

– А что она сеяла?

– Просо, наверное.

– Папа говорит, что здесь не сажают, а просто разбрасывают семена.

– Наверное, на той земле, где жила девочка, нужно было сажать просо. Подбирать камни, например, распахивать землю.

– Мне кажется, она бы не призналась, что ей кто-то другой помогал.

– Правильно, Умáв, умница. Инá девочки спрашивала, спрашивала, но так и не добилась от нее ответа. Инá догадалась, что девочка прячет в корзинке что-нибудь странное. Однажды, когда девочка заболела и не вставала с кровати, а корзинка лежала у нее рядом с подушкой, любопытная инá улучила момент, когда девочка крепко спала, и приподняла платок, лежавший сверху. И что она увидела? Это была большая рыба длиной два чи, шириной семь цуней^[24].

– А это насколько большая?

– Вот такая. – Хафáй изобразила руками, какой длины была рыба, и Умáв осталась этим явно удовлетворена.

– Мой папа ловил рыбу еще больше.

– Инá взяла рыбу, сварила и съела ее сама, а потом положила косточки обратно в корзинку. Девочка проснулась и увидела, что рыба пропала, спросила: «Где моя рыба?» Инá во весь голос закричала на нее: «Ах ты, неблагодарная дочь, сколько дней толкли рисовую муку для лепешек, ничего другого не было, а ты утаила целую рыбину. Зла не хватает!»

– Девочка, наверное, рассердилась, ведь мама неправильно поняла.

– Может быть, она рассердилась из-за того, что ее инá сделала, а может, и по другой причине. Так или иначе, девочка так расстроилась после этих слов, что взяла и проглотила рыбьи косточки, лежавшие в корзинке, да и умерла. Оказывается, это рыба превращалась в того красивого юношу.

– А почему не бывает так, чтобы красивый юноша превращался в рыбу? – спросила Умáв.

– Хороший вопрос. Эту историю рассказала мне инá. Но я ее забыла спросить об этом.

Умáв, правда, умница.

Стоявший рядом Дахý не мог сдержать улыбки. И амúс, и бунун одинаково любят рассказывать истории. В детстве Дахý спрашивал отца:

– А кто тебе рассказывал истории?

– Старые люди рассказывали.

– А старым людям кто рассказывал истории?

– Им рассказывали истории еще более старые люди, чем они.

– Но ведь те более старые люди тоже когда-то были детьми, да?

– Да.

– Значит, они тоже слышали истории.

Отец подумал, подумал, и сказал:

– Правильно, Дахý. Те более старые люди тоже раньше были детьми. Истории переносят детей в такие места, где им еще не удалось побывать, и могут поведать им о том, что случилось с теми, кто старше их.

Дахý заметил, что Умáв очень внимательно слушала историю, расказанную Хафáй. Раньше он никогда не видел, чтобы она так слушала других людей. Было похоже, что она питает особое доверие к Хафáй. В первый день, когда Хафáй приехала жить к ним, Дахý немного беспокоился. Но когда он узнал, что Умáв ночью повела Хафáй в Лесную церковь, Дахý перестал волноваться. Ведь он хорошо понимал, что деревья, растущие там, пробуждают страх, уважение и благоразумие, и что люди, видевшие их, не захотят умирать.

Несколько дней подряд Дахý гонял по шоссе в город Х. и обратно в селение, неизвестно сколько раз. Вдоль береговой линии все заметнее распространялось зловоние, к тому же на побережье здорово припекало. Достаточно протяженный участок восточного побережья был завален волнопоглощающими блоками, и его было очистить особенно трудно. Природоохранные организации координировали участие нескольких университетов и колледжей в уборке побережья, и по всей дороге можно было увидеть молодых ребят и девушек, таскавших мусор. Зрелище было трогательное. Правда, машин не хватало, и было очевидно, что за короткое время не получится восстановить все так, как было прежде.

Бывший одноклассник Дахý по имени Али служил рядовым менеджером в компании, занимавшейся опреснением воды, добытой из глубинных слоев океана. Он тоже приехал оценить ситуацию на месте. Надев новенькую защитную маску, он сказал Дахý:

– Знаешь, хотя газеты еще об этом не сообщали, но у нашей компании вышло из строя девяносто процентов оборудования и труб. Мусороворот за прошедшее время смял все трубы. Мы запустили подводный дрон с видеокамерой, там такое! Ты бы офигел, что там под водой творится.

– Хуже, чем об этом говорят в уездном правительстве?

– Дахý, у тебя что, башка дырявая? Можно подумать, в уездном правительстве правду скажут. Честно говоря, я боюсь, что владелец компании сбежит, просто возьмет и бросит все трубы в Тихом океане.

– Не знаю, как другие, но вот ваш директор точно на это способен.

– Блядь, да в один прекрасный день и глава уезда сорвется и следом побежит.

У жителей побережья в прежние времена море вызывало страх, ведь оно обладало великой силой, способной изменить жизнь. Но теперь у моря выпали зубы, и оно превратилось в немощного старика. Порыв ветра поднял несколько легких, высушенных на солнце пластиковых пакетов, похожих на цветы с ужасно прогорклым запахом. В те годы, когда он жил в городе Х., он всегда чувствовал, что стал наполовину амúс, и теперь он не мог не беспокоиться о будущем выживании своих друзей из народа амúс, о сохранении их традиций рыбной ловли, и без того державшихся на честном слове.

Али поднял валявшийся на земле кусок жесткой пластиковой трубы, видимо, дрейфовавшей по волнам десятилетиями, и сказал:

– Вообще-то стеклянные бутылки и прочую тару легко переработать, но вот с этими твердыми пластиковыми трубами вообще непонятно, что делать. Представляешь, несколько лет назад правительство выделило нехилое финансирование, чтобы сократить количество мусора, но это все только для показухи. А почему? Так ведь после того, как соберешь мусор, куда его девать-то? На всем Тайване не хватило бы ни мусоросжигающих заводов, ни мусорных полигонов, ни современных пиролизных заводов по расщеплению пластика, даже близко не хватило бы. Что, думаешь, города Тайбэй или Илань достаточно большие, вот они и должны разбираться с этим мусором? Как бы не так, мать его! Япония и Китай вон уже друг на друга бочку катят, кто за что отвечать должен. Зато мусору в справедливости не откажешь: морские течения взяли и разбили мусороворот на части, так что каждому достанется своя порция мусора.

Вернувшись обратно из последней поездки, когда уже сгустились сумерки, Дахý заметил, что ярко-желтой машины Алисы не было на месте. Может быть, она уже уехала на ней. Как раз в этот момент зазвонил телефон. Дахý взглянул – входящий звонок от Алисы.

– Дахý, в твоей охотничьей хижине пожить можно?

– Можно, только давненько не пользовался, не знаю, цела ли?

– Ну хорошо. Спасибо!

– Ты хочешь там жить?

– М... Ну как бы да.

– Неудобно же жить там.

– Да нет, все нормально. У меня есть палатка, и все необходимое для горных походов есть, так что не волнуйся. Кстати, у Хафáй все в порядке?

– В общем-то да. Только вот «Седьмой Сисúд» обрушился.

– Я видела. Дом на море тоже, наверное, обрушится.

– Ну, наверно. Время придет, все когда-нибудь обрушится. А ты сейчас где?

– В твоей охотничьей хижине.

– Может, мне приехать к тебе, помочь?

– Нет, помогать не надо. Дахý, слушай, я собираюсь пожить немного в уединении, а как время придет, я тебя найду.

К вечеру Дахý возвратился в селение, и Умáв сказала ему, что утром отвела Хафáй посмотреть на деревья, которые умеют ходить. «Утром все совсем по-другому, не так, как вечером». Что касается «деревьев, которые умеют ходить», то речь шла о месте, где росли фикусы и феба, особенно фикус бенджамина. Ведь фикусовые деревья имеют воздушные корни, которые свисают до земли, а потом превращаются в настоящие корни, поддерживающие дерево. В прошлом жители селения установили границу поля по фикусу, и потом вдруг заметили, что это дерево «умеет ходить».

– Приезжай весной, и ты точно сильно удивишься.

– Ты имеешь в виду в лес?

– Ага.

– Бабочки будут, – вмешалась в разговор Умáв.

– Да, много бабочек. Здесь зимой собирается столько пятнистых фиолетовых бабочек^[25]. Сначала везде появляются золотые куколки. Через некоторое время у них появляются крылья, и потом вся стайка, – вот это да! – уже складывает крылья, крылышко к крылышку. Такая красота, что не веришь глазам.

– Правда, тебе правда в следующем году надо это увидеть.

– А ты оставайся. У нас в селении не хватает рук, сейчас столько туристов приезжает, и мы выживаем благодаря этому лесу и той горе, вот так.

Хафáй не ответила. Дахý показалось, что это он сказал как-то вдруг, не подумав, но раз слово уже вылетело, значит, ничего не поделаешь.

Через несколько дней Дахý пошел разбираться в своем традиционном жилище, стоящем перед Лесной церковью, и встретил там Хафáй. Ей не спалось. Пока привязывали кукурузу под окном на просушку, разговорились. Дахý целую неделю занимался уборкой побережья, поэтому устал страшно. Хафáй, кажется, догадалась об этом, и сказала:

– Устал, да?

– Угу.

– От уставшего человека исходит особенный запах. – Она положила руки на плечи Дахý и начала массажировать их.

– Серезно? Никогда об этом не слышал.

– Я профессионал, ха! Раньше работала массажисткой, когда жила в городе Х. – Ветер проносился мимо Лесной церкви, и можно было слышать, как издалека доносились его завывания – «у-у-у». Дахý спиной чувствовал дуновения ветра. Его мускулы и жилы расслаблялись.

– Я вправду училась делать массаж, инá меня научила, а потом я у девчонок в массажном салоне училась. Рукой можно почувствовать много чего: суставы, мышцы, воздушные пузыри тоже можно найти, как будто под кожей какое-то живое существо ползает туда-сюда. Массажистам нужно пользоваться пальцами, локтями, коленями, чтобы поднажать на них и ослабить. Правда, правда! Я даже иногда видела, как у клиентов из тела выходит черная энергия ци. Бывало, сама надышишься этим, и на следующий день чувствуешь себя ужасно.

– Да ладно? Прямо что-то сверхъестественное.

– Так и было, ничего сверхъестественного.

– А что за клиенты приходили? – спросил Дахý, прекрасно зная ответ.

– Мужики, конечно. Но приходят, чтобы кончать. А массаж – это мимоходом.

Дахý не думал, что Хафáй будет с ним так откровенничать, даже испугался немного. Хотя все верно, в городе Х. массажистки делились на два типа: к первому относились те, кто делал только массаж. Но больше было вторых. К ним как раз и относилась Сяо Ми. Дахý про себя подумал, что Хафáй его вычислила, и непроизвольно покраснел.

– Эх, да что там говорить. Тоже ведь своим трудом зарабатываешь.

– Тоже верно, – Дахý не знал, как реагировать, поэтому рассмеялся и сказал: – Вообще-то, я тоже ходил. – Сказал, а сам испугался, не сболтнул ли он опять лишнего.

– Ты же говорил, в тот день, когда на машине ехали, про Сяо Ми.

– Я говорил? Ха, я тебе говорил про Сяо Ми?

– Ага. Кстати, ты знаешь, что значит Хафáй на языке амúс?

– Знаю. Когда первый раз пришел в «Седьмой Сисúд», как раз подумал: надо же, совпадение какое! На языке амúс хафáй значит «просо», то есть по-китайски cяоми.

Вдруг Хафáй запела песню, мелодия которой напоминала плач какого-нибудь растения. Слова песни Хафáй выдумала сама, они были на амисском языке:

Глава 17

История острова Ателея

– Меня зовут Ласу Киядиману Ателей, – сказал я. – Ты можешь называть меня Ателей.

– Меня зовут Алиса. – Мне показалось, такими были ее слова.

Алиса принесла мне еду и временную хижину. В ней было жарковато, но можно было не бояться дождя, как в жилище, которое я сам построил на том острове. Она намазала мои раны каким-то зельем со странным запахом, а еще попросила, чтобы я проглотил что-то.

Она живет в деревянной хижине, а я – во временной. Она хотела, чтобы я жил в деревянной хижине, но там лучше жить, а она спасла меня, и я не могу жить в хижине лучше, чем ее. Это против ваювайских обычаев, против ваювайских порядков. С самого начала она совсем не понимала, что я говорю, но постепенно мы начали разбираться в чешуе и хвостах слов, даже поняли, где у слов рыбьи глаза.

Этот необычный черно-белый зверек называется «кот». Алиса зовет его «Охаё». Я хотел спросить ее, «что это значит»? Она догадалась, что я спрашиваю, и что-то долго отвечала, но все-таки догадаться было нетрудно: когда утром просыпаешься и видишь другого человека, то это слово служит приветствием.

– Охаё. – Я стал учиться произносить, но язык чуть-чуть заплетался. Кот понял, что я его зову, но даже не повернул головы, взял и ушел.

– А вы? Ваювайцы как говорят? – Я догадался, что она спрашивает, раньше я уже объяснял ей, что наш остров называется Ваю-Ваю.

– И-Вагудома-силиямала.

– Что это значит? – Она пожала плечами. Я догадался, ведь этот жест совсем как у ваювайцев: так делают, когда чего-то не понимают.

Я пальцем указал далеко-далеко в море, потом ровным движением расправил руки в разные стороны и показал, что море спокойно. Сегодня море выглядит спокойным и святым, как будто крепко уснувший зверь, погибший кит. «Сегодня на море ясная погода».

– И-Вагудома-силиямала.

– И-Вагудома-силиямала. – Она повторила эти немного трудные для ее языка слова.

Алиса как будто не привыкла жить здесь. Я заметил, что по вечерам она не может уснуть. У нее была странная коробка, на которую нужно нажать, и видишь кусочек мира, как будто глаз с воспоминаниями. Она получает через нее отражения цветов, насекомых, разных птиц, а потом смотрит в книжках и сравнивает. В книжках тоже есть отражения других отражений. Я тоже хочу сделать такие рисунки, похожие на отражения настоящих вещей и людей.

Она принесла вещи, которые называет «стол» и «стул», поставила их рядом с хижиной, и в хорошую погоду сидит там, пишет «ручкой» (я наконец-то узнал, что эти маленькие палочки, которыми я рисовал на острове, называются «ручки»), пишет значки, очень похожие на те, в книжках. Как начнет писать, то долго-долго пишет, и в это время ее глаза как будто бы видят сон.

Я спросил у нее, что она пишет, она сказала, что «пишет историю».

– А зачем писать историю?

– Чтобы спасти одного человека. – Так, мне кажется, она сказала.

Ей нравится рассматривать рисунки у меня на коже. Она спрашивает меня, что они значат. Я рассказываю ей историю каждого рисунка: истории на плечах, истории на спине, истории на локтях. Но я не знаю, что она понимает из моих рассказов. Некоторые рисунки на теле уже поблекли, тогда я рисую новые. Слева на животе я нарисовал, как она в тот день спасла меня. Ручкой, которую она мне дала, я нарисовал себя, придавленного землей; нарисовал ее в моих глазах; нарисовал деревья, которые были позади нее. Она смотрела на рисунок с печальным выражением.

Она дала мне попробовать еду, которую я никогда не ел. Я стал привыкать к виду гор. Когда моя нога зажила, я попытался сделать хижину немного больше. Рядом с хижиной я построил навес из деревьев. Теперь она может писать значки, даже если идет дождь.

Иногда Охаё рано утром приносит крабов, мышей или что-нибудь еще, кладет перед деревянной хижиной на ступени. Я думаю, это он делает подношения Алисе.

Когда Алиса не пишет значки, она любит разговаривать со мной. Сначала мы не знали, что говорит другой, но постепенно начали «чувствовать». Она рассказывает свои истории, а я рассказываю свои. Я поведал ей о Ваю-Ваю, о Расуле, о моей матери, о Кудеснике моря и Кудеснике земли, о ките, выбросившемся на мель. Мне было не важно, понимает она или нет. Ваювайцы говорят, что слова можно понюхать, можно потрогать, можно вообразить, можно вплотную преследовать, как огромную рыбу, чуя нутром.

Мне нравится рассказывать истории о себе, а еще нравится слушать истории, которые рассказывает Алиса. Нравится слушать ее голос, видеть, как она гладит Охаё. Выражение у Алисы иногда такое, что напоминает мне о моей инá, а иногда напоминает мне о Расуле. Вот так, утро за утром, если дождь не слишком сильный, мы вместе сидим и глядим на море, и я говорю ей:

– Давай я расскажу тебе об острове Ваю-Ваю, чтобы у тебя в сердце появился образ острова Ваю-Ваю.

Наш остров – остров храбрых воинов, земля мечты, перекресток на пути рыбьих стай, указатель заката и рассвета, место успокоения для надежды и для воды. Наша земля соткана из кораллов, удобрена навозом морских птиц, а Кабáн своим слезами наполнил маленькое озеро, от которого зависит наша жизнь.

Давным-давно, в самом начале, все вещи подражали другим вещам: остров подражал морской черепахе, деревья подражали облакам, смерть подражала рождению. Так что все сущее не слишком отличалось друг от друга. А наши предки сначала жили в глубоком море, даже построили город в морской впадине. Кабáн ниспослал нам светящихся креветок, чтобы мы могли питаться, и сделал так, чтобы мы ни в чем не нуждались. Но в море мы были самыми умными существами, и вскоре заметили, что в нем живет очень много вкусных созданий, вкуснее светящихся креветок. Мы без конца продолжали размножаться, кормились, чем хотели, переселялись, строили город вширь, не ведали умеренности, и истребили практически все создания в близлежащих водах. Тогда Кабáн разгневался на нас.

Кабáн решил покарать нас. Однажды ночью на дне проснулись вулканы по обе стороны великого океана, и город был погребен под слоем пепла. Поэтому нашим предкам пришлось подняться на поверхность. Но в это время на беду мимо проплывала стая тоси-тоси. Чешуя этих рыб сверкала так ярко, что почти весь народ был ослеплен. Ослепленные, они не знали, куда двигаться дальше. Лишь несколько человек еще могли видеть, и они взяли на себя заботу о незрячих. Отважный воин по имени Саринини вонзил двузубец в одну из тоси-тоси, дал попробовать своим соплеменникам, но увидел, что на каждой чешуйке явственно проступает клеймо Кабáна. Лишь тогда предки догадались, что прогневали Кабáна, и он послал им наказание. Только испросив у Него прощения, они могли надеяться на избавление от бед. Отважный Саринини решил вплавь отправиться туда, где на краю дождя и тумана стоят Врата Моря. За ними, согласно преданию, находился Истинный остров, владения Кабáна. Саринини собирался молить Его, надеясь на прощение, чтобы его народ снова мог обрести место, где можно было бы жить.

Саринини плыл так долго, что за это время солнце родилось и погибло тысячу раз. У него отваливалась кожа, он потерял слух, его спинной плавник был сломан, а радуга была все так же далеко. Кабáн, знавший обо всем, что случилось, в конце концов сжалился над Саринини и решил дать его народу шанс. Он сказал: «Я могу даровать вам остров, но число живущих на этом острове не должно превышать число растущих на нем деревьев. Вы больше не сможете долго жить под водой, вы потеряете необъятное море безграничной свободы, вы испытаете одиночество, находясь в плену у моря, и сполна натерпитесь страха утонуть. Море превратится из союзника в убийцу, из кормильца во врага, но вы все равно будете полагаться на него, доверять ему и поклоняться ему. О, мой народ, мои песни станут дождем, мой взгляд превратится в молнию, а мои мысли разольются повсюду, словно морская вода. Каждое сказанное мною слово превратится в морские создания, которые будут наблюдать за вами и давать вам наставления».

Итак, наши предки вышли из воды и стали жить на острове Ваю-Ваю, а эти слова стали самой главной молитвой нашего морского ритуала.

Долго ли, коротко ли, но однажды на остров прилетела исполинская птица. Расчесывая клювом перья, она обронила семь птиц. Каждая птица взяла под опеку одно семейство и научила наших предков новым навыкам выживания на суше. Улетая, каждая птица оставила по глазу, за которыми должны были присматривать семь семейств. В день, когда разразился гром и засверкали молнии, семь глаз вдруг все вместе раскололись: из двух вылупились руки, из двух вылупились ноги, из одного вылупилась голова, из одного вылупилось туловище, из одного вылупился детородный орган... И все эти элементы из семи глаз сложились вместе, превратившись в смуглого, высокого, печального человека, который назвался Кудесником моря.

Кудесник моря обладал многими удивительными талантами. Его глаза не закрывались во сне, точно у рыбы. Он нырял в воду, запоминая, где на дне моря впадины, где вершины, а где огромные леса водорослей. Он знал каждый камень рядом с островом Ваю-Ваю, знал, в какой расщелине можно было сделать глоток воздуха, находясь под водой. Он даже мог определить настроение моря: счастливое оно или грустное, взволнованное или угрюмое. Он мог предсказывать дождь и морские течения. Трижды в день он обходил остров, и говорил, что во время этих прогулок внимательно слушает вести, которые приносит всякая морская птица, всякое дуновение бриза, всякая раковина. Однажды он сказал, что каждый выбросившийся на берег кит оставляет важные последние слова, сообщающие о судьбе и о будущем острова. Ему были известны все запахи в море и на берегу, все тени и лучи света. Его знания были безграничны, потому что поступали от любящих перемену мест обитателей подводного мира. Каждое его заклинание было единственным и неповторимым, как каждое отдельное перышко. Так как послания волн были слабыми и трудноуловимыми, Кудесник моря часто стоял на берегу, как сухое дерево, не пил воды, не принимал пищу, не улыбался, только блестели его желтые, выжженные солнцем волосы.

С тех пор Кудесником моря нельзя было стать по наследству, можно было только научиться быть им. Дети Кудесника моря и Кудесника земли не могли называть своих отцов отцами, потому что Кудесник моря принадлежал острову и больше не принадлежал семейству, не был чьим-то отцом. Кудесник моря, как и Кудесник земли, мог выбрать любого ребенка на острове и научить его всему, что знал сам. Не всем детям уготовано было стать взрослыми, обычно для обучения выбирали сразу несколько детей. Моим отцом и был Кудесник моря. Мы со старшим братом, да еще пятеро других ребятишек, проходили у него обучение, получая знания о море, чтобы в будущем тоже стать Кудесником моря.

Мой отец в детстве потерял одну ногу, но он был смышленым и, несмотря на то что многие сомневались в его способностях, все-таки смог завоевать благосклонность прежнего Кудесника моря. Он понимал, что у него увечье, поэтому старался вдвое больше других: обучаясь плаванию, он плавал до тех пор, пока его другая нога не покрылась ракушками. При ходьбе он использовал китовую кость в качестве костыля, а плавать он научился лучше других даже с одной ногой, как будто она служила ему хвостовым плавником.

Говорят, что новый Кудесник моря наследует от предыдущего еще и морскую карту, которая хранится на спине под кожей. В ней сосредоточена вся мудрость, эта карта – проявление Кабáна. Она со временем меняется и показывает, что творится на море вокруг острова Ваю-Ваю. Правда, карта появляется, только если Кудесник моря и сам остров переживают страшные невзгоды. Например, когда островитяне Ваю-Ваю не могут поймать рыбу и им угрожает голод, то Кудесник моря отправляется один в пустынное место, находит способ истязать себя до тех пор, пока душа его не чувствует приближение смерти, и вот тогда появляется карта, по которой рыбаки могут найти в море рыбу.

Каждый год, когда к острову приближаются стаи рыб, Кудесник моря выводит семь рыбацких лодок, по одной из семи селений, и совершает морской ритуал. Кудесник моря лицом вниз плавает на поверхности моря день и ночь, общаясь с обитателями морских глубин. Он благодарит их за готовность пожертвовать собой ради того, чтобы накормить ваювайцев. В это время рыбаки из разных селений по очереди забрасывают сети, но не вылавливают никого из морских животных: так они дают клятву ловить не больше, чем это будет необходимо.

Кудесник моря знал о море абсолютно все, но почти всегда говорил невпопад, и его часто было трудно понять, все равно что морскую волну. Старые люди говорили, что самый первый Кудесник моря подражал языку морских птиц, и по его подобию создал ваювайский язык. На нем можно было выразить тысячи и тысячи метаморфоз морских волн, от частой ряби до прерывистых гребней; была это похожая на китовый жир или украшенная звездным светом пена; поднятые ветром длинные волны или сиюминутное волнение, вызванное проплывавшей мимо рыбьей стаей; родились ли они на мелководье или вышли из недр глубоководного вулкана. Волны столь же разнообразны, как и морские животные. Голоса морских птиц выше, чем у обычных людей, поэтому произносить эти звуки людям было не так-то просто. Но благодаря Кудеснику земли этот язык стал понятен людям. Он был охотником, кормчим и приручителем языка.

В детстве отец рассказывал мне, что в незапамятные времена Кудесник моря был также и Кудесником земли. Пока в один прекрасный день у Кудесника моря не родилась пара близнецов. Младенцы эти вышли из утробы матери одновременно, а не по очереди. У одного глаза были темно-синими, а у другого карими. Они были одинаково умны и ловки, но имели разные врожденные таланты. Кудесник моря понял, что ваювайцам для лучшей жизни недостаточно было иметь только знания о море, поэтому Кабáн ниспослал ему двоих сыновей, ни один из которых не был младше другого. Тот, что был с темно-синими глазами, унаследовал от отца вольный нрав и знания о море, а тот, что был с карими глазами, объявил, что постиг законы превращения моря в земную твердь. Он нашел необычайно прочные прозрачные бутылки (когда меня выбросило на остров, там повсюду валялись такие бутылки), всего у него было три штуки. Он наполнил бутылки волосками из тела девицы, свиной кишкой и самой плодородной на острове почвой. Он взял эти бутылки с собой на море и в одиночку совершил плавание вокруг острова девяносто девять раз, и в то время звезды застыли на месте, на море не было шторма, а вот растения на острове росли буйно. Кудесник земли объявил, что остров Ваю-Ваю достаточно большой, растения и звери размножились, и ваювайцам больше нечего желать сверх того. Он разбил бутылки, превратив их в жемчужинки, похожие на рыбьи глазки, и установил закон: так как место на острове ограниченно, в одной семье может быть только один мужчина, все младшие сыновья с наступлением сто восьмидесятого полнолуния после своего рождения должны отправиться в море на талаваке в плавание, из которого не возвращаются, будь то обычные дети или прямые потомки Кудесника моря или Кудесника земли.

Кудесник земли не только имел талант к языкам, но и прекрасно рисовал карты. Он рисовал карты, будто рисовал события, которые в самом деле произошли. Или же всамделишные события, нарисованные им, навсегда застывали. Кудесник земли также прекрасно умел строить хижины. Он научил ваювайцев делать стены из травы, рыбьей чешуи и почвы, скрепляя их рыбьим клеем. Рыбий клей готовили из рыбьих глаз, рыбьей кожи, костей и чешуи, всё вместе варили до тех пор, пока цвет отвара не напоминал древесный сок. Может быть, потому что в этом клее были рыбьи глаза, замазанные им места под солнечным или лунным светом ярко блестели, как будто в них обитала душа. Хижины ваювайцев очень редко делались из деревянных материалов, потому что те были слишком ценными. Кудесник земли часто напоминал нам, что остров небольшой, а драгоценные деревья растут очень медленно, поэтому они мудрее, чем люди, и не следует легкомысленно срубать их лишь потому, что их можно использовать в хозяйстве.

Кудесник земли чаще других слов произносил слово гэзи. Это слово на ваювайском языке много чего означает, но в основном выражает что-то непонятное. Он часто говорил: гэзи-гэзи, гэзи-гэзи. Кудесник земли говорил, что в мире повсюду есть гэзи, даже для Кудесника моря или Кудесника земли.

В тот день, когда я покинул остров Ваю-Ваю, Кудесник земли и Кудесник моря – мой отец, провидец, мудрец – вместе пришли, чтобы совершить для меня ритуал прощания с островом. Так как я младший сын, а все младшие сыновья ваювайцев олицетворяют собой тягу к приключениям, неспособность повзрослеть и жертву богам.

Так получилось, что меня выбросило на остров Гэзи-Гэзи, то есть Остров непонятностей. Это название, которое я придумал для того острова. На острове Гэзи-Гэзи я увидел невиданные гэзи-гэзи, даже видел, как родился новый остров: сначала из моря пошел черный дым, затем появился резкий запах серы, лава стала извергаться из воды, солнце и луна сменились десять раз; в это время море кипело и шипело, а пепел летал повсюду, пока наконец из облаков не упала молния, и новый остров поплыл по волнам.

Клянусь именем Кабáна, я в самом деле видел, как родился остров.

Не знаю, сколько потом прошло времени, пока остров Гэзи-Гэзи не приблизился к вашему острову. Я заметил, что люди ступили на остров Гэзи-Гэзи, и поскорее спрятался, нырнув в воду. В результате море принесло меня на ваш остров. К счастью, я встретил тебя, мою благодетельницу.

За время, пока я был в плавании, мне все время хотелось спросить Кабáна, почему я младший сын, а мой старший брат – старший сын? Почему у единоутробных братьев из-за краткой разницы во времени появления на свет судьба так разительно отличается? Когда мать была беременна нами, разве это не означало, что «мы вместе пришли в этот мир»? Какая же разница, старший ты сын или младший сын? Я знаю, на этот вопрос нет ответа. На ваювайском языке говорят так: никто не знает, где была рыба, пока не попалась на крючок. Я младший сын, и сюда приплыл на острове Гэзи-Гэзи. Этого не изменить.

Глава 18

История острова Алисы

Этот юноша совсем не похож на тех, кого мне доводилось встречать прежде. Он как будто сошел со страниц книги, как будто пришел сюда из другого мира, от него веет чем-то старинным, но свежим. Рана на его ноге еще не зажила, и он не может много двигаться. Почти все время он хранит молчание, сидя на большом камне и глядя вдаль, туда, где виден кусочек моря. Иногда он даже не замечает моего присутствия, впадает в странное состояние: то вздыхает, то стонет, то вдруг хихикает. Язык как стена, и я не могу сразу понять всего, о чем он говорит. О значении его слов в основном помогают догадаться жесты и мимика. Мне кажется, наше общение очень поверхностное. Если язык другого человека абсолютно не похож на твой, то интонация, взгляд и жесты могут выразить лишь очень ограниченные понятия. У меня вдруг появилось ощущение более глубокого одиночества, чем если бы мы просто молчали.

Ваю-Ваю. Этот юноша говорит, что он с Ваю-Ваю. Я уверена, что он сказал мне, почему он покинул свой остров и вместе с мусороворотом оказался здесь. Кажется, он думает, что мусороворот это тоже остров, как Ваю-Ваю, и называет его «Гэзи-Гэзи». Правда, я не понимаю, когда он объясняет, что же такое «гэзи-гэзи» на ваювайском?

Я не могу разобрать его речь, самые важные места его историй, ключевые для понимания событий. Хотя я пытаюсь изо всех сил внимательно слушать его рассказы, но все-таки раз за разом мне приходится перепрыгивать через огромные горные пропасти.

Правда, в самом начале я сразу поняла, когда он сказал: «Меня зовут Ателей».

Однажды я вернулась туда, где ждал меня Ателей, но там не было ни души. Когда я уже готова была сдаться и прекратить поиски, Ателей вдруг вышел прямо из-за дерева, словно был его частью. Он так испугал меня. Наверное, он хотел убедиться, что я не причиню ему вреда, не приведу других людей, – только тогда он решил появиться из укрытия. Я почти забыла о том, что у него серьезная травма ноги, ведь, несмотря на нее, он мог отлично прятаться на лоне природы.

Он удивительно хорошо умеет терпеть боль. В молодости я проходила курсы медсестер, и с первого взгляда было видно, что у него вывих лодыжки, может быть, даже перелом. Но в тот раз, когда я вернулась, то заметила, что кость была на месте. Видимо, он сам вправил вывихнутую кость, превозмогая боль. Я собиралась поддержать его, чтобы проводить до охотничьей хижины Дахý, но он настоял на своем и прыжками добрался до хижины, совсем как раненый зверь, с опаской поглядывая по сторонам. Я простым приспособлением зафиксировала ему ногу, дала витаминов для восстановления сил и противовоспалительные препараты, чтобы предотвратить инфекцию.

Охотничья хижина Дахý находится совсем недалеко от маленького участка сельскохозяйственной земли, который мы с Якобсеном купили. Раньше по выходным мы иногда там сажали овощи, а вечером ужинали вместе с Якобсеном в охотничьей хижине. Когда Ателей обустроился там, я снова сгоняла на побережье, посмотреть, что с домом.

Море изменилось до неузнаваемости. Издалека оно все еще было синим и даже красочным из-за мусора. Каждый день живя с ним бок о бок, я научилась чувствовать настроение моря, и теперь оно, казалось, было соткано из тоски и боли.

Когда я отправилась перекусить в город, то увидела в газете заметку М. Он называл все случившееся «расплатой». Там, помимо прочего, были такие слова: «Когда СМИ сообщают о происшедших событиях, создается впечатление, что этот остров лишь жертва. Остров стал олицетворением одного человека. Никто не упоминул о том, что и мы внесли свою лепту в появление мусороворота, а если учесть размеры нашего острова, то, боюсь, значительную лепту. В прошлом мы избегали тех затрат, которые неразрывно связаны с прогрессом, вместо этого мы передавали эту обязанность более бедным регионам. И вот теперь пришло время платить с процентами по счету, выставленному морем».

Я прогулялась по супермаркету, купила сухие продукты и еще одну палатку, удобную для перевозки в машине. Чуть зазевалась – на улице уже стемнело. Я торопилась, чтобы поскорее пройти горную тропу. Хотя у меня был фонарик, но я все равно без конца спотыкалась. Когда я уже занервничала, вдруг поблизости между деревьями промелькнула тень, у меня даже сердце подскочило в груди! И тут я заметила, что тень с каждым шагом прихрамывала, – это был Ателей. Он повернулся и пошел вперед, так что я все время видела его со спины. Этот юноша показывал мне дорогу.

