Джессика С. Олсон

Спой мне о забытом

Jessica S. Olson

SING ME FORGOTTEN

Copyright © 2021 by Jessica Olson

© Куралесина И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Джону.

Ты возишься с детьми, следишь, чтобы в доме всегда было арахисовое масло, и глазом не моргаешь, когда я спрашиваю, как сподручнее ударить человека осколком стекла.

Ты просто мечта, этой книги без тебя не случилось бы.

Глава 1

Я тень. Сияние черного атласа. Видение во тьме.

Музыка взмывает над публикой и поднимается туда, где я прячусь за мраморным херувимом у самого купола Шаннского оперного театра. Вибрато ведущего сопрано дрожит в воздухе, и я закрываю глаза, когда ее голос дарит мне ее черно-белые воспоминания, которые зыбко дрожат на внутренней стороне век. Картинки размытые, а чувства приглушены, но если поддаться им, на миг можно почти забыть, кто я.

Каждый вечер, когда поднимается занавес и свет заливает сцену, когда зрители, перешептываясь, занимают места, а воздух дрожит от звона струн, я выглядываю во внешний мир – в мир, который я никогда не видела собственными глазами, но знаю как свои пять пальцев, потому что проживала тысячу разных жизней.

Воспоминания ведущего сопрано захватывают меня, и на время я превращаюсь в нее, оказываюсь на сцене, что купается в золотом свете, и мой голос заполняет театр. Публика смотрит, как я танцую, и пусть я не вижу выражений их лиц так, как видит сопрано, я представляю, что их глаза блестят от слез, когда моя песня проникает в их души и звучит в унисон со струнами их сердец – медленно, искусно. Лица сияют, взгляды прикованы к моей красоте. Я дотрагиваюсь рукой до щеки, которой никогда не ощутить тепла софитов.

Но пальцы не касаются гладкой кожи, а скользят по маске. Я с шипением отдергиваю руку и разрываю связь с прошлым этого сопрано.

Мое внимание привлекает ложа, в которой Сирил Барден ловит мой взгляд. Ты слишком заметна, Исда, говорят его глаза.

Я отступаю в тень, пока аплодисменты плещутся внизу каплями дождя, и близко не такие восторженные, чтобы обеспечить достойные продажи билетов. Видимо, одной сопрано, пусть даже ее выступление было почти безупречным, недостаточно, чтобы затмить остальную кошмарную труппу.

К счастью, я отлично знаю свое дело.

Рукоплескания иссякают, когда Сирил стремительно выходит на сцену. Артисты выстраиваются в ряд позади него, одергивая костюмы и поправляя парики как можно незаметнее. Избыток грима на их лицах делает улыбки натянутыми и прокладывает пудрой усталые морщинки вокруг глаз, а улыбка Сирила, как всегда, обворожительна, и ее подчеркивает царственный высокий лоб, белые, как лист бумаги, волосы и чисто выбритый подбородок. Он с сияющим взором обращается к публике.

– Merci^[1], мои блистательные гости, – его глубокий голос отражается от дальней стены и катится назад. – Развлекать вас сегодня вечером – истинное удовольствие.

Я машинально тянусь к кулону у горла и накручиваю его цепочку на пальцы, а предвкушение пузырьками пенится в животе.

– А сейчас, прежде чем я скажу «au revoir^[2]», самое время для древнего обычая Шаннского оперного театра – мы просим публику присоединиться к артистам для особого исполнения ворельской классики, «Le Chanson de Rêves»^[3].

Сирил поворачивается к оркестру у своих ног и кивает:

– Маэстро.

Дирижер отдает указания струнным, затем взбирается на сцену рядом с Сирилом и поднимает палочку. Публика разом подхватывает знакомый мотив.

Кожу на левой щиколотке покалывает – там я когда-то вырезала Символ Управления, который позволяет мне пользоваться магией. Шрам с тех пор почти исчез, стерся от неуклюжих падений с лестницы, но способность, которую он мне подарил, все так же сильна, стоит только голосам наполнить воздух пением. Сила урчит в груди, тянется к каждому из поющих, жаждет прикоснуться к памяти, что живет в них. Я быстро оглядываю лица, позволяя картинкам и чувствам мелькать во мне одно за одним стремительным потоком взглядов, звуков и запахов.

Когда люди поют, я вижу их воспоминания, начиная с самых последних. Если я захочу, то могу пробраться глубже во времени, просеивая текучий водоворот событий в их разумах, будто опуская пальцы в бегущую воду ручья.

Только в эти секунды я ощущаю себя по-настоящему живой. Пусть мир вынудил меня прятаться, возненавидел за мои силы, пытался убить за то, кто я такая, но я нашла свое призвание, окружив себя его музыкой и держа воспоминания его людей в руках. Они не ведают, что я здесь, что я прорываюсь сквозь их мысли, сквозь их тайны и темные уголки душ, но это знаю я. И не важно, сколько вечеров я провела здесь, прячась в тенях, трепет, когда я наконец получаю над ними хоть какую-то власть, – этот трепет достигает каждой клеточки моего тела.

Вот – мое выступление, единственное, что мне доступно. Пусть мне нельзя встать на сцене и заворожить их своим голосом, но мой маленький вклад делает меня такой же участницей представления, как и танцоры, и певцы.

Я проскальзываю в память о представлении каждого зрителя, как балерина – в круг света, переходя от одного разума к другому, стираю все неприятные эмоции, которые встречаю, и заменяю их положительными. Когда настроение становится подходящим, я начинаю стирать из воспоминаний момент, когда голос ведущего тенора сорвался на той высокой «соль», и тот миг, когда одна из балерин споткнулась, пробегая через самую середину сцены.

Я работаю и подпеваю шепотом, песню я знаю так хорошо, что слова сами срываются с языка подобно дыханию. Моя любимая часть – это хор.

Работаю я быстро. В театре около двух тысяч зрительских мест, так что поправить воспоминания о сегодняшнем выступлении у всех не получится, но изменять все и не нужно. Если я смогу поработать с большинством, пока песня не закончилась и связь не прервалась, этого хватит, чтобы посыпались хвалебные отзывы, чтобы билеты продавались, а сезон прошел успешно.

Оркестр повторил последние ноты, зрители замерли в тишине, и образы пропадают из моего разума.

Я накручиваю цепочку медальона на мизинец, улыбка расцветает на лице.

Воздух заполняется шумом: зрители, разодетые в шелка и жемчуга, фраки и цилиндры, пробираются к выходам, и я наблюдаю за ними, пока они натягивают перчатки и любезничают друг с другом. Их лица разрумянились от восторга. Они бурно жестикулируют при разговоре. Руки ныряют в кошельки за блестящими монетками, которые обеспечат им новые билеты.

Сирил ловит со сцены мой взгляд. Он не улыбается – это было бы слишком уж заметно, – но складки у губ чуть углубляются в знак одобрения.

Я киваю – грудь моя чуть вздымается после применения дара – и отхожу назад, чтобы подождать, пока опера опустеет.

Лишь когда уборщицы собрали мусор со зрительских мест, погасили лампы и отправились домой, я все же выхожу из-за каменного херувима на потолке. Тихо проскальзываю в люк, о котором знаем лишь мы с Сирилом, и кошкой приземляюсь в проходе галерки.

Величественное, роскошное здание открывает мне свои темные объятия, и я спускаюсь на первый этаж, пересекаю сверкающий плиткой вестибюль и направляюсь к кабинету Сирила в восточном крыле. Легкий аромат дыма витает в воздухе: это недавно погашенные люстры тянут в тенях руки к высокому потолку.

Юбки – ш-ш-ш – шелестят по полу, и только этот шелест нарушает тишину. Дышится легко. Свет погашен, люди ушли, никто меня не увидит, никто не заметит маску и не задумается, что же под ней, нет опасности, что меня обнаружат и приговорят к смерти.

Я иду, а в окнах сверкают звезды, и я останавливаюсь на минутку, чтобы опереться на подоконник, снять щеколду и распахнуть окно. Свежий осенний воздух касается шеи и взъерошивает перья ворона на маске. Я упиваюсь вкусом наступающей осени, хрупким ароматом рыжих и красных листьев, легким холодком, что приносит ветер.

Сероватый свет газовых фонарей вырезает тени на брусчатке и в лабиринте домов. Рядом ржет лошадь, ветер доносит до меня скрежет колес экипажа.

Каково это – прогуляться по этим улицам? Каким будет звук шагов, если помчаться по этой брусчатке? Как ощущается ветер на неприкрытом лице?

Шанн я знаю лучше всех. Я видела каждый его дюйм от богатых домов на холме до закопченных рабочих кварталов на западе. Я осматривала его глазами и булочников, и членов городского совета, и извозчиков – любого, у кого в кармане хватит денег, чтобы позволить себе провести вечер в опере.

Но посмотреть на город самой? Не в хрупких черно-белых воспоминаниях, где ощущения притупились, а эмоции унесло потоком времени, а там, посреди реального мира? На самом деле все ощутить? Я прижимаюсь к оконной раме, а созвездия сияют драгоценными камнями на черном бархате неба.

На углу смеются, и я смотрю туда. Сопрано, в чьих воспоминаниях я сегодня побывала, взбирается в темное нутро кеба, а один из ведущих танцоров поднимается вслед за ней.

Я стискиваю зубы.

Как бы я ни любила их музыку и воспоминания в ней, не могу удержаться от неприязни к каждому из них. Актеры, танцоры, даже зрители. Они, все они причастны к тому, что даже просто существовать для меня опасно. Это они взвизгнут при виде моего лица, они поморщатся при упоминании гравуаров^[4] – они тщательно выстроили общество, где мне не рады.

Это из-за них миру никогда не услышать мой голос.

Я закрываю окно и вместо того, чтобы подняться в кабинет Сирила, как предполагалось, разворачиваюсь и возвращаюсь в темный пустой театр.

Приглушенные шаги звенят в тиши невероятно громко, пока я иду к сцене, поднимаюсь по ступенькам и стремительно прохожу в центр. Оборачиваюсь к пустым бархатным сиденьям.

Все огни, включая люстру, давно погашены, и зал полон теней. Я представляю, что это зрители – как те, из воспоминаний сопрано. Они смотрят на меня в упоении, восхищенно вскинув брови. Подаются вперед, задерживают дыхание в ожидании следующей арии.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза, представляя мягкое пение смычка, что скользит по струнам скрипки, возвещая первые ноты моей арии.

Но когда я набираю воздуха и открываю рот, чтобы запеть, ушей моих достигает тихая песенка.

Я замираю. Задерживаю дыхание. Поворачиваю голову в направлении звука.

Дрожь далекого голоса выводит незнакомую мне мелодию. Мужского голоса. Звучного тенора, который скользит от ноты к ноте, как по мягкому маслу.

Следовало бы не обращать внимания, покинуть театр и подняться по лестнице к кабинету Сирила. Следовало бы держаться подальше от того, кто поет в темноте, кем бы он ни был.

Но тело само тянется к музыке, упивается ею, музыка дрожит в ушах и мурашками пробирает до позвоночника, пока я спускаюсь со сцены и возвращаюсь в вестибюль. Сперва я не спешу, но ускоряю шаг по мере приближения. Какие воспоминания я увижу в его припеве? Какие части света откроются мне?

Его голос – как снежный день после стылой ночи, гладкий как стекло и искрящийся как бриллианты. Он – яркий огонь осени, обращающий мир в горящий калейдоскоп красного и золотого. Он – нежная ласка тьмы, он приветствует и принимает, он – неизменность.

Все во мне замирает. Утихает восторженная дробь пульса, медленнее вздымаются легкие, даже сердцебиение замедляется. Его вибрато летит от ноты к ноте, увлекая за собой.

Когда я достигаю конца коридора, его воспоминания врываются в меня все разом с мощью тысячетонной лавины. Отшатнувшись, я опираюсь на стену и вцепляюсь в резные листья, украшающие ее, да так, что боль пронзает подушечки пальцев.

Прочие воспоминания, которые я видела, были просто приглушенными далекими видениями в серых тонах, но его – до боли живые, полные цвета и яркого солнечного света.

Они проносятся вихрем, радугой эмоций и оттенков, увлекают меня течением великой реки. Я не погружаюсь в последнее воспоминание, а стремлюсь глубже в память, кружась в отзвуках смеха и взрывах музыки, слишком очарованная потоком чувств, чтобы выбрать какое-то одно воспоминание – нет, пусть они все омывают меня сверкающим водопадом жизни.

Тело мое покалывает, искрится, будто молния, словно я впервые ожила за все свои семнадцать лет. Я мчусь сквозь образы, но тут появляется одно лицо, и я останавливаюсь. Всматриваюсь.

Это маленькая девочка лет шести с розовыми щечками и темными волосами, и выглядит она такой настоящей, что, клянусь, я могла бы протянуть руку и провести ладонью по шелку волос. Яркая голубая ленточка повязана вокруг головы, кружевная ночная рубашка голубовато-лилового цвета льнет к хрупкой фигурке – самая обычная девочка.

Но я застываю, завидев ее. Кровь отливает от лица, и я покачиваюсь. Руки взмывают к кулону и сжимают его со всех сил, так, что края врезаются в ладонь.

Это самая обычная девочка – если не считать лица.

Лицо у нее – как у меня.

Колени подламываются, и я врезаюсь в подсвечник по соседству. Тот опрокидывается и гремит по плитке, разбивая молчание оперного театра.

Тенор умолкает, воспоминание рассеивается. Я пытаюсь вернуть равновесие, сердце грохочет, взмокшие от пота волосы липнут к шее.

– Эй! – окликает тенор.

Я пячусь назад, с ужасом глядя на подсвечник у ног.

Разворачиваюсь и убегаю.

Воспоминания о той ночи, когда я родилась, когда меня бросили в колодец, чтобы я утонула, охватывают меня, когда я сворачиваю за очередной угол, подобрав юбки. Я гравуар, а гравуары считаются чудовищами, искажающими память, так что я не способна забыть ни секунды своей жизни. Но воспоминание о холодной воде, о том, как жгло в груди, о том, как Сирил схватил меня и вытащил, и унес в безопасное место, никогда не казалось более реальным, более насущным, чем сейчас, пока я убегаю, спасая собственную жизнь.

Потому что если этот тенор поймает меня, если снимет маску и увидит, кто я такая, то смерть, которая преследовала меня с той холодной сырой ночи, наконец получит свое.

Глава 2

Шаги тенора грохочут за спиной. Эхо мечется вокруг, отражаясь от потолка и статуй, и кажется, что он сразу повсюду. Я бегу так быстро, как могу, и молюсь Богу Памяти, чтобы он спрятал меня, чтобы этот человек не нашел меня.

Я резко влетаю в поворот лестничной клетки и останавливаюсь как вкопанная, увидев Сирила. Его волосы нимбом сияют в звездном свете, а губы сжимаются в тонкую линию, когда он бросает взгляд на мое лицо и на коридор за моей спиной. С недовольным видом он хватает меня за локоть и впихивает в глубокую нишу в стене, а потом шагает вперед и встречает тенора.

– Мсье Родин! – говорит Сирил тихо и напряженно, когда тенор появляется из-за угла. – Боже, куда вы так спешите?

– Простите! – Тенор останавливается, но бросает взгляд за плечо Сирила в коридор, где я прячусь. Я прижимаюсь к стене, молясь, чтобы черное платье не выделялось в тени, а стразы, которые я нашила на маску, не отблескивали.

Загадочный тенор оказывается мальчишкой моих лет. Одежда на нем поношенная, на копне темных волос, падающих на глаза и путающихся в ресницах, водружена кепка.

– Я кого-то заметил, – говорит он, а грудь высоко вздымается после нашей погони. – Вдруг это вор.

Сирил усмехается:

– Может, это был Призрак Оперы.

– Призрак Оперы, месье?

– Oui^[5]. Говорят, ночами по коридорам бродит призрак, но никто еще не смог доказать, что это правда.

Мальчишка хмурится и вновь заглядывает Сирилу за спину.

– Это был не призрак. Кем бы он ни был, он опрокинул подсвечник.

– Мсье Роден, дорогой мой. Эмерик, верно?

– Oui, месье.

– Эмерик. Каждый вечер в одиннадцать я обхожу все здание. Если здесь бродят какие-нибудь воры, я непременно их замечу. – Сирил скрещивает на груди длинные тонкие руки. – Кстати, если я не ошибаюсь: когда я нанимал вас на работу этим утром, я четко обозначил, что третий этаж нужно вымыть к десяти вечера.

– Oui, месье, я как раз заканчивал.

Сирил вытягивает из нагрудного кармана блестящие часы.

– А сейчас уже почти десять тридцать.

Эмерик кивает и опускает взгляд.

– Oui, месье. Простите.

– Предлагаю вернуться к делу. – Сирил хлопает тенора по плечу. Эмерик вздрагивает от прикосновения, и при этом внезапном движении что-то блестит у горла. Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть.

Воротник рубашки чуть расстегнут, и из-под него выглядывает голубой камень на толстом кожаном ремешке. Камень чистый и яркий, как летнее небо, и так сверкает, что я хватаю собственное ожерелье, чтобы не охнуть.

Эмерик вновь шевелится, и камень исчезает из виду.

– И не переживай из-за Призрака Оперы, или что ты там видел, – продолжает Сирил. – Все находится под моим полным контролем. Муха не пролетит.

Эмерик хмурится, сводит густые брови, будто не вполне поверив, но кивает и размашисто шагает обратно.

Я понимаю, что высунулась из ниши, чтобы посмотреть, как он уходит, и провожаю глазами резкие линии широких плеч и уверенные стремительные движения длинных ног.

Когда парень скрывается из виду, а звук шагов утихает, Сирил окликает меня, не оборачиваясь:

– Исда?

Сглотнув, я выпускаю из рук кулон и прячу его обратно в вырез платья. Ладонь жжет в месте, где края украшения врезались в кожу. Я столько всего видела в воспоминаниях Эмерика: все эти цвета, свет, девочка-гравуар, и кровь бурлит, но я заставляю себя дышать медленно.

– Сирил, прости, пожалуйста. Это вышло случайно. Я...

Сирил устало взирает на меня.

– Мы не можем допускать случайностей, Иззи. Нужно быть осторожнее.

Я киваю, щеки горят под маской.

– Знаю. Я забылась.

Он вздыхает и указывает на лестницу.

– Пойдем?

Подобрав вспотевшей рукой юбки, я иду за ним на четвертый этаж и дальше по коридору к резной дубовой двери в его кабинет. Он вставляет в замок большой металлический ключ, поворачивает его со скрежетом и толкает дверь. Комната дышит в лицо холодным воздухом. Я захожу внутрь вслед за Сирилом и начинаю зажигать настенные светильники, а он подходит закрыть окно и надежно запереть его на щеколду.

