Глава 1

ХАРНДОН — КОРОЛЕВА ДЕЗИДЕРАТА

То же самое небо, еще не запятнанное пеплом новых вулканов, извергающихся на севере, висело над Харндоном. Королева вер­нулась в свою столицу в сиянии победы и материнства, держа на руках своего сына Константина. Голодные и больные чумой люди невесело приветствовали ее.

Харндон походил на женщину, избитую пьяным мужем. Вывески висели как попало, везде темнели пожарища, никто не улыбался и не пел. Казалось, что в городе не осталось детей, и было слишком тихо. Центр, богатые каменные дома, окружавшие епископский дворец, — все лежало в руинах. Весна и лето, проведенные в междоусобицах, сильно проредили городскую знать и оставили отпечаток на купцах и гильдейских мастерах.

Рыцари Святого Фомы снова открыли больницу, и там стояла очередь встревоженных женщин с молчаливыми детьми. Слышался только кашель. Среди женщин вошло в моду носить черные льняные платки, скрывающие следы чумы; все были в капюшонах, некоторые завесили лица льняной тканью.

Великий приор Джон Уишарт оставил королеву во дворце, пол­ном пауков, тараканов и мышей. Бывший архиепископ Лорики не­навидел кошек и приказал их всех истребить, и в амбарах завелись крысы. Монахини и братья-рыцари казались совершенно измучен­ными, под глазами у них темнели круги, многие полностью лиши­лись магической силы. Приор Уишарт привел с собой шестьдесят рыцарей ордена и пятнадцать монахинь из северных монастырей. Пока не прозвонили к вечерне, все они измельчали умбротскую кость в порошок и работали в лазарете.

С ними был Гармодий, величайший маг в королевстве. По до­роге на юг от гостиницы в Дормлинге он бездумно растрачивал свою силу, каждый день излечивая больных, зачаровывая целые местности и возвращаясь к вечеру истощенным после посещения пораженных чумой деревень и отдаленных ферм — иногда в оди­ночку, иногда со священником и парой монахинь, обладающих магической энергией или хотя бы человеческой силой веры и пре­данности.

Сэр Джеральд Рэндом, самый богатый торговец королевства, ис­полняющий обязанности королевского канцлера и мэра Харндона, собрал всю умбротскую кость в городе до последней унции и пере­дал ее паре опытных магов, только что выпущенных из архиепи­скопской тюрьмы, на проверку. Как только кость проверяли, апте­кари тут же растирали ее в порошок и отправляли приору в древний храм. Там рабочие не покладая рук чинили огромные окна, разбитые галлейскими разбойниками и харндонской толпой: звук бьющегося стекла одинаково нравился обеим сторонам. Пока они закрывали самые большие дыры, послушники и оруженосцы смешивали зелья, а маги и братья-рыцари, обладающие силой исцеления, трудились над толпами жертв чумы и над людьми, которые просто слишком сильно испугались.

Занимаясь женщиной, настолько больной, что ее жизнь букваль­но повисла на золотой нити, приор Уишарт услышал новости от одного из посвященных оруженосцев ордена. Евфимия Муискант только что принесла новую умбротскую кость, и в замке она видела птицу-посланницу и слышала слова королевы.

Уишарт попытался как-то смириться с мыслью, что монахиня, с которой он спорил об опасностях любви всего несколько месяцев назад, стала святой прямо посреди своего монастыря.

Приор Харндона, второе лицо ордена в Альбе, сэр Балин Бродерроу, отвлекся от собственной пациентки, лежавшей на соседней кровати, когда юная Евфимия закончила рассказывать новости.

— Оруженосец, будьте так любезны, принесите чистое постельное белье, — вежливо попросил сэр Балин. Как только молодая женщи­на ушла, он недоверчиво сказал сэру Джону: — Сестра Амиция стала святой? И я до этого дожил?

Приор Харндона был круглолицым дородным мужчиной; воин­ская жизнь и посты не влияли ни на обхват его талии, ни на его жизнерадостность.

— Пути Господни неисповедимы.

Уишарт сосредоточился на своей работе; ему предстояло очи­стить кровь больной женщины, и это кропотливое занятие больше походило на долгий утомительный патруль в землях Диких, чем на безрассудный кавалерийский наскок. Лечение требовало времени, сил, концентрации и терпения, стоило пропустить одну анимикулу — и приходилось повторять процедуру с самого начала, а это случалось часто, и на каждую неудачу уходило слишком много дра­гоценной силы и слоновой кости.

Но стоило очистить тело от заразы, как в эфире возникало особое ощущение, и Уишарт почувствовал приближение развязки. Он со­средоточился еще сильнее, как при молитве, отгоняя мысли о возне­сении Амиции, о ее силах и их утрате. Его мысль стала факелом, который выжег яд из крови женщины, и он одержал победу. Паци­ентка вздохнула, приор сел и постепенно расслабился и смог думать о чем-то другом. В реальности прошло всего несколько мгновений, он взглянул на сэра Балина и вспомнил слова брата-рыцаря.

— Я совсем не удивлен, — сказал он.

Балин потрогал свою пациентку, проверяя, не вернулись ли ли­хорадка.

— Но... на нашем веку... Женщина, которую мы знали. — Он гром­ко рассмеялся и подмигнул своему командиру: — Как это чудесно! Может быть, мне стоит обратиться к ней с молитвой?

— Балин!

— Это правда? — спросила сестра Мэри, Она ворвалась в лазарет со стопкой льняных простыней и даже не сделала реверанса.

Балин только усмехнулся. Сестра Мэри была его любимицей, до Пасхи она работала вместе с Амицией и стала прекрасным врачом. Он лишь проверил, достаточно ли в ней потенциальной силы для дальнейшего обучения.

— Да, — сказал он.

— Друзья, — начал Уишарт и услышал аплодисменты.

Он собирался предупредить всех, чтобы они держали эту новость при себе, но жители монастыря рукоплескали, все до одного.

Сестра Мэри упала на колени и начала молиться.

ХАРНДОН — МАСТЕР ПИЭЛ

Мастер Пиэл вернулся со своими подмастерьями очень скоро; кузницы их задымили уже через несколько дней после битвы у Гилсоновой дыры, и теперь они вовсю лили металл. Отсутствие Герцога и Эдварда, уехавших вместе с императорской армией, силь­но ощущалось, но Пиэл взял к себе всех подмастерий шестерых мастеров-колокольников. С этими ловкими молодыми юношами и девушками и еще десятком новых учеников он справлялся с рабо­той. Мастер Ландри, лучший изготовитель колоколов во всей Альбе, помогал ему искать людей.

В соседней мастерской шесть десятков безработных мельников учились пользоваться стругами, а дюжина плотников под коман­дой опытного подмастерья сколачивала из досок и дров верстаки.

— Шесть сотен колес? — стенал мастер Перл, главный колес­ник. — Во имя Святого Фомы! Это помимо вчерашнего заказа?

Госпожа Анна Бейтман, ныне леди Анна, и Бекка Альмспенд, которой предстояло вскоре стать леди Лаклан, стояли в грязной мастерской, держа в руках восковые таблички с плотными рядами значков. Грязь покрывала подолы до самых щиколоток.

— Да, мастер, — сказала госпожа Анна, — еще шестьсот колес.

— Дерева нет.

— Ну так купи! — рявкнула леди Альмспенд. — Мы платим.

— Ради Пресвятой Троицы, госпожа, хорошего дерева просто нет больше...

— А если я найду дерево?

— Тогда мне понадобятся люди! — заорал северянин. — Клянусь христовыми ранами, сударыня...

— Ну так найди людей. Бросьте всю остальную работу.

— Так бросили уже!

— В городе. Это приказ королевы. Пока эти колеса не будут сде­ланы и эти повозки не будут построены, в городе не должно появить­ся ни единого другого колеса. Ни для королевской кареты, ни для детской коляски.

Колесный мастер долго смотрел на них, а потом скрестил руки на груди.

— Ладно! — выплюнул он.

— Мастер, — леди Анна взяла его за руку, мы сражаемся до последнего, и сейчас колесники нужны для победы не меньше, чем мечники или магистры.

Он на мгновение задумался, и улыбка осветила его лицо.

— Неплохо подмечено! Сделаю что смогу. Господи! — Он благо­честиво склонил голову и тут же продолжил богохульством: — Ка­кого дьявола там Пиэл делает? С демонами валандается? Воняет как в аду.

И действительно, в воздухе запахло серой.

— Он занимается грузом, — пояснила Альмспенд, — ты делаешь колеса. Кстати, все твои подмастерья прикомандированы к королев­ской армии. Пока.

— Ради всего святого! Но...

— Идет война, — сказала леди Анна. — Отправляй своих людей, по десять человек, в орден Святого Фомы. Там их защитят от чу­мы.

Она вручила ему пропуск с королевской печатью.

— Что дальше? — спросила она Бекку Альмспенд.

— Изготовители бумаги. — Бекка взглянула на табличку. — Ма­стер Елена Диодора. Точнее, госпожа Елена.

Они вышли из мастерской и двинулись на север.

ХАРНДОН — ЛЕССА

Лесса быстро шла по сумеречным улицам. Над ее головой выси­лась черная колонна, словно где-то далеко на северо-западе столбом поднимался дым. Рука тьмы пугала ее больше, чем убийца со шрамами, за которым она решила проследить. У нее были на то свои причины, у него наверняка тоже.

Она была одета как попрошайка или шлюха — в рваный шерстя­ной киртл, слишком большой для нее, и бесформенное верхнее пла­тье, подол которого почернел от застарелой грязи. Ноги остались босыми, а холодная уличная слякоть воняла просто невыносимо, раньше Лесса никогда не чувствовала похожего запаха.

Ей не нравилась надвигающаяся с севера тьма, и ей не нравилось, что мужчины смотрят на нее как на добычу. Она была осторожна, переходила от укрытия к укрытию, но думала, что Тайлеру следо­вало послать Тома или Сэма. Правда, оба были глупы, как волы, на которых они пахали всю свою жизнь.

Она не замечала этого человека, пока он не вышел из узкого пе­реулка. Раскрытой ладонью он толкнул ее в плечо, а потом швырнул на грязную улицу.

Он поставил ей на живот ногу в сапоге.

— И чья ты, маленькая шлюшка? Пожалуй, моя. Какой же дурак позволил тебе гулять в одиночку там, где тебе может встретиться нехороший парень вроде меня?

Он был высок, крепко сложен, красив, при мече, а в ушах сверка­ли прекрасные золотые серьги. Шикарная галлейская одежда подо­шла бы даже придворному, но все в нем кричало: «сутенер». Одежда выглядела тесноватой, а сапоги — потертыми.

— Не бойся, милая. Мы будем друзьями. — Улыбка была фаль­шивая, как и самоцвет в навершии кинжала.

Лесса оглянулась, чтобы убедиться, что при нем нет телохрани­теля, и воткнула маленький кинжал ему в ногу. Парень взвизгнул и упал; она перекатилась по земле, окончательно запачкав платье, и побежала.

Ноги подкашивались, она ненавидела собственную слабость, руки дрожали на бегу, и ей пришлось прислониться к ближайшей стене и собраться, умирая от страха и отвращения. Погони не было, и через минуту Лесса очнулась. Дальше она двинулась вперед осторожнее, обошла Чипсайд с севера и заметила толпу у монастыря. Говорили, что рыцари лечат чуму. Тайлер утверждал, что рыцари им враги, не хуже короля с королевой, но Лесса не была с ним согласна.

Она миновала толпу, миновала руины епископского дворца и под­нялась на холм мимо обгоревших каменных стен богатых домов, которые теперь походили на гнилые редкие зубы во рту свежего трупа. Она шла к самой старой части замка, располагавшейся прямо над храмом. На холме угнездилась дюжина гостиниц — иногда они лепились прямо к стене огромной крепости. Это были Придворные дома, где жили юноши и немногие женщины, изучавшие законы, придворные манеры, правила куртуазности и рыцарства и принци­пы управления. По крайней мере, так было в лучшие времена. Из-за беспорядков и чумы гостиницы стояли почти пустыми. Лесса знала, что для ее дела это плохо.

В вонючем грязном платье она выглядела очень неуместно.

После первой неудачи ей повезло. Старый солдат, стоявший у две­рей таверны «Герб королевы», знал, что зал у него пуст, и не соби­рался выгонять гостя, пусть даже это была помятая девка из Чипсайда. Он протянул руку и убрал ее, только почувствовав вонь, идущую от платья.

Лесса пообещала себе, что, когда наступит День, он умрет. Затем она проскользнула мимо солдата в общую комнату, где за старин­ными столами сидело около дюжины мужчин, пьющих отменное местное пиво.

Ей снова повезло — за дальним столом она увидела мужчину в зеленой шляпе с желтым пером. Она выгнула спину и двинулась к нему, покачивая бедрами, с уверенностью, которой не чувствовала. Она вообще редко чувствовала себя уверенно без лука в руках. Он оказался старше, чем она ожидала: лет сорок или пятьдесят, волосы и борода побиты сединой. На вид жесткий, как железо, как Тайлер. Под ногтями у него было чисто, а меч выглядел очень хорошим.

— Любишь охотиться на оленей? — спросила она.

— Только в сезон, — и это был правильный ответ.

Колени у нее подогнулись от облегчения. Она мысленно покля­лась, что больше никогда этого делать не будет.

— Ну и несет от тебя, — заметил он.

Она застыла. Она не знала, как ведут себя шлюхи. Надо сесть?

Он взглянул на нее.

— Не садись. Мы не друзья. — Он легко улыбнулся, будто пытаясь смягчить свои слова. — Пива?

— Да. На меня напали.

Он пожал плечами, как будто на людей нападали каждый день. Возможно, в его мире так и происходило. Потом он махнул рукой, и у стола появился высокий плотный мужчина с невероятно густы­ми бровями.

— Пинту горького для шлюхи, — заявила ее цель, — и место, где мы сможем заняться делом.

— Не у меня, — трактирщик покачал головой. — Мы — королев­ская гостиница.

Человек за столом продемонстрировал золотого леопарда в руке.

— Может, тебе нужна комната? — устало предложил трактирщик.

— Как по мне, скамейка в кухне ей больше подходит, — заявил этот ублюдок.

— Только не у меня в кухне.

Трактирщик исчез.

— Ты могла бы получше одеться. И без того все нехорошо.

Лесса пожала плечами. Она снова испугалась. Человек с мечом в запертой комнате... Это может плохо обернуться, и никто ее не спасет.

Когда он заглянул в комнату наверху, Лесса остановилась.

— Я не шлюха, — тихо сказала она.

— Я знаю. — Он приподнял бровь и вошел.

Она последовала за ним, и он закрыл дверь.

— Снимай платье, — приказал он.

Она покачала головой.

— Святая Мария Магдалина! — Он сплюнул. — Не стану я тебя насиловать, обещаю. Но ты воняешь как овца, неделю пролежавшая в могиле.

Она сняла платье, и он тут же выбросил его в окно.

— Дам тебе свой плащ. Итак, к делу.

— Мой друг хочет познакомиться с твоим другом, — сказала она.

— За моим другом наблюдают день и ночь. А твой друг — самый разыскиваемый человек во всем королевстве.

— Наши друзья хотят одного и того же.

Сама Лесса так не думала. Голос, этот призрачный демон, общав­шийся с Тайлером, приказал ему говорить именно так. Она знала, потому что подслушивала. Они жили с нищими, уединения там было не найти. Она знала, зачем она здесь, и ей это не очень-то нра­вилось.

Мужчина с седой бородой нахмурился.

— Что-то я в этом не уверен. — Он будто подслушал ее мысли. — Мой друг — верный слуга королевы.

— Правда? — спросила Лесса резче, чем следовало бы. — Тогда почему ты вообще со мной разговариваешь?

Вопрос повис в воздухе.

В дверь постучали. Мужчина встал со стула и забрал у трактир­щика две глиняные кружки и кувшин эля.

— Согласишься выпить со мной? — спросил он со старомодной учтивостью.

Лесса кивнула. Он налил ей эля, и она с благодарностью сделала глоток, а потом еще один, и ей сразу стало лучше.

— Вот это дело, — улыбнулся ее собеседник. — А ты дерзкая. Я не ожидал женщину, не ожидал шлюху и не ожидал от тебя остроум­ного ответа. Может, ты и твой друг что-то и знаете. И что за игру вы ведете?

Она внимательно посмотрела на него. Если он лжет, то она ока­жется мертва, как только произнесет следующие слова. Но Тайлер очень торопился, и она вызвалась себе на голову. Теперь это казалось глупым.

— Мы убьем королеву и ее младенца. Тоубрей станет королем, а мы получим прощение. Мы все не вчера родились, и нам нужны гарантии, что мы не украсим коронацию твоего друга танцем в петле.

— Заговор, — покраснел седой.

— Это любимое занятие твоего друга, — усмехнулась она.

— Пошла ты, ведьма.

Но он не стал ее бить. Она очень боялась, как бы ни дерзила. Откуда он узнал, что у нее есть сила?

— Ты не шлюха. Ты даже не крестьянка.

— Прямо сейчас я гребаная нищенка.

— Тогда ты единственная нищенка в Харндоне, которая не гло­тает звуки в слове «гребаная». — Он сделал долгий глоток. — Ты из благородных?

— Не твое дело.

— Вообще-то мое. — Он откинулся назад, как будто хотел проде­монстрировать, что ей нечего бояться. — Если ты высокого проис­хождения, я буду больше тебе доверять. Не люблю повстанцев, и мой друг тоже.

— И мы тебя не любим.

— Восточный Брогат?

— Я не из лордов. Я повстанец, — с гордостью сказала она. — Кем я была и какие преступления совершила — не мужское дело и не женское.

— Не хочется думать, что ты просто сбежала из своей богатой семьи. Маленькое приключение, немного веселья, а потом ты воз­вращаешься домой и отправляешь нас всех на виселицу. Может быть, дело в юноше, от которого ты хочешь избавиться?

— Иди к черту. — Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Ладно, я согласен, — внезапно сказал он. Допил пиво и встал. — Встретимся в «Доме с веслом», это в восточном Чипинге, у приста­ни. Там нехорошо. Отправьте мужчину, ну, или оденься как настоя­щая шлюха. Надень алый капюшон и черный платок, никто в здра­вом уме не связывается с чумными.

Она хотела возмутиться, но он говорил дело.

— Когда?

— Не знаю. — Он подергал себя за бороду. — Послезавтра в это же время.

Он приоткрыл дверь, большим пальцем левой руки выбил меч из ножен, осмотрел пустой коридор. Оглянулся на нее, подмиг­нул и бросил на кровать свой плащ из тонкой шерсти с меховой опушкой.

— Комната твоя на ночь. Хотя я не стал бы задерживаться, — сказал он и пошел вниз.

Докладывая Тайлеру, она лежала под плащом в чертоге нищих, под крышей бывшего зала гильдии драпировщиков, сожженного галлейцами. Верхние этажи рухнули, но подвалы в основном оста­лись нетронутыми, и король нищих въехал сюда со своим двором.

Тайлер сидел у ее соломенного тюфяка, скрестив ноги, как портной.

— Еще кое-что, — сказал он.

Она повернулась. Один человек бил кулаками другого. Непода­леку две женщины занимались любовью, довольно тихо.

-Да?

Тайлер помахал рукой.

— Как он выглядел? С кем ты говорила?

Она немного подумала:

— Среднего роста, седая борода, острый нос, борода и усы как у придворного, руки мечника; чистые ногти, мозоли. Одет чисто.

— Шрамы?

— На тыльной стороне обеих рук.

Тайлер дернул углом рта; ей это не понравилось, потому что ей показалось, что он что-то скрывает. Но тут старый повстанец кив­нул.

— Кит Кроуберд. Ты хорошо поработала. — По его меркам, это была невероятная похвала.

— Товарищ? Зачем убивать королеву? Ну, то есть я знаю зачем. Но почему для Тоубрея?

Тайлер наклонился ближе. Темнота вокруг полнилась шепотом.

— Мы все это обрушим. Пусть все сгорит. Тогда мы будем сво­бодны.

«Но ты подчиняешься приказам демона». Она еще пыталась ду­мать об этом, но заснула.

АЛЬБИНКИРК — ГОСПОЖА ХЕЛЕВАЙЗ

Госпожа Хелевайз наблюдала, как кокетничает ее дочь. Дочь стояла во дворе, наконец-то очищенном от мусора и чисто вы­метенном — только у дверей конюшни осталась аккуратная кучка конского навоза. Насос колодца работал, возле него стояли два вы­соких мускулистых молодых человека, Джейми Ле Хоек и Хаегерт Куси, оруженосцы, а нынче жнецы. Большинство женщин вышли в поле. Темное осеннее золото пшеницы поднялось высоко, зерна были так велики и крепки, что стебли гнулись под их весом, созре­ли пшеница и овес. Такого урожая никто не мог припомнить, хотя осталось всего несколько ферм. С крыши каменного особняка видно было, что земель под паром больше, чем распаханных, что до самых стен Альбинкирка красно-золотая древесная листва слишком часто виднеется среди сияющего золота зерна. Но, как бы ни были малы пашни, год выдался очень урожайный, и не хватало людей, чтобы собрать все и сложить в амбары.

Хелевайз исчерпала весь свой запас любезностей, чтобы пригла­сить из Альбинкирка дюжину крепких молодых людей. Она была отличной соседкой, она помогала при многих родах, давала прекрас­ные обеды, пригласила на ужин великую герцогиню Тикондаги, хоронила трупы. Людям она нравилась, и исполняющий обязанно­сти коменданта Альбинкирка, выздоравливающий главный коню­ший сэр Шон Ле Флер, позаботился о том, чтобы оруженосцы и мо­лодые солдаты, оставленные альянсом, когда армия двинулась на запад, пришли ей на помощь. Он и сам явился: левый бок в бинтах, лицо почти скрыто хитроумным шелковым худом, туго застегну­тым, чтобы спрятать ожоги. Теперь он сидел позади нее на ее лучшей скамье, поставив грязные сапоги на кусок мешковины. Он прорабо­тал весь день, не боясь перепачкать красивую одежду и не обращая внимания на явную боль от ожогов.

— У вас лучший гипокрас в стране, — сказал он с обычной учти­востью.

Ее дочь только что метко бросила Джейми Ле Хоеку в голову брусочек мыла. Ее лучшего мыла. Филиппа весь день работала в по­ле, каштановые волосы перепутались, лоб сиял от пота, и Хелевайз очень боялась, что ее дочь окажется самой красивой женщиной на сто миль в округе. Она никогда не выглядела лучше, несмотря на пятна пота и честную грязь — или благодаря им.

Подруга Пиппы Роуз, которая жила с ними с тех пор, как во вре­мя первых нападений погиб ее отец, вошла во двор, отбросила воло­сы за спину и увенчала подругу венком из роз.

— Да, я королева полевых работников, — заявила Пиппа. — Ой! Шипы!

Роуз закрыла лицо руками и засмеялась, и молодой Куси засме­ялся вместе с ней.

— Чудесно. Терновый венец для колючей Пиппы.

— Колючая Пиппа запуталась в колючках! — воскликнула Роуз.

Джейми нахмурился и ничего не сказал. Он вообще мало гово­рил, что не помогало ему в любви. Но Хелевайз заметила, что он поймал брошенное мыло.

— Почему бы вам, нахалам таким, не убраться отсюда, чтобы де­вочки могли помыться? — сказала Филиппа. — Иначе покажу вам настоящие колючки.

— Мойтесь при нас, — предложил Куси.

— Только через мой труп, — отрезала Филиппа. — Слишком от вас несет.

«Ради всего святого, а у нее хорошо получается, — подумала ее мать. — Интересно, где она этого набралась?»

Другие оруженосцы и двое здоровенных воинов возвращались с полей грязные и усталые. Старухи накрывали столы в задней части дома, где за боярышником прятались стоящие камни; пахло репой и жареной бараниной. Прошла мимо старая матушка Крэбб, шпы­нявшая пару молодых женщин, которые тащили великолепный ды­мящийся пирог. Многие мужчины тут же потеряли интерес ко все­му, кроме пирога.

Оруженосцы вытерлись собственными рубашками, а затем наде­ли их и небрежно, двигаясь неуклюже-грациозно, зашнуровали дуб­леты без рукавов. Хаегерт Куси спрятался в конюшне и подсматри­вал, как девушки моются, Джейми схватил его за ухо и выкрутил его, они обменялись парой унылых ударов и ушли.

— Причесаться не забудь, — крикнула Хелевайз дочери.

Филиппа нахмурилась и не соизволила ответить.

Хелевайз вернулась к своему гостю.

— Вы слишком высоко цените мое бедное хозяйство. Вы и ваша маленькая армия спасли мой урожай.

Сэр Шон мрачно улыбнулся.

— Армия сражается за свою жизнь на западе, — с горечью сказал он, — и спасти урожай — меньшее, что я могу сделать.

Хелевайз собрала всю свою хорошую оловянную посуду и немно­го серебра, чтобы сделать стол хоть чуть-чуть красивее. Весь день она казалась спокойной, но теперь, сама этого не желая, обратилась к сэру Шону:

— Это когда-нибудь закончится? Эта война?

— Да, — твердо сказал он и слегка поморщился.

Она подумала, что уверенность — его лучшая черта.

— Мы победим и все отстроим заново.

— Ваши слова да Богу в уши. Есть ли новости с востока?

— Из Древней земли? Или Ливиаполиса?

— Меня устроят любые новости. Кроме новостей о состоянии посевов и больной свиньи Мэг.

Сэр Шон улыбнулся. Позвонили к обеду, и Филиппа, совершенно преобразившаяся посредством ведра родниковой воды и тяжелой щетки для волос, молнией пролетела мимо, оставив после себя шлейф ароматного мыла.

— Эй! — крикнула Хелевайз ей вслед и посмотрела на сэра Шо­на. — Во что была одета моя дочь?

Вопрос был риторический. Филиппе каким-то образом удалось за пять минут переодеться в узкий темно-красный киртл без всякой сорочки снизу, так что сквозь шнуровку виднелось тело. Почему-то серп так и висел у нее на поясе, как почетный знак.

— Я не заметил, — ответил сэр Шон, хотя и покраснел довольно сильно.

— Черт побери, — сказала Хелевайз, зная, что ее дочь уже верну­лась, уверенная, что мать не устроит сцены перед гостями, — я не хочу видеть своим зятем Хаегерта Куси.

— Я поговорю с ним. — Сэр Шон медленно поднялся.

Праздник урожая удался. Правда, не хватало мужчин, а этрус­ского вина было не достать в Альбинкирке ни за какие деньги. Сэр Шон принес одну бутылку, и Хелевайз разделила ей с матушкой Крэбб и сэром Шоном. Сахар сильно поднялся в цене, шафран и пе­рец почти пропали, потому что все корабли отправились на войну. Зато пчелы собрали очень много меда, репа выросла огромная, а ло­сось, которого Джейми Ле Хоек вытащил в любимом пруду сэра Джона Крейфорда, вызвал слезы на глазах у Хелевайз. Она скучала по этому человеку и его удочке...

Вместо вина пили пиво и прекрасно себя чувствовали. Хелевайз пришлось признать, что Хаегерт Куси — очень забавный молодой человек. Она смеялась над его выходками, а затем слушала, как Джейми играет старую песню о куртуазной любви, гадкую горскую балладу о войне и предательстве, а потом еще новую любовную пес­ню из Харндона. По крайней мере, он так сказал. Хелевайз подума­ла, что он написал ее сам и посвятил ее дочери, но Пиппа играла в прятки, как маленькая, бегала с Роуз и Карли, дочерью хозяев соседней фермы. Они кричали и смеялись, и у каждой висел на поясе острый серп, изогнутый, как рыжая молодая луна. Хелевайз испугалась, что они поранятся, и окликнула дочь. Но Пиппа пробе­жала мимо, как будто матери вообще не существовало, как будто Джейми не пел, сияя глазами, и публика не слушала его восхищен­но. У него был красивый голос, а играл он намного лучше, чем любой музыкант в Альбинкирке, если не считать некоторых бродячих мо­нахов и монахинь.

Потом он закончил, и Хаегерт принялся жонглировать кожаными мешочками, как паяц. Он сделал вид, что украл чепчик матушки Крэбб, а затем достал его, грязный и скомканный, из-под мышки. Когда она возмущенно вскрикнула, он не опустил руки; даже когда она закричала в знак протеста, он нацепил ничуть не пострадавший чепчик ей на голову задом наперед.

Хелевайз так веселилась, что упустила момент, когда ее дочь бросила один-единственный взгляд на Джейми и вышла из-под све­та фонаря в темноту за живой изгородью.

Филиппа оскальзывалась на тропинке, сырой в любое время го­да, и удивлялась собственному выбору. Еще несколько минут назад она сказала бы, что из двух старших юношей Хаегерт с его придвор­ной одеждой, прекрасными манерами и легким смехом гораздо при­влекательнее. А Джейми она знала давно, он часто помогал ее мате­ри и был оруженосцем сэра Джона.

Но раньше она не слышала, чтобы он так пел.

Она никогда не думала, что он умный. Она пробежала мимо, все понимая про песню, вот уж спасибо, взглянула на него, и он... под­мигнул. Совсем по-другому.

Сообразит ли он пойти за ней в темноту? Она играла в эту игру раз или два в Лорике и научилась не доверять юношам и соблюдать осторожность. И не рассчитывать, что они поведут себя по-умному.

Она слышала его шаги. Видела его силуэт на фоне ламп и узнава­ла его походку. Она метнулась мимо изгороди к стоящим камням.

— Пиппа? — тихо позвал он.

Она засмеялась и пошла дальше в камни. Он быстро догнал ее и схватил за талию.

Руки у него оказались приятными, твердыми, теплыми и чисты­ми, и она поцеловала его, прежде чем он успел хотя бы подумать о чем-то. Он не пытался хватать ее за грудь, как парни в Лорике, он просто поцеловал ее.

Он определенно уже с кем-то целовался раньше.

Он споткнулся, потеряв равновесие из-за поцелуя, и засмеялся. Потом он слегка повернул ее и поставил спиной к одному из стоя­щих камней. Она сцепила ладони у него на затылке и потянула его к себе, но тут почувствовала за спиной что-то вроде червяка.

Это было так мерзко, что она оттолкнула огромного Джейми и отпрыгнула в сторону.

— Фу!

Джейми выглядел так, будто она ударила его мечом.

— Пиппа, прости...

— На камне черви, — объяснила она, взглянула туда, и у нее во­лосы встали дыбом.

Поверхность камня корчилась и шевелилась, как живая. Луна почти пропала, дым и сажа, поднимающиеся в небо на западе, пре­вратили ее в тусклый оранжевый шар, и в этом странном свете ка­залось, что все камни шевелятся.

— Господи помилуй, — сказала Пиппа.

Джейми помянул архангела Михаила, встал между ней и камнем и вытащил короткий рондель привычным движением.

— Прижмись к моей спине, — велел он.

Она так и сделала. Он начал отступать. Его рука шевельнулась.

— Беги немедленно. Господи...

Среди множества грехов Пиппы трусость не значилась. Она при­крыла ему спину. Ей хотелось орать и звать на помощь, но все камни извивались в тусклой оранжевой тьме, и будь она, Пиппа де Роэн, проклята, если позовет добрых людей на верную смерть.

— Я буду твоими глазами на затылке, — сказала она голосом своей матери.

— Я с тобой.

Они сделали шаг. Их спины соприкасались, а иногда и бедра. На краю каменного круга, под камнем, который звали Брошенным Лю­бовником, он вдруг отодвинулся, и она осталась одна.

Она обернулась — он держал что-то обеими руками.

— Беги! — крикнул он. Червь подбирался к его лицу, Джейми отбивался от него, но потерял равновесие.

Пиппа развернулась и сдернула серп с пояса. Рука у нее была твердая, и прицелилась она точно, несмотря на сумерки, так что она резанула извивающееся существо прямо под руками Джейми. Серп прошел сквозь червя, как сквозь дым, и Джейми дернулся. Она схва­тила его за плечи и рванула назад, и оба упали в мягкий дерн, а чер­ви, едва заметные в пепельном воздухе, все еще непристойно тяну­лись к ним.

Пиппа поджала босые ноги и перекатилась подальше.

Джейми содрогнулся, вскочил, подхватил ее и прыгнул вперед.

— Святой Михаил и все святые! Что это было, черт возьми? Пиппа ударила его.

— Я никогда раньше не слышала, чтобы ты ругался.

Взявшись за руки, они побежали вокруг стоящих камней, чтобы предупредить остальных.

Глава 2

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Габриэль проснулся. Бланш лежала на его магической руке, и ее волосы отливали золотом в темноте. Габриэль улыбнулся, мол­ча глядя на нее. Он услышал, как возится Анна Вудсток, и почти волшебным образом осознал, что находится в замке Арле.

Почти в то же мгновение он с отвращением понял, что золотом сверкают вовсе не волосы Бланш. Точнее, ее волосы отражали сла­бый золотистый свет, который испускала его обычная, негерметиче­ская рука.

Габриэль Мурьен, Красный Рыцарь, герцог Фракейский, импера­тор людей, проклятый.

Бланш зашевелилась. Повернулась к нему лицом и нежно, но настойчиво прижалась к нему.

Арле.

Дракон Рун был... мертв? Нет, неправильное слово.

Уничтожен?

Арле удалось освободить, и на равнинах под высоким городом тридцать тысяч бывших рабов, немертвых, ныне живых, блуждали, умирая от голода. Тысячи людей и зверей уже погибли. Многим еще предстояло умереть.

Габриэль лежал и смотрел на Бланш в свете собственной кожи и вдруг подумал: «Да пошел ты к черту, Господи». И улыбнулся.

«Или как там будет воля твоя», — решил он. Все это раздражало. Бланш проснулась. Посмотрела на него, наклонилась поцеловать, вздрогнула и ахнула.

— Пресвятая Богородица! Ты светишься! — Она села.

Габриэль все еще смотрел на нее. Постарался улыбнуться.

— Что случилось? — очень тихо спросила Бланш. Если ты импе­ратрица, всегда надо быть тихой. Слуги и друзья, союзники и враги постоянно будут рядом. Говорить, заниматься любовью, облегчаться приходится очень и очень тихо.

Габриэль вздохнул:

— Ангел посетил меня и сказал: «Аве, Гавриил» и...

Она ударила его.

Он протянул правую руку, руку, в которой он держал меч. В тем­ноте она еле заметно светилась.

— Понятия не имею.

— На святого ты не похож.

— Вот и все так думают. А на самом деле это мой секрет, и мне это нравится. — Он погладил ее по плечу и по спине.

— Т-с-с! — шикнула Бланш. — Все уже встают. Как это бесит... Послышался какой-то шорох.

Анна Вудсток закрыла дверь в спальню, как будто случайно, и вернулась к раскладке одежды. Щеки у нее горели.

Вошел Тоби с дымящейся кружкой гипокраса. Анна взглянула на него и отвернулась.

— Они встали? — спросил Тоби, подходя к двери.

— Не совсем.

— А-а-а, — улыбнулся Тоби, поставил кружку и подошел к ками­ну, чудесному сооружению с отдельным, по моде Древней земли, дымоходом. Налил в чашку сидр из тонкостенного кремового кув­шина.

— Будешь сидр? — спросил он пажа.

Она покраснела.

— Анна, — улыбнулся он, — сидра хочешь?

— Да. Ему сегодня придется бриться.

Тоби кивнул.

— Но я ничего не могу найти, бритвенный прибор остался в обо­зе. — Она дернулась и снова покраснела, когда из спальни послы­шался тихий стон.

— Наверное, это я виноват. Спрошу у слуг.

— Он захочет побриться, как только... — Не находя слов, Анна пожала плечами и отвернулась.

— Встанет? — усмехнулся Тоби.

Мастер Юлий, ныне не просто стряпчий войска наемников, а лич­ный секретарь императора, громко рассмеялся в соседней комнате.

— Сэр Майкл здесь. — Тоби стал серьезным. — У Робина есть бритва?

— Не спрашивала.

— Сам спрошу. — Тоби подошел к двери и увидел секретаря с пе­ром в руке.

— Сэр Павало хочет немедленно побеседовать с императором, — тихо сказал тот, — и госпожа Элисон тоже. — Он указал на дверь в скрипториум: — Кажется, лорд Павало ехал всю ночь.

Тоби отдал Анне чашку с дымящимся сидром и направился в зал, где сидел мастер Юлий. Он и два писца уже что-то писали при свечах, а третий резал пергамент на полосы. Тоби вышел в узкие запутанные коридоры великой крепости Арле. Император размещался в северо-восточной башне. У Тоби не было времени обыскивать все остальные башни в поисках сэра Майкла, но он спустился, чтобы найти кого-то из офицеров герцогини Клариссы, которому Тоби и поклонился.

Офицер ответил со всем возможным почтением. К тем, кто спас Арле от одайн, относились почти с благоговением, и это всем очень нравилось.

— Милорд, — довольный и смущенный Тоби снова низко покло­нился, — я оруженосец императора. Все его бритвенные принадлеж­ности мы оставили в лагере. Мне нужно найти Майкла, то есть сэра Майкла...

Бороде и усам его собеседника, несмотря на их серо-стальной цвет, могли бы позавидовать многие молодые люди. Он рассеянно потер седые щеки.

— Я Пьер Ла Порт, комендант этой крепости. Я найду то, что вам нужно, сударь.

И он сдержал слово.

Тоби снова поднялся в башню. Анна гладила рубашку из тонкого батиста — с утюгом она обращалась не хуже, чем с мечом.

— Не делай этого сама, отдай новичку. Горцу.

— Да где ему с глажкой справиться.

Еще два утюга грелись на огне, а рубахи и шоссы великого чело­века висели на вешалке для полотенец. Поверх сюрко и шосс Анна надела фартук, а голову обмотала полотенцем.

Она понятия не имела, как сильно нравится Тоби. Что, по мне­нию Тоби, было лучше для всех. Он улыбнулся, она выпила сидра, и, прежде чем он успел взяться за какое-то дело, в дверь постуча­ли. Паж в ливрее герцогини отдал им пару бритв с ручками из умбротской кости и кожаный чехол с бритвенными приспособле­ниями.

Тоби поблагодарил пажа, который покраснел не хуже Анны.

— Вы спасли нас всех. А можно мне посмотреть на императора? Просто посмотреть?

— Ну, не лично я, — сказал Тоби. — Но спасибо. И нет. Прости. На императора смотреть нельзя.

Он попытался закрыть дверь.

— Калли? Посторожи дверь по старой дружбе?

Мастер-лучник уже встал и оделся в аккуратную алую стеганую куртку и алые шоссы в тон. В ухе болталась тяжелая золотая серьга, а у пояса висел длинный меч с вениканской рукоятью. Если не смо­треть ему в глаза, Калли легко было принять за благородного рыца­ря, а не за лучника.

— Император... возьмет нас с собой? Сражаться с Некроман­том? — спросил паж.

Тоби сдался при виде такого почтения и, чувствуя себя старше праха, спросил:

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать, — ответил паж, распахнув глаза.

Калли улыбнулся Тоби и бедром захлопнул дверь.

— Я посторожу.

— Он встал, — крикнула Анна. — Ну, окончательно.

Говорила она с интонациями Изюминки. Анне Вудсток исполни­лось шестнадцать, и она почти боготворила женщину-рыцаря и по­дражала всему, что та делала. Или говорила.

Оба усмехнулись, Тоби взял еще теплый гипокрас и толкнул тя­желую дубовую дверь, ведущую в спальню.

— Доброе утро, ваше величество, — сказал он без тени иронии.

Габриэль потянулся, не обнаружил под рукой кожаного сундука с бельем, небрежно стянул со спинки кровати шелковую вуаль и ки­нул ее в постель.

— А полотенца императору не положены? — спросил он с при­творной серьезностью.

Бланш потянулась за вуалью и рыкнула.

— Это шелковая вуаль. А я просила полотенце!

— Доброе утро, ваше величество, — повторил Тоби от двери. — Гипокрас теплый. Сидр для ее величества сейчас будет.

— Тоби, нам нужно полотенце.

— Ваше величество, нам нужен мастер Никодим, — сказал Тоби.

Морейский слуга Габриэля остался с армией.

— Да, я этого не учел, — согласился Габриэль. — Прости, Тоби, у тебя, наверное, куча дел.

— Да. — Тоби посмотрел своему господину прямо в глаза.

— Ясно. — Габриэль слегка кивнул. — А теперь принеси поло­тенце.

Тоби исчез.

— Черт, — буркнула Бланш из постели, — я тоже забыла про Никодима, когда читала твой список.

Обнаженный Габриэль стоял у окна, глядя на залитые солнцем поля и тысячи уже умирающих от голода людей, отобранных у Не­кроманта, но по-прежнему нуждающихся в пище.

— Все... вся эта хрень зависит от разных там систем. Мне нужны люди, которые будут заниматься моими делами, чтобы я мог прини­мать правильные решения и исполнять их. Тоби пора посвятить в рыцари.

— Кронмир, — сказала Бланш.

Габриэль откинул полог и наклонился поцеловать ее.

— А ты не просто красивая девчонка.

Тут Тоби бросил императрице изящно вышитое льняное поло­тенце и сразу же исчез.

— Конечно, его надо посвятить в рыцари, — засмеялась она. — Когда?

— Сегодня утром, вот только умоюсь. Правда. Врата открывают­ся, или как это назвать, через двадцать пять дней. У нас нет времени на церемонии.

— Людям нравятся церемонии, — возразила она, думая, грешно ли заниматься любовью, когда знаешь, что ждешь ребенка.

Впрочем, по меркам мира, в котором она жила, все казалось не­большим грехом.

— Пенни за ваши мысли, мисс? — вдруг спросил он.

— Каким будет мир, когда это закончится?

Дверь снова открылась, и вошли Анна Вудсток и Калли, лучник императора, с огромным корытом горячей воды.

— Ваше величество, — поклонилась Анна.

— Доброе утро, Анна. — Бланш нацепила выражение лица, пред­назначенное для появлений на публике. Оно сильно отличалось от вариантов «Бланш, доверенная служанка королевы» или «Бланш, непревзойденная прачка». Она почти не позволяла себе демонстри­ровать ничего, кроме добродушия и готовности помочь.

— Потом будем бриться, милорд, — сказала Анна императору.

Новые правила — неофициальные, но всем понятные — гласили, что император не желает слышать никаких «величеств» больше одного раза от человека в день, за исключением формальных ситуа­ций, список которых пока не был определен. «Милорд» был менее официальным, чем «ваше величество», а многие из войска по-преж­нему звали его «сэр Габриэль» или просто «капитан», к радости одних и удивлению других.

— Отлично, — согласился Габриэль и опустился в воду, для чего ему пришлось нелепо задрать колени. Анна полила ему на голову, он стал брызгаться, и Бланш засмеялась.

— Ваша ванна сейчас будет, — сказала Анна своей обнаженной императрице, — ваше величество.

Анна знала Бланш, когда та была прачкой.

— Я бы и в этой помылась, если бы он все не расплескал.

Анна подавилась смешком и протянула кувшин Калли, который начал безжалостно поливать своего императора горячей водой, не­смотря на слабые протесты и крики.

— Ваше величество, — заявил он тоном, в котором не было ни капли благоговения.

Анна принялась раскладывать бритвы, мыло и полотенца. При­несли воду для императрицы. Император вылез из корыта чистым и красным, под стать своему прозвищу, и самостоятельно надел ру­баху и брэ. Слуг не хватало, и ему не прислуживал никто, кроме старых боевых товарищей.

Кронмир установил это правило. Кронмир, который сейчас сидел в скриптории и копировал карты северной Этруссии. Который толь­ко вчера поймал подосланного патриархом убийцу, молодую даму из Митлы, приехавшую для «переговоров». Теперь она сидела под арестом. Кронмир...

Император вышел из спальни.

— Его величество! — рявкнула Анна. Секретари, слуги и швеи повскакали с мест и принялись кланяться.

Император взглянул на Анну, как будто подозревал, что она над ним издевается.

— Это жители замка, — тихо пояснила она.

Он сел. Она приложила к его лицу горячее полотенце. Ей было всего семнадцать лет. Вчера исполнилось, кажется. Бланш должна знать.

— Да благословит тебя бог в день твоего рождения, — сказал он.

— Спасибо, милорд, — ухмыльнулась она.

— Мы были заняты.

— И мы тоже. Милорд.

Два года назад она была обычной крестьянской девушкой из Брогата. Теперь она приставляла бритву к горлу императора людей. Стараясь об этом не думать, она намылила ему щеки. Он не обращал внимания на ее действия — что ж, он имел на то полное право.

— Тоби?

— Герцогиня Кларисса ждет, когда вы оденетесь. Сэр Павало и госпожа Элисон завтракают и тоже ждут встречи с вами. Новые птицы не прилетали. Утром было донесение из армии.

Они придумали очень простой дымовой сигнал. Он означал все­го-навсего «У нас все в порядке», но Арле и армия обменивались им, с небольшими вариациями, трижды в день. Враг, известный как Некромант, все еще оставался на свободе, а вокруг кишели другие враги, явные или тайные, так что без сигналов было не обойтись.

— Павало? Он ехал издалека. Приведи его и Изюминку тоже.

— Сэр. — Тоби поклонился.

Габриэль не мог повернуть голову. Анна как раз брила ему усы. Шкряб. Шкряб. Прикосновение острого лезвия к коже.

— Ваше величество! — сказал сэр Павало.

Габриэль за десять футов ощутил запах лошадиного пота.

— Долго ехал?

— Не дольше, чем вы.

Сэр Павало Пайам, известный большинству наемников просто как Пайам, потому что его имена казались слишком сложными, был высок, мускулист и черен. Когда Анна отвела бритву от его лица, Габриэль улыбнулся человеку, который спас жизнь и ему, и Бланш (дважды), и Амиции. Пайам улыбнулся в ответ. Он был одет в изум­рудные шелка, украшенные тонкой вышивкой, и выглядел велико­лепно, несмотря на дорожную пыль.

— Полагаю, это не светский визит, — решил Габриэль.

Откуда-то появилась Изюминка и послала ему воздушный по­целуй.

— Мы движемся на север, и нам нужен генеральный... план на­падения, — сказал Пайам. Тоби принес ему стул, и он сел, стараясь не замочить подол в воде, подтекающей из-под двери спальни. — Как поживает госпожа Бланш?

— Она мокрая, — сообщил Габриэль. — Ты безупречно рассчитал время. С помощью птиц пришлось бы это долго обсуждать. Сразу после завтрака устроим маленький совет. Изюминка, ты тоже при­ходи. Ты поведешь армию.

Изюминка закашлялась.

— Ты и герцогиня Вениканская, — слегка улыбнулся Габриэль.

— Ух. Хорошо, мне она нравится. А почему я? — спросила Изю­минка после паузы.

— Том и Майкл заняты другими делами. Ты никогда не коман­довала, ну так самое время начать. Повеселись. Только армию не потеряй.

Она громко вздохнула.

— Прибыла птица, — объявил Тоби, стоявший у дверей.

Габриэль слышал где-то неподалеку Кронмира и еще какой-то торопливый голос.

— Что такое? — спросил он, и Анна еле успела убрать бритву от артерии, когда он пошевелился.

Пайам разворачивал карту. Изюминка, придерживая кончиком кинжала уголок, уже смотрела в нее. Джок Макгилли, горец, кото­рый только что присоединился к отряду по рекомендации Плохиша Тома, делал вид, что вовсе не гладит женскую сорочку — эту работу он явно считал ниже своего достоинства. Морган Мортирмир во­рвался в зал, нарезая яблоко серебряным ножом.

— ...но герцогиня! — сказал пронзительный голос, а затем насту­пила тишина.

— Милорд, герцогиня Арле прислала вам корзину с фруктами. — Тоби закатил глаза.

— Кронмир? — спросил Габриэль невозмутимо.

— Милорд, ваш брат граф провел третье сражение возле Н’Гары. Он отступил, оставив Н’Гару врагу. Лорды Керак и Кремень убиты. Гармодий...

Все задержали дыхание.

— ...в Харндоне борется с чумой. Тамсин начала успешное на­ступление на... дракона. Ваш брат отступает через западные земли к Кохоктону и считает, что сумеет достигнуть Лиссен Карак через пятнадцать-двадцать дней.

Бритва теперь касалась висков. Габриэль постарался не кивать.

— Какая птица? — тихо спросил он.

— Е двадцать один, — ответил Кронмир. — Он очень хорош на дальних дистанциях.

Габриэль еле заметно улыбнулся.

Дверь открылась, и вошла Бланш в очень простом верхнем платье без сорочки под ним, с мокрыми волосами.

— Императрица! — крикнула Анна.

Габриэль услышал характерный шорох, паузу, прикосновение ко­лен к камням — все кланялись или делали реверансы.

— Похоже, у меня нет чистой сорочки, — весело сказала Бланш.

Джок Макгилли громко сглотнул.

— Которая...

Тоби протиснулся мимо огромного горца.

— Одно мгновение, миледи...

Бланш подошла к нервному мальчику.

— Это моя сорочка?

Макгилли чуть не умер на месте. Он стал ярко-красным.

— У тебя утюг холодный. Смотри, Анна их все сюда поставила. Вот, хорошо. А теперь немного воды. — Она щелкнула влажными пальцами, и капли зашипели на блестящей поверхности утюга. — Отлично.

— Я ему говорила, — заметила Анна.

— Гладить сложно, — объяснила императрица, — это вам не сра­жаться на поле брани и не учиться турнирам. Тут нужны терпение и умение сосредотачиваться. — Она улыбнулась, и Макгилли по­краснел еще больше.

Она ждала.

Сэр Павало поцеловал ей руку. Изюминка ее обняла. Бланш за­катила глаза.

— Сама я быстрее сделаю, — сказала она голосом прачки.

— Это называется командовать, — рассмеялась Изюминка. — Ес­ли ты что-то хорошо делаешь, то получаешь повышение, и тебе при­ходится приказывать каким-то придуркам делать то, что ты гораздо быстрее и лучше сделаешь сама.

Бланш рассмеялась, а затем стремительно протянула руку и вы­хватила утюг из руки горца.

— Надеюсь, сражаешься ты получше.

— Это да.

— Потому что гладить ты совсем умеешь. Я, конечно, императри­ца, но сейчас у меня всего две сорочки. Если ты одну из них спа­лишь, я сожгу тебя.

Она отодвинула здоровяка, заняла его место и быстро отгладила вырез своей сорочки. Калли поставил на буфет вазу из цельного золота, заполненную фруктами.

— Герцогиня Вениканская просит аудиенции, — прорычал он.

— Господи, — зевнул сэр Майкл, входя, — давайте все вернемся в армию, здесь слишком много народу.

Он подвинулся, чтобы пропустить Анну с горячей, прямо с очага, водой для бритья, схватил гипокрас императора и быстро глотнул.

— Ублюдок, — пробормотал Габриэль.

— Гнусные сплетни, — возразил сэр Майкл, — моя мать была святой. — Он с удовольствием допил гипокрас и отдал кружку сво­ему оруженосцу Робину.

При слове «святой» Бланш покраснела, а Габриэль посмотрел на свою правую руку. Но солнце уже взошло, и при свете смотреть было не на что.

— Отнимать у меня с утра гипокрас — это не lèse-majesté^[1]? — жа­лобно спросил Габриэль.

— Герцогиня Вениканская, — сообщила Анна, принимаясь за левую щеку.

Герцогиня изобразила короткий реверанс в ответ на многочис­ленные поклоны и с обожанием посмотрела на Бланш, которая гла­дила сорочку, выгнув бровь. Когда она подняла руку, в вырезе пла­тья мелькнула весьма привлекательная часть тела.

— Думаю, вы можете начать новую моду, — сказала герцогиня.

— Беременность? — улыбнулась Бланш.

— Это не мода, это проклятие. — Кайтлин, супруга Майкла, протол­калась в переполненный зал. — Бланш, у тебя есть чистая сорочка?

— Теперь есть, — ответила Бланш. — А у тебя нет.

Герцогиня держала в руках пару свитков, завернутых в зеленую кожу.

— Я закончила. Кто следующий?

— Изюминка. — Габриэль поднял глаза. — То есть госпожа Эли­сон. А после нее сэр Павало.

— Это что? — спросил Павало.

— Кодекс императрицы Ливии о войне и вратах, — объяснил Га­бриэль, — я нашел его в Ливиаполисе.

— Надо снять копии, — предложил Павало.

— Никаких копий, — ответил Майкл, — ни за что. Пока мы не закончим, никто не должен знать наш план. Эта комната — единствен­ное место, где можно безопасно все обсуждать. Все проверены.

— Неоднократно, — кивнул Кронмир.

Тоби вышел, решив, что обязан найти белье для дам отряда, даже если ему придется раздеть герцогиню Арле и ее фрейлин. Робин, его самый надежный товарищ, потянул его за руку.

— Я знаю нужного человека, пошли.

Они спустились по короткой лестнице, которую не заметил Тоби, и Робин по-галлейски поздоровался с оруженосцем, добротно оде­тым молодым человеком их возраста. Тот поклонился в ответ и ска­зал Тоби на хорошем альбанском:

— Я оруженосец маршала, де Кустиль.

Оруженосец маршала был высок и болезненно худ. Тоби вдруг сообразил, что четырехмесячная осада тяжело далась даже самым богатым и могущественным и что ваза с фруктами была поистине королевским подарком.

— Тоби. — Он протянул руку.

— Ах да, я Жан. Мы обращаемся друг к другу по фамилиям. — Он кивнул Робину: — Как я уже говорил лорду Робину, миледи отпра­вила нас вам помогать. — Он указал на полдюжины мужчин и двух женщин. Все были хорошо одеты, но казались слишком худыми для своей одежды.

— Да благословит вас Бог, — искренне сказал Тоби. — Ваши дамы могут раздобыть чистые глаженые сорочки для дам?

Жан улыбнулся. Взглянул на пожилую женщину лет двадцати шести.

— Мелиагранд?

Она в ярости нахмурилась.

— Я посмотрю, что можно сделать. Дайте мне десять минут, гос­пода.

— Готово. — Жан слегка поклонился. — Наша герцогиня сказала, что мы вам понадобимся.

— Да, милорд, пока мы все здесь. Император желает устроить встречу... совет. Если герцогиня изволит...

— Четверть часа? — улыбнулся Жан де Кустиль.

— Большой зал? — спросил Тоби, как будто они были заговор­щиками.

Жан поклонился почти без иронии и указал пальцем — двое мо­лодых людей убежали. Тоби пошел обратно в башню.

— Я нашел их вчера вечером, — извиняющимся тоном сказал Робин, — хотел тебе сообщить, но заснул.

Тоби пожал плечами. Он решил, что четыре месяца осады спло­тили арлейцев, им пришлось отказаться от всякой фальши и цере­моний. Они научились действовать быстро.

Наверху Красный Рыцарь наконец поднялся со стула и выти­рал лицо; горец Макгилли держал в одной руке чистые шоссы, а в другой — камзол. У Калли были сапоги и пояс для меча, но он положил их на табурет, когда Тоби указал ему на дверь. Герцогиня Вениканская сидела у камина и вместе с сэром Павало, Кронмиром и Изюминкой изучала карту. Анна тщательно смазывала бритвы маслом.

— Тоби, — сказал Габриэль, — большой зал, если получится, гер­цогиня, если она захочет, пятнадцать минут.

— Все сделано, — ответил бесконечно довольный Тоби и заметил, что Габриэль это оценил.

— Пойдешь со мной, — велел Красный Рыцарь. — Изюминка? Герцогиня? Кронмир и Павало, Майкл. Бланш?

— Совет военный? — спросила Бланш.

— Да.

— Я могу отказаться? — спросила Бланш из спальни.

— У меня нет Сью и нет Никодима, — пожаловался Габриэль.

— Черт, придется идти. А где Сью?

— Мир спасает, — отрезал император, — как и все остальные.

Кайтлин взяла Анну за руку и посмотрела на Габриэля.

— Да, — Габриэль отпустил своего лучшего пажа, чтобы помочь жене одеться.

Калли вошел с разрозненной охапкой женского белья. Леди Мелиагранд ненадолго остановилась в дверном проеме с выражением неподдельного удовольствия на лице.

Кайтлин взвизгнула, схватила всю охапку и бросилась в спаль­ню. Калли выглядел крайне самодовольно. Они с Изюминкой пере­глянулись и рассмеялись.

— Что тут смешного? — спросила герцогиня Вениканская.

— Когда я была проституткой, — пояснила Изюминка, — Калли служил нашим вышибалой. Он ненавидел таскать нашу стирку. Да, Калли?

Габриэль улыбнулся и сунул руку в тесный рукав. Наступила абсолютная тишина. Герцогиня Вениканская откинулась назад и хрюкнула от смеха. Хлопнула себя по сапогу.

— Хорошо. Приятно думать, что до нашей встречи мы все жили полной жизнью.

— Правда? — зло ухмыльнулась Изюминка.

— Ну, я планировала стать шлюхой, но вместо этого убила чело­века. — Герцогиня пожала плечами.

— Я поступила наоборот, — заметила Изюминка, — была шлюхой, а потом убила человека.

Павало Пайам покраснел так, что было видно даже сквозь боро­ду. Тоби начал шнуровать узкий шелковый камзол императора. Га­бриэль слегка наклонился над картой.

— Нам нужно найти дю Корса.

— Если он все еще в игре, — кивнул Кронмир.

— Это точно. Думаю, ты бы мне сказал, если бы нашел Некро­манта.

Кронмир мрачно посмотрел на него. Тоби начал шнуровать рукав. Калли взял сапог, потер локтем кожу и скривился.

— Макгилли, во время совета нам понадобится пиво, эта ваза с фруктами и, может, немного хлеба, — распорядился Габриэль.

Горец встал, потрясенный тем, что император назвал его по име­ни. Майкл взял кусок яблока Мортирмира, разрезал его, отдал по­ловину герцогине и подошел помочь Тоби.

— Тебя тут мучают? — спросил Майкл. Он сам раньше был ору­женосцем.

— Ужасно, — ответил Габриэль.

— Мы с Кайтлин поможем.

— Почти готово, — сказал Тоби. Он взял верхний дублет с длин­ными разрезными рукавами и держал его, пока император сам при­вязывал брэ к камзолу. Некоторые вещи мужчины делают сами.

— Дайте мне кусок яблока, — попросил Габриэль.

Мортирмир отрезал ломтик, вынул семена и положил яблоко прямо в рот Габриэлю, пока у того были заняты руки.

— Думаю, я нашел Некроманта, — сказал маг, как будто это был пустяк. Все посмотрели на него — высокого, неуклюжего, невыноси­мого семнадцатилетнего гения. — Я знал, что он не будет колдовать. Поэтому и искал кого-то, кто не колдует.

— Как? — спросил Габриэль.

— Я точно должен рассказывать? Я чувствую себя цирковым животным.

— Развлеки меня, — велел Габриэль.

Маг пожал плечами.

— Он такой же сильный волшебник, как Гармодий или я. Могу­щественный. Когда он колдует, он использует естественные волны силы, которые текут над миром и через землю. Так?

Габриэль кивнул.

— Но нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним, — про­должил Мортирмир. — Он должен понимать, что использует эти волны и здесь, и в эфире. Так что мне оставалось просто искать ме­ста, где слишком тихо. Обычно в мире происходят естественные приливы и отливы силы. Как будто дует ветер. Я нашел место, где нет никакого движения силы, ни в реальности, ни в эфире.

— Потому что?.. — спросил Габриэль.

Мортирмир раздраженно вздохнул и даже закатил глаза.

— Потому что он гасит поток, чтобы скрыться! — сказал он, как будто это все объясняло.

— Так... ты... нашел его.

— Строго говоря, — поморщился Мортирмир, — я нашел точку, где соблюдаются все условия. Надо было пойти туда и вывести его на открытое место. И он мог бы меня сожрать, если бы я это сделал. Позавчера мы застали его врасплох. Больше такого не случится.

— Ты можешь хотя бы представить, как он от нас сбежал? — спросил Габриэль.

Майкл поправил воротник своего бывшего господина.

— Без своей армии рабов он все еще опасен?

— Понятия не имею, — ответил Мортирмир. — Думаю, он сам здесь не был. Он собирался встретиться с нами в реальности. У гор. Но на самом деле я не знаю, если честно.

— Мы вообще почти ничего не знаем, Майкл, — сказал Габри­эль. — Еще два дня назад он был одним из основных игроков в бит­ве за врата. Думаю, нам нужно прикончить его.

— Именно это я хотел сказать, — заговорил Пайам. — Если чест­но, милорд, для моего господина и моего народа уничтожение Не­кроманта всегда было первоочередной задачей.

— А для моего мужа и моего народа, — заметила герцогиня Вениканская, — угрозой кажется новый патриарх Рума.

— И поэтому, друзья мои, мы встречаемся через пять минут в большом зале, — сказал Габриэль.

Он был уже полностью одет: красные шелковые шоссы, красный шелковый камзол, красный шелковый дублет с вышитым на нем красной шелковой нитью императорским орлом. Тоби надел на него пояс с золотыми бляшками, а Калли привесил к поясу кинжал и ро­манский меч. Габриэль тут же его отверг.

— Неси боевой.

Калли принес боевой меч, пока Габриэль выпил полную чашку гипокраса.

Бланш вышла из спальни в золотом шелковом платье поверх обтягивающего темно-синего киртла с золотой отделкой, которая очень шла к ее волосам. На ней тоже был рыцарский пояс с золоты­ми бляшками. Волосы прикрывала белая шелковая вуаль с очень простым обручем, тоже золотым. Майклу досталась шляпа капита­на, а точнее, императора: красная шерстяная шляпа с пентаграммой Красного Рыцаря, золотым значком и пурпурно-малиновым страу­синым пером, торчащим вверх на два фута.

Тоби протянул сэру Габриэлю белые кожаные перчатки.

Бланш сделала мужу реверанс, он поклонился ей, и вместе они прошли через зал в кабинет, где мастер Юлий и два секретаря вста­ли и поклонились, прежде чем вернуться к бесконечным стопкам приказов и паспортов. Габриэль наклонился к уху мастера Юлия и что-то прошептал. Бывший стряпчий вспыхнул от удоволь­ствия.

— Час, — сказал он, — два, если вы хотите, чтобы сообщение бы­ло отправлено вашему брату по расписанию.

— Давай. Я могу дать тебе... четыре часа, — быстро подсчитал император. — Тоби, ты мне не понадобишься. Оставайся тут и пере­дохни.

Он улыбнулся, и Тоби улыбнулся в ответ. Император взял жену под руку и проскользнул за дверь. За ним в порядке старшинства последовали герцогиня, сэр Майкл, Павало, Изюминка и Кронмир, Кайтлин, надевшая новую сорочку и на ходу шнурующая киртл, и Макгилли, которому за все его грехи пришлось тащить грязное белье в стирку.

Анна подошла к буфету, взяла свой холодный сидр и выпила его. Тоби смотрел в пустоту.

— Мы выжили, — сказала Анна. Кроме них двоих, в зале никого не осталось.

— Надо идти за ним, — вздохнул Тоби.

— Дай ему минутку. — Она налила ему горячего сидра.

Тоби сел на стул, на котором брился император, вытянул ноги и отпил сидра. Съел ломтик какого-то фрукта. Потом замер.

— Чертов Макгилли!

Он вскочил, взял вазу с фруктами и направился в большой зал.

Анна осталась одна. Она вздохнула из-за еще одной упущенной возможности и начала уборку.

ЭДНАКРЭГИ

Нита Кван удобно сидел, прислонившись спиной к высокой ели, курил и тосковал по жене. Потом передал трубку — у нее был горький привкус — юному сэру Анеасу. У Нита Квана было время, чтобы познакомиться с младшим из Мурьенов, и этот человек силь­но напоминал ему кого-то, но Нита Кван никак не мог послать стре­лу памяти в цель.

Это не имело значения.

Анеас использовал свой маленький жезл, чтобы создать образ Эднакрэгов и равнин за ними, где горы спускались к Внутреннему морю и двум огромным рекам, вытекающим из него. Восточная река текла на северо-восток, из Внутреннего моря в океан. На западе великая Мериди, или Центральная река, текла почти прямо на юг, в неизведанные топкие земли, где не ступала нога человека — даже пришедшего из-за Стены, где обитали огромные стаи боглинов, глу­бокие болота кишели хейстенохами, а по холмам бродили одни толь­ко тролли. По крайней мере, так говорили ирки.

В модели Анеаса ничего этого не было. Он ограничился краем Эднакрэгов и равнинами, которые тянулись к реке от Клюквенного озера. Пришедшие из-за Стены называли его Вгоче, и в него с юга впадал Вудхолл. На севере из озера вытекала огромная река Клюк­ва, которая несла свои воды до скал и островков Внутреннего моря, до островов Милле, лежащих напротив руин Напаны.

— Шип изучал стратегию. — Анеас указал на точку, отмечавшую развалины города. — Уничтожив Напану, он отделил нас от пришед­ших из-за Стены. Ваших людей от моих.

Нита Кван взглянул на своего наставника, старого охотника Та-се-хо.

— Многие из моих людей были бы счастливы отделиться от тебя, лорд Тикондаги. Мы не враги, но вы — владыки Стены, а мы живем за ней.

— Союзники, — сказал Анеас.

— Но не подданные, — кивнул Нита Кван.

Анеас выглядел оскорбленным. Та-се-хо передал трубку дальше и покачал головой.

— Нита Кван говорит то, что ему велели сказать женщины. Раз­рушение Напаны опаснее, чем ты считаешь, при первом дуновении весны наши люди бежали на запад, к Моган. Страна Тыкв опус­тела.

Анеас смотрел на свою карту.

— Представьте, что Орли где-то здесь, — сказал он, указывая на берега Великой реки между рекой Клюквой и скалами. — Он должен быть здесь. И он пытается перебросить новую армию и старых со­юзников в Страну Тыкв, не уходя далеко от пресной воды.

Та-се-хо кивнул. Нита Кван тоже. Смотрит на Облака, шаман-подменыш, присела таким движением, будто у нее не было костей. У нее за спиной суетился лагерь. Всего пару дней назад Анеас руко­водил безнадежной погоней, но теперь он командовал сотнями лес­ников. Повстанцы, егеря, несколько охотников, ирки, пара боглинов и мощный отряд сэссагов, победителей двух великих битв с Дики­ми. Была тут Сизенхаг со своим выводком, стаей виверн, юная Лили, золотая медведица-двухлетка с двумя самцами, Темнокорнем и Берридранком. По меркам войны в Эднакрэгах, могущественное войско. Неутомимые виверны таскали припасы, пока пришедшие из-за Сте­ны строили каноэ, хрупкие суденышки из коры, на которых они планировали пересечь реку Клюкву.

— В гостинице говорили, что галлейцы стоят на Великой реке, — сказал Та-се-хо, и Нита Кван кивнул.

— Мы не можем сражаться с Орли и галлейскими рыцарями, — ответил Анеас.

Нита Кван, побывавший на большом совете, наклонился вперед.

— Они могут не быть врагами, — сказал он. — Появились новые союзы. Король Галле мертв. Сьер дю Корс — союзник, а не враг, по крайней мере так говорили в гостинице. — Он пожал плечами, по­тому что дела Древней земли были для него не реальнее, чем леген­ды о прошлом. Вот только легенды о прошлом каждый день напа­дали на него.

— Гэвин уже воюет на юге, — сказал Анеас, — Габриэль — в Древней земле. А мы — отвлекающий маневр для отвлекающего маневра.

Смотрит на Облака взглянул на него:

— Стрела убьет тебя так же, как любого другого.

— Отлично подмечено, — улыбнулся Анеас.

Гас-а-хо долго сидел молча, глядя в дым угасающего костра, но теперь он заговорил.

— Нас не забыли, — сказал он. — Слушайте. Чума, огонь и война. Союз собрался не для славы, а чтобы сохранить врата. Мастер Смит опасается, что на севере есть врата, на совете мы грезили вместе и ничего не решили.

Смотрит на Облака взглянула на своего товарища-шамана:

— Нагорное озеро?

Все у костра знали это место, хотя совсем недавно его называли островом Шипа. Место великой силы, где встречаются два мощнейших потока энергии, священное для ирков и пришедших из-за Стены.

Скас-а-гао пожал плечами. Та-се-хо передал ему трубку, и он глу­боко затянулся.

— Я был там юношей, когда избрал путь провидца. Если бы там были врата, наверное, я знал бы. А может, и нет.

— Итак, мы должны выиграть гонку к Нагорному озеру, — сказал Анеас.

Та-се-хо приподнял бровь.

— Да-да, — согласился Анеас, — мы должны выиграть гонку, осо­знавая, что это может быть вовсе не нужно. Но это будет смелый ход. Как удар в бою, который тянет время. Заставим Орли танцевать под нашу дудку.

У Смотрит на Облака было странное выражение лица.

— Даже если у врага другие планы, захват Нагорного озера спло­тит пришедших из-за Стены и даст нам доступ к силе.

— Остерегайтесь такой силы, — сказал Скас-а-гао.

Смотрит на Облака пожал плечами.

— Наши люди всегда стерегутся, будто дичь в лесу, где за каж­дым кустом прячется волк. Я хочу быть волком.

Скас-а-гао поморщился:

— Это не путь шамана.

— А может, пора измениться, — сказала Смотрит на Облака. — Я подменыш. Я приношу перемены. Мудрые приспосабливаются.

— Друзья, — осторожно вмешался Анеас.

Нита Кван немедленно его поддержал.

— Остерегайтесь ссор шаманов, — сказал он весело, — как пра­вило, они вызваны нехваткой трубочного зелья.

— Когда будут построены каноэ? — спросил Анеас.

— Завтра, в полдень, если пригреет солнце, — ответил Та-се-хо.

— И если сегодня принесут еще припасы, — добавил Гас-а-хо. Смотрит на Облака кивнула Анеасу.

— Ты отправишь Ирину домой?

— Я еще не решил.

— Оставь ее, мой тебе совет. Она хочет быть героем. Она должна оставаться здесь, с героями.

Анеас широко ухмыльнулся.

— Иногда ты говоришь то, что я хочу услышать, — прошептал он.

— Да. Я приношу перемены. Я упиваюсь этим. А иногда это не­обходимо. Мы все можем умереть жуткой смертью. Но если мы по­бедим, она... чудо.

— С ее-то головой...

Смотрит на Облака скривился и стал похож на девочку-под­ростка.

— Я смотрю на это каждый день. Я почти знаю, как это разру­шить. Дай мне время.

— Ты в нее влюбилась, — буркнул Анеас.

— Ты тоже, — огрызнулся Смотрит на Облака.

Гас-а-хо рассмеялся.

— Давайте разрежем ее пополам?

Оба они посмотрели на шамана, который только пожал плечами. Та-се-хо выбил трубку о каблук, улыбнулся, но не сказал ни слова.

— Давайте к делу, — решил Анеас.

Два часа спустя в потоке силы произошли огромные потрясения. Смотрит на Облака, Анеас и Гас-а-хо сразу их заметили, как и два мо­лодых морейца, которые обучались магии в университете, а теперь постоянно били на себе комаров и мошек. Все магистры собрались у костра. Повстанцы, егеря, разведчики и пришедшие из-за Стены по­бросали лодки и взялись за оружие. Лагерь был удачно расположен на длинном полуострове, уходящем далеко в Клюквенное озеро. Подойти к нему можно было по воде или по перешейку шириной всего в десять лошадиных корпусов. Пришедшие из-за Стены выстроили загородку из кустов, разведчики укрепили ее поваленными деревьями.

За грубыми стенами росла могучая роща белых берез в расцвете жизненных сил. Та-се-хо предложил табак их духам и выбрал пят­надцать стволов, которым предстояло стать лодками, а остальные не тронул. Но задумка Анеаса заключалась в том, чтобы за узким пе­решейком оказалась полоса открытого грунта. Триста человек и ирков с топорами и пилами расчищали землю быстрее бобров. По меркам лесной войны полуостров был неприступен.

Теперь на стене стояли люди, каменистые берега прикрывали два отряда, а за небесами наблюдали. Сизенхаг взмыла в воздух вместе со своим выводком, и они полетели на север и на юг.

Сизенхаг издала громкий и долгий крик.

Анеас покачал головой. Он стоял у костра, держа в одной руке нож, а в другой маленький жезл.

— Это как смотреть за вулканом. Все ускользает.

Смотрит на Облака поднимала щиты.

— Это враг.

Он впервые услышал страх в голосе подменыша.

Анеас продолжал поиски в эфире. Он вошел в свой Дворец вос­поминаний, где огромный клен нависал над небольшим лугом, засы­панным хвоей и заросшим негустой травой. В тени скрывался ма­ленький пруд и бурлил ручеек. Анеас часто стоял на камне у пруда и творил заклинания, но сегодня он просто смотрел в воду.

Ирина вышла из леса с легким топором в руках. Она была вся в поту, в волосах запутались веточки, а у пояса висел тяжелый нож. За ней следовали Ричард Ланторн и Цапля, хуранский военный вождь в потемневшей от пота рубашке.

Она улыбалась им обоим.

Анеас был далеко, смотрел на свой пруд в эфире, но шаман вернул его назад.

Смотрит на Облака сказал:

— Не уходи в эфир. Оно огромное. Оно охотится за нами.

Анеас вопросительно посмотрел на Ирину.

— Нита Кван приказал нам вернуться сюда. — Она пожала пле­чами.

Ланторн вместе с пятьюдесятью другими воинами смотрел на Клюквенное озеро.

— Ничего там нет.

Цапля молча наморщил нос и потянул стрелу из колчана.

— Кроме меня, — сказал мастер Смит. Он вышел из того же леса, что и Ирина, и поклонился нечеловеческим движением. — Прошу прощения, но в эти дни мне нужно действовать очень осторожно. Эш охотится за мной, а здесь я уязвим.

Скас-а-гао обнял высокого «человека».

— Для нас большая честь принимать вас у своего костра.

— Сизенхаг так не думает, — криво усмехнулся мастер Смит. — Но она вернется.

— Как вы сюда попали? — спросил Анеас. Он был слегка напуган и по молодости лет пытался это скрыть.

— Обычным способом. Прилетел. В реальности. — Мастер Смит улыбнулся. — Ты с каждым днем становишься все больше похож на брата. Какая у вас замечательная семья. Вопреки всему. Или как раз из-за того, что вы все такие необычные.

Он оглянулся и увидел Ирину.

— Здравствуй, принцесса империи.

— Ты тот самый дракон.

— Я просто дракон, — возразил он. — Назвать меня «тем са­мым» — все равно что назвать тебя отцеубийцей.

Ирина покраснела и потянулась к клинку.

— Знаешь, — дружелюбно сказал дракон, — я советовал тебя... убрать. Каждый раз. Габриэль выбрал другой путь. И его выбор лучше. Это вселяет в меня большие надежды. На самом деле, Ирина, ты — главная надежда союза.

Ирина покраснела еще сильнее.

— Почему? — Она ненавидела такие приманки.

— Я дракон. Мне несколько тысяч лет, я мастер интриг и власте­лин лукавства. Один мой мозг тяжелее двух человек целиком. И все же Габриэль прав, а я — нет. Подумайте об этом, друзья. Наш враг должен быть непобедим. Почему же каждый из нас может перехит­рить его?

Все молчали.

— Ну, я тоже не знаю, и размышлять об этом интереснее, чем о морали. Но в непосредственной реальности я принес вам огромное количество припасов. Вынужден заметить, что это первый раз, когда один из представителей моей расы снизошел до того, чтобы служить вьючным животным.

— Ты всегда так говоришь? — спросила Смотрит на Облака на высокой архаике.

Неестественно гладкий лоб дракона наморщился.

— А есть другой способ говорить?

Анеас ощутил укол ревности. Смотрит на Облака взирала на дра­кона с непонятным трепетом. Тот ответил ей похожим взглядом.

— Ты — невероятное существо.

— Да, — согласилась Смотрит на Облака. — Как и ты.

Анеас кашлянул. Мастеру Смиту хватило совести слегка сму­титься.

— Какой вы создали восхитительный треугольник. Похоже на перст судьбы. Не буду вмешиваться, но...

И тут небо раскололось.

На мгновение, на вечное мгновение, в ткани небес возникла ды­ра. Анеас видел звезды и черноту чернее любой ночи. Перед глаза­ми все расплылось, словно он смотрел на солнце. Из дыры появил­ся дракон. Он был длиннее корабля, больше замка. Его появление из тьмы отрицало саму реальность. Люди кричали и закрывали лица.

— Черт, — сказал мастер Смит.

Смотрит на Облака бросал заклинание за заклинанием. Анеас, который был в отличной форме после двух недель постоянных боев, не отставал от подменыша ни на заклинание.

Мастер Смит исчез.

Эш спикировал вниз.

Цапля выстрелил из лука, и целая туча болтов и стрел взмыла навстречу дракону. Тот презрительно вздохнул, и его дыхание уничтожило все стрелы. Они просто перестали быть.

Дракон творил заклинания, и светящаяся зеленая призма Смо­трит на Облака погасла. Он упал на землю, но Скас-а-гао встал над ним и начал плести заклинание, какого Анеас никогда не видел. Это был щит — или сеть, — походивший на тени листьев на ярком солн­це. Щит казался сказочно сложным, он подчинялся собственной логике, вторая атака дракона врезалась в него...

...и осталась там. Внутри своей крепости Скас-а-гао лихорадоч­но воздвигал золотую стену неукротимой воли, как Дезидерата научила их всех в гостинице в Дормлинге. На этом фундаменте он поднял свою лесную ловушку из света и тьмы, и она выдер­жала.

Анеас тоже творил заклинания. Он наблюдал за происходящим, но невнимательно. Он создал дюжину иллюзий: он сам, Ирина, Смо­трит на Облака. Иллюзии разбежались в разные стороны, а он про­должал работать. Глубоко в своем Дворце он клал гальку на гальку, меняя русло крошечного ручья, призывая рыбу.

Эш. Это Эш.

Скас-а-гао добавил в свои иллюзии нотку ненависти к Кевину Орли.

Он поднял сложный щит, изобретенный им самим, поверх симу­лякра Ирины.

Краем сознания он понимал, что все они были живы только по­тому, что Эш отчаянно искал Лота. Мастера Смита. Еще одна струя драконьего дыхания ударила по их щитам. Люди умирали. Ирки умирали. Боглины умирали.

Еще одна туча стрел взлетела в небеса и исчезла.

Эш потянулся вперед и создал простое заклинание. Большинство боглинов немедленно перешли под его волю. Эш посмаковал их предательство и послал их против бывших друзей. Ричард Ланторн натянул тяжелый лук. Лук принадлежал Уилфулу Убийце, и Ланторну еще не доводилось стрелять из него. Это был самый тяжелый лук на его памяти.

Попомните мои слова.

Ланторн подтянул тяжелую стрелу к самому лицу и выпустил ее почти вертикально вверх, закряхтев от боли. Он не успел выстре­лить одновременно с другими. Стрела не попала в облако дыхания дракона и ударила огромного зверя в бок — будто крошечная мошка укусила человека.

Но это был первый раз, когда они попали в дракона.

Эш повернулся.

Заклинание Анеаса было почти готово. Оно сразу выдавало в нем сына Гауз: было очень запутанным, глубоким, затхлым и мрачным. Он вложил в него все, что имел. Рисковал страшно: у него не оста­лось сил ни на защиту, ни на нападение.

Среди навесов и вигвамов лагеря летали десятки шершней и ос. В основном они гонялись за бесчисленными мухами, но внезапно чья-то воля перехватила их в полете — и им пришлось выбрать дичь посерьезнее. Могучие хищники мира насекомых не знали страха. Они поднялись выше, разыскивая свою новую добычу.

Смотрит на Облака подняла голову, щелкнула пальцами и сотво­рила заклинание. Простая молния взлетела к разворачивающемуся дракону и ударила в цель. Эш снова повернулся, в гневе жертвуя высотой ради скорости.

В небе появился второй дракон.

Эш понял, что второй дракон взлетает ему навстречу с юга, и снова повернулся. Виверны начали собираться на севере. Эш вы­дохнул, выдохнул и другой дракон. Там, где облака их дыхания встретились, вспыхнул свет, скрыл драконов трехмерной сияющей завесой.

Бесстрашные шершни взмыли в небо; дюжина подохла на стыке двух облаков силы соперников, еще дюжину унес вихрь, когда Эш с невероятной скоростью хлестнул хвостом по небу.

Остальные летели дальше.

Анеас потянулся в эфир и на архаике произнес ключ к своему заклинанию. «И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

В реальности Эш сильно бил крыльями. Он был черен, но чешуя на шее и животе оказалась золотой и слегка светилась, зеленые гла­за сияли, как драгоценные камни, длиннейший хвост с жалом на конце тянулся по небу, как змея.

Лот, он же мастер Смит, был меньше. Не до конца зажившее кры­ло защищала паутина огня и света. Его зеленая чешуя отливала золотом, морда была длиннее и сильнее изогнута, хвост короче. Он повторил поворот своего более крупного противника; Эш летел слишком низко и слишком медленно, чтобы уклониться, и облако огня и силы, которое выдохнул Лот, задело длинный хвост Эша — и оторвало его, так что хвост, похожий на дергающуюся змею, рух­нул в озеро. Воды расступились, в воздух поднялась огромная струя пара. Драконы кружили так низко над землей, что крыльями заде­вали ветви деревьев и их дыхание зажигало костры там, где щиты магов не закрывали лес.

Эш заставил себя подняться, его гигантские крылья с силой били о воздух. Над ним разверзлись врата во тьму за пределами эфира, и каждый человек и не-человек на поле боя ощутил укол ужаса, неверия, невозможности, но там, где выдох Лота задел пустоту, про­реха закрылась, и реальность наросла на ней, как шрам на ране.

Белые шершни поразили Эша.

Но Эш не был новичком. Его многослойные щиты не уступали в прочности его чешуе. Первым шершням нечего оказалось кусать, они соскользнули с непробиваемых щитов, и тонкие умные закли­нания пропали впустую, хотя Эшу пришлось осознать природу за­клятья, направленного на него. Даже в смертельной битве с Лотом он нашел время в своем бесконечном эфирном «я», чтобы перехва­тить пару шершней и повернуть их, слегка усиливая, подавляя их крошечный разум, уничтожая заклинание Анеаса, нацеливая их на собственного создателя. Эш не стал возиться, выясняя, куда они летят, — просто повернул всех, до кого смог дотянуться.

В тот же момент он обнаружил Ирину — по яйцу, кроющемуся в ее душе, прошел мимо нее и увидел еще одного крошечного врага. Молния цвета засохшей крови ударила — но, к отвращению Эша, попала не в человека, а в иллюзию.

Эш запутался. Лот поливал его силой. Он парил ниже, возможно, слишком близко, хорошо понимая свою уязвимость. Кажется, он хотел закрыть прореху не меньше, чем победить Эша.

Эш был ранен. Но он ждал. В реальности огромный передний коготь, похожий на нож размером с дерево, прянул вперед — вот только, как и Оскверненный меч, коготь Эша существовал как в ре­альности, так и в эфире. Одним ударом он отсек огненное крыло Лота, а затем почти нежным движением оторвал второе. Искалечен­ный зеленый дракон рухнул между лап Эша, и тот расхохотался, несмотря на черный дым, идущий от его брюха — там, где дыхание Лота опалило рану, нанесенную Томом Лакланом, куда Ричард Ланторн пустил стрелу, а Керак направил первобытный огонь.

Лот закричал и в реальности, и в эфире.

Четыре шершня, уже размером с сокола, пробили герметические щиты четырех магов и начали охоту на Анеаса, Гас-а-хо и Смотрит на Облака. Последний из шершней Анеаса выжил, увернувшись от падающей туши Лота, и проскользнул между двумя драконами, нацелившись на свою жертву и не обращая внимания на другого дракона. Ведомый то ли удачей, то ли самой судьбой, он ударился прямо в рану, прожженную Лотом, и вгрызся в окровавленную плоть. Укус вышел пустячным, а вот канал для заклинания порчи, темного, как сердце матери Анеаса, оказался совершенным, тем бо­лее что насекомому повезло попасть в рану.

Эш почувствовал всплеск энергии, но общий фон заклинаний был настолько силен, что он почти не заметил удара, просто обратив заклинание вспять. Эш обожал использовать заклинания врага про­тив него самого, он просто упивался превосходством, которое ему дарил такой подход.

Лот упал в озеро. В воздух взлетели потоки воды.

Люди и ирки ничего не могли поделать. Большинство уже лежа­ло в гнилых листьях, измученные звуком, огнем, потоками силы из других реальностей, пламенем, вспыхнувшим от жара и раздутым взмахами огромных крыльев. Вода, поднявшаяся в воздух из-за па­дения Лота, снова рухнула на полуостров и лес, посбивав с ног всех, кто еще стоял, разметав людей по земле и швырнув на камни, как внезапный паводок. Волна вырвала лук Уилфула Убийцы из рук Ричарда Ланторна, разрушила лагерь, унесла с собой все припасы и навесы. Ирина обнаружила, что ее прижал к двум поваленным деревьям Анеас, а вот Смотрит на Облака держался и продолжал разбирать заклинание Эша, который почти мгновенно отвечал на любое действие в эфире. А это ничуть не проще, чем ловко ответить на насмешку в огромной толпе. Шаман действовал разумно и изящ­но, и даже когда на него обрушилась вода, воля подменыша собрала выживших мух, которые так мучали лагерь, и бросила их навстречу гигантским шершням — те отчаянно хлопали крыльями и дергали разбухшими головами, пока природа боролась с чужой волей в их несложных умишках.

Один отвернул в сторону и бросился на мух. Остальные замедли­лись, потеряли концентрацию, а затем снова обнаружили дичь. Шер­шень кинулся на троих, спрятавшихся среди деревьев. У Анеаса не было времени думать. Он вытащил из-за пояса топорик, поднялся с колен и размахнулся. Крылья Эша ударили воздух. Время застыло.

Между пальцев Смотрит на Облака вспыхнула паутина света, похожая на амулет ловец снов, сплетенный из солнечных лучей. Топорик попал в насекомое — рукоятью, вскользь, но зато прямо в голову; шершень сбился с курса, ударился о дерево и рухнул на землю, яростно завозившись в грязи.

Эш начал ощущать действие заклинания Анеаса. Огромный дра­кон вдруг содрогнулся, утратив концентрацию, всем своим много­гранным разумом пытаясь понять, что же случилось. И, как любой крупный хищник, почувствовавший опасность, он сбежал.

Прореха в реальности еще никуда не делась, но заклинание Лота заставило ее начать затягиваться и заживать. Дважды взмахнув ог­ромными крыльями, Эш бросился обратно во внешнюю тьму. Раздал­ся то ли крик, то ли стон, настолько громкий, что он показался самой болью, но все же Смотрит на Облака встала и подняла обе руки, оку­танные золотой паутиной, разрастающейся с каждым мгновением. Между солнечными нитями пульсировало светящееся сердце.

Обрывок хвоста Эша мелькнул в зияющей дыре, пока Смотрит на Облака пыталась сотворить невероятно мощное заклинание. Ри­чард Ланторн разрубил сбитого шершня тяжелым тесаком, Ирина, освободившись от веса Анеаса, ударила чудовищное насекомое то­пором, который все еще держала в руке, Гас-а-хо без особых усилий превратил третьего шершня в неопрятную лужу, и только тут Анеас дотянулся в эфире до Смотрит на Облака. Он чувствовал, как ша­ман изнемогает в потоке силы, он догадался, что она пытается закрыть врата, чтобы Эш не смог вернуться.

Дворец воспоминаний Смотрит на Облака не походил ни на что виденное раньше: он словно бы тек и менялся, будто ты смотришь на какое-то животное изнутри, а не снаружи. В этом дворце Анеас не увидел самого подменыша: он как бы оказался непосредственно в ее разуме. Но даже в эфире не было времени ни наслаждаться этим, ни ужасаться этому. Он проследил мысль Смотрит на Облака, на­правленную на бассейн... намерения. И прошел сквозь него, воплощая метафору в реальность.

Смотрит на Облака в самом деле изо всех сил пыталась за­крыть дыру в небе. Что-то помогало ей, но все же она действовала неуверенно. Силе требовался толчок. Ей требовалась направляю­щая воля.

В разуме Анеаса мелькнула непрошеная мысль, и Дворец подхва­тил ее. Смотрит на Облака распахнула глаза и произнесла на безуп­речной высокой архаике:

— En arche en ho LOGOS.

Небо исцелилось. Прореха исчезла. Топор Ирины ударил шершня по голове, и наступила тишина. Всеобщее потрясение продлилось еще несколько минут, но разум Анеаса оставался достаточно ясным. Он поднял свой топорик, Ричард Ланторн подобрал красный лук Уилфула Убийцы, плававший в воде, выплеснутой упавшим драко­ном. Люди зашевелились. Кто-то остался невредим, кто-то потерял дар речи. Какая-то женщина заплакала. Другая увидела тонущего и вытащила его. Боглины, за несколько минут до этого обратившие­ся против своих, в ужасе побросали оружие. Некоторых прирезали. Кто-то убежал в лес.

Анеас попытался осознать происходящий хаос. Он не представ­лял, к чему приведет смерть мастера Смита, он не знал, за какую из множества проблем хвататься первой. Нита Кван и Гас-а-хо уже были на ногах. Та-се-хо еще сидел, держась за голову. По всему по­луострову люди находили раненых и убитых.

Анеас поднес мокрый рог к губам и дунул. Получившийся звук был похож на крик больного лося, но вторая попытка удалась лучше. К нему повернулись головы.

— Внимание! — рявкнул он. — Поменяйте тетивы! Готовьтесь к атаке!

Он орал так громко, что в горле начало саднить, но люди заше­велились. Они были так потрясены, что никто не стал спорить. Анеас бегал туда-сюда. Спас кучку боглинов, но велел их разору­жить. Нашел старого боглина Крека.

— Они молоды, — сказал Крек. — Они не понимают, что этот запах... незаконен.

Он затрещал надкрыльями, сомкнул все четыре челюсти. Пара егерей держала его на прицеле.

— Наблюдайте за ними. Никого не убивайте, — велел Анеас еге­рям и побежал дальше. Он не видел никакой угрозы, но с болезнен­ной четкостью понимал, насколько они уязвимы. В следующие де­сять минут он узнал, что его лагерь полностью уничтожен. Холсты с веревками улетели в озеро, большая часть сушеных продуктов оказалась непоправимо испорчена. Он недосчитался почти сотни человек: кого-то прибило к деревьям и насадило на ветви, с которых буря содрала все листья, кто-то утонул, сгорел или просто пропал, когда герметические щиты дрогнули.

— Почему Орли не атаковал? — спросил он Ирину.

Она возилась с легким арбалетом, пытаясь понять, промокла ли тетива насквозь или еще годилась в дело. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Он не может. Если бы мог, он бы убил нас всех немедленно. Значит, не может.

— Лодок нет, — сказал Та-се-хо.

Смотрит на Облака потряс головой.

— Это... — Он тяжело дышал. Лицо у подменыша всегда было подвижным, но теперь он походил на актера, последовательно де­монстрирующего разные чувства. — Враг действовал в эфире мгно­венно. Он живет в эфире. Драконы...

Гас-а-хо нахмурился. Дмитрий, самый высокий из морейцев, по­качал головой. Он держал над ними щит.

— Я ничего не понимаю, — медленно сказал он.

— Плана не было, — пояснила Смотрит на Облака. — Наш враг — крупный хищник. Добыча высунулась из укрытия, и он ударил. И победил. Но он не привлек Орли.

— Значит, привлечет теперь, — сказал Анеас.

— Да уж наверное! — поддержал Ланторн.

Анеас все это видел. Раньше он никогда не ощущал подобной уверенности. Он понимал свой план, чувствовал намерения врага, знал, как ответить ему. Возможно, это стало результатом шока. Ин­тересно, так ли видел мир и так ли поступал его брат?

— Мастер Смит мертв? — спросил он. — Черт. Ну что ж. Та-се-хо, каноэ сейчас важнее всего.

— У нас нет еды, — безжалостно сказала Ирина.

— Что-то мы сможем спасти. Сушеный горох в воде превращает­ся в просто горох. Мы считаем, что Орли в дне пути от нас, может, в двух. Нападет ли заново с учетом того, что мы побили его в про­шлый раз?

— Да, — сказал Ланторн. Остальные воины согласились.

Анеас почти улыбнулся. Это походило на то мгновение в поедин­ке, когда ты понимаешь, что финт удался. Наверное, он должен был оплакивать павшего дракона, но имя мастера Смита для него оста­лось всего лишь именем, а сейчас он видел способ победить Орли и с трудом сдерживал ухмылку.

— Мы уязвимы перед врагом, — сказал Смотрит на Облака.

— Что бы мы ни делали, — согласился Анеас. — Возможно, мы мог­ли бы задержать его на минуту. Гас-а-хо, у тебя есть заклинание...

Гас-а-хо держался за амулет на шее.

— Да. Может, чуть дольше. Может, намного дольше.

— Лодки, — сказал Анеас.

Та-се-хо посмотрел на плавающие в заливе обломки и ответил:

— Береста не тонет. Вода ей не вредит. Завтра, к вечеру.

— Тогда нужно спасти все, что еще можно спасти, похоронить мертвых и сказать людям, что мы не побеждены.

— А мы не побеждены? — улыбнулась Ирина. — Как хорошо. Мы не побеждены.

Она смотрела на мертвецов и остатки лагеря, и Анеас не понимал, издевается ли она. Та-се-хо улыбнулся ей.

— Мужчины потому так и опасны, что у нас не хватает ума по­нять, что мы уже проиграли.

— Я знаю. — У Ирины были волчьи глаза.

ХАРНДОН

Гармодий мылся — занятие несложное, но из-за обстоятельств ставшее почти опасным. Он стоял по бедра в холодной воде с позаимствованным у кого-то куском мыла, в компании семи десятков голых и почти голых мужчин. Некоторые прихватили с со­бой белье и заодно его стирали. Многие только что оправились от чумы. Харндон оживал. Еще были кашляющие, и к госпиталям на склонах холма в Чипсайде стояли очереди, но уже убрали отряды арбалетчиков, которые охраняли эти госпитали, монахиням ордена Святого Фомы ничто не угрожало, и только нехватка умбротской кости мешала расправиться с чумой окончательно.

Гармодий почувствовал всплеск в эфире, тотчас сотворил закли­нание и весьма внимательно и осторожно осмотрелся — как опыт­ный воин, выглянувший из-за щита. Оказалось, что заварушка про­исходила очень далеко — в реальности. В эфире зелень и золото потемнели, и что-то...

Гармодий бы пригнулся, если бы в эфире можно было спрятаться или вздрогнуть. Вместо этого он скрылся символически, надеясь, что это сдвинет что-то в реальности.

Произошло что-то похожее на взрыв, и его выбросило обратно в реальность.

Он стоял, голый, в реке Альбин, в тени Первого моста Харндона, и отчаянно хотел спрятаться. Но когда это ощущение прошло, Гар­модий вылез из реки, оделся, навестил своих пациентов и пошел в замок.

Дезидерата провела в своей столице меньше недели. Она уже была измотана и вспоминала бурные дни турниров и битв как без­заботные и радостные. С момента своего поспешного возвращения она провела более дюжины заседаний совета и чаще следила, как писцы пишут и запечатывают пергаменты, чем возилась с ребенком, оказавшимся на попечении кормилиц, которых она почти не знала. Ее противник, архиепископ, много сделал, чтобы расправиться с дворцовыми слугами, и теперь она сама беседовала с каждым слугой и офицером в сопровождении сэра Джеральда Рэндома или сэра Ранальда. В комнатах ощущалось присутствие ее мужа-короля, в коридорах воняло ее заточением, а в подвалах замка пахло Эшем.

Она обнаружила, что не любит Харндон, чьи веселая суета и ве­ликолепные корабли пленили ее, когда она впервые приехала сюда в качестве любимой невесты короля. Ричард Фитцрой, исполняв­ший обязанности управляющего при ее дворе, проводил с ней почти целый день.

— Это пройдет, — в очередной раз сказал он.

Она подняла брови.

— Это вы так говорите. Вы стали моим первым другом здесь, и я хочу, чтобы вы оказались правы. Но прямо сейчас я ненавижу это место.

Фитцрой старался не любоваться ее красотой, невозможной для смертной женщины, слишком долго. Поэтому он выглянул в окно. Они были в тронном зале — между официальным заседанием Ма­лого совета и неформальной встречей с главами гильдий выдался небольшой перерыв.

Взгляд Фитцроя упал на увядший букет полевых цветов, висев­ший на ленте.

Он не отводил от него глаз, и она это заметила.

— Здесь даже не убрали.

— Слуги стараются, — возразил Фитцрой. — Стража следит за всеми, мастер Пиэл прислал надежных людей. Успокойтесь, моя королева.

Дезидерата улыбнулась ему со своего трона и тут же вздрогнула, увидев бурое пятно у себя под ногами.

— Он умер здесь, — сказала она, поднеся руку к горлу. — Я хочу увидеть своего сына.

— Но гильдии, мадам. — Фитцрой не снимал доспехов целыми днями.

— Если моего сына убьют, мы погибнем, — возразила Дезидерата и обмякла на троне. — Пресвятая Дева, ну и клушей я стала. Не обращайте внимания, мой милый рыцарь.

Вошел паж и вручил сэру Ричарду записку. Потом появилась Ребекка Альмспенд с вазой фруктов — в основном с яблоками ново­го урожая — и поставила их на буфет.

— Я скучаю по Бланш, — призналась она. — Подозреваю, мы просто не замечали, сколько работы она делала.

Дезидерата улыбнулась, услышав это имя.

— А теперь она императрица. С ней он будет верным и надежным, и у королевства всегда будет хороший друг.

— Моя королева, магистр Гармодий просит аудиенции. — Фитц­рой стремительно вскочил, несмотря на тяжелые доспехи.

— Пригласите немедленно! — Она хлопнула в ладоши. Леди Мэ­ри, некогда известная как «Жестокое сердце», присела, а затем вы­шла и вернулась, ведя под руку магистра.

— Моя госпожа, на севере идет война. — Гармодий опустился на одно колено. — Я чувствую, что нужен там.

— Вам прислали весть? — спросила королева.

Леди Мэри прижала руку ко рту. В конце концов, она была по­молвлена с сэром Гэвином Мурьеном, который командовал силами союза на севере.

— Нет, моя королева. Я просто чувствую сотрясения в эфире.

— Как и я, — призналась королева. — Здесь мы зря теряем время.

Гармодий увидел все: безвкусно украшенный зал, притопываю­щую от нетерпения ножку, перочинный нож, обрывки пергамента, пролитый сургуч. Он снова поклонился.

— Госпожа моя королева, я не могу согласиться. Три тысячи ва­ших подданных, а то и больше, были бы мертвы, если бы вы и я не вернулись.

Королева подперла рукой подбородок, что было совершенно на нее не похоже.

— Кажется мне, что стоит оставить сэра Джеральда на троне, а возможно, и Лиссен Карак отдать ему. Он прекрасно справится. А я хочу на поле боя.

— А как же ребенок? — мягко спросила леди Мэри.

— У него есть няньки и учитель. Учитель! — выплюнула короле­ва. — Хотя единственное, чему он способен пока научиться, — это присасываться к моим соскам.

Некоторые фрейлины тихонько вскрикнули, но королева частень­ко так шутила. Она улыбнулась Гармодию.

— Магистр, я не хочу стать причиной трудностей.

— Мадам, вы воплощение куртуазности, — сказал магистр, — но чума заканчивается, еще пятидесяти фунтов кости хватит, чтобы окончательно с ней расправиться. А север...

— Мы должны вернуться на север, — согласилась королева.

— Ваше величество! — рыкнул сэр Ричард.

— Меня охраняют лучшие рыцари Альбы, — сказала королева, — мое королевство и мой мир в опасности. Почему я здесь?

— Потому что Харндон превыше всего, — пояснил сэр Дже­ральд. — Простите, ваше величество, за постоянное беспокойство и скуку, но если Харндон падет, рухнет все. Красный Рыцарь...

— А что, Красный Рыцарь — ваш король? — крикнула Дезидерата.

— Вы несправедливы, моя королева, — отрезал Рэндом.

— Он отдал нам приказ и мы должны ему подчиняться? Рэндом опустил глаза. А потом встретился с ней взглядом.

— Да.

— Я не нужна здесь, — вздохнула Дезидерата. — Он слишком много берет на себя, твой Красный Рыцарь, император он или не император.

— Возможно, ваше величество. Но все же я считаю, что наше место пока здесь. Величие Харндона еще не восстановлено.

Бекка Альмспенд заговорила:

— Вынуждена согласиться, ваше величество. Харндон необходимо удержать, а ведь на нас еще даже не нападали. В нашем распоряжении едва ли десятая часть тех сил, что были у нас год назад. Посмотрите только на всех этих тварей, которых вы обнаружили во дворце.

Дезидерата откинулась назад и нахмурилась, но через мгновение ее лицо изменилось. Она улыбнулась, и столб осеннего солнечного света озарил ее. Казалось, сияние ее лица осветило весь зал, и ее медового цвета волосы превратились в золотую реку, освещенную звездным изумрудом, сверкающим в простой короне.

— Да будет так, — сказала она. — Но если внешнее благочестие ведет к внутренней святости, значит, и для моего тронного зала это верно.

Она призвала силу и одним ударом изгнала тараканов и крыс, а заодно растворила в клубах благовонного дыма безвкусные укра­шения, оставшиеся со страстной недели.

— Надо было это сделать, когда я приехала.

Гармодий снова поклонился.

— Ваше величество остается хозяйкой в собственном доме. Но я чувствую, что нужен на севере.

— Идите. Идите, дорогой мой. Держите с нами связь. По вашему слову я приду со своей маленькой армией и всеми своими таланта­ми. — Она улыбнулась и протянула руку для поцелуя. — Но сначала позвольте мне дать вам один совет и дайте мне свой.

Гармодий поклонился и приблизился к ней. Она сказала тихо и настойчиво:

— Он попытается убить вас, когда вы будете в одиночестве, вне нашей защиты.

Гармодий взглянул в ее теплые глаза:

— Мадам, уже началось падение драконов, а мне хватит хитро­сти, чтобы спасти свою шкуру. Ну, а если нет, — он мрачно улыбнул­ся, — значит, пришло мое время.

— Мастер Смит всегда был нашим другом, — сказала она.

— Нет. Он враг в обличье друга. Но если я прав, то сейчас все маски будут сняты.

Она побледнела.

— Вы желаете моего совета, мэм?

— Леди Джейн, любовница моего мужа. Беременна.

Гармодий только пожал плечами. Дезидерата прищурилась.

— Я исцелила его от проклятия его сестры, чтобы он смог... — Она осеклась.

— Это ничего не значит для вас, миледи. Щедро одарите ее и от­правьте домой к семье. Обещайте, что примете ее сына или дочь при дворе, когда он или она достигнет совершеннолетия.

— И только?

Гармодий посмотрел на Рэндома — тот отвернулся, и на Ребекку Альмспенд, которая готовилась стать Ребеккой Лаклан. Она только приподняла бровь, как бы говоря: «Как вам угодно».

Гармодий встал на колени и взял руки королевы в свои, как де­лают мужчины, клянущиеся в верности.

— Высокая госпожа, — произнес он на архаике, — вам кажется, что она напала на вас. Но она совсем ребенок и поступила так, как поступила бы любая юная женщина. Отпустите ее, дайте ей возмож­ность быть вам благодарной.

Он понизил голос так, чтобы она слышала его только в эфире.

«Вы не простолюдинка. Месть для слабых. Вы не такая».

«Но я совсем одна! — закричала она молча. — А если они обратят этого ублюдка против моего Константина?»

«Послушайте старого дурака. Она не представляет угрозы. Сде­лайте ее своим другом, и пусть ваши сыновья тоже подружатся».

В реальности она наклонилась вперед.

— Вы мой лучший советник. — Она поцеловала его в лоб.

Гармодий спустился со старой угловой башни, которая слегка склонялась надо рвом, как будто была готова упасть. Во дворе пара конюхов уже держала великолепную гнедую, оседланную и взнуз­данную, с притороченными к седлу походными сумками.

Он испытал сильное déjà vu, ощущение, что действовал не по собственной воле, всплыло настойчивое воспоминание о том, как он спускался по этой же лестнице и выходил из этой же двери — ка­жется, к той же самой лошади. Миновало ли два года или двадцать? Поскольку он поглотил Ричарда Планжере, все воспоминания мерт­веца остались у него. Не меньше дюжины дней, когда он выходил из этой двери и шел к лошади.

Он вдруг задумался — если воспоминания живы, мертв ли сам человек? Что такое на самом деле жизнь и смерть?

Да почти ничто.

Возможно, религия все же права.

Жизнь и смерть. Золото и зелень. Имена, которые люди дают тому, о чем не имеют ни малейшего понятия.

Ему требовалось время, чтобы вернуть Планжере. Его мучили воспоминания, побочный эффект поглощения. Или вся суть состоя­ла в воспоминаниях, а побочным был прилив силы?

Гармодий размышлял об этом, пока конюх ставил перед ним помост для посадки на лошадь, пока кивал в знак благодарно­сти, пока садился в седло. Его ждало шестидневное путеше­ствие — время обдумать многое, на что он раньше не обращал внимания.

Он остановился, не выехав за пределы мощнейших защитных заклинаний замка, и поднял собственные щиты. Многократно про­верил положение и цвет каждого золотого камня в окружающей его магической стене, возводить которую он ежедневно учился у коро­левы, чей разум был совершенно неприступен. Поверх стены он наложил обманные экраны, серию иллюзий и пару сюрпризов для любого злоумышленника. Это была первая серьезная попытка Гармодия задействовать ars magika, которым университет вдруг стал торговать вразнос.

«Возрождение, — подумал Гармодий. — Возрождение герметиче­ского искусства на моем веку, по странному совпадению случившее­ся именно тогда, когда мы, смертные, по-настоящему в этом нужда­лись».

Затем он проверил меч у пояса и щит, висевший у седла. Потому что было одно бесспорное отличие от предыдущего выезда из этих ворот. Сейчас он оказался в другом теле, молодом и сильном, жа­ждущем любви и движения.

«Смелый, — думал он, — но недостаточно смелый, чтобы сказать королеве, что должен уехать, прежде чем наброшусь на нее». Он улыбнулся самому себе, силе своего желания, ее поцелую, до сих пор горящему на лбу, и покачал головой, потому что голова его была достаточно стара, чтобы смеяться над желаниями молодого тела и удивляться его способности побеждать мудрую старую голову.

Он подумал о приворотах времен своей юности. Мое наслажде­ние в возможности доставить наслаждение своей любимой. Моя сила — мое наслаждение силой.

— Идиот, — нежно сказал он. И тронул пятками сильные бока кобылы.

Он спустился с замковой горы и направился в восточный Чипинг, мимо руин епископского дворца и кварталов, опустошенных огнем. Он много возился с бедными и лечил их от чумы, поэтому его все знали. В отличие от прошлой одинокой поездки два года назад, сейчас его и то дело останавливали друзья.

Из-за этого — или по случайному совпадению — он выехал на открытый рынок перед Первым мостом, когда первый из рогатых бросился на людей. На рынке собралось около двух тысяч человек, у сотни фермеров были фургоны и тележки, но встречались и просто мальчишки с мешками лука или девушки с десятком кочанов капу­сты. Торговых судов на реке не осталось — всё способное переме­щаться по воде оказалось в армии.

Он ощутил темноту, и рогатые не застали его врасплох. Они его знали. Двое бросились прямо на него. Он верил в свою многослой­ную защиту, активную и пассивную, достаточно крепко, чтобы про­сто посмотреть на них.

И он увидел.

Он вздохнул и этим призвал силу. Он очутился в своем Дворце и превратил себя в десятерых магистров, и каждый Гармодий полу­чил свою задачу. Двое изготовили бутыли волшебной силы, черпая энергию в его дыхании и вращая ее, как волшебные стеклодувы, а третий взял эти конструкции в герметические когти и располо­жил их должным образом. Другие трое сделали то же самое, собрав силу и обратив ее огнем.

«Потому что все сущее есть огонь и все происходит из огня», — думал Гармодий в тишине своего разума, наблюдая за десятью сво­ими двойниками, работающими с потоками силы, которые он год назад не смог бы даже нащупать, не говоря уже о том, чтобы про­явить их в реальности.

Рыжий человек с оленьей головой, с карикатурно огромными гениталиями и массивными мышцами подошел к фермерской жене, которая набрала в грудь воздуха, чтобы закричать.

Их было семнадцать.

Гармодий поднял правую руку, хотя уже мог обойтись без жестов, и почувствовал, как сила потекла по руке, но и это тоже было всего лишь символом. Он чуть шире открыл глаза и сотворил заклинание.

...Ни слов, ни громкой песни, ни страсти. Сила прошла через него и вырвалась, и каждый из семнадцати людей-оленей оказался заклю­чен в герметический сосуд, и в каждом пылал огненный шар, жаркий, как раскаленная добела сталь, только что из доменной печи. Шары вспыхнули — и горели, пока хватало топлива. Доли секунды.

В вакуум втянулся воздух, что мог бы предсказать любой алхи­мик, и семнадцать раскатов грома слились в один, звук отразился от стен собора, спугнув тысячи чаек и ворон.

Гармодий в одиночестве стоял в распахнутом эфире и искал.

— Эш? — позвал он.

Никто не ответил. Он был готов сражаться, даже в одиночестве, он обыскивал эфирный план города, который ничем не напоминал реальность, его склоны, холмы, долины и выгребные ямы не имели ничего общего с настоящим городом, зато многое говорили о боли, любви, похоти и смерти.

— Черт, — вслух сказал Гармодий. Где-то кричали люди.

Он видел их. Он потянулся сквозь эфир безрассудно, сжигая вра­гов там, где заставал, но некоторые из них уже взорвались, как грибы-дождевики, и семена новой заразы повисли в воздухе.

Он развернул лошадь и поскакал обратно к воротам, чтобы най­ти Ранальда Лаклана. И королеву.

ДОЛИНА ДАЙКСДЕЙЛ — СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Никос, магистр грамматики императорского университета, ipso facto стал главным магистром в армии. В мантии ученого по­верх кольчуги он выглядел не опасным, но удивительно безвредным. На поясе у него висели только столовый нож и пенал. Никос стоял, вглядываясь в неестественную тьму. У него за спиной рубили дере­вья — при свечах, хотя был полдень, а отступающая армия освещала свой путь факелами. В воздухе пахло горящими камнями.

Мастер Никос поправил тяжелые очки. Оруженосец Гэвина дер­жал перед ним книгу. Магистр вывел несколько слов аккуратными готическими буквами, черными магическими чернилами, а потом поднял голову, походя в своих очках с толстыми линзами в деревян­ной оправе на озадаченную сову.

— Я не представляю, что происходит, — признался он Сказочно­му Рыцарю.

— Я тоже, магис-с-стр, — нахмурился Тапио. — Полагаю, один из них упал. Похоже, это был наш-ш-ш с-с-союзник. Жаль.

Магистр облизнул губы, как будто мог почувствовать вкус эфира. Взглянул на Тамсин, которая явилась свежая, как рассвет.

— Мне кажется, никто из них нам не союзник, — сказал он.

Гэвин Мурьен смотрел на запад, поверх площадки, где распола­галась его последняя засада.

— Надеюсь, вы ошибаетесь. Он мне нравится, и он наш союз­ник. — Он впился взглядом в грамматика. — Многим своим союз­никам я доверял меньше.

— Гармодий им не доверяет, а он — magister maximus, — возразил мастер Никос. — Я видел Змея в Дормлинге. Он хорошо притворя­ется человеком, но все же он не человек. Он очарователен и коварен. И похож на сатану не меньше, чем тот, с которым мы сейчас сража­емся. Мой приказ...

— Вот они. — Тапио указал на настоящую волну хейстенохов, которая катилась по лугу к переправе. — Давайте сражаться с чудо­вищами, которые уже здесь.

— Прошу прощения, — рассеянно пробормотал грамматик, входя в свой Дворец.

Гэвин смотрел, как первые тяжелые стрелы полетели в рогатых.

— Мы начинаем проигрывать, — сказал он. — Я помню это чув­ство по другим боям. Проигрываешь не разом. Просто пропускаешь один удар, другой, потом теряешь равновесие, меч скользит в руке, и вдруг ты уже лежишь на земле.

— Мы далеки от поражения, — ответил грамматик. — Его сегодня нет на поле боя.

— Хотел бы я быть в этом уверен, — скривился Гэвин, — или в том, что вы не правы и мы не потеряли дракона.

В камышах на берегу реки хейстенохи наткнулись на закопанные в грязь колья и погибали, пронзенные. Задние ряды давили, загоняя передние в ловушку. Это была идея Харальда Редмида: королевские егеря знали толк в капканах.

Мастер Никос снял очки, вытер их и с треском захлопнул гримуар. Указал куда-то вдаль.

— Мы не проигрываем.

Гэвин Мурьен погладил топор.

— Мы второй день отступаем из Н’Гары. Каждый день мы исполь­зуем новый трюк. Мы учим их воевать. И трюки закончатся раньше, чем у них закончатся трупы. У них нет недостатка в бойцах.

— Возможно, пора немного рискнуть, — ответил морейский маг. Еще раз потянулся в эфир и нахмурился, как будто ему не понра­вилось то, что он почувствовал. Но затем мастер Никос собрал силу — гораздо резче, чем это обычно делают человеческие ма­ги, — разжал пальцы и выпустил тщательно продуманное закли­нание, состоявшее из маленьких сфер сжатой силы, плюющихся молниями. Он направил их за ряд ловушек, и на какое-то мгно­вение все люди на невысоком гребне увидели светящиеся шары над водой.

— Это безумный рис-с-ск! Вы могли привлечь внимание врага!

Мастер Никос смотрел, как тысяча тварей обратилась в пепел за одно мгновение. Это было одно из самых сокрушительных заклина­ний в его жизни. От его улыбки Гэвин вздрогнул.

— Эш — не единственная сила в этом мире, — сказал грамма­тик. — Осторожностью нам не победить. Сегодня наш враг... нездо­ров. — Глаза старика заблестели. — Готов биться об заклад.

— Откуда вы знаете? — спросил Гэвин.

— Полагаю, что мастер Смит на севере слегка его потрепал. Я это вижу. Он потратил больше, чем имел. Пришло время платить по счетам.

Магистр Никос был ученым и был стариком, но сила так и текла сквозь него.

— Что это значит? — спросил Гэвин.

— Я просто написал его имя огненными буквами, а он не отве­тил, — пояснил мастер Никос и сотворил еще одно заклинание. Авангард Эша продолжал умирать. Старый грамматик засмеялся. — Ей-богу, всегда хотел это сделать.

Он поднял руки и обрушил на своих врагов смерть. Он продер­жался всего несколько минут, но за это время погибли все пещерные тролли, и никто не смог защитить их. Хейстенохи горели заживо, большинство стражей успело поднять щиты и выжило, но более крупным тварям повезло меньше. Виверны падали с пылающими крыльями, волна белого огня катилась по боглинам, а Эш не подавал признаков жизни.

Впервые за несколько недель армия альянса удерживала позицию целый день. А потом Гэвин оставил свое пламя гореть и ускользнул под покров ночи, а Тамсин спела песнь обмана, и войско раствори­лось в великих северных лесах, оставив Эшу мертвецов и возмож­ность злиться.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Крылья грифона забили по воздуху, словно хватаясь за него, золотые перья задрожали все вразнобой, седло уперлось Га­бриэлю в живот, и они рухнули вниз. И вот уже львиные лапы по­бежали по земле, поднимая пыль.

Габриэль почти привык к этому. Почти. Почти с нетерпением ждал полета, и желудок не сводило, как когда-то перед уроками магии с матерью.

«Люблю тебя», — сообщил огромный зверь.

В ответ Габриэль вытащил ноги из стремян и крепко обнял пер­натую шею. Грифон довольно заворчал. Ариосто быстро оправился от битвы с Руном и последующего набега на армию нечисти. Но он ел слишком много — половине населения Арле грозил голод из-за непомерного аппетита грифона.

Габриэлю нужно было поговорить с Томом Лакланом. Минуты бежали, времени оставалось все меньше, и ему пришлось сделать это лично. Его встретили аплодисментами, которые, несмотря на войну, славу, усталость и счастье полета, его все еще радовали. Навстречу вышли Бент и Длинная Лапища, который дежурил в этот день. Кор­нер, бальи вениканских моряков, подошел, поклонился и получил клочок пергамента с личной печатью герцогини.

— Как Том? — спросил Красный Рыцарь Длинную Лапищу.

— Да как обычно. Ваше величество.

— Мы готовы ехать? — улыбнулся Габриэль.

— Да вроде того.

Они шли мимо мишеней, на которых учились лучники. Двадцать человек стреляли, еще пятьдесят ждали, и у Габриэля на мгновение сжалось сердце, когда он понял, что почти никого из них не знает — хотя все они были в красном.

Он кивнул Безголовому, который стоял рядом с боглином. Оба держали в руках натянутые луки, готовые стрелять в самые далекие мишени.

— Ты, наверное, единственный боглин во всей Древней земле, — заметил Габриэль, остановившись.

Длинная Лапища положил руку на жесткое надкрылье.

— Урк Моган. На турнире Дракона они с Калли оказались на равных в стрельбе на дальнюю дистанцию.

Габриэль, который, хоть и был императором, не чурался слухов, взял существо за руку.

— Я слышал об этом от Калли. Тебя наняли в войско?

Четыре челюсти щелкнули, но почти беззвучно.

— Он довольно застенчивый, — пояснил Длинная Лапища, он же сэр Роберт Каффель.

— А вот Цапля, — сказал Безголовый.

Габриэлю пришлось на мгновение задуматься. Его бесило, что некоторых людей в собственном войске он ни разу не встречал. Что люди могут умереть у него под началом, а он и не узнает. Он не это­го хотел, когда начинал.

— Большая... честь... — сказал Урк.

— Нам повезло, что ты у нас есть, — отозвался Габриэль. — А у нас найдутся подходящие доспехи?

Длинная Лапища кивнул, как будто это был крайне своевремен­ный вопрос.

— Две девицы Сью и Гропф занимаются шитьем еще со времен Веники. У него будет самая красивая одежда во всем войске, — ухмыльнулся Безголовый.

— Это у шестирукого-то жука, — заметил Типпит. — Как пожи­ваете, капитан?

Габриэль улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Он меч­тал о такой жизни. Это была его семья, которую он собрал сам.

— Раз вижу тебя, Типпит, значит, все хорошо. Цапля? Он из-за Стены?

— Из Хурана, — гордо сказал молодой человек. Поверх хорошей стеганой куртки он надел форменное сюрко, но вместо шосс на нем были штаны из оленьей шкуры и набедренная повязка, а у пояса висел не нож или меч, а небольшой топор.

— Как насчет табака? — спросил Габриэль.

— У меня его нет, — пожал плечами хуранец.

— Я что-нибудь с этим сделаю, — пообещал император людей. Так он и командовал — зная всех до единого, вникая в их жизни. Ему не кланялись. Приятно было это вспоминать.

Цапля усмехнулся и хлопнул его по спине.

— А вот это хорошо.

Лучники отвернулись, пряча улыбки. Пришедшие из-за Стены не привыкли выражать уважение внешне, они верили в равенство, ко­торому даже древние позавидовали бы. Габриэль засмеялся, поло­жил руку на плечо Цапле, а потом познакомился с другими нович­ками: Айрис, высокой девушкой-иркой с ярко-желтыми волосами, и ее побратимами, Элараном и Сиденхиром. Он посмотрел, как они стреляют, и улыбнулся, услышав их слишком правильную высокую архаику.

— Они даже пердят цветами, — заметил Безголовый, — Айрис так точно.

Длинная Лапища добавил:

— Но стреляют хорошо.

— А что вениканцы про них думают? — спросил Габриэль.

— Да все отлично, — ответил Длинная Лапища, имея в виду, что вопрос это непростой и хорошему капитану не стоит его повторять.

Габриэль знал все о вопросах, которые не следует задавать. Вслед за Длинной Лапищей он прошел мимо остальных лучников к укреп­лениям у главных ворот лагеря, где сидели или стояли человек пять­десят в полном доспехе. Двое осторожно упражнялись на боевых мечах. Немного старомодные доспехи, изящные кольчуги без круп­ных пластин выдавали в них окситанцев. Их Габриэль тоже не знал.

Том Лаклан, известный большей части мира как Плохиш Том, стоял на валу в полном доспехе. В Венике он купил новый: велико­лепного иссиня-черного цвета, с латунной отделкой, отполирован­ной до яркого золотого блеска. На латуни был многократно выгра­вирован девиз «Лакланы за Э» и довольно сложное заклинание, которое Габриэль прекрасно видел в эфире.

— Очень хорошо, — сказал Габриэль.

— Да уж, — согласился Том, как будто они проговорили все утро.

— Это караул?

— Ага. Лучники стреляют, рыцари упражняются с мечами и копь­ями. А еще мы тренируем ту маленькую хитрость, про которую ты говорил. Со штурмом моста.

— Моста?

— Ты, конечно, любишь секреты. Но если я вижу мост, я так и го­ворю — мост. Большой мокрый мост, шириной футов двадцать от края до края.

— Ах, этот мост. — Габриэль улыбнулся, отказываясь вступать в игру. — Готов ехать?

— Ага, — кивнул Том и вдруг закричал на поединщиков: — Это еще что такое? Ты вообще рыцарь?