Однажды я писала, сидя за столом. У Ателея постепенно заживала рана на ноге. Он подобрал с земли камень и, как ни в чем не бывало, уселся на пороге хижины. Внезапно мышцы его тела одновременно напряглись, – последовал мощный бросок, и впечатление было такое, как будто он выбросил некую часть самого себя. Он попал в зеленого голубя. Мне потребовалось время, чтобы объяснить ему, что нам не нужно убивать птиц, ведь у меня есть деньги, которых хватает на еду. Но он, кажется, не совсем понял. По ночам он всегда прислушивается к звукам гор, будто зверь, готовый к охоте.

Иногда он все смотрит вдаль, и кажется, что он с огромным вниманием слушает голоса далеких звезд. Иногда он встает в чудную позу: тянется ладонью правой руки к небу, а левую ногу чуть сгибает в колене. Я спросила, что он делает, но он даже не ответил, словно стал каким-нибудь растением.

Но больше всего меня поражает способность Ателея имитировать крики любых птиц, даже тех, которых он не видел и не слышал. Достаточно было птице издать семь-восемь криков недалеко от охотничьей хижины, как Ателей начинал вторить ей с удивительным сходством, даже одурачивал птицу. Однажды он сел на обочине дороги, с минуту прислушивался к крику буроголовой юхины. Потом он прочистил горло и начал петь, как будто сам оставался человеком, а горло стало буроголовой юхиной. Самка этой птицы, казалось, влюбилась в него и cпорхнула на землю.

Одни пользуются своим языком, выражая на нем сокровенные мысли, а другие на слух не отличат его от крика совки или горного мунтжака. Может быть, нам надо постараться, насколько возможно, изучать птичий язык так же, как мы изучаем французский или русский: например, в день по два урока птичьего языка, и продолжать до тех пор, пока наконец-то не сможем общаться с птицами? Когда я подумала об этом, то мое желание изучать ваювайский язык окрепло.

И все же для понимания другого языка нужно пройти долгий путь. Как-то раз я спросила его, где находится остров Ваю-Ваю? Ателей совсем не мог понять смысл вопроса. Он раскрыл одну ладонь и добавил мизинец и безымянный палец другой ладони, как бы подразумевая число. Меня вдруг осенило – я дала Ателею бумагу и карандаши, чтобы он нарисовал остров Ваю-Ваю. Он принялся рисовать с сосредоточенным видом. Я думала, что он нарисует упрощенную схему, но Ателей необычайно увлекся.

Иногда он рисовал пальцами, иногда зубами, иногда слезами. Когда на листе бумаги не хватило места, он попросил у меня еще один лист. Кажется, он готов был рисовать так один лист за другим. Я взглянула на первый лист. На нем был нарисован старик, плавающий по водной глади как медуза, а рядом маленькие лодки. Мне было непонятно, что это означает, но я решила, что завтра поеду в город и куплю ему альбом для рисования. В таком случае ему больше не придется рисовать на своем теле, а у меня появится целая книжка с историями Ваю-Ваю.

Может быть, оттого, что я не могла полностью понять его слова, мне часто хотелось сказать ему что-то. Это было похоже на разговор с открытым окном.

Вот тоже остров, имя которому Тайвань. Давным-давно люди называли его Формоза. Посмотри, вот панорама Тайваня. Ах, да, ты же не видел фотографий. Может, на острове Гэзи-Гэзи и были фотографии, но от морской воды они, наверное, совсем поблекли, так что вряд ли на них можно было что-нибудь разобрать, да? Аэрофотосъемка – это значит смотреть на Тайвань сверху, как будто птица смотрит из облаков. Смотри, с этой стороны остров омывается морем, и с этой стороны он омывается морем, и с этой стороны берега тоже омываются морем, как и с этой стороны, – со всех четырех сторон море омывает его, вот что такое остров. Так что, если рассуждать всерьез, в какую бы сторону ни повернулся человек, он всегда будет смотреть на море.

У меня не слишком глубокие познания в науках, но я изучала географию, когда училась в школе. Географы считают, что Тайвань стал выглядеть таким, каким мы видим его сегодня, где-то от шести миллионов до двух миллионов лет назад. Ты понимаешь, что такое два миллиона лет назад? Давным-давно, да, когда-то давным-давно. Кто такие географы? Я не знаю, уместно ли так говорить, но я думаю, что это вроде того, как ты говоришь, Кудесника земли на острове Ваю-Ваю.

Если серьезно, такие люди, как я, в общем-то перебрались на Тайвань лишь в последний период. Несколько лет назад многим нравилось проводить аналогию с часами: если на циферблате двадцать четыре часа, то появление человечества произошло всего за несколько секунд до того, как приближалась полночь. Сейчас мы называем коренными жителями тех людей, которые раньше других жили на этом острове. У меня есть хорошие друзья Дахý и Хафáй, они коренные жители Тайваня. Хотя они из разных народов, но в любом случае их народы пришли на этот остров раньше, чем мы.

А вот то место, где ты выбрался на берег.

Я переехала в эти места более десяти лет назад, приехала преподавать в местном университете. Наш университет недалеко отсюда. Видишь тот рухнувший, поглощенный морем дом? Раньше мы с мужем и сыном жили там. Но раньше я никогда не жила на восточном побережье, а приехала с севера острова, из места под названием Тайбэй. Мои родители родились на западе острова. Мой отец раньше ездил в Японию, в юности был там на заводе рабочим, а его семья жила в месте под названием Гуйшань. Семья матери жила в Фанъюань в центральном Тайване. Мать всю жизнь верила в богиню Мáцзу^[26]. Отец поссорился с родными, поэтому земли не унаследовал и один отправился в Тайбэй в поисках лучшей жизни. Мать не могла больше обеспечивать семью тем, что собирала на устричных «полянах», и отправилась в дальнюю промзону. Проработав там некоторое время, она попала под сокращение и, в конце концов, тоже оказалась в Тайбэе. Что касается того, как они познакомились, честно говоря, я не в курсе. Мама говорила, что в молодости они много раз переезжали, чуть ли не скитались. Где могли себя прокормить, туда и ехали.

Моих отца с матерью уже нет в живых. Я не хочу говорить о том, как они умерли, и я не буду говорить о моем старшем брате, чтобы не расстраиваться. Ты знаешь, что значит «нет в живых»? А как ваювайцы называют людей, которые умерли? Мертвые, ушедшие, скончавшиеся, те, кого больше нет на свете? Что-что? Ива-куги?

(Я стала надувать глобус Тото. Эта вещь здорово сделана: надо только ее надуть, и она принимает форму сферы, как настоящий глобус, а на поверхности буквы и цвета начинают светиться в темноте ночи. Я изо всех сил надуваю сморщившийся земной шар, и он постепенно становится тугим, как барабан.)

Посмотри на эту сферу, вот земной шар, планета, на которой мы живем. Нет, это не мой, это твой и мой. Посмотри, мы живем на такой же звезде, как звезды на небе, только эта звезда, на которой мы живем, называется Земля. Это модель земного шара, на котором мы живем, я купила ее моему сыну. Вечером она светится, потому что покрыта фосфоресцирующей краской. На этом свете некоторые вещи светятся, некоторые нет; некоторые как луна, а другие как солнце. А вы как называете луну? Налуша? А солнце? Другое, то что днем появляется на небе? Игуаша?

Мы живем всего лишь на маленьком-маленьком острове. Иногда мне кажется, что размер острова не зависит от того, что мы о нем думаем. Например, двести лет назад люди, которые только оказались на этом острове, должны были несколько месяцев идти отсюда сюда (я показываю пальцем на маршрут с западного на восточное побережье через Центральный горный хребет), при этом они ставили на карту свою жизнь, может быть, в каком-то смысле, как и ты, когда тебя принесло сюда. По сути дела, немало людей действительно достигли этих берегов, приплыв сюда на лодках. Мне часто кажется, что если город за городом постепенно снимется с места и уйдет, а потом селение за селением так же снимется с места и уйдет, то этот остров опять станет огромным. Когда я была влюблена, то сказала своему парню Якобсену: сегодня этот остров стал таким, возможно, из-за того, что люди на острове хотели как можно быстрее добраться в любое место на острове в кратчайшее время.

В тот день, когда тебя принесло на остров, случилось землетрясение, поднялась большая волна, какая бывает очень редко. А на вашем острове бывают землетрясения? Землетрясения? Тоже бывают, да? Должно быть. У нас здесь землетрясения обычное дело, а скоро начнутся тайфуны, с ними тоже хлопот не оберешься. Тайфун это как тот мусороворот, который принес тебя, только он может даже весь остров накрыть.

Давай я угадаю: тебе лет четырнадцать или пятнадцать, да? У меня тоже был сын. Сейчас ему исполнилось бы десять лет. Правда, поначалу я совсем не хотела иметь детей, потому что неизвестно, какое будущее их ожидает, а мне не хотелось, чтобы им потом пришлось жить на острове, который мы превратили черт знает во что. И все-таки потом у меня родился мальчик.

Наш остров последнее время страдает от частых дождей. Когда тайфунов нет, в каком-нибудь месте вдруг прольются сотни миллиметров осадков. Лето стало таким жарким и долгим, к тому же почти каждый день идет дождь. Мой друг М. как-то рассказывал мне, что он и его друзья-орнитологи заметили: перелетные птицы не узнают места на побережье, – слишком быстро все меняется, – поэтому они долго раздумывают, перед тем как приземлиться. Жаль, что в таком плачевном состоянии, но это и есть наш остров.

Я еще вот что взяла тебе показать: это цифровая фоторамка. Она показывает фотографии, а на фотографиях – то, что было раньше. Интересно, правда? Ха, особенно для тебя. Это мои родители, последнее место, где они поселились: торговые ряды Чжунхуа. В детстве мы жили бедно, и отец с матерью зарабатывали, чем могли, чтобы оплатить учебу мне и старшему брату. Они считали, что образование дает дорогу в жизнь. Мой папа стал подмастерьем в одной лавке бытовых приборов, как раз в этих торговых рядах. Он часто ездил с боссом и чинил кондиционеры в разных домах, пока моя мама на рынке продавала пирожные и торты. Босс моего папы выделил нам комнату на третьем этаже, где мы ютились всей семьей. Комната была маленькой, примерно как вот эта охотничья хижина. Моя мама оставляла нас дома делать уроки, и только по выходным позволяла мне с братом помогать в лавке пирожных. Мы очень любили ходить туда и помогать готовить пирожные в духовке: когда они подрумянивались с одной стороны, надо было перевернуть их на другую сторону. Такие ароматные-ароматные! Как-нибудь я привезу тебе попробовать.

Посмотри, вот моя семья. У нас была только одна кровать, мы спали на ней вместе: я, брат, и папа с мамой. В детстве я часто мечтала, что однажды смогу покинуть этот дом.

Это Якобсен, мой муж. А это мой сын, его зовут Тото. В то время он был еще младенцем.

На вашем острове есть горы? Так называется место, где мы сейчас находимся. На фотографии вон те высокие, остроконечные места, горы называются.

А вот это «рельефно-тактильная карта». Потрогай, чувствуешь, здесь она выпуклая, здесь пушистая, здесь влажная, а еще очень твердая в разных местах? Раньше на картах делали остроконечные вершины – это и есть горы. Потрогай, вот это на ощупь и называется гора. Тайвань остров маленький, зато горы здесь ого-го какие! Мой муж с сыном очень любили ходить в горы. Однажды они отправились в горы, и так и не вернулись.

Некоторое время назад мой единственный друг Дахý нашел труп моего мужа Якобсена. Но сына даже следов не нашел, пропал, как листик в лесу, который сдуло ветром. Они хотели просто побыть в горах, но никто не думал, что горы оставят их у себя навсегда. Иногда я так думаю.

Последнее время я одна жила в том доме, который назвался Домом на море. Потом море поднялось, и люди стали называть его Домом в море. Теперь я называю его Алисин остров.

По правде говоря, потеря сына стала для меня намного более страшным горем, чем потеря матери. Твоя мать, конечно, тоже беспокоится. Если бы мой сын был еще жив, то через несколько лет стал бы таким же высоким, как ты. Вообще-то, раз уж речь зашла об этом, то я тоже младший ребенок в семье, если ты не против принять женщину за человека.

Ах, как давно небо не было таким безоблачным! Сегодня Налуша такая яркая и красивая! Людям на острове Ваю-Ваю светит такая же Налуша, и ты на острове Гэзи-Гэзи видел ее, ты знаешь об этом? Ах, Ателей.

Когда я так рассказываю, рассказываю, то мне начинает казаться, что он понимает все, о чем я говорю. Не в том смысле, что понимает значения слов, но в каком-то другом смысле.

Однажды утром он увидел меня и сказал: «Охаё, доброе утро!» (Я его научила так говорить.) В ответ я сказала ему: «И-Вагудома-силиямала». («Сегодня на море ясная погода».) Мы постепенно привыкли общаться на языке друг друга, вернее, на смеси двух языков.

Когда я попробовала говорить с Ателеем на его языке, то заметила, что он стал без конца повторять ваювайское приветствие, говоря: «И-Вагудома-силиямала?» (Это вопросительное предложение, видимо, означало вопрос «Сегодня на море ясная погода?») Другой человек должен отвечать: «И-Вагудома-силиямала» («Сегодня на море ясная погода»). Поначалу я не могла отделаться от ощущения лукавства, ведь я и в море не выходила, какой смысл спрашивать, ясная погода на море или нет? Но он все равно отвечал: «Ясная». Иногда и погода совсем не солнечная, хлещет дождь, и далекие-далекие волны холодно взирают на остров. Но Ателей все равно с улыбкой отвечает: «Ясная».

Наверное, из-за того, что я дала ему бумагу и карандаши, Ателей повеселел. В тот день он пять раз спросил меня: «Сегодня на море ясная погода?» Я терпеливо отвечала ему. И вдруг, спустя три минуты, Ателей спросил в шестой раз: «Сегодня на море ясная погода?». Мне оставалось лишь отвечать: «Ясная погода». Но не прошло и пяти минут, Ателей опять задал тот же вопрос.

Я не то чтобы специально не отвечала, просто задумалась о чем-то другом. Ателей, не получив ответа, вдруг стал выглядеть таким обиженным, как будто его отверг друг. Тогда он начал допытываться:

– Ты, надо отвечать «ясная погода».

– Я только что уже отвечала.

– Если другой спрашивает, сегодня на море ясная погода? Ты услышала, ты слышишь, все равно надо отвечать – ясная погода.

– Даже если идет такой сильный дождь, все равно надо так отвечать?

– Да.

– Даже если не хочешь отвечать, все равно надо так отвечать?

– Да.

Мы вдвоем смотрели на далекое море, дождь медленно, медленно приносило оттуда; иногда на море появлялись большие волны, одна за другой. Молчание продолжалось десять волн, и потом Ателей снова спросил:

– Сегодня на море ясная погода?

– Ясная, – ответила я. И тут только додумалась поинтересоваться в ответ:

– Сегодня на море ясная погода?

– Ясная, очень ясная, – так ответил Ателей.

Неизвестно отчего, но тут у нас обоих из глаз полились слезы.

Глава 19

История острова Даху

Когда стали «сортировать» этот «мусор», я сильно удивился, так как иногда попадались какие-нибудь разбитые, сломанные, ну совсем уж странные вещи, например, корпусы мотоциклов, детские коляски, презервативы, шприцы, бюстгальтеры, шелковые чулки... Я частенько спрашивал себя: какие люди пользовались всем этим? В какой ситуации и почему они решили выбросить эти вещи? Помню, когда я был в армии, один раз мы с сослуживцем поспорили: если кто-нибудь наденет бюстгальтер и покажет приемы штыкового боя, то он всех угостит выпить. Я правда надел, насмешил всех страшно. Вечером, когда мы выскользнули из части и пошли с ним купить чего-нибудь перекусить, я смял этот розовый бюстгальтер с кружевной каймой, да и выбросил в море. Иногда промелькнет глупая мысль, а не вернулся ли он обратно с этой плавучей кучей мусора?

Я заметил, что многих сбила с толку та газетная статья, казалось, что только пластиковые изделия не разлагаются. Но, по моим наблюдениям за эти дни, изделия из искусственного волокна тоже удивительно долговечные. К тому же многие вещи еще и завернуты в полиэтиленовые пакеты, или упакованы в пенопласт, и вообще неплохо сохранились. Я даже подобрал экземпляры из раздела «неповрежденные ценные вещи»: кольца, очки, часы, телефоны... Говорят, что люди подбирали даже «золотые слитки»! Вот почему последнее время на побережье появилось немало приезжих, они думают, что найдут здесь какие-нибудь сокровища. Но только я боюсь, что жители селения, которые раньше возделывали землю или ловили рыбу, теперь смогут зарабатывать только за счет мусора. Выбрав профессию, не так-то легко ее сменить, ведь если привык к какому-нибудь образу жизни, отказаться от него не так-то просто. Об этом мне говорила Сяо Ми.

Когда мы были с ней вместе, то я привозил ее сюда погулять по пляжу. Один раз она потеряла сережку, и мы ее искали, искали, но так и не нашли, вдобавок еще и другую потеряли. Я целовал ее уши без сережек, а она щурила глаза, как сонная кошка. Те сережки, наверное, где-то на пляже? Вот о чем я думал.

Иногда мы подбирали животных, застрявших в мусоре. Похоже, что некоторые рыбы жили в пластиковых пакетах очень долго. А еще нашли почти полный скелет кита. Чаще всего попадались дохлые морские черепахи. Были и головастые черепахи, и зеленые морские черепахи, и кожистые черепахи... Мясо черепахи обычно было съедено, остались только пустые панцири. Эксперты по морским животным измерили панцири черепах на пляже, и их панцири, которые не гнили в течение короткого времени, оказались доказательством того, что черепахи не так давно были живы.

Как подумаешь, по морю приплыл не только мусор, но еще и принесенные им истории. По идее, у каждой выброшенной вещи есть своя нерассказанная история.

Начиная с этой недели на пляже появились разные специалисты, эксперты по океаническим течениям, биологи, изучающие приливы и отливы, эксперты по изучению пластика... Сегодня приехала группа специалистов по мусору из Германии. Говорят, они специально приехали «исследовать» наш отсортированный мусор. Так что нам надо на выбранных образцах оставлять точные данные о месте находки и ее весе, наклеивать ярлыки на мусор. Говорят, что один специалист по мусору даже написал книгу по истории культуры Германии, изучив мусор на свалке в Рурской области. Он порекомендовал сортировать нам мусор на основании его «функциональности», а не на основании ценности, которую он представляет в случае переработки. По его словам, этот мусор станет в будущем важным материалом по истории мировой культуры.

Хотя наши чиновники разрешили этим специалистам забрать с собой некоторые образцы, но запретили нам делать слишком детальную сортировку, потому что можно не поспеть к выборам. Какие-то начальники даже тайком подсказали мне, что можно делить весь мусор на два вида: подходящий для переработки и не имеющий никакой ценности мусор, который можно просто сжечь. Быстро разделить и быстро выбросить. «Мусор есть мусор, сортируй не сортируй, мусором и останется, так ведь? Зачем его еще исследовать?» Так они говорили.

На первый взгляд люди вдохновились словами «Вернем красоту нашей Формозы!» (глупый лозунг, под которым правительство призывает людей участвовать в «очистке побережья»), и работа идет полным ходом. Но я слышал от экспертов, видевших все своими глазами, что потребуется более ста лет, чтобы восстановить прежний вид побережья. Но я засомневался, что вообще значит этот «прежний вид». Вот, например, «Седьмой Сисúд», его включать в это понятие, как думаешь?

Ты ведь знаешь того писателя Л., который пишет книги про океан? Он часто приезжал в «Седьмой Сисúд», верно? Несколько дней назад он привез с собой студентов и волонтеров, они начали собирать погибших на пляже креветок, морских ежей, трепангов, змеехвосток, раков-отшельников, крабов и другую фауну. Он сказал, что очень много видов не было известно, но благодаря мусоровороту их выбросило на берег. Я спросил его, можно ли будет восстановить прежний облик побережья? Он сказал, что нет никакого прежнего облика, и больше не будет как прежде.

Я ответил, что мой отец мне говорил наоборот. Он считал, что только две вещи на свете никогда не меняются: это горы и море.

Для нас, бунун, мужчиной может считаться только тот, кто умеет охотиться. Атаял^[27] называют нас «тени» как раз потому, что мы так искусны в охоте. Но мой отец часто говорил, что для охоты перво-наперво надо узнать горы, и только потом можно научиться охотиться по-настоящему.

По рассказам отца, японцы боялись того, что бунун объединятся и станут бороться против них. Поэтому они переселяли бунун то в одно место, то в другое, даже приучили нас возделывать землю, чтобы бунун начали сеять поливной рис, – лишь бы не дать нам понимать горы. Привыкнув выращивать рис, люди перестали ценить охотников, так что бунун все меньше обращали внимания на горы. Горы не оберегают тех, кто не понимает их.

Он рассказывал, что прежде детей бунун с малого возраста начинали учить разнообразным знаниям о горах, пока наконец они не примут участие в охоте и ритуале стрельбы по ушам животных – это считалось чем-то вроде экзамена на квалификацию охотника.

Никогда не забуду тот день, когда я первый раз участвовал в охотничьем ритуале стрельбы по ушам животных. Старшие охотники расставили мишени: три ряда мишеней из ушей шести добытых на охоте диких животных. На самом верху прикрепили уши двух оленей, в центре – уши двух замбаров, а внизу повесили по одному уху горного козла и кабана. Ушки козла пушистые, крохотные, очень симпатичные. Когда мы стреляли, то стояли достаточно близко, и для мальчишек бунун, с детства учившихся стрелять из лука, не попасть было практически невозможно. Мой отец был лучшим стрелком в селении, стрелял точно и из лука, и из ружья. Когда в детстве я упражнялся в стрельбе из лука, то меня часто сравнивали с ним. Старшие по очереди подводили мальчишек к мишени. «Бум!» – и стрела пронзала оленье ухо. Следом поставили перед мишенью моего старшего брата. «Бум!» – и стрела тоже пронзила оленье ухо. Когда подошла моя очередь, я уверенно натянул лук и прицелился в ухо оленя. Но в тот самый момент, когда я отпустил стрелу, не знаю почему, лук провис, и когда я услышал «бум!», то оказалось, что стрела попала в ухо горного козла.

Пушистое ушко козла, крохотное и симпатичное. Я попал в него.

Все прямо окаменели. Мой отец переменился в лице. А почему? Потому что во время ритуала стрельбы по ушам попадать можно только в уши оленя или замбара, а если попадешь в ухо горного кабана, то потом на охоте будешь бояться встречи с кабаном. Ну а попадание в ухо горного козла значит, что ребенок будет по жизни идти, как горный козел по крутому обрыву на краю пропасти.

Я попал в ухо горного козла. Отец потом долго со мной не разговаривал. Я тогда думал, что он сердится на меня, а потом понял, что это он тревожился обо мне.

Мой отец Лавиан (предводитель охотников). По периметру охотничьих угодий вязали бадан – знаки из тростника. Хотя я и был сыном своего отца, но Лавиан не передается по наследству сыну. Нужно, чтобы парень охотился, помогал людям, имел лидерские качества, и если он хорошо себя проявил, да к тому же стал лучшим молодым охотником, тогда у него есть шанс стать Лавианом. Хотя я и попал в ушко горного козла, но когда ходил на охоту, то всегда был лучшим. Правда, я чувствовал, что мой отец по-прежнему был сильно обеспокоен, ведь ему казалось, что выстрел в ухо горного козла рано или поздно принесет мне несчастье.

Один раз мы устроили облаву на здорового кабана. Тот кабан успел прославиться, потому что много раз ускользал у нас прямо из-под носа, и убил не одну охотничью собаку. А однажды вообще «съел» пули моего отца и благополучно ушел. Мой отец сказал, что этот зверь Ханито, и когда стреляешь в него, нельзя смотреть ему в глаза, не то зачарует.

Когда устроили облаву, Лавианом все так же был мой отец.

– Что за зверя встретит мое дуло? – запел мой отец.

– Всех оленей встретит мое дуло! – подхватили другие охотники.

– Что за зверя встретит мое дуло? – пел мой отец.

– Кабанов всех встретит мое дуло! – подхватили другие охотники.

Наши ружья пахли ароматным вином. Когда мы выходили на охоту, я слышал, как мой отец тихим голосом говорил дяде, будто ему во сне привиделся какой-то знак, но почему-то после ритуала окропления вином он забыл о том, что видел во сне. Дядя его успокоил, сказал, что это обычное дело, сны часто забываются, и если кто не видел снов или забыл сны, то прекращать охоту ему не резон.

В тот раз мы устроили Мабусау, это такой способ охоты: сначала Лавиан определяет место, где скрывается кабан, а потом собаки должны его оттуда вытравить, а охотники разбиваются на отряды и окружают зверя. Прямо на рассвете, где-то часов в пять, собаки почуяли запах кабана и стали без конца лаять, как сумасшедшие. Отец увидел вдалеке движение в траве и понял, что это большой кабан, очень возможно, как раз тот самый злой дух Ханито. Он оценил, в какую сторону побежит кабан, и охотники, разбившись на отряды, пошли по разным тропам преследовать зверя. Меня определили в отряд, который шел в самую дальнюю левую сторону, потому что я был мальчиком, надо было еще многому научиться. Пока я бежал, все прислушивался к звуку собачьего лая и шуму травы; запахи и тени деревьев со свистом проносились мимо. А потом я вдруг обо что-то споткнулся, упал и кубарем прокатился по земле. Быстро подобрав ружье и прижав рукой охотничий нож, чтобы не бил по бедру, я продолжил бежать вперед.

Но почему-то, когда я поднялся, то перестал слышать, что происходило вокруг. В лесу вдруг стало тихо-тихо, точно в этом мире и не было никаких звуков. Я остановился и присмотрелся к направлению ветра, глядя на колышущуюся траву. Внезапно передо мной промелькнула тень, быстрая, как порыв ветра. Я перевел дыхание и погнался за ней так быстро, будто почти держал свое сердце в руках. Не знаю, сколько времени прошло, когда тень вдруг остановилась и громко крикнула в мою сторону.

Этот внезапный крик так напугал меня, что я замер на месте. Ощущение было такое же, когда думаешь, что смотришь видео без звука, и вдруг звук врубается на всю громкость. Передо мной стоял мужчина. Он смотрел прямо на меня, ветер раздувал его вьющиеся лозой волосы.

Вдруг мужчина открыл рот и заговорил... Я не знаю, можно ли сказать, что он открыл рот, ведь рот у него вообще не двигался, зато слова его я слышал совершенно отчетливо:

– Мальчик, никакого кабана тебе не догнать, не суждено тебе стать хорошим охотником.

– А что же мне делать?

– А что ты можешь? – задал он встречный вопрос. Я заметил, что его глаза были не такими, как у нас, даже не слишком-то и на глаза были похожи. Они были сложены из бесчисленных глаз: глаз облаков, гор, рек, жаворонков и горных мунтжаков, – это были глаза, составленные из разных глаз. Я набрался духу и присмотрелся: внутри каждого глаза как будто открывался отдельный пейзаж, и все эти пейзажи составляли такую огромную панораму. Ничего подобного я никогда раньше не видел.

– Что ты можешь?

Тут подул ветер, и все звуки вернулись вместе с ветром. Я увидел, что стою на крутом обрыве, все равно что горный козел. Было ощущение, что я оказался на острове: небо цвета имбирной лилии простиралось вдаль, внизу виднелись темно-зеленые деревья и реки.

Потом я узнал, что все охотничьи отряды разыскивали меня, потому что с отцом случилась беда. Ружье дяди случайно выстрелило, попав отцу в правый глаз. Глаз разнесло так, что в голове образовалась дыра. Смерть наступила не сразу. На третий день он вдруг вытащил изо рта дыхательную трубку и подозвал меня и старшего брата. Мы подошли к больничной койке, и он спросил меня:

– Куда ты пропал в тот день?

– Я не знаю.

– Его нашли на краю пропасти, он стоял как вкопанный, – ответил брат.

Отец показал на брата:

– Ты будешь учиться и станешь охотником бунун. – Потом показал на меня: – А ты не можешь быть охотником, потому что попал в ухо горного козла.

– А что же мне делать? – спросил я.

– Будешь человеком, который понимает горы. – Голос отца становился все приглушеннее, из выбитого пулей правого глаза опять пошла кровь, медленно просачиваясь сквозь марлю и вытекая наружу. Он начал терять сознание. Брат нажал на звонок перед койкой, медсестра поспешила за доктором. Отец еще семь суток пролежал, почти не приходя в сознание, и умер.

Я так и не рассказал ему, что видел мужчину с очень необычными глазами. Я подумал, что лучше не говорить. А потом глаза моего отца закрылись навсегда.

Позднее, когда я ходил на охоту, всякий раз меня находили стоящим в беспамятстве на краю обрыва. Со временем меня перестали брать на охоту. Хорошо еще, что учился я неплохо, и в конце концов уехал на запад Тайваня учиться в университете. Кстати, а ты видел этот головной убор? Мне он очень нравится. Тут сверху перья, это перья бамбуковой куропатки. Отец, когда выбирал мне имя, поймал бамбуковую куропатку, накормил меня ее мясом, и оставил перья мне на память. Может, это самое дорогое, что у меня есть.

Когда Сяо Ми уехала, я вернулся в селение и стал помогать Анý в Лесной церкви. Может быть, так я потихоньку начну понимать горы. Сейчас мне просто кажется, что перво-наперво надо сохранить горы вот такими. Чтобы ни рубцов вырытых дорог, ни туннелей, чтобы остались горы, по которым могут скакать горные козлы и бегать олени и кабаны.

Уже какой день жара стоит страшная. Вчера я ехал по шоссе вдоль побережья и смотрел на горы. Похоже на то, что немало деревьев пожгло фёновым ветром. «Если море нездорово, то и горы не будут здоровыми». В детстве отец брал меня купаться на пляж, и как-то сказал мне об этом, держа мою пипиську.

Глава 20

История острова Хафáй

«Седьмой Сисúд» я открыла, потому что мне хотелось иметь свой дом, и чтобы окна в доме выходили на все четыре стороны. Потому что я боюсь домов без окон.

Мы, амúс, очень серьезно относимся к жилищу, для нас дом – это место, где живут духи. Так получилось, что я и инá долго скитались в городах, где дома строят как попало, так что когда я заработала достаточно денег, то первым делом решила отправиться к морю и построить свой собственный дом.

Помню, когда начала строить «Седьмой Сисúд», Алиса со своим мужем как раз начали строить свой дом. Так что Дом на море и «Седьмой Сисúд» появились на свет вместе. Их дом был очень необычным, я таких никогда не видела: на крыше солнечные панели, а конструкция так вообще – ничего подобного в здешних местах нету. Хотя у меня в селении не было ни одного близкого друга, но когда строила дом, то мне все приходили помогать. Ты помнишь? Как построили, даже устроили митсумуд, ты тоже приходил, да? Помог мне зарезать ту свинью, которую подарила семья А-жуна. Вот как время летит.

Ничего, если я про Сяо Ми, ты извини, ладно? Ага. Я про нее спрашиваю, потому что слушала, как ты про нее говорил, и вспомнила, что сама ведь тоже делала ту же работу, что и она. Так что я, может быть, более-менее понимаю, что чувствовала Сяо Ми. Тем более когда я работала, может, она где-то рядом работала в таких же маленьких комнатках, переходила от одной комнатки к другой. Ты понимаешь? Самое невыносимое в этой работе, это когда ты подходишь к двери комнаты и стучишься, и абсолютно не знаешь, что за мужик там за дверью. Даже если какой-нибудь противный клиент, которого ты терпеть не можешь, ему отказать нельзя. Постучал в дверь, дверь открылась, и с незнакомым человеком в этой комнате торчишь целый час.

В то время я очень дружила с одной сестричкой, ее звали Сяо Най. Она мне говорила, что надо вести себя как настоящая массажистка, и не думать о том, что занимаешься «темными делишками». Мол, у мужиков, которые приходят сюда, ну точно в одном месте что-нибудь болит. Мы клиентам помогаем, спрашиваем, на что обратить внимание, то есть где посильнее помассировать. В тех местах, когда начинаешь их трогать... как будто кто-то живет внутри. Сяо Най говорила, если делаешь массаж как следует, сначала клиентам больно, но постепенно они расслабляются, некоторые засыпают, некоторые начинают языком чесать, рассказывают о своих проблемах. И если в это время отвечать понежнее, то клиенты обычно не будут просить еще чего-то сверх этого, потому что вместо сексуального удовлетворения получают какое-то другое.

Но все равно всяких неприятных клиентов хватало. У некоторых в одном месте болит, а если не хочешь трогать его или чтобы он тебя трогал, то ничего хорошего не жди. Некоторые даже скандалы устраивали. Бывает, массаж и наполовину не закончен, а тут как раз его жена или девушка звонит. Делаешь вид, что не слышишь, что он им говорит, но настроение уже не то. Некоторые клиенты, когда время вышло, сами так и не «выпустили пар», – потом платили половину и так и уходили. А некоторые шли на первый этаж платить, швыряли деньги и тут же прыгали в такси, а кассир как начнет деньги считать – там и половины не хватает. Были и такие, которые потом звонили в салон и по телефону начинали приставать.

Когда я с мужиками этим делом занималась, то обычно старалась притушить свет и выключить телевизор, чтобы в комнате потемнее было. И тогда я всегда представляла, что одна на маленьком темном острове.

В то время я часто думала: когда заработаю много денег, перееду в какое-нибудь очень светлое, солнечное место и буду там жить.