Сирил обычно так взбудоражен во время наших ночных бесед после представления: болтает о продажах билетов, о выручке, о том, в каком восторге были посетители, прощаясь с ним. Однако сегодня он избегает моего взгляда и принимается перекладывать предметы на столе с места на место, будто они нанесли ему личное оскорбление, стискивая зубы так, что они вот-вот хрустнут.

В теплом свете видны книжные полки от стены до стены, набитые тысячами книг. Золотые буквы названий подмигивают курсивом с потертых корешков. К задним полкам приставлена рама с картой нашего города, Шанна, и еще одна, с картой нашей страны, Ворель. Золотые флаконы эликсира памяти занимают все пространство, свободное от элегантных авторучек и счетов с прошлых выступлений.

У меня перехватывает дыхание, как и всегда, когда я вижу статуэтку, которую Сирил держит на полке позади стола.

Она изображает Троицу. Трех ужасных гравуаров, которых принято поминать лишь шепотом. Трех женщин, которые однажды поставили мир на колени и умыли улицы кровью. Трех чудовищ, которые заставили всех бояться и убивать таких же, как они.

Я отрываю взгляд от их изуродованных лиц и обнаженных зубов и усаживаюсь на деревянный стул перед столом Сирила – стул, на котором я так часто сидела, что кажется, будто его смастерили специально под все изгибы моей спины. Сцепив руки на коленях, я упорно смотрю в пол, игнорируя взгляды Троицы, бурящие лоб, и жду, когда Сирил что-нибудь скажет. Что угодно.

– Я постараюсь быть незаметнее, – обещаю я. – Такого больше не случится.

Он вытаскивает с полки книгу, смотрит на обложку и кладет ее на стол, стараясь не потревожить множество бутылочек, которые аккуратными рядами заполняют угол стола. Держа в тонких руках книгу, он какое-то время недовольно смотрит на название, а потом поднимает взгляд на меня.

Его серо-голубые глаза полны чувств, которые я так хорошо знаю, что могу положить на музыку. Разочарование суживает их уголки. Огорчение выдает форма бровей, насупленных так, что они касаются ресниц. Но сильнее всего испуг: он тревожит цвет радужек, будто брошенный камень, и тревога обращается волной. Можно целый концерт написать, изучая этот взгляд с осторожными четвертными нотами и скрытыми басами.

Я поднимаюсь, тянусь через стол и легонько накрываю его ладонь своей, не мигнув, не отведя взгляд.

– Я в порядке, Сирил. Он меня не заметил. Он не знает, кто я.

– Ты уверена? – едва шепчет он.

– Oui. Я в безопасности.

Мы молча смотрим друг на друга, и я практически слышу отзвук его голоса: он ритмично читает стишок в конце моей любимой сказки, «Шарлотта и зеркало забытых вещей», и угасающий трепет каждого слога убаюкивает меня, маленькую, пятилетнюю. «Шарлотта смотрела в зеркало и видела много вещей», – бормотал он неисчислимое количество раз. «Бочонок, бумажки, ботинок, бананы, что солнца желтей...»

– Все хорошо, – уверяю я его, сжимая руку.

Сирил выдыхает, стискивает зубы и наконец кивает.

– Нельзя расслабляться, Исда. Никогда. – Он понижает голос: – Уверен, незачем напоминать, что беспечность может стоить тебе жизни.

Я качаю головой:

– Незачем.

– Хорошо. Потому что если я тебя потеряю... – Он сглатывает и сжимает переносицу тонкими пальцами. – Я не выдержу. – Он опускает руку и накрывает мою кисть ладонью, а уголки губ в улыбке изгибаются кверху. – Кроме того, ты оказалась просто незаменимой со своими способностями к подмене памяти. Не знаю, справился бы театр без тебя.

Я смеюсь:

– Рада помочь.

Он всматривается в мое лицо мягким взглядом:

– Но тебе самой этого достаточно? Я не меньше тебя хотел бы, чтобы тебе было незачем прятаться, чтобы ты могла принимать большее участие в выступлениях. Небеса знают, как вокалистка ты куда лучше, чем те, кого я когда-либо нанимал.

Румянец покрывает щеки.

– Мне достаточно и этого.

Он склоняет голову, ощущая дрожь лжи. Мы оба знаем, что ничего не будет достаточно, пока я не могу встать на этой сцене.

Я склоняюсь к нему и смотрю в глаза.

– Я и так получила больше, чем любой другой гравуар, и за это буду вечно благодарна.

– Обещай, что будешь вести себя осторожнее.

Я киваю:

– Такого больше не повторится.

Он смотрит на меня долгим взглядом, затем отпускает руку и устраивается в высоком кожаном кресле за столом. Лицо его расслабляется.

– Так. Если не считать происшествия с Роденом, я бы сказал, ты сегодня неплохо справилась. После «Le Chanson des Rêves’ публика осталась в отличном настроении.

Я ерзаю на краешке сиденья, не пытаясь изгнать из голоса радостное возбуждение.

– У меня получилось стереть тот момент, когда у тенора сорвался голос, как минимум у трех четвертей зала!

Губы Сирила изгибает довольная улыбка.

– У тебя получается все быстрее. Такими темпами мы распродадим все места на «Le Berger^[6]» за несколько месяцев.

– Ну на него-то билеты продать не так уж сложно.

Сирил берет со стола одну из бутылочек с эликсиром памяти и катает по ладони.

– Народ всегда его обожал, это правда.

Флакон у него в руках такой же, как и все другие, которые мне когда-либо встречались, и все равно я замечаю, что не могу оторвать взгляда. Длиной он всего в подушечку большого пальца, а спиральный знак фандуаров, вырезанный на поверхности, такой крошечный, что кажется просто сколом на стекле. Эликсир памяти золотисто поблескивает, перекатываясь вперед-назад при переворачивании, и я поражаюсь тому, как воспоминания, которые я вижу в разумах посетителей, обращены в такую простую, но элегантную форму.

Так жаль, что фандуарам – тем, кто добывает эликсир из людских разумов, – нельзя в театр оперы. Иначе я смогла бы пробраться в их головы и посмотреть, каково это – творить такое колдовство. Вытягивать самую суть человеческой памяти, чистую эссенцию запоминания, которую можно продать тому, кто предложит бо́льшую цену. Затем ее выпьют, чтобы улучшить собственную способность обращаться к прошлому.

Интересно, эликсир из воспоминаний Эмерика Родена выглядел бы не так, как прочие? Мне он кажется бурлящим, переливающимся всеми цветами радуги и каким-то образом полным музыки.

– Ты уже начал пробы на роль главного тенора в «Le Berger»? – отсутствующе спрашиваю я, загипнотизированная тем, как Сирил машинально перебрасывает флакон из руки в руку.

– Oui. Утром. – Он подбрасывает бутылочку, ловит и указывает пробкой на дверь за моей спиной. – Явился этот мальчишка и предложил себя. Ни дня не обучался.

Я хмурюсь.

– Я слышала, как он поет. Поэтому и отвлеклась. Его голос...

– Не имеет значения, какой там у него голос. Критики заметят необученного исполнителя на третьей ноте первой арии.

Сирил ставит бутылочку на место рядом с остальными, соединяет пальцы домиком перед лицом и одаряет меня задумчивым взглядом.

– Вместо этого я предложил ему место уборщика. Может, если он потрется какое-то время среди правильных людей, то однажды превратится во что-нибудь стоящее. И плачу я ему более чем прилично, так что если он верно распорядится деньгами, то определенно сможет однажды нанять учителя.

– Наверное...

Но мне все равно жаль, что Сирил не позволит этому юноше петь. Стоит лишь вспомнить голос Эмерика, как по рукам бегут мурашки.

– Кстати, о «Le Berger»... – Глаза Сирила сверкают, а в уголках губ играет тень улыбки. Он лезет в пиджак и достает стопку бумаг, перевязанную золотистой веревочкой. – Ни за что не угадаешь, кто сегодня был на представлении.

– Кто? – Я сверлю глазами бумаги в его руке. Мне видно только обратную сторону, но бумага плотная, да и скреплено так, будто это ноты.

Усмешка скользит по его лицу, и он переворачивает листы лицом ко мне. Золотые буквы выдают, что это специальное издание музыки из «Le Berger» для органа.

– Андре Форбен.

– Не может быть! – пищу я, вскакивая на ноги. – Где он сидел?

– В ложе под моей. – Сирил протягивает ноты, я выхватываю их у него и распахиваю на первой странице, где вьется элегантными черными петлями царственная подпись Форбена – внизу листа, там, где он указан в качестве композитора оперы. – Нашел их, когда заходил на прошлой неделе в «Шонтер». Знаю, у тебя уже есть органная аранжировка, но когда я заметил, что это специальное издание, то не смог устоять.

Не смея ни моргнуть, ни вздохнуть, я провожу дрожащими пальцами по нотам, которые полуночной тьмой лежат на девственно-белом пергаменте.

Сирил мягко спрашивает:

– Ну как? Нравится?

Я бросаюсь к нему и обвиваю руками шею.

– Я просто влюблена!

Посмеиваясь, он гладит меня по кудрям. Когда он отпускает меня, я прижимаю ноты к груди и сажусь обратно на стул, едва не подпрыгивая на месте.

– Если бы только ты могла стать ведущим сопрано «Le Berger»... У тебя идеальный диапазон, – вздыхает он, садясь в кресло.

– Спасибо. – Благодарность выходит кислой, и я поджимаю губы. Потому что он прав. У меня в самом деле идеальный диапазон для этой оперы.

Только вот лицо не идеальное.

Он вздыхает, достает с полки тонкую папку и пролистывает ее.

– Совет опять мешает? – Я рассматриваю ряды книг учета на полках за столом. Сирил целыми днями работает в Королевском Совете Шанна, и он служил там, сколько я себя помню. Достаток и влияние в городе превратили его в очень видного члена правительства.

– Ммм? А, нет. – Он лезет в ящик стола за авторучкой и набрасывает пару слов на одной из страниц. – Рутина. Держим беспамятных под контролем, следим, чтобы фандуары вели себя прилично в Maisons des Souvenirs, Домах Памяти. Ну и все такое. – Он тяжело вздыхает и искоса смотрит на меня. – Знаешь, я скоро перестану быть простым служащим в правительстве. – Он умолкает, потирая большим пальцем гладкий подбородок.

– Что не так? – спрашиваю я.

Он укладывает обе ладони на стол.

– Просто... Я про Леру. Главу Совета Шанна. Он так беспечен. Записи он ведет ужасно, да к тому же отказывается принимать всерьез опасности, готовые выплеснуться на город.

– Какие?

– Фандуары что-то замышляют. – Сирил морщится, обратив взгляд к окну. – Я видел, как они собираются на улицах, шепчутся. Леру слишком мягко с ними обращается. Дает им слишком много свободы. Он забывает историю, забывает, что случилось в прошлый раз, когда им позволили вот так разгуливать.

Я бросаю взгляд на статуэтку Троицы и вздрагиваю.

– Ты правда думаешь, что такое может повториться? Даже без гравуаров?

– Фандуары и сами по себе представляют угрозу; но ты права, все не обязательно будет так же ужасно, как в прошлый раз. Но чем дольше мы закрываем глаза на мелкие беспорядки, тем больше опасность, – отвечает Сирил. – Я выразил беспокойство, но Леру меня не слушает. Он рискует всеми нами. Если он не прекратит в ближайшее время, пострадаем мы все.

– Все настолько плохо? – я поднимаю брови.

Сирил проводит ладонью по лицу.

– Я искренне надеюсь, что не прав. – Он опускает глаза на документы, но не видит их, взгляд обращен куда-то далеко.

– Ты что-нибудь придумаешь.

Он улыбается:

– Как обычно. Ну, пора в постель. Мне предстоит еще много работы, прежде чем я смогу отправиться домой.

– Тогда не буду мешать.

Я пробираюсь к двери, чуть не опрокинув по пути деревянный глобус.

Сирил усмехается:

– Осторожней, chérie^[7]. Это королевский подарок.

– Да, точно. Прости. – Я поправляю глобус и тяну дверь на себя. Уже стоя одной ногой в коридоре, оборачиваюсь через плечо: – Сирил, спасибо за ноты.

Он поднимает глаза от документа, который пишет, и кивает; вокруг рта у него разбегаются ласковые морщинки.

– Не за что, моя Иззи. Не за что.

Я закрываю дверь и скольжу по коридору, поворачиваю за угол – и вниз, пролет за пролетом. Все глубже и глубже я погружаюсь в чрево оперного театра, где сияющие коридоры, украшенные позолоченными ангелами, сменяются камнем и паутиной, где воздух становится холодным и неподвижным, где блеск обращается тихой загадкой ночи и одиночества.

Глава 3

Катакомбы под оперным театром – мои владения. Там я падаю в сладкие ласковые объятия тьмы, погружаюсь в скромную простоту тишины и тайн.

Я проскальзываю в тоннель, ведущий в пустой склеп, который я выбрала для себя, и чиркаю спичкой, чтобы зажечь свечи, занимающие все поверхности в комнате. Мерцающие огоньки бликуют на каменных стенах и потолке, будто сетка мигающих оранжевых звездочек. Свет вырисовывает кровать в углу, накрытую одеялом винного цвета, и резные полки, набитые песенниками и пухлыми стопками нотных листов.

Посреди всего этого стоит мой орган. Я направляюсь к нему, провожу рукой по гладким резным краям и блестящим металлическим трубкам. Сирил купил его мне, когда мне было шесть, и помимо него этот орган – мой самый давний и близкий друг.

Клавиши манят, и я сажусь на скамью. Сдвигаю в сторону сочинение, над которым работала, заменяю его новыми нотами «Le Berger» и всматриваюсь в них. Слежу глазами, как взбираются вверх по нотной линейке шестнадцатые ноты, дальше такт трели – и они падают обратно. Повторяю мизинцем художественные завитки скрипичного ключа.

Мне не нужны ноты, чтобы сыграть отрывки из «Le Berger», за годы я запомнила наизусть всю партитуру. Пальцы сразу ложатся на позиции для вступительной арии, но, прежде чем погрузиться в знакомую восходящую гамму правой руки, которая вводит открывающие басовые тона, я замираю.

Внутренним ухом я все еще слышу голос Эмерика, который тихо, осторожно пробирается в разум, вниз, в горло, туда, где сердце вторит ритму его мелодии.

Руки мои перемещаются в новую позицию.

Я набираю воздуха.

И начинаю играть.

Музыка исходит откуда-то изнутри, просыпается ласковым зверем. Пальцы торопятся, пляшут по клавишам, скачут по диезам и бемолям, как камешек по ряби пруда. Носки жмут на педали, наполняя комнату насыщенным звуком, гулким и густым, и он патокой течет по каменным стенам.

Моя игра начинается как ответ на песню Эмерика, но дальше превращается во всплеск эмоций, которые я ощутила в его прошлом. Любовь. Безопасность. Надежда. Шестнадцатые ноты выводят птичью трель, и я замираю.

Тишина.

Смущенная, извиняющаяся улыбка Эмерика заполняет разум. Ямочки на его щеках. Темные волосы, прячущие глаза.

Я сдвигаю руки влево, и катятся рокочущие ноты, темные и мрачные, как ночная баллада.

Лишь когда пальцы соскальзывают с клавиш, я замечаю, что руки дрожат. Открываю глаза, стягиваю маску, провожу кулаками по неровным щекам и моргаю – они мокрые.

Рассматриваю блеск слез на костяшках.

Что он наделал, этот уборщик?

Всю свою жизнь я мечтала о внешнем мире. Стать оперной исполнительницей, которые приходят и уходят, когда захотят. Я видела семейные обеды за прекрасными деревянными столами, весенние прогулки в городских парках Шанна, восторг в глазах влюбленного перед поцелуем.

Но никогда до сего дня не видела я этого с такой четкостью, с такой яркостью, так подробно, что его воспоминания казались моими. Никогда раньше я не улавливала, на что на самом деле может быть похожа жизнь.

Теперь внешний мир зовет меня, умоляет выйти, вдохнуть его, ощутить его вкус.

Слезы затуманивают взор, пока я верчу маску в руках. Эта маска нужна затем, чтобы прятать мое лицо от внешнего мира, хоть немного усложнять задачу распознать, кто я. Сирил заказал ее для меня на шестнадцатый день рождения, в прошлом году, собственноручно сняв мерки и отправив их мастеру на севере. Когда ее доставили, это была просто черная, гладкая маска, закрывающая лицо от уха до уха и ото лба до подбородка. Я добавила на нее украшений: маленьких стразов, обводящих глазницы и губы, бусин, вьющихся по скулам, вороньих перьев вокруг глаз.

С такой маской я почти прекрасна.

Я легонько провожу пальцем по вороньему перу.

Я пообещала Сирилу, что не пойду искать уборщика.

Но это невозможно.

Жестокий мир может уничтожить и Сирила, и меня, если меня обнаружат, но кое-что я поняла со всей четкостью, пронзившей меня насквозь в самое сердце: я должна вновь увидеть Эмерика Родена. Должна услышать, как он поет.

Потому что теперь я уже вкусила мир, спрятанный в бархате его голоса, и в груди ворочается голод, какого я никогда еще не испытывала. Жажда, которая овладела мною полностью. Желание, проросшее сквозь трещины в самое сердце.

Но дело не только в живости его воспоминаний.

Та малышка-гравуар с улыбкой на губах и солнцем в волосах... Мне нужно узнать о ней больше.

Гравуаров убивают сразу после рождения, казнят, как только обнаружено и подтверждено, что уродство сильнее, чем у фандуаров. Мне повезло, что Сирил спас меня от такой судьбы, но кто вытащил из воды эту малышку? Как она живет в мире открытого неба, улыбок и голубых ленточек в волосах?

Неужели такая жизнь – свободная жизнь без маски – возможна для существ вроде меня?

Если я смогу понять, как ей удалось, то, может, сама смогу встать на сцене вроде этой, над моей головой, и не только когда огни погашены, а зрители ушли. Может, я смогу что-нибудь узнать из воспоминаний Эмерика об этой девочке... Узнать, как добиться наконец огней рампы, аккомпанемента оркестра и восхищенной аудитории.

Я поднимаю глаза, будто могу пронзить взором каменный потолок и увидеть кабинет Сирила.

Он просил меня вести себя осторожнее, и я пообещала ему. Но воспоминания Эмерика таят в себе возможность не только покинуть оперу, но и остаться жить в мире за ее стенами. Наконец спастись от общества, которое заковало меня в тенях. Выступать на сцене. Влиять на людей своей музыкой.

Я просто больше не могу прятаться по углам.

Сирил, как бы ни любил меня, никогда не ощущал, каково жить в полном ненависти мире. Если бы он смог, он бы понял.

Голос Эмерика звучит в голове. Я закрываю глаза, отдаваясь на волю мурашек, бегущих по коже от удовольствия, и сжимаю кулон.