Один из окситанцев нанес очень сильный удар. Другой успел поставить блок. Полетели искры.

— Я не хочу больше терять солдат, — сказал Габриэль.

— Тебе нужны те, кто умеет убивать. А их нужно учить. Это тре­бует времени, снаряжения и крови. Ты сам когда последний раз за меч брался?

— Две недели назад я дрался на турнире. За несколько дней до этого я дрался с тобой, в одних рубашках. Вчера я побил Майкла.

Окситанцы сошлись очень близко — и вдруг схватились вруко­пашную.

— Тебе стоит помахаться с Длинной Лапищей, — заметил Том, — он вчера честно меня побил.

Длинная Лапища был очень доволен собой.

— Я по делу, — сказал Габриэль, — заберу тебя с собой.

— А кто командовать будет?

— Изюминка.

Наступило молчание.

— Ну ладно, — наконец сказал Том.

Габриэлю захотелось его обнять, но вместо этого он спросил у Длинной Лапищи:

— Как насчет поразмяться? У меня с собой только костюм для полетов.

Тот кивнул, перепрыгнул через барьер с ловкостью, необычной для человека старше пятидесяти, и взял легкий бацинет с изящным высоким гребнем и острым клювом. Длинная Лапища был в коль­чуге поверх форменной куртки и дорогой бригантины, обтянутой бархатом.

— В Венике все купили новые доспехи? — спросил капитан.

— Почти, — ответил Том. — Вот ты купил. Или откуда ты взял эту золотую штуку?

Он посмотрел на следующую пару бойцов: сэра Данведа и почти незнакомого Габриэлю рыцаря в великолепном доспехе.

— Это лорд Уимарк? — спросил Габриэль.

— Ага. Данвед заставит его благородную задницу попотеть. Эй, ты чего это?

Габриэль, державший шлем для полетов в руках, надел его на голову и защелкнул застежку.

— Собираюсь подраться.

— А, — улыбнулся Том. — Я-то думал, я все испортил.

Длинная Лапища сгибал и разгибал пальцы латной перчатки. Подошел его оруженосец, красивый золотоволосый юноша лет че­тырнадцати-пятнадцати в новой кольчуге.

— Я никого тут не знаю, — пожаловался Габриэль.

— Это Хэмиш Комин. Из брогатских парней. В нем течет кровь горцев. Он еще вырастет. — Том указал на двух окситанцев: — Это сэр Оливер и сэр Маттеос.

Он посмотрел, как двое новых бойцов обмениваются ударами, а потом расходятся.

— Уимарк, хватит нежничать! Врежь ему!

Но Данвед был значительно сильнее изящного аристократа, и в следующий момент Уимарк оказался в траве, с секирой у горла.

— Все, — крикнул Том, — с поля. А почему Изюминка? У нее нет опыта командования большими отрядами.

— Именно поэтому. Слушай, Том. У меня вас, тех, кому я дове­ряю, может, десятка два. Тех, кто знает весь план. Когда я погибну... если я погибну, все придется делать вам. Изюминка должна на­учиться командовать армией любого размера.

— Так, — сказал Том после паузы. — Ей придется сражаться с па­триархом?

— Да.

— К черту все, — сказал Том, — я хотел с ним сам драться.

— А ты пойдешь со мной и Морганом. Сражаться с Некромантом.

Улыбка расплылась по лицу Тома.

— А вот это дело. И когда?

— Как только мы с Длинной Лапищей закончим. Я не могу допу­стить, чтобы Некромант объединился с патриархом или герцогом Митлийским. — Он наклонился ближе. — Есть мнение, что суще­ствует еще один. Еще один... враг.

— Христос всемогущий. Сиськи Тары. — Безумный взгляд Тома встретился со взглядом его друга. — Еще одна сила?

-Да.

— Нельзя позволить им объединиться. — Том присвистнул. — Итого у нас двадцать дней?

— Или даже меньше. Дю Корс к востоку от Лукрета. Мортирмир определяет местонахождение Некроманта с точностью до дюжины лиг. Пайам вернулся сегодня утром, надеюсь, он пойдет на север от побережья. А мы поедем на запад.

— А что у нас за войско? — спросил Том.

— Гильдейское ополчение, императорская армия и весь гарнизон Арле. Герцогине и Изюминке остаются мое войско, вениканцы и беронцы.

Том потянул себя за бороду:

— Этого мало. Нас и с самого начала-то было немного, а теперь стало еще меньше.

— Мы просто должны охранять Мортирмира. — Габриэль коснул­ся своего забрала. — Но я бы хотел, чтобы Эш заметил все припасы, которые я перебрасываю на запад Галле, и войска, идущие в этом направлении. Нужно, чтобы он решил, будто я возвращаюсь морем.

— Я слышал, он тебя не увидел в последний раз? — Том хмыкнул.

— Не лично меня. Но мы все, особенно Мортирмир, должны пы­лать как солнце, помня о потенциальной вражде. Ну, я надеюсь.

Он опустил забрало и вышел на пружинящую под ногами лужай­ку. Длинная Лапища, выбрав другие перчатки, последовал за ним. Несколько раз согнул пальцы и кивнул, показывая, что все в поряд­ке. Он опустился на колени, и Габриэль отсалютовал ему, болезнен­но осознавая, что за ним наблюдают тысячи людей. Поэтому он был особенно осторожен.

Они долго кружили по полю. Затем Длинная Лапища медленно подошел ближе. Габриэль ударил его, целясь в руки. Длинная Лапи­ща подставил меч и сделал шаг вперед, его клинок скользнул по мечу Габриэля, который отступил назад, пытаясь увеличить дис­танцию.

Длинную Лапищу прозвали так неспроста. Дело было не только в огромной длине его рук, но и в скорости, с которой он двигался. Он походил на огромную кошку. Он снова сократил дистанцию, и кончик его клинка разминулся с шеей капитана всего на три паль­ца. Еще сокращая дистанцию, он двинулся вперед. У Габриэля дрог­нула рука, он был в более уязвимой позиции, и, к его немыслимому ужасу, Длинная Лапища протянул руку между его рук и вырвал у него меч.

Он постоял мгновение, терзаемый уязвленной гордостью. Длин­ная Лапища с поклоном вернул ему меч. Габриэль ненавидел, когда над ним издевались. В детстве ему этого хватило.

— Ты в порядке? — спросил Длинная Лапища совершенно ис­кренне.

Габриэль моргнул, стараясь сдержать иррациональную реакцию.

— Это было прекрасно, — признал он, — просто мне хотелось бы, чтобы это произошло с кем-то другим.

Люди вокруг кричали, Дубовая Скамья колотила в ладоши.

Они поклонились друг другу. Теперь Габриэль стал осторожнее. Он медленно кружил по полю, не обращая внимания на провокации, и старался отступать, стоило Длинной Лапище приблизиться.

— Что ты как баба! — проревел Том.

Габриэль уже забыл, как неприятно, когда тебя оценивают. Но когда Длинная Лапища атаковал простым рубящим ударом, он при­крылся и шагнул вперед. Он немедленно схватил кинжал, когда Длинная Лапища левой рукой дернул его меч. Отпустил меч и уда­рил противника по шлему рукоятью тяжелого кинжала.

Длинная Лапища засмеялся.

— Отлично, капитан.

Габриэль вложил кинжал в ножны — руки дрожали, и отступил, чтобы снова отсалютовать. Длинная Лапища пугал его иначе, чем Плохиш Том. Том мог поранить его, а Длинная Лапища — победить. Габриэль сбился с ритма, потому что понял, чем это грозит. Все де­ло в мышлении.

Впрочем, это относилось и к противостоянию с Эшем.

Он перешел в атаку, нанося двойные удары: раз-два, раз-два. Длин­ная Лапища парировал, но не нападал сам. Он гордился своими чистыми, аккуратными убийствами и никогда не опускался до «сдво­енных» дружеских поединков, когда двое били друг друга в одина­ковом темпе — и умирали бы, будь у них в руках боевое оружие.

Поэтому он парировал и отступал раз за разом. Парировал и от­ступал, ожидая, пока Габриэль выдохнется. Но Габриэль был сыт, недавно женился и только что вылечился от болезни, которая пожи­рала его легкие. Он редко чувствовал себя таким здоровым.

Он нанес три удара подряд. Диагональный, слева направо и вниз: reverse. Справа налево, ровно, на уровне глаз. Mezzano. Длинная Ла­пища отбил его удар, и лезвия острых мечей столкнулись. Габриэль ухмыльнулся под забралом. Убрал левую руку с рукояти и прокру­тил меч, цепляя клинок Длинной Лапищи. Попробовал зацепить его на середине с другой стороны...

И с ужасом и изумлением увидел, как Длинная Лапища протянул руку и поймал его собственный клинок в середине, уткнув кончик своего меча в горло Габриэля. Идеальная контратака.

— Черт! — сказал Габриэль.

— Я всю жизнь мечтал так сделать, — злорадствовал Длинная Лапища, — клянусь Пресвятой Богородицей!

Он громко заорал. В ответ послышались крики. Габриэль поник. Потом решил, что никто не потешается над ним, и поднял забрало. Молодой Хэмиш смотрел на Длинную Лапищу с чем-то вроде обо­жания. Старые мечники колотили его по спине. Этот прием против punta falsa все знали, постоянно обсуждали и тренировали так же часто, как священники читают «Отче наш».

Но раньше никто ни разу с ним не справился.

Габриэль покачал головой и тут увидел человека, который спо­койно полировал лезвие своего меча. Это был Филип де Бозе.

Никто не собирался разговаривать с побежденным императором, поэтому он пошел по траве к де Бозе. Боец встал и поклонился.

— Ваше величество.

— Филип, — император не смог сдержаться, — ты же умер.

— О да. Умер. Не в первый раз, милорд.

Габриэль повернулся и увидел Тома Лаклана за своим плечом.

— Он не любит об этом говорить, — пояснил Том.

Габриэль кивнул, но де Бозе продолжил:

— У меня был амулет. Очень древний. В последний раз он сло­мался. Думаю, когда я в следующий раз поймаю копье, мне конец.

— Как и любому из нас, — сказал Габриэль. Том кивнул, согла­шаясь.

— Я думал, что я храбрый, — де Бозе вздохнул, — а теперь пони­маю, что боюсь смерти.

— Добро пожаловать, — сказал Габриэль.

— Что? — нахмурился Том. — Ты боишься смерти?

— Постоянно. Смерти, разложения, унижения, пыток, агонии, неудачи, успеха... да чего угодно.

— В этом я не сомневался, — хмыкнул Том.

Габриэль кивнул и улыбнулся де Бозе.

— Раз ты жив, оставайся со мной. Эткорт с ног сбивается.

— Мне нужен новый лучник, — сказал де Бозе, вставая, — но я в игре.

— Бери боглина, — предложил Том.

— И возьму. — Де Бозе улыбнулся. — Мне нравится этот жучок. Вы не против иметь его при себе?

— Потерплю, — сказал Габриэль по-горски.

Том не обратил на это внимания.

— Ладно. Думаю, мы все не влезем на твою летающую тварь?

— Нет. Готовьте войско к переброске, а имперцев отправьте по дороге, с едой. — Он указал на схолариев: — Комнина и Майкла я оставлю с Бланш охранять Арле.

— Ага. Это почему? — спросил Том.

— Потому что Майкл — заместитель меня как капитана, а Ком­нин — меня как императора.

— Ну и короновал бы юного Георгия, — сказал Том.

— Забыл, насколько горское общество похоже на империю, — улыбнулся Габриэль. — Надо было.

— У нас есть выборный наследник, — осклабился Том, — и мне не надо отвечать за весь мир. Так, по мелочи.

Габриэль засмеялся. По-настоящему, как не смеялся очень давно.

— Что насчет еды? — спросил Том.

— Прямо сейчас через перевал идет обоз из четырех сотен телег. Ты не думал, где Сью?

— Она велела мне не спрашивать. — Том слегка улыбнулся. — Мы все еще вместе... ну, ты знаешь. А как врата?

— Я не думал, что мне придется кормить беженцев. Хотя бы не так много. В остальном все хорошо. Ну, кроме того, что Эш побежда­ет, Некромант никуда не делся, а Гармодий с месяц назад решил, что есть еще и третья сила, которую пока не видно. Ну и чума не побе­ждена. И что-то мы еще забыли. А так все хорошо.

— Я бы поболтал с тобой еще, — засмеялся Том, — но у меня ку­ча дел.

Габриэль вернулся к Ариосто, который обгладывал уже не узнавае­мые останки жирного тельца. За ним никто не пошел: войско всегда было семьей и оставалось ею, здесь ему придворные не требовались.

На Ариосто уставились два мальчика. Один предложил поймать грифона за поводья.

— Не вздумай, — улыбнулся Габриэль.

Мальчики убежали и оставили его одного. К счастью.

— Ты их убиваешь, прежде чем съесть? — спросил он.

Ариосто мурлыкнул. «Обязательно».

Габриэль кивнул и оперся спиной на седло. Посадочная площад­ка служила также плацем, и он видел почти весь лагерь. Долговязая женщина целовалась с Безголовым, думая, что их никто не видит. Двое лучников дрались, обмениваясь сильными и резкими удара­ми, — но, кажется, не всерьез. Дубовая Скамья болтала с Цаплей. Кто-то шел в нужник, кто-то стирал белье, ел, стрелял из лука или махал мечом. Двое кузнецов подковывали коней.

Пока он смотрел, все начало меняться. Раздался свисток; в центре лагеря, рядом с командирскими шатрами, разом рухнули палатки целого копья — раз, два, три. Шатер примипила качнулся взад и впе­ред, и с него начали снимать полотнища внешних стенок. Зазвучала труба. У них появился новый трубач — из Харндона. Габриэль ни­когда не видел этого парня, и ему вдруг страшно захотелось пойти и познакомиться с ним.

Новый трубач был чертовски хорош. Сигнал «снимайте лагерь» летел над травой, и палатки опускались одна за другой. Некоторые из ветеранов увидели императора и сделали правильный вывод.

Харальд Деркенсан, одетый в одну только длинную красную ту­нику, подбежал к началу строя льняных палаток и дунул в золотой свисток. Из палаток повыскакивали здоровенные вояки.

У Габриэля при виде всего этого рвалось сердце. На глазах вы­ступили слезы.

«У меня никогда этого больше не будет, — подумал он, — будут любовь и власть, но этого не будет».

«Почему ты грустный?» — спросил Ариосто.

Габриэль забыл, что чудовище чувствует его эмоции, а иногда даже мысли.

«Я люблю этих людей», — пояснил Габриэль. Он никогда не по­зволял себе так думать.

«Конечно, любишь», — радостно согласился Ариосто.

Габриэль рассмеялся. Глаза жгло, он вытер щеки и почувствовал себя дураком. Они взлетели без лишнего шума, и, пока Ариосто медленно набирал высоту, Габриэль смотрел на вереницу телег, ми­новавших перевал чуть южнее. Одна тяжелая повозка потеряла колесо, и весь обоз остановился прямо в горах. Вокруг повозки со­брались люди.

Он не видел перевал, ведущий в Этруссию, но знал, что в ста пяти­десяти лигах к югу новый патриарх Рума, Люций ди Биччи, продви­гался на север так быстро, как только мог. Он хотел присоединиться к армии герцога Митлийского, который спрятался за четырьмя лигами укреплений, окопов и бастионов в начале длинной долины у озера Дард. Их объединенные силы составляли двадцать тысяч человек.

У герцогини и Изюминки вместе набралось бы около восьми ты­сяч.

Но позади него, на равнинах Галле, оказался в ловушке древний колдун, которого люди называли Некромантом. По крайней мере, на пергаменте дело обстояло именно так. Никто точно не знал, что он может сделать на поле боя. Превратить армию людей в нежить?

Габриэль покачал головой, сидя в седле. Он не знал, но собирал­ся узнать.

Под великолепными крыльями Ариосто граф Зак отсалютовал золотой булавой и двинулся на север, в сторону Арле. Его всадники составляли острие длинного копья людей, которые выстроились в ла­гере, почти исчезнувшем за час. Костры погасли, кузнецы подковали последнюю лошадь. Габриэль коснулся бока Ариосто, и грифон лени­во повернул на север. Сразу за следующим гребнем клубилась пыль.

Изюминка и ее люди шли принимать командование.

Справа развернулось войско Святой Екатерины, готовое к похо­ду. Кости были брошены.

Габриэлю хватило времени поесть и сменить летный костюм на красный камзол и шелковые шоссы. Держа под руку Бланш, он вер­нулся в большой зал и низко поклонился леди Клариссе, которая была, если уж на то пошло, даже моложе императора. От голода ее каштановые волосы и чистая кожа почему-то сияли еще сильнее. Она казалась такой же худой, как и все ее люди, а коричневое шер­стяное платье было почти таким же простым, как у служанок, если не считать вышивки коричневой шелковой нитью. Как и Бланш, леди Кларисса надела рыцарский пояс с бляшками как символ вла­сти, но, в отличие от Бланш, привесила к нему меч.

Бланш наклонилась к Габриэлю:

— Я тоже хочу меч. И научиться им пользоваться.

Габриэль сделал пометку на восковой табличке и показал ее Майклу — тому хватило ума не рассмеяться. Кларисса улыбнулась, когда увидела Габриэля, а Бланш и Кайтлин улыбнулась еще шире. Жестом подозвала их к помосту в зале, где стояли тяжелые кресла для всех, включая сэра Майкла.

Джулас Кронмир, одетый в зеленое, передвигал маленькие дере­вянные блоки по большой карте Арле и Галле, хотя пара монахов продолжала рисовать карту, добавляя детали и чертыхаясь, когда непросохшие чернила смазывались рукавом.

— Все готово, — сказал Габриэль. — Том идет сюда со своим отрядом и ополчением гильдий Харндона. Изюминка и герцогиня забирают остальных солдат. Мастер Кронмир, как я понимаю, вы хотите сопро­вождать Изюминку? Если так, то у вас есть около часа на сборы.

— В бою против Некроманта от меня мало проку, — согласился Кронмир, — но меня беспокоят вести из Этруссии. Вы читали жел­тые сведения?

Кронмир помечал всю императорскую переписку цветовым ко­дом. Желтая метка предназначалась для самых секретных текстов — по той простой причине, что Кронмир думал, будто большинство людей сочтет секретным цветом красный.

Габриэль кивнул, но все же попросил краткую выжимку.

Кронмир пожал плечами и указал на Мортирмира, который с озорным видом создал поле мерцающего, искрящегося черного цвета.

— Мне казалось, мы не использовали черный, — заметил Габ­риэль.

— А мы и не использовали. И к чему это нас привело? — дерзко ответил Мортирмир. — Я практикуюсь.

Кронмир, несмотря на мерцающее эфирное поле запретной магии, блокировавшее все спектры, наклонился и заговорил шепотом:

— Мы все согласны, что мастер Смит не особенно откровеннича­ет про наших противников? — уточнил главный шпион.

Габриэль, как и все люди, ненавидел снисходительность, но все же жестом велел продолжать.

— У нас сложилось впечатление, что Некромант был нашим глав­ным противником в Древней земле. Но у нас появилась информа­ция, опровергающая это. Одна из возможностей заключается в том, что Некромант представляет... мятежных одайн, бунтующих против воли, которую мы считаем «главным» одайн.

— Это вообще возможно? — удивился Габриэль.

Кронмир оглянулся на окружающий их черный пузырь.

— Мастер Мортирмир говорит, что да.

Габриэль проглотил проклятие. Кронмир покачал головой.

— Я думаю, что существует еще один игрок. Мне больше не ка­жется, что патриарх Рума — орудие Некроманта. У меня есть кое-какая информация о Люции ди Биччи, могу ли я ее изложить?

— Пожалуйста, — разрешил Габриэль.

— Биччи — профессиональный солдат. Он был архимандритом и, возможно, даже монахом. Несколько лет назад он отправился на восток, чтобы найти Иерусалим. Вернулся он другим человеком — очень религиозным и очень обаятельным. И обрел чародейские спо­собности.

— Он одержим? — спросил Габриэль.

— Герметические силы здесь встречаются гораздо реже, чем в Альбе, милорд. Магистр Петрарка, Аль-Рашиди, знаменитый астролог-яхадут Юсуф бин Маймум. Их дюжина в каждом поколении, а ведь население здесь в десять раз больше. И тут нет никого похо­жего на наших ведьм.

— Или мага, — сказал Габриэль с мрачной улыбкой.

Кронмир склонил голову.

— Ну? — спросил Габриэль. — И каков итог?

— Ваша светлость, дело в том, что у нас здесь может быть три противника или тридцать. Некромант сделал первый ход в сторону врат. Был ли он лучшим игроком? Или просто наименее аккурат­ным? Или самым отчаянным?

— Он не закончил, — возразил Габриэль.

— Допустим. Но если Некромант представляет собой фракцию мятежников в объединенном разуме одайн...

— Что это значит, Джулас?

— Каждый червь есть часть большего... объединения.

— Ясно. Единая воля.

— Но у Мортирмира есть теория о восставшей воле, — продол­жил Кронмир. — Пожалуй, стоит добавить, что в прошлом... скорее всего, Некромант — тот, кто искал... доказательства. Сведения о ра­боте врат, их местонахождении, их связи, если можно так выра­зиться.

Габриэль молча переваривал это.

— Если бы все эти чудовищные силы были всего лишь государ­ствами, играющими в обычную игру королей, я бы предположил, основываясь на том, что вижу, что Некромант не одинок. У него был союзник, вместе с которым он собирался работать. Всегда. Могу я порассуждать?

— А за что я тебе плачу? — заметил Габриэль.

— Я не обладаю разумом силы, но что-то мне подсказывает, что Некромант стремился и, возможно, стремится до сих пор либо к по­бегу отсюда, либо к примирению с волей. Возможно, и то и другое.

— Даже у Бога есть мятежные ангелы, — сказал Габриэль. — Вы­ходит, патриарх — марионетка этой воли?

Кронмир положил руки на стол, и на них упал странный мерцаю­щий черный свет щита.

— Может быть. Я хочу отправиться на юг с госпожой Элисон и вступить в контакт с... со своими людьми. Мне нужна дополни­тельная информация.

— Чего ты боишься? — спросил Габриэль.

— Ужасного сюрприза в день открытия врат, — ответил шпион. — Боюсь, что мы пешки в чужой игре.

Габриэль почесал бороду.

— А я боюсь потерять тебя. Может быть, ты второй по важности человек в империи, после меня.

— Сир! — Кронмир вздрогнул.

— Знание — сила, Джулас. И ты держишь в руке все нити знания.

— Ваша жена... адепт. Все птицы-посыльные ее знают. Сэр Майкл очень умен, если бы он не был лордом, я бы нанял его, чтобы соби­рать сведения.

— Знаешь, Джулас, есть что-то ужасное в том, как ты, человек, который несколько раз пытался убить меня, говоришь, что моя жена и мой лучший друг... хороши.

— Это так, — заверил его Кронмир.

Габриэль засмеялся и смеялся очень долго, пока у него не забо­лели бока, потом вытер глаза и посмотрел на начальника своей разведки.

— Хорошо. Отправляйся с Изюминкой. Мне нужны регулярные отчеты.

— Да, ваша светлость.

— Но сначала у нас есть одно дело, — улыбнулся Габриэль, стук­нул жезлом, а в эфире, в своем Дворце, махнул Мортирмиру, и тот щелкнул эфирными пальцами.

Щит рухнул. Все в зале смотрели на них. Невозможно создать мерцающий черный шар в многолюдной комнате, не привлекая ни­чьего внимания.

Фрэнсис Эткорт в доспехах вошел в зал во главе шеренги рыца­рей и оруженосцев. Они встали перед креслом Габриэля двумя стальными рядами. Тоби нес низкий деревянный табурет с замыс­ловатой подушкой, на которой красовался древний герб Арле. Бланш сняла с головы простой золотой обруч. Габриэль кивнул архиепи­скопу Арле, который тоже участвовал в заговоре.

— Леди Кларисса де Сартрес, подойдите к императорскому тро­ну, как бы он ни выглядел, — сказал Габриэль.

При появлении мерцающего черного шара все разом заговорили, а теперь также разом замолкли. Леди Кларисса, исполняющая обя­занности герцогини Арле, встала, прошла между рыцарей и опусти­лась на колени на подушку.

— Своей древней властью я возвращаю вам корону Арле, отня­тую галлейцами, в знак чего жалую вам этот обруч.

Он встал, низко поклонился архиепископу и протянул ему обруч. Архиепископ кивнул в ответ, взял обруч и с молитвой возложил его на голову Клариссе.

Габриэль поклонился еще раз. Кларисса поднялась.

— Если мы победим, устроим коронацию. Помазание, мантию, хор, славословия и все остальное. Но дело сделано, вы — королева Арле.

Кларисса склонила голову.

— Мой отец отдал бы за это жизнь, — тихо произнесла она.

— Знаю. Может, вы и королева Галле тоже. Но, как я понимаю, сей­час этого никто сказать не может. Я бы хотел оставить сьера дю Корса коннетаблем и регентом, пока мы не определимся, как будет лучше.

— Вы не собираетесь выдать меня замуж за одного из своих ры­царей? — спросила Кларисса.

Бланш поморщилась. Габриэль улыбнулся.

— Вы победили Некроманта. Вы защитили свой замок от всех. Не думаю, что вам нужен мужчина, чтобы стать сильнее.

— Сегодняшний день останется в истории, — сказала Кларисса.

Габриэль протянул руку, и она обнаружила, что ее кресло поста­вили рядом с Бланш. Она села.

— Мастер Кронмир, — позвал Габриэль.

— Мой господин? — Кронмир оторвался от письма.

— Подойди сюда.

Кронмир прошел между рыцарями и преклонил колени.

Фрэнсис Эткорт держал пару золотых шпор.

Габриэль обнажил свой длинный боевой меч.

— Этим ударом я посвящаю тебя в рыцари. Несмотря на твои сомнительные методы, ты предотвратил два убийства и бесчислен­ное множество покушений. Твоя работа неоднократно помогала нам и империи получить преимущество над нашими врагами. Твое му­жество стало бы легендой среди моих рыцарей... если бы им было позволено знать, что ты делаешь.

Кронмир пытался казаться невозмутимым, хотя был явно потря­сен. Он с трудом понимал происходящее.

Тоби надел на Кронмира пояс, а Эткорт — шпоры.

— Другие убийцы будут завидовать, — очень тихо сказал Габ­риэль.

Майкл наклонился к Кайтлин и прошептал:

— Два предотвратил, два устроил сам. Это же ничья.

Кайтлин хихикнула. Кронмир покраснел. Он встал, отсалютовал мечом и вернулся к своим картам; золотой пояс сиял.

— Тоби, — позвал Габриэль.

Оруженосец, разливавший вино, замер.

— Иди сюда.

Сердце Тоби забилось очень быстро. Странно было не надеяться. Особенно когда он увидел, что королева Кларисса улыбается, что Фрэнсис Эткорт держит в руке еще одну пару шпор, что Бланш сияет.

— На колени, — велел император.

Того, что было потом, Тоби не смог запомнить.

Пятнадцать минут спустя он вернулся наверх — собирать вещи императора. Анна Вудсток спряталась за дверью.

— Эй, я переодеваюсь!

— Он уезжает, — сообщил Тоби. Взял бритву из связки, которую одолжил маршал, положил ее в большую седельную сумку. Бритва, полотенце, мыло, небольшой горшок, чистая рубашка, чистые брэ...

— Во имя Святой Екатерины! — воскликнула Анна. — Я тоже еду? Я только что переоделась в женское.

— Ну, переодевайся обратно, — бессердечно заявил Тоби. — Мы поедем через час. Или оставайся и прислуживай госпоже Бланш и мастеру Никодиму.

— Нет, спасибо.

— Чистую рубашку надо? — спросил он, заглядывая в корзину с доспехами, чтобы проверить свою кольчугу.

— Да.

Тоби взял одну из своих и швырнул через дверь.

— Подглядывать не буду. — И продолжил собираться, стоя к две­ри спиной.

Через минуту Анна появилась в камзоле и шоссах.

— Чистая рубашка — это невероятно. Я перед тобой в долгу. Гос­поди, что это на тебе?

— Рыцарский пояс, милая, — поклонился он.

— Он посвятил тебя в рыцари? — присвистнула она.

— Теперь ты оруженосец, так что тебе повезло, я делаю твою ра­боту.

Анна осторожно обняла его.

— Придет и твоя очередь, — сказал Тоби, стараясь не слишком откровенно наслаждаться целомудренными объятиями. Анна кив­нула, тоже стараясь не увлекаться. На короткое мгновение ей захо­телось коснуться губами его губ, но она отогнала это желание.

Габриэль сидел с мастером Юлием и диктовал один приказ за другим. Свитки громоздились кучами, как черепа, оставленные за­воевателем древности.

Бланш сидела в углу с восковой табличкой из шести частей и под­сказывала Габриэлю:

— Вениканские егеря.

— Черт, — отозвался он и продиктовал приказ — очень вежливое предложение задействовать вениканских егерей или кого угодно другого, чтобы найти скот, захваченный Тьмой, накормить его и на­поить. — Очень трудная и бесславная работа, — сказал он, закончив диктовать.

— Отложить ее? — спросил мастер Юлий.

— Надеюсь, конец света не наступит через двадцать два дня, — вздохнул Габриэль, — значит, нам понадобится еда. Нужно будет доставить ее в Альбу и накормить Брогат. Если новой королеве Ар­ле удастся сберечь достаточно бывших немертвых, они смогут со­брать урожай и отправить его.

— То есть ты обираешь северную Этруссию, чтобы прокормить Арле? — спросила его жена.

— Совершенно верно, — ответил он. — Если мы проиграем, все это не будет иметь значения. Но мы ведь можем рассчитывать и на успех.

— Потому что тебе нравится побеждать, — серьезно сказала она.

— Потому что все мы любим побеждать. Особенно когда альтер­натива — смерть. Теперь повозки. Мне нужны все.

— Ты ужасный тиран, — заметила Бланш.

— А сейчас и нужен тиран. Может кто-нибудь отправить записку капитану Парменио? В Венику? И копию дожу? Нам понадобятся все корабли, которые они смогут найти, и еще конвой из военных кораб­лей, чтобы перевезти провиант. Парменио знает наши шансы. Думаю, он разбирается в морских чудовищах лучше любого другого.

— Жизель не понравится, что ее обошли, — сказала Бланш.

— Я обязательно все расскажу Жизель перед отъездом.

Приказы продолжились.

Вечером прибыл отряд императора. Мастер Никодим полностью и с наслаждением погрузился в императорское хозяйство. Тоби и Ан­на с удовольствием спихнули на него все дела. Граф Зак с золотой булавой в руке распоряжался распределением муки и сухого гороха на сто телег. Остальные телеги встали лагерем. Все уцелевшее опол­чение Арле вышло с копьями в руках охранять самый большой запас продовольствия в герцогстве. Арлейцы, казалось, стали выше.

Северяне выехали навстречу заходящему солнцу, оставив шесте­рых для охраны императора. Остальные не задержались, как и харндонские гильдейцы, и пятьдесят фургонов с припасами, которые шли с армией. К ночи они оказались в десяти лигах к востоку, почти там, где весной случилось ужасное сражение между герцогом Арле и Некромантом.

Арьергард, сэр Георгий Комнин со своими схолариями, одетыми в алые плащи и кольчуги, прибыл последним. Пажи ждали, чтобы забрать лошадей, Комнин преклонил колени перед своим императором.

Габриэль сидел в холле с Бланш, Майклом и Кайтлин. Фрэнсис Эткорт стоял на страже, Адриан Голдсмит, ныне оруженосец Эткорта, рисовал, не снимая доспеха. Епископ Арле поклонился Габриэлю и указал на подушку.

Император встал и вернул поклон.

— Георгий Комнин, — тихо сказал он, — я собираюсь сделать вас коронованным цезарем.

Комнин пробормотал богохульство, которое поразило бы его же­ну или сестру.

— Другого времени не будет, — пояснил Габриэль. — Я могу уме­реть завтра. Это ясно?

— Да, — ответил Георгий Комнин. — Мой двоюродный дед был императором.

Смысла в этих словах не было, просто они первые пришли ему в голову.

— Совершенно верно, — подтвердил Габриэль.

С наступлением темноты Том Лаклан и остальные рыцари импе­ратора въехали в цитадель Арле. Им сразу предоставили комнаты. Габриэль встретил Тома в холле, якобы инкогнито, чтобы сэконо­мить время.

— Немедленно спать, господа. Мы уедем на рассвете.

— Я думал, мы будем ехать всю ночь, — сказал Том. — А тут у вас праздник, если мне глаза не изменяют.

— Это не я решил. Мы только что короновали Георгия как цезаря. Император-наследник.

— Тогда я просто выпью с ним, прежде чем завалиться спать, — за­смеялся Том, — или ты уместишь свою задницу в седло, и мы уедем.

— Я хочу ехать утром, а я здесь император.

Габриэль был слегка пьян.

— Ты просто хочешь Бланш. Но кто я такой, чтобы тебя в этом винить.

Но, несмотря на все ласки, Габриэль оделся и даже почти влез в доспех еще до восхода солнца. Он поцеловал жену.

— Я вернусь. Через две недели, надеюсь.

— Мне что, правда придется быть императрицей? — вздохнула она. — Одной?

— У тебя есть Георгий, Кларисса, Майкл, Кайтлин и Никодим. И мастер Юлий. Но вообще да, любовь моя.

— Год назад я работала прачкой. Строго говоря, как ты любишь выражаться, я была прачкой всего четыре месяца назад. — Они до­стигли той стадии отношений, когда оба перенимают все любимые словечки друг друга, как, например, вот это «строго говоря».

Он снова поцеловал ее.

— Это было тогда. А сейчас наступило сейчас. — Он вышел, и глаза у него были сухие.

Джок Макгилли гладил. Плохо. Бланш почувствовала искуше­ние, но не поддалась ему. Вместо этого она, несмотря на ранний час, отправилась в скрипторий, зашла в вольер, покормила всех птиц, потом села и начала читать принесенные ночью письма.

Внизу, во дворе, Габриэль, уже в доспехах, смотрел, как Анна подводит Ателия, высокого черного жеребца, к подставке для посад­ки в седло. Майкл держал поводья.

— Поверить не могу, что ты меня бросаешь, — сказал он.

— Теперь ты Мегас Дукас, — ответил Габриэль. — Хватит учить­ся. Вы с Бланш теперь стоите у руля.

— Давай ты возьмешь руль, а я пойду охотиться на Некро­манта?

— Дело в том, что я, пожалуй, третий или четвертый из магов-людей в этом мире и нам предстоит упражнение в герметическом искусстве. — Габриэль перекинул ногу через спину могучего коня, который слегка присел.

— А Том тогда почему едет? — спросил Майкл. Он знал, что это похоже на нытье. Он ныл.

— Потому что он умеет убивать лучше всех, кого я знаю. — Га­бриэль поерзал в седле. — А поскольку вы с Томом одинаково недо­вольны, я, наверное, все сделал правильно.

— Том просто злится, потому что ты выбрал Изюминку.

— Помогай Бланш, — велел Габриэль, забирая у Тоби, то есть у сэ­ра Тобиаса, белый командирский жезл, — молись за победу. Следи...

— Чтобы тебе пересылали выжимки из всех новостей. Я знаю. — Майкл похлопал Габриэля по бронированному колену. Оба улыбну­лись.

На другой стороне двора Том Лаклан в своем иссиня-черном до­спехе запрыгнул на спину боевого коня высотой в восемнадцать ладоней. Все громко заорали. Плохиш Том отдал приказ, и личная свита Габриэля, состоящая из рыцарей и лучников, выстроилась в аккуратную колонну по двое. У каждого была при себе заводная лошадь. Когда-то этот отряд состоял из четырех копий, теперь их было двадцать: двадцать опоясанных рыцарей, оруженосцев в доспе­хах, двадцать самых опытных лучников, двадцать пажей-ветеранов, все в бацинетах с накрученными на них платками и кольчужных рубашках, все с легкими арбалетами.

Адриан Голдсмит, художник и оруженосец Эткорта, вынес знамя с тремя lacs d’amour в черненом поле. Оно вилось и билось на утрен­нем ветру. Анна Вудсток ждала сэра Габриэля вместе с новым тру­бачом, этруском Алессио Монтеверди, высоким, долговязым и до смешного начитанным. Габриэль почти не знал его — его наняла Изюминка в Вероне. Позади него стоял новый паж, островитянин Йон Ганг, коротконогий и веселый. Он вступил в отряд после коро­нации, прежде служил двум другим рыцарям и был готов стать оруженосцем. Казалось, что алое сюрко ему непривычно, и, един­ственный из всех, он сдвинул шапку на затылок.

Отряд вышел из ворот. Внизу, на равнине, граф Зак приказал своим вардариотам выстроиться по четыре. Их было почти триста человек.

— Майкл, — Габриэль сунул руку под нагрудник и протянул свиток пергамента своему бывшему оруженосцу, — отдай Бланш, если я не вернусь. И ключ. — Он снял с шеи цепь.

Выглядел ключ неказисто.

— Если мы проиграем, бери Изюминку и уходи. Оставьте Клариссу здесь, это место защищено магией не хуже Лиссен Карак, а то и лучше. Понимаешь? Это не просто приказ, это наша единственная надежда.

— Понимаю. А если Изюминка тоже проиграет?

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да, — ответил Майкл.

— У тебя будет выбор. Оставайся здесь, пока все не рухнет, или иди и умри в Лиссен Карак. Надейся на чудо. Эш может оказаться дураком, Гэвин и альянс могут победить даже без нас. Да и чудо может случиться. Но для меня ничего не изменилось, и нам нужно выигрывать раз за разом, чтобы хотя бы получить доступ к игре. И прочти всю желтую информацию. Каждое слово.

— Желтую? Желтую...

— Да, ты вообще не знал, что есть желтая. Прочитай обязательно.

— Ладно. Ты победишь.

— Пожалуй, да, — улыбнулся Габриэль, — за это меня и любят.

Майкл отвернулся и увидел Моргана Мортирмира, слившегося с юной женой в страстном объятии. Оно никак не прекращалось, и постепенно вокруг начали смеяться. Мортирмир опомнился и вспыхнул. Лицо его стало ярко-алым, а на кончиках пальцев за­жглись язычки пламени. Танкреда блаженно улыбнулась.

— Поехали, — сказал Габриэль. Но стоило этим словам сорваться с его уст, как на лестнице в холле появился Кронмир, за ним следо­вала Бланш. Железный стук кованых копыт под решеткой ворот казался шагами самого рока.

Кронмир подошел к императорскому коню и протянул Габриэлю записку, снятую с птицы. Габриэль читал, пока Бланш спускалась по ступенькам. Она взобралась на подставку и стала ждать.

«Мастер Смит мертв».

Габриэль обнаружил, что плачет. Он посмотрел на Бланш, и она посмотрела на него в ответ.

— Возвращайся с победой, Габриэль.

«Габриэль. Когда-нибудь, может быть даже завтра, ко мне приле­тит птица с вестью, что мертв ты. И ты будешь ожидать, что мы просто пойдем дальше».

Она поцеловала его.

— Чуть не забыла, — сказала она, показывая ему рукав из чисто­го шелка, ловко споротый с прозрачной свадебной рубашки и укра­шенный его девизом.

Увидев рукав, он сразу понял, откуда он, и улыбнулся. Подал левую руку, и она натянула шелк на его позолоченные доспехи и при­вязала к его красному сюрко. Все идеально сошлось. В конце концов, она была швеей.

— Люблю тебя. — Он снова ее поцеловал.

Затем поднял свой белый жезл и указал на ворота.

— Вперед.

Он помахал Бланш, она разок махнула в ответ, и он уехал.

В полдень он пересел с Ателия на Ариосто и пролетел над рав­нинами Арле. Он уже различал высокий хребет, на котором король Галле не смог принять свой последний бой, он видел лагерь армии Галле, оборонительные рубежи, заросшие сорняками, но четкие и чистые. Большинство галлейцев погибли, они не были нужны одайн. Но один из голых голодных выживших немертвых вполне мог оказаться королем Галле. Майкл получил соответствующий приказ.

Было странно заниматься разведкой самому, но он умел летать на грифоне и смог бы защититься в случае чего. Он увидел харндонцев и северян под командованием Харальда Деркенсана, бегущих быстрой рысью, спустился по ленивой спирали и помахал им. Они приветствовали его, и он полетел дальше, выбрал им место для ла­геря и приземлился, чтобы поговорить с Деркенсаном. Первые всад­ники графа Зака подошли поздним вечером, но костры уже горели, и над ними висели котлы с едой. Было прохладно и сухо, так что палатки не ставили. Не было даже шатра для императора, и окапы­ваться они не стали.

Габриэль спал между Анной и Йоном Гангом. Проснувшись в тем­ноте, он обнаружил на одеяле иней. В Арле начиналась осень. Он встал, потянулся, сказал Анне, что не собирается бриться, и начал надевать доспехи с помощью Ганга.

Паж прекрасно выполнял свою работу — но иначе его бы и не выбрали для императора. Анна принесла горячий сидр. Когда они выдвинулось, солнце только встало.

— Двадцать один день, — сказал Мортирмир, когда они подня­лись на первый за день скальный гребень. Некоторое время они ехали вместе. Позади них раздраженно рявкнул, а затем коротко вскрикнул Ариосто — он был голоден.

— Вы когда-нибудь думали, насколько мы сильны? — спросил Мортирмир будто бы невзначай.

— Постоянно.

— Неужели? — уточнил он своим самым противным голосом, подразумевающим, что он гораздо умнее собеседника.

— Ну, я император, и хотя император может лишиться власти, в нынешней ситуации она почти неограниченна...

Мортирмир махнул рукой, прерывая его.

— Это светская власть, — сказал он, как будто возможность ко­мандовать целыми народами и армиями не имела никакого значе­ния. — Я имею в виду магию. Реальную власть.

Габриэлю удалось слегка улыбнуться.

— Пожалуй, я задумывался об этом.

— Лот мертв, — сказал Морган.

— Это я тебе сообщил.

Разговаривать с Мортирмиром было непросто.

— Мы с вами, несомненно, самые могущественные маги из ныне живущих. Ну и Гармодий, — Мортирмир упомянул королевского мага, как будто только что его вспомнил.

— Ты считаешь себя могущественнее Гармодия?

— На порядок, — нахмурился Мортирмир. — Вы вообще оцени­вали свои силы после того, как мы лишили Некроманта душ? — Он засмеялся. — Я почти бог. Я могу быть где угодно, делать что угодно. Думаю, что вы тоже.

— Есть ограничения. — Габриэль спрятал улыбку.

— Правда? Кроме наших собственных представлений об этике? Правда? — Он улыбнулся. — Мне кажется, что нет никаких ограниче­ний для мастерства, Габриэль. Я думаю, что вы достигли точки, в ко­торой горизонт бесконечен и нет ничего, кроме воли. Точки, в которой мы... я... вы... становимся единственным, что определяет реальность.

— Я так думал лет с тринадцати, — сказал Габриэль. — Это пре­красная позиция, если хочется оправдать что-нибудь совершенно чудовищное.

Мортирмир резко упал духом.

— То есть это не оригинальная мысль?

Габриэль на мгновение задумался.

— Нет. Но слышать ее от самого могущественного мага в мире страшнее, чем от большинства семнадцатилетних.

Позади послышалось громкое фырканье, и Плохиш Том навис над ними. Даже верхом он казался немыслимо огромным.

— Любой болван может взять все, что хочет, — сказал Том, — но надо это удержать. И следить за своим тылом. Отними у мужчины женщину, отними землю, убей его мать. Посмотрим, что ты полу­чишь.

— Я не говорю о силе оружия, — снисходительно ответил Мор­тирмир, — я говорю об изменении реальности.

— А ты не держи меня за дурака, сэр Морган. Не такой уж я ду­рак, хоть и говорю по-горски. Сила оружия меняет реальность, у лю­бого покойника спроси. — Плохиш Том поднял брови.

— Ты мне угрожаешь? — Мортирмир прищурился.

— Нет уж, парень. — Том ухмыльнулся. — В том и разница между нами, что, если мне надо, чтобы кто-то умер, я не стану об этом бол­тать. Я просто его убью.

— Господа! — весело сказал Габриэль.

Мортирмир не обиделся.

— Интересно, а мог бы ты убить меня? — Он поднял руку и улыб­нулся. — Не думай, это не вызов. Очень хорошо. Сила оружия тоже меняет реальность. Принимается.

— Том имеет в виду, что твое философское откровение в значи­тельной степени является самой причиной существования рыцар­ства, — проговорил Габриэль, — потому что любой головорез с мечом имеет возможность менять реальность по своей воле.

— Очаровательно, — буркнул Мортирмир. Он погрузился в себя и размышлял все время, пока они ехали по восточному склону, пока разведчики докладывали, пока все поили лошадей у реки и дожида­лись очереди, чтобы перейти вброд.

Адриан Голдсмит углем нарисовал место для водопоя, а потом принялся набрасывать Мортирмира с сосредоточенным лицом.

Габриэль улыбнулся.

— Когда все закончится, сможешь сделать серию мозаик для им­ператорского дворца.

Голдсмит то и дело облизывал уголек, поэтому выглядел чудо­вищно.

— Скорее, фресок. Я видел их в Этруссии. Они изящнее и де­шевле.

— Да, — согласился Габриэль, — если мы одержим победу, то окажемся нищими.

— Надеюсь, не настолько нищими, чтобы отказаться от искус­ства, — нахмурился Голдсмит и добавил, спохватившись: — Ваше величество.

Габриэль вернулся туда, где стоял Мортирмир с поводьями в ру­ке. Мортирмир взглянул на птицу, затем на скалу под ногами и, на­конец, на сэра Габриэля. Поморщился и кивнул.

— Хорошо, что я рыцарь, — наконец сказал он.

— Да, парень, — согласился Том Лаклан, — это всем на благо. Даже тебе.

Габриэль старался не рассмеяться. Мортирмир приподнял бровь, глядя на императора.

— Поэтому вы посвятили Кронмира в рыцари? Заковали его в цепи?

Габриэль криво улыбнулся магу. В тот же день прилетела почто­вая птица прямо от сьера дю Корса. Их разделяло меньше двух сотен лиг, и дю Корс только что столкнулся с немертвыми.

— Приведи Ариосто, — велел он Анне.

Он поднялся в осеннее полуденное небо. Было совсем тепло, по­ка он не взлетел на пол-лиги. Под ним шла колонна войск: Том Ла­клан заставлял их двигаться то шагом, то бегом. Габриэль видел равнину на многие мили вокруг, смотрел то направо, то налево, поднимаясь все выше. Взглянул на восток и юг, надеясь увидеть пыль под копытами кавалерии Павало. Люди Дар-ас-Салама сража­лись с Некромантом на протяжении нескольких поколений, они больше всех мечтали покончить с ним, но их не было и следа. Габри­эль начал опасаться, что Павало не вернулся к своему войску.

Было уже совсем поздно, когда он отыскал воинов из Дар-ас-Са­лама: намного восточнее того места, где он надеялся найти их. Об­наружить их оказалось намного труднее, чем он ожидал.

Он приземлился, перепугав королевских мамлюков и их лоша­дей. Но стоило ему успокоить их, как галопом по берегу великолеп­ной бухты примчался сэр Павало. Он выглядел очень старым.

— Я не спал три дня. Я сам только что их нагнал.

С четверть часа они с Габриэлем чертили схемы в грязи.

— Они пошли на восток, чтобы спастись от Тьмы, — сказал Па­вало. — И люди, и все животные тоже. Если мы сможем попасть в населенные земли, там будет еда.

Габриэль надеялся, что он прав.

— Но вы теперь восточнее последней позиции Некроманта, на­сколько я понимаю.

— Мы очень быстрые, — сказал Павало, — а пока у лошадей есть трава, мы можем двигаться. Хотя пара овец бы нам не помешала. Трава хороша для лошадей, людям нужно мясо.

Он посмотрел на грубую карту, нарисованную Габриэлем в грязи.

— Еще три дня пути.

— Три дня, — сказал Габриэль. — А еще надо сразиться, победить и вернуться.

Оставалось двадцать дней до открытия врат. Во всяком случае, в это Габриэль должен был верить. Он встал и немедленно оседлал грифона, коротко переговорил с Мортирмиром и пустился в путь, оставив ко­лонну продолжать движение на северо-восток. Они въезжали на цен­тральные холмы Галле, гребни которых поросли густыми лесами.

Они замедлят колонну. Императорское войско двигалось быстро, но не быстрее слухов и дыма. И с этим было ничего не поделать. Габриэль взлетел навстречу утру, увидел солнце, выглядывающее из-за холмов на востоке, а затем поднялся еще выше.

Он использовал технику Мортирмира и обнаружил дюжину пя­тен мнимого герметического спокойствия в первые же минуты. Час спустя он попробовал еще раз и отметил их в эфире. Его вера в ме­тод Мортирмира иссякла, и в конце концов он перестал кружить над войском и направил Ариосто на северо-восток, к дю Корсу. Полет до галлейской армии занял почти три часа.

Дю Корс двигался на юго-запад. Перед его армией шла длинная вереница пажей. Габриэль некоторое время покружил над ними и наконец приземлился. Дю Корс встретил его со свитой из дюжины человек. Они преклонили колени. Габриэль все еще не привык к лю­дям, стоящим на коленях, и улыбнулся.

— Что у вас есть в смысле магии? — спросил он вместо привет­ствия.

Дю Корс покачал головой.

— Я освободил двоих, арестованных церковью в Лукрете за ведьмовство. Еще у меня есть тварь, которая служила епископу Лорики. Бывшему епископу.

— Расскажите о немертвых, — попросил Габриэль. — Через час мне нужно возвращаться.

— Это даже нельзя назвать боем, господин, — сказал дю Корс, как будто Габриэль действительно был его сюзереном, — мы наткну­лись на... гнездо... тварей. Мы их убили.

— Черт. Я хотел, чтобы вы связались с Некромантом. Звучит... — Он покачал головой. — Не знаю. Ненавижу спешить. Земля позади вас чиста?

— До самого побережья, — довольно сказал дю Корс. — Ополчен­цы прочесывают деревни, но, думаю, мы в безопасности. — Он сви­репо улыбнулся и напомнил Габриэлю Тома Лаклана. — Насколько сейчас можно быть в безопасности. Далеко ли ваша армия?

— Три дня пути, — ответил Габриэль. — Армия Дар-ас-Салама в Каттилоне, а мы вот здесь, в Ла Фор-д’Эксе.

Дю Корс присвистнул:

— И мы надеемся, что зажали Некроманта в когтях.

— Мы надеемся, что другой наш враг смотрит, как мы собираем корабли. Вы это устроили?

Дю Корс криво усмехнулся.

— Все корабли в Гавре, и все до единого, которые я смог выпро­сить или одолжить у графа Хоека. Которого чудесным образом во­обще ничто не затронуло. Он говорит, что нордиканцев давят с во­стока и что там нападает настоящая орда Диких.

— Желаю графу всего наилучшего, если он не будет пытаться подделывать альбанские монеты.

Габриэль смотрел на карту.

— Я предложил нечто подобное, отправил с птицей, — сказал дю Корс.

— Что до прочих новостей, я назначил вас коннетаблем и реген­том Галле, — сказал Габриэль. Он привез с собой свиток, который сейчас и вручил. Странно было обходиться без слуг, но с Ариосто можно путешествовать только в одиночку.

— А Клариссу — королевой Арле, — задумчиво сказал дю Корс.

— Да.

— То есть одним росчерком пера вы снова создали королевство Арле.

— Да, — ответил император.

Их взгляды встретились, и они смотрели друг на друга достаточ­но долго, чтобы оруженосцам дю Корса стало неуютно.

Дю Корс поджал губы.

— Я предпочел бы, чтобы со мной... посоветовались, — прогово­рил он как мог любезно.

Габриэль прикинул, не сказать ли то, что он думает, но ведь дю Корс этого не сделал.

— Не было ни времени, ни места, — тихо ответил он. — И по­звольте добавить по секрету, между нами, злодеями, что мы не на­шли короля Галле, а если и найдем, он этого не переживет.

— Неужели? Ах да. А меня император назначил регентом.

Он посмотрел на просторные равнины Галле. Золотые моря спе­лой пшеницы тянулись до горизонта, перемежаемые ярко-зелеными живыми изгородями.

— Да.

— Ни один законник Лукрета не согласился бы с правом импера­тора владеть Галле, — тихо сказал дю Корс.

— А они уже всех немертвых у себя под кроватями нашли? Это прошлогодние новости, милорд.

Дю Корс глубоко вздохнул.

— Ваше величество. Клянусь господом, Габриэль Мурьен, я при­знаю вас императором. Но если мы выиграем, если мы выдержим... что случится?

— Вы будете королем Галле.

— Я понял, — дю Корс прищурился, — но я не про это. Вы нару­шили старый порядок. Не только здесь. Везде.

— Знаю, — самодовольно ответил Габриэль. За это самодоволь­ство его легко было возненавидеть.

Дю Корс покраснел.

— Вы будете править всеми нами? Вечный и единственный ко­роль и магистр? — Он отвернулся. — Отвратительно.

Габриэль поиграл с вариантами полуправды. Потом покачал го­ловой.

— Нет. Если я выживу, я издам несколько императорских декре­тов. Нам понадобится все согласовать. Теперь мы так много знаем. Всем расам нужно договориться о защите... всего. Выстроить струк­туру управления, которая проживет тысячу лет и родит солдат и ма­гистров, способных удерживать врата и не... дичать.

— Клянусь архистратигом Михаилом! Да вы идеалист.

-Да.

— Я с вами, — кивнул дю Корс, — но вы и так это знали.

Габриэль предпочел не отвечать. Ему нужен был дю Корс, прико­ванный к нему стальными цепями. Но приходилось доверять слиш­ком многим людям, и если Эш подкупит хотя бы одного...

Несмотря на спешку, он потратил час, обучая трех очень неуме­лых галлейских магов, которых с трудом можно было назвать мага­ми. Никто из них не захотел позволить ему войти в свой жалкий Дворец воспоминаний, и во всех случаях Габриэль провел восста­новительную работу, которую изобрел Гармодий для Мортирмира. Он оставил им простые прочные конструкции и дал возможность поднять грамотный щит. Золотой щит. А еще он прочитал лекцию небольшому легиону священников, которых тяжело было назвать восторженными.

— Не пытайтесь сражаться с Некромантом силой, — сказал он дю Корсу. — Эти трое смогут купить несколько минут. И все.

Дю Корс выругался.

— Вы можете дать мне магистра? — Он злобно засмеялся. — Я го­ворил королю, что нам нужны маги. У меня будут проблемы с церко­вью. Ходят слухи, что вы собираетесь бороться с патриархом Рума.

— Я не намерен встречаться с ним лично. Но он так или иначе пе­рестанет нас беспокоить. Он в союзе с Некромантом, — Габриэль поду­мал о том, что узнал от Кронмира, и нахмурился, — или с кем-то еще.

Дю Корс пригладил заостренную бородку.

— И откуда мне знать, что это правда? — спросил он.

Габриэль придумал несколько ответов и покачал головой.

— Ниоткуда. Но я знаю. Мне жаль, господа, но сейчас каждый бросок костей должен быть обманным. Моя империя — карточный домик, который держится только на вашем доверии ко мне.

Дю Корс улыбнулся неприятной улыбкой.

— Я знаю.

Габриэлю пришлось улыбнуться в ответ.

— Как так получилось, ваше величество, что судьба мира повис­ла на волоске и защитить человечество могут лишь негодяи? Я имею в виду в том числе себя.

— А вы подумайте, что мы делаем. Лжем самому опасному бес­смертному существу, о котором нам известно — поскольку, есть ли бог, нам неизвестно. Честным людям здесь делать нечего.

Они пожали друг другу руки.

— Мне и правда могут понадобиться магистры, — сказал дю Корс.

— В худшем случае я помогу вам сам.

Габриэль запрыгнул в седло. Ариосто сожрал трех овец и слегка окосел. Габриэль задумался о дю Корсе. Он был его первым серьез­ным противником, и противником безжалостным, но Габриэль дове­рял ему. Тем более что у него было все необходимое. Пряник и кнут.

«Так живут драконы?» — спросил он сам себя, пускаясь в обрат­ную дорогу.

Расстояния в воздухе обманчивы. Только теперь, после несколь­ких дней полетов, он понял, что может отправиться в Арле, если захочет, свернуться в объятиях Бланш и...

Это было безумием. Он увидел, как поднимаются впереди холмы, а затем...

Реальность резко дернулась, как будто кто-то схватил его жизнь в эфире и встряхнул. Во Дворце время текло по-другому. Он снял с руки Пруденции щит, который держал наготове, и поднял его.

Бум.

Щит разлетелся от одного удара. Но Габриэль не был новичком в эфирных битвах. Излишек силы атакующего просочился во второй слой, который поглотил избыточную силу и превратил в серию... не щитов, а скорее перегородок, так что вторая и третья атаки вы­летели в реальность теплом и светом.

Ариосто развернулся на кончике крыла, и новое солнце вспых­нуло под ними, но не сумело их коснуться.

«Вниз».

«Понял».

В своем Дворце Габриэль применил самое мощное заклинание щита, какое только знал, и начал новое, заставляя Пруденцию пле­сти его, пока он сам направлял силу, превращая сырую энергию в заклинание со скоростью, которой позавидовало бы большинство магов.

Четвертого удара не последовало.

Появилось время оглядеться; поблизости не нашлось источника силы.

Мир эфира был похож и не похож на реальность. Наверху оказа­лось очень пусто, Габриэль не чувствовал рядом других игроков и по­чти не чувствовал перепада силы. Все это существовало где-то еще, в более чем трех измерениях. Поскольку в реальности земля неслась ему навстречу, вероятности сходились со всех сторон.

У него не было времени обдумывать философские вопросы. Он сотворил поисковое заклинание Мортирмира, то, которое намерен­но искало пустоту.

На этот раз результат показался однозначным. Точнее, вероят­ность показалась очень высокой. Сначала на него напал убийца, а по­том он скрылся за завесой очень тонких манипуляций с эфиром.

По крайней мере, так это выглядело.

В реальности Габриэль натянул поводья Ариосто — физически и метафорически, и крылья огромного зверя ударили по воздуху, замедляя спуск. Они оказались примерно на пол-лиги выше леса. Габриэль наклонился через седло и бросил очень грубую золотую молнию.

Однажды, когда Габриэль был очень юн, он прятался от братьев, которые, как обычно, мучили его. Или, возможно, он их мучил. Это не имело значения. Он убежал в конюшню, а потом в подвал, где хранилось зерно для коней на зиму. Там он споткнулся о мешок, и из него высыпался целый ковер мышей. Их были сотни или даже ты­сячи.

Он тогда стоял не в силах пошевелиться, ковер утекал в темноту, прочь от солнечных лучей, светивших сверху в лестничный пролет.

Его молния ударила во что-то, и оно вырвалось наружу, как вол­на мышей. Оно было живым и злобным, и его защищал пассивный щит, существование которого Габриэль до этого полагал невозмож­ным.

А потом его ослепил ответ твари.

Глава 3

ПЕРЕВАЛ САН-КОЛОМБО — ГОСПОЖА ЭЛИСОН

В нескольких сотнях лиг к юго-западу объединенные силы Ве­ники, Вероны и наемников спустились с перевала Сан-Коломбо и вернулись в Этруссию. Изюминка и герцогиня обнаружили, что у них довольно много общего, и часто болтали и смеялись, пока ар­мии шли на юг.

Кронмир им завидовал. Герцогиня не обращала на него внима­ния, и, поскольку обе воительницы хорошо разбирались в разведке и тактике, они мало нуждались во фракейцах, которые плохо скры­вали свое недовольство этим фактом.

Его не просто не замечали. Рыцарское достоинство стало для Кронмира тяжким бременем, непрошеной наградой, которая угро­жала его равновесию.

«Я шпион, а не человек чести. Если у меня и есть честь, это мой секрет. И когда я приказываю незаметно убить человека, разве это по-рыцарски?

Над кем он издевается? Надо мной или рыцарством как таковым?

Почему Жизель не замечает меня, хотя бы на мгновение? Пыта­ется быть вежливой?

Почему я веду себя как ребенок?»

От Арле до Митлы было немногим больше ста имперских лиг, а еще между ними высились горы и лежал извилистый перевал Сан-Коломбо. Шесть дней похода для решительно настроенной армии.

На второй день поток людей стек с Сан-Коломбо, как сель с гор, и Кронмир кисло обрадовался, когда Дэн Фейвор, командующий зеленым отрядом, пригласил фракейца составить ему компанию и возглавить наступление в сторону лесистых нагорий. Кронмиру нечего было делать без Брауна. Он послал за Луккой, который дол­жен был уже прийти в себя в достаточной степени. По крайней мере, Кронмир на это надеялся.

Зеленый отряд продвигался быстро даже по меркам Кронмира. К седлу каждого разведчика были приторочены мешок муки и кусок грудинки.

Они достигли бесконечных горных хребтов, которые Кронмир так хорошо помнил по своему первому визиту сюда. Земля была недвижна, пели птицы, но не шевелился ни один зверь, и не звенели церковные колокола.

— Эта земля все еще во Тьме, — сказал Кронмир.

Фейвор сменил коня.

— Нужно идти дальше. Стемнеет часов через семь.

Отряд разделился на группы по пять человек, разведчики звали их руками. Две руки поехали на юг, в сторону моря.

— Генуя воюет с Веникой, — заметил Фейвор.

— Да, — согласился Кронмир. — Рано или поздно они выступят против нас, без всяких одайн.

Тем не менее его впечатлило, что младший офицер мог принять политическое решение. Разведчики будут наблюдать за генуазцами и возьмут нескольких в плен, если до этого дойдет. Или убьют их.

— Что мне делать? — спросил его Фейвор.

— Это решать госпоже Элисон. Но мы следим за всеми. У меня есть шпионы в тавернах Арле. У меня есть шпионы в Венике. Мы должны наблюдать и за Генуей.

Остальная часть отряда отправилась на север и восток, постепен­но рассыпаясь по лесу. Через час после первого хребта Кронмир и Фейвор остались почти одни. С ними ехал только высокий горец по имени Гилкрист, на шее у которого висел тяжелый рог из слоно­вой кости. Время от времени голос рога эхом разносился по горам.

Кронмир наслаждался поездкой, скоростью и отсутствием герцо­гини. Ему нечего было делать, если не считать того, что он знал эту местность и мог вести остальных.

В полдень рог прогудел трижды, замолк и повторил сигнал. Фейвор улыбнулся:

— Очень хорошо. Длинная Лапища нашел вениканцев.

Кронмира поражала их молодость. Фейвору был двадцать один год, а то и меньше. Но два года непрерывной войны научили их ма­стерству, и они рассредоточились по территории, ни разу не пока­завшись на видном месте.

Они ехали по самому высокому гребню, поросшему старыми ду­бами без всякого подлеска. Потом выбрались на поляну с руинами древнего храма среди яблоневой рощи. В руинах стояли трое егерей в темно-зеленых одеждах и с арбалетами, которые предпочитали все вениканцы. Кронмир спешился и привязал лошадь к деревцу. О ло­шади Фейвора он тоже позаботился: юноша был командиром.

Фейвор смутился, отдавая поводья.

— Так себе из меня офицер, — криво улыбнулся он.

Внезапно Кронмир оказался полезен. Он бегло говорил по-этрусски, а низкая архаика Фейвора не годилась для обсуждения слож­ных материй. Кронмир выслушал вениканского офицера Лоренцо. Длинная Лапища, старший, терпеливо стоял в тени и молчал. Крон­мир знал, что Длинная Лапища владеет этрусским языком и не­сколькими диалектами, и предположил, что этот человек проявляет похвальную осторожность.

— Он говорит, что митлийцы уютно устроились за своими укреп­лениями в ожидании патриарха. Он уже близок, дня два пути, — сказал Кронмир.

— Вы знаете, где находятся войска патриарха? И как быстро они двигаются? — спросил Фейвор.

Лоренцо кивнул. Он произносил слова очень быстро, попутно рисуя что-то на восковой табличке.

— Что ж, тут все понятно, — сказал Фейвор с улыбкой.

Кронмир все равно перевел:

— Он говорит, что патриарх к северу от Фиренции, что он делает меньше двадцати лиг в день, что с ним пехота и обоз. Он вчера сам видел их.

Лоренцо сказал по-этрусски:

— Вряд ли патриарх или герцог Митлийский точно знают, где находится союзник.

Кронмир перевел. Фейвор пожевал кончик уса.

— Госпожа Элисон должна узнать об этом немедленно. Я доложу.

— Идите, — кивнул Фейвор. — Скажите ей, что я думаю, что на­до напасть на патриарха. Мы пойдем на юг и начнем убивать их разведчиков, если встретим. Я оставлю капитана Лоренцо присмо­треть за митлийцами.

— Принято, — кивнул Кронмир.

— Что вы об этом думаете? — спросил Фейвор.

— Думаю, что внезапность — главный союзник госпожи Элисон. Я бы посоветовал не высовываться. — Кронмир ненавидел давать советы, но тут иначе не скажешь.

Фейвор был достаточно уверен в себе, чтобы не вступать в спор. Он задумался на мгновение.

— Хорошо. Так или иначе, до темноты я не смогу выйти на связь. Убедите ее рассказать вам свой план. И направьте колонну сюда. Спросите капитана Лоренцо, как далеко от этого гребня до застав патриарха.

Кронмир спросил.

— Если он сегодня прошел пятнадцать лиг, то сейчас он в сорока лигах. Может быть, даже в тридцати. Одна... хм... рука вениканских разведчиков ведет наблюдение, в конце концов он обо всем узнает. Вам нужны мои услуги переводчика? — осведомился Кронмир.

— Да. Но госпоже Элисон вы нужны не меньше. Мы разберем­ся. — Фейвор взглянул на Длинную Лапищу, своего наставника.

— Я немного понимаю по-этрусски, — с улыбкой признался по­жилой солдат.

Кронмир взял свою кобылу, подаренную ему герцогиней Вениканской в другую эпоху и в другом мире, и заводную лошадь, под­веденную горцем Гилкристом, и уехал. Это немного походило на бегство от немертвого дракона; если бы он позволил себе тосковать, то представил бы рядом с собой герцогиню.

Впрочем, этого он себе не позволил.

Он перевалил через три гребня меньше чем за два часа и обнару­жил, что авангард войска устанавливает маленькие флажки, обозна­чающие границы лагеря. Его направили в тыл, и через какую-то лигу он нашел обеих командирш вместе с графом Симоном из Ве­роны на небольшом холме над ручьем. Они смотрели, как идет ар­мия. Кронмир спешился и поклонился.

Госпожа Элисон жестом поманила его к себе.

— От Фейвора?

— Да, мой капитан.

Она ухмыльнулась.

— Может, мы и подружимся. Говори.

— Дамы, в третьем часу мы связались с егерями герцогини. Го­ворят, что патриарх находится менее чем в пятидесяти лигах отсюда, на юге, в сторону Фиренции. Герцог Митлийский окопался, за ним наблюдают.

Все трое спешились. Кронмир достал восковые таблички из се­дельной сумки и нарисовал карту.

— Сэр Дэниел двинется вперед, но не будет вступать в бой с па­триархом без приказа. Капитан Лоренцо продолжит наблюдать за герцогом Митлийским. — Кронмир поклонился.

— А? — Госпожа Элисон приподняла бровь.

— Миледи, мы предполагали, что вы доберетесь до патриарха прежде, чем он присоединится к герцогу. — Он взглянул на нее, а затем на герцогиню, которая подмигнула, подарив ему короткую нелепую надежду.

— Вы угадали, сэр, потому что вы наемный убийца. — Она по­смотрела на него как на особенно мерзкое насекомое и усмехну­лась. — Лучшие новости за неделю. Готовы скакать назад?

— Готов, но сэр Дэниел предполагал, что я буду вашим провод­ником.

— Мой проводник — герцогиня. — Она оглядела его, будто коня на ярмарке.

— В прошлый раз мы были здесь вместе, — улыбнулась герцо­гиня.

— Я доберусь до него к закату, если поеду сейчас. — Кронмир поклонился.

— Скажи сэру Дэниелу, что я еду за тобой. Мы не будет стано­виться лагерем, если сможем добраться до старой императорской дороги до темноты.

Она посмотрела на Жизель, та кивнула.

— Сможем.

— Тогда скажи ему прикрыть перекресток. — Госпожа Элисон посмотрела на восковую карту Кронмира, а затем щелкнула паль­цами, и ее оруженосец развернул пергаментный свиток. — Сан-Ба­тист — третий город на паломническом пути. Между Форталиче и Митлой.

— Вот Сан-Батист, — герцогиня ткнула в карту кинжалом, — где виа Этруссия поворачивает. А Веронская дорога пересекает реку.

Женщины улыбнулись друг другу.

— Прекрасно, — сказали они хором.

— Возвращайтесь к Дэниелу и сообщите, что бой состоится в Сан-Батисте. Знаете, где это?

— Нет, но узнаю.

— Там, где мы переправились через реку и где нам досталось, — напомнила Жизель. — Ты знаешь.

Кронмир кивнул.

Жизель удостоила его улыбки.

— А где твой друг?

Кронмир всерьез задумался.

— А, — сказал он с поклоном, — надеюсь, что он уже едет к нам. Он был в гостях в... Митле.

— Конечно, — засмеялась герцогиня. — Это бы упростило дело. Ты знаешь, что у герцога есть брат?

— Который его ненавидит.

— Отлично. До прошлого года он был хорошим соседом. А теперь насилует мальчиков-хористов и сжигает людей для развлечения.

— Понимаю.

Изюминка смотрела на них двоих с плохо скрываемым нетерпе­нием.

— Вы закончили? Вы планируете выполнять мой приказ?

— Да.

— Вам все ясно? — спросила госпожа Элисон.

Кронмир ей в самом деле не нравился. Впрочем, он многим своим начальникам не нравился.

— Сан-Батист — место боя. Двигаться вперед, с врагом не кон­тактировать.

— Я этого не говорила, — огрызнулась она, — но вы правы. Я пла­нирую напасть неожиданно. Ему придется переправляться через реку?

— Да, — сказала Жизель.

— Вот и отлично. Завтра перед закатом. — Она щелкнула паль­цами, отгоняя неудачу.

— А это весело.

Кронмир поклонился и ушел. Он позволил себе взглянуть на герцогиню, но Жизель разговаривала с капитаном морской пехоты. Он сменил коней, оставил вторую верховую оруженосцу сэра Милуса и уехал с его лучшей лошадью в поводу. Лошадь отдохнула, сам он чувствовал себя хорошо. Любопытно было ощущать себя всего лишь вестником, не несущим никакой ответственности, и у него хватало времени на размышления. Он подумал, что госпожа Элисон сильно его недолюбливает, и предположил, что это проявление ее преданности императору, которого он и в самом деле несколько раз пытался убить.

Он не вспоминал о Брауне неделю, а теперь вдруг начал трево­житься. Пожалуй, Брауна он мог назвать другом, но все же без ко­лебаний отправил его в Митлу.

Зная Жизель, он должен был предположить, что теперь, когда она больше не нуждалась в нем, его дружба стала неудобной. Эта мысль угнетала, но зато казалась истинной. Или, возможно, ее новая друж­ба с госпожой Элисон помешала ему. Он знал вкусы герцогини и не воображал, как порой делают мужчины, что сможет изменить их.

О себе он старался не думать. Рыцарский пояс вызывал у него очень много совершенно неразумных чувств.

«Почему я не рядом с императрицей? — рассуждал он. — Ей нужны мои советы, и я ей нравлюсь. Почему я выбрал госпожу Элисон?»

Потом понял, что, разумеется, она сердится на него, потому что считает приставленным к ней шпионом императора. Разумеется.

Он вздохнул. Большую часть поездки он размышлял о тайных соперниках, как называл их у себя в голове. Он знал много деталей и нюансов, которые кратко пересказал императору. Например, име­лось довольно достоверное сообщение о том, что люди, прикоснув­шиеся к патриарху, сгорают и что его рясы сотканы из металличе­ской проволоки и какого-то ифрикуанского вещества, которое не воспламеняется. Это было интересно: он прочитал дюжину отчетов об ифрикуанских тканях, пытаясь найти что-то подобное.

Об этом он узнал четыре дня назад, когда Браун сообщил, что гер­цог Митлийский тоже сжигал людей, которых касался, и носил оде­жду, сшитую для него в Ифрикуа, и это продолжалось более года.

У Кронмира начала складываться теория об одайн, которая впол­не могла выдерживать критику, но доказательств не хватало: что Некромант был «мятежным одайн».

Мятежники старых времен. Выжившие с момента последнего от­крытия врат, когда восторжествовали драконы. Тогда одайн, навер­ное, были союзниками драконов. Их волю сковали и, возможно, до сих пор не отпустили, позволяя действовать только через посредни­ков. Но на их стороне могли быть союзники, а не только немертвые.

Например, патриарх и герцог Митлийский.

Кронмир ощупал свою теорию со всех сторон, как больной зуб языком. Он был почти уверен, что обнаружил серьезный недостаток во взрослении одайн. Что когда они захватывают мысли других существ, то становятся более зрелыми. Возможно, разум одайн — что-то вроде демократии, и со временем воля перестала быть единым целым и снова начала делиться... Или нет.

Сколько же их появится в день открытия врат.

Солнце уже зашло, и он вытащил худ и тут увидел разрушенный храм и двух вениканских егерей, которые провели его к длинному гребню над митлийской дорогой, где поспешно ужинали воины зе­леного отряда.

Они отправили его на юг, предложили проводить, но он отказался. Он успел перевалить через два холма, когда стемнело. Лошадь чуть не оступилась и не рухнула, и Кронмир выругался. Он устал, обе лошади — тоже, а леса северной Этруссии были обширны и густы.

Взошла луна, Кронмир спешился, выпил глоток вина и прислушал­ся. Не помогло. Он снова поехал на юг, а потом отклонился на восток. Луна светила все ярче. Он находился примерно в пяти лигах к востоку от разрушенного храма и знал, что имперская дорога вьется по тени­стой долине у него под ногами. Просто он не мог найти зеленый отряд и чувствовал себя глупо из-за того, что отказался от проводника.

Похоже, придется вернуться назад и попросить проводить его. Сообщение нужно доставить. Он прикинул, не поехать ли по дороге. На первый взгляд это казалось безрассудным, но он был уверен, что Фейвор заметит всадника. Правда, всегда оставался шанс, что в лун­ном свете его не опознают и застрелят.

Но эта часть ночи прошла хорошо. Незадолго до полуночи из темноты появился человек. Уа’Хэ узнал его.

— Какого черта ты идешь с юга?

— Сам не знаю, — признался Кронмир.

Вскоре при свете фонаря и небольшого магического огонька Кронмир показывал Фейвору, где располагается Сан-Батист.

— Ребята устанут, — сказал Фейвор. — Она хочет разбить лагерь прямо здесь, на этом хребте или за ним.

В свете фонаря лицо его казалось чудовищной маской.

— Будете изучать поле боя или устанавливать лагерь? — спросил он Кронмира.

Кронмир устал, но энтузиазм молодого человека был заразителен.

— Поле боя, если вы не против.

— Поехали. Берите этих. Уа’Хэ пахнет скотным двором, но раз­ведчик он хороший.

Так Кронмир оказался начальником дюжины разведчиков, на которых не было ни единого клочка формы. Честно говоря, они больше походили на паломников или мелких торговцев, если бы не кое-какое оружие. Все говорили по-этрусски, кроме Уа’Хэ, который вообще почти не говорил.

Поворчав, они сели в седла и поехали по последнему вытянутому гребню, а потом оказались в долине реки — Кронмир это скорее услы­шал, чем увидел. Было очень темно, молодая луна светила совсем бледно. На севере высился еще один длинный холм, на юге начина­лась самая плодородная равнина во всей Древней земле. Комета в не­бе горела ярким белым огнем, как палец, нацеленный на мост. Под­нявшись над горизонтом, она давала больше света, чем луна.

— Нужно поставить здесь людей, — сказал Кронмир, — на слу­чай...

— На случай, если все развалится, — ухмыльнулся Уа’Хэ. — Это верно. Энри, возьми Кранмера, Кромвеля и Мора, проедьтесь из конца в конец, подайте сигнал и ложитесь спать.

Четверо уехали.

— Я хочу посмотреть на мост, — сказал Кронмир, — думаю, там брод.

Река, названия которой он даже не знал, текла по дну плоской долины и в лунном свете казалась совсем мелкой. Но с высоты ароч­ного имперского моста зрелище открывалось более впечатляющее.

Кронмир посмотрел на юг, на равнины, засеянные пшеницей, которая золотилась в свете кометы. Они с Уа’Хэ поехали на запад, глядя на реку, и наконец нашли широкую тропу для скота, которая уходила в черную воду.

— Как ты стал разведчиком? — спросил Кронмир.

— Это лучше, чем коров воровать, — усмехнулся Уа’Хэ. — А тут вроде глубоко.

— Придется рискнуть. — Кронмир заехал в реку на чужой лошади. Вода доходила ей до груди, до верха высоких сапог Кронмира, под ко­пытами чувствовались песок и галька. Ниже по течению, в сторону Генуи, гальки было больше: отблескивала в тусклом свете целая коса.

Свет уходил, потому что сгущались тучи. Сначала они метались по небу полосами, а потом исчезли луна и почти все звезды. Большая Медведица чуть задержалась, и глаз ее горел сквозь облака еще добрую минуту, а затем и он погас. Когда лошадь отошла от воды, небо потемнело.

К северу на холме, на удивление высоко, вспыхнуло пламя.

— Скорее тушите, дураки, — проворчал Уа’Хэ. Огонь горел ровно столько времени, сколько потребовалось бы благочестивой женщи­не, чтобы прочесть «Аве Мария».

— Дождь. — Кронмир снова вытащил худ, застегнул его и надви­нул шляпу. — Мне кажется, к западу реку можно перейти вброд.

— Гадать нельзя, — ответил Уа’Хэ.

Кронмиру нравилась его бдительность. И его профессионализм.

— Ага, — сказал он, невольно имитируя горский выговор.

Они снова поехали на запад. Река там становилась шире, крупные камни торчали из черной, но мелкой воды. Через четверть лиги они перешли реку, не замочив путовые суставы лошадей.

— Почему брод для скота там? — спросил Кронмир.

Уа’Хэ хрюкнул, а его лошадь громко пернула.

— Есть хочешь? — поинтересовался Уа’Хэ. — И как же ты стал убийцей?

Кронмир встретился с ним взглядом.

— Часто это делал и привык.

Кронмир почувствовал запах чесночной колбасы еще до того, как она оказалась в его руках. Немедленно проглотил ее. Они поехали обратно по северному берегу и там перебрались через каменистое русло реки. Обоим пришлось спешиваться.

— Вот поэтому брод там, где он есть. Ни один пастух сюда не полезет, плохо для коров.

— Да уж. — Кронмир доел колбасу и предложил: — Посмотрим на лагерь патриарха.

— Черт, я знал, что ты это скажешь, — буркнул Уа’Хэ. — Вы что, с Фейвором братья?

Они двинулись на восток, в ночь. Уа’Хэ разогнал отряд — отпра­вил посыльного к госпоже Элисон, половине руки велел двигаться параллельно им.

Дважды они останавливались, чтобы сориентироваться, но света кометы и луны вполне хватало. Луна еще не зашла, когда они уви­дели костры лагеря.

— Далековато до Сан-Батиста, — решил Уа’Хэ, — завтра драться не придется.

Он оглянулся на поросший лесом холм, на котором давно потух костер.

— Хотя не так и далеко.

Кронмир пытался рассмотреть рельеф местности и тут заметил движение на юге.

— Бегите! — крикнул он.

Уа’Хэ резко оглянулся и тоже увидел отблеск кометы на доспехах. Он ухнул по-совиному, развернул своего конька и умчался в темно­ту. Двое его людей бросились за ним. Кронмир с замиранием сердца понял, что они на свежих конях, а он — нет. Его лошадь прошла восемь лиг без отдыха или даже больше.

Кронмир скрылся в лесу на севере. Обернулся и увидел, что всад­ники врага последовали за ним. Он был рад за Уа’Хэ, но очень жалел себя. Ошибка новичка. Он показал себя дураком и теперь погибнет.

Он вздохнул и поехал дальше, но его бедная кобыла уже выби­лась из сил. Он пожалел, что не взял ту лошадь, которую дала ему Жизель. Запасная кобыла Гилкриста оказалась жалкой клячей, и Кронмир знал, что обречен.

Он подумал о самоубийстве. Ему не понравилось. Но то, что слу­чится, когда его поймают, казалось еще хуже. Если только... если он не сможет скрыть свою личность, что удалось бы, если бы не меч и не рыцарский пояс. Он расстегнул пряжку и бросил пояс в кусты, через которые тяжело ломилась усталая лошадь.

Он избавлялся от всего подряд, но его догоняли, до врага остава­лось всего несколько дюжин ярдов. В ярком свете луны и кометы он заметил, как всадник поднял брошенный им кошелек, и выругался.

Он придумал другой путь и развернул лошадь к преследовате­лям. Она рухнула. Кронмир выдернул ноги из стремян и соскочил. Это был не самый изящный прыжок в его жизни, но он поднялся в считаные секунды, и первый из его преследователей умер, когда двинулся на Кронмира и получил мечом в пах. Кронмир подхватил поводья его коня и сел в мокрое от крови седло; удар по спине сдер­жала кольчуга, и он рванулся на запад.

Его догоняли слева и справа. Попробовать стоило. Кронмир повер­нулся к ближайшему врагу, но человек справа от него поднял малень­кий самовзводящийся арбалет и выстрелил в лошадь. Болт вошел в круп, Кронмир обманул своего левого противника, ударил мечом ему в лицо и второй раз за пару минут спрыгнул с падающей лошади.

Коленом угодил на камень и понял, что живым ему не уйти.

Но он не мог перестать сражаться за жизнь, хотя левая нога его больше не слушалась, а боль была ужасной. Он упал. Представил свой кинжал и снова подумал о самоубийстве. Вспомнил о маленьком балестрино и яде, которые, слава богу, остались в вещах в Арле.

Он подумал о Жизель.

Оперся на тот же камень, о который разбил ногу, и с трудом встал, чуть не вскрикнув от боли. Из темноты вышел всадник. Приближался он медленно, зная, что Кронмир побежден. Кронмир всадил свой рон­дель в лошадь. Это было глупо, но убить всадника из этого положения он не мог, а голова работала плохо. Лошадь лягнула его и умерла.

Ему показалось, что копыто сломало ему таз, но он подполз к всаднику и воткнул кинжал в ему в шею.

«Если я убью их достаточно, меня не станут брать в плен», — по­думал он.

Возможно, он просто злился на себя за многочисленные ошибки.

Он лежал на темной влажной земле и слушал, как его ищут. Боль накатывала волнами. Его мучили неотвязные мысли, и один раз он даже приставил острие кинжала к горлу. Но он привык не сдаваться и бороться до конца.

Что, конечно, тоже было глупой ошибкой.

Его накрыла волна боли. Один человек пнул его по голове, а вто­рой наступил на руку с кинжалом.

Плен.

ГДЕ-ТО МЕЖДУ АРЛЕ И САН-БАТИСТОМ — СЭР ДЖУЛАС КРОНМИР

Кронмир проснулся в красивом зале, отделанном деревом и украшенном гобеленами, хотя любоваться ими ему не приходилось. Он лежал на столе высотой примерно по пояс, руки скованы цепями над головой. Левая нога ему не подчинялась. Боль была невероятная.

Перед ним возник человек, загородив гобелен с единорогами.

— Да благословят тебя все святые, — сказал он. Он был в доспе­хах, но с тонзурой. Положил руки на голову Кронмира, сплел паль­цы. — Как тебя зовут, сын мой?

Молчать. Ничего не говорить. Однажды начав, уже не остано­виться.

— Он сильно ранен или его можно допросить? — спросил кто-то скрипучим голосом, без выражения.

Священник ткнул пальцем в раздробленный таз Кронмира. Кронмир закричал.

— Можно, — сказал священник.

Второй нервно хихикнул.

«Любитель», — презрительно подумал Кронмир сквозь боль.

Он ненадолго потерял сознание, а потом снова очнулся. Его об­лили холодной водой.

— Знаете, — ласково сказал священник, — ничто вас не спасет. Во­прос только в том, как именно вы умрете. Вы ведь профессионал?

Молчать.

Кто-то тянул за что-то, привязанное к рукам и ногам. Боль была невыносимой.

«У меня повреждены внутренние органы. Если повезет, я умру. Скоро».

— При вас нашли восковую табличку с записями. Можете их объ­яснить? Кто такая Элисон? Почему контакт запрещен? Имеется в виду контакт с Элисон? Ну же, сэр. Вы рыцарь. Не умирайте без отпущения грехов, чтобы не попасть в ад. Скажите мне, что я хочу знать, и я испо­ведаю вас, а Карлос отправит вас в последний путь. — Священник держался дружески. — Или мы можем медленно разорвать вас на куски.

Кронмир знал, как все это работает.

— Отрежь несколько пальцев, Карлос, — сказал священник, — времени мало.

Кронмир смотрел.

Три пальца правой руки отрезали один за другим.

Каждый раз он кричал. Больше никогда ему не держать ни меч, ни перо. Конечно, глупо было так думать. Он отсюда не выберется, так что «больше никогда» относилось ко всему вообще. Но как бы он ни корчился от боли в пальцах, сильнее всего болело бедро.

— Это очень важный человек, — сказал священник кому-то, — обучен сопротивляться. Крайне интересно.

— Это что же, сам Красный Рыцарь? — спросил скрипучий го­лос. — Было бы отлично. Но это не он. Он на севере, сражается с мя­тежниками.

— На все божья воля, — сказал третий голос.

— Давайте быстрее, — велел скрипучий, — у меня мало времени. Отрежьте его мужское достоинство.

— Ваше святейшество, я обнаружил... — начал его мучитель.

— Говори.

— Стоит отрезать мужское достоинство, как они сдаются смерти, а не вам. — Священник-мучитель пожал плечами.

Кронмир хорошо видел его. Он был совсем молод, не старше Фейвора.

Хотел бы Кронмир обладать магическими способностями к убе­ждению. Браун сможет отомстить за него. Он, конечно, хотел отмще­ния, а вот христианского прощения никакого не чувствовал. Он надеялся, что когда-нибудь Браун найдет их всех.

— Тогда пусть его изнасилуют, — предложил голос, — мне гово­рили, что это работает.

— У него сломан таз, — сказал священник, — он может умереть.

— Ш-ш-ш-ш! — зашипел голос. — Сломай его! Солнце взойдет через час! У меня нет на это времени.

Кронмир поздравил себя с тем, что они спешат, а потом Карлос перекатил его на спину.

Боль накрыла его волной. Кронмир потерял сознание. Это дли­лось недолго: скоро он снова очнулся.

Он сразу понял, что его кастрировали, отрезав все подчистую. Он чувствовал рану между ног. Кронмир ощутил себя каким-то отстраненным. Священник кое-что знал о пытках, Кронмир согла­сился с ним.

Палач хихикал не от нервов, а от тика. Он был опытен, а его на­чальник не позволял ему делать свою работу. В окна проникал свет. Кронмир повернулся к нему.

— Хорошо, — сказал еще один голос, — пошлите за настоятелем. Мы воспользуемся червями.

Кронмир лежал изувеченный, одинокий и напуганный. Он лучше всех знал, что такое черви, и безуспешно молился о смерти. Увечье его незаметно исцелили, оставив боль и слабость. Кто-то использо­вал чародейское искусство, чтобы остановить кровь. Но не боль. Даже не лихорадку, которую он уже ощутил. И точно не чувство осквернения.

Единственная защита Кронмира заключалась в том, что он всегда ожидал именно такого конца и представлял его много раз. Он не думал, что это слишком ужасно, чтобы быть правдой. Это просто случилось. Он умер. Он должен умереть, прежде чем они сломают его. Теперь они состязались. А черви...

Но свет становился сильнее. Кронмир был в незнакомом месте, где время имело мало значения, а боль... боль он умел терпеть. До этого его дважды пытали. Один раз профессионалы, второй — лю­бители. Конечно, оба раза им что-то мешало и его спасали.

Но не теперь.

Свет разгорался все ярче. Даже боль, ужас и смерть не могли скрыть шум армии, разбирающей лагерь. Каждый миг, пока он мол­чал, становился крошечной победой. Он кричал и стонал, но в кре­пости своих мыслей, пусть даже если эта крепость готовилась пасть, он признавал, что неплохо справляется.

— Итак, вы храбро себя вели, — сказал голос. — Вы знаете, что умрете.

С этим Кронмир согласиться никак не мог и промолчал.

— Патриарх хочет, чтобы я скормил вас червям. Вы знаете, что это такое? Они влезают через глазницы и пожирают душу. Душа исчезает. Ни рая, ни ада. Они овладевают вашей волей, словно вас никогда не было на свете.

«Слабовато с точки зрения богословия», — подумал Кронмир и обрадовался, что способен на такую мысль.

— И как только они вас съедят, через несколько часов в нашем распоряжении будет вся ваша жизнь, — продолжил голос.

Кронмир услышал свой стон.

«Я сломаюсь через несколько секунд, — пообещал он себе, — по­ка еще рано».

Рано.

Рано.

— Откройте глаза, или я снова потяну за рычаг, — сказал голос.

Последовала целая вечность боли, а затем глаза Кронмира разле­пили силой. Он почувствовал, как невидимый Карлос положил большие пальцы на веки. Булавками он приколол веки Кронмира ко лбу, оставляя глаза открытыми. Слезы и кровь хлынули, ослеп­ляя. Он корчился от страха и отвращения к смерти, которая его ждала. Бедро взорвалось болью.

Его вырвало. Они очистили его губы и лицо от рвоты.

И он увидел червей. Слезы прекратились, взгляд невольно сфо­кусировался, и они предстали перед ним: длинные, серые, извиваю­щиеся в бронированной рукавице. Шестиголовая гидра с пурпур­ными пастями и еле заметными зубами. Кронмир закричал. Он ничего не мог с собой поделать.

— Кто такая Элисон? — спросил голос.

Где-то в глубине сознания, той, что еще способна была думать, Кронмир понимал, что у каждого человека есть предел и свой он уже давно перешел. Он очень хорошо справился, и они убили его и ис­коверкали его тело. Это не имело значения. Или имело.

Но вместо того чтобы сказать хоть слово, он кричал и ничего не мог с этим поделать.

— А кто такая Жизель? — спросил голос.

Жизель.

Жизель.

Жизель.

Имя подействовало как заклинание. На мгновение он стал самим собой, и разум ему подчинился.

Он подумал о Жизель, борющейся с чужой волей.

Он подумал о Жизель. Он любил и не мог предать. Он мог сопро­тивляться, а сдаться не мог.

И он промолчал.

— Боюсь, это ваш последний шанс. Ни покаяния, ни загробной жизни, ни надежды.

Рука священника двинулась, и головы червей почти коснулись распахнутых глаз.

«В любом случае мне суждено было попасть в ад. Возможно, пол­ное исчезновение — это именно то, чего я заслуживаю. Но я не пре­дам. Я их одолею».

— Дурак! Черви все равно заберут все. Всю твою жизнь. Говори или катись к черту! — разочарованно зарычал священник.

— Просто сделай это, — сказал скрипучий голос.

И когда Кронмир закричал из последних сил, черви сожрали его глаза и вгрызлись в мозг.

ПЕРЕВАЛ САН-КОЛОМБО — ГОСПОЖА ЭЛИСОН

Изюминка стояла у небольшого походного столика, а Дэниел Фейвор набрасывал схему на большом листе дешевой бумаги из Веники.

— Ну разве бумага не прекрасна? — сказала герцогиня.

— М-да? — пожала плечами Изюминка. — Я бы предпочла, чтобы Мортирмир сотворил волшебную карту с рельефом и цветом.

У нее за спиной в утренних сумерках храпела ее армия, за исклю­чением горстки часовых.

Прискакал посыльный, потом еще один. Герцогиня прочитала сообщения и передала их Изюминке, которая прихлебывала куавех и смотрела на карту.

— Река поднимается, — заметила герцогиня.

— Нам это на руку.

Изюминка начала диктовать приказы своим двум писцам и Без­головому, который теперь стал грамотен, как священник.

— Что будешь делать? — спросила она Жизель.

— Я возьму на себя нападение на обоз, — Жизель кончиком ножа вычищала грязь из-под ногтей, — в такой войне я понимаю лучше всего. И солдаты мои тоже.

— Вся суть битвы, — кивнула Изюминка и спросила Безголово­го: — Время?

Он приподнял бровь и выглянул наружу.

— Полчетвертого.

— Офицеры? — рявкнула она.

— Ты не слишком разрезвилась? — спросил Безголовый.

— Черт возьми, да!

Чтобы собрать капитанов и старших капралов, ушло почти пол­часа, многие явились с оруженосцами и пажами, на ходу застегивая доспехи. В ее распоряжении оказались весь красный отряд и весь белый. Красными командовал сэр Милус, а место сэра Майкла за­нял сэр Джордж Брювс. У нее было всего три боевых мага, и лучшая из них — жена Мортирмира, Танкреда, получившая университет­ское образование и до странности безжалостная. О боевых навыках магистра Петрарки Изюминка ничего не знала, хотя и Мортирмир, и Габриэль, кажется, считали его равным себе.

Граф Симон вел шестьсот отличных рыцарей, и она сомневалась, что противник сможет потягаться с ее тяжелой кавалерией. Но она не планировала использовать свою тяжелую кавалерию до тех пор, пока что-то не пойдет не так. А такое, как ей подсказывал опыт, случалось всегда.

— Джентльмены, что вы делаете в первую очередь, беря в руку меч? — спросила она.

Она и Жизель, герцогиня Вениканская, были единственными жен­щинами на собрании — странно, если учесть, что они командовали. Изюминка улыбалась, надеясь, что кто-то из старых друзей ответит ей. Ей нужно было их участие — оно означало бы, что они приняли ее авторитет. Она не ожидала неповиновения, но хотела энтузиазма.

Сэр Милус усмехнулся:

— Защищаюсь.

Черт. Вот Плохиш Том ответил бы как следует.

Корнер, капитан моряков, сделал очень этрусское лицо.

— Надеюсь, что он идиот, — сказал он.

Изюминка одарила вениканца широкой улыбкой.

— А потом?

— А потом, если он дурак, я убиваю его без риска для себя.

— А если он не дурак? — подсказала она.

— Тогда мне придется постараться. — Корнер приподнял бровь.

Изюминка решительно кивнула и улыбнулась:

— Точно. Сначала попробуйте простой способ. Без риска. Если не сработает, нам всем придется постараться. Вот мой план.

Она продемонстрировала карты, схемы и расписание.

— Довольно просто, милая, — кивнул Милус.

— Сэр Жан говорил всегда придерживаться самого простого ва­рианта.

Граф Симон нахмурился:

— А мы что же, не будем драться?

— Можете взять мою роль, — предложил Джордж Брювс.

— Будете, если что-то пойдет не так, — объяснила Изюминка, — а на войне вечно случается какое-то дерьмо.

Граф Вероны покачал головой:

— Обычно я ничего не жду. Мне нравится самому решать ход битвы.

Изюминка снова подумала о Плохише Томе.

— Знаю я человека, который вам очень понравился бы. Послу­шайте, милорд. Если вам придется атаковать, вы решите исход битвы, это я обещаю. Быть в резерве не позорно. Вы будете рядом со мной.

На мгновение она подумала, что сейчас он скажет, что бывшим шлюхам о чести знать неоткуда. Мгновение он молчал, а затем скло­нил голову, как голодный ястреб, и слегка улыбнулся.

— Пока я имею удовольствие быть в вашей компании, госпожа Элисон, мне плевать на врага.

— Вы — воплощение куртуазности. — Изюминка сделала реве­ранс. Прямо в доспехах. Затем продолжила: — Помните, что говорит Габриэль. Мы должны каждый раз побеждать. Будьте осторожны, как в бою на мечах. Начните с легкого удара, затем попробуйте гру­бый, затем тонкий. Мы не можем позволить себе потери, и у нас нет времени. Так что просто сражайтесь. Слушайте сигналы. Выполняй­те приказы. Вы хорошие капитаны, вы знаете свое дело. Если у вас есть время, делайте. Ясно?

Все улыбались.

Через несколько секунд шатер опустел. К востоку от него по небу расплылся первый оранжевый мазок.

— Странная ты, — сказала Жизель.

— Это ты мне говоришь?

— Ты только что сказала им, что они могут действовать само­стоятельно. Мой муж и в лучшие времена на такое не решился бы.

Жизель ела ягоды, и губы ее казались окровавленными.

— Они все командиры своих отрядов. Зачем мне их дергать?

Жизель подняла чашку, будто произнося тост.

— Ты не хуже Бланш или Сью. Или Тома, или Кронмира. Где ваш император вас всех нашел?

— В основном в борделях, — ухмыльнулась Изюминка. — Ну, Бланш была прачкой. Кронмир... он и женщинам чужой, и мужчинам.

— Не могу согласиться, как бы мы с тобой ни были близки, — сказала Жизель. — Он спас меня. У него были другие выходы, а он решил спасти меня.

Она немного посидела, а затем встала:

— Надо одеваться.

— Если он тебя спас, так было надо. Он не мужчина. Он автоматон. Когда мы выиграем, я его убью, просто чтобы убедиться, что он не работает на кого-то другого.

— Мне бы этого не хотелось, — мягко сказала Жизель.

Они посмотрели друг на друга.

— Он тебе нравится? — спросила Изюминка.

— Я не люблю мужчин, — ответила Жизель, — но я умею быть верной тому, кто был верен мне.

Изюминка подумала и поцеловала подругу в щеку.

— Я постараюсь тебя понять, — обещала она, вышла и начала отдавать приказы.

Жизель потянулась и позвала своего оруженосца.

САН-БАТИСТ — ПАТРИАРХ РУМА

час после рассвета разведчики патриарха вошли в город Батист и обнаружили, что он пуст. Они искали не особо тщательно, но проверили подвалы и разграбили церковь, как любые нормальные солдаты, а затем двинулись дальше.

Горстка солдат пересекла мост, увидела ожидающий их отряд врага и отступила под россыпью арбалетных болтов. Посыльные рванули по дороге и нашли патриарха под вышитым золотым бал­дахином.

Он отдавал приказы.

Его армия насчитывала более двенадцати тысяч человек, в основ­ном обученных ополченцев из крепких городов вокруг Рума и само­го великого города, несколько тысяч тяжелых копейщиков из Руманола, три тысячи рыцарей и оруженосцев с юга Этруссии, в основном наемников, несколько конных арбалетчиков, сыновей преуспеваю­щих торговцев. К ним примкнула горстка авантюристов, а еще не­большая группа иностранных наемников из Дар-ас-Салама — из­гнанных султаном и проигравших мамлюков.

Патриарх был склонен прислушиваться к их советам: они знали о его врагах больше многих и многое знали о войне вообще. Он щелкнул пальцами и указал на Али-Мохаммеда эль-Рафика. Из­гнанника не ждали дома: он убил сына султана. И выглядел он как опасный нечестивец: темная кожа и шрам, идущий через переноси­цу, делали его похожим на черта.

— Ваше святейшество. — Он подошел к красной туфле патриарха.

— Армия стоит на нашем пути на север. У моста в Сан-Батисте. Посмотри на них, вернись и дай мне совет.

— Это единственный переход на десять миль к северу и югу, — за­метил один из бесконечных священников, окружавших патриарха.

— Что сказал пленник? — спросил Али. Он знал, что в плен взят кто-то высокопоставленный.

— Пока ничего, — буркнул патриарх.

— Впечатляюще. — Усы Али дрогнули в полуулыбке. — Скоро вернусь.

Он с гиканьем развернул коня и погнал прочь, подняв небольшой водоворот пыли. Али любил демонстрировать, как ловок верхом.

Все утро он изучал реку. Отметил для себя каменистый берег и переправы для скота, но насчитал не более двухсот вражеских солдат. С этим он вернулся к своему господину.

— Кажется, вас обманывают.

Патриарх не был новичком в войне.

— Думаешь, это арьергард, а враг ушел навстречу герцогу Митлийскому?

— Это одно из объяснений, но их много. Будь у меня сотня всад­ников, я бы поехал через мост и посмотрел, что можно увидеть свер­ху. На равнине ничего нет. Командир противника либо блефует, либо дурак. В любом случае мы можем перейти мост. А после этого трудно будет помешать нам воссоединиться с герцогом. Ну или их командир использует равнину, чтобы заманить нас в ловушку у ре­ки. В этом случае он должен быть абсолютно уверен, что его армия превосходит нашу.

— Войсками противника командует женщина, — заметил патриарх.

— Ваше святейшество, — сказал человек, которого звали настоя­телем, — раз она женщина, мы можем быть уверены, что она дура. Женщины ничего не понимают в войне. И ее шпиона мы поймали, так что она не знает эту местность.

— Женщины бывают хитрыми, — тихо сказал Али-Мохаммед.

Патриарх огляделся. Никто из его капитанов или советников не осмелился заговорить — возможно, из-за наказаний, которые ждали неудачников. Он восседал в металлическом паланкине, излучавшем жар не хуже печки. Говорили, что ни одна лошадь его не унесет.

— Я выиграл десять сражений и ни разу не встречал женщины, которая могла бы возглавить армию. Перейдем реку. Даже в худшем случае у нас больше людей и больше рыцарей, и мы просто прорвем­ся силой, — говорил он ровно и бесстрастно, слегка шипя.

Все закивали, за исключением Али-Мохаммеда, который внима­тельно изучал подпругу.

— Тогда выступаем. А как пленник? — спросил патриарх у одно­го из младших священников.

— Он заражен. Пройдет еще два часа, прежде чем его можно бу­дет допросить.

— Если вражеских войск тут нет, добейте его и соберите червей, — велел патриарх. — Да-да. Я не хочу, чтобы воля знала больше нас. Через два часа мы покончим с этим делом. Хватит пыток.

— Хорошо, ваше святейшество.

Через полчаса авангард патриарха перешел мост. Сопротивления они почти не встретили, только несколько десятков крестьян с ар­балетами, в основном беронцы. Они чуть постреляли в авангард и убежали в лес.

Им удалось убить двоих. Их неудача обрадовала всю армию, дождь здорово подмыл их волю к борьбе, да и в лучшие времена они особой верностью не отличались, что сильно раздражало патриарха.

Остальная часть армии патриарха приступила к непростому пе­реходу через реку. Вскоре разведчики нашли брод для скота, и ар­мия смогла переправиться вдвое быстрее. Али и коннетабль патри­арха, оба простые смертные, вздохнули с облегчением, когда конни­ца оказалась на другом берегу и выстроилась в боевой порядок.

Высоко на склоне, где зеленый отряд разжег сигнальный огонь, Изюминка смотрела вниз, на лесной полог и своих врагов. Она зна­ла от Уа’Хэ, что Кронмир попал в плен. Он сам мало ее заботил, но она с ужасом понимала, что ему известна большая часть ее собствен­ных планов. И планов Габриэля. А Жизель его ценила.

Если подумать, отправить его в разведку было невероятно глупо. Она мало в жизни делала таких глупостей.

Но если что Изюминка и умела, так это решать проблемы по мере их поступления и не думать о том, о чем думать не следует. Она про­давала свое тело за деньги, а потом забыла об этом. Она рассматри­вала Джуласа Кронмира как проблему, а потом отложила ее. Ей нуж­но выиграть сражение, и тогда она перейдет к следующему делу.

— Подавайте сигнал, — велела она.

Рога запели на склонах холмов, и эхо разнеслось по прекрасной долине.

Али-Мохаммед эль-Рафик покачал головой.

— Почему было просто не остановить нас у реки? — спросил он у джиннов воздуха. — Мы уже переправились.

В нижней части поросшего лесом хребта среди деревьев блеснула сталь.

Два отряда оказались смещены друг относительно друга. Доволь­но сильно: почти половина армии патриарха стояла против пустого склона, а почти треть вражеской армии оказалась левее левого флан­га Али. Он поморщился, откинул полы тяжелого шелкового кафта­на назад, чтобы освободить руки с луком и мечом, посмотрел на склон холма и тяжело задумался.

Убедившись, что его господин не занимается никакой темной магией, он протолкался в группу священников, настолько близко стоящих к патриарху, что они чувствовали неестественное тепло, исходящее от этого человека. Ну или не человека.

— Ваше святейшество, нам нужно сокрушить их, прежде чем эта кавалерия сокрушит нас. — Он указал на лес прямо перед собой.

Патриарх восседал в массивном золотом паланкине, который держали двадцать человек, уже обработанных червями. Они были способны идти весь день в полном доспехе. В прошлом почти все они были политическими врагами патриарха.

— Чувствую ловушку, — сказал патриарх, — в этом лесу, кажется, полно людей.

Али пожал плечами.

— Говори, — велел патриарх.

— Ваше святейшество, это вполне возможно. Но на войне никогда нельзя стоять на месте. Возвращаться на тот берег поздно.

Напротив них появилось несколько сотен всадников. Они не сразу собрались, заплутав в густом лесу, но довольно быстро вы­строились в идеальном порядке.

«Их не меньше тысячи», — подумал Али. Они ехали вперед, как будто были одни на поле.

— Знамя? — спросил патриарх.

— Святая Екатерина, — ответил священник, — иностранные на­емники.

Шипение в голосе патриарха стало заметнее:

— Нас же уверяли, что они на севере? Воюют с мятежниками.

Священники молчали. Им явно было неуютно. Али-Мохаммед провел здесь достаточно времени, чтобы узнать, что настрой патри­арха и его манера говорить очень сильно изменились за последние недели, что он позволял себе кощунственные высказывания, пугая священников, и что он часто рассуждал о воле и мятежниках слова­ми, мало общего имеющими с богословием.

— Что они делают? — спросил патриарх.

Солдаты под штандартом святой Екатерины шли вперед. Они продвинулись почти на полмили, их ярко-красные сюрко и полиро­ванные доспехи бросались в глаза. Все смотрели на них. В двухстах шагах от армии патриарха они остановились.

Патриарх поставил завесу герметической защиты, как будто ми­моходом. Али-Мохаммед раньше никогда не встречал герметистов, чья магия была бы алой.

— Да благословит нас Бог, — сказал он. Красный купол поднял­ся над полем.

Вражеские наемники спешились. Женщина в киртле и верхнем платье вышла вперед и воздела руки к небу, будто бы взывая к Гос­поду.

САН-БАТИСТ — СМОК

Шестьсот опытных албанских лучников потянулись за стре­лами.

— Заряжай! — крикнул Смок, и легкий ветерок разнес его коман­ду вокруг.

— Готово, — сказала госпожа Танкреда тонким голосом, дрожа­щим от волнения.

— Целься!

Танкреда выпустила заклинание и проделала двухсотярдовую дыру в щите патриарха, на высоте около семидесяти футов, где щит ослабевал. У нее получилось именно то, что она задумала, она очень удивилась и почти потеряла концентрацию.

— Пли! — крикнул Смок.

Шестьсот тяжелых стрел взлетели в воздух под крутым углом, прошли сквозь вражеский щит и вонзились в пустой воздух, а затем и в плоть. Из шестисот примерно каждая десятая попала в цель, а остальные разбились о броню и разлетелись осколками во все стороны. С одного залпа враг потерял сорок человек убитыми и столько же ранеными.

Легкость, с которой удалось пробить светящийся красный щит патриарха, тоже возымела эффект.

Армии пришлось выдержать еще три залпа, прежде чем патриарх сумел сделать свой щит равномерно прочным. Остановить стрелы в реальности было намного сложнее, чем отразить нападения в эфи­ре. Погибли люди и лошади, дюжина ближних священников лежала на траве, великолепные ризы были окровавлены, а патриарх пылал яростью. Кожа его светилась, вокруг воняло горелым мясом.

— Надо отступать, — сказал Али. — Ваше святейшество, вы были правы. Это ловушка.

Он имел в виду, что прав был он сам, но жизнь в изгнании научи­ла его делать вид, будто всегда правы те, кто платит. Патриарх был вынужден изменить форму и размер своего алого щита, чтобы сде­лать его крепче. Теперь он охранял только армию.

Замелькали арбалетные болты: беронские крестьяне, которые бежали в лес, вернулись в заросли кустарника почти в двухстах ша­гах слева от патриарха и вдруг начали стрелять намного точнее.

Патриарх поднялся и швырнул несколько капель сырой алой силы в лесистый гребень. Две капли подожгли лес, а остальные скользнули по невысокому щиту и исчезли.

Он был так зол, что выпустил еще два залпа чистой силы, и люди сворачивали шеи, глядя на ревущие огненные шары. Десяток вениканских моряков погиб на месте, молча, вдали от моря и своих обыч­ных врагов. Их тела сожгла ярость патриарха, плеснувшая через щит магистра Петрарки. По щекам старика покатились слезы.

— Я не знал, — сказал он, — никогда ничего подобного не видел. Почему красный?

— Сейчас не время. — Герцогиня взяла его за руку.

— Попробую изнурить его, — сказал Петрарка, — изменю его цвет.

Следующая пара огненных шаров пропала.

— Он силен, — пробормотал Петрарка, — но плохо подготовлен. Точнее, его учили не так, как нас. Он... как дракон.

Жизель смотрела на дальний склон холма. Теперь, когда она зна­ла, что старый магистр справится с задачей, пришла пора беспоко­иться о времени.

Впереди снова засияло, и сотня маленьких огней сорвалась со щита патриарха. Петрарка погасил их. Центр вражеской армии за­шевелился.

— Он нападает на войско, — с удовлетворением сказала Жи­зель.

— По коням! — проревел Смок.

Пажи выдвинулись вперед, ведя лошадей, и, когда вражеские копейщики пришли в движение, лучники бросились в тыл. Они проехали двести ярдов. И спешились.

И, конечно же, к тому времени армия патриарха уже вышла из-под кроваво-красного щита. Герцогиня Вениканская повернулась к сво­ей кавалерии: зеленый отряд, лучшие пажи войска и сотня профес­сиональных легких всадников, которые были телохранителями ее мужа в более счастливые времена.

— Вперед, — сказала она.

У ее ног встал Корнер и замахал мечом на своих людей:

— Вы что, собрались жить вечно? Идем.

Шестьсот вениканцев с криками бросились вперед, оставив мерт­вых лежать на земле. Пробравшись через полосу леса, они оказались на открытой земле, за позициями противника.

Корнер получил приказ и знал свою задачу, но решил сделать кое-что еще. Ему велено было связать врага боем, но он придумал нечто получше. Гребаный патриарх убил его людей, и теперь Корнер соби­рался отомстить за них. Его моряки были с ним, они знали, что пред­стоит нанести решительный удар. Они шагали по вспаханным полям и походили не на простых людей, а на легендарных гигантов.

Корнер выстроил своих солдат, и они рысью двинулись вперед, на крайний левый фланг вражеской армии. Не слишком быстро.

По его меркам.

Но по меркам Изюминки и патриарха — с быстротой молнии.

Вениканцы не остановились, оказавшись от врага на расстоянии выстрела из великолепного вениканского арбалета.

Не остановились, и когда это расстояние сократилось вдвое.

Они бежали вперед двойной шеренгой в триста шагов шириной и остановились, когда их правый фланг поравнялся с рекой. К тому времени погибли еще три моряка: горстка вражеских арбалетчиков начала стрелять со ста шагов. Большинство промахнулось, кто-то попал в цель, и шеренга сомкнулась.

Враги отступали, не зная, как противостоять вениканцам и их стремительному натиску. Корнер улыбался.

Его люди продолжали двигаться вперед, взведя арбалеты, придер­живая болты большими пальцами. Враг снова дрогнул. Они были не солдатами, а мясниками, пекарями, парфюмерами и кузнецами.

В двадцати шагах от врага Корнер крикнул:

— Стой!

Кто-то громко требовал, чтобы наемные рыцари атаковали.

За спиной Корнера, на западе, герцогиня Жизель вела свою лег­кую кавалерию через равнину и второй брод; у нее была почти ты­сяча лошадей.

— Готовьсь! — скомандовал Корнер.

На самом деле он уже сыграл свою роль. За вражеской кавалери­ей, призванной сокрушить его, следовал граф Симон. Госпожа Эли­сон планировала не совсем это, но ее план исполнялся довольно близко к тексту, а граф Симон обожал хорошие атаки. Стремитель­ное продвижение Корнера обратило в бегство треть вражеской ар­мии и пробило брешь в ее рядах.

— Цельсь!

Шестьсот арбалетов прижались к шести сотням плеч. Это были массивные арбалеты, способные выстрелить на двести шагов и про­бить борт лодки. Или броню. Ополчение, стоявшее перед ними, ще­голяло нагрудниками и прикрывалось огромными расписными павезами. Люди знали, что их ждет. Кто-то дергался, кто-то убежал.

— Стреляйте.

Шестьсот болтов попали в цель.

Никто не промахнулся.

В стене копий образовалась дыра шириной семьдесят шагов. Раздались крики.

— В атаку! — Корнер дунул в боцманскую дудку.

Моряки побросали арбалеты, обнажили мечи и пошли вперед, на ходу застегивая ремни баклеров.

Али-Мохаммед увидел, как легкая кавалерия противника броси­лась на обоз, и поджал губы.

— Ваше святейшество, мы должны отступить.

Патриарх смотрел на центр строя, который не смог удержать на­емников. Услышал крики и, обернувшись, увидел, что слева от него ополчение тоже не выдержало. В строю открылась зияющая дыра...

В которую бросились рыцари — как будто ничего не боялись в этом мире.

Али-Мохаммед потряс головой: все складывалось ровно так, как он предсказывал. Левый фланг пал, рыцари-наемники, если у них был хоть какой-то разум, даже пытаться не станут помешать людям печально известного Симона Веронского, шелковое знамя которого теперь вилось над рядами врага. И рыцари... могли без помех про­ехать прямо к патриарху.

— Меня не победить, — сказал патриарх, выпрямился, поднял руку и выпустил луч алого света в сторону рыцарей. Знаменосец графа Симона упал мертвым. Умерли и двое стоявших за ним — их доспехи пылали, стальные сочленения приваривались друг к другу, плоть кипела.

Али-Мохаммед схватился за ступню, обтянутую красным шел­ком. Руку обожгло, и он в ужасе отдернул ладонь. Лично он не хотел умирать, но он никогда не бросал своих нанимателей. Ну, почти.

— Вы побеждены, и даже того хуже. Теперь это только вопрос...

Патриарх переставлял щиты, чтобы прикрыть свое ополчение. Три вражеских заклинателя все вместе сотворили эманацию.

Молния попала в щит патриарха, а вторая прошла под движу­щимся щитом, взорвалась в траве под копытами рыцарей Руманола, перепугав и искалечив лошадей. Третье заклинание ударило в знамя патриарха. Сам патриарх и его носильщики рухнули на землю, и многие уже не встали. Под Али-Мохаммедом убило лошадь, и он целую минуту не мог отойти от умирающего животного.

Он перерезал ей горло. Он любил эту лошадь больше, чем людей.

Но ему платили — и хорошо платили — за помощь патриарху. Сейчас тот стоял на ногах и творил заклинания. Везде лилась кровь. Враг был силен, и десятки посыльных и офицеров уже погибли. Али-Мохаммед прикинул, что армия продержится минут пятна­дцать, но потом увидел великолепные доспехи графа Симона в тол­пе рыцарей-наемников и передумал. Враг перепугал лошадей, изму­чил людей герметическими атаками, застал их почти врасплох. Ры­цари Рума уже бежали. Знамя графа Симона вновь взмыло в воздух, его держал другой рыцарь, скакавший рысью. Клин рыцарей резал строй патриарха, как нож — масло, а в руке графа сияло окровавлен­ное копье.

Али-Мохаммед выругался и поискал себе лошадь.

Затем он поехал к патриарху, который восстанавливал свои щи­ты. К этому моменту Люций сражался уже с четырьмя магами и от­нюдь не выигрывал.

Морские пехотинцы Веники прорвались к мосту и теперь стояли на нем, не давая армии шансов на отступление, а от обоза валил дым, говоривший, что патриарх проиграл — даже если сумел бы пробить­ся. Теперь у них не было еды.

Свежий вражеский боевой отряд вышел из леса прямо перед Али.

— Ваше святейшество. Мы должны бежать прямо сейчас.

Патриарх встал на цыпочки, а затем поднялся в воздух на не­сколько футов. Швырнул еще один алый луч: весь горный хребет над ними пылал.

Али-Мохаммед поехал к броду. Он оглянулся и увидел, что па­триарх следует за ним, как воздушный змей.

Герцогиня Вениканская сидела на лошади посреди развалин па­триаршего обоза. Ее кавалерия получила приказ, и обоз подожгли, повозки сломали или опрокинули, терпеливых волов и обезумев­ших от страха лошадей перерезали.

Перепуганных служек и измученных шлюх обоих полов просто разогнали. Дэниел Фейвор увел зеленый отряд на юг, чтобы прове­рить, не идет ли к патриарху подкрепление. По пути его отряд рас­сыпался в стороны. Герцогиню не трогали крики лошадей или жен­щин, пойманных ее солдатами.

Она отъехала от облака дыма, когда стало жечь глаза, и посмо­трела на север, где бойня началась всерьез. Армия патриарха уже пала, а остаткам ее предстояло утонуть. Река разливалась. Герцоги­ня Вениканская принялась думать о будущем всего этрусского по­луострова. Мечты о его объединении перемежались криками отчая­ния, но она не обращала на них внимания.

Она услышала лошадиный топот, обернулась и увидела Малень­кую Мулен, одну из пажей войска, которая пробиралась между го­рящих телег. Заметив герцогиню, Мулен подскакала прямо к ней и осадила свою лошадку так, что та присела на задние ноги.

— Моя госпожа, — сказала она, отдавая честь, — капрал Фейвор говорит, что взял языка, что сэра Джуласа схватили прошлой ночью и...

— Веди меня, — велела Жизель, ее лицо стало мрачнее, чем мгно­вение назад.

Священник, которого они взяли в плен, не пытался сопротив­ляться, Уа’Хэ сломал ему руку и пару раз ее выкрутил. Священник обмочился и запел как птица. Жизель не стала на него смотреть. Она сразу заметила, что Уа’Хэ старается не попадаться ей на глаза.

— Ну? — спросила она Фейвора.

— Сэра Джуласа схватили прошлой ночью...

— А мне никто не сказал, — заметила Жизель.

— Изюминка не велела, — Фейвор пожал плечами, — простите, герцогиня.

Жизель поджала губы.

— Ублюдок говорит, что его пытали восемь часов. Это плохо. — Он встретился с ней взглядом. Как бы она ни злилась, она все же отметила, что он способен смотреть ей в глаза.

— Я знаю, что такое восемь часов. — Внутри себя она уже рыдала.

— Пару часов назад его скормили червям одайн, — вмешался Длинная Лапища. — Как я понимаю, мы должны его найти и при­кончить, прежде чем одайн достанутся его воспоминания. — Он не сводил с нее глаз. — Простите, госпожа. Так оно все и есть, и мне потребуется быстрая лошадь. И на его месте я хотел бы того же.

— Да, — ответила она. В животе все сжалось, как будто это ее терзали черви. — Я бы тоже хотела этого для себя.

Он отсалютовал ей и крикнул:

— Ко мне!

Люди галопом понеслись к нему.

— Вы... — начал Длинная Лапища.

— Я пойду, — коротко сказала она и подняла руку, чтобы он ее не перебил. — Я герцогиня Веники, и я знаю, что такое пытки. Это мой долг. Поехали.

Длинная Лапища и Фейвор склонили головы.

Альфред Гоуп поднял новенькое зеленое знамя. Запели рога, и лю­ди в зеленом и коричневом подняли головы и поспешили к знамени. Маленькая группа все росла. Слухи быстро распространялись.

Эти люди ходили в разведку и порой попадались. Они знали, что пережил Кронмир. Они крестились или плевались, хватались за оружие.

Маленькая Мулен вытащила длинный кинжал.

— Давайте надерем им задницы, — предложила она по-альбански с сильным галлейским акцентом.

Ехали без всякого строя, убивали всех, на кого натыкались, за­держивались только для того, чтобы подпалить очередное хозяй­ство. Действовали грубо, и путь армии отмечали горящие сараи и амбары.

— Предоставленное вами тело неприемлемо, — заявил монстр.

Священник стоял как можно дальше от пленника и его нынешне­го хозяина.

— Мне нужен доступ к его воспоминаниям, — сказал священник.

— Тело, которое вы дали, искалечено. Почему ты такой глупый? Мне нужно тело получше. Этот человек не может даже ходить, не го­воря уже о драке или размножении. — Голос пел сладкозвучным хором, как будто внутри Джуласа Кронмира находилось множество людей.

— Его воспоминания...

— Их очень сложно найти. Потому что он подвергся насилию. Ты вынуждаешь меня купаться в грязи за еду, которую не стоит есть. Смертный, ты заставляешь меня... — Голос помедлил. — Приближа­ются лошади. Много.

Священник распятием отгородился от существа на столе.

— Если я обещаю тебе лучшее тело... попозже... — Он взял себя в руки и принялся читать заклинание экзорцизма — он надеялся таким образом заключить безопасную сделку с существом. Патри­арх говорил, что эти методы вполне допустимы, но в последнее вре­мя священник начал сомневаться.