Сяо Най часто говорила, что влюбляться в клиентов ни в коем случае нельзя. Это она мне говорила, но и себе тоже. Но один раз я почти влюбилась. До сих пор я помню, как выглядела его спина. Плечи такие широкие, от шеи до бедер шел длинный изгиб тела; очень похожий на мальчика, которого я встретила в начальной школе. Обычно он приходил усталым, и на теле у него было много узелков, где застаивалась энергия ци. Каждый раз мне приходилось с силой разминать эти узлы. В это время он почти не говорил, но можно было почувствовать, как тяжело он дышит. Мне кажется, вряд ли он был очень счастливым человеком, хотя я почти не разговаривала с ним.

Время подходило, я выключала свет и говорила ему: «Господин, можете перевернуться лицом вверх». Он молча переворачивался, а я садилась на кровать спиной к нему и держала его там, помогая «выпустить пар». Иногда он легонько трогал мою спину, у него были большие руки. Веришь или нет, но женское тело может руками понять, какие чувства испытывает другой. Даже если просто прикасаешься к телу другого человека, или он прикасается к тебе, иногда возникает ощущение, что другой человек, кажется, о чем-то думает. О чем именно он думает, не всегда понятно, скорее как бы смутно, сквозь кожу, доходит что-то, что и не выскажешь, но просто знаешь. Любит он тебя или нет – иногда тоже узнаешь просто через прикосновение.

Он приходил раз в две недели, и всегда выбирал меня. Я постепенно запомнила его запах и контуры его тела. То есть, я хочу сказать, что он был не таким, как обычные мужики, которые приходят в такое место... Большинство приходят расслабиться, ну или солдатики, или женатики среднего возраста, ведь деньги платят, вот многие только войдут, так сразу и начинают распускать руки. А он нет, не знаю, почему, но со мной он был очень вежливым, и в общем-то действительно относился ко мне как к массажистке, ну, кроме того, что я все-таки помогала ему «выпустить пар». Несколько раз он даже и не кончал: время выходило, будильник звенел, и он молча вытирался теплым полотенцем, благодарил, а потом уходил.

В общей сложности полгода приходил. Смешно сказать, но потом через несколько месяцев мне стало казаться, что я только что поужинала с ним, или гуляла с ним у моря, или он вернулся с работы слишком усталый, свалился прямо на кровать, а я молча подошла, чтобы помассировать его. Я представляла себе эти сцены. Иногда я даже смотрела на его длинную белую спину и представляла, как он вдруг поворачивается и говорит мне басом, как ни в чем не бывало: «Ты сегодня так хорошо выглядишь!», и все в таком духе.

Ничего такого в реальности, конечно, не было. Лицом к лицу я ему даже одной нормальной фразы не сказала. Он только говорил «спасибо», потом брал свою кепку и, опустив голову, уходил.

Единственный раз, когда мы с ним по-настоящему разговаривали, это в тот день, когда я стала подпевать музыке на MTV. Потом массаж закончился, и он, одеваясь, спросил, люблю ли я петь. Я ответила «да». После этого он каждый раз приносил компакт-диск мне в подарок. Там все песни были на английском, я никогда раньше не слушала. Он сказал, что это очень популярные песни, и еще сказал, что у меня хороший голос, и я могла бы научиться петь те песни. Теперь я почти любую могу спеть, потому что эти компакт-диски подарил мне именно он. Я даже помню имена певцов, которые поют эти песни. Они все правда супер, и когда поют, у каждого как будто своя магия.

Как говорила Сяо Най, все мужчины, которые приходили на массаж, были чьими-нибудь мужьями или чьими-нибудь бойфрендами, чьими-нибудь отцами, – поэтому ни в коем случае нельзя воображать всякие фантазии. Но Сяо Най все-таки влюбилась в своего будущего бойфренда, в тогдашнего клиента. А я начала считать дни, когда он мог появиться снова. Я никогда не спрашивала, как его зовут и чем он занимается. Днем я сидела в наушниках и слушала музыку на тех самых подаренных им компакт-дисках, пока не засыпала.

В ноябре того года он перестал приходить, и больше никогда не пришел. Последний раз он появился тридцать первого октября. У меня не было его телефона, так что связаться с ним я не могла. Только помню его спину, а еще компакт-диски, которые он мне дарил.

Каждый день, когда мой номер называли, я заходила в ту темную комнату и массировала тело незнакомого человека. Я часто спрашивала себя, что происходит в соседней комнате. В той комнате, где я обычно работала, на обоях была фотография побережья, но не здешнего моря, вероятно, моря в Греции или еще какого-нибудь моря, где я никогда не бывала. Короче, это отделочная компания просто приклеила фотографию моря. Но только когда я свет включала, можно было ясно видеть ее. Правда, как только свет включишь, сразу было видно, что в разных местах обои испорчены влагой, большой кусок отклеился, – ни капельки не было похоже на настоящее море. Только когда свет притушишь, тогда больше всего было похоже на настоящее море. В то время, хотя море было очень близко, я редко ходила на побережье, потому что ночью работала, а днем отсыпалась.

Я навсегда запомнила тот момент, когда инá привезла меня обратно на восточное побережье, и из окна поезда я увидела море. Она гладила меня по голове и постукивала пальцами по окну, сбивчиво рассказывая мне предания о море, какие были у амúс.

Она рассказывала, что предком нашего селения был бог неба, который жил на юге на горе Арапанапанаян. У него было шестеро правнуков, и самая младшая внучка по имени Тиямакáн была так красива, что полюбилась морскому богу. Но Тиямакáн не хотела выходить замуж за морского бога. Она везде пряталась от него. Тогда морской бог разгневался и устроил большой потоп, силой забрав Тиямакáн к себе.

Инá Тиямакáн по имени Мадапидáп так скучала по своей дочке, что превратилась в морскую птицу и каждый день звала ее, кружа над морем. А ее отец Кесéн поднялся на вершину, откуда было видно море, и обернулся в древовидный папоротник. Вслед за ними старший брат Тади’Афý ушел в горы и стал прародителем другого народа. Второй по старшинству брат Дадакиюлý убежал от потопа на западное побережье и сделался предком еще одного народа. Третий брат Апутýк отправился на юг и стал первопредком южных селений. Младший брат Лалакáн и его младшая сестра Дучú сели в деревянную ступу и уплыли на вершину горы Чилангасан. Так как у них не было другого выхода, ради продолжения рода они стали мужем и женой.

Вначале у брата и сестры на свет появлялось только звериное потомство: большая змея, черепаха, ящерица, горная лягушка, – а детей все не рождалось. Брат и сестра, ставшие мужем и женой, сильно горевали. Однажды бог солнца пришел, благословил их, и тогда у них родились обычные дети: три дочери и один сын. После рождения детей они назвали каждого ребенка в честь солнца. Я не могу вспомнить всех деталей, – в общем, один из детей позже переехал в наше родное селение и стал нашим предком.

Инá еще рассказывала, что люди всегда бегают с места на место: так уж повелось, что люди ищут то место, где лучше жить. Тем, кто жил с этой стороны горы, из-за обвалов пришлось уйти на другую сторону горы; тем, кто жил на равнине, под натиском врагов пришлось уйти в горы; тем, кто жил на одном острове, иногда приходилось переплывать на другой остров. Я думаю, инá была права.

Когда тот год подходил к концу, я подсчитала все свои накопления и решила купить ту землю, чтобы построить «Седьмой Сисúд». Прошел еще год, и работа была сделана.

В самом начале, когда я открыла бар, было очень тяжело. Никто мне не помогал, во всем приходилось разбираться самой. Но после открытия я заметила интересную вещь: многие посетители приходили один раз и больше не приходили. Угадай, почему? Да, это были мои бывшие клиенты, наверное, они не привыкли видеть меня в таком светлом месте.

Я иногда думаю, что когда-нибудь он тоже придет в «Седьмой Сисúд», закажет кофе салама или еще чего-нибудь, сядет на место у «маяка», а я его не узнаю, потому что он ведь не снимет одежду, чтобы показать мне спину. В конце концов, как я и говорила, у меня в памяти только его спина, на которой мне известны каждая родинка, каждый бугорок, даже оттенки кожи. Все, что я помню, это его спина.

Если он придет, я спою ему песни с компакт-диска, буду петь песни с компакт-диска у него за спиной.

Глава 21

Сквозь гору

«Тридцать с лишним лет прошло», – думал Детлеф Болдт, сидя в самолете и глядя на Тайвань с высоты.

Три десятилетия назад он, полный сил и энтузиазма, принял участие в создании самой большой в мире туннелепроходческой машины (ТПМ), конструкция которой позволила изменить способ прокладки туннелей. Прежде для этого использовали взрывной метод. Детлеф в качестве консультанта прибыл на этот остров, чтобы принять участие в совещании специалистов по прокладке туннелей новым способом. Тогда он очень спешил, практически ни с кем не успев познакомиться, поэтому в этот раз сообщил о своем приезде только одному инженеру по имени Ли Жун-сян. С ним он был немного дружен. Ему хотелось провести тихую поездку вместе с Сарой, хотя этот визит и нельзя было считать чисто туристической поездкой. По крайней мере, Сара так не думала.

Сара была морским биологом. Долгие годы она занималась исследованиями биомов побережья Норвегии. Именно там она и встретила Детлефа. В то время частные инвесторы вложились в проект разработки залежей газовых гидратов, и в команду планирования вошли несколько очень хороших учеников Детлефа, которые были экспертами по технологии бурения скважин. Так что благодаря им его пригласили на должность старшего консультанта.

Как раз когда научно-исследовательское судно находилось в акватории у континентального шельфа, Сара вместе с противниками китобойного промысла проводила акцию, целью которой было остановить китобойное судно. Делая вид, что это его не касается, Детлеф безучастно наблюдал с борта корабля за происходящим. Он прежде всего доверял своему профессиональному инстинкту, поэтому его отношение к событиям, разворачивающимся перед ним, более или менее напоминало позицию высокомерного судьи.

Катер с активистами был небольшим. Они развернули прямоугольный лозунг, полощущийся на ледяном ветру: «Откажитесь убивать морских гигантов!». Рыжие волосы Сары развевались, и на фоне букв были заметнее всего остального. Случайно или намеренно, но китобоец изменил курс и по касательной задел катер. Хотя это было всего лишь легкое боковое столкновение, но разница в тоннаже двух кораблей была так велика, что катер разом перевернулся, и все, кто был на борту, оказались в море. Исследовательский корабль был неподалеку и немедленно пришел на помощь активистам. К счастью, они были в спасательных жилетах, к тому же почти все хорошо знали, как вести себя в подобной ситуации. Он в какое-то мгновение даже подумал, что активисты специально вели катер к столкновению. Итак, когда Детлеф Болдт наблюдал, как промокшей до нитки девушке с рыжими волосами оказывают первую помощь, он поймал ее взгляд, и в ту самую секунду испытал «неопровержимое» (он частенько использовал это выражение в своих технических докладах) чувство, будто его что-то ударило.

Под надуманным предлогом Детлеф навестил Сару в больнице, где они, наконец, познакомились. Так получилось, что самым частым местом свиданий для них стало побережье. Перед глазами расстилалось холодное Норвежское море, столь непохожее на другие моря, и далекие огни мерцали как тлеющие угольки. Они разговаривали об экологическом вреде, который причиняет добыча метана из гидратов, о китобойном промысле и об изменении экосистем прибрежных моллюсков. Сара, эта рыжеволосая девушка, иногда переводила разговор на своих любимых поэтов, например Китса и Йейтса.

Однажды они принялись спорить, следует ли Норвегии продолжать охотиться на китов. Сара сказала:

– Тебе это кажется неважным, потому что ты никогда не видел, как у тебя на глазах истекает кровью малый полосатик.

– Но ведь немало китобойщиков занимаются этим, потому что такова семейная традиция.

– Но ведь немало и тех, кто не стал китобойщиком, хотя предки и были ими. Я хочу сказать, разве нельзя поменять профессию? Разве нельзя изменить традицию?

– Может, и можно, – ответил Детлеф. – Но ты ведь еще и против добычи метана из гидратов?

– Конечно.

– Но ведь это не вредит никому.

– Не вредит «никому»? Смотря кого ты имеешь в виду под «никому». Добыча метана из газогидратов отличается от нефтедобычи, как тебе известно. В настоящее время ученые предполагают, что миграция газа происходит из-за геологических разломов, образования наслоений и кристаллизации, в результате чего восходящий поток газа соприкасается с ледяной водой на глубине. Поэтому он обычно формируется в глубоких отложениях или обнажается на морском дне. То есть метановый лед на самом деле является частью морского дна. Мы действительно абсолютно не знаем, какой ущерб полярным регионам нанесет разработка газогидратов. Возможно, это изменит хрупкую геологию и локальный климат, верно? Возможно, погибнут не люди, но другие живые организмы, которые не смогут вынести слишком резких изменений в окружающей среде.

– Но если мы не будем ничего разрабатывать, то как выжить человечеству?

– А почему бы не подумать о том, как выживут другие живые организмы, когда в мире столько людей? Если бы человек научился сдерживать размеры своей популяции, то нам не пришлось бы разрабатывать то одно, то другое, разве не так?

– Я думаю, мы можем продолжать развитие всеми способами, чтобы обеспечить условия для большего числа людей, и это будет означать, что Земля может прокормить их, как смогла во времена Зеленой революции. В этом и заключается задача нашего поколения: прокормить так много людей, сколько живет на свете.

– Но, на самом деле, – сказала Сара, – сейчас появляется все больше свидетельств того, что мы не можем позволить себе этого, не можем содержать «так много людей». Если бы все жили так, как мы с тобой, нам понадобилось бы три Земли. Эти расчеты были сделаны в конце прошлого века на основании экологического следа. Но реальность такова, что богатство никогда не достается бедным, а ведь именно им приходится кормить больше всего ртов. Этот вопрос не может быть решен политически или технически, с помощью еще одной Зеленой революции. Богатые люди и влиятельные политики заняли такое прочное положение, что им, в общем-то, наплевать на людей, которые голодают.

– Извини за прямоту, Сара, но тот образ жизни, который ты сама ведешь, скорее ближе к богатым, не так ли?

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы не тратить лишних ресурсов. Лучше делать то, что можешь, чем вообще не пытаться.

Детлеф обдумывал значение этих слов. Было ли что-нибудь лишнее и в его собственном образе жизни?

– Многие люди, – продолжала Сара, – считают, что ученые не прибегают к чувствам, принимая решение об истинности и ложности, но ведь ученые только и могут попытаться определить, что истинно, а что ложно. Они не могут сказать нам, какой выбор окажется правильным. Я хочу быть человеком, который может предложить лучшее решение, а не прятаться за этой чертовой лицемерной «профессиональной объективностью», избегая проклятых этических вопросов. Если население перестанет расти, а мы сможем изменить свой образ жизни, то нам в принципе не понадобится добывать метан из гидратов.

– Ты знаешь, почему это место называется Стурегга? – Сара попробовала сменить тему, чтобы разрядить атмосферу.

Детлеф отрицательно покачал головой.

– Это на норвежском означает «большая кромка». Ты слышал о Стуреггских оползнях? Это произошло тысячи лет назад, но в последние десятилетия ускорились темпы потепления, и это происходит снова. Гидраты в шельфовом леднике растворяются, образуя пузырьки. Пузырьки заставляют кристаллы разъединяться друг с другом, в результате чего осадочные слои становятся нестабильными. В прошлом осадочные слои были высотой около двухсот пятидесяти метров и шириной в сотни километров, покрывая половину расстояния между Норвегией и Гренландией. Но они разрушались и смещались, а вслед за ними менялась и вся прибрежная экосистема. Некоторые геологи думали, что подобное происходит раз в сто тысяч лет, аналогично скольжению стратиграфических границ одновременно с циклом ледниковых периодов. Но ты думаешь, что это повторяется лишь раз в сто тысяч лет?

– Трудно сказать.

– Вот именно, трудно сказать. – Сара поправила свои волосы, подхваченные порывом ветра, и сказала: – Нет никакого смысла делать прогнозы в терминах теории вероятностей, потому что о такой крупной катастрофе можно сказать лишь произошла она или не произошла. Если однажды шельфовые ледники разрушатся и сместятся, то я не хочу, чтобы это произошло из-за деятельности человека. Если это сделает природа, я и жаловаться не буду, потому что это от меня не зависит, повлиять я на это не могу. Но я просто не хочу, чтобы эта катастрофа случилась из-за нас. Мы уже и так повсюду! Почему людей стало так много, что мы заполонили весь земной шар? Хватит! У меня нет детей, и я не планирую иметь их в будущем, так что думаю я об этих проблемах не ради своих собственных детей.

Глядя на огненные брови Сары и ее карие глаза, он поймал себя на мысли о том, что уже очарован этими глазами. Он не мог сопротивляться им, и это было неоспоримо.

На самом деле, Сара уже давно следила за ситуацией с мусороворотом. Еще в конце прошлого века многие океанологи стали обсуждать эту проблему, отслеживая, как формируется и растет мусороворот. Сара подала заявку в Норвежскую академию наук, она собиралась исследовать последствия столкновения мусороворота с берегом Тайваня. Однако заявку еще не успели одобрить, как мусороворот своей периферией уже задел восточное побережье этого маленького острова в Тихом океане. В общем, Сара решила поехать на Тайвань за свой счет. Для нее любой ущерб, причиненный морю, был личным ущербом. А Детлеф вполне естественно счел решение Сары хорошим поводом вернуться на остров, куда он приезжал так много лет назад.

Их встретил в аэропорту Ли Жун-сян, тайваньский инженер, который в то время участвовал в проекте строительства туннеля. Он был единственным тайваньцем, знавшим о приезде Детлефа и Сары. Во время первой встречи это был недавно женившийся парень, а теперь их приветствовал хриплым голосом мужчина с выпирающим животом и редеющими волосами, который выглядел даже немного старше своего фактического возраста. Еще до первого визита на Тайвань Детлеф вел с ним переписку по электронной почте, обсуждая вопросы функционирования ТПМ: как справиться с бурением кварцито-песчаника, который тверже стали, или как быть с прорывами воды при разрушении пластов горных пород. В конце концов Детлеф положительно оценил возможность прокладки этого туннеля, но предупредил, что сроки реализации проекта и финансовые затраты могут быть несоразмерно высоки. Ли Жун-сян от имени официальных ведомств дал ответ: туннель должен быть проложен.

Детлеф понимал, что это значит. Инженеры всего лишь инструменты, буры, которых могут сменить в любой момент. Кроме размеров вознаграждения, Детлефа как проектировщика оборудования интересовало, сможет ли ТПМ взять такие прочные горные породы с содержанием кварцита. По шкале Мооса твердость была где-то шесть-семь баллов, ведь кварцито-песчаник значительно прочнее стали с ее пятью с половиной баллами. В молодости Детлеф был очень самоуверенным, и его волновало лишь то, что состав горной породы в реальности может быть далеко не таким «равномерным», как у взятых образцов. Хотя буровая разведка прошла десятки метров и подготовила геологические отчеты, но для такой большой горы это была работа на поверхности, а фактической текстуры горных пород в глубинных слоях никто не знал, значит, придется пробиваться с боем. Но Детлефа это не слишком волновало. Он с радостью принял этот вызов, не говоря уже о том, что кто-то предоставил ему средства, чтобы попробовать свои силы.

Единственное, чего стоило опасаться по-настоящему, так это прорыва воды. Вот что страшнее кварцито-песчаника. В процессе бурения, если при прохождении массива попадется водный слой, может вырваться водяной поток, перемешанный с камнями и кусками породы. Все это легко может вывести из строя оборудование, а также привести к обвалу. Детлеф тогда придумал одно решение: рекомендовал установить цепной конвейер для удаления препятствий, вызванных попаданием водного потока по буровой установке.

На заводе группа инженеров спроектировала усиленную ТПМ, сделав ее двухщитовой, с наружным диаметром обделки 11,74 м. Это была исполинских размеров установка, монтаж которой сам по себе был трудной задачей, и на все про все ушло несколько месяцев. В этот период самым интересным занятием Детлефа стала проверка имейлов, в которых сообщалось о ходе монтажных работ.

Неудивительно, что при вводе машины в эксплуатацию действительно столкнулись с трудностями. Поскольку порода была настолько твердой, что резцы аномально быстро стачивались. Требовалась своевременная замена, в противном случае диаметр обделки становился меньше, и тогда ТПМ неминуемо застревала в туннеле, точно кот, отчаянно пытающийся засунуть голову в слишком маленькую нору. После этого машина могла лишь беспомощно ждать, пока рабочие придут на помощь. Согласно полученным Детлефом данным, в самых труднопроходимых местах резцы приходилось менять каждые 2,3 м. Прорывы воды были гораздо серьезнее, чем ожидалось, и это приводило к частым поломкам и остановке оборудования.

Когда Детлеф увидел фотографии, он вынужден был признать, что с самого начала смотрел на вещи слишком оптимистично. Детлеф чуствовал себя подавленным, в то время как отвечавший на его имейлы Ли Жун-сян был по-прежнему преисполнен решимости. Такой инженер, как Ли, да и вся команда тайваньских инженеров были настойчивы в своем желании «проложить этот туннель». Детлеф с уважением относился к их удивительной одержимости делом, но почему-то еще и чувствовал необъяснимый страх.

Когда, спустя годы, Детлеф проезжал по туннелю, он намеренно опустил стекло, чтобы получить более полное представление о ветре, температуре и искусственном освещении внутри туннеля. В то время рабочие более десяти лет бурили, работая в темных, сырых пещерах, в которых зимой было холодно, а летом душно. Инженерная команда столкнулась с осадочными породами третичного периода, межорогенными складчатыми и надвиговыми поясами, плывунами, удерживаемыми между слоями в течение десятков тысяч лет, поперечными разломами, локальными горизонтальными разломами, а еще с одиннадцатью складчатыми структурами разных размеров. Считать ли этот туннель великим триумфом? Или все-таки эта была напрасная трата времени? Детлефу не терпелось расспросить Ли Жун-сяна, что он теперь об этом думает.

В молодости Детлеф не раздумывая выбрал бы первый вариант ответа. Но теперь он сомневался. В последние годы он часто говорил студентам, что хотя все горы и называются одинаково, но «нутро» у каждой горы совершенно особенное. Он рассказывал:

– Согласно данным, которые были в нашем распоряжении, местные инженеры пробурили пятьдесят девять разведочных скважин, провели сейсморазведку двенадцати жил, вырыли семь желобов перед бурением, но даже при такой масштабной разведке наши представления о сердцевине этой огромной горы оставались настолько смутными, будто мы работали над проектом «толкование сновидений».

В качестве дополнительного материала к лекции Детлеф показал студентам видео прорыва воды в туннеле. Когда видишь это, то всегда остается сильное впечатление: в один миг в туннель хлынул мощный поток, более семисот литров воды в секунду, будто бы гора задумала разом утопить всех тех, кто посмел копаться в ее недрах.

– Утонуть в «недрах» горы, представляете? Такое не каждый день случается, не правда ли? – Детлеф постучал цифровой указкой по столу, который оказался абсолютно пустым внутри. Детлеф заметил, что новый лекционный стол в институте был не очень устойчивым, а предыдущий лекционный стол из цельного дерева был очень тяжелым. Вот теперь всегда так, никто не обращает внимания на детали.

– А моя работа в том и состояла, чтобы создать агрегат, способный насквозь пронзить «сердце» горы. – Детлеф с высоты кафедры смотрел в глаза студентам, сидевшим напротив: – Впрочем, теперь я иногда сомневаюсь, а почему нельзя было обогнуть ту гору, особенно «сердце» той удивительно сложной по текстуре горы. Быстро добраться до другого места напрямик сквозь гору – это один образ жизни, а обогнуть гору – это другой образ жизни. Мы думаем, что делаем научный выбор, но, на самом деле, мы выбираем определенный образ жизни.

Студенты, слыша такое от преуспевшего в своем деле преподавателя, часто от удивления не знают, как реагировать.

– Экономия времени на первый взгляд означает сокращение расходов. Но ведь, если разобраться, правительство сначала вкладывает огромные деньги, и иногда, сложив все расходы и рассчитав все доходы, можно прийти к выводу, что это не так уж и выгодно.

– В таком случае вы остались бы без работы, – иногда замечал какой-нибудь осмелевший студент.

– Почему же, может быть, я сменил бы профессию, – отвечал Детлеф. – Возможно, работал бы на молочной ферме. У моего отца как раз молочная ферма. Мы ведь всегда найдем способ себя прокормить, не правда ли? – Иногда он не желал признаваться в том, что говорит так в какой-то степени благодаря влиянию той самой рыжеволосой девушки.

Сара один раз услышала, как он упомянул об этом проекте, и озадачила его вопросом, о котором он никогда раньше не думал. В таком огромном проекте, когда множество рабочих помещают в условия труда, близкие к адским, важно учитывать не только техническую сложность проекта, но и тонкую психологию людей. Обращает ли инженерное бюро внимание на то физическое и психологическое давление, которое испытывают занятые на проекте люди? Действительно ли с этими людьми обращаются как с невоспетыми героями, или они получают лишь скудную зарплату, которая помогает им сводить концы с концами?

– Хм, – вздохнул Детлеф. – Каждый из нас, занятый в проектах, в некотором смысле всего лишь бур. Если бы я не бурил, нашли бы кого-нибудь еще, – сказал профессор Болдт, обращаясь и к студентам, и к Саре.

Детлеф навсегда запомнил причину, которая привела его на Тайвань: ТПМ в десятый раз застряла во время проходки туннеля, прокладываемого в западном направлении. Вероятно, проблема была вызвана грязевым потоком с осколками отбитой породы, который обрушивался на установку во время бурения. По дороге из аэропорта Ли Жун-сян и его старший брат Ли Жун-цзинь в машине рассказали ему о случившейся аварии. Братья Ли были превосходными инженерами, прокладчиками туннелей. Младший брат только что женился, старший был холостяком. Они были чрезвычайно похожи друг на друга: веки без складок, среднего роста, редкие волосы на голове. Оба носили очки в темно-коричневой квадратной оправе и ходили в одинаковых форменных куртках.

– Погнулась еще дюжина бетонных арматурных колец, грунтовые воды снова хлынули сбоку, от постоянных локальных обвалов стоял оглушающий грохот: бах, бах, бах! Мы направили несколько человек туда, где была вода, хотели подать бетон, но вода била под таким давлением, что бесполезно было глушить бетоном. Помню, где-то минут через десять электричество вырубилось первый раз. Может, через минуту все восстановилось, но потом начали сыпаться камни. Даже от маленького булыжника, падающего сверху, было неслабое эхо. Я поскорее отдал команду, чтобы рабочие начали эвакуацию. Ай, неразбериха была полная, дальше некуда, – рассказывал Ли Жун-сян.

– Потом я услышал два хлопка друг за другом, как будто скальная порода треснула. Меня это здорово напугало. Толком ничего не видя в темноте, я споткнулся о самую нижнюю ступеньку ТПМ, еще и ногу умудрился порезать. Потом быстро поднялся и все-таки добежал до выхода. Мы едва выбрались оттуда живыми: после серии обвалов, меньше чем за сутки, завалило все, что мы выкопали. Вся наша работа пошла насмарку, – продолжил рассказ Ли Жун-цзинь.

– Возможно, там над слоем твердых пород был плывун, образовавшийся за миллионы лет напряжения грунта. Если так, то он прорвался, когда ТПМ его пробила, что и привело к обрушению, – предположил Ли Жун-сян. Детлеф слушал рассказы братьев и представлял себе, что произошло в недрах горы, а еще думал о том, какие повреждения получила ТПМ.

– Повезло, что живыми оттуда выбрались. Только бога и благодарить, – произнес Ли Жун-сян.

– И не говори, – заметил Ли Жун-цзинь. – Конечно, если ты веришь, что бог есть.

Кто не бывал в самом сердце горы, тому не понять, насколько оно изменчиво и сложно. Под светом электрических ламп блестели богатые кварцем скальные мышцы, а вода в расщелинах не переставая струилась маленькими водопадами. Похоже было на другую планету, которую никто никогда не посещал. Коллеги-геологи были заняты сбором образцов, в то время как инженеры измеряли, вычисляли, оценивали последствия обрушения. Все пространство высотой в половину человеческого роста было забито гравием, кабелями, гнутыми прутьями стальной арматуры и деталями оборудования. Детлеф погладил каменную глыбу: камень был острым, тверже стали. У него непроизвольно застучало сердце. Когда он прибыл на участок, уже очищенный от завала, то увидел заднюю часть ТПМ. Столь хорошо знакомый ему огромный механизм напоминал беспомощное редкое насекомое, застрявшее в древесной смоле. В следующее мгновение его охватило чувство вины, смешанное с душевной болью. Вопреки профессиональному инстинкту, он начал сомневаться, не навредил ли он чему-то, и не разбудил ли тем самым некую спящую силу.

Но это чувство тотчас же отступило. Детлеф был технарем, обученным не предаваться сомнениям или воображению, а находить наиболее верные и быстрые решения поставленной перед ним задачи. Он внимательно осмотрел повреждения той части ТПМ, которую уже откопали, и через переводчиков общался с инженерами на поверхности и со своими товарищами под землей, обсуждая возможные варианты дальнейших действий.

И в это самое время откуда-то глубоко из недр горы раздался чудовищный звук. Детлефу за всю свою жизнь не приходилось слышать ничего подобного. Этот звук ближе всего был к голосу, который можно услышать во сне.

Все инженеры и рабочие моментально остановились и затихли. Не было слышно ничего, кроме шума воды. У каждого на лице было написано недоумение, дыхание участилось. Может быть, через несколько секунд, а может, и через полминуты свет внезапно погас. «Опять вырубилось питание!» Детлеф услышал, как Ли Жун-сян громко крикнул, как будто пытаясь всех успокоить. Рабочие были явно хорошо обучены, и никто не убежал в панике, все сохраняли спокойствие. Только дыхание не поддавалось контролю, и казалось, что в темноте притаились не туннелепроходчики, а бесчисленные неизвестные звери. Окружавшая их невиданная тьма была абсолютной тьмой в сердце горы. Спустя мгновение еще один такой же отдаленный звук донесся из недр горы, словно предыдущий звук был шагом правой ноги исполинского существа, а теперь оно ступило левой... А затем сразу же последовал третий звук, будто кто-то зашагал, приближаясь к пещере... Или нет, скорее все-таки удаляясь от пещеры.

«Цзоу! Уходим!» Детлеф знал это слово по-китайски. Услышав команду Ли Жун-сяна, все инженеры и рабочие бросились к выходу из пещеры. Когда они добрались до выхода, то все еще не могли оправиться от ужаса: опираясь руками на каменные своды или стоя на коленях на земле, они с трудом переводили дыхание. Но ведь там, в глубине пещеры, настоящего обвала так и не произошло. Однако для всех них это было абсолютно неважно, был обвал или не было обвала. В пещере возникла странная, гнетущая атмосфера, которая не позволяла людям оставаться там. И каждый это почувствовал.

Позднее Детлеф читал рапорты о случившемся. Он понимал, что момент, когда весь свет погас, длился не больше одной минуты, после чего подключилось резервное питание. Но все, кто находился в пещере, выбравшись оттуда, думали, что электричества не было по крайней мере минут десять. Детлеф снова и снова пытался восстановить в памяти: этот промежуток времени длился в сознании или в реальности? Ведь электричество отключилось на короткий момент, при этом ничего серьезного не произошло. По словам Ли Жун-сяна, начальство заставило его удалить все данные об этом случае, чтобы не было лишних проблем. Детлеф подумал, что если бы он был начальником, то, наверное, принял бы точно такое же решение. Что же это был за звук? В рапортах о нем, конечно же, ни слова не было. Он спросил у Ли Жун-сяна, который дважды попадал под обвалы, приходилось ли ему слышать что-нибудь подобное, и тот ответил:

– Ничего подобного не слышал. Во время обвала четко слышно, как падают камни, трескается скальная порода. Но в тот раз звук был... Ай, да ты сам тоже слышал, похоже было на грохот исполинских шагов.

Грохот исполинских шагов. Детлеф решил, что эти слова точно выражали его собственные мысли на этот счет.

Первоначально задача по спасению ТПМ не представляла особых трудностей, но после эвакуации персонала произошел еще один обвал, и ситуация значительно усложнилась. По оценкам Детлефа, расходы на ремонт ТПМ практически сравнялись с ценой покупки нового оборудования. У него ушла целая неделя на написание отчета, вывод которого был следующий: на ремонт уйдет не менее тридцати восьми месяцев. После многочисленных консультаций инженерное бюро решило осуществить демонтаж ТПМ и перейти на данном участке к буровзрывным работам.

Детлеф на всю жизнь запомнил тот 1997 год, когда Гонконг вернулся в состав Китая, особенно те последние дни перед католическим Рождеством. Когда он вернулся из инженерного бюро в гостиницу в Тайбэе, дождя не было, улицы города обволакивал голубой туман, сырой и холодный. Хотя христиан на этом восточном острове было достаточно мало, но казалось, что все были увлечены этим религиозным праздником, и повсюду стояли огромные рождественские елки.

Когда Детлеф, сидя с Сарой в берлинском кафе, в первый раз рассказал эту историю, он полушутя, полусерьезно спросил ее:

– Мы оба с ним решили, что это были звуки шагов. Но откуда в том туннеле могли взяться звуки шагов?

– Кто его знает. – Решив, что ее ответ был слишком небрежным, Сара добавила: – Знаешь, я вот двадцать лет занимаюсь океанологией, и заметила одну вещь. В каждом месте звук или голос моря бывает особенный, абсолютно разный. Внимательно прислушиваясь, еще можно определить, ветер это или шум прибоя, или звук рыбы, подпрыгивающей и бьющей по поверхности воды. С горами такая же история, не так ли? Точно так же, как есть голоса моря, о которых мы еще не знаем, вероятно, есть много голосов гор, которые мы не слышали. Вот например, если какое-нибудь дерево исчезнет, тогда звуков, которые издает это дерево на ветру, мы больше никогда не услышим. С этой точки зрения, возможно, из пещеры донесся какой-то голос горы, о котором мы еще ничего не знаем.