Сирилу знать не обязательно.

Глава 4

Следующим вечером я сижу на своей жердочке, держась за пухлую ляжку херувимчика одной рукой и наматывая на палец другой цепочку кулона. Я пытаюсь раствориться в воспоминаниях исполнителей, но эти картины вдруг оказываются так скучны, так безжизненны, так далеки после того, что я ощутила в памяти Эмерика. Теперь, когда я видела краски его прошлого, черно-белые воспоминания одной и той же труппы, виденные мною дюжины раз на протяжении многих месяцев, уже не доставляют мне прежнего удовольствия. Я замечаю, что разглядываю публику, всматриваюсь в лица билетеров в дверях, ища загар и ямочки на щеках, которые преследовали меня во снах этой ночью.

Когда представление заканчивается и Сирил поднимается на сцену, чтобы исполнить «Le Chanson des Rêves», я резко сосредотачиваюсь.

«Исда, соберись!»

Уняв адреналин, огнем бушующий в венах, я всматриваюсь из-за коленей херувимчика в лица публики внизу. Они открывают рты, чтобы спеть.

Их воспоминания не врезаются в меня, как Эмериковы. Они лениво тянутся к моей силе, слабо покалывает левая лодыжка, где раньше был Символ Управления. Я вздыхаю и обращаюсь к этому ощущению, врезаюсь в их воспоминания и принимаюсь за работу.

Если я собираюсь послушать пение Эмерика так, чтобы Сирил не обнаружил, придется работать не хуже, чем в любой другой вечер. Сирил наблюдателен. Если что-нибудь покажется ему необычным, он догадается, что я что-то замыслила.

Призвав себе на помощь все, что я когда-либо слышала от Сирила о контроле эмоций, я глубоко вдыхаю через нос и бросаюсь в море воспоминаний внизу.

Когда песня заканчивается, каждый зритель улыбается.

Пот покрывает шею, грудь вздымается; я опираюсь на стену там, где она переходит в потолок, накручиваю выбившуюся прядку волос на большой палец и жду, пока опера не опустеет, а огни не погаснут.

Проходит вечность, пока я не решаю, что можно спокойно скользнуть в люк, а нервы так напряжены, что мне кажется, что я вот-вот взорвусь. Я вся дрожу и при мысли о том, что собираюсь пойти разыскать юношу, с которым мне запрещено встречаться, и от страха – риск очень велик.

Требуется каждая капля самоконтроля, чтобы не рвануть прямо на третий этаж, где, как я знаю, Эмерик моет пол. Нельзя на этот раз попадаться ему на глаза. Нужно быть осторожнее, чем вчера, – не теряться в воспоминаниях, не опрокидывать подсвечники. Я спрячусь, послушаю и понаблюдаю, и никто ничего не узнает.

Я замедляю шаг и подбираю юбки, чтобы не шуршали. Я жмусь к стенам и прячусь в углах, и стараюсь дышать ровно и беззвучно.

А вдруг Эмерик уже домыл пол? Вдруг я его упустила и он уже ушел домой на ночь? Вдруг он решит сегодня не петь за работой?

При этой мысли меня охватывает паника, но тут я слышу приглушенный напев через несколько коридоров отсюда. Я замираю и хватаюсь за ближайшую статую, чтобы одолеть внезапную дрожь в коленях: такое меня охватывает облегчение, а потом иду на звук чудесной песенки чистого тенора, который звучал в моей голове со вчерашнего вечера.

Едва я приближаюсь на расстояние, на котором мой дар способен уловить музыку – я всего лишь спустилась на несколько ступенек и завернула за угол, – я влезаю в уголок за бархатным креслом и опускаюсь на пол.

Его воспоминания, яркие и прекрасные, накрывают меня волной, борются с моим даром, пытаются проникнуть сквозь него. Кожа на щиколотке пульсирует в такт песенке, и я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, пробираясь сквозь образы. Проскальзываю мимо ближайших воспоминаний этого дня и плыву глубже в прошлое: заглядываю в каждую сценку в поисках той девочки-гравуара и ищу дальше.

После первой дюжины воспоминаний тревога сжимает грудь. Я еще не нашла ее и холодею при мысли о том, сколько времени может занять поиск по всей линии жизни. Столько времени у меня нет. Эмерик скоро домоет пол и уйдет, а Сирил ждет меня в кабинете, чтобы обсудить итоги дня. Если я не явлюсь, он начнет беспокоиться и отправится меня искать.

Я все быстрее и быстрее перебираю воспоминания, не обращая внимания, что желудок будто выворачивает всякий раз, когда я отрываюсь от особо прекрасных моментов, чтобы нырнуть дальше.

Мелькают размытые образы небольшой квартирки, кондитерской, доброго на вид человека с курчавыми черными волосами и выдающимся круглым животиком. Добрая сотня вечеров проходит перед оперным театром – но не шаннским, в этом я уверена. Дюжины монет собраны в маленький деревянный ящичек, а потом переправлены в билетные кассы. Эмерик зачарованно сидит, вцепишись в подлокотники бархатного театрального сиденья, и широко открытыми глазами неотрывно смотрит на сцену, и сердце его пронизывает мечта и зов.

Сжав кулаки, я мчусь назад во времени все скорее и скорее, до детства Эмерика, пропуская по пути целые годы. Мелькают сцены того, как он поет рядам самодельных плюшевых зверей на кухонных стульях, как он разучивает танцы в старомодной спальне, как он поет милой малышке в бледно-голубой ночной рубашке...

Воспоминания исчезают, и я охаю, будто меня окатили ледяной водой. Я не сразу понимаю, что произошло: не могу вдохнуть, не могу сконцентрировать взгляд.

– Мадемуазель, все хорошо? – спрашивает совсем рядом чей-то голос.

Я дергаюсь в сторону и бьюсь головой об спинку кресла. Вскакиваю на ноги, морщась, и пячусь от нависающей надо мной тени.

– Извините! Я не хотел вас напугать. Просто... Вы тут так охали и пыхтели. Я испугался, что у вас какой-нибудь припадок. – Он наклоняется вперед, и на лицо его падает полоса звездного света. Он улыбается. Ямочки на щеках становятся заметнее, а у горла поблескивает бирюзовый камень.

Я вся вспыхиваю, надо бежать, но ноги будто свинцом налиты.

Эмерик проводит ладонью по волосам и склоняет голову набок.

Точно. Он же ждет ответа.

Слова застревают в горле. Я открываю и закрываю рот, точно рыба на берегу.

Я в жизни еще не говорила ни с кем, кроме Сирила. Никогда не встречалась ни с кем взглядом, никогда не перебросилась ни словечком.

– Все... Все замечательно, merci, – наконец произношу я. Голос – не голос, а какой-то тонкий писк. Я сглатываю, припоминая вечную присказку Сирила: «Если не справляешься со своими чувствами, не справишься вообще ни с чем». Пытаясь успокоить лихорадочно бьющееся сердце, что колотит изнутри в грудную клетку, я разглаживаю юбку. Если вести себя слишком нелепо, Эмерик что-нибудь заподозрит. Чтобы остаться в живых, нужно всеми силами избегать этого.

– К вашему сведению, – выдавливаю я, – это был не припадок. Я... отдыхала.

– Ага. Звучит логично. – Он кивает, сверкают белые зубы. – Так пыхтеть – прекрасный способ расслабиться.

Я моргаю. Он что... дразнит меня?

– Прошу прощения, не расслышала, кто вы?

– Ой, как грубо с моей стороны! – Он протягивает для рукопожатия правую руку. – Я Эмерик Роден. Вчера нанят сюда уборщиком. Никогда раньше не работал уборщиком, но мама вечно наказывала меня за непослушание, заставляя драить весь дом, так что я так думаю, я вполне компетентен в вопросах чистки и мытья.

Рука неловко висит в воздухе еще какое-то время, а потом он сует оба кулака в карманы куртки и расслабленно прислоняется к стене.

– Эээ... А вы скажете, как вас зовут, или придется играть в угадайку? – спрашивает он.

Звездный свет бросает голубоватые блики на его профиль.

Он нервно усмехается:

– А то знаете, я вечно сажусь в лужу в таких играх. Ляпну что-нибудь типа «Селеста», а потом окажется, что так звали вашу любимую тетушку, которая померла на той неделе, и я буду чувствовать себя полным придурком. – Он делает паузу и округляет глаза: – Стойте, у вас же нет никакой мертвой тетушки Селесты? Или там покойной любимой кошечки?

Я сжимаю губы. Страх стиснул нутро так, что обед угрожает явиться миру. Я бросаю взгляд наверх – туда, где ждет Сирил.

– Если вы знаете покойную Селесту, то я ужасно соболезную! – тараторит он, залившись румянцем. – Я же говорил, я не умею в такие игры играть! А еще хуже, когда наступает такая неловкая тишина, а вы стоите и не отвечаете, и я слегка струхнул, так что, если вы все-таки осилите что-нибудь сказать, я буду просто кошмарно признателен!

Я набираю воздуха и прогоняю дрожь ужаса из голоса:

– Вы слишком тараторите.

– Спасибо! – облегченно выдыхает он. – Эм, то есть простите. Я правда тараторю. Дядя тоже вечно мне про это говорит. Говорит, меня просто заткнуть невозможно.

– Оно и видно.

Он фыркает:

– Ай!

Я охаю, щеки вспыхивают огнем.

– Простите! Я не хотела... Я просто... – Я заламываю руки. Я же тысячи раз разговаривала с Сирилом! Почему беседовать с этим парнем до нелепого трудно?

Он улыбается.

– Ничего. Я получил по заслугам. Мне кажется, как-то раз я хлопнулся в обморок, потому что заболтался и забыл дышать.

– Правда?

Его смех – как музыка.

– Кто знает. – Он одаривает меня дьявольской улыбкой. – Ну так что, звать вас «мадемуазель» или у вас там за маской где-то припрятано имечко?

Сердце подскакивает при упоминании маски, но я расслабленно удерживаю руки на юбке и дышу как можно спокойнее. Наверное, он решил, что я просто фандуар, а не гравуар. Фандуарам запрещено законом появляться в публичных местах, где люди поют, но они находятся под защитой короля Вореля благодаря своей способности извлекать эликсир памяти. Пусть их лица не так изуродованы, как у гравуаров, они все равно должны носить на улице маски. Да, обычно их маски не расшиты перьями и стразами, это просто серебристая ткань, прикрывающая то, что не хотели бы видеть люди с чистыми лицами, но я надеюсь, что этот Роден не станет слишком уж вдумываться.

Он так и ждет ответа, чуть покачиваясь на пятках.

Что дурного, если он услышит мое имя? Его нет ни в каких учетных книгах.

Я прочищаю горло.

– Я Исда.

– Красивое имя.

– Мне тоже нравится! – вырывается у меня. Я всегда любила имя, которое Сирил выбрал для меня.

– Ладно, Исда... И почему вы сидели за тем креслом?

Я расправляю плечи, поднимаю голову, пытаясь выглядеть более уверенно, чем на самом деле.

– Вообще-то я слушала вашу песню. У вас замечательный голос.

Он потирает шею.

– Эм... Merci. Просто старая песенка, какую поют у нас дома. Ничего такого.

– Это можно сказать о песне, но не о вашем голосе.

Он бросает на меня взгляд.

– Ужасно мило с вашей стороны.

– Ничего милого, это правда.

– Все равно.

Я закусываю губу: мысли мчатся, образы из его памяти все еще пляшут призраками на обратной стороне век. Мне нужно как-нибудь устроить, чтобы этот парень пел мне, и пел много. Если я собираюсь разобраться с семнадцатью годами его воспоминаний, мне нужно время. И больше времени, чем пара минуток подслушивания по коридорам.

Я вдруг вспоминаю, как он пел в детстве, стоя на самодельной сцене перед рядами всевозможных игрушек. Я видела тысячи доказательств тому, что он просто одержим оперой.

На ум приходят вчерашние слова Сирила о том, что Эмерик приходил на прослушивание для зимнего представления.

– Вы в самом деле заслуживаете петь на сцене, а не мыть тут полы. Вы не думали пройти прослушивание?

Я пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало, но мысли крутятся на предельной скорости, выплетая нити идеи. Идеи, которая идет вразрез со всем, что я вчера наобещала Сирилу насчет осторожности. Но если получится, то результат будет стоить риска.

Он пожимает плечами:

– Я и проходил, но никто, кажется, и слушать меня не собирается – все составляют себе представление о моих способностях с порога.

– Вы проходили профессиональное обучение?

– Я похож на человека, у которого хватит денег на такое? – Он указывает на залатанную куртку.

– Без обучения в опере на вас и не посмотрят. Но так уж вышло, что я весьма компетентная преподавательница по вокалу.

Я поражаюсь, как легко скользит с губ ложь. Остается надеяться, что он не расслышал напряженную нотку в моем голосе.

Он поднимает одну бровь:

– Вы? Но вы слишком юны для...

– Дело же не в возрасте. А в опыте – а этого у меня достаточно. Ну, так что скажете? Хотите учиться или нет?

– Мне нечем заплатить.

– Я разве упоминала деньги?

– А если не ради денег, то зачем вам все это?

«Затем, что я чувствую себя живой благодаря твоим воспоминаниям. Ради того, что я могу узнать благодаря девочке-гравуару из твоего прошлого. Ради шанса на свободу».

– Если у меня получится обучить певца для здешней сцены, – сочиняю я на ходу, – то докажу, что кое-чего стою как... Как мастер вокала. Меня начнут воспринимать всерьез.

– Но... – Он неловко мнется, вновь торопливо проводя ладонью по волосам. – Но вы же фандуар, да? Фандуарам вообще-то нельзя работать в профессиях, связанных с музыкой, учитывая, что вы можете вытянуть весь наш эликсир памяти или что там еще.

– Вам не кажется немного нечестным, что фандуарам можно работать только в Maisons des Souvenirs? – спрашиваю я. – А если бы вы родились с определенным даром, некой способностью, которую вы ненавидите, а мечтаете заниматься чем-нибудь другим – ну, скажем, музыкой? Разве правильно, что целая жизнь определяется формой лица и какой-то силой, которой я не просила... – я опускаю голос до низкого глубокого шепота, – или какой-то судьбой, которую я не выбирала и не желала?

Он долго молчит, а когда заговаривает, то его голос едва слышен:

– Вы правы. Это нечестно.

– Я не прочь учить вас, – продолжаю я, не отводя глаз. – Потому что у вас выдающийся голос, который заслуживает быть услышанным.

Он выглядит задумчивым, но все равно чуть кривит бровь, и я понимаю, что он еще не убежден до конца.

– А где мы будем проводить уроки? И когда?

Я сглатываю. Единственная возможность, единственное место, где нас не обнаружат, – это мой подземный склеп. Сирил туда годами не спускался, так что вряд ли пойдет и сейчас. Но при одной мысли о том, чтобы привести туда кого-то, в мое личное пространство, тихое и мирное, внутри все леденеет.

Сжав на юбке кулаки, я отвечаю:

– Я живу здесь, в театре. Ну, под театром. В полночь вы могли бы спускаться туда вместе со мной и учиться.

– Звучит жутко таинственно. Почему бы просто не попросить мсье Бардена выделить нам какое-нибудь помещение в течение дня?

Время утекает. Мой слух обращен к потолку, я жду скрипа половиц и стука каблуков, знака, что Сирил уже ищет меня.

– Сирил позволяет мне жить здесь, скрываясь от профессии фандуара, до тех пор, пока я не вмешиваюсь в дела, которые могут повредить его репутации. Я больше чем уверена, что ему не понравится перспектива того, что я стану давать уроки вокала, да еще и днем, когда кто угодно может на нас наткнуться.

– Сирил?

– Месье Барден! – раздраженно поясняю я. Ну почему он задает так много вопросов? – Он... старый друг семьи.

Эмерик чуть расслабляется.

– Правда? Так вы близко его знаете?

Сколько можно ему рассказать?

– Он, наверное, даже больше, чем друг семьи. Он мне как отец.

Эмерик вскидывает брови, а уголки губ ползут вверх.

Я бросаю взгляд на лестницу за его спиной, ожидая, что увижу там высокую тонкую тень Сирила, который спускается к нам.

– Простите, но мне пора. Так что вы скажете насчет уроков?

Эмерик вслед за мной оборачивается поглядеть на ту же самую пустую лестницу, но, кажется, он больше не сомневается.

– Если вы обещаете не красть мой эликсир во время этих уроков...

– В самом деле, мсье Роден, это уже оскорбительно.

Он поднимает руки:

– Осторожность не будет лишней, когда в деле замешаны прекрасные дамы в масках.

Я вздрагиваю. Он что, только что назвал меня «прекрасной»?

Он вновь протягивает мне руку:

– Когда начнем?

Я какое-то время взираю на его руку, а потом подаю ему собственную. От прикосновения к чужой коже я прихожу в смятение. Но не только. Еще есть какое-то сладкое чувство, будто теплые объятия бойкой кантаты.

– Встречаемся в полночь в вестибюле, – велю я, отпускаю его руку и стремительно иду мимо него к лестнице со всем возможным достоинством.

Сработало! Эмерик мне поверил, и меньше чем через час мы встретимся снова на первом уроке.

Если все получится, я могу и в самом деле оказаться такой же, как гравуар из его воспоминаний: свободной.

Глава 5

Встреча с Сирилом проходит быстро, а когда оканчивается, я слетаю вниз по ступенькам, чтобы навести порядок в комнате. Запихиваю под кровать платья и чулки, поправляю покрывало для более приличного вида. Бросив взгляд на маленькие, украшенные серебром деревянные часы на ближайшей книжной полке, я издаю стон. На тумбочке громоздятся грязные бокалы, пол усыпали скомканные листы пергамента с прошлой недели, когда работа над музыкальным сочинением застопорилась; а до полуночи осталась пара минут.

Я хватаю с полки кинжал и запихиваю за пояс, прячу в карман платок и бегу по катакомбам наверх, в театр.

Добежав до вестибюля, я останавливаюсь за углом, чтобы привести в порядок маску и поправить корсет. Выждав, пока дыхание не успокоится, я расправляю плечи и стремительно выхожу.

Эмерик стоит напротив главного входа, неотрывно глядя на острые крыши Шанна и иссиня-черное небо над ними.

– Месье Роден! – Я останавливаюсь на полпути.

– Эмерик, – поправляет он, не оборачиваясь. – Город незабываем ночью, правда? Все эти фонари и дым из труб...

– Мне тоже всегда так казалось.

Он оборачивается ко мне, и глаза его ярки, как звезды за спиной.

– Вы жили в Шанне всю жизнь?

Я достаю из кармана платок. Некогда болтать: Сирил может пройти мимо в любую секунду.

– Нам пора. Завяжите глаза.

Он фыркает:

– Ни за что.

Я делаю несколько шагов вперед, все еще протягивая ему платок:

– Будет... безопаснее, если вы не узнаете дорогу.