Голос существа прервал его молитву, как будто в переполненной таверне вдруг громко запели:

— Твои обещания — ложь, смертный. Скажи своему огненному хозяину, что, если он будет так обращаться с волей, она обратится против него. Скажи.

Наверху открылась дверь, и раздался крик на языке, которого священник не знал. Он кивнул двум сопровождающим его солдатам, и они обнажили мечи. Дверь в подземный зал распахнулась, и вошла высокая блондинка. В руках у нее был арбалет, и она застрелила одного из солдат с такого близкого расстояния, что болт пронзил нагрудник, пластину доспеха на спине и застрял в дверном косяке.

Следом появился человек в зеленом, и женщина достала меч. Она отбила атаку второго солдата, сильно ударила в ответ, и тут второй человек в зеленом выстрелил из-под ее руки. В живот солдату.

Другой зеленый, постарше, прошел мимо умирающих солдат. Карлос бросился на него, замахиваясь тяжелым мечом, зеленый отступил, его меч сверкнул в воздухе, и Карлос рухнул на колени — рук у него больше не было.

Женщина шла по залу. Мельком взглянула на тело на столе.

Священник нащупал свой меч.

— Кто ты? — спросил он.

— Гнев, — сказала она.

Фейвор положил руку ей на плечо.

— Нам нужно... убить его. Кронмира. Простите, леди. Но он зна­ет все. Если это достанется червям...

На мгновение маска ярости стала лицом Жизель. Священник был еще жив.

— Да, — хрипло ответила она.

— Уа’Хэ, топор, — велел Фейвор.

Длинная Лапища стоял над человеком, которому отрубил руки.

— Подождите, — сказала Жизель, — я должна кое-что попробо­вать.

Меч ее был направлен на священника.

— Что-то, что дороже судьбы этого гребаного мира? — спросил Фейвор.

Она просто посмотрела на него.

— Попробуйте. В любом случае мне нужен топор.

Все знали, как тяжело «убить» немертвых. И то, что внутри них. Она опустила длинный меч и обняла священника за плечи, как буд­то вынуждая его к поцелую, а затем резко дернула, вывихивая пле­чо. Перехватила середину своего клинка левой рукой и еще ниже опустила склоненную голову священника, прижимая к ней сталь. Он закричал.

— Это подходит, — тихо сказала она. — Хотя я понятия не имею, сработает ли.

Шаг за шагом она подвела священника к пыточному столу, где жуткой карикатурой на распятие лежали развалины Кронмира.

— Ты говорил с этим существом? — спросила она священника.

— Мне приказали. Клянусь Пресвятой Девой, я только...

— Значит, они разговаривают.

— Прошу вас... Оно зло, ему не нравится это тело...

— Это тело разрушено, — сказал Кронмир ровным голосом не­мертвого.

Жизель точно знала, кто — или что — говорит. Она чувствовала нечто в своей голове и видела в его глазах. В правом глазу. На месте левого была рана, где это... вошло.

Она немного сместила свой вес.

— Я могу дать тебе это тело взамен.

— Это приемлемо, — сказал Кронмир.

И она заставила себя это сделать. Она боролась со своим ужасом перед одайн и отвращением к тому, во что превратился Кронмир. Сцепив руки, помогая себе острым лезвием меча, она, преодолевая невероятную отчаянную силу священника, опускала его лицо все ниже, дюйм за дюймом, пока оно почти не коснулось лица Кронмира, как будто они были парой влюбленных. И черви выскользнули из глаз Кронмира. Она терпела, пока окровавленные извивающиеся черви не переползли в орущего священника. Тот медленно перестал сопротивляться.

Уа’Хэ, пришедший с топором, отвернулся.

— Приемлемо, — сказал священник, который внезапно перестал кричать. Голос был ровным. — Намного лучше. Повреждено только плечо. Начну починку.

Жизель подсекла ему ноги, прежде чем существо полностью взяло контроль над телом, и двумя ударами рукояти меча сломала колени.

Немертвый не закричал. Но его руки устремились к ней, и она пнула одну из них, уворачиваясь.

— Это бесполезно, — сказал голос. — Нам больно. Прекрати.

— Обмотай это сетью и отнеси Изюминке, — распорядилась Жи­зель.

— Это неэффективно, — возразило тело священника.

— Да, леди, — сказал очень впечатленный Дэниел Фейвор. — А Кронмир?

— Оставь меня, — велела она. Довольно любезно, вот только го­лос звучал не по-человечески. Фейвору захотелось выйти. Он был крепким человеком, но это оказалось слишком даже для него.

— Я с ней побуду, — сказал Длинная Лапища.

Палач истекал кровью на полу. Уа’Хэ сломал остальные конечности твари рукоятью топора. Затем они замотали ее в охотничью сеть.

— Примерно через шесть часов черви наберут достаточно силы, чтобы напасть на лошадь, — сказал Хобб остальным. Все вели себя осторожно и, встретив дюжину рыцарей графа Симона, с глубокой благодарностью передали им тварь. Все боялись одайн. Как чумы.

В подземном зале Жизель сидела у искалеченного тела своего друга. Она немного поговорила с ним, и он не ответил. Она так и не вспомнила, что говорила. Возможно, она рассказывала о своей без­надежной страсти к императрице, или о своем первом котенке, или о жизни в лесу. Но в какой-то момент его правое веко дернулось, а рука шевельнулась.

Солдат патриарха чаще отпускали, но некоторых резали на месте. Ей не было до этого дела. Она спела несколько песен. Она ненави­дела себя, потому что не могла заставить себя к нему прикоснуть­ся — так плохо ей было от того, что с ним сделали. Но ей хватило храбрости преодолеть это. Она взяла его за руку. Ту, на которой не хватало трех пальцев. Ту, которая слегка дергалась.

Она держала его за руку, как держала бы женщину, и молчала.

Его правый глаз приоткрылся. Моргнул. В нем вспыхнул остаток жизни.

— Ты, — прохрипел он. Голос казался таким же исковерканным, как тело. Умирающий глубоко вздохнул. — Сон. Плохой сон.

Она не могла придумать, что сказать. Могла только молить бога о милости.

— Отчет, — выдохнул Кронмир.

Она дернулась и поцеловала его руки.

— Воля, — сказал он, — нет... воля.

Она покачала головой. Он скривился, заскулил, и изо рта вытек­ло немного крови. Здоровый глаз закрылся. У нее за спиной хлоп­нула дверь, но она не обернулась.

— Некромант, — с огромным усилием произнес Кронмир, запи­наясь на каждом слоге, — Не... кро... мант... это мятежный...

Она слушала.

— Одайн... воля...

Отец Давид, капеллан войска, стоял рядом с ней на коленях. Его губы зашевелились, и она услышала: In nomine Patris...

На мгновение Кронмир посмотрел на крест перед своим лицом.

— Проклят, — ясно сказал он.

— Н-н-никто не может быть п-п-проклят, иначе как... — отец Да­вид сосредоточился, — п-п-по собственному желанию. Зло — это выбор, — закончил он мягко.

Губы Кронмира дернулись, и он издал ужасный звук. Затем его правый глаз распахнулся. Он встретился взглядом с Жизель.

— Я люблю тебя, — сказал он, дернулся и закричал. Жизель от­толкнула священника и наклонилась к Кронмиру.

— Не Некромант, — четко произнес он.

— Ты не сказал Некроманту? — уточнила она.

— Я думаю, он говорит, что воля — это не Некромант, — без за­икания проговорил отец Давид.

Кронмир одним глазом посмотрел на священника и моргнул.

— Я знаю, — сказал Кронмир. — А-а-а!..

Кажется, он улыбнулся.

Хотя отец Давид держал крест перед его лицом, Жизель больше не смогла смотреть, как он мучается. Она наклонилась и поцелова­ла Кронмира в губы, провела ножом по его горлу и заплакала. Отец Давид сел рядом с ней, обняв ее за плечи, как будто они были ста­рыми друзьями. Возможно, на тот момент они ими и были.

— Герцогиня переживает, — доложил Фейвор.

— Не вините ее и не трогайте. — Изюминка только пожала пле­чами, узнав о потере Кронмира и о странных отношениях между мужчинами и женщинами. — Патриарх?

— Мы его упустили. Простите. Все отправились за Кронмиром.

— Правильно, — согласилась Изюминка. Она была в доспехе, не нанесла ни единого удара, и тысячи людей погибли. Все это казалось странным.

Но она победила. Великая победа, мастерский ход, хотя и не по первоначальному плану. Граф Симон поступил правильно, выйдя из укрытия, чтобы помочь морякам. Корнер поступил правильно, Милус поступил правильно. Петрарка и Танкреда сдерживали магию врага.

Это их победа? Или ее?

Она была готова, что другие заявят права на победу, но этого не произошло. Все ее люди сияли и радостно кричали. Она решила, что все правильно.

— Жаль, что упустили. Его армия сплотится?

— Его армия мертва, — ответил Фейвор, бурый от чужой крови. Лошадь его сходила с ума.

Сэр Милус кивнул, соглашаясь, и протянул ей кубок красного вина.

— Кое-кто любил Кронмира, — пояснил он, — многих поубивали, узнав о том, что с ним сделали. Ну, капитана тут нет, и некому ло­вить их за руку.

Изюминка отдаленно представляла, что может сделать Габриэль, чтобы предотвратить резню, но она была воспитана иначе и полага­ла, что уничтожение армии патриарха решило проблему по крайней мере на несколько месяцев.

— Я бы хотела увидеть голову патриарха, — сказала Изюминка, — но я не всегда получаю что хочу, так что давайте поговорим с митлийцами.

Шелковый полог шатра зашуршал, и вошла невозмутимая герцо­гиня. Глаза у нее были красными, но не слишком. Все встали при ее появлении, и она улыбнулась. Очень слабой улыбкой.

— Митла, — сказала герцогиня. — У нас восемнадцать дней.

— Нам нужно как минимум тринадцать, чтобы вернуться через перевал, — улыбнулась Изюминка. Их взгляды встретились.

— Я бы хотела, чтобы кто-нибудь выследил патриарха Рума, — сказала герцогиня. — И надо как-то привести все в порядок. Я могу хорошо заплатить.

— Я был бы счастлив его заполучить, — кивнул Фейвор, — как и сэр Роберт.

Никто его не понял.

— Длинная Лапища.

Изюминка покачала головой так, как сделал бы Габриэль.

— Я бы тоже хотела его заполучить, но на карту поставлено боль­шее. Митла прячется за девятью милями фортов и траншей, у вас есть идеи?

Граф Симон поклонился ей:

— Миледи, я предполагал, что у вас есть план. До сих пор он у вас всегда был.

Изюминке нравился граф Симон, при всем своем мужском тще­славии он был отличным бойцом.

— По одному за раз. И всегда начинаю с игрока попроще.

— Игрока? — уточнил Симон.

— Клиента... то есть противника.

Жизель рассмеялась и глубоко вздохнула.

— Так вот, Митла. Не нужно их бить, нужно лишить их еды. Ес­ли мы удержим реку и оставим открытой дорогу в Арелат, то больше нам ничего не нужно будет делать. — Она кинула взгляд на восковую табличку. — Капитан Корнер говорит, что первый конвой нужно отправить через два дня. Давайте заставим Митлу танцевать под нашу дудку.

Изюминка посмотрела на карту и с первого взгляда поняла, что это одна из тех, которые рисовал Кронмир. И что Жизель прекрасно знает, кто делал эти карты.

«Сильная она девица», — подумала Изюминка и покусала латун­ный карандаш.

— Я хотела его победить, — призналась она своим капитанам, — но к черту. Это пустая гордыня. Герцогиня права. Займемся прови­антом. Милус, окопайся здесь, — она указала на городок под назва­нием Форнелло, — и как следует. Будешь нас прикрывать. Симон, вы со мной, в резерве.

— Мне очень понравилось в резерве, — оживился он, — отличная была драка.

— Надеюсь, что в этот раз будет поспокойнее.

— Я надеюсь, что вы окажете нам честь, лично сломав копье о врага.

Она облизнула губы.

— Вы меня вызываете? — спросила она.

Он выглядел пораженным.

— Нет. Просто вы рыцарь, и вам, должно быть... грустно от того, что вы не вступили в бой.

— Господи, вы точно не родственник Тому Лаклану? Но вы правы. Я люблю подраться. Уверена, что мне выпадет такой случай. Дэни­ел, раз уж мы перекрываем дорогу и не идем на север, почему бы тебе не взять немного людей и не привести нам патриарха?

— Если с патриархом... грубо обойтись, — осторожно начал Си­мон, поглаживая изящную бородку. Под ногтями у него чернела кровь. — Это может... иметь последствия.

— Я хотела бы пойти в этом отряде, — сказала герцогиня.

— На твое усмотрение. Ты нужна мне здесь. По крайней мере, я хотела бы, чтобы ты осталась здесь. Кронмир не должен был ока­заться там, где оказался, и это моя вина. Я бы рада тебя не отпускать, но ты герцогиня, и не мне тебя удерживать. Кронмир не был мне другом, но он был из моих. Патриарх... — Она улыбнулась уродовав­шей ее улыбкой.

Подумала о человеке, который когда-то давно причинил ей зло. Вспомнила руки Калли на своих руках и кровь.

— Я плачу свои долги. Герцогиня тоже. И патриарх заплатит. — Она слегка пожала плечами.

Дэниел Фейвор кивнул.

— Говорят, что, убив патриарха, попадаешь в ад, — медленно про­изнесла герцогиня.

— Ой, я сомневаюсь, что Господь такой тупой, — отмахнулась Изюминка.

— М-м-мне отм-мщение, и аз воздам, — процитировал отец Да­вид, — н-н-но Господь действительно не туп.

Этот худощавый человек в рясе и сандалиях не носил даже кин­жала. Он мало походил на отца Арно, но многие наемники уже при­няли его, несмотря на заикание.

— Я помогу богу мстить, — сказала герцогиня.

Изюминка улыбнулась и встала. Все встали. Она была достаточ­но человеком, чтобы наслаждаться моментом: победа, власть, лю­бовь и уважение. Жизнь, о которой она даже не мечтала. Она вспо­мнила всех своих мучителей. Злых ублюдков и обычных ублюдков. Свои ощущения. Она посмотрела на Жизель и поняла, что у той на уме.

— Ну и хрен с ним. Иди. Но ты нужна мне здесь, и, по правде говоря, мне кажется, что тебе не надо встречаться с ним лично.

Все вышли из ее шатра, а отец Давид остался.

— М-м-месть уродлива.

— Ну, святой отец, мы же не мальчики из церковного хора.

— М-м-мальчики из хора н-не так уж н-н-невинны, капитан.

— Слушайте, святой отец. Вы знаете, чем мы заняты, и прини­маете у меня исповедь. Для кого-то это месть, например для Жизель. А для меня — работа. Когда они доберутся до патриарха, одной за­дачей станет меньше. — Она налила обоим вина. — А Габриэлю вы такое говорите?

— Каждый раз.

Она кивнула, глядя на тихую суету ночного лагеря за откинутым пологом шатра.

— Когда-то люди причинили мне много зла, — сказала она, сделав долгий глоток. — Калли помог мне с ними расправиться.

— И что, стало лучше? — спросил отец Давид, не заикаясь. — Или это п-п-просто история, которую т-т-ты себе рассказываешь?

— А разве вся религия — это не такая история? Бросьте, святой отец. Да, мне стало гораздо лучше. И ни один из этих ублюдков никогда больше не трахнет девушку, ну или парня.

Отец Давид пил вино. Изюминка смотрела на него.

— Как выиграть войну, не проливая кровь?

— П-п-понятия не имею, — ответил отец Давид с ноткой горечи, которую Изюминка не слышала раньше. — Иногда я чувствую себя чертовым придворным шутом, — он глубоко вздохнул, допил вино и встал, — но у всех д-д-действий есть последствия, госпожа моя. И убийство н-н-невинных...

— Патриарх? — спросила она.

— Конечно. Люди рядом с п-п-п...

Он сделал паузу и отвернулся.

— Патриархом? Пехотинцы из Фиренции?

— Честно говоря, госпожа моя, я п-п-пришел не затем, чтобы об­суждать п-п-праведность наших м-м-методов. Г-г-герцогиня сама не своя, но К-к-кронмир сказал кое-что перед смертью.

Отец Давид снова замолчал. Изюминка успела задуматься, к ко­му обращаются священники, лишившиеся веры. Отец Давид плохо выглядел.

— Он с-с-сказал, — отец Давид посмотрел ей в глаза, — что воля не Н-н-некромант.

Изюминка вспомнила свою беседу с червем, побывавшим в Кронмире.

— Ага. Я допросила червя Кронмира.

— Вы же знаете, что я собираюсь сказать, что даже одайн — тво­рение Господне, — без запинки выговорил отец Давид.

— Конечно. Он ведь тараканов и комаров тоже создал. — Изю­минка посмотрела на священника, как будто говоря, что ее вера дает ему определенные права, но он опасно близок к их пределам.

— Я просто передаю то, что сказал К-к-кронмир. Он держался перед смертью... очень см-м-мело.

При свечах трудно было разглядеть выражение его лица.

— Я думаю, он знал, что говорил, — сказала она, — слава святому Михаилу.

Она позвала нового пажа:

— Алиса! Мне нужно изменить донесение.

Она рассказала обо всем: о смерти Кронмира, его последних сло­вах и до странности наивном гневе пленных одайн.

Которые горько жаловались на вероломство кого-то, кого вели­чали Огненным.

Глава 4

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ, НАД ЦЕНТРАЛЬНЫМ ГАЛЛЕ

Многослойные щиты Габриэля были подняты и сдерживали большинство чудовищных вспышек энергии. Несмотря на потери, он расслабился и принялся бросать заранее заготовленные контратаки в своего оппонента, пока Пруденция вращала, и вращала, и вращала его Дворец воспоминаний, перехватывания заклинания, усиливая, защищая.

Еще один невероятный удар силы врезался в щиты, и они снова выдержали.

У него было время подумать о том, что сказал Мортирмир о раз­витии сил. Он уже бежал и только оборонялся в эфире. Но он остал­ся цел.

Он наклонился, и Ариосто послушно повернулся. Внизу виднел­ся лес, а в лесу — гиганты. Их было несколько сотен. Он не осозна­вал их размера, пока не увидел одного у дерева.

Умброты.

Целое стадо.

Они были объединены. Он видел, как все стадо черпает силу из эфира — это походило на одновременный вздох четырех с лишним сотен немертвых зверей.

Распределенный разум. Одайн. Мятежные одайн, если Кронмир был прав.

Он знал заклинание, которое использовал Мортирмир, чтобы освободить немертвых в Арле, но его не было под рукой, оно не ви­село, готовое сорваться с места, на запястье Пруденции или ее шее. Оно потребовало бы времени и терпения, которых тоже не было.

И он пошел на совершенно ненужный риск.

Губы под шлемом непроизвольно дернулись, Ариосто закричал, развернулся на месте и стремительно, как всякий огромный хищ­ник, напал. Его крылья распростерлись над одним из умбротов, и тварь тридцати ладоней в высоту, сорока футов в длину, с ногами, похожими на столбы, и огромными клыками, изогнутыми как ята­ганы мамлюков, встала на задние лапы и потянулась к небу.

Копье Габриэля выстрелило молнией, но она отразилась от чер­ного герметического щита твари — единственного пассивного щита, который он когда-либо видел. Он мечтал об этом: о щите, который работал бы постоянно.

Ариосто завопил. Его когти увязли. Наклонившись, Габриэль копьем пронзил черный щит, и совместный напор когтей и оружия оказался сильнее. Щит исчез, когти Ариосто ударили тварь по голо­ве, а Габриэль выпустил три молнии в вонючую тушу древнего не­мертвого гиганта. Цвет третьей молнии отличался от первых двух. Грифон взлетел выше, когда еще два гиганта бросились на них из густой темной чащи.

По стаду словно пробежала рябь, как будто твари изменяли цвет.

Тот, в которого попал Габриэль, взорвался.

— Домой! — велел Красный Рыцарь.

Позади него из стада поднялась бесформенная черная рука. Она вытянулась на сотни футов, а затем устремилась в небо, словно пы­таясь вслепую нащупать Ариосто.

Габриэль послал ей воздушный поцелуй и помчался дальше на восток, навстречу тучам.

МИТЛА — ГЕРЦОГ МИТЛИЙСКИЙ

трехстах лигах к востоку герцог Митлийский осушил два куб­ка вина, в спешке расплескав половину. Ему приходилось сми­рять нетерпение — союзники опаздывали. Он был зол, и его гнев пугал охранников и слуг. Затем он сбросил доспехи. Оруженосцы ему не помогали, и, упав на пол, в лужу пролитого вина, металл зашипел от жара.

Облаченный в ифрикуанский асбест, герцог вышел на площадь под усиленной охраной, собираясь раздавать милостыню по пути к мессе. Камергер вручил ему тяжелый кольчужный кошелек, и гер­цог двинулся вдоль шеренги бедняков, вкладывая в каждую руку по золотой монете. Монеты были горячие.

— Помолись за меня, — говорил он каждому.

Они кланялись, но уже научились к нему не прикасаться и брали монеты, стараясь не подходить близко. Это его устраивало. Он не­навидел, когда бедняки не проявляли должного почтения, а их бла­гоговение ему нравилось.

— Помолись за меня, — сказал он, вкладывая золотую монету в руку женщины.

— Твои люди убили моего мужа. — Если прикосновение его паль­цев и обожгло ее, виду она не подала.

Он остановился и впился в нее взглядом.

— Забери монету, — велел он камергеру.

Женщина, должно быть, знала, что останется без монеты, если что-то скажет, но она все равно сопротивлялась, и солдаты побили ее мечами в ножнах. Толпа молча наблюдала, как пара головорезов из­бивала женщину, годящуюся им в матери. Впрочем, они не были же­стоки — ни одна кость не сломалась. Просто это было унизительно.

Женщина яростно улыбалась.

— Ты еще увидишь, — сказала она разбитыми губами.

— Что увижу, мамаша? Я на тебя смотреть не хочу, — ответил солдат и еще раз ее ударил, а потом подтянул шоссы. Его напарник повернул голову, поправляя кольчужный воротник.

Герцог двинулся дальше, вкладывая монеты в руки заискиваю­щих людей. Свой эскорт он опередил.

— Вы одного пропустили, — прошептал камергер.

Герцог дошел до той части толпы, которую особенно не любил, — до прокаженных. Он старался не прикасаться к ним и вообще-то их боялся.

Второпях он пропустил одного человека, похожего на кучу тря­пья, с круглым невыразительным лицом. Он протянул монету, и че­ловек схватил его за руку, напугав герцога. И поднялся за ноги, опираясь на него.

— Помолись за меня, — с отвращением выплюнул герцог. Этот человек был прокаженным. И он прикоснулся к герцогу. Герцог от­вернулся и поспешил прочь, стараясь не касаться людей. Правая рука заболела. Герцог хорошо разбирался в потемках своей души: он знал, что причиняет боль сам себе, потому что испугался прокаженного. Он сопротивлялся желанию посмотреть на руку, он говорил себе, что вся в боль в его разуме. Но последний из прокаженных вздрогнул при вручении монеты; у этого жуткого человека не было ни губ, ни носа, и все же у него хватило наглости отдернуть руку от герцога.

Один из солдат, стоявших рядом с герцогом, тихонько зашипел.

Рука герцога почернела, и чернота быстро растекалась по жилам, исчезая под манжетой рубашки. Прокаженный отпрянул. Герцог сдавленно вскрикнул.

Камергер схватил его за плечи.

— Ваша милость! Руку надо отрезать!

— Прочь с дороги! — проревел герцог. Боль была невероятной. Он не мог даже думать. Огонь показался у его губ, солдаты вздрогнули.

Один из солдат заколол ближайшего прокаженного, и люди на площади закричали. Кожа герцога Митлийского полопалась, и го­лова раскрылась, будто разрубленная боевым топором.

Человек, похожий на груду тряпья, схватил избитую женщину за руку и потащил за собой, легко, как ребенка. Солдаты убивали всех без разбора, и все пытались сбежать от твари, которая словно бы лез­ла наружу из герцога. Что бы за тварь это ни была, она чернела. Дви­галась она с невероятной скоростью, пока не врезалась в стену собора, как слепая, и не отскочила навстречу трем визжащим женщинам.

Никем не замеченный мужчина, оказавшийся в десяти шагах от них, вошел в открытую дверь дома на площади и проследовал через кухню в небольшой сад, где были открыты ворота. Женщину он тащил за собой.

На правой ладони у него был ожог, как и у нее.

Через ворота они вышли в переулок и направились к задней сте­не собора. Груда тряпья избавилась от лохмотьев и краски на лице и превратилась в стряпчего в хорошей, но неприметной одежде из серо-коричневой шерсти.

— Извините за побои, — сказал он по-этрусски без всякого ак­цента.

— Оно того стоило, — сплюнула женщина. — Почему он такой горячий?

— Понятия не имею. Я вообще не понимаю, что только что про­изошло.

Они протолкались через толпу в соборе — передние ряды той же толпы только что видели, как герцог заболел какой-то страшной болезнью. Пересекли неф и вышли через боковую дверь часовни, в бедные кварталы за церковной школой.

Шли они быстро, но хорошо одетые люди в этом районе все хо­дили быстро, и стоило им войти в бордель, как они оказались в сто­роне от толпы любопытных, стекавшихся посмотреть, что произо­шло. Герцога очень не любили в городе, и многочисленные открытые двери и ворота это только подтверждали.

Пара средних лет покинула бордель и двинулась вдоль ряда та­верн для путешественников к Веронским воротам. Там стояли сол­даты, но сейчас везде стояли солдаты. Пара вошла в предпоследнюю гостиницу, а когда вышла, лицо дамы оказалось хотя бы чистым — она все еще выглядела избитой, но это была не редкость. Оба уеха­ли — на хороших лошадях. Очень хороших. Ифрикуанских. За ними шел ослик с багажом.

К тому моменту когда они подъехали к воротам, по городу уже пошли слухи, что герцог мертв, что из его тела выбрался демон и то­же погиб, и солдаты обсуждали, не следует ли закрыть ворота.

Двое сказались купеческой четой и терпеливо и кротко объясни­ли, что направляются в Фиренцию по делам.

— На пути война, дурак, — прорычал один из солдат.

Купец поклонился.

— У меня есть пропуск от герцога. И еще один от графа Вероны.

Капитан прикинул стоимость двух таких пропусков и велико­лепных верховых лошадей и стал куда любезнее.

— Мы должны закрыть ворота, — кричал сержант.

— Ну, этого никто не приказывал, — сказал капитан, положив в карман золотую монету, которая совершенно случайно прилипла к кусочку воска на документе. — Пропустите их.

Купец и его жена медленно выехали из ворот. Лошади шли шагом, и со стен их было видно еще с полчаса — они обогнули примерно четверть города, пока не удалились в поля. В миле к югу они резко свернули с дороги на тропу, ведущую на ферму, где двое неверных держали лошадей.

М’буб Али вышел из сарая.

— Хорошо?

— Омерзительно, — ответил Браун.

— Вы справились? — спросил Али.

Браун покачал головой.

— Без понятия. Яд не убил его сразу; никогда не видел ничего подобного.

— Я видела, — вмешалась донна Беатрис. — Внутри герцога сидел адский демон. Он разорвал герцога и вышел на солнечный свет, от которого почернел и сморщился.

— Дам вам один совет, почтенная госпожа, — сказал Браун, — уходите подальше отсюда — в Венику или Рум. Никогда больше об этом не говорите, даже самой себе. Кто-нибудь из этих парней про­следит, чтобы вам дали новое платье и кошелек золота.

— Убил моего мужа. Убил моего сына. Я бы сделала это бесплат­но. — Голову она держала высоко, глаза ее сияли. — Мне плевать, поймают ли меня. Но что делать теперь? Я не знаю.

М’буб Али медленно улыбнулся.

— Ни мужа, ни брата, ни сестры, ни ребенка? — спросил он. Она покачала головой.

— Тогда иди с нами. — М’буб Али приподнял бровь.

Браун, который больше всего на свете не любил людей, вздохнул.

— Нам не нужны новые люди.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

— Изюминка победила патриарха. Кронмир мертв, — сообщил Плохиш Том.

— Манеры у тебя так себе. — Габриэль снял шлем.

— Он мне не нравился. — Том пожал плечами. — Слабаков уби­вают. Живи мечом, умри от меча.

— Ага, — сказал Габриэль. Он читал тонкий пергамент, принесен­ный птицей и переданный Томом, и чувствовал, как его охватывают гнев и грусть. Он решил, что это реакция на драку.

— Боже.

Том Лаклан жестко улыбнулся.

— Ты же знаешь, что это сделали с ним люди? Не монстры, не драконы, не черви. Гребаные людишки.

Габриэль моргнул. Он видел перед собой всех людей, которых убил за жизнь.

— Да, Том. Я понимаю, о чем ты.

— Изюминка поговорила с червем. Это никогда не приходило Кронмиру в голову.

Габриэль вздохнул.

— Вот так вот, — сказал Лаклан и внезапно обхватил Габриэля руками: — К черту, Габриэль. Мы почти потеряли все, а Кронмир, этот скользкий ублюдок, сдерживал их. В своей маленькой башке. Пока не сдох. — Плохиш Том смотрел в подступающую темноту. — Это, похоже, самый храбрый поступок, который я видел.

— Да, Том.

— Не любил я его, — признался Том Лаклан.

— А я любил. — Габриэль глубоко вздохнул. — Приведи Мортирмира, пожалуйста.

Мортирмир пришел, когда Габриэль наблюдал за ужином Ариосто.

— Ты его нашел, — довольно заметил Мортирмир. — Он у меня на крючке.

— Да. Он захватил целое стадо умбротов. — И Габриэль рассказал о пассивном щите.

Мортирмир приподнял брови.

— Не буду тратить время и говорить, что это невозможно. Просто восхитительно.

Габриэль достал карту. Одну из карт Кронмира.

— Он мертв, — сказал Мортирмир.

— Я знаю.

— Танкреда очень много сделала для победы. Интересно, что бы я сделал, случись с Танкредой то же, что с сэром Джуласом?

Габриэль поморщился.

— Еще я согласен с тобой в том смысле, что мы стали сильнее. Мне кажется, что тот разделенный разум — это Некромант. Он не мог пробить мои щиты.

— Я могу найти патриарха, — решил Мортирмир. — Ты знаешь, что он такое на самом деле?

— Нам надо его прикончить. И у нас есть некоторые свидетель­ства того, что патриарх — не инструмент Некроманта, а слуга другой воли. Или вовсе новый игрок.

— Я хочу найти патриарха, — сказал Мортирмир и взглянул на Габриэля: — Ах да. Третий игрок. Мастер Смит даже не намекал на такое. А вот Кронмир — да.

— Знаю. — Габриэль глубоко вздохнул. — Сначала Некромант. Кронмир боялся, что с нами играют.

— Очень хорошо. Когда?

— Послезавтра, — сказал Габриэль. — Найдем патриарха.

— Я думаю, без своей армии он ничего собой не представляет.

— А если Жизель найдет его первой, — улыбнулся Габриэль, — ему не поздоровится. Меня волнует, что есть третий игрок, о кото­ром мы ничего не знаем.

Мортирмир подергал себя за ус.

— Да хоть десять игроков. Драконы могут становиться людьми. Одайн — управлять людьми. Откуда нам знать? Могут быть и игро­ки-люди, мужчины и женщины. Все, что узнали мы, может быть известно и другим. Пророчества госпожи Юлии не тайна.

— Господи, — пробормотал Габриэль.

— Неважно, — Мортирмир махнул рукой с юношеской снисходи­тельностью, — давай просто убьем тех, кого сможем найти. Жизнь и без того достаточно сложна. Кстати, я расшифровал большую часть заклинания магистра Аль-Рашиди.

— И? — Габриэль своей частью еще не занимался. А должен был.

— Я знаю, как сделать Оскверненный меч. — Морган улыбнулся.

— Гармодий...

— Он тоже, но ничего не говорит.

Габриэль смотрел на восток.

— Габриэль, — сказал Мортирмир фамильярно — так говорили с императором только Изюминка и Плохиш Том, — ты же не дума­ешь, что все дело в Эше? Это не закончится. Так считал мастер Смит, и он доказал это. Даже если мы выиграем сейчас, все повторится, и еще раз, и еще. До последнего мига нашего мира.

— Спасибо за такую веселую мысль. Ладно, ты прав. Давай просто убьем тех, кого видим. Однажды Жан спросил меня, могу ли я драться все время, каждый день. И теперь я знаю ответ: нет, не могу. Я устал.

Морган поднял бровь.

— Так вот, Оскверненные мечи...

— Ну? — заинтересовался Габриэль. Или даже встревожился, потому что сбить Мортирмира, оседлавшего какую-то тему, было не проще, чем какой-либо из его собственных щитов.

— Я могу их сделать.

— Правда?

— На самом деле это просто упражнение по связыванию реаль­ности и эфира.

Мортирмир вошел во Дворец Габриэля и показал.

— Нужно очень много энергии, — заметил Габриэль. У него пере­хватило дыхание: это было поразительно красиво.

— Я мог бы делать пару штук в день, если бы оказался в безопас­ности и не нуждался в энергии.

— Несколько в день? У меня бы целый день на один ушел.

— Не надо. В тебе есть та же запредельность, что у сестры Амиции.

— Знаю. Спасибо большое.

— Да не за что. Поэтому тебе стоит ограничиться только са­мыми важными вопросами. Думаю, поначалу я смогу делать штуки три в день или пять. Потом побольше.

Облаченный в бархат аватар Мортирмира сделал величествен­ный жест.

— Вооружим мой отряд? — Габриэль улыбнулся.

— Да. Хотя замечу, что существует прямая зависимость слож­ности переноса от массы материи. Меч — это шедевр, наконечник стрелы — пустяк. Хм. Кажется, я не говорю всего. Я имею в виду, что мы все чаще будем бороться с магами.

— Очень на это надеюсь.

— Что ж, взаимодействие между герметическим и реальным из­бавит нас от некоторых усилий.

— Можно и так сказать. — Габриэль потянулся.

— Ты правда устал от войны?

— Неважно. Много лет назад. — Он сделал паузу и задумался. — Года два назад, пожалуй.

Адриан Голдсмит, стоявший в нескольких ярдах, рисовал их.

Они вышли до рассвета и последовали за проводниками графа Зака через лес, на северо-запад. Уроженец востока обзавелся новым оружием и продемонстрировал его Габриэлю и Плохишу Тому. Это была трубка, которая приставлялась к мощному роговому луку, что­бы стрелять из него очень короткими тяжелыми дротиками.

— И? — спросил Том.

— Смотри, — сказал Зак, приставил трубку к лакированному луку и заправил в нее тонкую стрелу с длинной стальной головкой. При свете луны он прицелился в небольшой ясень — и попал.

— Лук превратился в арбалет, — решил Плохиш Том.

— Это поможет убивать крупных тварей. И рыцарей. — Зак хит­ро улыбнулся Тому.

ЛЕСА НА СЕВЕРЕ АРЛЕ — КАЛЛИ

Звезды ярко сияли и казались очень близкими, а комета стала такой яркой, что от ее света рождались тени. Они пересекались с тенями, созданными столь же яркой луной. Лес казался почти бесконечным, ветви серебрились в свете звезд, деревья простира­лись на запад и восток, пока хватало глаз.

Урк Моган посмотрел на лес и раскрыл челюсти.

— Хочу уйти, — сказал он Калли. — Хочу войти в прохладную тьму и зелень и никогда не возвращаться.

— А по мне — дрова дровами, — нахмурился Калли.

В почти человеческих глазах Урка отразилось отвращение.

— Это красота.

Калли приобнял тварь. Несколько недель назад для этого ему тре­бовалось усилие, но с тех пор они пережили немало опасностей вместе.

— Раз уж ты так говоришь, дружище. Но я в темноте вижу опас­ность, пауков, сырость, холод и голод, — он виновато пожал плеча­ми, — ни жалования, ни вина, ни женщин, ни гребаных песен.

Урк улыбнулся, особенно омерзительно раскрыв четыре челюсти.

— Ты воюешь. А война — это и есть холод, сырость и опасность.

— Тут ты прав, приятель. Но ведь это еще и деньги.

— И? — спросил жук.

— Ладно, понял тебя. — Калли уставился в темный мрачный лес, пытаясь разглядеть кусочек красоты.

Адриан Голдсмит наблюдал, как капитан, то есть император, са­дится на своего грифона, и набрасывал эту сценку в книжке, кото­рую все время носил с собой. Ариосто потянулся особым движением, вслед за которым он расправлял крылья, и восходящее солнце иде­ально обрисовало его силуэт, его многоцветные перья, а потом он весь вспыхнул красноватым золотом: алыми были упряжь и седло, алым и стальным был всадник.

Капитан взлетел навстречу рассвету, и Том Лаклан заревел, от­давая приказы. Эдвард двинулся вдоль строя гильдейских, остано­вился около Герцога, и оба, как обычно, некоторое время сверлили друг друга взглядами.

Адриана Голдсмита уколола тоска по дому. В конце концов, он тоже родился гильдейцем.

Лаклан остановился прямо за Эдвардом, чтобы поговорить с дву­мя подмастерьями из гильдии ножевых дел мастеров. Он немного наклонился вперед, и его блестящие темные доспехи каким-то об­разом слились с последними сумерками, а золотые полоски на них вспыхнули в свете восходящего солнца. Адриан поспешно переду­мал, перевернул лист и принялся рисовать примипила.

Лаклан поднял одну из тяжеленных бронзовых трубок, насажен­ных на древко копья:

— Что, тяжелая?

Дональд Лири, ножевщик-подмастерье, был из тех харндонцев, которые за словом в карман не лезут.

— Тяжелая, как грех, дружище, — сказал он, как будто они с ги­гантским рыцарем были старыми друзьями.

— Это да. А сколько их у тебя?

— Сорок, — улыбнулся Лири.

Плохиш Том посмотрел на оружие, похожее на булаву на шесте.

— Боже милостивый. Ну, пусть Габриэль думает, что это все ре­шит. Лично я сомневаюсь.

Он пожал плечами и окинул взглядом обслугу двух длинных бронзовых фальконетов.

Фрэнсис Эткорт, который формально командовал отрядом и лю­бил отвлекать внимание Тома, если мог, заговорил:

— Мы целый год таскали эти... чудесные хреновины через холмы и долины. И ни разу ими не воспользовались.

— Они вообще работают? — спросил Том у Эдварда.

— Обещаю, что сработают, сэр рыцарь. Только покажи нам дра­кона.

— Вот это хорошо. — Плохиш Том засмеялся. Судя по его тону, он не верил, что это оружие способно навредить домашней кошке. Голова колонны давно скрылась вдалеке, и Том понял, что замедля­ет армию.

— Выдвигаемся. Завтра посмотрим, стоит ли ваш вонючий поро­шок своих денег.

Через сорок лиг снова разбили лагерь: разожгли несколько ко­стров, но палаток не ставили. Все были голодны: рывок дорого дал­ся и людям, и лошадям. Обоз почти опустел, и Габриэль приказал разгрузить повозки и отправить их назад. Оставил только дюжину, не объясняя причин.

— Я бы хотел, чтобы ты научился кататься на Ариосто, — сказал он Моргану.

— Не смогу, — признался тот. — Довлеет дневи злоба его. Этот зверь меня не любит.

— Черт возьми! — воскликнул Габриэль. Воцарилась тишина, оба думали о своем. Наконец Габриэль заговорил: — Иногда я подозре­ваю, что я младший из двух.

— Я уверен, что твоя мирская власть более чем уравновешивает мое превосходство в области герметического искусства, — любезно сказал Мортирмир.

— Я имел в виду Ариосто.

Оба опять замолчали.

Габриэль улыбнулся про себя, и от дальнейшего унижения в са­мой важной для него области его спасло появление офицеров. Тоби, уже не оруженосец, всегда был готов помочь Анне. Анна поставила складной столик, и два пажа водрузили столешницу на козлы. На нее положили очередную тщательно нарисованную Кронмиром кар­ту и прикололи углы ножами.

Названия на карте, выведенные прекрасным почерком Кронмира, казались памятником. Габриэль почувствовал ком в горле. Его пу­гало, сколько трупов оставалось у него за спиной.

— Вино кончилось? — спросил он Анну. Она удивилась, но мах­нула одному из пажей.

Габриэль вздохнул, успокоился и указал на карту.

— Вот где Некромант. Он должен знать, что его ждет. Сегодня он попытался ускользнуть на юг и наткнулся на пикеты Павало, так что теперь он идет за нами. Здесь дю Корс наступает ему на пятки. Павало перерезал большую часть своих немертвых и поймал двоих умбротов в яму-ловушку. Тут ямы копать не с руки, почва жесткая, так что нам понадобится удача.

Фрэнсис Эткорт вручил своему императору тяжелую стеклян­ную флягу, закрытую плотной льняной сеткой, защищающей дра­гоценное стекло. Внутри что-то плескалось.

Габриэль усмехнулся и сделал глоток.

— Ух.

Морган Мортирмир наклонился над картой, Эткорт молча посту­чал по ней, и Плохиш Том забрал вино.

— Это охота какая-то, а не война.

— Выдвигаемся, — сказал Габриэль. — Переходим от укрытия к укрытию. Встаем прямо здесь, в устье долины. И держимся, пока не придет Павало или дю Корс.

— Можем просто прикончить Некроманта сами, — пожал плеча­ми Мортирмир, — зачем такие сложности.

— Ну так иди и сам выиграй войну, а мы пока отдохнем и рубахи постираем. — Том сплюнул. — Вот еще мальчишки с десятком во­лосков на лице будут мне указывать.

— Том, — сказал Габриэль, — вполне возможно, что он способен победить Некроманта один на один. Я на это надеюсь. А мы нужны, чтобы предотвратить... другие возможности. И катастрофы.

— Спасибо, — ледяным тоном произнес Мортирмир.

— Я раньше говорил и снова скажу. Ты лишаешь войну всего веселья. — Плохиш Том сделал еще один глоток и отошел.

— Этот болван думает, что мы здесь развлекаемся, — буркнул Мортирмир.

— Болван? — переспросил Том, улыбаясь до ушей.

— Том! — вмешался Габриэль.

— Ладно, поколочу его завтра, когда он прикончит Некроманта, — решил Лаклан. — Обещаю.

— И это братья по оружию, — устало сказал Габриэль Фрэнсису Эткорту, который протянул ему пустую флягу.

Настало утро. Войско проснулось, голодное и угрюмое, и быстро двинулось по холмам. Лошади вымотались, животы у всех подвело, и даже воды не хватало.

Как только рассвело, Габриэль поднялся в воздух и полетел на северо-запад, очень низко над землей. Сам он нырнул в эфир, оставив Ариосто управляться в реальности. Но Некромант был невидим, и техника пассивного поиска, придуманная Морганом, не помогала.

Габриэль чувствовал себя одиноким, беззащитным и глупым.

Небо едва зарозовело, когда он нашел ифрикуанские колонны на западе. Ехали они верхом, у них были запасные лошади, и полоса пыли отмечала их путь, похожая на прибой на морском берегу. Он почувствовал силу по меньшей мере четырех заклинателей, учени­ков великого Аль-Рашиди, и приободрился.

Он приземлился. Попытался не заметить галлейских женщин в палатках — явный признак грабежей. Галле и Ифрикуа воевали веками, но его все равно это раздражало.

Раб подвел его к кругу всадников, в середине которого стоял Павало Пайам. Что-то в нем изменилось: покорность, которую он всегда проявлял в Альбе, исчезла, как будто выгорела. Теперь он был воином среди воинов, командиром.

Он даже головы не наклонил.

— Сэр Павало, — сказал Габриэль.

— Сэр Габриэль. Ваш зверь пугает лошадей. — И по серьезному лицу скользнула прежняя улыбка. — Думаю, мы его нашли. Салим аль-Расули проверял щиты менее получаса назад. Он пытается уйти.

Габриэль развернул одну из карт Кронмира, и офицер мамлюков спешился, хоть и крайне неохотно. Габриэль подозревал, что боль­шинство из них считало главной доблестью мастерство верховой езды, а не чтение карт.

Когда все сориентировались, Павало вызвал Салима, и магистр, прибывший верхом на муле, расставил цветные пятна света на вениканской бумаге.

Габриэль кивнул Павало.

— Думаю, мы его поймали. Нужно поторопиться.

— Великий день, — ухмыльнулся Павало. — А дю Корс?

— Близко. У него очень много воинов и очень плохие герметисты. Я не хочу, чтобы он ввязывался в бой, пока у нас остается выбор.

Габриэль заметил, с каким выражением лица один из мамлюков слушает перевод его слов. Он ликовал по-волчьи, иначе не скажешь.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил Габриэль.

Они вышли из круга и оказались вдвоем — насколько это было возможно посреди десятитысячной армии.

— Вопрос деликатный, — сказал Габриэль, — а у меня мало вре­мени. Пожалуйста, не надо нападать на дю Корса после уничтожения Некроманта. — Он улыбнулся довольно вежливо по своим меркам.

Павало улыбнулся в ответ.

— Я буду во всем подчиняться приказам султана. Я не слуга императора.

— Вы были в Альбе. Вы слышали Аль-Рашиди. Знаете, что по­ставлено на карту.

— Да, Габриэль. Но с вашей стороны довольно... наивно доверять каждому встречному и думать, что он будет стремиться к главной цели и ничего не попытается получить для себя.

Габриэль кивнул, радуясь откровенности.

— Я понимаю, Павало. Обычно я ищу способ удовлетворить лич­ные интересы наряду с высшими.

Он оглянулся на колонну, и взгляд его остановился на галлейских крестьянах, явно взятых в рабство.

— Если мы падем, он истребит нас под корень, всех до единого. Не будет никакого личного триумфа. А если мы победим... вы не думаете, что мы станем настолько сильными, что быть нашим союз­ником окажется выгоднее, чем соперником? Любая сила, которая сможет сломить драконов, окажется главной на долгие годы.

— Это очень похоже на угрозу.

— Я тороплюсь, Павало. Я боюсь Некроманта, мне нужно лететь одному, а твои мамлюки просто рисуются. И берут рабов.

Павало не стал возражать. Он подошел ближе и положил руку Габриэлю на плечо.

— Это как камешек в сапоге, да? Если бы я запретил им это, мне пришлось бы выдержать много других битв. Так что, мне им сказать то же самое, что вы сказали мне? Победим Некроманта и посмотрим, что будет?

Альянс — опасное дело. Но Габриэлю был нужен Павало, паладин Аль-Рашиди, который единственный из всех людей знал, что постав­лено на карту.

— Да, — ответил он.

Но когда Ариосто взлетел и солнце выглянуло из-за плеча мира, Габриэль грустно подумал, что ему легче довериться дю Корсу, чьи амбиции он вполне мог понять, чем Пайаму, куда более благородно­му человеку, понятия которого о верности были непостижимы.

Красный шар солнца не успел оторваться от горизонта, а Габри­эль уже оказался у дю Корса, в двадцати лигах к северу.

— Никаких контактов, — сказал дю Корс.

— Пусть так и будет, — решил Габриэль и запустил в реальность мощный поток силы. Повторил то же самое со спины Ариосто, когда они поднялись над галлейской армией. Рыцари и пехотинцы радост­но закричали.

А затем Габриэль попытался провести эксперимент, который они с Морганом обсуждали на корабле — казалось, прошло уже много месяцев. Впервые Габриэль попытался вызвать волну эмоций, как делали огромные твари Диких. Он обнаружил, что достаточно легко найти в себе страх и еще проще выпустить его наружу. Удивился, поняв, что волны страха и ужаса, испускаемые тварями, были всего лишь их собственными чувствами. Конечно, Стражи боялись боя, конечно, виверны боялись людей. Формируя собственную волну, он осознал то, что предполагал Морган. Что твари развили эту спо­собность, чтобы обнаруживать своего древнего врага. Это каким-то образом отрезвляло и одновременно вызывало благоговение.

Вот он. Это оказалось так просто, что Габриэль выругался бы, не будь все его внимание поглощено проецируемой волной. Некромант сразу же стал заметен — как пятно пустоты в мире чувств, кото­рым оставался эфир, сколько бы люди ни пытались объяснить его разумом.

Найти что-то в эфире — еще не то же самое, что найти это в реальности, но сейчас все было видно на удивление хорошо, а рас­стояние оказалось небольшим.

В реальности Габриэль расхохотался. И сбежал, опустившись совсем низко, чтобы между ним и врагом оказалась скала. Он при­землился, когда прекрасный рассвет еще не закончился. Ариосто помчался жрать овец. Габриэль очутился дальше, чем предполагал, в глубокой долине между двумя скалистыми вершинами. На песке виднелись камни, принесенные ледником, и через долину уже были протянуты веревки.

В сорока ярдах от него застонал Калли.

Застонал Адриан Голдсмит.

На самом деле застонали вообще все, потому что веревки на ак­куратных деревянных колышках означали, что придется копать. У большинства были кирки, у кого-то лопаты, почти каждому уже приходилось воздвигать земляные укрепления раньше, но неглубо­кая почва и скалы выглядели очень уж неприятно.

Плохиш Том ехал вдоль веревки, из-под копыт огромного коня летела пыль.

— Я знаю, ребята, что вы ненавидите копать, но, когда на вас бросятся умброты, эти окопы вам теплой постелькой покажутся! Так что к делу.

Калли увидел, что Анна и Тоби принялись копать, сделал глоток воды из почти пустой фляги и вернулся к капитану и знамени. Юный Мортирмир творил заклинания: он уже поднял щиты, взгляд у него остекленел. Наблюдая, как ест грифон, капитан сказал:

— Никогда еще моя трусость не приносила столько пользы.

Морган улыбнулся, что случалось редко.

— Милорд, я восхищен, что вы рискнули попробовать. Результат невероятен. — Магистр снова улыбнулся, довольно жутко. — Скорее бы самому попробовать.

— Простите, что прерываю, капитан, — сказал Калли, — мне с ва­ми остаться или с Тоби?

— Я буду в воздухе. Не дай Тоби умереть. Или Анне.

Калли улыбнулся.

— Ребятам понравится, если вы будете копать, — мягко ска­зал он.

Габриэль встретился с ним взглядом и тяжело вздохнул.

— Ты прав. Просто я ненавижу это. И уже устал.

На нем был только поддоспешник, полетный костюм Габриэль оставил на попечении двух пажей. Подойдя к линии, он молча за­брал кирку у Анны Вудсток.

— Иди проверь мои доспехи.

Она вытерла пот, выступивший несмотря на холодный осенний ветер, и изобразила поклон.

Габриэль замахал киркой. Анна как раз наткнулась на камень размером с две человеческих головы. Он обкопал его вокруг, поддел киркой, а потом подозвал Тома Лаклана, и они вдвоем подняли ка­мень и бросили на будущее укрепление.

Подошел Калли с небольшой лопатой и принялся перекидывать наверх рыхлую землю.

— Вот они, — сказал Мортирмир. — Он. Они. Идут сюда. — Он посмотрел вниз: — Бесполезно спрашивать, почему император людей машет киркой, вместо того чтобы готовить заклинание?

Габриэль продолжал копать. Задел еще один камень, и от удара онемела рука.

— Морган, эти люди мне нужны. Живыми. А чтобы они пережи­ли следующие несколько часов, мне нужны окопы.

— Ага, — согласился Морган.

— Они будут копать лучше, если увидят, что я тоже копаю.

— Это почему?

Том Лаклан слегка шлепнул Моргана Мортирмира по затылку, и Мортирмир вздрогнул.

— У тебя там вообще есть кровь и кости, чернокнижник? Или одни шестеренки?

— И все же он прав, — заметил Габриэль, выкапывая второй ка­мень, — мне нужно готовиться.

Мортирмир посмотрел на покрытых потом людей.

— Если бы у каждого из них был Оскверненный меч...

— Ты можешь это устроить, парень? — Том Лаклан на мгновение замер. — Я бы перестал тебя шпынять тогда.

Он хмыкнул, слез с боевого коня, такого же высокого и черного, как императорский Ателий, и закованного в броню, и взял кирку у своего капитана. Том ударил один раз, пока капитан выбирался из будущего окопа, и сразу же расколол камень, над которым трудился Габриэль. Глянул наверх.

— Бравый парняга, — сказал Габриэль.

— Очень глупо выходит, когда ты пытаешься говорить по-гор­ски, — ухмыльнулся Лаклан.

— Ну, ты же должен понять, как выглядишь в наших глазах. Ладно, с грязью я уже сразился, пора сразиться с Некромантом.

Из стоявшей в центре шеренги повозки — одной из четырех, что у них остались, — выкинули четыре огромные плетеные корзины высотой в человеческий рост и обхватом в дерево в Эднакрэгах. Гиль­дейские принялись наполнять их землей. Землю брали перед строем: они находились в середине долины, где почва была глубже всего, и работа спорилась, тем более что камни тоже летели в корзины.

Подошли лошади, и фальконеты установили между корзинами. Орудийная прислуга занялась пушками, остальные продолжили копать.

Солнце преодолело полпути по небу, и не успели самые набожные произнести торопливую молитву, как зазвучали трубы. Окоп уда­лось выкопать на четыре фута почти по всей длине и дополнить валом не менее двух футов высотой. Последние шесть дней боль­шинство лучников и все гильдейские тащили длинные деревянные колья. Теперь их воткнули так глубоко, как только позволяла почва, с легким наклоном наружу. Они торчали над валом фута на три. Корзины, они же габионы, были наполнены доверху, фальконеты сверкали на солнце.

У Габриэля дрожали руки.

— Ты знаешь, что светишься? — спросил его Мортирмир. — Ты совсем золотой.

Габриэль закрыл глаза.

— Что, близится переход? Интересно, почему ты, а не я?

— Потому что я взрослый? — Габриэль открыл глаза.

— Я вообще-то считал, что я тоже.

— Мы можем это скрыть?

— Подумаем, когда закончим. — Мортирмир нахмурился. — Я, ко­нечно, много хвастаюсь, но хотелось бы сберечь как можно больше силы.

— Приятно слышать. Ну, почти.

— Вот оно. Они. Он.

В долине заклубилось облако пыли. Зазвучали трубы. Габриэль подошел к Ариосто и положил руку ему на холку. «Готов?»

«Конечно! Охота!»

— Милорд? — К нему подошла Анна Вудсток. — Они прислали герольда.

Габриэль вернулся к окопам и вместе с Плохишом Томом, Мортирмиром и Фрэнсисом Эткортом уставился на человека на лошади-скелете.

— Ну-ну, — сказал Мортирмир.

— Ты же не собираешься тут речи произносить? — Раздражение усиливало акцент в речи Тома.

— Предполагается, что я с ним поговорю. — Габриэль поджал губы.

— Могу я, — сказал Мортирмир.

Габриэль посмотрел на молодого магистра.

— Потешу твою гордость, Морган Мортирмир. Если одному из нас суждено сейчас погибнуть, лучше это буду я. Для всеобщего блага.

Он помахал Анне, которая уже подвела Ателия. Тот нервничал, ожидая, что его опять оставят в тылу, и радовался предстоящей поездке.

Том Лаклан обнажил свой огромный волшебный меч, который называли Клинком Дракона, и воздел его в воздух, как факел.

— А я просто поеду с тобой.

— Идет, — кивнул Габриэль.

Они выехали за пределы своих земляных укреплений. Солнце стояло высоко, и в воздухе пахло сырой, только что раскопанной землей. Было прохладно и светло, и очень просто любить жизнь.

Герольд оказался немертвым. Из одежды на нем остались рубаха и грязные брэ, ноги босые. Был он высок и очень худ, глаза у него не двигались. Приехал он на тощей, под стать ему, лошади.

Он остановился примерно в двух лошадиных корпусах от Габриэ­ля и Тома Лаклана. Не натянул повод, не издал ни звука. Они про­сто остановились.

— Приветствую, — пропел хор в его горле.

Габриэль с некоторым усилием вздохнул. Существо пугало своим сходством с человеком и непохожестью на людей. Он еще никогда не видел немертвого так близко, и это чувство ему не понравилось.

— Я говорю с существом, известным как Некромант? — спросил Габриэль.

— Да. — Голос производил не меньше половины общего эффек­та. — Когда-то я был человеком, — пауза, — или мы были? Некоторые из нас были.

Острие меча Тома дернулось, как хвост напрягшегося кота.

— Вы не драконы? — спросил нестройный хор.

— Нет, — ответил Габриэль.

— Хорошо и плохо. Мы думали, вы драконы.

— Какова цель наших переговоров? — спросил Габриэль.

— Я хочу сдаться, — заявила тварь, — если это возможно.

Сердце Габриэля заколотилось.

— Это обман, — твердо сказал Том.

— Послушай, человек. Повелитель людей и Убийца людей. Я ни­чего не хочу, только уйти. Я проиграл. Я знаю это. Я нашел свои самые глубокие воспоминания и вспомнил, что мне может быть позволено сдаться. Возможно, ты меня уничтожишь. Или, может быть, отпустишь. Мои так называемые союзники бросили меня, и мне больше некуда идти.

— Даже если бы я мог представить способ держать тебя в плену, — сказал Габриэль, пытаясь найти слова и скрыть удивление, — у меня есть союзники, которым нужен твой... конец.

— Ты заботишься о товарищах? Тогда мне есть что тебе предло­жить. Во-первых, если мы будем сражаться, я многих убью. Возмож­но, больше, чем ты думаешь. У меня есть средство от драконьего огня, — хор говорил несогласованно, и слова «драконий огонь» про­звучали колокольным звоном, — тебе нечем меня удивить.

— Ну, давай, — улыбнулся Плохиш Том.

— Убийца людей, ты ничего не боишься. А я слишком долго жи­ву, чтобы иметь мужество. У меня его не осталось, иначе я бы не пытался сдаться.

У немертвого не двигались ни голова, ни глаза. Чтобы обратить­ся к Тому, ему пришлось повернуть лошадь.

— Что ты еще предлагаешь? — спросил Габриэль. Он был не готов к капитуляции. Он не мог представить себе путь отсюда, поэтому ему хотелось отказаться и покончить с этим. Он не мог представить, как понудить такую чуждую и могущественную сущность к любой сделке, не мог представить, что сущность сознает, что такое «сдать­ся». Он даже не понимал, с кем разговаривает.

— Это интересно и похоже на мои воспоминания о людях. Вы обладаете властью или вы просто люди? Мы/я когда-то были людьми/человеком. Кто-то из нас. Мы понятия не имели, что люди могут быть такими сильными.

Молчание было безжалостным. Габриэль почувствовал запах умбротов в лесу за маленьким пятачком грязи и сморщил нос.

— Вы удерживаете врата? — спросила тварь.

— Предположим, — сказал Габриэль, хотя острие меча Тома сно­ва дернулось.

— Какая-то часть меня была на другой стороне. Мы могли бы стать проводником для тебя. Ты намерен победить? Наверное, мы можем стать вашим «союзником». И мы многое знаем. — Пауза. — Вы просто люди и вам суждено победить? Вы убили всех драконов? Как вы убежали из рабства?

Тварь произнесла это все одновременно, так что Габриэль не сразу понял. Голос был плоский и неприятный, с нечеловеческим выговором. Габриэль снова вздохнул. Дышать было на удивление тяжело, и его радовало присутствие Ателия, живого, нервного, го­рячего.

— Я не могу решать без своих союзников.

Габриэлю очень хотелось что-то жалко залепетать. Или объяс­нить, что с самого начала они не собирались давать твари шанс.

Он вошел в свой Дворец и посмотрел в зеркало. И увидел подсту­пающую завесу тумана, облако дыма.

— Пру?

Ее белое мраморное лицо отразилось в зеркале.

— Принуждение, — сказала она. — Шедевральное.

Мгновенное озарение подсказало Габриэлю, что Некромант, кото­рый раньше был могущественным магистром, владеет не только не­земными силами одайн, но и человеческим, герметическим искусством.

— Ты не можешь просто принять мою капитуляцию? — спросила тварь.

— Змей! — сказал Том Лаклан. — Не верь ему!

Безжалостный, как молния, Клинок Дракона вылетел из ножен. В эфире клочья навязчивой дымки дрогнули и рассеялись, как ут­ренний туман на августовском солнце.

Лошадь и всадник вздрогнули.

— Это очень мощное оружие, — сказал голос. — Я думал, что знаю, где все они. Погодите! Кто это сделал? Кто твой хозяин?

Габриэль посмотрел на Тома, а затем на герольда, слегка осадил Ателия и поднялся в стременах, глядя на лес внизу, где ждали умброты.

— Я не вижу способа принять твою капитуляцию, а затем дове­риться тебе или работать с тобой. Я не знаю, как сковать тебя и как тебя не бояться, чтобы оставить тебя... в живых, — он вздохнул, — если можно так сказать.

— Мы этого боялись. — Лошадь герольда отступила на несколь­ко шагов, но не как настоящая лошадь — она не переносила вес на разные ноги. — Действие есть последствие. Но, человек, я — собра­ние. Я не похож на теневой огонь и на Эша, и воля — мой закорене­лый враг. Вы уничтожили моего ручного дракона и поглотили моих марионеток. Я мог склониться перед вами, чтобы выжить.

— Ты пытался украсть мой разум, — ответил Габриэль.

— Мы не единое целое! Нас много, и возникает дисгармония.

— Он снова творит заклинание, — сказал Морган Мортирмир, внезапно появившийся во Дворце воспоминаний Габриэля.

Габриэль поднял щит.

Хор Некроманта родил ветер. Корнями он уходил в искусство одайн, но был в значительной степени усилен ars magika. Заклинание было мощное и масштабное, в нем использовались золото, зеленый и темнейший черный цвет. Изяществом оно напоминало великолеп­ные заклинания Аль-Рашиди.

Габриэль был ошеломлен. Но остатки волны страха встали на пути заклинания, как древняя скала, разделяющая реку на два ру­кава. Страха у Габриэля было много, и он сосредоточился на нем.

Жуткое заклинание, подчиняющее разум, обрушилось на щиты Габриэля, а затем ударило по Моргану. Оно разлилось, как вода, встретив плотину, но будь эта плотина даже не из веток, а из креп­кого камня, она все равно оставалась непрочной, и темные воды под­нялись. Заклинание потекло, как вода по скале. И страха Габриэля не хватало, чтобы остановить надвигающийся потоп. Целили толь­ко в него...

В момент ужаса, почти разрушившего всякое сосредоточение, он понял, что не один, что рядом с ним стоит Том Лаклан. В эфире доспехи Тома сияли, как солнце, а печати мастера Петрарки горели, как добела раскаленный металл.

Габриэль положился на чутье и в реальности вонзил шпоры Ате­лию в бока. Правая рука легла на рукоять длинного меча, Ателий врезался в лошадь герольда, и, когда та начала падать, меч Габриэля вылетел из ножен, разминувшись с левым ухом Ателия на волосок, пронесся над головой боевого коня и врезался немертвому под под­бородок, разрубил по диагонали череп падающей твари, пройдя через левый глаз и левый висок.

Жуткое давление на разум исчезло, будто закрылась дверь.

— Срань господня, — выругался Том.

Мортирмир не стал оценивать обстановку. Он сотворил встреч­ное заклинание — то самое, которое они использовали вместе всего несколько дней назад, и крошечные искры света слетели с его паль­цев, похожие на светящихся пчел.

Их поглотила тьма на севере.

— Черт, — сказал Морган. — Так не должно быть.

— Бежим, — велел Габриэль Тому, и они развернули коней. По долине катилась настоящая волна диких животных, тысячи и десят­ки тысяч оленей, волков, собак, овец, волов... Полуистлевшие трупы и недавно захваченные... на бегу они давили друг друга.

Строй натягивал луки.

— Немертвые животные! — крикнул Габриэль.

Плохиш Том выбрал правильное место, и волне тварей пришлось миновать двести шагов подсохшей грязи, чтобы дойти до окопов.

Первый фальконет выкатился вперед. Дуло его торчало всего в двух футах над землей. Он выстрелил над головами.

Облако металлического лома рухнуло в центр звериной толпы. Второй фальконет встал между габионами и тоже выстрелил, дернув стволом, как лающая собака головой.

Атака немертвых животных продолжалась почти в полной тиши­не. Нарушали ее приказы Калли лучникам отряда, приказы графа Зака своим вардариотам и приказы Эдварда гильдейским.

Гильдейские подошли к самому краю укреплений, установили свои трубки между высокими кольями...

— Огонь, — сказал Эдвард.

Две сотни ручных пищалей ударили вразнобой, двести выстрелов прозвучали каждый по отдельности.

— Стреляй! — крикнул Калли немного нараспев. Тяжелые стрелы полетели из тяжелых луков и обрушились на немертвых, как ужас­ный мокрый снег.

Харальд Деркенсан поднял топор.

Фальконеты выстрелили снова. Орудийные расчеты тренирова­лись месяцами, они больше боялись порицания, чем немертвых. Там, где падали снаряды, в строю немертвых образовывались прорехи, как будто их косило косой.

Любая атака живых уже захлебнулась бы. Строй рассыпался, как старый коврик, попавший в руки рассерженным детям, но все же немертвые перли вперед, и если стрела или осколок металла не уби­вали их на месте, они вставали и бежали дальше — или ковыляли. Твари, лишившиеся двух ног, ползли.

Немертвые шли. И их еще оставались многие тысячи.

Люди начали прикидывать варианты. Бегство не рассматрива­лось, но лучники понимали, что стрелять пора прекращать. Еще одна стрела? Две?

Гильдейские снова подошли к валу. До немертвых оставалось менее ста шагов. Все были напуганы.

— Готовься! — крикнул Эдвард.

Трубы плавно опустились из вертикального положения в гори­зонтальное. Люди прикладывались к ним щекой, щурились, в руках у них горел трут.

— Огонь! — взревел Эдвард, сунул трут в запальное отверстие и почувствовал желанную отдачу. Перевернул пищаль и вскинул на плечо. Древко у нее было из крепкого дуба со стальным наконечни­ком, и пищали предстояло превратиться в смертоносную булаву.

Облако серного дыма повисло над полем, как будто кто-то разбил тысячу тухлых яиц. Что-то пронеслось мимо людей — жидкий цвет­ной водоворот прошел на уровне лодыжек, шипя, как огромный клубок змей или проливной дождь. Миновав колья, он полетел на­встречу дыму. Кажется, он подрубил немертвым лодыжки, оставив их корчиться на земле. Кого-то мрачное заклинание миновало и в ку­че зверей немного потеряло силу, но все равно оно было ужасным.

Олень со сломанными рогами перепрыгнул через низкую стену, неуклюже ударился о кол слева от Эдварда и повернулся к нему. Эдвард изо всех сил замахнулся тяжелой бронзовой булавой.

Тварь ударили раз, другой, перебили позвоночник и таз, она упала и корчилась, пока Герцог не отрубил ей голову. Выскочил червь, и Гер­цог перерезал его пополам. Больше из дыма никто не показывался.

— Заряжай, — сказал Эдвард, удивляясь собственному голосу. Он звучал очень уверенно.

Из дыма вышла собака. Одной ноги у нее уже не было, она еле ковыляла. Ее завалили, разбили ей череп. Черви не вылезли.

Дым начал рассеиваться. Из-за спин задул ветер, унес дым, и ста­ли видны древние немертвые мастодонты. Казалось, они возвыша­ются прямо над людьми, хотя на самом деле они стояли минимум в двухстах шагах от самых далеких красных флагов, установленных только утром гильдейскими и лучниками.

Волна безнадежности, чистого, стойкого отчаяния, ощущения конца всякой радости захлестнула отряд. Но никто не побежал.

Никто не верил, что убежать возможно.

Как будто наступил конец света. Конец планов, конец победы, конец спасения мира. Сердце Эдварда пропустило удар. Или оно билось слишком быстро, чтобы за ним уследить. Мастодонты, это воплощение ужаса, двинулись вперед. Их были сотни, они заняли все поле, и от них исходило зловоние.

Волшебство засветилось в воздухе перед ним, шквал огненных шаров ударил по черному щиту полупрозрачным штормовым фрон­том. Шары либо исчезли, либо взорвались без всякой пользы.

— Боже милостивый, — сказал Герцог, бывший подмастерье, а ны­не опытный воин.

Пищальники замерли.

Голос Смока прозвенел в зловещей тишине:

— Да просто еще одна толпа гребаных монстров!

— Запомни мои слова, — сказал голос.

Герцог обнаружил, что его руки движутся сами собой, хотя разум просто не вмещает кошмар, который происходит прямо перед ним.

Темная изморозь и ужасный бледно-лиловый туман поднялись над строем гигантов, снова затянули поле. Герцог молился, Том уро­нил свинцовое ядро в песок и безуспешно пытался его вытащить, Сэм заряжал пищаль, и лицо его побелело.

— Заряжай! — заревел Эдвард. — Нет таких монстров, с которыми нельзя справиться силой алхимии, мышц и механики! Пять, четыре!

Большинство пищалей стояли вертикально, шесты были воткну­ты в песок — знак того, что орудие заряжено. Немногие еще вози­лись. Том пальцами всовывал ядро на место, не отрывая взгляда от ряда чудовищ.

Справа грохнул фальконет. Выстрел был великолепен: железный шар попал прямо в умброта, вспыхнула фиолетовая молния, и тварь подохла.

Гильдейские завопили — вразнобой и негромко, но удачный вы­стрел их подбодрил.

— Три! — орал Эдвард. — Два! Готовьсь!

Плюнул огнем второй фальконет, но ядро прошло мимо цели.

— Цельсь!

Двести пищалей перешли из вертикального положения в гори­зонтальное. Эбби Кром, вытянувшись во все свои пять футов десять дюймов, прижалась щекой к прикладу и направила дульное кольцо прямо в лоб чудовищу, как на тренировке в поле под Вероной. При­кусила кончик языка и подняла дуло на два пальца, делая поправку на дальность.

— Огонь! — крикнул Эдвард.

На этот раз приказ вышел коротким, все пищали грохнули разом. Заклубился дым. Сзади подул герметический ветер, унес дым прочь, и две твари исчезли, рассыпая ворох черных искр.

У Габриэля почти кончилась энергия, он мог только защищаться. Морган нанес один сильный удар, небытие прокатилось волной, пе­ребив хребет атаке.

Умброты вышли из леса, когда Габриэль сотворил простое закли­нание ветра, чтобы обеспечить людям видимость. Потом он переки­нул ногу через спину Ариосто. Грифон сделал два шага и поднялся в воздух. Из стада вылетела молния, Габриэль довольно легко отра­зил ее, но за ней последовала еще сотня таких же. Они летели широ­ким фронтом, не давая ему применить любимую тактику, подхвачен­ную у Гармодия: создавать маленькие легкие щиты на большом рас­стоянии от себя, блокируя заклинание в самом начале, когда оно находится рядом с создателем. Из-за этой массированной атаки Га­бриэлю пришлось с невероятной скоростью расходовать энергию.

Умброты дали второй залп и понеслись навстречу его людям. В реальности по ним стреляли фальконеты и пищали, а Габриэль достаточно хорошо чувствовал своего врага, чтобы понимать, что смерть каждого умброта означает для него потерю части себя.

Полет оказался очень коротким, их теперь разделяло менее ста шагов, и Габриэль сосредоточился. Он переместил все свои щиты вперед и бросился в атаку. В реальности. У него не хватало энергии, чтобы вести долгую битву в эфире, и он чувствовал, что Морган не продержится так долго, чтобы он мог собрать достаточно силы.

Второй залп умбротов залепил ему забрало, словно метель из черного света, но через мгновение он оказался с другой стороны, живой — и тут же ощутил всю тяжесть подавляющего волю закля­тия, на которую только был способен Некромант.

Его планы были нарушены, его люди побеждены, Плохиш Том глу­по и бессмысленно умер от чумы, Изюминку распяли торжествую­щие твари, Майкла съели заживо, Бланш разодрали на куски, ребен­ка Кайтлин вырвали из чрева, Петрарку сбросили со скалы на съеде­ние орлам, и его седые волосы почернели от крови, когда после поражения альянса орда тварей завладела миром...

...и Ариосто миновал волну страха и сопротивления, исходящую от умбротов, его крылья проделали рваные дыры в герметических щитах, когти и клинок рассекали герметическую реальность, Габри­эль вспомнил силу своей металлической руки и, отпустив поводья и доверившись зверю, обрушил на умбротов дождь белого огня. Когти Ариосто рванули вонючую гниющую шкуру на широкой спи­не, и горящий труп второго умброта осветил смерть соседа, третий гигант потянулся в небо, пытаясь достать грифона и всадника ог­ромными кривыми бивнями, но нащупал только воздух.

Габриэль наносил удар за ударом, и скакун его шел ровно, как будто по земле, а не по воздуху, он предугадывал каждое движение всадника и взлетал выше, если ему грозили бивни. Прикрывшись щитами, они пробились к самой середине стада, а за ними остава­лись тела павших умбротов. Золотой свет, казалось, исходил от них обоих.

Их противник бросил попытки одолеть Мортирмира в эфире и направил все силы против человека верхом на грифоне. Его забо­тила другая угроза, существующая в реальности. Умеющая летать.

Некромант испугался.

Левый фальконет выстрелил.

Ядро попало умброту в голову. Разлилась черная слизь, и огром­ная тварь рухнула, как бык под ножом мясника. Бронзовая машина откатилась назад, изрыгая дым, и в ствол немедленно вогнали бан­ник, фальконет снова начали заряжать, не обращая внимания на приближающиеся бивни.

— Еще один! — крикнул Герцог. — Еще один и бежим!

Трамбовщики шуровали в длинном бронзовом стволе, ядро скользнуло на место.

— Христос Всемогущий, Христос Всемогущий, Христос Всемо­гущий, — бормотал один из заряжающих снова и снова.

Двадцать сильных мужчин откатили обе пушки назад. Умброты были в сорока шагах от них, достаточно близко, чтобы увидеть сле­ды разложения, длившегося тысячу лет, увидеть блеск герметиче­ских костей и почувствовать зловоние. Шли они медленно. Туши щетинились стрелами, которые, казалось, не причиняли чудовищам никакого вреда.

— Огонь! — крикнул Эдвард, и пищали снова окутались дымом и пламенем.

Левый фальконет навели на цель, ствол дернулся, и пушка отка­тилась назад с резким треском. Правый фальконет скрылся в поро­ховом дыму.

Стрелок стоял на месте и ждал, долг в нем боролся с ужасом. Кри­вой древний бивень поддел его и разорвал в клочья, но другой подма­стерье подхватил трут, прижал его к запальному отверстию, сыпанул порох, и, несмотря на задержку, стоившую жизни, фальконет бухнул, и ядро попало в цель — грохот был уже не слышен в криках и реве.

В сорока шагах за стрелками Плохиш Том приподнялся в стре­менах.

— Стоять! — кричал он.

Монстры лезли на частокол, люди кидали тяжелые топоры, длин­ные мечи и копья в возвышающихся над ними вонючих тварей — и умирали. Или стояли насмерть. Чудовищам трудно было подо­браться к окопу и еще труднее — миновать колья. Самые храбрые из стрелков последовали примеру нордиканцев и подрубали тварям ноги.

Гильдейцы Эдварда подождали, пока монстры не оказались у са­мого края окопа, и выстрелили. Твари стягивались к центру, мино­вали мертвых стрелков и шли к знамени и Моргану Мортирмиру. Они молчали. Их зловоние пугало лошадей и тревожило людей.

Рыцари императорского отряда сидели верхом на лучших конях во всей Древней земле, никто из них не хотел встречаться с воню­чими монстрами. Морган Мортирмир, стоявший в десяти шагах слева от Плохиша Тома под знаменем отряда, потратил одно мгно­вение, отпустил лабиринт заклинаний, который удерживал, и успо­коил лошадей. Монстры прорвались, и Мортирмиру нечем было нанести им удар. Он сражался в другом измерении и мог только смотреть, как приближается его гибель.

— Готовьтесь! — скомандовал Том.

Сорок рыцарей держали свои копья в одной руке, как будто го­товясь выйти на ристалище. Том сжал колени и левой рукой натянул повод, удерживая коня на месте. Черный исполин под ним боялся не больше своего всадника.

Умброты миновали линию стрелков. Слева и справа они все еще не перебрались через колья и окоп, там они остановились, как будто что-то ослабило их волю, но в центре они все же прорвались. Том ждал с ответным ударом.

Лошадь Фрэнсиса Эткорта рванулась вперед, вылетела из строя, и Том тут же закричал:

— Стоять на месте!

Эткорт с трудом удержал лошадь, острие его копья покачнулось, а лицо под тяжелым шлемом побелело от страха. Дым вокруг стрел­ков рассеялся, открывая дюжину огромных туш. Задние ковыляли прямо по ним. А потом они набрали скорость, побежали с топотом, земля затряслась, поднялась пыль, ужасная гнилостная вонь запол­нила воздух...

— Целься в голову! — крикнул Том.

Четверо тварей прошли сквозь пыль и дым, черные провалы глаз в черных черепах горели черным светом. Со скоростью львов они неслись к Мортирмиру и знамени. Плохишу Тому казалось, что он почти видит управляющую ими волю.

— В атаку! Лакланы за Э! — Плохиш Том рванулся вперед, как опытный турнирный боец, конь его пронесся черной молнией, копье чуть опустилось, Том наклонился и ударил первого из немертвых зверей точно в центр лба. Огромное копье разлетелось в щепки, вес человека и лошади оказался слишком велик для двенадцати футов дуба, но стальной наконечник в руку длиной и четыре пальца ши­риной расколол череп древней твари, а человек и конь проскочили справа от нее, увернувшись от смертоносных бивней. Зверь покач­нулся, рухнул на колени, и огромный костяк начал разваливаться на куски.

Том наклонился вправо, насколько позволяли доспехи, рванул бое­вой молот, притороченный к седлу, и Фрэнсис Эткорт последовал за ним. Конь Тома перепрыгнул лежавшую слева тушу, несмотря на всад­ника в доспехах, и они приземлились у колеса левого фальконета.

Копье Эткорта достало второго умброта, лошадь споткнулась или в ужасе шарахнулась, но искусство всадника оказалось сильнее его страха, острие копья опустилось, поднялось и вошло в пустую глаз­ницу, древко качнулось в черепе, кость и дерево сломались одновре­менно, и напуганная лошадь Эткорта на полном ходу налетела на чудовище, которое разваливалось на куски. Падающая кость сильно задела Эткорта, но он усидел в седле и вдруг страшно закашлялся, вдохнув зловонную пыль.

Филип де Бозе дрожал при мысли о смерти, но все же чуть накло­нился вперед, давая коню сигнал двигаться, миновал двух первых тварей, не встретив сопротивления, и последовал за Лакланом в обла­ко пыли, по-прежнему высоко держа копье. Он увидел, как Лаклан ударил молотом другого зверя и поехал дальше, и тут копье в его руке мгновенно опустилось, устремилось вниз, как сокол, и столкнулось с тварью. Копье дрогнуло, череп треснул, конь встал на дыбы, и один из огромных бивней ударил коня в грудь и уронил его на землю.

Де Бозе тяжело рухнул на бок, но доспехи и поддоспешник выдер­жали, а конь, напуганный, но живой, откатился, не раздавив его. И тут же другой немертвый гигант пронзил коня бивнем, вспыхнул смерто­носный янтарный свет, и конь обрушился на землю ливнем крови и слизи. Де Бозе поднялся на ноги среди тварей, и на страх у него уже не оставалось времени. При нем не было меча, он выхватил кинжал, нырнул твари под брюхо и без всякого смысла всадил клинок в бол­тающиеся гниющие кишки, задохнулся от вони и ударил снова.

А потом его сбили с ног. Что-то лопнуло в груди, и голова червя потянулась к нему.

Том Лаклан появился из облака пыли и заработал молотом так быстро, что де Бозе не различал отдельных ударов, конь Лаклана поднялся на дыбы и заколотил тяжелыми передними копытами, как кулаками. Де Бозе смотрел с восхищением, не чувствуя боли в из­ломанном теле; гигантский рассерженный боевой конь развернулся на задних ногах и грохнул копытом умброту в голову, а Том размах­нулся и шарахнул молотом между бивнями, вложив в удар всю силу своей руки и весь вес огромного коня. Молот пробил толстую кость, тварь перенесла вес, пытаясь наступить на де Бозе, и развалилась. Боль стала сильнее, и де Бозе потерял сознание.

А потом он очнулся, засыпанный костью, стоившей целое состоя­ние. И живой.

Через несколько ударов сердца к нему потянулись черви, жившие в умброте. Они были старые и огромные, как злобные змеи, и сам их размер на мгновение спас его. Они бились о его доспехи, пытаясь прокусить забрало клыками, не уступавшими змеиным.

Всем людям в войске рассказывали о червях во всех подробно­стях, но де Бозе, прижатый к земле, ничего не мог поделать. Он просто лежал и кричал, пока твари искали незащищенную плоть или дыры в доспехе.

Сэр Беренгар и сэр Анджело, лишившиеся копий, увидели червей и пришли ему на помощь, размахивая тяжелыми секирами. Коней своих они давно потеряли в схватке с чудовищами. Филип де Бозе увидел, как червь истаивает эфирным туманом прямо перед его за­бралом.

Сэр Анджело начал скидывать кости с де Бозе, сэр Беренгар при­крывал их, и де Бозе снова смог дышать.

— Остаться лежать в груде умбротской кости! — крикнул сэр Данвед со спины коня. — Какая смерть!

Де Бозе сумел поднять забрало раньше, чем его вырвало.

Сэр Данвед рассмеялся.

— К счастью, у вас есть друзья, — с этими словами он снова бро­сился в бой.

Габриэль летел вперед, чтобы выиграть Мортирмиру время на заклинание, и в какой-то момент понял, что вместо обманного ма­невра занят основной атакой. Он потерял счет огромным зверям, которых уничтожил сам или с помощью Ариосто — когти грифона не уступали силой лапам Диких, и Габриэль хорошо запомнил древ­него гиганта с разорванным хребтом, падающего прямо под ним.

И вдруг конгломерат, известный как Некромант, издал в эфире крик отчаяния, боли, потери, агонии, печали, даже сожаления.

Голос Мортирмира донесся сквозь туман энергии, силы, жесто­кости и заклинаний:

«Достал!»

В реальности все оставшиеся немертвые умброты и огромные черви, которые удерживали истлевшие тела, начали корчиться, виз­жа тонкими голосами, пока толпа перепуганных людей превращала их в жидкую кашу.

Поднялось облако пыли. Раненые продолжали кричать.

Габриэль взлетел над полем боя, чтобы осмотреть его. Крылья его скакуна мерно били по воздуху. Гиганты миновали его укрепления в трех местах: нордиканцы позволили им пройти, и там лежали че­тыре туши, забитые топорами северян. Там, где стояли стрелки, умброты убили около дюжины человек. Прорвались за частокол они и там, где были вардариоты, но те не стали удерживать позиции — они просто отступили верхом и убивали тварей с расстояния в не­сколько корпусов.

Но погибшие среди них были. Как и среди императорского отря­да, и среди гильдейских. А под знаменем стоял Морган Мортирмир. Ближайший умброт рухнул, почти касаясь его длинными изогну­тыми клыками. Солнце не сдвинулось с места, бой продлился всего несколько минут.

Габриэль смотрел вниз с замиранием сердца.

«Ненавижу убивать то, что не могу съесть», — заявил Ариосто.

— У него не было шансов, — сказал Мортирмир, — он даже не думал победить.

— Морган, — мягко отозвался Габриэль, — я пока не настроен обсуждать это.

— Но все-таки он противился моему заклинанию. Это плохо. Я нащупал связь между ними и разорвал ее.

Габриэль вздохнул раз и другой. А потом почти против своей воли спросил у молодого магистра:

— Что еще за связь?

— Одайн — не одно существо, — начал Морган.

— Знаю, — перебил Габриэль чуть более сердито, чем намере­вался.

Габриэль посмотрел на Тома Лаклана, который в свою оче­редь наблюдал, как лучники собирали драгоценную умбротскую кость, пока пехотинцы в доспехах сжигали все, где могли остаться черви.

— Конечно, милорд, — Морган пожал плечами, — вот только у не­го был пассивный щит, сквозь который ничего не проходило. И он бил меня снова и снова, не очень сильно, но очень умело.

— Да, — согласился Габриэль, — каждую контратаку приходи­лось...

— Просчитывать, — с этими словами Морган посмотрел на гро­мадного горца в иссиня-черных доспехах: — Томас Лаклан, приношу свои извинения. Если бы не твоя сила, я был мертв.

— Да уж, парень. А как же твое драгоценное колдовство? — не упустил шанса Том.

— Я слишком много потратил на... драконье заклинание. Так его назвал наш противник. — Мортирмир внезапно превратился в не­счастного семнадцатилетнего юношу. — Я облажался. И мне при­шлось стараться изо всех сил, чтобы просто остаться в живых в эфи­ре. Пока Габриэль не атаковал, он сосредоточил все силы на мне. А ты решил напасть в реальности. Почему?

Габриэль смотрел на похоронную команду, пока Анна снимала с него доспехи. Он намеревался лично проверить, как хоронят его людей.

— Обычно я могу заставить Диких переключиться на меня. — Он пожал плечами. Казалось, что он уже где-то далеко.

— Еще одна причина создать Оскверненные мечи. В реальности никто не обращает внимания на заклинания.

Габриэль застыл. Поднял руку, приказывая пажу остановиться.

— Кажется, это самая важная вещь, которую ты сказал в жизни.

— Вот уж сомневаюсь. Во-первых, я сказал...

— Не сейчас, Мортирмир.

Анна сняла с него кольчугу, и Габриэль вздохнул.

— Думаешь, он правда хотел сдаться?

На лице Мортирмира промелькнуло очень редкое выражение. Сожаление.

— Да. Часть его точно хотела. — Он нахмурился, будто осознав что-то. — Когда я разрывал связи между его частями, они спорили. Когда же я окончательно их убрал, он... попытался покончить с собой.

— Лучше уж так, — вмешался Том Лаклан. — Пусть он будет мертв. Какой-то ты слишком мягкий, император людей.

— Шестьдесят убитых — лучше? — спросил Габриэль. — Я еще да­же не знаю, кого я потерял. Калли? Фрэнсиса? Или только Гропфа?

— Слушай, друг, — сказал Том, — нечего плакать по этой твари. Подумай, что скажет Павало. Вспомни всех парней и девок в Даре. Можно с ними что угодно сделать. А прикинь, смотреть на это гре­баное стадо днем и ночью. Знать, что дюжины червей хватит, чтобы это все началось снова.

— Виверны перестали нападать, — устало и грустно сказал Га­бриэль, — и Стражи. И демоны. Они заключили мир. Они даже сражаются вместе с нами. — Он стряхнул руку Анны. — Я собира­юсь смотреть, как хоронят наших. — И он ушел.

— Шестьдесят покойников? — настаивал Плохиш Том. — Шесть­десят, и с вонючим Некромантом покончено. У виверн нет империй, они не уничтожают цивилизации. Мы убили Некроманта. Мы вы­играли, он проиграл, вот и все.

Габриэль обернулся, сжал зубы.

— Том, ты вообще понимаешь, что мы несем потери с каждой стычкой? Мы стоим на передовой и умираем. Керак, Кронмир, ма­стер Смит, Уилфул Убийца, Джон Крейфорд, а потом и мы с тобой? Ясно тебе? Они были живы. Теперь они мертвы.

— Да нет, дружище. В песнях они будут жить вечно. И мы тоже. И когда ты подохнешь, я буду с тобой, поэтому сейчас мы должны пить чертово вино, петь песни и, прости господи, цветочки нюхать. И девок целовать. Жизнь слишком коротка, чтобы просрать ее. Они мертвы, упокой их Господь, а мы живы. Аминь.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто.

— Просто, засранец? Ты что, говнюк вроде Мортирмира? Тут нет ничего простого. Я человек пятьдесят убил, пока это понял. Они мертвы, а я — нет.

Том осторожно шлепнул Габриэля рукой размером с добрый окорок.

— Кто тебе еще такой хороший совет даст?

Габриэль невольно улыбнулся.

— Да уж никто. Кроме... неважно.

— Вот именно. Так что потрудись запомнить. Оплакивать мерт­вых можно, когда у тебя куча времени. А пока правило одно: ты жив, а они мертвы. Нет смысла горевать, надо дело делать. Так?

— Том Лаклан, философ войны.

— Да-да, — ухмыльнулся Том, — вроде того.

Габриэль снова повернулся к Мортирмиру.

— Что случилось в самом конце? Некромант... как будто погас.

Глаза Моргана заблестели.

— Я поглотил его силу, — сказал он, не в силах скрыть свое тор­жество.

Глава 5

ПЕРЕВАЛ САН-КОЛОМБО И ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЭТРУССИЯ — ДЛИННАЯ ЛАПИЩА

Длинная Лапища только что вернулся из долгого патруля — они ездили на юг, пытаясь поймать патриарха или кого-либо из его офицеров, но только впустую потратили время. Допрашивали пере­пуганных крестьян, гоняли измученных лошадей, ничего не увиде­ли и не услышали. Герцогиня Вениканская только что отпустила всех своих людей в холмы над Фиренцией, где, по слухам, патриарх скрывался среди своего народа.

Длинная Лапища размял спину, которая довольно сильно болела, и тут же споткнулся, потому что ноги тоже болели.

— Ты захворал? — улыбнулась ему Маленькая Мулен.

— Я старый, — буркнул Длинная Лапища.

У восточного края укрепленного лагеря послышался какой-то шум. Крестьяне еще хоронили мертвых после «битвы при Сан-Ба­тисте» (сняв с трупов все мало-мальски ценное). Некоторые из них подняли голову, кучка детей побежала навстречу крикам.

— Веронская дорога, — сказала Маленькая Мулен с галлейским акцентом.

— Обоз! — понял Длинная Лапища. Усталость и случайная боль исчезли, и он с Маленькой Мулен побежал к палаткам войска. Ог­ромные военные повозки ехали мимо застав и мимо больших дере­вянных ворот, которые выстроили на случай серьезного нападения со стороны Митлы.

Сотни повозок вытянулись в длинную линию, которая исчеза­ла за гребнем холма. Длинная Лапища подумал, что столько за

всю жизнь не видел. Колеса у них были высотой в человеческий рост, каждую тащили шестеро лошадей. Упряжь казалась очень сложной — такой он тоже никогда не видел. Повозки были нагру­жены до краев, припасы высились на них кучами, прикрытые от дождя.

Их встретили аплодисментами и ухмылками, но обоз не остано­вился. Длинная Лапища бросил считать после двухсотой повозки, а на гребень выезжали все новые.

— Мне нужен капрал Фейвор, — с сильным альбанским акцентом сказал мальчишка. Длинная Лапища его не знал, но таких, как он, были сотни. Казалось, вся Этруссия отправила ненужных детей в армию.

Маленькая Мулен покачала головой. Ответила по-этрусски:

— Пока не вернулся из патруля.

— Тогда мне нужен сэр Роберт Каффель, — вежливо сказал маль­чик.

— Это я, — кивнул Длинная Лапища.

— Донна Пассола ждет вас.

Маленькая Мулен и Длинная Лапища уставились друг на друга, в их усталых головах зашевелились языковые шестеренки, и нако­нец оба усмехнулись:

— Изюминка!

Дезидерата стояла в своей комнате, глядя на постельное белье и думая о Бланш. Королева была не таким уж нежным цветком и вполне могла лечь на неглаженые простыни, но Бланш ушла, и Де­зидерата с каждым днем все больше понимала, насколько сильно на нее полагалась. И на Диоту, которую казнили за измену, а голову выставили над воротами.

Дезидерата подошла к окну и посмотрела на город. Почти у ее ног виднелись журавли, массивные сооружения из дерева, приводимые в движение огромными деревянными же колесами, лошадьми, во­лами и даже людьми. Сорок журавлей возвышались над нижним городом, только в бывшем епископском дворце их было три.

— Мы отстраиваемся, — сказала она городу, — нас не победили.

Ей хотелось герметически заглянуть в мастерские, где мастер Пиэл вместе с союзниками изготавливал секретное оружие. Ей хо­телось узнать, как обстоят дела с эпидемией. Она хотела оставить обязанности королевы и отправиться на север, чтобы спасти тех, кого она, сильная волшебница, могла спасти.

Она хотела, чтобы ее муж был жив.

Она отошла от окна к колыбели сына и долго наблюдала за ним. Он спал. Маленькое создание, невероятно интересное, удивлявшее ее каждый день. Она не представляла, что у младенца может быть так явно выражен характер, но у этого характер был: веселый, ра­достный, любознательный. Мальчик так широко раскрывал глаза, что она почти ожидала, что он заговорит.

Ей хотелось прижать малютку к груди, но у нее уже хватало ма­теринского опыта, чтобы не будить его. Он был, конечно, восхити­телен — но требовал очень многого.

Она вздохнула. Все требовали многого — или невозможного.

Она подошла к двери своей приемной, где стоял сэр Ранальд с топором.

— Ваша светлость, — сказал он, — она здесь.

— Никто не должен входить. Я серьезно, Ранальд.

— Да, ваша светлость. Позволено ли мне будет...

— Нет, — отрезала королева, — не позволено.

Ранальд поклонился, королева кивнула в ответ и пошла по кори­дору туда, куда ее охранники увели леди Джейн. Открыла дубовую дверь. Это была хорошая комната, когда-то служившая ее мужу библиотекой и личным кабинетом. Гобелены исчезли, но свитки и книги остались. Она на мгновение вспомнила, как помогала ему надевать доспехи в этой самой комнате. Так давно, как будто в дру­гой жизни. Она совершенно потерялась в происходящем, она помни­ла, как тепло он себя вел...

— Ваша светлость, — сказала леди Джейн и сделала реверанс.

Она была довольно молода — лет семнадцати, пожалуй, — и силь­но беременна. Волосы у нее были длинные, прямые и светлые, и она очень походила на Бланш Голд.

Дезидерата посмотрела на любовницу своего мужа и попыталась представить, что на самом деле произошло. Не смогла.

— Вы послали за мной, — сказала леди Джейн. Она была напуга­на, но скрывала это достаточно хорошо, хотя ее красивая кожа по­крылась от страха пятнами, похожими на следы кошачьих когтей.

— Я послала за тобой, а ты убежала.

— Мой отец... — начала леди Джейн.

Королева покачала головой.

— Не слушай отца, — решительно сказала она, — послушай меня. Ты его любила?

— О боже, — ответила Джейн и так внезапно разрыдалась, что напугала их обеих. Дезидерата почувствовал странное желание по­плакать вместе с ней.

— Скажи своему отцу, — продолжила Дезидерата, когда рыдания утихли, заглушенные страхом, — что тебя и твоего ребенка примут при моем дворе. Скажи, что его внук будет Фитцроем, что его вы­растят вместе с Константином, посвятят в рыцари и будут с ним обращаться как с королевским сыном. — Она поцеловала Джейн в щеку. — У нас есть и другие враги, будем же добры друг к другу. Никто не должен быть наказан за любовь.

Леди Джейн, не веря своим ушам, упала в объятия королевы. Дезидерата поняла, что тоже плачет. Когда они успокоились, ко­ролева почувствовала, что сбросила с плеч тяжелую ношу, как будто, решив единственную задачу, она начала решать и все остальные.

Она вытерла глаза тонким батистовым платком — отглаженным и аккуратно сложенным, но не пахнущим розовой водой, которую непременно добавила бы Бланш, а потом утерла слезы леди Джейн. Снова подошла к двери, за которой стоял сэр Ранальд.

— Отведите леди Джейн, куда она пожелает. И я не перегрызла ей горло, если вы этого опасались.

Ранальд осторожно улыбнулся.

— А потом соберите совет. Мне нужно спланировать отправку армии на север.

— Вот это дело.

— И, пожалуйста, приведите леди Мэри, мне нужно переговорить с ней наедине. — Впервые за целую неделю в голове было ясно. Мо­жет, это просто сон. Она вдруг поняла, как оказаться в двух местах одновременно.

Изюминка стояла с герцогиней и двумя мужчинами, которых Длинная Лапища раньше не видел: неприметный человек в наряде этрусского пехотинца и хорошо одетый господин с покрытым шра­мами лицом и одним глазом. Половина черепа тоже была в шрамах, и волосы там не росли.

Мужчина со шрамами поклонился Длинной Лапище, когда его представили как сэра Роберта.

— Лапища, это Фернандо Лукка. Он был Кронмиру... — Она за­колебалась.

— Другом? — предположил покрытый шрамами человек. — Ору­женосцем?

Он нахмурился. Одна сторона лица при этом выглядела нормаль­ной, а вторая — карикатурой.

Длинная Лапища посмотрел на второго человека.

— А это...

Человек ответил ему слабой улыбкой.

— Большинство людей меня не замечает, — тихо сказал он.

— Это мастер Браун, который однажды помог спасти мне жизнь, — ответила герцогиня.

Длинная Лапища протянул руку неприметному человеку. Глядя на него в упор, его легче было описать: лицо невыразительно-круг­лое, одет в потрепанное шерстяное платье, какое носят беднейшие крестьяне. От него плохо пахло.

— Они приехали вместе с обозом, — пояснила Изюминка, — что­бы вас догнать.

Герцогиня выглядела усталой, но не безрассудной. Длинная Лапища сомневался, что она вообще когда-либо теряла самообла­дание.

Она улыбнулась, словно читая его мысли.

— Мне нужен патриарх, — сказала она.

Длинная Лапища ничего не ответил.

— И мне, — кивнул Браун. Он посмотрел на человека с изуродо­ванным лицом, которого назвали Луккой. — У нас с Луккой есть немного... опыта.

— Совместной работы, — добавил Лукка, тщательно выбирая слова.

— Вы втроем сможете найти патриарха, — сказала герцогиня, — в этом я уверена. И вы успеете добраться в Арле к назначенному времени.

— Император мне платит. — Лукка пожал плечами. — Работа есть работа. Кронмир был моим наставником. Я перед ним в долгу. Он важнее.

— Верно говорит, — пробормотал Браун.

— Что до этого, — сказала герцогиня, — я еще не решила, буду ли я сопровождать императора или останусь.

— Изюминка, я не привык жаловаться, — нахмурился Длинная Лапища, — но...

— Я все понимаю, — кивнула Изюминка. — Будешь в Арле во­время.

Длинная Лапища попробовал другой прием:

— А кто будет следить за герцогом Митлийским?

Браун криво ухмыльнулся.

— Судя по всему, герцог Митлийский не побеспокоит нас этой осенью, — ответила Изюминка. — Он был убит два дня назад. При­мерно тогда же, когда началась битва.

Тишина казалась плотной.

— Его брат уже прислал нам пару герольдов, и завтра я поеду на север, встречаться с посольством. И там мне понадобится герцогиня Вениканская.

Женщина в зеленом кивнула:

— Что ж, это мой долг. Вы его найдете?

Браун и Лукка поклонились.

— Я буду проводником? — уточнил Длинная Лапища.

— Да. — Браун фыркнул.

— Вы же понимаете, что это может занять несколько месяцев? — спросил Лукка. — Но есть еще кое-что, донна. Вениканцы взяли пленников и допросили их. Я не знал, что мастер Джулас мертв, я собирался рассказать ему и вам, что у нас есть доказательства существования третьего игрока. Патриарх — просто его союзник, — Лукка наклонился ближе, — или просто сущая мерзость.

Изюминка постучала себя по носу.

— У нас тоже есть определенные подозрения. Очень хорошо. Итак, Длинная Лапища будет посредником. Пятнадцать дней. Затем...

— Молчите, — зло сказал Браун. — Я не собираюсь умирать за ваши тайны.

— Мы можем заплатить, — ответила Изюминка. — Я профессионал.

— Да, я слышал, — кивнул Браун. — Вы молодец. Но это за счет заведения. Мне нужен доступ ко всем пожиткам мастера Джуласа.

Изюминка кивнула.

— И заклинатель. Хороший.

— Конечно.

Позже в тот же день D.13 опустился на протянутую руку сэра Кристоса и принес сообщение, начертанное императором собствен­норучно. Изюминка зачитала его войску: он хвалил их за победу и объявил об уничтожении Некроманта.

К полуночи шестьсот повозок миновали армию и направились на запад, к перевалам. Ранним утром войско собрало шатры и палатки и двинулось за ними в качестве арьергарда, находя по пути припасы, оставленные в подготовленных лагерях.

Длинная Лапища, Браун, Лукка и М’буб Али давно ушли. На самом деле сейчас все четверо спали, пока женщина средних лет по имени Беатрис присматривала за их лошадьми в конюшне при тавер­не для купцов, стоящей к северу от Митлийских ворот Фиренции.

Беатрис никогда даже не думала, что попадет на войну. Она была порядочной фермершей, пока герцог не взял ее дочь в наложницы. Год спустя все члены ее семьи оказались мертвы.

И герцог тоже.

Она смотрела в темноту, слушала мужской храп и пыталась пред­ставить себя жестокой наемной убийцей или шлюхой.

Она помолилась. Они все до единого были совершенно ужасными людьми, и она знала, что они собирались убить патриарха. Это пу­гало еще сильнее.

Она помолилась еще раз, а затем разбудила одного из неверных — настала его очередь сторожить. Он одевался по-этрусски, а его смуг­лая кожа не так уж сильно отличалась от лиц людей Рума. Он ухмыльнулся ей при свете единственной свечи, стоявшей на полу.

Браун, который не спал, наблюдая за ней, посмотрел, как она заползает под одеяло, а затем позволил себе закрыть глаза. Он ей не доверял: ему хватало того, что приходилось доверять Лукке.

«Люди», — сказал он себе.

АРЛЕ — ИМПЕРАТРИЦА БЛАНШ

В двухстах лигах к северу, за горным хребтом, императрица встала пораньше и вместе с мастером Юлием просмотрела ночные депеши. Отметила, что вениканские пастухи уже собирали скот в землях, которые раньше скрывала Тьма, и с интересом прочитала об убийстве герцога Митлийского, хотя в некоторых сообщениях утверждалось, что он умер от внезапной болезни.

Она отпила куавех из маленькой фарфоровой чашечки и пожа­лела, что рядом с ней нет Джуласа Кронмира.

— Ваше величество? — послышался голос горца. — Мисс Кайтлин. И королева Арле.

— Спасибо, Джок, — ответила она, не отрывая взгляда от отче­тов. — Юлий, основной обоз необходимо переместить к подножию перевала. Спасибо.

Бывший счетовод войска наемников, ставший имперским канц­лером, отвечал также за главную карту Кронмира. огромное и не очень точное изображение Древней и Новой земель, вычерченное Кронмиром самолично, с сотнями булавок и флажков для обозна­чения... почти всего: стад коров, источников воды, императорских курьеров, будь то птицы или люди. Были и немаркированные булав­ки, значение которых знали Кронмир и сэр Алкей. Перед уходом, впрочем, он сообщил ей, как ими пользоваться, и теперь она, опира­ясь на сообщения, переставляла булавки. По крайней мере, так она видела свое занятие. Полностью знали значение всех флажков толь­ко она, Юлий, Майкл, Габриэль и Алкей в Ливиаполисе. Кронмир умолял ее не доверять это знание ни пергаменту, ни бумаге.

Джок постучал в дверь снаружи. Мастер Юлий кивнул Бланш и задвинул занавес, скрывавший карту. Императрица небрежно за­крыла тяжелую кожаную папку, в которой хранились незашифро­ванные послания от императора. Кайтлин была самым близким ее другом, а Кларисса де Сартрес — ближайшей союзницей.

Кронмир сказал «никому», и Бланш знала, что он имел в виду «совсем никому».

Кларисса вошла первой в сопровождении двух дам: пожилой, с суровым лицом, которая и раньше сопровождала ее, и юной блон­динкой, симпатичной и порывистой. Она присела так глубоко, что Бланш испугалась, как бы она не упала.

— Мадмуазель Изабелла, — представила Кларисса.

— Герцог Митлийский мертв, — сообщила Бланш.

— Я очень завидую твоим... слугам, — покачала головой Кларисса.

— Возможно, его поразила болезнь, — изящно пожала плечами Бланш.

— Или божья воля? — улыбнулась Кларисса.

— Или воля Габриэля Мурьена, — сказала Кайтлин. — Я его три года терплю, и обычно он добивается своего.

Кларисса опустила взгляд на лежащие на коленях руки и снова улыбнулась.

— Из тебя вышел бы неплохой адский демон, а твое невинное лицо сбивало бы всех с толку, — сказала Бланш Клариссе, та подня­ла глаза и засмеялась.

— Знаю. Никто и представить не может, что у меня могут быть дурные мысли.

— Это несправедливо, — обиделась Кайтлин. — Я, кажется, вы­гляжу так, как будто у меня не бывает других мыслей.

— Что привело вас двоих в этот трудный час? — спросила Бланш.

— Запах куавеха, — ответила Кайтлин, — и беременность. И еще то, что сегодня у нас урок фехтования с Майклом и надо тебе напо­мнить.

— Пришли мне Майкла, когда время будет, — попросила Бланш. Она все еще не привыкла посылать за людьми, а не ходить за ними лично и сбивала слуг с толку.

— И еще я привела юную Беатрис... служить тебе, — сказала Кларисса. — Солдат в качестве горничной — это довольно забавно, но я подумала, что девушка тоже подойдет.

Бланш посмотрела на восторженную девицу, которая стояла пе­ред ней на коленях.

— Серьезно? — спросила она отстраненно.

— Я стану лучшей горничной на свете, — радостно заявила та.

Бланш поморщилась и подумала: «Юная леди, это я была лучшей горничной на свете».

— Я не уверена, что мне нужна...

— Бланш! — одернула ее Кайтлин.

Кларисса де Сартрес резко выпрямилась, как будто Кайтлин произнесла богохульство.

— Бланш, мне потребовались месяцы, чтобы привыкнуть к этому. Просто смирись. Ты не можешь одеваться сама, это слишком медлен­но. На самом деле тебе нужны две фрейлины и пара горничных.

Она пожала плечами. Бланш посмотрела на Кайтлин. Кларисса посмотрела в окно. Кайтлин посмотрела на королеву Арле.

— Мы родились для другого, — пояснила она. — Я стираю лучше твоих прачек.

— А я шью и глажу лучше твоих слуг, — сказала Бланш.

Кларисса рассмеялась, фыркая и захлебываясь, совсем не по-женски.

— Я тоже умею шить, — признала она, вытирая слезы. — Я хоте­ла быть монахиней.

Это поразило женщин.

— Ничего себе, монахиней, — засмеялась Кайтлин. — Представь­те себе монашку из Ланторнов. Надо мной бы все потешались.

— Думаю, мне придется дать тебе шанс, — сказала Бланш Беа­трис.

Девушка выпрямилась и широко улыбнулась.

— Умеешь обращаться с волосами? — спросила Бланш, поигры­вая собственной прядью. Беатрис хихикнула.

— Ладно, давай тогда мечи, — сказала Бланш Кайтлин, — как только лорд Майкл сможет.

— Вообще, ты можешь просто приказать ему прийти, — заметила Кайтлин. — Ты главнее.

Кларисса с отвращением фыркнула.

— На самом деле нельзя никому приказывать. Это первое прави­ло приказов.

— В смысле? — не поняла Кайтлин.

Кларисса приподняла идеально изогнутую бровь.

— Если отдать слуге приказ, он будет возмущаться. Если попро­сить то же самое вежливо, он будет возмущаться меньше. В конце концов он все исполнит по собственной воле, но не потому, что любит тебя, а потому, что ему платят. И если отдавать приказ великому лорду, он тоже возмутится, а если попросить его любезно, то нет.

— А потом ты удачно выдаешь его дочь замуж и он вспоминает, почему должен подчиняться тебе? — засмеялась Бланш.

Кларисса улыбнулась. Они трое были ровесницами и очень мно­го повидали за свою короткую жизнь.

— Когда я была служанкой, ко мне никто не относился хорошо, — сказала Кайтлин и добавила мечтательно: — Ну, кроме Майкла.

— Ну и к чему это привело? — Бланш погладила подругу по жи­воту.

—• Приятно с тобой поговорить, — отозвалась Кайтлин.

Кларисса снова выглянула в окно.

— Ваша милость, мы будем брать у вас уроки, — сказала Бланш королеве Арле. — Вы знаете все, чего нам не хватает.

— А я бы научилась гладить, — проговорила Кларисса. — Хотя на самом деле я хочу писать книги.

— Ох, — с отвращением выдохнула Кайтлин.

— А какие? — заинтересовалась Бланш.

— Я так толком и не научилась читать, — призналась Кайтлин. — Майкл меня учил, но это для меня тяжелая работа.

— Я пишу стихи, — застенчиво улыбнулась Кларисса, — и ком­ментарии на священные тексты.

Она вдруг встала.

— Хотите участвовать в уроках фехтования, ваша светлость? — спросила Бланш.

— Да. — Кларисса остановилась. — Мой коннетабль... относится ко мне как к женщине.

— Это профессиональный риск, — заметила Бланш.

— Меня это бесит, — выплюнула Кларисса.

— Это всех бесит, милая, — засмеялась Кайтлин, встала, держась за спину, и потянулась, как длинноногая кошка. — Ладно. Позову Майкла, и мы как следует повеселимся.

Бланш посмотрела на мастера Юлия, перо которого двигалось очень быстро. Он встретился с ней взглядом и прошептал два слова.

— Лорд Майкл муштрует новобранцев из Арелата, — сказала Бланш.

— А почему я об этом не знаю? — спросила Кларисса.

— И я. Он ведь мой муж.

— Давайте, скажем, через два часа, — любезно предложила Бланш.

Обе дамы кивнули и оставили ее наедине с новой служанкой. В коридоре Кларисса остановилась и издала короткий странный смешок.

Кайтлин застыла за спиной у ее фрейлины.

— Ваша милость?

— Ты только оцени, как она нас выгнала, — сказала королева Арле. — Она быстро учится.

— Фехтовать на мечах совсем не сложно, — твердо проговорил Майкл. Он очень устал и не был уверен, что давать дамам уроки фехтования — хорошая идея, но он уже целый час ждал встречи с женой.

Его жена Кайтлин, королева Арле Кларисса, императрица людей Бланш и ее горничная Беатрис стояли перед ним в увешанном мно­гочисленными флагами внутреннем дворе. Из всех окон смотрели, почти не скрываясь.

Все четыре женщины держали в руках мечи.

— Я знаю, — сказала Бланш, — я убила одного человека и пару боглинов.

Женщины засмеялись.

— Верно, — улыбнулся Майкл, — в этом все и дело. Этому невоз­можно научить: тому, как делать всю работу. Что бы ни случилось, но если вы живы, а другой мертв, все было сделано правильно.

— М-да, мой коннетабль ничего подобного не говорит, — пробор­мотала Кларисса.

— Тем не менее есть способы получше и способы похуже. Давай­те начнем с того, как держать меч.

Он приступил к демонстрации. Показал, как браться за меч, как за молоток, как за удочку, как держать большой палец на плоскости лезвия.

— Теперь ваша милость... — сказал он Бланш.

Бланш изящно склонила голову.

— Милорд. Поскольку я в самом деле хочу этому научиться и по­скольку наши титулы длинны, а имена — коротки, я бы хотела пред­ложить во время занятий обращаться к нам по именам, данным при крещении.

Майкл расхохотался.

— Знаешь, Бланш, сколько я ни учился военному делу, мой на­ставник никогда не называл меня иначе как болваном.

— Болвана я запрещаю, — сказала Бланш. — Согласна на «ничего не знающую дурочку».

— Принято к сведению. А теперь, пожалуйста, правильно возьми меч и ударь по столбу.

Речь шла о высоком столбе из твердой древесины, глубоко вкопан­ном в землю. Судя по многочисленным зарубкам, солдаты Клариссы — по крайней мере те, что пережили осаду, — упражнялись регулярно.

— А разве вы не будете учить нас стойке и ударам? — спросила Кларисса.

— Нет. Проверим, сможете ли вы придумать их самостоятельно.

— Господи, — пробормотала Кайтлин.

Бланш подошла к столбу, остановилась, заведя меч за спину так, что он напоминал хвост, размахнулась и ударила поперек столба чуть выше уровня пояса.

Меч глубоко вонзился в твердое дерево, и от столба отлетела щепка размером с женскую руку. Клинок застрял, Бланш начала вытаскивать его, но Майкл остановил ее руку.

— Тпру! — сказал он будто норовистой лошади. — У тебя сильные руки. Отличный удар, Бланш, боглинам бы не поздоровилось. Но вытаскивать клинок можно только в том же направлении, в котором ты его засадила. Иначе клинков уйдет слишком много.

Он убрал руку, и она осторожно вытащила меч.

Подошла Беатрис. В отличие от других женщин, одетых в муж­ские шоссы, она была в киртле и верхнем платье. При замахе меч застрял в ткани. Она замотала головой.

— Извините. Я такая неуклюжая.

—• Вряд ли, — сказал Майкл. — Нанеси несколько ударов.

Беатрис понравилась идея придерживать клинок большим пальцем. Она стояла у столба, высунув кончик языка и поигрывая мечом.

— А вдруг я порежусь?

— Не бойся, — сказал Майкл.

Она ударила по столбу. Клинок она держала крепко, удар при­шелся на уровень пояса — не очень сильный, но аккуратный. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, она отступила и снова нанесла удар, на этот раз выставив ногу вперед. От столба отлетела щепка.

— Очень хорошо, — сказал Майкл. — А теперь попробуй другой хват.

Беатрис нанесла третий удар, на этот раз заведя клинок себе на плечо и чуть не задев собственное ухо — Кларисса при виде этого вздрогнула. Беатрис довернула руку, и плоскость клинка отскочила от столба. Майкл повернул меч в ее руке — теперь лезвие касалось плеча.

— А вдруг я правда порежусь?

— Оружие вообще опасно. — Майкл пожал плечами.

Она ударила, и клинок врезался в дерево. Беатрис просияла. Майкл улыбнулся.

— Кто следующий?

Беатрис посмотрела на императрицу, которая выглядела очень довольной, и ухмыльнулась:

— Я могла бы заниматься этим весь день.

— Моя очередь, Беатрис, — сказала Кайтлин, как будто они иг­рали.

Она подошла к столбу, чуть отступила от него, высоко подняла меч и ударила. Как и у Бланш, меч застрял в дереве, и ей потребо­валась помощь.

— Опять, — сказал Майкл. С Кайтлин он говорил совсем другим тоном. — Кто-то очень часто рубил дрова.

— У кого-то были очень ленивые братья. — Она нахмурилась. — Да и сестры, честно говоря.

Она снова ударила, на этот раз замахнувшись от плеча, проведя меч над своим округлившимся животом. Удар пришелся чуть выше предыдущего, и от столба отлетела щепка.

Майкл покачал головой.

— Слабые женщины. Ну и где они, когда они так нужны? Бедный столб должен был простоять тут неделю, дамы.

Целый час он заставлял их по очереди бить по столбу — с любой стороны, любым способом.

— Разве ты не собираешься учить нас стойке? — спросила Бланш.

— Я знаю штук десять, — улыбнулась Кларисса.

— Пока нет. Для начала нам надо научиться двум вещам: нано­сить удары так, чтобы вам было удобно, и доставать меч так, чтобы было удобно. Видите ли, я еретик. Я считаю, что если человек регу­лярно использует меч, то он придумывает собственные стойки, удоб­ные ему самому. — Он выхватил свой меч, перекатил по одной руке и поймал другой. — Все, на сегодня время вышло.

Все четыре женщины расстроились. Для Бланш это означало возвращение к стопкам пергамента, для Кайтлин — разлуку с му­жем, занятым обучением рекрутов, а для новой королевы Арле — конец самого приятного часа за последние четыре месяца.

— Я бы вечно этим занималась, — сказала Беатрис. — Я хочу стать мастером.

Майкл помахал Робину, своему оруженосцу.

— Робин вам поможет. А императрица... то есть Бланш вместе со мной должна посмотреть утренние отчеты.

Все повернулись к Бланш, как будто он сказал что-то официаль­ное, поклонились или присели. Она склонила голову с царственным достоинством и даже не улыбнулась. Вздохнула:

— Беатрис, у тебя есть еще полчаса, если хочешь.

Она протянула Майклу руку, и они вместе пошли в скрипторий. На лестнице она сказала:

— Это было... очень весело.

— Я хочу, чтобы вы все могли справиться с угрозой. Вряд ли ко­му-то из вас придется вести затяжные бои на мечах, но убийца... — Майкл замолчал, не договорив.

— Ну да, а еще боглины, Стражи и прочие Дикие, которые ломят­ся в мою палатку.

Майкл вздрогнул, вспомнив битву у Гилсоновой дыры, где они чуть не потеряли королеву, ее сына и Бланш.

— Не дай святой Георгий!

Бланш поднималась в башню по крутым ступенькам.

— Ради святой Марии Магдалины и всех святых надеюсь, ниче­го не будет. Но если это произойдет снова, я буду готова. И заранее надену кольчугу.

— Ты беременна, — тихо произнес Майкл.

— Тебе Кайтлин сказала? Еще рано говорить наверняка. Но да, я так думаю. — Она улыбнулась. — Хотя, вообще, я совершенно уве­рена. Но в ближайшие, скажем, тридцать дней мне вряд ли что-то помешает.

— Мне вообще сложно представить, что может вам помешать, ваша светлость, — ухмыльнулся Майкл.

Она усмехнулась в ответ и толкнула дверь. За ней оказались двое словно бы бесполых молодых людей в черно-белых одеждах имперских вестников. Одна птица сидела на руке мастера Юлия, а другая на на­сесте. Юлий протянул Бланш крошечный свиток, и она схватила его. Сердце внезапно заколотилось в груди. Читая, она даже не дышала.

...а потом вспыхнула.

— Они прикончили Некроманта, — сказала Бланш вслух, не сво­дя глаз с пергамента, — и идут сюда. Нужен провиант.

Майкл читал другое сообщение.

— А ты знаешь, где взять провиант? Здесь? В Арле?

— Знаю. По горам идет обоз. Я собираюсь отправить за ним Ком­нина и схолариев. На всякий случай.

Майкл кивнул. Бланш передала ему листок. Сообщение было заши­фровано, и он сел, чтобы разбирать шифр, а потом посмотрел на нее.

— Ты что, просто так это читаешь?

— Да.

— Но шифр меняется каждый день!

— Ну, это не сложнее, чем следить за метками на белье. — Она пожала плечами. — Просто ведешь книги в уме.

Он присвистнул. Мастер Юлий заметил очень тихо, как будто они были в церкви:

— Иногда она экономит нам по несколько часов.

— Так вот почему он женился на тебе, — сказал Майкл. — Ты гениальный шифровальщик.

— Да, я уверена, что это была его основная мысль, — согласилась Бланш.

Свитки читали, передавали туда и обратно, читали снова. Писцы переписывали их простым текстом.

— Обозу точно нужна охрана? — спросил Майкл. — Мы, кажется, удерживаем всю округу. Поездка на сорок лиг в любом направле­нии — дело непростое, ваша светлость.

— Юлий, убери всех из комнаты, — попросила Бланш. — Оста­немся втроем.

— Мадам, — кивнул он и прогнал всех курьеров и секретарей. Птиц тоже забрали, Бланш еле успела их погладить.

Когда комната опустела, она обошла ее, заглянула в каждую бой­ницу и отодвинула занавес, скрывавший карту.

— Майкл, мастер Юлий. Кронмир предполагал, что патриарх служил не Некроманту, а третьей силе. Или был четвертой. — Она посмотрела на мастера Юлия в поисках поддержки.

— Да, — сказал он. Если не считать тех редких случаев, когда мастер Юлий напивался, он был молчалив и не тратил слов зря.

— Очень неприятная мысль, — заметил Майкл.

— Габриэль говорит, что может существовать пятьдесят сил или больше и мы о них не узнаем, пока они не проявятся. — Бланш по­стучала по столу свитком пергамента. — С этой минуты, пока не вернется Габриэль, мы охраняем всё и всех. Гонцы ходят парами, обозы — под охраной. Мне кажется, что сейчас наше самое слабое место — еда.

Мастер Юлий кивал в такт словам своей госпожи.

Она передала Майклу лист бумаги. На нем мелким твердым по­черком были подробно описаны все случаи инакомыслия в Арле, особенно возражения по поводу изъятия еды.

— Боже, мы шпионим за новой королевой? — удивился он.

— Майкл! — сказала Бланш материнским тоном.

Майкл скривился.

— Глупый вопрос, конечно, шпионим. Кровь Христова, ты что, хочешь сказать, что люди злятся, когда мы кормим голодных глупцов?

— Арле злится, — кивнула Бланш, — не в последнюю очередь потому, что среди голодающих бедняг в полях могут оказаться их пропавшие сыновья и мужья. Или не оказаться. Очень болезненный вопрос. Комнин старается обрабатывать людей как можно быстрее, но все равно получается медленно.

Комнин осматривал любого, утверждавшего, что он из Арле. Два­жды он нашел людей с живыми червями.

— И горожане относятся к ним как к предателям, во всяком слу­чае некоторые из них.

— Милосердные святые, — пробормотал Майкл, дочитав отчет до конца, — а я-то думал, почему этим занимается такая важная персона.

— У нас две причины, — мягко сказала Бланш. — Во-первых, мы не можем позволить себе новое появление червей. А во-вторых, в этих двух случаях по крайней мере один раз мы имели дело с но­вым червем, а не со старым.

— Они все еще там. — Майкл побледнел.

— Мы не знаем, откуда они берутся, — призналась Бланш, — или как они попадают в людей. Раньше я боялась умереть от проказы, потом боялась, что меня изнасилуют, а теперь боюсь только чер­вей. — Она отвернулась, вздохнула. — Кронмир отправился на юг шпионить за патриархом, и теперь он мертв. Мне нужно больше заниматься с мечом. Мы в опасности. В Арле неспокойно, и мы долж­ны сохранять бдительность.