Детлеф не просто понял ее, ему даже показалось, что эта девушка прочитала его мысли. На самом деле, Детлеф обладал особо острым слухом, и потому геологоразведка и бурение его так увлекали. Но он продолжал упорствовать: – И все-таки, ты слишком персонифицируешь...

– Персонифицирую? А что, нельзя персонифицировать? – улыбнулась Сара, и от этой улыбки у Детлефа забилось сердце.

– Ты больше похожа не на ученого, а на поэта.

– Я поэт и ученый, – парировала Сара. – Хотя, если подумать, мне больше нравится быть поэтом.

Детлеф смотрел на маленькое ушко Сары и думал, что оно похоже на застенчивого маленького зверька, прячущегося за огненно-рыжими волосами.

Машина проезжала по последнему участку туннеля. Рядом с цветными мозаиками на стенах километраж сократился до единиц, вдалеке уже было видно, как свет бьет в туннель снаружи. Обращаясь к Ли Жун-сяну, Детлеф сказал:

– Все-таки проложили туннель, просто невероятно – сквозь такую гору!

– Конечно. – В голосе Ли Жун-сяна не угадывалось ни гордости, ни каких-либо других эмоций. – Помнишь, когда я встретил тебя в аэропорту в первый раз, потом в машине тебе рассказывал, что недавно женился? А теперь моя старшая дочь уже замуж вышла, дети пошли!

– Только туннель этот пятнадцать лет прокладывали. Положа руку на сердце, как ты думаешь, эти пятнадцать лет стоили того, чтобы сэкономить час на дорогу?

– Стоили? Я не знаю, никогда об этом не думал, это же моя работа. Моя работа не в том, чтобы раздумывать, стоило это того или не стоило.

– А сердце горы опустело, – заметила Сара.

– Что-что?

– Нет, ничего. Просто я подумала об этой прекрасной горе, у которой теперь пустое сердце, – сказала Сара. Лампы в туннеле работали в ситуационном режиме. В последние годы появились новые технологии, и в прошлом году в туннеле поменяли освещение. Выглядело это так, как будто на стенах туннеля были световые люки, и свет падал сквозь них прямо с неба. На искусственное освещение было совсем не похоже. В тот самый момент, когда автомобиль выехал из туннеля, искусственный свет уступил место естественному. На въезде в туннель погода была неплохая, и никто не ожидал, что с другой его стороны будут мрачноватые облака.

– Вот мой брат думает, – еле слышно произнес Ли Жун-сян, – что оно того точно не стоило. – Детлеф знал, что его старший брат Ли Жун-цзинь погиб в расцвете лет. Но вот о чем Ли Жун-сян ему не рассказывал, так это о взрыве, из-за которого двое друзей брата были погребены под обвалом. По счастливой случайности он сам не пострадал, но после того дня он лишился воли к жизни, стал совсем как ходячий механизм, созданный для работы. После того, как туннель был проложен, в один из дней соседи обнаружили его мертвым – суицид, отравился бытовым газом. Каждая щель в комнате была идеально заделана, прямо как в пещере.

– Вообще-то после открытия туннеля я по нему сегодня второй раз проехал. – Ли Жун-сян взглянул в зеркало заднего вида и как будто увидел в нем лицо своего старшего брата. Совершенно ровно, без эмоций он произнес:

– Сейчас море увидите.

Глава 22

Надвигается буря

Ателей выпил напиток, который дала ему Алиса, и сказал:

– Эта вода на вкус как жженая земля.

Алиса не поняла, что он сказал. Она думала, что он спрашивает про название напитка, поэтому она ответила:

– Это называется coffee, кофе. Хафáй научила меня, как готовить салама по ее оригинальному рецепту.

Общение проходило медленно. Надо было учиться идентифицировать каждый предмет, имена новых предметов, имена старых предметов. И у Алисы, и у Ателея это получалось с трудом. Правда, хотя их языки и были довольно отдаленными друг от друга, Алиса начинала осознавать, что между ней и Ателеем мало-помалу завязывался диалог. Иногда даже не было необходимости использовать языковые средства в привычном понимании. Например, когда Ателей замечал, что Алиса не понимает его, он брал «говорящую флейту»: его игра служила дополнением к сказанному или выражала его настроение. Ателей играл на флейте, на его лице проявлялись все эмоции, и тогда внезапно к Алисе приходило понимание. Один раз Ателей хотел объяснить ей, что красота его возлюбленной Расулы может «успокоить саликаба любого человека». У нее долго не получалось догадаться, что значит саликаба, но как только Ателей заиграл на «говорящей флейте», самозабвенно исполнив короткую мелодию, Алиса сразу все поняла. «Ее красота успокоит душу любого человека, правильно, да? Саликаба значит „душа“, верно?» – Как если бы он сам сказал ей об этом словами.

Передать звуки дудочки посредством языка. Еще каких-нибудь дней десять назад Алиса и не поверила бы, что такое вообще возможно. Но сейчас Алиса сказала себе: «Я способна почти полностью понять, что Ателей хочет выразить „говорящей флейтой“». Говорящая флейта была как бы языковым посредником между ними, позволяя им узнать основные слова языка и главные принципы их использования. Это было похоже на то, как какой-нибудь эльф подбегал к уху Алисы и переводил ей то, что хотел сказать Ателей.

Ателей души не чаял в своей говорящей флейте, потому что это был подарок Расулы. Бутылку с вином кича он потерял, – хорошо еще, что флейта осталась. Это случилось благодаря тому, что он привязал говорящую флейту к веревочке и повесил ее на шею. Говорящая флейта в длину была сантиметров десять, и представляла собой продольный тип духового музыкального инструмента, сделанного из некоего древовидного растения, в котором были высверлены несколько отверстий. От обычной флейты она отличалась тем, что ее отверстия шли двумя рядами. Благодаря ее маленькому размеру, Ателей мог играть на ней без рук, просто держа ее во рту.

А может, у Алисы тоже был особый талант к языкам, потому что через несколько месяцев она научилась понимать как минимум тридцать-сорок процентов из того, что говорил Ателей. Разумеется, «говорить» у нее получалось с большим трудом, все-таки два языка разительно отличались фонетически. Говоря в основном на своем языке, Алиса постепенно могла вставлять во фразы слова ваювайского языка, и это внушало Ателею все большее спокойствие. Он и так знал, что эта женщина не враждебна, но успокаивающий эффект языка был очень важен. В конце концов, он ведь прекрасно понимал, что, наверное, больше никогда в жизни не услышит речь ваювайцев, – так и умрет в этом мире, наполненным всякими странными и непонятными вещами. А теперь он мог слышать, как кто-то говорит на ваювайском языке, пусть отрывочные слова, но даже это давало Ателею почувствовать себя безмерно счастливым.

Иногда Алисе не удавалось по одному выражению лица Ателея определить, понимает он ее или нет. Он часто смотрел вдаль и бормотал что-то себе под нос. Вскоре она поняла смысл той короткой фразы: «Рыба всегда приходит».

Рыба всегда приходит. Дождь тоже всегда приходит. За эти годы дожди на острове стали еще более частыми, и год от года идут все сильнее. В дождливые дни Алиса особенно часто вспоминает Тото. Видя, как Ателей глядит вдаль, Алиса тоже сразу же вспоминает Тото. Ателей старше Тото на пять-шесть лет, потому что он сказал, что луна родилась и погибла сто восемьдесят раз, прежде чем он вышел в море. Хотя она точно не знала, как долго продолжалось его плавание, но на его темно-коричневом лице со следами перенесенных страданий иногда появлялась прежняя детская улыбка.

Алиса теперь могла поделиться своими воспоминаниями о Тото с кем-то еще, кроме Охаё. Может быть, так как Ателей совершенно не понимал ее, она тем более желала рассказать все, что было у нее на душе. Алиса знала, хотя никто из окружающих ей об этом никогда не говорил, что их сочувствие обычно сменялось терпением, терпение становилось раздражением, а затем и отвращением. В итоге, только завидев ее, они как бы настороженно говорили себе: опять эта тетка пришла.

Возможно, язык лишь отдалял его от понимания этой истории, но проницательный Ателей все-таки понял, что эта женщина тоскует о своем сыне. Стало быть, он смог интуитивно понять это, не вникая в подробности. Однажды Алиса снова заговорила с ним о том времени, когда Тото был рядом, и ему вспомнились слова, сказанные Кудесником моря, поэтому он повторил их Алисе:

– Инай каси ка мона лулала и-я судома.

Алиса уяснила, что мона означает «море», лулала – «цветок», а судома значит «пляж». Она уже выучила эти слова. Но все равно разрозненные слова не складывались в осмысленное предложение. Она продолжила настойчиво спрашивать Ателея, пытаясь вникнуть в суть целой фразы. Пришлось потратить немало времени, и ей, кажется, это удалось. Скорее всего, его слова значили следующее:

Ни один пляж ни на каком острове не в силах удержать волну.

Это был афоризм, пословица, и не было никаких сомнений в том, что высказывание это будет считаться истинным даже с научной точки зрения. Волны не могут оставаться на пляже. Пословицу и чепуху, истину и трюизм часто разделяет очень тонкая грань, подумала Алиса.

– Только киты, бывает, застревают на пляже, – произнес Ателей. Ваювайцы считают, что киты убивают себя ради тех людей, которые не могут выйти в море и ловить рыбу. Морские животные убивают себя сушей, и тогда их душа улетает в облака; сухопутные животные убивают себя морем, а душа их становится медузой. Таковы правила мира духов, о которых ему поведали младшие сыновья, встретившие его в море.

– Иногда смерть – это плата, а иногда всего лишь прощание, и у нее может не быть никаких должников. Как море имеет глубину, а дни длятся долго, так и саликаба (Алиса уже выучила это слово, означающее «душа») в конце концов покидает бренное тело.

Возможно, потому, что Алиса не могла напрямую перевести с ваювайского языка, ей всегда казалось, что слова молодого Ателея слишком поэтичны, что они какие-то нереальные. Он как бы приукрашивает ту боль, которую приходится испытывать людям. Дети в возрасте Ателея вообще не должны произносить такие слова. Вместе с тем Алиса догадывалась о том, что Ателею пришлось пережить в море гораздо больше, чем она могла испытать за всю свою жизнь. Возможно, в теле молодого Ателея живет более сложная душа, чем у нее самой.

Алиса стала по утрам брать Ателея с собой, отправляясь по горной тропе за водой. У Ателея все, что он видел по дороге, вызывало огромное любопытство. Когда он увидел, как пресная вода низвергается водопадом, то вдруг опустился на колени, глаза его наполнились слезами. Он сказал, что об этом он молился с Кудесником моря всю жизнь:

– Было бы здорово, если бы на острове была такая сильная пресная вода. Море такое большое, но воду нельзя пить. Это наказание, ниспосланное нам Кабáном.

Алиса хотела объяснить ему, что никто не может наказывать другого. Она долго пыталась, но так и не смогла объяснить это Ателею.

Алиса не только ходила за водой, еще она собирала дикие травы. Благодаря частым визитам в «Седьмой Сисúд» она многому научилась у Хафáй. Та каждый день собирала травы, которые амúс используют как гарнир или приправу ко многим блюдам. Например, какурóт (горная горькая тыква) едят с пареной рыбой, а сукýй (гак) можно положить в суп с улитками, предварительно наловив их в любом месте по дороге. Фиолетовую кислицу неплохо подавать в качестве закуски, а побеги ротанга прекрасно подходят для приготовления супа. Кассáва же отлично заменяет рис. Хафáй научила Алису делать тарелки для супа из листьев бетельной пальмы, и показывала, как готовить, бросая раскаленные на огне камешки прямо в суп, чтобы получился «каменный самовар амúс», как она это называла.

Ателей прекрасно разбирался в растениях и легко узнавал их. Обычно Алисе достаточно было один раз собрать что-нибудь, чтобы Ателей мог безошибочно определить это растение. Вскоре Ателей начал собирать травы вместо Алисы. Иногда, проснувшись утром, Алиса замечала, что у хижины уже стоит корзинка с дневной нормой собранных трав. Так что Алиса не выдержала и дала ему почитать иллюстрированные атласы. Ателея ужасно заинтересовали эти книжки, в которых нарисованные картинки были совсем как настоящие. Он заучивал названия различных растений и животных, все больше привыкая к чужому языку. Сначала он запоминал практически полезные растения и лекарственные травы, но достаточно быстро перешел к птицам и насекомым, и вскоре знал их наперечет. Он мог, пока Алиса и глазом моргнуть не успела, рассказать, что перед хижиной три изумрудных голубя, одиннадцать красношейных кривоклювых тимелий, семьдесят девять японских белоглазок, а еще одна пятнистая совка с закрытыми глазами. Ах, да, и еще одна змея – краснопоясный динодон.

Очень быстро он узнал, что в горах повсюду растут дикие папоротники, которые можно употреблять в пищу без боязни отравиться: диплазиум съедобный и диплазиум кочедыжниковый. Вскоре нога Ателея полностью зажила, нагноения в уголках рта тоже почти прошли. Он собирал плоды хлебного дерева и малину пальчатую, а потом складывал их в вырытом в земле погребке, чтобы они были сочными и свежими. Все это казалось Алисе удивительным, ведь Ателей намного лучше, чем она, отнесся к тому факту, что остался в живых. Иногда она даже думала, что горы как будто уже давно знали Ателея. Он на ходу собирал цветы и пил росу, и выглядел при этом так же естественно, как дрозд, клюющий в лесу малину.

Время от времени Алиса одна ездила на машине за покупками, заодно связывалась с Дахý, Умáв и Хафáй, встречалась с ними. Тогда по дороге она видела свой полуразрушенный, практически полностью ушедший под воду Дом на море, и бесконечный участок побережья, который очищали уже не один месяц, но везде по-прежнему была страшная разруха. Дахý и Хафáй рассказали ей последние новости о мусоровороте. Так она узнала, что теперь журналисты придумали ему новое название: «Первозданный мусорный суп-пюре». Звучало как название блюда в меню.

Однажды, спустившись на машине с горы, Алиса заехала в столовую самообслуживания перекусить, и увидела по телевизору одно ток-шоу. Какой-то популярный ведущий рассказывал, что видел низкорослого чернокожего человека, выплывшего из мусорного супа-пюре на берег, а потом скрывшегося в лесу. «Не верите – давайте отправимся в горы на поиски!» – с непоколебимым апломбом заявил ведущий.

– Вот ахинею несут, – глядя в телевизор, сказала хозяйка лапшичной. Алиса знала, что это не так. Может быть, действительно кто-то видел, как Ателей побежал в горы? Хорошо еще, что сейчас он уже носил одежду, которую она ему купила, и начал даже чуть-чуть говорить по-китайски. Так что, в случае необходимости, не так трудно будет сочинить какую-нибудь байку. Тем более что этот ведущий известен прежде всего своей болтовней, но никогда еще он не переходил от болтовни к делу. Все смотрели эту программу как развлекательное ток-шоу, в котором было все, кроме правды. Неужели найдется кто-то, кто примет эти слова всерьез и отправится в горы на поиски?

Дахý и Хафáй с самого начала упрашивали Алису вернуться жить на побережье, но Алиса твердо сказала, что сейчас ей хочется пожить в охотничьей хижине в горах, и они не настаивали на своем. Дахý разобрал все вещи, выпавшие из Дома на море, упаковал их и отдал Алисе. Он хотел было помочь ей отвезти их обратно в горы, но Алиса отказывалась с таким упорством, что всем стало неловко, поэтому Даху пришлось остановиться.

– В охотничьей хижине точно что-то происходит, – произнес Дахý, оставшись наедине с Хафáй.

– А то ты не знаешь, какой характер у Алисы? Если бы она хотела нам сказать, то сказала бы, – ответила Хафáй. – А может, у Алисы легкая паранойя.

– Может, конечно, и так...

– Кстати, ты заметил, что Алиса выглядит теперь намного лучше? Она ведь говорила, что уже не принимает этот свой как-там-его-натин... Мне вот кажется, что как раз сейчас она никаких глупостей делать не станет. Ладно, как бы там ни было, пока все нормально, так ведь?

– Пефенатин. Надеюсь, что ты права.

Вообще-то раньше Алиса, возвращаясь из своего горного уединения, всегда рассказывала им какие-нибудь новости об Охаё, постепенно все реже упоминая Тото. Но теперь Дахý и Хафáй почувствовали, что Охаё, кажется, был не единственным товарищем Алисы в охотничьей хижине.

Алиса выбрала тихое место недалеко от шоссе, большинство вещей из Дома на море оставила в машине, а ненужные выбросила. Книжки Тото и его писчие принадлежности Алиса оставила, хотя и знала, что эти вещи для нее все равно что орудия меланхолии. Она обнаружила сверток в оберточной бумаге. Внутри лежали письма Якобсена к ней.

Они встречались, потом жили вместе, потом была свадьба, – но даже после свадьбы Алиса знала, что Якобсен достиг некоего предела по отношению к ней, просто она не хотела признаваться в этом и отпустить его. Один раз она действительно думала, что Якобсен не вернется. Это было, когда Тото простудился и некоторое время болел. Как только он выздоровел, Якобсен сказал ей, что собирается совершить восхождение на Килиманджаро. Алиса за весь день не произнесла ни слова. Когда после ужина она вытирала посуду, Якобсен подошел к ней.

– Ты сердишься?

– Нет, с чего мне сердиться.

– Я знаю, ты сердишься. Мы пойдем с профессиональным проводником по маршруту Умбве, это совсем не сложно.

– Сложно или несложно, при чем здесь это? Профессиональный проводник, какая разница? Ты что, вообще ничего не понимаешь? – Алиса говорила все более резко.

– Да, черт возьми, не понимаю!

– Ну не понимаешь и не надо. Вот и понимай сам, что хочешь. Давай, иди куда хочешь и делай что хочешь.

Алиса понимала, что становится неадекватной, и у нее была причина для этой неадекватности, но пока не хватало мужества признать это. Вскоре после того как Якобсен уехал, Алиса подумала: наверное, уехал навсегда. Пусть продолжает свои приключения в горах, на море и в постелях. Через две недели Алиса получила открытку от Якобсена, с фотографией ледника Килиманджаро. На обратной стороне все было исписано по-английски убористым почерком, похоже было на старинный печатный шрифт. Якобсен писал с любовью, никакой злости:

Без тебя моя жизнь тянулась бы унылыми, ровными, серыми льдами. В те дни, когда тебя нет рядом, я провожу в такой растерянности, словно я слабо порхающая по воздуху смущенная бабочка, выпущенная в чуждой ей зоне, среди неведомой флоры, на неправильной высоте.

Последние строчки, очевидно, были заимствованы у Набокова. Увы, таков Якобсен. Любовь к Тото, кажется, все-таки связывала хрупкой нитью их обоих, так что Якобсен в конце концов вернулся. Но до тех пор, пока речь не заходила о Тото, они вдвоем становились молчаливыми снайперами, вернувшимися в свои окопы. Иногда Алиса думала о том, что ей давно уже следовало бы отпустить его и позволить ему оставить ее. Как может такой человек принадлежать ей?

Когда Тото с Якобсеном два дня не звонили ей, Алиса сначала даже не подумала о том, что с ними могло произойти какое-то несчастье. Она думала, что это Якобсен, наверное, просто хочет сбежать от нее. Что он ради этой цели не остановился даже перед таким неудачным планом исчезновения, а заодно прихватил с собой ее Тото.

Эта мысль не покидала Алису до тех пор, пока Дахý не обнаружил труп Якобсена. Смерть Якобсена дала выход ее скорби, но разрушила ее душевное равновесие, которое все последние дни держалось на ненависти к нему. Для Алисы Якобсен был человеком, который мог исчезнуть в любой момент. Она уже давно была готова к этому, и вот теперь этот момент наконец настал. Но как насчет Тото? Почему о Тото все еще ни слуху ни духу?

Дахý, бригада спасателей, судебные медики, – все как один говорили, что Якобсен, должно быть, соскользнул с обрыва и разбился, так как у него были множественные переломы. Однако маршрут, на котором было найдено тело Якобсена, полностью отличался от маршрута, о котором он первоначально сообщил в местное лесничество. Положение тела было необъяснимым, как будто его затащили в ту потайную дыру. А может, из-за силы удара тело отскочило и случайно упало в темную яму под большим камнем, поэтому его не нашли?

Алиса слышала разговор Дахý с другими спасателями, но вот что странно: они ни словом не обмолвились о Тото, которого так и не нашли. Даже рюкзака его не нашли. Им все равно, что случилось с Тото. Из двух человек в мире, которые заботились о Тото, один ушел, оставив ее в одиночестве. Она взглянула на сморщенное тело, скрытое под белой простыней, и без колебаний подписала бумаги для кремации. Прах Якобсена она развеяла над водой напротив Дома на море. Алиса даже не подумала о том, что надо было сообщить семье Якобсена. Он ведь вообще не оставил ей контактов своих родителей. Даже когда родился Тото, он не сообщил своим родителям. Это породило у нее подозрения, что Якобсен вообще был просто человеком-одиночкой. До самого последнего дня, возможно, Якобсен был одинок. Раньше она так любила это тело и обитавшую в нем душу, а теперь все обратилось в пепел.

Ночью Алиса спросила у Ателея о похоронах на острове Ваю-Ваю.

Ателей рассказал, что обряд погребения у них обычно проводится глухой ночью, так как ваювайцы верят, что душа перед рассветом воспарит к звездам и станет частью темноты. Умерших отправляют на небольших лодках в море, туда, где их отделяет граница, за которую не смогут попасть даже рыбаки, потому что течение слишком сильное. Родственники умершего провожают его на двух лодках, справа и слева от похоронной лодки. Недалеко от места, где течение усиливается, Кудесник моря читает прощальные заклинания. Когда вдали они видят мерцающий свет, самое время отпустить лодку, и тогда она больше никогда не вернется. В этот момент родственники начинают петь во весь голос и грести, возвращаясь назад. Если отпустить похоронную лодку в неправильный час, она может развернуться носом в обратную сторону. Тогда родственники должны, превозмогая боль утраты, пробить днище похоронной лодки камнями, чтобы она потонула. Это нужно сделать для того, чтобы душа умершего обрела покой.

– Петь? Петь песни, ты про это? Вот так? – Алиса затянула какую-то мелодию.

– Да, петь песни.

– А ты спрашивал, почему так делают?

– Потому что это хорошо для умершего человека.

– А почему это хорошо для умершего человека?

– Потому что наши предки решили, что мы должны петь песни.

– Предки решили, значит, это обязательно хорошо?

– Если предки решили, что мы должны так делать, это обязательно хорошо.

– Я поняла, – небрежно бросила Алиса. Она вдруг подумала, что только что запела одну из тех песен, которую Якобсен пел ей в кемпинге в Дании.

– Ты поняла. – Ателей как будто задумался о чем-то на несколько секунд, и добавил: – Да благословит тебя море.

Внезапно Алиса приняла решение: она еще раз пройдет по тому горному маршруту, по которому отправились Якобсен с Тото. А этот юноша рядом с ней, вне всяких сомнений, будет ее помощником, будет вместе с ней вести поиски. Она должна пройти сама и посмотреть, как выглядят те места, где погиб Якобсен и пропал без вести Тото. Она должна разобраться, где она оказалась сейчас, и что случится в ее душе.

– Можно еще раз послушать ту песню? – спросил Ателей.

– Какую?

– Песню, ты только что, ту песню.

Глава 23

Человек с фасеточными глазами I

Впереди раскинулся невиданный прежде лес, точно лес со страниц книги, выросший наяву. Это совсем не значит, что лес недостаточно большой, не такой дремучий и тихий. Нет, лес как раз огромный, дремучий, таинственный и тихий, – просто чуточку ненастоящий.

Шагающий по тропе высокий мужчина со светлыми волосами обернулся, подбадривая идущего за ним мальчика:

– Все в порядке, я знаю тропу, по которой можно выйти на скалу. Я по ней много раз ходил. Там место такое классное, ну просто невообразимое. Когда заберемся, ты увидишь, оттуда все выглядит иначе. Кстати, я там видел формозского длиннорукого скарабея.

Длиннорукий скарабей. Мальчик с серыми волосами думает, что на этот раз он обязательно должен увидеть жука своими глазами. Мужчина несет на себе все снаряжение, чтобы мальчик шел налегке и поспевал за ним. У мальчика светлая кожа, упрямые уголки рта и очаровательные глаза: на первый взгляд карие, но под другим углом голубые. С той минуты, как они покинули кемпинг утром, они идут без остановки уже более четырех часов. Мужчина следит за тем, чтобы мальчик шел ровным темпом и успевал перевести дыхание. Они идут вперед по тропинке, которую почти не видно. Как только мальчик останавливается, мужчина сразу же это чувствует.

Мальчик уже трижды останавливался по дороге, потому что он обращает внимание на то, есть ли на земле фекалии млекопитающих, ведь внутри может оказаться скарабей. Стоит ему увидеть какое-либо движение внутри фекалий, он тут же останавливается. Тогда он поднимает жука из кучки фекалй, кладет его в баночку для сбора образцов и безо всякого использования химикатов отправляет жука в «отключку» несколькими поворотами крышечки, закручивая ее посильнее. «Побудь здесь немного». Мальчик постукивает по баночке, но ничего не произносит, только как будто успокаивает скарабеев. «Я тебе не наврежу». Но скарабей, понятное дело, ничего не понимает, кажется растерянным, размахивает своими шестью ножками, карабкается и соскальзывает со стеклянной стенки.

Мужчина с мальчиком начинают потеть. В лесу очень тихо и темно, а тишина настолько глубокая, что слышно только их дыхание. В тот самый момент, когда мальчик подумал, не пора ли сделать привал, внезапно стало светло: лес резко кончился, как будто кто-то нажал на выключатель и включил солнце.

Как только мужчина с мальчиком оказались с одной стороны огромного утеса, им вдруг стало казаться, что по-настоящему реальным был лес, по которому они только что шли, а этот утес перед ними – лишь фантазия. Мужчина видел много чудес света, он забирался и на этот утес, но в этот момент он так потрясен увиденным, и нет для него большего наслаждения, чем это чувство благоговения, навеянное предвкушаемым видом. Мальчик представляет, что насекомые, найденные им, живут в таком месте. В его лексиконе еще не слишком много прилагательных. Он просто чувствует, как колотится его сердце и кружится голова.

– Разве здесь не здорово? – говорит мужчина мальчику. Но мальчик не отвечает. Он слишком взволнован, чтобы знать, как правильно реагировать. К тому же он начинает сомневаться в своих силах, сможет ли он забраться наверх.

– Первоначально здесь никакого утеса не было. Только после землетрясения он отделился от горы. – Мужчина видит, что мальчик колеблется. – Когда мне было десять лет, твой дедушка взял меня с собой в свободное погружение, и он сказал мне, что только если ты отправишься в места, где никто никогда до тебя не был, ты сможешь увидеть цвета, которые никто до тебя не видел. – Мальчик кивает, хотя и не совсем понимает смысла этой фразы.

Мужчина целый год не уезжал с острова. Когда у него не было важных дел, он брал мальчика на тренировки по скалолазанию. За это время он видел быстрый прогресс, которого мальчик добился в помещении. Кроме того, и на скалах мальчик удивлял взрослых, как будто он с самого рождения уже стал сертифицированным скалолазом. Каждый раз, когда кто-то хвалит мальчика, мужчина чувствует себя очень счастливым, как будто его самого похвалили, и, возможно, именно поэтому многие люди, знающие этого человека, думают, что он похож на ребенка. Мужчина внимательно осматривает скалу и ищет маршрут для восхождения, который отличался бы от предыдущего. Это его привычка: никогда не подниматься дважды по одному и тому же маршруту. Даже если он привел своего сына, которому только что исполнилось десять лет.

Мальчик начинает вынимать из рюкзака свое снаряжение, раскладывая вещи одну за другой. Он надевает свои альпинистские ботинки, страховочную обвязку и шлем. Мужчина мысленно рисует маршрут, делает глубокий вдох и находит первую опору.

– Я лезу, а ты страхуешься и идешь за мной по пятам, хорошо? Смотри, куда я лезу, я буду делать маленькие движения и выбирать камни, до которых ты сможешь дотянуться. Понял?

Мальчик кивает и спрашивает:

– А длиннорукий скарабей тоже сможет забраться наверх?

Мужчина сильно удивлен тем, что мальчик вдруг заговорил, и, подумав, отвечает:

– Ну конечно!

Они начинают подъем, следуя друг за другом. Мужчина выбирает направление и использует скальные крюки, делая точки страховки, затем цепляет на карабине веревку. При этом он видит, как мальчик смотрит на него снизу, подняв голову, и тянется за ним. Веревка тянется, и мужчина чуть заметно ощущает силу и вес мальчика, и от этого испытывает легкое чувство счастья.

– Все в порядке, ты можешь это! – Мужчина спокойно говорит, как будто боится потревожить утес. Мальчик следует по отсвечивающему холодным блеском вертикальному пути, то и дело глядя по сторонам и рассматривая поверхность скалы. Он чувствует, что попал в удивительный мир, и готов прямо расплакаться, но не от страха. Нет, это абсолютно новый вид плача, который мальчик еще никогда в жизни не испытывал.

С приближением сумерек двое наконец забираются на вершину утеса. Мужчина и мальчик кричат от возбуждения, кричат на всю горную долину. Хотя мальчик редко разговаривает, зато кричит очень громко. Здесь, с высоты, можно видеть полог леса, слегка подрагивающий, будто зеленое море. Звук долетает до вершин деревьев, колышащихся волнами. Горные птицы вздрагивают, хлопая крыльями, их стая взлетает, чтобы тут же исчезнуть на другом конце моря.

Двое радостно начинают собирать газовую горелку, чтобы приготовить чай и еду в вакуумной упаковке. Их секретный план выполнен наполовину. На самом деле, цель этого похода совсем не в восхождении на утес. Настоящая цель мужчины в том, чтобы помочь мальчику, которому только исполнилось десять лет, просто подняться на этот утес, испытать это. Благодаря этому тайному плану отец и сын, некоторое время отдалявшиеся друг от друга, смогут восстановить отношения и стать ближе.

После еды мужчина объясняет мальчику:

– Отсюда можно увидеть звезд в тысячу раз больше, чем с равнины.

Мужчина говорит:

– Ты наверное думаешь, как же так, звезды ведь все время на небе, да? Конечно, это только вопрос видимости. Того, что могут увидеть наши глаза. Например, мы ездили с тобой на водно-болотные угодья, смотрели на водоплавающих птиц? Там небо было в дымке, из-за того что в воздухе было много взвешенных частиц. Я помню, как твоя мама сказала, что теперь смотреть на звезды – все равно что смотреть через запотевшие очки.

Все время говорит мужчина. Мальчик не отвечает и не реагирует, как будто его вообще не существует. Мужчина всегда сожалел о том, что приехал на этот остров; но ему пришлось остаться на этом острове. Он надеялся стать исследователем, первооткрывателем. В молодости он объехал на велосипеде Африку, на лодке под парусом пересек Атлантический океан, участвовал в ультрамарафоне в Сахаре, даже был участником одного интересного эксперимента по изучению сна: провел полгода под землей на глубине более тридцати метров. Когда он приехал на этот остров вместе с женой, в то время бывшей еще его девушкой, сначала все шло хорошо. Она могла вынести его внезапное исчезновение на две недели или месяц. Но с тех пор, как она забеременела, все изменилось. Мужчина иногда вспоминает, что в то время он действительно был готов остаться в семье ради детей и построить дом, в котором мог бы растить и воспитывать их. Дом он и вправду построил. Когда все было закончено, это было самое лучшее время. Ребенок вот-вот должен был родиться, дом был удивительно оригинальным, жена опять стала нежной, как прежде. И как раз тогда он обнаружил, что все еще хочет уйти из построенного им дома.

Мужчина то и дело не выдерживал, зудело под кожей, ему хотелось покинуть дом и пойти в горы, или отправиться за границу в экспедицию с друзьями. Жена, хотя на словах и разрешала ему, но наказывала его безразличием, и когда он возвращался, относилась к нему как к чужому. Позднее он просто молча уходил и молча возвращался, иногда и сам не понимая, что лучше: остаться дома или уйти. Возможно, поэтому мужчина находил утешение в сексе. Внешностью на Тайване он заметно выделялся, и ему легко было найти женщину, готовую лечь с ним в постель. Несколько раз он даже переспал со студентками своей жены. Хотя ему было совестно, но каким-то жестоким и грубым образом это вошло в его жизнь, как противная жвачка, прилипшая к подошве.

– Но мне кажется, что звезды, которые я вижу в горах, это такие же настоящие звезды, как те, которые я видел в детстве. Когда я поднимаюсь в горы, такое чувство, что я будто бы возвращаюсь в прошлое. Это, может быть, одна из причин, почему я так люблю ходить в горы. – Мужчина говорит и говорит, как будто и не мальчику вовсе, а себе самому. Он вздыхает и произносит: – Есть вещи, которые не то чтобы не существуют, просто ты их не видишь.

Когда небо потускнело, мужчина, держа в руке фонарик, пошел вместе с мальчиком в соседнюю со скалой рощу в поисках жуков. Поскольку он не взял с собой слишком много снаряжения, он делает импровизированную ловушку для насекомых: кладет еще один фонарик на землю, и направляет его на белую футболку, лежащую на земле. Хотя эффект не очень хороший, и это привлекает всего несколько мотыльков, но один из них – эребус, крупная бабочка с большими глазчатыми пятнами на передних крыльях. Мальчик открывает новую версию цифрового иллюстрированного атласа насекомых, который он взял с собой, и показывает мужчине картинку. Оба чувствуют большое удовлетворение.