– Безопаснее? – он выгибает бровь, но криво ухмыляется в той манере, которая углубляет ямочку на правой щеке. – Простите, но перспектива блуждать с завязанными глазами по полному призраков театру вслед за загадочным фандуаром с кинжалом не выглядит «безопасной».

Я сердито смотрю на него.

– Не говорите глупостей!

– А, так это я глупости говорю? – он качает головой, расплываясь в улыбке.

– Надевай чертов платок!

– Нет!

Я свирепо гляжу на него.

– А если я скажу «пожалуйста»?

– Вежливость никогда не помешает.

Я закатываю глаза.

– Пожалуйста?

– Такая замечательная, вежливая юная леди! Но... Все равно нет.

Я пихаю ему платок.

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Неисправимый. Невыносимый. Невозможный.

– Да, – смеется он. – И, позволь заметить, дивная аллитерация вышла.

– Теперь понимаю, почему ты так хорошо моешь полы.

Он сощуривается:

– Какое отношение мытье полов имеет к лучшим чертам моего характера?

– Ты же говорил, что мама заставляла тебя все отмывать каждый раз, когда ты плохо себя вел.

Он откидывает голову и смеется звонко и чисто, как колокольный перезвон:

– Touché^[8]!

Смех его, хоть и тихий, отражается от плитки и стен. Я оглядываюсь через плечо, молясь, чтобы Сирил или был поглощен работой и не слышал, или уже собрался и ушел домой.

– Ладно, – я оборачиваюсь к Эмерику и отбираю у него платок. – Не надевай.

Разворачиваюсь на каблуках и раздраженно иду прочь.

– Мне идти за тобой или...

Я резко оборачиваюсь:

– Серьезно, тебя головой роняли в детстве?

– Я бы сказал, это не исключено. Многое бы объяснило.

Я всплескиваю руками:

– Да, тебе идти за мной!

– Ладушки, рад, что все прояснилось. – Он трусцой догоняет меня. – Веди, Исда!

Я застываю при звуке собственного имени. Сирил произносил его тысячи раз, но никогда – так.

– Все хорошо? – Эмерик смотрит на меня, и в уголках глаз собираются морщинки любопытства.

– Да, отлично. – Я поспешно иду по коридору, не утруждаясь проверить, следует ли он за мной.

Мы поворачиваем за угол и выходим к картине во всю стену: Троица свирепо смотрит на святого Клодена, а тот тянется сияющим изогнутым клинком к их глоткам. По спине бегут мурашки, и я отвожу взгляд от искаженных лиц трех гравуаров, чьи крики навеки запечатлены в красках на стене. Я собираюсь пройти мимо, но Эмерик останавливается. Он пристально всматривается в картину, поджав губы.

Вслед за ним я поднимаю взгляд на Троицу. Слева – Маргерит, она самая высокая из трех; светлые, практически серебристые локоны омывают ее тонкую фигурку. Фиолетовые глаза сияют из-под густых ресниц, а рябое лицо искажено бешенством.

Следующая – Элуиз. Она маленькая, пухленькая и гневная, волосы у нее рыжие, как у меня, и обрезаны так коротко, что они пламенем полыхают вокруг головы.

А справа – Роз. Шелковистые пряди, черные как вороново крыло, гладко спускаются к босым ногам. При виде ее длинных тонких пальцев и острых зубов меня всегда продирает мороз. Наклон шеи, стиснутые кулаки, румянец на щеках – вся она воплощенная ярость. Но я вижу и боль. В глазах. Боль, тоску, предательство. Потому что по легенде это она любила Клодена. И это ее кровь он пролил первой, когда убил Троицу и стал спасителем мира.

Эмерик подходит ближе и ведет рукой по их нарядам туда, где мазки черной краски дымом завиваются вокруг ног. Пальцы скользят к крови, капающей из дюжин знаков, покрывающих кожу. Я узнаю Символ Управления на щиколотках: прямая линия, пересеченная молнией, которая напоминает мой старый шрам – тот, что подарил мне возможность работать каждый вечер в театре. Руны мерцают багрянцем на их руках, ключицах, горле.

Я много раз спрашивала Сирила о прочих знаках гравуаров. Он всегда отвечал, что они слишком опасны, слишком капризны, и что он и так рисковал, обучая меня использовать Символ Управления.

И все-таки каждый раз, проходя мимо этой картины, я гадаю, на что еще я способна. Что еще я смогла бы с этими символами.

Но узнать мне не суждено. Если Сирил заметит на моей коже любую из этих рун... Меня передергивает при мысли об этом. Его доверие – одна из немногих ценностей в моей жизни.

Тоненький голосок в голове шепчет, что я прямо сейчас предаю Сирила, приглашая Эмерика в свой склеп и допуская в свою жизнь.

«Это другое, – убеждаю я саму себя. – Я буду осторожна. Ничего не случится».

– Пойдем. – Голос звучит сдавленно. Вдруг Эмерик переосмыслит свой вывод о том, что я просто фандуар, который прячется от судьбы? Вдруг он поймет, кто я, по лицу Роз?

Он опускает руку и кивает, но глаза его не отрываются от Троицы.

– Я никогда раньше не видел их портретов. Большинство о них даже говорить не желает.

– Правда? – Я бросаю взгляд на картину. В театре дюжины подобных изображений, а в кабинете Сирила стоит статуэтка. Но теперь, когда Эмерик упомянул об этом, я понимаю, что ни разу не видела их портретов ни в одном из воспоминаний.

– Они прекрасны, – мягко произносит Эмерик.

Я таращусь на него:

– Что?

Он замечает выражение моего лица и смеется:

– То есть они, конечно, и ужасны одновременно. Не пойми меня неправильно. Я бы, наверное, в штаны наделал, если бы встретился с ними на самом деле.

Я фыркаю:

– Да уж. Эм... Сюда.

Я иду дальше, и через мгновение он следует за мной.

Какое-то время мы идем в тишине. Слышно только шаги да шуршание моей юбки по полу. Когда я поворачиваю к винтовой лестнице, которая спускается в подвал, Эмерик спрашивает:

– Ты так и не ответила на вопрос.

– Какой вопрос?

– Ты всю жизнь прожила в Шанне?

Ведя рукой по перилам, я спускаюсь во тьму. Внизу нет окон, но я знаю эти лестницы и коридоры как свои пять пальцев.

– Да, – коротко отвечаю я. – Ни разу нигде больше не бывала.

– Ни разу? Даже в Шантере^[9]? До него же меньше дня пути!

– Даже в Шантере.

Он присвистывает, а потом спотыкается и впечатывает меня в стену.

– Извини! Ничего не видно.

Точно. Я лезу в карман и достаю простую зажигалку, которой зажигаю свечи в своей комнате. Щелкаю, и крошечный желтый огонек освещает лицо Эмерика.

– Так лучше? – Я вручаю зажигалку ему и продолжаю спуск.

– Замечательно.

Огонек за спиной делает мою тень на полу длинной и неестественной. Перья на маске выступают из головы рогами демона, и мне становится не по себе. Я отвожу взгляд, пока веду Эмерика мимо коробок и груд старых костюмов, беспорядочно хранящихся в подвале, к большому позолоченному зеркалу на стене в дальнем углу комнаты.

Мы становимся перед ним, и отражения его лица и моей черной маски чуть колышутся в свете зажигалки. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу и давлю. Зеркало поворачивается внутрь, открывая крутые ступеньки вниз. Ледяная тишь подземного мира знакомо щекочет холодом ноги.

– Ты живешь там? – Эмерик подносит к проходу зажигалку, но света не хватает, чтобы пронзить тьму внизу.

– Боишься?

– Знаешь, если быть совершенно честным... – Он глядит мне в глаза. – Да.

– Не бойся. Я самое страшное, что тут есть, а я тебя вроде не беспокою.

– Пока что. – Он будто дразнит меня. – После вас, мадемуазель.

Я шагаю во тьму, а он спускается сразу за мной, пока мы не добираемся до подножия.

Он осматривает гранитный тоннель, паутину, свисающую с потолка, сырой пол под ногами.

– Прям уютненько тут.

– Сюда, – говорю я, и он идет за мной по тоннелям, следуя резким поворотам и длинным спускам, пока мы не добираемся до катакомб.

Хрупкие бурые кости вытянулись вдоль стен, и каждые несколько футов линия черепов и бедренных костей прерывается тяжелыми дверьми склепов, исчерченными старыми рунами.

– Кем были все эти люди? – Эмерик разглядывает один из черепов, когда мы проходим мимо, да так близко, что носом чиркает по его челюсти.

– Когда Шанн стал слишком многолюдным несколько десятков лет назад, их перенесли с кладбищ. Надо же было куда-то их деть.

– И было решено художественно разложить их под землей. Логично, – бормочет Эмерик, и мы доходим до моего склепа. Я распахиваю каменную дверь и завожу его внутрь. Свечи еще горят с тех пор, как я спускалась сюда прибраться, и мягкое сияние будто успокаивает его. Он гасит зажигалку и отдает мне, проходя мимо.

Я медленно вдыхаю через нос, а сердце подступает к горлу.

Я привела в свою комнату другого человека.

Эмерик останавливается и оглядывает все вокруг.

– Это тут ты живешь?

Я деловито прохожу мимо него к книжным полкам у дальней стены и листаю бумаги в поисках каких-нибудь нот.

– Да.

Я делаю вид, что мне все равно, но на шее встают дыбом волоски, пока он окидывает взглядом мои безделушки, мою кровать, одежду. Мой орган.

Так стиснув зубы, что в висках ломит, я беру несколько арий из знаменитых опер и возвращаюсь к Эмерику. Замечаю, что он изучает трубки с одной стороны органа, и ладони холодеют.

– Какая мастерская работа, – замечает он.

– Не трогай.

Он моргает, касаясь большим пальцем одной из самых толстых трубок:

– Что?

– Я сказала... – я гневно бросаюсь к нему и стряхиваю его руку с органа, – не трогай!

– Прости, я не хотел...

– Ты знаешь что-нибудь из этих арий? – я пихаю ему ноты, руки дрожат, щеки пунцовеют.

Может, зря я привела его сюда. Это мой мир. Это мои вещи. Здесь нет места для лезущих не в свое дело чужих рук или осуждающих взоров.

Забрав ноты, он пролистывает их.

– Более-менее. Вот эту, из «Агатона», очень люблю. – Он показывает ее мне.

– Давай споем что-нибудь из них, чтобы я получила представление о твоем диапазоне, навыках и умении управлять голосом. Так я лучше пойму, над чем работать. – Я выдергиваю ноты у него из рук и занимаю место перед органом, раскладываю страницы и успокаиваю дыхание.

Он становится за мной, держа руки в карманах. Он так близко, что если чуть отклониться назад, я коснусь его. Я сижу, будто палку проглотила, и пытаюсь не думать о том, как вьется вокруг его запах, аромат ванили и жженого сахара.

Я кладу пальцы на клавиатуру, а глаза пробегают по нотам, отмечая тональность и размер. Эмерик за спиной набирает воздуха, и я начинаю играть первую арию из оперы «Агатон».

Когда голос Эмерика наполняет склеп, мне приходится все силы положить на то, чтобы не впустить в себя его эмоции. Если я собираюсь соответствовать тому, что о себе говорила, если я хочу убедить его, что я достойна его времени, нужно вести себя как простая учительница вокала. Ему нужно увериться, что у меня нет никаких тайных побуждений. Это значит, что мне следует сосредоточиться на его вокальных данных, а не на прекрасных картинах и душераздирающих эмоциях, которые его голос доносит до самых глубин моего сердца.

Не говоря уже о том, что если я поддамся волне его памяти сейчас, то могу и не всплыть на поверхность, так мне кажется.

Мы наполняем комнату звуком, и мой страх и волнение насчет того, что я привела его сюда, тают. Водопад звуков моего органа смешивается с его неопытным голосом, и я холодею.

Его пению место здесь.

Когда ария из «Агатона» заканчивается, мы поем еще. И еще. Чем больше я слышу, тем меньше хочу, чтобы он останавливался. Теперь я уделяю внимание его голосу, а не памяти, и кровь стынет от такой несправедливости.

Сирил не дал Эмерику даже шанса на прослушивание. Он отказал ему просто потому, что тот никогда не учился.

Мир заслуживает его услышать. Проведя столько лет в оперном театре, я ни разу не встречала такой голос, созданный, чтобы повелевать сценой.

Если бы я могла слушать его каждый вечер до конца своих дней, то боль, с которой я жила с рождения, жажда выйти наружу... Все это могло бы померкнуть. С крепкой поддержкой его живых воспоминаний мне не нужны были бы собственные. Я прожила бы жизнь его глазами. Если он станет оперным певцом, я смогу проводить вечера в его воспоминаниях о сцене. Его память такая живая, что я словно сама выходила бы на сцену. Даже если я так ничего и не узнаю о том гравуаре за время наших уроков, то, если смогу сделать так, чтобы он остался здесь навсегда, чтобы его наняли в Шаннский театр оперы, у меня появится шанс прожить почти настоящую жизнь.

Пальцы прокатываются по клавишам в резком крещендо, а Эмерик разражается ангельским фальцетом, от которого слезы наворачиваются на глаза.

Мне нужно устроить его на эту сцену.

Я отбиваю последний аккорд, и мелодия вибрирует внутри меня, пока я не отпускаю клавиши. Стены и потолок держат звук еще долго после того, как мы затихаем, дрожа под натиском музыки.

Глава 6

– Где ж ты научилась так играть? – едва шепчет Эмерик.

– Я самоучка. – Я оглядываюсь. Он стоит в паре дюймов, грудь его тяжело вздымается.

– Как?

Я указываю на ряды книг по музыке вдоль стен.

– Много читала. Много училась. Очень много практиковалась.

Он осеняет себя знаком Бога Памяти: проводит указательным и средним пальцем правой руки от левого виска к правому.

– Никогда не слышал ничего подобного.

– Могу то же самое сказать о тебе. – Я отрываю от него взгляд и собираю ноты. – Но тебе нужно разобраться с техникой дыхания и еще с кое-чем. Нижний диапазон нужно бы немного усилить, но это придет с практикой.

Я направляюсь к книжным полкам, чтобы вернуть ноты на место, затем просматриваю книги по технике в поисках гамм и упражнений по арпеджио. Эмерик идет следом, вместе со мной читает заголовки, но руки на этот раз уважительно держит в карманах подальше от моих вещей.

– Во-первых! – Я вытаскиваю одну книгу и листаю ее. – Тебе нужно следить за тем, чтобы дышать диафрагмой. Я буквально слышу, как у тебя плечи поднимаются на вдохе. У тебя выйдет гораздо более полный и мощный звук, если наполнять воздухом живот и выталкивать его мышцами пресса.

Я все болтаю: велю ему класть при пении ладони на живот, чтобы чувствовать, как он надувается с каждым вдохом, описываю дыхательные упражнения на укрепление мышц.

– Ты все это носишь? – перебивает Эмерик, я резко оборачиваюсь и вижу, что он совсем забросил учебники и глазеет на ряд масок на полке.

– Ты хоть слово слышал из того, что я рассказываю? – раздраженно спрашиваю я.

– Конечно. Дыхание и все такое. Ты все эти маски носишь? – Он указывает на одну и улыбается мне этой своей дурацкой улыбочкой. Замечает мой сердитый взгляд и поднимает руки: – Не злись! Я ничего не трогаю.

Тяжело вздохнув, я захлопываю книгу, которую просматривала, беру ее под мышку вместе с другими отобранными томами и подхожу к нему.

– Многие я носила раньше. Они больше не по размеру. – Я касаюсь места, где та маска, которая на мне сейчас, обхватывает подбородок. – Эту сделали на заказ.

– А украшения тоже на заказ? Стразы и эти крылышки? – Он веером растопыривает пальцы около глаз и машет ими.

Пряча улыбку, я качаю головой.

– Нет, стразы и... «крылышки» я сама пришила. Кстати, они называются «перья».

– Перья. – Он улыбается так широко, что ямочки делят щеки напополам. – Посмотри-ка, уже поучаешь меня!

– Ты уже нашпионился? Можем вернуться к уроку?

– Уже нашпионился, да. – Он замолкает, привлеченный чем-то еще за моей спиной. – Ой, подожди! Я соврал. Что это там?

Я иду вслед за ним к полке, где расставлено множество вещиц, которые я за годы собрала в театре. Большая их часть – всякие мелочи, случайно забытые зрителями, которые я находила после представлений: часы, зажигалки, шелковая перчатка, сережка, блокнот, вышитый кружевной платок. Крупицы внешнего мира, которые можно подержать в руках.

Эмерик все это разглядывает, а у меня с каждой секундой все жарче и жарче горят щеки. Он решит, что я дурочка: коплю тут всякий хлам, как будто это драгоценности. Я замечаю, что вытащила кулон из-под платья и стискиваю его грани, чтобы успокоиться, и заставляю себя дышать ровно.

Он разглядывает старый ловец памяти – маленькую плетеную подвеску, которую суеверный люд носит на шее, надеясь вспомнить забытое после потери эликсира памяти. Ловец рваный, не особо красивый или дорогой – на полке есть и подороже, – но Эмерик с теплом рассматривает его. Защитный символ Бога Памяти, простой круг внутри ромба, тщательно выплетен в центре.

– У моей мамы тоже был похожий ловец памяти, – тихо говорит он. – Только ее был голубой. Она то и дело его целовала. По несколько раз на день. Помню, как-то в детстве спросил ее, зачем, и она сказала, что целует его всякий раз, когда желает сохранить в памяти момент, который не хочет забыть.

Я не знаю, что ответить. Ловцы памяти – милые безделушки, но они бесполезны. У памяти ограниченный запас эликсира, человек рождается с эликсиром на семнадцать лет. Когда люди достигают семнадцати, их тело начинает использовать заново эликсир, потраченный на самые ранние воспоминания, чтобы создавать новые. Но если в тяжелые времена человек решит продать свой эликсир, емкость памяти уменьшается.

Единственный способ никогда ничего не забыть – купить достаточно эликсира, чтобы хватило на всю жизнь. Переборщить невозможно: когда человек поглощает достаточно эликсира, чтобы все запоминать, добавочные порции помогают четче обрисовать детали, уберечь ощущения от выцветания с ходом времени. Самые гениальные умы принадлежат богачам – людям, которые могут позволить себе миллионы порций.

Это наука. И пусть ловцы памяти – прекрасная идея, но ничто не спасет от потери памяти, если у человека не хватает эликсира, чтобы удержать ее.

Наверное, есть кое-что, за что мне стоит быть благодарной. Ни у фандуаров, ни у гравуаров нельзя забрать эликсир. Я буду помнить каждую секунду жизни до самой смерти.

– Что это? – Эмерик указывает на мою руку.