— Ясно, — кивнул Майкл. — Итак, мы отправляем схолариев прикрыть обоз.

— И принимаем все возможные меры, чтобы накормить выжив­ших, найти им укрытие и обработать их, чтобы отправить прочь, — подхватила Бланш. — У нас набралось почти шесть тысяч северных этрусков, готовых отправиться домой. К концу недели будут еще. Им нужна еда и безопасная дорога. Если мы поспешим, они, может быть, успеют собрать урожай на собственной земле.

Майкл читал другой отчет, тоже об инакомыслии, на этот раз в Харндоне.

— И?

— Что если Комнин доставит их к обозу, накормит мясом, а затем отведет через горы к Изюминке? Пока у нас есть форпосты и охрана дорог? — Она наклонилась вперед.

— Я понимаю, ты им сочувствуешь...

— Это не христианское милосердие! — огрызнулась она. — А да­же если и оно, то практичное. К четвергу их тут будет десять тысяч, десять тысяч ртов, которые нельзя накормить, сидя в конце линии снабжения в двести лиг длиной. В Арелате это будет проще, как в городе, так и в деревне. Потому что еда, которая едет через горы, предназначена не для голодающих, правда, Майкл?

— Нет, она для армий. — Он поднял взгляд от отчета о разногла­сиях в Арелате и посмотрел в глаза Бланш. — А Габриэль ничего такого не говорил.

— Он об этом не подумал. Пришлось думать мне.

Майкл выглянул в маленькое окошко.

— Ненавижу принимать решения, — признался он, — но ты права. Если мы сможем отправить десять тысяч ртов через горы в Митлу и Верону, давай сделаем это. Им придется уйти послезавтра. Изю­минка вернется через три дня, если не будет сражений. Большой обоз пройдет мимо нее... сегодня вечером? Я надеюсь.

Бланш уже писала приказ.

СОРОК ЛИГ ОТ АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Оставалось двенадцать дней до открытия врат. Габриэль внезапно проснулся, и мозг его лихорадочно заработал. Первая его мысль была о Бланш — он подумал, что до нее всего сорок лиг, и представил, что она может сейчас делать. Неловко накинул плащ на оруженосца и пажа, которые крепко спали.

Некоторое время он лежал. У него болела спина, он вытянул снача­ла серебряную руку, которая никак не отреагировала, а затем вторую, которая болела от старых ран и еще оттого, что он ее отлежал. Бедра болели, плечи болели, и он лежал, думая об умирающих людях.

В середине ночи он скатился с груды срезанных папоротников, принесенных, чтобы императору было «удобно», медленно поднялся на ноги, дрожа от холода. Поковылял прочь, чувствуя себя в три раза старше, чем на самом деле.

Его шаги разбудили Анну, и она принялась за дела: принесла медный котелок, вскипятила воду на костре и заварила чай из ело­вых почек, как учила ее мать. Добавила в него ложку меда и сунула чашку в руку императору. Фрэнсис Эткорт хромал к костру с черно-белой птицей на руке и кожаной папкой. Анна знала, что это важно, и ускользнула прочь, к Ателию.

Габриэль отпил чая и вынул послание из маленькой трубки на левой ноге огромной птицы. Птица схватилась за его большой палец, как за насест, и порвала его замшевые перчатки.

— Это и есть знаменитый Е тридцать четыре?

— Он самый, — с удовольствием сказал Эткорт.

Габриэль погладил птицу по перьям и поцеловал в макушку.

— Ты, наверное, всех нас спас, милый.

Е.34 оказался первой птицей, которая пережила путешествие в Арле и обратно, сообщив им, что цитадель на горе все еще борется. Держа птицу на одной руке, другой Габриэль развернул свиток и улыбнулся. Это был почерк Бланш, и чернила едва высохли. Она проснулась раньше него.

«Обоз 4 на месте. Изюминка движется на север, ее кавалерия может добраться до Сан-Коломбо сегодня. Кларисса собирает уро­жай, мы сами ходили в поля еще вчера, я устала. Е.16 принесла отчет об ужасном нападении на Гавр, потери кораблей огромны. Винят „морских чудовищ". Я послала сэра Георгия на юг с этрусскими бе­женцами. У нас все хорошо. Когда ты приедешь?»

Последнее слово было подчеркнуто и заставило его улыбнуться. Как и несколько беспорядочная подача информации. Хотя...

У них было восемь обозов, некоторые целиком состояли из скота. Четвертый — самый большой обоз из повозок, и его прибытие стало еще одной крошечной победой. Габриэль посчитал в уме и понял, что Изюминка приведет основные силы в Арле за восемь или девять дней до открытия врат — на день позже его собственного отряда. Кларисса сосредоточилась на сборе урожая в Арелате, это зерно нужно было всем.

Подручные Эша напали на крупный морской порт Галле, а зна­чит, Эш тратит силы на морских чудовищ. Прочитав письмо Бланш, Габриэль сразу оценил последствия репатриации тысяч этрусских крестьян и бывших солдат, захваченных Некромантом. Его передер­нуло при мысли, что он не подумал отправить их туда, где они мог­ли бы себя прокормить.

Он поцеловал письмо.

Затем появился Ион Ганг с табуреткой и совал ее под ноги импе­ратору, пока тот не сел. Монтеверди, его трубач, раздобыл горячую воду. Принесли другую табуретку для Эткорта, который очень об­радовался — ему было уже за сорок.

До рассвета Габриэль успел побриться и надеть чистую рубаху под засаленную куртку. То же сделали Эткорт и Том Лаклан. Все пожит­ки погрузили на пару лошадей. Тоби продолжал тренировать Анну, хотя ей это было не так уж нужно. Габриэлю хотелось вмешаться, но вместо этого они с Эткортом надели перчатки, взяли мечи и баклеры и обменивались ударами, пока их тяжелое дыхание не заклубилось облачками в горном воздухе. Том Лаклан объезжал войска на лошади, вернулся и спешился. Он был уже в доспехе, но тоже взял баклер.

Явился отец Франсуа — босой, в коричневой рясе — и отслужил мессу для командного состава. Габриэль за это время отправил трех птиц и двух гонцов-людей, одним глазом следя за причастием, дру­гим — за птицами. Дю Корс стоял через один горный хребет к севе­ру, в сопровождении тысячи галлейских рыцарей. Павало Пайам — в двух хребтах к югу, примерно с двумя тысячами мамлюков и слуг и таким же количеством лошадей. За последние несколько часов, с новыми отчетами, задача армий изменилась. Вместо похода в Арле и спасения ворот им предстояло медленно ехать через южные рав­нины Галле, по возможности откармливая лошадей для следующих боев и давая людям отдохнуть. Арле был его складом, и время, про­веденное там, истощало резервы.

— У нас есть неделя, — сказал он Тому Лаклану, когда они намахались мечами.

— Ребятам нужно перевести дух. А где Сью?

Габриэль приподнял бровь.

— Вчера вечером была в Арле.

— Ага, ага. Это приятно, — Том замолчал, будто смутился. Такое случалось редко. — Допустим, мы выиграем, — сказал он после паузы.

— Конечно, — Габриэль улыбнулся.

Анна Вудсток и Монтеверди переглянулись.

— Я хочу... что-нибудь, — сказал Том своему императору.

— Что за что-нибудь?

— Титул графа Восточной стены. Ну, или северного Фраке. Все равно.

— Эй, ты же гуртовщик!

— Это Гектор был гуртовщик. Он был отличный мужик и хороший боец, но весь его мир ограничивался холмами и гостиницей. — Том посмотрел на далекие равнины Галле. — Я хочу жениться на Сью.

— Том! — От удивления Габриэль натянул повод.

— Не делай все еще хуже, — ухмыльнулся Том.

Габриэль улыбнулся в ответ и понял, что каким-то образом в свои двадцать три стал одним из тех мужчин среднего возраста, которым нравилось слышать, что другие женятся.

— Просто, Габриэль, я же ничей не король, ни герцог, ни граф, ни барон. Гуртовщик — это всего лишь работа.

Том по-настоящему покраснел.

— Как и император, — заметил Габриэль. — Ничуть не лучше гур­товщика, у Бланш спроси. В основном она занята перегоном скота.

— Ага, — рассмеялся Том. — Я это понял, когда Кронмир выспра­шивал у меня про коров. Я очень боялся, что ты меня отправишь их перегонять.

— Я думал об этом.

— Я люблю командовать людьми. И драться люблю, но я вроде как подустал от всего этого. — Том скривился. — Никогда не думал, что такое скажу, но все это гроша ломаного не стоит. Вот и все.

— Я понял тебя, — кивнул Габриэль. — Дай мне несколько дней. Я думаю, из тебя получится отличный граф Восточной стены, но я совершенно не уверен, что у нас будет Стена, когда все это кончит­ся. И я не уверен, что пришедшим из-за Стены нужны какие-то господа. Или вообще кому-то.

— Брось эту ерунду насчет прав человека, Габриэль. Ты же сам зна­ешь, что ты кровавый тиран и развязал эту войну, а иначе было никак. Люди умеют жить без господ не лучше, чем плавать в пламени.

Габриэль сжал зубы.

— Ты что, в повстанцы решил податься? — засмеялся Том.

Габриэлю пришлось улыбнуться.

— Я хочу оставить после себя систему, которая позволит пере­жить следующие несколько раз без всего этого...

— Ну, мне это не грозит. Для меня — алый меч и яркий закат. — Он вспомнил эпическую поэму. — Ладно. Ты сделаешь Сью леди?

Габриэль подумал, что это наверняка мечты самого Тома, а вовсе не Сью, и улыбнулся.

— Том, я бы тебя герцогом Луны сделал, если бы ты захотел.

— Вот теперь я слышу своего капитана!

— А Сью уже леди, титул ничего не изменит. Но, может, надо дать титул каждому из вас? А не одному тебе?

Том редко задумывался о всяком там равенстве.

— Хм. Ну, может быть. Вообще, я как будто слышу, как она на меня орет.

Глава 6

ЭДНАКРЭГИ — АНЕАС МУРЬЕН

За это лето, которое оказалось самым тяжелым в его жизни, лето, за которое он потерял земли предков, лето, когда погибли отец и мать, лето постоянных войн, ран, усталости и невзгод... Так вот, за это лето самым тяжелым оказался день после нападения Эша.

Повсюду лежали мертвецы, и их приходилось хоронить в мокрый песок и гнилые листья, и легионы хищников и пожирателей падали притаились в вечерних тенях, чтобы попировать на трупах. Легионы Кевина Орли прямо сейчас никому не угрожали, в отличие от вол­ков, койотов, воронов и даже енотов.

А помимо неприятной работы по вытаскиванию мертвецов из корней деревьев и высоких ветвей, куда их забросили вода, огонь и колдовство, кроме изнурительного рытья могил в топкой почве и бесконечного выбирания из нее маленьких камушков, надо было еще спасти уцелевшие припасы от ветра, воды и хаоса. Тонны коло­того гороха мокли в прозрачных озерных водах, акры влажного холста хлюпали, как льняные медузы на пляже после шторма.

А еще существовала угроза нападения со стороны Орли, и необ­ходимо было доделать лодки, наполовину законченные или едва начатые, плавающие в спокойных водах озера.

Анеас успевал повсюду, Нита Кван и Ирина тоже. Смотрит на Облака лежал без сознания, завернутый в одеяло, и стучал зубами. Скас-а-гао сидел рядом с ней, пытаясь ее вылечить. Глаза подмены­ша оставались полуоткрытыми, кожа побледнела, как пергамент, дыхание стало совсем слабым.

Анеас очень боялся, что Смотрит на Облака умрет. Он не разо­брался еще в своих чувствах к подменышу, но, столкнувшись с угро­зой смерти, он...

...работал. Складывал мокрые листы бересты, разделся до брэ, залез в озеро с ведром и собрал горох, вытащил холст из мелкой воды за полуостровом, изломал ногти и набил новые мозоли, копая могилы.

Сначала он просто вкалывал, молча и исступленно, изгоняя демо­нов из своей головы тяжелым трудом. Смерть Рикара, Ирина, Смо­трит на Облака. Еще работа. Смерть и разложение. Похороны. Он отправил Ричарда Ланторна патрулировать лес. отправил Тас-а-гао на юг разведать обратную дорогу, отправил виверн на запад.

Он отдавал приказы и не думал.

Он работал.

Наступил вечер, красивое красное солнце зависло над свежим голубым озером, и Ирина взяла его за руку. Он вздрогнул.

— Поговори с ними. Прямо сейчас.

Сначала он разозлился. Повернулся к ней, положив руку на ру­коять кинжала.

— Если мне понадобится твой совет, ваше величество, я непре­менно спрошу, — прошипел он.

Ирина сильно изменилась всего за пару недель. Она была гряз­ной, переломала все ногти, надевала мужские и женские одежды вперемешку. Волосы она заплела в тугую косу, какие носят ирки.

Она не отступила. Посмотрела ему прямо в глаза:

— Я на тебя не нападаю. Если вы их не подбодрите, это придется сделать мне. Но они предпочтут тебя, Анеас Мурьен.

Дюжина гневных ответов пришла ему в голову.

Он закусил губу, отвернулся. Мгновение смотрел на красивое озеро.

— Очень хорошо, — сказал он холодно.

И немедленно пожалел о своем тоне и жестах, но она ушла, не успел он обернуться.

Тем не менее она говорила правильные вещи. Закончив копать очередную могилу и вместе с Тессен навалив камней и земли на мертвого повстанца, он поклонился женщине-ирку и побрел сначала к укреплениям, защищавшим полуостров, где проверил, что караул сменился. Сел с новыми караульными и закурил трубку. Они пере­давали ее по кругу. Анеас молчал, они тоже.

— Нам нужна охрана, — сказал он наконец. — Я знаю, что вы предпочли бы хоронить павших, но мы это сделаем.

— И что тогда, капитан?

— Тогда мы вцепимся Орли в глотку, — ответил Анеас.

Аплодисментов не было, только сдержанное ворчание.

— А как насчет дракона? — спросил кто-то другой.

Анеас посмотрел на свои руки в гаснущем свете.

— Мы до него доберемся. Он считает себя богом, а нас — ничто­жеством. Но это не так. Вместе мы в силах уничтожить Эша.

Ричард Ланторн, вернувшийся из патруля, зарычал, хотя обычно не был склонен к проявлениям чувств.

— Много бы я отдал, чтобы это увидеть. Хоть и правую руку. Остальные закивали.

Анеас проснулся рано утром и сразу принялся думать. Он лежал рядом с Черной Цаплей и еще несколько мгновений не вставал, гля­дя сквозь еловые ветки над головой на бесконечную панораму рас­светного неба, прозрачного до самого эфира. Все тело болело. Он сел медленно, чтобы не потревожить спящего воина, и увидел, что Смо­трит на Облака лежит по другую сторону пришедшего из-за Стены. Она открыла глаза и взглянула на Анеаса.

— Привет, — мягко сказал он.

— Доброе утро, подменыш, — ухмыльнулся Анеас.

— И правда. Подменыш.

Анеас подошел к костру, где Та-се-хо уже заваривал чай и скла­дывал растопку, которую наколол очень маленьким топориком.

— Хороший день будет, — сказал Та-се-хо. — Каши хочешь?

Анеас наблюдал, как Смотрит на Облака встает странным плав­ным движением, как будто у него не было костей. Встав, она пошла вперед, немного пошатываясь.

— Что случилось? — спросил Анеас и благодарно улыбнулся Та-се-хо, который протянул ему роговую чашку чая с диким медом. Та-се-хо был старше всех в лагере, всегда вставал первым, делал все хорошо и редко жаловался. И заваривал прекрасный чай.

Та-се-хо улыбнулся в ответ.

— Сложно отдавать так много приказов? — В его тоне слышался очень слабый намек на осуждение.

— Ты думаешь, что я отдаю слишком много приказов? — обидел­ся Анеас.

Та-се-хо пожал плечами и занялся костром. Окситанка Лебедь подошла, неслышно ступая изношенными мокасинами, и доложила, что все спокойно, а часовые живы. Потом она пристально посмотре­ла на Смотрит на Облака, схватила ее за руку и поцеловала.

— Это хорошая новость, — добавила Лебедь. — А Тессен добыла олениху. Они с Синтией ее принесут.

От усталости или тревоги ее окситанский акцент всегда усили­вался, а она не спала большую часть ночи.

— Иди поспи, — сказал Анеас.

— Нет уж. Хочу помочь с лодками.

— Мы выдвинемся сегодня вечером, если будут готовы лодки, — мягко сказал Анеас.

— Тем лучше. Смотрит на Облака, ma cherie, ты как-то странно ходишь. — Лебедь засмеялась и схватила подменыша за руку.

— Довольно странно это все, — сказала Смотрит на Облака. — Любопытно. Завораживающее.

Анеас вдруг осмелел и расцеловал подменыша в обе щеки.

— Хорошо, что ты снова с нами.

— Да, — согласилась Смотрит на Облака, — очень интересно.

Он явно ждал другой реакции.

— Тревога! — закричал кто-то. На юге трубили в рог.

Анеас схватил лук, лежавший под деревом, и побежал на звук, но было уже слишком поздно.

— Отряд, — сказал Льюин. — Дюжина людей, один рогатый монстр, пяток боглинов.

Бывший человек с рогами лежал у ног ирка, тяжелая стрела тор­чала из его головы под бровью.

— Я шел за Тессен и Синтией, — пояснил Льюин, — прикрыть их. И нашел вот это.

Королевский егерь Монтс приблизился, на мгновение остановил­ся положить на труп герметически заряженный жезл и сразу же вскочил на ноги.

— Не попадитесь в засаду, — крикнул Анеас. Он чувствовал себя как отец, отправляющий ребенка на первый турнир. Очень глупо, если учесть, насколько старше был Монтс.

Когда солнце встало, последние шесть каноэ собирали быстро, по мере того как группа Ирины выкапывала из земли сосновые корни. Суденышки имели двадцать четыре фута в длину, борта были сделаны из коры целых деревьев, а планшир — из ели, сорок или пять­десят шпангоутов из деревьев, погнутых ветром и холодом. Анеас никогда раньше не видел таких лодок вблизи, хотя во времена его детства по Великой реке плавали каноэ, груженные мехами.

Та-се-хо был требователен. Он приказал снять и переделать це­лый корпус, потому что ему не понравилась одна морщинка. У Анеаса хватило ума позволить старику действовать самостоятельно, и к полудню тот объявил, что доволен.

Монтс вернулся без потерь, разве что встретил пару перебежчи­ков из северной Мореи.

— Все не так уж плохо, братья, — сказал Анеас. — Если он отпра­вил за нами патрули, значит, он не над нами. Удвойте караулы, со­бирайтесь. Выходим на закате.

Он наблюдал, как Ирина и Смотрит на Облака ищут сосновые корни, как Квилл Гартер (так он называл особенно высокую женщи­ну из-за Стены) складывает еловые почки в сетчатый мешок, как четверо боглинов обирают грибную полянку. К полудню большая часть спасенного полотна высохла, а вся еда была упакована. Люди Нита Квана плели корзины, чтобы погрузить еду в лодки, а Анеас чувствовал себя невероятно бесполезным. Он очень туго свернул свое одеяло и потратил почти час времени на исследование эфира.

Ближе к вечеру вернулась виверна с самодовольным видом (у виверн это проявляется натяжением кожи на клюве и вокруг глаз) и принесла весть о двух галлейских кораблях на реке, недалеко от устья Клюквы.

— Двадцать лиг, — сказал молодой самец виверны, как будто чрезвычайно гордый своим знанием человеческих терминов. Он повторил это шесть раз. Анеас закусил губу, чтобы не рассмеяться, а затем собрал военный совет: Черная Цапля, Ланторн, Смотрит на Облака, Та-се-хо, Нита Кван, Монтс и Дедлок, разведчик из Альбинкирка, новичок в отряде, но опытный северный охотник. Впрочем, с жалкими двумя сотнями людей не было смысла собирать секрет­ный совет. Еще не меньше дюжины человек крутились рядом.

— Мы уходим через час, — объявил Анеас. — Небо чистое, будем у устья Клюквы к рассвету.

— Мы собираемся сесть на эти корабли? — спросил Дедлок, вы­сокий худой человек с темной кожей и черными глазами — охотник из Эднакрэгов.

Смотрит на Облака наклонился вперед:

— В Галле большие перемены. Будем осторожны.

— Большие перемены? — озадаченно переспросил Анеас. Он ни­чего об этом не знал.

— Я говорю то, что слышала от Та-се-хо, — улыбнулась она.

Та-се-хо пожал плечами и кивнул.

— Красный Рыцарь сказал нам, что король Галле пал и что все меняется. В гостинице в Дормлинге сказал.

Ирина заговорила без приглашения:

— Если мы ударим по ним на рассвете, они перестанут разделять наши советы. Если мы захотим переговоров, а они — драться...

Та-се-хо усмехнулся.

— Ты неприятный враг. Но сейчас ты ошибаешься. Нельзя напа­дать на тех, кого ты не знаешь.

— Прошлой весной галлейцы вырезали наших людей, — сказал Гас-а-хо.

— Хуранцев, — поправил Та-се-хо, — не наших.

— Я вас понял, — сказал Анеас. — Мы будем готовы нанести удар на рассвете. Если я найду способ с ними поговорить, возможно, я это сделаю. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

— Правда? — спросил Нита Кван. — А может, отчаянные време­на показывают, кто мы на самом деле?

Когда тени сосен легли на озеро, большие каноэ соскользнули в воду. Выжившие взяли вырубленные своими руками весла и ше­сты и погнали легкие суденышки по зеркальной глади Клюквенно­го озера. Весла опустились в воду, сверкнули на солнце, заходили в почти идеальном ритме, и Синтия громко запела кабацкую песню. Все, кто знал слова, подхватили:

Длинные каноэ скользили по воде навстречу сгущающейся тьме. Первая задержка случилась у гигантской бобровой плотины у края Клюквенного озера, где река вытекала из него между двумя боль­шими каменными мысами, соединенными плотиной пятнадцати футов высотой и семидесяти футов длиной. Только посередине в ней был проток шириной не более дна каноэ.

Каждое каноэ нужно было освободить, спустить по течению, осторожно держа за канаты, и провести ниже плотины, а там снова загрузить. Справились без единого сбоя. Не успела растущая луна подняться над горами, а они уже плыли по реке, медленной, как будто в ней текла не вода, а чернила, и такой спокойной, что в глад­кой воде отражались звезды.

Анеас никогда не бывал так далеко на севере, и сейчас он полно­стью зависел от знаний Та-се-хо и Гас-а-хо. Те ушли далеко вперед на небольшом каноэ, и он волновался за них. Но река была спокой­ной и прямой, иногда делала плавные повороты, и каноэ плыли много часов, пока луна поднималась по небу, а потом начала снова опускаться. Река стала шире, впереди показались пороги и перека­ты, такие обширные, что походили на море. Та-се-хо приплыл назад, чтобы провести остальных вдоль высокого западного берега. И даже там большую часть лодок пришлось разгрузить и тащить вдоль га­лечного пляжа, где многие побили себе пальцы о камни.

За порогами оказались глубокое озеро и еще одна плотина, бо­лее низкая и узкая. Здесь им снова пришлось разгружать лодки. После первой, чуть не перевернув собственное каноэ, Анеас при­казал дюжине человек собрать весь хворост на берегу и помог сделать из него платформу для разгрузки. Ему показалось, что так быстрее, чем ждать, пока люди по одному перейдут по неудобным камням.

Та-се-хо с некоторым недоумением слушал его приказы. Немного подождав, он посмотрел на небо и кивнул.

— Я пойду вперед, — сказал он, как будто ему надоело слушать Анеаса. Возможно, так оно и было.

Анеас жестом отослал его. Ирина рубила корни ольхи своим то­пориком, и Анеас поддержал ее, чтобы она не упала в воду.

Она удивленно подняла глаза и ухмыльнулась.

— А, ты.

Он обнаружил, что улыбается в ответ.

— Что не так со Смотрит на Облака? — спросила она серьезно. — Она сама не своя.

— А когда он бывает самим собой? — пошутил Анеас.

Ирина с триумфальным криком вырвала свою ольховую жертву из топкой почвы.

— Согласна. Но ты посмотри на него. Нее. Что-то не так...

Ирина пожала плечами и пошла вперед в темноту.

На востоке загорался рассвет, а они еще не миновали плотину. Звезды висели над ними, и два десятка человек стояли и курили на расчищенной косе, а еще два десятка таскали каноэ, проклиная тьму и все, что в ней попадалось. Бобровые плотины под водой совсем не гладкие, и люди, обутые в однослойные мокасины из оленьей шкуры, страдали от любой острой ветки или обглоданного бобрами бревна.

— Анеас! — негромко окликнул кто-то.

Анеас сел, огляделся. Та-се-хо пробирался сквозь отдыхающих людей. Он затянулся чьей-то трубкой и присел на корточки.

— Галлейцы. Я их видел. Мы совсем близко.

— И?

— На них напали. Только что.

— Орли? — спросил Анеас.

Та-се-хо вручили зажженную трубку, он затянулся, потом напил­ся воды и сел прямо. Он казался уставшим.

— Наверное. Я не стал выяснять. Берега кишат боглинами. Без обид, браток, — сказал он Креку.

Крек открыл все четыре челюсти и закрыл их. Смотрит на Обла­ка сошел с уже нагруженного каноэ.

— Ты должен спасти их.

— Возможно, — ответил Анеас, — но сказать проще, чем сде­лать.

Смотрит на Облака приподнял тонкую бровь. По спине Анеаса пробежал холодок.

Он отложил свое внезапное соображение на будущее и попросил Та-се-хо:

— Покажи, как там течет река.

Та-се-хо набросал контуры пары галлейских круглых кораблей в заливчике, образовавшемся там, где Клюква впадала в Великую реку. Нарисовал залитый лунным светом серебряный песок и чер­новатую грязь на берегу, и мысли Анеаса побежали быстрее реки.

— А что мешает им поднять якорь и уплыть?

— Они ждут нас, — пояснил Смотрит на Облака. — Может, это твой брат.

— Я не могу рисковать всем только из-за возможности, — сказал Анеас.

Та-се-хо пожал плечами и протянул свою трубку Смотрит на Облака, который взял ее и выпустил красивое кольцо дыма.

— Орли здесь, его твари стоят к нам спиной. Странное время осторожничать.

Анеас взглянул на Смотрит на Облака, поджал губы, перевел взгляд на Нита Квана.

— Мимо мы все равно не пройдем, — заметил тот. — Светает.

Ирина без приглашения вставила:

— Лучше устроить им засаду, чем попасть в засаду самим.

Анеас не мог понять, почему чувствует себя таким разбитым. •

— Очень хорошо. На чем они плывут? Люди Орли?

Свет был достаточно ярким, чтобы Анеас различал лицо Ирины. Он мог бы, если бы захотел, пересчитать лодки за собой. Луна туск­нела, и воздух походил на мокрые волосы, длинные, лезущие в лицо. Лодка Анеаса шла первой. Опасно, но он имел возможность прини­мать решения быстро.

Последние две лиги Клюква довольно сильно петляла, так что устья не было видно. Река становилась все шире и ровнее, а крутые лесистые берега, кажется, сходились где-то впереди. На последних двух поворотах люди услышали тонкий визг боглинов и увидели мач­ты круглых кораблей, похожие на гигантские обнаженные деревья, над горизонтом. За ними играло жуткое призрачное северное сияние.

Каноэ неслись по течению, гребцы налегали на весла. Анеас встал, качнув круглодонную лодку, протянул левую руку и молча повернул налево, ближе к берегу. Колонна последовала за ним. Они двигались со скоростью скачущей лошади, и, когда грязные, поросшие ольхой берега внезапно сменились песчаным пляжем с торчащими скалами, он различил в утреннем свете боглинов на лодках. На каноэ, подоб­ных его собственным, и на кожаных яликах. Лодочек были десятки. Или сотни.

В лучах рассвета открылся Клюквенный залив. Луна висела пря­мо над мачтой большего из двух тяжелых круглых кораблей, а вода вокруг него почернела от маленьких лодочек и боглинов, пытающихся взобраться по бортам. Слева, на пляже, а теперь и справа, видне­лись другие. Рогатые и огромные рхуки, целых шесть или восемь, а в болотах здоровенный хейстенох заорал на солнце, когда первые лучи вспыхнули над горизонтом и мир из серого стал розовым.

Анеас внимательно посмотрел налево, потом направо и принял решение.

— Правь к кораблю, — сказал он Та-се-хо, державшему руль.

Люди и чудовища на берегу начали понимать, что проплывавшие мимо каноэ принадлежат не им.

Анеас вошел в свой Дворец и создал серию щитов, которые те­перь использовал в любом бою. Большой щит из золота он объединил с рядом меньших щитов зеленого цвета.

Затем он сотворил первое заклинание.

Свет вырвался из всех его пальцев и бросился навстречу утру, пять огоньков загорелись справа и пять слева. На песчаной косе возник зеленый щит, слева поднялись три тяжелых занавеса и зеле­ный зонт, такой темный, что казался черным.

Заклинания Анеаса имели определенные ограничения. Встре­тившись со щитами, они остановились и заскользили вниз, как ис­кры по металлическому листу, пока не коснулись земли. Там они обратились не светом, жаром или осколками смерти, а тяжелыми клубами дыма, густыми, серо-зелеными.

Смотрит на Облака глядел на него в реальности, распахнув изум­рудные глаза. Улыбнулся, словно кошка, придерживающая лапой мышь, и выпустил из руки одинокий луч света, фиолетово-белый.

Анеас повернул голову и закрыл один глаз, когда смертоносное заклинание шамана прочертило в облаке дыма полосу и разорвалось на зеленом щите, оставив в нем прореху длиной в каноэ, куда немед­ленно полетело второе заклинание.

Другие маги воспользовались возможностью и принялись бро­сать огонь в реальности. На щиты в реальности уходит намного больше силы, чем на эфирные, поэтому в начале боя их ставят редко. Левый берег оказался полностью защищен, а вот песчаная коса бы­ла прикрыта только в эфире, и каждое каноэ или кожаная лодка на пляже вспыхнули сильным огнем, подсветившим волшебный дым. Рыжий свет восходящего солнца пронизывал дым, играл на столбе пепла в воздухе, и вся картина выходила очень мрачной.

Шесть длинных каноэ неслись вперед. Черная Цапля встал, вы­пустил стрелу и присел, придержался за борт каноэ. Снова встал и снова выстрелил. Стрелы взлетели и исчезли в дыму.

Дым подчеркивал игру силы, а на реке сверкали золотые и зеле­ные лучи света. Какие-то попадали в щиты, выставленные на каноэ, но многие безвредно проходили за кормой или врезались в щиты на другом берегу реки. Из дыма то и дело появлялись стрелы и бес­сильно падали вокруг — без прицела особой опасности они не пред­ставляли.

А потом каноэ вдруг оказались среди лодок, теснившихся вокруг двух кораблей. Без всяких помех со стороны вражеского колдуна Анеас опустил руку к зеркально-гладкой воде и произнес заранее подготовленную фразу. Темная волна, похожая на коричневые чер­нила, вылетела из его руки и покатилась на лодки быстрее прилива. Касаясь лодки, она срезала с нее полосу кожи чуть шире ладони Анеаса. Сотни боглинов просто перерезало пополам, кожаные лодки тут же затонули.

Уроки Гауз даром не прошли.

Правой рукой он по-галлейски написал в дыму «Друзья!» и еле успел — арбалетный болт разминулся с ним на ладонь и пробил борт лодки, как тонкую женскую сорочку. В дыру полилась вода, закри­чали по-галлейски.

Нос каноэ врезался во вражеские лодки, пережившие его маги­ческий удар. Большинство воинов Нита Квана прыгнули в воду. Черная Цапля выпустил стрелу в упор, она прошла сквозь боглина, перебиравшегося через борт, прошила его насквозь вместе с над­крыльями. Черная Цапля по-оленьи скакнул на следующее каноэ.

Анеас никогда в жизни так не удивлялся. Минуло всего три уда­ра сердца — и он остался в большом каноэ почти один. Боглины бросили попытки влезть на борт корабля и помчались к нему, легко залезая на высокий нос каноэ. Нита Кван его не покинул — он бро­сил томагавк в первого врага, второго сшиб за борт веслом, а Анеас ударил коротким копьем из-за плеча капитана пришедших из-за Стены, убив третьего и четвертого.

Нита Кван тоже прыгнул за борт, оставив Анеаса одного, если не считать Та-се-хо на стремительно погружающейся в воду корме. На Анеасе были высокие сапоги из плотной козлиной шкуры и длинная кольчужная рубашка. Боглинов он не боялся, вот только из-за них каноэ раскачивалось, как скачущая лошадь. Он знал, что, оказав­шись в воде, камнем пойдет ко дну.

Но справа и слева подходили другие каноэ, вжимая его в корпус большого круглого галлейского корабля. Он ткнул копьем еще од­ного боглина и перехватил древко покороче. Ноги уже намокли. Каноэ тонуло.

Он работал древком, наносил удары головой, яростно бил остри­ем копья, пытаясь добраться до другой лодки, но боглины не жалели себя. Он оказался в воде вместе с ними, получил удар в спину и чуть не задохнулся. Он пошел ко дну.

И нащупал ногами камни — река оказалась неглубокой. Но в во­де было полно боглинов, в том числе живых. Он упустил момент, когда сэссаги, опытные в водных сражениях, вынырнули из-под лодок и полезли в них с другой стороны, убивая потрясенных бо­глинов. Он упустил момент, когда галлейцы, поняв, что у них есть союзники, начали стрелять из арбалетов по флангам, сгоняя богли­нов к центру. Он оказался в воде с двумя десятками злобных тварей и к тому же потерял копье. У него остался только тяжелый кинжал, и ему пришлось потратить заклинание, которое он хотел приберечь для более смертоносного врага. Он сбросил пару тварей со спины и головы и остался без уха — четыре челюсти сомкнулись, оторвав его. Кровь полилась в воду, приманивая других хищников, но залив и без того был полон крови. Когда взошло солнце во всем своем алом великолепии, Клюквенный залив засиял ярко-красным под оранже­вым небом.

Из дыма выскочило несколько каноэ.

И снова Смотрит на Облака выпустила полосу фиолетового огня. Заклинание попало в щит и уронило его с таким звуком, будто па­дало огромное древнее дерево: не один удар, а длинный жуткий треск.

— Хейстенох, — сказал Та-се-хо. Старик был в воде рядом с Анеасом, держал в одной руке короткий изогнутый меч, а в другой — то­порик, ногами упираясь в песок. На шее у него зияла резаная рана. Когда он выплюнул это предупреждение, Нита Кван высунулся из захваченного каноэ и затащил старика в лодку.

Голова массивного четвероногого тролля врезалась Анеасу в жи­вот, сбив его с ног. Удача и своевременное предупреждение спасли ему жизнь, но ребра слева хрустнули.

Страх не давал ему кричать в кровавой воде, огромная тварь была почти невидима из-под поверхности, он не мог ее найти, и он тонул в слишком тяжелой кольчуге. Удар сбросил его с отмели на глубину.

Он открыл глаза под водой, борясь с паникой. Сотни боглинских трупов плавали под самой поверхностью, и...

Тролль не обратил внимания на лодки. Он шел за ним. Длинный и яркий кровавый след поднимался к оранжевому солнцу над их голо­вами спиралью неземной красоты. Лучники стреляли в тварь сверху, и она дергалась от ударов, колыхая воду, но перла к Анеасу напрямик.

Он нащупал ногами глубокий черный ил, так не похожий на пе­сок, на котором он только что стоял, поднял под водой топорик и потратил последнюю накопленную силу. Загорелся свет. Ярче, чем солнце, ярче десяти солнц. Это было простейшее колдовство, вспыш­ка, чтобы ослепить противника. Но в мутной воде она ослепила чудовище — а заодно и заклинателя, который из-за боли в оторван­ном ухе сумел закрыть только один глаз.

Тролль задохнулся от ужаса, в воде показались пузыри воздуха.

Анеас взмахнул топориком, несильно ударил тварь над бровью. Хейстенох вертелся в разные стороны, утратив чувство направле­ния, и Анеас закинул рукоять топора за рогатую башку, запрыгнул твари на шею, надавил на рукоять обеими руками. Запаниковавшая тварь встряхнулась, как терьер, и выскочила на поверхность.

Вокруг царили хаос и шум. Анеас хватанул ртом воздуха и нада­вил рукоятью топорика на дыхательное горло твари — как он наде­ялся. Слепая удача или мастерство стрелка бросили арбалетный болт в бок твари, на расстоянии ладони от бедра Анеаса. Исполин­ская туша хейстеноха содрогнулась, он вырвался из захвата Анеаса и вышвырнул его из воды. Анеас ударился обо что-то головой...

...он задыхался, легкие наполнила вода. Все происходило очень медленно. Он бежал к матери по огромному полю, с букетом в руках. Он сидел на груди Габриэля, пока Гэвин втирал свиное дерьмо тому в волосы, он целовал конюха по имени Энтони, и Энтони лежал мертвым, убитым его отцом, который стоял над ними с мечом в ру­ках, а его мать...

...мать...

Он ощутил приступ боли. Его рвало, он задыхался и кашлял, его перевернуло вверх ногами, и вся боль сегодняшнего дня собралась воедино и...

Его не стало.

Нита Кван подошел к галлейскому офицеру.

— Он дышит, — сказал тот.

У него была странная улыбка, а его низкая архаика звучала по-школярски.

Нита Кван посмотрел на Анеаса Мурьена, который висел вверх тормашками, как выпотрошенный олень. Из раны на голове на па­лубу большого корабля текла кровь. Судовой врач приказал вот так подвесить захлебнувшегося капитана, а потом принялся целовать его и бить в живот, из-за чего на него набросилась Ирина. Но Смотрит на Облака удержала ее и объяснила ей что-то на хорошей высокой архаике, а галлеец снова улыбнулся странной, кривой улыбкой.

Гас-а-хо отстраненно наблюдал за операцией. Он курил трубку Та-се-хо и вдруг схватил перевернутого капитана за голову, притя­нул к себе, прижался губами к его рту и выдохнул, наполнив его легкие табачным дымом.

Анеас закашлялся, задергался, забулькал.

— Прекрати! — сказала Ирина.

Анеаса вырвало жидкой водянистой дрянью и рвало долго, вы­ворачивая раз за разом. Галлейский врач придержал его голову и плечи, два матроса перерезали веревку и положили Анеаса на палубу, подальше от рвоты.

— Он дышит, — снова торжествующе сказал врач, на этот раз на высокой архаике, которую мало знают в Галле, но на какой часто говорят пришедшие из-за Стены.

Глаза Анеаса открылись.

Через час он сидел голый, если не считать белого шерстяного одеяла, в кормовой каюте круглого корабля. Пара матросов сняла тяжелые иллюминаторы, закрывавшие окна во время боя, — будто проделали бойницы в крепостной стене. За окнами мелькали берега Великой реки, а за кормой прыгали, как дельфины, длинные каноэ, с десяток. Рядом с ним сидели Нита Кван и Черная Цапля, егерь Джон де Монтс и Ирина. Все они расположились на длинной скамье с бархатными подушками. На стене справа висело великолепное панно со сценой Благовещения, слева — роскошный гобелен, изоб­ражающий охоту на кабана.

— Вы ждали нас? — спросил Анеас. Он все еще чувствовал себя ужасно. На самом деле, он вообще не чувствовал себя собой. Смерть — или почти-смерть — совсем сбила его с толку, и он утратил контакт с эфиром. На его месте теперь не было ничего. И так же, как он не мог перестать ощупывать кровоточащий обрывок уха, он постоянно тянулся в эфир, шагал в свой Дворец воспоминаний, морщась при встрече с тьмой, занявшей место чистого пруда, и возвращаясь к ре­альности. Он чувствовал себя совершенно больным. Он будто пере­стал быть собой. Это пугало его, как и всеобщий восторг, которым его встретили на палубе. Гас-а-хо утверждал, будто Анеас убил трол­ля в воде коротким топориком. Анеас же ничего не помнил, кроме удушья, как будто у него отобрали кусок жизни. Он помнил Смо­трит на Облака, помнил нападение Эша и ночное путешествие по Клюкве, а вот сражение почти полностью забыл.

Галлейского капитана звали Шарль, Шарль де ла Марш. Это Анеас помнил: их познакомили только что. Этот человек был старше даже Та-се-хо, лет под шестьдесят. У него была седая борода и тем­ные волосы, и он не брился неделю, но глаза его сверкали.

— Одна из ваших черно-белых птиц принесла мне приказ ждать в устье реки Сенешаль, или, возможно, Шодьер... или Вготче.

Смотрит на Облака кивнул через стол. Он курил глиняную труб­ку из Галле или Альбы, выпуская кольца дыма.

— Это хуранское название Клюквы, — сказала Смотрит на Об­лака.

— Я заглянул в каждую, — продолжал де ла Марш. — Я не задер­живался; южный берег кишит Дикими.

Анеас сумел выдавить улыбку:

— Мы сами якшаемся с Дикими.

Галлеец откинулся на спинку массивного капитанского кресла.

— Мои ребята не очень-то довольны, что у нас на борту боглины, — он махнул в сторону двери на главную палубу, где Крек и дю­жина боглинов уписывали трупы своих врагов, — и ирки!

Анеас потянул себя за бороду.

На Ирине тоже было только белое шерстяное одеяло. Она накло­нилась вперед, плотно запахнув его.

— Вы случайно оказались на реке? Мы всю весну и лето сража­лись с Галле.

Лицо капитана застыло.

— Моего брата звали Оливер де ла Марш. Вам известно это имя? Ирина отвлеклась, увидев улыбку Анеаса, и покраснела.

— Ты упала? — ухмыльнулся тот.

— Она за вами прыгнула, сэр, — засмеялся Монтс.

Анеас тоже покраснел и ответил галлейцу:

— Ваш брат был капитаном Хартмута.

— Хартмут убил моего брата, — сообщил де ла Марш.

— Понятно, — тихо сказала Ирина.

— Правда? — произнес де ла Марш ровным, лишенным эмоций голосом. — А я вот пока не все понимаю. Но у меня тут двести ма­тросов и сорок солдат, и я собрал всех людей, которых нашел в Кебеке. У меня приказ, подписанный сьером дю Корсом.

— Что за люди в Кебеке? — требовательно спросил Анеас.

— Галлейцы, — пожала плечами Смотрит на Облака. — Когда Тикондага пала, твой брат отправил их на север.

Анеас нахмурился. На мгновение он стал самим собой, а теперь голову, словно копьем, пронзила боль.

— Война дарит странных союзников, — пробормотала Ирина.

— А вы кто такая, мадмуазель? — спросил де ла Марш.

— Я багрянородная принцесса Ирина из Ливиаполиса, наследни­ца империи, — огрызнулась она таким голосом, что никто не посмел бы ей возразить, несмотря на бледные круглые плечи под одеялом или мокрые сероватые волосы.

Де ла Марш встал и поклонился:

— Вы — ожившая легенда.

Ирина одарила его царственной улыбкой.

— Я нахожу эти приключения утомительными, — призналась она. — Но все же... троны не завоевывают в тронных залах, а слабо­му сердцу никогда не получить верность достойных. Мы все лето сражались с Кевином Орли и его хозяином. Даже сейчас армия аль­янса находится на западе.

Она указала на окна в носовой части, где за спиной у де ла Мар­ша поднимался дым. Горели деревья, горела береста. Анеас видел небо, розовое, красное и темно-серое, нависшее над землей, как гро­зовая туча. Так оно выглядело уже несколько дней. Он пару раз моргнул, пытаясь прочистить голову. С него было довольно.

— Как дела у Та-се-хо?

Нита Кван покачал головой.

— Старый охотник мертв. Он истек кровью. Мы потеряли его и Красную Белку, а ты потерял...

— Эшфорда, — сказала Ирина.

— Черт. Как думаете, Эшфорд и Та-се-хо — честная плата за то, чтобы подпалить Орли бороду и сжечь его лодки? — Он почувствовал, как тьма окутывает его, и потерянно спросил: — Что мы делаем?

— Мы движемся вверх по реке, на запад, к островам Милле, — уверенно ответила Ирина.

— Мы должны идти на запад, — сказала Смотрит на Облака, — надо захватить остров Шипа, пока до него не добрался Орли.

Де ла Марш кивнул подменышу, а затем Анеасу:

— Oui, monsieur. Ваши офицеры сказали, что этого вы хотите.

Анеас слегка вздрогнул при упоминании офицеров и вспомнил, как Та-се-хо сказал, что он отдает слишком много приказов. А теперь этот человек мертв, и это был замечательный человек, и без него они не получили бы никаких лодок. Что-то еще мелькнуло на краю разума, но Анеас не хотел сейчас глубоко закапываться в хаос в своей голове.

Затем его осенило, что именно не так.

У него не было доступа к силе. Он видел свой Дворец, темный и как будто давно заброшенный, но не ощущал связи с ним.

Он был мертв для эфира.

Ему захотелось сказать что-нибудь трагическое. Но время шло, а он просто молча сидел. Перевел взгляд со Смотрит на Облака на Ирину. Смотрит на Облака улыбнулся ему и сказал:

— Так и надо поступить.

Ирина странно посмотрела на него, галлейский капитан же вел себя более жизнерадостно.

— У вас есть карта этого Внутреннего моря?

— Никогда там не бывал даже, — рассмеялся Монтс.

— Та-се-хо хорошо знал воду, — заметил Нита Кван, — я — нет. Может, Гас-а-хо.

— Дедлок, — сказал Монтс и осторожно встал, чтобы не ударить­ся головой о низкий подволок. — Он где-то здесь, но ранен. Погово­рю с ним.

— У вас нет штурмана? — спросил галлеец. — Пресвятая Троица! Ventre Saint Gris. Par Dieu. Вы что, хотите, чтобы я повел корабли в неисследованные воды? У них есть осадка, это вам не каноэ. Ска­лы потопят нас.

Анеас моргнул. Поймал взгляд Ирины. Он не очень хорошо скла­дывал слова. Ее зрачки немного расширились.

— Да, — сказал Анеас.

Тут вмешался Смотрит на Облака:

— Если вы не поможете нам, мы пойдем на каноэ, как если бы мы не... нашли вас.

Галлейский капитан встал, склонил голову и изящно качнулся в сторону, чтобы не удариться о серебряную лампу.

— Ничего не обещаю. Посмотрим, что получится.

ПЕРЕВАЛ САН-КОЛОМБО — ГОСПОЖА ЭЛИСОН

Большой укрепленный лагерь был почти пуст, вся пехота двинулась на север, к перевалу Сан-Коломбо.

Изюминке слишком нравилась такая жизнь, чтобы от нее отка­заться. Вот бы капитан увидел, насколько она хороша. Она внима­тельно читала все сообщения Бланш. У нее появилась идея: в ее распоряжении был сильный арьергард легкой кавалерии, войско (по крайней мере белый и зеленый отряды) и постоянный поток инфор­мации от разведчиков.

С первыми лучами рассвета она с герцогиней Вениканской велела седлать две тысячи лошадей. Когда света стало достаточно, чтобы разглядеть перед лицом собственную руку, они двинулись. Не на север, к безопасному перевалу и равнинам Арле за ним, а на юг, в Фиренцию.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Фальконет бухнул, и вокруг него расплылся запах серы. В ста шагах четырехфунтовый каменный шар ударил по старому дубу, и ствол лопнул, так что осколки разлетелись на пятьдесят шагов.

Второй фальконет тоже выстрелил, поразив ту же цель, и дуб рухнул с треском.

Павало Пайам всматривался в дым и оттягивал полу кафтана из изумрудного шелка, словно пытаясь уберечь его от дыма.

— Замечательно.

— Да уж, чудовищная хрень, — сплюнул Плохиш Том.

Габриэль наблюдал за своими гостями. Дю Корс зарылся пальца­ми в бороду и вопросительно посмотрел на императора.

— Стену замка можно пробить десятью выстрелами, — тихо ска­зал дю Корс. — Этому нечего противопоставить.

Габриэль кивнул, улыбаясь до ушей.

— Спросите Эдварда Чевиса, что стало с умбротами.

— Они такие мощные, что в войне не останется никакого весе­лья, — сказал Том, — и воняют, как нестираные брэ дьявола.

— Мой султан потребует себе такие же. — Пайам скрестил руки на груди. — Нельзя, чтобы они были только у тебя.

Дю Корс подошел к орудийному расчету, заглянул в ствол бли­жайшего фальконета и осторожно наблюдал, как заряжающий опу­скает банник с овчинной головкой в ведро с грязной водой и сует в дымящийся ствол. Вытащив почерневшую головку с прилипшим угольком, заряжающий снова сунул ее в ведро.

Потом в дуло вложили маленький бумажный пакет, трамбовщик пихнул его вниз, а Герцог воткнул острый штырь в запальное отвер­стие.

— На месте, — сказал он.

Вытащил штырь и снова воткнул изо всех сил, пробивая порохо­вой картуз. Мальчик с гусиным перышком выступил вперед и опу­стил его в запальное отверстие.

— Готово! — сказал Герцог.

— Огонь, — отозвался Эдвард.

Герцог поднес к гусиному перу горящий фитиль, и пушка выстре­лила с громким ровным треском. По равнине раскатилось эхо.

Дю Корс вернулся, весь в дыму.

— Bon Dieu, — прорычал он, — это конец войнам.

— Сомневаюсь, — ответил Габриэль и мрачно улыбнулся. — Но я подозреваю, что они станут для кого-то неприятным сюрпризом.

— Мне тоже такая нужна. — Дю Корс глянул на Пайама. — Если ни один замок не устоит против них, то...

Больше галлейский рыцарь ничего не сказал. Но его помощник д’Обришекур лукаво улыбнулся:

— Ни один барон не сможет противостоять королю, у которого есть такое оружие.

Габриэль подумал о замках и о дю Корсе и нахмурился.

— Я этого не учел.

Позже, пока Ариосто готовился к полету, Габриэль наткнулся на Мортирмира, сидевшего скрестив ноги на солнышке. В руках у него был глиняный горшок с наконечниками стрел, а на одеяле перед ним лежала дюжина наконечников копий из вороненой стали. Габриэль наблюдал за ним, пока Анна готовила его костюм для полетов.

Не было ни пламени, ни удара грома. Только легкое мерцание, как будто у него помутилось в глазах. И под клеймом оружейника на каждом наконечнике появилась маленькая буква М имперским готическим шрифтом.

— Оскверненные копья, — как бы в шутку сказал Габриэль.

— Чем меньше металла, тем проще. Том придумал.

ХАРНДОН — ЛЕССА

Лесса быстро двигалась по улицам. Они были почти пусты. Лю­ди боялись нового мора, рогатых и их колдовских танцев. По крайней мере, так говорили, и теперь на улицах везде стояли страж­ники и обученные гильдейцы в полном вооружении, а некоторые углы и рыночные площади контролировали ученики магистров или послушники ордена Святого Фомы.

Она два дня пыталась найти кого-нибудь, кто видел рогатых лю­дей и выжил, чтобы рассказать об этом. Рогатых было минимум три группы, и, взрываясь, они осыпали всех вокруг мелким черным по­рошком, убивавшим почти мгновенно. Ходили слухи, что у короле­вы есть контрзаклинание. Тайлер сказал, что королева не видит необходимости давать лекарство своим подданным.

Несмотря на пустые улицы или, возможно, как раз поэтому Лес­са была одета в чистую мужскую одежду: хорошие шоссы, откры­вающие ноги, легкие сапоги, как у солдата или егеря, свободную котту, которая скрывала ее пол и кое-что еще, красивый худ, как у знати, и красную шапочку сверху. На боку у нее висели короткий меч и кошелек. Пока она шла через Чипсайд, люди иногда кланялись и часто уступали ей дорогу.

Она опаздывала, а опаздывать она не любила. Колокол на соборе отбил назначенное время, и она боялась, что человек просто уйдет. Она задерживалась из-за внимательных стражников и измученных жертв чумы: все харндонцы уже знали, что при виде несчастного с черными отметинами на лице, напоминавшими буквы, нужно отойти как можно дальше, потому что он может взорваться и осы­пать все вокруг черной пылью не хуже рогатых.

По крайней мере, так говорили.

За несколько улиц до места встречи, в переплетении переулков, она увидела нужного ей человека: капитана Кроуберда, как назвал его Тайлер. Она узнала его мгновенно — возраст, прямая спина, слег­ка согнутая шея, как будто он всю жизнь пытался быть ниже кого-то. Она как бы повысила свой статус, а он понизил свой — на нем были котта из грубой шерсти, такой же худ и мешковатые шоссы, заправ­ленные в тяжелые сапоги. Несмотря на одежду простолюдина, он взял длинный меч — но в смутные времена так поступали многие.

Она подумала, не стоит ли его окликнуть, решила, что это глупо, и последовала за ним. Приблизилась. Он остановился поторговать­ся с пирожником, таким худым, что ему не помешало бы поближе познакомиться с собственным товаром. Протянул торговцу пару медных монет, взял мясной пирог. В этот момент Лесса, смеясь про себя, прошла мимо него и двинулась дальше по узкой улочке.

Сделав три шага, она оглянулась и увидела, что он на нее смотрит.

Он еле заметно улыбнулся и приподнял пирог, будто здороваясь с ней.

Кто-то схватил его за запястье.

Бандит сбил с ног торговца, и все прохожие разбежались, как голуби перед ястребом, кто-то с визгом, кто-то молча.

Бандит, уронивший торговца, был высок, широкоплеч, с длинной светлой бородой. А второй, тот, кто держал за руку ее связного, ока­зался тем самым сутенером, с которым она столкнулась в день пер­вой встречи с Кроубердом. Он оттолкнул Кроуберда, и тот рухнул на торговца, раскинув руки.

— Что, сучка, твой защитник? Думаешь, я тебя не узнаю в мужской одежде? Могу устроить так, чтобы тебе нос отрезали. Или сам его от­режу. Епископ платит за баб, которых застукали в мужской одежде.

Она не убежала. Нэту Тайлеру нужен был свой человек здесь. И она этому училась. Но сутенер пугал ее.

— Ты ткнула меня ножом. Я тебя...

Она потянула меч. У нее не хватило времени ослабить ножны, и от страха она забыла придержать их, поэтому кожа и дерево заце­пились за лезвие и меч пошел наверх прямо в ножнах. Но ремешки не порвались, и меч вылетел наружу.

Ее неуклюжий удар застал сутенера врасплох. Он все еще двигался вперед, уверенный, что вызывает благоговейный страх, и меч зацепил угол его губ, выбил зуб, прошел через нос и на мгновение застрял в бро­ви, прежде чем Лесса дернула его обратно и высвободила лезвие.

Он заорал, упал на одно колено и вытащил тяжелую саблю.

— Гребаная сука! — выплюнул он вместе с кровью.

Высокий головорез поднял дубовую дубину, усыпанную гвоздями.

— Черт, — громко сказала Лесса. Если бы ей порезали лицо, она бы валялась на земле и орала. Она это знала, ну, или предполагала. Но уж точно не наступала бы, обнажив оружие. — Черт.

Она немного покружила, отгораживаясь от здоровяка раненым, но тут сутенер встал, качнувшись, и махнул саблей. Удар был неуме­лым, она сразу поняла, что разбойник не представляет реальной угрозы, что он ничему не обучен и ослаб от ее первого удара. И ее сердце забилось сильнее.

Она ткнула мечом ему в лицо, он отмахнулся слишком сильно, и она отрубила кисть с саблей, как учил ее Тайлер, ударив снизу вверх и придерживая большим пальцем плоскость клинка.

— Господи, — пробормотал сутенер и рухнул на оба колена. — Черт. Черт.

Кисть повисла на лоскутке кожи, и он пытался приставить ее назад. Кровь била фонтаном. Лесса шагнула вперед, глядя на боль­шого бандита.

Тот качнул головой, присвистнул сквозь зубы.

— Так себе дельце.

— А ну повернись, — сказал Кроуберд, который незаметно под­нялся на ноги.

Здоровяк сделал вполне приличный вольт, доказывая, что он опас­нее своего нанимателя. Но к этому моменту в груди у него уже оказа­лись три фута стали. Он умер раньше, чем клинок выскользнул из тела.

Кит Кроуберд наклонился, стащил с трупа худ и протер им кли­нок. Бросил тряпку Лессе, которая ловко ее поймала и стерла кровь с короткого меча, как будто каждый день убивала людей. Она чув­ствовала себя великолепно, ей хотелось петь или громко кричать.

— Я не люблю бить людей в спину, — доверительно сказал Кроу­берд. — Иногда я так делаю. Но мне это не нравится.

Он не глядя вложил меч в ножны, вынул маленький нож из са­пога и склонился над сутенером, который все еще стоял на коленях и что-то шептал, истекая кровью. Лесса подумала, что он хочет при­кончить бандита, но вместо этого Кроуберд срезал у того с пояса кошелек, привалился к грязной белой стене и открыл его.

— Помогите, — прошептал сутенер.

Кроуберд огляделся.

— Кстати, спасибо. Хороший удар. В следующий раз доворачивай бедра, и рука оторвется, как головка цветка.

Он открыл кошелек, вывалил монеты в грязь, заглянул внутрь.

— Помогите... пожалуйста. — Голос сутенера звучал слабее.

Кроуберд ухмыльнулся и посмотрел на Лессу.

— Может? — спросил он, указывая на таверну, где они должны были встретиться.

— Он...

— Через несколько минут он истечет кровью, — сказал Кроуберд с ужасной улыбкой, — а потом попадет в ад. Навсегда. — Он послал сутенеру воздушный поцелуй. — Пошли, нам нужно убить королеву.

Сутенер медленно опустился в кровавую слякоть улицы. Пирож­ник поднялся на ноги, поискал в грязи монеты, которые выбросил Кроуберд, а затем убежал, забыв про свои пироги. Карманники, шлюхи обоих полов, а также относительно честные торговцы вроде продавца бумаги переступали через умирающего и спешили по сво­им делам, пока он что-то бормотал. В конце концов какой-то маль­чишка прижал его лицом к грязи и навозу, и только тогда он умер.

К этому времени пирожник нашел Ранальда Лаклана. И Гармодия.

Они обратили бы на него больше внимания, если бы им не сооб­щили о нападении троих рогатых на Олдгейт-стрит. Они бежали вместе с дюжиной стражников в броне, и грязный торговец пытался не отставать. Он догнал их уже у древних ворот.

В арке стояли три рогатые фигуры. Они убили стражника, кото­рый лежал у их ног. Гармодий сотворил заклинание, рогатые вспых­нули, и черные споры сгорели вместе с ними.

Но Гармодий упустил еще двоих, оказавшихся в ветхом доме у ворот. Ранальд достал меньшего ударом снизу вверх — у него по­лучилось гораздо лучше, чем у Лессы, — довернул бедра, и рогатая голова покатилась, подпрыгивая, по каменной канаве. Вместо крови из шеи хлынул поток черного порошка.

— Не дышать! — взревел Гармодий и швырнул заклинание. Послед­ний рогатый обратился черным облаком спор, которое, встретившись с огнем, вспыхнуло с громким треском. Запахло жареными грибами. Королевский стражник схватился за горло, задыхаясь, через мгновение на его лице появилось первое пятно. Он задрожал всем телом.

Ранальд Лаклан подошел к нему близко, как любовник, бросил запятнанный черной кровью меч и залез в сумку на поясе. Нашел нужную склянку и сунул ее стражнику в зубы. Мутные глаза сразу прояснились.

Гармодий схватил его за пояс и произнес заклинание, наполнив­шее воздух огненными буквами. Сотворил еще одно. Стражник отшатнулся, исцеленный. И рухнул в обморок прямо на труп пирож­ника. Лицо торговца уже почернело. Лаклан схватил своего страж­ника за руки и оттащил прочь, а Гармодий прикрыл еще теплый труп и сжег его дотла. На мостовой осталось пятно засохшей грязи в фор­ме человеческого тела.

— Что он говорил? — спросил Лаклан. — Бедняга.

— Заговор с целью убить королеву, — вспомнил Гармодий.

— Да их как грязи, — отмахнулся Лаклан. — Черт. Мне нужно умыться.

— А мне нужно убираться отсюда, — сказал Гармодий. Он провел два дня, воюя с рогатыми, бегал с места на место, творил заклина­ния, исцелял, сражался. — Это все...

— Крайне важно? — с горечью спросил Лаклан. — Я знаю, что вам надо на север.

Гармодий посмотрел туда, где раньше лежал труп.

— Это все... отвлекает.

КОХОКТОН — БИЛЛ РЕДМИД

Они шли в мокасинах. Сапог ни у кого не осталось. Света почти не было, но они научились двигаться в темноте, а горстка ирков умело находила дорогу.

За повстанцами и егерями шла почти сотня албанских ополчен­цев с арбалетами на плечах. Десять дней непрерывных боев стерли различия между ветеранами и новичками. За ними бежала центу­рия морейцев, привыкших к горам.

Далеко на западе что-то заревело. Тут же последовал ответ. На северо-востоке небо над Эднакрэгами становилось рыжим, на запа­де приобрело неестественный цвет, напоминающий скорее сланце­вую пластину, чем грозовую тучу.

Они бежали тяжело дыша.

Проводник-ирк вдруг повернулся и помахал рукой. Билл Редмид сразу узнал это место: вытянутое болото, вырытое в далеком про­шлом гигантским бобром. Гигантские бобры давно вымерли, но их место заняли младшие родственники. Когда повстанцы пробежали мимо, легион осенних лягушек попрыгал в воду, опасаясь хищников. На севере из спокойной оранжевой воды выскочила великолепная грациозная форель.

Редмид не отдавал приказов. Он просто раскинул руки ладонями вниз, и люди рассыпались по сторонам: повстанцы налево, егеря направо, ополченцы и морейцы посередине — этот маневр они тре­нировали полдюжины раз.

За ночь они преодолели почти двенадцать миль, обойдя старую дорогу с юга, и зашли в тыл к хозяину Эша.

По ту сторону болота что-то зашевелилось. Запел рог, долго и звонко, ему ответил другой. Редмид засвистел. Справа от него свистнул брат, и ополченцы принялись натягивать арбалеты. Стерн Рэйчел подняла тяжелый боевой лук и выпустила дальнобойную стрелу, которая полетела высоко вверх, а потом прянула вниз и опу­стилась далеко за болотом. Справа от Редмида невысокий приземи­стый мореец раскрутил над головой пращу, камень пролетел над болотом и исчез в сорняках.

Осенние комары запищали среди ожидающих людей. Сначала при­летали по одному-двое, потом появился рой. Осень выдалась довольно теплая, насекомые жалили зло, и люди ругались на трех языках.

Еще рев, на этот раз с севера, — рев свирепого зверя. Низкое злобное пение рогов, потом высокое и пронзительное.

Становилось светлее.

Билл Редмид пригнулся, ожидая чего-то нехорошего. Он трево­жился обо всем сразу.

В небе на западе появилась виверна, медленно сделала круг. За­тем еще одна, и еще. На востоке взлетели еще две.

Редмид выругался. За болотом что-то вломилось в кусты. Егеря поднимали головы, женщина-ополченка положила тяжелый болт в ло­же арбалета, потянула тетиву. Руки у нее дрожали, у Редмида тоже.

Мореец с распятием в руке преклонил колени.

Внезапно виверны бросились друг на друга, три против двух, дико и страшно крича. Они летали так быстро, что их движения было почти невозможно отследить. Схватка продлилась не более двух ударов сердца, а затем виверн осталось четыре, две против двух. Пятая падала, лишившись крыла, она кричала, трепыхалась и наконец тяжело ударилась о землю в лесу в миле к северу.

Из укрытия выскочил ирк-рыцарь, его олень задержался в грязи на краю болота, потом прыгнул вперед, ушел в глубокую воду и вынырнул, отчаянно работая копытами. Появился еще один ирк, и то­гда Редмид увидел на дальнем берегу сэра Идрика, командующего отступлением. Вспыхнуло волшебство; светящийся зеленый замок ирка-рыцаря устоял, и огромный белый олень ирка-капитана повер­нулся и упал в воду. Затем в воде оказались десятки ирков, потом сотни, они боролись со стихией, и их великанские скакуны выта­скивали наездников.

Сразу за ними показались хейстенох и целая толпа гигантских рхуков, не меньше пятидесяти. Пара шаманов Стражей с пурпурны­ми гребнями управляла ими, творя заклинание за заклинанием. Хейстенох вырвался из зарослей ольхи и бросился в воду, а за ним последовал рхук, который медленно шел, с трудом вырывая огром­ные лапы из грязи.

Редмид не выдержал. Он встал, посмотрел налево, направо и при­ложил свисток к губам. Особого приглашения никому не требова­лось. Все вскочили на ноги. Он вздохнул и подул.

Четыре сотни луков качнулись, нацеленные почти в небо. Четы­ре сотни спин напряглись. Четыре сотни стальных наконечников замерли.

— Стреляй! — проревел главный лучник егерей Джон Хэнд.

Ирки все еще плыли. Погоня была слишком близко, чтобы стре­лять из арбалетов над ирками, но тут в дело вступили рассредото­чившиеся морейцы. Свинцовые заряды их пращей весили побольше хороших боевых стрел.

Редмид вытянул руку.

— Ждать! — крикнул он ополченцам.

Луки уже поднимались снова.

— Стреляй! — крикнул Хэнд.

В тихом утреннем воздухе свист стрел чем-то походил на шурша­ние и воркование голубей в старом амбаре. Защелкали пращи.

Самка рхука, стоя по пояс в воде, потянулась рукой к глазу, куда попала стрела. Дернула, вытащила, но тут полдюжины свинцовых шариков достигли цели, и она замертво упала брюхом вниз.

Стрелы падали стальным дождем, заряды пращи им почти не уступали.

Ирки плыли и плыли. Они были уже близко, и лучники выстре­лили еще раз, повыше, а потом прямо перед собой. Усталые олени вылезли на заболоченный берег и двинулись между лежащих людей, ни на кого не наступая. Последняя дюжина ирков приближалась совсем медленно — возможно, они устали или были ранены, но они шли слишком долго. Редмид вдруг понял, что кричит что-то хруп­кой клыкастой женщине-ирку, как будто бегуну на соревновании.

Хейстенохи почти догнали ее.

Редмид положил стрелу на тетиву, сильно высунулся наружу и выстрелил, коснувшись большим пальцем рта. Стрела вошла тва­ри в зад по самое оперение, вторая легла примерно в ладони от пер­вой, Стерн Рэйчел выстрелила вслед за ним, и две твари утонули.

Обессилевший олень женщины-ирка выбросил передние ноги на берег, но глаза его остекленели. Двое ополченцев-альбанцев прыг­нули вперед и вытащили женщину в доспехах из воды, а ее храбрый скакун потихоньку сполз в болото.

— Альбинкирк! — взревел Редмид. — Подъем!

Арбалетчики встали в две плотные шеренги, и их капитан отдал приказ. Болты нацелились на хейстенохов и переднего рхука, до которого оставалось всего несколько ярдов.

— Стреляй! — крикнул капитан Старк.

Не промахнулись и тяжелые арбалетчики. Их оружие было очень мощным и било короткими толстыми болтами с широкими сталь­ными головками, похожими на небольшое долото.

Люди с обоих флангов снова встали и начали стрелять с близко­го расстояния, без всяких приказов: каждый с той скоростью, с ка­кой успевал прицелиться. Морейцы перестали кидать свинцовые заряды, на таком расстоянии пращники метали камни величиной с собачью голову. Такой камень, брошенный морейским горцем, мог убить рхука с одного удара, сломать ногу хейстеноху, раздробить конечности каменному троллю.

На мгновение безумная математика войны привела все в идеаль­ное равновесие: скорость хейстенохов, страх людей, стойкость рхуков, сила луков и вес стрел, болтов и камней...

Рхук двинулся вперед, хейстенох завопил, дрыгая щупальцами, морейский магистр погиб в огне, в альбанских ополченцев попала стрела-молния, убив сразу дюжину человек. А потом упал рхук, хейстенох дрогнул, ополченец из южного Брогата перезарядил арба­лет чуть быстрее, чем мог, учитывая ожоги на руках, и выстрелил с расстояния в десять дюймов прямо в клыкастую морду, а его то­варищи, ободренные этим, продержались еще мгновение, и еще...

...и равновесие рухнуло. Стрелы летели безжалостно, а монстров оказалось не так много. Испуганное сердце успело бы сделать два удара за время, когда все изменилось. Отчаянная битва обернулась бессердечной, беспощадной резней. Хейстенохи и рхуки застряли в болоте, как утки, окруженные охотниками, они кричали, трубили, визжали, истекали кровью и умирали. Оставшиеся в живых рвану­лись на другой берег, и там их встретили рыцари-ирки. Они медлен­но ехали вдоль старой плотины и походили на сказочных рыцарей, когда приподнимались в седлах, бросая золотые копья в отчаявших­ся, теснившихся в воде тварей.

Сэр Идрик напал на одного из противников, Стража с огромным пурпурным гребнем. Услышав стук оленьих копыт, шаман развер­нулся и выпустил стрелу эфирного огня из рукояти каменного то­пора. Золотое копье Идрика дрогнуло и сломалось. Но старый ирк свесился с высокого седла, выхватывая длинный узкий топор, а ле­вой рукой собрал силу. Топор отбросил следующее заклинание вра­га, и еще одно, олень загарцевал под ирком, волна страха прошла сквозь Стража, и безумное контрзаклинание сожгло защиту Дикого. Его топор рассыпался. Это был не удар грубой силы, а тонкий на­правленный разрез, задевший каменный топор еле заметно — Страж так и не увидел удара, который срезал ему половину черепа.

Сэр Идрик развернул усталого оленя, поднял его на дыбы и взмах­нул топором над головой. Егеря заорали. Он поглотил павшего вра­га, выпив всю силу твари.

Такова война у Диких.

А потом они подобрали своих раненых и побежали к основной армии, стоявшей в двенадцати милях. Они двигались быстро и бес­шумно, проливной дождь скрывал их шаги. Все посерели от устало­сти, даже темнокожие казались серыми в первых лучах солнца. Это был шестой день их маленькой войны, они наскакивали на врага с флангов, терзая его, как собаки — кабана, пытаясь отвлечь, пере­бить самых ценных монстров, которых Эш учитывал при планиро­вании сражений. Это была их личная война, тут не шла речь о вы­сокой стратегии, только о тренировках, стойкости, упорной реши­мости, выносливости, готовности терпеть боль — ну и о еде и сне. О том, насколько хорошо мужчина способен действовать, когда ни­чего не видит и не может думать, о том, сможет ли женщина найти кинжал, когда разум ее больше не слушается, о том, вспомнят ли они оба, что тетива должна оставаться сухой, когда они не ели два дня и не спали три.

Для Харальда Редмида война была выбором сражений и мест для них — и необходимостью никогда не ошибаться. Потому что одна ошибка будет стоить жизни всем, ни у кого не было сил на героический последний бой. Редмиды планировали засаду на болоте, нападение на врага в Боглинском овраге и блестящее убийство целой толпы Стра­жей в некоем Корнфилде, когда твари Эша напали на арьергард аль­янса. Один Редмид командовал обороной, второй уже искал следую­щее поле боя, место для следующей засады и следующей резни.

Каждый день риски менялись и росли; Гэвин Мурьен предупре­ждал Редмидов, что армия Эша учится, глядя на них. Теперь враг выставлял больше часовых, прикрывал фланги, был гораздо осто­рожнее в погоне. После Корнфилда враг посадил Стражей на хестейнохов — неизвестно, заколдовал ли он троллей со щупальцами, но эта чудовищная кавалерия прикрывала основные силы врага. Она ни в какое сравнение не шла с рыцарями-ирками, но все же всадни­ки были достаточно сильны и могли призывать колдовскую под­держку своих шаманов.

Наутро после битвы при Корнфилде Эш вернулся в небо. Он держался довольно далеко от боевых действий, но его магические способности намного превышали способности повстанцев, а слух и зрение помогали ему легко замечать засады. Говорили, что Эш ранен, что из раны капает кровь, видимая за целую милю. Это по­могало людям держаться, в отличие от разговоров о том, что десять тысяч человек умерли от новой чумы в Харндоне и Ливиаполисе, где рогатые твари и споры грибов легко справлялись с лучшими человеческими магами.

По крайней мере, так говорили.

Редмиды дали своим людям день отдыха. Грамматик провел это время, расставляя замаскированные ловушки вместе с Моган, вели­кой герцогиней Запада. Несмотря ни на что, альянс укрепил свои позиции в лесу, грамматик использовал деревья, чтобы скрыть свои заклинания, и когда следующая орда Эша ринулась вперед, ей ме­шали постоянные очереди огня. К полудню лес к северу от Кохок­тона загорелся на протяжении трех миль; ветер дул с востока, и Эшу пришлось лично гасить пожар, пока он не пожрал всю его армию.

Вечером Тамсин вновь прикрыла армию альянса, и они шли всю ночь, двадцать две лиги, до самых бродов, где когда-то давно Билл Редмид нашел достаточно зерна у пришедших из-за Стены, чтобы его люди не умерли с голоду. Небо за рекой почернело от пламени, пылаю­щего на западе, в Н’Гаре, и из-за лесных пожаров к северу от реки.

Броды представляли собой несколько порогов на Кохоктоне, где Черная вливалась в него с севера. Всего в миле вниз по течению, за высоким горным хребтом цвета пламени, Западная Каната сбегала с Эднакрэгов. Осень коснулась деревьев будто языками огня: лес был оранжевым, золотым и бледно-зеленым.

Гэвин Мурьен сел на лошадь на краю брода, в мелком месте ме­жду двумя порогами, и указал топориком вдаль.

Моган покачала гордой головой.

— Если мы переправимся, мы отдадим северный берег Эшу.

— И что? — спросил Гэвин. — В десяти лигах к востоку отсюда есть деревня — Редсдейл-на-стене. За Редсдейлом есть дорога. По дороге мы помчимся стрелой.

— Плохая дорога, — заметил Тапио, — я видел ее вес-с-сной.

— По крайней мере попробуем, — сказал Гэвин. — Нам нужно спас­ти от Эша Лиссен Карак и держаться там, пока нам не помогут. Люди устали. Сэр Идрик выглядит так, будто проиграл схватку с осьмино­гом, а Билл Редмид похож на прокисший гороховый суп. Они не могут драться каждый день. И мне нужно передать сообщение королеве.

— Моим людям лучше, — сэр Грегарио погладил бороду, — четы­ре дня горячей еды и сна вволю.

— Мне кажется так, — сказал Гэвин, — если мы поедем к югу от реки, произойдет одно из двух. Либо Эш пройдет мимо, и в этом случае последует прямая гонка до Лиссен Карак, в которой у нас есть все преимущества. Вспомните только об укрепленном мосте и магических воротах. Так? Или он пойдет за нами к югу от Кохок­тона, — Гэвин немного подождал, чтобы все осознали, — а это будет значить, что мы победили. Полностью победили. Даже если он пе­ребьет нас всех до единого, он потеряет на этом десять дней, да еще ему придется возвращаться назад.

— Ты этого и добивалс-с-ся, человек? — спросил Тапио.

Гэвин позволил себе один из самодовольных взглядов, позаим­ствованных у брата.

— Да.

Тапио медленно кивнул и взглянул на Тамсин.

— Великолепно. Почему Эш-ш-ш этого не учел?

Гэвин посмотрел на восток.

— Может, и учел. Нас всех ограничивает география. Ему нужно было победить нас у Корнфилда, может, поэтому Стражи и пошли на такой глупый риск. Может, Тамсин и Габриэль отнимают у него все время. Слушайте, я не знаю, как он это упустил, но если он не припас под своим черным крылом какой-нибудь ужасной уловки, мы сможем купить нашим людям четыре дня без смертей, если только он не нападет на нас напрямую.

— Это ему дорого будет стоить, — кивнул грамматик. — И я смо­гу связаться с королевой или, возможно, с Гармодием, если Эш даст нам вздохнуть.

— Хищники любят мелкую дичь, — Тамсин показала клыки, — они не любят боли. Он похож на гигантского кота. Он хочет, чтобы мы оказались разделены, напуганы и слабы, и тогда он набросится.

— Давайте отступать через Кохоктон, — Гэвин указал на брод, — тогда мы хорошо отдохнем и будем сильными.

Тапио позволил себе улыбнуться.

— Ты даеш-ш-шь мне надежду.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Ариосто аккуратно приземлился во дворе замка. Дюжина очень худых мужчин перекладывала плиты во дворе, а толпа других чинила каменную кладку, разбитую во время осады. Большую баш­ню, которая возвышалась над древней крепостью, холмом и всей равниной Арле, окружали строительные леса.

Габриэль не спускал с них глаз, пока Ариосто снижался. Габриэль больше не испытывал смертельного ужаса при каждом взлете и по­садке, но спуск по спирали, похожий на падение листа с ветки, ка­зался безумным.

«Красуется», — подумал Габриэль.

«Вот она!» — сообщил Ариосто.

И действительно, Бланш вышла из дверей башни. На ней было темно-синее платье, отделанное горностаем по рукавам и воротнику. Она посмотрела на Габриэля, и он больше не видел никого другого: ни Кайтлин, идущую за ней, ни Майкла.

Он спешился так грациозно, как только мог, и поклонился, она сделала в ответ реверанс, идеально держа голову. Образец хороших манер. Он заставил себя медленно пройти по только что уложенной плитке мимо рва. Отвернулся от Бланш и улыбнулся двум рабочим, которые с трепетом смотрели на Ариосто, а затем перепрыгнул ров и оказался рядом с ней.

— Милорд. — Она снова сделала реверанс.

— Миледи. Господи, как я скучал.

— Я созвала совет, как только увидела Ариосто.

— А если я скажу, что прилетел лишь к тебе?

Ее улыбка говорила о многом. Она предназначалась только ему, пряталась от него и печально кривила левый уголок ее рта.

— К сожалению, даже если ты это скажешь, совет все равно важнее.

— Сомневаюсь, — пробормотал он сердито.

Высоко над равниной и недавно замощенным двором император людей уселся, не снимая промокшего от пота летного костюма, и вы­пил стакан этрусского красного.

— Пушки работают, — сказал он сэру Майклу, который сидел, вытянув ноги, со стаканом вина и растирал ноги Кайтлин. Та устрои­лась на старинной дубовой скамье, которая почернела от времени. Резные святые, когда-то раскрашенные, тоже стали черными. Ноги Кайтлин лежали у мужа на коленях.

— Я знал, что они сработают, — довольно кивнул Майкл. — Жаль, я не видел.

Габриэль поскреб бороду. Он чувствовал себя очень грязным по сравнению с людьми вокруг. Их одежда была чистой, их тела были чистыми, и они все были сыты. Он не ел досыта уже восемь дней.

Вошла Бланш с королевой Арле и ее дамами. Габриэль поднялся, не очень-то изящно, и ответил на их поклоны.

— Комнин уводит голодающих обратно в Этруссию, — сказал Майкл. — Сэр Милус с основными силами прошел перевал. Он в дне пути. Изюминка...

За плечом Бланш стояла незнакомая Габриэлю женщина, моло­дая, белокурая и хорошенькая. А позади нее...

— Сью! — Габриэль бросился к ней и обнял главную женщину войска. Сью была скорее миловидной, чем красивой, — высокая, крепкая, черноволосая, с ярким белым шрамом на голове от старой раны. Этот шрам в сочетании с другим в углу рта делал ее похожим на старого пирата.

Но за годы, проведенные в походах вместе с ней, Габриэль никогда не видел ее настолько отдохнувшей и хорошо одетой.

— Осторожнее с моим платьем, — сказала Сью с ухмылкой, — я его позаимствовала.

Бланш поцеловала ее в щеку.

— Однажды ты отдала мне все, что могла.

Сью с удовольствием поцеловала ее в ответ.

— Милая, я же в будущее вкладывалась. Я сразу поняла, что ты задержишься рядом с капитаном.

Кларисса де Сартрес выглянула в окно. Вошел ее маршал, а за ним человек в шапочке философа-яхадута и длинном одеянии из безупречного черного бархата. Его сопровождали очень красивый мужчина с густой черной бородой, облаченный в длинные ифрикуанские одежды, и два мамлюка.

Бланш изящным жестом указала на ученого. От нее пахнуло благовониями, а жест она явно тренировала.

— Магистры Катб ад-Дин аль-Ширази и Юсуф бин Маймум.

Габриэль встал и поклонился им обоим. Ифрикуанец был нена­много старше его самого, лет тридцати, и очень молод для звания магистра. С другой стороны, Моргану Мортирмиру едва исполни­лось восемнадцать.

Майкл осторожно опустил ноги жены на пол и прислонился к резному камню над огромным камином. На камне святой Михаил убивал дракона.

Сью села за длинный стол.

— Я привела их из Веники.

— И четвертый обоз тоже, — добавила Бланш.

Габриэлю хотелось закатить глаза. «Я знаю. Я капитан».

Он оглядел их всех. Майкл, Кларисса, Бланш, Кайтлин, Сью, Пьер Ла Порт, двое ученых, горстка слуг, мамлюки и оруженосец Майкла, лорд Робин. Он думал, что учил большинство из них всему. Почему они вдруг решили, будто он не в курсе, что происходит? Но в то же время он признавал, что они очень стараются показать, что знают свое дело. Сью гордилась первым командирским постом, Бланш училась быть императрицей, а не прачкой, Кларисса пыталась стать короле­вой, а он нуждался в них во всех. Все нуждались друг в друге.

— Госпожа Элисон несколько изменила свои планы, — почтительно сказал лорд Робин и протянул Габриэлю листок со следами крови.

— Птица ранена? — спросил Габриэль. В каком-то смысле судьба мира держалась на крыльях императорских птиц.

— На С два напали. Он выжил, добрался сюда и лечится. — Робин взглянул на Бланш.

Бланш кивнула двум мужчинам в мантиях:

— Наши гости — астрологи.

Она явно уже привыкла к роли главы собрания. Габриэль заду­мался на мгновение.

— Я пытался найти вас несколько недель, — сказал тот, что мо­ложе.

Яхадут почесал под шапочкой:

— И я тоже.

Габриэль ничего не смог с собой поделать, это было сильнее него.

— Я ожидал троих мудрецов с востока. Но не раньше, чем родит­ся ребенок.

Кайтлин захохотала, ее прекрасное лицо вдруг покрылось алыми пятнами. Остальные либо отвели глаза, либо наоборот, вытаращи­лись на него. Бланш уставилась на мужа.

— А? — спросил яхадут и взглянул на Кайтлин. — Это шутка?

— Довольно кощунственная, — ответил Габриэль.

— Не позволяйте ему перебивать вас, — сказала Бланш, — он всегда себя так ведет.

Габриэль откинулся назад. Двое ученых посмотрели друг на дру­га, и яхадут положил руку на сердце и поклонился, как будто усту­пая место младшему.

Молодой человек подошел к столу и махнул рукой. Как только он собрал силу, прочный золотой щит Габриэля вырвался из эфира. Сам Габриэль вскочил и взялся за меч.

Гость замер.

— Я не имею в виду ничего плохого! — воскликнул он на архаике с сильным акцентом.

Габриэль увидел, что и Бланш, и Кларисса держали в руках мечи. У Майкла был собственный небольшой щит; он явно учился.

— Магистр аль-Ширази, — сказал он — щит немного приглушал голос, — недопустимо призывать силу в присутствии императора без разрешения.

Магистр выпустил собранную силу.

— Приношу свои извинения, милорд.

Габриэль встал и поклонился.

— Я думаю, что мы все немного нервничаем, — признался он. Убрал свои щиты, снял потную руку с рукояти боевого меча и за­ставил себя улыбнуться. — Время сейчас трудное.

Магистр еще сильнее побледнел, но все же оставался непоколе­бимым.

— Милорд, — начал он снова, — мне бы хотелось провести не­сколько небольших демонстраций...

— Прошу вас, — сказал Габриэль. Он улыбнулся, как надеялся, дружелюбно, стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Бин Маймум и я — астрологи. Мы смотрим на звезды. Мы читали труды госпожи Юлии.

Он произнес свое заклинание, и в воздухе возникло пятно, сияю­щее, насыщенно-черное, как мантия мага, и звезды на нем висели кристаллами.

— Милорд, когда я услышал, что вы в Древней земле, я захотел с вами познакомиться; но в Венике я понял, что у вас есть план дел. — Он часто трогал себя за нос — странный тик — и ножом для еды указывал на изображение небес.

— Вы не из Ифрикуа, — сказал Габриэль, наклоняясь вперед.

— Нет, милорд. Я из Джилана. Вероятно, это самое восточное королевство, принадлежащее людям. Рядом с нами живут Дикие, как и у вас, на Ильбе.

— Альбе, — поправил Габриэль, а затем подумал о Бланш.

«Как мы, люди, любим поправлять друг друга».

— Мой король Ростан Даббадж — великий рыцарь и великий воин.

Теперь стало понятно, почему бледный маг не походил на ифрикуанца.

Яхадут нахмурился.

— Разумеется, не самое восточное. Самое восточное королев­ство — Ку’ин.

Аль-Ширази нахмурился.

— Вестей из Ку’ина нет уже много столетий.

— Возможно, мой народ лучше умеет держать связь, чем ваш, — сказал бин Маймум.

— К сожалению, я никогда не слышал о Джилане, — сказал Га­бриэль, желая, чтобы они с этим покончили, и бросил испепеляю­щий взгляд на жену, которая приподняла бровь. — У меня действи­тельно есть планы и расписание. — Он сопроводил эти слова жестом, который знали все в войске. «Давайте быстрее».

— Да, — сказал аль-Ширази, — я слышал в Венике от госпожи Су, что вы полагаете, будто врата откроются через... десять дней.

Габриэль кивнул. Внезапно ему стало нечем дышать.

— Милорд, — сказал яхадут, — я из Иберии, и мы не привыкли вмешиваться в дела князей. А госпожа Юлия была женщиной не­обычайного ума, королевой наших философов. Но вам следовало приказать кому-нибудь повторить ее наблюдения с помощью совре­менных инструментов. Наша способность видеть Этерниум, эфир магистров, стала несравненно лучше за последние двести лет. На­пример...

Габриэль уже встал.

— Просто скажите.

Два магистра посмотрели друг на друга.

— Мы не уверены, — замялся аль-Ширази. — Это больше похоже на диапазон вероятностей, чем на конечную реальность, которая в каком-то смысле является аллегорией всего...

Габриэль хлопнул ладонью по столу.

— Господа!

Яхадут пожал плечами, как повар, которого не следует торопить.

— Некоторые аспекты этого вопроса не адаптируются к прави­лам ведения войны. Что такое бытие? Как составить расписание из астрономической метафоры?

У Габриэля не было времени. Он вошел в свой Дворец и сосчитал до пятидесяти. Посмотрел на великолепный, выложенный плиткой настенный фонтан, который метафорически взял из умирающего разума Аль-Рашиди, и погладил его бестелесной рукой. С ним нужно было поработать: он висел в темноте за зеркалом Гармодия и, не­смотря на яркую плитку, казался черно-белым в цветной вселенной, потому что Габриэль не принял его.

Вернувшись в реальность, Габриэль вздохнул.

— Господа, у меня сегодня тяжелый день. Если мой план неверен, просто исправьте меня. Говорите.

Бин Маймум снова пожал плечами.

— Мы не хотим ошибаться. — Он зашаркал ногами. — Я наделся, что ко времени нашей встречи один из ваших магистров уже уви­дит это.

— Если только мы не ошибаемся, — сказал аль-Ширази, — но если мы ошибаемся, мы совершили одни и те же ошибки, разделен­ные тысячей лиг...

— Господа! — выплюнула Бланш, беря Габриэля за руку.

— Восемь дней, — сказал яхадут.

— Двадцать шестого сентября, — продолжил джиланский астро­лог. — В пять семнадцать утра по местному времени в Арле, по ва­шим церковным часам, которые немного отстают. Вот только...

— Возможно, существует альтернативное решение, — сказал бин Маймум и опять пожал плечами. — Может быть, врата не откроют­ся еще три года. Или сто девятнадцать.

Габриэлю показалось, что его сильно ударили по голове. Колени подогнулись, в ушах зазвенело.

— Христос всемогущий. Господи Иисусе.

Бланш посмотрела на него. Он закусил губу.

— А что если врата не откроются? — спросил Майкл.

— Гэвину придется сражаться с Эшем в одиночку.

Глава 7

ЭДНАКРЭГИ — АНЕАС МУРЬЕН

Анеас разглядывал обрубок уха. Он вообще был тщеславен, а ра­ны серьезнее и болезненнее этой он никогда не получал — бо­лело сильнее, чем три сломанных ребра, которые будто сжимала холодная хватка смерти всякий раз, когда он вдыхал, смеялся или кашлял, сильнее, чем дыра в голове, которую он не мог описать даже самому себе. Он стоял посреди крохотной кормовой каюты, куда его проводили, — кажется, это была каюта первого помощника. Здесь было довольно темно, только в световой люк пробивались яркие солнечные лучи. Анеас позаимствовал маленькое зеркальце из вениканского серебра у капитана, казавшегося очень богатым человеком.

В непрочную переборку постучали, Анеас повернулся, наклонив голову, и ударился раненым ухом о балку. Выругался. Снова раздал­ся стук, более настойчивый.

Анеас открыл дверь.

— Можно? — спросил Гас-а-хо и вошел. Анеас нахмурился — хо­тя бы потому, что был совершенно обнажен. Впрочем, соображал он плохо. Гас-а-хо толкнул его на койку и повернул к световому люку. Сотворил заклинание. На краю сознания Анеаса промелькнула ба­хрома зеленого света.

— Нет толку возиться с раной, быстрее она не заживет, — сказал шаман. — Мне нужно, чтобы ты впустил меня.

— Куда?

«Впусти!» — сказал шаман из-за Стены и коснулся раны.

Анеас распахнул глаза. Он отступил в свой Дворец воспоминаний и мгновение постоял под высоким кленом, увешанным артефактами. Он знал этот клен всю жизнь. В эфире Анеас оказался вовсе не на­гим: на нем были чулки из оленьей кожи, вышитые подвязки и длин­ная рубашка из вышитого льна. Затем он протянул руку — в ней появился маленький кремневый нож.

Гас-а-хо в эфире был совсем маленьким и с головой совы. Это сму­щало Анеаса. Шаман огляделся и тихо одобрительно курлыкнул.

— Я мало кого сюда пускаю, — признался Анеас и позволил крем­невому ножу развеяться. — Здесь что-то не так.

Гас-а-хо открыл клюв и хрипло крикнул.

— Брат. Это не просто шишка. Ты умер. Среди моего народа ты бы принял новое имя и взял новую жену. Ты побывал в далекой стра­не, и нам нужно знать, что вернулся тот же, кто уходил.

Анеас смотрел на свое дерево. Это было то же самое дерево, но оно изменилось. На коре появились рубцы, среди листьев прятались тени. И хуже того — некоторые артефакты исчезли, а на их месте возникли новые.

— Как я могу быть другим человеком?

— А как ты можешь оставаться прежним? Ты был мертв. Я по­терял тебя, брат. Тебя больше не было среди живых. Ирина нашла труп.

— Ирина, — тихо сказал Анеас.

— Послушай меня.

Гас-а-хо внимательно смотрел на дерево Анеаса, на заросли еже­вики за ним, на следы заклинаний и остатки воспоминаний. Он при­нюхивался, как охотничья собака.

— Ты ощущаешь что-то... странное в Смотрит на Облака?

Анеас задумался, и солнце его разума затянули тучи. Он боялся.

— Я ведь не из богов, чтобы играть с твоим разумом. — Гас-а-хо покачал головой. — Что-то здесь не так.

Он пошарил человеческой рукой в зарослях ежевики и вытащил старый колчан из оленьей шкуры. В нем торчали колючки, но плот­ную шкуру они не пробили.

— Он принадлежал отцу! — Анеас взял колчан. Он был уверен, что колчан висел на дереве, — и тут же заметил обломанную ветку.

Гас-а-хо рылся в ежевике.

— Что-то не так со Смотрит на Облака. Я так думаю, и Ирина так думает.

Он нашел стрелу, затем другую, третью, и Анеас послушно скла­дывал их в отцовский колчан. К тому времени Гас-а-хо забрался глубоко в кусты.

— Там только сосновые иголки и камни, — сказал Анеас.

— Тут след.

Анеас полез за шаманом. Отчасти он осознавал, что все это очень опасно. Тропа оказалась намного длиннее, чем должна, она вилась в зарослях ежевики и пересекала небольшую речушку с водой корич­невой, как старая кровь. Анеас знал, что весь его Дворец воспоминаний не настолько велик, и хорошо понимал, что вокруг очень темно. Он хотел найти свой чистый источник и свой камень, а они пропали.

— Мне страшно, — сказал он. — Я не могу больше колдовать.

— Да, — согласился шаман, — это естественно. Но меня учили водить людей в путешествия духа. Ты был мертв. Здесь все измени­лось. Иди по следу, и найдешь, что тебе нужно.

Они шли дальше, и темнота густела, так что Анеас боялся ото­рвать взгляд от грязно-коричневой тропы. Ежевика цеплялась за его руки, пока не закапала кровь. Кровь падала на тропу. Тропа пропи­талась кровью.

— Такие путешествия обычно безопасны для молодых и неопыт­ных, — сказал Гас-а-хо. — Чем ты старше и чем больше видел, тем опаснее эти места. — Он остановился. — Дальше я идти не могу.

Он улыбнулся, и его улыбка и уверенность на мгновение согрели Анеаса.

— Что бы тебя ни ждало, оно будет ужасно. Это не простая прогулка, в конце которой тебя будет ждать черепаха или ястреб. Но ты нужен нам. И что бы там ни оказалось, ты можешь с этим справиться. Я обещаю. Помни, что это ты сам. Только ты.

Шаман отступил. Тропа под ногами захлюпала, а босые ноги ша­мана стали красными в дрожащем свете. Теперь они оба стояли в зловонном болоте, и это было болото крови. Анеас прошел мимо Гас-а-хо и отправился дальше.

Идти было недалеко.

Он вышел на поляну — и это была его поляна для заклинаний и в то же время не она. Камень остался прежним, дерево, которое вроде бы росло в нескольких милях позади, стояло здесь, хотя ка­ким-то образом они наткнулись на пруд с другой стороны. Дерево заросло лишайником и казалось мертвым.

Воды он не увидел: пруд заполонили трупы.

В эфире он узнал их всех. Они лежали во всей неприглядности смерти, раздавленные, посиневшие, некрасивые. Тут была Гауз Мурьен, его мать, и был Прыщ, и был Та-се-хо, и Рикар Фитцалан, и де ла Мотт, и конюх Энтони, его первая любовь и первая смерть, которой он стал причиной. И Пруденция, наставница Габриэля, была тут, и двое мужчин, которых он убил, чтобы сохранить тайну, и женщи­на, которая любила его и которую его мать обратила в прах.

Кажется, увидев ее, он понял, что это сон, порождение его разу­ма, как и сказал Гас-а-хо.

Анеас сделал несколько глубоких вдохов. У него за спиной появил­ся Гас-а-хо.

— Как думаешь, что ты должен сделать? — спокойно спросил он.

Анеас заставил себя взглянуть на груду трупов.

— Думаю, очистить источник.

— Когда ты закончишь, мы раскурим трубку, — кивнул Гас-а-хо. — Ирина рядом, в реальности. Мы не можем помочь, но мы здесь.

— Разум не так уж и сложен? — с горечью сказал Анеас.

— Очисти источник.

Анеас прошел по заболоченному лугу, хлюпая по крови. Ему пока­залось несправедливым, что крови так много и она такая свежая, но символизм был очевиден.

Он наклонился. На вершине купи лежал Прыщ, старый повстанец. Анеас поднял его за плечи. Вес мертвого Прыща показался неверо­ятно реальным, его голова бессильно повисла, зубы щелкнули, когда захлопнулся рот.

Просто сделать это.

Он оттащил Прыща во тьму. Тьма оказалась прохладной тенью еловых ветвей, вблизи она больше не была ужасной. Анеас осторож­но положил Прыща на сосновые иглы и поплелся обратно к куче трупов. Вторым был Та-се-хо. Старый охотник ничего не весил. Убившая его рана зияла страшной дырой, петля кишок вывалилась и цеплялась за ежевику. Анеас положил старика и протолкнул скользкую кучу обратно в рану. Поскольку дело происходило в его разуме, он протянул руку и заживил рану. Затем он поднял старого охотника и отнес его в лес.

На зеленой траве появилось пятнышко золотого света, и труп Прыща исчез.

— В эту игру символов можно играть вдвоем, — храбро сказал Анеас, хотя по его лицу катились слезы, а в горле горела странная надежда. Он положил пришедшего из-за Стены в солнечное пятно и отвернулся, боясь даже смотреть.

Мать была самой тяжелой. Он даже не думал, что считает себя виновным в ее смерти, он даже не заметил этой вины, но пока он нес ее худощавый гниющий труп, окоченевший, скользкий и отврати­тельный, он думал об Орли, о своей ненависти к нему. Анеас был слишком умен, чтобы не понимать самого себя.

Он положил Гауз в расширившийся круг солнечного света, где возник курган. Опустился на колени на некоторое время, а потом вернулся и взял Фитцалана.

Было что-то особенно омерзительное в прикосновении к мертво­му телу, которое вожделел при жизни. И сам труп пал жертвой какого-то парадокса: он разложился сильнее, чем тело матери, а го­лова оказалась на месте. Гниющая кожа Рикара прилипала крукам, из тела текла какая-то жидкость. Запах был настолько силен, что Анеас закашлялся.

Он вынес Рикара на новый луг и потратил немного времени, что­бы осторожно уложить тело. Попытался закрыть другу глаза, но это оказалось плохой идеей. Стало еще хуже. Он повернулся, про­бормотав молитву, и пошел за Энтони.

Некоторое время он смотрел на Энтони, гадая, любил ли он юно­шу или просто хотел причинить боль отцу. Который немедленно нанес ответный удар. В метафорической реальности разума Энто­ни выглядел точно так же, как раньше, когда отец приказал убить юношу. Он вообще не разложился.

— Я знал, — сказал Анеас вслух. — Я знал, что он это сделает.

Он вернулся за Пруденцией и остальными. Ходить пришлось мно­жество раз. Иногда в руках у него оказывались тени, иногда — ре­альные, тяжелые гниющие тела. Это тоже он понимал.

Самым странным было стройное тело — его собственное. Без ран и без признаков разложения. Он надолго замер, пытаясь понять, должен ли осознать что-то еще или предпринять что-то новое, но в конце концов отнес свое тело к зеленому кургану в прохладном зеленом лесу.

И вот он закончил, задача была выполнена, и он стоял на солнце. Пруд был чист, сила, бурля, вырывалась из земли под камнем, и камень был чист, если не считать одной глубокой вмятины, похожей на след ноги.

Гас-а-хо подошел и встал рядом с ним. Дерево снова возвышалось над прудом, ежевика исчезла, как будто ее никогда не было. Дерево покрылось бутонами.

— Хорошо, — сказал шаман. — Некоторым это так и не удается.

— Они настоящие? — спросил Анеас. — Трупы?

Гас-а-хо посмотрел на него, и его глаза сверкнули.

— А это от тебя зависит. Только тебе решать, настоящие ли другие люди.

Он снял с шеи мешочек с лекарствами и повесил на дерево. Анеас сидел у источника. Он окунул руки в воду, то есть в чистую силу, и смыл с них всю грязь и кровь. Он хорошо видел курган: в человеческий рост, поросший красивой зеленой травой, блестящей на солнце.

Гас-а-хо сидел рядом с ним скрестив ноги.

— Хорошо, что ты положил их так, чтобы видеть. Ты сильный. Сможешь снова работать с эфиром?

Анеас опустил руку в пруд, зачерпнул силы и слепил из нее шар.

— Хорошо. Но ты изменился. Ты это знаешь?

— Да. Я умер. Кто я сейчас?

— Кто вообще знает, кто он такой? — с усмешкой произнес Гас-а-хо.

А потом Анеас оказался в реальности. Гас-а-хо держал его руку, Ирина обнимала за плечи. Нита Кван предложил ему зажженную трубку, Анеас глубоко затянулся и вздрогнул. Передал трубку Ири­не, которая тоже затянулась и вернула ее Гас-а-хо. Анеас вздохнул. Ирина посмотрела ему в глаза, и он сказал:

— Ты меня спасла.

— У нас нет времени на благодарности, — отозвалась Ирина. — Кажется, Смотрит на Облака одержим, — тихо добавила она.

ФИРЕНЦИЯ — ТИППИТ

Гиппит сидел на лучшей за всю его жизнь лошади. Она была так хороша, что любая поездка на ней приносила радость. Он про­снулся ночью, предвкушая счастье галопа. Обычно он не давал ло­шадям имен, они умирали быстрее, чем он успевал с ними познако­миться, но вениканцы предоставили ему крупного ифрикуанского мерина с маленькой красивой головой и чудесным характером. Ме­рин очень любил бегать.

И это было кстати, потому что в предрассветных сумерках Типпит скакал по фермерской дороге во главе дюжины лучников. До­рога тянулась по центральной Этруссии, почти в пятидесяти лигах к югу от полей Сан-Батиста. Они ехали всю ночь, их вел Зубок из зеленого отряда. Силуэт мельницы они заметили раньше, чем услы­шали реку или лязганье водяного колеса. На фермах лаяли собаки: дюжина несущихся галопом лошадей поднимала много шума.

Зубок натянул повод.

— Тут, Тип.

Типпит пожевал усы, глядя на большую мельницу.

— Нет покоя одержимым, — сказал он, поправляя меч. — Где Длинная Лапища?

— В душе не знаю. Вчера был тут.

Типпит огляделся. Он забрал всех ветеранов, из его дружков не было только Смока, который вернулся в основную колонну. Вдали странно гремела мельница: тик-бах, тик-бах.

— Готовы? — спросил он.

— Как в старые добрые времена, — сказал Симкин.

Некоторые заулыбались.

Без всякого сопротивления они подъехали к самой двери мельни­цы и спешились. На расстоянии полета стрелы виднелся большой каменный мост, а за его башнями, позолоченными восходящим солн­цем, стояла великолепная Фиренция, один из самых богатых городов мира. Поблизости возводили огромную церковь, даже в тусклом предутреннем свете Типпит видел недостроенный купол.

— Показать бы это Безголовому.

— Через два часа, если мы со своим делом справимся, — отрезал Симкин.

Фларч искал что-нибудь, чтобы выбить дверь. Симкин кинжалом поковырял защелку и толкнул створки. Закричал мужчина, завиз­жала женщина, над головами открылась тяжелая ставня.

— А, к черту, — сказал Симкин и ввалился в дверь.

Типпит шел прямо за ним. Мужчина в ночной рубашке испуган­но кричал по-этрусски. Типпит рукоятью меча сбил его с ног, а по­том пнул. Скрант ударил его еще раз, и человек упал лицом вниз на кирпичный пол.

Теперь кричала женщина. Типпит взбежал по открытой деревян­ной лестнице. Мельница работала, он слышал звук движущихся жерновов и что-то еще. Грохоча по ступенькам, он крикнул:

— Проверьте мельничный этаж.

Симкин пнул другую дверь и ушиб ногу: створки были тяжелые, дубовые. Скрант левой рукой потянул за ручку. Типпит добрался до второго этажа и увидел короткий коридор. В ближайшей запертой комнате кричала женщина. Типпит уперся в дверь плечом и сломал деревянный засов.

Пожилая растрепанная баба что-то вопила в окно. Этрусского Тип­пит почти не знал, но все же различил слово banditti. Он схватил ее за плечи и потащил обратно в комнату. Она на мгновение затихла.

— Молчи! — прорычал он ей в лицо.

Она рухнула на табурет, скорчилась, тут же вскочила и замахнулась на него. Он заблокировал ее левой рукой, а затем бросил на пол, при­давив горло правой. Вышло не слишком нежно, и она вскрикнула.

Он приставил острие меча к ее горлу, чтобы преодолеть языковой барьер. Женщина лежала неподвижно.

Скрант прошел через дверь в основной зал мельницы. Людей тут было довольно много, и людей немелких. Они были не особенно хорошо вооружены, но сложением походили на кузнецов: мощные руки, мускулистая грудь. Несколько человек держали железные прутья, косы и вилы. У одного в руках сиял кусок металла, раска­ленный добела.

Скрант левой рукой дернул с бедра тяжелый кинжал и швырнул его вперед. Бросок вышел неуклюжий, кинжал плашмя ударил му­жика с металлической чушкой в лицо, раскаленный металл упал пря­мо на ногу; влетели Симкин и Фларч с обнаженными мечами и рас­правились с этрусками. Маленький мальчик стоял, распахнув глаза.

— Я вообще думал, что на мельницах делают муку из пшени­цы, — сказал Фларч.

— А я думал, тут будет что поесть, — пробормотал Скрант.

Мельничное колесо вращалось, и из деревянной воронки текла в мешок чистая белая мука. Но основная сила огромного колеса уходила на гигантский молот, и хотя все кузнецы собрались в углу, молот продолжал стучать.

— Я сейчас оглохну, — заорал Симкин, — остановите эту штуку!

Появился Типпит.

— Вы должны были закричать «все чисто», когда займете здание.

— Все чисто? — переспросил Фларч с улыбкой и пернул.

— Господи, — сказал Симкин, отходя. — Прибереги это для вра­гов. Тут есть что взять?

— Я забрал кошельки, — сообщил Скрант.

Типпит увел своих людей с дороги. Четверых поставил на стражу, а остальные принялись разорять мельницу, рубить перины, выки­дывать посуду из шкафов. Мельница оказалась богатой, и они на­шли небольшое состояние: золото, серебро, драгоценности хозяйки, превосходный кинжал хозяина с ножнами под стать и тяжелый ко­шель, который чуть не стал причиной драки.

Типпит поймал Скранта, идущего наверх, за воротник и потянул назад.

— Никакого насилия. Изюминка тебе кишки на шею намотает.

— Просто хочу на нее взглянуть, — пробормотал Скрант.

— Нет, — отрезал Типпит.

— Кто назначил тебя богом? — буркнул Скрант.

— Капитан.

— Типпит! — заорали с крыши.

Типпит, уже стоявший на лестнице, подбежал к окну хозяйской комнаты. Женщина сидела на стуле, он связал ей руки, но не заткнул рот. Выглянув из окна, он увидел на мосту вооруженных людей.

— Эй! — крикнул он. — Пора отрабатывать добычу!

Толкнул Скранта по лестнице наверх и сам побежал за ним. Мель­ница была размером с небольшой замок, с остроконечной крышей, галереей вокруг нее и невысокой стеной, которую легко защищать. Зубцов, конечно, не было, но все равно взять ее будет непросто.

Ополчение Фиренции все еще оставалось вне досягаемости. Тип­пит посмотрел на запад вдоль берега реки и увидел, что, насколько хватало глаз, лиг на десять, горели усадьбы и башни. Пожары похо­дили на огромные костры, клубы дыма поднимались прямо вверх в тихом утреннем воздухе.

Его люди начали выходить на крышу, вытаскивали луки из чех­лов, раскладывали стрелы с оперением цветов войска на черепице.

Рыцарь, командовавший ополченцами, остановился и оглянулся на столбы дыма по берегу реки. Типпит ухмыльнулся и пустил стрелу.

Они предприняли две попытки наступления. Сначала они просто бросились на мост, но дюжина умелых лучников быстро завалила мост трупами. Рыцарь поймал стрелу в локоть, и роскошные доспе­хи его не защитили. Его оттащили обратно.

Но ополченцы Фиренции оказались опасными противниками и снова двинулись в наступление. На сей раз они решили пройти под мостом и подняться по берегу — но они забыли о мельничном жернове и застряли на каменистом острове перед запрудой. Когда двое упали, остальные спрятались обратно под мост.

Дюжина рыцарей и пехотинцев вышла с большим знаменем. При­казы отдавались громко, и весь отряд двинулся на запад по южному берегу. Типпит убедился, что берег под каменным мостом чист, и от­правил туда Скранта верхом. Его не было всего несколько минут, когда колокола огромного города забили тревогу.

А потом появилась Изюминка. Она подъехала к воротам мельни­цы в сопровождении горстки рыцарей, бросила поводья оруженосцу и прямо в доспехах взбежала на верхний этаж. За ней шла герцоги­ня Вениканская.

— Нельзя взять Фиренцию с двумя тысячами легких всадни­ков, — с трудом выдохнула Жизель.

Изюминка привалилась к низкой стене.

— Как дела, Типпит?

— Прекрасно, миледи. Хотите яблоко?

Она поймала брошенное яблоко и откусила кусок.

— Мост наш. Потерь нет. Никто не пострадал. Ну, некоторые из них. Мы — нет.

Она откусила еще раз.

— Штурмом взять не могу, — ответила она Жизель, — но я могу напугать их до смерти и заставить платить. — Она широко улыба­лась. — Отлично, Тип. Женщина внизу?

— Ее никто не тронул.

— Отлично. Не люблю, когда день кончается виселицей, — мрач­но заявила Изюминка.

— Да, мэм.

— Хорошо. Давайте по седлам и к своим копьям.

Она отдала приказ, и дюжина пажей задержалась на мельнице. Лучники были слишком важны, чтобы оставлять их позади, даже для прикрытия отступления, поэтому они вышли наружу. Мешок с монетами Типпит нагрузил на своего вьючного мула. Симкин хлопнул Типпита по спине.

— Я освободил мальчика и дал ему нож.

— Ты хороший человек, — кивнул Типпит, вскакивая в седло.

— Когда добычу будем делить?

— Когда приедем в лагерь и отдохнем.

— То есть никогда, — пробормотал Фларч.

ФИРЕНЦИЯ — ГОСПОЖА ЭЛИСОН

Большая часть двухтысячной кавалерии хлынула через мост, и Фиренция впала в панику. Половина городской армии застря­ла за стенами, тысяча гильдейских погибла на полях Сан-Батиста, а страшный враг стоял у самых ворот. Изюминка вела своих людей через реку и самые богатые пригороды, которые она видела в жизни.

Огромные стены возвышались над городом. Изюминка махнула колонне рифленым дубовым жезлом, который вырезали для нее рыцари, и поехала дальше. Через четверть часа она оказалась у гро­мадных ворот Сан-Джованни. Ворота были закрыты, один рыцарь ждал перед ними, даже калитка оказалась заперта.

Рыцарь поклонился. Граф Симон начал спешиваться, но Изю­минка закованной в сталь рукой бросила ему поводья.

— Этот мой.

Она спешилась и перепрыгнула через ограждение. В обычное вре­мя уже этот прыжок считался бы подвигом. Ее солдаты взревели. Звеня стальными башмаками, она подошла к воротам. Посмотрела на бойницы, прикидывая, не испортят ли ее красивый жест кипя­щим маслом.

Рыцарь Фиренции поклонился.

— Какое оружие вы предпочитаете, сэр?

— Я госпожа Элисон Одли, капитан великого альянса. — Изю­минка вернула поклон. — Я могу послать за любым оружием, кото­рое вы назовете, или мы сразимся на мечах прямо сейчас.

Рыцарь поднял забрало. Он был высок, строен и красив, с олив­ковой кожей и длинными шелковистыми усами.

— Донна, — ответил он, — если я побью вас, скажут, что я побил женщину, если ты победишь меня, люди скажут, что я никуда не гожусь.

— Это ваша проблема, сэр. Я, видите ли, немного тороплюсь, мне нужно разграбить ваш город.

— Насколько я понимаю, вы его получите. — Он снова поклонил­ся. — Я единственный, кто решился выйти против ваших варварских орд. От остальных мало толку. Но я буду сражаться.

— Хорошо. — Она обнажила меч и двинулась вперед, постоянно переходя из низкой стойки в высокую. Этрусский рыцарь кружил, но она такого не понимала. Она нанесла удар из высокой стойки, который он отбил — по этому движению она многое поняла. Она отступила на шаг, держа меч обеими руками над правым плечом, выставив левую ногу вперед.

Ее противник шагнул к ней, опустив клинок.

Изюминка перехватила меч резким отработанным движением — взяв лезвие посередине левой рукой, она двинулась навстречу про­тивнику, подняла рукоять меча — и клинки скрестились. Он немед­ленно совершил ошибку — будучи выше и крупнее, он попытался просто давить на ее меч силой. Но на ее стороне было не только искусство фехтования, но и наука о рычагах — она отклонила его меч в сторону и вывела вперед правую ногу, поставив ее за левой ногой противника, на которую приходился весь его вес. Яблоком рукояти она врезала ему в забрало, не причинив никакого вреда, но на мгновение заставив потерять равновесие, а потом рукоять меча легла на стальное горло, и одним движением бедра Изюминка швыр­нула рыцаря на землю. Ее люди взревели.

Она приставила острие меча к его горлу.

— Если ваши люди будут что-то говорить, — сказала она, откры­вая забрало, — присылайте их ко мне, я убью парочку.

— Ах, донна, какая красивая победа.

Он ей нравился, поэтому она оставила его в живых. Она отсту­пила, чтобы ее оруженосцы увели врага, а затем Дик Вейстер, ору­женосец сэра Милуса, забрал у нее шлем и вручил ей командирский жезл.

Этим жезлом она грохнула в ворота.

— Открывайте! Выходите и говорите со мной, или, богом клянусь, я взорву эти ворота и разграблю город.

Неподалеку стояла Танкреда, окутанная дымом и огнем.

Это казалось безумием. Огромные городские стены высились над ее всадниками, но не успело затихнуть эхо удара, как калитка от­крылась и за стену вышли бледнолицый священник в роскошном облачении и человек с тяжелой золотой цепью на шее.

Жизель перепрыгнула через ограждение позади Изюминки и об­няла ее.

— Поверить не могу. Они тебя не убивают.

Как будто читая ее мысли, через ограждение перебралась еще дю­жина рыцарей, начиная с сэра Джорджа Брювса с алебардой в руке.

— Мы пришли... — начал священник.

— Не заставляй меня штурмовать твой город, — отрезала Изю­минка и указала на Танкреду. — Одно мое слово, и стены падут. Слушай мои условия...

ЭДНАКРЭГИ — АНЕАС МУРЬЕН

Смотрит на Облака стоял на носу, глядя на горизонт. Кораблем хорошо управляли, моряки знали свое дело, и. сколько бы кро­шечных скалистых островков ни теснилось с обеих бортов, корабль быстро шел под парусами против слабого течения. Дедлок, альбанский разведчик, сидел на коротеньком бушприте, разглядывая воду.

Юнга потянул Смотрит на Облака за руку.

— Капитан зовет, — сказал он на архаике, но с акцентом.

Смотрит на Облака нахмурилась, потому что ей помешали, но затем его лицо изменилось, и, приняв дружелюбный вид, он пошел за мальчишкой по палубе — разум его пребывал в другом месте. Открыв дверь капитанской каюты, она увидела Ирину, сидевшую в одиночестве за капитанским столом, и улыбнулась. Ирина ей нра­вилась. И...

Шаман был очень быстр, но удар застал его врасплох. Он начал поворачивать голову и увидел Нита Квана — его раскрытая ладонь ударила шамана по щеке, так что голова дернулась в сторону.

Произошло что-то ужасное.

В реальности Анеас схватил шамана, потерявшего равновесие, и перебросил через выставленную вперед ногу на палубу. Прижал кинжал к горлу.

Он закричал.

Ведьмина погибель. Ведьмина погибель. Ведьмина погибель. Ведь­мина погибель.

— Оставайся с нами, — сказал Гас-а-хо из-за паутины осколков щита.

Смотрит на Облака рвало желчью. Анеас покачал головой.

— Ей больно! — крикнула Ирина. — Кровь течет!

— У нее колючка ведьминой погибели в щеке, — ровно сказал Гас-а-хо. — Прошу прощения, шаман.

Смотрит на Облака показался себе нечистым. Оскверненным.

— Прощения? — прошипел он. — Вы сожалеете?

Нита Кван одной рукой зажимал ей щеку, второй держал у горла кинжал.

— Кто ты?

Подменыш не мог повернуть голову и только сплюнул.

— Кто ты? — жестко спросил Анеас.

— Я... подменыш... Смотрит на Облака. — Он снова сплюнул.

— Нет, — возразил Гас-а-хо, — скажи нам, кто ты, или мы убьем это тело. Смотрит на Облака, прости. На карту поставлено слишком многое.

Он прощупал кинжалы. Он знал язык смерти. Кинжалы сказали, что Нита Кван точно намеревается его убить, а вот Анеас не так уверен.

— Колдовством меня не удержать.

— Еще одна причина с тобой покончить, — решил Нита Кван.

— Сдавайся и впусти меня, — сказал Анеас, — или...

— Ты напал на меня с помощью ведьминой погибели! Ты дума­ешь, я тебе поверю?

— Если хочешь жить, поверишь, — отрезал Нита Кван.

Сущность сдалась. Анеас внезапно оказался в пустоте. Тут не было Дворца, не было цветов, не было...

— Черт бы вас, Мурьенов, побрал, — сказал мастер Смит. — Я про­сто одолжил у него... нее... тело.

— Пресвятая Троица...

— Послушай меня. Я не могу позволить Эшу узнать, что я жив. У меня нет сил... ни на что. Смотрит на Облака в безопасности. А ес­ли мы сможем захватить остров Шипа в Нагорном озере, у меня будет сила вернуться. Прошу тебя, Анеас. Я не...

— Можно было нам сказать.

Гас-а-хо воспользовался связью с Анеасом и вынырнул из его пруда — голова его снова стала совиной. Потом он потянулся обрат­но, и из пруда восстала Ирина в роскошной, расшитой золотом ман­тии императрицы людей, а потом Нита Кван, темнокожий мужчина в бурой льняной рубахе с великолепным красным поясом и штанах из оленьей кожи. Он ошеломленно огляделся.

— Это волшебное место?

— А это дракон, — сказал Анеас.

— Другой дракон, — пояснил Гас-а-хо, — мастер Смит.

Худощавый чернобородый мужчина поклонился.

— Ты шаман Гас-а-хо? Кажется, мы встречались.

— А это Ирина, принцесса империи, — представил Анеас, — и Ни­та Кван, вождь сэссагов.

— Я знаю Ирину. Зачем ты привел этих людей? У них нет силы.

— Чтобы судить тебя, — сказал Гас-а-хо.

— Вы — судить меня? — выплюнул дракон.

— Покажи нам Смотрит на Облака, — потребовал Анеас.

— Не могу. Если я отпущу ее, она вернет себе это тело, и меня больше не будет.

— Я думаю, ты лжешь, — сказал Анеас. — Мой брат делил тело с Гармодием. Месяцами.

Мастер Смит огляделся. В эфире его разочарование было оче­видным.

— Слушайте, дураки!

Гас-а-хо рассмеялся, извлек из воздуха прекрасную медвежью шкуру, встряхнул и сел на нее.

— Какой прок называть нас дураками? Нам спешить некуда. Убеди нас, или мы убьем это тело.

— И обречете альянс на гибель! Одайн восстают! Даже сейчас я чувствую их запах. Эш направляет свои силы на армию альянса. Все висит на волоске.

Анеас сидел рядом с Гас-а-хо на бесконечной пустынной равнине. Медвежья шкура казалась очень уютной.

— Все всегда висит на волоске.

Гас-а-хо кивнул. Мастер Смит поджал губы:

— Послушайте...

— Мы за этим и пришли. Мы не убили тебя сразу. Хотя бы пото­му, что Ирина решила, что это ты. А не Кевин Орли, например.

Смит тяжело вздохнул.

— Очень хорошо. Мы приближаемся к кульминации. У Эша хватит сил, чтобы взять Лиссен Карак, а вот успеет ли он это сделать до от­крытия врат, неизвестно. Одайн собираются, и их воля мощна. Если бы Эш не напал на нас у озера, я был бы с армией, сразился бы с Эшем с помощью всех магистров. Вместо этого я здесь. Но мы все еще можем нанести удар! Мы можем взять остров. Я могу исцелить себя и вер­нуть этому человеку тело. И мы станем сильнее, чем когда-либо.

— А почему нельзя было просто нам сказать? — спросила Ирина.

— Привычка к секретности, — признался Смит. — Вы... такие уяз­вимые. Если бы Эш нашел время снова заняться вами... Мы легко отвлекаемся. Я знаю, как работает его разум, потому что он — копия моего, только старше. Каждую секунду он отбрасывает тысячи бес­полезных мыслей, чтобы не сойти с ума. Эш не всеведущ, он счита­ет, что его контроля над Орли достаточно. Но если бы он прослышал про меня...

— Потому что вы соперничаете за врата? — спросил Гас-а-хо.

— Нет. Я стою на той стороне, которая хочет уменьшить число негативных исходов. Мы хотим, чтобы врата оставались закрыты. Хорошо бы навсегда.

— Ты никогда раньше не говорил этого, — сказал Анеас.

— Я всего лишь крупица своего истинного я, а вы угрожаете мне смертью. Мне умолять вас? Моя смерть обречет каждого человека, каждого разумного в этом кругу творения.

— В самом деле? — Гас-а-хо откинулся назад и приподнял бровь. — А может, ты просто боишься, что мы все сделаем без этой твоей сто­роны? Я слышал Красного Рыцаря и Ирину, мастер дракон. Гармодий хочет убить всех вас, и я мог бы ему немного помочь прямо сейчас.