– Завтра мы спустимся с утеса и вечером остановимся на ночевку вон в том лесу. Я думаю, что там точно есть длиннорукий скарабей. Я поспрашивал специалистов по насекомым. Ты ведь уже собрал кучу редких жуков-оленей, да? Мы можем там задержаться на один день, а потом спуститься вниз. Я тебя проведу с другой стороны горы, там можно выйти прямо в долину к реке. Там отлично. Маршрут просто супер! Как сказали в прогнозе погоды, ясно будет только четыре дня, а потом начнутся дожди. Плохо, если пойдет дождь. Нам надо будет вернуться домой, пока дождь не начался.

Мальчик кивает. Он так редко говорит, что выглядит намного старше своего возраста. Мальчик берет фонарик и идет к месту привала, внимательно осматривая окрестности. Сначала он световым лучом выбирает деревья, потом подходит поближе и начинает присматриваться, освещая стволы сверху вниз. Он находит пять-шесть видов жуков-оленей. Он знает, какие деревья какие виды жуков любят. Поймав по жуку каждого вида, он возвращается в палатку, берет ручку и в тетрадке подробно записывает место, время и вид насекомого, а потом измеряет их и распределяет по разным баночкам с насекомыми.

Забравшись в палатку, мальчик вскоре погрузился в сон. Ему снилось, что он идет по подлеску из папоротников, видя вдалеке слабый свет. Он идет на свет, пока не оказывается в ручье. Стая замбаров тоже переходит ручей. Ноги оленей тонкие, настолько тонкие, что, кажется, их придавил бы даже лунный свет. Зато прыгают олени так ловко, словно играют водой, как на фортепианной клавиатуре. Он хотел погнаться за ними, но олени исчезли, будто превратились в рыб. В конце ручья был лес. Мальчик чувствовал, что за его спиной что-то было, потому что слышал влажное дыхание, и оно было очень, очень, очень близко.

Сон кончился, и мальчик медленно проснулся. Он открыл глаза и стал ждать. Дождь барабанил по тенту, натянутому над палаткой. Внутри стенки палатки покрылись капельками воды. Это означало, что температура внутри и снаружи разительно отличается.

«На два погожих дня меньше», – подумал мальчик.

До самого рассвета мужчина не вернулся. Его обувь исчезла, и кое-что из альпинистского снаряжения исчезло. Мальчик надевает плащ, ищет мужчину возле палатки, но безуспешно. Дождевые облака вдалеке мрачные и темные, они накрыли всю гору, и запах дождя смешивается с запахом стеблей травы. Дождь пойдет еще сильнее.

Мальчик думает, что надо включить передатчик. На второй день мужчина попросил его выключить передатчик, потому что они тайком пошли к большому утесу, и нельзя было, чтобы их передвижения отследили. Теперь, когда его нету, только с включенным передатчиком появятся люди, чтобы спасти папу или спасти меня. Мальчик так думает. Но он тут же вспоминает о том, что его папа может нырять на глубину в двести метров, и он в одиночку пересек океан под парусом. Несчастный случай невозможен. Если папа вернется, то у меня будут неприятности.

Эта мысль его немного успокоила. Он возвращается к палатке и готовит себе еду. Он не слишком разбирается, как пользоваться газовой горелкой. Вынув из рюкзака всю еду, он выбирает овсянку. Через двадцать минут еда готова. Еды хватит на четыре дня, а воду можно пить дождевую. Он знает, где лежат таблетки для обеззараживания воды. Вот так, надо просто успокоиться, и все будет в порядке. Конечно, просто успокойся, и все. Один. Когда ты один, то легко бояться трудностей. Если не бояться, то все будет в порядке.

Второй день проходит в ожидании. С наступлением сумерек дождь стал хлестать как сумасшедший. Видимость почти нулевая. Он чувствует, что становится все холоднее, потому что многие вещи промокли. Он вспоминает о передатчике. Если папа завтра утром не вернется, я включу передатчик. Полдня ничего не изменят. Вечером мальчик лежит и слушает, как бьется его сердце, но сознание, наверное, уже где-то далеко. Он опять заснул, и видит продолжение предыдущего сна.

Мальчик повернул голову и увидел, что позади него стоит замбар и принюхивается к нему. Как только он обернулся, то оказался нос к носу с этим самым крупным оленем. Мальчик сделал несколько шагов назад, замбар повернул голову и побежал; его хвост замерцал, как светлячок. Мальчик погнался за ним, и обнаружил, что бежит вдоль скалистого обрыва. Замбар превратился в горного козла и побежал в лес, очень похожий на тот, через который они проходили, когда пришли, а затем внезапно остановился в самом конце. Оказалось, что там была стая замбаров и еще много горных козлов. Мальчик уже не мог сказать, за каким замбаром он гнался, за каким козлом он гнался.

Деревья, замбары, горные козлы уставились своими глазами на мальчика.

Немного погодя мальчик заметил мужчину, стоящего за замбарами и козлами. Он нежно гладил уши одно из козлов. Уши у козла были заостренными, пушистыми, и похоже, что они слышали много секретов.

– Где мой папа? – спрашивает мальчик.

Мужчина показывает подбородком вперед. Мальчик смотрит в том направлении и видит, что гора очень далеко. А сам он сейчас стоит спиной к огромной скале, всего лишь в одном шаге от того, чтобы оступиться и упасть в бездну. И у него перед глазами в этот момент расстилается зеленое море, мириады волн.

Глава 24

Приморское шоссе

Сара увидела пляж, и в тот же момент запах подсознательно напомнил ей зловоние, исходящее изо рта преподавателя по колониальной истории Англии, профессора Стюарта. Это был запах, идущий изнутри, от начинающих разлагаться внутренних органов. Впервые она увидела такое измученное море, абсолютно незащищенное и находящееся во власти других. «Измученное». Сара не могла подобрать более подходящего эпитета.

На самом деле, когда машина проезжала по Новому приморскому шоссе, законченному всего несколько лет назад, у Сары уже появилось такое ощущение. Она рассматривала карту. Старое шоссе первоначально проходило вдоль границы гор и моря, но новая трасса огибала самые красивые горы на этом острове. В нескольких местах они проезжали по туннелям, многие из которых были построены так хорошо, что сам Детлеф не мог надивиться, глядя на то, как блестяще сработали инженеры.

Детлеф специально сбросил скорость. Он чувствовал себя более свободно за рулем кроссовера «митсубиси», который им с Сарой одолжил Ли Жун-сян. Дорога петляла, время от времени возвращаясь к морю. Когда у них перед глазами в просветах мелькал Тихий океан, он был совершенно не похож на голубой океан, который они ожидали увидеть. По волнам плавал мусор, а угол, под которым от водной глади отражался солнечный свет, был необычно изменчивым. В нескольких местах свет даже переливался радугой, что выглядело на удивление великолепно. Но, приглядевшись к цвету морской воды повнимательнее, можно было заметить ее свинцово-серую тяжесть, без настоящей голубизны. С шоссе иногда была видна железная дорога и проходящие по ней поезда. Вчера во время ужина Ли Жун-сян упомянул, что этот участок железнодорожного полотна может обрушиться из-за того, что грунт вымывается морем. Соответствующие ведомства уже работают над планом переноса железной дороги на горный склон. Видимо, в некоторых местах поезда все равно придется пустить через туннели. Ли Жун-сян также обратился к Детлефу за профессиональным советом, смогут ли строители «пройти» эти горы, и попросил обратить внимание на геологические особенности придорожной местности.

– На данном этапе речь не о технической стороне дела, а скорее, о необходимости. Главное решить, какой остров вам нужен, – ответил Детлеф.

Детлеф и Сара остановились в местечке под названием Чундэ, чтобы взглянуть на знаменитый утес Чистых Вод. Величественный утес, отвесно возвышающийся над морем, которое обрушивает на него всевозможные отходы. Бесчисленные туристы, припарковавшись, глазеют на это с восторженными криками. Сара была глубоко потрясена видом отвесных скал и в то же время удивлена, видя, как эти люди игнорировали то состояние, в котором теперь оказалось побережье. Они смотрели на все как на изумительный вид, любуясь им. Сара раскрыла тонкий, как бумага, ноутбук и нашла в интернете кое-что про этот берег.

У нее было только два дня, чтобы составить краткое впечатление об этом острове. Она заметила, что островитяне уже вполне привыкли дышать таким воздухом, а теперь постепенно привыкают к такому морскому пейзажу. Сара вспомнила, как на многочисленных фотографиях выглядел раньше оригинальный Тихий океан. Прежнего пейзажа не было и в помине. В этот момент Сара неожиданно вспомнила о серии документальных фильмов под названием «Мировые океаны», которую ее отец показывал ей, когда она еще училась в начальной школе.

– Посмотри, вот наш Тихий океан. Потрясающе, правда? – Тогда Сара думала, что у норвежцев есть только Норвежское море. Это море – дар норвежцам от Бога. Учитель географии рассказывал, что, поскольку через него проходит теплое течение Северной Атлантики, Норвежское море является единственным морем в Северном Ледовитом океане, которое может быть судоходным круглый год. «Наше Норвежское море». Сара еще помнила, с каким выражением в глазах учитель географии произносил эти слова. Но ее отец Амундсен называл все моря и океаны «нашими»: «наш Индийский океан», «наш Атлантический океан», «наш Тихий океан».

Отец Сары Амундсен был однофамильцем путешественника и исследователя Амундсена, первопроходца, достигшего Южного полюса, и многие думали, что он страстно любит приключения. Но он часто говорил, когда представлялся, что именно из-за этой фамилии ему пришлось полюбить приключения. Великий Амундсен, носивший то же имя, что и он, впервые исследовал Северо-Западный проход на парусно-моторном шлюпе в 1903–1906 годах, и он открыл эффект магнитных полюсов. Однако Амундсену и в голову не могло прийти, что после 2010 года из-за изменения климата лед и снег постепенно отступят, и Северо-Западный проход будет свободен даже зимой, так что отпадет необходимость уходить на зимовку и ждать таяния льдов. Это все равно что открывать тропические леса Амазонки, а потом наблюдать, как они становятся все меньше и меньше. Хорошо еще, что полярный исследователь Амундсен давно умер и ему не пришлось быть свидетелем всего этого, считал отец Сары.

Отец Сары Амундсен всем сердцем любил океан. Когда он был в самом расцвете сил, то бросил работу архитектора и сменил карьеру, став рыбаком. Так как он слишком часто бывал в море, мать Сары в конце концов набралась смелости, оставила Сару в доме подруги в порту, и уехала. У Сары почти не осталось воспоминаний о ней. После развода Амундсен по-прежнему каждый год выходил в море за мойвой, треской и сельдью, иногда в погоне за уловом ходил даже до западной границы Северной Атлантики. Говорят, что рыбаки открыли Новый Свет раньше Колумба благодаря тому, что они гнались за стаями трески. Просто рыбаки держали это в секрете, чтобы защитить свои рыболовные угодья.

Компаньоны Амундсена не замечали, чтобы он переживал из-за внезапного ухода жены. Он только стал все чаще брать с собой на корабль Сару. Маленькая Сара практически все детство провела в море. Спустя много лет это стало чем-то вроде главной причины, когда речь шла о ее мотивах и способностях стать океанологом.

Раньше Амундсен каждый год устраивал охоту на одного кита. Обычно он выбирал только крупных противников, таких как полосатики или кашалоты. Для него, норвежского рыбака, это было делом чести. Амундсен часто говорил, что большинство людей думают, что норвежское слово Rørhval (рёрхвал, усатый кит) означает «кит со складками на теле», потому что буквально Hval означает кит, а rør означает «складки». Но Амундсен считал такое объяснение ошибочным. Он часто говорил, что rør нужно понимать как rød «красный», потому что, когда брюшные мешки полосатиков открываются, они становятся красными от переполняющей их крови. Следовательно, Rørhval означает «огромный красный кит в синем море». Охота на огромных краснобрюхих китов в синем море превратилась для Амундсена в страсть, которой он не мог сопротивляться.

Несмотря на то что международное сообщество оказывало давление на Норвегию из-за ведения китобойного промысла, Амундсен оставался верен себе. Он часто говорил:

– Я использую традиционный ручной гарпун для охоты на китов, а не гарпунную пушку или гарпун с бомбой. Я борюсь за выживание, неужели и это запрещено? К тому же я охочусь только на одного кита каждый год!

Амундсен использовал старинный способ китовой охоты, изобретенный баскскими мореходами более тысячи лет назад, а позднее усовершенствованный норвежцами. Метод заключается в том, что когда впередсмотрящий видит кита, китобои окружают животное на вельботах и бросают гарпуны в его спину. К гарпунам на веревках привязаны полые тыквы-горлянки, чтобы животное быстрее растратило силы. А когда из дыхала фонтаном забьет кровь, охотники начинают прицельно добивать кита, до тех пор, пока великан не испустит дух.

Некоторые организации по защите животных считают, что использование гарпунов еще более жестоко, чем современных орудий, потому что этот способ заставляет китов испытывать ужасную боль. Но Амундсен не мог согласиться с этим:

– Когда живое существо оказывается лицом к лицу со смертью, это больно. Но в жизни без боли нет достоинства. Мы уважаем китов и не хотим истреблять их, не хотим нарочно причинять им боль. Мы охотимся на китов, чтобы обменять наши собственные жизни на их жизни. Может быть, я убью его, а может быть, он убьет меня. Со своей стороны, я тоже не позволю коммерческим китобоям убивать китов. Это вам с ними нужно разбираться, а не с нами. Понимаешь?

Амундсен был человеком, который мог один идти против всех, он был непробиваем. Современные катера намного быстрее, но Амундсен специально выходил в море на парусно-моторном корабле. «По крайней мере киты, которые погибнут от моих рук, погибнут достойно. Они ведь могут бороться, даже забрать мою жизнь». Хотя маленькая Сара еще не совсем понимала его слова, иногда он говорил ей:

– Люди – тоже одно из звеньев в пищевой цепи, так что умеренная охота не приведет к исчезновению видов. Зато охота на китов закалила древних скандинавских рыбаков, сделала их более сильными. Тебе надо это понять, моя маленькая Сара.

Друзья считали Амундсена типичным норвежцем, жестким и холодным. Но только маленькой Саре доводилось видеть его слабым. Амундсен часто сидел по вечерами в своей каюте: поддевал кожу на одной руке рыболовным крючком, а затем выдергивал его другой рукой, оставляя кривые шрамы, которые постепенно покрывали его руки. Всякий раз, когда засучивал рукава во время работы в море, то шокировал окружающих. Однажды, когда маленькая Сара завтракала, она вдруг спросила Амундсена, почему он протыкает себя рыболовным крючком. Амундсен помолчал и ответил:

– Чтобы знать, что чувствует рыба, моя маленькая Сара.

Спустя много лет Амундсен рассказывал, что его китобойная карьера закончилась в тот самый год, когда ему исполнилось пятьдесят. Он с друзьями на корабле преследовал пару полосатиков до самой Северной Атлантики. В конце концов они убили восемнадцатиметрового самца, отпустив еще более крупную самку, потому что у них уже был уговор – самок не трогать. Но когда самка кита уплывала, то хвостом ударила по кораблю так, что и корпус треснул, и двигатель перестал работать. Им даже пришлось, скрепя сердце, сбросить убитого самца, его крупную тушу, прямо в океан. Амундсен с другими членами экипажа пытались заделать пробоину и предотвратить затопление судна, в то время как их относило течением. Они подали сигнал SOS, но в конце концов покинули судно, пересев на надувной плот. Тут их подобрал канадский траулер, спустив грузовую сеть, и доставил в Ньюфаундленд.

Так как приближалась зима, Амундсен решил остаться в Канаде и воспользоваться возможностью, чтобы зафрахтовать небольшой катер и пройти по Миссисипи. С детства, с тех самых пор, когда он увидел мультфильм по повести Марка Твена «Приключения Тома Сойера», он мечтал об этом. Теперь Амундсен стоял за штурвалом, распевая: Том и Гек, Том и Гек, – и чувствовал, что с этой песенкой он просто счастлив.

Ранней весной он вернулся в Ньюфаундленд и встретился с командой. Когда они забирали отремонтированный корабль, один из членов экипажа по имени Кент пригласил Амундсена поохотиться на тюленей в его родных местах на побережье провинции Лабрадор, которая славится гренландскими тюленями. Амундсен уже охотился на тюленей в Европе, и знал, что дело это нетрудное. В общем-то такая охота не слишком интересовала Амундсена, поскольку особых приключений не сулила. И все же он согласился, поддавшись на уговоры Кента.

Это было время брачного сезона, когда у самок гренландского тюленя рождались детеныши. Амундсен и Кент вместе с другими охотниками подошли на корабле поближе к ледяному полю, а потом пошли на своих двоих. В этом царстве льда и снега, где преобладали серые тона, Амундсен почувствовал себя как дома. Стаи тюленей были похожи на группу школьников, отправившихся на внеклассное обучение, которые беззаботно расселись на льду, глядя по сторонам и любуясь пейзажем.

По дороге Кент рассказывал Амундсену о тюленях:

– Сразу после рождения у детенышей тюленя шерсть снежно-белая, и их называют бельками. Потом белая шерсть линяет и становится серебристой, это хохлуши. А где-то через девятнадцать дней шерсть совсем облезает, и они становятся серебристо-серыми, попросту серками. Кстати, раньше у вас в Европе дамочки из высшего общества страшно любили мех белька, но теперь правительство запретило его добывать, можно только на серка охотиться. Я вообще не врубаюсь, какая разница. По мне, убить белька или серка – в любом случае одним тюленем меньше!

– У меня с собой оружия нету, надо бы у тебя ружье одолжить.

– Да не вопрос.

На следующий день Кент дал ему не охотничье ружье, а багор, в длину примерно как бейсбольная бита, только с крюком на конце.

– И как этой штуковиной пользоваться? – с подозрением спросил Амундсен.

– По голове тюленя со всей силы – бац! – и всё. Хороший охотник с одного удара гасит зверя, а потом шкуру сдирает, – объяснил Кент. – Пора начинать игру!

После того, как они ступили на льдину, встревоженные тюлени начали дико лаять и группами прыгать в воду, спасаясь бегством. Тюлени не могут быстро передвигаться по льду, но как только они ныряют, у охотника нет шансов поймать их. Однако детеныши тюленей бегают плохо, многие плохо ныряют, а некоторые даже боятся прыгать в воду, и охотнику не составляет труда догнать их и вырубить палкой. Наблюдая за другими охотниками, Амундсен заметил, что даже такому здоровяку, как он, нелегко было убить тюленя багром. Дело в том, что льдина покачивалась, а тюлени уворачивались, поэтому трудно было ударить так, чтобы сразу насмерть. Большинство тюленей были ранены несколько раз, истекали кровью и прятались, не переставая лаять. Если тюлень терял сознание или из-за сильных ранений больше не сопротивлялся, охотник перехватывал багор другой стороной, цеплял крюком шею тюленя и со всей силы тащил к кораблю. Кровь лилась с острого конца багра, как будто это багор истекал кровью.

Так как тюлени не могли оказать никакого сопротивления охотникам, Амундсен так и не воспользовался своим багром. Для него охота на китов по крайней мере имела отношение к древнему обычаю, и он и его друзья твердо верили, что это старинный скандинавский обычай, при котором охотник готов отдать жизнь взамен. Но теперь он видел перед собой хрупкое создание с большими глазами, какие были у всех детей, кричащее как младенец, и он действительно не знал, как взяться за дело. «С ружьем я бы смог это сделать». Впервые Амундсен понял, что убийство разными инструментами означает для убийцы разные вещи.

Дотащив тюленей до корабля, охотники начали сдирать с них кожу: сначала острым лезвием делали порез на голове, потом вдвоем, помогая друг другу, медленно стаскивали кожу с туши, как стаскивают тугие джинсы. Кровь тюленя продолжала хлестать и разливалась по белому льду. Оставшись без век тюлени, брошенные на льду, в снегу, глядели на него остекленевшими глазами, отчего Амундсен, привыкший к разным сценам убийства, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– А может, подождать, и сдирать шкуру с мертвых?

– Так ведь с живых сдирается быстрее, – Кент уловил сомнение в голосе. – Ну так, в основном, почти никто и не проверяет, разбит ли череп у тюленя. Но я сам обязательно смотрю, мертвый тюлень или нет. А так охотники, понятное дело, стараются побыстрее все сделать, чего их винить, да?

Тут бывалый охотник по имени Алфи поймал двух самцов, отрезал у них пенисы, но не стал сдирать кожу.

Амундсен спросил:

– А кому пенисы-то нужны?

– За шкуру зрелых самцов денег не дают, но вот за пенисы – другое дело. Азиаты их едят, они считают, что после этого их мужская сила будет как у тюленя. Вот пусть тюлени знают, что виноваты эти самые болваны, которые тюленьи пенисы лопают, – пошутил Кент. – Вообще-то, тюлени не такие уж сексуальные гиганты, если сравнивать со мной!

На обратном пути Амундсен за всю дорогу не сказал ни слова. Он не винил ни Кента, ни других охотников, ни себя... Он думал о том, что его вера была правильной, просто чувствовал, что где-то в его теле возникла пустота. Кент увидел тень сомнения и обиды в вопрошающем взгляде Амундсена, и почувствовал, что те вопросы, которые он давным-давно задавал себе, снова потребовали ответа. Стараясь не встречаться с ним взглядом, он похлопал своего старого друга по плечу и сказал:

– Жизнь у этих охотников тоже не сахар. Они получают такую прибыль, что худо-бедно сводят концы с концами. В этом бизнесе настоящие деньги загребают посредники. А они только и умеют, что охотиться на тюленей. Вот запретят им это дело – некоторые вообще не выживут.

И в этот момент где-то в глубине души у Амундсена что-то слегка дрогнуло.

Спустя несколько месяцев Амундсен вернулся в Норвегию. Он ел маринованную рыбу, которую Сара приготовила специально для него. И вдруг, глядя на пустую глазницу рыбины, он вспомнил бегающие глаза тюленей, похожих на маленьких школьников. Он понял, что его душу потрясло не само по себе «убийство» тюленей, а именно «способ», которым их убивали. От того факта, что люди убивают, чтобы выжить, никуда не денешься. Вот те же инуиты убивают тюленей для пропитания, и в этом нет ничего плохого или хорошего. Но тут ведь получается, что убийство тюленей, с одной стороны, было связано не только с выживанием. Важнее всего было то, что у охотников, очевидно, имелись силы и способности, чтобы удостовериться, страдает ли тюлень, но охотников это не трогало. Путем долгих тренировок они добились того, что их сердца окаменели. Когда охотятся ради выживания, сердца охотников – не каменные, они преисполнены благодарности к своей добыче, а глаза всех членов семьи полны надежды на их возвращение. Но охота на тюленя, свидетелем которой он стал в Лабрадоре, была не такой. Все изменилось.

Сидя за столом, он не притронулся к ножу и вилке. Вместо этого он рассказал Саре всю эту историю.

– Ты думаешь, что это все неправильно, да? Пап?

– Я не знаю. Сейчас тюленей еще много, но это как и с китами, которых раньше тоже было много. У людей ни капельки сочувствия к ним не было, они относились к китам как к расходному материалу. Бывало, убивали стаю китов, только для того, чтобы взять самый густой китовый жир, а остальное бросали. Поэтому в конце концов настало время, когда китов становилось меньше и меньше. Правда, последнее время я начал понимать: даже если китам и тюленям никогда больше не будет грозить исчезновение, люди все-таки должны забирать лишь то, что нужно им для пропитания.

– Так что ты думаешь?

– Я последнее время все думал о том, что это не вопрос выживания вида, а вопрос алчности: почему мы всегда, когда нам чего-то хватает, хотим иметь сверх того?

– Кстати, а куда продают тюленьи пенисы? – Сара серьезно задумалась о тех пенисах, которые ей довелось увидеть. Двое у одноклассников, один у друга, которого она встретила, подрабатывая во время каникул. Она держала их пенисы, такие горячие, что появлялось ощущение, будто бы внутри обитают какие-то живые существа.

– В Китай, Гонконг, может быть, на Тайвань. – Амундсен помешал растекшуюся на тарелке глазунью, и сказал: – Сара, сердца большинства моих друзей-рыбаков еще не совсем окаменели, многих из них жизнь вынуждает. Но за спиной у них те боссы, которые никогда не выходят на сцену, сидят себе в тепленьком местечке и сгребают денежки. Вот их сердца точно не способны обливаться кровью.

Сара навсегда запомнила выразительно-печальные глаза своего отца. Такого душещипательного взгляда ей не приходилось видеть ни у одного живого существа. Глаза Амундсена переливались так, словно были фасеточными.

– Сара, я больше не буду морским охотником. Время пришло, Сара, и я должен оставить это занятие. Я должен попробовать что-нибудь изменить, иначе жизнь потеряет смысл.

Амундсен сдержал данное обещание. В том же году он продал китобойное судно и стал членом международной организации по борьбе с забоем тюленей. Он снова вернулся в Канаду, присоединившись к этому движению. Кроме того, он активно участвовал в акциях по борьбе с коммерческим китобойным промыслом в Норвегии. С тех пор Амундсен стал головной болью для некоторых людей по обе стороны океана.

Когда Сара видела, как Амундсен произносит слова «наш Тихий океан», ее переполняли эмоции.

Хотя пляж «временно» был очищен, но с каждым приливом новый мусор выносило на берег, как будто еще один мусорный остров хотел стать единым целым с тем островом, на котором она стояла.

Ли Жун-сяну надо было на несколько дней уехать по делам. Сначала он собирался оставить Детлефа и Сару у своего однокашника, который теперь преподавал в университете Д. Но потом решил, что лучше будет познакомить их с другим своим другом, с которым они вместе ходили в горы.

– Его зовут Дахý, он коренной житель. Если вы приехали на Тайвань, особенно на восток острова, то лучшим гидом для вас будет он.

Как только машина проехала последний большой мост через реку, они увидели смуглого молодого человека, приветственно машущего им руками. На голове у него была красная бандана. Сара с первого взгляда прониклась глубокой привязанностью к этому человеку с меланхоличными глазами и почувствовала, что в нем не было ни грана притворства.

– Привет, это Сара, а это Детлеф.

– Я Дахý. – Он занял место водителя, и через полчаса они оказались в районе побережья, неподалеку от того места, где находился Дом на море.

Обстановка на море здесь сильно отличалась от той, что они видели по дороге. От уходящего вдаль полумесяцем берега, насколько хватало глаз, по всей бухте расстилался один бескрайний мусороворот.

– И что вы сейчас со всем этим делаете?

– Сначала сортируем мусор на пляже. Рядом есть заброшенная бумажная фабрика, установили там пять пиролизных резервуаров, и туда в первую очередь вывозим мусор, который может разлагаться. Ценный мусор отправляем дальше на переработку, а если поймаем каких-нибудь животных, то отвозим их в ближайший университет для исследований, – рассказал Дахý. – Покажу вам потом все наши девять пунктов, но, откровенно говоря, людей катастрофически не хватает.

– А что с местными жителями?

– Есть немало панцах – так себя здешние амúс называют. Они в основном занимаются восстановлением побережья. Я вот только боюсь, что море здесь не восстановить, рыболовству конец, и пропадет важная часть их культуры, связанной с океаном. Для китайцев ведь загрязнение значит только, что больше на море не заработаешь, а для панцах море – их предок, слишком много богов у них с морем связаны. А что это за народ, если остался без предков?

– А вы тоже панцах?

– Нет, я бунун. – Дахý добавил: – Бунун значит «настоящие люди».

Сара прекрасно знала о том, что все народы на земле считают, будто они и есть «настоящие люди».

Вечером ужинали в доме Дахý. Там живут еще женщина с девочкой. Девочка оказалась дочкой Дахý по имени Умáв. Очень милое имя. Но он не сказал, кем приходилась ему эта женщина, сказал только, что ее зовут Хафáй. Правда, Саре показалось, что она не его жена, было похоже на то, что у них такие же отношения, как у нее с Детлефом. Хотя нет, тоже вряд ли. Скорее пока у них что-то вроде диссертации без темы. На ужин была в основном кухня панцах: дикие овощи, без морепродуктов. Умáв и Хафáй не говорили по-английски, поэтому за столом в основном говорил Дахý.

– Хотя мы всегда едим морепродукты, но теперь их взять неоткуда. Да вы и сами знаете.

– Ничего, ничего. Еда прекрасная и очень сытная. Кстати, неизвестно, будут ли вообще в будущем морепродукты. Может, нам всем лучше поскорее стать вегетарианцами, – с улыбкой сказал Детлеф, и все с обреченным видом рассмеялись.

Этот остров уже начал возвращать свои долги, подумала Сара.

Глава 25

Горная тропа

Алиса проснулась ночью и, взяв фонарик, стала спускаться с горы. По-прежнему моросил мелкий дождь. В этом месяце дожди шли уже восемнадцатый день подряд. Говорят, что некоторые участки шоссе и железной дороги в сторону Тайдуна кое-где целиком были затоплены морем, а в Пиндуне даже эвакуировали жителей прибрежных поселков с наиболее серьезными просадками грунта.

Хотя тропу, по которой шла Алиса, было не очень видно, она шла хорошим шагом. Обнаружив, что ее страх перед горами постепенно исчезает, она начала исследовать каждую тропинку, запоминать, как быстро тянутся к небу растения и дикие травы. Оказывается, с горами всё так же, как и с людьми: если познакомиться поближе, то уже не страшно. Но, несмотря на это, ты всегда должен понимать, чего хотят горы. «Как никогда не знаешь, что в следующий момент сделает человек, так никогда не знаешь, что сделает гора в следующий момент», – думала она.

Выйдя к морю, Алиса остановилась на берегу, некогда таком знакомом, а теперь ставшем ей абсолютно чужим. На нее нахлынули разнообразные чувства. В этом месте жило больше людей, и считалось, что его очистили первым, но морская вода никогда не стоит на месте, а площадь мусорного острова намного превышала площадь Тайваня, поэтому вторая волна мусора практически сразу опять заполнила очищенный берег. Дом на море сейчас находился по крайней мере в пятидесяти метрах от линии полного прилива. А она уже приблизилась к самому краю дороги. Все четыре недели пространство вокруг дома было заполнено мусором. Сейчас пришло время отлива, вода начала спадать. Алиса сняла футболку, положила ее в водонепроницаемый мешок, надела купальник и спустилась к морю с обочины, там, где она еще не обрушилась.

Сначала вода даже не доставала до голени, но очень скоро начались провалы, так что море стало намного глубже человеческого роста. Тело Алисы, оказавшись в ледяной воде, поначалу напряглось, но быстро расслабилось.

Темной ночью морская вода была невиданного чернильного цвета, и фонари вдоль шоссе отбрасывали дрожащий свет на волны, точно блестящие нити, плетущие никому не ведомые вещи. Алиса надела водолазные очки, забросила на спину баллон со сжатым воздухом и начала погружаться в воду с мини-аквалангом. В свете своего фонаря она увидела мириады пластиковых предметов, как будто разнообразные организмы из другого мира, которых никто никогда раньше не видел.

Подплывая к Дому на море, Алиса заметила, что вода поднялась, затопив почти две трети второго этажа. Все окна были разбиты, обрушился большой кусок стены с одной стороны дома, так что почти все основание покосилось. Теперь она могла хорошо видеть это в воде. Она «нырнула» в свою комнату через щель в стене, подплыла к двери, ориентируясь по памяти, и открыла ее. Дверь была немного тяжелой из-за давления воды, к счастью, в нижней части двери уже была пробита дыра, так что ее удалось открыть. Алиса вплыла в коридор. Дверь в комнату Тото была распахнута, и всевозможный мусор попал сюда с прибоем. Вещи в комнате уже вымыло и они затерялись среди мусора. Она подняла глаза, и увидела, что карта, нарисованная на потолке, все еще была там. Карта горных маршрутов, творение Якобсена и Тото, оставалась на прежнем месте. Именно на ней был изображен маршрут, которого не знала Алиса.

Все это время Алиса несколько раз пыталась добиться от Дахý, чтобы он рассказал ей, где нашел тело Якобсена, но Дахý на все просьбы отвечал отказом. Возможно, он как-то договорился с полицией, потому что полицейские тоже называли только гору и уклончиво говорили, что конкретное место знает только тот, кто этот труп обнаружил.

– Ну не мы же его принесли с горы, – сказал толстый полицейский, который занимался этим делом.

Когда Якобсен и Тото пропали, Алиса отчаянно просила, чтобы спасательная команда взяла ее с собой в горы, поэтому она узнала, на какой маршрут подал заявку Якобсен. Но, очевидно, Дахý нашел тело на другом маршруте, и хотя две горы соединялись друг с другом, у Якобсена отсутствовало разрешение подняться на другую гору. Так почему же он умер там?

И вот однажды, когда Алиса сидела в хижине и писала, она вдруг вспомнила про потолок в комнате Тото.

В этот момент она смотрела на карту на потолке. Сначала она немного растерялась, но, изучив в последнее время много карт, быстро нашла нужный маршрут. Алиса так и знала, что Якобсен... возможно, он с Тото сговорился в тайне от нее пойти по новой тропе. Они не следовали по маршруту, на который подавали заявку в местное лесничество. А ведь команда спасателей наивно искала их по зарегистрированному маршруту. На самом же деле они выбрали путь, который нарисовали на потолке. Алиса продолжала смотреть на карту, пока ей не стало казаться, что она видит ворота, дорогу, небо, камни, маленькие горные ключи и дождь.

Морская вода. Горная тропа.

Алиса выбралась из вязкой, как сон, воды. Снова ступив на сушу, она почувствовала себя одиноким китом, незаметно выбравшимся на берег. Ее сердце было разбито, словно стекло, и запечатано, словно дохлый моллюск.

Вечером следующего дня Алиса использовала 3D-проектор, чтобы спроецировать карту Тайваня на лист белой бумаги, приклеенный снаружи к стене охотничьей хижины. Она сказала Ателею, что это называется «карта».

– Место, где мы живем, Тайвань, или любое другое место, можно нарисовать на такой карте, и потом использовать, чтобы рассказать другим людям, как туда добраться. Поэтому, даже если ты оказался в незнакомом месте, ты все равно сможешь найти дорогу. – Алиса увидела замешательство в глазах Ателея и добавила: – Если ты знаешь, как читать карту.