Я опускаю глаза на кулон в кулаке.

– Нашла его как-то в гримерке.

– Можно? – Он протягивает руку.

Я обдумываю ответ. Я едва знаю Эмерика и без того уже слишком многое ему открыла. Какой вред он способен причинить мне, зная то, что он знает, увидев то, что увидел сегодня?

Я вглядываюсь в его лицо, выискивая обещание беды, ту описанную Сирилом ненависть, которую мир затаил к таким, как я, то отвращение, которое, как меня учили, течет по их жилам. Но вижу только любопытство. И доброту.

Дрожащими руками, с колотящимся сердцем я снимаю через голову ожерелье и кладу его в протянутую ладонь.

Он подносит кулон к глазам, бережно рассматривает золотое украшение. Взгляд скользит по необычной форме коробочки, красивым гравировкам на наружной стороне, зубчатому верху, стеклянному окошечку спереди, в которое видно крошечную, изумительно проработанную балерину, замершую на середине вращения. Он оглядывает танцовщицу, наклоняя кулон вперед-назад, чтобы поймать свет.

– Я нашла его под конец сезона, когда мне было пять, – говорю я, чувствуя себя до кошмарного выставленной напоказ, пока он рассматривает кулон. Я сняла его впервые за много лет. – В детстве я смотрела в окошечко и представляла, что эта маленькая балерина – это я, а коробочка вокруг – это театр. Мечтала, каково это – иметь такое лицо, уметь танцевать. У нее красивая улыбка, правда?

Меня бесит дрожащий голос, который трепещет крылышками колибри по прутьям клетки.

Эмерик кивает.

– Она красивая. Да и вообще всегда питал слабость к рыжим. – Он ловит мой взгляд и подмигивает.

Я делаю шаг назад, меня охватывает такой жар, что кажется, будто я вот-вот потеряю сознание. Поправляю маску, убираю обрамляющие ее волосы, что выбились из прически, за уши.

– Тут как будто петли есть, – задумчиво произносит он. – Он открывается?

– Открывается? – хмурюсь я. – Вряд ли.

– Вот же, похоже на петли. Маленькие, но я почти уверен, что это петли и есть. – Он показывает мне кулон.

Я сощуриваюсь и качаю головой:

– Похоже на декоративные выступы.

Он скользит ногтем по невидимому шву, прикусив язык. Берется за обе половинки кулона и, крякнув, тянет.

Я пытаюсь отобрать у него кулон.

– Если сломаешь, клянусь Памятью, я убью...

Кулон распахивается. Постамент маленькой балерины поднимается на несколько сантиметров и вращается. Играет тихая звонкая мелодия.

Я изумленно смотрю на нее.

– Откуда ты...

– Тсс! – он прижимает палец к губам и закрывает глаза.

Музыка колокольчиками течет по комнате, не громче вздоха, но прелестная мелодия прогоняет дрожь из рук, а страх из сердца. Я закрываю глаза и слушаю.

Эмерик тихо напевает себе под нос контрапунктом, что вплетается в ноты.

– Ты ее знаешь?

– Это старая южная ворельская колыбельная, – отвечает он. – Мама пела ее мне, когда я был маленький.

Он прочищает горло и, когда мелодия начинает повторяться, поет:

Я не дышу, пока его голос нежно скользит от слова к слову, и не впускаю в себя его воспоминания, потому что хочу слышать каждую ноту. Когда мелодия начинает вновь повторяться, я присоединяюсь.

Благодаря идеальной памяти гравуара я уже выучила слова наизусть, так что мы поем вместе, и я срываюсь в высокое сопрано.

Холодный воздух подземелья вокруг колышется, и наша музыка вплетается в его дыхание. С закрытыми глазами существуют лишь наши голоса да перезвон крохотных колокольчиков.

Наши голоса взмывают вместе, дуэт возносится, пока не заполняет всю землю, пока не вздымается горами, взлетает на крыльях ветра и мчится к небесам, чтобы встряхнуть звезды.

И впервые я чувствую себя свободной.

Голос Эмерика обнимает меня, пронизывает, вплетает пальцы в мелодию, пробирается сквозь мое вибрато, занимая все пустоты. Перевиваются гласные. Согласные волнами набегают друг на друга.

Я не могу дышать, не могу думать. Вокруг лишь звезды, цвета и свет. Вверх-вниз по рукам снуют разряды, искры танцуют под кожей.

Как один, мы поем последнюю строчку, последним ударом разбиваясь о каменистый берег, усеянный лунным светом.

Я распахиваю глаза. Мы неотрывно смотрим друг на друга, тяжело дыша. Он стоит в паре дюймов, так близко, что я вижу каждую янтарную искорку в его темных, темных глазах. Каждый взмах этих черных ресниц. Каждый трепет нижней губы на вдохе.

Я пьяна его карамельным ароматом, отравлена жаром, что пышет меж нами.

Тихая мелодия кулона замедляется и останавливается, и мы замираем в тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием и стуком бурлящей крови в моих ушах.

Часы бьют час ночи, и я вздрагиваю всем телом.

Нельзя так петь – и так чувствовать себя – с кем-то еще. Я гравуар, тень в подземном мире мертвых. Я хватаю кулон с ладони Эмерика, не обращая внимания на то, как мозоли на его пальцах оставляют горящие следы на коже, и накидываю цепочку обратно на шею.

– Тебе пора. – Я пихаю ему книги по музыке, о которых чуть не забыла.

– Но...

– Возьми. Делай дыхательные упражнения. Тренируйся петь в нижнем регистре.

– Погоди!

– Помнишь, где выход?

Я чуть ли не бегу к двери склепа, чтобы распахнуть ее, и роюсь в кармане в поисках зажигалки.

– Да, но...

– Чудно. – Я выпихиваю его в катакомбы и бросаю ему зажигалку. – Увидимся завтра ночью. В то же время.

– Исда...

Я закрываю дверь так резко, что в воздух вздымается пыль. Прижимаюсь спиной к холодному камню, срываю маску и вытираю пот со лба. Колени дрожат и подламываются, и я падаю на пол.

До вчерашнего дня я знала лишь одну жизнь – ту, которую я урывками перехватывала из воспоминаний оперных певцов. Единственные чувства, что были мне знакомы, – тоска и одиночество.

Всего за несколько часов благодаря одному рвущему сердце, душераздирающему, сокрушающему звезды голосу я оказалась в полном раздрае, все части моей симфонии перепутались, переписали себя в новый громовой мотив.

Я делаю медленный рваный вдох, пытаясь вспомнить, как Сирил всегда учил меня держать чувства в узде. Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине.

Но нет ни тишины, ни покоя. Крошечная музыкальная шкатулка в кулоне, которую я убрала обратно за корсет, касается кожи. Металл теплый, будто там его рука, нежно прижимается к бух-бух-бух сердца.

Глава 7

На следующий вечер я стучу в дверь Сирила, чтобы обсудить представление, на удивление спокойная, учитывая, что меньше чем через два часа я вновь увижу Эмерика и проведу второй урок вокала.

Сирил не кричит мне войти, а лишь приоткрывает дверь.

– Сейчас вернусь! – говорит он обратно в комнату, выходит ко мне в коридор и прикрывает дверь за собой.

– Кто там? – дрожащим голосом спрашиваю я. Неужели Эмерик кому-то рассказал обо мне? Вдруг там меня поджидает член Королевского Совета Шанна, чтобы увезти прочь? Я прижимаю ладони к животу и пытаюсь вдохнуть, но легкие будто стиснул железный кулак.

– Эксперимент. – Глаза Сирила сверкают.

Я грызу щеку изнутри и жду, пока он продолжит. Сирил не улыбался бы так легко, если бы нам грозила какая-нибудь опасность.

– Я привел кое-кого проверить одну теорию, которая появилась у меня насчет твоих сил.

– И что это за теория?

– Ты сказала, что стерла момент, когда у тенора сорвался голос, из памяти слушателей, так?

– Oui.

Он берет меня за плечи и склоняется ближе.

– Моя теория состоит в том, что если ты способна изменять чувства в памяти, а также можешь стирать воспоминания, то логично предположить, что, вероятно, можешь и создавать собственные образы.

Я потрясенно смотрю на него.

– Уничтожить часть памяти – совсем не то же самое, что создавать что-то из ничего.

– Иззи, ты сможешь, – тепло говорит Сирил, выпрямляется и убирает ладони с моих плеч. – Тебе надо только постараться.

– Но...

– Ты гораздо могущественнее, чем думаешь. И от того, получится у тебя или нет, зависит, сможешь ли ты помочь мне в одном маленьком дельце.

– Что за дельце?

Его глаза блестят.

– Дельце в городе.

Я стою и моргаю. Во рту пересохло.

Он кладет мне на плечо руку.

– Я еще не уверен, возможно ли это в принципе, и детали еще нужно проработать, но мне кажется, ты готова для серьезных дел, Иззи. Просто нужно убедиться, чтобы не рисковать зазря.

Я проглатываю комок ужаса и киваю.

В городе. Под величавым, огромным, усыпанным звездами небом. Как нормальная девушка.

– Я попробую, – глухо говорю я.

– Умница, – улыбается он. – Так вот, в кабинете сидит мальчик. Его зовут Амаду. Я хочу, чтобы ты проникла в его воспоминания и нашла момент нашей встречи. Она случилась всего пару часов назад, так что это нетрудно. Когда разыщешь это воспоминание, измени его. Я все думал и думал, как же нам убедиться, что у тебя все получилось, и придумал только один способ: дай мальчику повод меня бояться. Что-нибудь такое, чтобы он отреагировал на меня в настоящем.

Я заставляю себя кивнуть, но все мое тело будто застыло от тревоги. Я раньше никогда такого не пробовала. Вдруг у меня не выйдет? Вдруг Сирил решит, что у меня не хватит сил для того дела, которое он запланировал?

– Прекрасно. – Едва ли не подпрыгивая, Сирил поворачивается к двери и нажимает на ручку. – Амаду, я привел к тебе кое-кого!

Я медлю, опираясь рукой о дверную раму, – пытаюсь медленно вдыхать и выдыхать, как учил Сирил. Он никогда не просил меня о том, чего я не в силах сделать. Я вспоминаю о всех тех долгих днях, когда мне было лет девять-десять, всех часах, проведенных в попытках научиться управлять эмоциями в воспоминаниях его клиентов. Тогда это казалось невыполнимой задачей, а теперь совсем не требует усилий. Будто я всегда это умела.

Может, и теперь будет так же. Это вызов. Сирил считает, что у меня получится, так что обязано получиться.

Представляя радость и гордость, которые наполнят его глаза, когда у меня получится, я вхожу в кабинет вслед за ним и закрываю дверь.

Маленький мальчик не старше пяти лет сидит на моем деревянном стуле, вгрызаясь в багет. Крошки усыпают его руки и пол вокруг. Щеки покрыты таким слоем грязи, что я даже не уверена, какого цвета сама кожа. Волосы болтаются колтунами, а грязная, изорванная в клочья одежда свисает с костлявых плеч.

Это явно «забытый ребенок», один из тех беспризорников, которые болтаются по улицам. Родители этих детей так обнищали, что им пришлось продать свой эликсир памяти, и у них забрали так много, что они забыли, что у них вообще были дети. Через двадцать шесть часов после извлечения эликсира потеря памяти становится необратимой. Даже если бы эти родители, вновь разбогатев, купили бы эликсир, они не смогли бы восстановить потерянные воспоминания. Забытых детей забывают навеки.

Первый порыв – стереть грязь с его личика, но когда он видит меня и замечает маску, то застывает.

– Это фандуар! – кричит он и прячет лицо в ладонях. – Пожалуйста, мсье, пусть оно не трогает мой эликсир!

Сирил касается взлохмаченной макушки малыша и наклоняется отвести его руки от лица.

– Она не тронет твой эликсир, – заботливо говорит он. – Она просто посмотрит, сколько у тебя осталось. Обещаю, она ни капельки не заберет.

Мальчик рассматривает меня из-за седой головы Сирила.

– Зачем оно будет смотреть, сколько у меня осталось?

– Потому что я слышал, что какой-то фандуар рыскает по улицам и крадет у людей эликсир без их ведома. – Сирил кивает на меня. – А этого фандуара зовут Колетт, и она помогает мне поймать злого фандуара.

История, конечно, абсурдная. Фандуары не способны извлекать эликсир, пока люди не поют, да и сам процесс сложно скрыть: что насчет золотых светящихся лент жидкости, которые льются из ушей, и все такое? Сама я ни разу не присутствовала при этом, но много раз видела в воспоминаниях. Вытянуть эликсир без ведома человека возможно только в случае, если он закроет глаза, пока поет.

Мальчик будто задумывается. Через какое-то время сглатывает и кивает.

– Молодец! – Сирил вновь ерошит волосы мальчугана и выпрямляется. – Давай, спой нам, а Колетт проверит количество твоего эликсира. Начинай.

Амаду опускает взгляд на половинку багета, крепко сжатую в немытых руках, и начинает петь. Голосок у него тихий. Высокий и нежный, как трель флейты.

Я немедленно ощущаю позыв окунуться в его воспоминания, обращенный к моей силе через место, где на щиколотке когда-то был Символ Управления. Я отдаюсь этому чувству и ныряю в нежную струйку черно-белых образов. Бреду против течения мимо воспоминаний последних минут на несколько часов назад, заглядывая в каждое, и ищу Сирила. Проходит какое-то время, но наконец я нахожу искомое.

Амаду рылся в старом мусорном баке в переулке, когда Сирил подошел к нему, предлагая багеты и несколько кусочков сыра. Мальчик выхватил еду у него из рук и набил рот.

Надежда, хоть и с опаской, зашевелилась внутри, пока он поглядывал на Сирила между порциями. Можно начать здесь, управлять эмоциями я умею отлично. Стиснув зубы, я вдыхаю немножечко страха в эту сцену, пока воспоминание не застывает на грани паники.

Приоткрыв глаз, я бросаю взгляд на Амаду и Сирила. Амаду как сидел, так и сидит, поет, даже не запнулся. Сирил смотрит на меня, и его уверенная ухмылка чуть поблекла.

Очевидно, изменить эмоции недостаточно. Стиснув зубы, я думаю, что еще можно попробовать. Когда я стирала детали из других воспоминаний, мне нужно было только сосредоточиться на конкретных вещах, которые нужно было убрать, и вытянуть их, как через соломинку. Так, может, если я хочу что-нибудь добавить, нужно поступить наоборот?

Но что такого добавить в память Амаду, чтобы его страх перед Сирилом стал очевиден? Я хмурюсь, размышляя о людях, чью память я знаю лучше всего: об оперных исполнителях. Чего они боятся?

Мой взгляд плывет по комнате и останавливается на маленькой красной книжке, приткнувшейся на краю стола Сирила. Я сразу ее узнаю: это книга, по которой он учил меня, как управлять силой, когда я была ребенком. Я много лет ее не видела. Кусая нижнюю губу, я вспоминаю те дни.

Исполнители годами приходили и уходили, но все они начинали бояться одного и того же. Теней в углах. Скрипучих лестниц. Внезапных порывов ветра в пустых комнатах.

Призрака Оперы.

Все началось с объяснения, которое Сирил придумал, когда я была еще маленькой, чтобы артисты слишком не любопытничали, когда вещи перемещались с места на место или исчезали за ночь. Тогда я вела себя неосторожно, потому что была совершенно неспособна понять опасность, которой подвергаю себя, рискуя быть замеченной, и Сирилу приходилось что-нибудь придумывать, чтобы меня не нашли. Сначала его сказочка про привидение считалась шуткой, но потом воображение артистов разыгралось на полную.

Теперь я тщательно слежу за тем, чтобы не оставлять следов своего существования. За исключением Эмерика, много лет никто не замечал меня, но легенда о Призраке Оперы живет в странных звуках и внезапных сквозняках ветшающего здания.

Может, добавить в память Амаду что-нибудь вроде такого привидения? Жуткую тварь из теней и ужаса?

Я воображаю Сирила, укутанного во тьму, бледноликого, незрячего и клыкастого. Изо всех сил сосредоточившись на придуманном образе, я выдыхаю его в воспоминание, перекрывая Сирила, каким его помнит Амаду.

Ничего не слушается. Черно-белый Сирил не изменяется. Улыбка его не исчезает.

Я так хочу, чтобы Сирил был доволен, чтобы он гордился мной! За всю жизнь у меня не было никого ближе, чем он, он был моей семьей, практически отцом. У меня разрывается сердце при мысли о том, что я разочарую его теперь, когда он вот-вот позовет меня помочь ему в каком-то серьезном деле.

Я собираю все крохи силы, какие только могу найти, и пропихиваю жуткое чудовище в разум Амаду. Сперва лицо Сирила из воспоминаний лишь слегка мерцает. Я стискиваю зубы до боли в челюстях. В груди разгорается пламя, и я подкармливаю его, пока оно не начинает полыхать во всем теле, в каждой кости.

Сирил из воспоминания обращается тенью. Глаза его превращаются в зияющие бездонные провалы. Кожа бледнеет. Рот распахивается, сверкают зубы.

Края размытые, а седина Сирила виднеется там и тут, но у меня получилось. Это все еще он, его можно узнать, но детали, которые я добавила, превратили его в жуткого демона из ночных кошмаров.

Я проигрываю воспоминание заново. В этот раз, когда Сирил подходит с багетами, страх, который я вдохнула в сцену раньше, оживает. Я наполняю другие воспоминания, ведущие к настоящему, тем же образом. Вскоре то, что когда-то было просто воспоминанием о добром господине, который решил покормить забытого ребенка, превратилось в видение злодея, который заманивает беззащитного малыша в свое логово.

Песня Амаду обрывается криком, который дергает меня так, будто желудок вытягивают через пупок.

Я распахиваю глаза и вижу, что Амаду рвется прочь от Сирила. Он с воплем лезет через стол, слезы обращают корку на его щеках в жидкую грязь, и ныряет вниз, задев по пути ногой несколько бутылочек с эликсиром. Флакончики падают на пол и разбиваются, забрызгивая штанину Сирила золотом.

Я вытираю потные ладони об юбки и поворачиваюсь к Сирилу, пытаясь изгнать из памяти широко распахнутые от ужаса глаза Амаду.

Сирил сияет.

– У тебя получилось, – шепчет он, хлопает разок в ладоши, а потом в два стремительных шага длинных тонких ног подходит ко мне и заключает в крушащее ребра объятие. – Я не сомневался, что получится.

Я обмякаю в его руках, вдруг осознав, как ослабела, потратив столько сил.

– Получилось, – слышу я собственный голос.

– Получилось, chérie^[10]. – Он отстраняется, чтобы всмотреться мне в лицо. – Гениальная девочка! Я знал, что ты готова к большему.

Я не могу удержать улыбку, и она ширится и ширится, а тепло окутывает все тело до кончиков пальцев.