Глаза Смита сузились.

— Я создал Красного Рыцаря!

— Эти слова бы его не порадовали, — засмеялся Анеас. — Но вот Эш создал Шипа, и к чему это привело?

— Ты создал Габриэля? Да ладно, — сказала Ирина.

— Почему вы мне не верите?

— Вопрос в доверии? — уточнила Ирина. — Ты нам не доверяешь, но хочешь, чтобы мы доверяли тебе. Есть еще два возможных резуль­тата, которые ты не упомянул. Во-первых, если мы дадим тебе доступ к источнику силы, у нас не будет власти над тобой. Ты обретешь полную силу, а мы станем кучкой оборванцев. Во-вторых, жизнь в тронных залах приучила меня слышать то, чего не было сказано. Ты ни разу не сказал, что твоя сторона намеревается уничтожить Эша. Ты хочешь сделать его своим союзником против одайн?

Анеас посмотрел на Ирину с неожиданным уважением. Одетая как королева, сейчас она ею и казалась. Мастер Смит повернул к ней голову, и на его неестественно красивом лице появилась кривая улыбка.

— На месте Эша я бы пожалел, что не приказал тебя убить, а про­сто предложил это. Очень хорошо, Ирина. Хочешь, чтобы я относил­ся к тебе как к равной? Нет такой силы, с которой я бы не объеди­нился, чтобы спасти этот мир, спасти медведей, леса, дождевых чер­вей, виверн и даже людей. Да, я это сказал. Мы не любим людей. Но на этой войне люди — наши союзники. Это слишком откровенно?

— Доверие невозможно без честности, — улыбнулась Ирина, — как я недавно узнала.

— Итак, — сказал Гас-а-хо, — ты хочешь, чтобы мы оставили тебе тело Смотрит на Облака. И поверили, что ты поступишь честно, когда возьмем остров, хотя тогда мы окажемся полностью в твоей власти.

— Хуже того, — заметил мастер Смит. — Остров защищен.

— Почему ты не отпустишь Смотрит на Облака? — спросил Нита Кван.

— В него... нее влюблены и Ирина, и Анеас. Аргументы разума у них никогда не станут сильнее похоти. Я слишком хорошо знаю людей.

— Это самые снисходительные и глупые слова, которые я слы­шала от дракона, — презрительно проговорила Ирина. — Ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли. Но не доверяешь нам и даже не видишь в нас равных. Мы для тебя животные.

— Действие ведьминой погибели проходит, — сказал Гас-а-хо. — Надо выбрать.

— У меня есть предложение, — Нита Кван поднял руку, — оно устроит всех.

Смит переводил взгляд с одного человека на другого.

— Вы же понимаете, что я просто мог напасть на разум любого из вас? И таким образом освободиться от ведьминой погибели.

— Мы все вошли сюда через Дворец Анеаса, — пояснил Гаса-хо, — а он очень хорошо охраняется. Если ты попробуешь, я знаю, что мы выберем. Реальность важнее эфира. Ты умрешь.

Впервые на нечеловеческом лице мастера Смита отразился страх. Но ему удалось улыбнуться.

— Ну, драконы боятся людей.

— Что ты предлагаешь? — спросил Анеас у вождя сэссагов.

— Пусть мастер Смит отдаст тело Смотрит на Облака. Если он согласится, мы позволим ему вернуться на острове или раньше. Но он должен отпустить шамана, чтобы он тоже говорил.

— Она никогда не согласится, — возразил Смит.

— Ты станешь великим вождем, если только мы проживем доста­точно долго, чтобы снова сеять зерно, — сказал Гас-а-хо Нита Ква­ну. — Это хорошо.

Лицо Смита ничего не выражало.

— Он отчаялся. — Ирина махнула рукой. — Мастер Смит, говорю тебе как один изгнанник другому. Доверься нам. Доверься Смотрит на Облака, как должен был сделать с самого начала.

— Это ты мне говоришь, отцеубийца?

— Да. Я. Тебе, может, тыща лет, но я узнала это в последние че­тыре недели. Доверие — вот что делает нас великими. Не обман.

Черные глаза Смита встретились с ее глазами.

— Ты стала мудрой.

А потом он исчез.

На его месте стоял изящный мужчина или крепкая женщина с короткими бело-золотыми волосами и раскосыми зелеными гла­зами. Он моргнул, и равнина вокруг них превратилась в лес, густой и зеленый, полный запахов лаванды и хвои. На ней были бесфор­менная белая рубашка и чулки, а в руке он сжимал красный кри­сталл, который вспыхивал в такт биению сердца.

Он посмотрел на Анеаса.

— Как же глупы смертные. Я впустил его в себя. Я знал, что де­лаю. Те, кто играет с силой, обречены быть глупыми.

— Ты в порядке? — спросила Ирина.

Лес был великолепен, огромные деревья выглядели очень древ­ними. Далекий родник Анеаса показался ему самому бледным и ни­чтожным.

— Если не считать самолюбия. Он ранил мои... чувства. Но, кля­нусь духами деревьев и воды, я многое поняла!

Подменыш наклонился и поцеловал их по очереди.

— Добро пожаловать в мой лес. Я разрешаю ему вернуться. Если он и ранит нас, то только своим безразличием.

— Это пророчество? — спросил Нита Кван.

— Да.

— Ты все равно отдашь ему себя? — спросил Гас-а-хо.

— Да.

— Что ж, твой голос — единственный, который имеет значение. — Анеас кивнул.

К ВОСТОКУ ОТ ФИРЕНЦИИ — ДЛИННАЯ ЛАПИЩА

двадцати лигах к востоку от Фиренции Длинная Лапища уви­дел на рассвете клубы дыма.

— Война без пожара что колбаса без горчицы, — с улыбкой сказал он этрусской женщине, которая ехала за Брауном.

— Не говори так! — огрызнулась она. — Там люди живут.

— Да. — Он пожал плечами.

Браун вышел из домика, вытирая руки о женский передник:

— Он был здесь.

М’буб Али держал амулет над дверью амбара и смотрел на белый камень. Камень вспыхнул.

— Здесь есть сила, — сказал М’буб Али, — я ее вижу и могу от­следить.

— Пойдем. — Губы Брауна не дрогнули.

Лукка кивнул. На нем была маска, делавшая его лицо нечелове­ческим. Все сели в седла.

— Ты оставайся, — сказал Длинная Лапиша донне Беатрис, — будет некрасиво.

— Я же с вами, — возразила она. У нее был нож, и она вытащила его из ножен.

— Похоже на то, — согласился Длинная Лапища. — Держись по­ближе, если начнется драка. Ты умеешь сражаться?

Она задумалась на мгновение, а затем пожала плечами.

— Наверное. Это же как свинью заколоть?

На этом они двинулись в путь.

Изюминка уже приближалась к воротам Фиренции, и в воздухе пахло дымом. С юга наползали тяжелые грозовые тучи. Всадники натянули капюшоны и поехали дальше в холмы. Остановились в од­ном домике, в другом, попробовали амулет М’буба Али. В третьем домике их встретил арбалетный болт, убивший лошадь. Лукка сло­вом запалил соломенную крышу. Из дыма выбежал человек, М’буб Али кивнул, и его лучники убили выбежавшего. Сзади провалилась крыша, но другой человек успел выскочить. Браун обезоружил его и наступил на обожженную ладонь, задал три вопроса и просто ушел, оставив обгоревшего человека со сломанной рукой валяться на земле.

— Сегодня утром, — сказал Браун.

— Если он владеет искусством, то он знает, что мы здесь, — от­ветил Лукка. У него был отстраненный взгляд заклинателя, готовя­щегося к работе. Браун пожал плечами и сел в седло.

— Оставайся со мной, — велел Длинная Лапища донне Беатрис.

— А то у меня есть выбор. — В ее тоне не было горечи, только обычная крестьянская покорность судьбе.

— Sì, ma donna. Ты можешь просто уехать.

— И чем бы я занималась? Стала бы шлюхой или поломойкой? — Она посмотрела на темное небо на юге. — Для одного я слишком стара, а другое слишком скучно. Стану убийцей, что ли.

САН-БАТИСТ — ПАТРИАРХ РУМА

Али-Мохаммед спал, и патриарх разбудил его свистящим шепотом.

— Враг близко.

Али-Мохаммед так и не понял — действительно ли патриарх в ужасе и боится миражей, или же он обладает тайным знанием. Но глаза его так жутко светились зеленым, что пришлось предположить второе.

— Я достану лошадей, — сказал бывший мамлюк, спуская ноги на пол.

— Нет. Ты не дашь им преследовать меня. Мне нужен час или около того. Давно нужно было это сделать.

Али-Мохаммед уже собирался возразить, но кончик пальца па­триарха лопнул, и оттуда выскочил тонкий, похожий на шип розы коготь. Патриарх поскреб щеку, и у Али-Мохаммеда пропали всякие желания.

К ВОСТОКУ ОТ ФИРЕНЦИИ — ДЛИННАЯ ЛАПИЩА

— Вот, — сказал М’буб Али.

Они спешились. Их было около дюжины: Длинная Лапища и Лукка, Браун и женщина, М’буб Али и семеро конных юношей.

— Мы подержим лошадей, — сказал Длинная Лапища. Браун кивнул.

Он смотрел на каменный дом высоко на склоне холма. Полдень недавно миновал, по долине внизу прокатился гром, и совет Фиренции только что согласился выдать Изюминке сорок тысяч дукатов золотом и триста телег зерна в обмен на то, что она уйдет.

— Подождем дождя, — сказал Браун.

— Он творит заклинания, — сообщил Лукка, и его лицо немного расслабилось. — Господи Иисусе, какой он странный. Никогда не видел...

В каменном домике вспыхнул цветной взрыв.

Красно-золотой щит Лукки возник из ниоткуда, но ярко-красное заклинание прошло мимо. А потом ударила гроза. Загрохотал гром, сверкнула молния. Этрусская женщина упала на колени прямо на дорогу и начала молиться.

Небо приняло странный цвет. Дождь хлынул водопадом, заглу­шая все звуки и почти заглушая мысли. Браун показал рукой, и они с Луккой двинулись вдоль каменной стенки, огораживавшей поле. Промокший М’буб Али улыбнулся Длинной Лапище.

— Отличная у тебя работа, — сказал он и полез через другую стенку в оливковую рощу. Его люди последовали за ним.

Длинная Лапища собрал поводья всех лошадей и намотал их на пару колышков, не обращая внимания на ветер. Он уже промок на­сквозь, у него болели руки, но потеря лошадей убила бы их быстрее, чем стрелы или колдовство.

Дождь был каким-то неестественным. Длинная Лапища подхва­тил донну Беатрис под мышки, поднял ее с дороги, которая превра­тилась в ручей, и вытащил в относительно безопасное место у стен­ки вокруг оливковой рощи. Затем он перелез через стенку и открыл ворота. Он все время поглядывал в сторону домика, но видел толь­ко серую завесу дождя. Долина пропала, Фиренция скрылась, и да­же следующая гора исчезла.

Длинная Лапища снова вышел на дорогу, схватил женщину и же­стами объяснил, что нужно сделать. Взяв по колышку, они отвели двадцать лошадей, напуганных молниями, в оливковую рощу. Ка­жется, это заняло целую вечность, но женщина неплохо ладила с лошадьми. Когда все оказались за стеной, Длинная Лапища за­крыл ворота.

Вдвоем они забились в угол — неплохое укрытие, если так можно назвать две стены без крыши. Длинная Лапища снял с седла тяже­лый плащ и натянул его на угол — у них появилось время подумать. Дождь не попадал в крошечное убежище, хотя плащ очень быстро промок и его пришлось отжимать.

— Холодно, — сказала Беатрис.

В голове Длинной Лапищи словно играл сигнал тревоги. Он все это сделал, чтобы скоротать время, и думал, что прошло никак не меньше часа. Свет менялся. Гроза уходила, но становилось темнее.

— Оставайся здесь, — велел он и вышел под дождь. Взял с седла Лукки тяжелый плащ и закутал донну Беатрис. Она улыбнулась. Он перевалился через стенку.

Слишком стар для этого дерьма. Он видел дом. Он видел тело перед ним.

Браун очень, очень медленно шел к задней стене каменного домика. Дождь скрывал большую часть его движений, но Браун родился осто­рожным и много лет занимался опасными делами, так что он не соби­рался обнаруживать себя. Он долго полз, потом ждал Лукку. Прихо­дилось пробираться через заросли какого-то дрока, буро-зеленые, неприятные на ощупь, растущие на камнях. Он наткнулся на канаву в две-три ладони глубиной и пополз по ней параллельно дому.

Пронеслась ярко-красная вспышка, он не поднял головы, но по­чувствовал запах горящего мяса. Он ждал.

Он слышал, как Лукка движется за ним, несмотря на дождь. В конце концов он подполз совсем близко. Браун сделал несколько жестов. Лукка кивнул. Ему было очень холодно.

Откуда-то сверху прилетела стрела. Пара стрел вылетела из дома. И еще одна со склона холма.

Лукка поднял большой палец. Браун кивнул, и они оба двинулись вперед со всей возможной скоростью. Поравнявшись со свинарни­ком, Браун поднял голову и увидел в двадцати шагах, у другого края стены, М’буба Али. Они не убили друга.

Под Брауном оказалась особенно отвратительная лужа. М’буб Али поднял два пальца, указал на дом, затем поднял три. Браун покачал головой. Дождь стал сильнее.

М’буб Али полез в сумку и вытащил черную осмоленную бутыль. Поднял ее повыше. Браун показал, что не понимает. М’буб Али до­стал трут с огнивом и под проливным дождем попытался высечь искру. Снова начали стрелять.

М’буб Али скривился. Время шло. Из-за спины М’буба Али вы­нырнул один из его юношей и с первого раза подпалил обугленную ткань.

Браун прищурился. М’буб Али зажег огрызок свечи под ветром, а от него — язычок на горле своей черной бутылки. Тот вспыхнул. М’буб Али наклонился, швырнул бутылку прямо в окно дома и в от­вет получил стрелу в руку.

Бутылка лопнула со свистом, и начался ад.

Стена алого пламени возникла из огненного водоворота и удари­ла юношу с трутом в руках. Кожа на нем сгорела, мышцы начали оплывать, глаза вытекли. Он кричал, но недолго. Щиты Лукки сно­ва стали видны. Красная стена прошла сквозь шиты, постепенно уменьшаясь, и врезалась в Лукку. Большая часть огня попала на кожаную маску — но он потерял концентрацию, и шиты пропали.

Красный дротик пробил амулет М’буба Али. и тот немедленно лопнул. Ифрикуанец крякнул и вытащил длинный нож. Браун уже полз к стене дома.

Огненная фигура показалась в дверях — это был мамлюк Али-Мохаммед в пылающей одежде. Он не кричал от боли, а стрелял из ла­кированного лука. Стрела попала в М’буба Али. застряла в ребрах.

Браун не думал, почему горящий человек все еще сражается. С трех шагов он выстрелил из своего балестрино и попал. Тело мам­люка будто лопнуло, разбросав во все стороны клочья плоти.

Браун бросил свое драгоценное оружие в грязь и прижался к сте­не — в дверях появился еще один человек, тоже пылающий. Лукка чем-то ударил, кажется, магически вызванной водой, М’буб Али одним движением сабли отсек протянутую руку, и Браун завернул за угол. Он не сомневался, что это обман, что пылающие люди пы­таются что-то скрыть.

Зайдя за угол, он упал в грязь и окинул взглядом поле боя. Перед дверью лежал безголовый труп. Огонь в передней части дома пылал не так сильно. Браун откатился назад, пытаясь понять, что он толь­ко что увидел.

Входная дверь была открыта.

Браун заставил себя выйти из укрытия. Он знал, что нельзя тя­нуть, боялся за лошадей и женщину. Из низких окон валил дым.

В любой момент передние комнаты могли вспыхнуть. Он шел вперед.

Что-то очень быстро перемещалось по склону холма. Оно дыми­лось при движении и держало в когтистой руке длинный меч.

Браун выругался — он бросил дальнострел и понятия не имел, где Лукка.

Он остановился и опустился на колени перед трупом. Труп был одет в шелка, а на толстой золотой цепи висел тяжелый золотой крест, заброшенный на спину. Вокруг разлилась огромная лужа крови, как будто человек взорвался, а голова...

Браун услышал крик внизу и снова выругался. Лукка, пошаты­ваясь, вышел из-за угла.

— Не понимаю, — выплюнул Браун. — Кто-то должен следить за домом. Вдруг их много.

Он повернулся и побежал вниз.

Длинная Лапища увидел вспышки красного света, а затем дом загорелся, из двери повалил дым.

Что-то двигалось на склоне холма. Дождь стихал, Длинная Ла­пища уже различал гору за домом и блеск света на клинке.

По-настоящему ненормальное видно сразу. Оно не соответствует шаблонам, которые люди так тщательно выстраивают в своих умах, оно чужое. То, на что он смотрел, было неправильным: размером с малень­кого оленя или большую собаку, темно-красное или черное, быстро движущееся через заросли. Он никогда не видел ничего похожего.

Он вернулся в оливковую рощу.

— Отойди от стены, — крикнул он донне Беатрис и, не услышав ответа, дернул ее за руку и потащил к лошадям. Те подняли голо­вы. — Вы правы, дамочки, — сказал он вслух, — какая-то херня стряслась. Лягайте ее, если что.

Он обнажил меч и снял с пояса баклер.

— Держись рядом, — сказал он по-этрусски, стараясь изо всех сил.

Женщина заплакала.

— Полностью с тобой согласен, — тихо проговорил он.

Лошади боялись. Они задирали головы, вращали глазами, хле­стали хвостами. Что-то красно-черное промелькнуло над стеной. Жеребец М’буба Али закричал и встал на дыбы.

А потом тварь прыгнула крайней лошади на спину. Длинная Ла­пища успел испугаться: морда как у рыбы-прилипалы, тело слишком тонкое для живого существа, когти как длинные стилеты и длинный светящийся меч в правой руке.

Кобыла Брауна лягнула тварь, одна из лошадей М’буба куснула, замедлив ее продвижение.

Длинная Лапища опустил меч и сделал шаг левой ногой.

Тварь переступала по лошадиным спинам, с седла на седло, и ло­шади сходили с ума. Наступая на голые спины, она срывала плоть с костей, но жеребец и две кобылы устояли на ногах.

Длинная Лапища смотрел на тварь один удар сердца. А потом пустил в дело всю свою выучку.

Тварь двигалась так быстро, что Длинной Лапище пришлось ударить снизу вверх, слева направо, пока тварь еще стояла на спине крайней кобылы, в четырех шагах от него.

В прыжке красно-черное существо выпустило алую стрелу. Де­ревянный, окованный сталью щит в левой руке Длинной Лапищи принял удар и превратился в пепел. Руку обожгло сквозь стальную перчатку, откусило два пальца, опалило остальные.

Его клинок перерубил протянувшуюся когтистую лапу, и кончик клинка безошибочно ударил в морду твари, меч которой в запоздав­шем блоке отрубил четыре дюйма его собственного клинка. Меч прошел сквозь тварь, не наткнувшись на кости, и Длинная Лапища упал под ее весом. Упал и ударился головой. Он не вставал, но тя­жесть раскаленного мягкого тела заставляла его действовать. Когти полоснули по бедру, и он почувствовал яд.

Воля начала покидать его.

Донна Беатрис вонзила кинжал в узкую спину. Ей приходилось убивать кур и овец, и рука ее была тверда. Даже увидев нечто, сво­дившее ее с ума, она все равно сделала свое дело. Клинок перерезал спинной мозг. Она вопила, как банши, но нож ударил точно. Меч твари с грохотом упал на землю.

Длинная Лапища почувствовал, что твари больше нет, потому что целое мгновение она была им. Он ощутил ужасное опустошение: только что он пылал силой и вдруг стал пустым сосудом.

Длинная Лапища лежал в грязи, глядя в мокрое небо.

Донна Беатрис продолжала колоть мертвую тварь. Клинок, вхо­дя в плоть, издавал чмокающие звуки. Она громко кричала. Лоша­ди носились вдоль стены, как будто маленькая роща была иппо­дромом.

Длинная Лапища не понимал, кто он такой. А потом начал дога­дываться. А потом уверился в этом.

Браун перепрыгнул через стену и чуть не погиб под копытами жеребца. Перекатившись по земле и вскочив, он сумел увернуться от кобылы с безумными глазами.

Он коротко взглянул на тварь. Этрусская женщина все еще стоя­ла на коленях над Длинной Лапищей и, зажав кинжал в обеих руках, раз за разом вонзала его в спину твари. Меч Длинной Лапищи тор­чал в голове создания.

Как только донна Беатрис наносила удар, раны заживали. Он мог бы решить, что опа сошла с ума, но она просто была в панике и де­лала все, что могла, — когти она отрубила. Браун сунул руку под рубашку, наклонился и вонзил в тварь добрых десять дюймов ведь­миной погибели.

Тварь дернулась. Он отвернулся. Раны перестали затягиваться.

Женщина посмотрела на него. Она была залита кровью, как актер в конце трагедии, тело ее покрывали ожоги, в одежде зияли дыры, как будто на нее напала безумная моль.

Браун поднял труп. Он был горячим на ощупь и казался неверо­ятно неправильным. Все свое отвращение Браун вложил в бросок — тело улетело не слишком далеко.

Глаза Длинной Лапищи раскрылись. Браун твердой рукой при­жал острие кинжала к его горлу.

— Кто ты?

— Что за хрень случилась? — Длинная Лапища посмотрел ему в глаза.

Через четыре часа они оказались на мельнице на берегу реки. Длин­ная Лапища сумел это осознать, когда его стащили с лошади. Дождь стал слабее, но все замерзли, промокли насквозь и не слишком хорошо выглядели. М’буб Али был тяжело ранен, один из его парней погиб, еще двое тоже получили ранения. От них воняло грязью и глиной.

На мельнице обнаружилась Изюминка собственной персоной вместе с герцогиней. Длинная Лапища улыбнулся ей: он ее знал и снова начинал соображать, хотя в уголках глаз не проходили странные вспышки и в голове все как-то плыло. Донна Беатрис дер­жала его с одной стороны, Лукка — с другой.

— Уложите его, тут есть кровати. Магистра Танкреда на месте и готова к работе. И наши врачи тоже. Сегодня обошлось без жертв. Лапища, ты дерьмово выглядишь.

Его уложили.

— Скажи, когда тебе станет лучше, — велела Изюминка. — А это кто?

— Донна Беатрис, — проговорил Длинная Лапища. — Она теперь с нами. И она убила эту чертову тварь.

Герцогиня Вениканская стояла прямо за Изюминкой и смотрела на Брауна:

— Вы его поймали?

— Сложный вопрос, — покачал головой Браун, — но патриарх, несомненно, мертв.

Изюминка подождала, пока два лекаря и Танкреда приступили к своей работе, а затем спустилась по ступенькам вместе с герцоги­ней, Брауном, донной Беатрис и Дэниелом Фейвором.

— А это кто? — спросила она на лестнице.

Браун проследил ее жест.

— Капитан, это М’буб Али. Он... офицер султана.

— Элисон, они помогли нам в Митле, — пояснила герцогиня. — Как будто целая вечность прошла... Они хотели изучить Тьму.

— Шпионы, — решила Элисон.

— Союзники, — возразила Жизель.

— Хороши союзники, — проворчал Браун и протянул длинный сверток. — Оскверненный меч. Был у твари.

Изюминка приподняла бровь, но спокойно продолжила подни­маться в комнату, где когда-то жили хозяева мельницы. Ее оруже­носец налил всем вина, а Браун рухнул на стул.

— Не привык к людям, — пробормотал он.

— Но патриарх мертв, — улыбнулась Жизель.

Браун изложил всю историю, попивая вино. Рассказывал он ску­по, но профессионально, ему задали пару вопросов, потом расспро­сили донну Беатрис, после чего перекусили. К этому времени Длин­ная Лапища проснулся и более или менее пришел в себя.

— Что это было, Лапища? — спросила Изюминка.

— Никогда такого не видел, — ответил он.

Танкреда вылечила всех своих пациентов. Врачом она не была, но с помощью двоих лекарей она убедилась, что М’буб Али вне опас­ности, и спасла обоих его людей. Яд из тела Длинной Лапищи по­степенно выходил сам вместе с вином. Танкреда спустилась к осталь­ным и тоже выпила сладкого белого вина, выслушала описание Длинной Лапищи и с его помощью нарисовала борзую с мордой-присоской, руками вместо лап и длинными колючими когтями.

— Мерзость какая. — Она поморщилась от отвращения.

— Я до самой смерти буду это видеть, — по-этрусски сказала донна Беатрис.

Танкреда записала их рассказ о живой ткани и со стаканом вина спустилась к промокшей от крови сумке, в которой лежали останки твари.

— Христос милосердный, — пробормотала она и позвала осталь­ных. Тело почти полностью сгнило, от него осталась лужа грязной слизи, тяжелая шкура и несколько костей, как будто тварь проле­жала в земле не меньше месяца.

— Оно жило в патриархе, — сказал Браун, — и вот я не знаю, мо­жет, в теле герцога Митлийского тоже было такое.

— Пресвятая Дева, — вздохнула Изюминка. — Мало нам червей, так еще и огненные собаки.

— Саламандры, — сказал Длинная Лапища. — Такие они и есть.

Изюминка перечитала зашифрованное послание Танкреды, до­писала под эскизом слово «саламандра» и добавила уже собствен­ным шифром: «Похоже, мы нашли четвертого игрока Кронмира».

Вздохнула об упущенной возможности и дописала: «Завтра вы­двигаюсь на север».

Вынула меч из старого плаща и протянула его Танкреде.

— Господи, — сказала та.

Меч как меч, но клинок у него был будто радужный, а не сталь­ной, и на нем золотыми буквами горело имя «Дюрандаль».

— Всегда хотела себе волшебный меч, — ухмыльнулась Изю­минка.

Глава 8

ГОРА ЛУМСАК — СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Сэр Гэвин Мурьен понимал, что времени на переправу через Ко­хоктон совсем мало, так что погнал армию вперед еще до рассве­та, будто пастух. Невезение или злая судьба послали им стаю виверн до того, как успели перетащить обоз. Брод помутнел, вода поднима­лась все выше из-за дождя, и дело продвигалось туго, пока Гэвин не разрешил зажечь факелы, которые для виверн были как маяк. Ска­зывались долгие дни сражений: дисциплина хромала, а почти все лучшие люди ушли с конницей, которую он отправил первой.

Перебравшись назад через брод под легким дождем, он взял с со­бой сэра Идрика и его рыцарей-ирков как охрану и Тапио как ком­паньона и поехал на запад, к вершине круглого холма, который вы­сился над бродом.

В первых лучах рассвета он видел примерно на милю на запад. Дорога и вся долина Кохоктона казались живыми.

— Он идет за нами, — сообщил Гэвин.

— Нам придетс-с-ся с-с-сражатьс-с-ся, чтобы прикрыть отс-с-ступление, — сказал Тапио. — Ес-с-сли ты прав, человек, он уже вс-с-се знает.

— Нам нужны люди Редмида и морейцы, — решил Гэвин. — Они позади колонны. И заклинатель нужен.

Он махнул Яннису Грацису, одному из своих оруженосцев.

— Приведи Редмидов и всех их людей. — Он на мгновение заду­мался. — И герцогиню Моган, если она придет.

Грацис поклонился и поскакал под дождь.

— Ты пожертвуеш-ш-шь ими? — спросил Тапио.

— Нет, если получится. — Гэвин смахнул воду с бороды. — Гляди. Пока мы держим этот холм, можем прикрыть переправу обоза и пе­хоты. Потом мы ускользнем. Это будет нелегко, но мы окажемся не на той стороне реки, и его поймают.

— Человек, ес-с-сли он перейдет реку, поймают нас-с-с. — Тапио улыбнулся, обнажая клыки. — Но ес-с-сли он пойдет за нами, его убьет расс-с-стояние.

— Значит, арьергарду не повезло. — Гэвин смотрел на своих ры­царей.

ГОРА ЛУМСАК — БИЛЛ РЕДМИД

Герцогиня Моган наблюдала за хаосом на переправе. Она злилась и явно боялась. В таком состоянии ее и нашел Грацис. Грацис был довольно мудрым юношей и понимал, что просит, а не приказывает. Ее клюв дважды открылся и закрылся с громким щелчком, но она не вздернула гребень.

— Хорошо, — сказала она, — мы придем.

Она отдала приказ своей семье, и почти четыреста Стражей встали на ноги. Перья их намокли, но яркие клювы и шкуры хорошо разли­чались под дождем. Сама она помчалась с нечеловеческой скоростью туда, где Харальд Редмид поднимал своих людей — измученные и ко всему привычные, они просто завалились спать под дождем.

Редмид вздрогнул, ощутив исходящую от нее волну страха, но затем усмехнулся.

— Вы идете с нами, ваша светлость?

Она распахнула клюв.

— Если боглины попадут к броду... — предложение она не закон­чила.

— Поднимайтесь, сволочи! — орал Редмид.

Люди ругались, Стерн Рэйчел пыталась разжечь трубку, не обра­щая внимания на начальство. Долговязый Питер погладил сухую тетиву:

— Гребаный дождь. Хотя, раз с нами демоны, может, мы и сдю­жим.

Никто из людей, которым выпало прикрывать отступление ар­мии, не питал иллюзий по поводу своих шансов. Они оставили позади суету у брода и двинулись обратно под дождь, на запад, из безопасного места навстречу врагу.

Магистр Никос ехал рядом с ними на своем муле, перекинув ногу через луку седла, положив на колено книгу и спустив очки на кончик носа. Он, кажется, не замечал, что дождь постепенно размы­вает чернила.

Квокветхоган, согнездник Моган, был лучшим из оставшихся у нее магов. Примерно пол-лиги он рысил рядом с ней, а потом рва­нулся вперед, топая толстыми лапами по каменистой тропе так, что тряслась земля. Наконец он поравнялся с магистром Никосом. Клюв, инкрустированный бронзой и золотом, оказался на уровне головы грамматика. Мореец осторожно закрыл свою книгу, защелк­нул и бросил в седельную сумку, и без того полную книг.

— Моя госпожа говорит, что явится наш враг. Лично. — Страж склонил огромную голову.

Все Стражи очень уважали грамматика: он не был сильнее, но в точности и тонкости магии никто не мог его превзойти.

— Я буду давать тебе свою силу и силу своих сестер. Мы не ста­нем ворожить сами, мы будем помогать тебе.

Магистр Никос кивнул, сочтя это в высшей степени разумным. Так оно и было, но даже Никос понимал, что это результат беспре­цедентного доверия.

— Я предлагаю шагнуть чуть дальше. — Он в общих чертах об­рисовал придуманное им заклинание.

Квокветхоган вздрогнул.

— Да, мы всегда будем связаны, — признал Никос, — но я не вижу другого выхода.

— Ты поступил так с лордом Кераком, — сказал Страж.

— И часть меня умерла, когда умер он. А еще мне теперь очень хочется поймать и съесть бобра.

Маг-адверсарий, бывший создатель союза с Шипом, усмехнулся.

— Бобры вкусные. А уж если залезть в гнездо гигантского бобра и утащить его детеныша...

Его гребень надулся, а длинный пурпурный язык облизнул ост­рые зубы. Магистр Никос на мгновение затаил дыхание.

— Ага, — выдавил он. Когда они с другим магистром обменя­лись эфирными символами, ему удалось поехать дальше без со­дрогания.

На западном склоне горы сэр Идрик и Тапио начали бой, напав на разведчиков противника на широком фронте, уничтожив кучку боглинов и горстку вражеских Стражей, а также нескольких болот­ных троллей. Силы Эша не были разделены на батальоны или хотя бы, по человеческой традиции, на авангард, основные силы и арьер­гард. Он контролировал большую часть их разумов, но инстинкты самосохранения продолжали работать даже у очарованных запахом боглинов. Множественные потери заставляли их быть осторожнее.

Идрик и Тапио продвинулись вперед почти на милю и отступили только тогда, когда наткнулись на стену иркских щитов. Это был ужасный сюрприз. Тапио знал, что не все ирки собраны под его зна­менами. Но увидеть их так близко, разглядеть тусклый блеск брон­зовых кольчуг под дождем... это угнетало. Он поприветствовал их, и его назвали предателем и другом людей.

Из строя выступил высокий ирк в золотой кольчуге, с топором в руке.

— Сразись со мной, друг людей. Ты предал вольный народ.

Тапио натянул поводья.

— Ес-с-сли Эш-ш-ш победит, больш-ш-ше не будет вольного на­рода.

— Вольного народа не станет, если победят люди, — возразил другой ирк. — Я — Хукас Хелли. Мы — вольный народ.

— Я не с-с-стану дратьс-с-ся с-с-с тобой, брат. — Тапио медленно покачал головой. — Давай ус-с-словимс-с-ся, что ирки не будут дратьс-с-ся с-с-с ирками.

— Я тебя убью и заберу себе твою женщину, — прорычал Хукас, — я заберу твои замки и твоих рабов, и наш народ останется свободным. Ты забыл, что такое быть ирком. Слезай с седла, я про­учу тебя.

— Ты дурак, и «моя» женщ-щ-щина с-с-сожрет тебя. Я ос-с-ставлю тебя ис-с-скать с-с-смерти с-с-самос-с-стоятельно.

Он уехал под насмешки ирков, которые ощущал как удары плети. Атака Тапио дала арьергарду час. Когда орда Эша окончательно при­шла в движение, склон внизу был защищен, центр удерживали Стражи Моган, и медведи клана Длинной Плотины стояли с ней. Морейские горцы соорудили прямо над ними небольшой редут из срубленных деревьев, а альбанское ополчение рубило деревья, чтобы устроить за­секу для защиты медведей. Рыцари-ирки поднялись повыше, в резерв.

Очень маленький ручей пересекал западный склон горы, которую пришедшие из-за Стены называли Лумсак, и впадал в раздувшийся Кохоктон. Не успел первый боглин подойти к ручью, как магистр Никос произнес одно-единственное слово: fotia. Его заклинание бы­ло идеальным, и дождь ему не помешал. Все до единого деревья, протянувшиеся почти на сотню шагов на запад, вспыхнули. Восточ­ный ветер погнал пламя на запад.

— Он грядет, — нараспев произнес Никос.

На западе Эш поднялся в воздух. Люди без всяких герметических способностей ощущали его присутствие — оно было гнетущим, как трупная вонь. Его еще не заметили среди облаков, а он уже полно­стью потушил пожар — в точности чтобы не дать пламени прервать его нападение, но не раньше, чем огонь и герметическая сила расчи­стили область в двести шагов длиной.

Золотые шары силы поднялись над горой.

На востоке Гэвин, Тамсин и сэр Грегарио скакали взад и вперед, промокшие до нитки, заставляя людей, ирков, мокрых золотых мед­ведей и измученных возчиков переходить реку. Когда последняя телега подъехала к южному берегу, Гэвин приказал собирать балли­сты и помахал сэру Грегарио.

— Всю конницу, — велел он, — выстроить у воды.

Грегарио коснулся стальным кулаком забрала.

— Да, господин граф.

ГОРА ЛУМСАК — ЭШ

Беды Эша все множились. Все его злило, и он счастлив был наконец увидеть врага под своими крылами. Но постоянные бои, собравшие отступающих врагов перед ним, также научили его ува­жать их магистров. Как только золотые шары возникли в реальности, Эш крутанулся в воздухе и принялся обдумывать свои действия.

Как всегда, речь шла о том, чтобы уравновесить потоки силы. Да­леко на востоке его твари уничтожили человеческий флот в Гавре, однако шпионы сообщили ему, что в море собирается все больше и больше огромных деревянных круглых кораблей. Эш не мог бросить своих змеев, особенно если учесть, что, когда древние твари несли потери, выжившие теряли всякое желание рисковать. Эш пожалел, что не заключил союз с глубинным кракеном, который, кажется, объ­единил свои усилия с Лотом. Полное уничтожение одного из тех, с кем он делил Древнюю землю, вызывало смешанные чувства. Бун­товщик был мертв, но люди, эти выскочки, проявили неожиданную силу, и он пообещал своим родичам из-за преграды истребить всех людей. И еще тревожило то, что смерть Лота не разрушила союз лю­дей и Диких. Эш, который редко сомневался, задавался вопросом, мертв ли Лот на самом деле. Его противник был коварен, а некоторые из его заклятий, казалось, все еще действовали.

А еще Эш уже не понимал, так ли мудро было оставлять Мортирмира и человеческих магов в Древней земле. А воля набирала силу.

Вокруг царил хаос, вокруг царила война. Это было похоже на те времена, когда открывались другие врата. Эш, как великий хищник, скупо расходовал свои силы, скрежетал зубами, осознавая себя стре­ноженным богом, рисковал как можно меньше и ждал своего часа. Время безудержного отчаяния еще не пришло. Нужно было исполь­зовать цифры и силу — и одержать победу.

Загрохотали заклинания и контрзаклинания: свет и тьма, мол­ния и щит, кипящая вода, трещины в дереве и металле, титаниче­ская борьба с ветром, которая, к ужасу Эша, закончилась ничьей. Дюжина маленьких вихрей носилась над полем боя.

Если искать аллегорию, то битва между Эшем и Никосом похо­дила на встречу быка и осы. Эш был неизмеримо могущественнее, но сосредоточение воли грамматика и его лингвистические заклинательные структуры были настолько точнее, что, пока спор шел о структурах, Эш боялся магистра Никоса.

В реальности небо пульсировало, ярко вспыхивало и снова пуль­сировало. Даже в аду гибнущей Н’Гары потоки сил не были такими плотными. Мерцали щиты, играли цвета, взрывы сотрясали землю и поднимали в воздух почву и деревья, пламя лилось на поле боя, давление постоянно менялось, отчего у всех закладывало уши.

Но щиты держались.

Впервые за девять схваток боглины замерли на краю выжженной земли и не двинулись дальше. Эшу пришлось задействовать силу и понукать их. Боглинов было слишком много, и в пылу битвы даже огромный разобщенный разум Эша не мог уследить за ними. Он безудержно расходовал волю, и за это приходилось платить.

А потом боглины погибли. Но на этот раз Эш решил использовать смекалку, а не грубую силу. Пока боглины умирали, он послал ирков, Стражей и троллей на восток, целый клан кветнетогов пере­плыл Кохоктон и двинулся на запад по южному берегу, чтобы пере­крыть брод. Жуткая кавалерия, состоявшая из Стражей верхом на хейстенохах, повернула на север, пересекла беззащитный бобровый луг и напала с фланга на горные укрепления.

Иркские рыцари встретили их и остановили высоко на склоне холма, среди ледниковых валунов. Сэр Идрик был ранен, и Тапио принял на себя командование, приказав сэру Слироту и сэру Риниру взять в клещи обезумевших от боли троллей. Повстанцы, ожидав­шие в засаде именно такого случая, выстрелили в хейстенохов сбоку и выскочили добить их. Это спасло фланг, но отвлекло Тапио.

Сэр Гэвин в долине Кохоктона уже знал о приближающейся ка­тастрофе и велел рыцарям сэра Грегарио на южном берегу спешить­ся. Он просто хотел иметь под рукой резерв, но тут внизу по течению появился первый каменный тролль.

Гэвин осознал все сразу. Ему не надо было смотреть дальше, что­бы понять, что Грегарио сражается за жизнь против орды Стражей и что троллей отправили, чтобы отрезать его арьергард от брода.

— Тамсин! — взревел он. У него не было времени ждать ее. А еще у него не было резерва, кроме ближнего отряда рыцарей, которых он сразу повел на троллей. Сколько бы камней ни валялось вокруг брода, он взял у оруженосца копье — и ударил им в лицо огромного пещерного тролля. Тварь рухнула, а копье разлетелось в щепки.

Троллей было больше, чем рыцарей, брод не годился для лоша­дей, хотя и для троллей тоже не годился. Люди и лошади падали в воду, твари тоже падали, скользя каменными ногами по мокрым камням. Атака рыцарей захлебнулась, и с каждым ударом сердца Гэвина падала еще одна лошадь.

К востоку от брода Экреч вдохнул запах ветра и понял, что враг близко. Тысяча закаленных боглинов двинулась в атаку. Да, они устали, но они оставались боглинами-копейщиками — и членами союза. Десять дней они смотрели на гибель своих сородичей, но это не изменило их мнения. Даже самый простой и глупый боглин ощу­щал зло врага, почуяв его запах.

Экреч, по своему обыкновению, выстроил своих воинов очень близко друг к другу: чтобы защищать их своим колдовством и чтобы создать стену копий, делающую боглинов намного опаснее для лю­дей и тварей.

— Вперед, — выдохнул он.

Но у Экреча был и другой инструмент, другое оружие, слабое и незаметное. Из-за рудиментарных надкрыльев пополз запах ис­тинного братства, благородных намерений, защищенных гнезд и превращения истины в ложь.

Этот запах назывался «справедливость».

Повстанцы Билла Редмида не могли одновременно удерживать фронт и фланг, их атака спасла ирков, но оставила без подмоги альбанское ополчение.

Вражеские боглины хлынули вперед, а с ними — ирки, Стражи и многие тысячи бесят. Союзники стреляли и стреляли, у егерей кончились стрелы, и они пустили в ход мечи и щиты, а затем, шаг за шагом, начали отступать вверх по склону, теряя людей, которых враги немедленно разрывали на части и пожирали.

Морейские горцы забросали орду камнями, а затем напали на Стражей с топорами, расчищая склон перед кланом Моган и давая ей возможность вздохнуть. Моган посмотрела налево и направо с ог­ромного камня и приказала отступить. Медведи Длинной Плотины, оставшись без врагов, повернули налево и врезались в зубастых бе­сов, уничтожавших ополчение. На мгновение рубеж был спасен.

Но у Эша было кое-что припасено, а союзники оставались ни с чем. Еще одна волна накатила на Лумсак, и все войско альянса бежало.

Моган, впрочем, твердо намеревалась пережить отступление. Она повела своих воинов налево, в гору, через плечо Лумсака и вниз к бродам. Повстанцы, ополчение и медведи последовали за ней.

Егеря продолжали бой, пока мимо шел арьергард. Харальд Редмид выбрал самую удобную позицию — на высоком берегу неболь­шого ручья. Даже при отступлении с одной стороны у егерей оста­валось глубокое болото, а с другой — очень каменистое поле.

Харальд Редмид наблюдал, как его егеря отбивают очередную атаку, круша горстку зубастых бесов, которым удалось вскарабкать­ся на берег. После этого он повернулся и побежал к Моган, которая уводила свой клан.

— Уходит весь фланг, — крикнула она.

— Где мой брат? — спросил он.

Она покачала головой. Харальд удерживал берег сколько мог, пытаясь дождаться брата. Но в конце концов ему пришлось уйти, чтобы не потерять всех людей до единого. Они двинулись по краю глубокого болота, а затем повернули, отрываясь от врага из послед­них сил. Через несколько минут они поравнялись с Моган.

Но Моган только что обнаружила, что броды отбили обратно. Справа от альянса повстанцы Билла Редмида уничтожили хейстенохов, но не удержали правый фланг. У Редмида не осталось выбора, и он решил спасать ирков.

К тому времени, когда они сокрушили своих ближайших против­ников, они стояли высоко на склоне Лумсака.

Редмид обнаружил, что вместе с Тапио смотрит на запад. С этой высоты они не видели броды, но зато могли наблюдать толпы врагов вокруг горы. Его люди были истощены, если это слово еще имело какой-то смысл, и у большинства кончились стрелы.

Иркские рыцари тоже измучились. Почти все они остались пе­шими. Огромные лоси ложились, чтобы никогда не встать — их за­гнали до смерти.

Редмид и Тапио прошли немного на восток, к уступу, с которого можно было увидеть хаос у брода. Баллисты, которыми командовал сэр Гэвин, били троллей в воде; Стражи на западном берегу, замет­ные благодаря набухшим пурпурным гребням, казались побежден­ными, а вражеские боглины вели себя очень странно и в замеша­тельстве бродили перед фалангой Экреча.

Но силы Эша казались бесконечными, и брод можно было счи­тать потерянным. Подъехал мастер Никос, все еще верхом на муле, все еще больше похожий на школьного учителя, чем на великого мага. С ним были двое магистров-морейцев и полдюжины Стражей, которые шли в ногу, будто в трансе.

Тапио смотрел на их общую смерть в долине внизу.

— Он победил, — сказал Редмид.

Грамматик нахмурился, словно поймал ученика на списывании.

— И очень плохо. Потому что меня он не победил. Точнее, нас. И это очень важно.

Как бы подчеркивая его слова, поток красно-бурого огня обру­шился на щит над ними и погас, не причинив вреда.

— Я ус-с-стал от дождя, — сказал Тапио. — Я хочу дратьс-с-ся на с-с-солнце.

У Тапио были собственные силы, не зря его звали Сказочным Ры­царем. Он дотянулся до неба и принялся скатывать облака, как ковер.

И солнце осветило гору Лумсак.

Доспехи засверкали, солнечные лучи упали на лосей, и те подня­ли головы, котты повстанцев стали белыми, как прежде. Солнце вспыхнуло огнем на алых гребнях Стражей, оно было настолько ярким, что каменные тролли, зажатые между Моган и баллистами, дрогнули и трусливо отвернулись. Свет упал на вражеских боглинов за Кохоктоном, и их глаза засветились, как самоцветы. Упырица в белом хитоне, с парой тяжелых мечей, засияла, как ангел. Она не сражалась, а просто жадно дышала, открыв пасть с четырьмя челю­стями. Ее орда колебалась.

На глазах у Тапио колонна Моган прорвалась через брод в безопас­ное место под прикрытием постоянного огня огромных арбалетов и потоков заклинаний Тамсин — сочетание иллюзий, ужаса, усиле­ний и сбивающих с толку ароматов, брошенных в боглинов.

— Нам никогда не пройти, — сказал Редмид.

— Ты хорош-ш-ший с-с-союзник. Я рад, что ты с-с-стал моим другом. Нам надо идти на с-с-север и вос-с-сток. Одним ударом с-с-сокрушить Эш-ш-ша. Здес-с-сь их будет мало, они уйдут к броду.

Редмид проследил за рукоятью топора, которой ирк указал в сто­рону.

— Если ты ошибаешься...

— Ес-с-сли я ош-ш-шибаюсь, Уильям Редмид, мы умрем как ге­рои, а Тамс-с-син будет рыдать тыс-с-сячу лет.

— Бесс тоже. — Редмид пожал плечами. — Ну, не тысячу. Лет пять.

Тапио почти взвизгнул от искреннего смеха.

— Пойдем, друг. С-с-спас-с-сем то, что можно с-с-спас-с-сти.

Гэвин Мурьен остался пешим — лошадь его погибла, большин­ство оруженосцев тоже. Они не сумели уберечь брод от троллей, Гэвин упал и очень не скоро смог выбраться из ледяной воды — и об­наружить, что его знамя опущено. Он стоял примерно в десяти ша­гах от северного берега, на самом краю брода, прислонившись к ва­луну размером с дом.

Гарет, его конь, мертвым лежал в воде, поднимающаяся река за­ливала высокое зеленое седло. Топор все еще свисал с луки. Гэвин наклонился и дернул его. Ощущение рукояти в ладони его слегка успокоило. У него остался щит, он поправил его, подтянул ремни и приготовился умирать.

В реке осталось больше дюжины пещерных троллей, которые убивали его людей — в основном отставших солдат и маркитантов. Гэвин потихоньку приходил в себя — какое-то время он провел без сознания, получив удар по голове.

А потом он увидел баллисту на южном берегу — болт из нее попал пещерному троллю прямо в грудь, пробил каменную шкуру твари и убил ее. Баллиста многое рассказала Гэвину: южный берег все еще в безопасности, Грегарио выиграл свой бой, хаос в реке — еще не конец света. Он выпрямил спину.

Позади него завыли рога. Это были рога народа Моган.

Пещерные тролли заметили Гэвина. Медленно, как корабли, поворачивающие под ветром, двое подошли к нему, почти одновре­менно качая головами. Гэвин подумал, что. наверное, его уви­дел Эш.

Как победить пещерного тролля кавалерийским топором. Первый урок. Даже не пробуйте.

До берега было всего десять шагов, но Гэвин не знал, какое здесь дно, и сомневался, что вообще сможет встать.

Но, увидев первого тролля, он решил драться, а не просто ждать, когда его размажут об стену, насколько бы соблазнительным это ни казалось в его нынешнем состоянии.

Он собирался рвануться вперед, как молния, и нанести сокруши­тельный удар по лодыжке противника, пока второй пещерный тролль не появится из-за спины первого.

Но при первом же шаге он запнулся о поводья Гарета, незаметные в реке, и упал лицом вперед в окровавленную воду. Река оказалась совсем мелкой, и замах пещерного тролля прошел слишком дале­ко — тролль ударил труп Гарета, а Гэвин врезал кромкой окованно­го железом щита по каменной стопе тролля, расколов ее и заставив тварь потерять равновесие на скользких камнях.

Тролль упал с громким ревом.

Гэвин поднял левое колено и рубанул топором тролля по руке, наступил на грудь твари и ударил еще, на этот раз в лоб. Красные глаза навсегда погасли.

Зеленый луч прошел над его головой и рассек брюхо второго тролля, так что совершенно звериные кишки вывалились наружу.

Герцогиня Моган стояла на берегу, в десяти шагах от Гэвина, и рукоять ее топора дымилась. Гэвин оглянулся: войска Моган хлы­нули в реку, а тролли побежали прочь.

— Боже милостивый, — выдавил Гэвин и упал на одно колено в холодную воду.

Эш снова разворачивался. Он уже взял Лумсак, он видел своих адверсариев на гребне горы и целую реку боглинов у ее подножия, но каким-то образом он снова потерял брод.

В эфире он различал Моган. Сила досталась ей от рождения, а еще ей принадлежали два легендарных артефакта, настолько древ­них, что даже Эшу они казались старыми. Она только что восполь­зовалась одним из них.

Она зачищала брод, позволяя тысячам людей, медведей и Стра­жей выбраться из его ловушки.

Эш взвесил шансы. Его планы были сорваны, и ему еще пред­стояло столкнуться с волей, самым опасным противником из всех. А потом откроются врата...

Самое время рисковать.

Он прикинул свои силы, мысленно вздохнул с отвращением из-за пустых трат на управление далекими тварями в океане и на то, что­бы поддерживать верность боглинов и заставлять их двигаться впе­ред. Он чувствовал, что боглины Экреча начинают мятеж.

Он собирался бросить всю энергию на первопричину мятежа боглинов, когда почувствовал укус тревоги. У него было множество таких маячков: они напоминали, когда что-то нужно было пробу­дить, усыпить, укрепить, разрушить, создать...

Этот маячок звучал как стон, как пронзительный вой.

Боглины выходили из-под контроля.

Стрела белого огня врезалась в самый ближний щит, снова тре­буя энергии для немедленной защиты. Эш продолжил свой поворот, но Тамсин ударила, создав настоящую паутину обмана, сплетя ткань лжи, и мгновение он боялся только, что его гниющая рана окажется смертельной. Он сосредоточился на попытках понять, что ему гро­зит, и вдруг осознал, что нападению подверглась его воля. Ярость охватила его, он поднял могучий передний коготь, и красный огонь пал на Тамсин.

Эш потянулся к водовороту своей силы и дернул, извлекая запас энергии из огромного хранилища на севере.

Затем он завершил поворот, оставив гору под левым крылом, и бросился на брод. Его крик разнесся по реальности и эфиру одно­временно.

ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ — АНЕАС МУРЬЕН

На рассвете того же дня, в который Гэвин видел наступление орды Эша, восемь длинных каноэ выскочили из утреннего ту­мана. Весла блестели в первых лучах солнца. Анеас стоял на носу головной лодки, приготовив щиты. За его плечом стоял Смотрит на Облака, абсолютно бесстрастный. Он снова отдал свое тело дракону, и мастер Смит никак не стал это комментировать.

Анеас смотрел на берег. Огромный остров возвышался над морем. Высокие склоны, недостаточно крутые, чтобы называться утесами, поднимались от узкого галечного пляжа. Крепость, выстроенная самой природой. Гас-а-хо, единственный из них, кто бывал на ост­рове, выбирал путь и место высадки — как можно ближе к источни­ку силы колдуна.

Дедлок сидел на носу следующего каноэ, положив стрелу на тети­ву. Он провел их через острова, во Внутреннее море. У него за спиной хуранский воин Черная Цапля тихо пел песню гребцов. Клочья мор­ского тумана поднимались вокруг лодки, как щупальца кракена.

Склоны горы заросли густым старым лесом, кленами и буками, их ало-золотая по осени листва пылала, хотя солнце еще толком не взошло. Птицы не пели.

Воздух казался тяжелым и густым, и Анеас чувствовал впереди, на вершине горы, невероятный источник силы.

Весла опускались и поднимались, и длинные каноэ летели впе­ред, преодолевая последние двадцать шагов.

Нос въехал на берег, киль царапнул песок, и Анеас выскочил из лодки. В тот момент, когда его нога в мокасине коснулась земли, раздался пронзительный крик. Он шел отовсюду и ниоткуда, как будто сами деревья кричали.

Анеас пошел вперед, Смотрит на Облака держалась с одной сто­роны от него, Нита Кван — с другой.

Склон казался крутым и почти непроходимым.

Анеас схватился за дерево, прыгнул и вцепился в следующее. Остальные последовали его примеру. Шагов через десять у него сбилось дыхание. Он бросил свой заплечный мешок, огляделся. Все разведчики бросали мешки, а пришедшие из-за Стены оставили свои в лодках.

Пронзительный ужасный крик продолжался. Анеас не позволял себе смотреть наверх, он поднимался спокойно и быстро, помня о своих товарищах, о каноэ, оставшихся позади, о двух галлейских кораблях, заходящих в бухту теперь, когда присутствие чужаков стало очевидным. Паруса их были огромны, ярко-алый крест на парусе первого корабля пылал, как молитва, в лучах солнца.

Мимо Анеаса просвистела стрела. Он отпрянул за дерево и по­смотрел вверх.

Он поднялся примерно до середины склона. Деревья вокруг него умирали. Он чувствовал, как они слабеют, видел мох, свисающий с ветвей, такой же, как на дереве в его Дворце. Все стволы покрывал лишайник, и десятки лежали на земле, где жестокий ураган свалил лесных великанов.

Он перебрался через поваленное дерево, и другая стрела свист­нула мимо. В полете она натыкалась на ветки и теряла силу. Она упала слева — это была боглинская стрела.

До этого Анеас надеялся, что остров может оказаться пустым, что Орли увел всех в горы, воевать. Он остановился за поваленным стволом, толщина которого превышала рост человека, и затрубил в рог. Солнце поднималось, небо казалось сине-серым лоскутным одеялом, и шел мелкий холодный дождь.

А потом солнце выглянуло из-за горизонта, и его золотой свет озарил осенние листья и еще живые деревья. Анеас снова затрубил в рог, и двадцать рогов слева и справа от него отозвались. Справа взорвалось дерево.

Анеас мгновенно поднял щит. То же самое сделали и другие за­клинатели, так что весь строй людей закрыли прозрачные золотые и зеленые пятна.

Через два дерева к западу Дедлок припал на колено и выстрелил из арбалета. Ему пришлось довольно сильно отклониться, чтобы стрелять вверх. В ответ мгновенно ударила волна силы, и разведчик с криком упал. Кислота обожгла ему левую руку.

Смотрит на Облака перекатилась по земле, складывая свое длин­ное тело, как акробат, встала рядом с раненым и убрала кислоту. Но другие пострадали сильнее. На востоке какая-то нежная дымка опустилась на дюжину ничего не подозревающих альбанцев, и они умерли, сделав вдох.

— Яд! — в панике закричал кто-то.

— Вперед! — взревел Анеас.

В его щит врезалось заклинание, и Анеаса отбросило назад. У не­го появилась мысль.

— Прикрой меня, — попросил он Гас-а-хо, и шаман быстрее закру­тил лепестки бесконечного щита. Разные заклинания задевали его, но движущиеся щиты были глубоки и сложны, так что отбивали все заклинания по очереди.

— Силен, — проворчал он.

Анеас трудился в своем Дворце воспоминаний. Он создал вариа­цию на тему простого решения, которое уже использовал, даже в бою. С тех пор он стал сильнее, а запасы силы на острове казались невероятными, но масштаб этого заклинания превосходил все воз­можное.

Вот оно. Он начертил свиток в эфирном воздухе своего разума, сосредоточился на огненных буквах и пропел отрывок иркского сти­хотворения, объединяя два действия воедино. Мысленно он предста­вил склон, определил границы своего заклинания.

В реальности он дунул в рог, приказывая всем остановиться. Удерживая силу на месте, он выдул одну длинную ноту.

— Ложись! — заорал он, надрывая голосовые связки.

Гас-а-хо обратил точное смертоносное заклинание, черный поток силы, на единственный лепесток розы в своем разуме...

Анеас выпустил свое заклинание.

Шесть сотен мертвых деревьев между Анеасом и вершиной горы разом взорвались. Он сжал всю влагу, имевшуюся в них, а потом раскалил ее. Звук был такой, будто в землю ударили шесть сотен молний.

Силой разума он направил все щепки разорванных стволов вверх по склону. Поднес свой рог к губам, дунул — и ничего не услышал. Он чувствовал вибрацию у губ, но не слышал ни звука. Он перелез через мертвого лесного великана и увидел проклятую пустошь: шестьдесят ярдов, остававшихся до вершины, покрывал плотный ковер щепок и коры, и с неба падал беззвучный дождь листьев и па­лок. Укрыться было негде: в одном месте даже обнажился голый камень, там, где взрыв сорвал тонкий слой почвы. Анеас, не обращая внимания на звон в ушах, побежал вперед, не слыша собственных шагов.

Пятьдесят шагов до вершины.

Он поднял два щита и продолжал идти. Краем глаза он видел, что остальные тоже вылезали из укрытия. Он молился, чтобы они догадались лечь.

Он дошел до середины склона.

На вершине что-то появилось. Огромное, угольно-черное, похо­жее на вороненые доспехи.

И еще одно.

Первая тварь выпустила стрелу черного огня.

Анеас отбил ее и сделал еще один шаг вперед.

Гас-а-хо поднял олений рог, и одна из фигур в черных доспехах пошатнулась от удара невидимого оленя. Селия выпустила стрелу, но в нее попал ответный болт. Ее рука почернела, а затем девушка растворилась в воздухе. От нее ничего не осталось. Легкий ветерок развеял черный порошок. Анеас сделал еще один шаг вперед. Это становилось невозможным: гора была слишком крута, а сила врага — слишком велика для смертных. Пятой части его людей уже не было, а до вершины оставалось тридцать шагов.

И он шел вперед через волну страха, неуверенности и ужаса, его грызли сомнения и ненависть к себе. Гас-а-хо и одна из черных фи­гур обменивались заклинаниями с почти нечеловеческой скоростью. Руки в черной броне зачерпнули сырую силу и швырнули ее, не придавая ей никакой формы, а шаман отбросил ее назад, будто был зеркалом.

Нита Кван остановился на мгновение и выпустил стрелу, не це­лясь. Вечная стрела ударила одетую в черную броню фигуру под левую руку, прервав заклинание, и глубоко вошла в тело. Заколдо­ванный каменный наконечник впился в деревянную плоть. Ритм заклинаний прервался, две контратаки Гас-а-хо попали в цель, и чер­ный пошатнулся и упал.

Выжившие нестройно закричали и ринулись вверх. Залп боглинских стрел убил одну женщину, но первым рядам оставалось всего несколько шагов до вершины, где горстка боглинов стояла вокруг трех бронированных фигур и упыря. Его доспехи из бледной слоно­вой кости горели пурпурно-белым огнем.

Ричард Ланторн выпустил тяжелую стрелу в одну из черных фигур всего с нескольких ярдов и получил боглинскую стрелу в живот. Он упал, Тессен прошла мимо него и за три шага успела выстрелить три раза, снимая боглинов одного за другим. Льюин и Лебедь — с мечом в руке — тоже прошли мимо. Черная рука пе­рехватила клинок Лебедь, он раскололся, и она упала, давясь кри­ком. Ее правая рука высохла, и кости отваливались от культи, пока она кричала.

Виверна Сизенхаг промелькнула над деревьями и бросилась на ближайшую фигуру в черной броне. Она была быстра, так что у чер­ного не оставалось ни единого шанса. Когти сомкнулись, разорвали тело надвое и зашвырнули далеко в озеро, как будто огромная ско­па схватила рака, а потом отбросила панцирь. Еще две виверны погнались за боглинами, хватали их и поедали на лету.

Анеас посмотрел в ту сторону и увидел поверхность озера — спо­койную черную воду, потревоженную только кончиком крыла Си­зенхаг и рябью, оставшейся после ее добычи. Узенькая полоса воды отделяла остров от берега.

Он поднял руку и швырнул в ближайшую черную фигуру огонь, который потек уродливыми сгустками. Силой воли он подавил со­противление врага, вспомнил самое темное из искусств своей мате­ри, собрал весь страх и ненависть, порожденные судьбой Лебедь, и черную тварь охватило пламя. Тварь нырнула в озеро.

Анеас занялся второй тварью, которая подняла мерцающий пур­пурно-черный щит. Смотрит на Облака произнес одно-единственное слово.

Казалось, солнце потускнело.

Дыра размером с человеческий кулак возникла в черном теле. Мгновение Анеас видел сквозь тварь сверкающую озерную воду. Пурпурно-черный щит упал, и на тварь обрушилась волна огня.

Тварь горела и не издавала ни звука, потому что забрало ее шле­ма было гладким, без всякого рта.

Ирина одним ударом ханджара отсекла мертвую руку Лебедь по локоть. Гас-а-хо прижег рубец, успевая бросать заклинания, и по­следний боглин упал. Упырь исчез за стеной зеркальных облаков.

— Остров! — крикнул Смотрит на Облака.

К острову вел узкий мостик — пожалуй, по нему могли пройти двое.

Пронзительный крик продолжался.

Смотрит на Облака что-то заорал, широко разевая рот, и побежал к мостику. Анеас последовал за ним. И Льюин, и Тессен, и Ирина, и Дедлок, раненый, но живой, с багровым кислотным ожогом на смуглом лице. Нита Кван подбежал к краю воды и выпустил стрелу прямо в озеро.

— Берегись! — крикнул он, когда третья стрела слетела с тетивы. Черная Цапля рядом с ним убивал боглинов в воде. Анеас ничего не слышал, но следил глазами за стрелами Нита Квана.

Стая черных мотыльков вылетела из мертвых деревьев. Их бар­хатистые тельца размером не уступали толстеньким младенцам. Но внезапно воздух наполнился стрелами: шестьдесят человек добра­лись до вершины живыми, а мотыльки летели высоко и казались легкой целью. Смотрит на Облака швырялась заклинаниями, точ­нее, просто смертоносными сгустками силы, накрывавшими и мо­тыльков, и стрелы.

— Вперед! — кричал Анеас. — Вперед!

Сам он не слышал своего голоса. Он понимал, что обычным ору­жием вреда мотылькам не причинить, и накрыл их полосой огня. Но дождь силы окутал стрелы в полете, и они начали убивать тварей.

Нита Кван мчался к мосту. Анеас держался рядом с ним, осталь­ные бежали сзади, а за ними гнались выжившие мотыльки. Гас-а-хо, оставшийся на вершине, создал ветер, который налетел на мотыль­ков. Он сдул Анеаса на влажные камни, а Ирина чуть не упала в озеро. Но у мотыльков не было никакой защиты, да и весом они уступали людям. Один рухнул в воду, другому вывернуло крылья, он врезался в дерево и жалко задрожал. Анеас поднялся на ноги. Ирина оказалась слишком далеко от него —• на нее сел мотылек, и она кричала, отталкивая от себя хоботок.

Черная Цапля вытащил черную стрелу из колчана из оленьей шку­ры. Наконечник у нее был из янтаря, окрашенного в красный цвет. Хуранец лизнул стрелу, одним плавным движением натянул тетиву и выстрелил. Волшебная стрела вонзилась в бархатную кожу.

Мотылек обмяк, из него полилась какая-то жижа, будто он заки­пел изнутри, и Ирину облил словно черный сироп, пахнущий ски­пидаром. Одна из фигур в черной броне вылезала из озера. На теле остались следы стрел и огня, но тварь ковыляла к берегу.

Анеас швырнул в нее топор. Лезвие ударило по черной броне и отскочило.

Анеас побежал вперед, уверенный в своих друзьях, тварь повер­нулась к нему и вырастила из себя два меча. Он видел это своими глазами: из каждой руки вытянулся меч. Анеас поднял зеленый щит, упал и перекатился влево. Щит из чистой силы встретил мощный удар и исчез с хлопком.

Анеас поднялся на ноги, повернулся и обнажил меч. Левой рукой он выпустил струю огня в забрало твари. Тварь ударила. Анеас от­ступил и парировал, шаг в сторону спас ему жизнь: меч твари легко перерубил его клинок пополам.

— Господи, — сказал Анеас.

Он бросил обрубок меча в голову твари и попытался создать мол­нию. Не получилось ни того ни другого.

— Что ты такое? — заорал он, смутно слыша собственный голос внутри своего же черепа. Пурпурно-зеленый меч полетел вперед, и Анеас создал золотой щит, чтобы прикрыть голову, — и рухнул на спину. Когда пурпур встретился с золотом, произошел взрыв силы. Даже его противника отбросило назад.

Анеас откатился в сторону, пока тварь его не выпотрошила, по­рвал ремешок на сумке и потерял колчан. У него оставался только изогнутый нож, предназначенный для снятия шкур с дичи, а не для сражений с чудовищами.

«Ну что за хрень», — думал Анеас.

Потом за ним возник Смотрит на Облака, вспыхнуло мерцание, и тварь упала на спину. Мощный удар энергии.

Но она снова поднялась.

Между Анеасом и чудовищем открылась яма, очень интересная яма, идеальной формы, как будто кто-то вынул из земли ровный куб. Анеас все понял. Он бросил плеть белого огня, веревку мысли. Та зацепилась за щит твари, но Анеаса не волновали щиты. Он тянул, даже когда тварь пыталась подняться, сила уже стала заметной в ре­альности, тянул, когда черная тварь подняла руку и выпустила сгу­сток пурпурно-черного огня. Шар ударил Смотрит на Облака и сбил его с ног, с силой бросив на землю.

Но Анеас справился. Он дернул, руки твари вывернулись, и она упала в яму. Смотрит на Облака сотворила заклинание лежа, а потом поднялась на колени. Анеас бросил в тварь чистый сгусток силы. Шаман подошел к яме и выпустил заклинание прямо туда. Земля закипела. Лицо Анеаса обожгло, он отбежал в сторону, а затем вер­нулся к дыре в земле, где два огромных валуна опирались друг о дру­га, будто каменный шатер. Ощущение срочности еще его не оставило, ему казалось, что задачу можно решить одним ударом — либо нель­зя решить совсем. Или они захватили колодец силы, или...

Дальше на берегу стояли какие-то убогие хижины. Из них выбе­гали боглины — несколько десятков. И в двух шагах от Анеаса что-то выскользнуло из каменного шатра. Еще один упырь.

Крек выстрелил в переднего боглина с огромного расстояния — старый боглин стоял у края мостика. Но стрела попала в цель, а Ане­ас получил еще три мгновения на подготовку. Нита Кван, стоявший в тридцати футах, тоже выстрелил и убил следующего боглина. По­том он сорвал с пояса короткий меч и бросил его рукоятью вперед. Меч вращался в воздухе, как томагавк, и Анеас схватил его за руко­ять, воспользовался инерцией, чтобы ударить слева направо и свер­ху вниз, отбить жалкий блок третьего боглина и развалить его че­люсти надвое. Подбежала Тессен, длинным иркским мечом убила еще одного. Льюин стрелял и стрелял, стрелы летели одна за другой, а расстояние было не таким, чтобы опытный ирк промахнулся. Ар­балет Ирины кашлянул за плечом ирка, и Анеас услышал щелчок — она снова взвела тетиву. Он пнул одну из тварей, которая попыта­лась схватить его за ногу, добавил ей ножом и добил острием меча.

Нита Кван подходил ближе. Шаг, стрела, шаг. Упырь бросил за­клинание. Он стоял совсем близко, Анеас не успел закрыться, и бе­лый огонь ударил его в плечо, уничтожив амулет. Нож упал на землю. Анеас отступил вправо и сотворил слабенькое заклинание из одного слова, простенький режущий удар, который он дополнил выпадом широкого меча Нита Квана.

Упырь совершил человеческую ошибку, запутавшись, каким ме­чом прикрываться, и одновременно пытаясь защитить себя от гер­метической атаки. Удар Анеаса пришелся в сустав, где край плеча соприкасался с гибкой шеей, тварь пошатнулась, невольно замахала мечами; Анеас отступил налево, используя движение врага, и отсек правый меч от бронированной руки. Второй меч дотянулся до него, разрезал рукав кожаной куртки и вошел в руку, но Анеас довернул руку с мечом, и тварь дернулась, потеряла скорость, и следующий удар Анеаса попал ей в морду. Стрела Черной Цапли по оперение вошла под другую руку твари.

Боглины дрогнули. На земле лежало восемь тел, и воля их гос­подина не направляла их. Они повернулись, все как один, и устре­мились к хижинам. Нита Кван проскочил мимо Анеаса со стрелой на ярко раскрашенном луке. Ирина положила еще один болт на те­тиву и, удерживая спусковой крючок большим пальцем, побежала вслед за сэссагом.

Анеас заставил себя следовать за ними. Он был ранен, а на упы­ря ушли последние силы. Свет внутри каменного шатра показался странным: темным и светлым, красным, как огонь, мерцающим. Анеас сразу же понял, что это место, где соприкасаются эфир и ре­альность. Это напугало бы его, но он и так был напуган.

Ирина выстрелила в боглина с расстояния примерно пять футов, тварь пыталась спрятаться между огромными камнями, а Ирине явно не хватило милосердия. Она снова дернула рычаг, взводя ар­балет. Лицо ее стало суровой маской, черные следы крови мотылька делали ее похожей на деву сидов.

Анеас протянул руку. Вот она, сила, сколько угодно силы. Он зачерпнул ее и создал щит для себя и двух ближайших товарищей.

И ничего не случилось.

Красный свет сиял, как проблеск другой реальности, чем он и был в действительности. Крыша пещеры сверкала, похожая на глаз ог­ромного насекомого — свет отражался от тысяч кристаллов, расту­щих на бесконечных стенах, освещенных снизу. Смотрит на Облака вошла через проход в огненную тьму.

— Ах, — сказал он. — Ничего себе.

Вспыхнул свет. Рядом со Смотрит на Облака стоял мастер Смит. Он глубоко поклонился.

— Мой милый подменыш, благодарю тебя за это прекрасное тело.

Анеас только сейчас начал различать звуки, и голос дракона ка­зался искаженным.

Шаман-подменыш извивался, как женщина, впервые надевающая новое платье.

— Ах! Так приятно было делить с тобой тело. Столько всего ин­тересного...

Глаза мастера Смита вспыхнули красным.

— А теперь...

И он увидел Ирину. Ее арбалет был направлен ему в висок. Она стояла футах в трех от него в потоке рыжего света, лицо ее было залито черным, а прекрасные глаза стали огромными.

— Теперь? — произнесла она стальным голосом.

— Я думал, вы мне доверяете, — сказал мастер Смит.

— Нет. Это ты должен доверять нам.

Мастер Смит поднял руки.

— Я не хочу причинять вам вред. Но теперь Эш знает, что его источник силы у меня. Все станет очень сложно. Тебе больше всех нужна моя помощь. Ты же знаешь, что у тебя в голове.

Анеас смотрел на Ирину.

— Знаю, спасибо. И все уже очень сложно. Смотрит на Облака?

— Мы должны ему доверять, — сказал подменыш. — Он мог бы убить нас всех и улететь, если бы захотел. Нельзя вечно тыкать ар­балетным болтом ему в голову.

— Знаю, — спокойно ответила Ирина. — Я думаю, не нужно ли его просто убить. Но, пожалуй, не буду.

Она подняла арбалет вертикально, нацелив его в небо.

— Я не люблю, когда мне угрожают, — сказал мастер Смит.

— А я не люблю, когда меня называют отцеубийцей.

Мастер Смит посмотрел на нее и кивнул.

— Понимаю тебя. Разрешишь? Пока мне доступна вся эта пре­красная чистая сила.

Он потянулся к ней, и она вздрогнула. Анеас двинулся в их сто­рону, но дракон был слишком быстр.

— Вот, — сказал мастер Смит. В руке у него было черное яйцо. — Прощай.

Он размахнулся и швырнул яйцо в ад за своей спиной.

ГОРА ЛУМСАК — ЭШ

Смертоносное дыхание Эша опалило камни на берегу и в ручье, щиты Моган дрогнули, Стражи умерли в минуту спасения, а с ними золотая медведица, ждущая медвежонка, и дюжина морейских рыцарей, переживших битву с пещерными троллями, два десятка егерей, спасавшихся бегством, полсотни морейских горцев, которых злая судьба застала в тесном строю...

Эш царил в утреннем небе. Даже без хвоста он был больше, чем корабль или замок, он затмевал солнце, его огромные крылья коло­тили по воздуху, их кончики были черны как ночь. Он создал не­сколько водоворотов на поверхности реки, протянул шею, и его чер­ный раздвоенный язык затрепетал, как знамя ада, когда дракон открыл рот, чтобы снова выдохнуть туда, где Тамсин, Экреч и Грегарио пытались спасти арьергард.

Все лошади впали в панику, исходившая от Эша волна ужаса была такова, что люди падали ниц, сама Моган просто стояла посреди ручья, не в силах действовать, огромные плечи сгорбились под тяжестью его присутствия, а Тамсин прервала заклинание, ее разум затуманился...

«Сейчас!» — ликовал Эш в момент своего триумфа.

«Сейчас?» — спросил Лот в двухстах лигах к северу.

И его спасательный канат, его нескончаемый резерв сил исчез. В следующее мгновение одно из его драгоценных яиц было уничто­жено. Часть его самого погибла.

В один миг допустимый риск превратился в смертельную опас­ность. Эш опустился так низко, что крыльями задевал мертвые листья на осенних деревьях. Он повернул на запад, вверх по тече­нию, туда, где огромные тучи пепла все еще поднимались над полем битвы за Н’Гару. Ему требовалось время, чтобы свернуть. Время — главный враг.

Ни одна стрела не полетела в него.

Ни одно герметическое заклинание его не тронуло.

ГОРА ЛУМСАК — ЛЕДИ ТАМСИН

Тамсин прижимала ладонь к горлу. Она постарела, на лице появились морщины, которых Грегарио раньше не видел, кожа туго натянулась, волосы растрепались.

— Почему мы все еще живы? — спросила она.

Грегарио смотрел на необъятного черно-коричневого дракона, уплывающего на запад в свинцовом небе. От него нельзя было от­вести взгляд, как от прекрасного рассвета. Грегарио приходилось напоминать себе о необходимости дышать.

— Боже милостивый, — сказал он.

В ста футах от него Экреч довольно быстро пришел в себя, ему помогли другой состав крови и невосприимчивость к некоторым формам страха. Его холодный многослойный разум восстановился сразу. Он направил свои пахучие железы на боглинов, стоявших всего в нескольких шагах, и затрепетал крыльями.

Запах его гласил:

Истина.

Справедливость.

Разоблачение лжи.

Конец рабства.

Глава боглинов Эша корчилась, ее солдат почти касались кончики копий врага, но затем она все же вдохнула. Но обратного приказа не последовало. Могучая воля хозяина молчала. И она не стала сопро­тивляться дальше. Ее собственные пахучие железы повторили запах бывшего противника, а ныне господина. При следующем вдохе все боглины к югу от реки Кохоктон перешли на другую сторону.

Наверху, на горе, Тапио и магистр Никос сразу все поняли.

— С-с-сейчас-с-с, — сказал Тапио.

Никос, единственный магистр альянса, который не сталкивался с Эшем напрямую, бросил несколько простых заклинаний в относи­тельно беззащитных Стражей и боглинов, все еще нападающих на брод с востока. Их собственные заклинатели ответили, закрыли мно­гих щитами, но невероятная точность магистра Никоса позволила ему пробиться сквозь эти щиты. Заклинания слились воедино, образовав цепочку силы, взорвавшуюся затем сотнями смертоносных нитей.

— Приберегу немного на щиты, — сказал Никос.

Иркские рыцари, чьи скакуны еще могли двигаться, понеслись вниз с горы. Это нападение показалось бы жалким по сравнению с мощью их более ранних атак, но Дикие, столпившиеся у подножия горы, лишились командира, ничего не понимали, и по их рядам только что пронеслась огненная смерть — рядом с шаманами еще остались нетронутые группки. Лишь Хукас Хелли держал своих ирков в строю, за огромной стеной щитов, но Тапио выбрал более легкую добычу, и его уставшие рыцари просто расширили дорогу, проложенную магистром Никосом и его подручными. Выжившие с правого фланга напрягали измученные мышцы до предела, бежа­ли на север, прочь от реки и дороги, вслед за Тапио.

Никос и магистры бежали последними, их прикрывали Билл Редмид и дюжина повстанцев с бесполезными луками — стрелы давно кончились. Мечи и топоры они держали в руках, но звуки сражения стихали.

Солнце поднялось уже высоко, на востоке колокол бы отбил де­сять часов. Боглины были так же измучены, как повстанцы, Стражи стояли рядами, опустив гребни, и смотрели на последних выживших из арьергарда союзников, устало бредущих по собственным былым позициям. Никос не сотворил самое могучее заклинание, к которому подготовил свой разум, — после этого у него не осталось бы сил на щиты, а он был полон решимости дорого продать свою жизнь.

Никто не тронул их. Битва при Кохоктоне закончилась не славой, а безмолвием и усталостью. Тишину нарушали только крики ране­ных, но молчание мертвых казалось громче. Биллу Редмиду при­шлось подгонять своих людей, как хозяину — рабов, все рыцари Тапио спешились и вели своих бедных, спотыкающихся зверей в по­воду, Никос был бледен, как труп, а Квокветхоган ковылял на чет­вереньках, как животное, вывалив язык. Никос попытался погово­рить с ним, чувствуя вину и стыд за то, что израсходовал столько чужих сил. Он очень боялся, что повредил разум великого мага.

— Долго мы будем идти? — спросил Билл Редмид у Тапио.

Тапио посмотрел на своих рыцарей, шагающих по светлому лесу с огромными лосями в поводу, и ответил:

— Пока какое-то из животных не падет.

— Пресвятая Троица! А если я паду первым?

— Я тебя брош-ш-шу. — Лицо Тапио застыло.

К югу от Кохоктона союзная армия волновалась. Колонна, вы­шедшая в темноте, не подозревала, что дракон улетел. Волны исхо­дившего от него ужаса им хватило. Арьергарду было ненамного лучше. Моган шла, глядя перед собой пустыми глазами, лишившись своего перьевого плаща. Гэвин потерял обеих лошадей и всех ору­женосцев, он держался рядом с ней, хлюпая латными башмаками по жидкой грязи, в которую отступление его армии превратило тропу. Впереди шла Тамсин, она потратила столько сил, что не стала наво­дить на себя колдовскую красоту, как делала обычно. Сэр Грегарио вел свою лошадь и прикидывал, не снять ли поножи и латные баш­маки и не бросить ли их ржаветь.

А боглины радовались. Экреч не только одержал победу, но и утроил численность своих бойцов. Вслед за разбитой союзной армией строем шагала фаланга свободных боглинов, непобежден­ных, невредимых и готовых, если потребуется, спасти армию.

Гэвин обернулся на них. Он старался не задавать вопросов. Он потерял Тапио, и магистра Никоса, и цвет альбанской кавалерии. Наступил темный час, пусть и освещенный солнцем, но толпы бо­глинов бодро маршировали, их копья ярко сверкали. Их определен­но было больше, чем накануне вечером.

Он пытался осмыслить это, когда Яннис Грацис подъехал к нему, ведя за собой вторую лошадь.

— Господин граф, ваша лошадь.

— Отдай Тамсин, — сказал Гэвин.

Она слишком устала, чтобы протестовать. Она даже не смогла сесть на лошадь без помощи юного Грациса. Устроившись в седле, она всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Любимый мой.

Под копытами ее лошади из листвы рванула трава. Горы покры­вались ковром полевых цветов.

Она дернулась, как будто на нее напали, но лицо ее осветилось.

— Он жив! Они живы!

Сердце Гэвина забилось сильнее.

Глава 9

ХАРНДОН — КОРОЛЕВА ДЕЗИДЕРАТА

Далеко на юге, на верфях реки Альбин, грузили сотню речных лодок и барж. За погрузкой наблюдали королева и ее офицеры, которых прикрывала шеренга стражи.

Сэр Джеральд Рэндом пытался уговорить свою королеву:

— Миледи, здесь безопаснее для вас.

— Здесь чума. Нет, сэр Джеральд. Здесь тоже небезопасно. Это последняя попытка, последний удар. Я слишком сильна, чтобы пря­таться в замке, но я бы пошла, даже будь я самым жалким из своих лучников.

— Тогда я могу только пожелать, чтобы мне разрешили сопрово­ждать вас, — с горечью сказал сэр Джеральд.

— Сохраните мой город. Спасите мой народ, чтобы было кому радоваться победе.

— Победа обойдется дорого. У нас останутся городские стены и горстка людей. Начался голод, и чума снова распространяется.

Когда последнего орденского скакуна завели на лодку, к короле­ве подошел приор Уишарт.

— Я оставлю вам пятьдесят рыцарей. Больше не могу. Это почти половина моего ордена.

Королева взяла сэра Джеральда за руку.

— Только вам я могу это сказать, — прошептала она. — Лучше потерять Харндон, чем потерять все. Вы арьергард, сэр рыцарь. Удер­житесь, если сможете.

У него за спиной орал мастер Пиэл, командуя подъемом неверо­ятно тяжелого бронзового ствола. Приор Уишарт положил руку королеве на плечо.

— Мадам, пусть вы командуете арьергардом, я прошу вас поехать с моим авангардом. Нас немного, но у нас есть запасные лошади, и я боюсь за Лиссен Карак. Боюсь всего: предательства, осады, бит­вы, магии. Пожалуйста, отпустите меня.

Она странно посмотрела на него и сжала его руку.

— Подождите, милорд. У меня есть план для вас. И вы позаботи­тесь о моей крепости в Лиссен Карак.

— Стой! — крикнул мастер Пиэл.

Двести человек остановились, тяжелый канат примотали к столбу. Старый мастер спрыгнул на палубу и осмотрел бронзовый ствол.

— Бросай!

Мужчины крякнули, смазанные салом блоки завизжали, прини­мая на себя огромный вес. Бычья кожа и холстина, удерживавшие ствол, застонали, и вся конструкция повернулась на палец, на вто­рой. Проворный подмастерье взял острый нож и, повинуясь кивку мастера, принялся разрезать веревки. Ствол опустился на ладонь, подмастерье перерезал очередную веревку... так груз и спускался короткими рывками, пока не коснулся палубы и не замер, прижимая огромную баржу к воде. Судно осело со скрипом, и кое-где между досками показалась вода.

Королева подошла к мастеру Пиэлу, который стоял на палубе и смотрел, как подмастерья освобождают бронзовый ствол от хол­стины. Пушка была украшена ручками в виде дельфинов, а дуло оформили как ревущую пасть дракона. Вокруг казенной части был выбит девиз Ultima Ratio Humanum^[3].

— Долго еще, Пиэл?

— Еще семь. Простите, ваше величество. Здесь нельзя торопиться.

Ее капитан Ранальд Лаклан что-то тихо сказал своей жене Ре­бекке. Она кивнула и подошла к королеве.

— Ваша милость, речной конвой уже очень велик. Сэр Ранальд предлагает авангарду воспользоваться приливом и уйти. — Она по­смотрела на мастера Пиэла, который наблюдал, как ученики прове­ряют, цела ли люлька для пушек. — И просит вас отпустить приора.

— Я сама так думаю, леди Альмспенд. Ой, леди Лаклан!

Она вернулась к своим офицерам. Остановилась поцеловать сына в лоб, а затем обратилась к первым людям города:

— Дамы и господа. Я собираюсь выступить сегодня. Расскажите мне о цене этого решения.

Приор Уишарт указал на баржи.

— Существует немалый риск поражения. Так или иначе, мы долж­ны опасаться, что враг попытается разделить нас, оставив сэра Гэ­вина к северу от реки, а нас — к югу и разделавшись с нами по от­дельности. Любое разделение нас ослабит.

— Мы станем еще слабее, если придем слишком поздно и увидим, что Лиссен Карак пал. Господа, это очень похоже на события двух­летней давности. Возможно, та война была всего лишь репетицией. Но на этот раз мы лучше подготовлены: налажено снабжение, обуче­ны люди. Выступаем. — Она посмотрела на Бекку Лаклан: — Где граф Приграничья?

— Ваша светлость, он двинулся на запад два дня назад. По ры­ночному тракту.

— Тогда он будет в Лиссен Карак или достаточно близко. Разу­меется, он нас прикроет.

Уишарт пожал плечами.

— Ваша светлость, все это довольно рискованно. Мы полагаемся на... удачу. И волю Божью.

— Я верю в Божью волю. Авангард выступает немедленно. Телеги уходят пустыми. Я ожидаю, что они доберутся до Лорики вечером и минуют шестой мост завтра.

План простой по сути, но сложный в деталях, как всегда и быва­ет. Обоз ехал по суше пустым, чтобы оказаться у седьмого моста одновременно с речными судами. У королевы было маловато вой­ска — только гвардия и орден. Рыцари уже отправились на север с графом Гаретом и ее братом, принцем Танкредом. Созвали опол­чение. Кое-кто только что вернулся домой с последней войны. Со времен великой битвы на севере, тридцать с лишним лет назад, ополчение не собирали дважды за одно лето.

— Самое ценное окажется на реке, и некому будет это защи­тить, — сказал сэр Джеральд.

— Так и будет. «Боится она своей судьбы, ее заслуги вздор, и не получит без борьбы победу иль позор»^[4]. Вперед!

Один за другим ее капитаны отсалютовали. А потом уплыли, угребли, уехали или ушли. Оставшись одна, она быстро подошла к приору Уишарту. Он низко поклонился. Пожалуй, он был среди самых верных ее слуг, вместе с Джеральдом и Гармодием.

— Прошу прощения за то, что заставила вас ждать. Я разделяю ваши опасения. У меня есть письмо для королевских почтовых по­стов. Вы полетите как ветер.

— Я мог бы уйти еще час назад, — проворчал магистр.

— Но не с могущественным магистром, которого я пошлю на по­мощь нашей крепости, — улыбнулась она. — Смотрите, чтобы он дошел живым.

Менее чем через час сто опоясанных рыцарей ордена, их оруже­носцы и двести огромных боевых коней вылетели из ворот Харндона, звеня подковами по булыжникам. Горожане провожали вои­нов в черных коттах и алых сюрко. Среди них ехал одинокий че­ловек в плаще, маленький, не то что рыцари, без доспехов, закутанный в просторный черный плащ с восьмиконечным белым крестом.

Миновав первый мост, они помчались быстрее.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Габриэль стоял на стене и смотрел на дороги: восток, запад, север и юг. Арле выстроили на перекрестке.

— Врата откроются через семь дней, — сказал Майкл у него за спиной. — Или через десять, или семьдесят. Господи. — Он сцепил руки и оперся на парапет.

На равнине под Арле теснились палатки и землянки. Осенний воздух уже стал прохладным, дым сотни костров поднимался в не­бо, аккуратные ряды солдатских палаток уходили вдаль. Под самы­ми стенами лагеря были полны — тут обитали ополчение Арле и фа­ланга пугал, как Майкл именовал выживших после червей Некро­манта прямо в лицо. А еще были схоларии, их костры, коновязи, небольшой лазарет и огромный шатер офицеров, один из которых теперь стал соправителем императора.

Но за ними стояли ряды пустых палаток, ожидающих армию Изюминки, лагерь бывших наемников, где прекрасно проводили время и много спали ветераны войска Габриэля, лагерь, подготов­ленный для нордиканцев, где жили пятьдесят новобранцев, прибывших с севера и уже доказавших свое геройство, по крайней мере за пиршественным столом, лагерь для малого отряда Габриэля, еще один для гильдейских Харндона, место для вениканцев и беронцев и еще многие мили белой ленты, очерчивающей площадки для еще не установленных шатров и не разожженных костров. Белые ленты тянулись и тянулись на фоне черной земли, куда хватало взгляда.

— Том будет завтра? — спросил Майкл.

— Или послезавтра. Каждый день, пока он остается на западе, мы экономим дневной запас овса и сена. Все равно он близко. И мы оставим этот город голодным, если Изюминка не привезет припасы. Неважно. Она сделала все, о чем мы просили, и даже больше. Ее шевоше принес нам четыреста телег, полных зерна.

— Но голод все равно близко.

— Да, — подтвердил Габриэль.

Бланш вышла на узкий парапет, а за ней Кайтлин и сэр Георгий Комнин, ныне цезарь.

— А Изюминка? — спросил Майкл, глядя на горизонт. Комнин устроился между двумя зубцами и показал листок.

— Птица. Изюминка идет через Сан-Коломбо. Она сказала... — Комнин улыбнулся, — много интересного о волах. Говорит, что будет через пять дней.

— Прекрасно, — кивнул Габриэль.

Майкл повернулся так, что заходящее солнце осветило его лицо огнем.

— Мы идем по плану. О боже, Габриэль, я думал, что это невоз­можно. И если астрологи правы, у нас всего шесть дней. Но мы все равно успеваем.

— Это наш новый девиз, — отозвался Габриэль. — Превращаем невозможное в очень, очень трудное.

— Вышью это на знамени отряда, — засмеялась Бланш.

— Еда? — спросил ее Габриэль.

Она достала восковую табличку. Не восковую на самом деле. Из эбенового дерева, гладкого, как будто обожженная глазурованная глина, вот только глазурь была герметической. Мортирмир изгото­вил шесть таких табличек, они сообщались друг с другом, а запас невидимых страниц был неисчерпаем. Бланш листала эти страницы одним пальцем.

— У нас будет уходить около пятидесяти тонн еды в день.

— Пятидесяти тонн? — переспросила Кайтлин.

— С четырьмя сотнями повозок мы можем увезти только четы­рехдневный паек для армии, — тихо ответила Бланш.

— Куда увезти?

— Четыреста повозок, — покачал головой Майкл, — и все запря­жены лошадьми и волами, которые тоже едят.

— А плевать, — заявил Габриэль. — Обсчитаемся — сожрем жи­вотных. Спасибо, милая.

Майкл снова посмотрел на заходящее солнце и равнину.

— Итак, у нас есть семь дней и все больше солдат. Что мы делаем?

— Делаем? Будем тренироваться, как атлеты. Пока солдаты нас не возненавидят. — Он широко улыбнулся. — Мы не собираемся проигрывать, друзья мои. Все должно быть красиво. Так что будем тренироваться. Шесть дней. И все наши герметисты готовят множе­ство прекрасных сюрпризов...

— А что нам делать в седьмой день? — спросила Бланш и улыб­нулась, как будто зная ответ.

— А на седьмой день мы устроим праздник. Ну, я считаю, что нам нужен праздник.

Наступило утро. В Арле запели петухи.

Габриэль лежал в постели и смотрел на сияющее золото в своей здоровой руке. Он мог поднять ее и увидеть Бланш в темноте. С каж­дым днем после тяжелого боя свечение становилось ярче.

— Господи, — сказал он, а затем остановился, не произнеся бого­хульства, которое даже ему не показалось смешным.

Бланш пошевелилась, нахмурилась и проснулась.

— Габриэль?

— Мой господин? — Анна открыла дверь в спальню.

Габриэль поцеловал жену. Она не ответила так, как он хотел, а вместо этого очень осторожно оттолкнула его. Он попытался на­стоять, и она толкнула сильнее.

— Эй! — сказал он.

Она резко отвернулась и выругалась. Затем ее эффектно вырва­ло — залило все белье.

АРЛЕ — ИМПЕРАТРИЦА БЛАНШ

— Беременность. — Кайтлин покачала головой. — Хорошо бы жен­щинам заниматься только вязанием и чтением книг.

— Что, и мы на что-то годимся? — улыбнулся ее муж.

— Ничего не приходит в голову, — сказала бледная Бланш. — Мо­гу я немного побыть одна? Может, ты нужен императору?

Майкл вздохнул и вышел в кабинет. Перо мастера Юлия летало над пергаментом, император брился. На Павало Пайаме был вели­колепный алый шелковый кафтан и изумрудно-зеленые шелковые брюки, заправленные в желтые кожаные сапоги, отделанные золо­том. Он походил на императора гораздо больше, чем Габриэль. Мам­люк склонился над картой.

Майкл отодвинул деревянный стул от стены, когда объявили о появлении королевы Арле. Она была в мужской одежде: зеленые шоссы, простая коричневая котта, рыцарский пояс. Красивые рыже-каштановые волосы она коротко подстригла.

— Ваше величество, — официально поздоровалась она.

— Ваша светлость, — отозвался император, не вставая.

Мрачный взгляд Клариссы сменился широкой улыбкой.

— Можно еще раз? Мне нравится это слышать.

Все засмеялись. Майкл подошел к камину, налил себе подогре­того гипокраса и вернулся к мастеру Юлию. Взял стопку скопиро­ванных сообщений с меткой «Империя» и устроился в жестком кресле. Выпил примерно половину гипокраса.

— Готов? — спросил он императора.

— Валяй, — ответил Габриэль.

Альбинкирк. Сэр Шон. Неоднократные сообщения о появлении одайн к западу от Альбинкирка. Одайн в стоячих камнях. Немедлен­ный запрос о магистре.

Лиссен Карак. Аббатиса Мирам. Многочисленные заражения одайн в городах. Идет процесс проверки.

Контратака Аль-Рашиди сегодня вечером. Молитесь за нас. Че­тыре тысячи двести шесть рабочих, занятых на поле, им нужно жилье. Запрос военной поддержки.

Харндон. Дезидерата лично. Авангард Ранальда Лаклана на реке Альбинкирк.

Гармодий с Лакланом. Чума в Харндоне возникает редко. Сопро­вождает арьергард лично.

Принц Танкред. Резервная армия союзников движется на запад...

— Мы это приказывали? — Майкл поднял глаза.

— Нет, — ответил Габриэль. — У Гарета Монтроя есть собствен­ные мысли, и он не любит меня.

Майкл снова опустил взгляд.

...движется на запад. Южный берег Кохоктона, помощь сэру Гэ­вину. Одайн контролируют тварей в лесу. Соблюдается должная осторожность...

— Черт. Он сошел с ума? Он должен помогать Мирам в Лиссен Карак.

— Одайн движутся, — сказал Габриэль. — Значит, они тоже счи­тают, что врата откроются через шесть дней, — он мрачно засмеял­ся, — одайн ждет почти совершенно пустая земля. Возможно, по­следние три года войны были не зря.

— Будем надеяться, что Мирам сожжет их сегодня вечером, — заметил Майкл.

Бритва Анны дрогнула, и император поднял голову.

— Подумайте, как быстро отреагировал мятежник, — сказал он.

Морган Мортирмир резал яблоко на столе мастера Юлия, пу­гая его.

— Это был хаос, — сказал Морган. — Амальгама. Многоликая сущность из мужчин и женщин одайн, восставшая против воли. — Он поморщился. — Яблоко кто-нибудь будет?

— Ты о чем, Морган? — спросил Майкл. Он редко понимал моло­дого магистра, который пребывал так глубоко в своих мыслях, что говорил загадками.

— О, прошу прощения. Я имею в виду, что это сделал мятежник... умения, признаки и кое-какие возможности, которыми вряд ли бу­дет обладать воля.

— А ты откуда знаешь?

— Я поглотил последнего мятежника, — злобно ухмыльнулся Морган, — я знаю его воспоминания.

Как обычно, ответ Моргана ничего не разъяснил.

— Ладно, — согласился Габриэль, — просто примем это.

Анна сбрила ему бакенбарды, что-то пробормотала и протянула ему горячее полотенце. Он сел и поблагодарил ее. Вошел цезарь Георгий Комнин, поклонился собравшимся, ему поклонились в от­вет. Он налил себе чашку гипокраса и пролистал заметки Бланш и Сью о распределении припасов.

Майкл вернулся к донесениям и продолжил читать:

Сан-Батист. Жизель. Приняли репарацию от Митлы и отправи­ли в арьергард. Нет новостей о саламандрах. В пути.

Сан-Коломбо. Элисон. Четыреста пятьдесят одна телега в цело­сти и сохранности следует к цели. Авангард наверху. Три дня, если погода продержится. По саламандрам новостей нет.

— От Гэвина ничего? — спросил император.

— Сегодня ничего, милорд, — ответил Майкл.

— Всё, кроме записки от Изюминки, вчерашнее. Так что от Гэви­на вестей нет два дня, а на броде через Кохоктон была серьезная заварушка, — проговорил Габриэль. — Пора предположить, что он проиграл. Плохо.

— Практически гарантированно это так, — согласился Майкл. — Скажи мне еще раз, почему мы отпустили Гармодия и Дезидерату на юг?

— Потому что мы не можем позволить себе потерять Харндон. И потому что на самом деле я не командую королевой Альбы.

— Тебе не кажется... забавным, что сьер дю Корс — более надеж­ный союзник, чем королева Альбы?

— Нисколько, — ответил Габриэль. — Я дважды обыграл дю Кор­са, а Дезидерата все еще считает, что я ее подданный, а не наоборот. Я, например, женат на ее прачке. Нам повезло, что она вообще отве­чает на наши сообщения. Слушай, Майкл. Она суверенная королева. Несмотря на это, она считает себя главой альянса. По многим при­чинам. Я не могу отдавать ей приказы, но она поступает правильно. Расслабься.

— Но если бы она и Гармодий были в Лиссен Карак...

— Нам бы лучше спалось? Ну да. Но нам всем надо думать о жиз­ни после того, как врата откроются и закроются обратно. И есть еще вопрос, который никто не задал. Как долго врата останутся откры­тыми? Так или иначе, даже если мы победим, нам нужно будет есть, торговать, возделывать землю и вообще жить. Иначе зачем выигры­вать? У Гармодия свои планы, и у Дезидераты тоже. И, если честно, и у Тома, и у Изюминки, и, возможно, у Калли, и Макгилли. Даже Бланш... — И тут дверь в спальню открылась.

Мастер Юлий поднялся. Ему пришлось прерваться с появлением бывшей прачки королевы Альбы. На бывшей прачке был лиловый шелковый киртл и того же цвета шерстяное верхнее платье, отде­ланное белкой.

— Мой господин, — сказала она.

Габриэль улыбнулся ей.

— Я хочу сказать о своей бывшей госпоже, что она верна нам. Она очень явно осознает, кто именно удержал ее на троне и спас от ко­стра, и ничто, кроме смерти, не помешает ей участвовать в предстоя­щем бою. — Бланш поняла, что ее голос дрожит. В душе она остава­лась верной служанкой королевы Альбы.

Майкл встал и поклонился:

— Прошу прощения, ваше величество. Я... — он сделал паузу, — я просто боюсь.

— Мы все боимся, — сказал Габриэль. — Ищи в этом утешение. Именно страх скрепляет наш альянс. Мастер Юлий?

— Ваше величество, у меня есть сообщение от ваших звездо­четов.

— Продолжай, — сказал Габриэль.

Анна держала его камзол, Макгилли — шоссы.

— Ваше величество, они повторили свои расчеты и хотят сооб­щить результат непосредственно вам. Если вкратце...

— Слава богу, — сказал Майкл вполголоса.

Мастер Юлий покосился на него.

— ...вкратце, они более чем уверены в названной дате и времени. Они хотят обсудить возможные разветвления.

— Да, — сказал Габриэль.

— Когда, милорд? — спросил Юлий.

— Сейчас.

Майкл налил им обоим еще гипокраса.

— Напьюсь, как скотина, — пробормотал Габриэль. — Возможно, это лучший способ провести следующие пять дней.

Он протянул руку, чтобы взять чашку, простую чашку из крас­новатой глины.

— Пресвятая Дева Мария! — не сдержался Майкл.

На красно-коричневом фоне чашки рука императора светилась, как раскаленный металл. Все головы повернулись.

— Майкл! — одернула его Бланш.

— Черт. — Габриэль тоже посмотрел на свою руку. — Да.

— О боже, — сказал Майкл.

— Пожалуйста, не называй меня так, — возразил Габриэль.

Послышался нервный смешок. Пайам нахмурился из-за бого­хульства, а Кларисса громко расхохоталась. Смех прервался появ­лением магистров аль-Ширази и бин Маймума, свежих и хорошо одетых. Удивленный смехом бин Маймум развернул свиток, испи­санный уравнениями.

— Дамы и господа, — Габриэль взял у Макгилли шоссы, — как видите, я пока надеваю их по одному за раз.

Все, особенно ветераны, снова засмеялись.

Когда Анна и Макгилли принялись затягивать шнурки, он по­вернулся лицом к ученым.

— Прошу вас, начинайте.

— Ваше величество, — заговорил бин Маймум, — как вы и про­сили, мы повторили все наши наблюдения и подтвердили ранее вычисленное время, — он слегка поклонился Бланш, — как и проси­ла ее величество, мы нашли ошибки и рассмотрели их с учетом того, что мы теперь знаем о расположении врат. — Он посмотрел на своего спутника: — То, что последует дальше, больше похоже на теорию, чем на установленный факт.

Габриэль натянул узкий алый камзол. Капитан получил множество мелких ран, и левое плечо все еще горело всякий раз, когда он подни­мал руку. Макгилли дернул слишком сильно, и Габриэль скривился.

— Прекрати! Не вы, сэр. Макгилли, я не одна из твоих тупых овец, постарайся поосторожнее.

Горец покраснел. Анна подошла слева и ловко натянула узкий рукав, не задев больное место.

— Сила не всегда нужна.

— Все я делаю не так, — с горечью произнес горец и замер.

— Иди отсюда, — сказала ему Анна.

Макгилли выглядел испуганным, униженным и таким несчаст­ным, что Габриэль чуть его не пожалел. Но Анна была права. Он начал сам шнуровать камзол.

— Изложите свою теорию. У вас есть две минуты.

— Ваше величество, мы думаем, что врата будут открываться последовательно, через определенные промежутки времени, а не все одновременно. Последовательность неизменна и зависит от созвез­дия, которое властвует над конкретными вратами. — Ученый-яхадут подергал себя за волосы. Тревожился он не меньше Макгилли.

Габриэль перестал возиться с камзолом.

— Повторите.

— Есть по крайней мере семь врат, милорд, а вы сами утверждае­те, что их целых пятнадцать.

Габриэль кивнул и посмотрел на Моргана, который скрестил ру­ки на груди и закрыл глаза.

— Или двадцать два, — добавил тот.

— Госпожа Юлия проводила свои расчеты для единственных врат, местонахождение которых она знала точно, — сказал аль-Ширази.

— Лиссен Карак, — ответил Габриэль, почти довольный.

— Да, милорд. Это...

— Бога ради. То есть разница между Арле и Лиссен Карак состав­ляет около трех дней.

— Вы все правильно поняли. — Восточный ученый поклонился.

— Это нам на пользу, — сказал Морган.

— Как это? — не понял аль-Ширази.

Морган не открывал глаз.

— Не похоже, что эти врата приведут нас к Лиссен Карак, — ска­зал он, как будто это было очевидно.

— Ты хочешь быть властелином всех миров? — тихо спросила Бланш.

Габриэль закрыл глаза и погрузился в ту часть позаимствованно­го у Аль-Рашиди Дворца воспоминаний, где хранились его карты. Не совсем карты. Скорее это были маршруты паломничества, списки посещенных мест.

— Павало, — позвал он, — это же вы возглавили поход в утрачен­ную библиотеку?

— Да, — ответил Пайам.

— Вы видели... карты, графики, маршруты. — Габриэль не смо­трел на него.

— Да. Я их видел. Я запоминал их, запечатлевал в своем уме и от­давал своему господину.

Голос Пайама был густым и низким, но в нем слышался очень сильный, пусть и давно обузданный страх.

— Сколько им было лет? — спросил Габриэль.

— Очень старые, — сказал Пайам. — Такие же, как самые древние вещи в библиотеке.

Габриэль по-прежнему не открывал глаза.

— Когда немертвые напали на библиотеку?

— Еще до появления мятежника, — ответил Морган. — Да, Габри­эль. Эта игра идет уже очень много времени.

— Может ли Эш узнать, предположить или поверить, что у нас есть эти списки?

— Это зависит от того, считаем ли мы, что у мятежника есть со­юзники, — сказал Морган.

— Сколько всего нужно узнать, — расстроился Габриэль.

— Да, мой господин, — кивнула Бланш, — но теперь у тебя есть три дня, а раньше не было ни одного. — Она нерешительно улыбну­лась.

— Я, очевидно, глуп. — Георгий Комнин пожал плечами. — В чем дело?

Габриэль открыл глаза.

— А вот в чем, Георгий. Не все врата соединены между собой. Нельзя просто войти в одни врата и выйти в любом месте. Это как... морские порты, между которыми лежат разные моря. Довольно легко добраться до Галле из Ливиаполиса или до Генуи из Харндона. Да?

— Черт, — моргнул Майкл, — я думал, мы собираемся...

— Да, — сказал Габриэль, — я тоже надеялся, что мы просто вой­дем во врата и будем сражаться. Но это не сработает. У Аль-Рашиди были основные списки, теперь они у нас с Морганом.

Майкл ахнул, осознав, о чем идет речь.

— Мы идем в другие миры.

— Мы ведем туда самую большую человеческую армию с тех пор, как Аэций победил при Чалуне.

Повисла мертвая тишина.

— И у нас будет три дня, чтобы пересечь эти миры, найти пра­вильные врата, отбить их у союзников Эша и выйти к самому Эшу, — продолжил Габриэль.

— О боже, — сказал Майкл, но улыбнулся, потому что улыбался Габриэль. — Это же хорошо?

— Лучше, чем ни одного дня, — пояснил Морган.

Майкл смотрел на звездные карты, мало понимая, что видит.

— Но... нам же нужен ключ, чтобы открыть врата?

— Он у тебя, — ответил Габриэль. — По крайней мере, мы на это надеемся.

Бланш отвернулась, а Кларисса вздохнула.

— Очень много надежд, — сказала королева Арле.

ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ — АНЕАС МУРЬЕН

Анеас и мастер Смит не ложились дольше всех. Мертвых похоронили, за ранеными ухаживали со всем возможным тщанием.

— Когда придет Орли? — спросил Анеас. — Не хочу ждать.

Мастер Смит курил.

— Он должен прийти немедленно или не приходить вовсе. Но на самом деле он придет завтра, или Эш явится сам и заберет источник, и тогда у нас не будет сил его остановить.

Анеас кивнул и взял предложенную трубку.

— Или не придет, — продолжал мастер Смит. — Как только я на­строю источник на себя, Эш не сможет забрать его, не явившись лично. Орли должен нанести удар в ближайшее время. А благодаря вивернам мы можем наблюдать за его приближением.

— Он мог бы прийти сегодня вечером, — сказал Анеас. — Мы его сегодня не видели.

— Ты наделяешь его сверхчеловеческими способностями. Наш враг мог бы прийти сегодня ночью. В таком случае я бы оказался против него наполовину живым и, вероятно, погиб бы. Но через день или около того у меня будет безграничный колодец силы, более глубокий и полный, чем даже в Круге змея в Зеленых холмах. А да­же там, как ты помнишь, наш враг не хотел сражаться со мной.

. — Колодец? — От усталости Анеас не боялся задавать вопросы дракону.

— Что-то вроде того. Это скорее совпадение эстетики и силы, но ты можешь думать об этом как о колодце. — Мастер Смит потянул­ся за трубкой. — Прикрой меня еще на один день.

— Сколько угодно ради шанса скрестить мечи с Кевином Орли. — Анеас прищурился, его глаза блеснули в сумерках.

Мастер Смит мрачно улыбнулся.

— Людям нужен отдых. Они понесли потери, и, насколько мне известно, люди тратят время на скорбь. И это к лучшему.

— Драконы не скорбят? — спросил Анеас.

— По моему опыту, среди драконов редко возникает близость, которая необходима, чтобы скорбеть. Мы больше привыкли радо­ваться. — Мастер Смит выпустил превосходное кольцо дыма прямо в луну.

— Ты не останешься?

— Могу остаться, — сказал мастер Смит после долгой затяж­ки. — Я все еще слаб и тяжело ранен. Тело, которое ты видишь, сделано из глины. Я не могу стать драконом, я умею летать не луч­ше... тебя. Только прихоть подменыша дала мне возможность вы­жить. Если бы я всего лишь удержал это место, я бы все равно по­служил вам.

На залитый лунным светом пляж вышла Ирина.

— Нам? — переспросила она. — Разве мы не твои инструменты, мастер дракон?

Мастер Смит снова глубоко затянулся и передал ей трубку.

— Я очень стараюсь относиться к вам как к союзникам. Я боюсь вас, но не ненавижу. На самом деле вы мне очень нравитесь.

— Особенно я?

Анеас переводил взгляд между ними. Он почувствовал странную ревность — он знал Ирину достаточно хорошо, чтобы понять, что она флиртует.

Дракон тихо рассмеялся.

— Иногда, — признался он. — Я часто восхищаюсь дочерями че­ловеческими.

— Так, что твое дьявольское семя посеяно по всей Новой зем­ле. — Она передала трубку Анеасу, достала из сумки фляжку, вы­дернула зубами пробку и протянула фляжку дракону.

Он понюхал и выпил.

— М-м-м. Засахаренное вино. Да, Ирина. Признаюсь. Мне достав­ляет удовольствие давать людям оружие, необходимое им для вы­живания.

— Свою кровь.

Он пожал плечами.

— Постоянно взращивал и укреплял ее, особенно на севере стра­ны, — продолжила Ирина.

Анеас задержал дыхание.

— Пока она не достигла пика величия в семье Мурьен.

Дракон сделал еще один глоток и передал бутылку Анеасу.

— Браво.

— И твои враги ничего не заметили. Они упустили эту твою уловку, и ты тысячи лет играл в игру родословных и королей. Эш думал, что ты собираешь союзников для войны, а ты разводил их, как скаковых лошадей. Раса воинов-колдунов. Или две, или три.

— Как так вышло, что ты не стала императрицей? — спросил мастер Смит.

— Я все делала правильно. Вот только ты победил. Ты справил­ся так хорошо, что твое орудие теперь опаснее тебя самого.

Анеас стоял молча. Он передал вино Ирине, которая сделала большой глоток и протянула фляжку мастеру Смиту.

— Вино очень хорошо сочетается с трубкой, — сказал он изви­няющимся тоном. — Ирина, даже если я соглашусь со всем, что ты сказала... разве ты не согласна, что это не принесло людям вреда, но принесло пользу?

Она глотнула вина.

— По-моему, мы уже должны были все допить.

— Не ограничивай меня в маленьких хитростях, — улыбнулся дракон.

— Гауз Мурьен с тобой не согласилась бы. Не так уж приятно быть племенной кобылой.

— Моя мать не была ничьим орудием, — горячо сказал Анеас.

— Сколько других пострадало? — спросила Ирина.

— Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы это сделал, — от­ветил дракон. — У людей есть собственная воля. Гауз никогда не была моим орудием.

— Мы для тебя просто породистые лошади, — вдруг сказал Ане­ас. — Господи...

— Вы сами делаете это с собой, — Смит посмотрел на далекие звез­ды, — а у меня получается намного лучше. Анеас, прежде чем ты при­ступишь к обвинениям, раз уж отцеубийца разгадала мой скромный план, могу ли я заметить, что и без меня врата бы открылись, но в Аль­бе было бы не больше одаренных магов, чем в Этруссии или Галле.

Он вдохнул запах сосен. Трубка почти погасла.

Лунный свет озарил его бледное лицо и темную бороду, и на мгновение он показался демоном.

— И да, Ирина, я нахожу тебя привлекательной. Даже твое... сия­ние. — Он поклонился. — Я не стану больше вмешиваться. Анеас, я останусь здесь, пока не выздоровею или пока альянс не придет в отчаяние. Я прошу тебя защитить меня от нашего общего врага, пока я слаб.

— И что нам делать? — спросил Анеас у Ирины. Он запретил себе думать о своей семье как о племенном стаде. При этой мысли его мать улыбнулась бы. Или сплюнула.

Ирина посмотрела Анеасу в глаза, но первая отвела взгляд.

— Надо убить Орли. Я буду спать спокойнее, зная, что он мертв. Можем ли мы победить его?

Анеас пожал плечами.

— Мы уничтожили очень много лодок, и он, должно быть, шел прямо за ними, если может атаковать скоро. Мастер Смит настаива­ет, что, если Орли не нападет в ближайшее время, контроль над колодцем будет перехвачен.

— Значит, либо он нападет сейчас, пока шансы равны, либо ни­когда, — сказала Ирина, допивая вино. — У нас почти нет часовых.

— Просчитанный риск, — сказал Анеас. — Тессен и Льюин могут не спать.

— А если он придет и мы его победим?

— Я не решаюсь давать советы в такой запутанной ситуации, — ответил мастер Смит, — но я бы предложил идти на юг, когда опас­ность минует. И найти... Тапио.

Дракон замер, как будто нюхая воздух.

— Тапио примерно в ста пятидесяти лигах отсюда, плюс-минус болото. Пойдя на юг, вы найдете его.

Анеас заморгал. Он засыпал стоя, голова сама опускалась на грудь.

— Десять дней пути?

Смит улыбнулся нечеловеческой улыбкой.

— Или не так много. Спроси меня при свете дня. Тебе нужно по­спать. Даже мне нужно поспать. Спокойной ночи.

Ирина поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи, дракон, — сказала она.

Он рассмеялся, но только тогда, когда оказался далеко на берегу.

— Ох, — сказал он темноте, — какие же мы, смертные, дураки.

Позади него Ирина обняла себя за плечи. Осенний воздух был прохладен.

Анеас посмотрел на нее.

— Ты бы...

— Пошла спать? — Она наклонила голову набок. — Так странно. Всего три недели назад я купалась каждый день, иногда дважды, и я была очень внимательна ко всем мелочам, даже привередлива. И осторожна. И безжалостна, потому что думала, что так нужно.

Она посмотрела на звезды.

— Я за эти недели узнала больше, чем из всех на свете свитков и книг. И все равно мне очень страшно.

Она подошла к нему, и он вздрогнул, положила руку ему на за­тылок и так прижалась губами к его губам, что их зубы стукнули друг о друга.

Анеас мгновенно проснулся. Сердце заколотилось в груди.

У нее был привкус вина и гвоздики. По гвоздике он понял, что она заранее решила поцеловать его. Это обнадеживало. И очень на нее походило.

Он гладил ее спину, пока она ощупывала языком его рот, и ста­рался не думать. Она совершенно не умела целоваться. Вообще. Она была неуклюжей, как его первый любовник. И храброй. А еще она была женщиной.

— Нет, дурочка. — Анеас засмеялся.

— Ой. — Она отпрянула. Глаза у нее сверкали. — Извини. Я долж­на была попробовать.

Он смотрел на нее, освещенную луной.

— Я такая глупая...

— Помолчи.

— Нет, ничего. Я думала, может быть...

— Ирина!

— Прости, — сказала она, отступая назад.

«Неужели ты такая умная, что стала совсем дурой?» — мог бы спросить он, но у него хватило ума промолчать. Вместо этого он осторожно коснулся ее губами. Она раскрыла глаза и чуть не сдела­ла шаг назад, но потом вернулась. Покачнулась.

— Ой. — Она вырвалась на свободу.

Анеас поклонился и ухмыльнулся.

— Ой, — снова сказала она.

— Что, разыграем в кости Смотрит на Облака? — спросил Анеас.

— Нет, — хихикнула Ирина и покачала головой. — Разве мы не должны стоять на страже?

— Я бы так и несколько страж простоял...

— Правда? — Ирина снова поцеловала его. — Нет. Я бы не заме­тила дракона. Чертово тело. — Она отошла. — Нет уж, я не собира­юсь проигрывать Кевину Орли потому, что вдруг научилась цело­ваться.

Анеас рассмеялся.

— Я только что обнаружил, что ненавижу его не сильнее всех. Но я его убью.

Ирина собиралась уйти, но остановилась и оглянулась.

— Но я убью его первой. А теперь мы на страже.

Анеас рассмеялся про себя, когда она ушла на свой пост. Он ощу­щал вкус гвоздики во рту и думал о Рикаре Фитцалане. И о том, что такое — быть герцогом Фракейским.

РИДСДЕЙЛ — СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Ридсдейл считался западной границей Альбы. Ни один королевский указ за пределами Ридсдейла ничего не значил, а слова «на запад от Ридсдейла» означали — Дикие. Впрочем, иногда этой фразой описывали чью-то неправоту или идею, слишком безумную, чтобы ее можно было рассматривать всерьез.

Стена проходила через Ридсдейл. Интересное это было место. Ридом назывался небольшой ручей с ржаво-красной водой, который вытекал из крупного месторождения железа в Лакхеде и почти неза­метно вливался в Кохоктон. Местность к западу от Стены представ­ляла собой сплошные холмы и болота, и только дорога императрицы Ливии, сложенная из нескольких слоев камня на горе щебенки, шла на запад через хребты на южном берегу Кохоктона, вплоть до Дайксдейла, где Ливия проиграла сражение, потеряла легион и утратила желание завоевать Новую землю почти две тысячи лет назад.

На Стене в Ридсдейле сохранились башни через каждую милю. Иногда в них располагался небольшой гарнизон из ополченцев. Тут же стояли высокие ворота с тремя башнями. Их перестраивали раз двадцать, а большую мраморную статую императрицы снесли, зано­во воздвигли и обезглавили, а потом бесчисленное количество раз приставляли ей головы разных монстров или чиновников. Камен­ный плащ разбился, и его осколки походили на крылья, так что местные звали ее Ангелом или Крылатой Ливией. Влюбленные пары приходили потрогать ее, и каменные ноги в древних военных сан­далиях вытерлись до гладкости. К железной решетке центральных ворот, огромной и очень внушительной, привязали тысячи локонов, так что в осенних сумерках она казалась меховой. Предприимчивые кавалеры взбирались на верхние ступени, чтобы доказать свою лю­бовь.

За воротами, примерно в тридцати шагах к востоку от Стены, тя­нулась дорога, крепкая, с водосточными желобами, мильными стол­бами и полуразрушенными почтовыми станциями. Когда-то в Ридсдейле был большой военный мост, последний мост через Кохоктон. Его сломали при старом короле, но быки еще стояли. С другой сто­роны Стены тоже шла дорога, а сама Стена была высотой почти пят­надцать футов. В мирное время она отлично сдерживала овец.

Граф Западной стены подъехал на закате в сопровождении сэра Грегарио и шести сотен рыцарей и пехотинцев. Остальная часть армии растянулась на десять миль, а он поскакал вперед, чтобы от­крыть ворота и посмотреть, можно ли найти в городе хоть что-ни­будь. например горячую еду или место в казарме. Его люди были на последнем издыхании, они еле шаркали по дороге, глаза у всех вва­лились. Прошло полтора дня, после того как Эш в ярости спустился с темных небес, и с тех пор армия не останавливалась. Командир гнал их вперед, в ужасе от мысли, что великий дракон вернется и прикончит их, пока они будут беззащитны.

На башнях и воротах стояли люди. Ополчение Ридсдейла в крас­но-коричневых шерстяных плащах поверх побуревших кольчуг, су­ровые люди, которые жили на границе и видели больше боев, чем все ополченцы в стране. Их было всего несколько сотен, но их хоро­шо смазанное снаряжение и начищенные мечи позволяли Гэвину надеяться на лучшее.

— Милетт, милорд, — сказал седовласый мужчина в красивом этрусском шлеме-шапели. — Я тут капитан, Ральф Милетт меня зовут. У меня есть шестьсот верных людей, да еще тысяча в городе, но у них оружия нет, и они годны только копать — фермеры всякие, да новички с востока.

Милетт произнес слово «восток» как ругательство.

Сэр Гэвин оглянулся на ворота.

— За мной идут больше десяти тысяч солдат, капитан. Среди них есть Стражи, боглины и ирки. Я ожидаю, что моих союзников при­мут достойно.

— Не здесь, — сказал мужчина в красивой кольчуге.

Раздалось ворчание.

Зеленый граф осадил лошадь.

— Послушайте, — сказал он. — У меня вообще есть армия только потому, что Стражи, и медведи, и боглины, и ирки сражались как львы. Мы выдержали шесть сражений за три недели. Кто-то из вас, фермеров, понимает, что это значит?

— Не надо нас оскорблять, — сказал Милетт. — Здесь много доб­рых людей, которые сталкивались с Дикими.

— Ни одно чертово чудовище не минует эту стену, — поддержал его кто-то.

— Захлопни пасть, Роб Хьюитт, — сказал капитан.

— Нас убьют, — ответили ему. Остальные закивали.

— Послушайте, господа, — сказал Гэвин. — Мы союзники. Мы сражаемся с врагом вместе.

— Чудовища — враги нам, — отозвался первый. — А ты кто вооб­ще такой?

— Я — граф Западной стены. А ты?

— Я свободный фермер по имени Роб Хьюитт, и я не подчиняюсь ничьим приказам. Чудовища человеку враги, а сатане пособники. — Он посмотрел вокруг. Гэвин понимал, что его все поддерживают.