Лазерной указкой Алиса показала, где находится Тайвань на карте, и сказала:

– Это остров, на котором мы сейчас находимся. Можешь показать, откуда ты родом? Где находится Ваю-Ваю? – Ателей грустно улыбался.

– Нет, земля здесь, – Ателей, тыча пальцем в землю, схватил комок земли: – Нет, там.

– Ателей, ты не понимаешь. Карта – это наша Земля, развернутая и нарисованная на листе бумаги. Видишь, весь мир уменьшился ровно до размера этого листа и высветился на нем. – Алиса чувствовала, что в ее объяснении было что-то не так, но это не имело большого значения, поскольку Ателей в любом случае не мог понять все, что она говорит.

– Море тоже мочь быть карта?

– Наверное. Есть ведь морские карты. – Алиса выбрала точку в южной части Тихого океана и сказала: – Мне кажется, что остров Ваю-Ваю где-то здесь.

Алиса поменяла карту: теперь это была подробная карта Центрального горного хребта, проходящего через центр острова. Карта вся была заполнена контурными линиями и зигзагообразными маршрутами. По карте была проведена красная линия, которую Алиса нарисовала по памяти. Это был тот самый маршрут, по которому на самом деле пошли Якобсен с Тото.

– Мы здесь. Я хочу пойти сюда. Ты понимаешь? Я хочу сюда, – объясняла Алиса, лазерной указкой показывая линию тропы, пока Ателей наконец не закивал с пониманием.

– Ты, – Алиса показала на Ателея, – хочешь пойти со мной? Пойдем со мной.

– Далеко?

– Не близко. – Вдруг прилетела огромная павлиноглазка, похожая на знак, на символ, на вводное предложение; она уставилась на Алису своими глазами на передних крыльях.

– Он? – Ателей показывал на Охаё.

– Охаё подождет нашего возвращения. Правда, Охаё? Ты будешь здесь ждать нас, пока мы вернемся, да? Или ты хочешь пожить у Дахý? – Охаё жалобно мяукнул пару раз, пытаясь возразить. Очевидно, он предпочел бы остаться в горах и быть предоставленным самому себе.

Алиса провела довольно много времени в библиотеке, просматривая все имевшиеся записи о восхождениях по этому маршруту. Она купила все снаряжение, которое, по ее мнению, было необходимо. Для Ателея она купила еще один рюкзак и палатку, непохожую на ту, в которой Ателей спал раньше. Это была новая модель, сверхлегкая и влагостойкая палатка. Благодаря обтекаемой форме и циркуляции воздуха, над палаткой возникал невидимый воздушный поток, смягчающий воздействие дождя на ее крышу, при этом внутри оставалось сухо. Она хотела, чтобы Ателей пошел вместе с ней, отчасти потому, что не знала, к кому еще его отправить. Кроме того, она понимала, что ей понадобится помощь этого ребенка, чтобы выжить в горах. Она эгоистично предположила, что раз он избежал гибели в океане, то, вероятно, смог бы помочь ей добраться до места, отмеченного на карте красной точкой.

На месте красной точки был большой утес. Она спрашивала у знакомых из альпинистского клуба, и те рассказали, что по этому маршруту мало кто пошел бы, потому что там была просто большая скала, образовавшаяся после большого землетрясения. Скала была не очень стабильная, поэтому могла быть довольно опасной. Эта тропа не находилась на пути к какому-либо важному перевалу, не служила тригонометрическим пунктом для подъема на вершину.

– Если вы не занимаетесь скалолазанием, то делать там нечего, – объяснил ей тренер из альпинистского клуба.

Алиса выбрала пару солнечных дней, чуть ли не единственных в ближайшие три месяца, чтобы выйти в дорогу. Синоптики говорили, что на этот раз хорошая погода может установится на целых пять-шесть дней, если повезет.

В тот день она и Ателей, следуя друг за другом, вышли по направлению к тропе, по которой начинался маршрут восхождения. Они намеренно пошли по тропе, не указанной на карте. Говорили, что так можно было обойти контрольно-пропускной пункт, минуя селение коренных жителей и электростанцию, находившиеся по левой стороне русла реки. В селении жили сакидзая, и несколько лет это селение часто упоминали в новостях в связи с привлечением туристов в горы, но потом в горах произошли оползни, и им пришлось остановить начатую было программу развития экотуризма. Зато по этой тропе, идущей в сторону Центрального горного хребта вдоль русла реки, любили ходить одиночные туристы-походники.

На следующий день они уже шли глубоко в горах, тропа проходила вплотную к долине и мимо пропастей. Это ландшафт, часто встречаемый на востоке Тайваня: крутые и изрезанные реками глубокие долины. Хотя Ателей провел в охотничьей хижине некоторое время, но ему никогда не встречались такие горы. Несколько раз он смотрел на метаморфозы горного тумана, и делал ваювайские жесты, напоминающие поклоны.

Утром третьего дня они продолжали идти, а вокруг ветер гнал облака. На теневой стороне горы начался дождь, который скрыл окружающие горные пики, так что Алисе и Ателею временами казалось, будто они идут по какой-нибудь холмистой сельской местности. Когда послеполуденное солнце стало ярче, вершины вдалеке стали снова видны. Свет проникал сквозь облака, освещая хребты, в то время как туман внизу накрыл долину, и горы вдалеке были похожи на острова, плывущие по облакам. Увидев это, Ателей внезапно почувствовал, что влюблен в этот остров, так же, как он был влюблен в остров Ваю-Ваю. Он спросил Алису:

– Горы? – Он показал вдаль.

– Да.

– Так много?

– Ну да.

– Боги?

– Что-что?

– Боги есть?

Боги есть? Алиса непроизвольно вспомнила мифы коренных народов. Предки народа атаял, как гласит предание, были рождены на горе Дабацзянь. Предки народа цоу спасались на горе Юйшань во времена потопа. У бунун тоже есть свои священные горы. Практически у каждого коренного народа есть мифы, связанные с горами. Эти горы не столько боги, сколько породивший их исток, либо места, где они нашли убежище. А тайваньцы верят в то, что в каждом месте есть божество – покровитель земли туди-гун, хотя вера в него не связана напрямую лишь с горами. Грубо говоря, в определенном смысле и на определенном этапе у гор действительно были «боги». Она вспомнила, что в последние годы тайфуны с каждым разом приводили к оползням, под которыми иногда бывали погребены целые селения коренных жителей. Иногда горы «проглатывали» автомобили, иногда разрушали дороги и оставляли деревни отрезанными друг от друга... Поэтому многие люди стали говорить о том, что мы должны вернуться к природе, уважать природу, появлялись даже призывы «вновь поклоняться божествам гор». Однако говорить об этом, видимо, слишком поздно. Если божества и были, то давным-давно покинули эти горы. Так думала Алиса.

– Раньше были. Мне кажется, что теперь нет.

– Море Ваю-Ваю, есть бог, гора мала, тоже есть бог, – с серьезным видом произнес Ателей.

Бога горы на острове Ваю-Ваю называют Яяк. Он не такой, как Кабáн: он был провинившимся богом. Ваювайцы считают, что кроме Кабáна существует еще много богов, обладающих не такой силой, как он. Каждый из этих богов распоряжается отдельной судьбой мира. Яяк был наказан вот почему: когда Кабáн решил истребить китов, чем-то разгневавших его, то Яяк выступил против и стал помогать китам. Он создал огромные водоросли, похожие на горы, в которых могли скрыться удивительных размеров киты. Яяк приказал им не появляться до тех пор, пока Кабáн не умерит свой гнев. Но из-за того, что молодой кит выскользнул из водорослей, чтобы поиграть, Кабáн в конце концов обнаружил их, поэтому разгневался на Яяка и осудил его. Но в то же время Кабáн понял, что поспешил покончить с жизнью целого вида существ, и передумал истреблять гигантских китов.

Итак, Кабáн стал думать, как лучше покарать Яяка, чтобы утвердить свое могущество. Когда Кабáн пожаловал ваювайцам остров, на нем был только песок, который сдувало ветром и уносило в море. Так остров становился все меньше. Поэтому Кабáн решил превратить Яяка в маленькую птицу, которая каждый день будет носить обратно песчинки, сдуваемые с острова. Так как ветер и волна никогда не устают, Яяк тоже не может отдыхать. Но ретивый Яяк, когда бог моря и бог ветра не слишком усердствовали, возвел на острове Ваю-Ваю гору. С появлением горы островитяне смогли даже вырубать немного деревьев для своих нужд, не опасаясь, что это приведет к исчезновению острова. Вот почему ваювайцы так уважают Яяка и стали поклоняться ему как богу горы.

– Значит, у вас бог горы – птица?

– Угу.

– Это так мило, когда птица становится богом горы. – Алиса смотрела на этого юношу перед собой, и хотя она не могла на сто процентов понять смысл сказанного, но ведь понимание не ограничивается одним лишь языком. Его глаза, движения, его интонация, динамика голоса, – всё было как у прирожденного сказителя. Его тело было выстругано, отполировано, очинено и выковано так, словно волшебная шарманка, заставляющая людей верить, что история, вылетающая из этого тела, какой бы абсурдной, причудливой и невероятной она ни была, с необходимостью произошла наяву.

– Мило? Нет, Яяк без чувств, жестокий.

Они продолжали продвигаться вперед по тропе, и к утру четвертого дня вдалеке появились те вершины, которые Алиса столько раз видела на карте. Она знала, что где-то близко тот самый лес. Однако к этому времени Алиса растратила силы, поэтому они все чаще останавливались. Алиса, не теряя времени даром, научила Ателея читать карту. Использование символов для обозначения природных объектов – наиболее важный принцип картографии. В этом Ателей разобрался очень быстро. Помимо этого, для ориентирования было важно, чтобы в его голове появилась картинка, соответствующая изображенной на карте, и умение сопоставить ее с ландшафтом на местности. Способности Ателея в этом отношении тоже намного превзошли Алисины ожидания. Единственное, чего он не мог понять, так это пропорций. Очевидно, что это море такое большое, как же его можно заменить такой маленькой картинкой?

Они разожгли костер и приготовили еду. Алиса взяла с собой много продуктов в вакуумной упаковке, которые легко было приготовить, нужно было всего лишь разогреть их. Этим вечером на ужин была паста с соусом песто и горячий кофе. Ателей все это время давал желудку привыкнуть к островной еде.

– Кстати, что ты чаще всего ел в море? – спросила Алиса.

– Рыбу.

– А как ловил?

– Каваной, использовал ее как гарпун, крючок сделал из раковины устрицы.

– Так и ел?

– А?

– На огне не готовил?

– Огонь, нет.

– Без огня, ну да. В море трудно развести огонь. Кстати, а у островитян на Ваю-Ваю есть письменность?

– Значки? Как этот?

– Ну да.

– Значки, нет. Кудесник земли говорит, что все есть язык.

– Жаль, что письменности нет. Можно было бы много чего записать.

– Не надо. Ваю-Ваю нет значки. Нет разницы.

– А без них как же поэзия? – Ателей не понял этой фразы, и ничего не ответил.

– Да, я забыла, как, ты говоришь, будет луна?

– Налуша.

– Да, ка гами ива Налуша, – Алиса произнесла эти слова на ваювайском языке.

– Сегодня есть луна, – Ателей сказал эту фразу по-китайски.

– Ах, да, у тебя же китайский стал лучше. Сегодня есть луна. Да, кстати, я забыла, а солнце как называется?

– Игуаша.

– Игуаша, – повторила Алиса еще раз.

– Игуаша свой свет дает, Налуша чужой свет берет, – Ателей произнес фразу из детской песенки на ваювайском.

– Игуаша свой свет дает, Налуша чужой свет берет, – воскликнула Алиса. – Ну конечно, это и есть поэзия! – Впрочем, Ателей все равно не понял, что значит поэзия.

В ту ночь, вскоре после того, как оба погрузились в сон, Ателей вдруг проснулся. Без колебаний он притянул Алису к себе и закрыл ей рот, жестом велел не издавать ни звука и вылез из другого выхода палатки. Ателей что-то почувствовал, даже если Алиса слышала вокруг просто глухую тишину. В этот момент кровь Алисы еще пульсировала очень медленно, потому что она одной ногой была еще в царстве сна, но Ателей бодрствовал, и сейчас вперил глаза в темноту.

Очень скоро от тени дерева отделилась другая тень, медленно приближаясь. Казалось, тень колебалась, но на самом деле держалась уверенно. Когда она приблизилась к палатке, Алисе показалось, что во сне на нее плеснули ведро холодной воды, и она тут же пришла в себя:

– Медведь!

Медведь поднял голову и встал на задние лапы, обратившись к тому месту, откуда раздался звук. Он вытянул нос, чтобы принюхаться. На груди медведя был отчетливо виден узор в форме белого полумесяца, а все его тело напоминало темный небосвод. Сначала медвежий нос привлек запах, доносящийся из палатки, поэтому, поколебавшись, медведь грубо «распахнул» палатку, перевернул продукты и стал пробовать их один за другим.

Алиса и Ателей старались задержать дыхание, Алиса хотела убежать, но Ателей решил, что остаться на месте будет лучше. Обеими руками он крепко держал Алису. Он не просто нервничал. Перед ним было великолепное, настороженное и решительное животное, такое же красивое, как все животные, которых он когда-либо видел. На острове Ваю-Ваю не было таких великолепных животных. Ателей не мог не быть очарован.

Когда стало светать, медведь опять поднялся, наступил на палатку, вытянул нос и принюхался. Рост у него был примерно как у взрослого юноши. Алиса крепко держала за руку Ателея, рука у нее была прохладная, словно роса. Медведь медленно отступил в лес. Лес снова открылся и принял тень обратно в свое лоно.

Медведь не издал ни звука, не делал вызывающих движений, не преследовал, только порылся там, где ему хотелось, а потом вернулся в лес. Но Алиса и Ателей точно побывали на грани жизни и смерти. Они почувствовали древнее дыхание, как будто принадлежавшее горе, но и отличное от горы. Божественное дыхание души. Если бы возникла необходимость, оно могло бы лишить их жизни.

Лишь затем Ателей медленно повернулся к Алисе и с чрезвычайной серьезностью произнес:

– Вот же, ясно, есть бог!

Глава 26

Человек с фасеточными глазами II

Когда мужчина проснулся, он не почувствовал той боли, которую ожидал. Ему только что приснился сон. Во сне он пытался в абсолютно непроглядную ночь «вслепую» спуститься с утеса. Поскольку вокруг была темень, ему пришлось каждой клеткой кожи чувствовать текстуру скалы. Это напоминало тот первый раз, когда он вошел в тело своей жены. Оба они испытали легкую дрожь, как будто заново наполнили чем-то новым свои души.

На двух третях пути вниз из-за перенапряжения у него заболели ногти, онемели пальцы ног, а глаза защипало от пота, потому что на нем не было повязки. Но вот парадокс: чем больше чувствуешь физическую боль, тем сильнее психическое возбуждение. Вот чего никогда не понять тем, кто не занимался этим. Мужчина глубоко дышал, пока немного уверенности не вернулось к его кончикам пальцев.

Но в то самое мгновение его пальцы оторвались от скалы. Он как будто внезапно с другого ракурса увидел себя падающего, становящегося все менье и меньше. Облака и созвездия пропали из виду, все вокруг него расстворилось во тьме, осталась лишь пустота.

Это был всего лишь сон. Мужчина осторожно, стараясь не шуметь, вылезает из палатки и подходит к краю обрыва. Скала кажется не такой уж абсолютно темной, как во сне. Но луна светит на листья, спины древесных лягушек, изогнутые стебли и капельки воды в щербинках на деревьях... и все это чуть заметно переливается в лунном свете, делая уходящую вниз скалу еще темнее.

«Почему бы не попробовать спуститься вниз?» – спрашивает себя мужчина. Нет, мой мальчик в палатке. Не дай бог, если что-нибудь случится.

Почему бы не попробовать? Нет, я не могу...

Может, попробовать слезть со скалы вслепую? Нет!

Почему бы не попробовать сделать это голыми руками, без снаряжения?

Эти вопросы завораживают его, будоражат кровь в его жилах. В какой-то момент мужчина вдруг встает, пристегивает сумку с мелом к поясу, надевает ботинки для скалолазания, и начинает медленно спускаться по скале. Все запреты преодолены, и сейчас никакая мысль не может остановить его.

В темноте утес похож на нож, похож на тень, за которые трудно ухватиться. Мужчина напряг все свои чувства и израсходовал почти все свои силы, сумев спуститься только на пять метров. Еще не поздно вернуться наверх. Но мужчина не возвращается... Или, лучше сказать, не поднимается обратно. Он продолжает свой спуск: сначала ощупывает все кончиками пальцев ног, а затем переносит свой вес, когда находит новую точку опоры. Он старается придерживаться принципа «три точки статичны, одна динамична», и не перегружать плечи и пальцы с обеих сторон. Если бы вы могли видеть его в темноте, вы бы воскликнули: какой превосходный скалолаз! Он смел и аккуратен, тело сполна натренировано, преисполнен уверенности как обезьяна.

В этот самый момент мужчина слышит кого-то другого на скале, и не так далеко от него.

Скалолаз может услышать самые слабые звуки, когда концентрирует свое внимание. Все слышно: как пальцы погружаются в грязь или кончики пальцев скользят по мху, как глубоко в желудке переваривается пища, направляется ли сила к кончикам ног, – он слышит все звуки, все до единого. Но в этот конкретный момент мужчина слышит что-то еще, звук дыхания. Очевидно, там наверху еще один скалолаз.

Еще один человек лезет вслепую? На той же скале?

Этот звук разжигает его волю к победе в соревновании. Бессознательно он ускоряет движения. Это похоже на то, как двое мужчин меряются силами в темноте. Другой тоже ускоряется, это слышно по его дыханию, иногда доносящемуся слабому шуршанию одежды о камни. Они прекрасно знают, кто из них на шаг впереди, кто из них быстрее находит следующую опору.

Вот тогда-то мужчина понимает: сон повторяется.

Его нога соскальзывает по неосторожности, и его движения ускоряются. Сила падения отрывает его левую руку от стены на сотую долю секунды. С обычной скоростью реакции у него должно было бы быть достаточно времени, чтобы снова ухватиться за камень, но как раз в этот момент какое-то насекомое вроде огромного жестокрылого жука влетает ему в переносицу, на мгновение ошеломляя его и лишая сил на сотую долю секунды. Он начинает падать. В темноте он видит себя, становящегося все меньше и меньше. Облака и созвездия пропадают из виду, все вокруг него растворяется во тьме, остается лишь пустота.

Его разбитый шлем лежит рядом. Мужчина испытывает мучительную боль, как будто каждая косточка в его теле сломана. Это не сон. Чертов дождь начинает накрапывать. Капли должны падать на траву, но почему-то мужчине по звуку дождя кажется, что они падают в бездоннное озеро.

Он может открыть глаза только наполовину, и все, что он видит затуманенным взором, это тень, стоящая на коленях рядом с ним. Тень говорит: «Кости сломаны». Мужчина не может понять по голосу, тот ли это мужчина, спускавшийся вслепую в темноте, но, слыша его дыхание, он понимает, что это именно он.

– Я умер?

– Да, похоже на то. Если упадешь в такое место, то будешь мертв прежде, чем тебя найдут.

Мужчине кажется, что это какой-то абсурд. Непохоже, чтобы этот человек намеревался спасать его.

– Ты можешь мне помочь?

– Нет. Я никому не в силах помочь, – приходит ответ, бесстрастный, непоколебимый, решительный.

Несмотря на физическую боль, мужчина находится в полном сознании, и его зрение постепенно проясняется. В этот момент он замечает, что другой смотрит на него. Когда их взгляды встречаются, это непохоже на то, как смотришь на другого человека, скорее, как будто смотришь на самого себя. Мужчина снова закрывает глаза, но понимает, что по-прежнему видит перед собой ту пару глаз, крайне необычных глаз. Будто бесчисленные озера соединились друг с другом в одно огромное озеро.

«Глаза этого мужчины... кажется, они похожи на фасеточные глаза? Но как у человека могут быть фасеточные глаза? Или мне это мерещится?» – думает мужчина. Человек с фасеточными глазами не собирается помогать, но и не уходит; он просто спокойно смотрит на него.

Затем мужчину почему-то охватывает сонливость, он начинает зевать. Сначала каждые полминуты, потом раз в пятнадцать секунд, потом раз в десять, потом раз в пять секунд, пока наконец не начинает зевать без остановки, из-за этого слезы катятся из глаз не переставая. А потом мужчина теряет сознание.

Через какое-то время мужчина снова просыпается. Он все еще чувствует боль во всем теле, но теперь у него хватает сил сесть, а затем и встать. Он может двигаться совершенно свободно, за исключением того, что каждый раз, когда он двигает ушибленным местом, его пронзает невообразимая боль. Как будто все, что осталось от его тела, это беспросветное отчаяние. Заметив, что человек с фасеточными глазами все еще здесь, мужчина пытается вновь попросить его о помощи:

– Если ты не поможешь мне, ничего. Но мой сын там, наверху, на утесе. Прошу тебя, спаси его.

– Я никого не в силах спасти, – ответ человека с фасеточными глазами бесстрастный, непоколебимый, решительный. – К тому же наверху и нет никого.

– Чепуха! Мой сын там, наверху! Мне все равно, кто ты, ну пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя, ты должен спасти его! – мужчина откуда-то нашел в себе силы и закричал как ненормальный.

– Ты ведь знаешь. – Человек с фасеточными глазами смотрит на него, и его бесчисленные маленькие глаза беспрерывно мерцают. Эти глаза будто скрывают в себе, как в море, некое подводное течение, способное засосать тебя, утащить вниз тебя, утопить тебя. – Наверху вообще никого нет. Ни души.

Глава 27

Пещера в лесу

Напившись за ужином просяного вина сверх всякой меры, вся компания погрузилась в атмосферу безудержного веселья, плохо соображая. Поэтому, когда Умáв предложила: «А давайте вечером сходим в Лесную церковь!», Дахý, Хафáй, Анý, даже ничего не понимавшие Детлеф с Сарой, – все в один голос согласились.

Они остановились перед входом в Лесную церковь, и каждый из них держал в руке фонарик, освещая с разных углов два раскидистых фикуса бенджамина. «Ворота в рай» – так Анý называл это место. Они слышали, как ветер колышет листву ночного леса, слышали уханье сидящих на деревьях сов, крики горного мунтжака, доносящиеся с далеких гор, а также гул насекомых поблизости, случайный лай Луны и Камня. Все эти далекие и близкие звуки обретали единство в многосложном ритме симфонии. Детлеф и Сара, которые ничего не знали о Лесной церкви, сначала подумали, что это будет легкая ночная прогулка. Они не ожидали, что окажутся в девственном лесу, так что были немного сбиты с толку.

Потом Анý, на вид уже основательно пьяный, вышел вперед и, повернувшись в сторону «Дома предков», начал произносить слова молитвы. Те, кто не понимал ни слова по-бунунски, слушали его речь, похожую на звуки ударов деревяшки о деревяшку, этот устойчиво-спокойный, будто пустивший корни, язык деревьев. Закончив молитву, Анý вытащил из сумки на поясе бутылку вина и стопку, налил в нее вина и побрызгал из стопки на землю. Затем он долил вина и передал стопку по очереди каждому из пришедших, чтобы тот на своем языке произнес молитву и сделал небольшой глоток просяного вина. Дахý, держа Умáв за руку, помолился на языке бунун, Хафáй на языке амúс, Детлеф по-немецки, а Сара по-норвежски.

– Ничего, лес нас всех понимает. – К Анý моментально вернулась его прежняя шутливость, немного разрядив излишнюю серьезность момента.

– Там могут быть старшие братья и сестры, так что, когда пойдем по тропе, возьмите палки и бейте по траве, – понизив голос, Анý продолжал: – Старшие братья и сестры, то есть змеи, но мы так не называем их, это было бы неуважительно. – Затем он вновь заговорил во весь голос: – Все за мной! Фонарями в глаза не светите, прислушивайтесь к шагам идущего впереди! – Дахý перевел инструкции Анý на английский для Детлефа и Сары.

Анý повел всех по своей любимой охотничьей тропе. Более десяти лет назад застройщик хотел купить землю и построить на ней пагоду-колумбарий. Чтобы защитить лес, где всегда охотились бунуны, Анý попытался получить банковский кредит на покупку земли. И он получил его, даже больше, чем рассчитывал. У него не было особых способностей к финансам, и вскоре он утонул в долгах. Несколько раз он почти готов был сдаться и все продать. Но, к счастью, коренные жители из других селений и некоторые китайцы помогли ему, и он смог свести концы с концами. За последние несколько лет этот лес стал местом, где туристы могли познакомиться с обычаями и культурой бунун. Несколько лет назад Лиан, младший сын Анý, ушел в лес проверить отбор воды с реки, и с ним произошел несчастный случай. Наверное, из-за того, что он помолился не слишком благочестиво, на него рухнула подломленная во время тайфуна ветка большого фикусового дерева, прямо в тот момент, когда он проходил под ней. Когда вечером его нашли, бедный Лиан уже не дышал. Анý давно разошелся с женой, сам воспитывал старшего сына и дочку, и каждый день ходил лес в поисках утешения. Анý не винил лес. Он считал, что лес всего лишь делал то, что должен был делать: вырастал, сбрасывал листья, умирал, или мог придавить до смерти юнца-бунуна, который случайно проходил под ним.

Поэтому у Анý всякий раз возникало странное чувство, когда он смотрел на эту рощу фикусовых деревьев. Об этом он не мог рассказать окружающим его людям. Он всегда представлял, что один из воздушных корней фикусового дерева был воплощением его сына, и это укрепляло его решимость защищать лес. Когда он в роли проводника водил туристов, приезжавших в экологические туры, то всегда просил их почувствовать лес тем или иным способом: закрыть глаза и прикоснуться к корням дерева, залезть на дерево, чтобы понюхать дикий гриб, ощутить вкус листьев тернового лука или угадать по крику птицы, как далеко она находится... Как будто, заставляя заезжих туристов делать эти вещи, он учил их обонять, осязать, слышать или чувствовать душу своего младшего сына. Для него это означало, что Лиан в той или иной ипостаси жив.

Сейчас он с группой проходил перед гигантским валуном, оказавшимся в крепких объятиях старого дерева, взгромоздившегося на него, обвившего его искривленными корнями. Под скалой была небольшая пещера, где охотники-бунуны во время охоты могли переждать дождь. Дахý тоже был проводником, и Хафáй с Умáв бывали в этой пещере много раз. Анý сказал:

– Пещера уже знает нас, кроме нескольких наших гостей.

Он попросил Детлефа и Сару зайти внутрь, чтобы пещера «узнала их получше».

В пещере было место для двух взрослых, хотя для людей из Европы, как Сара и Детлеф, там было довольно тесновато. Дахý пересказал свою шутку о том, что у бунун рост более ста семидесяти сантиметров считается инвалидностью, добавив, что Детлеф, рост которого был под сто девяносто, был бы инвалидом первой группы. С таким ростом, как правило, легко споткнуться или зацепиться за лианы, когда бежишь по лесу, и это сильно ограничивало бы скорость передвижения.

– Вообще такие пещеры есть повсюду, некоторые в скалах, некоторые образованы штормами и обвалами. Но никогда не укрывайтесь в дуплах деревьев или в скалах, если они на определенной высоте в горах. Как правило, в них спят медведи. Если медведь случайно вернется и обнаружит незваного гостя, то схватит вас, – рассказывал Анý, – и отведет в полицейский участок.

После того, как смех затих, Анý позволил всем сделать привал в течение времени, необходимого для того, чтобы выкурить половину сигареты, а затем повел их дальше. В одном месте была веревка, по которой можно было подняться на фикусовое дерево на высоту двух с половиной этажей. Последнее время постоянно шли дожди, земля была скользкой, и Анý все время напоминал им быть поосторожней.

Анý по душе пришлись эти двое непритязательных иностранцев. Детлеф хотя и был академическим ученым, но не вел себя как большой профессор, а скорее был похож на пожилого человека, который познал белый свет. Сара же была человеком, у которого хватало смелости попробовать что-то новое. Когда Анý налил ей первую стопку просяного вина, она выпила содержимое до дна, и ему стало ясно, что в общении с Сарой не будет никаких проблем.

«Если гость готов одним глотком выпить вино, которым его угощают, несмотря на то, какой у вина вкус, то это, скорее всего, друг». – Отец говорил так юному Анý.

Нигде поблизости не горел свет. Теперь Анý хотел, чтобы двое иностранцев испытали, что значит гулять по ночному лесу, и поэтому он попросил всех выключить фонари и следовать друг за другом, держась за руки или прислушиваясь к звуку шагов впереди идущего.

Вот почему никто не заметил, что шедшая позади всех Хафáй, когда осталась одна, залезла в пещеру под скалой.

У Хафáй заколотилось сердце, когда Умáв впервые привела ее в Лесную церковь. Она почувствовала, что наконец-то нашла своего рода вместилище для себя, раковину, в которой могла бы спрятаться, как рак-отшельник. С тех пор, когда никого не было рядом, Хафáй одна уходила в лес, заползала в пещеру и отключалась, ни о чем не думая, точно медведь в спячке.

Хотя родом она была из селения амúс, но большую часть жизни Хафáй провела в городе, и даже после возвращения на восточное побережье основную часть времени она по-прежнему проводила в городе Х. Когда она открыла «Седьмой Сисúд», ровесники амúс пригласили ее присоединиться к их возрастной группе в селении, чтобы чаще встречаться и помогать друг другу. Но Хафáй, даже когда все вместе танцевали, все равно чувствовала себя чужой. У нее не получалось вписаться в эту общину после нескольких проведенных с ними встреч, хотя все и относились к ней очень дружелюбно. Иногда в селении ей даже попадались бывшие клиенты. В общем, чтобы избежать неловких ситуаций, Хафáй постепенно перестала участвовать в жизни традиционной общины амúс.

Но когда она впервые ступила в Лесную церковь, влажный воздух, запахи травы и корней дали ей почуствовать себя как дома. Ей нравилось, как фикусовые деревья отращивают воздушные корни, чтобы поддержать свои ветки. Корни опускались все ниже и ниже, пока наконец не соприкасались с землей, помогая дереву выжить. Еще больше ей нравились старые деревья со шрамами, которые сами залечивали трещины в коре, выделяя древесный сок. Как будто можно было справиться с любой болью, и любая боль рано или поздно пройдет.

Если бы инá была жива и могла видеть это, ей бы точно понравилось здесь.

Инá умерла, потому что просто не прислушалась к советам своей подруги. Когда жизнь снова наладилась, инá влюбилась в другого клиента. Наверное, она думала, что каждый клиент похож на Ляо, который любил ее по-своему. Хафáй не слишком разволновалась, когда ей наконец позвонила мадам из массажного салона. Возможно, потому, что она предвидела, что инá скоро умрет, когда инá нырнула в реку и нашла тело Ляо. Только в этот раз инá умерла под водой, как она делала бесчисленное количество раз во снах Хафáй. Теперь черный цветок длинных волос расцвел навсегда, но инá никогда больше не всплывет обратно.

Девушки в массажном салоне сказали, что инá встречалась с «Большим Сюном», но никто не знал, кто такой Большой Сюн. Знали только, что он был ее новым парнем. И никто не знал, как и почему инá умерла. Только в одном можно было быть уверенным: все деньги с ее счета были сняты, причем сама инá сняла их. Так что у полиции не было никаких зацепок, чтобы продолжать расследование. К счастью, инá открыла еще один счет для Хафáй, так что ей не пришлось начинать все с нуля.

Теперь, под покровом темноты, спрятавшись на время в пещере, Хафáй чувствовала себя намного лучше. Здесь было темно, но не так, как в маленьких комнатках массажного салона. Эта маленькая пещера изолировала от звуков снаружи, поэтому, когда человек заходил в нее, то слышал, как бьется сердце и чуть-чуть звенит в ушах. Хафáй сегодня вечером выпила совсем немного, и ей просто нужно было побыть немного одной в пещере, ненадолго укрыться от дождя.

Дахý заметил, что Хафáй не было с группой, когда он помогал всем подняться по веревке на исполинский фикус бенджамина. Но он догадался, что она ушла в пещеру, захотела побыть одна. Он и сам часто так делал. Та пещера привлекала, зазывала человека зайти внутрь, посмотреть. Он решил никому не говорить об этом, чтобы не потревожить ее. Ему не было нужды вмешиваться, когда лес общается с ней.

А в это время Анý рассказывал двум иностранцам предание о Вавакалун. За последние двадцать лет он делал это по крайней мере тысячу раз. Но каждый раз старался рассказывать так, как будто делает это в первый раз.

– Давным-давно бунун выбирали в качестве ориентиров большие камни и деревья. И вот однажды наши предки выбрали большое дерево, чтобы установить границу. Спустя какое-то время они посмотрели и подумали: эй, как странно, пограничный знак, похоже, передвинулся, и выглядит совсем не так, как раньше. Как только они присмотрелись, то поняли, что этот вид фикусового дерева, вырастая, опускает свои воздушные корни до самой земли. Иногда само дерево умирает, но воздушный корень выживает и становится новым деревом. Когда проходило много времени, и люди приходили на то же место, иногда они могли принять новое дерево за старое. Мы зовем это дерево Вавакалун, что означает «ходячее дерево».

Анý попросил Детлефа и Сару прикоснуться к корням, чтобы посмотреть, могут ли они услышать «как дерево всасывает воду из земли и делится надвое». Они старались как можно нежнее погладить это дерево. Для них этот вид дерева с его извилистыми, ветвистыми корнями был совершенно новым, потому что в северных странах такое дерево большая редкость.