Из-под стола Сирила доносится хныканье. Я оборачиваюсь на звук. Нужно бы сильнее винить себя за такое потрясение, нанесенное ребенку, но я так счастлива, что Сирил гордится мной, так довольна собой, что практически не слышу всхлипов.

– Сходи-ка попроси его снова спеть, чтобы ты могла все поправить. – Сирил выпускает меня. – А пока будешь заниматься этим, сотри заодно воспоминание о себе. Он, может, и ребенок, но нам незачем рисковать, что он кому-нибудь о тебе расскажет.

Кивнув, я огибаю стол и приседаю.

– Амаду?

Он выглядывает между пальцев и еще сильнее съеживается в тени под столом.

– Все хорошо. – Я подбираю с пола упавший багет. – Хочешь еще хлебушка?

– Тот человек еще тут? – Амаду в испуге отползает от меня.

– Нет, – говорю я малышу. – Ушел.

Он моргает круглыми влажными глазами, и я киваю на хлеб.

– Не бойся, я не дам тебя в обиду. Все будет хорошо.

Амаду сглатывает и обдумывает мои слова. Проходит какое-то время, но наконец он берет из моей протянутой руки багет и со всхлипами облегчения залезает мне на колени, чтобы обнять за шею и спрятать лицо у меня на груди.

Я похлопываю его по спине, не очень-то представляя, что еще делать.

Слезы пропитывают мое платье, и в меня вгрызается вина.

Что я сотворила с этим бедным малышом?

В горле встает комок, и я крепче обнимаю маленькое тельце Амаду, прижимаясь щекой к его волосам.

– Все хорошо, – шепчу я. – Никто тебя не обидит.

Всхлипы продолжают сотрясать его, так что я делаю единственное, что приходит в голову.

Запеваю.

Я знаю только одну колыбельную – ту, которой Эмерик научил меня вчера, так что ее я и пою практически шепотом, нежно распутывая пальцами колтуны в его волосах.

Через стол я встречаюсь глазами с Сирилом. Он кивает, чтобы я продолжала.

Когда всхлипы мальчика наконец начинают затихать, я отстраняюсь, чтобы вытереть большим пальцем его щеки.

– Ну вот, уже лучше. Бояться нечего.

– Это был злой фандуар? – спрашивает мальчик, и нижняя губа у него дрожит. – Тот, который крадет эликсир?

Я качаю головой.

– Нет. Вряд ли злой фандуар до тебя добрался. Но давай-ка лучше я проверю еще раз, хорошо? Споешь мне еще разок?

Утирая слезы тыльной стороной ладоней, он кивает и дрожащим голосом запевает песенку.

Я ныряю обратно в его память и высасываю образ монстра, пока на его месте не остается лишь Сирил с добрым взглядом и с багетом в руках. Затем я обращаю чувство страха обратно в настороженную надежду, что была до этого. Наконец я возвращаюсь к самым последним воспоминаниям, чтобы стереть собственное существование.

Когда я заканчиваю, меня трясет от изнеможения, а вычерпанная до донышка сила зверем вгрызается в нутро. Я усаживаю мальчика на пол у стола Сирила и на дрожащих ногах пячусь от него. Он все поет, ужас на лице обратился довольством сытого человека. Я огибаю стол и как раз, когда Амаду допевает свою песенку, стираю последние следы своего присутствия из его памяти.

Сирил опускает ладонь мне на плечо. Я пытаюсь собраться, чтобы он не заметил, как я устала.

– Молодец.

Всплеск радости помогает мне ответить чисто и уверенно:

– Merci.

– Откуда ты знаешь эту колыбельную?

Я замираю, но Сирил думает о чем-то своем.

– Подслушала у оперных певцов на днях, – бормочу я.

Дергается дверная ручка, и улыбка Сирила пропадает. Он жестом велит мне спрятаться за дверью. Меня охватывает паника, но я устремляюсь, куда велено.

Предупреждающе взглянув на меня, он уверенным движением отпирает дверь. Медленно приоткрывает, и я задерживаю дыхание.

– Кто здесь? – Он выглядывает в коридор.

Никто не отвечает.

Сирил знаком велит мне подождать и исчезает за дверью.

Время течет своим ходом. Тишина нарушается лишь хрустом багета из-под стола Сирила.

Проходят, кажется, часы, прежде чем Сирил наконец возвращается.

– Никого, – шепчет он, косясь в сторону чавканья с другого конца кабинета. – Но будь осторожна, пока спускаешься к себе. Не хотелось бы, чтобы ты повстречалась с Призраком Оперы. – Он улыбается, но морщинки вокруг глаз выдают подозрение.

Я киваю, сглатываю и выхожу в коридор. Замираю, оглядываюсь.

– Этого хватит? Мне можно наружу с тобой?

Сирил улыбается и медленным нежным жестом убирает мне за ухо выбившиеся локоны.

– Мы попробуем еще раз или два. И еще нужно будет проработать детали, прежде чем говорить наверняка, но... – он ласково тянет меня за кудряшку, – мне кажется, все получится.

Воздух рвется из груди, грудь будто вот-вот взорвется стаей бабочек.

– Спасибо, – шепчу я.

Он склоняется, чтобы запечатлеть на моей макушке поцелуй.

– Доброй ночи, Иззи.

Дверь клацает, закрываясь за спиной. Я опираюсь на нее и долго стою, глубоко дыша и дожидаясь, пока колени перестанут трястись от истощения, а сердце замедлит суматошный стук, а потом отправляюсь во тьму.

Шагая в склеп, я напоминаю себе, что следует вглядываться в каждую статую, в каждую тень и подсвечник, ища любой намек на движение. Но перспектива выйти наружу из театра – она так будоражит, что я чуть не забываю предупреждение Сирила быть осторожной.

Но я в любом случае ничего не замечаю. Может, лишь задребезжал дверной ручкой вольный сквозняк.

Волнение утихает, когда я пролезаю через зеркало в катакомбы. Шаг замедляется, пульс возвращается в норму, и что-то начинает шевелиться в прахе, который остался в груди после ревущего огня моего дара.

Я внедрила в разум Амаду новый образ, которого там раньше не было. Такой живой и настоящий образ, что мальчик с воплями побежал прятаться под столом. И пусть я все еще чувствую вину за слезы ребенка, эта рябь в пепле наполняет меня тихим удовлетворением.

В голове звучат слова Сирила: «Ты гораздо могущественнее, чем думаешь».

Я чувствую свое могущество. Я цельная. Настоящая. Сегодня я не пряталась за статуей, пялясь вниз на ненавидящие меня людские толпы. Сегодня я была могущественна, как и сказал Сирил.

Пока я неспешно бреду в склеп, чтобы подготовиться к уроку с Эмериком, пепел в груди вновь возгорается небольшим искрящим огоньком, который растет и растет, пока с губ не срывается тихий смешок.

Хотя бы раз я не позволила обществу запереть меня. Хотя бы раз была больше, чем призрак из-за кулис. Даже больше, чем исполнители.

Я была режиссером, маэстро, творцом.

Так вот как это – влиять на других. Управлять, а не жаться в тени.

Мне весьма нравится.

Глава 8

Всю дорогу от вестибюля до склепа Эмерик безостановочно болтает. Рассуждает о статуях, мимо которых мы идем, – победит он их в борьбе или нет? Тыкает пальцем в самые нелепые костюмы в подвале и спрашивает, примеряла ли их я, даже ухитряется натянуть на себя кудрявый парик. Наконец, пока мы идем по катакомбам, он пялится в глазницы черепам – пытается переглядеть их и заставить моргнуть первыми.

Когда мы добираемся до склепа, я уже почти забываю дрожь, что осталась от применения дара на забытом ребенке. Я слишком занята тем, чтобы удержаться от смешков при виде сосредоточенного лица Эмерика, который пытается переглядеть череп слева от моей двери.

– Эх, Альберт! – он грозит кулаком сероватой кости и широкой зубастой улыбке. – Вот ты жулик! Не знаю как, но я точно уверен, что ты жульничаешь!

– Альберт? Серьезно? – поддеваю я, прислонившись к камню.

– Хочешь сказать, что все это время жила по соседству и даже не потрудилась познакомиться? – он цокает языком. – Какая ужасающая грубость.

– Да уж, что-то я оплошала. Передай Альберту мои извинения.

Он оборачивается к черепу:

– Ты уж прости бедняжку. Манерам она не обучена.

Приближает ухо к черепу, кивает:

– Знаю, знаю, но она не так уж и дурна. Может, дашь ей еще один шанс?

Замолкает, затем бормочет:

– Понимаю...

Оборачивается ко мне:

– Исда, Альберт говорит, что простит тебя только при одном условии.

– Каком?

– Поцелуй.

Я упираю кулаки в бока.

– Какой, однако, дьявол-искуситель этот месье Альберт!

Эмерик кивает:

– Такой бонвиван!

– Что ж, Альберт... – Я подхожу к Эмерику и встречаюсь лицом к лицу с черепом. – Я польщена вашими ухаживаниями, но боюсь, я предпочитаю живых мужчин.

Эмерик сочувственно вздыхает и похлопывает череп по скуле:

– Крепись, друг. Даже лучшие из нас порой падают жертвами сердечных битв.

Я не могу сдержать фырканья:

– Ты потешный.

– А ты, – он указывает на меня пальцем, – ловко раздаешь определения.

– Определения?

– Oui. Смотри. Сначала был, насколько я помню, «неисправимый». Дальше – «невыносимый». О, а дальше мое любимое, «невозможный».

Я скрещиваю руки и задумчиво оглядываю его.

– Скажешь, я где-то ошиблась?

– Нет-нет! Вообще-то я весьма впечатлен твоим вниманием к деталям. Другие только через несколько недель начинают догадываться о том, что ты поняла за день. Браво!

– Я не такая, как все, верно?

Он усмехается, стягивает кепку и карикатурно кланяется до самого пола:

– Несомненно.

– Знаешь, сколь бы наблюдательна я ни была, я начинаю сомневаться, не ошиблась ли в первоначальной оценке.

– Ты о чем это?

– Сдается мне, что тебе место не в опере, а в цирке.

– Самый лихой укротитель львов?

– Хмм... – Я постукиваю по подбородку. – Скорее уж что-нибудь вроде: «Человек-обезьяна! На вид человек, в душе примат!» Прославишься на весь Ворель.

Он корчит мне рожу.

– Знаешь, обезьяны вообще-то очень умные.

– Ну что ты, я не имела в виду твой ум.

– Только внешний вид? Знаю, прическа у меня немножко лохматая, но вообще-то я полагал, что все не так плохо. – Его голос смягчается, и я ловлю его взгляд над пляшущим пламенем зажигалки в руке.

Мои глаза скользят до темных прядей над бровями, и меня вдруг переполняет желание протянуть руку и коснуться их.

– Нормальная у тебя прическа, – отвечаю я, и вся дразнящая игривость вдруг растворяется. На ее место приходит застенчивость, вязко липнущая к нёбу. – И ничего не похоже на обезьяну. Тебе... идет.

Он долго не отводит взгляд, и кажется, что он похитил весь кислород из тоннеля: ладони потеют, сердце колотится, а легкие сдавило.

– Тогда что ты имела в виду?

– Я... – Я сглатываю. – Я имела в виду, что... Просто, ну... Я долго наблюдала за людьми, и ты... другой.

Он склоняет голову набок и облизывает губы.

– Люди, за которыми ты наблюдала все это время, – театралы, здешние завсегдатаи. Я вырос в другом мире.

– В другом?

– Те, кто может позволить себе тратить деньги на музыку, танцы и модные наряды, обычно рождаются во влиятельных семьях. А я – наверное, как и ты – рос в одиночестве.

Я неотрывно гляжу, как слова падают с его восхитительно идеальных губ, как ямочки проступают на его совершенных щеках с каждым слогом. Каково это – быть таким прекрасным и неизуродованным?

Он пристраивает кепку обратно на затылок и, скрестив руки, опирается на дверь моего склепа.

– Нас было всего трое: я, сестра и мама. Папа погиб в шахте, когда я был совсем маленьким. После рождения сестры мы переехали в крошечный домик в глуши. Вокруг ни одного соседа, а ближайший город в нескольких милях пути. Мне не с кем было особо общаться.

– Зачем вы уехали так далеко?

По его лицу пробегает тень, но он пожимает плечами.

– Скажем так, мама слегка сторонилась людей.

– Что с ней теперь?

Его глаза застилает печаль, и я вновь поражаюсь, как они темны и глубоки – он будто украл кусочек ночного неба. Меня всегда влекло к тьме и тому, что она укрывает, и я представляю, как тону в этих глазах и падаю, бесконечно падаю.

– Ее не стало, когда мне было пятнадцать. – Кадык дергается, Эмерик отводит глаза. – Почти три года назад.

– О... – Я вдруг начинаю путаться, куда деть руки, и нервно хватаюсь за цепочку на шее. Что вообще принято говорить в такие моменты? – Я... Я соболезную.

– Спасибо. По крайней мере, страх больше не отравляет ее существование.

– Выходит, последние три года ты жил в Шанне? – спрашиваю я, стремясь увести разговор от матерей и смерти, потому что мне не нравится, как эта тема вызывает в разуме скудные воспоминания о моей собственной матери перед тем, как она велела утопить меня.

Он качает головой:

– Нет. Некоторое время и жил у дядюшки в деревушке Люскан на севере Вореля. Кстати, об этом... – Он лезет в карман и достает горсть маленьких кругляшек, похожих на камешки, в белой обертке. – Хочешь?

– Что это такое?

– Ириски. – Он протягивает руку, но я не беру угощение.

– Конфеты очень вредны для голоса.

– Да, но, Исда, для души они просто чудотворны.

Я рассматриваю конфетки. Раньше Сирил уже приносил мне мятные леденцы, а по праздникам – шоколадки, но ириски я ни разу не ела. У меня слюнки текут при мысли о том, чтобы попробовать их.

Театрально вздохнув, Эмерик разворачивает мою руку ладонью вверх. Пальцы у него теплые, и я чуть не охаю, когда он касается меня. Он кладет один из кусочков на ладонь и загибает поверх него пальцы.

У меня вся рука дрожит, каждый нерв звенит от его прикосновения к моим костяшкам.

Он ловит мой взгляд и мягко улыбается:

– Давай. Попробуй.

Выпускает мою руку, разворачивает себе одну ириску, закидывает в рот и закрывает глаза.

– Мммм... На душе сразу полегчало.

Он проглатывает и разворачивает следующую, и я сжимаю пальцы.

– Ну же! – Он указывает на мой стиснутый кулак. – Я сам их сделал. Обещаю, они не отравлены, там нет крови козла, ничего подобного.

– Ты сам их сделал? Я думала, ты уборщик.

– Не хочу тебя пугать, но порой уборщики и другие вещи делают. – Он театрально охает. – Невероятно. Понимаю.

– Ну ладно! – я разворачиваю ириску и кладу в рот. – Доволен?

– Ага, – ухмыляется он.

Ириска моментально тает, оставляя тепло и сладость на языке, еще более потрясающая, чем я представляла.

– И это ты сам сделал?

– Не спрашивай только про секретный ингредиент. Не расскажу.

– Я и не собиралась...

– Это сахар. – Он подмигивает. – Никому не говори.

Я помимо воли фыркаю и осеняю себя знаком Бога Памяти: провожу двумя пальцами правой руки от виска до виска.

– Я не выдам твою тайну.

Он убирает оставшиеся ириски в карман.

– Ладно, готов? – Я толкаю дверь склепа. – Наверное, пора уже приступать.

Сегодня я намереваюсь нырнуть в его память в поисках девочки-гравуара. Предвкушая, как он будет петь снова, как я наконец получу возможность окунуться в мир, столь отличный от моего, я ощущаю покалывание дара, готового и нетерпеливо зовущего меня. Но я все еще истощена из-за того, что потратила много энергии на забытого ребенка наверху, мне даже не хватает сил открыть склеп. Я налегаю на дверь. Та не двигается.

Улыбка пропадает с лица Эмерика.

– Ты в порядке? Мне кажется, ты сегодня... слегка уставшая. Все хорошо?

– Долгий день был. – Я пихаю камень плечом.

– Может, лучше поспишь? Могу прийти завт...

– Нет! – Я чуть не срываюсь на крик. Подавив истеричную нотку в голосе, бормочу: – Я имею в виду, все нормально. Музыка поможет прийти в себя.

– Дай-ка, – не отводя взгляда, он подходит так близко, что я практически чувствую на языке его аромат ванили и жженого сахара. Он упирается в дверь сильной рукой и сдвигает ее.

– Merci, – выдавливаю я и подныриваю под его рукой в комнату, чтобы зажечь свечи.

Он входит вслед за мной и укладывает книги на скамью органа.

– Я попробовал несколько упражнений, которые ты мне посоветовала. Парочка оказалась весьма непроста.

– Прекрасно. Буду рада услышать, что ты растешь.

Я заканчиваю зажигать свечи и бросаю зажигалку к коллекции на полке, затем сдвигаю книги и занимаю место за органом.

– Для начала разогреемся.

Мы исполняем несколько гамм и простых мелодий, чтобы разогреть его голосовые связки, а затем посвящаем полчаса упражнениям из книг, которые я ему дала.

– Нет, нет, нет! – прерываю я его посреди арпеджио. – Ты все равно дышишь грудью. Ты меня в гроб загонишь!

– Прости, – он виновато улыбается. – Не будем подвергать загробный мир испытанию твоим характером.

– Очень смешно, – фыркаю я и вскакиваю с сиденья. – Положи ладони на живот и вдыхай так, будто у тебя внутри шарик, который ты пытаешься надуть. Ты должен ощущать, как надувается с каждым вдохом живот.

Он слушается, медленно набирает воздух, не отводя взгляда.

– Нет! Снова дурацкие плечи! Я их просто отрежу! – Я кладу ладони ему на плечи и придавливаю их. – Теперь вдыхай так, чтобы мои руки не шевелились.

Он втягивает воздух, и я с усилием давлю ему на плечи, чтобы удержать их на месте.

– Еще.

Он вдыхает. Выдыхает. Вдыхает. Выдыхает.

Комнату наполняют медленные размеренные звуки его дыхания. Он моргает, и на миг ресницы касаются его щеки. Я не могу отвести взгляд. Я камнем лечу вниз, кувыркаюсь в какую-то бездну, но удивительным образом это ощущение не переполняет меня ужасом. Я не падаю с большой высоты в неизвестность... Это падение такого рода, какое переживаешь, закрывая глаза и отдаваясь во власть дремоты в теплом гнездышке, уверенная, что проснешься в залитом золотым светом мире.

Я не замечаю, как близко мы оказались, пока мои колени не врезаются в его. Мы так близко, что от дыхания воздух между нами обратился в карамельное тепло.