— Что ж, мастер Хьюитт, я командор королевы на западе, а также лорд этих земель...

— Лорд? Да в задницу...

— Заткнись, Роб, — сказал кто-то.

— Так повстанцы говорят, — заметил капитан.

— Пусть продолжает, — велел Гэвин и спешился. Его встревожен­ный оруженосец тоже спешился и взял лошадь.

— Ты явился сюда и раздаешь приказы. А я говорю, вали в свой замок и оставь нас в покое. Нам не нужны такие, как вы.

Хьюитт стоял на месте, уперев руки в бока. Люди закивали. Гэвин поджал губы.

— Мастер Хьюитт, десять тысяч человек и монстров сражались последние шесть недель, чтобы вы спокойно пахали землю...

— Хрень полная. Мы сами себя защитим, без тебя.

— Они идут по этой дороге, — продолжал сэр Гэвин. — Я ожидаю, что вы накормите их и поможете им построить лагерь.

— А платит кто? — спросил Хьюитт. — Я никого кормить не ста­ну. Золото покажи сначала.

Капитан ополчения явно расстроился.

— Мой господин... — начал он.

— Нет уж, никаких господинов. — Хьюитт помахал людям, сто­явшим позади него. — Правда? Никаких тварей и никаких лордов.

Гэвин двинулся вперед. Теперь у ворот собралась уже целая тол­па: ополчение, альбанские рыцари и оруженосцы. За Гэвином после­довали сэр Грегарио и еще дюжина человек. Хьюитт стоял на месте.

— Я приказываю вам пропустить нас, — строго произнес Гэвин.

— Отвали. К северу от реки есть еще одна дорога, — сказал Хью­итт, — и никаких ферм.

— Это измена, — заметил Гэвин.

— А что мы видели от твоего королевства? — Хьюитт пожал пле­чами. — Только войну и чуму. Хочешь пустить за Стену монстров? Ты предатель. Все, что здесь есть, мы сами сделали. Мы, а не ты.

— Каждый рыцарь, умерший за последний год, умер за тебя, дурак. Каждый рыцарь, каждый лучник, каждый ирк и боглин, погибшие в сражении за альянс, погибли за вас. И ты ничего не делал. На тебе этрусский шлем, оплаченный королем, меч твой из Харндона, стену выстроила Ливия, а не ты. Дороги содержит коро­лева.

— Слова, — сказал мужчина. — Все это слова.

Все больше и больше рыцарей теснились у ворот. Оружия пока не доставали. Гэвин стоял вплотную к Хьюитту.

— Если я прикажу своим рыцарям взять ворота, — сказал Гэ­вин, — вы все умрете.

Хьюитт обнажил меч.

— Многие из вас тоже умрут, — Хьюитт поднял меч и угрожающе наставил его Гэвину в грудь, — и ты первый.

Гэвин отобрал у него меч. Он схватил лезвие левой рукой и вы­вернул кисть ополченца, выдернув оружие ладонью в стальной пер­чатке. Правой он ударил в кольчужное плечо и без особых усилий швырнул Хьюитта на землю.

Мечи покидали ножны.

— Не такого я ждал в первом вольном городе Альбы. — Гэвин приставил острие меча к горлу поверженного. — Предательство и не­благодарность.

— У нас не все такие, — сказал капитан Милетт. — Простите, милорд.

— За нами идет армия из миллиона монстров во главе с драконом размером с ваш город. Миллион, капитан. Когда наступит утро, посмотри на запад. Посмотри на столбы дыма, что поднимаются из земли. Наш враг с помощью магии создал огненные горы. Это наш общий враг. Все свободные народы объединились. Мир балансиру­ет на острие ножа. — Гэвин посмотрел на человека у своих ног: — Я без колебаний перережу все население вашего города, чтобы предотвратить поражение в войне. Это понятно?

— Да не может такого быть...

— Тем не менее так оно и есть. Давайте условимся, господа. Мои люди возьмут под контроль ворота. Потом мы разобьем лагерь, а вы принесете еду. Если еды не хватит, мы возьмем ее сами. У меня нет времени на нежности, поэтому я убью любого, кто встанет у меня на пути. И, капитан, если вы стерпите эту измену, вы станете моим личным врагом. Вы отвечаете за своих людей лично. Я оставлю ма­стера Хьюитта и двадцать его дружков в заложниках. Возьми этого человека, — велел он Грегарио.

— С удовольствием. Вставай, предатель.

Рыцари Альбы и Брогата быстро шли через ворота. Было видно, что ополченцы думали о драке, но думали слишком долго, пока везде не оказались рыцари в доспехах.

— Я надеялся найти здесь друзей, — резко сказал Гэвин капита­ну. — Не заставляйте меня думать о вас как о покоренных врагах. Мне нужна еда для десяти тысяч человек.

— Милорд, — сказал капитан, — никто не отдаст свою еду добро­вольно. Иначе зимой мы будем голодать.

— Зима будет тяжела для всех. А если Эш победит, будет еще тяжелее.

— Сладко поешь, — выплюнул обезоруженный ополченец. — А чего сам себе еду не растишь, благородный?

Гэвин не слушал его.

— Еда, — велел он. — Около двадцати тонн.

— Двадцать тонн? — Милетт побледнел.

— Пятьсот голов крупного рогатого скота и пять тонн зерна, — сказал Гэвин.

— Вы нас разорите!

Гэвин пытался сдержаться. Он слишком устал, чтобы даже дви­гаться. Поэтому он оглянулся на двоих своих выживших оруженос­цев и отряд сэра Грегарио, которые уводили дюжину ополченцев и Хьюитта.

— Еда, — отрезал он. — Прямо сейчас.

Вскоре прибыл обоз, а затем и армия. Несмотря на потери на бродах, обоз спасся. Ставили шатры, разводили костры из дров, привезенных испуганными йоменами на тяжелых телегах. С обозом появилось ополчение Брогата, а также альбанские и морейские ко­пейщики и фракейские ветераны, которые шли с Деметриосом, а те­перь отбывали наказание за измену армии запада. Ленты гильдий Лорики когда-то были ярко-фиолетовыми и золотыми, но так по­блекли за долгую кампанию, что цветом напоминали осенние ли­стья. За морейцами шли медведи клана Длинной Плотины, которых теперь вели Каменный Топор и Бузина. У медведей болели лапы и слезились глаза, но, почуяв запах съестного из-за Стены, они за­рычали. Небольшая кучка местных жителей смотрела, как они вхо­дят, и посмеивалась. Затем явились Стражи во главе с Моган.

Над ними никто не пытался глумиться. Стражи излучали страх, и толпа просто растаяла. Моган коротко обняла сэра Гэвина и увела своих в два отведенных для них каменных амбара.

Ирки Н’Гары вошли в город, высоко держа головы, сверкая брон­зовыми кольчугами, а перед их строем ехала Тамсин. Но толпа уже разбежалась, и некому было их увидеть, поприветствовать или про­клясть. Ирки размещались в шатрах: умерло достаточно народу, чтобы шатров хватало всем.

— Тридцать дней отступления, и мы не потеряли ни единой те­леги, — сказал Гэвин.

Сэр Грегарио впервые за несколько недель снял доспехи. Он только неопределенно пожал плечами и откусил еще кусок жареного мяса.

— Ммхф, — сказал он, держа в руках уже четвертую тарелку.

Они сидели в огромном зеленом шатре сэра Гэвина, обшитом зеленой шерстью и отапливаемом жаровнями с углем.

— Прости?

Грегарио вытер рот.

— Я хотел сказать, что мы не так уж плохо справились.

— Я потерял почти половину армии.

— Или сохранил больше половины армии, — криво усмехнулся Грегарио, положил еще кусок говядины на хороший белый хлеб и съел. — Одежда уже высохла. Какие у нас планы?

Гэвин вытянул ноги в сапогах.

— Нам нужно торопиться. Для герметической защиты у нас оста­лись Тамсин и какие-то университетские неудачники, так что сра­жаться мы не можем. Нужно как можно скорее уйти под защиту стен Лиссен Карак.

— Через мост? — спросил Грегарио.

— Да, — сказал Гэвин.

— Значит, нам нужно дойти до моста быстрее врага.

— Да, — подтвердил Гэвин. — И нам нужно найти Тапио. Я наде­ялся убедить ополченцев положить доски на опоры старого моста.

— Это вряд ли. — Грегарио нахмурился.

Сэр Гэвин кивнул, соглашаясь.

— Пусть поспят несколько часов, поедят еще раз, и выступаем.

Он все еще зевал, но достал пенал и стал писать сообщение. Ему пришло в голову, что он опоздал почти на тридцать часов с сообще­нием о битве при броде и что многих это явно напугало.

В голову ему кое-что пришло, и он разбудил Грациса.

— Прости, парень, — сказал он.

Морейский оруженосец выглядел как безглазый крот, вытащен­ный на свет.

— М-м-м?

— Найди леди Тамсин. И одну из имперских птиц. Как можно скорее, а потом снова можешь дрыхнуть.

Если Тамсин и спала, она не подала виду. Если ее и беспокоило то обстоятельство, что от гибели армию защищала только ее сила, этого она тоже не показывала.

— Гэвин? — тихо позвала она и, пригибаясь, вошла в шатер.

Он встал и поклонился.

— Простите, что разбудил вас, ваша милость, — сказал он. — Мо­жете ли вы заколдовать птицу, чтобы она нашла Тапио?

Она задумалась только на мгновение.

— Да.

— Тогда у Тапио будет птица. И он сможет нам писать. И Алкею, и Габриэлю.

Гэвин постучал по зубам пером, Тамсин рассмеялась, материн­ским жестом протянула руку и вытерла чернила в уголке его рта.

— Ты как ребенок, который объелся ягодами.

— Черт. — Гэвин посмотрел на чернила, а затем умолк и позволил Сказочной Королеве волшебством убрать пятно. — Приятно, что я все еще могу быть забавным.

— Немного поспишь, и к миру вернутся краски, — улыбнулась она.

— Правда?

— Ну, лучше думать так, чем наоборот.

Когда явился курьер с огромной черно-белой птицей на руке, Тамсин долго говорила с ней, а В.13 наклоняла голову набок, будто слушала.

— Она понимает? — спросил Гэвин. — И что отвечает?

— Она хочет еще курицы. В основном это все, что они говорят, если честно.

Вошел и поклонился Грацис.

— Капитан Редмид хочет видеть вас, милорд.

Вошедший Харальд Редмид кланяться не стал.

— Враг прошел броды. Все войско идет на восток. Сегодня утром какие-то боглины пересекли брод и пощупали арьергард. — Он улыб­нулся. — Им это понравилось, теперь они все с Экречем.

— А дракон? — Гэвин вздохнул.

— Никаких следов, — сказал Редмид. — Я последний, кстати. Все уже за Стеной. Я слышал, у тебя возникли сложности с местными?

— Повстанцы. — Гэвин сумел улыбнуться.

Улыбаться Редмид тоже не стал.

— Когда все это закончится... когда враг перестанет нависать над нами, изменится ли что-нибудь?

— Что должно измениться? — Гэвин нахмурился.

— Справедливость, — сказал Редмид. — Правосудие для бедных. Конец рабству.

— Эти люди не хотели справедливости для бедных! Они хотели сберечь свое зерно и сделать вид, что им никто не нужен. У нас с то­бой больше общего, чем у любого из нас с такими, как они.

— Это всегда смешно, — кивнул капитан егерей. — Я миновал эту границу раз пятьдесят. Жители города присоединятся к моему бра­ту, назовут себя повстанцами и будут сражаться с вами, дворянами, но куда больше похожи на повстанцев те, что стоят на стенах.

— Это все страшно утомительно. — Гэвин вздохнул.

— Представьте, что должен чувствовать человек, который целый день идет за плугом, чтобы все зерно получил кто-то другой. Послу­шайте, милорд. Вы хороший командир, люди охотно идут за вами. Я говорю это как мужчина мужчине. Как друг другу. Когда война закончится, все эти мужчины и женщины — ополчение Брогата и Альбы, городская стража и гильдейцы, — неужели вы думаете, что после трех лет войны за освобождение от тирана они просто исчез­нут? Как вы думаете, когда-нибудь мои егеря снова смогут считать повстанцев врагами? Все изменится. Вы с братом можете возглавить это... а можете погибнуть. Ополчение? Да, они глупые, упрямые и закоснелые. Но говорят по делу.

— Кажется, я недостаточно тебя загружаю, раз у тебя есть время на политическую болтовню.

— Это не болтовня, милорд, — сказал Редмид. — Мы не будем драться с Эшем, чтобы снова стать рабами.

Гэвин уронил голову на руки.

— Хорошо, Харальд. Я понял. Можем ли мы теперь вернуться к войне? Хотя нет. Иди спать. Мы выставили людей на стенах и у во­рот. Утром мы выступаем.

— Одна ночь сна? Я бы сутки проспал.

— Может быть, когда-нибудь... Слушай, я тебя правда понимаю. Мы не галлейцы. И у моего брата есть планы больших перемен.

Редмид-старший усмехнулся.

— Так-то лучше. Мы же не просто сражаемся. Мы что-то создаем. Что-то новое.

— Создадим, если выживем, — устало кивнул Гэвин.

Когда егерь ушел, он закончил свое донесение и отдал его F.34.

F.34

F.34 поднялась в дождливую тьму сентябрьской ночи над Кохоктоном, приготовившись ко всем опасностям воздуха, и устремилась на восток, время от времени залетая на северный берег реки, проносясь над бесконечной армией боглинов, которые спали, беспечно распластавшись в грязи и песке, над пещерными и болотными троллями, упырями и Стражами. Незадолго до рас­света она почувствовала, что что-то большее летит на север, и по­вернула на юг, прочь от своей цели, которая пылала перед ней, как маяк. Увидела двух виверн в первых лучах холодного сырого рас­света и легко обогнала их. F.34 не учили различать разных созданий, она просто избежала возможной опасности, отклонившись далеко на юг, к Альбину, и, по странному совпадению, пролетела над огром­ным домом Уэйлендов, где в более счастливые времена лорд Грегарио давал большие пиры и отправлял правосудие.

Миновав реку Альбин, птица повернула на север и двинулась к Южному броду. Пролетела над часовней, где когда-то бывала Амиция, а сейчас, несмотря на темные времена — или благодаря им, — оказалось удивительное количество паломников, которые почти похоронили ее алтарь под цветами и подношениями.

Птица летела дальше, наступал новый день, и наконец, резко взмахнув крыльями, она опустилась на насест в северной башне цитадели. Одетый в черное и белое имперский курьер дал ей целую курицу и снял трубку с лапы. Ее работа была сделана, а вот курьер отнес тоненькую трубку этажом ниже, открыл и переписал дважды. Оригинал он вложил в новую трубку, которую унес I.31, поднявший­ся в утренний воздух. Его подхватил теплый ветер, и он помчался на восток, навстречу восходящему солнцу. Первая копия досталась Е.49, который совершил самый короткий перелет за всю неделю, примерно за час добравшись до Лиссен Карак, где сообщение про­читала сама сестра Мирам.

A F.34 полетела дальше, хлопая крыльями, поднимаясь в теплом воздушном потоке все выше и выше, минуя перевал через Зеленые холмы. Ближе к вечеру она плавно заскользила над западной рав­ниной Мореи. Посередине равнины стоял Мидлбург, и птица про­летела над крепостью, где частенько бывала. Сегодня ей выпала более важная миссия, и она летела дальше. Она устала, но ей повез­ло с погодой, и не успело сентябрьское солнце опуститься в облака пепла за ее спиной и осветить небо багрово-оранжевым, как птица увидела море и последним долгим нырком опустилась в руки со­кольничего в вольере для посыльных в конюшнях императорского дворца Ливиаполиса. Она казалась измученной и исхудавшей. Со­кольничий взвесил ее и отправил в клетку, где дремали птицы, не­годные к немедленному вылету.

Трубку с ее ноги снял не простой посыльный, а сам сэр Алкей, регент Мореи. Алкей прочитал сообщение и улыбнулся.

— Три экземпляра. Готовь птицу в Арле, императору надо это увидеть.

Е34 было все равно, ей уже дали курицу. В дело вступила Е.2. Она летала на большие расстояния и очень быстро, ее почти никогда не отправляли поблизости из-за ее мощного телосложения и чрезвычай­ной выносливости, и теперь она трепетала от радости. Спешка в голо­се господина сама по себе была поводом для радости: она полетит!

Посыльный принес ей пилюлю. Она знала, что это означает миссию. Пилюля походила на твердую золотую бусину, хотя сусальное золото было лишь проводником для герметиста, прокладывавшего путь.

Е.2 проглотила пилюлю и сразу все поняла. Она закивала и при­нялась прыгать на месте, пока для нее готовили письмо. Император­ский посыльный снял ее с насеста и погладил по черно-белой голове.

— Это для тебя как рождество для детей, да, малышка? — про­шептал он.

— Кто это? — спросил Алкей.

— Е.2, милорд. Одна из лучших.

— Такая умная птица, — проворчал Алкей. — Точно стоит отпу­скать ее в глухую ночь?

— В ее инструкции есть рисунок звезд. Ночью лучше, чем днем.

Алкей посадил большую птицу себе на руку, а посыльный закре­пил трубку и проверил печати.

— Готово, — сказал посыльный.

Алкей кивнул.

— Вы все герои, мои дорогие, — сообщил он птицам, восседавшим на полусотне насестов, — без вас мы бы ничего не смогли. Лети, дружочек. — Он поднял кулак, и Е.2 рванулась в воздух.

Она слетела с башни конюшни, по спирали вознеслась над Ливиаполисом, используя тепло города, чтобы подняться над прохлад­ным воздухом, идущим с гор на западе, и устремилась к морю. Оно походило на бесконечную лужу чернил. До полнолуния оставалось восемь ночей, и луна прибывала, отбрасывая дорожку света на чер­ную воду. Птица мчалась, сильно взмахивая крыльями, пролетела на высоте девяти тысяч футов, гонимая сильным ветром, над остро­вами, не глядя на россыпь огней внизу, где перепуганные рыбаки поднимались на холмы, чтобы спастись от чудовищ из глубин. На высоте девяти тысяч футов морские чудовища ей не угрожали. Утро застало ее над большой речной долиной, в сером рассветном свете птица пронеслась над Лукретом, а затем повернула на юг и восток навстречу солнцу со скоростью двести миль в час.

Утренние петухи не успели замолкнуть, а она уже пожирала цып­лят в башне Арле, не обращая внимания на торжествующие возгла­сы императора людей.

— Вам нужно немедленно это прочитать, — сообщила Анна, будя своего хозяина. Интересно, будет ли когда-нибудь она сама спать, положив голову на мужское плечо? Бланш так прижималась к мужу, что Анна улыбнулась, но улыбнулась грустно.

— Плохие новости? — Габриэль сел. Он был готов к этому уже два дня. Молчание не сулило ничего хорошего. Лиссен Карак пал? Гэвин умер?

Все это возможно. Так много риска, так мало определенности...

— Хорошие новости, ваше величество.

Анна протянула ему дымящуюся чашку теплого сидра. Бланш подняла голову и немедленно позеленела.

— Ведро там, — сказала Анна.

— Господи! — воскликнул Габриэль. — Черт! — Он выпутался из льняных простыней и спрыгнул на холодный пол. — Гэвин жив! Он прошел к югу от Кохоктона и ведет армию в Ридсдейл.

Он вышел из спальни прямо в ночной рубашке. Макгилли гла­дил, мастер Юлий широко улыбался.

— Карта!

Мастер Юлий открыл карты Брогата и Альбина и отметил цвет­ными булавками новые позиции на карте Кронмира. Габриэль допил свой сидр, взял у мастера Юлия измеритель, прикинул расстояние и взмахнул кулаком.

— Черт. Стена. Это было...

— Почти день назад, — сказал мастер Юлий. В городе пели пету­хи. — Есть и другие хорошие новости.... Я не успел это скопировать.

Сообщение было от Анеаса.

— Мастер Смит жив? Да это почти рождество, вот что это та­кое! — Он обнял удивленного нотариуса и подошел к окну.

Вставало солнце, и день обещал быть погожим, возможно, даже теплым. Прямо под огромной башней, футов на семьсот ниже, очень медленно двигался человек размером с булавочную головку. Судя по частому стуку, он вбивал колья.

— Четыре дня, — сообщил Габриэль небу. — Юлий, сегодня с по­лудня мы выставляем у врат полноценную вооруженную охрану.

Мастер Юлий сделал себе пометку.

Через три часа Габриэля вымыли, побрили и одели в простую военную одежду. Он спустился на нижний этаж великого замка Арле по пандусу, достаточно широкому для целой армии. Внизу лежал огромный зал. Неделю назад он был на ладонь засыпан пы­лью, мышиным дерьмом и дохлыми пауками, а теперь пол — двор был размером с двадцать бальных залов — сиял в свете сотен маги­ческих огней. Пол покрывала искусно выполненная мозаика тыся­челетней давности с созвездиями и астрологическими знаками.

— Господи Иисусе, — сказал Майкл и перекрестился.

В дальнем конце обширного зала, крыша которого поднималась над головами на сотни футов и парила где-то в вышине, как будто все соборы в мире слились воедино, высилась стена с окном-розой, как в церкви, только темным, неосвещенным. Ширина портала со­ставляла сто двадцать имперских футов, Мортирмир и Габриэль только что измерили его. Лепестки огромного цветка покрывали слова и рисунки. В принципе, таковы все церковные витражи, но во мраке этой бездны даже магический огонь не мог осветить эти ле­пестки, раскинувшиеся черными крыльями.

— Сюда целая армия пройдет, — с благоговением сказал Майкл.

— Или дракон, — заметил Габриэль. — Кстати, знаешь, о чем мы не подумали?

— Обо всем?

— Это само собой. Но должны же быть какие-то врата под морем.

— Разумеется! — воскликнул Мортирмир. — Как я сам не дога­дался? Итак, врат больше двадцати двух. И мы даже не знаем о мор­ских вратах.

— Чего еще мы не знаем? — спросил Габриэль. — Сто двадцать футов в ширину и шестьдесят футов в высоту в центре.

Все трое долго созерцали темные врата. Габриэль положил руку на центральную панель, где каменный каркас, удерживающий стек­ло, сходился воедино к золотому медальону с замочной скважиной.

— Черт, — сказал он, — холодно.

Мортирмир протянул руку и тут же отдернул ее.

— Интересно, — пробормотал он и щелкнул пальцами. Подзем­ный зал погрузился в кромешную тьму.

— Эй! — воскликнул Майкл и замолчал. Потому что, когда его глаза привыкли к безжалостной тьме, сама тьма смягчилась. Слабое сияние исходило от огромного окна.

— О черт, — сказал Майкл.

— Начинается, — решил Габриэль. — Выставляйте постоянную охрану из солдат и магов.

Майкл не смотрел на врата. Он смотрел на капитана, чья кожа сияла чуть сильнее, чем витражи.

— Просто помолчи, — отрезал Габриэль.

Они стояли в едва освещенной темноте, наблюдая за вратами, похожими на край неба на рассвете.

— Астрологи сообщили, как долго врата останутся открытыми? Майкл отвернулся, потому что не хотел видеть золотое сияние кожи Габриэля.

— Нет.

Мортирмир все еще смотрел на врата.

— Одно дело — планировать. Другое — видеть своими глазами. Врата в другие герметические реальности. Подумай об этом. Кто их построил? Это... невообразимая сила.

— Правда? — нахмурился Габриэль.

— Ну, может, и нет, — Мортирмир дернул себя за бороду, — но сила невероятная. У Гармодия есть теория, согласно которой, черпая силу, мы на самом деле подключаемся к другим реальностям, но...

— Ты любишь сложные задачи. Можешь понять, как они были сделаны?

— Нет, — сказал Мортирмир. — В принципе, если поставить с двух сторон заклинателей невероятной мощи с безграничным доступом к энергии... и идеально согласовать их действия...

— Когда? — спросил Габриэль.

Мортирмир пожал плечами.

— Я бываю здесь каждый день, — сказал он. — Тому, что ты ви­дишь... витражам и камню... около тысячи лет. Они очень сильно укреплены. И это должно быть видно... с обеих сторон.

Габриэль вздрогнул.

— Я думаю, что врата остаются открытыми довольно долго. До­статочно долго, чтобы свет другого мира озарил этот зал.

— Понятно, — сказал Габриэль, который не очень верил своим глазам. — И сколько лет?

Мортирмир покачал головой, его темные волосы были едва вид­ны в полумраке.

— Этот зал, — пояснил Габриэль. — Можно вернуть свет? Мортирмир щелкнул пальцами, и вспыхнул свет. Габриэль морг­нул, оглядывая просторный зал с высоким потолком.

— Этот зал был построен как вход. Он укрепленный, но изящ­ный. — Он посмотрел на Майкла, который разглядывал пол.

— Камни огромные и идеально подогнанные.

Мортирмир наклонился.

— Да, очень старые. Наверное, не люди клали.

— Почему? — спросил Габриэль.

— Это все чистая теория, — ответил Мортирмир, — но мне кажет­ся, что люди появились тут тысяч пять лет назад, может, шесть.

— А этому всему сколько лет, по-твоему? — Майкл нашел угол камня. Он оказался размером пять шагов на восемь. Огромный.

— Нет смысла строить догадки. Оно все слишком древнее, чтобы читать герметически.

— Насколько? — поинтересовался Габриэль. — Я не думал о за­клинании обнаружения. Мы не собираемся удерживать врата? — вдруг спросил он у Мортирмира.

Мортирмир злобно улыбнулся.

— Нет, если ты последуешь моему совету.

Майкл посмотрел на огромный пандус и улыбнулся не менее зло.

— Впустим их?

— И устроим ад, — сказал Мортирмир. — Зал под землей, камни огромные, здесь можно творить что угодно. — Голос его эхом отра­зился от каменных стен, несмотря на все украшения на них.

«Что угодно, что угодно, что угодно...»

Он взглянул на Габриэля.

— Я взял заклинание истории и переделал его для работы на расстоянии. У меня маловато подтвержденных данных, чтобы изме­рения были точны — типа дат построек, артефактов... Я бы убил кого-нибудь, чтобы найти что-то, чему уже исполнилось двадцать тысяч лет...

— Но? — уточнил Габриэль.

Мортирмир положил руку на огромную базальтовую колонну, возвышавшуюся слева от врат и переходящую в великолепную арку, поддерживающую крышу и весь вес замка.

— Я был бы очень удивлен, если бы этому оказалось меньше двадцати тысяч лет.

— Я, конечно, не магистр, — вмешался Майкл, — но я почти уве­рен, что Библия говорит нам, будто миру около семи тысяч лет.

— Ерунда, — отрезал Мортирмир. — Мир невероятно стар. Я ин­тересовался этим вопросом, у астрологов есть совершенно удиви­тельные данные...

Габриэль покачал головой.

— Это очень интересно, Морган. Но нам надо думать о будущем. Самом ближайшем.

Мортирмир медленно кивнул.

— Я боюсь, что наше незнание прошлого погубит нас. Зачем нуж­ны врата? Кто их построил? Убийство врагов кажется таким баналь­ным в сравнении с этими вопросами.

— Не для меня, — сказал Габриэль.

Габриэль выехал из замка Арле в доспехах в сопровождении Майкла, Калли, Моргана и своего оруженосца. Он встретил графа Зака на поле Арле, огромном плацу, который он, Майкл и Калли размечали лично.

Зак взмахнул своей золотой булавой. Его полк, триста сабель, перестроился из колонны по четыре в шеренгу из четырех всадни­ков. Воины красовались в алых кафтанах, темных меховых шапках и высоких мягких сапожках. Под кафтанами они носили кольчуги, у каждого седла висела пара тяжелых колчанов, каждый всадник был вооружен саблей и пучком дротиков.

И у каждого было по две заводные лошади.

Вардариоты разомкнули ряды, и император со свитой проехал между ними. Криакс, самая известная из этих воинов, приветство­вала своего императора с неестественно суровым видом. Микал Двор, командир левого эскадрона, отсалютовал, и два штандарта с конскими хвостами опустились. Габриэль медленно проехал мимо всех четырех рядов, глядя на пряжки, синяки, коней и стрелы. Оста­новился перед очень маленьким человеком с плоским носом и рас­косыми глазами.

— Стрелы, — сказал он.

Двору пришлось переводить. Человек кивнул, перекинул ногу через коня и спешился. Затем он вытащил оба колчана и одним слитным движением развязал удерживающие их шнуры — так, как сделал бы, если бы сражался пешим. Он опустился на колени и по­ложил колчаны на землю: шесть десятков стрел оперением вниз. Потом он принялся доставать их из колчанов. Анна Вудсток, совер­шенно зачарованная, наклонилась к нему.

Габриэль улыбнулся ей.

— Давай посмотрим поближе, — сказал он и спешился. Паж Макгилли бросился вперед и подхватил его лошадь, а потом и лошадь Анны. Габриэль, с ног до головы закованный в свой старый доспех, опустился на одно колено, слушая, как маленький житель востока рассказывает о своих стрелах.

Микал Двор, представитель другой восточной народности, с вы­сокими скулами и светлыми глазами, легко спрыгнул на землю и кивнул через плечо графу Заку, который довольно смотрел на выбранного воина: лучше он, чем почти любой другой из третьего ряда.

— Он говорит, здесь сорок стрел для людей или лошадей. Он говорит, что у них нет души, но стрелы хорошие. — Двор держал стрелу из арсенала Ливиаполиса, тростниковую, с ромбовидным бронебойным наконечником из легкой стали и гусиными перьями.

— Нет души? — спросил император.

Маленький человек говорил долго. Двор пожал плечами.

— Его зовут Клугтай, он кочевник с востока, и от его родины так же далеко до моей, как от моей до... Лукрета. — Он развел руками и подмигнул Анне, которая беспричинно покраснела и разозлилась на себя.

Двор указал на Клугтая.

— Он говорит, что, когда воин сам делает стрелы, он дает им часть своей души. Но он говорит, что ездит далеко, и ест император­скую соль, и убивает своих врагов, и он признает, что колдуны им­ператора делают стрелы, которые умеют убивать. — Двор встретил­ся взглядом с императором: — Мне тяжело его понять, а ведь я езжу с ним десять лет.

— Покажи мне другие стрелы, — приказал император.

Клугтай протянул горсть стрел.

— Эти пять предназначены для очень дальних выстрелов. Он сделал их сам, — перевел Двор. — Эти две — сигнальные, они визжат. Такая должна быть у каждого всадника. Он один из лучших воинов моего отряда, и у него их две.

Морган взял стрелу и погладил древко.

— Громче — лучше?

Двор перевел вопрос.

Маленький человек ухмыльнулся.

— Да, — сказал он.

Морган сотворил заклинание и вернул стрелу.

— Будет очень громко.

Маленький человек поклонился, сложив обе руки и стукнув ими себя по лбу.

— А эти? — спросил император.

— Одна для убийства лошадей. Одна для очень больших тварей и чудовищ.

— Только одна?

— Почти все мы потратили свои стрелы на умбротов, ваше вели­чество.

— Понял, — сказал Майкл и сделал пометку на восковой таб­личке.

— Для этого и нужны инспекции, — пояснил император своему оруженосцу.

Анна кивнула, по-прежнему очарованная оставшимися стре­лами.

— А эта? — осмелилась спросить она.

— К ней привязана веревка, — ответил Двор, — чтобы устроить ловушку или привязать веревку где-то далеко.

— Эта?

Император покосился на нее. Двор улыбнулся, а маленький жи­тель востока рассмеялся.

— Для мелких птиц. Это наши стрелы для дичи. Для еды.

Она тоже улыбнулась. Габриэль взял вардариота за руку.

— Скажи ему, что я верю, что из всех людей, которые служат мне, он пришел из самых дальних краев, и я дорожу его службой, — ска­зал Габриэль.

Двор заговорил. Покрытое морщинами обветренное лицо воина расплылось в улыбке.

— Розовый леопард, — сказал Габриэль Анне, она порылась в по­ясной сумке и достала самую крупную имперскую монету из чисто­го золота, достоинством в пять леопардов. Вардариот взял ее, спря­тал под кафтан и кивнул.

Все вернулись в седла. Император заметил, что вардариот успел завязать свои колчаны, пока садился верхом. Габриэль поднял бровь и сказал Майклу, который перехватил его взгляд:

— Ценность ветеранов не только в том, что они знают войну. Но и в том, что они умеют делать все.

Вардариоты оказались первым полком войска, вернувшимся из похода в Галле. В течение дня приехали нордиканцы, затем гильдейцы, а затем сэр Томас Лаклан собственной персоной во главе копья императорских телохранителей, как они теперь насмешливо имено­вали сами себя. Какой-то шутник намалевал на шелке маленькое знамя; черный силуэт клыкастого умброта, пересеченный красной линией, на фоне цвета слоновой кости.

Под знаменем умброта ехал сэр Тобиас, который никак не мог сдержать улыбку. Фрэнсис Эткорт тоже не мог, и де Бозе, и все остальные. Император внимательно осмотрел все полки, но и так было ясно, что люди готовы, лошади ухожены, оружие начищено.

Император остановил Кессина.

— А ты похудел, — сказал он.

— Харчи скудноваты, капитан, — ухмыльнулся Кессин. Он оста­вался крупным и широкоплечим, с огромным животом, но глаза больше не исчезали с лица, когда он улыбался. Он спешился и предъ­явил пятьдесят две стрелы, моток веревки, часть переносной лест­ницы, тщательно вычищенную кольчужную рубашку и бригантину, стальную уздечку и прекрасную сторту, кривую этрусскую саблю. Бацинет из закаленной стали был отполирован до зеркального бле­ска и обмотан тонким красно-белым шелковым платком, завязан­ным в сложный тюрбан. Кессин увидел, как император смотрит на тюрбан.

— Сэр Павало показал нам, как его наматывать, капитан. Сэр. Ваше величество.

Император обошел лошадь Кессина, посмотрел на подковы, а по­том на Плохиша Тома.

— Все лошади в такой хорошей форме?

Том довольно кивнул.

— Вениканцы дали нам лучших. И я еще у ифрикуанцев немного прикупил. А сейчас они почти неделю ели хорошую траву и овес. Кессин молодец.

— Ему бы помыться, — с улыбкой сказал Габриэль, — и поесть. Голодает без толку.

— Есть такое, — согласился Кессин.

Габриэль подарил и ему розового леопарда и поехал к сэру Тобиасу.

— Я? — спросил сэр Тобиас, спешился и начал раздеваться. Ору­женосец поспешил помочь ему снять доспех. Через минуту все было разложено на земле: доспехи, кольчуга, плащ и ложка с котелком, кошелек, меч и кинжал, небольшой ифрикуанский боевой молот и тяжелый шерстяной худ.

— Ты новенький, — сказал император с улыбкой. — Кто вообще научил тебя чистить доспехи?

— Вы, — ответил сэр Тобиас. — И Йоханнес.

Габриэль хлопнул своего бывшего оруженосца по спине.

— Том? Есть еще какие-то неудобные штуки, требующие моего внимания?

— Ни единой.

— Тогда Майкл распределит вас по шатрам. Господа и дамы, вра­та просыпаются. До боя осталось четыре дня. Ешьте и отдыхайте. — Он сел в седло.

— Такой же, как всегда, — прошептал Кессин Калли.

Калли скривился.

— Что? — прошипел Кессин.

— Он беспокоится, — сказал Калли. — Мне не нравится, когда капитан волнуется.

Наступил рассвет.

В землю вбили два столба, каждый высотой шесть футов, ровно в ста двадцати футах друг от друга. Лучники выстроились на флан­гах лицом внутрь строя, крайние касались столбов. Бывшее войско наемников встало лицом к площадке между кольями, шеренгой шириной в сорок рыцарей. За каждым рыцарем стоял оруженосец, за каждым оруженосцем — паж в полном доспехе. А за пажами стоя­ли в десять рядов пугала с пятнадцатифутовыми пиками, так близ­ко друг к другу, что они едва дышали.

Калли и Том Лаклан ходили взад-вперед, Калли велел лучникам стрелять тупыми стрелами и перестраивал их под разными углами, а Том Лаклан передвигал рыцарей и поддерживающих их копейщи­ков в разные стороны. Он перестраивал их и разбивал построение, приказывал всем разбегаться, спасая свою жизнь, и свистком при­зывал вернуться обратно в строй. Он повторял это снова и снова в течение нескольких часов, пока рыцари не возненавидели его. Не­давно отполированные доспехи ржавели от пота, несмотря на холод­ное осеннее утро.

Калли делал то же самое с лучниками: бежать, перестраиваться, бежать, перестраиваться.

— Изюминка! — крикнул Фрэнсис Эткорт, и все головы повер­нулись.

Армия этрусков входила на поле Арле. А тут стояли император с вардариотами и шестеро нордиканцев. постоянно сопровождаю­щих его.

— Надеюсь, она дала этим несчастным денек на то, чтобы отпо­лировать доспехи, — пробормотал Кессин.

— Равнение на середину! — проревел Плохиш Том.

Строй дрогнул и снова встал лицом к вратам.

— Когда мы уже пройдем в эту чертову штуку? — пробормотал Эткорт.

— Когда остановим то, что ждет за ней! — гаркнул Том. — Ты когда-нибудь думал об этом?

Эткорт покачал головой.

— Том, я старый. Я устал. И я умею держать равнение.

Том Лаклан не сорвался и даже улыбнулся.

— Да, так и есть. Последний раз, и пойдем к ним.

Он дунул в свисток и наклонился к Калли.

— Постреляй над нашими головами, что ли. Как будто в дра­кона.

Калли вернулся к обучению лучников.

Перед армией этрусков шли почти шесть сотен телег и повозок, шесть передвижных кузниц, табун коней и стадо коров — точнее, целое море говядины. Десятки вардариотов в рабочей одежде подъ­ехали на запасных конях и начали сгонять скот в уже размеченные загоны. Появилась Бланш со своими фрейлинами и мастером Юли­ем. Они переходили от загона к загону, считая и делая пометки, проверяя привезенное продовольствие.

За обозом, фургонами, продовольствием и повозками шла армия. Сначала бывшее войско наемников, потом сотни и сотни лучников, Айрис и Эларан, северные ирки, Урк Моган, Злой Кот, Типпит, Джек Кейвс и Криворукий, все трезвые, собранные, начищенные. Безго­ловый ухмыльнулся Калли, и они со Смоком отсалютовали импе­ратору и выстроили лучников, а сэр Данвед вывел на поле пехотин­цев. Сэр Милус поднял копье, знамя Святой Екатерины опустилось, и у Габриэля на глаза навернулись слезы.

— Как будто я смотрю на свою молодость, — сказал он и обнял Изюминку.

Позади него рыцари без всякого приказа вскакивали на коней и выстраивались в ряды, как будто после четырех часов беспощад­ной муштры им больше всего хотелось стоять на параде.

Том Лаклан выехал вперед и тоже обнял Изюминку. Она ухмыль­нулась.

— Говорят, ты победила, — сказал Плохиш Том.

Теперь она улыбнулась по-настоящему.

— Да уж.

Войско выстроилось в длинную колонну из шестнадцати отря­дов: четыре рыцаря, четыре оруженосца, четыре лучника, четыре пажа, четыре человека в ширину и четыре в глубину.

Изюминка подняла жезл:

— Войско! Стройся в линию! Направо поотрядно! Марш!

Колонна зашевелилась, каждый отряд четко поворачивал напра­во, и вскоре на месте колонны стояла шеренга из нескольких сотен человек, облаченных в доспехи.

— Стой! — крикнула Изюминка.

Наступила тишина. Изюминка обнажила меч и четко отсалюто­вала им. Рыцари графа Симона выходили на поле Арле левее войска, а за ними шли новые солдаты, и их было очень много: арбалетчики, копейщики, вениканские моряки.

А вот войско наемников позабыло о дисциплине: люди обнимали своих друзей, жены бежали к мужьям, рыцари спрыгивали с коней. Император сиял, глядя на них, а когда лицо Изюминки сделалось грозным, положил руку ей на плечо.

— Пусть, — сказал он.

Взял Майкла, Тома и Изюминку и поехал поздравить графа Си­мона, пожать ему руку и осмотреть его рыцарей перед встречей с остальными офицерами.

Вечером в армейских запасах вина и эля образовалась значитель­ная брешь, так как две армии заново знакомились и рассказывали свои истории. Рассказы о колдовстве патриарха соперничали с рас­сказами об умбротах, Длинная Лапища порадовал старых товари­щей историей о саламандре и повторил ее для Габриэля и Моргана Мортирмира — во второй раз вышло хуже, потому что рассказчик был уже пьян. Арьергард под командованием герцогини Вениканской в сумерках слегка взбунтовался: они шли весь день, чтобы успеть к сроку, а вечером им дали не еды, а вина.

Забивали скот и разводили новые костры, люди ходили между ними, разговаривая и слушая. Длинная Лапища обнаружил, что одной рукой обнимает Калли, а другой — Безголового и слушает рассказ о зарядке пушки перед мордой живого чудовища. Граф Симон восседал на корзине для доспехов с роговым кубком и слу­шал Филипа де Бозе, который говорил о турнирах. Изюминка побыла с графом Заком, но потом решила, что желает гулять и на­слаждаться своим триумфом, а он захотел выпить с нордиканцами, поэтому она оставила его и бродила по полю, кутаясь в старый плащ.

Она уже здорово набралась, когда увидела Тома Лаклана, кото­рый стоял совсем один и смотрел на звезды. Она хотела пройти мимо, но он уже заметил ее, повернулся, споткнулся и усмехнулся. Они смотрели друг на друга как настороженные хищники.

— Я слышала, ты убил умброта копьем, — сказала она.

— Да он и так был дохлый, — ухмыльнулся Том.

Это страшно развеселило обоих, и они засмеялись.

— А ты победила патриарха.

— Полная хрень, — скривилась Изюминка. — Легкая добыча. Хотя вообще-то нет.

— Да уж. На войне легко не бывает.

— Они просто берут и умирают. Люди умирают. — Она посмотре­ла на людей вокруг костра. — Я вообще даже не любила Кронмира, а он подох.

Том кивнул.

— Не смей умирать, Том, — велела Изюминка.

— И ты не смей, — сказал Том Лаклан и поцеловал ее. Она отшат­нулась, сбросила с плеч плащ — вечер был теплый — и побрела к од­ному из костров, где разливали вино.

Сью выбралась из своей повозки и взяла Тома за руку.

— Так и знала, что вы будете вместе, а я останусь не у дел.

Том посмотрел на Изюминку, а затем на Сью.

— Не, — сказал он. — Я вообще о ней ничего такого не думаю.

— Даже когда напьешься?

Том вдруг обнаружил, что под киртлом на Сью ничего нет.

— Я не настолько пьян, — сообщил он, провел рукой по ее голой ноге, поднимаясь к бедру, и тихонько зарычал.

— Надеюсь, — промурлыкала Сью.

Весь следующий день сэр Майкл только и делал, что раздавал приказы. Он проводил встречу за встречей, большинство — на огром­ном поле, где дюжина других офицеров устраивала смотры, оружей­ники проверяли оружие, мастера-лучники раздавали пучки стрел, кто-то кормил лошадей, кто-то чинил обувь, а магистры создавали магические стрелы. Майкл составлял списки и передавал их по на­значению, определял порядок движения и командиров.

Когда церковные колокола пробили полдень, между двумя стол­бами, стоявшими в ста двадцати футах друг от друга, собрались многие тысячи людей. Больше сотни герметистов во главе с Мортирмиром и Петраркой стояли на другом поле, создавая заклинание за заклинанием, черпая силу и передавая ее друг другу, посещая эфирные дворцы. Всю армию ждало отборнейшее зрелище: поднял­ся строй многослойных щитов, приводившихся в движение хором магов. Каждый щит был похож на доспех из змеиной кожи, состав­ленный из тысяч, десятков тысяч чешуек, которые сцеплялись, дви­гались, текли, наслаивались и истончались по воле дирижера.

Император переходил от одной группы к другой, мучил, наблю­дал, учил, шутил. Он смотрел, как мамлюки ифрикуанского султана въезжают в лагерь, и любезно их приветствовал.

— Никто не делал этого за две тысячи лет, — сказал он.

— Сколько у нас людей? — спросил Том Лаклан. — Все посчи­таны?

Майкл поднял свою табличку.

— Пятьдесят шесть тысяч двести семнадцать.

— И что, все пойдут? — Том даже привстал в стременах.

— Все до единого, — отозвался Габриэль.

— Ты с ума сошел. Сколько нам придется сражаться?

— Без понятия. Нам нужно пройти как минимум через трое врат. В трех я почти уверен. Может быть, четыре. Или пять. Минимум два боя.

— И как ты это высчитал? — спросил Майкл.

— Мятежник и Тень ожидают, что через эти врата пройдет союз­ник, — пояснил Габриэль, — так что на другой стороне кто-то уже есть.

— Ага. — Том просиял. — И кто?

— Маленькие любители зеленого сыра, вероятно, — отрезал Га­бриэль. — Мне откуда знать?

— Обычно ты делаешь вид, что все знаешь, — сказал Том. — Мне просто нравится смотреть, как ты выкручиваешься.

— А второй? — спросил Майкл. — Тот, кого Эш рассчитывает найти в Лиссен Карак?

— Не знаю. Эш нападает или защищается? — Он огляделся. — Но если предположить, что там сосредоточена воля и там находится Эш, то у них может быть союзник, ожидающий по ту сторону врат. Или они оба хотят уйти, чтобы завоевать другие... места.

Он остановился, глядя на обширное ровное поле. Насколько хва­тало глаз, десятки тысяч мужчин и женщин ели, полировали, строи­ли, шагали, стреляли, боролись, ругались. Ветер поднимал клубы пыли. Солнце сияло достаточно яростно, чтобы обжечь Тому нос.

«Или... — подумал император. — Черт».

Он повернул Ателия к своим людям.

— Это все не имеет значения. У нас с Морганом есть план на первые мгновения, когда врата только откроются. Потом действуем по обстоятельствам. На самом деле вполне пригодный план. Снача­ла мы будем сражаться, а затем, если выиграем и пройдем через этот туннель, придумаем новый план. Например, как прокормить Альбу и Брогат с помощью Этруссии. И что противопоставить этому всему через несколько сотен или тысяч лет.

— Ага, — кивнул Том. — Лично я планирую сегодня напиться и, может, погоняться за Сью вокруг шатра, если она не будет бегать слишком быстро. Других планов у меня нет. — Он посмотрел на равнину. — Больше ты ничего не знаешь о том, что нас ждет?

— Нет.

— Ну и ладно. — Том улыбнулся.

Глава 10

ДОРОГА НА ЛИССЕН КАРАК — СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Сэр Гэвин вывел свою армию, отдохнувшую и сытую, навстречу благословенно ясному дню.

— Где он? — спросил Гэвин у Тамсин.

Она покачала головой, глядя на небо.

— Это похоже на чудо. В последнем бою что-то... поразило его. Удивило или задело. Я бы сказала, что мастер Никос сильно его измотал, но я бы, наверное, это почувствовала. Прости, Гэвин, я правда не знаю. Я хотела бы увидеть Тапио живым. Очень хоте­ла бы...

— А я бы хотел, чтобы все это закончилось, — сказал Гэвин. — Мне надоело быть вторым после брата, но теперь я думаю, что счаст­лив был бы остаться вторым до конца своих дней.

Солнце взошло, и армия двинулась на восток. Не успело оно пройти и половину пути по небу, как авангард сообщил Гэвину о встрече с графом Приграничья и его кавалерией на северных ло­шадях. Сразу после полудня Гэвин с бесконечным удовольствием раскланялся с принцем Окситанским и представил ему Сказочную Королеву, сиявшую от счастья.

— Вы забрались далеко к западу от тех мест, где я вас ожидал, — сказал Гэвин графу Гарету.

Граф Приграничья кивнул:

— Может быть, это глупо, но я хотел оказаться здесь, чтобы по­мочь вам избавиться от погони.

— Насколько мне известно, мне удалось оторваться, и противник движется по северному берегу Кохоктона.

— Я сделал все, что мог, в Лиссен Карак и пошел дальше. Ранальд Лаклан и авангард королевы отстают от меня всего на два-три дня, мы должны прибыть в Лиссен Карак вместе.

— Молите Бога, чтобы дракон не смог прорваться мимо вашей пехоты, — мрачно произнес Гэвин. — Как у вас с герметистами?

— Не очень хорошо.

Гэвин свел брови.

ЗЕМЛИ ДИКИХ — БИЛЛ РЕДМИД

Далеко к северу от реки повстанцы и ирки очень медленно про­двигались на восток, иногда делая менее десяти миль в день.

Страна была искорежена. На западных отрогах осенних Эднакрэгов красивые буковые рощи перемежались обширными болотами и оль­ховыми зарослями, растянувшимися на сотни шагов. Ирки шли легко, людям было сложнее.

Билл Редмид оперся на лук и окинул взглядом бесконечные зо­лотые листья.

— Мы слишком далеко забрались на север.

— Так и должно быть, — сказал Тапио. — Мы не можем позволить с-с-себе, чтобы нас-с-с обнаружили.

— У моих людей осталось стрел по пять. Я понимаю, что драться мы не можем. Но идем слишком медленно.

Квокветхоган приходил в себя. Он поднял голову.

— Я знаю эти деревья, — сказал он, — я знаю огромный кап там, у ручья. — Он указал бронзовым когтем, и Редмид увидел древний клен с капом размером с хороший стол сбоку ствола. — Мы зовем его старым богом, — сказал Квокветхоган. — Мы не так уж далеко от дорог, по которым ездят люди. За следующим гребнем проходит одна из наших троп. Она бежит к Сононгелан, вы зовете эту реку Черной.

— Тропа? — В сердце Редмида затрепетала надежда.

— Шире, чем я в плечах, и гладкая, как мой хвост, — ответил Страж.

— Черт, — вздохнул Редмид.

КОХОКТОН — ЭШ

Беды Эша с метафизическими перемещениями достигли своего предела. Потеря колодца на севере требовала немедленной контратаки. Но в первый день ему стоило соблюдать осторожность: он израсходовал свои ресурсы и был уязвим, а бесконечные огра­ничения, накладываемые реальностью, продолжали омрачать его планы.

Он отказался от грандиозного плана по захвату остатков враже­ской армии силами боглинов, переброшенных через Кохоктон кол­довством, он отказался от идеи кидать в самых важных врагов глы­бы льда или камни. У него была сила, но за нее приходилось пла­тить. При этом он знал, что потерял значительное количество боглинов. Кто-то сдался врагу, а кто-то просто убрел, чтобы жить своей жизнью или вернуться в свое гнездо.

Эш взлетел с земли на рассвете, забил по воздуху огромными крыльями, чувствуя, как сдвигается реальный мир. На западе четы­ре столба пепла поднимались в затянутое облаками небо. Четыре из недавно образовавшихся вулканов все еще извергались. Созданные ими облака пепла и миазмы изменили солнечный свет.

К северу от Внутреннего моря у него осталась еще одна армия, но она была слишком далеко, чтобы захватить остров. Он бросил эти силы на осаду сети естественных пещер и укреплений, принадлежа­щих Моган, на дом могучих северных Стражей. Но воины увязли в бесконечных мелких стычках, которые требовали почти постоян­ного внимания Эша. Страж-альбинос Лостенферх, его лейтенант, владел магией, но не умел обращаться с лучниками и каждый день тратил время Эша.

Эш забыл о своих северных воинах. Их очень мало, и они придут слишком поздно. Им не удалось отвлечь Моган никакой ценой.

На востоке у него стоял Орли. В Орли было слишком много того, чего не хватало Лостенферху. Эш устал от бывшего человека и его постоянных требований. Силы Орли могло хватить, чтобы отвое­вать остров, — или не хватить. Эш плохо разбирался сам в себе, но вынужден был признать, что это нападение удивило его. Лот, ока­зывается, не просто остался жив, но и получил новую силу.

Эш поднял голову. Орли никогда не мог противостоять Лоту.

Да еще время, время, время. Внезапно его стало так мало.

Я должен буду пойти сам.

Это может быть ловушка.

Как он это сделал, мой враг? Как он нашел все эти силы и распре­делил их по всем путям?

Они все против меня.

Я должен победить их всех.

Но сомнения продолжали терзать его. Все запуталось. Он больше не видел будущее, он с трудом вспоминал ловушки, которые когда-то заметил в эфире.

Как Лот сбежал от меня? Почему его рабы так верны?

Часть его многочисленных разделенных «я» двигала основную армию вдоль северного берега реки Кохоктон, другая руководила фуражирами, а третья готовила заклинания в эфирном простран­стве. Слишком много частей его разума переполнились, он подсчи­тывал потери и пытался понять, сколько у него врагов, но информа­ции не хватало.

Я верну колодец и убью Лота.

В какой-то момент я столкнусь с волей.

Тогда я повернусь и возьму врата.

Но даже это было сложное будущее. Эш потерял союзника и утра­тил контроль над вратами. Он уже не знал, кто ждет по ту сторону — друг или враг.

Одно из его многочисленных, занятых планированием «я» пред­ложило очень простой выход. Измену.

«Никогда!» — крикнул он.

Но идея никуда не делась.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Габриэль приказал устроить грандиозный смотр, но, проснув­шись на следующее утро от звуков рвоты, стал сомневаться. Он вообще не понял, стоит ли тратить на все это время, и уже твердо решил отменить смотр. К моменту открытия врат все ускорялось, все как будто текло вперед.

Бланш вытерла рот и со стоном рухнула на кровать.

Мастер Никодим появился в дверях — как всегда вовремя — с чашкой чего-то, что пахло счастьем: яблоками, корицей, мятой, медом и лимонами. Запах вполз под задернутый полог.

— Чудесно, — сказала Бланш, мастер Никодим снова задернул полог, и она сделала глоток: — Ой...

Она села. Габриэль улыбнулся.

— Не смешно. Вообще.

Габриэль изо всех сил старался не улыбаться.

— Я не спала. Если так будет и завтра, то я больше не хочу с то­бой ложиться. Я не хочу беременности. Не хочу чувствовать себя так плохо. Не хочу, чтобы ты помнил, как меня рвет в таз.

Габриэль лег на спину и посмотрел на нее.

— Это может случиться завтра, — сказал он. — Мне кажется, для этого я был рожден и всю жизнь только готовился к этому. У меня нет времени на смотры. Нужно велеть Юлию отозвать приказ. Пу­стая трата времени, чистое тщеславие.

— Или укрепление боевого духа и единства.

Бланш очевидно стало лучше, она с удовольствием допила свой утренний напиток, поставила чашку на пол и перекатилась к нему.

— Понимаю твою идею. Но их пятьдесят тысяч человек. Нужно четыре часа, чтобы они вышли на парад, и четыре часа, чтобы они ушли. Они... — Он замолчал, потому что она оказалась совсем близко.

— Заткнись, — сказала она.

Удивительно много времени спустя она склонилась над ним, окутывая его своими волосами.

— Они хотят тебя видеть. Это не тщеславие. Такова суть монар­хии. Кроме того, из-за отмены пойдут слухи. И отвлекут всех от... завтра.

— Я вот знаю, что отвлечет меня. — Габриэль поднял свою настоя­щую руку и мозолистой ладонью коснулся ее соска.

— Что вы имеете в виду, добрый сэр?

Ему сшили новый поддоспешник. Алый, окрашенный телами ма­леньких жуков, которые водятся только далеко на востоке. Идеально скроенный, аккуратно сшитый, слегка подбитый, он сидел как вторая кожа. Но все портные ошибаются, и кое-какие шнурки располагались не там, где требовалось для новых золотых доспехов. В зале внезап­но оказалась куча народу. До смотра оставалось меньше часа, а Га­бриэль стоял в рубашке и брэ, пил отвар из фенхеля и думал, что обожает свою жену, пока Бланш, Кайтлин, Гропф и Беатрис, новая служанка, прошивали вместе слои льна, шерсти и бархата.

Мастер Юлий принес ему стопку сообщений. Людей было чуть меньше, чем обычно: большинство его офицеров строило свои вой­ска на поле. Майкл подошел и принялся читать через плечо. Мастер Юлий улыбался от уха до уха.

Майкл и Габриэль закричали хором.

— Мастер Смит жив, — сказал император. — Это уже точно.

Бланш подняла голову.

— Королева будет очень рада, — заметила она.

— Макгилли, приведи ко мне магистра Мортирмира.

— Да, ваша светлость. — Макгилли вышел.

— Не хватает красного шелка, — сказала Бланш.

Беатрис собралась подняться, но Кайтлин отмахнулась от нее:

— Я схожу, я уже встала.

Она чмокнула Майкла, посмотрела на своего спящего ребенка и на мгновение остановилась у окна. Потом принесла костяную мо­талку алой шелковой нити.

— Выгляни в окно, — сказала Кайтлин.

Габриэль продолжил чтение.

— Анеас взял Нагорное озеро прямо под носом у Орли, — произ­нес он торжествующе. — Отлично, бесполезный младший братик. Он был любимцем нашей мамы после... Неважно. Эш ослаблен и от­влекся.

Габриэль прочел еще одно сообщение, и еще одно, выражение его лица изменилось.

— Меня... беспокоит Лиссен Карак, — сказал он. — Одайн дви­жутся, а королевская армия еще не на месте. Даже Алкей в походе. Вчера он вел последние резервы Мореи к Мидлбургу.

— Все яйца в одной корзине, — заметил Майкл.

— Что одайн могут сделать без тел? — спросила Бланш.

Габриэль на мгновение задумался.

— Я ничего не знаю, — ответил он.

— Правда, выгляни в окно, — повторила Кайтлин.

Габриэль подошел к окну с чашкой в руке. Перед ним, словно детские игрушечные солдатики, стояла армия. Армия. Почти пять­десят тысяч мужчин и женщин, значительная часть из них верхом, огромный обоз, повозки с зерном и водой, рыцари, лучники, легкая кавалерия...

Они заполнили всю равнину.

Майкл подошел и встал за его плечом.

— Что ж, наш отряд немного увеличился, — улыбнулся он.

— Пятьдесят тысяч, — сказал Габриэль, — господи боже...

ЗЕМЛИ ДИКИХ — БИЛЛ РЕДМИД

Билл Редмид смотрел на утренний туман, поднимающийся над осенней долиной. Из бобрового болота торчали низкорослые ели, они казались темными и мрачными на фоне золотого блеска листвы.

— Мы прош-ш-шли больш-ш-ше полпути к Внутреннему морю, — сказал Тапио. — Здес-с-сь очень крас-с-сиво. Долина поет. Я хочу, чтобы здес-с-сь была Тамс-с-син.

Редмид нахмурился.

— Я много кого хочу здесь видеть. Я за весь день не видел ни единого оленя, или лося, или даже следа.

Лангтри, один из золотых медведей, вырвавшихся вместе с ними, остановился и протянул им немного поздней ежевики.

— Мы знаем эту долину. — У него была очень выразительная морда, а огромные глаза сияли золотисто-коричневым светом. — Стр-р-ранная долина. — В лапах он держал тканевое ведро. Грозный воин превратился в обычного медведя, опьяневшего от ягод.

— Чем с-с-странная? — спросил Тапио.

— Мр-р-рм, — пробурчал Лангтри. — Медведи-ведьмы приходят, гр? Иди сюда, р-р-р? Испытайте их силы и вырастите их, м-м-мр-р-р?

Квокветхоган съел горсть ягод.

— Они полны зеленой силы, — сказал он. Он взял деревянную чашу, вырезанную из капа клена и красиво инкрустированную зо­лотом и серебром, дождался кивка Лангтри, зачерпнул ягод и высы­пал их себе в клюв. Вдоль его спины заиграло пурпурно-голубое пламя, красный гребень налился кровью и встал торчком.

— Ух! — выдохнул Квокветхоган. — Это прочистило мне голову.

— Медведи-ведьмы говор-р-рят, что ягоды здесь р-р-растут кр-р-руглый год.

Редмид отдал свои ягоды Стражу.

— Угощайся. Не собираюсь ни во что превращаться.

Тапио все еще смотрел в туман.

— Дейс-с-свительно с-с-странно. Где животные?

АЛЬБИНКИРК — ШОН

Главный конюший, ныне капитан Альбинкирка, отозвал боль­шую часть населения с севера Альбина в Альбинкирк. Его гарнизон был невелик, в основном выздоравливавшие ветераны великой битвы при Гилсоновой дыре, тоненький ручеек доброволь­цев и пополнение для армии западного альянса, две дюжины ок­ситанских рыцарей под командованием знаменитого трубадура сэра Ука Брюне, несколько окситанцев-арбалетчиков, погранични­ков, освободившихся после прекращения набегов пришедших из-за Стены на запад Окситана, и горстка морейских кавалеристов. В об­щей сложности у Шона было почти пятьсот мужчин и женщин, годных в строй. Куда больше и лучше, чем у его предшественника. Кроме того, в его распоряжении оставались крестьяне. В этот раз, не то что после наступления Шипа, они явились по первому при­казу. Все мужчины и сильные женщины добровольно вступили в ополчение.

Альбинкирк был битком набит не только людьми, но и животны­ми, потому что, по приказу лорда Шона, каждое животное крупнее домашней кошки спрятали за стены. После беды в поместье госпожи Хелевайз ополченцы углубляли старый ров. Десятки, если не сотни небольших участков пришлось разорить, чтобы очистить старый кирпич и вырыть канаву исходной глубины.

В распоряжении Шона оказались два потомка Сизенхаг — юные виверны-самцы, невероятно храбрые и довольно плохо умевшие го­ворить. Он отправил на разведку их, чтобы не рисковать своими рыцарями или лучниками, и они вернулись с пугающими картина­ми сельской местности, вдруг лишившейся живых, и видами полей, заполненных животными: оленями, волками, коровами, стоящими рядом. Главный конюший опустошил все насесты, рассылая преду­преждения: королеве, в Лиссен Карак, графу Приграничья.

Облокотившись на зубец и ястребом наблюдая за дочерью, гос­пожа Хелевайз покачала головой при виде замкового двора внизу.

— Как будто последний раз был всего лишь... репетицией. Или предупреждением.

Главный конюший смотрел в сторону Саутфорда.

— Армия королевы сегодня должна миновать водопады. Надеюсь, они готовы к этому.

Н’ПАНА — ЭШ

— Мой господин.

Орли опустился на одно колено, когда огромное создание заслонило небо, а затем приземлилось на пляж. Руины Н’Паны да­ли достаточно коры и досок, чтобы выстроить на скорую руку лагерь. В мелкой бухте нашли три бесценных каноэ. В глубине души Орли боялся и злился на себя за этот страх. Он понял, что потерпел не­удачу, когда его лодки сожгли. Он знал, что его мрачный господин зол, и боялся Эша так, как никогда не боялся Шипа.

Устроив огромное тело на полоске песка, Эш перестал быть чу­довищем. По берегу шагал одинокий темноволосый мужчина, длин­ный плащ ниспадал с его плеч, как пара закопченных крыльев, и он сильно хромал. При нем не было ни оружия, ни драгоценностей.

Войско Орли застыло от ужаса. Волна страха, обычно исходив­шего от дракона, теперь катилась перед высоким мужчиной.

— Сколько? — спросил Эш. Его ноги не касались песка. Его са­поги казались невероятно черными, как бархат или сажа. В его внешности таился обман: ветер не шевелил волосы, песок не прили­пал к одежде.

— Мой господин? — переспросил Орли.

— Я спросил: сколько. Сколько чего, спросишь ты? — Насмешка Эша была подобна удару острого меча. — Возможно, я имею в виду драгоценные камни или прекрасных девиц.

Он сделал паузу, его лицо почти обмякло. Кажется, он думал о чем-то совсем другом. Потом снова ожил.

— И как Лот может жить в таком ограниченном теле?

Орли увидел его глаза. Это были огненные провалы, такие же алые и бездонные, как расплавленная скала, кипящая под Нагор­ным озером.

— Орли. Сколько полезных... способных сражаться... тварей у те­бя есть?

— Почти четыре тысячи, мой господин, — гордо сказал Орли. Эш кивнул. Его лицо ничего не выражало.

— Лучше, чем я ожидал. Откройся. — Он не отводил взгляда, и в глазах его, лишенных зрачков, не было ничего человеческого. — Почему ты позволил Мурьенам задержать себя?

Орли молчал.

— Отвечай, — тихо сказал Эш. Голос его слышали все рогатые, все Стражи, ирки и боглины. Рхуки ерзали и казались смущенными.

Орли застонал.

— Мой господин... я...

— Да? — Это слово Эш умудрился прошипеть.

— Часовые подвели меня! И у него было больше людей и силы!

— В самом деле? Тварей у тебя вдесятеро больше. — В голосе Эша сквозило презрение. — Силой ты равен ему, и у тебя есть другие колдуны, которых ты мог попросить о помощи.

— Мой господин, я... — Голос Орли звенел от презрения к себе и непонятного гнева.

— Я ненавижу людей, — громко сказал Эш. — Я ненавижу их тщеславие, я ненавижу их распутство, я ненавижу их эгоизм, их бесконечную жадность, их мелочность, и больше всего я ненавижу их неспособность обращать внимание на детали. Когда я истреблю человечество, этот мир вернется к своему естественному порядку. И к деталям будут относиться должным образом. На колени.

Орли молча терпел гнев своего хозяина.

— Ты потерпел неудачу, и в своей неудаче ты обрек меня на пора­жение. — Эш внезапно протянул руку, положил ладонь между могу­чими рогами Орли и жестом заставил того опуститься на колени. — Открой себя, Кевин Орли.

— Мой господин, я... — Орли сжался.

— Подчиняйся, — велел Эш.

Орли подчинился, и Эш затопил его силой. Орли попытался за­кричать. Эш почти раздавил личность Орли, от нее осталась лишь ядовитая смесь ненависти и неуверенности. Он безжалостно прола­мывался через его душу, оставляя там только себя.

«Это должен был сделать Шип», — подумал Эш. Он перестроил внутренние процессы извивающегося, безмолвно вопящего разума и превратил остатки сознания в талант, заменив большую часть ментальных структур на свои, но ему помешали.

Что-то происходило на юге. Эш почувствовал, как дюжина боглинов ускользает из-под его контроля, затем сотня, и разум, занятый более высокими мыслями, вдруг задумался: не смешно ли это — за­метить даже уход боглинов.

Эш протянул руку, не поворачивая головы, и поманил шеренгу рогатых людей.

— Пойдем, — сказал он. Это была отменная мера предосторожно­сти — раздать самого себя. Защита от стихийного бедствия.

Большинство упало ниц, крича от ужаса, и запах их страха — мускуса, мочи и чего похуже — наполнил воздух. Ужас был ощутим, как миазм, сотни боглинов падали наземь.

Пятеро рогатых заставили себя двинуться вперед. Эш криво усмехнулся.

— Но люди очень, очень храбры, — сказал он, — это ваше един­ственное достоинство.

Он повторил процесс со всеми пятью. Он изменил их и сделал лучше — по своему мнению, — он оставил свой отпечаток на их те­лах, он почти лишил их души, заменив ее неким органом, который способен был только проводить его волю. Каждый из рогатых полу­чил полный отпечаток Эша.

Решив, что некоторые черты Орли ему нравятся — несмотря на его унижение или, возможно, как раз из-за него, — он записал эти черты на всех рогатых.

Эш усмехнулся от удовольствия, и его улыбка была так же ужас­на, как его злоба.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь вы все — Орли. Тоже триумф своего рода. — Он дотронулся до каждого из них. — Никакое оружие смертных, будь оно из стали или бронзы, не коснется вас, дети мои. Вы — моя воля.

— Да, — разом ответили все шестеро.

— Это почти как разговаривать с одним человеком, — заме­тил он.

— Да, — хором сказали они.

Он не смог сдержать смешок.

— Я бог, — сказал он в восторге, — я могу созидать и могу разру­шать.

Он коснулся еще дюжины жалких рабов и сделал их еще более жалкими. И куда более полезными. Все это требовало вложения силы, равно как и подчинение его армий, усиление множества щитов и поддержание уз, которые сковывали его морских «союзников». Благодаря узам воли, которые связывали его с последним боглином в воинстве, он чувствовал дальнейшие движения одайн. Примерно так же кошки ощущают края прохода своими усами.

И реакция Эша была такой же инстинктивной.

Когда далекая воля начала перехватывать его рабов, Эш выпря­мился. Он отозвал свою волю из монстров Орли и пошел обратно по пляжу.

На лесной поляне в ста лигах к югу два рхука, пещерный тролль и сотня боглинов сменили хозяина. Это произошло мгновенно. Бит­ва началась. Эш выругался. Вокруг умерли деревья.

Он принял свою истинную форму и прыгнул в воздух, чтобы лететь на юг. Еле вспомнив об этом, он приказал орде Орли следо­вать за ним. Лот выиграл этот раунд, он не мог одновременно отби­вать колодец и сражаться с волей. А колодец был ему не так сильно нужен.

Союз с Лотом?

Главный враг — это воля.

По крайней мере, так он мог бы сказать Лоту.

ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ — АНЕАС МУРЬЕН

На берегу Внутреннего моря собрались люди Анеаса. Два круглых галлейских корабля стояли, словно плавучие крепости, в двух бухтах, прикрывая возможную высадку на берег. Люди скры­вались под паутиной защитных заклинаний, своих собственных и наложенных мастером Смитом.

Взошло солнце. Рассеялся туман над большим озером, и в свер­кающей воде не видны были движения весел.

Анеас уснул и проснулся, пристыженный. Но ничего не случи­лось, так что он устроился поудобнее, поправил навес из рыжих листьев и прислушался.

Мастер Смит вышел из леса на галечный пляж, как будто Анеас даже не пытался прятаться.

— Анеас, — сказал он, — он ушел.

— Эш?

— Мы не должны произносить его имя. Тут много разных слож­ностей. Он сейчас полностью принадлежит другому миру, и в этом мире имя теперь будет привлекать его внимание. — Он посмотрел на воду. — У него сейчас есть и другие беды, кроме потери колодца, поэтому он отправился сражаться с одайн, которые пробуждаются по расписанию. Он не может тратить силы на меня.

Смит улыбался.

— И это хорошо? — спросил Анеас.

Смит кивнул.

— Орли идет на юг, навстречу великой битве. Я думал, ты захо­чешь это узнать.

— Ты предлагаешь мне пойти за ним?

— А ты не хочешь пойти?

Анеас прищурился. Другие вылезали из своих укрытий. Ричард Ланторн, который уже выздоровел, Смотрит на Облака, Нита Кван, Ирина, Гас-а-хо.

— Разве ты не видишь будущего? — спросил Анеас.

— Нет, — сказал мастер Смит. — Но я много знаю о прошлом.

— А Ирина утверждает, что ты все это спланировал.

— Ирина слишком уж в меня верит. Но то, что я сделал, уже сде­лано. Моя роль в основном закончена. Я планировал кое-что, это вер­но. Но лепили воск другие руки, и некоторые из них я даже не вижу.

— Какая ерунда, — сказала Ирина.

Нита Кван начал раскуривать маленькую каменную трубку.

— Спроси Амицию, если сможешь ее найти, — посоветовал мастер Смит. — В игру вступили силы, которые больше меня настолько же, насколько я больше вас.

— И поэтому ты бросаешь свои орудия? — уточнила Ирина.

Мастер Смит нахмурился.

— Я предпочитаю думать, что даю своим союзникам свободную волю. Позволяю им выполнить задачу, как они считают нужным.

— Ты поможешь нам в погоне за Орли? — спросил Анеас.

Нита Кван высек искру, поджег трут, глубоко затянулся, выдох­нул дым, который окутал его голову капюшоном, и поочередно по­вернулся лицом на все четыре стороны света.

— О да, — ответил Смит. — Но, справедливости ради, я должен сказать вам, что Орли больше не Орли. Ваш враг, человек, который был Ота Кваном, мертв, и это куда ужаснее, чем любая ваша месть или приговор сэссагских старух. Он стал живым орудием нашего врага — таким, каким никогда не был Шип.

Анеас кивнул. Нита Кван передал ему трубку, и он тоже глубоко затянулся и повернулся лицом к солнцу, а затем на остальные три стороны.

— Мне никогда не велели наказывать брата, — сказал Нита Кван. — Матери говорили, что он накажет сам себя. Но я должен убить его, как убивают любимую собаку, у которой вдруг пошла пена изо рта. — Он коснулся кинжала с синей каменной рукоятью.

— В людях много мудрости, — сказал мастер Смит. — Но, к не­счастью, в этой войне я обнаружил, чем мы, драконы, схожи с вами. Мы видим в вас таких же, как мы... так вы относитесь к своим соба­кам. — Он затянулся и пожал плечами. — Я передумал. Когда я не­много окрепну, я пойду с вами на войну. Если это последний бой, я ничем не рискую. Я не смогу пережить поражение. Даже здесь. А вы хорошие товарищи. Но мне кажется, что минует несколько эпох, прежде чем я смогу летать или вернуть себе тело. Или работать с силой поодаль от источника. Но я все-таки стал человеком на­столько, что не смогу ждать здесь, гадая, кто же победит.

АРЛЕ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Каждому пехотинцу в строю требуется примерно один шаг, или три имперских фута, как вдоль строя, так и вглубь него. Всад­ник занимает почти два шага в ширину и почти четыре шага в глу­бину, потому что лошади очень велики. Таким образом, пятьдесят тысяч человек, выстроенные в одну шеренгу, в пешем строю растя­гиваются на пятьдесят тысяч шагов, или почти двадцать пять миль. Даже выстроившись шеренгой по четыре, они заняли бы почти шесть миль. А с конницей строй тянулся бы почти на десять миль.

Даже при самом глубоком построении крайние солдаты никогда не увидят друг друга. Чтобы занять свои места, им потребуется не­сколько часов.

Когда Габриэль, одетый в тщательно вычищенные и отремонти­рованные доспехи из позолоченной стали, в позолоченную кольчугу и красный плащ, выехал верхом на Ателии, большинство его офи­церов бодрствовали уже десять часов, разводя людей, а иногда и не людей, по рядам, проверяя подпруги, отвечая на глупые предложе­ния, напоминая, уговаривая, а иногда и угрожая. Пятьдесят тысяч людей и монстров императорской армии недавно были пятью армия­ми и вовсе не армией. Галлейские войска дю Корса говорили на одном языке с недавно восстановленной армией Арле и взаимно недолюбливали друг друга, этруски тоже кое-что могли бы порас­сказать о своих собратьях, и почти все не доверяли пугалам, бывшим рабам одайн, и побаивались их. Примерно так же не доверяли и ве­ликолепной кавалерии султана.

Причин для злобы, пренебрежения, мелкой зависти и тихих ос­корблений было множество. Среди армии заметно выделялось быв­шее войско наемников: профессионалы, принадлежавшие к разным народам, в том числе не человеческим, они привыкли сражаться плечом к плечу и побеждать. Офицеры войска стали клеем, который объединил альянс, но все же попытки устроить общий смотр чуть не убили их.

Сэр Тобиас сидел верхом, держа в руках императорское знамя: золотой двуглавый орел на поле багряного шелка. Рядом с ним стоял сэр Фрэнсис Эткорт с тремя lacs d’amour малого отряда. Тоби увидел, как сэр Майкл коротко переговорил с герцогиней Вениканской и сел в седло, увидел сэра Милуса, командовавшего войском. Госпожа Элисон где-то далеко справа разбиралась с этрусской армией.

Сэр Томас, с ног до головы закованный в черное с золотом, уже восседал на своем гигантском жеребце. Он командовал теми же войсками, которые вел на восток: вардариотами, нордиканцами, ма­лым отрядом императора и гильдией оружейников. Под знаменем с умбротом, которое перестало быть шуткой, шли императорская гвардия и схоларии Комнина — почти две тысячи конных воинов, элита армии.

Они уже выстроились вдоль дороги, ведущей к замку. Слева от Тоби садились в седла императрица и королева Арле. Обе были в доспехах.

— Как у нас дела? — спросил император своего начальника штаба.

— Немножко задерживаемся, — признался сэр Майкл.

Габриэль оглянулся. У Макгилли были его шлем и копье, Анна Вудсток несла его боевой меч без ножен. Она взглянула на Тоби, и Тоби поймал ее взгляд. Она ухмыльнулась, и он ухмыльнулся в ответ. Большинство людей во дворе ухмылялись.

— Если я умру, — обратился Габриэль к Майклу, и Тоби показа­лось, будто его пронзила молния, — ты сможешь принять командо­вание?

Сэр Майкл посмотрел на свою жену: она прошла через двор и вскочила на лошадь, которая была для нее высоковата.

— Да. Ну, то есть нет, но для чего ты меня учил последние три года?

— Вот именно, — сказал Габриэль с очень самодовольным видом.

Тоби задумался, должен ли он это слышать. Эткорт взглянул на него. Сэр Майкл вздохнул.

— Могу ли я задать вопрос, который лично мне кажется очень разумным?

— Это вопрос императорского ученика? — поинтересовался Га­бриэль.

— Да. — Майкл оглянулся на Кайтлин, которая сидела верхом и казалась очень встревоженной. — Ты посылал армии, чтобы покон­чить с Некромантом и победить патриарха Рума, только для того, чтобы обучить всех этих людей подчиняться нашим офицерам?

— В основном, — ответил Габриэль. — Безделье — мать всех по­роков.

— То есть это все было просто... упражнение?

— О нет, — сказал Габриэль со своей самой противной улыбкой. Но потом он посмотрел на Бланш, и его улыбка изменилась. — Мы действительно должны были прикончить Некроманта. Слишком опасно, да и вообще... Нам нужно было закрепить союз с султаном. Я же рассказывал, что Некромант пытался сдаться?

— Нет. — Майкл присвистнул.

— В общем, для обеих кампаний были веские причины...

Майкл понял, что император на самом деле разговаривал не с ним. Он разговаривал с Бланш.

— Мы должны удерживать Митлу на месте, чтобы ни Веника, ни Верона не чувствовали угрозы. Нам нужны были все эти союзники, Майкл, а им всем нужно что-то свое. А Кронмир... — Тут Габриэль отвернулся и глубоко вздохнул. — Кронмир придумал теорию, которую нужно было проверить в полевых условиях. Нам нужно было защитить северную Этруссию. Мы не могли допустить, чтобы патриарх нарушил нашу систему связи. Но да, отчасти это были просто учения.

— Напомни мне никогда не воевать против тебя, — попросил Майкл и огляделся: — Все в седлах.

— Ну тогда пойдем посмотрим на эту армию, — решил Габриэль.

Император выехал из ворот. За ним, между знаменосцами, следо­вала Бланш в короне и доспехах. Но сегодня император ехал один.

Стоило ему оказаться за воротами, Харальд Деркенсан отдал приказ. Сотни топоров легли на плечи. Большинство нордиканцев были гигантами: их головы оказались на одном уровне с орлом на доспехах императора, хотя император, сам не очень высокий, сидел на Ателии, черном жеребце высотой в восемнадцать ладоней.

Деркенсан поднял огромный боевой топор над головой.

— Аве... — крикнул он глубоким, как океан, голосом.

— ИМПЕРАТОР! — ответили тысячи глоток.

Император изо всех сил старался сохранять самообладание. Бы­ло трудно скрывать свои чувства, трудно не расплакаться. Почти невозможно для человека, который не так давно был всеми прези­раемым подростком. Почти невозможно невозмутимо слышать та­кие крики. Нордиканцы окружили его коня и пошли за ним. Их было больше двухсот, больше, чем раньше, накануне всех бедствий последних трех лет. За нордиканцами шли схоларии, за ними вардариоты, а за ними отряд императора, и у них над головами плыл древний Феникс Athanatoi бессмертного императора Атрея.

Габриэль раньше не видел этого знамени. Он остановился, улыб­нулся и оглянулся на Бланш, которая просияла в ответ. Император посмотрел на Деркенсана.

— Это вышила Бланш, — гордо сказал он.

Деркенсан улыбнулся. Он думал совсем о другом. Приближалась битва. Император шел, каждая рота по очереди салютовала ему и вставала в колонну. Последними среди «гвардии» стояли харндонские пушкари вместе с завербованными ими этрусками, а также галлейцы, мамлюки и вениканцы, которым явно не хватало оружия. Эдвард носил легкий доспех и командовал почти тысячей человек, а вот пушек было всего три. В Арле умели отливать бронзовые руч­ные пищали, но нигде в Древней земле не могли сделать двухтонный бронзовый ствол за такой короткий срок.

Пушкари еще учились маршировать.

— Жалкое зрелище, — пробормотал Деркенсан.

— В ближайшие дни у них будет много практики, — сказал им­ператор.

— Из-за них гвардия кажется оборванной, — возразил Деркенсан.

Габриэль оглянулся на свою гвардию. Тысячи людей в ярко-крас­ном, зеленом и золотом, в стальных доспехах, в шелковых тюрбанах.

— Ладно, не так уж плохо мы выглядим.

У конца скалы, на которой возвышалась цитадель Арле, выстрои­лась вся армия. Она стояла по обеим сторонам дороги, вытянувшись почти на четыре мили. Справа — галлейцы дю Корса, слева — пугала. Габриэль повел гвардию вниз к равнине в центре, и они шли за ним шеренгой по восемь, тридцать рядов за раз, со знаменосцами во главе.

Пугала исхудали, глаза у них горели, многие были одноглазыми, как король старых богов, но все оделись в котты из небеленой шер­сти, подаренные женщинами города, и на каждой котте над сердцем горел красный значок феникса. Их было более десяти тысяч, герцо­гиня Вениканская отказалась от регентства над Этруссией, чтобы командовать ими, и каждый человек в этих рядах уже сталкивался с червями.

С другой стороны дороги стояли новобранцы дю Корса, арьербан Галле. Они были вооружены очень длинными копьями, алебардами и боевыми молотами для сокрушения крупных монстров, а еще в рас­поряжении дю Корса оказались четыре отряда арбалетчиков и целая рота бриганов в хороших доспехах. Те самые люди, которые мучали горожан Харндона всего год назад, ныне стали имперской пехотой. Габриэль не услышал никакой иронии в их криках: меньше года назад он напал на этих солдат из засады на дороге к югу от Лорики. И схва­тил дю Корса, который теперь сидел здесь на великолепном скакуне. На шлеме его красовалась серебряная корона регента Галле.

Регент серьезно отсалютовал императору, и Габриэль ответил на салют, повернулся и поприветствовал герцогиню Вениканскую, ко­торая также ответила на его приветствие. После пугал стояли мам­люки, а с другой стороны дороги галлейцы сменились бывшими наемниками. Сэр Павало сидел на лучшем коне во всей армии и дер­жал в руке волшебный меч. Через шестьдесят шагов стоял сэр Милус, перед ним клубилась в воздухе огненная пыль.

Габриэль повернулся и сделал знак Плохишу Тому, ехавшему в четырех корпусах позади него, и тот заорал, приказывая остано­виться. Знамя Святой Екатерины реяло в воздухе в самом центре поля, насколько это было возможно. Габриэль поехал по кругу, гля­дя на людей, а затем подозвал Мортирмира, который скучал и читал, закинув ногу на луку седла.

— Жуткий магический фолиант? — спросил он вполголоса.

— Не-а, — сказал Морган. — Здесь?

— Да, — кивнул император.

Пальцы Мортирмира загорелись бледным пламенем, а затем он кивнул. Габриэль выпрямился.

— ДРУЗЬЯ!

Даже сам император был поражен этим звуком. Ателий прижал уши и дернулся назад, Типпит изобразил, что затыкает уши руками, и Безголовый хлопнул его по голове в шлеме. Габриэль вздохнул. Он чувствовал себя глупо, чувствовал, что всего этого делать вообще не стоило. Все взгляды были прикованы к нему. И Бланш, вероятно, была права.

— Друзья! — произнес он снова. На этот раз вышло лучше.

На мгновение он позабыл, что собирался сказать. А потом слова вернулись, как заклинания во Дворце воспоминаний, словно бы развешанные по аккуратным колышкам. Потому что...

— Завтра, если не случится беды, мы начнем величайшее при­ключение, которое выпадало на долю любой армии со времен ле­гионов Ливии. Мы отправимся в другой мир. На самом деле, друзья мои, мы пройдем три других мира, прежде чем вернуться в наш собственный. У нас есть карта. У нас есть еда и вода, лучшее сна­ряжение, а у многих из нас — месяцы или даже годы обучения и планирования. Это не отчаянная авантюра. Это кульминация тщательной стратегии. Мы не хотим погибнуть все до единого. Мы ожидаем, что каждый выполнит свой долг, и мы победим, и на­ши дети и их дети будут жить в мире. Вы пережили когти чудовищ и безмолвие Тьмы, крылья виверн и дыхание дракона. Многие из вас несут на себе следы оружия Диких и оружия людей.

Что бы ни ждало нас на другой стороне врат, оно не будет хуже того, с чем мы уже столкнулись, потому что ваши предки и ваши враги когда-то пережили другие войны за те же врата. Нашему умению колдовать наши предки позавидовали бы. В нашем распо­ряжении лучшее оружие этого мира.

Способность победить страх — вот что объединяет всех в этой армии. Мы все уже делали это, и завтра мы сделаем это снова. И, победив страх, мы победим.

Затем он вдруг улыбнулся.

— А все награбленное поделят поровну между отрядами.

Наконец-то раздался смех.

— Вот теперь дело говоришь! — взревел Калли так громко, что сорвал голос.

— А закончив, мы отправимся по домам!

Люди закричали, хотя некоторые наемники слегка смутились. Габриэль помахал Моргану, опасаясь, что, если он хотя бы кашлянет, это тоже услышит вся армия. Мортирмир наклонился в седле, вста­вив ноги в стремена, и повернул коня. Его перехватил Плохиш Том.

— Троекратное ура императору! — Голос Тома прокатился по полям с такой силой, что поднял пыльные вихри.

Габриэль понял, что они подстроили это заранее, потому что нордиканцы имели право первыми кричать славу императору, а у стре­мени Тома Лаклана стоял Деркенсан.

Он поднял свой топор.

— Аве!

— ИМПЕРАТОР.

— Аве!

— ИМПЕРАТОР.

— Аве!

— ИМПЕРАТОР.

А затем Габриэль, полуоглушенный и шатающийся от чувств, мало чем отличающихся от волн страха, которые распространяли драконы и виверны, развернул коня, взмахнул мечом и поскакал вдоль ликующих рядов. Нордиканцы ухмылялись, наемники реве­ли, барабанщики мамлюков изо всех сил били в барабаны.

За наемниками стояли этруски. Изюминка приподнялась в стре­менах, и рядом с ней был знаменитый граф Симон, а позади них виднелись ряды вениканских моряков, беронских рыцарей и арба­летчиков, падуанцев, горстка вениканских дворян, а также конные разведчики и легкая кавалерия Веники и тысяча профессиональных солдат Митлы во главе с незаконнорожденным братом герцога, од­новременно заложником и ценным приобретением.

Через дорогу стояли рыцари Арелата и добровольцы с востока. Облаченные в замысловатые рифленые доспехи и говорящие на оче­редном неизвестном языке, они пришли из далекой, почти легендар­ной Алемании, равно известной своими рыцарями и своим пивом.

Их было почти пять сотен, хотя их собственные земли захватили Дикие с востока. Ими командовали сэр Кальвин фон Эвальд и сэр Персиваль, и они привели людей в поддержку вардариотам.

А за ними до самого конца тянулись повозки и гуртовщики. Боль­ше тысячи военных телег с высокими бортами, все уже загруженные зерном, запасными колесами, пучками стрел, дюжиной походных кузниц, железными прутами, шерстью, нитками, пчелиным воском, свечами, бинтами, шапками, мечами и прочими необходимыми за­пасами. За телегами стояли гуртовщики: шесть сотен вооруженных мужчин и женщин, которым предстояло прогнать через врата тыся­чи голов скота.

— Невероятно, — пробормотал Габриэль. Он отсалютовал им всем — алеманцам, арелатцам и возчикам, — доехал до самого конца и обнял Сью, которая стояла у повозки с собственным флагом.

Адриан Голдсмит зарисовал все это.

Типпит назвал происходящее бесплатным парадом. Все стояли воль­но — ну, насколько вольно можно было стоять в четырех шагах от сэра Милуса — и смотрели, как император уходит к дальним повозкам.

— Чтобы это разгрести, вечность нужна, — сказал Типпит с от­вращением профессионала к любителям.

— Да уж, — согласился Безголовый, которого мучила инженерная задача, выданная капитаном.

— Слышь, Безголовый, сколько времени надо, чтобы пятьдесят тыщ человек разошлись направо и налево и вернулись в лагерь? — спросил Типпит.

Безголовый мгновение смотрел в безоблачное послеполуденное небо.

— Четыре часа или около того, — сказал он.

Смок оглянулся на них со своего почетного места главного луч­ника белых:

— Была бы у тебя голова, Безголовый... Знаешь, зачем те столбы, у которых мы тренировались?

— Врата, — устало ответил Безголовый.

Смок кивнул.

— И сколько времени нужно, чтобы пятьдесят тысяч без живот­ных и обоза прошли во врата?

Безголовый посмотрел вслед далекому императору, как будто тот мог услышать его за целую милю.

— Часов двадцать, думаю.

— Черт, — сказал Типпит. — И когда ваши врата открываются?

Смок огляделся. Никто не должен был знать.

Длинный Сэм пожал плечами.

— Где-то после пяти, что ли.

— Ага, как к заутрене прозвонят вроде, — согласился Симкин.

— Пресвятая Дева, откуда вы все знаете? — с отвращением спро­сил Безголовый.

Типпит посмотрел на солнце.

— Ну, давайте прикинем, ребята. Врата, если они вообще откро­ются, откроются к заутрене. Значит, капитан велит вставать порань­ше. А на этом параде мы еще час проторчим, не меньше.

— Твою мать, — пробормотал Смок, понимая, к чему все идет.

— Нам дадут пожрать как следует, потому что перед дракой мы всегда едим мясо, — продолжил Типпит.

— Черт, — снова сказал Смок.

— А потом капитан, или Плохиш Том, или Изюминка заявятся к нам и велят ложиться ради нашего же блага, — с удовольствием сказал Типпит, — потому что, если врата откроются к заутрени, Том Лаклан захочет, чтобы мы собрались и поседлались к тому моменту, как часы на соборе пробьют три.

— Черт, — повторил Смок. — Ну да, ты прав.

— И денег не дают, — с отвращением сказал Типпит. — Придется черт знает куда лезть ради денег.

«Попомните мои слова». Смок дернулся, все принялись огляды­ваться.

— Будь он проклят, — пробормотал Длинный Сэм.

— Сэм, ну тебе ли не знать, что Уилфул был слишком злым, что­бы оставаться мертвым. — Робин Хасти пожал плечами и перекре­стился. — Я ничего дурного сказать не хочу.

Сопля неуверенно поднял руку:

— Безголовый?

— Я вам что, оракул? — Безголовый закатил глаза.

— Да я про добычу хотел спросить, — Сопля и в лучшие времена говорил плаксивым тоном.

— Про добычу?

Люди, которые до сих пор не обращали внимания на их разговор, начали коситься на них.

— Добыча? — поинтересовалась Дубовая Скамья, сходя со своего места.

— Безголовый, как ты думаешь, сколько добра можно награбить в целом мире?

Все затаили дыхание. Тишина была абсолютной, как будто маги­ческой. Безголовый считал. Молчание затягивалось. Наконец невы­сокий лучник покачал головой.

— Да без понятия, — сказал он. — Я же ничего не знаю, как счи­тать. Но в любом случае, — он ухмыльнулся, — мы точно не получим столько, сколько заслужили.

Последняя ночь была странной. Никто из доверенных лиц импе­ратора не сомневался, что врата открываются. Сквозь них лился свет, яркий, как новая заря, и великолепные витражи сияли всеми цветами радуги. Все знали, что ждет впереди, — и все равно сомне­вались в этом.

Император удивил всех, явившись на вечернюю службу в замко­вой часовне. Священник смотрел на императора так, словно ожидал, что у того вырастут крылья или, может быть, рога. Сразу после ужина император приказал всем спать. Тоби появился как по вол­шебству и принялся командовать уборкой.

Император посмотрел на своего бывшего оруженосца и поднял бровь.

Тоби покраснел.

— Я подумал, что позабочусь, чтобы нас обслуживали здешние слуги. А остальным позволил лечь. Мастер Никодим согласился.

— Молодец, — сказал Габриэль и взглянул на сэра Майкла, кото­рый поглощал маленькие пирожки с мясом. Тоби проследил, чтобы столы разобрали и столешницы сложили в стопки. Император взял свою даму за руку, и она встала, приняла поклоны и в сопровожде­нии новой служанки поднялась по крутой лестнице в свои покои.

Королева Арле сидела одна. Она была в простом коричневом пла­тье, а из украшений надела только рыцарский пояс. Подперев подбо­родок рукой, она смотрела в большое двойное окно верхнего зала.

Тоби оказался единственным человеком в зале. Он искал Анну, но слишком долго провозился с ужином, и она уже ушла, чтобы помочь императору раздеться. Тоби знал, как сложно подготовиться к подъему на рассвете. Тоби боялся. Он боялся подняться по лест­нице и помочь Анне; боялся, что это будет слишком нагло. Боялся, что она не хочет его как мужчину и как оруженосца.

Он почувствовал на себе взгляд королевы.

— Вина, ваша светлость? — предложил он.

— Ты же теперь рыцарь? — спросила она по-альбански с непонят­ным акцентом.

— Да, ваша светлость. — Он наполнил протянутый серебряный кубок.

— Значит, завтра ты поедешь с ними, — сказала она.

— Да, ваша светлость, — ответил Тоби.

Она улыбнулась. Когда Кларисса де Сартрес улыбалась, она ста­новилась очень красивой. Преображение казалось невероятным.

— Я тебе завидую. Многие мои рыцари уходят. Я не пойду. Я бу­ду сидеть здесь и работать королевой.

Тоби понятия не имел, шли ли какие-то споры по поводу похода королевы. Он не знал, что сказать. Так что он ничего не сказал. Она посмотрела на него и отпила вина.

— Как вы думаете, вы победите, сэр Тобиас?

— Да, — кивнул Тоби.

Она покатала кубок по подлокотнику.

— Почему? Почему ты так уверен?

Тоби пожал плечами.

— Из-за него?

Тоби почувствовал себя в ловушке, но через мгновение ответил:

— Я с ним несколько лет, ваша светлость. Он не... проигрывает.

— Я хочу пойти с вами. Вы победите. Я не хочу сидеть дома, как девчонка. Я хочу, чтобы мои бароны помнили, что я была там.

Тоби был не совсем в себе. Но в этот момент он понял, что под­нимется по лестнице: возможный отказ Анны в мировом масштабе был мелочью, риском, на который он может и должен пойти, по срав­нению с необходимостью остаться.

— Может, вам стоит просто пойти, — выпалил он.

Кларисса нахмурилась.

— Это неправильно. Всю свою жизнь я делала то, что должна была делать. Мир рухнет, если правители не будут выполнять свой долг. — Она выглянула в окно. — Я поехала к галлейскому двору, потому что так приказал мне отец. И я осталась дома, когда отец пошел войной на Диких. Я несправедлива к тебе, юный сэр. Ты не должен об этом думать.

— Я знаю, что такое долг, ваша светлость. Я был слугой, пажом и оруженосцем, я всегда делаю то, что мне говорят. Если бы вы по­шли с нами и погибли, — он посмотрел ей в глаза, — что случилось бы здесь?

— Мой род прервался бы. Возникли бы большие затруднения. Политические.

— А если вы не поедете? — спросил Тоби. Он не знал, зачем он это делает.

— Сэр рыцарь, если мы оба выживем, я думаю, вам стоит вер­нуться ко мне и стать моим советником. — Она отставила вино в сторону, и Тоби понял, какое решение она приняла. Он уже соби­рался подняться по ступенькам, но остановился. Он чувствовал себя ужасно дерзким. То ли дело было в лестных словах, то ли в его намерении открыться Анне.

— Ваша милость, Филипу де Бозе нужен паж. Вы умеете обра­щаться с копьем?

— Да, — улыбнулась королева Арле.

— Если вы решитесь, я могу кое-что устроить.

— Помолчи, — сказала она. — Может быть, увидимся утром.

Тоби взбежал по ступеням с энергией, которой хватило бы на штурм крепости. Дверь в зал была открыта, он смело вошел и увидел, что мастер Юлий быстро что-то пишет, а оба его писаря и один из импер­ских посланников ему помогают. В дальней комнате фрейлина разде­вала императрицу. Император стоял спиной к двери и читал какое-то сообщение. В камине горел огонь, и на мир опускалась тьма.

Анна появилась у внутренней двери с камзолом в левой руке и боевым мечом императора в правой. Когда она увидела Тоби, ее лицо просветлело. Его сердце забилось очень быстро.

— Я займусь мечом, — сказал он, садясь за второй стол. Он осмо­трел меч — тот был безупречен, но Тоби взял тряпку, смочил ее маслом и проверил лезвие...

— Это ты, Тоби? — спросил император.

— Да, ваша светлость, — сказал Тоби. Последние десять дюймов были достаточно остры, чтобы ими бриться, а вот остальное...

— Ты разве не должен лежать под одеялом с подружкой? Если нет, приведи, пожалуйста, Мегаса Дукаса.

Тоби выскользнул наружу, ссыпался по крутой лестнице и под­нялся на другую площадку к комнате сэра Майкла.

— Ты нужен капитану, — крикнул Тоби через плечо лорда Роби­на, раскладывавшего доспехи.

Появился Майкл, полностью одетый, с младенцем на руках.

— Веди, — сказал он.

Ребенок срыгнул на бархатный камзол. Тоби сбежал по ступень­кам и услышал, что сэр Майкл идет за ним. Он успел заметить, что королевы Арле в зале больше нет. Морган Мортирмир шел прямо за ними. Император ждал их с вином, которое налил сам.

— Прошу прощения, господа, — сказал он извиняющимся тоном, — я вас надолго не задержу. Последняя поправка. Я открою врата сам.

— Это глупый риск, — сказал Мортирмир.

— Морган, — произнес император ровным голосом, — не напо­мнишь, кто из нас император?

Он посмотрел вокруг. Бланш в одной сорочке стояла в дверях спальни, из-за ее плеча выглядывала фрейлина. Макгилли раскла­дывал боевой костюм императора, Анна заранее сервировала холод­ный завтрак.

— А я зато сильнее, — заявил Мортирмир.

— Когда отец Арно умер, я поклялся, что не буду рисковать чужи­ми жизнями, если могу сделать что-то сам. Я сделаю это, господа.

Тоби показалось, что это аргумент в старом споре.

— А если у тебя не получится... — пожал плечами Мортирмир.

— Тогда мне не придется беспокоиться о будущем. Извините, что прервал ваш вечерний досуг. Идите спать.

Император поклонился. Мегас Дукас и магистр магии поклони­лись в ответ. В дверях появился оружейник. Он очень волновался, и Тоби налил ему чашку сидра, разогретого раскаленной в камине подковой, и попытался его успокоить.

— Я к императрице на примерку...

Анна проскользнула в спальню и вышла с императрицей, на ко­торой под льняной сорочкой явно не было больше ничего. Оружей­ник смутился еще сильнее.

— Ваши... сабатоны... были слишком узкими, ваше величество?

— Да, сэр, — улыбнулась Бланш.

Она села, Беатрис зашнуровала на ней ботинки. Оружейник шаг­нул вперед и надел сабатон ей на ногу. Руки у него дрожали. Тоби взглянул на Анну и обнаружил, что она смотрит на него.

Прошла целая вечность, а они оба так и смотрели друг на друга. Тоби вдруг понял, что кто-то зовет его по имени.

— Тоби? — Императрица улыбалась.

— Ваша милость?

— Принеси бедняге вина.

Тоби принес вина и увел оружейника от ног императрицы. Бланш старалась не смеяться.

— Сущая мелочь, — сказал оружейник, — чуть ослабить заклеп­ки. Я так рад...

Бланш встала. Оружейник запнулся и попробовал поклониться.

— Они великолепны, — сказала императрица, — в них можно танцевать.

Она сделала несколько па этрусского придворного танца, который они с Беатрис разучивали каждое утро, ее закованные в сталь ноги посверкивали в свете свечей. Сабатоны были отделаны золотом.

— Как это красиво, — пробормотал оружейник. — Ой, я вслух это сказал?

Он побагровел так сильно, что Тоби испугался, как бы ему не стало плохо, отвел его к столу и налил вина. Императрица улыбну­лась своей фрейлине, указала на стальные башмаки, и Беатрис мгно­венно их сняла.

— Вы заведете новую моду, — решила юная Беатрис. — Нам всем нужны доспехи.

Она хихикнула, стерла следы пальцев со стали своим крайне практичным фартуком и добавила сабатоны к доспеху, лежавшему на ковре у огня.

Оружейник наблюдал, как Тоби осматривает меч.

— Можно? — спросил он.

Тоби протянул ему меч, оружейник на мгновение положил палец на рукоять и усмехнулся.

— Вот это вечерок, — сказал он по-галлейски. — Я потрогал им­ператрицу и меч императора.

С этими словами он встал и вышел. Тоби проводил его до кла­довой в коридоре и взял там веревку и миску. Пока Анна и Беа­трис убирали, он осторожно обработал лезвия пастой из воска и пемзы.

Вложив меч обратно в ножны, он услышал, как смеются Анна и Беатрис, увидел мастера Никодима, который прошел мимо с про­стынями, и несколько раз попробовал меч — наполовину достал из ножен и убрал обратно.

Идеально.

Император выглянул из спальни.

— Идите спать, друзья, — сказал он.

— Все почти готово, — ответила Анна. Тоби улыбнулся. Он сам всегда так говорил. Он поставил меч императора в вертикальную стойку возле камина. Рядом с ней на вешалке висела безупречно сшитая новенькая мужская рубашка и брэ на несколько размеров меньше, чем у императора.

— Спасибо, Тоби, — улыбнулся мастер Никодим. — Анна, у нас все готово?

Анна кивнула, держа в руках охапку грязной одежды. Беатрис сделала реверанс.

— Я разбужу вас всех, — пообещал Никодим и вышел не менее царственно, чем сам император.

Анна бросила грязную одежду в корзину у дверей, стараясь не слушать доносящиеся из спальни разговоры. Тоби собрал точиль­ный камень и все остальное и понес в кладовую. Положил воск об­ратно на полку и пожалел, что у него нет воды...

Анна вошла со свечой. Поднялась на цыпочки, чтобы взять с вы­сокой полки еще одну, потом повернулась и прикоснулась губами к губам Тоби.

— Никуда не уходи, — приказала она и удалилась.

Мимо прошел, зевая, мастер Юлий. Тоби притворился, что возит­ся с чем-то в крошечной кладовке.

Тоби подумал одновременно две мысли: «Я никого не обманы­ваю» и «Она любит меня!»

Анна вернулась. Он слышал ее шаги, и миновала, казалось, целая радостная вечность. Предвкушение боролось с безымянным страхом.

Она вошла с огарком свечи и закрыла дверь кладовой, которая была немногим больше шкафа для одежды. Тоби наклонился и по­целовал любимую. Получилось довольно неуклюже, продлилось дольше, чем они ожидали. Капнул воск, и они оторвались друг от друга.

— Я как-то по-другому представляла себе любовное гнездыш­ко, — прошептала Анна.

Почему-то это показалось очень забавным.

— А если мы обрушим полку... — начал Тоби. Бедром он упирал­ся в запас масла для ламп. Оба захихикали.

— Почему ты женился на мне? — спросила Бланш. Она вытяну­лась на кровати, положив руки на живот. Он стал тверже, как будто там наросли мышцы. Пока еще почти ничего не было видно, но пла­тья сходились уже с некоторым трудом, а груди стали очень чувстви­тельными.

— Потому что я тебя люблю? — предположил Габриэль, глядя в окно.

— У меня красивые ноги. По крайней мере, мне так говорили. — Она вздохнула. — Я прачка. Я самозванка. Этот несчастный оружей­ник прикасался ко мне так, будто я Пресвятая Дева собственной персоной, а не просто обычная женщина, которая иногда пукает и смеется... — Она помолчала. — Я не великий воин вроде Изюмин­ки и не великий магистр, как Танкреда. Я из простой семьи. Моя мать была любовницей какого-то знатного дворянина или несколь­ких... Иногда я смотрю на тебя... как сегодня, во время парада. И мне кажется, что я делаю вид, будто я замужем за богом.

Габриэль отвернулся от окна. Свет свечи играл на его лице, и оно казалось дьявольским.

— У тебя и правда красивые ноги, — сказал он и провел по одной из них рукой.

Бланш вздохнула и хлопнула его по руке.

— Милая моя, мы все самозванцы.

Их взгляды встретились.

— Одна из причин, по которой я женился на тебе, заключалась в том, что я хотел провести с тобой эту ночь. — Она покраснела, но он продолжил: — Меня ждет огромный риск. Сейчас это кажется мне безумием. Господи, почему я вообще за это взялся? — Он вздрог­нул, и она тут же обвила его руками. — Я притворяюсь. Я притво­ряюсь, что я смелый, и я притворяюсь, что командую, и я притворя­юсь, что у меня есть великолепный план, и чаще всего я придумы­ваю его на ходу, и я до смерти напуган, а мне приходится жонглировать вечностями. — Он вздрогнул. — Я убил слишком мно­го своих друзей, и я до сих пор не знаю ради чего, а по утрам... — Он вывернулся из объятий и поцеловал Бланш. — Слушай, я не астро­лог, но больше года назад я представил... — Он нахмурился. — На­верное, это уже слишком. Я решил, что если мы зайдем так далеко... я даже не знал тогда, что такое далеко... если мы зайдем так дале­ко... — Он глубоко вздохнул.

Она поцеловала его. Через несколько мгновений этот поцелуй из успокаивающего стал возбуждающим.

— Когда я затащил тебя в седло, — прошептал он, — я знал, что ты выдержишь... все.

Его кожа сияла, как залитый солнцем металл, и только металли­ческая рука была темной. Бланш села и стянула ночную сорочку через голову.

— Надо поспать, наверное? — спросил он. Впрочем, его руки явно говорили обратное.

— Нет, — сказала она.

Семь часов спустя его кожа светилась так ярко, что в строю громко зашептались. Люди стояли с оружием в руках на самом верху спуска в большой подземный зал. Под землей не было темно. Зал освещала целая радуга цветов, как будто солнце било прямо в огромное окно-розу. На витраже император Аэций шел из стекла в стекло, издавал законы, приказывал казнить семью бывшего императора, выигрывал великую битву при Чалуне, доживал свою жизнь монахом.

Сам император надел доспехи из позолоченной стали. В руке у него было копье, на голове — шлем. Ариосто в зале наверху издал хриплый крик.

— Ты уверен? — спросил Мортирмир.

Габриэль посмотрел на него и улыбнулся.

— Капитан? — Калли вышел из строя.

— Да, Калли?

— Я хотел бы пойти с вами, если вы не возражаете.

Плохиш Том слегка кивнул. Габриэль кивнул в ответ.

— Спасибо, Калли.

Они вдвоем вошли в залитый светом зал. Было очень тепло. Цве­та казались ненастоящими.

— Капитан? — позвал Калли.

— Да? — ответил Габриэль, с трудом сохраняя терпение.

— Посмотрите. — Калли указал на центральную фигуру Аэция.

— Ну да, красиво, — отмахнулся Габриэль и подошел к централь­ной панели с замочной скважиной. Калли видел, как у него трясут­ся руки.

Калли снял с плеча лук, проверил, вытащил тяжелую стрелу и положил на тетиву.

— Удачи, капитан, — сказал он.

Габриэль оглянулся. Он посмотрел вверх, на ожидающие войска, а затем на врата. Свет стал намного ярче.

А потом раздался звук, похожий на звон колокола, на звон сереб­ра или хрусталя. И этот звук заполнил весь зал.

Морган поднял щиты, как и Петрарка, и Танкреда, и двадцать других магистров.

Габриэль вошел в свой Дворец, где стояла на пьедестале его на­ставница.

— Аве, Пруденция, — сказал Габриэль.

— Аве, — ответила она и изогнула в улыбке белые мраморные губы. — Ты стоишь на пороге. Я слышу музыку сфер.

Он кивнул. Он сделал все возможные приготовления, как будто на экзамене у наставницы. Поднял щиты, готовые мгновенно срабо­тать, запас копья света, облака тьмы, огненные шары, меч, кото­рый создал сам, и еще кое-какие сложные тонкие заклинания, поза­имствованные из угасающего разума Аль-Рашиди.

Он создал единственный щит чистого зеленого цвета и баклер из живого золота. Возможно, такого крепкого защитного заклинания он еще не творил в своей жизни.

— Готова? — спросил он.

— Для этого ты был рожден, — улыбнулась Пруденция.

— Что? — Он испугался. — Откуда тебе это знать?

— Не задавай вопросов и не услышишь лжи, — снова улыбну­лась она.

— Черт возьми, Пру! Сейчас не время!

Ему показалось, что внутри у него прорвало плотину.

Хочешь ли ты стать властелином всех миров?

Золотая мишень горела, как солнце, в его левом кулаке, но, буду­чи магической, не мешала ему держать копье. Он вставил в замоч­ную скважину золотой ключ, который украл у Мирам. Линии бело­го огня побежали от углов к центру.

— Врата ожили, — сказал бин Маймум.

Когда белый огонь осветил врата, Габриэль увидел, что, в отличие от врат Лиссен Карак, где было десять положений замка, тут их всего два. Он глубоко вздохнул и повернул ключ во второй раз.

Узор из камня и стекла исчез, и горячий ветер ударил в лицо. Песок прошуршал по краю зеленого щита. Очень долгое мгновение Габриэль стоял один в свете чужой зари. У него за спиной был под­земный зал замка Арле.

Впереди тянулась по каменной дамбе над пустыней каменная же дорога, которая заканчивалась входом в пещеру. Оглянувшись, Га­бриэль увидел, что стоит у входа в другую пещеру.

Ему показалось, что сердце сейчас разорвется. Он шагнул вперед, хотя не собирался делать ничего подобного. Его зеленый щит исчез. Габриэль стоял, ничем не защищенный, кроме золотого баклера. Его охватил жар летнего утра в пустыне, и лента дороги впереди бежала к одинокой горе почти у самого горизонта.

Он сделал вдох. Воздух обжег легкие. Габриэль уже вспотел.

— Господи Иисусе, — сказал Калли, — это же чертов ад.

Глава 11

ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ — АНЕАС МУРЬЕН

Анеас вытащил свое каноэ на южный берег Внутреннего моря. Эднакрэги вздымались стеной и тянулись далеко на восток. Берег огромного озера пылал костром осенних листьев, и солнце поднялось уже довольно высоко в невероятно голубом небе.

— Опять лес, — сказала Ирина.

Анеас заставил себя улыбнуться ей, хотя ее заигрывания каза­лись ему все более неприятными, и он был почти уверен, что мастер Смит пытается наложить заклятие на них двоих.

У нее за спиной из восьми больших каноэ выбирались его развед­чики, а с двух круглых кораблей сходили латники и арбалетчики.

Анеас посмотрел в сторону ближайшего каноэ и увидел среди буковых деревьев на берегу боглина Крека и Льюина.

— Все чисто, — сказал Льюин, странно пришепетывая. — Я ходил далеко на юг, почти до первой реки Лиливитен.

— Гардунсаг, — выплюнул боглин, и его четыре челюсти застуча­ли друг о друга — так он смеялся.

Льюин закатил иссиня-черные глаза.

— Не надо, пожалуйста. От звуков твоего искаженного языка у меня чешутся плечи.

Он показал клыки, и боглин от удовольствия зацокал.

— Господа, — сказал Анеас тоном своего брата.

Могучий ирк поднялся на ноги.

— Долгий день и долгая ночь. Я чую запах Орли и подобных ему у Лиливитен. Они впереди нас. Им идти до крепости два дня, нам — три.

Анеас посмотрел в тихий лес.

— Я уже устал, — признался он.

— И я, — кивнул Льюин.

Анеас поплелся обратно к берегу, где все взваливали на спины свои мешки, а галлейцы с опаской смотрели на деревья.

— Семьдесят лиг, — сказал он. — Мы пойдем так быстро, как только сможем, в основном по безопасным тропам. Но вы должны учесть, что драка может начаться в любое мгновение.

Гас-а-хо помахал трубкой.

— Я узнаю, если Орли подойдет близко. Наш... хозяин... дал мне знак.

Анеас хотел бы, чтобы эти новости его порадовали, но он слиш­ком устал, чтобы чувствовать что-то еще. Погоня и охота больше не приносили радости.

Он огляделся и увидел, что многих его людей больше нет и их место заняли незнакомцы. Он глубоко вздохнул и попытался думать о запахе листвы и вкусе солнечных лучей.

— Будем чередовать бег и ходьбу, — сказал он. — Двадцать лиг — долгий переход, а двадцать пять — еще дольше. Пошли.

Он протрубил в рог, и все, у кого были рога, подняли их в ответ и выдули по одной ноте. Отряд побежал в лес.

КОХОКТОН — ЭШ

Эш несся на юг, как громадная воронья стая, и животные дрожали, попадая в тень его крыльев. С огромной высоты он ви­дел землю почти до Великой реки на западе. Его армия шла по долине Кохоктона темной колонной, похожая на армию муравьев, увиденную с крыши. Три кургана на западе, которые все еще из­рыгали пепел и расплавленный камень, предвещали морозную зи­му и огромные беды. Неожиданное и приятное последствие его ударов.

Но в эфире оживал старейший враг его расы. Начиналось. Эш узнавал знаки. В каком-то смысле он сам преднамеренно ослабил древние заклинания, удерживавшие одайн во вратах.

Но это началось слишком рано и казалось слишком сильным. Ему нужна была покорность.

Эш тянул силу во время полета, оставляя за собой ряды мертвых иссохших деревьев. Он открыл — возможно, не первым, — что чер­ную силу почти всегда было проще всего захватить. Он поднял не­сколько щитов и начал снижаться...

Первая же стрела чуть не погубила его.

В эфире тварь во вратах походила на бесконечную паутину жи­вой плоти, соединенную дорожками слизи. Само ее присутствие угрожало сокрушить его, и сила ее принуждения потянулась заду­шить дракона, но массивная стрела, состоящая из грубой силы, смела его изящные щиты. Ни Керак, ни Тамсин, ни Никос не были способны на подобное.

Огонь опалил его чувства, и он выплеснул свою ярость в эфире и в реальности. Дом, в котором Филиппа выросла и стала женщи­ной, был уничтожен одним выдохом дракона. Разрушительный огонь Эша пронесся по крыше, оставив за собой черную землю, и ударил в поле стоячих камней. Но то, что там скрывалось, отрази­ло пламя без всякого труда. По жемчужно-серому куполу чудовищ­ное пламя стекло, будто вода со дна перевернутой чаши.

Эш обернулся, ища угрозу в реальности или в эфире, сотворил мощное атакующее заклинание, которое немедленно отразили. Он начал сомневаться, что сможет пробить щит твари. Она была равным соперником ему. И вместе с этими сомнениями появились и другие. Его власть над морскими чудовищами ослабла, поток боглинов с запада превратился в ручеек, он сам потерял из виду основ­ную армию врага, превращение рогатых людей в копии своего разума теперь выглядело довольно глупым, невозможность вернуть колодец показалась самообманом. И внезапно все его планы раскрылись перед ним, почти не исполненные, он сам ничего не понимал в них, и он начал думать...

И тут его разум ощутил ловушку, и он рванулся прочь, ломая принуждение презрением.

ЛИССЕН КАРАК

На стенах Лиссен Карак Мирам наблюдала за поединком, как ребенок наблюдает за светлячками в саду. Небо было темным, но вспышки света, красные, синие, фиолетовые и белые, появлялись все чаще и чаще. Через несколько мгновений после каждой вспыш­ки раздавался раскат грома.

— Полдня пути на восток, — сказала Мирам сестре Анне.

Внизу, под стенами, стояла пехота королевской армии, в основ­ном ополченцы с севера. Небольшой отряд северных крестьян все еще доделывал длинные окопы и укреплял земляные валы.

Сгущалась тьма, и Мирам хотелось, чтобы рабочие отступили под прикрытие стен, но спасти всех она не могла.

Хуже того, две ее попытки напасть на дракона потерпели неудачу. Либо мощное заклинание было для нее чересчур сложным, либо одайн оказались слишком сильны для ее магии. Она знала, что в ле­су живут черви, она уже знала, что потеряла рабочих.

Вспышки становились все чаще. Большинство ее людей выбра­лись на стены смотреть.

— Хору приготовиться, — сказала она вслух.

Загремел гром: р-р-р-ах! Бах! ГРАХ!

Наступила тишина. А потом небо снова осветилось.

В эфире Мирам видела изящество и великолепие новой силы: плотную паутину того, что она считала одайн, и злобно-зеленый костер тщеславия, именовавший себя Эшем. Они били друг друга, бросая столько силы, что каждый удар мог бы сровнять с землей целый город.

— Аббатиса, они уничтожат друг друга! — сказала сестра Анна.

Ее поддержала самая сильная из послушниц.

Мирам смотрела на противников, похожих на темных богов, швыряющих друг в друга саму суть мироздания. Она начала подни­мать щиты цитадели.

— Я прошу Господа, чтобы так и случилось. Но, сестры, сердце подсказывает мне, что победитель получит всю силу побежденного.

Прошел почти час, и вспышки света исчезли. Ночь снова стала тем­ной, но птицы не запели, и другие звуки ночи не вернулись. Мирам послала солдатам весточку, умоляя их как можно лучше нести стражу.

Феодора, ее посланница, послушница с запада, преклонила ко­лени перед своей госпожой в холле.

— Госпожа, капитан северного Альбина говорит, что его люди очень хорошо несут стражу. И что им приказывает только началь­ство, а не старухи в рясах.

Утром с высоких стен аббатства гарнизон увидел какое-то дви­жение на той стороне Кохоктона, в нескольких милях к западу. Или им показалось, что там что-то происходит. С северного края новых земляных укреплений, со стороны Аббингтона, на рабочих внезапно напали демоны. Выжил только тот, кто бежал самым первым. На­стоятельница все утро ходила по стенам, потому что у нее было почти четыре мили укреплений и менее трех тысяч пехотинцев для их защиты. Она отправила птицу к графу Приграничья, чтобы по­звать его на помощь.

Ей сообщили о второй атаке к югу от Аббингтона — на этот раз напали боглины.

Майкл Рэннальфсон, ее капитан, поднялся к ней на стену. Седо­бородый воин хорошо знал, что такое война.

— Мы сможем отбить потерянный участок? — спросила Мирам, указывая на север, на пылавшую рыжей листвой лесистую долину, сбегавшую по склону Эднакрэгов. Земляные валы тянулись вдоль долины, как лента, упавшая на ковер. Узкая стена из земли и дере­ва, а за ней площадка пошире из досок и пней, чтобы ополчение могло стрелять, да небольшие земляные форты там и тут, чтобы прикрыть опасные участки или воспользоваться преимуществом, которое давали холмы. Четыре мили укреплений, и кусок уже по­терян.

— Я бы не стал, — поморщился он. — Мы как будто пытаемся размазать кусочек масла по огромному ломтю хлеба. Пусть граф Приграничья отвоевывает этот участок. Госпожа моя, я привык со­бирать налоги на ярмарках. Я не великий воин.

— Может быть, вы все-таки попробуете? Если я отдам вам весь гарнизон?

— Моя госпожа, я сделаю все, что вы мне прикажете. Но позволь­те, я выскажусь как солдат: пока вы со своими дамами удерживаете... воздух, так сказать, все эти ваши герметические штучки, пятьдесят моих парней могут удержать эти стены против легионов ада. Но если вы отправите нас в лес, уже никто не защитит вас от нападе­ния... лестниц, башен, катапульт.

— В общем, вы вежливо мне отказываете, — фыркнула она.

— Прикажите. — Он пожал плечами.

Она только покачала головой.

Через час взяли штурмом второй бастион, на этот раз ирки. От­ряд ополченцев из Южного Брогата отстреливался, как безумный, но им пришлось бежать, оставив в руках врага полмили только что построенных стен.

Рэннальфсон выехал из ворот и сам оценил ситуацию, а потом вернулся. Оборонительные галереи были давно готовы, как и маши­ны, которые он выстроил по образцу использованных наемниками несколько лет назад. Он был уверен в своем пожилом, но надежном гарнизоне. Спешившись во дворе, он высказался:

— Их капитан — тупица, и я это точно знаю. У него нет опыта. Он не сдвинется с места, и, если честно, моя госпожа, у него нет рыцарей и недостаточно пехотинцев, чтобы начинать нормальную атаку. Его люди вышли в бой второй раз в этом году. Их командиры на западе. Они ничего собой не представляют. Они в бою не лучше ваших послушниц... если честно, у послушниц было куда больше шансов захватить эти стены.

Он нахмурился.

— Вы сможете отогнать их катапультами? — спросила аббатиса.

— По крайней мере, я усложню им жизнь.

Он отдал приказ, и дюжина монахинь принялась накладывать заклинания на каменные заряды.

Они взорвались с приятным грохотом далеко в долине, ближе к развалинам Аббингтона. Но час спустя враг напал на стены прямо под аббатством. Все четыре башни поливали нападавших дождем мелких камней из огромных требушетов, и ополченцы держались, но одна из послушниц сообщила, что боглины уже проникли за укрепления.

У Мирам на руке сидела птица, присланная Зеленым графом.