В темноте ощупывая корневую систему, Детлеф понял, что однажды корни расколют скалу. Он подумал, что должен был быть какой-то звук, когда корни проникают внутрь скалы; а когда она наконец раскалывается на части, наверняка раздается оглушительный грохот. Конечно, будучи инженером, Детлеф доверял своему собственному опыту, но он никогда еще не был так впечатлен, как сейчас, видя, на что способна природа, силы которой намного превосходят его собственные. В этом случае задействованные силы невозможно было рассчитать, включая силу, приложенную муравьем-листорезом, который только что залез на тыльную сторону его ладони.

Детлеф поискал в темноте Сару, и в какой-то момент их глаза встретились. Некоторое время они смотрели друг на друга.

Ночной поход не был таким уж напряженным, но на самом деле они пробирались по темной охотничьей тропе через миниатюрный тропический ландшафт. Детлеф по пути уловил бесчисленное множество звуков. Он часто говорил, что на самом деле ни в чем не был хорош, за исключением того, что у него был действительно хороший слух. Можно сказать, что у него был дар. Он вырос в интеллигентной семье: его отец был управляющим в частной компании, а мать работала учительницей в средней школе. Детлеф был единственным ребенком у родителей, и учеба давалась ему легко. Так как он обладал удивительно острым слухом, в детстве ему нравилось приложить ухо к чему-нибудь, что на первый взгляд не издавало никакого шума, и затем попытаться услышать слабый звук, который обычно нужно было просто уловить. Однажды поздно ночью он прокрался в сад и выкопал муравейник на клумбе, пока не оказался в яме глубиной два метра. Его родители были поражены, когда на следующее утро, проснувшись, обнаружили в саду большую яму и Детлефа, покрытого грязью. Но они не отругали его, даже позволили ему продолжать копать там, где он хотел. У него вошло в привычку проверять местность, куда бы он ни шел, присаживаясь на корточки и касаясь земли, или прислонясь к скалистому выступу.

Детлефу вспомнилось, как в девятнадцать лет он был на экскурсии в промышленной академии, где увидел модель запатентованной Чарльзом Уилсоном в 1956 году туннелепроходческой машины. Это было словно наваждение, он увидел как бы метафору силы, способной проникнуть в суть всех вещей. Для него это был просто идеальный механизм. С тех пор он стал ходить на всевозможные лекции по геологии и механике, так как для него эти области знания имели единую цель: «постичь принципы, преодолеть препятствия, бурить до самой сути».

Детлеф добился известности, улучшив уилсоновскую машину, и тем самым снискал себе славу в профессиональном сообществе. Но ничто за всю его карьеру не произвело на него более глубокого впечатления, чем тот опыт проходки туннеля, который он пережил здесь, на этом острове.

Все в той пещере слышали это. Но что это был за звук? Все это время он пытался найти ответ на этот вопрос, но ему так и не удалось этого сделать. Только после встречи с Сарой он начал думать, что, быть может, ему не следует бурить насквозь все то, что издает непонятные звуки. Некоторые звуки, наверное, могут существовать лишь тогда, когда они исходят из неразбуренных, цельных пластов.

И только сейчас, когда они с Сарой втиснулись в эту маленькую каменную пещеру, его плечо касалось ее плеча, и это было похоже на то, как будто они попали в страну чудес. Ему казалось, что он может слышать шум всей горы сквозь стену в конце этой маленькой пещеры.

Неудивительно, что звуки, издаваемые живым лесом или нетронутой горой, отличаются от звуков выпотрошенной горы. Детлеф взял Сару за руку, словно своим прикосновением хотел донести до нее эту мысль.

В этот самый момент Сара другой рукой ощупывала корни дерева, думая о том, видел ли ее отец за все свои путешествия что-либо подобное этому тропическому лесу. В тот раз, когда он отправился по Миссисиппи, встречал ли он такие деревья по берегам теплого Юга?

На самом деле, у Сары даже не было возможности увидеть тело своего отца. Его друзья уже кремировали «своего Амундсена» к тому времени, когда сообщили ей о его смерти. Он испустил дух в своем любимом месте – во льдах, только в Канаде, а не в Норвегии.

Сара не могла сказать, что не испытывала к нему ненависти. По крайней мере, когда она была подростком, она долгое время думала, что он любил море, рыбу, китов, а позже даже тюленей больше, чем любил ее. Уход матери привел к тому, что Сара оказалась в мире мужчин, мире кровавой резни и неустанного преследования. Ко всему этому она относилась с отвращением. А когда ей было трудно привыкнуть к жизни на море, он никогда не говорил ей ни слова утешения, просто позволял морю мучить ее. Море разлучило ее с матерью, и даже если бы Сара захотела отправиться на ее поиски, ей было бы нелегко вернуться на сушу. Единственный способ, которым она могла наказать своего отца, – отводить взгляд всякий раз, когда он заговаривал с ней, вместо этого глядя на море.

Отец наконец-то разрешил ей начать жизнь на суше, когда ей было пятнадцать, и с тех пор они жили отдельно друг от друга, он в море, а она на берегу. Он всегда был в отъезде, в то время как она без конца работала в своей приморской лаборатории, занимаясь наукой и познавая свободу, которой никогда не могла наслаждаться в открытом море. Когда она занялась океанологией, то понимала море гораздо лучше, чем ее одноклассники. То, о чем преподаватели рассказывали в аудитории, было просто другим способом рассказать о том, что она пережила, вернуться к детству, проведенному в море. Иногда, размышляя о какой-нибудь проблеме в морской экологии, Сара почти слышала, как ее отец разглагольствует о чем-нибудь на борту корабля.

Он регулярно переводил деньги на ее счет, но почти никогда не посылал даже простой открытки. Вскоре после того, как Сара получила степень доктора, она заслужила славу дерзкой исследовательницы. В то время как большинство профессоров спокойно уживались с правительством, Сара стала играть роль «копья знаний» в протестных организациях. Она всегда раскрывала преступные уловки госучреждений или капиталистов, скрывающиеся за буквой правил охраны окружающей среды или псевдонаучностью. Справлялась с любой проблемой, будь то нефтяная добыча в Арктике, добыча метана из гидратов или чрезмерный китобойный промысел под предлогом проведения исследований. Статьи, которые она писала, были настолько основательными, что ученые, защищавшие капиталистов, всегда получали отпор, не в силах противостоять ей. В то время как большинство людей говорили о Саре как о «свирепой», лишь она знала о темных узелках, завязанных в ее детских воспоминаниях.

Когда нашли отца Сары, охотники сначала приняли его за взрослого тюленя, с которого содрали шкуру. Очевидно, его забили до смерти багром, и лицо изуродовали до неузнаваемости. Все зубы выбили. Так как его нашли только через несколько дней после убийства, руки и живот были изъедены. Возможно, тюлени вышли на берег и обкусали его труп, даже не пощадили пенис.

Сам Амундсен в последние годы жизни слыл таким же крутым, как и его дочь, благодаря бурной деятельности по защите окружающей среды. Однажды он семь дней блокировал в Антарктике японского китобойца, замаскированного под научно-исследовательское судно, пока его собственный корабль не протаранили так сильно, что он потерял ход. Он всю зиму провел во льдах, охраняя тюленей, абсолютно незаконно держа на прицеле группу охотников на тюленей, и вынудил их отступить, пока его не арестовали и не обвинили в угрозе жизни и здоровью. Его голова поседела, лицо было покрыто рубцами от порезов льдом, а борода из-за кристаллов соли сделалась твердой, как китовый ус. Его мучила болезнь сердца, поэтому он часто хмурил брови, отчего люди вокруг думали, что он несчастен. Только сам Амундсен знал, что никогда в жизни не чувствовал себя более счастливым.

Его друзья уделили особое внимание рассылке приглашений на похороны китам: обыкновенному полосатику, малому полосатику, ивасевому полосатику, а также треске и гренландским тюленям... Разумеется, никто из них не смог прийти, но его дочь Сара действительно присутствовала на поминальной службе. Старый друг Амундсена, которого Сара звала дядей Хэнком, передал Саре его личные вещи: охотничье ружье, китобойный гарпун, бинокль и подарки на день рождения Сары, которые он так и не сумел отправить вовремя. Все его подарки были одинаковыми: крошечная лодка длиной в три сантиметра, вырезанная из пенопласта, плывущая в синем-синем море внутри хрустальной шкатулки. В лодке сидела девочка, на ее милом крошечном платьице было написано «Сара». На подставке для каждой шкатулки Амундсен написал своим характерным почерком, наклоном похожим на морские волны: «наш Тихий океан», «наш Индийский океан», «наш Северный Ледовитый океан», «наше Норвежское море»... Слово «наш» было выведено особенно жирно, а в конце следовала дата.

– Там внизу наше селение. – Анý повел всех через другой лес, пока они не вышли на опушку и перед ними не открылась широкая панорама. В деревне внизу все еще мерцали огоньки, а вдалеке слабым отражением блестела река Лаку-Лаку. – Это наша деревня, а горы – наша святая земля, ну и наш холодильник тоже.

К этому времени Умáв тоже обнаружила, что Хафáй с ними нет. Она то и дело оглядывалась на темноту сзади, чтобы проверить, не догнала ли ее Хафáй. Она потянула Дахý за руку и сказала, что хочет вернуться. Дахý посмотрел в глаза своей дочери в темноте и неожиданно для себя заметил, что выражение глаз как-то изменилось и уже не было похоже на взгляд раненой птицы.

– Давай пока не будем беспокоить тетю Хафáй, она сама скоро выйдет, когда будет готова, – сказал он шепотом, наклонясь к дочери.

– Сегодня вечером мы будем спать в традиционных жилищах бунун, если не возражаете. Видите, вон там два здания из бамбука и камня? Может, вам там будет не так удобно, но для нас это просто пятизвездочный отель в горах. Внутри вы услышите звуки, которые издает гора ночью. – Выслушав перевод Дахý, Детлеф и Сара сказали, что им очень нравится эта идея. Прожив на океанском траулере столько лет, Сара не верила, что ей может быть неудобно где-то еще.

В приподнятом от вина настроении Анý указал на селение и продолжил:

– Мы называем его Сазаса, что означает «место, где растет сахарный тростник и прыгают животные, место, где люди могут хорошо жить». – Анý показал на гору, потом повернулся, и показал на другую гору. – Мой отец говорил, что японцы вынудили нас спуститься вон с той горы, где мы раньше жили, и перебраться в эту долину к реке, на склоне этой горы. Но все к лучшему, ведь мы стали ближе к морю. Мой отец брал меня на охоту, когда я был маленьким. Мы поднимались по тропе на эту гору до самой вершины, а потом спускались к морю с другой стороны. Мой отец сказал мне, что море и горы – не одно и то же. Море все омывает дочиста, очищает нас и снаружи, и внутри.

– Вот только море уже не то, что раньше, – сказал Анý.

Глава 28

Пещера под скалой

Измученная за последние несколько дней пешего похода, Алиса под конец простудилась, она вся дрожала. Лекарство из аптечки не подействовало, и вскоре у нее началась настоящая лихорадка с жаром, ознобом, и временами она даже была без сознания. Ателей, опираясь на свои знания о лекарственных травах, попробовал приготовить лечебный отвар. Он собрал сухие ветки для костра, чтобы сэкономить газ. Алиса выпила отвар, и ей действительно полегчало.

– Горы тебя вылечат, – сказал Ателей Алисе.

Алиса по-прежнему была полна решимости завершить начатое, использовав оставшиеся полдня хорошей погоды, чтобы пройти через лес и увидеть большой утес. Может быть, дело было в языковом барьере, а может, он почувствовал ее решимость, в общем, крепко сложенный Ателей принял решение нести внешне хрупкую, а внутри твердую, как гранит Алису через лес на спине.

Вокруг был типичный для средних высот альпийский лес. Лесная подстилка была покрыта слоем опавших листьев, стволы деревьев были высокими и прямыми, каждый ствол отбрасывал собственную тень. Ателею показалось, что он как будто идет по волнам. Это напомнило ему об острове Гэзи-Гэзи, а также обо всем, что было связано с Ваю-Ваю, особенно о Расуле.

Так как в этот момент Ателей держал Алису за бедра, которые сжимали его у пояса, он ничего не мог с собой поделать: у него была эрекция.

Он вспомнил Расулу, вино кича, вспомнил ее взгляд и ее стоны прощальной ночью, вспомнил аромат ее тела, такого мягкого, совсем не похожего на Алисино тело, и в то же время очень-очень похожего.

За это время, хотя его никто и не учил, Ателей совершенно естественно пришел к пониманию некоторых вещей самостоятельно. Например, причина, по которой собратья-островитяне установили обычай «прощальной ночи», когда молодые девушки имели право затащить младшего сына в заросли травы. В этом была единственная возможность оставить семя на Ваю-Ваю.

Если кто-то из девушек и забеременел от него, то он надеялся, что это была Расула. Он знал, что если островитянка забеременеет, то никто не будет допытываться, чье это семя. Женщины на Ваю-Ваю не считают свой возраст в годах, у них есть только «год, когда родился первый ребенок», «год, когда родился второй ребенок». Вот почему некоторые женщины на Ваю-Ваю не знают, как ответить на вопрос о своем возрасте, потому что у них не было детей. Такие женщины не несут на себе следов времени и часто лишены защиты родственников. Он надеялся, что Расула забеременеет, чтобы по крайней мере был один человек, который позаботился бы о ней. Он знал, что это будет его старший брат Наледа. Он будет отвечать за то, чтобы изгородь у ее хижины была увешана рыбой, потому что таков ваювайский обычай.

Конечно, он не мог этого знать наверняка, потому что сейчас он был на другом острове, вдали от Ваю-Ваю, и неизвестно, насколько далеко. Теперь он, возможно, уже не сможет вернуться на Гэзи-Гэзи и найти дорогу обратно домой.

При этой мысли Ателей почувствовал, что каждый шаг уводит его все глубже и глубже в лес, такой дремучий, что он, возможно, никогда не выберется из него.

Алиса, сидевшая на спине Ателея, почувствовала странное утешение, как будто Якобсен наконец вернулся, чтобы поддержать ее. И поэтому она крепче прижалась к спине юноши.

Алиса знала, что тот образ жизни, который она вела с Ателеем в охотничьей хижине, казался стабильным лишь на первый взгляд, но по сути мог измениться в любой момент. Они не могли оставаться там вечно: хижина была слишком непрочной и могла рухнуть во время тайфуна, да и Ателей тоже не мог прятаться в горах бесконечно. Она должна была принять некоторые решения от его имени, в том числе представить ли его другим людям, начиная, по крайней мере, с Дахý и Хафáй. Возможно, он мог бы подружиться с Умáв, они были бы как брат и сестра. Кто знает, может быть, спустя какое-то время, Ателей из ваювайца превратится в тайваньца. Так думала Алиса.

Но и у нее самой были проблемы, с которыми нужно было разобраться. Все это время в охотничьей хижине казалось, что она просто спокойно добывала пищу, писала, вела свою обычную жизнь. Но ведь, на самом деле, Алиса ненавидела себя за то, что могла жить исключительно в реальности текста, в мире, в котором она вела диалог лишь с самой собой.

Может быть, ей нужно именно на утес, думала Алиса.

Когда Ателей нес ее по этой волнистой лесной подстилке, она вдруг вспомнила, как много лет назад, когда ходила с Якобсеном к ручью за водой, они поймали жука-оленя с красивыми рогами-мандибулами. Обрадованная, она принесла его домой, чтобы превратить в засушенный образец, а потом сделать для Тото сюрприз на день рождения. Она использовала эфир, чтобы усыпить жука, проткнула его твердый панцирь булавкой для насекомых третьего размера и поместила в энтомологическую коробку. Там уже был гигантский формозский жук-олень и горный жук-олень. Новый член коллекции заметно выделялся своими длинными рогами, прямо как миниатюрный олень. Какой же красивый этот жук-олень!

Однажды бессонной ночью она пошла за ручкой и бумагой, и когда доставала их из ящика стола, вдруг что-то ужасно напугало ее, так что она рывком открыла ящик и перевернула все содержимое.

Оказалось, что самый новый член коллекции, все еще находящийся в своей коробке, медленно греб тремя парами ног, совсем как в бассейне. Может быть, из-за того, что доза эфира была слишком маленькой, этот жук, полный жизни, впал лишь во временную кому. Теперь он очнулся. Его соседи все так же мирно спасли, посаженные на кол, и только этот миниатюрный олень продолжал размахивать ножками в темноте, не в силах никуда уйти.

Чувствуют ли насекомые боль? Может быть, когда их родственники или члены семьи уходят, они ничего не замечают, ну а когда их прокалывают энтомологической булавкой третьего размера, им больно? Действительно ли они такие неразумные и лишенные чувств, какими мы их себе представляем?

Когда Ателей нес Алису по лесу, от каждого из них исходил разный запах, потому что воспоминания у них были разные. Лесные звери, имеющие особенно чуткое обоняние, это заметили. Влажные и давно опавшие листья не издают ни звука, но новые листья шуршат так, точно у кого-то ломаются кости, и с каждым шагом они ломаются еще и еще. В этот момент тихо закапал дождь, и Ателей поднял глаза. Ему показалось, что он видит конец каждой ниточки дождя.

До наступления темноты им наконец-то удалось пробраться через лес к основанию большого утеса. Он был похож на стену, на великана. Все ветры в мире должны были остановиться перед ним, а лес мог лишь благоговейно взирать на него.

Ателей опустил Алису на землю и вытер свое лоснящееся от пота лицо. Алиса вытащила плащ, спрятанный под ее ветровкой, и надела свою дождевую шляпу. Теперь вокруг нее был обернут маленький желтый мирок. Ей было спокойнее, чем она ожидала. «Так вот оно какое», – подумала она. Оказывается, это и было то самое место.

Так как уже стемнело, Алисе и Ателею пришлось провести еще одну ночь в горах. Поскольку медведь разорвал палатку, им пришлось искать место, где можно было бы укрыться от дождя. В конце концов они нашли нишу под скалой. Она была неглубокой, но присев, в ней могли поместиться по крайней мере несколько человек. Потолок с одной стороны был выше, чем с другой, и в нижней своей части эта ниша, по-видимому, соединялась с другой пещерой. Хотя в полутьме Алиса не могла видеть ясно. Она вспомнила, как люди из альпинистского клуба говорили ей, что утеса никогда не существовало, и он появился только после землетрясения в результате смещения разлома.

Гора раскололась на части, и вот появился утес. Это и был пункт назначения, отмеченный на карте. Было ли это место, где Дахý обнаружил тело Якобсена?

Алиса уставилась на Ателея, глядя на него со спины. Он разводил огонь, чтобы заварить чай. В мерцающем свете его тень на стене становилась то такой же огромной, как Якобсен, то такой же маленькой, как Тото. Она погладила тень Ателея на каменной стене ниши, вырытой в основании утеса, пробормотав: «Так вот где ты был все это время». В тот же момент к ней вернулось ощущение реальности, и Алиса наконец поняла, что это всего лишь тень. Но пусть будет хотя бы тень, пусть будет хотя бы тень.

Ателей, закончив разводить огонь, спокойно сидел, наблюдая за дождем снаружи. Дождь внезапно усилился, стал на удивление сильным. Вода стекала внутрь и вниз, пропадая в нижнем пределе с журчанием, как будто где-то в пещере была река, ведущая к сердцу горы, но никто не знал, где она заканчивается.

– Сегодня на море ясная погода? – вдруг спокойным тоном спросил Ателей.

Алиса на секунду опешила и ответила едва уловимым, как капельки дождя, голосом:

– Очень ясная.

Глава 29

Человек с фасеточными глазами III

Мужчина пытается встать, но боль заставляет его сесть обратно. Затем он широко зевает, то ли от горя, то ли от какого-то другого чувства. Как будто мир людей стал для него слишком скучным и он предпочел бы никогда не просыпаться от сна.

После зевка мужчина с удивлением обнаруживает, что боль несколько утихла. Он перестает подавлять желание зевнуть, и зевки приходят один за другим, как будто выстраиваются в очередь, ожидая, когда мужчина выпустит их. Меньше чем за минуту он зевает в общей сложности тринадцать раз.

– Не так больно, как представлял себе, да?

Мужчина знает, что большинство костей в его теле уже сломаны, что это сложный перелом, который никогда не удастся склеить. У него в жизни много раз бывали серьезные переломы, и он знает, каково это, как будто это чувство навсегда запечтлелось в его памяти. Но на этот раз он почему-то не чувствует никакой боли.

– Странно, но не болит. – Мужчина быстро понимает, что в такой ситуации может означать это отсутствие боли: – Значит, я умер?

– Сколько раз ты зевнул?

– Пятнадцать. – На самом деле тринадцать, мужчина ошибся.

– Стало быть, в привычном понимании ты уже умер.

Мужчина не понимает, что должно означать «в привычном понимании». Он приподнимается, встает и идет в сторону от утеса, с тревогой глядя вверх. – Но мой сын еще там, наверху.

Человек с фасеточными глазами качает головой, как будто озадаченный неспособностью этого человека к пониманию простых вещей: – Его там нет. Конечно, можно сколько угодно говорить, что он наверху, но на самом деле это не так. Ты ведь прекрасно это знаешь.

Я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю... Мужчина сердится, и поэтому игнорирует слова человека с фасеточными глазами. Пытаясь самостоятельно взобраться на скалу, он обнаруживает, что не может. Он, кажется, сохраняет физическое существование, но не может управлять своим телом так, как ему заблагорассудится. Точнее, он не может подняться наверх. Кажется, он ограничен одной плоскостью движения, как будто сам стал плоским. Так вот на что похожа смерть.

– Ты больше не сможешь подняться наверх, – человек с фасеточными глазами подтверждает это, и его слова звучат бесстрастно, непоколебимо, решительно.

Мужчина знает, что этот человек прав. Он не может подняться наверх. Он вздыхает так тяжело и так холодно, что, кажется, растения вокруг него покрываются инеем. Но он все еще беспокоится о своем сыне. Он так встревожен, что встает, чтобы попробовать снова и снова.

Человек с фасеточными глазами не останавливает его, только ждет, пока он устанет и снова усядется на землю. Отчаявшись, мужчина смотрит на человека с фасеточными глазами, словно еще не потерял надежду на его помощь. Но все, что он видит, это фасеточные глаза, которые, кажется, без конца меняются: в каждом глазе прыгают отдельные глазки, омматидии, сменяя друг друга в бесконечных перестановках и комбинациях. Внимательно наблюдая, мужчина заворожен мгновенными образами, воспроизводимыми в каждом омматидии. То извергается вулкан, то виден пейзаж с высоты птичьего полета, или простой лист, который вот-вот упадет. В каждом глазке как будто демонстрируется что-то вроде документального фильма.

Человек с фасеточными глазами показывает на землю, говоря: – Садись, поговорим, хорошо? Если ты не торопишься.

«Если я уже умер, то куда мне торопиться?» – Мужчина с обреченным видом садится на землю.

– Ты знаешь, что такое память?

Мужчина немного озадачен неожиданным вопросом:

– Это то, что помнишь, разве не так?

– Верно. Я объясню простыми словами. Вообще говоря, человеческую память можно разделить на декларативную память и недекларативную память. Декларативная память может быть передана, например, в устной или письменной форме. А недекларативная память – это, грубо говоря, то, что вы называете подсознанием. Это воспоминания, о которых субъект, возможно, даже и не подозревает. Это не значит, что об этом нельзя говорить, просто обычно об этом даже не знают, поэтому и не говорят. Ты можешь уразуметь это?

Мужчина кивает, но он не знает, почему должен сидеть здесь и слушать все это.

– Итак, эти два вида памяти можно разделить на три основных типа: эпизодическую, семантическую и процедурную, – продолжает человек с фасеточными глазами. – Помнишь, твой сын не мог говорить до трех лет? Затем однажды, когда он смотрел на насекомое, то вдруг выпалил целое предложение, не так ли?

Мужчина кивает, но озадачен: как этот человек может знать такие личные подробности? При этом он понимает, что не слишком уверен в том, в какой момент времени это произошло. Когда именно? Когда Тото было три года? Или четыре? В общем, ему не могло быть больше пяти лет.

– Это событие, эпизод из твоей жизни, о котором ты можешь рассказать. Поэтому это называется эпизодической памятью. Вот еще один пример: помнишь, когда дни рождения жены и сына?

– Конечно, я помню.

– Ну вот. Это семантическая, или фактическая память. Даже если бы ты забыл что-то, все равно мог бы найти, верно? Эти даты записаны в их удостоверениях личности, и даже если бы ты забыл, ну что такого? В принципе, если не было никакой ошибки, их дни рождения везде записываются одинаково, потому что это факты. И у людей есть способы подтвердить факты. В мире, который люди создали для себя, обычно можно найти подобные факты. Ты все еще можешь уразуметь это? – Мужчина кивнул.

– Но эпизодическая память – другое дело. Детали, которые ты помнишь о любом событии, неминуемо отличаются от деталей, которые помнит твоя жена. Верно? Например, когда вы с женой встретились, что ты сказал ей при первой встрече в лесу? Каждый из вас помнит разные детали. Несколько раз вы чуть не поссорились из-за споров об этом, верно? Вы оба вспоминали разные подробности одного и того же эпизода.

Мужчина опускает голову и думает об этом.

– Да, понимаю. А что такое процедурная память?

– Ты ведь уже пару раз взбирался на этот утес, не так ли? Если бы я попросил тебя посмотреть на скалу, смог бы ты более или менее разглядеть маршруты, по которым ты лез наверх?

«Наверное, мог бы», – думает мужчина, но он не слишком уверен. Мужчина мысленно возвращается к двум восхождениям. Когда опытный скалолаз во второй раз идет по определенному маршруту, в памяти всплывают некоторые детали, когда он проделывал это первый раз.

Как бы продолжая ход мыслей мужчины, человек с фасеточными глазами говорит:

– Правильно, определенные детали всплывают в памяти в тот момент, когда пальцы коснутся камня. Это детали, которые обычно не получается вспомнить, как ни старайся. Иногда ты даже смутно помнишь, что при подъеме в том или ином месте видел расщелину. Я прав?

Мужчина с удивлением глядит на человека с фасеточными глазами.

– Человеческий мозг постоянно сплетает нити памяти воедино, но никто об этом не подозревает. Иногда ты даже не знаешь, что сохранилось в твоей памяти. Если бы ты взбирался на эту скалу сотню раз, то, вероятно, не стал бы специально запоминать положение каждого камня или опоры для ног, но твое тело запомнило бы это как само собой разумеющееся. Если бы кто-то сдвинул определенный камень, пальцы на руках и ногах сказали бы тебе об этом в следующий раз, когда ты будешь подниматься.

Мужчина смотрит в глаза человеку с фасеточными глазами, и, кажется, видит знакомую сцену в одном из крохотных омматидий. В общем-то, глаза и голова этого человека такого же размера, как голова и глаза среднего человека, но в его фасеточных глазах по меньшей мере десятки тысяч омматидий, и каждый из них настолько крошечный, что невидим невооруженным глазом. «Но если это так, то как же я могу быть уверен в том, что вижу знакомую сцену?» – задается вопросом мужчина.

– Когда речь заходит о памяти, люди ничем не отличаются от других животных. Я не шучу. Ты, может быть, не поверишь, но даже у морского зайца есть память. Эрик Ричард Кандел, ученый, известный своими исследованиями памяти, как раз и начинал с экспериментов над морским зайцем. К счастью, он пережил Хрустальную ночь, с которой начались систематические преследования евреев нацистами. В противном случае у него не было бы возможности изучать память. В определенном смысле, может быть, Канделу что-то настолько глубоко врезалось в память, что у него не было другого выбора, кроме как исследовать память как таковую.

Человек с фасеточными глазами продолжает:

– У таких животных, как морской заяц, нет полноценной эпизодической или семантической памяти, но у животных с развитым мозгом, по сути дела, есть и эпизодическая, и семантическая, и процедурная память. Совсем как у людей. Перелетные птицы помнят морское побережье, киты помнят лодку, которая загарпунила их, а детеныши тюленей, которым удается избежать уничтожения, будут помнить смертоносное существо в пальто и с дубинкой, которое преследовало их. Я не шучу, они никогда этого не забудут. Но только люди изобрели инструменты для записи памяти.

Мужчина с фасеточными глазами наклоняется и достает из кармана штанов карандаш. Карандаш разломан надвое, но, вне всякого сомнения, все еще может писать.

– Письмо.

Издалека доносятся два приглушенных удара грома. Темные тучи окутывают небо, погода меняется.

– Только что был гром. Это факт, как и то, что мы разговариваем. Но если никто не зафиксирует то, что только что было, в письменной форме, доказательства случившегося останутся лишь в эпизодичекой, смысловой и процедурной памяти двоих, тебя и меня. Но если бы ты облек эти воспоминания в письменную форму, то обнаружил бы, что мозг добавляет огромное количество материала всякий раз, когда создает эпизодическую память. Таким образом, этот мир, реконструированный в письменной форме, еще более приближается к тому, что вы называете «царством природы», он совсем как живой организм.

Человек с фасеточными глазами протягивает руку к гнилому бревну, лежащему неподалеку на земле, и, словно выполняя фокус, вытаскивает оттуда белесую, грубую штуку, похожую на личинку какого-то жука.

– Но мир, который воспринимают люди, слишком упрощенный, слишком ограниченный. Иногда вы сознательно, слишком сознательно, вспоминаете то, что сами хотите вспомнить. Многие, по-видимому, подлинные эпизоды воспоминаний частично сфабрикованы. Даже бывает так, что никогда и нигде не происходившие события могут ярко предстать в воображении человека, как будто они действительно имели место. Многие страдают болезнями мозга, и некоторые из них путают одно с другим, например, как тот мужчина, принявший голову своей жены за шляпу.

Человек с фасеточными глазами смотрит вдаль. Как странно, ведь его сложносоставные глаза не фокусируются, как человеческие, но мужчина все равно может с уверенностью сказать, что этот человек смотрит вдаль.

– При этом, как я только что сказал, не только люди обладают способностью запоминать случившееся. И, конечно, не только Homo sapiens обладает способностью придумывать вещи. Но, очевидно, только вы, люди, можете превращать свои мысли в письменные свидетельства. Эта личинка, которую я держу в руках, никогда не сможет вспомнить, как она была куколкой в коконе.

Мужчина обнаруживает, что в какой-то момент личинка в руке человека с фасеточными глазами начинает окукливаться, трансформируясь в коричневый кокон.

– Так ты хочешь сказать, что... – Мужчина на время теряет способность говорить и не заканчивает фразу. Он впадает в состояние замешательства, которое, может быть, испытывают все недавно умершие люди.

– Твой сын выжил благодаря тому, что твоя жена пишет, – говорит человек с фасеточными глазами, глядя мужчине прямо в глаза. – Ты помнишь то лето? Змею? В тот день? Вы давно уже потеряли ту жизнь, которую произвели на свет. Твоя жена каждый день писала дневник, делала то, что делал твой сын, покупала те вещи, которые ему понадобились бы, когда он достиг бы определенного возраста. Это она читала иллюстрированные атласы, которые, по ее мнению, показались бы интересными твоему сыну. Она собирала образцы для энтомологической коллекции твоего сына. И, чтобы защитить ее, чтобы защитить ее «мозг», люди вокруг нее согласились принять ее воспоминания, по крайней мере, согласились с теми воспоминаниями, которые она готова была признать. И по этой причине, находясь по обе стороны границы жизни и смерти, твоя жена и твой сын наслаждались своего рода симбиотическим сосуществованием.

Мужчина чувствует, как что-то мелькает у него перед глазами, и тут же исчезает. Кто-то гасит светильник его жизни, кто-то гасит что-то.

– По сути, с тех пор твой сын существовал только в ее записях и в повседневных действиях, которые она совершала, а ты был соучастником. Вы двое были носителями травматического воспоминания и его авторами.

Мужчина вздыхает. Очевидно, в этот момент что-то покидает его тело.

– Значит, дальнейшее существование моего сына бессмысленно?

– Не совсем так. По крайней мере, в течение определенного периода времени, по некоему молчаливому соглашению, он жил между тобой и твоей женой, не так ли? Он жил, как на цепи. Он не умер в обычном понимании, но и живым больше не был. Ни одно другое живое существо не может делиться друг с другом подобным опытом. Только человеческие существа делают это посредством письма, переживая общее отдельно друг от друга.

Человек с фасеточными глазами смотрит в мерцающие глаза мужчины. И тут они начинают тускнеть. Это признак того, что он сделал четырнадцать с половиной зевков.

– Но в один прекрасный день память и воображение будут разделены и зафиксированы отдельно, точно так же, как волны всегда покидают пляж. Потому что иначе люди не смогли бы продолжать жить. Это цена, которую человечество платит за то, чтобы быть единственным видом, способным облекать память в письменную форму.

Мужчина видит, что куколка в руке человека с фасеточными глазами начинает извиваться, как будто была поймана в ловушку внутри кокона, ей больно и она хочет прекратить эту страшную боль.

– Откровенно говоря, я не завидую тому, что вы обладаете такой властью над памятью, и не восхищаюсь вами. Дело в том, что людей обычно совершенно не волнуют воспоминания других существ. Человеческое существование предполагает преднамеренное уничтожение экзистенциальных воспоминаний других существ, а также ваших собственных воспоминаний. Никакая жизнь не может выжить без других жизней, без экологических воспоминаний, которыми обладают другие живые существа, воспоминаний об окружающей среде, в которой они живут. Люди не понимают, что для выживания им нужно полагаться на память других организмов. Вы думаете, что цветы растут в таком красочном изобилии только для того, чтобы радовать ваши глаза; что дикий кабан существует лишь для того, чтобы обеспечить ваш стол мясом; что рыба клюет на приманку только ради вас. Вы полагаете, что только вы можете горевать, а камень, падающий на дно ущелья, не имеет никакого значения; что замбар, низко склонивший голову, чтобы попить воды из ручья, не является откровением... Но на самом деле, малейшее движение любого организма представляет собой изменение в экосистеме. – Человек с фасеточными глазами глубоко вздыхает и добавляет: – Впрочем, именно поэтому вы и являетесь людьми.