Я опускаю руки и отворачиваюсь, пытаясь не обращать внимания на то, что пальцы все еще ощущают ямочки между его ключицами и изгиб лопаток.

– Попробуй спеть вступительную арию из «Le Berger», – выговариваю я; рот будто набит ватой. Я тянусь на полку за новыми нотами, подаренными Сирилом, и вручаю их Эмерику, не встречаясь с ним глазами.

Мне нужно сосредоточиться. Если я собираюсь найти что-нибудь об этом гравуаре в его памяти, необходимо больше времени уделять поискам в его прошлом и меньше отвлекаться на ямочки и лопатки.

Устроившись за органом, я кладу руки на клавиши. Я с давних пор люблю вступительную арию из «Le Berger», и ее я могу без запинки сыграть даже во сне, если понадобится. Она идеально подойдет, чтобы нырнуть в память Эмерика, потому что мне совсем не нужно фокусироваться на музыке.

Я наигрываю знакомую прелюдию, и затем, когда Эмерик начинает петь, не сопротивляюсь потоку, как вчера, а широко распахиваю душу и позволяю течению унести меня. Прибой тащит меня на дно, эмоции так глубоко и полно затапливают меня, что я едва не рыдаю от счастья. Закусив язык, я плыву вглубь. Дальше и дальше, пока образы деревушки не сменяются проблесками золотого солнечного света, пологих холмов и маленького домика, который приткнулся на краю яблоневого сада. У меня подскакивает сердце, когда мелькает лицо гравуара, но я заставляю себя погрузиться еще дальше в прошлое.

Мне нужно добраться до самого начала, посмотреть, как родилась эта девочка, где началась ее история.

Я еще долго плыву против течения, но наконец попадаю в одно воспоминание, которое сверкает, будто молния, хотя его образы говорят, что дело происходит в ночной тьме.

Эмерик еще ребенок лет пяти-шести. Стоит темная ночь, свет дает лишь бледная желтая луна в окошке да чадящий фонарь на тумбочке. Мама Эмерика полусидит на кровати, она раскраснелась от потуг, а волосы слиплись от пота. Он вцепился в мамину руку.

– Все хорошо, Maman, – тоненьким голоском уверяет он. – Уже почти все.

Его тельце трясется от ужаса, ему хочется убежать, спрятаться, но он стойко держится около кровати, стискивая ее пальцы, и старается лишь не смотреть на вспухший живот и на кровавую простыню между ног.

У изножья хлопочет акушерка, пристраивая чайник с горячей водой и стопку пеленок, бормочет матери что-то утешительное насчет дыхания и родовых потуг.

Со следующей схваткой Эмерик плотно зажмуривается, жалея, что нельзя закрыть уши руками, чтобы не слышать воя матери.

– Умница, Даниэль, – хватит акушерка. – Малыш уже почти вышел. Еще разок!

Еще один последний вопль, который чуть не раскалывает домик пополам, и все закончено. Мокрое тельце малыша падает на руки акушерке, Maman откидывается на подушки, всхлипывая и так крепко сжимая руку Эмерика, что у него немеют пальцы.

– Получилось, Maman, – говорит Эмерик, сдерживая слезы ужаса и облегчения.

– Как малыш? – спрашивает Maman у акушерки.

Та не отвечает.

Maman садится на кровати, и в голосе звенят нотки тревоги:

– Ребенок здоров?

– Она в порядке, – откликается акушерка, но не поворачивается лицом, а малышка не кричит.

– Она... жива? – голос мамы надламывается на втором слове. – Прошу, только не говори, что она...

– Жива, – помедлив, отвечает акушерка.

– Что не так?

Акушерка прочищает горло.

– Дай ее мне. – Maman с горящими глазами выпускает ладонь Эмерика и протягивает руки. Акушерка все еще не поворачивается, и Maman кричит: – Отдай мне моего ребенка!

Взгляд Эмерика мечется между матерью и акушеркой, его вновь охватывает желание убежать, наполняющее тело жарким адреналином.

Акушерка медленно разворачивается, пока не оказывается лицом лицу с его матерью.

– Ребенок – гравуар, – невыносимо тихим голосом произносит она.

– Отдай ее мне.

– Лучше я унесу ее. – Акушерка накрывает младенца белым одеяльцем, чтобы его не было видно. – Возьмешь ее на руки – и станет только еще сложнее сделать как полагается.

Maman с визгом бросается к акушерке. Они борются за ребенка, и тот начинает ужасно вопить.

Мама Эмерика отвешивает акушерке пощечину, и Эмерик вжимается в столбик кровати. Акушерка охает, а мама выдирает у нее из рук сверток и надежно прижимает к груди.

Акушерка таращится на маму, одной рукой ощупывая алый след на щеке.

– Я обязана забрать гравуара. Это закон.

Maman крепче прижимает к себе младенца.

– Ты уверена, что она гравуар? Может, просто фандуар...

– Даже если и так, оставить ребенка у себя ты не сможешь. Фандуары воспитываются в Учреждении. – Она судорожно вздыхает, прижимая ладонь к груди. – Но я уверена, это существо – не фандуар. Нет спирального родимого пятна на груди.

Maman опускает взгляд на сверток в руках и откидывает краешек одеяла с лица малышки. Уверенное выражение лица лишь на миг искажается, когда в глазах вспыхивает испуг и потрясение, но потом она улыбается и проводит большим пальцем по лбу ребенка.

– Maman? – испуг Эмерика острым осколком льда засел в моем сердце.

– Арлетт, – шепчет Maman, оборачивается к Эмерику и опускает сверток, чтобы ему было видно. – Хорошее имя, правда? Арлетт. Да, мне кажется, ей подходит.

Эмерик заглядывает в лицо сестрички, обводит глазами холмы и овраги ее искореженных черт. Смотрит на рябую кожу фиолетового оттенка, на шишку вместо носа.

Осторожно протягивает руку, чтобы погладить ее по животику.

– Я... Я соболезную, Даниэль, – говорит маме акушерка, опуская ладонь на ее плечо. – Но правда, мне нужно...

– Взгляни на ее ушки, – нежно говорит Maman.

– Мне...

– Взгляни.

Акушерка подчиняется, кидает взгляд на ребенка и поднимает глаза на Maman.

– Хорошенькие.

– Правда ведь? Кругленькие такие! И немножко великоваты. Прямо как у ее папы. – Maman неотрывно смотрит на Арлетт, и слезы росой дрожат на ее ресницах. – Знаешь, он ведь умер до того, как я поняла, что беременна.

Акушерка стискивает руки.

– Соболезную твоей потере.

– Он всегда хотел дочку, мой Ришар, – голос срывается. – Что бы он сказал, будь он здесь...

Она зажмуривается и всхлипывает.

Эмерик встает на цыпочки, чтобы посмотреть еще разок. Новая сестренка дергает ручками.

Акушерка кладет руку на плечо Maman.

– Я понимаю, это непросто, но мне правда нужно забрать ребенка. Таков закон.

– Нет. – Голос матери – как зазубренное лезвие, и когда она распахивает глаза, они полыхают адским пламенем. – Ты ее не заберешь.

– Если я не заберу, а ее найдут, нас всех обезглавят. – Акушерка пристально следит за матерью, будто опасается, что та снова ударит ее.

– Ее не найдут. – Maman подходит к тумбочке и, держа малышку на одной руке, другой дергает ящик, в котором хранится плотно набитая сумка. При доставании она позвякивает сотнями стеклянных бутылочек. Maman поворачивается к акушерке и протягивает сумку.

– За молчание.

Акушерка хмурится, но сумку берет и заглядывает внутрь. Сияние эликсира вычерчивает грани ее лица.

– Сколько здесь?

– Две тысячи триста сорок два, – уверенно отвечает Maman. – Все, что получилось забрать у мужа, прежде чем он умер, и больше мне нечего тебе предложить. Здесь более чем достаточно денег, чтобы ты держала все при себе. Пожалуйста. – Она смотрит на акушерку полными слез глазами. – Прошу тебя.

Та хмуро глядит в ответ, губы кривятся в сердитой мине. Эмерик цепляется потными кулачками за пропитанную кровью ночную рубашку матери, стук сердца грохочет в ушах.

После долгой паузы акушерка наконец вздыхает и кивает.

– Ладно. Но голову за тебя я подставлять не стану. Если ребенка найдут, ты всем скажешь, что родила без помощи акушерки.

Лицо Maman вспыхивает радостью, и она бросается акушерке на шею.

– Никто не узнает, что ты была здесь! Merci!

Акушерка собирает вещи и уходит, и я выныриваю из воспоминания. Страх Эмерика, его облегчение, его замешательство тянут меня ко дну, но песня уже почти допета, а мне еще многое, очень многое хочется увидеть.

Я скольжу дальше, заглядывая там и сям, посматриваю, как растет девочка-гравуар. Дом из ранних воспоминаний пропал, теперь они живут в другом, поменьше, на краю яблоневого сада. Наверное, мама Эмерика увезла обоих детей подальше, чтобы Арлетт не обнаружили. Вот почему Эмерик рос вдали от мира, вот почему пел игрушечным зверям, а не другим людям, вот почему у него не было ни денег, ни возможностей учиться вокалу.

Голос Эмерика становится тише, конец песни уже близок, а мне так хочется смотреть дальше, что сердце вот-вот разорвется. Я не готова перестать жить, смотреть, дышать его прошлым. Я осталась бы тут до конца времен, купаясь в свете и красках его воспоминаний, и этого все равно было бы мало.

На последней ноте я замечаю Арлетт, которая стоит в маленькой спаленке перед одиннадцатилетним Эмериком. Он поет, и золотые нити эликсира текут из его ушей.

Я косо бью по клавишам, и по трубам органа проносится волна какофонии.

– Исда! – Эмерик бросается ко мне. – Все в порядке?

Я шарахаюсь от него, голова идет кругом.

– Я... Да, нормально... – отвечаю я, но со слухом что-то случилось, его голос звучит так, будто я под водой.

Арлетт – не фандуар. И все-таки она вытягивала эликсир из ушей Эмерика, как они. Гравуары такое умеют?

И я тоже?

Я брожу по комнате из угла в угол, вцепившись в волосы. Эмерик ходит следом, держась в паре шагов, и умоляет объяснить, что случилось.

Я резко оборачиваюсь. Он, в своем пыльном залатанном пиджаке и серых брюках, стоит и мнет побелевшими пальцами кепку.

– Исда, – тихонько зовет он. – Поговори со мной, пожалуйста.

Я выпускаю волосы, разглаживаю юбки.

– Прости. Наверное, накопилось за день. Вот и все. Все нормально.

Он хмурится:

– Точно?

– Точно. – Я веду его к двери и выпроваживаю в катакомбы. – Просто надо отдохнуть.

Он все хмурится, но наконец кивает.

– Ладно. Увидимся завтра. – Он возвращает кепку на место и уже поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и касается моего плеча. – Береги себя. Пожалуйста.

От его прикосновения меня пробивает разрядом. Я застываю, а он быстро уходит в темноту.

Шаги утихают, и я остаюсь в тишине.

Приходится собрать все оставшиеся силы, чтобы сжать губы и направиться обратно в комнату.

Краем глаза я замечаю череп справа от входа: он ухмыляется мне, будто видит сквозь маску ошарашенное лицо.

– Чего скалишься, Альберт? – бурчу я и захлопываю дверь.

Глава 9

Я окидываю взглядом комнату. После урока везде разбросаны книги, на полу валяются ноты – наверное, я смахнула их, не помня себя. Свечи сильно прогорели, а часы на ближайшей полке показывают почти два часа ночи. Физически я измотана как никогда, но разум гудит, а сердце дико колотится.

От создания демона в разуме до открытия, что гравуары, вероятно, способны делать то же, что фандуары – сегодня произошло столько всего, что голова идет кругом.

Конечно, я и раньше понимала, что мой дар не ограничивается тем воздействием, которое я оказываю на публику каждый вечер. Но извлечение эликсира – это способность фандуаров, а не гравуаров. И гравуары рождаются без родимого пятна фандуаров, которое вроде бы и позволяет им колдовать. Вероятно, можно вырезать этот знак на коже гравуара, но я осмотрела каждую руну на том портрете Троицы наверху, и знак фандуара – спираль меж ключиц – определенно там отсутствует.

Я залезаю на кровать и подтягиваю одеяло к подбородку, не утруждаясь ни переодеться, ни разуться.

Пытаюсь заснуть, но за опущенными веками вижу дорожку золотого эликсира из разума Эмерика. Ощущаю щекотку любопытства, которое загорелось в груди Эмерика, когда он увидел новорожденную сестренку. Слышу его невыносимо прекрасный голос, нежным бархатом касающийся слуха.

Мысли обращаются к Сирилу, к тем годам, когда он держал меня на коленях и пытался обучить всем премудростям магии, которой не владел сам, по той маленькой красной книжке со стола. Возможно, он и сам не знал пределов моих сил.

Он всегда говорил, что мы не прибегаем к другим символам гравуаров, потому что он не знает, на что они способны, и не знает, какие из них могут подтолкнуть меня на дорожку безумия, с которой меня уже будет не вернуть. Он не хотел, чтобы я стала непостоянной и коварной, как Троица.

Возможно, в процессе извлечения эликсира есть нечто, чего я не понимаю. Может, он иначе влияет на гравуаров. Если Сирил знал, что я могу такое делать, то скрывал от меня по определенной причине, и мне не следует в это лезть.

Но...

Меня трясет от любопытства. От восторга.

Разум велит мне подождать и спросить Сирила завтра вечером, но кровь бурлит, не позволяя думать о чем-нибудь еще. Сирил наверняка сказал бы, что пробовать небезопасно – и, вероятно, был бы прав. Кроме того, он может и спросить, откуда я вообще узнала, что такое возможно, а убедительного ответа мне не придумать.

Что означает: если я желаю выяснить, каково это – извлекать эликсир, мне придется во второй раз предать его доверие.

При одной мысли о том, чтобы строить козни у него за спиной, когда он столь многое поставил ради меня на кон, мне становится дурно, но единожды узнав, что я способна извлекать эликсир, я не могу просто отвернуться от этого. Мне нужно разузнать больше.

Я размышляю о тех часах, которые он провел, оттачивая мои способности, читая о моих силах в той переплетенной в кожу книге в кабинете и обучая меня всему, что нашел на ее страницах.

В детстве эта книга никогда не тянула меня к себе, мне никогда не хотелось самостоятельно прочитать ее, мне и без того было чем заняться: например, прятаться в гримерках и красть у танцоров безделушки. Теперь я жалею об этом.

Что именно в ней говорится? Что еще я могу узнать из нее о самой себе?

Нужно выяснить.

Так что, игнорируя дрожь в конечностях и тяжелое дыхание, я отбрасываю одеяло и возвращаюсь по катакомбам наверх, в театр.

Крадусь по пустынным черным коридорам, и тени огромных статуй ангелов провожают меня взглядом, распахнув крылья, чтобы охранять меня во тьме. Звездный свет отражается от пола. Проходя мимо окон, я провожу по ним пальцами, и стекла холодят руку, как лед, затягивающий озеро в середине зимы.

Когда я добираюсь до коридора, в котором расположен кабинет Сирила, я замедляю шаг и прижимаюсь к стене. На часах уже больше двух ночи, Сирил наверняка давно ушел, но я стараюсь не шуметь. Порой он неожиданно остается поработать допоздна, а мне не хотелось бы, чтобы он поймал меня сегодня. К тому же остается еще эта тревожащая вероятность, что кто-то уже пытался пробраться в его кабинет, и если это правда, то этот неизвестный может все еще прятаться где-то в коридоре.

Я проскальзываю к дубовой двери и прижимаю ухо, затаив дыхание.

Изнутри не слышно ни звука: ни скрипа кожаного кресла, ни звона бутылочек, ни шелеста бумаг. Я берусь за ручку и поворачиваю.

Заперто.

Проклятье. Ну конечно, заперто. Как обычно.

Вздохнув, я снова прижимаюсь щекой к двери, будто волокна дерева могут шепнуть мне совет. Вдруг слышу, как в отдалении бьются в окно его кабинета ветви, и замираю.

Дерево.

Я резко разворачиваюсь и несусь по коридору, вниз по лестницам, по доброй полудюжине коридоров, пока не добегаю до черного входа, через который уходят по домам уборщики и другие рабочие. Я подпираю дверь найденным неподалеку камнем и ныряю в тени под деревьями, которые окружают здание.

И останавливаюсь.

Моргаю.

Я снаружи.

Кровь отливает от лица.

Небо такое большое. Дух перехватывает, сердце замирает, и я не могу отвести глаз. Созерцаю легкие как дымка облака, ползущие по алмазам звезд, запрокидываю голову, опершись затылком о каменную стену, и глубоко вдыхаю.

Воздух свеж, он пахнет сухими листьями и дымом. Я тысячу раз ощущала этот запах из окна, но есть что-то совершенно иное, новое в том, как он щекочет нос и наполняет легкие на открытом пространстве.

Я робко тянусь к дереву перед собой и трогаю ближайший окаймленный золотом лист. Он дрожит от прикосновения. Края чем-то напоминают кончики перьев ворона, украшающих маску.

Дерево шелестит на осеннем ветру. Где-то вдалеке стучат по мостовой колеса экипажа. Гудит рожок. Мелодично стрекочут сверчки.

Это прекраснее, чем любая симфония.

Город затих, будто слушая эту музыку. Я представляю, как люди его спят в постелях, их лица мягки и чисты, а сердца спокойны.

Нет ни выстрелов, ни криков. Некому меня обличить.

Может, они и загнали меня во тьму, но я не так беспомощна, как им бы хотелось.

Я зарываюсь каблуками в землю.

Наверное, славно жить в мире, который рад тебе. Где можно свободно гулять, не боясь смерти. Где тебе дарована свобода выбирать судьбу, будь это сцена или что-то иное.

Когда-нибудь, как-нибудь они заплатят за эти законы, за всех убитых гравуаров, за годы, на которые их отвращение заключило меня под землю. Не знаю как, не знаю где, но этот день придет, я получу свободу, а бояться будут они.

Но сперва нужно раздобыть эту книгу. Развернувшись, я крадусь вдоль стены, прячась за кустами. Нахожу стену кабинета Сирила и считаю окна. Нужное должно быть двенадцатым от конца коридора, а значит, оно где-то здесь...

Вот! Знакомый скрежет ветки по стеклу здесь громче. Я осматриваю дерево, которое поднимается к окну и тру ладони, пытаясь согреть их на холодном ветру.

Подбираю юбки одной рукой и влезаю на дерево. К счастью, ветви низкие и растут достаточно равномерно, чтобы большую часть пути я проделала без особого труда. Но все-таки когда я добираюсь до окна, я уже хватаю воздух, а ноги и руки горят. Возможно, лучше было бы вернуться и попробовать залезть, когда я буду не такой усталой, но едва эта мысль приходит мне на ум, как я понимаю, что мне не хватило бы терпения. Жажда ответов не позволила бы ждать.