— Лорд Гэвин прогонит их через несколько часов. Вся его армия вместе с армией графа Приграничья уже за следующим хребтом. Мы должны быть готовы открыть ворота на мосту. — Она посмотрела на сестру Анну. Та кивнула.

— Дайте мне ключ, миледи. Я посмотрю, что можно сделать.

Рэннальфсон послал шестерых своих лучших людей вместе с на­стоятельницей Аббингтона, потому что сестру Анну знали мало. О потере Аббингтонского монастыря орден еще не уведомили офи­циально. А Анна была лучшей колдуньей в хоре после Мирам.

Сестра Анна ехала по длинному пандусу, пока рабочие растаски­вали каменные мосты, по которым в крепость въезжали повозки, а женщины из гарнизона кипятили масло в чанах. В часовне хор занимался одновременно пением и защитой крепости.

— Я скучаю по Амиции, — сказала Мирам в воздух.

Им следовало быть к этому готовыми.

Вскоре после того как прозвонили час девятый, в эфире снова вспыхнуло пламя, сердце Мирам тревожно заколотилось, и укреп­ления Лиссен Карак вступили в игру.

Вспышка оказалась ложной. На самом деле напали на юге.

Большой укрепленный мост, соединявший южный берег с север­ным, жизненно важный для монастыря... взорвался в вихре красного пламени.

В реальности взрыв прогремел с чудовищной силой. Центральная башня и все четыре центральных пролета исчезли, и огромное обла­ко пара скрыло обломки. Массивные камни падали на землю, порой убивая незадачливых ополченцев, а порой просто утопая в бурлящей реке. Сестра Анна со своими рыцарями погибла мгновенно.

ЛИССЕН КАРАК — ЭШ

Эш вздохнул от удовольствия.

— В атаку! — приказал он.

В миле от него, на вершине большого хребта, возвышавшегося над долиной Кохоктона на юге, сэр Гэвин увидел, как дорога в кре­пость погибла в огромном взрыве, эхо которого еще долго грохотало по Эднакрэгам. Гэвин закрыл глаза, не веря им.

— Я думал, что у них мощная магическая защита, — сказал он Тамсин.

— У них получилось. — Она покачала головой. — Мы должны бежать.

ЛИССЕН КАРАК

Сразу за штурмом в эфире последовал первый настоящий штурм в реальности. Волна боглинов ринулась в окопы и погибла, за­тем то же произошло со второй. Когда пришла третья волна, гарни­зоны маленьких редутов уже понимали, что их крепостицы превра­тились в островки в потоке врагов, и начали паниковать. Они не были солдатами. Среди всего войска не набралось бы и двух десят­ков рыцарей, а враги превосходили их числом в сотни раз.

Рэннальфсон стоял на высокой северной башне и пытался коман­довать своими осадными машинами. Он то обстреливал строй боглинов, то отсекал отряд ирков на западе, то зачищал скалы, прикрывая гарнизон, прорубавший себе дорогу через строй монстров. Редут был обращен к воротам замка и деревне у их подножия. Край рва проходил по той же линии, где наемники рыли окопы несколько лет назад.

Гарнизон насчитывал почти двести человек, это были альбанцы с юга Кохоктона и местные, и гарнизон Рэннальфсона знал их. Они сосредоточили все усилия на поддержке этого редута. Большинство других уже пало. Кто-то сдался иркам, когда им пообещали жизнь.

Отряд северного Брогата выбежал из своих восточных ворот, прорвавшись через несколько сотен удивленных боглинов, и бро­сился к началу длинной тропы, которая вилась вверх по склону холма. Осадные машины в крепости метали камни, прикрывая бег­ство — или атаку, как кто-то назвал бы его. Рычаги требушета мель­кали, как руки гиганта, кидающегося камнями. Рэннальфсон лично открыл порт вылазки и пересчитал всех вошедших. Их оказалось сто шестьдесят человек. Кто-то сохранил свое оружие, но многие побросали его, чтобы быстрее бежать по склону.

Почти две тысячи ополченцев и рабочих сдались превосходящим силам врага. Прожорливые враги отобрали у них оружие, дикие западные боглины сожрали несколько человек, а остальных прогна­ли через строй ирков, троллей и боглинов. Но даже самое ужасное проходит. Их вывели из орды и отправили на восток, подгоняя копь­ями — ирки или сияющими клювами — демоны.

У большинства оказались совершенно пустые глаза. Немногим хватило духу сражаться, когда пришли черви.

Эш усмехался, жертвуя свежую добычу своему новому союзнику. Его союз был скреплен обменом силой, и путь предначертан.

Он прекрасно знал, что воля пытается ввести его в заблуждение. Этот союз представлял собой состязание лжецов. Но он использовал волю, чтобы увести от врат армии людей. Это, конечно, не назовешь абсолютной властью, но воля была слишком сильна, чтобы проти­востоять ей.

Он чувствовал, как она овладевает жалкими душами обречен­ных. Одайн создавали армию марионеток, и Эш был счастлив по­зволить им это сделать.

Он возвел десять ледяных мостов над Кохоктоном и отправил на южный берег орду боглинов. Самые смелые его воины пытались взобраться на скалу, где стояло огромное аббатство. Их перебили, конечно.

Он предпочел червей Лоту. Но Лоту не нужно было этого знать, как и людям.

Он создал еще одного себя и потянулся через реку, через эфир, к командиру врага — древней Сказочной Королеве.

— Пойдем, моя госпожа, — пропел он в эфире, — пришло время закончить нашу вражду и заключить новый союз. Люди проиграли. Помоги мне завоевать врата, и я награжу тебя.

Тамсин заколебалась, а затем убежала.

Он отпустил ее. Если бы он мог привлечь ее на свою сторону! Армии людей стали бы прахом или кормом для его новых союзни­ков. Сказочная Королева была действительно ценным союзником.

Он был близко. Очень близко. Он чувствовал это и знал, каким должен быть его следующий шаг.

СЕВЕРНЫЙ БЕРЕГ КОХОКТОНА — БИЛЛ РЕДМИД

Ведомая медведями, маленькая армия Тапио ползла на восток по лугам. Они удалились лиг на сорок к северу от Кохоктона, олени пришли в себя, как и люди. Три ночи сна, три дня мяса и фрук­тов, найденных в землях Диких.

Тапио остановился, дожидаясь, пока Билл Редмид перейдет бо­бровую плотину.

— Иногда я думаю, что мы должны просто убежать в лес и нико­гда не выходить оттуда, — сказал Редмид.

— Я тоже, — ответил Тапио.

Медведи, казалось, знали каждую ямку на этой земле. На третью ночь пришли еще две дюжины медведей в тяжелых кольчугах с ог­ромными стальными топорами в почти человеческих руках. Высо­кий белый медведь, который вел пришельцев, склонил голову перед Тапио.

— Приветствую тебя, Король лесов, — сказал он.

— Здравс-с-ствуй, могучий медведь, — ответил Тапио. — Назови себя.

— Я Буран. Я сражался на стороне Шипа, и не раз, а много раз.

Он посмотрел на своих медведей, у которых было очень много оружия.

— Но на этот раз я буду на вашей стороне. Шипа больше нет, а тот, кто пришел ему на смену, не друг медведям.

Каменный Топор и Бузина кивнули гостю.

— Медведи друг с другом не дерутся, разве что в дурные време­на, — сказала Бузина. — Сейчас времена дурные, но, надеюсь, не настолько. Буран будет с нами. Тогда нам откроется Баглаш, тайная долина среди озер.

Буран зарычал. Его медведи зарычали и завыли в ответ, порой странно кашляя. На самом деле Тапио понимал язык медведей, но позволял им спорить между собой. Баглаш — сердце медвежьих владений в Эднакрэгах, и ни один человек или ирк никогда не бывал там. Даже патрули графа Западной стены никогда не заходили туда. Наконец Буран кивнул.

— Хор-р-рошо. Откр-р-рыв мур-р-равейник, медовое дер-р-рево не скр-р-рывают, как говар-р-ривала моя мать. Мы отведем тебя вниз, к нашим озерам и к Рыбацкому Дереву.

Большой белый медведь сдержал свое слово, и люди и ирки уго­стились медом и мясом ондатры, пока шли на восток по ровным тропам. Затем Тапио и Редмид начали сильно их подгонять, и ма­гистр Никос доел свой мед, наложил заклинания и поехал с ними, разговаривая с другими магистрами. Буран оказался приятным по­путчиком, хотя и яростно отстаивал святость своих земель.

— Я не др-р-руг людям. Я не хочу пускать их в леса и воды своего дома. Я ненавижу всех вас, даже тебя, магистр-р-р, хоть и хор-р-ро-шо говор-р-ришь и, вер-р-рно, любишь пр-р-равду. Ты как гр-р-рязь на земле, ты все бер-р-решь, но ничего не даешь в ответ. Вас, людей, ведет одна только жадность.

— Но ты ведешь нас к Лиссен Карак, — сказал Никос. Медведи не разрешали разводить костры в своих землях и вместо этого настаи­вали, чтобы по ночам люди, ирки, олени и лошади спали вповалку для тепла. Говорить с белым медведем было все равно что с тенью — его мех казался бледным пятном на другой стороне круга спящих.

— Хрм-рм, — рыкнул медведь. — Уж лучше люди, чем др-р-рако-ны и чер-р-рви. Мы их всех видели.

— А вы видели, как открываются врата? Ты помнишь это?

Огромные глаза открылись и закрылись, но ответила магистру Бузина:

— Мы помним.

У ЛИССЕН КАРАК — СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Сэр Гэвин наблюдал за штурмом тщательно выкопанных окопов, сердце его сжималось от предчувствия смерти, а отчаяние за­ставляло опускать руки.

— Это моя вина, — сказал измученный граф Приграничья.

Сэру Гэвину очень хотелось согласиться, но это искушение было подлым. «Вы ушли на запад, чтобы показать, на что способны, и оставили их умирать. Если бы в этих окопах были ваши рыцари, а вы сами держали бы в руках меч, такого бы не произошло».

Но он этого не сказал.

— Нет смысла искать виновного. У нас армия, мы должны вер­нуться на восток, как минимум до бродов. В самом худшем случае мы соединимся с армией королевы и вернемся на северный берег, чтобы освободить крепость.

— Господи, хоть бы она устояла, — пробормотал граф. — Прошу вас принять командование, сэр Гэвин. Я этого не достоин.

Граф разорвал на себе сюрко и швырнул под копыта лошади. По щекам у него текли слезы. Демонические захватчики гнали толпу рабочих через реку.

От жеста графа Гэвин только закатил глаза.

— Нет. Вашу отставку я не приму. Вы останетесь, и мы будем командовать вместе. Черт возьми, милорд, я каждый день ошибаюсь. Но мою работу никто не сделает.

Граф Приграничья застыл.

— Я серьезно. Я не могу пощадить вас, милорд.

Гэвин наблюдал за штурмом и одновременно смотрел в небо.

— Нам нужно ехать за броды. Слава богу, что Уишарт вновь от­крыл старую дорогу. Тамсин?

— Гэвин? — ответила она ему в тон.

— Ты сможешь сохранить нам жизнь?

— Вечером узнаем. — Она пожала плечами. — Дракон пытается соблазнить меня.

— Боже милостивый. — Гэвин поежился от ужаса.

Тамсин сплюнула на землю.

— Тебя бы я, может, и бросила, но я не могу предать свою любовь. Эш никого не любит и не знает, что это такое. Пусть помучается... Но, если он придет за мной, я не смогу задержать его надолго.

— Мы не можем отступать вечно. — Гэвин на мгновение задумал­ся. — А монахини?

— Они очень могущественны, — сказала Тамсин. — Если бы не они, мы давно бы проиграли. Радуйся, что дракон занят ими, а не нами.

Преследуемые боглинами и кое-кем похуже, остатки армии За­пада шли по дороге, тянувшейся к югу от Кохоктона. Гэвин остано­вился, когда они пересекли Малый Неман. Именно здесь он когда-то столкнулся с бегемотом и здесь же попытался убить своего прокля­того высокомерного брата, который вернулся из мертвых с армией наемников, чтобы спасти его.

Черт бы его побрал.

Гэвин, возможно, усмехнулся бы, если бы не так боялся. Как бы то ни было, он хотел, чтобы его брат снова явился со своими наем­никами и спас мир, потому что у Гэвина кончились идеи. Весь день он смотрел на небо.

Весь день его усталая армия бежала, шла, плелась и кралась на восток, пока окопы, которые они должны были занять, брали один за другим, а их защитников убивали или обращали в рабов — так близко, что армия это слышала.

Вскоре после обедни напали и на них, но не с воздуха. На Кохок­тоне вдруг выросли мосты, большинство — сильно позади арьергар­да Гэвина, а два — рядом с боглинами и Экречем.

Противник начал форсировать Кохоктон.

Гэвин сразу понял, что ему придется сражаться, но у него почти не осталось стрел, фуража и всего того, что делало армию армией, и его почти разбитое войско практически перестало подчиняться приказам. Когда он попытался отыскать лорда Грегарио, то нашел только Редмида и его егерей.

— Рыцари ускакали и оставили нас, — с горечью сообщил Редмид.

— Боглины идут прямо на арьергард, — сказал Гэвин.

— Хорошо, — вздохнул Редмид и приказал устроить засаду прямо среди костей мертвецов, оставшихся после последнего боя на берегу. Гэвин прекрасно видел белеющие кости бегемота.

— Шесть стрел на человека, — сказал Джон Хэнд.

— Я знаю, — ответил Харальд Редмид.

Через полчаса Гэвин нашел Грегарио с почти двумя сотнями рыца­рей, которые расседлали лошадей для отдыха, и отвел их назад как раз вовремя, чтобы спасти егерей Редмида, прижатых отчаянным боем к берегу ручья. Они держались, пока Экреч выводил свои легионы.

В воздухе висел странный мускусный запах, когда они отступили за ручей, забитый мертвыми тварями и уже выходящий из берегов, в ольховую рощу, отмечавшую границу весенних паводков.

— Что это за хрень? — сморщил нос Грегарио. Он осмотрел мно­гочисленные глубокие зазубрины на клинке и задумался, увидит ли он когда-нибудь снова оружейника.

— Это запах, с помощью которого Экреч перетягивает к себе боглинов, — объяснил Гэвин.

Два легиона боглинов после целого дня боя сделались только больше. В такой ужасный день это было главной радостью. Ну, если не считать того, что Эш так и не напал и почти все были еще живы.

Грегарио заставил себя улыбнуться. Он проехал немного вперед, убрал меч в ножны на бедре и наклонился поблагодарить Экреча, чья белая броня после трех недель войны покрылась пятнами.

Упырь поднял продолговатую башку, и нижняя челюсть опусти­лась. Раздалось льстивое шипение:

— Ваш-ш-ши воины очень с-с-сильные.

Грегарио кивнул, и навязчивый свистящий голос стал еще громче.

— Союзники, — сказал Грегарио.

А ближе к вечеру граф Приграничья нашел самый восточный отряд боглинов, идущий через заброшенную ферму, и повел своих рыцарей, которые, несмотря ни на что, отдохнули, поели и сидели на свежих конях, в сокрушительную атаку, и они остановили поток врагов и отбросили их к краю леса. Погибли хейстенох и дюжина адверсариев. Сам граф потерял двадцать рыцарей, но маленькая победа всех порадовала, и армия, пошатываясь, двинулась в лагерь, где обычно ночевали торговые караваны перед последним переходом до ярмарки в Лиссен Карак. Там они обнаружили самые северные телеги обоза Дезидераты, и все люди получили колбаски и свежие яблоки, а лошади — корм.

— Мне кажется, что я оказался в кошмарном сне, — признался Гэ­вин Тамсин. — Скоро я проснусь и обнаружу, что весь покрыт чешуей.

Он откусил кусок колбаски.

— Это чудо, — улыбнулась Тамсин.

— Это проклятье, — сказал Гэвин.

— Чудо, — возразила Тамсин. — Такое же великое чудо, как то, что Эш не напал на нас сегодня. Я не смогла бы тебя спасти. Почему он не ударил?

Гэвин не смог ей ответить, потому что уже спал, прямо в доспе­хах, на голой земле, сжимая в руке колбаску.

АЛЬБИНКИРК — ПРИОР ХАРНДОНА

Солнце садилось, алое как гнев, за темные столбы сажи на далеком западе, за предгорьями Эднакрэгов. Триста лошадей пере­шли Кохоктон вброд. Рыцари, где могли, плыли, несмотря на ледя­ную воду и опасность утонуть из-за тяжелых доспехов. На дороге к Альбинкирку они встретили отряд немертвых, раздавили их и по­скакали дальше. Копыта гремели, как далекая буря, катившаяся от бродов до ворот Альбинкирка.

Приор Харндона все еще сидел верхом, мокрый, окоченевший от холода, и мечтал позаимствовать у кого-нибудь сухую одежду, когда главный конюший выбежал встречать его прямо к воротам цитадели.

— Слава богу, вы здесь! — выдохнул лорд Шон.

— Нам нужны только сухая одежда и корм для лошадей, — ска­зал приор. — Мы едем дальше.

Но, как бы уступая, он слез с лошади.

— Дальше? — Лорд Шон приложил руку к груди. — Черт возьми, в лесу полно червей. Между нами и Лиссен Карак нет дороги. Не­мертвые ее перекрыли.

— И тем не менее мы поедем дальше.

По двору бегали оруженосцы и пажи, факельщики зажигали ог­ни, коней вели в конюшни или обтирали прямо здесь, несмотря на холодный воздух.

— Нельзя так рисковать. Нельзя ехать ночью.

Там было почти сто рыцарей ордена и еще полсотни оруженосцев. Они спешились, двигаясь как автоматоны.

— Черт возьми, сэр Джон, — главный конюший нахмурился, — ваши люди еле живы.

— Если мы не уедем сегодня же, до завтрашнего заката мы не сможем с места сдвинуться, — возразил Уишарт. — У вас есть ново­сти об армии?

— Я расскажу все, что знаю, — ответил сэр Шон и почти насиль­но втолкнул Уишарта в холл, где ему в руку сунули чашку горячего супа — овощного, с бобами. Он выпил его одним глотком, как йомен осушил бы кружку эля. Сэр Шон своими руками принес ему еще супа, хотя приор был весьма худощав, а потом проверил, как дела во дворе. Приготовились здесь неплохо и людей кормили так же бы­стро, как лошадей. Тогда сэр Шон отправил своего оруженосца за дневной почтой.

— Приор? Новостей немного. Граф Приграничья и граф Западной стены соединились на западе, но враг сильно давит на них.

Вошел одетый в черно-белое посыльный с птицей на запястье. Лицо у него было того же цвета, что правая половина гербовой на­кидки.

— Милорд, — кивнул он Шону.

Шон принял новое сообщение. Закрыл глаза, а затем снова от­крыл их.

— Черт, — сказал он.

Приор поднял бровь, и главный конюший вручил ему листок.

— Враг взял штурмом укрепления Лиссен Карак, — проговорил сэр Шон. — Вся наша работа...

Уишарт обмяк.

— Выходит, крепость в осаде.

— Вы не войдете туда без армии. Простите, приор. Вы нужны нам здесь.

Харндонский приор громко молился.

ХАРНДОН — КОРОЛЕВА АЛЬБЫ ДЕЗИДЕРАТА

В Харндон пришла ночь. В покоях королевы в большой башне замка горел свет. В гарнизоне находились только больные и ра­неные, все остальные ушли с сэром Ранальдом.

Джеральд Рэндом работал за столом у подножия трона. Королева сидела на троне, подперев подбородок кулаком, и злилась. Как обыч­но, она оделась в коричневый бархат. Ее волосы будто бы светились собственным светом, как заколдованные.

— Я хотела пойти, — сказала она и отвернулась. — Тут от меня нет толку. Меня забудут!

Рэндом просматривал стопку документов, каждый сложнее пре­дыдущего: завещания жертв чумы, полная замена государственного совета, где было слишком много галлейцев, замена многих старей­шин, список изгнанных семей.

Где-то в коридорах за залом раздался звук, заставивший его под­нять голову. Сэр Джеральд прищурился и попросил одну из новых служанок зажечь факелы.

Она подошла к жаровне, и сэр Джеральд ясно различил звук, который ни с чем нельзя спутать: звон стали о сталь.

—• Стража! — взревел он.

Двое королевских гвардейцев с алебардами вышли из ниши справа.

Первому в грудь воткнулась обмотанная тряпкой стрела. Он вы­ронил алебарду и упал на колени, лицо его скривилось, будто он хотел что-то сказать, но разум уже покинул его. Ему досталась еще одна стрела.

Они хлынули в обе двери: люди в белых худах, с луками, а неко­торые с мечами и щитами. Клинки уже потускнели от крови и смер­ти. Сэр Джеральд обнажил боевой меч. На поясе у него висел баклер, прекрасный баклер из стали и кожи, он взял его в руку и встал ме­жду грязно-белыми фигурами и троном.

Огромный королевский гвардеец перерубил одного из повстанцев пополам взмахом алебарды, получил стрелу в бок и снова ударил. Рэндом отбил стрелу и поковылял вперед на своей деревянной ноге. Их осталось всего семеро: шансы невелики, но можно победить. Бывало и похуже.

Женщина на троне закричала.

Выбранный им противник решил выстрелить — и промахнулся на десяти футах. Огромный олух в грязной соломенной шляпе, улы­бающийся как дурак. Рэндом перерубил его лук, ударив снизу спра­ва, и, когда парень отпрянул, убил его выпадом в шею и бросился на следующего, который сражался с другим гвардейцем. Рэндом ударил его мечом в спину — как оказалось, слишком сильно — и потерял меч, когда человек упал, вырвав рукоять из его руки и заставив ры­царя пошатнуться.

— Смерть королеве! — крикнул самый высокий мужчина и вы­стрелил.

Рэндом подхватил меч умирающего. Он был не так хорош, как его собственный, но зато он был. Щитом он прикрылся от удара слева, потому что не мог двигать ногой достаточно быстро, чтобы правиль­но парировать.

В тронный зал ввалились новые грязно-белые котты. Женщину на троне утыкали стрелами. Она даже не попыталась защитить себя, и роскошные волосы потускнели, когда иссякли чары.

Рэндом отбивал удар за ударом, не споткнулся о труп и сумел отрубить чье-то запястье. Он пытался добраться до маленькой две­ри за своей спиной — двери в камеры. Он слишком хорошо понимал, что происходит.

Они толпились вокруг него, как любители, вместо того чтобы просто его пристрелить. Он подставил левую руку под слабый удар и, когда противник потянулся вперед, перебил ему руку щитом и убил резким ударом в переносицу. Он уже почти коснулся спиной двери, когда его сильно ударило в живот и что-то потекло из раны. И чертова дверь оказалась заперта. Рэндом был почти уверен, что жена никогда больше не увидит его живым.

— Смерть королеве! — крикнул женский голос. — Где ребенок?

Были еще крики, но Рэндом, несмотря на рану в животе, нанес еще один ужасный удар, попавший между щитом противника и его мечом и вскрывший человека от грудины до паха, так что заблесте­ли кишки. Человек рухнул на руки товарищей, и в это мгновение Рэндом сделал выпад и попал — немного неряшливо, потому что он, вероятно, умирал, но все же достаточно точно, вспорол чью-то грудь и разрезал ее до горла.

Он снова попытался нащупать за собой дверную защелку, сделал выпад и два рубящих удара, чтобы расчистить себе пространство, и получил еще одну рану, на этот раз очень серьезную, в спину, по­тому что у него не было доспехов. Он попытался повернуться и по­нял, что падает.

Ну что ж.

Он понял, что лежит на земле, и на мгновение испугался, что его сожрут. Но потом осознал, что он не в Лиссен Карак, а вокруг просто люди.

— Боже, храни королеву, — сказал он совершенно ясно.

— Ищите ребенка! — крикнул высокий. — Скорее!

Послышались шаги, и высокий оказался над ним. Рэндом чув­ствовал его и почти что осязал его злость. Рэндому было уже все равно, он ускользал в темноту. Боже, храни королеву, подумал он. Его губы сами собой прошептали это.

— Вы знаете, кто я, мастер Рэндом? — спросил человек.

Рэндом не стал утруждать себя ответом. Боже, храни королеву.

— Я Нэт Тайлер, мастер Рэндом. Я король повстанцев, и я только что убил вашу драгоценную королеву, а теперь...

Он замолчал, потому что глаза сэра Джеральда остекленели и ры­царь больше не слышал его.

Лесса обыскивала покои наверху. Там нашлась горстка слуг, и по­встанцы убивали их походя. Двое мужчин смеялись и гнали крича­щую девушку из комнаты в комнату, пока не настигли ее за портье­рами. Тогда они по очереди выстрелили в нее.

В последней комнате стояла колыбель, но она была пуста, и Лес­са выругалась. Она отвернулась от колыбели и увидела в дверях Кита Кроуберда с мечом в руке. В доспехах он казался значительно моложе. С его меча капала кровь.

Он кивнул ей, как будто они встретились в таверне.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Ребенка здесь нет!

Кроуберд оглянулся на анфиладу комнат и снова посмотрел на нее.

— Тем не менее замок наш.

— Тем не менее? — Она сплюнула. — Из гнид выводятся вши. Они все должны умереть.

Кроуберд кивнул, словно обдумывая ее слова.

— Ты обещал! Все до единого!

Он подошел ближе, слегка улыбаясь, словно собирался поцело­вать ее. Она вздохнула.

— Ну, в самом деле...

Кроуберд пожал плечами и воткнул меч ей в горло. Лесса схва­тилась за клинок, удивление оказалось сильнее боли. Он поддержал ее, нежно, как любовник, и осторожно опустил на пол.

— Извини, моя дорогая, — сказал Кроуберд. — Ты мне нравишься, но планы изменились.

Он был очень щепетильным человеком и сожалел о своем поступ­ке. Он вынул меч, следя, чтобы не задеть шейные позвонки и не забрызгать доспехи кровью. Вытер клинок ее грязной коттой. Лесса действительно ему нравилась, но он полагал, что любой, кто дове­ряет графу Тоубрею, слишком глуп, чтобы жить.

Он вышел из королевских покоев, оставив мертвецов, слуг и по­встанцев лежать вповалку. Нашел трех своих лучших людей, людей, совершивших кровавое художество, и вернулся в большой зал, где граф Тоубрей восседал на окровавленном троне, с которого только что сбросил труп.

Тайлера держали двое людей Кроуберда.

— Ты предатель, — сказал Тайлер. — Ты...

— Я много раз предавал, — улыбнулся Тоубрей. — С чего вдруг ты решил мне довериться? Но, должен сказать, твои люди отлично пора­ботали. Настоящая резня. Мне почти не пришлось убивать. — Он обратился к Кроуберду: — Кит, мне больше не нужен мастер Тайлер.

Кроуберд подошел ближе. Тайлер плюнул в него и дернулся, но его держали очень сильные люди в доспехах и стальных рукавицах.

— Эш заберет вас всех! Он отомстит за меня! — взревел Тайлер. Тоубрей поднял брови, словно потрясенный услышанным.

— Эш передавал тебе привет, — сказал он. — Ты ему больше не нужен.

Кроуберд ударил старого повстанца мечом под подбородок.

— Положи его рядом с сэром Джеральдом, — велел Тоубрей. — Думаю, сэр Джеральд пал смертью героя, пытаясь защитить коро­леву. Пожалуй, ему стоит поставить памятник, а, Кит? Увы, мы не успели восстановить порядок. А теперь я стал королем.

— Ваша светлость, с сожалением вынужден доложить, что маль­чика здесь нет. — Кроуберд так привык сообщать своему хозяину только плохие новости, что сказал это запросто.

— Ушел с армией? — Тоубрей пожал плечами. — Как неудачно.

— Зависит от того, у кого он, — сказал Кроуберд. Он смотрел на мертвую женщину на полу, и ему не нравилось то, что он видел.

ЛИССЕН КАРАК

Темный час перед рассветом.

Время, когда умирают старики, и когда часовые засыпают, и когда мир меняется, пока никто не смотрит. Где-то там, за занаве­сом звезд, воплощением бесконечной музыки сфер, звезда встала рядом с другой звездой. Танец продолжился, бесконечный танец жизни и света в такой же бесконечной тьме.

Какой бы механизм ни управлял сферами, врата между мирами начали открываться.

Рядом — в метафизическом смысле — с Лиссен Карак пробуди­лась от движения врат воля. Она, бесконечно нетерпеливая, ждала, когда мириады составляющих ее существ воссоединятся со своими сестрами и братьями в миллионах сфер, ждала, а потом, стоило звез­де чуть мигнуть, они оказались на месте.

Воля достигла промежутка между звездами, когда врата встали в одну линию, и загрохотала во врата, но они были заперты. У воли была целая вечность, чтобы продумать все дальнейшие шаги. Она напала на замок.

Мирам проснулась — ее трясла за плечо послушница по имени Мария Магдалина.

— Врата, мадам, врата! — кричала девушка.

Мирам вскочила с постели. Ночная рубашка путалась в ногах.

— Габриэль сказал — в пять двадцать!

Колокола били четыре.

— Хор! — пропела она в реальности и эфире.

Сто тридцать девять монахинь и послушниц вскочили со своих постелей, засунули ноги в овчинные тапочки и побежали в часовню, побросав скамеечки для молитвы, псалтири, четки, расчески, греб­ни, зеркала и подушки.

Все до единой знали, что час пробил. Как солдаты, они были го­товы.

Почти готовы.

На полу часовни уже пели две женщины средних лет, вплетая свои слова в окончание ранней заутрени. Снаружи часовни начинал­ся ад, а внутри было темно и спокойно, горела одна свеча, отражав­шаяся в позолоте, золоте, серебре и бронзе, намекая на окружающую красоту. Как короткий взгляд на женское лицо под вуалью.

Сестра Катерина, худощавая, как птичка, уже заняла свое место солистки правого хора. По древней традиции в аббатстве было два хора — по особым праздникам они пели вместе, — и дюжина альбанских композиторов мечтала написать для них мессы. Обычно пел только один хор, строго по расписанию.

Этим утром собрались оба. Сестра Элизабет с сосредоточенным лицом подошла к беме левого хора. Сестра Элизабет была высокой и широкоплечей, ее длинные пальцы гладили украшенный драго­ценными камнями крест на шее, а губы договаривали последние слова утренней молитвы вместе с сестрой Катериной, стоявшей че­рез проход.

Мирам прошла на свое место. Она вгляделась в эфир и увидела туман, сгущающийся вокруг врат, а затем посмотрела на сами врата в свое зеркало.

За ними был свет.

И давление. Давление нарастало. До сих пор заклинания легко его сдерживали, но они требовали невероятного количества силы, несмотря на все усовершенствования, которые придумала сестра Амиция.

Мирам подняла руку и указала на сестру Элизабет. Та заканчи­вала молитву. Она пела Ave Maria, и голос сестры Катерины сплетал­ся с ее голосом. Другие сестры, только что вошедшие, подхватили все известные слова, и Мирам направила силу в охранные заклинания.

Давление на них внезапно резко возросло. В мгновение ока по­ловина накопленных запасов ушла на заклинания — примерно столько же Шипу удалось вытянуть за всю осаду.

Мирам было нелегко напугать. Она поджала губы и подняла ма­ленький черный жезл, отделанный золотом.

— Кирие, — велела она.

Девяносто два голоса начали торжественное песнопение. Остальные монахини бежали в часовню, бросая любые неотложные дела. Ясные высокие голоса звучали ровно, мощно и красиво. Они пели в эфире, они стали хором из ста сил, и высота их голосов, их мелодия, гармония и темп стали мыслью, служением и духом, и сила их была велика, и их враг замер, соскальзывая с создаваемого ими идеального льда.

Но у врага были миллионы голосов. И пусть им не хватало точ­ности и гармонии, они компенсировали это единением и упорством, и в эфире раздавались громкие крики. Шум достиг максимума, но сквозь него, словно нож, режущий старую тряпку, пробивался хор Лиссен Карак, и две солистки нащупали центр, откуда исходили голоса противника, и использовали его как бас для своего сопрано, и их голоса летели к нему, и музыка врага стала всего лишь элемен­том их музыки, и на бесконечность, лишенную времени, все силы врага были направлены на защиту древних врат.

Мирам не смеялась и не улыбалась. В реальности она махнула левому хору, и сестра Элизабет замолчала.

— Глория, — велела она правому хору.

Битва за врата началась. Она могла окончиться лишь поражени­ем, и только чудо смогло бы этому помешать.

До рассвета оставался еще час, хотя небо уже начало светлеть.

Гэвин, граф Западной стены, дошел до Саутфорда. Он вел свой авангард всю ночь, он запретил им есть и спать и едва ли не подго­нял некоторых пинками. И теперь, в первых бледных жалких лучах рассвета, его закаленное ополчение и его морейские горцы брели через брод, уже не чувствуя холода от усталости, и строились на другом берегу.

Они выстроились квадратом, и Тамсин начала накладывать за­клинания для защиты от одайн. Но черви не двигались. Перепуган­ные морейцы наткнулись на кучку червей, но они были недвижны, как камни или сосновые шишки, на которые больше всего и похо­дили в реальности.

Небо на востоке уже порозовело, когда к броду подошли рыцари графа Гарета. Отважный морейский капрал взял лопату из часовни у брода и сгреб несколько десятков червей, которые в изобилии ва­лялись в ближайшей кленовой роще.

Его товарищи как раз развели костер и жарили на нем остатки колбасы. Капрал бросил в огонь полную лопату червей.

Они сгорели. Но тут все остальные черви начали просыпаться.

РЕКА АЛЬБИН — ГАРМОДИЙ

Вce пять дней, пока лодки, нагруженные пушками, зерном и солдатами, как ему казалось, еле ползли вверх по реке Альбин, он сидел на корме первой из них, наблюдая за небом через эфир, а осталь­ной частью разума изучая, сортируя и выбрасывая впитанную силу Ричарда Планжере, королевского магистра, любовника любовницы короля, предателя, Шипа. Он узнал удивительно много омерзитель­ных тайн, доводивших его бывшего наставника до отчаяния. Боль­шинство из них уже не могли заинтересовать мир, в котором когда-то существовали: сплетни о придворных, о влюбленных, о незаконноро­жденных, об убийствах, об управлении королевством. Гармодий смог увидеть разочарование своего бывшего господина, кризис его веры, перемены в его душе. Его падение, как сказал бы поэт. Но были и дру­гие истории, связанные с этим падением. Пережив за пять дней мно­жество воспоминаний Ричарда Планжере, молчаливый Гармодий об­наружил, что осторожный, вдумчивый Шип нравится ему куда боль­ше, чем любящий общество выскочка Планжере. Он столько узнал об Эше, что начал сомневаться, понимал ли хоть что-то в его действиях раньше. А еще ему теперь казалось, что он способен понять Эша.

И в последний день, в день, когда мастер Пиэл устроил засаду и все люди с лодок спрятались в большой пещере, Гармодию при­шлось долго ждать Эша. У него было время подумать.

Подумать о том, что он поглотил Аэскепилеса и Шипа и таким образом заполучил все знания двух слуг Эша.

— Пожалуй, теперь можно звать меня Шипом, — сказал он вслух. Он улыбнулся. Аэскепилесу он совершенно не сочувствовал. Но вот Шипу...

ЛИССЕН КАРАК

Аббатиса Мирам почувствовала переломный момент, когда противник начал терять контроль над своим хором. Как будто в реальности на него напали из засады: булавочный укол, тоненький крик, и вдруг воля врага исчезла, неуловимая и чуждая, ускользнула в бесконечную тьму.

— Дамы, — сказала она в реальности и посмотрела вверх.

В часовне собрались оба хора, все монахини до единой. Даже те, что обычно были заняты в больнице, даже сестра Елена, которой исполнилось сто лет.

— Это был не бой, — улыбнулась Мирам. — Это была просто тре­вога. Наш враг так же велик, как десять соборов, и превосходит нас числом, как звезды превосходят числом землю. Помните свои партии, не забывайте о молитве и вере. Помните, зачем мы здесь. Мы делаем это не для себя, но для всех живущих. Сестра Элизабет, стойте на стра­же, пока правый хор причащается. Потом поменяйтесь. Выполняйте.

Женщины вставали, потягивались. Большинство молилось. Не­которые расчесывали волосы. Послушница Изабелла повернулась к послушнице Стефане и заметила:

— Полная хрень выходит.

Стефана не смогла сдержать смешок.

— Дамы. — Сестра Элизабет подняла бровь.

Левый хор принялся читать символ веры.

— Каков наш план? — спросил Харальд Редмид у Зеленого графа. Теперь у Редмида была лошадь, всем хватало еды, и войско двига­лось в лагерь, и даже укрепленный, пусть и только засекой из де­ревьев, сваленных гарнизоном Альбинкирка.

К ним присоединились лорд Грегарио и герцогиня Моган, а затем, после бессвязного разговора и солидной порции колбасы, главный конюший, харндонский приор и сэр Кристос.

Гэвин ухмыльнулся и пожал руку морейскому рыцарю.

— Это значит...

— Сэр Алкей в половине дня пути отсюда, к югу от гостиницы, и спешит изо всех сил. А на дороге я видел Дональда Ду и почти тысячу горцев.

— Люди не смогут победить Эша, — возразил сэр Грегарио.

Гэвин посмотрел на черно-белую птицу.

— Сегодня утром армия королевы дошла до водопадов на Альби­не. Гармодий с ними.

— Вот это дело, — сказал Грегарио.

Гэвин заставил себя улыбнуться.

— Мы как раз вовремя, господа. Первая атака на врата состоялась час назад по нашему времени. Аббатиса теперь должна удерживать Лиссен Карак изнутри и снаружи. Нам надо помочь ей.

Все присутствующие нахмурились, кроме Моган.

— Согласна, — сказала она. — Я не видела, как они открываются, но я знаю, что происходит. Все армии должны объединиться и сра­жаться со всем, что увидят.

— Нам нужно гораздо больше колдунов! — сказал лорд Грегарио. — Мы не выдержим еще день битвы с Эшем и червями.

— Я бы хотела, чтобы мы пришли на день позже, — призналась Тамсин. — Я не могу противостоять Эшу в одиночку. Даже если Мирам и весь ее хор будут давать мне силу. Я не медиум, каким был Керак, и не ученый, как лорд Никос. Я сильна в другом.

— Есть и хорошая новость, — сообщил Гэвин. — Эш вчера послал за нами значительные силы — ирков, боглинов и прочих тварей, — и мы только что оставили их на южном берегу. — Гэвин почесал небритый подбородок. — Мне кажется, нам нужно напасть, напасть всерьез и отвлечь Эша.

Приор кивнул, соглашаясь.

— Если бы вы могли помочь мне и моим рыцарям попасть в аб­батство, я думаю, мы могли бы защищать его довольно долго. И на­нести Эшу поражение.

Стройная фигура в капюшоне рядом с ним тоже кивнула. Тамсин присмотрелась и поняла, кого видит. У нее появилась идея.

— Я буду драться, где и как скажут, но это кажется... сомнитель­ным, — произнес Грегарио. — Ну, как по мне.

Гэвин огляделся, Моган прищурилась и щелкнула клювом:

— Шансы у нас призрачные. Мы пережили отступление, и я хочу вонзить клюв в Эша. Ты можешь что-нибудь сделать? — спросила она у Тамсин.

Сказочная Королева улыбнулась. Ее глаза сверкали.

— Шанс и правда призрачный. Но я слишком долго играла чест­но. Пора положить этому конец.

В эфире Тамсин была женщиной-ирком, облаченной в дым и пла­мя. Дым источал благоухание, а пламя горело странным теплом.

— Эш, — сказала она.

Эш немедленно оказался рядом с ней.

— Что ты предлагаешь мне, Эш? — спросила она.

Эш изучал ее. Сквозь все слои ее разума и защиты он все же мель­ком увидел то, что искал, и остался доволен.

— Чего ты хочешь?

— Свободу моему народу и безопасность моих владений навеки, — сказала она. — Чего еще я могу хотеть?

Эш превратился в красивого темноволосого человека, слегка при­храмывающего.

— Власти. Все вы, смертные, хотите ее. А у меня она есть.

Она улыбнулась — губы слегка приоткрылись, скрывая клыки, и эти губы были красивее и алее, чем у любой человеческой женщины.

— Власти? А для. чего мне власть, Эш?

— Чтобы менять мир своей волей.

— Увы, моя воля — лишь воля иркской старухи. — Волна фимиама стекла с длинной руки, обнажив ее по плечо, и Эш вздрогнул.

— Если ты стара, то я древен. Наверняка ты чего-то хочешь.

Тамсин уже уходила от него в эфире, танцуя.

Эш дернулся, и она уже смотрела в единственный злобный глаз.

— Позволь мне сказать тебе, чего я хочу, — произнес Эш. — Я хо­чу, чтобы ты оставила людишек мне. И моим друзьям.

— Возможно, — согласилась Тамсин. — По правде говоря, лорд Эш, я совсем не уверена, что именно ты победишь в этом состязании.

Она повернулась, и дым повернулся вместе с ней, сплетая свои щупальца. Показалась лодыжка, потом бедро.

— Конечно же я! — взревел Эш.

— А разве не воля? Прямо сейчас она атакует врата. Если она отвоюет их, что она отдаст тебе?

— Я обуздаю ее. В реальности она слаба. Я сам слишком часто со­вершал эту ошибку. Но на этот раз я стал сильнее и в реальности.

— Против тебя собирается большое войско, его возглавят Гармодий и Дезидерата, — сказала Тамсин с искренней тревогой.

— Ты глупа, если воображаешь, что этой суке есть что мне про­тивопоставить.

— Но ведь она уже это делала...

— Она уже мертва, — с удовольствием сказал Эш.

— Правда? А по-моему, тебя обманули.

Она мельком показала дракону свои ничем не защищенные мысли.

— У водопада? — воскликнул Эш. — Лживая сука!

Он исчез.

Тамсин собрала вокруг себя дым.

— И она не единственная, — сказала она вслух эфиру, передала послание Гармодию и замерла, изучая постройку, создаваемую одайн. Отправила второе сообщение Мирам и вышла в реальность.

Водопад имел в высоту двести футов, под ним располагались пещера и огромный порог, видный только снизу. С новой дороги водопад был почти неразличим, хотя его громоподобный рев заглу­шал все звуки на пятьдесят шагов.

Гармодий получил от Тамсин эфирный сигнал, которого он боял­ся и ожидал. Он осмотрел свой арсенал, особенно стену из золотых кирпичей и новые инструменты, полученные во время попыток изучить все отнятое у Шипа.

Он уведомил сэра Рональда короткой вспышкой света и поднял многослойный симулякр Дезидераты. Он влил крошечную долю соб­ственного таланта в иллюзию и выстроил бледную тень своей золо­той стены, создавая одушевленную статую, наделенную волей. Его немного пугало, что он способен создать нечто почти живое, и на мгновение он задумался, сумеет ли сотворить настоящую жизнь и каковы будут последствия.

Он увидел приближающегося Эша. Дракон не пытался спрятать­ся в эфире, и Гармодий усмехнулся этому. Он пустил целый вихрь атак всех видов, доступных его таланту. И иллюзий среди них не было. Все они перехватили гигантского дракона в пятидесяти милях от цели, в реальности.

Молния ударила дракона внезапно, когда он взлетел повыше, чтобы лучше рассмотреть водопад. Но он превосходил противника возрастом и опытом — на целые эпохи, — и его защита заработала, поглощая, отклоняя, отражая. Крошечная доля мощного выброса силы, обрушившегося на него на огромном расстоянии, все же до­стигла цели. Но те атаки, которые он сумел отразить, взорвали древнюю скалу, снесли вершину высокого холма, смели тысячи ак­ров леса и разожгли чудовищный пожар.

То, что попало в цель, причинило Эшу боль.

Он открыл ответный огонь.

Люди Ранальда нашли себе укрытие задолго до удара дракона. Весь авангард спрятался в пещеру под водопадом. Рабочие, матросы, гребцы и солдаты набились туда, как макрель в бочку.

Лодки по большей части уже стояли на стапелях и были готовы к спуску. Груз лежал на песке на берегу, кроме одной пушки, кото­рую собрали на лафете. Мастер Пиэл стоял рядом с ней — чудови­щем двадцати шести футов в длину, с драконьей пастью.

Ответный удар дракона был очень силен, но плохо нацелен, он накрыл пятно примерно в милю длиной, обрушившись огнем на воды и леса.

Гармодий этого не ждал. Он ушел, оставив свой симулякр Дези­дераты в одиночестве. Эш мчался дальше, бросаясь колоссальными порциями силы, как ребенок, закативший истерику и с криком не­сущийся по лестнице. Деревья горели, засыхали и умирали, реки вскипали. Гармодий переместился на новую позицию, в миле к се­веру от водопада, и запустил следующую очередь заклинаний.

Эш остановил их все. Одним выдохом он полностью опустошил кусок берега. Гармодий снова исчез, пройдя сквозь эфир на другую точку, на этот раз осторожно выбранную с помощью мастера Пиэла.

Дракон повернулся, разыскивая своего неуловимого врага, и про­летел над Гармодием. Его огромные крылья ударили по воздуху, и на мгновение он завис...

Гармодий не нападал. Он спрятал весь свой арсенал за золотую стену, которую его научила строить Дезидерата, и на него обруши­лись все силы Эша и его смертоносное дыхание.

Старый магистр был ослаблен. Но он не погиб.

В двухстах шагах от него мастер Пиэл подпалил фитиль своей великолепной бронзовой пушки. Порох вспыхнул. С точки зрения человека, он горел мгновение, но для дракона это было очень долгое и медленное мгновение. Вот только Эш был занят совсем другим: ненавистью к Дезидерате и вожделением Тамсин, страхом перед одайн, а еще многочисленными требованиями, приказами, распоря­жениями, контролем и, главное, необходимостью защищаться и убить Гармодия. Его крылья затрепетали, и он завис в воздухе.

Пушка ударила.

Пятидесятифунтовое каменное ядро, обработанное магией и по­крытое рунами, пролетело сквозь щиты Эша.

По сравнению с тварью размером с огромный корабль этот шарик был совсем крошечным.

Но боль оказалась всепоглощающей.

Снова.

В следующий раз воля напала поздним утром, атака оказалась стремительной и широкомасштабной, и в первые мгновения одна из послушниц запаниковала и умерла, у нее из носа хлынула кровь, напугав другую, и та тоже упала.

Но остальные сестры левого хора пели. Мирам не покидала сво­его места. Она подняла жезл и указала на сестру Катерину. Правый хор встал, тихонько шелестя рясами и перебирая четки.

— Санктус, — сказала аббатиса.

Музыка родилась сразу, женские голоса вступали один за другим, и наконец взлетели сопрано, и паутина была построена под Dominus Deus и рефрен. Голосов становилось все больше.

— Dominus Deus!

И еще больше. Мирам впервые запела сама. В реальности у нее был слабенький альт, а в эфире он превращался в могучий поток силы.

— Осанна в вышних!

Теперь уже пели все, но ей казалось, что голосов куда больше, чем монашек в часовне. На мгновение она услышала Анну, умершую два дня назад, и даже Хелевайз, убитую так давно...

— Во имя Отца...

— Эш нападает на Гармодия, а воля бросилась на врата, — сказа­ла Тамсин. — Пробуйте сейчас.

— Белый день. — Гэвин закрыл глаза.

— И тем не менее, — сказала она.

Гэвин огляделся. Он ушел на милю к северу от брода, к невысо­кому гребню, больше похожему на складку в земле, и смотрел на долины, которые растопыренными пальцами уходили в Эднакрэги: Западная Каната и Лили Берн.

Прямо сейчас он владел ситуацией. Он захватил северную доро­гу через фермы, которая шла на запад, к Лиссен Карак, отстоявшему примерно на десять миль. Насколько понимал Гэвин, большое вой­ско собралось на северо-востоке. Оно было сосредоточено, как ему сказали, в поместье госпожи Хелевайз. Тысячи немертвых и несмет­ная орда червей, а также десятки тысяч боглинов, пришедших ночью через лес от Лиссен Карак.

И еще одно их войско стояло в низине за Лили Берн. Огромное войско, к которому не осмелился пойти ни один разведчик. Тамсин предполагала, что оно во много раз больше его собственного.

И третье — вдоль Кохоктона.

И четвертое — на южном берегу.

И пятое осаждало Лиссен Карак.

Гэвин ухмыльнулся, почти уверенный, что в кои-то веки сделал что-то правильно. Его противник, будто невероятно богатый чело­век, тратил свое состояние на дюжину разных затей. Гэвин, как последний скряга, собрал всё до единой монетки в одном месте.

«Брат мой, как бы я хотел, чтобы ты был здесь и помог мне при­нять решение.

Что, если это наш единственный шанс?

Где ты, черт возьми?»

Он махнул рукой лорду Грегарио.

— С богом.

— Мы действительно собираемся это сделать? — уточнил Гре­гарио.

— И немедленно.

Глава 12

Ирки и Стражи устроили в старом густом лесу продуманную засаду. Но они были родом с запада и никогда раньше не стал­кивались с альбанским рыцарством. Обе половины засады раскатали рыцари, несущиеся через лес — они двигались почти так же бесшум­но, как охотники, и ирки успели только увидеть блеск металла — и через несколько мгновений на них обрушилась лавина стали.

Лорд Уэйланд ехал по одной стороне дороги, а главный коню­ший — по другой, и они зачистили лес на сотни шагов. За ними сле­довали безмолвные рыцари ордена, облаченные в черное, золотой и зеленый щит возвышался над ними, и никто не мешал их продви­жению. За рыцарями шел Дональд Ду, сам огромный, как чудовище, мрачный, в черной кольчуге и со здоровенным топором на плече, а за ним — все воины Змея из Эрча и уцелевшие королевские егеря. А к северу от них двигались две ощетинившиеся фаланги Экреча.

Затем маршировали ополченцы, уже выстроившиеся в длинные ряды. Между рядами ехали рыцари графа Приграничья. Тамсин присоединилась к лорду Гарету, он уныло качал головой, глядя на малочисленность своих войск.

Северные кавалеристы лорда Гарета шли справа, по земле, киша­щей червями. Он регулярно получал отчеты, но они стоили очень дорого — коней и людей захватывали черви. Он отправил гонцов к графу Западной стены, но никто не вернулся.

Гармодий не мог противостоять всей силе Эша. Его сопротивле­ние имело свою цену, и в его голову начали закрадываться сомнения. Он знал, что Эш нападал на Дезидерату не в полную силу. Стоило ему начать сомневаться, как черные пятна поползли по его золотым кирпичам...

Он сделал свой ход. У него было под рукой готовое заклинание, и он... исчез.

Эш обогнул водопад, нашел свою истинную цель и обрушил на нее всю свою волю. И долго с удовольствием наблюдал, как тает золото, пока не понял, что это жалкое создание — даже не человек. Его ярость была неописуема. Его обманули. Его обманула Тамсин и обхитрила Дезидерата, его ненависть к смертным кипела, его безумная злоба сровняла с землей леса и холмы и опустошила все вокруг на целую милю, пока он летел обратно в Альбинкирк.

Мастер Пиэл убрал руки от ушей и заморгал. Жуткую сцену словно выжгло у него на сетчатке. Затем он легко — для старика — побежал вниз по лесенке, вытесанной самим водопадом.

— Смешно было бы поскользнуться и упасть, — сказал он вслух.

Он спустился — сочная зеленая трава сгорела дотла, а скалы вокруг обуглились — и сунул голову прямо в водопад.

— Он ушел, — сообщил мастер Пиэл.

Сэр Ранальд вылез из-за водопада и побежал к ступеням.

Гармодий высунулся в реальность ровно на столько времени, сколько нужно было для мощной атаки, а потом исчез. Эш, пылая от ярости, повернулся и последовал за ним. Снова.

К северу от Лиссен Карак разведчики белого медведя замерли в осеннем болоте, и медвежьи лапы взметнулись вверх, и все люди, все ирки и все Стражи застыли на месте или повалились на землю.

— Мои лапы, мои когти, гр-р-р, они что-то видят. — Он был не­подвижен, как мохнатая статуя, Тапио уже спрятался за ольхой, его большой белый олень распластался в болотной траве. Билл Редмид кивнул и махнул левой рукой, указывая белому медведю на ольша­ник и устье реки. Редмид не понимал выражение лица медведя, но чувствовал, что тот внимательно смотрит.

— Мы затихли, — сказал он.

— Люди все гр-р-ромкие, — возразил Буран и скомандовал: — Впер-р-ред.

Редмид махнул Стерн Рэйчел и Долговязому Питеру, они поло­жили на тетиву по стреле и скользнули в высокую болотную траву. Их грязно-белые котты были почти не видны на фоне бледно-золотой мертвой травы.

Они показывали путь, двигаясь бесшумно, как призраки, а затем в болото пошли и другие, и наконец побежал, склонив голову, и Редмид, обгоняя колонну, чтобы занять лучшую позицию.

Продвигались они быстро, даже стараясь не поднимать шума, — пересекли болото, перешли ручей у бобровой плотины без единого всплеска, затем через ольховую рощу устремились вверх по гребню. Болото лежало между людьми, ирками и медведями, и люди отпра­вились на восток, навстречу солнцу. Редмид развел руки ладонями вниз, его повстанцы вставали в боевой строй, напарники держались вплотную друг к другу. Наконец они вышли на открытое нагорье, поросшее высокими буками, и стали осторожно перемещаться от дерева к дереву. Осень убила кусты, и ни один сучок не треснул под ногами.

И тут Серый Кот внезапно выпрямился и заорал. Редмид поднял рог, он не понимал, что делает Кот, но пришедший из-за Стены был наполовину сумасшедшим и невероятно отважным, и... на его крик ответили — ну, или его повторило эхо. Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э.

Внезапно лес слева от Редмида взорвался воплями, разрисованные люди вставали из листвы или выходили из-за деревьев. Совсем рядом с Редмидом человек, покрытый красной и черной краской, возник из дупла дерева. Сначала Редмиду показалось, что это все пришедшие из-за Стены, но он ошибался: их действительно было много, десятки или даже сотни, он видел белизну котт своих людей, страшную зелень королевских егерей и раскраску пришедших из-за Стены.

Но у человека в красно-черной раскраске была смуглая кожа, а на бедре висел синий каменный кинжал. Билл Редмид узнал его. Он знал их всех, особенно старого Прыща, который уже колотил Стерн Рэйчел по спине.

Удивительно, насколько молодой Анеас был похож на своих брать­ев. Хотя молодой ли? На его лице уже виднелись глубокие морщины. Билл Редмид не особенно любил кланяться и не признавал чужую власть, но ему удалось довольно вежливо склонить голову.

Анеас Мурьен ответил тем же.

Нита Кван обнимался со Сказочным Рыцарем. Тапио редко про­являл какие-либо чувства к детям человеческим, но сегодня, перед самой битвой, сотня разведчиков и горстка пришедших из-за Стены казались подарком богов удачи.

Буран выглядел так, будто готов был разозлиться на появление толпы незнакомцев в сердце своих владений, но Лили, которая про­шла с разведчиками по лесу сотню лиг, и слышать не хотела об этом.

— Что значит владения, — настаивала она. — Именно из-за всяких владений люди такие жадные! Зачем нам этот соблазн.

Буран смотрел, как почти тысяча немедведей идет по его болоту. Пошел снег, достаточно густой, чтобы скрыть голову колонны. Буран покачал огромной белой башкой.

— Они пр-р-ридут сюда. С мечами и плугами. Они говор-р-рят, что пер-р-рекуют мечи на ор-р-рала, но для медведей все одно.

— Они опасны, Буран, — сказала Лили. — От их запаха у меня, гр-р-р, перехватывает горло. Они убили мою мать. — Она ткнулась носом ему в морду. — Они опасные союзники. Но если мы спр-р-ря-чемся в лесу и будем др-р-раться со всем миром, нас пустят на ме­ховые коврики.

— Убили твою мать, юная медведица? И ты ходишь с ними по лесу? — Теперь старший медведь ткнулся в нее носом.

Она хмыкнула, уворачиваясь от его ухаживаний:

— Я, гр-р-р, заканчиваю войну! Не мщу и не хочу спариваться с тобой, старик. — Она рассмеялась по-медвежьи при виде его удив­ления и положила на него лапу. — Одни люди убили мою мать. Другие отпустили меня. Мир не пр-рост. Давай поможем людям, которые нас любят. Ар-р-р?

Буран махнул на нее лапой.

— Слишком много р-р-разговоров для такой молоденькой...

Когда она убежала, он добавил:

—...и такой кр-р-расивой, — и попробовал волосатой лапой острое как бритва лезвие гигантского топора.

Армия альянса устремилась на запад, навстречу заходящему солнцу и темнеющему небу. Прошло почти три недели после битвы при Н'Гаре, и вся природа, казалось, оплакивала падение иркской цитадели и крушение надежд. В свете заходящего солнца небо на западе выглядело сверкающим красно-рыжим полотном, длинные белоснежные полосы облаков походили на свисающие нити, а тем­но-оранжевый подбой словно бы предвещал бурю. В обычной жизни это небо сочли бы ужасным.

Большинство людей альянса уже привыкли.

К северу от дороги, на окраинах Альбинкирка, на полях, окайм­ленных живыми изгородями, люди, вооруженные кирками и лука­ми, арбалетчики с массивными щитами, воины в доспехах и с тяже­лыми копьями держались против огромного потока боглинов. Мар­ширующий отряд джарсейских ополченцев перехватила кучка бесов и превратила в гору трупов, лужи крови и ошметки плоти. Твари размером с борзую обгладывали трупы, а затем жрали друг друга в кроваво-костяном безумии, отвратительном, как воображаемый ад. Но чаще всего каменные стены и низкие живые изгороди помо­гали ополченцам удержаться, а там, где они проигрывали, нападение рыцарей могло остановить волну врагов или хотя бы дать ополчению время отступить.

Большинство стычек на севере возникло из-за осторожности лор­да Гарета: он выпускал в поле ровно столько пехоты, сколько было абсолютно необходимо для прикрытия фланга по дороге на Лиссен Карак.

Когда солнце начало опускаться, в небе на западе вспыхнули три огромные молнии. Сразу после этого Гэвин отъехал от края леса и посмотрел на творящееся на севере.

— Мы слишком рассредоточились, — заметил Монтрой.

Пока они смотрели, как орда врагов бежит по далекому хребту Каната и пересекает северную дорогу, к ним подъехал сэр Алкей. Он спешился и пересел на огромного боевого жеребца, одновременно приветствуя их.

С ним была сотня рыцарей из Ливиаполиса. Позади него, на морейской дороге, виднелись люди и обоз. Сэр Кристос, который ехал в фаланге фракейцев, спешился и поздоровался со всеми, кого знал, с теми, кто пережил последние три недели на западе, ну и со всеми остальными.

— Войско растянулось, — снова сказал Монтрой.

— Дайте нам еще час, — отозвался сэр Гэвин. — Это не лес, а ка­кой-то кошмар.

Монтрой поднял забрало, которое немедленно упало снова: за­движка сломалась в бою.

— Милорд граф, я еле удерживаю Вудхолл. Ливингстон-холл уже в осаде. Прилив поднимается, милорд.

— Вудхолл? Ливингстон? — переспросил Алкей, ничего не по­нимая.

— Ливингстон-холл находится к западу отсюда, — Гэвин махнул рукой, — там, за деревьями у подножия холма. Замок.

— Укрепленный дом в лучшем случае, — поправил его Монтрой.

— Он может обороняться от армии, — возразил Гэвин. — Вудхолл. Видите церковный шпиль на севере? Дальше? — Он указал за ручей у подножия хребта, куда-то за целую милю от себя. Там отблески­вала красным сталь. Затем Гэвин махнул рукой в сторону дороги на Лиссен Карак, идущей от южного края не совсем прямо и исчезаю­щей в лесу на западе. На полпути от Альбанского хребта до опушки леса стояли прекрасная каменная церковь и маленький укреплен­ный городок. — Это Пенрит. Сейчас его удерживают королевские егеря, несколько морейцев и все наши Стражи и медведи под нача­лом герцогини. Она охраняет дорогу для нас. — Он посмотрел на имперские войска, подходившие сзади, и на дальний край леса на западе, где исчезали его рыцари. — Нам не нужно удерживать всю территорию. Сохраните города, и мы вернем землю между ними, когда захотим. Пока еще не изобрели ничего такого, что могло бы остановить атаку рыцарей.

— Вот именно что пока, — пробормотал Гарет Монтрой.

Гармодий почти сдался, у него заканчивались и сила, и варианты действия. Он был умен, он был великолепен, он очень тонко работал. Но теперь он просто устал. Пришло время для последнего трюка.

Когда Эш подошел совсем близко, Гармодий поднял свои щиты и принял на них всю тяжесть драконьего гнева. Легкий снежок ис­парился, и холмы под ним расплавились. Гармодий ухватился за последнее усилие врага и отследил его стремительно, как рыболов, ловящий форель на удочку в бурном ручье. Вот только не он поймал свою большую рыбу: поймали его самого. Его сознание скользнуло по заклинанию врага. Это было заклинание Шипа: ирония не скры­лась от его бывшего ученика.

Вот так он и оказался на борту. Так подумал об этом Гармодий в своем легкомыслии. Он был одиноким пиратом на огромном кораб­ле. Разум Эша выглядел как залы темного храма, уходящие в беско­нечность, а стены были покрыты чудовищными письменами, сам взгляд на которые пугал и расстраивал мысли.

Это не походило на разум Аэскепилеса с его колесами и рычагами. И, чего бы он ни ожидал, это точно были не бесконечные коридоры безумия. Он думал, что в последний раз сразится со своим великим врагом, а вместо этого оказался наедине с бесчисленными затвер­женными истинами, многократно повторенной ложью и перспекти­вой остаться одному в каменной тьме.

Гармодий извлек из себя Оскверненный меч. Его правая рука ожи­ла, свет воссиял там, где долгие эоны правила тьма. Гармодий поднял меч и полоснул им по маленьким строчкам, которые плясали по сте­не в трех или больше измерениях одновременно. Место он не выбирал: Гармодий знал, что в любой момент в реальном мире его заимство­ванное тело может погибнуть, если не от молотоподобного удара силы, то просто от перегретого пара или расплавленного камня.

Его меч прошел сквозь стену, как острый нож сквозь брюхо рыбы: сначала медленно, с большим трудом, затем легче и наконец за­скользил свободно. Вонзив клинок поглубже, он пошел по кажущему­ся бесконечным коридору, протаскивая меч сквозь лабиринты мыс­ли Эша.

Он ничего не мог с собой поделать. Он смеялся. Он выпустил часть Шипа, чтобы тот посмотрел, что происходит, и Шип тоже засмеялся. А потом они начали громить подсознание Эша.

Эш потерял своего врага. Он парил над темными холмами, раз­глядывая дымящиеся руины, оставленные его дыханием, но не ви­дел никаких следов. Враг снова мог ускользнуть. Или умереть.

Эш был сбит с толку, потому что заклинание его противника все сильнее и сильнее напоминало заклинания его помощника Шипа, о чьей смерти Эш жалел, как старуха может жалеть о былой любви, наполовину вспоминая счастье, а наполовину выдумывая.

Пока часть его разума, занятая непосредственно боем, искала врага, у его сознания были и другие задачи: он еще раз пролетел вдоль линии холмов, выдыхая адский огонь в темный и заснежен­ный лес и поднимаясь на волне жара, чтобы посмотреть на север, на стены Альбинкирка.

Его огромные армии пришли в полный беспорядок, но его планы исполнялись. Армии людей увязли у врат. Его рабы нуждались в приказах. Воля отвлеклась, все ее силы были устремлены на взлом врат.

В это же время Орли и его маленькая армия заходили на поле с севера. Их было совсем немного, но Эш уже подготовил пятерых командиров, и он потянулся через эфир и дал им цель, заставив каж­дого изучать, анализировать, передавать информацию и приказы.

У каждого был избранный телохранитель из рогатых рыцарей. Каждый мог бежать весь день и всю ночь со скоростью лошади. Эш послал одного на юг, к своей армии боглинов на берегу реки. Другого — на юго-восток, возглавить атаку на Пенрит, очевидный ключ к армии людей. Третьего — захватить стены Альбинкирка. Самого Орли он заставил атаковать Лиссен Карак в реальности, это было необходимо для задуманной им игры. Последнего, не самого худшего и не самого лучшего, Эш поставил во главе своего легиона черных троллей, камен­ных троллей с самых высоких гор. Велел идти к ним и стоять молча.

Потому что Эш понял, что резервы — это ключ к победе. И хотя он не видел в ближайшем будущем нужды в таком мощном подкреп­лении, он понимал, что сегодняшняя победа лишь обещает, что бу­дут еще дни и еще враги среди миллионов сфер.

Но его план работал, его рабы держались вместе, и он уже вполне был способен разрушить удивительно мощный союз, а затем ото­гнать одайн от врат. Своих «союзников». В тот момент, когда воля показала свою слабость, он решил покончить с ней. Он мог победить и без нее. Он просто хотел, чтобы одайн исчезли.

Он скучал по Шипу, самому близкому подобию друга, которое у него было за всю жизнь. Он хотел злорадствовать, но было не с кем. Тем не менее воздух темнел под его крыльями, и Эш сиял в своем злобном великолепии.

— Я буду воевать с небесами, — сообщил Эш хаосу под своими крыльями. — Я все изменю.

Колокола на вершине аббатства в Лиссен Карак только что от­звонили четыре часа, когда сэр Гэвин вошел в глухой темный лес, который рос по обоим берегам Лили Берн. На дороге лежали трупы, и он ненадолго замер, глядя на шаманку-адверсария, пронзенную черным копьем, и на мертвого телохранителя рядом.

Сэр Гэвин постоял, поднял забрало и отхлебнул из фляги.

Грацис, его оруженосец, взял у него флягу и тоже выпил. Осталь­ные солдаты, в основном северяне из гарнизона Альбинкирка, пили по очереди и смотрели на лес. Ничего не происходило, но все знали, что строй альянса сильно растянут и что враг может появиться в любое мгновение.

— Садимся на боевых коней, — сказал Гэвин. Он слез со своей любимой верховой лошади и взял под уздцы Бесс, отличную пегую кобылу. Та заржала.

Он любил Бесс, но не знал, проживет ли она хотя бы час. Она ждала его в Альбинкирке, и на ней была двойная кольчужная попо­на и сверху вторая, зеленая с золотом, украшенная его гербом, го­ревшим ярче знамени, которое держал Грацис.

Гэвин улыбнулся. Он был тем еще щеголем и очень любил бле­стящее, яркое снаряжение, как и его брат. И отец.

Грацис подставил ему руки в латных перчатках, чтобы подсадить на Бесс, но Гэвин подпрыгнул — старый мальчишеский трюк, — схватился за луку боевого седла, перекинул обе ноги через спину и оказался верхом. Бесс заржала, а затем пукнула. От ее дыхания в холодном воздухе шел пар.

Гэвин проехал вдоль маленькой колонны, мимо двухсот рыцарей и оруженосцев в доспехах. Он шутил, жал руки и хлопал людей по спине.

— Господа! — сказал он. — Поэтому мы и стали рыцарями. Чтобы однажды, в холодный осенний день, когда уже совсем темно, бро­ситься в бой. Сегодня тот самый день. Мы можем победить. Не бойтесь зла. Не бойтесь магистров. Убивайте всех, кого увидите под копытами коня, и мы, даст бог, победим.

Люди радостно заорали. Они не знали его. Он потерял всех своих рыцарей и пехоту в боях на западе и раз за разом брал новых солдат из собственных владений. Но им и не нужно было это знать, потому что сейчас им предстояло тушить очередной пожар. Тамсин сооб­щила, что у Лили Берн что-то не так.

— Вперед! — крикнул сэр Гэвин, и колонна, теперь уже на боевых конях, двинулась по дороге, бряцая сбруей. Пошел легкий снег, и свет угасал, превращаясь в серебристое мерцание.

Они проскакали с полмили, не встречая сопротивления, а затем наткнулись на толпу боглинов, прямо на дороге, и Гэвин схватил боевой молот и забил парочку до смерти, расколов черепа, а Бесс копытами сделала грязную лужу еще из дюжины тварей.

Они пожирали рыцаря ордена и его лошадь. Потом нашелся еще один и еще.

— Будьте начеку! — крикнул Гэвин.

Колонна пошла рысью. Справа, а потом и слева в лесу что-то за­шевелилось. Гэвин приказал арьергарду выйти вперед, и две дюжи­ны рыцарей во главе с сэром Галаадом д’Эйконом поскакали в лес. Тут же завязался бой, но огромные лошади легко проходили сквозь мертвую листву и деревья, и боглины гибли один за другим.

Даже с закрытым забралом Гэвин слышал звуки боя вдоль ру­чья. Он знал этот лес и знал эти звуки. Появление в лесу боглинов значило, что враг заходил с обеих сторон линии войск альянса. Ему приходилось гадать. Темнело. Это был их единственный шанс.

И огромный риск.

Он поднял забрало и проревел голосом отца:

— Галаад!

— Милорд? — крикнул д’Эйкон с расстояния в пятьдесят шагов. Все рыцари остановились.

— Возьми половину людей и иди на север, пока не обойдешь врагов. Переходи ручей и нападай. Следи за флангами.

Это была немыслимая, ужасная ответственность для королевско­го гонца, которому едва исполнилось двадцать два года и которого посвятили в рыцари две недели назад.

— Считайте, что все уже сделано. — Д’Эйкон поднял кулак к за­бралу.

Сэр Гэвин, не закрывая забрало, поехал дальше. В глаза летел снег. Дорога сделала плавный поворот, и они увидели свою цель.

Противник удерживал мост. Новый каменный мост, по которому могли пройти четыре человека, высокой аркой взлетал над черниль­но-черной водой. Он назывался мостом Стража, потому что Габри­эль убил там демона.

Погибших рыцарей становилось все больше. Сердце Гэвина раз­рывалось: не меньше трети ордена лежало на земле, и еще два десят­ка других рыцарей, мертвых или израненных. Лошади визжали и били копытами, не подпуская никого к мосту. Рыцари ордена воз­двигли мерцающий золотисто-зеленый щит. На глазах у Гэвина в щит ударил поток силы. На мосту кто-то был.

— Приор Уишарт ранен, — сообщил сэр Рикар Иркбейн. Молодой обычно молчаливый рыцарь сам был ранен. — Милорд, нам не по­бедить эту тварь. Оружие не пробивает его шкуру... или это доспехи. А его оружие режет сталь, как бумагу.

— Пещерные тролли, — сказал Грацис очевидное.

Гэвин смотрел на мост, когда вперед выехал рыцарь ордена. Его боевой конь легко перепрыгнул через нагромождение тел, несмотря на броню и тяжелого всадника на спине. Подкованные сталью ко­пыта высекли из камней искры, которые в наступающей тьме вспых­нули, как костер, и копье рыцаря ударило в грудь огромной рогатой твари. Демона отбросило назад...

...но копье раскололось в щепки, тварь взмахнула топором и уби­ла рыцаря одним ударом. Его отбросило к перилам моста, и он боль­ше не поднялся.

— Где сэр Грегарио? — спросил Гэвин. Он оставил лорда Уэйланда отвечать за все, когда уехал осматривать поле боя всего час назад.

— Пытается что-то сделать на севере, — сказал Иркбейн.

Еще один рыцарь ордена отсалютовал, перекрестился и бросился в атаку. Его конь проплыл над клубком мертвых и умирающих, и его копье врезалось точно в лоб рогатому, между торчащими почти па­раллельно земле длинными черными шипастыми отростками — то ли рыцарь очень хорошо владел копьем, то ли ему просто повезло. Тварь, поросшая черной шерстью, похожей на спутанную овчину, дохнула огнем.

Копье сбило ее с ног, и рыцари ордена на дороге радостно заво­пили.

Тварь поднялась, дрожа всем телом, и, когда рыцарь проскакал мимо, небрежно швырнула твой топор. Лезвие раскололо голову рыцаря до шеи, он рухнул вперед, его тело вспыхнуло темным дым­ным пламенем, которое охватило труп и лошадь. Прекрасный жере­бец завизжал от ужаса.

Тварь на мосту повернулась со скоростью, недоступной человеку, схватилась за топор и вытащила его из горящего тела. Боглины, от которых потемнел берег, ирки и демоны закричали. Их были ты­сячи.

Гэвин подъехал к приору Харндона, когда еще один молодой ры­царь бросился в атаку.

— Мы должны отступить, — сказал Гэвин. — Это глупость.

Приор огляделся. Он лежал под деревом. Правой руки ниже лок­тя у него больше не было.

— Нет, — ответил он. — Дело в том, что я должен попасть в аб­батство сегодня вечером. Все зависит от этого.

— Но мы не можем потерять всех ваших рыцарей. — Он оглянулся и увидел, что еще один рыцарь погиб. — Хватит! — взревел Гэвин.

Стройная фигура в черном, обрабатывавшая рану приора, повела рукой.

— Сэр Гэвин, вы очень суровы. Мы должны пробиться к аббат­ству, иначе мы потеряем все.

— Милорд, — сказал Грацис. — Милорд... дракон.

Гэвин повернулся, глядя на лесную дорогу в сторону Альбинкирка. На деревьях почти не осталось листвы, и сквозь ветви он увидел надвигающийся черный силуэт, а затем яркое сияние драконьего пламени.

Судя по всему, он поджигал Пенрит. Потеря Пенрита разрушит их оборону.

Гэвин посмотрел на приора, на высокую женщину рядом с ним, на Грациса, на своих рыцарей и молодого Иркбейна.

— Верно, — сказал он. Он поклонился женщине и отсалютовал приору. Велел Грацису: — Дай мне другой меч.

— Другой меч? — переспросил Грацис, но тут же протянул боль­шой черный меч сэра Хартмута. Он держал за ножны, и Гэвин легко вытащил клинок.

— Пора обратить пламя против огня.

Он развернул Бесс на задних копытах, так что большая кобыла крутанулась, как волчок, и направил ее к мосту. Но он не стал бро­саться в атаку. Он поехал неспешной рысью, прикрытый щитом ордена. Шаман на дальнем берегу швырнул в него молнией, которая бессильно стекла с золотых листьев защиты.

Гэвин подошел к куче мертвых рыцарей и позволил Бесс самой выбирать путь обхода. Остановился у края моста. Рогатый стоял ров­но посередине. Он... гигантская пародия на мужественность, болтав­шаяся между мускулистыми ногами, никак не давала возможности усомниться, какого он пола... Он поднял огромный стальной топор и закричал. Его крик эхом подхватили ирки, и боглины, и виверны, которые кружили над полем боя, как огромные падальщики.

Гэвин поднял меч, и тот вспыхнул.

— Думаешь, твоя жалкая магия причинит мне вред, смертный? Я сын Эша! Я бессмертен! Ваше время прошло, и мой господин со­здаст новую землю.

Гэвин прислушивался, но не к словам чудовища, а к доносящим­ся с севера звукам: там звенела сталь, скакали лошади, а трубач играл сигнал.

— Эш обещал, что ты станешь бессмертным? — спросил Гэвин, протянул руку и ласково погладил Бесс по шее. Черный огненный меч затрещал. Он лежал в руке как перышко, и дело было не только в прекрасном балансе. Он очень боялся меча, но сейчас это была единственная надежда на победу. — Готова, милая? — спросил он у лошади. Труба снова запела. Сгущалась тьма.

Он едва коснулся шпорами боков Бесс, и она прыгнула на мост. Гэвин немного наклонился вперед, держа меч лезвием вниз слева, чтобы чудовище не видело. Лошадь ехала справа от твари. Топор взлетел вверх.

Гэвин ударил. Голова твари была на одной высоте с его головой, и клинок в полете перехватил опускающийся топор. Меч Хартмута перерубил рукоять, как обычный меч — ветку. Гэвин ехал не гало­пом, поэтому успел опустить меч в самой простой повторной атаке.

Рогатый изогнулся, подхватил рукоять и ударил Гэвина под пра­вую руку. Сила удара была ужасной, Гэвин вздрогнул всем телом...

...но турнирные копья били все же сильнее. Его доспехи выдер­жали, он встряхнулся и развернул Бесс на узком мосту. Один длин­ный шипастый рог упал на мост со звуком бьющегося стекла.

— Бессмертный? — переспросил Гэвин. Его меч прянул вперед быстрее мысли, как брезгливая кошачья лапка. Упал второй рог.

Безрогий монстр взревел от гнева и ударил Гэвина своим посо­хом. Бесс заплясала. Гэвин полоснул по руке, державшей посох, пальцы отлетели в сторону, посох рухнул на мост. Бесс вонзила ко­ваное стальное копыто в грудь твари, а затем второе, как опытный кулачный боец. Ее копыта не причинили рогатому никакого вреда, но сила ударов отбросила его назад. Он споткнулся, и рыцарь орде­на, упавший на мост, саданул обломком копья твари между ног, и та рухнула спиной через край моста.

Рыцари заревели.

Гэвин указал мечом на другую сторону моста, и Бесс пустилась в турнирный галоп. Гэвин не сразу вернул себе равновесие, но вот уже демон-шаман лишился головы, а Бесс принялась топтать боглинов.

Трубы Грегарио звучали все ближе.

Рыцари ордена повалили по мосту. Их осталось человек пятьдесят или даже меньше, а за ними шел его резерв, рыцари Альбинкирка.

Гэвин прорвался сквозь строй врага и развернул Бесс почти на месте. Его переполняли радость сражения, желание смеяться и кри­чать, желание лечь поспать и желание никогда больше не повторять ничего подобного. Снова развернувшись, он увидел темную тварь, выходящую из ручья.

— Черт, — пробормотал он.

Чудовище кулаком сшибло рыцаря с коня, указало на второго, и он вспыхнул грязно-желтым пламенем и закричал. Гэвин пришпо­рил Бесс, которая явно не заслуживала такого.

Его противник метнул поток силы, и рыцари и пехотинцы начали погибать со всех сторон... двадцать, тридцать человек...

Бесс пошла вперед медленно, будто по патоке. Гэвин приподнял­ся в стременах и выставил перед собой пылающий меч.

Тварь швырнула в него молнией. Орли, если кусок сознания Эша в броне из плоти и крови еще можно было назвать Орли, присосал­ся к запасам силы своего хозяина и начал метать стрелы в огромные прочные силовые щиты, которые закрывали холм под аббатством и саму крепость. За ним стояла дюжина примерно таких же тварей и два десятка каменных троллей, его резерва, боглины — так много, что от них чернела земля, и еще тысяча западных демонов, которые очень боялись холода и готовы были драться, пробиваясь в теплые пещеры под крепостью, свое древнее и традиционное убежище.

Они обрушили все свое оружие на щиты. Орли поднял руки и бросил еще одну невероятную порцию силы в древние охранные заклинания.

Мирам знала, что проигрывает. Это происходило постепенно, воле могли понадобиться целые эоны времени, чтобы сломить ее, но огромная сила бушевала, пытаясь уничтожить ее хор, ее заклинания и невероятно древнюю магию врат. Как будто вздувшийся поток бился в очень старую плотину. Вода поднималась медленно, хотя порой случались всплески, давление росло постепенно, на многих уровнях, так что даже сравнение с наводнением в какой-то реально­сти могло быть истиной. Само здравомыслие Мирам было постав­лено под сомнение, ее личность, ее самоощущение, ее вера, ее пол, ее уверенность, ее любовь. Все было разорвано и растоптано.

Аббатис выбирали именно так: они должны были понимать себя и обладать силой духа, которую непросто сломить. Мирам всегда немного сомневалась: вера ее каждый день подвергалась испытани­ям, принадлежность к женскому полу ничего для нее не значила, ее уверенность всегда основывалась на вере в других, ее здравомыслие всегда было делом ее собственного разума.

Но ее любовь к своему народу и ко всем людям, которых она знала, была слишком велика.

И ее хор пел очень, очень хорошо.

К тому часу когда тьма опустилась на снежные поля у подножия хребта, Мирам провела в сражении весь день, давая хору отдых, как сэр Шон давал отдых своим рыцарям, и теперь битва прибли­жалась к неизбежной кульминации, и Мирам была вынуждена, как утомленный фехтовальщик, вспомнить последние прибереженные уловки.

Она указала на сестру Элизабет, и левый хор с полуслова подхва­тил Ave Maria. Теперь пели оба хора. До самого конца никто не смо­жет отдохнуть.

Мирам знала, что конец близок. Она предвидела его, как могла бы предвидеть неизбежный мат в шахматах. Но она могла оттяги­вать этот конец в надежде на чудо.

«Где ты, Габриэль?»

Она отбросила все мечты о Габриэле и собственной славе и со­средоточилась на продлении агонии.

Под могучими крыльями Эша царил хаос. Дракон скользнул ни­же, не обращая внимания на град дротиков и стрел, и снова дохнул на руины Пенрита. Шпиль церкви упал, каменный крест рухнул на землю, и егерей охватило пламя. Так погиб Харальд Редмид, и Джон Хэнд, и целое поколение лучших егерей Альбы. А потом очередной рогатый повел боглинов вперед, они прорвались через горстку лю­дей, еще способных противостоять им, взяв нескольких, чтобы со­жрать живыми, и уничтожив остальных огнем и молниями.

Великолепные крылья Эша ударили воздух, он радостно вытянул шею. Армия людей была разбита, его рабы хлынули через руины Пенрита, как морские воды через разрушенную дамбу.

Командование армией альянса перешло к Алкею. Лорд Монтрой взял своих рыцарей и ворвался в хаос у Пенрита. Он сказал, что по­пытается остановить нападение, но у Алкея сложилось впечатление, что он просто надеется умереть, пока не случилось самое страшное.

Алкей улыбнулся горькой улыбкой. Это было так по-альбански. Но Алкей не был альбанцем, он был морейцем, он видел много горь­ких поражений и много пустых побед, и его люди не находили смыс­ла в славном самоубийстве. Морейцы были терпеливы.

Он ждал столько времени, сколько потребовалось бы священни­ку, чтобы произнести торопливую молитву перед причастием. Он видел, как дракон обрушивает огонь на развалины Пенрита, видел, как рыцари нанесли удар, отбрасывая врага назад, видел, что они движутся очень медленно и неспособны противостоять жару горя­щего города и что враг постепенно окружает их.

Дракон пролетел над ними, пламя снова хлестнуло людей, сотни погибли на месте. Но тут дракон внезапно повернулся, его длинная шея жутко изогнулась, потянувшись на северо-запад, крылья заби­ли по воздуху, и адское видение унеслось на запад, подняв напосле­док снежный вихрь.

Алкей, прищурившись, глядел, как улетает дракон. Затем он по­смотрел на свой народ: пять тысяч морейских ветеранов, последний из древних легионов Ливии, все облачены в длинные кольчуги и во­оружены тяжелыми копьями и круглыми щитами. Некоторые с бо­ем прошли от Н’Гары и обратно, другие всего несколько дней назад охраняли Ливиаполис.

— Веди нас, Алкей, — сказал кто-то, ухмыляясь.

— Положение еще можно спасти, — кивнул сэр Кристос.

Алкей указал на самый центр:

— Кристос, туда. До самого низа и займись центром. Я пойду направо... — он посмотрел на подножие хребта, где все еще держа­лись Экреч и его легионы, — пойду направо и постараюсь... что-ни­будь сделать. — Он улыбнулся. — Что-нибудь. Черт возьми, Кристос. Что-нибудь я сделаю.

— И я тоже, — сказал Кристос и отсалютовал. — За императора.

— Где бы он ни был, — пробормотал Алкей.

СЭР ГЭВИН МУРЬЕН

Огненная стрела попала в пылающий меч Гэвина, или, возможно, он отбил ее. Она раскололась на две части, и они ушли в землю, которая от крови и других телесных жидкостей тысяч разумных существ и от копыт сотен лошадей превратилась в грязь. Гэвин на­клонился вперед, погоняя Бесс, и она откликнулась, удлиняя шаг.

Безрогий демон ударил Бесс кулаком по бронированной голове, он смял большой шип, и ее огромная сила ничего не значила по сравнению с его злобой. Гэвин съехал к крупу, как будто трениро­вался на наклонной площадке.

Он грохнулся с седла. Земля подмерзла, и удар болью отдался в плече. Встав, он понял, что потерял меч Хартмута, и тут же увидел, что демон наступил на него, вытянув ногу.

Для существа с такими длинными ногами позиция была неустой­чивая.

— А теперь, — сказало чудовище, — я съем твою душу...

Тварь была крупнее Гэвина, но не сильно, и стояла в крайне не­лепой позе. Гэвин изо всех сил ударил головой в остроконечном шлеме, целясь в огромные тестикулы, а тварь шарахнула его кула­ком по бронированной спине. Монстр покачнулся, опрокидываясь, и Гэвин, не обращая внимания на боль в ребрах, потянулся к рукоя­ти меча Хартмута, который немедленно вспыхнул.

Гэвин ударил, куда дотянулся, по почти человеческой руке, на которой уже не хватало нескольких черных когтей, поранил ее, и чер­ная кровь потекла толчками, как будто ее выкачивали насосом.

Монстр наставил на него кровоточащий обрубок, и Гэвин весь ока­зался в омерзительной крови, снова ударил, на этот раз вслепую, но получилось неплохо, простой fendente куда-то попал. Гэвин откатился в сторону, поднял забрало и увидел, что тварь держится за лицо.

— Нет! Я могуществен! Я несокрушим! Я бессмертен!

Не обращая внимания на собственные ожоги и на внезапный укол жалости, Гэвин сделал шаг вперед и замахнулся мечом справа налево, нанося простой резкий удар.

Голова твари отделались от тела.

У него уже кружилась голова, в памяти возникали непрошеные воспоминания и сомнения, но в его темном сердце все равно наду­вался своеобразный пузырь успеха, пока его рабы неслись вперед в последнем свете дня, сметая все на своем пути.

А потом...

Одно из его творений получило рану. Этого просто не могло про­изойти, это говорило об ошибке его предвидения, означало, что он не сделал чего-то, что должен был сделать, и это оказалось только одно из открытий, которые вдруг начали терзать его. Почему он сейчас вспомнил о предательстве, случившемся много эпох назад?

Его создание пало от руки простого человека.

Унижение было невыносимым. Он чувствовал себя неудачником, он чувствовал...

Он замер и подумал, что его, возможно, атакует воля. Он не ощу­щал этой атаки, но неуверенность в себе терзала его, и ему пришлось задуматься...

А у врат что-то происходило.

Эш медленно начинал осознавать, что с ним играют. Что воля использовала его, чтобы отвлечь людей от основного нападения. Что его собственный капитан, Орли, выполнял чужие приказы. Эш за­стыл в нерешительности, глядя на свою победу. Он чувствовал, что Тамсин стоит на горном хребте и пытается отвлечь его. Соблазни­тельную ведьму он убьет следующей. И он чувствовал что-то еще, дальше за хребтом, что-то странное и мощное. И там, где только что убили его творение, было еще что-то, чего он не мог узнать. Крайне могущественное и пылающее, как пламя.

И вдруг он понял, что это, и закричал от ярости и разочарования.

Глава 13

Имея приказ, Иркбейн не колебался, несмотря на то что окопы заполонили несметные толпы тварей. Он провел сорок рыца­рей и дюжину уцелевших оруженосцев через линию укреплений, половина из которых давно опустела, и прорубился через кучу боглинов, застрявших на краю второго вала. Они выскакивали и тут же исчезали под копытами коней. Рыцари неслись галопом по пере­копанной земле.

На них обрушился поток огня, но их общий щит выстоял. Потом еще один, и еще три раздвоенные змеи пурпурных молний, которые пробили герметический щит и убили боевого коня, оставив рыцаря сражаться, умирать и попадать тварям в пасть в одиночестве в сгу­щающейся темноте, потому что у сэра Рикара был приказ и он на­меревался его исполнить.

Подковы лошади зазвенели по камню, и он оказался в развалинах маленького поселения при аббатстве, и вот уже лошадь мчалась по мощеной дороге к огромным воротам, до которых оставалось футов триста. Летели стрелы и дротики, но легионы Эша колебались, они не понимали, чего хочет их хозяин, и отряд Иркбейна продолжал свой путь.

Внезапный удар колдовства обрушился на них у самых стен. Ог­ромная туча силы всех цветов и назначений, выпущенная рогатой тварью, мимо которой они пролетели по склону, вышибая подкова­ми искры.

Открылась калитка. Одинокий арбалетчик высунулся и выстре­лил из огромного арбалета, когда Иркбейн яростно дернул лошадь за повод, осаживая.

— Вперед! Вперед! — ревел он.

Стройная женщина в черном плаще въехала прямо в низкие во­рота, как в пасть чудовища, не спешиваясь. По склону бежали демо­ны и пещерный тролль. Молнии вспыхивали над ними, и Иркбейн попытался их отбить. Рядом пролетел огонь — обычный огонь, про­сто пылающее масло, которое щедро обрызгало огромных ящеров и пещерных троллей.

— Внутрь! — кричал Иркбейн.

Мимо него бежали люди: оруженосец, который вел в поводу двух лошадей, еще один рыцарь и еще. Иркбейн не опускал щит, потому что чувствовал, что внизу на склоне что-то готовится...

Потом он метнул копье. Он не мог придумать, что еще сделать, и ему нужно было прервать заклинателя. Копье ударило рогатого в бок, и он повернулся. Это был другой рогатый, и, увидев его, Ирк­бейн приготовился дорого продать свою жизнь.

Посреди пылающего ада Пенрита стояла вместе со своим отрядом несклонившаяся герцогиня Моган, прикрытая изумрудным пламе­нем щита. Ее рыцарей окружали мертвые тела. Слева от нее стояли медведи — непокорные, грязные и пугающие. Справа — королевские егеря, пережившие огонь дракона. Моган была довольна ими, для людей они казались вполне храбрыми.

Но она чувствовала приближение чего-то черного. Она подумала, что, кажется, слишком устала заставлять его платить. Она даже не знала, Эш ли это. Она только понимала, что это конец, что битва проиграна. Ее народ отдал все за дело, которое было сделано. Слева от нее все уже закончилось: ополченцы убегали в поля, рыцари, ко­торые пытались их спасти, были убиты или съедены.

Прямо перед ней Тесканотокекс взмахнул каменным топором и убил еще одного. Или троих. Она довольно кивнула.

— Вы мои братья и сестры, вы мои птенцы, — сказала она. — Ес­ли мы падем, мы вместе отправимся в болота будущей жизни.

Они ревели с большим воодушевлением, чем она сама. Она вы­прямилась, жалея, что умирать придется без плаща из перьев. Она отдала немного силы своим Стражам и чуть-чуть взяла себе — как затяжку опиума. Ее глаза заблестели, а гребень снова встал дыбом.

Хорошо.

Она подняла обе руки и крикнула наступающей тьме:

— Попробуй сразиться со мной лицом к лицу!

И тьма явилась.

Он был огромен — размером примерно с нее — и походил на че­ловека, на карикатуру на человека, на страшную, несмешную паро­дию на мужчину. Гигантские вздутые мышцы, огромный набухший член, кривые рога, дикая морда. Так мог бы выглядеть человек, вы­сеченный скульптором, который ненавидел людей.

Великую герцогиню Запада все это не пугало, а скорее смешило.

— Этот мой! — крикнула она своим рыцарям. Они отступили, оскальзываясь на щебне.

Она подняла огромный топор и пощупала острые, как бритва, кремневые пластины на краю деревянной сердцевины.

— Я сын Эша! — проревел он. — Сталь и бронза не могут навре­дить мне.

Моган насмешливо облизнула клюв.

— А я Моган Тексетерерх. Я герцогиня Запада, и в моих пещерах не бывает холода, и владения мои велики. Моя сестра Мускуоган была герцогиней до меня, а до нее — моя мать и весь мой род до тех времен, когда твой хозяин был еще жалким злым яйцом. — Ее меч-топор прочертил в воздухе огненную линию. — Мой топор из камня. Твоя жизнь достанется мне.

— Я бессмертен! — взревел зверочеловек.

— Подумай об аде, сын Эша, — сказала она, и тут он бросил в нее чистую силу.

Она парировала, презрительно отшвырнув этот бесформенный шар в сторону его собственных легионов бесов.

— Это что, магическая дуэль? Эш не рискнет встретиться со мной в честной драке?

И тут она отпустила на волю свою истинную силу. Волна ужаса потекла от нее, и то, что в рогатом оставалось человеческого, его подвело. Он испугался. Ужас хлестнул его бичом, и он вздрогнул, отшатываясь.

Она ударила один-единственный раз, и ее каменный топор раз­рубил грудную клетку, ломая ребра и разрывая мышцы, сухожилия и кишечник. Ради этого удара она столько лет училась и столько лет воевала. Он был идеален, она нанесла его не раздумывая, и сознание ее оставалось чистым и пустым. Рогатый не стал защищаться и упал, отчаянно дернувшись. Гнев исчез с его лица, и его дух ушел. Моган медленно подняла обе руки, насмехаясь над съежившимися боглинами и вражескими кветнетогами.

— Поняли, кто я? — прорычала она в темноту.

Хависса Суинфорд пережила день в Пенрите. Она часами помо­гала остальным егерям удерживать город, стреляя, пока у нее не заболели спина и руки и не опустел колчан. Тогда она бросилась в рукопашную, а когда меч сломался, подхватила боглинское копье и начала сражаться уже им.

Когда появился дракон, она, конечно, испугалась, но как-то смут­но, потому что к этому времени она испытала так много ужаса, что он уже стал не страшнее головной боли. По чистой удаче она отде­лалась волдырями на лице. Половина ее полка погибла; она ударила ножом очередного боглина и попыталась отдышаться.

Северянка Суинфорд была старожилом, она прослужила в полку десять лет. Когда Хэнд и Редмид сгорели, она оказалась старшим офицером. По крайней мере, больше не никто не пытался командо­вать. Она готова была сдаться и погибнуть, но тут увидела, как герцогиня Моган завалила «сына Эша», как мясник — свинью. Это зрелище вдруг дало ей силы жить и, кажется, надежду.

— Стрелы! — крикнула она Коллингфорду, одному из лучших оставшихся у нее старых егерей. — Нам нужна тысяча стрел.

— Где же их взять... — устало сказал он.

— Хотя бы попробуй, — приказала она. — Вернись к хребту. Най­ди... Зеленого графа. Или Сказочную Королеву. Кого-то из главных, кто знает, где обоз. Скажи им, что мы живы. Мы держимся. Нам просто нужны стрелы. Давай, вперед.

Он отсалютовал ей, и это было так нелепо, что оба рассмеялись.

На западе от поля боя Эш содрогнулся в воздухе, словно от силь­ного удара. Если бы он верил в какого-то бога, он бы проклял его имя. Создавая своих рогатых пешек, он сильно рисковал — их смерть становилась ударом для него. Двое за один день — ужасный убыток. Он пошатнулся и потерял высоту.

А в эфире бушевала настоящая битва, и Эш увидел ее и подумал, что понимает, что видит. Два легиона воли нападали на два хора изнутри и снаружи, пока его подручный Орли метал сгустки силы в герметическую ткань щитов, защищавших аббатство от его атак в реальности. Он походил на ребенка, плещущего в замок водой, вот только замок был выстроен не из камня, а изо льда, и вода медленно плавила стены. Орли свободно черпал силу из источника своего хо­зяина, упиваясь ощущением, что именно он, а вовсе не Эш — вели­чайший колдун в мире.

Замок вздрогнул раз, другой.

Воля остановилась.

На мгновение воцарилась тишина, а потом хор медленно запел Benedictus, сопрано взлетели над сильными альтами, альты добави­ли к хвалебной песни свои Gloria...

Воля атаковала. Она ударила единственной нотой, диссонансом, ревущим в унисон единой воле, разорвала эфирную связь двух хоров, и десяток монахинь рухнули замертво — кровь вскипела у них в жи­лах или, наоборот, замерзла.

Хоры дрогнули.

Но не дрогнули старшие сестры, они пели дальше, не обращая внимания на чуждую ноту. За стенами замка поток сырой силы хлестал по щитам северной башни, и Мирам пришлось забрать часть резервов у хора, чтобы укрепить охранные заклинания.

Она больше не могла удерживать все заклинания в голове.

Это стало слишком сложно, слишком ужасно, и она удерживала столько, сколько могла, теряя по чуть-чуть то здесь, то там и слов­но бы издали видя собственное испуганное лицемерие. Потерянное воспоминание, пропавшая надежда... воля забирала у нее интеллект постепенно.

В конце концов ей осталось только молиться.

Мирам обмякла, кровь хлынула у нее из носа и рта, и на мгнове­ние солистки хора приняли на себя всю тяжесть рушащихся закли­наний. А потом нечто настолько чудовищное, что рядом с ним Эш казался карликом, пропело единственную ноту.

Далеко, на невообразимом расстоянии отсюда, другая половина воли замерла и поняла, что такое страх.

И в этот момент в часовню вбежал рыцарь с обнаженным мечом, а за ним женщина в длинном черном плаще, которая летела к Мирам изо всех сил, хватая ртом воздух. Судьба всей вселенной зависела от единственного шага, и женщина протянула руку и выхватила жезл из безжизненной руки Мирам. Капюшон слетел, Дезидерата заняла место Мирам, и стена ее разума была подобна золотому зеркалу.

— Magnificat, — велела она.

И в это мгновение воля проиграла. Ближняя половина воли как будто закричала, и стройная нота атаки разом превратилась в отча­янный диссонанс, и хоры аббатства, побежденные за миг до этого, сплотились, когда на их защиту встали голос и разум Дезидераты.

Эш увидел, как замерцали щиты аббатства, как погасли охранные заклинания, и швырнул разящий клинок своей мысли не через Орли, а напрямую, вытянув собственный коготь. Северная башня подломи­лась у основания и рухнула вниз, разом задавив тысячи людей, боглинов, троллей, демонов и ирков. Часовня вздрогнула, и витраж большо­го окна-розы разлетелся вдребезги. Осколки стекла засыпали пол.

Но женщина в кресле аббатисы была непоколебима. Ее чистый голос взлетал к небесам, и Эш не мог ее остановить. Воля отскакива­ла от ее разума, как ребенок, пытающийся взобраться на стеклянную стену, и удары дракона не задели ее. И хор присоединялся к ней, один голос за другим. Какие-то голоса дрожали, но другие были сильны.

Эш обрушил на аббатство огненный дождь, и стены ломались и оседали, превращаясь в руины, но стояла часовня, стояла Дезиде­рата, и врата, которые приоткрылись на ширину отчаяния, снова захлопнулись со всей силой надежды, и защитные заклинания вер­нулись на свои места.

Далеко в долине Кохоктона, за Лили Берн, чудовищная атака Эша захлебнулась. На поле, усеянном мертвыми рыцарями и сло­манными арбалетами, стояли в темноте фракейцы. Их врагов осве­щали горящие руины Пенрита. Фракейцы сомкнули щиты и двину­лись вперед. Им мешали мертвые боглины, похожие на обломки, вынесенные на берег штормом, но они шли, шаг за шагом. Так вели­ко было давление их врагов, что даже славословие Богородице, пропетое пятью тысячами морейцев, не смогло остановить его — они тоже застряли. Затем атаковали городские полки-тагматы, которые так неохотно тренировались вместе с наемником, ставшим теперь императором; и для равновесия Экреч бросил в бой «свободных» боглинов, которые весь день удерживали нижний склон и теперь смогли дать небольшое преимущество; и где-то в озаренном пламе­нем аду Пенрита умер «сын Эша», униженный герцогиней; и враже­ский строй дрогнул.

Это была не победа. Противник, следуя приказу или без него, просто ушел в сторону тьмы, и ни один человек, ирк или боглин не рискнул пойти за ним туда, куда не доходил свет от горящего горо­да. Но Моган не погибла, ее рыцари были спасены, вопреки всем надеждам, и, когда пошел снег, справа появился победоносный Ал­кей, а слева подошел Гэвин. Была там и Тамсин, в запачканном са­жей изумрудном платье, с мешками под глазами и морщинами на лице, как у старухи, и маленький хор, который шел за ней, тоже, казалось, разом постарел.

С ней был патриарх Ливиаполиса. Алкей упал на колени в снег, и Гэвин счел разумным последовать его примеру.

— Нет-нет, не стоит. — Патриарх покачал головой. — Я собираюсь сделать все, что в моих силах, хотя древняя традиция предписывает обратное.

— С самого полудня он поддерживает нас в бою. — Тамсин улыб­нулась, показывая клыки. — Я никогда не ощущала такой любви к христианам.

— А я — к фейри, — сказал патриарх.

Сэр Гэвин жестом приказал подать выпивку, и Грацис, пережив­ший этот день и вообще оказавшийся лучшим оруженосцем Гэвина, достал флягу кандианского вина и пустил по кругу. Сказочная Ко­ролева, граф Западной стены, патриарх Ливиаполиса и герцогиня Моган выпили с Алкеем, Экречем, лордом Грегарио, сэром Шоном и Дональдом Ду.

Последний глоток Гэвин оставил оруженосцу.

— Допивай, — велел он.

Грацис оглядел освещенный огнем круг и взял флягу. Поклонил­ся и осушил ее.

— Встань на колени, — сказал Гэвин, шлепнул юношу мечом по плечу, посвящая в рыцари, и повернулся к остальным.

— Мы не победили. И вряд ли сможем это повторить. Я реши­тельно не понимаю, почему Эш не воспользовался своими преиму­ществами.

— Но мы и не проиграли, — сказал Алкей. — А сэр Ранальд уже в Саутфорде.

— Альбинкирк атакован, — вставил сэр Шон.

— Где, черт возьми, император? — спросил Грегарио. — Он обе­щал быть здесь два дня назад.

Ресницы Тамсин дрогнули.

— Жаль, я не видел, как вы убили демона, — сказал сэр Шон герцогине.

— Я могу станцевать для тебя, человек.

Милях в пятнадцати или больше произошел ужасный взрыв. Зем­ля загудела, воздух вспыхнул, и на мгновение на только что выпав­шем снегу показались четкие тени мужчин, женщин и кветнетогов.

— Дезидерата в Лиссен Карак, — сказала Тамсин. — Она проти­востоит Эшу. — Она прищурилась, а потом и вовсе закрыла глаза. — Воля слабеет.

Далекие молнии плясали над аббатством, как буря в горах. Они смотрели на это как простые зрители.

— Что ж, — сказал Грегарио. — Завтра?

— Сегодня у нас получилось, потому что нам очень повезло и план был очень прост, — заметил Гэвин. — Сможем ли мы драть­ся завтра?

— Мои люди сражались только последний час, и они победили, — сказал Алкей. — Один человек говорит, что ему явилась Дева Мария.

— Мой народ в основном мертв, — сообщила Моган. — Я надеюсь, что сэссаги сохранят верность и мои яйца и гнезда в безопасности, иначе мы погибнем навсегда.

— Мои рыцари измучены, а треть коней погибла. — Грегарио на­хмурился.

Экреч только кивнул и щелкнул челюстями:

— Вино отличное. Завтра будем драться.

Челюсти приоткрылись наполовину, предоставляя всем возмож­ность увидеть его наружное горло и первый желудок. Довольно жут­кое зрелище. Упырь рыгнул и снова щелкнул челюстями.

— Каждый час на запах правды приходят новички. Завтра у ме­ня будет в два раза больше боглинов, чем сегодня. Эш слабый. А мы сильные, пока мы вместе.

— Вот именно, черт возьми. — Гэвин оглядел их всех и усмехнул­ся. — Если мы что и умеем, это быть вместе.

— Скажем так, единственное, в чем мы преуспели, — мы отвлек­ли Эша, — сделала вывод Тамсин. — Что бы я ни планировала, ни­какие хитрости и никакой обман не дал бы лучшего эффекта, чем наши постоянные нападения. У меня почти ничего не осталось. Но если это был наш последний день... — Ей удалось улыбнуться.

— Где Тапио? — спросил Гэвин.

— Близко. Достаточно близко, чтобы я надеялась увидеть его перед смертью.

— Смертью? — переспросил Гэвин. — Это уж вряд ли.

Все посмотрели на него.

— Вы просто не знаете моего брата. Если он обещал прийти, он придет. Если для этого ему придется пройти через ад, это его не оста­новит. Если ему придется убить самого дьявола, он и это сделает.

— Приятно видеть такую веру. — Грегарио рассмеялся. — Наде­юсь, и правда так будет. А еще вино есть?

— Я ни во что не верю, человек, только в своего Тапио, — сказала Тамсин. — Если Габриэль не придет, нам останется только сложить песню.

Больше часа Дезидерата удерживала врата и охранные заклина­ния с помощью выживших хористок. Когда на стенах не осталось врагов, она добавила к хору глубокий бас и тенор рыцарей ордена, как в реальности, так и в эфире, и этот смешанный хор оказался сильнее прежних двух. Она сдерживала волю, и ее золотая стена останавливала Эша. Когда он приблизился, она заставила его уви­деть в стене свое отражение, и он вздрогнул.

Но борьба была неравной: двадцать мужских голосов не могли изменить неумолимую математику силы. Приближалась вечерня, и Дезидерату начали терзать те же сомнения, вот только ей проти­востояла не одна воля, а воля вместе с Эшем. Воля действовала резко, потом резкость превратилась в отчаяние, и Дезидерата ощу­тила нить надежды в пелене страха. Воля перестала быть единой, в ее хоре звучали фальшивые ноты, и она ослабла.

А потом воля поднялась удушливым туманом, и Дезидерате оставалось только сказать в реальности:

— Пойте!

И все бывшие в часовне, женщины и мужчины, изрезанные стек­лом, раненные мечом и когтями, невредимые и просто измученные, подхватили очередную молитву. Воля поднималась приливной вол­ной и грозила поглотить весь мир, но в ее последнем броске чувство­валось обреченное отчаяние.

Что-то происходило.

В эфире, по ту сторону врат, воля сбилась. Диссонанс сменился тишиной.

И через мгновение она исчезла.

Лишившись врага, хор запнулся, но тут один голос взлетел над всеми и повел за собой, и постепенно присоединились остальные.

А в эфире могучий удар сотряс врата. Это поразило Дезидерату: они победили, но тут же появился новый враг.

Глава 14

ВРАТА — НАЕМНИКИ И ГАБРИЭЛЬ

Им никто не мешал. Том Лаклан повел людей вперед, как толь­ко император вошел во врата. Не успел Калли вдохнуть второй раз, как у него за спиной появилось войско в боевом порядке: рыца­ри впереди, пешие и оруженосцы у них за плечами и лучники в про­межутках между копьями.

Они прошли через врата все разом, как на тренировке, потому что о многом побеспокоились заранее. Строй был очень плотен, по­этому во врата входило по шестьдесят человек в каждом ряду. Пло­хиш Том шел в центре.

Ветер обжигал кожу. Солнце поднималось так быстро, что это было видно невооруженным глазом.

— Сиськи Тары, — сказал Том. — Мы в аду.

Габриэль стоял на краю пещеры, глядя на пустыню под дорогой. Песок внизу шевелился, как живой.

— Остановить наступление, — велел Габриэль. — Необходима разведка.

Голос его звучал странно. Калли прошел через врата назад и вер­нулся. Габриэль позволил себе улыбнуться.

— Получается. В обе стороны. Похоже, друзья, у нас может что-то и выйти.

Зеленому отряду велели выдвинуться вперед. Это непредвиден­ное обстоятельство также было предусмотрено, и зеленые проехали в первые ряды верхом, а за ними последовала дюжина вардариотов под командованием Криакс. Они тоже ругались.

Габриэль отвел Криакс к краю пещеры и указал на завихрения песка. Ужасная пасть мелькнула и исчезла. Дул ветер, шевелилась пыль, сыпался песок...

Ноги. Сотни ног насекомых, каждая длиной в человеческий рост.

— Зеленая магия здесь не работает, — сказал Габриэль, — а песок полон этих тварей. Не сходите с дороги. — Он повернулся к Дэниелу Фейвору: — Возможно, на дороге ловушки. Судя по карте, нам нуж­но пройти всего шестнадцать старых имперских миль. Я предпола­гаю, что так мы придем к горе. Возможно, она чем-то защищена, и я не знаю, что мы будем делать дальше. Но у нас нет времени на осторожность.

Фейвор криво усмехнулся. Руки у него дрожали. Криакс просто пожала плечами.

— Я должна была умереть уже раз сто. Почему бы не сегодня?

— Я пойду, — вызвался Том Лаклан.

— Нет.

— Да ну тебя.

Габриэль смотрел мимо него.

— Возвращайся, вели всем запастись водой. Передай, что драться пока не придется, но идти надо очень быстро. Расскажи все, что мы знаем: зеленой магии нет, жарко, как в аду, идти шестнадцать миль.

— Не забудь про гребаных многоножек, — добавил Калли. — Не­навижу многоножек. Даже когда они поменьше моего пальца, а не то что больше меня самого.

— Что они едят? — спросил Габриэль у раскаленного воздуха.

— Друг друга? — предположил Том. — Калли, убей одну.

Габриэль собирался возразить, но Калли немедленно выполнил приказ. Как только одна из тварей протянула длинную ногу, Калли всадил стрелу куда-то у ее основания. Тварь содрогнулась всем те­лом и на одно мгновение стряхнула с себя песок. Она была чудовищ­но огромна и отвратительна, многочисленные ноги дергались.

К ней стремительно ползла дюжина других многоножек, мохна­тые бронированные тела казались омерзительно жирными, сотни ног копошились в песке. Пока они драли раненого, одна из тварей, объевшая кусок туши — из нее текла кровь, похожая на густое мо­локо, — поползла, цепляясь когтями, по склону холма, в котором располагалась пещера.

В многоножку воткнулись шестьдесят стрел одновременно. Она рухнула в песок, и другие твари разорвали ее.

— Боже милостивый, — пробормотал Майкл.

Кормить тварей было опасно: они приближались к стенам и, ка­жется, вспоминали, что могут подняться наверх.

Габриэль метнул в песок небольшой огненный шар. Взрыв был хорош. Гигантские членистоногие ушли в песок, как водоворот. На этот раз схватка за еду произошла в пятистах шагах от людей — там собрался ком существ, сражающихся за лучшие куски.

Император покачал головой.

— Дрянь какая, — сказал Плохиш Том. — Я редко вижу что-то, с чем мне не хочется подраться. Фу.

Император еще постоял, охваченный печным зноем, снова пока­чал головой.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Он вернулся в прохладный подземный зал, а Том Лаклан привел обратно весь отряд. Врата казались обычной дверью. Не было ни­какого ощущения перехода, и в подземелье замка влетал горячий ветер.

Габриэль подошел к золотому замку, который оказался теперь на уровне пояса, вставил ключ и повернул его. Цветное окно закрылось. Габриэль кивнул. Зал был переполнен.

— Запасайте воду, — крикнул он. — У вас есть полчаса.

Бланш стояла рядом и смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Это возможно, — сказал он, улыбаясь во весь рот. — Черт. Бланш, это реально.

Они с Майклом перестроили войско, сузив ряды и оставив место по краям, и приказали принести как можно больше воды.

ЗА ВРАТАМИ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Разведчики галопом рванули вперед, хотя лошади боялись ветра и песка. Дэниел Фейвор смотрел на дорогу, временами перево­дя взгляд на бурное море песка слева и песчаную гладь справа, ко­торая тянулась до высоких зубчатых пиков на горизонте — кажется, увенчанных снегом.

Ползучие твари были ужасны, но через десять минут езды он почти забыл о них. Он пытался сосредоточиться, несмотря на ад­скую жару. Примерно через полчаса кобыла Фейвора захромала, и он натянул поводья.

— Пейте воду и меняйте лошадей, — сказал он. — Уа’Хэ, Дауд! Следите за песком.

Один из вардариотов подошел к краю дороги справить нужду и почти сразу отшатнулся, разбрызгивая мочу во все стороны.

У Криакс и Дауда Рыжего были в руках натянутые луки, и они оба выстрелили сразу. Фейвор успел только дотянуться до своего арбалета, висевшего у седла.

Тварь подползла к самому краю дороги и уже тянула к ней пол­дюжины ног. Виднелись челюсти и щетина. Криакс выпустила це­лый пучок стрел так быстро, что наконечник одной почти касался оперения другой, но, кажется, ни одна не вошла в тело твари доста­точно глубоко.

Дауд тоже выстрелил, но тяжелая боевая стрела разлетелась в щепки, ударившись о тварь. Пара жвал размером с детскую ногу каждая тянулись к жертве.

Фейвор, опытный вояка, оглянулся. Разумеется, с левой стороны дороги тоже ползла тварь.

— Держать ряды! — заорал он. — Слева!

Кто-то уронил глиняную флягу, и та разбилась со звоном. Понес­ла чья-то лошадь. Наступил хаос. Полетели стрелы.

Фейвор бежал по гладким ровным камням, взводя арбалет. Он увеличивал расстояние между собой и целью, прикидывая, что бу­дет делать. Шагнул к краю дороги...

Прямо под его ногами копошился десяток тварей.

— Господи, — выдохнул он. Остановился, прицелился и выстре­лил — назад, в монстра, тянущегося к Криакс. В бок между сегмен­тами, как это делал Калли.

Болт вошел между жесткими пластинами, проделав дыру, из ко­торой фонтаном хлынул белый ихор. Другая тварь сразу же набро­силась на раненую. Ее стащили с дороги и съели так быстро, что Фейвор еле успел отойти от края и взвести арбалет еще раз, крутя ручку со всей силой, которую придавал ему страх.

Разведчики знали свое дело, все до единого поняли, как можно убить тварь, и рассредоточились вдоль дороги, поливая нападавших стрелами со всех сторон. Они успели убить десяток, и вокруг вспу­хали холмы плотоядного ужаса.

— По коням! — кричал Фейвор. — Быстрее!

Он вскочил на коня и выстрелил, набросил арбалет на луку седла и повернул лошадь. Большинство людей уже были в седлах, но Дауд оказался слишком далеко от своей лошади, а во вторую попал арба­летный болт, и она визжала от ужаса, а тварь тянула ее с дороги.

Фейвор пустил лошадь галопом, протянул руку и забросил Дау­да перед собой, как будто они занимались этим каждый день...

...что они, впрочем, и делали.

— Хорошая была лошадь, — крикнул Дауд.

Криакс скакала вперед, ближайший ком многоножек уже обрушил­ся на дорогу. Шесть тварей ползли по ней, сотни их конечностей ка­зались нереальными и жуткими, распахнутые пасти что-то искали...

Они сильно уступали в скорости конным.

Разведчики понеслись галопом.

— Срань господня, — пробормотала Криакс. Она была смертель­но бледна, и ее руки дрожали. — Черт возьми.

Фейвор посмотрел на свою команду и оглянулся на тварей. Они уже убрались с дороги. Он понятия не имел почему, но выяснять не собирался.

— Мы могли бы вернуться, — сказал Уа’Хэ. Он говорил без вся­кого выражения. Он был в ужасе. — Мы должны вернуться.

— Мы не вернемся, — возразил Фейвор. — Мы разведчики, дру­зья. Мы должны добыть сведения.

Он спешился, отдал свою вторую лошадь Дауду и небрежно по­хлопал того по плечу. Глаза горца уже не казались остекленевшими, но Дауд молился.

— Мы никого не потеряли, — продолжил Фейвор. — Теперь зай­мемся делом.

Он поставил ногу в стремя. Криакс повернулась к человеку, ко­торый первым подошел к краю дороги.

— В следующий раз ссы прямо на дорогу.

Вардариот плохо выглядел. Дауд подъехал к нему, посмотрел в глаза.

— Ты ранен?

Тот не ответил. Он весь посерел от ужаса, щеки пошли пятнами. Дауд положил руку ему на плечо, и он вздрогнул.

— Поехали, — велел Фейвор.

Теперь они сгрудились в центре дороги. Фейвор старался не смо­треть за край. Одинокая гора, к которой они направлялись, прибли­жалась, и...

— Черт! — крикнула Криакс, дергая повод с такой силой, что но­ги крупного степного пони заскользили по камню.

Поперек дороги зиял провал.

В ширину он насчитывал шагов сорок, а края у него были зазуб­ренные. Фейвор не хотел этого делать, но заставил себя подойти и посмотреть вниз.

— Твою ж... — выругался он.

Внизу кишели многоножки. Он различал отдельных тварей, когда они выползали выше: то ногу, то отсвет красного солнца на панцире. Руки у него дрожали. Криакс пристально смотрела на него.

Он подошел к ней и взялся за уздечку ее лошади.

— Предложения есть? — тихо спросил он.

Люди были напуганы, все казалось им чужим: цвет воздуха, за­пахи, невероятная жара, ползучие твари, огромное красное солнце, похожее на злобный глаз в небе. Разведчики привыкли иметь дело с чужим, но это было слишком даже для них.

Криакс не смотрела за край. Криакс, самый отчаянно храбрый человек, которого Фейвор знал, если не считать Плохиша Тома.

— Черт, — сказала она раз в пятнадцатый. — Надо вернуться и взять с собой колдуна.

Фейвор подергал себя за короткую бородку.

— Это обойдется капитану в два часа времени.

Криакс только пожала плечами. Фейвор хотел бы быть простым разведчиком, а не капралом. Но ему рассказали, в чем дело, а ей — нет. Он знал, насколько драгоценно сейчас время.

— Хочу кое-что попробовать.

— Как знаешь, — ответила она с восточным фатализмом, и он сразу понял, что она думает на самом деле.

— Мне нужны ты, Дауд и... Зубок. Вы лучшие лучники. Отвле­ките тварей... чтобы они поползли в сторону. Как делал Калли. И ка­питан, когда колдовал. — Он неопределенно махнул рукой.

— Поняла, — ответила Криакс, глядя на него пустыми глазами. — А дальше что?

— Я попытаюсь перейти провал. Пешком. Уа’Хэ с двумя твоими людьми отправится назад за помощью, а я пока пойду вперед. Рас­скажите Безголовому о ширине провала.

Криакс посмотрела вокруг.

— Хороший план. Глупый и хороший. Я с тобой.

Фейвору хотелось сказать что-нибудь смелое, но он просто улыб­нулся и согласился.

Они привели свой план в исполнение, пока Фейвор не успел пе­редумать. Дали залп из полудюжины стрел, другой, третий, и в пес­чаной равнине появились водовороты. Брешь начала пустеть. Мно­гоножки уходили, как рыбы, плывущие вверх по течению. Фейвору даже показалось, что у них рыбьи хвосты.

— Три готовы, — сказала Криакс.

— Рагнар, — прошептал один вардариот, — посмотрите на это...

Фейвор посмотрел и увидел немыслимую кучу многоножек, пол­зущих к...

— Мы двоих убили, рядышком! — гордо сказал кто-то.

Фейвор покачал головой. Криакс уже сползала вниз, и Фейвор последовал за ней. Уа’Хэ и двое вардариотов уже сидели в седлах, кони задирали головы и прижимали уши.

Дышать становилось трудно. Стеганая куртка и без того насквозь пропиталась потом, а внизу было еще хуже, чем на равнине. И песок оказался очень, очень мягким. Слишком мягким. Как только он коснулся ногой песка...

Криакс закричала.

Она тонула в песке.

Фейвор не колебался. Он рванулся вперед, сделал шаг, другой, почувствовал, как нога опускается, бросился на песок плашмя и схватил ее за руку.

— Боже-боже-боже, — шептала она.

Он дернул, но ничего не произошло. Краем глаза он заметил дви­жение.

— Ползут! — крикнули сверху.

Он дернул еще раз — страх придал ему сил — и закричал. Кто-то схватил его за ноги и потянул. Фейвор подавил желание закричать снова и обернулся, лицо у него было все в песке. Его тянул Дауд Рыжий. Раздалось хлюпанье, крик, и Криакс вырвалась из песка. Справа падали стрелы.

Фейвор поднялся на ноги. Дауд держал Криакс. Фейвор подхва­тил арбалет и побежал, не глядя ни вправо, ни влево, очень быстро и легко ступая. Кричали мужчины, кричали женщины, кто-то орал совсем рядом:

— Твою-мать-твою-мать-твою-мать...

Это был его собственный голос.

Многоножка выскочила из песка справа от него, он поднял арба­лет одной рукой, выстрелил и побежал дальше, не сбавляя шага. Он смотрел только на камни впереди, на полуразрушенную стену древ­ней дороги. Прыгнул на первый, выпрямился, перескочил на второй, третий, а потом одним длинным прыжком оказался наверху, ухва­тился за раскаленный, как железо, край дороги, сделал мах обеими ногами, как акробат, и на мгновение, одно короткое мгновение замер, отдыхая. Что-то зашуршало под ним, защелкало, заскользило.

В порыве ужаса он подтянулся, вскарабкался на дорогу и перека­тился по ней. Многоножка ползла вверх, щелкая челюстями. Он видел ямы глазниц и чувствовал ужасный кислотный запах из ро­зово-багровой глотки; он лежал на спине, дергая руками и ногами, как перевернутый краб.

Он откатился в сторону, держа арбалет в левой руке, выхватил короткий меч и поднялся на одно колено. Одним ударом снес челюсть почти под корень, а по второй заехал стальным луком арбалета.

Тварь издала странный жалобный, хныкающий звук и уползла прочь, и тут Фейвор увидел, что ее панцирь утыкан стрелами. Их бы­ло несколько сотен, и он ощутил прилив любви к товарищам. Его люди его поддерживали. С другой стороны провала стояли разведчики. Стрела просвистела рядом с головой, он пригнулся, а тварь упала.

Дэниел Фейвор сделал четыре или пять глубоких вдохов, а потом отсалютовал своим людям через брешь, и они закричали в ответ. Затем он вложил меч в ножны, на это потребовалось четыре попыт­ки. Он подошел к провалу. Куча жрущих тварей доходила до края дороги, но зловеще молчала. Гротескный рыбий хвост конвульсивно дергался.