– А кто ты? – У мужчины вырывается этот вопрос на последнем полувздохе, словно ему вторит хор миллионов.

– Кто я? Кто я на самом деле? – Кокон в руке человека с фасеточными глазами сейчас пульсирует со страшной силой, словно возникающая галактика в агонии своего возникновения. Его глаза сверкают, как будто содержат частички кварца. Но достаточно присмотреться повнимательнее, чтобы увидеть, что они не сверкают по-настоящему, – просто омматидии промокли от слез, таких крошечных слез, что заметить их намного труднее, чем кончик иголки.

– Единственная причина моего существования в том, что я лишь наблюдаю и не могу вмешиваться, – говорит человек с фасеточными глазами, указывая на свои собственные глаза.

Глава 30

Человек с фасеточными глазами IV

Мальчик решает спуститься со скалы.

Он прикрепляет страховочный трос и начинает медленно спускаться. Он легкий, поэтому вначале не чувствует веса своего тела, но вскоре понимает, что силы его истощаются. Он никогда не думал, что собственное тело может оказаться таким тяжелым. Мальчик смотрит вверх, но все, что он может видеть, – это стена из бесконечного камня. Ему приходится вытирать пот со лба рукой, чтобы он не щипал его красивые карие глаза, которые под определенным углом выглядят немного голубыми.

Примерно на полпути вниз нога мальчика вдруг соскальзывает. Хотя он запаниковал, но, слава богу, он прижимается обратно к стене. Правда, к этому моменту его энергия иссякает, и он не может идти дальше, ни вверх, ни вниз. Сначала его телу становится жарко, и пот продолжает капать, но вскоре его неподвижное тело чувствует холод ветра. Он дрожит.

Застряв там, мальчик понимает, что его слух теперь острее, чем обычно. Не только шум ветра, шорохи падающих листьев и хлопанье крыльев насекомых. Ему кажется, что он слышит, как отец разговаривает с другим мужчиной у подножия скалы. Он не может понять большую часть того, о чем они говорят, но когда мальчик слышит, как другой человек говорит: «Он не умер в обычном понимании, но и живым больше не был», то внезапно чувствует, как его тело становится легким. Нет, лучше сказать, что его первоначальное ощущение веса исчезает.

Он склоняет голову набок, словно в раздумье, и решает подняться обратно, вместо того чтобы спускаться дальше. Когда он начинает подниматься, то с удивлением обнаруживает, что по какой-то причине чувствует себя легким как перышко, а внутри пустым.

Мальчик достигает вершины утеса, залезает в палатку и открывает свой рюкзак. Внутри находится карман, в котором он хранит свои баночки с образцами насекомых. Он вынимает все баночки, вылезает из палатки, открывает их и вываливает жуков одного за другим. Поначалу жуки в ужасе, и потому все притворяются мертвыми, неподвижно лежащими на земле, поджав ножки. Затем мальчик переворачивает жуков, одного за другим. Несколько минут спустя некоторые из них осторожно проползают небольшое расстояние, затем раскрывают свои надкрылья, чтобы расправить прозрачные крылья, такие тонкие, почти невидимые. А потом они улетают.

Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, хлоп-хлоп...

Мальчик стоит на краю обрыва. Жуки теперь превратились в простые пятнышки в его прекрасных глазах, но их надкрылья все еще можно различить. «Какие красивые насекомые!» – говорит мальчик певучим голосом. Как раз в этот момент огромный жук с очаровательными зелеными и желтыми пятнами на надкрыльях останавливается на скале перед ним. «Длиннорукий скарабей! Самец длиннорукого скарабея!» – ликует мальчик.

«Посмотри на эти длинные лапки! Посмотри, какие у него большие надкрылья!»

Но начиная с этого момента он ощущает, что все становится «размытым», не в обычном визуальном смысле этого слова, а какой-то особенной «размытостью», которую человек не может себе представить. Похоже на то, как если бы он превратился в лист дерева, в насекомое, в крик птицы, в каплю воды, в нарост мха, даже в камень.

Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, хлоп-хлоп...

Как будто никогда не было такого мальчика, взбиравшегося на огромный утес. А сцена эта скопирована в один из омматидий, гораздо меньше кончика булавки, и хранится у человека с фасеточными глазами вместе с панорамой всех пейзажей, которых больше не существует нигде, кроме как в памяти.

Глава 31

The Road of Rising Sun

Дорога восходящего солнца

Дахý все никак не мог дозвониться Алисе. В то утро, после похода в Лесную церковь, он проснулся и решил один на машине поехать на побережье к Дому на море. Он должен был разобраться, все ли в порядке у Алисы. Приехав к морю, он увидел, что команда волонтеров уже начала уборку пляжа. Может быть, он ошибался, но ему показалось, что Дом на море уходит все глубже под воду. Перед домом он увидел двоих, похожих на мать и сына, они указывали на дом и что-то обсуждали. Дахý подошел поздороваться. Оказалось, что это была вдова писателя К. и его сын.

– Мама просто хотела посмотреть на наш старый участок, и проверить, все ли нормально у профессора Ши, – сказал сын писателя.

– Она уже переехала в безопасное место, – произнес Дахý.

Вдова писателя с видимым сожалением сказала:

– Мы раньше тут овощи сажали и любовались морем, кто же знал, что придет день, когда все вот так уйдет под воду.

Дахý решил отправиться в охотничью хижину, хотя это и могло разозлить Алису. Когда он добрался туда, он убедился в том, что в хижине жил кто-то еще, кроме Алисы, потому что снаружи хижины стояла палатка, а к самой хижине был пристроен каркасный навес. Он также обнаружил что-то вроде погреба, а по комнате были разбросаны книги и рисунки. Дахý сразу понял, что некоторые рисунки выглядят странно, они были какими-то дикими и очень уж креативными, так что до Дахý сразу дошло, что рисовала их не Алиса. Так вот почему он так и не смог до нее дозвониться: Алиса даже не взяла с собой мобильник. Телефон был выключен, и вместо этого его использовали как пресс-папье для этих рисунков. Дахý собирался взять телефон с собой, но, подумав, решил просто установить телефон на зарядку от солнечной батареи, включить геолокацию, и оставить Алисе записку. Тогда Дахý смог бы связаться с Алисой после ее возвращения. И как только она возьмет трубку, он также сможет отследить ее, куда бы она ни пошла.

Правда, Дахý все еще был полон решимости собрать спасательную бригаду, чтобы отправиться в горы на ее поиски. Он не знал, нуждалась ли Алиса в спасении, но думал о всех возможных вариантах, даже самых плохих. Этому его научил опыт работы в горах.

Как раз в этот момент Ателей нес Алису обратно с горы. Алиса увидела Дахý издалека, и ей пришлось спуститься, чтобы он не увидел их. Он спрятались, пока Дахý не ушел; только тогда Ателей отнес ослабевшую Алису в хижину. Первое, что сделала Алиса, это взяла телефон и позвонила Дахý.

– Ты вернулась! Я только что был в хижине, но тебя не видел. Собирался уже спасателей звать и идти на поиски, – сказал Дахý с большим облегчением в голосе.

– Да в порядке я, не надо никаких спасателей.

– С тобой там кто-нибудь есть? Где ты была все эти дни?

– Э-э-э, – Алиса не собиралась говорить ему, по крайней мере, пока. – Потом поговорим, и может, смогу объяснить тебе.

Повесив трубку, Алиса огляделась в поисках Охаё. К своему удивлению, она нашла его в соломенной корзинке, которую сплел для него Ателей. Передние лапы котенка закрывали глаза, а сам он свернулся в идеальный клубок, как будто ничего не произошло и никто не нарушил его покой.

Отчего-то, когда Алиса смотрела на крепко спящего Охаё, ей вдруг захотелось писать. Более того, она не хотела терять ни минуты. Сев в «беседку для письма», она достала блокнот и продолжила писать тот роман, который так и не смогла закончить.

Ателей не сдержался и сказал: – Ты больна. Почему бы... не отдохнуть?

– Я хочу кое-что написать, немного.

– А что писать?

– Видимо, о чем-то, что произошло, но может быть, никогда на самом деле не происходило, – ответила Алиса.

Сара решила поселиться в селении Сазаса, прямо с того вечера, когда они ходили в Лесную церковь и спали в традиционных домах, построенных бунун. Каждый день она вставала рано и отправлялась в разные районы побережья, чтобы понаблюдать, сделать заметки и написать новый план исследовательской работы. Детлеф был ее верным шофером и время от времени вместе с бунун ходил в горы на охоту или спускался в поля, чтобы посадить просо или сорго. Они вдвоем все больше узнавали жизнь на побережье, но в то же время их все больше удручало состояние береговой линии. Каждый день Сара упорно измеряла температуру морской воды в нескольких выбранных ею местах. Она обнаружила, что средняя температура была на 1,6 °C выше прежних измерений.

– Это означает, что вероятен непрерывный рост количества осадков, – сказала Сара Детлефу.

– А степень загрязнения воды?

– Вообще ужас. Я думаю, что выживут только несколько беспозвоночных, и то с трудом. Уровень растворенного кислорода тоже снижается, и пластиковые объекты, подвергающиеся воздействию солнечных лучей, будут продолжать выделять токсины в море, все равно что ведьма, отравляющая воду днем и ночью. Смотри, море стало какого-то ненормального цвета.

Детлеф поглядел на море, и увидел, что оно превратилось в пестрое лоскутное полотно из красного и коричневого.

– К тому же отмели все заросли водорослями.

За это время Детлеф и Сара влюбились в остров. Но беззаботные, счастливые жители этой относительно бедной части острова лишились даже возможности выходить в море.

После того, как Дахý убедился, что с Алисой все в порядке, он продолжил свою работу по очистке побережья и помогал Анý в Лесной церкви. Алиса отвечала на звонки Дахý. Когда он проезжал мимо Дома у моря, то иногда видел Алису на улице. Сара и Детлеф тоже время от времени бывали там. Сару очень заинтриговала эта женщина, которая жила в охотничьей хижине в горах с тех пор, как ее дом затопило. Но хотя Алиса была готова к обмену любезностями, казалось, что окно в ее сердце оставалось закрытым. Как только ни пытался Дахý, но Алиса так и не желала раскрывать ему личность человека, который жил вместе с ней в хижине.

– Дай мне немного времени, – сказала она.

Хафáй была занята тем, что делала кофе салама жителям селения и туристам, вместе с Умáв рассказывала путешественникам всякие истории об амúс и бунун. Умав наслаждалась жизнью и с каждым днем становилась все больше похожей на молодую девушку. Она отрастила челку, собрала волосы и затянула резинкой, обнажив на мочках ушей родинки.

Вот так они и провели зиму.

А как только наступила весна, Детлефу с Сарой пришлось уехать, потому что Детлефу предстояло читать лекции в университете на родине. Однажды вечером они сидели все вместе, разговаривали, и Хафáй предложила Детлефу и Саре съездить с ними на юг, прежде чем они уедут.

– Было бы жаль, если бы Сара никогда не увидела южное побережье.

План составили быстро: они решили ехать на двух машинах, за рулем должны были быть Дахý и Анý. Алису тоже пригласили, но она, конечно, придумала предлог и отказалась ехать с ними.

– Просо созреет, когда придет время, – так Хафáй утешала Дахý.

Когда машина подъехала к въезду в деревню, Дахý опустил окно и сказал по-бунунски старику, сидевшему на обочине дороги:

– Микуа диханин? (Какая погода сегодня?)

– На худанан. (Будет дождь.)

На самом деле, уже с прошлого года дожди шли непрерывно, гораздо чаще, чем предсказывали синоптики. Дождь теперь, казалось, был единственной погодой, будь то моросящий дождь, случайный слепой дождик или послеполуденный ливень, а то и внезапные затяжные ливни, совершенно непредсказуемые. Весь остров будто жил в постоянном ожидании потопа. Частые наводнения, оползни и последовавший за ними экономический спад продолжались более года, а явка на выборах в конце прошлого года составила менее пятидесяти процентов. Островитяне больше не верили, что какой-либо политик сможет вывести их из этого тупика.

– Разве может одна рыба-грязевик вывести целую ораву грязевиков из болота? – написал как-то друг Алисы, пессимистичный М. в письме в редакцию одной газеты, которое потом было опубликовано.

Однажды на рассвете Алиса наконец-то закончила править текст. Она написала два художественных произведения: один роман и один рассказ. Ателей уже смутно понимал, что значит «вымысел». Это было похоже на то, как на острове Гэзи-Гэзи он воображал, что у каждого из непонятных предметов есть какая-нибудь своя история. Когда Алиса сказала Ателею, что закончила писать, он спросил: – Как это называется?

– Длинный или короткий?

– Длинный.

– «Человек с фасеточными глазами».

– А короткий?

– Тоже «Человек с фасеточными глазами».

В тот день после обеда Ателей настоял на том, чтобы пойти с Алисой куда-нибудь. Алиса поначалу была очень удивлена и крайне встревожена, потому что она все еще боялась, что Ателей попадет в беду, если его увидят другие люди. Когда они почти были у берега, Ателей повел Алису в рощу справа, где не было видно никакой тропинки. Первоначально эта роща находилась на склоне, но после недавних катаклизмов она оказалась на удивление близко к береговой линии. На краю рощи валялся разнообразный мусор, который не был (и, возможно, никогда не будет) убран. Ателею было что показать ей: он поднял то, что выглядело как огромный кусок брезента.

Это была лодка.

Оказывается, все это время Ателей тайком спускался ночью, пока Алиса спала, приходил сюда и строил лодку. Правда, на этот раз это была не талавака, а лодка, собранная из нескольких видов древесины и найденного на побережье мусора. Алисе показалось, что конструкция корпуса чем-то напоминает традиционные балангаи народа тао^[28]с Орхидеевого острова, каноэ с высоко загнутыми кверху носом и кормой, только сверху был еще и дождевой навес. Ателей объяснил:

– Я видел такую лодку в книжке. Я научился и сделал.

Как мог этот юноша, стоящий перед ней, смастерить настоящую лодку из досок с помощью всего лишь пары простейших инструментов и нескольких картинок из книги?

– Я умею смотреть книжки. – И это была правда. Ателей просмотрел немало книг, научившись этому еще на острове Гэзи-Гэзи, хотя он никогда не знал никаких букв или иероглифов, но у него был свой подход к чтению.

Алиса надеялась, что Ателей останется, но он не дал определенного ответа. Алиса понимала, что он полон решимости уйти.

– Я слышал голос Расулы. Их было двое. Каждый вечер, – сказал Ателей. – Но в последнее время остался только один. Ваювайцам... место им в море. Я... должен найти Расулу.

Тяжелыми шагами они молча направились обратно к охотничьей хижине. В эту ночь они оба не могли заснуть. К утру Алиса приготовила вещи, которые, по ее мнению, понадобились бы в плавании Ателею, – целых два чемодана. Ателей улыбнулся и переложил все самое необходимое в один чемодан. Он попросил у Алисы ручек и карандашей.

– Если я скоро умру, мой дух может никогда не уйти. Если я проживу долго... я могу... рисовать картинки на моей коже. – Он стянул зеленое поло, купленное ему Алисой, и она увидела на его груди, на руках, на животе, даже на тех частях спины, куда можно было дотянуться руками, – везде были изображены истории из их совместной жизни на острове. Вот Охаё, вот река впадает в море дождливым днем, вот горные птицы, даже Тото. Он нарисовал крошечную фигурку Тото на огромном, необъятном утесе, простиравшемся от его бедер до лопаток. Алиса не могла понять, как ему это удалось.

Алиса не могла удержаться. Она протянула руку и погладила его смуглое молодое тело, которое готовилось во второй раз идти навстречу гибели. Наконец, у нее из глаз хлынули слезы, как потоки воды в нескончаемый сезон дождей.

Дахý вел машину, направляясь на юг вместе с Анý, Детлефом и Сарой, Хафáй и Умáв. По дороге они видели море, затопившее скалистую прибрежную полосу; море, вынудившее жителей целого селения переселиться вглубь острова. Это напоминало инспекционную поездку, ведь из разных мест они наблюдали за Тихим океаном. Они стали свидетелями того, как великий океан выбросил обратно весь мусор, который люди сбрасывали в него; как горы опять заваливали землей и камнями углубления, которые люди вырыли в горах, чтобы построить дороги, полагая, что дороги здесь будут всегда.

Дахý собирался свернуть на окружное шоссе, проложенное местным правительством семь или восемь лет назад. Местные политики обосновывали необходимость строительства нового шоссе тем, что это улучшит транспортное сообщение с отдаленными районами и поможет завершить кольцевую дорогу вокруг острова. Позже оказалось, что дорога была построена специально для того, чтобы удобнее было транспортировать ядерные отходы в небольшую южную деревеньку для захоронения. Это не имело абсолютно никакого отношения к тому, чтобы сделать жизнь местных жителей более удобной.

Накануне вечером они остановились в лапшичной в маленькой приморской деревушке, чтобы перекусить и отдохнуть. Анý заказал сразу двести пельменей. Дахý рассказал им о маршруте, по которому они отправятся на следующее утро: – Я ездил туда девять лет назад, еще до того, как построили окружное шоссе. Давайте не будем ехать по шоссе все время. Я хочу провести вас по старой пешеходной тропе. Вы увидите самые величественные прибрежные пейзажи. Раньше это был старинный путь, связывавший коренных жителей с этой стороны горы с жителями с другой стороны горы.

В это время в лапшичной по телевизору шло одно из тех неугомонных ток-шоу. Темой этого вечера были потерпевшие кораблекрушение в Бермудском треугольнике. В какой-то момент речь зашла о Мексиканском заливе, где примерно двадцать лет назад рыбный промысел серьезно пострадал из-за разлива нефти, а шесть месяцев назад траулер, так и не наловивший кальмаров, спас темнокожую девушку с огненно-рыжими волосами. Кажется, девушка провела в море по меньшей мере месяц. Она была очень слаба, и после получения медицинской помощи ей удалось прийти в сознание только на несколько минут, в течение которых она продолжала бормотать: «Ателей! Ателей!» Эксперты в области лингвистики считали, что это слово было выражением мольбы на ее языке. Девушку подключили к системе жизнеобеспечения, она опять впала в кому, но ее мозговая активность прекратилась только после того, как врачи сделали ей кесарево сечение и удалили плод, который она вынашивала.

– Вот это настоящее чудо! – Хафáй и Дахý узнали ту длинноногую ведущую с ярким макияжем. Это была та самая Лили, которую уволили с телеканала после инцидента во время цунами. Кто знает, почему Лили добилась повышения на этот раз. В репортаже еще сказали, что младенец был бодр, несмотря на прискорбный врожденный дефект: его ноги были соединены вместе, как хвостовой плавник кита.

Сара попросила Дахý перевести для нее новости. Никто не знал, грустить или радоваться за ребенка. Умáв сказала:

– Как классно! Со сросшимися ногами ему будет легче плавать.

Они могли быть абсолютно уверены в том, что прогноз погоды не сулил им ничего хорошего, потому что самый ранний тайфун в этом году образовался уже в начале марта. Весьма вероятно, что он будет продвигаться к восточному побережью. Эксперты предсказали, что шторм разорвет мусороворот и это приведет к тому, что он окружит весь остров. Кроме того, ожидалось большое количество осадков, поскольку кучевые облака, из которых состоял тайфун, были достаточно плотными.

На следующий день компания отправилась в путь еще до рассвета. В темноте, пока ехали в машине, все говорили на разных языках. Но вскоре Дахý пришлось притормозить из-за ухудшения видимости.

– Я не вижу дороги, – сказал Дахý.

Дорога будто испарилась.

Был такой туман, что путешественники не могли разглядеть форму солнца, когда оно поднималось из моря. Поначалу все, что они могли видеть, это пространство, освещенное фарами дальнего света. Постепенно стало достаточно светло, и тогда они разглядели то место, где должна была быть дорога: ее поглотило поднявшееся море. Может быть, это место было слишком далеко, чтобы о нем сообщали в новостях, а может, они просто пропустили эту информацию. Так или иначе, дорогу, по которой почти никто не ездил, кроме как перевозившие ядерные отходы грузовики, теперь просто поглотили волны.

Как будто море и было тем местом, куда они отправились по этой дороге. Путешественники стояли там, где заканчивалась дорога, глядя на бескрайний Тихий океан и на вялый восход солнца.

Дахý, Хафáй, Умáв, Анý, Детлеф и Сара стояли на краю дороги, ведущей в воды океана, и не знали, что сказать. А решительный Тихий океан продолжал гнать волну за волной.

Отправившись в путь чуть раньше, чем Дахý и остальные, Алиса вместе с Ателеем уже медленно толкали маленькую лодку к океану. Алиса, наклонив голову, смотрела на Ателея, спрашивая себя, действительно ли все это произошло, или это было плодом ее воображения? Неужели она и вправду провела это время, живя с юношей, попавшим сюда на плавучем мусорном острове?

В темноте моря почти не было видно, оно было размыто, как старая зернистая фотография. Словно там, в пустоте, наконец-то можно было за что-то ухватиться. Алиса сидела в лодке Ателея. Уставившись вдаль, они оба думали о чем-то. Время тянулось медленно, а Ателей так и не подготовился к тому, чтобы начать грести. Только когда мимо пролетела стая чаек, Ателей наконец заговорил:

– Алиса, ты можешь помолиться за меня?

– Конечно. Но кому я должна молиться?

– Все равно. Кабáну, вашему богу, или великому морю.

– А молитва поможет?

– Может быть, и нет. Кудесник моря... Мой отец говорил, что никогда не знаешь, что произойдет перед лицом моря, потому что море забирает, а потом в другой день дает. Вот почему мы должны молиться. – Ателей произнес вторую часть этой фразы на ваювайском языке, оставив Алису в неведении относительно того, о чем он говорил.

Дахý и остальные сидели так, будто бы в конце дороги был пляж. Они не хотели уходить слишком рано, хотя и были уверены, что по старой дороге проехать не получится. Дахý рассказывал о том времени, когда он путешествовал по этим местам много лет назад. Он говорил и говорил, его голос становился тише, и наконец даже он сам перестал себя слышать. Умáв пинала морскую воду ногой, Сара набирала морскую воду в пробирку, Детлеф достал камеру и снимал, а Анý просто разделся и стал купаться в море.

Дахý заметил, что сегодня Хафáй надела босоножки вместо ботинок, обнажив лишние пальцы на ногах. Он чувствовал, что каждый лишний палец был похож на восхитительный росток проса.

И Хафáй запела. Как только она открыла рот, все замерли, и казалось, что даже волны перестали биться о берег. В целом мире осталась только ее песня.

Она сначала спела традиционную песню амúс, потом спела песню собственного сочинения. Затем она спела старинную английскую песню, народную песню, написанную давным-давно. Она выучила ее, когда слушала диск, подаренный ей тем парнем. Она запомнила все песни с этого диска, пусть даже не все слова были понятны ей.

Это была песня из такого давнего прошлого. Но даже Дахý, который раньше слышал пение Хафáй, почувствовал, что ее голос наполнил что-то в его пустой душе. Даже Анý, который не понимал ни слова, чувствовал, что он несет ответственность за печаль в песне. Даже Детлеф, побывавший в сердце горы, почувствовал, словно появилась пещера, настолько глубокая и просторная, что ее невозможно было укрепить. И даже Умáв, которая была всего лишь неопытной девушкой, еще не знавшей настоящей жизни, почувствовала, что на самом деле скоро пойдет сильный дождь.

Рыжие волосы Сары, ошеломленной голосом Хафáй, развевались как флаг на ветру. Капли дождя в песне Хафáй, казалось, дробились в брызги на шквальном ветру, отчего дождь представлялся намного тяжелее, чем был на самом деле. Сара и Хафáй обменялись взглядами, а затем Сара подхватила песню и запела вместе с Хафáй на два голоса:

Как раз в это время проснулись островитяне на Ваю-Ваю. Им показалось, что прошлой ночью ветер был особенно сильным. На самом деле ночной ветер на Ваю-Ваю всегда задувает, но островитяне не знали, что каждую ночь в течение последних нескольких сотен лет Ваю-Ваю терял площадь поверхности, где-то размером с ладонь, смещаясь на север на одну десятитысячную длины песчаного червя. И невдомек им было, что сегодня утром безмолвная флотилия вела наблюдение за каким-то отдаленным районом великого океана, выстроившись в линию, словно расстрельная команда. Каждый матрос стоял на своем посту, вглядываясь в горизонт. Вскоре луч света взмыл в небо, пролетел на одном уровне тысячу километров, а затем резко свернул и устремился в море. Проснувшись, жители Ваю-Ваю подумали, что огромная звезда упала в океан.

Луч света нырнул и продолжал прокладывать себе путь вниз, в бездонную впадину. Никогда прежде не виданные человеком причудливые существа обитали там, существа, появившиеся из космоса. И вдруг каждое существо в океане услышало оглушительный грохот, подобного которому никто никогда раньше не слышал. Словно некая великая душа оставила океан. В глубине, рядом с впадиной, открылась огромная рана, и ударная волна подняла цунами беспрецедентной силы. Гигантские волны двинулись в разные стороны. По воле цунами, полоснувшей по мусоровороту огромным рубанком, другой кусок мусороворота прихватило и понесло в сторону острова Ваю-Ваю. За три минуты тридцать две секунды он смел в море все, что было живого и неживого на этом маленьком острове.

На острове только Кудесник моря и Кудесник земли ожидали этого события. Накануне они обратились к Кабáну, но не получили никакого ответа.

– Почему Кабáн не отвечает? – спросил Кудесник земли, обратившись к Кудеснику моря.

– Вряд ли он когда-нибудь ответит.

– Может быть, нам предупредить островитян?

– Разве это имело бы какое-нибудь значение?

Оба ненадолго замолчали. Кудесник земли пробормотал:

– Я действительно хочу понять мотивы Кабáна. Я действительно хочу узнать, почему. – Морщины на его лице сделались такими глубокими, что, казалось, черты его лица оседали, проваливаясь в какую-то пещеру.

– Ты ведь знаешь, Кабáну ни для чего не нужна причина, даже если Его воля в том, чтобы ваювайцы спокойно жили в каком-нибудь маленьком уголке мира, – сказал Кудесник моря.

– Даже если Его воля в том, чтобы ваювайцы спокойно жили в каком-нибудь маленьком уголке мира, – сказал Кудесник земли. Они еще раз повторили эти слова в один голос: – Даже если Его воля в том, чтобы ваювайцы спокойно жили в каком-нибудь маленьком уголке мира.

Перед приближением гигантского мусорного цунами они разошлись на разные концы острова: один из них сел лицом к морю, другой – спиной к морю. Оба наблюдали за происходящим с широко раскрытыми глазами. Глаза Кудесника моря кровоточили от страшного перенапряжения. Кудесник земли вцепился в землю обеими руками, пока все костяшки пальцев не были сломаны. Потом огромные волны захлестнули их обоих и мгновенно разорвали на части. И хотя они обладали сильной волей, даже они не удержались от стенаний. Хижины на острове, стены из раковин, талаваки, красивые глаза, навевающие грусть мозоли на руках, волосы, покрытые морской солью, и великое множество историй о море – все это было уничтожено в мгновение ока.

В это время души умерших младших сыновей Ваю-Ваю посетило озарение. В облике кашалотов они собрались вместе, выстроившись в линию друг за другом, головой к хвосту впереди плывущего, и начали рассекать волны, спеша куда-то. Денно и нощно они плыли без отдыха, даже по ночам не превращаясь обратно в людей. Стая пересекла тропик Козерога, три «глаза» тайфунов, холодные и теплые моря, и продолжала двигаться прямо к материку.

Спустя неделю однажды утром на берегу Вальпараисо в Чили была обнаружена стая выбросившихся на пляж нескольких сотен кашалотов с глазами, полными отчаяния, потрескавшейся кожей и ребрами, раздавленными под собственной тяжестью. Слезы текли по щекам существ, которые обычно не проливают слез. Жители окрестных деревень пытались во время прилива столкнуть некоторых животных обратно в море, но те, упрямые и решительные, опять приплывали и выбрасывались на пляж.

Китоведы со всего мира поспешили в Чили в кратчайшие сроки, потому что эта стая кашалотов состояла исключительно из самцов, что было довольно странным явлением. Еще более удивительным было то, что один из них был гигантских размеров: почти двадцать метров в длину. Столь крупных особей в наши дни практически не осталось. Китоведы обнаружили, что преждевременное половое созревание, вызванное хищнической добычей кашалотов, привело к резкому сокращению размеров животного. Основываясь на последних данных, они предположили, что это была уникальная особь огромного кашалота.

В дальнейшем эксперты, побывавшие на чилийском пляже, снова и снова рассказывали одну и ту же историю: опыт наблюдения за тем, как умирают множество гигантских существ. Кровь сочилась из их пастей, зловонный воздух вырывался из дыхала в левой части головы, как в агонии кашалоты стучали хвостами по берегу, разрывая большущие ямы, а огромными головами бились о морской песок, как будто пытались вышибить воспоминания из своей головы. Тяжелый, безнадежный, монотонный звук от этих ударов доносился на другую сторону прибрежных гор, вызывая у фермеров боль в груди.

Кроме стука, выбросившиеся на берег кашалоты не издавали никаких других звуков. Вспоминая дальнейшие события, все эксперты утверждали, что слышали зов китов в момент, когда они выбрасывались на берег. Лингвисты попытались было подражать этому призывному зову на китайском, английском, немецком, клонском, галисийском, мальдивском языках. Некоторые талантливые полиглоты даже пытались подражать произношению на мертвых языках, вроде мэнского и эякского. Но никто так и не смог точно воспроизвести это... Ибо каждый чувствовал ужасную боль в горле, будто подавился рыбьей костью.

И вот весь Вальпараисо содрогнулся, как раненый зверь, когда на берегу кашалот за кашалотом, кашалот за кашалотом, кашалот за кашалотом... испускали последний вздох. Те кашалоты, кто умирал первыми, раздувались под палящим солнцем, разлагались и внезапно взрывались один за другим. Их внутренности распространялись по душному, влажному воздуху, брызгами разлетаясь, попадая на экспертов по китам и дельфинам, на рыбаков и детей, пришедших забрать кости кашалотов. У них кружилась голова от неслыханного прогорклого запаха, они приседали на корточки и их без конца рвало.

К тому времени, когда люди приходили в себя, все кашалоты уже были мертвы, и экспертам осталось подсчитать погибших: всего триста шестьдесят пять кашалотов. Швейцарский китовед лет семидесяти по имени Андреас опустился на колени и зарыдал так сильно, что сердце не выдержало. Его предсмертные крики тронули сердца всех, кто был на пляже, так что повсюду раздались рыдания. Слезы капали на пляж, и вскоре их забирал прилив.

Но концентрация соли в морской воде от этого нисколько не увеличилась.

Цунами поглотило Ваю-Ваю на рассвете. В это время Ателей сидел спиной к острову, играя на говорящей флейте. Так ни разу и не обернувшись, он греб к раздробленному мусоровороту. Мелодия, которую он играл, была непостижимо нежной и невыразимо мучительной. Алиса, попрощавшись с Ателеем, поплыла к Дому на море, забралась на крышу, и, стоя на сломанной панели солнечной батареи, вглядывалась в даль в поисках Ателея. Поскольку нос лодки и брезентовый тент были сделаны из мусора, лодка незаметно продвигалась к мусоровороту, исчезая в море мусора. Алиса смотрела довольно долго, прежде чем заметила его. Силуэт Ателея стал маленьким, как у чайки. Вскоре Алиса начала петь, может быть, для Ателея, может быть, для себя. Это была одна из песен, которые Якобсен пел для нее у моря в тот вечер, когда она познакомилась с ним. Она все еще помнила, как он рассказывал ей о датско-шведской войне 1808–1809 годов, и об артиллерийской батарее, сохранившейся в кемпинге Шарлоттенлундский форт, как о наследии той войны.

– Этот берег действительно видел войну. Пушки действительно стреляли ядрами. Солдаты действительно погибали на этом пляже. И корабли действительно тонули в этом море, на которое мы сейчас глядим. Это ведь не декоративные пушки. – Он рассказал ей, что жил в пещере на глубине тридцати метров под землей, под парусом пересек Атлантический океан и теперь готовился к новому испытанию – скалолазанию. Затем они занимались любовью. Пенис Якобсена проник глубоко в ее тело, сияя, как факел. В той маленькой палатке она заглянула ему в лицо и увидела, что мир будто засиял. В какой-то миг, глядя в его бледно-голубые глаза, она будто бы увидела миллионы миров.

– Да благословит тебя море! – произносит Алиса голосом, гораздо более тихим, чем острие булавки. Юноша удалился, ушел в море. И в этот момент погода на море совсем не ясная: вдалеке собираются дождевые облака. Алиса видит, что надвигается шторм, подобного которому никто из островитян, переживших бесчисленные штормы, никогда раньше не видел.

Алиса плывет обратно к берегу. Команда по уборке побережья уже давно там. Люди подбегают, чтобы предложить помощь, поскольку видят ее насквозь промокшей. Но Алиса просто идет в направлении охотничьей хижины, опустив голову, чтобы они не смогли хорошо рассмотреть ее лицо. Теперь она идет одна по тропинке через лишенный любви и жалости лес. Здесь она впервые встретила Ателея, по этой тропинке она много лет назад ходила с Якобсеном, чтобы набрать воды из ручья. Она идет и идет. Влага со стеблей травы постепенно просачивается сквозь ее кроссовки и мочит пальцы ног, медленно попадает в глаза. Внезапно Алиса чувствует, как что-то пушистое трется о ее ноги.

Охаё. Это Охаё.

Алиса счастлива, что ей все еще есть кому сказать «охаё». Незаметно для Алисы котенок Охаё превратился в красивого взрослого кота. Она должна что-то сделать для этого маленького выжившего существа.

Кот поднимает свою удивительную маленькую головку, открывает глаза – один голубой, другой коричневый, – и вместо ответа смотрит прямо на Алису.

Конец