— Пятьдесят четыре шага, — крикнул он.

Он взвел арбалет, кинул в него болт, повернулся и побежал по дороге в сторону горы.

У ворот появился Уа’Хэ, и Габриэль открыл их. Разведчиков бы­ло трое, и Габриэль сразу понял, что дело неладно. Все трое выгля­дели как люди, пережившие сильную боль.

— В дороге дыра, капитан, — сказал Уа’Хэ. Это был крупный мужчина с большой головой и густыми усами, страх ему не шел. — Твари напали на нас прямо на дороге.

— Потери есть? — спросил Габриэль и крикнул: — Безголовый!

— Только одна лошадь. Выползли прямо наверх. Может, они дви­жение видят.

Мортирмир натягивал перчатки.

— Я пойду, — сказал он. — Они же из плоти. Справлюсь.

Габриэль на мгновение задумался, оценивая расход силы, потери жизней и времени.

— Иди, — сказал он. — Безголовый?

На самом деле он очень хотел пойти сам. Задержка невероятно его мучила. Он должен был что-то делать. Появился Безголовый.

— Дэн сказал, что пропасть в пятьдесят четыре шага. Он бежал как олень, ничего храбрее я в жизни не видел.

— Что? — спросил Габриэль.

— Мы подстрелили парочку, а потом они... ну, сам знаешь. Они друг друга жрут.

— Да. — Габриэль поморщился.

— Фейвор и Криакс побежали туда. Криакс свалилась в какую-то дыру. Или в зыбучий песок, я не понял... В общем, Фейвор добежал и считал по пути. Пятьдесят четыре шага.

— Что с Криакс?

— Дауд Рыжий вытащил ее из песка. Ничего храбрее я в жизни не видел.

Уа’Хэ успокаивался, но слова пока подбирал плохо. Безголовый на мгновение задумался, потом вернулся и принялся отдавать при­казы Сью, которая все еще стояла наверху.

— Мне нужны два фургона и все зеленые. И люди на мой выбор.

Пришел Длинная Лапища.

— Сэр Роберт, — кивнул ему император, — принимайте командо­вание. В дороге есть брешь. Сообщите, когда наведете мост или обнаружите, что это невозможно. Магистр Мортирмир будет вам подчиняться. — Габриэль посмотрел на молодого мага, слегка при­щурившись.

— Да, сэр, — пробормотал Мортирмир.

— Это далеко, Уа’Хэ?

— Час быстрой езды. Вроде как восемь миль.

— Лапища, как только поймешь, что мост сделать возможно, при­сылай отчет. И еще один, чтобы я вышел за час до того, как вы за­кончите. Мне не нужно, чтобы армия растянулась по дороге, а потом застряла и на нее навалилась вся местная фауна... и флора.

— Христос всемогущий, — сказал Уа’Хэ.

Габриэль повернулся к Майклу:

— Отдаем новый приказ?

Длинная Лапища побежал за лошадью, Безголовый уже терзал Сью и Бланш с их табличками. Он выбирал припасы и одновремен­но называл людей, которые умели работать с деревом и возводить осадные машины. Перечисленные выходили из строя вместе с ло­шадьми. Большинство были лучниками.

Не прошло и десяти минут, как зеленый отряд выехал вперед, с ним два тяжелых фургона, груженных древесиной, и Морган Мортирмир.

— Я тоже хочу пойти, — пробормотал Майкл.

Безголовый подождал, пока Габриэль откроет врата. Рыцари ма­лого отряда во главе с Филипом де Бозе выехали в пещеру и убеди­лись, что дорога свободна.

— Пятьдесят шагов — это большой мост, капитан, — сказал Без­головый. — Скорее всего, на него уйдет все наше дерево и все на­плавные мосты. И это займет...

Плохиш Том сделал знак, что все чисто.

— Сколько? — спросил Габриэль.

— Три дня, — сказал Безголовый.

— У нас нет трех дней, — отрезал Габриэль.

Безголовый не стал салютовать, что случалось редко.

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Просто сделай. Это как логическая задача про бревна и куски рыбы. Майкл, мы с тобой останемся в тылу вместе со снаряжением и будем принимать решения.

— Я бы лучше сражался, — сказал Майкл.

— Я тоже, — ответил император.

Дэниел Фейвор бежал по невыносимой жаре. На мгновение он остановился, допил воду из фляги и побежал дальше. Гора была уже близко, оставалась где-то миля. Он уже видел то ли врата, то ли просто дыру. Он старался не думать.

Примерно в полумиле от горы он заметил другой пролом, на этот раз шириной не во всю дорогу. Как будто кулак злобного бога вре­зался в нее и отколол примерно две трети. Фейвор не стал останав­ливаться и что-то придумывать, он просто прибавил скорость. Он смотрел только вперед, как канатоходец; он не сводил глаз с врат. Никто его не тронул. Возможно, он был слишком мал или слишком быстр, или в проломе никто не сидел. Он понимал, что если посмо­трит вниз и увидит суставчатые ноги, то погибнет.

Он просто бежал вперед, легкие горели, ноги слабели. Он пытал­ся вспомнить какую-нибудь молитву, но ничего не приходило в го­лову, он хотел думать о доме, но не получалось.

И это длилось очень долго.

Но он все же пересек разбитый участок дороги и почти сразу оказался у врат. Вверх вел наклонный въезд, гладкий, словно стекло. От него веяло древностью. Такой неясный запах свойственен старым книгам и кладбищам.

Фейвор заглянул в арку.

«Ну? И зачем ты пришел? Чтобы войти сюда, правда?» — спросил он сам себя.

— Давай, разведчик, — сказал он вслух, — иди уже.

И заставил себя пройти. На стенах виднелись надписи, кое-где искрились черные драгоценные камни, идеально отполированные и похожие на жучиные глаза.

В десяти шагах от входа стало темно. Он замер, почти невольно, и его воображение немедленно подсказало ему много возможностей: пауки и их сети, и невидимые руки, и безымянные ужасы, ожидающие за последней вспышкой света, твари старше самого человечества...

Он остановился и попытался отдышаться, нагнувшись. Глаза на­чали привыкать к темноте.

Пещера оказалась огромной. Она высилась над головой, как десять соборов сразу, стены покрывала резьба, и, кажется, они даже имели цвет. А в глубине виднелся свет, похожий на мерцание гнилушек в лесу в Эднакрэгах. Такое свечение лучше всего видно краем глаза.

Фейвор заставил себя помолиться и двинулся вперед. Чувство долга оказалось на самую малость сильнее ужаса. Он делал шаг за шагом. Свечение стало ярче, ненамного, но оно обрело форму и по­зволило прикинуть расстояние до него. Фейвор с трудом сделал еще десять шагов, думая, не идет ли прямиком в пасть дракона. Лицо покрывал холодный пот, в животе что-то бурлило. Еще десять шагов. Тишина вокруг была старше человечества, зал выше истории, тьма глубже греха.

Ему захотелось закричать или запеть. Но он был разведчиком и поэтому двигался тихо, поближе к левой стене, держа арбалет на­готове, переводя прицел вместе со взглядом. Чувство долга все же было сильнее страха.

Или со страхом он просто смирился.

Еще десять шагов.

Сердце забилось очень быстро. Очень, очень быстро.

Впереди было... что-то.

Оно походило на завесу из звездного света. Было трудно оценить расстояние, но в центре виднелся небольшой столп, похожий на зуб великана. На... на...

Фейвор чуть не врезался в него.

Столп в стеклянном полу доходил ему примерно до пояса, а на нем лежала плоская табличка. За ним темнело ночное небо без звезд — глубокая иссиня-черная бездна.

Он положил руку на табличку и нащупал замочную скважину.

— Твою мать, — сказал он.

Он повернулся и вдруг понял, как глубоко успел зайти в пещеру. Вход в нее горел вдалеке, как устье печи, как раскаленный добела глаз. Он повернулся и пошел назад как можно скорее.

Длинная Лапища подъехал к пролому и пожал руку Криакс. Она уже сидела в седле.

— Плохо? — спросил он.

Она молча пожала плечами.

Безголовый уже осматривал брешь. Остальные тоже подъезжали, строились в ряд, спешивались. Пехотинцы немедленно развернулись к краям дороги. Каждый лучник положил на тетиву по стреле, а еще пять заткнул за пояс.

— Жарко, как в заднице, — сказал кто-то.

Лошади в ужасе закатывали глаза, но повозки все же подъехали.

— Напоите лошадей, — приказал Длинная Лапища.

Мортирмир спешился и подошел к краю.

— Сэр Роберт? — спросил он.

Длинная Лапища не сразу понял, что это он — сэр Роберт.

— Чего?

— С вашего позволения, — сказал Мортирмир, — я хотел бы очи­стить местность от этих... существ.

Длинная Лапища, который только что увидел первую многонож­ку, скривился.

— Мне нужно знать как?

Мортирмир приподнял брови.

— Нет.

— Сможешь сделать мост? — спросил Длинная Лапища у Безго­лового.

— Нет. Но с помощью Моргана смогу сделать съезд с одной и дру­гой стороны.

— Тогда нам нужно задержать тварей на... двадцать часов, — при­кинул Длинная Лапища.

Безголовый смотрел на песок.

— Если бы я объяснил, что двигать, ты бы мог сдвинуть большие камни?

Мортирмиру на мгновение вспомнился день, когда он возвел не­проницаемую для непогоды крышу над большим амфитеатром в Ливиаполисе.

— Да.

— Ну, тогда убери этих мерзких жуков, а я изучу песок. Может быть, под ним остался какой-то фундамент. Иначе мне понадобится десять дней времени и целый лес.

— А как насчет ледяного моста Мэг? — спросил Длинная Лапища.

— Лед тает, — объяснил Мортирмир, как будто говорил с идиотом.

— И то верно. — Длинная Лапища нахмурился. — Магистр, убе­рите жуков, и мы посмотрим, что придумает Безголовый.

Мортирмир отошел в сторону, не сказав ни слова. Он долго стоял неподвижно, как статуя, а потом один раз кивнул.

— Erue те circumdantibus те^[5]. — произнес он.

Что-то зашевелилось глубоко в песке в центре бреши, а затем мелкая рябь — будто камешек бросили в стоячую воду — побежала по песчаной равнине в обе стороны. Волна отдалялась, пока не скры­лась из виду. Мортирмир отряхнул руки, как человек, проделавший огромную работу.

Далеко на равнине раскрылся водоворот челюстей и ног, начался безумный хаос. Десятки, если не сотни комков дерущихся тварей вылезли на поверхность. Они рвали друг друга, но... на расстоянии почти в тысячу шагов. Постепенно поднятая ими пыль скрыла их из глаз. Люди начали креститься.

Мортирмир достал из сумочки на поясе камешек и бросил в пе­сок. Приподнял бровь.

— Внизу нет ничего живого. Ну, строго говоря, возможно, там мог остаться кто-то могущественнее меня. Или некто, чье представление о жизни находится за пределами моего восприятия.

— Не передать, какую уверенность вы в меня вселяете, магистр. — сказал Безголовый, но все же слез по развалинам дороги и вышел на песок.

Ничего не случилось.

Далеко — так далеко, что это было почти незаметно, — сотни из­вивающихся тварей терзали друг друга за облаками пыли.

— Дрянь какая, — выплюнул лучник.

Безголовый шел через брешь, проверяя песок перед собой древ­ком копья. Криакс окликнула его и показала место, куда она упала. Он пометил его оранжевым флажком и пошел вдоль края, устанав­ливая новые флажки, маленькие кусочки раскрашенного холста, которые обычно использовались для разметки дистанции на стрель­бах. Ткнул в песок в очередной раз и нащупал огромный каменный блок, ткнул еще и отшатнулся.

— Мертвая тварь. Мерзость.

— Ага. — Морган рассеянно кивнул. — Я убил несколько штук.

Безголовый поднялся наверх, а воины зеленого отряда стояли, обливаясь потом, и смотрели, как вдалеке все больше и больше тва­рей борются друг с другом за мертвую плоть, оставаясь вне досягае­мости выстрела из лука.

— Сколько там сил у тебя в запасе? — спросил Безголовый у Мортирмира.

— Больше, чем ты можешь себе представить, — ответил тот.

Безголовый закатил глаза.

— Ну и отлично. Слева фундамент остался цел. Мне нужно, что­бы ты взял большие камни, которые я пометил синим, и аккуратно, один к другому, положил на фундамент. И жуков своих дохлых убе­ри оттуда. И песок.

Мортирмир кивнул и взмахнул рукой.

Дохлый жук взлетел — все его две тонны — и помчался, как вы­пущенный из требушета снаряд, в хаос драки насекомых. Лучники радостно заворчали и даже захлопали в ладоши, и Мортирмир по­краснел от удовольствия.

— Да ну, ничего... — начал он, но тут же осекся. Он снова взмахнул рукой, как будто загребая ладонью воздух, и песок пришел в движе­ние. Сначала он просто шевелился, но через несколько минут остат­ки старого фундамента и проломы в центре были расчищены, как будто кто-то раскопал древние руины.

Безголовый подсказывал магистру, ухмыляясь при виде его успехов.

— Мастер Мортирмир, когда все это закончится, мы с тобой смо­жем много чего построить.

Мортирмир остановился, будто впервые увидел Безголового.

— Очень этого хочу, — признался он. — Я устал уничтожать все вокруг. Герметическое искусство предназначено не только для войны.

— Мы хотим построить дворец, — сказал Безголовый, — такой, какого ни один из миров еще не видал.

Длинная Лапища позвал двух женщин, у которых были самые быстрые лошади, и послал их за войском.

— Скажите, что тут только один ряд сможет пройти, — велел он.

Как только была расчищена и уложена линия массивных блоков, Длинная Лапища приказал своей колонне идти дальше. Фургоны оставили с Безголовым и его плотниками, которые уже прилажива­ли перила и собирали маленькую катапульту.

— Мы хотим пойти первыми. — сказала Криакс Длинной Лапи­ще, — и найти Фейвора.

— Вода есть? Ну, хорошо. Веди.

Вардариоты Криакс прошли по сложенным камням, перебрались на другую сторону и двинулись вперед. За ними последовали осталь­ные разведчики. Уа’Хэ несколько иронично отсалютовал Длинной Лапище, а потом и сам Длинная Лапища поехал дальше. За ним шли пехотинцы, оруженосцы и лучники зеленого отряда. Охранять ра­боты осталось с полдюжины копий.

— А если их не хватит? — спросила Криакс у Длинной Лапищи.

— Один Мортирмир стоит целой армии. — ухмыльнулся тот. Разведчики поскакали галопом, за ними — заводные лошади.

Четыре часа спустя Мортирмир с императором стояли у пьеде­стала с табличкой вторых врат. Танкреда прикрывала одни врата, магистр Петрарка — другие, а дюжина магистров похуже вели вой­ско по дороге.

Погибло немыслимое количество тварей.

— Пятнадцать часов на проход, — сказал Майкл. — Если все пой­дет хорошо, никто не перевернет телегу...

— Безголовый строит второй ряд переправы, — сообщил сэр Ми­нус. — Сью говорит, что пройдет вместе с обозом.

— Тут негде разбить лагерь и нет воды, — твердо сказал импера­тор. — Надо пройти. Но, если на другой стороне нас ждет армия, нам конец. Я признаю это. Этого я рассчитать не мог. Я думал... черт, я думал, нам придется драться сразу за вратами.

— А мы застряли на дороге среди врагов, на ужасной жаре и без воды. — Майкл нахмурился. — Если бы мы могли всех отозвать и проверить все врата...

— Если бы у меня было достаточно миров и времени, то да, — сказал император. — Только у нас нет времени. У нас тут две тыся­чи человек и столько магии, что можно сровнять с землей целый город. Поэтому открываем врата и положимся на удачу.

— Или на волю Божью, — добавил отец Антонио, который принес сообщение от Изюминки и остался, чтобы увидеть врата.

— Эх, святой отец, сейчас я бы с удовольствием на нее положил­ся, — улыбнулся Габриэль.

Том Лаклан кусал ноготь большого пальца. Отец Антонио поднял бровь, глядя на Мортирмира, и спросил:

— А почему здесь нет зеленой магии?

— Магистр Гармодий считает... — начал Мортирмир и замолчал ненадолго. — Не знаю, на самом деле. Полагаю, что есть некоторая связь между миром и родным для него видом силы... Наверное, здесь есть своя, местная магия, и, приложи мы немного усилий и потрать немного времени, мы бы ее нашли.

Отец Антонио кивнул.

— Давай уже, начинай, — сказал Том Лаклан Габриэлю. — Это наше самое главное дело, нет времени осторожничать.

— Так и знал, что ты это скажешь, — заметил Майкл.

— Ну да, а как еще?

— Верно. Строй для врат, — приказал Габриэль.

Малый отряд подошел к вратам. Копья сверкали в холодной тьме, а доспехи приобрели потусторонний оттенок, словно люди в зер­кально блестящей броне были призраками, духами самих себя. Ору­женосцы шли за своими рыцарями, а за ними — вооруженные пажи. Позади Филипа де Бозе прикрывал спину оруженосцу худощавый, изящный паж в красивых доспехах.

— Обратите внимание, что врата одинаковой ширины, — прого­ворил Морган.

— Поднять щит, — приказал Габриэль и снова посмотрел на Кап­ли: — Что ты хотел мне сказать еще у предыдущих врат?

Калли смотрел на стрелу.

— Видел витраж? Где старик Аэций уже святой?

— Конечно, — сказал Габриэль. Он смотрел, как возятся люди, не понимал, почему паж де Бозе не знает своего места в строю, откуда у него такие великолепные доспехи, подсчитывал потерянные часы, думал о Бланш и...

— Вот только, капитан, у него лицо было коричневое на всех картинках до битвы?

— Да, Калли, — сказал Габриэль. Он не понимал, к чему клонит его лучник, но Калли заслужил право нервно болтать.

— Ну ладно, как-то я все петляю, капитан. Давай к делу. Там, где бой, лицо у него желтое, золотое даже. Вот.

У Габриэля перехватило дыхание.

— Ты уверен?

— Думал, тебе стоит знать, — немного самодовольно ответил Калли.

«Попомните мои слова».

Габриэль дернулся, волосы на загривке встали дыбом. Он огля­делся, успокаиваясь, сделал три вдоха, чтобы сосредоточиться, и во­шел в свой Дворец.

Он поднял золотой щит и надел золотой баклер на руку. Сделал паузу и подмигнул Пруденции.

— Для этого ты и родился, — повторила она.

— Может, перестанешь так говорить, — сказал он.

Щит Мортирмира прикрывал собой весь строй. Позади герцогиня Вениканская вела пугал, их длинные копья сияли в звездном свете. Люди почти заполнили большую пещеру и стояли очень плотно.

Габриэль ждал целую минуту. Сэр Майкл даже предположил, что император мог передумать.

— Мне нужно отлить, — буркнул Калли, и вокруг засмеялись.

— Готовы? — крикнул Габриэль, и его голос, приглушенный гер­метическими щитами, эхом отразился от далекого потолка.

Он принял ответное рычание за согласие.

Табличка имела восемь положений и четыре строки. Он сверил­ся с маршрутом из памяти Аль-Рашиди в двадцатый раз и повернул ключ снизу вверх. Занавес упал мгновенно.

Сердце Габриэля билось так быстро, что ему показалось, что он сейчас умрет.

Впереди были звезды. Их скрывало заклинание врат, но теперь они заполнили небо. Миллионы звезд, куда более ярких, чем обыч­но, и могучая комета горели в ночном небе.

Пахло травой и чем-то вроде корицы. Или базилика. Было про­хладно и хорошо.

Император простоял так, наверное, три мгновения, прежде чем нордиканцы подбежали и окружили его, И тогда вся шеренга сдела­ла десять шагов вперед.

Они стояли на склоне холма в свете звезд, в окружении папорот­ников, которые пахли корицей и поднимались выше всадника. Врата позади них выглядели как два огромных пилона из слоновой кости... без единого соединения, очень красивые, цвета старой луны.

Послышались разные звуки: крик, еще один, потом стрекот, вро­де как у кузнечиков, но тоном выше, и гудение.

Люди примяли папоротники, несмотря на их размер, и двинулись дальше, выстроившись привычным пустым квадратом. Из врат вы­ходили следующие. Холм был высоким, круглым и безлесным, если не считать папоротников, у подножия протекал ручей, глубокий и широкий, а через него был перекинут мостик из такой же слоновой кости, как и врата.

Квадрат рос, пока в нем не оказалось целых три тысячи человек. Габриэль стоял в центре, глотая ночной воздух.

— Как далеко до следующих врат? — спросил Плохиш Том.

— Двадцать четыре имперские мили, — сказал император.

— Хорошо, что не четыре тысячи, — усмехнулся Том.

Взгляд Габриэля был неразличим в звездном свете.

Подъехал Майкл вместе с Тоби:

— Ставим здесь лагерь?

— Как только Морган проверит воду, — ответил император. — Господа, вы вообще представляли, с чем мы можем столкнуться? Ядовитый воздух? Полное отсутствие воздуха?

— Бог хранит нас от зла, — пробормотал Майкл. — Но да, я об этом думал.

— Хорошо, — сказал Габриэль. — Нужно быть готовым ко всему. В любой миг.

Мортирмир в полном доспехе даже не казался нелепым. Если честно, в звездном свете он выглядел как молодой бог.

— Абсурд, — отрезал он. — Нелогично. Если бы атмосфера была непригодна для дыхания, никто бы никогда не пришел сюда. А сюда заходили люди, иначе кто бы нарисовал карту? Что и требовалось доказать.

— Сразу видно мага, — рассмеялся Деркенсан, а Майкл вздрогнул. В квадрат въехала пара фургонов, и Майкл поскакал передать Безголовому известия о лагере.

— Я не вижу дров, — сказал Том.

— Мы можем сжечь телеги, в которых больше нет припасов, — предложил Габриэль.

— На все-то у тебя есть ответ. А лично я хочу подраться как сле­дует. И скучаю по Изюминке. Скучаю... Почему мы не можем идти все вместе?

Габриэль осадил Ателия и оказался вровень с горцем.

— Потому что, если я облажаюсь, все, кто идет впереди, умрут. И кто-то должен быть наготове, чтобы продолжить. Сейчас это Изюминка.

— А, — сказал Том. Кажется, он впервые не нашел слов.

— Выведи пугал вперед, — велел Габриэль. — И возьми Ариосто.

— Заметил, что звезды почти не двигаются? — спросил Мортир­мир Плохиша Тома.

Горец поднял бровь.

— Да вроде как нет.

Мортирмир смотрел на небо.

— Все врата должны открываться в разное время, — медленно произнес он. — Астрономическое время? Герметическое? Томас, я даже не заглядывал в эфир в последнем месте. Ну так, одним глаз­ком. Но это разные миры.

— Да, мне говорили. — Том улыбнулся.

Мортирмир его не слушал, он вообще редко слушал людей.

— Дэн Фейвор смотрел на врата примерно семь часов назад. Тут была ночь. И тут до сих пор ночь, никаких признаков рассвета.

Габриэль появился из освещенного свечами красного шатра в лет­ном костюме. Насколько хватало глаз, везде стояли шатры: для офицеров, ремесленников и поваров. Мужчины, независимо от сво­его положения в обществе, спали на земле, мягкой, немного рыхлой и пахнущей пряностями, но в странном свете выглядевшей доволь­но приятно.

— Ты полетишь в темноте, — сказал Том Лаклан. — В чужих ми­рах, посреди ада, где наверняка живут черти, ты собрался полетать.

— Да, — ухмыльнулся Габриэль.

— Ты с ума сбрендил, — ласково сказал Том. — Вот бы и мне такого зверька. Мы бы помчались куда глаза глядят и нашли бы себе неприятностей.

Габриэль рассмеялся так громко, что пошатнулся и схватился за плечо удивленного магистра.

— Том, мы прошли маршем через ад. Тебе точно нужны какие-то еще неприятности и приключения?

— А и правда. — Том тоже рассмеялся.

— Майкл собирается спать. Том, ты за главного. — Габриэль хлоп­нул горца по руке.

— Ладно уж, — усмехнулся Том, — сделаю все, что смогу.

Габриэль взобрался на Ариосто, уже утомленный за день в седле. Он знал, что где-то в двух мирах тому назад едва ли наступил вечер. Но у него в голове уже была полночь.

«Люблю тебя!»

«И я тебя люблю, братик».

«Пахнет смешно. Все странное. Воздух странный».

«Дай мне полчаса».

«Нет! Полетели!»

Ариосто подпрыгнул в воздух. Склон холма был достаточно крут, чтобы дать ему возможность взлететь, и вот он уже оказался в вос­ходящем воздушном потоке, и его крылья, почти невидимые в яр­ком звездном свете, радужно мерцали. Он ерошил управляющие перья.

«Выше, — приказал Габриэль. — Я хочу посмотреть».

Они поднялись. Когда стало холодно — так, как дома на опреде­ленной высоте, Габриэль сосредоточился и воспроизвел первые так­ты заклинания Аль-Рашиди против одайн. Они нужны были, чтобы найти и отметить врага, а Габриэль сделал из них отдельное закли­нание — чтобы увидеть все, что можно увидеть. Получалось плохо, неуклюже, как будто он только что выучил это заклинание или ему не хватало сил — а их хватало.

Заклинание либо не сработало, либо ничего не нашло. Тогда он сделал то, чему научил его Мортирмир, — он искал молчаливые таланты, ловя движение в токах силы.

Он впервые взглянул в эфирное пространство этого мира, и его поразили пустота и отсутствие цвета.

За железными воротами все было темно-коричневым. Он осторож­но приоткрыл ворота и выглянул: коричневый был везде, распределен почти равномерно. Золотые прожилки силы встречались очень редко.

Габриэль вынырнул в иную реальность. Пока он колдовал, Арио­сто поднимался, и теперь он ничего не видел, кроме звезд над голо­вой и нескольких костров внизу, очень далеко. Они походили на огоньки свечей.

Он направил Ариосто вниз.

«Осторожнее, друг. Я не знаю».

Габриэль остановился на высоте где-то в тысячу футов. Он видел границу между водой, лесом и вроде бы открытым полем. Он раз­личал реку под лагерем и мост из костей.

Ниже.

Он опускался, пока не увидел дорогу, продолжающуюся за мо­стом, и полетел вдоль нее. Минуту или около того она была ясно различима, затем исчезла, а потом снова появилась — в виде широ­кой тропы или колеи.

Ниже.

«Еще спустимся, и могли бы уже ногами идти», — пожаловался Ариосто, но послушно снизился еще на сто футов, и они бесшумно скользили в зарослях высоких папоротников, а потом оказались на открытой местности. Увидели холм, такой же высокий, как тот, на ко­тором был построен их лагерь, а затем еще один ручей и еще один мост.

Виднелось ли справа слабое пятно цвета? Габриэль полетел даль­ше вдоль тропы, миновал три ручья, поднялся к насыпи и вдруг увидел дорогу. Такую же, как сквозь мир многоножек, ровную, хо­рошо мощенную.

Габриэль опустил Ариосто почти к поверхности дороги и пронес­ся вдоль нее, а потом начал с трудом набирать высоту.

«Тут воздух тяжелый».

Габриэль не очень понимал, что зверь имеет в виду, но отсутствие силы его беспокоило. Они поднялись достаточно высоко, чтобы Га­бриэль решил, что видит рассвет: слабый, очень слабый отблеск розового в бесконечном звездном свете.

А еще он разглядел конец дороги, еще одну пару пилонов из ко­сти, похожих на огромные бивни умброта, возвышающиеся над...

Он видел яркий свет и что-то еще...

Он повернулся. Врата были открыты. Открыты.

Он накренился, пытаясь увидеть все вокруг одновременно, пы­таясь найти врага. Он пролетел еще немного и заметил, как врата пропадают, если зайти к ним сбоку, пока не исчезают совсем. В ре­альности они были плоскими.

Он с невероятным усилием создал очень простое заклинание, получив способность видеть тепло. Врата горели, как солнце, и он не мог смотреть на них, заклинание отражалось от огромных папо­ротников, и он увидел, что врата были пусты. Ничто не могло прой­ти сквозь них. Точнее, ничто, что он мог бы увидеть.

Он снова развернул Ариосто.

«Ничего там нет, — сказал грифон. — Ничего съедобного так точно. А вот теперь справа что-то есть. Стадо».

«Где?» — подумал Габриэль.

«Там. — Ариосто слегка повернулся: — Это кто?»

Смутные пятна тепла походили на оленей или лошадей. Это по­чему-то успокаивало. И они были более чем в миле от дороги.

«Это не для нас», — объяснил Габриэль.

Ариосто сильно взмахнул крыльями, и они снова понеслись вдоль дороги. Насыпи уже не было.

«Что-то пыталось разрушить дорогу», — подумал Габриэль.

Наконец наступил рассвет, самый долгий и самый медленный рассвет в их жизни. Габриэль встал с походной кровати, оставив Бланш спать. Взял предложенную чашку кахве из рук Никодима, задернул полог и потянулся.

— Правда странно? Мы прошли через ад, чтобы спасти мир, а по­том легли спать. Как будто просто отработали день на ферме.

— Да, ваше величество, — загадочно улыбнулся Никодим.

— Держу пари, ты это всем парням говоришь, — сказал Габриэль.

Никодим снова наполнил его чашку.

— Нет, ваше величество.

Габриэль вздохнул.

— У меня есть для вас сообщения. А сэр Роберт всю ночь был с зеленым отрядом. Он просит принять его лично.

— Сначала сэр Роберт, — решил Габриэль.

Длинная Лапища застал императора голым — тот умывался. Макгилли и Вудсток раскладывали его боевую одежду.

— Доброе утро, сэр, — сказал Длинная Лапища. Глупых титулов вроде «величества» Длинная Лапища не переваривал, как и боль­шинство ветеранов-наемников. Они так никогда не говорили.

— Я жив, а на лагерь не напали, так что все в порядке, как я по­нимаю? — улыбнулся Габриэль.

Длинная Лапища протянул ему нечто, на поверку оказавшееся комком земли и мха.

— Земля наша, — сказал он. — Мы ходили патрулем до самых врат. Они открыты, там все в порядке. Но... на другой стороне сала­мандры.

Габриэль как раз мыл под мышками и застыл, обдумывая услы­шанное.

— А.

— Я прямо насквозь посмотрел, капитан. Они там, лагерем стоят. Там холодно. Стражи нет. Я как есть говорю. Наверняка они соби­раются пройти.

Взгляд Габриэля стал жестким.

— Пятнадцать миль или около того, — продолжал Длинная Ла­пища. — Мы могли бы остановить их прямо у врат.

— Нет, — отрезал император. — Дай полотенце, — сказал он Макгилли, а потом снова посмотрел на Длинную Лапищу: — Нет уж, пусть проходят. Врата должны быть нашими. Надо перебить их, а потом двигаться дальше, а не застревать в долгой изматывающей войне на узком фронте. Много их?

— Да мне откуда знать? Честно, капитан, я только заглянул и сра­зу свалил оттуда.

— Хорошо. Рубашку.

Макгилли протянул ему рубашку.

— Молодец, Лапища. Сколько у нас войска будет к утру?

— Весь малый отряд, конечно. Все пугала. Дю Корс завтракает сна­ружи, его люди пока идут. Ну и денек. — Длинная Лапища зевнул.

Габриэль надел брэ.

— И начинается такой же. Иди, поспи.

— Теперь там граф Зак патрулирует, — сказал Длинная Лапища, кое-как отсалютовал и вышел. Вместо него появился Мортирмир и передал Габриэлю сообщения:

— Читай.

Габриэль прочитал и закрыл глаза.

— Вот черт.

Бланш уже проснулась и высунулась из-за полога, испуганная его тоном.

— Что случилось?

Габриэль медленно глубоко дышал.

— Эш каким-то образом оказался у Лиссен Карак первым.. Напал на наши чудесные окопы и уже захватил город. И... всех рабочих. — Он посмотрел на Бланш: — Все рабочие одержимы волей. Это зна­чит, что Эш заключил с ней союз. Хуже было бы, только если бы он взял врата. Мирам мертва.

Его трясло. Бланш спустила ноги с кровати, подошла к мужу и поцеловала его.

— Дерьмо можно отстирать. Что бы Эш ни испортил, мы это ис­правим.

— Точно, — улыбнулся Мортирмир. — Ваши слова да Богу в уши, миледи. Мы столько всего прекрасного построим.

— Заклинание дракона не подействовало на волю, — сказал Га­бриэль.

— Позволь мне предположить... — начал Мортирмир.

Прежнее чувство юмора на мгновение вернулось к Габриэлю.

— Позволь мне тебя остановить?

Императоры должны быть стойкими.

Мортирмир не обратил на него внимания.

— Эта война за врата. За... за что бы они ни боролись, — он взмах­нул руками, — это было очень давно, очень. Кто-то построил сеть герметических врат. Деркенсан прозвал ее Небесной дорогой, и мне нравится. Не очень точно, но все-таки. Эта Небесная дорога нужна была для объединения всех герметических рас. Но вместо этого она стала путем войны. Они все... — он посмотрел за дверь, — они как фехтовальщики-соперники, которые очень хорошо знают друг друга. У них есть всякие уловки, но им известен стиль друг друга. Ты на­учил меня этому, Габриэль.

Габриэль читал другие письма. Даже в момент ужасной беды его забавляло, что он получил сообщение от Алкея, который вел остат­ки имперской армии через Зеленые холмы. Сначала птица принесла это письмо в Арле, потом гонец верхом проехал через ад, чтобы до­ставить послание в армейский лагерь в мире, который его люди прозвали Арденом.

— Да, — сказал Габриэль.

— Заклинание дракона, как мы его называем, слишком сложное. Оно выстроено на множестве довольно небрежных базовых закли­наний, это сочетание сотен мелких заклинаний, которые никак не соединить как следует, и мне...

— По делу что-то будет? — спросил Габриэль, читая очередные плохие новости, и велел Макгилли: — Позови сэра Майкла.

— Да! — расстроился Мортирмир. — Мы собираемся все это из­менить. Нам не нужно запоминать великие заклинания, зазубривая их составляющие, придуманные ирками и Стражами, которые мыс­лят совсем не так, как мы. Мы можем стереть это все и написать новые заклинания. Но именно потому, что никто этого не делает, можно выучить все реакции и использовать старые.

— Ну да, понял тебя. Но прямо сейчас мне нужно сразиться с ар­мией из иного мира в третьем мире, и я уже примерно на два дня опаздываю спасти свой собственный. Но если ты прав, — он посмо­трел в слегка безумные глаза Мортирмира, — если ты прав, Морган, то мы действительно чудовища, и драконы правильно делают, что нас боятся.

Морган рассмеялся.

— И вообще-то они правы. Знаешь, почему я использовал гро­моздкое заклинание Аль-Рашиди?

— Потому что знал, что оно сработает? — предположил Габриэль.

— Нет, — самодовольно ответил Морган. — Потому что я берегу серьезные вещи для настоящего боя.

Юный магистр чуть не подпрыгивал от волнения.

— А как у тебя с запасом сил? — спросил Габриэль. Вошел Майкл в армейском плаще поверх ночной сорочки.

— Ужасно, — признал Морган. — Здесь вообще нет силы. Все израсходовано.

— Израсходовано? Морган, ты уже говоришь непонятнее мастера Смита. Майкл, будем сражаться. Сегодня. Похоже, это армия сала­мандр. Очень быстры, горячи на ощупь, отлично обращаются с ору­жием.

Майкл вдруг улыбнулся.

— Значит, хотя бы одно из предсказаний Кронмира оказалось верным.

Габриэль взмахнул рукой, пока Анна натягивала рукав стеганой куртки на другую.

— Меня не интересуют планы наших противников прямо сейчас, независимо от того, насколько эти вопросы интересны с чисто ин­теллектуальной точки зрения. Меня волнует наш план. Мы вдруг начали от него отставать. За следующие врата придется сражаться, и пора выходить. Магии очень мало. Это будет просто драка.

— Все не так уж плохо, — сказал Мортирмир.

— Саламандры обладают серьезными талантами, — возразил им­ператор. — Взять, например, щиты.

Майкл уже держал в руке планшет.

— Порядок выступления?

Габриэль взглянул на набросок местности, который сделал Длин­ная Лапища.

— Я вчера видел этот холм. Там и дадим бой. Это будет скорее стычка, чем засада, и нам потребуется несколько часов, чтобы до­браться туда.

— А нельзя подраться поближе?

— Здесь жуткая почва, — сказал Габриэль. — Холм окружает тра­вянистая равнина, а в качестве травы выступают маленькие папо­ротники. Это страна для кавалеристов. Надо использовать рыцарей, вот я к чему.

Майкл кивнул, перерисовывая торопливый набросок на свой планшет.

— Наемники, дю Корс, пугала? — спросил он. — И попросить Изюминку послать вперед графа Симона.

— Нет, — возразил Габриэль. — Приведи Пайама и его мамлюков, если получится.

— Пять тысяч тяжелых всадников, — улыбнулся Майкл.

— С луками, — сказал Габриэль. — Наказание должно соответ­ствовать преступлению.

Странный долгий рассвет продолжался, и отряд шагал в розовом свете. Они вышли из леса огромных папоротников или похожих на папоротник растений к холмистой равнине, поросшей пахнущей базиликом «травой», похожей на укроп. Еще там местами росло что-то, что выглядело как фенхель и пахло корицей.

Фрэнсис Эткорт стоял с графом Заком и объяснял передовым отрядам, куда идти. Веки у Зака набрякли, и он казался сердитым, как кошка, которую неправильно погладили. Плохиш Том предпо­чел не задирать его. Наемники пошли направо, через странную гу­стую траву, и вверх, на главный холм. Мортирмир уже стоял навер­ху с императором и штабом, императорский штандарт трепетал на порывистом ветру. Двести нордиканцев спали в траве.

Император изучал поле битвы вместе с цезарем Георгием Комнином. Полевая кузница, которую растопили привезенными из Арле дровами, весело пыхтела за штандартом. Три харндонских оружей­ника заклепывали латную юбку сэра Майкла, а Эдвард делал за­клепки из проволоки, и наковальня пела под молотом; Герцог оде­вался, а Анна Вудсток, уже надевшая доспех, учила Марси, одну из подмастерьев, варить кахве в маленьком медном горшке по-ифрикуански, как пили император и его офицеры, — погуще и с медом.

Макгилли и новый паж, Хэмуайз, очень-очень юный, чей-то млад­ший сын, облачали императора в летный костюм, а Тоби ел яблоко и раздавал им указания.

— Нет, Георгий, — говорил император. — Если они не захотят драться, мы их пропустим.

Анна Вудсток принесла поднос с маленькими роговыми чашеч­ками кахве и предложила всем. Мортирмир отхлебнул, расплылся в довольной улыбке и залпом допил остаток.

— Я думаю, ваше величество ошибается, — сказал цезарь и отпил кахве. — Мне кажется...

— Продолжайте, — поднял бровь Габриэль.

— Что, если они возьмут наши врата? — спросил Комнин. — За­чем рисковать?

— Времени мало. И я уверен, что Кларисса и ее превосходный хор скромных магов удержат врата, не говоря уж о коннетабле и гар­низоне.

Габриэль смотрел, как зеленый отряд и вардариоты идут дальше по равнине. Временами их выдавал блеск металла. Комнин поднял чашку, оглядел внутренний круг и пожал плечами.

— Это довольно рискованно, — осторожно сказал он.

— А что не рискованно? Я вас понимаю, но у нас просто нет вре­мени.

— Половина гарнизона Арле смешалась с алеманскими рыцарями. А королева Арле стоит примерно в шестидесяти футах отсюда. Про­шу прощения, никто другой не осмелился этого сказать.

Габриэль Мурьен громко заковыристо выругался, обернулся и посмотрел на свой отряд. Теперь он сразу увидел стройную фигу­ру в превосходных доспехах. Это была Кларисса де Сартрес, которая стояла рядом с Филипом де Бозе. Он стиснул зубы, исподлобья по­смотрел на Комнина и принужденно рассмеялся:

— Кажется, я и правда император. Раз уж подданные от меня что-то скрывают.

— Любой, у кого есть доспехи, хочет быть с нами. — Плохиш Том выпил свой кахве, — делать великие дела. И как их винить?

— А почему никто не хочет умереть в своей постели? — покачал головой Габриэль. — Ладно. Анна, передай королеве Арле чашку кахве, мои добрые пожелания и скажи, что она слишком высокая для пажа, а с такими доспехами вполне может быть рыцарем. Но мое решение остается прежним: если мы сможем избежать сражения путем маневра или переговоров, мы это сделаем.

Мортирмир опустился на колени и ковырял незнакомую траву столовым ножом. Все к нему привыкли и не обращали внимания. На мгновение он задумался, а затем направился туда, где лучники копали ямы в упругом дерне, а потные пажи расставляли колья, которые привезли обозом из Арле.

— Мы можем устроить засаду, — сказал Комнин.

— Я то же самое говорю, — добавил Том.

Император холодно поклонился подошедшей королеве Арле, ли­цо которой пылало, как медленно поднимающееся солнце.

— С точки зрения морали устроить засаду на армию из иного мира в третьем мире без предварительного предупреждения — это примерно то же самое, что напасть на незнакомца в переулке, убить его и забрать кошелек.

— Да, — согласился Том Лаклан. — И что?

Майкл, с которым все еще возились оружейники, захохотал.

— С каких пор ты стал таким совестливым?

— А вот стал! — огрызнулся Габриэль. — Это вы во всем виноваты. Мне приходится притворяться могущественным и благодетельным императором.

Не давая напряжению стать еще сильнее, подъехал на усталом пони Длинная Лапища, почтительно поклонился императору и по­казал на равнину.

— Началось. Они уже идут. Выслали разведчиков, дюжина на дороге, по пятьдесят с каждой стороны.

— Как сражаться с саламандрами? — спросил император.

— Они очень горячие и очень крепкие, но броня не лучше, чем у людей. У того, с кем мы дрались, доспехов не было. Очень быстрые, как я или даже быстрее. — Длинная Лапища говорил, не осознавая собственного высокомерия. Он был блестящим мастером фехтова­ния, настолько быстрым, что многие неплохие воины отказывались с ним тренироваться.

— Маги? — спросил Майкл. Герцог стоял рядом с ним на коленях и проделывал новые дырки в новом кожаном ремешке.

— Тот, с кем мы сражались, выпускал одну мощную молнию, ярко-красную, я таких раньше не видел. И так несколько раз. — Длинная Лапища виновато развел руками: — Про щиты ничего не знаю, но, наверное, были. А где Браун?

— С Изюминкой. — Габриэль подергал себя за бороду. — Сейчас они на дороге сюда.

— Регент Галле только что вышел на поле боя, — сказал Длинная Лапища. — Сэр Павало миновал врата и гонит своих мамлюков впе­ред. — Он огляделся, не обращая особого внимания, насколько высокопоставлена его публика. — Самое главное, что они умеют отра­щивать конечности.

— Очень быстры, трудно убить, нет металлической брони, и нужно обязательно добивать, — подытожил Габриэль. — Сообщите всем вой­скам. Пугал ставьте прямо здесь, на вершине. Они будут наковальней.

— Мы вроде не собирались сражаться, — насмешливо сказал Майкл.

— Гонца сюда, — велел Габриэль.

Через несколько мгновений появился имперский гонец. Импера­тор кивнул ей.

— По этой дороге движется армия саламандр. Я хочу начать с ни­ми переговоры.

Габриэль написал записку и передал ее гонцу. Та поклонилась, села на предоставленную ей лошадь, взяла длинную белую пику с бело-зеленым вымпелом и поскакала безоружной.

— Смелая, — сказал Габриэль.

— Чокнутая, — согласился Том. — Ты расстроишься, когда ее убьют и съедят?

— Да. Господи, как меня все сегодня поддерживают этим утром, это что-то.

Габриэль позволил себе долгий вздох облегчения, когда крошеч­ное облачко дорожной пыли показалось в розовом полумраке. По­сланница возвращалась. Она покраснела, плащ развевался за ней, как крылья.

Она спрыгнула с коня и опустилась на одно колено. Уголек в ру­ках Адриана Голдсмита поспешно забегал, зарисовывая беспокойное животное.

— Ваша светлость, мы не сразу нашли... общий язык. — Она по­смотрела императору в глаза. — Они знают низкую архаику, но от­казываются говорить на ней. Называют ее языком рабов.

Габриэль приподнял бровь, а потом покачал головой.

— Несмотря ни на что, ты совершила великое дело.

Она снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

— Ваше величество, я признаю, что была в ужасе. Но они оказа­лись очень вежливыми. Помогла древняя традиция зелено-белого знамени, одно из существ несет такое же.

Лицо Габриэля скривилось в пародии на улыбку.

— Значит, мы сможем встретиться и договориться?

— Нет, сир. Они строятся для сражения с вами. Их совет выра­зил удивление тем, что вы так быстро продвигаетесь, и удоволь­ствие от того, что они так скоро смогут участвовать в «состязании», как они выразились. Ваше величество, если честно, я едва их по­нимала. Все они говорят одновременно. Меня представили совету, но я не могла отличить советников от пехотинцев. Они могут быть любого роста: кто-то выше лорда Лаклана, а кто-то меньше сквай­ра Вудсток. Меня не оскорбили и не нападали на меня, но тот, кому меня представили, знает все о людях. — Она сделала паузу. — Когда мы сумели договориться, сир, он спросил, кто я: мясо для червей или раб.

— Приведи Мортирмира, — сказал Габриэль Майклу.

— Он лепит куличики из грязи вместе с лучниками, — усмехнул­ся Комнин, но отправил одного из своих людей за магистром.

— И? — спросил Габриэль.

— Когда они узнали, что я человек, они сказали, что я должна стать рабом ради своего же блага. Но они не сделали ничего дурно­го. — Она поклонилась.

Вперед вышла Сью. Она была в мужской кожаной куртке и шоссах из плотного шелка, но отнюдь не выглядела мужчиной. На бед­ре у нее, на поясе из золотых звеньев, висел тяжелый кинжал. Пой­мав взгляд императора, она остановилась, уперев руку в бок.

— Да, Сью?

— Капитан, эта трава убивает лошадей. Не позволяйте им есть. Лайла Кроуберри думает, что дым тоже вреден. Мы развели не­сколько костров для готовки и теперь копаем ямы поглубже. Но слой земли очень тонкий.

Габриэль выругался. Они долгие месяцы обсуждали, что люди будут есть, и рассказывали, как опасны могут быть чужие миры, но лошади, мулы, ослы и быки все равно продолжали опускать головы и жрать все, что видели...

— Сколько мы потеряли?

— Пятьдесят? Сто? Надо сказать всадникам, чтобы не давали лошадям есть.

Том Лаклан направился к коновязям, все оруженосцы и пажи в пределах слышимости — тоже. Подошел Мортирмир.

— Что там с вашими кострищами? — спросил он Сью.

— Пять дюймов земли, а дальше камни.

— Камни? — переспросил магистр.

— Ну, не совсем. Дерьмо всякое старое, черепица...

— Мы находимся в городе, — сказал Мортирмир. — Холм, на котором мы стоим, это просто груда щебня высотой в пятьсот футов, а то и больше. Земля здесь плоская. Вон та гора тоже когда-то была огромным городом, или дворцом, или гигантским храмом.

— Господи Иисусе, — пробормотал сэр Майкл.

— А что случилось? — спросила Сью.

— Не знаю. Тут нужно несколько поколений, чтобы все раскопать.

За следующие два часа подошел дю Корс и выстроил галлейских новобранцев слева от холма с округлой вершиной. Закончив, он поехал к императору и теперь стоял рядом с ним вместе с большин­ством рыцарей, входивших в неофициальный внутренний круг, а также с большинством магов.

Мортирмир проковырял в дерне несколько лунок и теперь ожив­ленно беседовал с астрологами. Было видно, как он делится с ними силой. Потом он подошел к императору.

— Мы будем сражаться почти без доступа к эфиру, — заявил он.

Император кивнул, наблюдая за противником. Они двигались по следующей линии холмов. Правое крыло все еще скрывалось в гу­стом папоротнике вдоль дороги, среди небольших холмов, похожих на пальцы на руке. Именно их он видел с воздуха в странной тем­ноте.

У вражеского строя были центр, правый и левый фланги. Не так уж иначе у них все устроено. Прямо напротив центральный враже­ский отряд стоял на холме: плотный строй казался чуть больше его собственного с учетом наемников и пугал. Они держали в руках флагштоки с вымпелами, какими-то радужными вспышками и даже одним скелетом. Разведчик сказал, что это скелет ирка.

Справа их обходил четкий клин, явно собираясь зайти с фланга. Император показал туда.

Плохиш Том уже сидел в седле:

— Приглашу-ка я их к нам на огонек.

— Остается надеяться, что Длинная Лапища умеет читать наши мысли, — сказал император.

Дю Корс тоже садился на лошадь.

— Просто скажи парням держаться. Это самый обычный древ­ний строй. Вон их резерв, вон фланги. Видите? Слева у них бардак какой-то, понятия не имею почему. Если бы дорога была получше, они бы выстроились точно так же, как справа, узким клином, посте­пенно расширяющимся, чтобы дать себе больше пространства для маневра. — Габриэль указывал на врагов белым жезлом, который ему подала Анна. — Видите?

— Разумеется, — самодовольно ответил дю Корс.

— Если мы сможем остановить первую атаку, они наши, — сказал Габриэль. — Ну, мне так кажется. — Он с тоской посмотрел на своего посыльного: — Это довольно расточительно, господа, но я настоя­тельно рекомендую прервать их атаку с использованием рыцарей, чтобы пехоте было проще. Все слышали, что сэр Роберт говорил о саламандрах. Магии у нас почти нет.

Он заметил Эдварда, который стоял в стороне и явно хотел что-то сказать.

— Да, Эдвард?

— Сир, мы можем в них стрелять, они в нашей досягаемости. — Эдвард поклонился.

— Со всем удовольствием. Постарайся разбить острие правого клина. — Он посмотрел на Комнина: — Если пушкарям немного повезет, я попрошу вас поскакать за ними и использовать луки. По­жертвуем расстоянием ради выигрыша времени. Они примерно так же быстры, как лошади. Считайте их кавалерией.

— Аве, император, — улыбнулся Комнин.

— Если заметите раненых саламандр, рубите им головы, — угрю­мо продолжил император. — Чему быть, того не миновать.

Сэр Майкл нахмурился. Габриэль прошел за дымящуюся кузни­цу. Ателию только что вбили новый гвоздь в подкову, а рядом ждал Ариосто. Грифон казался нездоровым, блестящие радужные перья потускнели, розово-лиловый язык вывалился изо рта, и Ариосто сидел сгорбившись, как огромная кошка, в низких папоротниках.

«Тебе жарко, дружок?»

«Тут нечем дышать. Не нравится это место. Хочу домой».

«Боюсь, сначала нам придется подраться с саламандрами, милый».

Грифон потянулся, и черные острые как бритва когти вонзились в глину.

«Сделаю все, что смогу. Страшно».

Габриэль погладил мягкие перья у него на голове, а потом хорошень­ко почесал Ариосто спину, особенно там, где перья сменялись мехом. Он отдал грифону часть своего запаса сил, и тот тут же воспрял духом.

«Отдыхай, милый. Я возьму лошадь».

«Не хочу тебя подводить, но падать с неба еще меньше хочу».

— Приготовь боевой доспех и Ателия, — велел Габриэль Анне Вудсток. — И побыстрее.

Подошел Мортирмир и спросил:

— Ты выходил здесь в эфир?

Габриэль кивнул, наблюдая за противником.

— Да. Очень скудный, как будто пятнами, и совсем не такой, как дома.

— У энергии нет цвета. Нет зеленого. Очень мало золота. — Мор­тирмир пожал плечами. — У нас будет только та сила, которую мы приберегли.

— Враг окажется в такой же ситуации, — сказал Габриэль с уве­ренностью, которой не чувствовал.

Мортирмир наблюдал за центральным отрядом врага.

— Вот тут большинство сильных заклинателей. Но они все уме­ют колдовать, все до единого. Это герметическая раса, как драконы. И я боюсь, что они лучше знают местность. Ну, герметическую.

Габриэль снова кивнул.

— Здесь есть один очень сильный цвет, — сказал Мортирмир.

Габриэль нахмурился. Вудсток отдавала приказы своему неболь­шому отряду. Хэмуайз принес корзинку с золотой броней, а Калли притащил другую. Калли расстелил свой плащ, и они начали рас­кладывать доспехи. Макгилли убрал летный шлем и удобную бри­гантину и заменил их золотой кирасой.

Центр вражеской армии быстро приближался, растекаясь по зем­ле, как волна в штормовом море. Фланги отставали.

— Это какой? — спросил Габриэль Мортирмира.

— Черный, — сказал Мортирмир.

Габриэль ощутил во рту вкус желчи.

— Сила есть сила, — пожал плечами Мортирмир.

Габриэль скривился, пока ему надевали поножи.

— Вообще-то нам известно о черном совсем другое.

— Я буду с твоим отрядом, — ответил Мортирмир, изобразил поклон и пошел к боевому коню.

Справа от него бабахали пушки Эдварда. Порывы ветра разноси­ли запах тухлых яиц. С левого фланга врага вспыхнула дюжина красных молний. Мортирмир убрал их, почти не расходуя сил.

Затем что-то мигнуло, и вселенная остановилась.

Руки Мортирмира взлетели вверх.

Габриэль обнаружил, что лежит на спине. Анна Вудсток лежала поперек него, а Макгилли стоял на коленях, держась за голову. Га­бриэль вздохнул, согнул ногу и поднялся. Мортирмир помог Анне слезть с него. По центру поля боя тянулась длинная полоса, обо­жженная дочерна; края светились красным, и даже зеленые папо­ротники местами тлели. Висел густой удушливый дым. Люди на холме кое-как поднимались на ноги.

Морган снова раскинул руки.

— Мне не помешала бы помощь, — пробормотал он.

Габриэль вошел в свой Дворец, чувствуя странный сухой воздух местного эфира. Отсюда казалось, что Мортирмир стоял на рав­нине, прикрытый огромным щитом, и сдерживал невероятных раз­меров заклинание, похожее на волну, готовую захлестнуть их всех. Весь запас силы пролился, как вода сквозь пальцы, когда он помог Мортирмиру, а потом поставил щит надо всей армией. А затем они, как два лесоруба, сбрасывающие с плеч бревно, вдвоем провели закли­нание врага дальше, над собой, и позволили ему рухнуть в низину за холмом, чуть в стороне от стоящего там обоза.

Габриэль оглянулся и увидел линию огня длиной в две мили. Мортирмир уже наносил ответный удар. Огненные шары слетали с его пальцев: десять, еще десять, а потом, почти мгновенно, еще десять. И снова.

Пушки опять выстрелили. Габриэль увидел, что ядра попали в змееподобных монстров на левом фланге и проделали в их рядах глубокие бреши.

— У них гораздо больше силы, — сказал Мортирмир. — Они про­сто пытаются нас измотать.

Центр вражеского строя приближался почти со скоростью бегу­щей лошади. Правый фланг, идущий прямо на дю Корса, только что выбрался из зарослей папоротника и лиан, окружавших дорогу. Пе­хота дю Корса оказалась ближе всего к тому месту, где все-таки взорвалось вражеское заклинание; ряды алебардистов и арбалетчи­ков менялись местами, знамена над ними дрожали. Им явно было не по себе, и Габриэль беспокоился.

Прямо напротив него...

Целый лес красно-розовых молний потянулся к его копей­щикам.

Он увел молнии в землю размашистым заклинанием, а три шту­ки сумел перенаправить обратно в саламандр. Они летели с неверо­ятной скоростью, и его контратака оказалась слишком быстрой или слишком неожиданной, чтобы отразить ее, молнии разорвались в двухстах шагах, и наступающая вражеская волна раскололась.

Герцогиня Вениканская в своих великолепных доспехах вышла из рядов пугал.

— Несутся как бешеные собаки! — взревела она. — Стоять на­смерть!

Огненные шары Моргана двигались неспешно, примерно как стре­лы. Габриэль знал, что первая их волна представляла собой просто иллюзии, почти не требующие энергии, и не обманула противников, но вот со второй волной они почему-то не справились, отразив всего четыре шара из десяти. Остальные лопнули, затянув армию пеленой густого липкого дыма с запахом горящего битума и обугленного му­скатного ореха. Но, кажется, никакого вреда они не причинили.

— Они невосприимчивы к огню, — сказал Мортирмир. — Черт.

Внизу, в низине между холмами, схоларии Комнина неслись впе­ред, на беспорядочный левый фланг врага, который сумел уже обой­ти Габриэля справа. Красная молния вышибла дюжину всадников из седел, а потом полетел первый залп стрел, а за ним и второй — схоларии стреляли на скаку. Саламандры были застигнуты врас­плох. Кто-то бросился навстречу всадникам, кого-то стащили с ло­шади и убили, но через несколько мгновений кони уже сами топта­ли чудовищ.

Запела труба, схоларии развернулись и снова выстрелили.

В центре враг остановился шагах в двухстах от пугал и значи­тельно ниже их.

— Вы уже умерли и побывали в аду, — кричала герцогиня, — вам нечего бояться!

А вот Габриэлю было чего бояться. Саламандры оценили свои потери и сомкнули ряды. У них были щиты, копья или мечи, и они размахивали ими, освещенные странным розовым светом. Низкий стон пронесся по их рядам слева направо, как будто был точно рас­считан. Люди крестились.

Габриэль успел заметить, что у многих саламандр были белые или серые доспехи, вопреки рассказам. Из рядов врага выступила саламандра с огромной белой раковиной, подняла ее и подула, из­влекая хриплый звук. Тысяча красных молний вылетела одновре­менно, плотным залпом, который должен был сокрушить их щиты. И он это сделал. Щит Мортирмира лопнул, разлетевшись в клочья, а в щите Габриэля появилась дыра размером с шатер. От этого за­клинания погибло не меньше двух сотен пугал.

Но строй не дрогнул. Одноглазые мужчины и женщины шагали вперед, закрывая бреши, оставшиеся на месте обгоревших мертвецов.

— Сомкнуть ряды! — кричали офицеры, и строй пик остался по-прежнему плотным.

Снова зазвучал хриплый рог. Габриэль влил накопленную силу в щиты, бледная копия первого заклинания застыла в новом, как будто ковер защиты ткали в реальном времени. Но на этот раз он работал вместе с Мортирмиром, а также с обоими астрологами и всеми остальными заклинателями на вершине холма.

Залп, опять же, был прекрасно скоординирован. Щиты держа­лись. В основном. Но Габриэль тратил силу налево и направо, с безумной скоростью, и никак не мог преобразовать сырую энергию, чтобы восполнить запасы.

Схоларии Комнина сделали еще один выстрел и поскакали назад, обнажив правую часть отряда. За ними остались лежать сотни мертвых или умирающих саламандр, и пушки стреляли снова, круглыми ядра­ми, и было видно, как вздрагивают саламандры при виде смертей...

...и конница Комнина вернулась, как слетаются мухи на труп, промчалась вплотную к строю и еще раз выстрелила.

Габриэль услышал собственный голос, отдававший приказ:

— Выводите рыцарей.

На него как раз надевали наручи. И одновременно он был в своем Дворце и колдовал. Вражеский центр выступил вперед разом, как по сигналу, в почти идеальном порядке, издавая клич, похожий на крик совы. Морган выпустил дюжину стрел белого огня и два сгустка странного радужного света. Свет прошел сквозь строй врага. Каза­лось, что он растет и расползается по одному участку и никак не влияет на другой.

Вдруг Мортирмир оказался в его Дворце.

— Клади слой вот так... так, как листья на деревьях. Туда, туда, братья. Все за мной! Туда!.. Габриэль, у них гораздо больше силы! Мы не можем продолжать этот обмен заклинаниями. Ты должен выиг­рать в реальности!

В реальности новый щит вырос из-под земли перед центром строя, словно сверкающий лес сказочных деревьев. Саламандры остановились менее чем в ста шагах от них. Тварь с большой опало­вой раковиной вышла вперед и подула. Тысячи огненных стрел уда­рили в сверкающий лес.

Сотня пугал упала. Вдовы переступали через мертвых мужей, кто-то отодвинул в сторону мертвую жену, чью голову расколол красный огонь, мальчик поднял копье, чтобы острие не упиралось в обугленный труп его отца.

— Сближаемся! — Приказ звучал как боевой клич, и люди кач­нулись вперед.

— Мы должны напасть, — сказала Жизель. — Если они из плоти и крови, лучше нападать, чем ждать.

На Габриэле шнуровали левый наруч.

— Копье, — велел он, — шлем. Да, Жизель. Еще один залп, и мы нападаем.

В эфире он сообщил всем заклинателям, связанным с ним:

— Мы нападаем. Будьте готовы. Это не конец.

— Деркенсан! — крикнул он.

— Нордиканцы! — взревел Харальд Деркенсан. Нордиканцы ле­жали в нескольких шагах от пугал. Теперь они встали и жестами убийц, которыми они и были, сбрасывали свои великолепные плащи на землю. Некоторые размахивали топорами, большинство смея­лись, кто-то отпивал из фляги. Вскоре они стояли вокруг своего императора.

— Я пойду с нордиканцами, — сказал Габриэль Фрэнсису Эткорту. — Подождите, пока мы не остановим их атаку, или не проломим их строй, или нам не станет совсем плохо, — и нападайте.

Плохиш Том руководил лучниками. Весь отряд выдвинулся вниз по склону, а за ними шли пушкари.

— Готово, — сказала Анна, слегка хлопнув Габриэля по наплеч­нику. Макгилли надел шлем ему на голову, а Хэмуайз застегнул подбородочный ремень. В них во всех летел очередной залп красных молний. Блестящий лес лишился листьев.

Мортирмир покачал головой.

— У нас заканчиваются силы, — сказал он. — Я не смогу вынести еще один залп. Прости.

Нордиканцы лежали обугленные, как котлеты, вместе с дюжиной пугал. Юный Хэмуайз стоял, глядя на мертвеца рядом с собой.

— Копье! — крикнул Габриэль.

Мальчик передал ему копье на вытянутых руках. Анна захлоп­нула его забрало и встала за ним с мечом в руках, плечом к плечу с герцогиней Вениканской с одной стороны и Харальдом Деркенсаном с другой. До врага оставалось сорок шагов.

Тварь с великолепной раковиной снова вышла вперед.

— Калли? — позвал Габриэль.

Калли протиснулся мимо своего капитана, нацелил лук в небо, мощные плечи напряглись, а затем расслабились, спина искриви­лась, и он выстрелил, походя на арфиста, играющего на волшебной арфе. Стрела Калли попала в колдуна, войдя прямо над белым на­грудником. Саламандра споткнулась, а потом упала, сраженная тя­желой стрелой.

Несколько красных молний долетели до холма. Затрубили труба­чи, и пугала и наемники пошли в атаку, наемники чуть впереди. Луч­ники стреляли непрерывно, а пушкари Эдварда остановились и дали залп всего в двадцати шагах от скелета, служившего штандартом.

Но Габриэль ничего этого не видел. Когда вихрь разрозненных красных молний полетел в сторону холма, они с пугалами выдви­нулись вперед, пользуясь всеми преимуществами высоты. Колдун перед строем врага попытался встать на ноги, но Калли воткнул в него еще стрелу.

В десяти шагах от врага Габриэль понял, что их доспехи из мра­мора. Это ни черта не имело значения, разве что делало врага из иного мира еще ужаснее и непонятнее. Ему хотелось бежать вперед, атаковать, использовать все преимущество холма, отпустить себя на волю... но, думая эти мысли, он удерживал свою часть герметическо­го щита, потому что красные молнии продолжали лететь. В пяти шагах от врага ему пришлось прекратить заклинание: мешали вол­на страха и неизбежность ужаса. Саламандра напротив него, черно­глазая, с красно-бурой кожей, подняла костяную флейту.

Габриэль был слишком далеко от своего Дворца и поэтому отбил стрелу копьем. Но сотни пугал погибли в последнем торопливом залпе алого огня, несмотря на щиты и явное отсутствие координа­ции среди врагов. Пораженные падали и горели.

Еще одна шеренга копейщиков спустилась с холма.

Копье Габриэля ударило, и первый противник упал, разрублен­ный пополам наискосок. Из него потекло что-то черное, коричневое, горячее, как расплавленная смола.

Копейщики строились — от десяти до пятнадцати шеренг, по пять копий на каждый квадратный фут. Те саламандры, которые были достаточно глупы, чтобы стоять и пытаться отбить копья, гибли, как будто пораженные стальными искрами, летящими из человеческого костра. Сотни монстров пали — преимущество в скорости не дей­ствовало при недостатке места, они были ниже ростом и стояли ниже по склону. Они отступили, а потом, будучи смертными, дрог­нули. Габриэль как раз изобразил великолепный dente di ciangare, перерезав каменный топор противника, его рукоять, мраморный нагрудник и голову одним могучим и неудержимым ударом. Он посмотрел налево через узкую щель в своем забрале и увидел, как пугала ровно движутся вперед.

— Стой! — крикнул он, поравнявшись с Жизель.

— Это еще почему?

— Остановись и возвращайся на вершину холма, — крикнул он ей в лицо и побежал туда, где нордиканцы сошлись в бою с саламан­драми и крушили их топорами. Фрэнсис Эткорт пронесся мимо нордиканцев справа, ведя за собой рыцарей, и они в сотне шагов вниз по склону врезались в бегущих саламандр. Том Лаклан уже остано­вил лучников и пушкарей. Правый фланг саламандр был абсолютно обнажен, левое крыло осталось далеко позади, и им всерьез угрожа­ли схоларии, но саламандры начали швыряться пламенем в людей с пищалями, которые шли как на параде, и заливали их огнем.

— Вот дерьмо, — прорычал Том. — Дайте мне кого-нибудь убить.

— Раненых добивай, — рявкнул сэр Майкл и обезглавил лежа­щую на земле саламандру: та получила глубокую колотую рану, которая затягивалась на глазах.

— Назад на холм! — крикнул Габриэль ему в лицо, брызгая слюной. Он забыл, как открывается забрало, но отдать приказ было нужно.

— Нет! — крикнул Том. — В погоню!

— ВЫПОЛНЯТЬ! — взревел Габриэль, как раненый медведь. Голос он сорвал, но Том вздрогнул.

Габриэль повернулся к Анне Вудсток:

— Ателия сюда!

Хэмуайз умчался.

— Где Макгилли?

— Мертв, — ответила Анна ровным голосом. — Милорд.

Все это длилось слишком долго. Люди останавливались, чтобы обезглавить саламандру, попить воды, посмотреть в пустоту. Пугала понесли тяжелые потери, особенно в первых рядах, где стояли ко­мандиры и обученные солдаты. Остались худые крестьяне, прошед­шие десятидневную подготовку.

Габриэль на мгновение закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Голос Жизель взлетел над полем боя:

— Назад! Назад, mes enfants^[6]! Мы еще не закончили.

Габриель открыл глаза, а пугала развернулись и поползли вверх по холму. Наемники шли в идеальном строю, разве что пищальники разбились на отдельные кучки и побежали назад, где стоял Эдвард с развевающимся знаменем.

Габриэль увидел мальчика со своим конем и побежал им навстре­чу, глубоко зарываясь сабатонами в дерн. Он постоянно смотрел в почти пустой эфир, ожидая атаки. Сил не осталось, он очень бо­ялся крупного заклинания вроде того, с которого враг начал бой.

Одна нога в стальном стремени, странное предчувствие — то ли разорванной нити, то ли надвигающейся опасности. Ателий радост­но всхрапнул, ощутив его вес, Габриэль развернул коня, улыбнулся младшему пажу и галопом помчался на возвышенность слева, чтобы посмотреть...

Это была ловушка, и он понял все правильно — либо слишком поздно, либо как раз вовремя. Центр противника бежал, но как-то очень стройно, а фланги заворачивали внутрь, чтобы окружить его отряд и сожрать.

Но пугала вынули его голову из петли. Их строй был далек от совершенства, но они поднимались в гору быстрее, чем челюсти вражеских флангов успевали сомкнуться. Слева от него разгорелась отдельная битва. Знамя сьера дю Корса упало, арбалетчики держа­лись, но в галлейской линии зияли огромные бреши.

Это не должно было ничего изменить прямо сейчас, пока арбалет­чики и алебардисты держались. Потери были огромны. Их отбросило шагов на двести, а то и больше, фланги холма обнажились. Возможно, они не устояли, возможно, противники сделали именно то, что хоте­ли, и стали осторожны. Габриэль даже восхитился их мастерством.

Он повернул лошадь и поскакал обратно по склону холма туда, где стоял Плохиш Том с наемниками и пугалами. Габриэль проехал перед ними, салютуя тяжелым копьем, и они кричали ему что-то радостное.

Вражеский центр прекратил движение и перестраивался. Фрэн­сис Эткорт поднялся на холм. Похоже было, что он не потерял ни одного человека, что все рыцари остались в строю, только весь холм покрылся мертвыми саламандрами.

— Они очень хороши, — равнодушно сказал Габриэль Тому. — Они собирались убить нас красным огнем, но выступление центра было обманным маневром... как в бою на мечах.

— Да уж, — с отвращением поморщился Том. — Почему мы просто их не перебили? Давай, вперед, продолжай убивать.

— Я полагаю, что, когда они решат, что им не удалось обойти холм или прорвать наш центр, бой завяжется всерьез, — сказал Габри­эль. — Где Зак? Где сэр Павало?

— Что тогда, просто держимся? — спросил Том.

Справа Комнин все еще наносил своим противникам страшный урон, и их запасы того, что позволяло создавать красный огонь, ка­жется, иссякали. Но в центре поднялся костяной штандарт, который сплотил врага, и заклинания полетели на них, как ветер.

Габриэль отдал то, что у него было, сохранив только небольшой резерв. Он работал с дюжиной магов и видел, как Мортирмир бро­сает сгусток силы в водоворот ада, пытаясь удержать лес света от бури хаоса...

По всему холму умирали люди. Погиб Фларч вместе с дюжиной лучников, упала рядом с ним иркская женщина Сайденхир, оказав­шаяся так далеко от своего дома и деревьев. Злобный ветер проник под дрожащие листья света, созданные Морганом. Сэр Джованни Джентиле упал замертво вместе со своей лошадью, а лорд Робин, оруженосец Майкла, и Анджело ди Латернум лежали в папоротни­ке и кричали, как безумные, пока на них лился смертоносный огонь. Строй на вершине холма затрясся, словно под ударами ветра.

И тут со скоростью соколиного броска за спинами саламандр левого крыла появились вардариоты. Все изменилось мгновенно: только что левый фланг противника обошел правое крыло наемни­ков, и их сдерживали только безжалостные и мужественные схоларии, а в следующий миг строй противника начал исчезать. Подобно львам, ворвавшимся в загон для скота, схоларии немедленно набро­сились на врагов. Они были беспощадны, как и вардариоты, и бегу­щих саламандр сносили клинки и копыта.

— Вон они, — сказала Жизель слева. И действительно, перестро­ившись и обойдя холм, центральный и правый отряды врага броси­лись в атаку со скоростью всадников. Габриэль побежал к остаткам своего отряда, исцеляя всех, кого мог, хотя сил уже почти не было. Вместе с молодой альбанкой, которую он не знал, они спасли про­колотые легкие лорда Робина, но им пришлось оставить юношу лежать на земле.

Рыцари остановили своих лошадей. Справа от Габриэля махали лучники. Людей, которых он знал пять лет, оттесняли назад.

— Калли! Пусть стреляют! — крикнул он.

Калли побежал по открытому пространству. Три красные молнии летели к нему из вражеского строя, до которого оставалось всего сто шагов.

— Товсь! — взревел он таким голосом, как будто приходился от­цом всем лучникам до единого. Дубовая Скамья повторила его команду.

Лучники зашевелились. Зубок смутился, обнаружив, что сделал два шага назад, и поспешно вышел вперед. Дубовая Скамья свирепо посмотрела на него. Он положил стрелу на тетиву, и ирк Эларан тоже. Выглядел ирк так, как будто перед ним вставали мертвые: глаза у него блестели, пальцы ослабли, но все же костяная стрела легла на место.

— Цельсь! — заорал Калли. — Пли!

Тяжелые стрелы летели вниз по склону и попадали в саламандр, которые подошли совсем близко. Габриэль стоял рядом с лордом Робином, наблюдая, как альбанская девушка вливает силу в Андже­ло ди Латернума, а потом посмотрел на пугал, которые стояли не­подвижно, как скот, несмотря на свои потери.

Он поднялся на ноги, глядя влево. Что-то шло не так — еще сильнее не так, — он чувствовал какую-то неправильность, отсутствие звука.

Хэмуайз не давал Ателию опускать голову: огромный конь пы­тался сожрать мягкую зеленую траву. Габриэль снова вскочил в сед­ло. Ноги уже ныли.

Теперь он был уверен, что опасность придет слева. Он посмотрел на Мортирмира, молодой магистр казался избитым, но работал. Габриэль понимал, что у него еще остались силы.

— Морган, давай за мной.

Он ехал вдоль строя пугал с тыла. Слышались крики и ворчание. Пугала умирали. Все ряды смешались. Со спины казалось, что вете­рок шевелил древки копий. Майкл поехал за ним, и Кларисса, и Мортирмир, и Анна. Калли остался командовать лучниками. Габриэль пожалел, что рядом нет всего отряда наемников, что они шли имен­но в таком порядке, что рядом нет Гармодия, Танкреды или Петрар­ки, которые остались с арьергардом. Он жалел о тысяче вещей.

Он моргнул. Еще больше пугал погибло. У врага, казалось, был неиссякаемый запас сил. И по всему склону саламандры поднима­лись на ноги и тащились назад, к своим. Их раны зарастали. И они катились вперед, как море. Габриэль решил, что их войска тоже за­шли сзади, фланги были усилены и казались такими же огромными, как вся армия, с которой он столкнулся час назад. Или это было десять минут назад?

Майкл посерел.

— Зак или Павало, — сказал Габриэль своему ученику.

— Они просто убивают нас магией! — крикнул Майкл Мортирмиру.

— Это не его вина. — Габриэль взял Майкла за плечо.

— А какого хрена он всегда такой самоуверенный? — выплюнул Майкл.

— Как и все люди, которых я знаю, — мягко сказал Габриэль. — Оставь это для саламандр, Майкл.

Мортирмир выглядел так, будто его ударили, но он отвернулся. Габриэль понял, что молодой магистр ушел в свой Дворец, и спросил себя, осталось ли у него хоть сколько-то сил в запасе. Новая волна монстров накатила на галлейцев, и вспышка доказала, что у врага-то силы еще есть. Некоторые арбалетчики еще отстреливались, но галлейцы явно проигрывали и не стали дожидаться наступления. Они потеряли одного человека из каждых пяти и поэтому подались на­зад, и правый фланг противника качнулся вперед, когда галлейцы побежали.

— Майкл, — сказал Габриэль. — Пусть Том нападает. Немедленно. Майкл погрозил саламандрам кулаком и бросился прочь.

— Кларисса, герцогиня. В атаку, продолжайте. — Габриэль махнул рукой, она отдала ему честь, но он уже подозвал к себе Мортирмира.

Он ехал позади пугал, чей фланг теперь был открыт.

— Морган! — крикнул он.

Магистр смотрел куда-то в себя, лицо у него словно плыло, но он все же повернул коня и последовал за императором. С вершины холма Габриэль увидел пыль на дороге слева от себя, и его сердце забилось быстрее. А еще он разглядел вновь развевающееся знамя дю Корса — за спинами врагов, справа.

— За мной! — крикнул он нордиканцам.

Несмотря на тяжелые кольчуги по щиколотку и огромные топо­ры, они мчались вместе с ним, как гончие на охоте, и он вел их на­лево, все дальше налево, в обход пугал, ожидающих смерти. Пятьсот длинных шагов, чтобы обойти их. Гонка.

Саламандры начали очередную атаку, их правый и центральный отряды смыкались тисками. По всему фронту бушевали пожары, а саламандры порой лезли прямо в огонь, и пламя лизало их.

Габриэль указал вниз, на нарастающую волну непобедимых са­ламандр, приближающихся к его левому флангу.

— Останови их, Харальд, — велел он. Около восьми тысяч сала­мандр. Около двухсот нордиканцев.

— Аве, император! — ответил Деркенсан и поднял топор.

— Прикрывай нордиканцев с флангов, пока можешь, — сказал Габриэль своему магистру.

Лицо Мортирмира стало жестким, взгляд сфокусировался. Он привстал в стременах и злобно улыбнулся.

— Ну, давайте попробуем вот это.

Он начал плести заклинание. Габриэль увидел смесь силы, золо­той и черной. Черной.

— Так надо, когда в дело вступает дьявол, — с горечью сказал Мортирмир и выпустил заклинание на свободу.

Это был не огонь. Это был лед, и тысячи саламандр завопили в агонии, высохли и застыли под единственным ужасным ударом. Это была уродливая магия, жестокая и смертоносная.

Линия саламандр вздрагивала и останавливалась в пятидесяти шагах от пугал.

Жестокая улыбка Мортирмира сменилась полным удовлетворе­нием человека, сеющего хаос.

— Encore^[7], — сказал он.

Это случилось снова. Теперь саламандры не только замерзали, но и взрывались. Враги стонали от страха... и ярости... и шли дальше.

Габриэль подумывал о том, чтобы запретить темное заклинание. И осудил себя за это, выругался и поскакал дальше, вниз по холму, к галлейцам. Они не были трусами. Да, они проиграли, но они не бежали, а бесцельно брели по полю, лишившись командования. Дю Корс отнял у них местных оруженосцев и рыцарей, чтобы собрать собственную кавалерию, и теперь горожане, музыканты, крестьяне и мясники пытались найти в себе силы создать строй под угрозой красного огня и смертоносных копий врага из иного мира.

Габриэль приберег немного сил на щит, но вместо этого исполь­зовал их для придуманного Морганом заклинания усиления звука. Он заглянул внутрь себя, слив все запасы, и даже здесь, в чужом мире, отнял немного у золотой цепи, которая все еще пульсировала жизнью, уходя в скудный эфир и давая надежду...

— Люди Галле! Вы нужны мне!

Он ехал вдоль толпы, размахивая мечом, хотя сам не помнил, когда его вытащил. Слева подъезжали рыцари. Они прошли через линию врага и ускакали слишком далеко, как делают рыцари всего мира, кроме военных орденов. Но теперь дю Корс кричал на них, и они мчались по краю строя саламандр, оставляя за собой след черной крови, и вставали в строй вместе с арбалетчиками.

Дю Корс спрыгнул с коня и опустился на колени, как актер, изоб­ражающий рыцаря, и Габриэль наклонился и шутливо шлепнул его по плечу. А затем бывший наемник поднялся и заревел, приказывая своим рыцарям спешиться. Арбалетчики и алебардисты двинулись вперед и встали стеной из стали и могучих мышц. Строй галлейцев вдруг оказался грозным.

Пугала были невидимы за отрогом большого холма, но нордиканцы и Мортирмир оставались там.

— Наступаем! — крикнул Габриэль, подняв забрало, и взмахнул мечом.

Знамя дю Корса взлетело, он двинулся вперед, и галлейцы пошли за ним. Люди запели. Они пели Те Deum, вспыхнуло красное пламя, но галлейцы не дрогнули и пели дальше. Харальд Деркенсан упал — ему снесли голову каменным топором. Морган Мортирмир выхва­тил меч, когда саламандра-знаменосец замахнулась на него древком. Он подождал удара, отбил его слева направо, срывая легким мечом тяжелое знамя, довернул бедра, и его левая рука вылетела вперед в ненужном неуклюжем ударе — он пытался выполнить прием, ко­торому его учили. Но как только его пальцы коснулись твари, из нее хлынула вода, и она упала. Черные глаза успели вспыхнуть испугом от этой жуткой смерти. Мортирмир уже шел к следующей жертве.

Он слышал Те Deum.

Но черный огонь захлестнул его, и он не хотел останавливаться. Эта радость была сродни той, что испытываешь в постели, это боль­ше, чем творение, больше, чем...

В его Дворце появилась Танкреда.

— Стой! — крикнула она.

Мгновение, которое ушло бы на последний крик смертельно ра­ненного, исход битвы балансировал на лезвии Оскверненного меча.

Но этот меч был в руках сэра Павало, и он направил плавно изо­гнутый клинок за последний низкий холм, ударив во фланг и тыл армии саламандр.

Пока он шел, шло и время. Он разворачивал своих великолепно обученных всадников из узкой колонны в боевой строй, он продви­гался незамеченным через дюжину оврагов и лес папоротников. Все это заняло слишком много времени.

Но теперь они появились, и это было как перелом в ходе болезни. Битва развернулась справа, пугала вошли глубоко во вражеские ряды, как кинжал, справа сражались малый отряд, победоносные вардариоты и схоларии, слева поток ополченцев и галлейских рыца­рей пытался обогнуть противника с фланга. Красный огонь обру­шился на армию людей, и они гибли. Но они умирали лицом к вра­гу, а те, кто уцелел, шли вперед. Саламандры застряли на одном месте, как жуки на булавке.

Меч опустился, разрезая только воздух, но шесть тысяч мамлю­ков двинулись вперед, замахиваясь саблями, идеальным строем, легко обтекая заросли папоротника или груды камней.

Земля начала трястись.

Габриэль оказался недалеко от того места, где линия галлейцев пересеклась с линией нордиканцев. Даже в закрытом шлеме, даже со спины Ателия он видел, что они не сливаются. Нордиканцы вы­строили стену щитов, хотя их осталось меньше сотни, а враг пытал­ся обойти галлейцев с фланга, воспользовавшись брешью в соб­ственном строю.

Саламандра бросила в Габриэля красную молнию.

Его доспехи отразили ее, он замахнулся, его меч разбился о ка­менный шлем твари, и Ателий лягнул ее дважды, по разу каждой передней ногой, так что каменная броня треснула, саламандра упа­ла, и Ателий растоптал ее.

Габриэль отбросил рукоять и снял с седла стальную булаву. Ате­лий встал на дыбы, вспыхнул красный огонь, и он упал... упал...

Он сильно ударился, и твари бросились на него, и он потерял бу­лаву. Ателий рухнул, удача или судьба выбросила Габриэля из седла и стремян, но его левая нога все-таки оказалась под конем. Он поднял металлическую руку и выпустил подвешенное заклинание: рука пе­рестала действовать, но саламандры вокруг него ослепли. Некоторые рухнули и так и не встали. Он пытался отпихнуть Ателия, но конь бился, и тут появились десятки темно-красных тварей, и он подстав­лял мертвую руку под удары, как будто это был дешевенький щит, а не великолепная герметическая работа. Он прикрывался и бил кин­жалом, прикрывался и бил, схватил высоченную саламандру со ртом-присоской и подставил ее под красную молнию, выпущенную другой, швырнул истерзанный труп в третью, ударил кинжалом, который уже стал горячим на ощупь, в морду с выпученными глазами, пнул кого-то острым носком сабатона и ударил рукой в латной перчатке.

Он был выше и сильнее любого из врагов, он выкручивал им руки и чувствовал, как рвутся мышцы, вывихивал плечи, бил мерт­вой рукой, и они подходили все ближе.

Ателий стал его погибелью. Верный Ателий, который, умирая, на трех ногах дотащился до хозяина, Ателий, который продолжал зу­бами рвать саламандр, пока дюжина красно-бурых тварей не изру­била его топорами. Габриэль упал на шею жеребца.

Он уже использовал все свои резервы. У него не осталось сил, даже чтобы спасти самого себя.

К счастью, у него была Анна Вудсток.

Пять ударов сердца ее клинок отбивал все атаки, и Габриэль уперся одной ногой в голову Ателия и оттолкнулся, подтянул дру­гую ногу и кое-как перевернулся, встав на четвереньки. Сильный удар пришелся ему в спину, и он упал лицом вниз. Его левая рука была мертва, правой не хватало сил, так что он приподнялся на не­сколько дюймов и снова упал.

Он не видел, как Анна Вудсток прикрывала его еще десять мгно­вений, сея вокруг смерть.

Он только знал, что сделал вдох, потом еще один, потом еще и так и не умер. Ужас сковал его: он лежал лицом вниз, ничего не видел и не мог встать. У него не было сил. Он подумал, не прибегнуть ли к запасам черной энергии этого мира, но он слишком боялся, чтобы сделать это.

Он пытался молиться, но ничего не выходило.

Возможно, он кричал внутри шлема.

Возможно, нет.

Земля тряслась. Сквозь весь ужас и обреченность, усталость и пе­чаль он чувствовал, что земля тряслась.

Что-то упало на него.

— Лежите! — кричала Анна. Это до него дошло, и он чуть не рас­смеялся.

«Как будто у меня есть выбор».

И тогда ряды мамлюков прорвались сквозь них, как вода весной прорывает плотину, и земля вокруг затряслась по-настоящему, а по­том это прекратилось — как будто короткий дождь пролился на равнину. Наступила полная тишина, а потом он услышал пение. Очень тихое Те Deum по-галлейски.

— Боже, милорд... он умер, — сказала Анна Вудсток.

Габриэль лежал неподвижно еще одно бесконечное мгновение, не в силах ни заговорить, ни встать. А потом признал, что не умер. И что он должен выполнить свою задачу или умереть, пытаясь это сделать.

Он согнул правую руку.

— Он жив! — крикнул кто-то по-галлейски.

Его подняли. Он слегка смутился, поскольку, если не считать ссадин и глубокого синяка, он не пострадал. Не пострадала и Анна, и она покраснела от его похвал и похвал других: Тома Лаклана, сэра Майкла, Сью...

Хэмуайз и Калли сняли с него доспехи, обгоревшие, со стертой позолотой — но все же спасшие ему жизнь. На спине виднелась ужасная отметина, каменный топор вонзился очень глубоко, но не коснулся позвоночника. Тело покрывали синяки, а когда Габриэль пошел отлить, потекла кровь, но это было не впервые.

Сью вложила ему в руку чашку с гипокрасом. На соседнем холме все еще шел бой, пугала длинной вереницей тянулись по полю, до­бивая раненых. У Сью нашелся складной стул.

Рыцари и нордиканцы начали собираться вокруг него.

Фрэнсис Эткорт обнял своего императора.

— Господи. — Он чуть не всхлипнул. — Если ты умрешь, прихва­ти нас с собой.

Тут они оба обернулись и увидели, что оруженосец императора решительно впилась поцелуем в губы сэра Тобиаса.

Габриэль приподнял бровь и начал осознавать, что жив.

— Прости, Габриэль, — сказал Майкл. — Прости, пожалуйста. Я остался в другом месте.

Габриэлю удалось улыбнуться. Он приходил в себя.

— Мы отлично провели время, — пошутил он. — Да, Анна?

Она прервала самый долгий в истории поцелуй двух людей в до­спехах и сверкнула улыбкой.

— Где Морган? — спросил Габриэль.

Сью показала.

Юный магистр стоял, опустив голову, среди иссохших от мороза врагов и не двигался.

— Заканчивай, — велел Габриэль Майклу. — Где Длинная Ла­пища?

— Удерживает врата. Павало пробивается к нему. — Он кивнул на дальний холм. — Если они сдадутся, мы примем капитуляцию.

— Конечно, мать твою, — раздраженно ответил Габриэль, глядя на поле боя, где лежало не меньше десяти мертвецов. — Господи, Майкл, какие у нас причины этого не делать?

— Да, конечно. Прости. — Майкл вздрогнул.

— Заканчивай это и давай к вратам. Нам предстоит еще одна битва.

Майкл кивнул, а Габриэль направился к Мортирмиру. Майкл начал отдавать приказы. К нему присоединился императорский по­сланник, и весь командный состав направился туда, где на дальнем холме стояло каре саламандр.

Габриэль положил руку на плечо Мортирмиру и подошел к воро­там его Дворца. Их перекрывала высокая железная решетка с ши­пами наверху.

У Габриэля не было запаса сил, чтобы вступить в игру, и он про­сто постучал.

— Морган Мортирмир, — позвал он.

Трижды.

— Черт возьми, я твой император и, возможно, твой единствен­ный друг.

Ворота открылись без скрипа. Здесь вообще не было звуков. Га­бриэль вошел и сразу же оказался в обшитой панелями комнате. В камине горел огонь, у камина сидел Мортирмир в безупречном на­ряде из черного бархата. На коленях у него лежал череп, в котором была заточена душа Харальда Деркенсана.

— Он был моим другом, — сказал Мортирмир, — и он умер. Но я верну его. Я знаю, что ты попытаешься остановить меня. Но у те­бя не получится. Я могу сделать это. У меня есть силы.

Габриэль вздохнул и вдруг заметил, что его правая рука горит ярким золотом. Почти невыносимо ярким. Она освещала Дворец Мортирмира подобно светильнику. И тут он понял сразу несколько вещей.

— У меня хватит сил, чтобы остановить тебя, — сказал Габри­эль. — Отпусти его, Морган.

— Это я виноват! — воскликнул Мортирмир. — Вы все думаете, что я виноват, и это правда! Но я же говорил, что в этом мире не хватает энергии. Но ты все равно решил сражаться.

— На самом деле виноват я, — вздохнул Габриэль. — Я привел вас всех сюда. Без запаса времени, без выбора, разве что победить или умереть. Морган, ты мне нужен. Отпусти Харальда. Он в лимбе нежити. Мы не одайн. Мы не драконы.

— А могли бы ими быть, — сказал Мортирмир. В его голосе зву­чало... ехидство. — Мы можем быть кем угодно. По-моему, Габриэль, ты не понимаешь, что такое война. Война — это смерть. Мы долж­ны убивать, чтобы победить. Любой ценой. Правда?

Габриэль смотрел на пылающее герметическое золото своей руки в темноте разума Мортирмира.

— Мне кажется, что цвета просто отвлекают внимание, — на­стаивал Морган. — Сила есть сила.

— А мне кажется, что тебя искушают. По-моему, тебя манит зло. Со мной тоже такое бывает. И я поддавался ему много раз. Так что я знаю, как вернуться, Морган. Зло — это выбор. Добро — тоже. Мне кажется, сила окрашена в разные цвета, чтобы научить нас чему-то. Почему ядовитые ягоды такие яркие?

Аватар Моргана стиснул зубы.

— Ты же рыцарь, — сказал Габриэль. — Вспомни, сколько раз у тебя ничего не получалось. С соломенным чучелом, с мишенью со щитом...

— Да и в аудитории, — признался Мортирмир.

— Неудача — не самое страшное. Ничему нельзя научиться, если не признать свою ошибку. Я встречал мечников, которые обманыва­лись, считая себя великими. Я встречал хозяек, которые упорно убеждали себя, что дома у них чисто, а стряпня их хороша.

— Я мог бы вернуть его, — сказал Морган. — У меня есть сила. Ты понятия не имеешь, сколько у меня силы, Габриэль.

Габриэль предпочел не говорить: «Я только что видел, как ты убил две тысячи живых существ». Вместо этого он пожал плечами.

— Я знаю, что у тебя очень много силы.

— Ты не сможешь меня остановить, — сказал Мортирмир.

— Я останавливаю тебя прямо сейчас, — заметил Габриэль. Он поднялся на ноги, и золото пролилось с него дождем. — Я не командую армией. Этим занят Майкл. Я сижу с тобой. Могу я тебе кое-что сказать, Морган? У меня осталось около двух дней, а потом я умру. Я чуть не умер сегодня. На самом деле, если учесть скорость, с ко­торой я превращаюсь в золото, я могу даже не дожить до последних врат. Возможно, тебе придется встретиться с Эшем без меня, Мор­ган. И я несу за это ответственность. За каждую смерть, каждый бой, каждое неверное решение, каждую ошибку на поле боя, каждую лошадь, подохшую от ядовитой травы. Я даже получаю удоволь­ствие от лести людей, которых я веду на смерть. Если и существу­ет яд, то это черная сила. Послушай меня, Морган. Отпусти Ха­ральда. Всех отпусти. Признай свою неудачу...

— Я сделал это для тебя! — сказал Мортирмир.

— И да, и нет. Не знаю, удержались бы мы на вершине холма без тебя. Но, Богом клянусь, Морган Мортирмир, без тебя мы не победим Эша, а ведь я могу потерять тебя прямо сейчас. И ты сделал это, по крайней мере частично, потому что хотел это сделать. Чтобы понять, насколько ты силен на самом деле.

— Я подобен богу, — сказал Мортирмир.

— Ни капельки, — ответил Габриэль. Он наклонился и взял мрач­ный черный череп из рук Мортирмира. Мортирмир не двигался.

— Позволь?

Мортирмир заплакал.

— Я сам.

— Хорошо, — согласился Габриэль.

Он молча стоял, пока Мортирмир освобождал душу.

Он проснулся от прикосновения плеча Бланш к своей груди. В шатре было темно. Он долго слушал ее дыхание.

Когда пришел мастер Никодим, он встал, хотя еще не рассвело. Бланш уже проснулась и удалилась.

Пришел Хэмуайз одевать его. Император светился, как фонарь, но его новый паж не произнес ни слова.

— Представь, сколько мы сэкономим на свечном воске, — сказал император.

Паж опять промолчал. Вошла Бланш и улыбнулась при виде него. Его это обрадовало.

— Анна сказала, что ты не спишь. Сэр Роберт удержал врата. Совет трехсот уже согласился капитулировать. Майкл принял очень много решений вместе со мной и Георгием. Надеюсь...

— Хорошо, — отмахнулся Габриэль. — Поцелуй меня, Бланш. Она подошла и поцеловала его. Паж, смущенный, отвернулся. Его руки блуждали по ее спине. А потом он вздохнул:

— Ладно, пойдем.

— Снег и лед, — сказал Длинная Лапища. — И ирки. Рабы. Я сам видел.

Сэр Визирт, самый высокопоставленный ирк в армии, сидел ря­дом с Длинной Лапищей. Он был смертельно серьезен.

— Наши легенды молчат об этом.

Габриэль взглянул на Моргана, который молча сидел, держа за руку свою жену Танкреду. Та только покачала головой.

Мортирмир вдруг очнулся.

— Весь этот мир был гигантским городом. А теперь он мертв. — Он посмотрел на Габриэля, а потом на бин Маймума. — Долго врата будут открыты?

Бин Маймум переглянулся со своим спутником, и у обоих сде­лались одинаковые лица. Бин Маймум встал, поклонился и почесал затылок.

— Лет сто? — предположил он.

Все хором ахнули. Мортирмир медленно кивнул. Габриэль почув­ствовал, как у него замерло сердце.

— Господи...

— Получается, волны приходят снова и снова, сражаясь за вра­та, — сказал Мортирмир своему императору. — Кто-то построил вра­та, потому что думал, что все разумные расы будут жить в мире...

— Или, может быть, этот ублюдок просто любил подраться, — предположил Том Лаклан. — Клянусь сиськами Тары, друзья! Если понадобится, мы сможем удерживать все врата.

— Тогда от нашей цивилизации ничего не останется, — возразила Бланш, — ни искусства, ни песни, ни танца. Только война.

— Давайте по одной проблеме за раз, пожалуйста, — попросил Габриэль.

Мортирмир сложил пальцы домиком, посмотрел поверх них и кивнул.

— Сэр Роберт, это были те самые существа, с которыми вы сра­жались в Этруссии?

— Те же, — подтвердил Длинная Лапища.

— Ясно. Это были союзники восставших и воины Тени.

— А теперь у нас есть врата в одну из их сфер, — сказал Длинная Лапища. — Ну, как я понимаю, капитан.

— Слишком сложно. — Габриэль покачал головой. — Наша цель осталась прежней. Эти двое врат должны располагаться довольно близко.

— Да, — кивнул Майкл, — они готовы. Прости, Габриэль. Я прика­зал выступать и изменил порядок марша, и это единственная причина, по которой мы все еще сидим здесь. Ты сказал, что сделаешь это у по­следних врат. Малый отряд вымотан, галлейцы и пугала тоже.

— Молодец. А наемники?

— Впереди, с Милусом, Изюминкой и этрусками. — Майкл кри­вовато улыбнулся.

— Саламандры только что открыли свои врата? — спросил Га­бриэль.

— Они сдались. Они... ну, они в шоке и ужасе. Гонец говорит, что у них нет короля, а есть совет, состоящий из трехсот главный тварей всего... империума. И мы, кажется, захватили его целиком.

— Всегда найдется кто-нибудь пострашнее. — Габриэль сел пря­мее. — Расскажите про рабов-ирков.

— Ты сражался без меня, — сказала Изюминка, — и посмотри, что получилось.

Между огромными горами лежала долина. Горы, покрытые сне­гом, исчезали в серых облаках, и высоко над облаками тянулись дороги, стояли заснеженные дома, и закутанные в меха ирки отсту­пали на обочину. Стоило рыцарю посмотреть на них, и они опуска­ли глаза, как застенчивые девицы или... рабы.

Ирки, пришедшие с наемниками, боялись и тревожились. Такое малодушие пугало их само по себе, и они злились потому, что ни один из местных ирков не ответил им на их языке, который для людей звучал как песня. Тангваэри был практически неизвестен среди людей.

Ни один из рабов не знал на нем ни слова. Ну, или не говорил.

Вокруг было множество ирков, но очень мало саламандр: те воссе­дали в занавешенных паланкинах, отапливаемых жаровнями с углем. Каждый паланкин несли двадцать ирков. Но около полудня, когда они миновали две огромные пирамиды из камней в центре долины — воз­можно, древний пограничный знак или гробницу, — дюжина молодых ирков принесла на плечах древнюю старуху. Она не сказала Эларану ни слова, но плакала, когда он говорил с ней, плакала и хватала его за руки. Он спрыгнул рядом с ней в снег, пока армия шла мимо, и спел ей короткую песню, которая показалась Изюминке очень грустной. Сэр Визирт, еще один ирк, не смог удержаться от слез.

— Что он поет? — Габриэль внимательно смотрел.

— Жила-была великая королева, и она совершила зло, и ей за­претили возвращаться домой. Она скорбит и не понимает, действи­тельно ли только собственная порочность мешает ей вернуться. — Визирт пожал плечами. — Когда я пытаюсь рассказать, человек, это ни на что не похоже. Но на нашем языке это песня изгнания.

Старуха безудержно рыдала, мучительно всхлипывая.

— Спроси у нее, сколько ей лет, — сказал Мортирмир.

— А ты снова похож на себя, — заметил Габриэль.

На мгновение их взгляды встретились.

— Правда, это ужасно? Насколько же быстро исчезает осознание ошибки.

— Ну уж нет, — рассмеялась Бланш, — если бы оно не исчезало, мы бы ничего никогда не делали.

— И то правда, — улыбнулся ей Мортирмир.

— Особенно в случае деторождения, — пробормотала Кайтлин.

Изюминка наклонилась вперед и положила руку на плечо сэра Визирта, и он улыбнулся ей сквозь слезы, а потом заговорил тихим голосом, и старуха ответила. Гонец перевела, потому что разговор шел на языке, которого никто не знал.

— Девятьсот лет, — сказала она императору. — Насколько она помнит.

— Она родилась здесь? — мягко спросил Габриэль, и его слова по цепочке перевели дальше.

— Ее родителей привезли сюда. — Девушка нахмурилась. — Они из... дома?

Морган посмотрел на Габриэля, потом на жену и пожал плечами.

— Мы не знаем, — ответил он за всех.

— Мы ничего не знаем, — сказал Габриэль. — Пойдемте дальше.

— У меня такое ощущение, что я должен спилить рождествен­скую елку, — сказал Типпит.

— Просто у тебя вместо головы дерево, — пробормотал Смок.

— Нет, — сказал Безголовый. Они сидели у небольшого костерка. Они вызвались наблюдать за следующими вратами, пока армия ела горячее и шла по снегу. — Мы видели гребаных ползунов и дрались с саламандрами. А это просто снег.

— Пока это просто какой-то ад для избранных, — буркнул Кри­ворукий.

— Да ты не парься, друг, — улыбнулся Смок. — Будет хуже, а по­том станет лучше.

— Попомните мои слова, — сказали все хором.

Изюминка взяла на себя командование зеленым отрядом, дав Длинной Лапище возможность поспать. Она стояла и ждала. Из уз­ких ноздрей ее огромного коня валил пар, больше похожий на дым.

Габриэль смотрел на золотую пластину на пьедестале. На самом деле это было не золото, а золотой камень или стекло — очень твер­дое и очень красивое в своей простоте.

— У него пять положений, — сказал Габриэль низким голосом. — Аль-Рашиди говорил про четыре.

Изюминка вздрогнула.

Больше всего смущало то, что табличка была разбита. Ее как будто ударили молотком, и одна из точек назначения — иногда их украшали кабошонами драгоценных камней — почернела. Камень оторвали. Габриэль повернулся и посмотрел вглубь пещеры. Очеред­ная обширная пещера быстро заполнялась готовыми к бою войска­ми. Наемники уже выстроились у врат. Но врата были темны, и свет из них шел совсем слабый.

— Приведите ко мне переводчиков и одного из квазитов, — сказал Габриэль. Он очень устал, усталость притаилась за глазами, в плечах, в бедрах. К тому же начинал воплощаться его худший кошмар: карта врат, составленная Аль-Рашиди, могла оказаться неточной.

Появилась гонец, которую Бланш уговорила раскрыть свое имя — Мария, Браун, Лукка и три саламандры ростом с Брауна.

Мария опустилась на колено, и Габриэль немедленно обна­жил меч.

— Не вставай, — велел он. Она ничего не успела сказать, а он уже посвятил ее в рыцари. Изюминка преподнесла ей пару шпор.

— Долг посыльного — говорить правду и не думать о себе, — ска­зала она, высоко подняв голову. — Меня учили стремиться к тому, чтобы никто и не вспомнил о моем существовании.

— Значит, ты потерпела неудачу. Я знаю, что ты Мария Дариуш Фракейская, я знаю, какие оценки ты получала в академии по языкам. И я знаю, что ты невероятно смелая. — Он улыбнулся. — В той войне, в которой мы сражаемся, нельзя победить с помощью оружия, но мож­но победить с помощью знания. Если кто-нибудь когда-нибудь станет писать историю этой войны, почтенному историку придется сказать, что Е тридцать четыре спас для нас Арле. Обычная почтовая птица, чьей храбрости и искусства хватило, чтобы пройти сквозь Тьму, когда мы ничего о ней не знали. Это дает мне надежду. И ты тоже.

Другие рыцари надели на нее пояс и воротник, ее буквально уве­шали золотом, и трое высоких квазитов ничего не понимали. Тот, что стоял посередине, в нефритовом нагруднике, поклонился и осто­рожно заговорил на языке кветнетогов, языке Моган и многих дру­гих Диких.

— Он спрашивает, сделали ли меня королем. Он понимает, что людям нравится быть королями, даже если они рабы по природе сво­ей. — Она нерешительно улыбнулась. — Он не пытается меня оскор­бить... говорит не в той модальности и голову наклоняет вежливо. Он никогда не общался с людьми, если не считать... вьючных животных.

— Очень интересно, — сказала Танкреда.

— Позже ты сможешь объяснить ему, что такое рыцарство. Прямо сейчас, пожалуйста, скажи, что тебя наградили за мужество, ум и успехи в науках.

Госпожа Мария покрылась нежно-розовым румянцем, и очень многие почувствовали, что им нравится смотреть на нее, высокую, стройную и смуглую, с кожей цвета старого красного дерева и ску­лами, острыми как бритвы.

Мария говорила кратко, глядя куда-то в сторону.

Квазиты делали странные поклоны, подергивая выступающими обрубками хвостов и двигая бедрами. Она покраснела еще сильнее.

— Они меня... восхваляют.

— Ну, раз уж мы все поладили, — протянул Габриэль, возмож­но, наши... хозяева могли бы объяснить, что случилось с этой таб­личкой и вратами.

Глаза Танкреды так блестели, что от них можно было зажигать костры.

— Спроси их... — перебила она. — Сир, мне нужно это знать. Ка­жется, я поняла.

Габриэлю очень захотелось огрызнуться на нее и даже дать ей пощечину. «Я просто хочу покончить с этим». Он заставил себя сдержаться.

— Говори, Танкреда.

Она поклонилась, признавая свою ошибку. Мортирмир смотрел в сторону, удивленный и смущенный.

«Хорошо, что кто-то может перебить Мортирмира так же, как он перебивает меня», — подумал Габриэль.

— Спроси их, как они называют двое врат, — попросила Танкреда.

Мария заговорила. Ответили все три саламандры — сначала по­дробно, а потом владелец нефритового нагрудника сказал что-то короткое.

— Мы прошли через Врата опасности и выйдем через Врата дра­конов. Есть гипотеза...

— Да? — Танкреда опять влезла перед императором.

— Это... прибывающие. — Мария задала еще один вопрос на язы­ке кветнетогов.

— Все прибывают через эти врата, а уходят через те! — триум­фально заявила Танкреда. — Жаль, что они так близко.

Раздражение Габриэля постепенно сменилось искренним интере­сом. Теперь он и сам задумался об этом.

— Великолепно, — сказал он Танкреде.

Мортирмир смотрел на свою жену с чем-то очень похожим на обожание.

— Я не думал об этом, — признался он.

— А я думала, — отрезала Танкреда. — Значит, любая армия, проходящая через...

— Идет за нами, — закончил Габриэль.

Квазиты все говорили, лапы с тонкими когтями мелькали все быстрее.

— Врата драконов? — мрачно поинтересовалась Изюминка.

— Однажды, давным-давно, через врата прошли драконы. Они говорят, что такое невозможно. Но это случилось. Они вели вели­кую битву с одайн. Здесь уже никто не помнит. — Мария пожала плечами. — Он говорит, что такова легенда кветнетогов и что ква­зиты отняли это место у кветнетогов так давно, что с тех пор погода изменилась. Он рассказывает мне какую-то легенду. Я не понимаю каждое третье слово.

Габриэль лихорадочно думал.

— Мы все равно ничего не знаем, — сказал он наконец. — Будем придерживаться плана. Спроси его, куда делся камень.

Снова начался оживленный разговор.

— Теперь он пытается рассказать мне другую легенду. Сир, это как будто кто-то попросил меня объяснить Библию. — Она рас­строилась.

— А ты попробуй, — сказал Габриэль.

— Он описывает крайнее левое положение как самое ничтожное из мест, крошечный аванпост своего народа. Говорит, что он не сто­ит нашего времени. — Лицо ее оставалось безмятежным, но он по­нял, что она имеет в виду.

— Может быть, это его дом? — спросил Габриэль.

— Он очень хочет отговорить нас от похода туда.

Габриэль кивнул, глядя на трех саламандр и пытаясь понять их.

— Следующий — бесплодный мир, опустошенный войнами, — продолжила Мария.

— Что, целый мир? — уточнила Изюминка.

Самый маленький квазит оживленно затрещал. Его покрывали белые татуировки или, может быть, раскраска — узкие угловатые линии, которые показались Габриэлю похожими на письмена.

— Они спрашивают: как мы можем не знать, что большая часть сфер разрушена или опустошена войной? — Мария говорила очень спокойно.

— Кровь Христова, — буркнула Изюминка.

— А следующий? — Габриэль был непреклонен.

— Очень богатое место, которое принадлежит... теперь он пыта­ется сказать, что оно беззащитно, что его легко взять и удержать, с тысячами рабов... или миллионами. Простите, сир, это одно и то же слово. — Мария не сводила глаз с троих саламандр.

— Миллионы рабов, а взять легко. — Габриэль улыбнулся. — Я уверен, что они говорят правду.

— А я — нет, — сказала переводчица.

— У нас тоже есть кое-какие записи, милорд, — заметил Лукка, стоявший рядом.

— А это место? — спросил Габриэль, указывая на красный дра­гоценный камень, ближайший к черной дыре.

Волнение, явное сомнение, а затем взрыв. Мария долго слушала. Лошади нервно переступали с ноги на ногу, люди выходили на снег облегчиться. Сью начала раздавать еду.

— Одайн взяли его. — Татуированная тварь казалась очень не­счастной.

— И это тоже? — Габриэль указал на почерневшую дыру.

Тишина.

Наконец татуированная саламандра заговорила. Саламандра в нефритовом нагруднике перебила ее и оскалилась. Они долго спо­рили, причем, кажется, на двух или трех языках сразу, пока наконец Браун не вклинился между ними.

Лукка взглянул на Изюминку, та кивнула, и он поклонился им­ператору.

— Господин, я не знаю их языков, но я умею задавать вопросы. Выгоните этого урода в наморднике.

— У них есть какие-то фракции? — спросил Габриэль.

Мария покачала головой.

— Не могу даже предположить.

Габриэль сделал знак сэру Дэниелу и дюжине зеленых пехо­тинцев.

— Отведите этого господина в горячий источник, пусть искупа­ется.

Саламандра выпрямилась — или выпрямился — во весь рост и произнесла длинную речь из отдельных резких слогов. Потом ее увели.

— Он говорит, что мы дураки, рабы, заигравшиеся в господ, что он теперь понимает, что мы даже не знаем, что делаем, что он не будет помогать нам или говорить с нами, и он жалеет, что не может приказать убить эту, но это жрица, а не воин. — Мария пожала пле­чами: — Думаю, он именно так сказал. Честно говоря, милорд, я уже ничего не понимаю.

— Ты пока главный герой этой битвы, — тепло произнес Габри­эль. — А теперь спроси нашего друга еще раз.

— За этими вратами раньше был мир кветнетогов. И случилась война, после которой колдуны и жрецы закрыли врата навсегда. Она говорит, что там империя кветнетогов. Или что она была там. Я не понимаю, что она говорит о времени, милорд. Она упоминает ка­кие-то циклы, но мне не понять, сколько они длятся.

— Спроси, где находится империя квазитов, — сказал Габриэль. Тишина.

Он кивнул.

— Они не дураки, — заметил Браун.

— Итак, — подытожил Габриэль, — самый левый зеленый камень, вероятно, является ключом к их дому.

— Врата открываются в разное время, — сказал Мортирмир. — Они могли пройти через номера один, два или пять.

— Почему она вообще нам помогает? — спросила Танкреда Марию.

— Она думает, что мы могли бы быть союзниками. У нее нет... предрассудков вождя насчет того, что мы рабы. Можно одно безум­ное предположение?

— Конечно, — сказал Габриэль, глядя на камни.

Мария сгорбилась. Она явно очень стеснялась, но все же продол­жила:

— Все воюют со всеми. Вражда между квазитами и кветнетогами очень древняя, но они могут объединиться против драконов и одайн. Точнее, тех, кого они называют одайн.

— Это невероятно увлекательно, — сказал Габриэль, дернув себя за бороду, — но бесполезно. Врата один — квазиты. Врата два — не­известно. Врата три — нечто, чего мы, вероятно, видеть не хотим, поскольку именно туда наш хозяин хочет нас отправить. Врата че­тыре — мир, опустошенный одайн. Пятые врата уничтожены. Пред­полагаю, что источник Аль-Рашиди счел их четырьмя вратами. И что он считал слева направо.

— Против часовой стрелки? — спросила Изюминка.

— По-ифрикуански, — вставил Павало. — Да.

Габриэль кивнул, затем достал ключ и повернул его один раз. Врата стали темнее.

— Готовы? — закричал он, и тут же запела труба, предупреждая о двухминутной готовности. Подняли фальконет, наемники сомкну­ли ряды, женщины доедали колбасу и прятали остатки, мужчины доставали кинжалы и поправляли ремни. Стрелы легли на луки.

Морган Мортирмир поднял щит из чистого золота.

— Думаешь, нам придется сражаться?

— Думаю, нам придется сражаться за все врата, — сказал Га­бриэль.

Мортирмир кивнул. Габриэль согнул левую руку. Этот мир, не­смотря на снег, был полон запасов энергии. Он повернул ключ с мяг­ким щелчком. Врата открылись.

Сильный запах теплой морской воды наполнил пещеру.

Узкая дорожка песка уходила навстречу четырем большим лу­нам. Черная вода омывала песок с двух сторон. Следы дороги и на­сыпи были еле различимы.

— Засаде тут спрятаться негде, — сказала Танкреда.

— А если под водой? — предположила Изюминка. — Клянусь Бого­родицей. Все доспехи заржавеют. Ладно, дети мои, за мной. Вперед.

Изюминка повела своих людей в темноту. Лошади пошли рысью, они немного боялись воды, но явно были в восторге от тепла.

— Что сделаем с квазитами? — спросил Майкл.

— С собой возьмем, — сказал Габриэль.

Мария поклонилась.

— Жрица хочет забрать... меня. К ним домой. Вести переговоры. Габриэль кивнул, глядя, как зеленый отряд продвигается вперед.

— Я подумаю об этом, — сказал он. — Эткорт!

Рядом с ним появился сэр Фрэнсис.

— Мы не можем позволить себе ждать. Я иду с Изюминкой. Шесть копий, на твой выбор, немедленно. — Он махнул Анне: — Ате­лия сюда... господи, он же погиб.

Габриэль постоял, прикидывая, сколько людей погибло, и думая, как он скучает по коню, потом встряхнулся:

— Любого хорошего коня.

Вудсток привела ему крупного гнедого жеребца, который сразу же заинтересовался одной из кобыл султана. Но для боевого коня он был довольно добродушным, и Габриэль сел в седло. Потом оду­мался, спешился и послал за Ариосто.

— Забудь, Фрэнсис, — сказал он. — Я устал.

Он прошел через врата. Мортирмир и Танкреда уже были там.

— Очень интересно, — сказал Мортирмир.

— Что насчет эфира? — спросил Габриэль.

— В наличии, но ненадежный. Дома нам удивительно повезло.

— Разве не должно быть везде одинаково? — спросил Габриэль, а затем ахнул.

Танкреда кивнула.

— Боже, — сказал Габриэль.

Они увидел звезды. Созвездия, конечно, были чужими. Но почти прямо над головой...

Чернело огромное пятно.

Огромное, черное.

И пустое.

Он вошел в свой Дворец и обнаружил, что основной цвет за же­лезными воротами его разума — синий. Был вездесущий черный, золото и немного зеленого.

— Вода полна жизни, — заметил Мортирмир, — и там есть кто-то с магическим талантом. В воде.

Габриэль вспомнил кракена с клювом. Ийагов. Китов, змей...

— Сначала я считал, что миров семь, — заговорил он, — потом подумал, что их может быть целых двадцать пять.

— Их сотни, — сказал Мортирмир.

— Тысячи, — добавила Танкреда.

— Опять нет ни воды, ни еды, ни места для лагеря, — проворчал Габриэль.

Ариосто принес с собой поток тепла и любви, и Габриэль вернул­ся через врата, чтобы вооружиться.

— У нас проблема, — без предисловия сказала Сью. — Кончилась большая часть еды и фуража.

— Расскажи лучше что-нибудь хорошее.

— Ну, Том меня любит. — Сью пожала плечами. Впрочем, это был скорее вопрос, чем ответ.

— После этих еще одни врата. Мы можем оказаться у Лиссен Карак через четыре часа.

Сью моргнула.

«Вот только мне не нравятся эти врата, и мне не нравятся эти луны и черная дыра в небе. Это все неправильно. Я же чувствую».

Он провел Ариосто через врата.

— Мортирмир?

— Габриэль, в море что-то есть. Я... слушал его. И посоветовал бы его... не трогать.

Габриэль старался не признаваться себе, что боится лететь над этой чернотой один. Вода поднималась. Ночь была темной, несмотря на луны.

Габриэль сел в седло, и Ариосто не заставил себя ждать: побежал вперед по дамбе и прыгнул навстречу пропахшему морем ветру. Ветер, пахнущий водорослями и омарами, подхватил их, огромные крылья Ариосто заработали. Там, где он задевал воду кончиками перьев, вскипала жизнь.

Габриэль посмотрел вниз. В темноте фосфоресцировали малень­кие вихри, и в них были свет и глубина. Сначала глаза его обманули, он думал, что это отражения, но чем больше он смотрел...

...узоры его тревожили, и он поднял взгляд, чтобы посмотреть в темноту за звездами.

«Это неправильное место», — сказал Ариосто.

«Мокрое и неправильное», — согласился Габриэль.

«Зато здесь я сильный. Ты горишь, как золото, брат. Это что? Болезнь? Сила?»

«Я не знаю. Что это было?»

В реальности щупальце вырвалось из воды, ударило по воздуху и рухнуло обратно в море, подняв тучу брызг. Габриэль развернулся над развалинами насыпи, которые сияли белой лентой в свете лун. Его сердце бешено колотилось, и он чувствовал, как его охватывает безотчетный страх.

Он пролетел над авангардом и Изюминкой, которые галопом мча­лись по гальке. Ему показалось, что Изюминка помахала ему рукой, а потом она исчезла, отстала, а он смотрел вперед через голову Арио­сто и уже видел следующие врата: рогатая голова или минарет из белой кости, которая от морской воды местами приобрела цвет гниющего зуба.

Они наклонились и повернули назад. Ариосто искал самые удоб­ные воздушные потоки, а Габриэль, наученный вивернами, смотрел вверх и назад, прямо на луны. Но даже если в воздухе их кто-то и поджидал, он никого не видел и не чувствовал.

Ху-у-у-ум-хо-о-о-ом.

Габриэль вздрогнул. Звук, если это действительно был звук, ис­ходил из эфира. Габриэль бросился в свой Дворец, как бы быстро ни билось сердце. И замер, коснувшись рукой первого щита.

Пруденция была мертва и холодна. Он истощил ее силы, когда сражался с саламандрами, и так и не дал ей новые. Он взял щит с ее вытянутой руки и задумался.

Ху-у-у-у-у-у-у-у-ум.

— Он ищет нас, — сказал Морган. Он сидел в кресле с гарпуном в руке.

— С помощью силы.

— Ну да. Он швыряет огромные порции силы в эфир и смотрит, не отзовется ли что-нибудь.

Габриэль вывалился в реальность и увидел гнилой зуб врат со­всем близко. Ариосто сбрасывал скорость, раскинув огромные кры­лья и загребая ими воздух. Они снижались.

«Опять пещера, — сказал грифон. — И ни единой овцы».

«А мы можем залететь внутрь?»

Ариосто охнул. Габриэля скрутило и вжало в седло, и он сдавлен­но вскрикнул. Когда они оказались в полной темноте, он рискнул сотворить заклинание, дающее свет. Где-то далеко мерцало красное свечение, словно раскаленный горн.

Они оказались под костяным куполом высотой в четыреста фу­тов, достаточно большим, чтобы накрыть центральную площадь Ливиаполиса. Ариосто накренился, стены пронеслись мимо...

— Ты колдовал? Оно приближается. — В разуме Габриэля возник Морган.

— Скажи Изюминке, пусть повернет назад.

Габриэль вдруг понял, что Морган управляет Изюминкой ничуть не больше, чем он сам. Он видел табличку, сияющую золотым све­том, как звезда, и видел врата у дальнего края пещеры, низкую арку, от которой исходил темно-красный свет, похожий на злые лучи за­катного солнца.

«Давай наружу. Нужно помочь Изюминке».

«Понял, друг».

Полет наружу был таким же безумным, как и полет внутрь. Арио­сто сложил крылья и прыгнул в высокий проход. Хотя он был в сот­ню шагов шириной, Габриэлю показалось, что стены смыкаются вокруг них, как жадные челюсти. А потом они снова оказались в темной влажной тьме, над морем, под четырьмя лунами, во власти странного страха.

Они почти сразу же оказались над зеленым отрядом. Отряд дви­гался быстро, оглядываясь направо.

«Ниже», — велел Габриэль, доставая один из дротиков Моргана. Грифон вынырнул из темноты, и Изюминка повернула голову.

— Вперед! Туда! — заорал Габриэль. Они были ближе к новым вра­там, чем к старым, и он указал рукой. Колонна пустилась в галоп, пока он поднимался навстречу темноте. Все фосфоресцирующие пят­на собрались вместе, образовав целую галактику танцующих созвез­дий в тысяче шагов от дамбы. Внизу что-то было, и довольно близко.

Он повернул над кружащимися пятнами, сияющими болезненно-зеленым. Изюминка, казалось, мчалась прямо по залитому лунным светом морю, и лучи играли на ее доспехах, как будто она была ост­рием лунного копья.

Вода пришла в движение.

— Просто не смотри туда, — сказал Морган.

— Это ты сделал?

— В эфире оно размером с дракона. Или даже больше.

«Правее».

Габриэль не уронил заряженный дротик. Он снова повернул над морем. Тварь поднималась из воды. Она была размером с Харндон. Или так просто казалось в неприятном лунном свете.

«Давай как можно быстрее».

«Мог и не говорить».

Габриэль почувствовал изменение скорости и напор ветра и сжал­ся изо всех сил. Они летели дальше.

«Почему мы летим туда?» — спросил Ариосто.

«Чтобы он не увидел Изюминку. Давай дальше».

Они мчались с невероятной скоростью. Даже в коже, мехах и до­спехах Габриэль мерз. Он уже не различал надвратные башни в реаль­ности, а ведь они были белые и по несколько сотен шагов в высоту.

«Есть хочу», — сказал Ариосто.

«Бедный, — подумал Габриэль. — Нам нужно повернуть».

«Хорошо. А куда нам надо? Я хочу есть».

Габриель думал, несмотря на усталость, смутный страх и расту­щую панику. Было темно, луны светили где-то не там, везде тускло мерцали фосфоресцирующие пятна, везде, до самого горизонта, вид­нелись эти странные подводные глаза во тьме, а звезд не было, и пят­на походили на их несуществующие отражения, как...

«Куда лететь?»