Вскарабкавшись на ветку, я отпускаю юбки и берусь одной рукой за ствол, а другой тянусь к защелке окна. Она откидывается, и я переползаю через подоконник и падаю на пол около карты Шанна.

Легкие горят, корсет вдруг становится слишком тесен, ребра вот-вот проткнут его. Хватая воздух, я поднимаюсь и зажигаю один из светильников.

Смотрю на стол, где видела сегодня вечером эту книгу, но обнаруживаю лишь стопку книг по психологии.

Обернувшись, проглядываю заголовки книг на полках, ища красную обложку и четкий курсив названия. Стоят аккуратными рядами сотни протоколов с заседаний Королевского Совета Шанна, строгие, как солдаты в мундирах. Дальше идут атласы и энциклопедии, ноты и папки с документами по оперному театру.

Постучав костяшками пальцев по корешкам, я оборачиваюсь и спешу к шкафам в противоположной части комнаты. Здесь обитают книги, которые он читает для развлечения. Литературные журналы и увесистые тома древних философов.

Я проглядываю каждую полку. Ищу даже среди детских книг на дальней стене, которые Сирил читал мне в детстве. Но в комнате не находится ни единой книги о гравуарах или фандуарах. Даже книги по истории, в которых наверняка поднимаются вопросы влияния фандуаров на экономику, не кажутся мне достаточно многообещающими, чтобы взять их с полки и пролистать.

Стиснув зубы, я падаю в кресло Сирила.

Куда же он подевал ту старую красную книжку? Где ее искать?

Я беру один из флакончиков с эликсиром и катаю его по ладони, кусая губы. Янтарная жидкость поблескивает, и я придвигаюсь ближе к свету, чтобы рассмотреть ее. Эликсир сверкает, будто сделан из тысяч искорок звездной пыли, растворенной в жидком золоте. Я вспоминаю, как эликсир выглядел в воспоминании Эмерика, когда он увидел, что тот вытекает из ушей к протянутым рукам сестренки: тонкие ленты света, исходящие откуда-то из глубин души, сияющие на полуденном солнце.

Перевесившись через подлокотник, я бездумно глазею на книги на полке, водя краешком флакончика по краю маски на подбородке.

Будь я Сирилом, куда бы я дела эту книжку?

Флакон выпадает из влажных пальцев и разбивается об плитку, забрызгивая подол платья жидким солнечным светом. Выругавшись, я шарю по ящикам Сирила в поисках носового платка.

Но, наклонившись вытереть эликсир, я озадаченно замираю. Эта лужа... Уменьшается?

Я опускаюсь на колени, чтобы было виднее.

Светящаяся лужица эликсира определенно становится меньше.

Я склоняюсь еще ниже, касаясь носом пола, и провожу пальцами по маленькой, практически неощутимой канавке в плитке. Веду по ней туда, где уже почти исчез весь эликсир.

– Что за... – Я следую за трещиной, пока она не доходит до промежутка между шкафами на стене.

Едва видимая трещина в полу превращается в ровную полукруглую линию у одного из шкафов.

Закусив нижнюю губу, я тянусь к шкафу и толкаю одну его сторону, держась вне полукруга. Сначала ничего не происходит, так что я упираюсь покрепче и налегаю всем весом. Плитка скрипит и наконец уступает, и шкаф поворачивается, открывая еще один ряд полок на обратной стороне.

– Славная песня Памяти... – охаю я.

Потайная полка почти пуста. На среднем уровне лежат лишь несколько книг: стопка черных потрепанных блокнотов и книга с выцветшей красной обложкой, которую я видела на столе Сирила вечером.

Я хватаю ее и подношу к свету, чтобы прочитать название.

«Исследование магии фандуаров».

В коридоре за дверью стучат шаги.

Меня пронзает ужас. Я придвигаю шкаф на место и запихиваю книжку в карман в тот момент, когда ключ скребет в замке и дверная ручка поворачивается.

– Исда? – Сирил взирает на меня, и каждая морщинка выдает его изумление. – Во имя святой Памяти, что ты тут делаешь?

– Я... Я книжку искала! – выпаливаю я.

– В три утра?

– Мне не спалось, и я вспомнила, как ты читал мне сказки перед сном... – я делаю шаг, загораживая место, куда пролился эликсир. Золотистая жидкость вся ушла в трещину в полу, но я опасаюсь, что он заметит разбитое стекло, так что незаметно заталкиваю ногой осколки под стол.

Он достает ключ из замка и подходит ко мне, потирая лицо длиннопалой ладонью. В другой руке он сжимает открытый конверт.

– Как ты сюда попала? Я закрываю кабинет.

Пожимая плечами, я ненавижу себя за каждое слово лжи, срывающееся с губ.

– Забыл, наверное.

Он показывает мне ключ и хмурится:

– Только что было закрыто.

У меня горят щеки. Ну почему я такая беспомощная?

– Oui, я... Я закрыла за собой. Боялась, что тот, кто пытался открыть дверь вечером, может вернуться.

Отговорка вообще не похожа на правду, но он как будто не замечает дрожи в голосе. Просто кивает и проходит к полке с детскими книжками. Его доверие так безусловно и твердо, что у меня ноет сердце.

– Вот сказки, – говорит он. – Ты какую-то конкретную искала?

– Да нет, любая сгодится. – Я сплетаю пальцы, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Он достает одну книгу.

– О, «Шарлотта и зеркало забытых вещей». Всегда любил ее сильнее прочих.

Он протягивает ее мне.

Я забираю и беру под мышку.

– Я тоже.

– Помнишь стишок в конце?

Я киваю, каждый нерв гудит.

– Конечно.

– «Шарлотта смотрела в зеркало и видела много вещей...» – шепчет он те же слова с той же интонацией, как и в детстве.

Знакомые слова борются с кипучим адреналином во мне. Я повторяю стишок вместе с Сирилом, и он улыбается.

Бочонок, бумажки, ботинок, Бруснику, что крови красней. Все то, что она позабыла, Взрослей становясь и скучней: Детали большие и малые И тысячи дней и ночей. Но вот, что всего ей милее, Коль смотрит она в глубину: Четыре пирожных, четырнадцать роз И детских шестьсот «почему», Шелка ее платья, вуали туман, Звон колоколов из окна, И сердца разбег, и трепещущий зов Любви, что познала она.

На какой-то миг мне вновь шесть лет, я вновь уютно лежу в кроватке в углу комнаты для занятий недалеко отсюда и стараюсь не заснуть. Сирил убирает волосы с моего лица и подтягивает повыше пуховое одеяло. «Доброй ночи, chérie», – говорит он.

Я рывком возвращаюсь в настоящее.

– Спасибо за книгу.

У Сирила жесткая усталая улыбка.

– Пусть она поможет тебе заснуть.

– Merci.

Я бреду к двери.

– Кстати, Исда! Еще одна новость. – Он подходит к столу и опирается на него. Улыбка собирает морщинки в уголках глаз, и он энергично вертит в руках конверт. – У меня потрясающие новости. Меня повысили.

– В Совете?

– Да! – Он вскакивает и склоняется ко мне, оживленный, как мальчик на именинах, вскидывает конверт к небесам победным жестом. – Я пришел домой и сразу увидел на пороге это письмо. Видимо, король решил принять во внимание все, что я сделал для Шанна за эти десятилетия. Он назначил меня первым заместителем Главы Совета Шанна!

– Поздравляю! – говорю я. – Наконец-то ты вознагражден за свой усердный труд!

– За ночи за работой, – соглашается он.

– Кстати, об этом... Зачем ты вернулся? Ты наверняка жутко устал.

– Устал. Но когда я увидел королевское послание, то вспомнил, что забыл тут записную книжку, а она нужна мне, чтобы правильно составить согласие. Попытался заснуть – думал, завтра все сделаю, но...

– Не спалось?

– Давно я уже так не волновался. – Он сиял от радости. – Так что решил вернуться за ней. – Он обнимает меня за плечи и притягивает к себе, чтобы запечатлеть на макушке поцелуй. – Без тебя я бы ничего не достиг. Звездочка моя, мое сокровище, мой счастливый флакончик эликсира. А уж после того, что у тебя вышло сделать сегодня, я уверен, что нам продолжит везти и дальше.

Я улыбаюсь в ответ и обнимаю его за талию.

– Я так горжусь тобой.

Мы не сразу выпускаем друг друга из объятий, но потом он отпускает меня и кивает на дверь.

– Ну, ступай в постель. Завтра вечером тебе никак нельзя засыпать на ходу. Сам Глава Совета явится посмотреть представление, так что тебе придется отдельно позаботиться об его воспоминаниях. Надо, чтобы он остался в полном трепете и восторге.

– Разумеется, – соглашаюсь я. – Bonne nuit^[11]. Спасибо за книгу.

– De rien^[12], малыш.

Но едва я закрываю дверь, как моя улыбка меркнет. Книга оттягивает юбку, железным якорем приковывая к полу и стягивая цепями.

Если бы Сирил узнал, что я задумала... Если бы узнал, как много раз я уже предала его доверие, рискуя попасться...

Покачав головой, я все-таки отправляюсь вниз, высоко задрав подбородок.

– Я буду осторожна, Сирил, – шепотом обещаю я, оглядываясь через плечо. – И что бы я ни делала, я никогда не причиню вреда тебе. Клянусь.

Глава 10

Расшнуровав ботинки и стянув чулки, я наконец разминаю пальцы ног, будто впервые за год. Затем расстегиваю платье, стягиваю весь этот ворох тряпья через голову и распускаю корсет.

В одном белье падаю на кровать и водружаю перед собой красную книгу. Раскрываю ее, и корешок хрустит, как жир на огне. Страницы желтоватые и хрупкие, так что листать приходится осторожно.

Титульный лист гласит, что передо мной – основная книга, которую Учреждение Фандуаров Вореля использует при обучении наставников – она рассказывает, что умеют фандуары и как лучше учить их этому.

Я листаю до первой главы. Она начинается с описания типичного лица фандуара. Кожа с фиолетовым отливом и кривой нос изображены на нескольких иллюстрациях, описаны небольшие различия в зависимости от расы или строения черепа.

Я провожу пальцем по профилю одного из фандуаров. Ни разу еще не видела их лиц. По закону они обязаны носить серебряные маски все время. В глубине души мне всегда было любопытно, насколько они похожи на меня саму.

Отвожу взгляд от картинки и переворачиваю страницу.

Если бы мое лицо было таким, как у фандуара, я могла бы считаться практически красавицей.

Следующая глава рассказывает о том, что фандуары – редкий вид мутации здорового во всех остальных смыслах человеческого ребенка.

Фандуары описывались как часть человечества еще в самых древних письменных источниках. Даже доисторические наскальные рисунки включают в себя изображения людей с необычными лицами и занятными отметинами на груди. Вероятно, однако, что способность фандуаров извлекать эликсир памяти не была ни широко известна, ни изучена до более позднего времени. В начале десятого века способности фандуаров были обнаружены и официально признаны, и с тех пор началась торговля эликсиром в разнообразных объемах, а в 1201 году ее наконец урегулировали и привели к единому стандарту.

Я попыталась представить, как бы выглядел мир без флаконов эликсира памяти. Улицы Шанна без шатающихся и бормочущих беспамятных, без плачущих забытых детей – совершенно невероятно.

Торговля памятью оказала колоссальное влияние на мировую экономику и стала ее органичной частью, так что теперь сложно даже подумать, каким бы стал мир без нее. Продажа собственной памяти часто оказывается последней надеждой для тех, кто слишком отчаялся и готов пойти на эту жертву.

Впрочем, по воспоминаниям, которые я проглядывала со своего уголка в театре, я заметила, что объемы торговли памятью изрядно возросли за последние несколько лет. Не потому ли, что в Шанне появилось больше бедняков, чье финансовое положение столь шатко, что игра стала стоить свеч? Или преимущества, которые давало поглощение эликсира, взвинтили цены на него так сильно, что продажа эликсира стала привлекательным вариантом даже для тех, кто еще не шагнул за грань бедности?

Это весьма выгодное дело. Чем больше у вас эликсира, тем лучше вы запоминаете. Я даже слышала о людях, которые купили столько эликсира, что обрели фотографическую память и достигли невероятных высот в карьерах; в конце концов, чем больше вы способны запомнить со школы, из книг и из жизненного опыта, тем вы мудрее.

Сирил не уделял особенного внимания экономике при моем обучении, так что я не уверена, что именно поменялось.

Я наклоняюсь пониже и читаю дальше.

Изначально мы не понимали, на что способны эти уродливые дети, или что однажды они изменят саму суть существования нашего общества. Мы позволили им расти вместе со здоровыми братьями и сестрами, не делая различий.

Фандуары – вместе с остальными? Теперь фандуары воспитываются в Учреждении и потом обязаны до самой смерти трудиться в Maisons des Souvenirs на положении, что мало отличается от рабского. Жизнь им дарована и гарантирована королем, но люди ненавидят их. Их сторонятся, будто прокаженных. Лишь терпят из-за весомого вклада в экономику.

Я цепляюсь взглядом за слово «гравуары» дальше на странице, но заставляю себя прочитать все по порядку.

Однако по мере того, как потребность рынка в эликсире памяти возрастала, росла и преступность – к примеру, его разбавляли, чтобы продать меньшее количество по той же цене. Употребление такого некачественного эликсира стало довольно распространенным явлением среди низшего класса, и стали рождаться новые фандуары – но эти отличались от прежних. Их лица были куда сильнее изуродованы, а на груди от рождения не было Символа Извлечения.

Сперва к этим новым фандуарам относились как и к остальным, особенно когда выяснилось, что они тоже могут использовать свои способности, если вырежут на коже тот же знак.

Я пялюсь на текст. Вот же, черным по белому. Если я вырежу знак фандуара на коже, то смогу извлекать эликсир.

Нервы напряжены, но я заставляю себя сосредоточиться на чтении.

В конце 1500-х годов трое новых фандуаров выяснили, что если вырезать на коже разные знаки, то можно получить небывалую власть над чужой памятью, а следовательно, и над чужой жизнью. Эти три девушки назвались гравуарами, чтобы отличать себе подобных от фандуаров, к которым они относились как к низшей расе, поскольку вырезание знаков на телах фандуаров не приводило к появлению новых сил.

Эти три гравуара быстро захватили власть, и последовал период, который мы теперь зовем l’Age de l’Oubli – Время Забвения.

«Троица», как их вскоре стали называть, создала царство террора. Фандуаров и гравуаров вербовали в армию и тренировали, чтобы укрепить власть гравуаров. Противники режима уничтожались.

Их правление продлилось всего два года, но за это время были убиты или запытаны десятки тысяч людей.

В памяти сияет яростный взор Роз, будто я смотрю на картину наверху.

Конечно, я знала об их правлении, не знать о нем невозможно. Особенно учитывая, что я вынуждена прятаться от общества, которое ненавидит и боится меня из-за того, что натворила в свое время Троица.

Отчасти я ненавижу их за то, какое применение они нашли своим силам, за то, что ввергли мир во тьму, кровь и боль.

Но другая моя часть, маленькая, презренная часть все думает: каково это, вот так владеть всем миром? Маргерит, Элуиз и Роз никогда не надевали масок, никогда не скрывали свою суть. Они не знали, каково это – прятаться по темным углам.

Встать перед миром без стыда и без страха, как стояли они, – каково это? Они повелевали собственной сценой, прямо как мечтала я.

В исторических хрониках существует множество разных описаний того, что случилось со святым Клоденом, но все сходятся на том, что это был скромный слуга, человек с чистым лицом, который работал в резиденции королев. Подробности неясны и бездоказательны, но одно известно наверняка: у него был своего рода роман с Роз.

Однако слабость Роз к нему определила падение Троицы. Однажды ночью Клоден, который делил постель с Роз, убил во сне и ее, и двух ее подруг, которые спали в соседних комнатах. Когда над Вореем взошел рассвет и тела женщин были найдены, люди без отметин и фандуары, большая часть которых работала на королев против воли, объединились, чтобы захватить прочих гравуаров врасплох и вырезать их всех.

Едва вернув себе власть, простые люди создали учреждение, призванное обучать фандуаров применять свои силы только во благо общества и экономики, а Королевский Имперский Совет разработал порядок контроля за действиями фандуаров.

С тех пор гравуары были признаны слишком опасными, чтобы допустить их существование. Чтобы гарантировать, что ничего, подобного l’Age de l’Oubli, не повторится, были приняты законы, по которым акушерки обязаны присутствовать при всех родах, и если они поймут, что родился гравуар, от него надлежит немедленно избавиться, пока он не превратился в угрозу. Вдобавок, чтобы вообще снизить само количество таких рождений, Королевский Совет каждого города ведет тщательные записи торговых сделок с фандуарами в их подчинении, чтобы убедиться, что эликсир остается неразбавленным. Разумеется, это не предотвратило преступлений полностью, но введение этого закона значительно уменьшило ежегодное число рождений гравуаров.

Я не могу оторвать взгляда от страницы. От слов «немедленно избавиться».

Мое собственное появление на свет помнится все так же живо, будто это случилось пару минут назад. Я закрываю глаза, и чувства, что бурлят в груди, уносят меня на семнадцать лет в прошлое, в одну холодную ночь в темном домике где-то на севере.

Жизнь началась с боли и вспышки белого света, но больнее всего – от вскрика матери, которая впервые увидела мое лицо.

Это был не стон облегчения, или радости, или удивления. Она вскрикнула от ужаса. От боли. От душераздирающего отчаяния.

Слова акушерки звучали невнятно, будто их сносило течением.

– Мне жаль, мадам. Видимо, ваша дочь, она... Она гравуар.

Мамины стоны перешли в плач.

– Заберите ее!

Она ни разу не прикоснулась ко мне. Я лишь увидела на миг ее размытый силуэт, а потом меня утащили во тьму.

А затем я падала. Падала. Падала.

Меня затянуло в холодную воду, и дальше остались только муки и боль, пока меня не вытащила из тьмы пара крепких рук.

«Избавиться», ну да.

Я вытаскиваю кулон из-за пазухи и закручиваю его. Лучики света отражаются на стекле, и по стенам прыгают искрящиеся зайчики. Они напоминают эликсир памяти – такой сверкающий, сияющий, чистый.

Я перекатываюсь на спину, выпускаю из рук кулон, поднимаю книжку перед лицом и перелистываю страницу. Следующая глаза кратко рассказывает о том, что известно о гравуарах – немногое. В тексте полно фраз вроде «крайне опасны», и «коварны», и «убить на месте», а вот объяснений, почему, не слишком много.

Но очевидно, что гравуары – это не отдельный от фандуаров вид, они – дальнейшая мутация. Похоже, мы способны извлекать эликсир так же, как фандуары, а еще просматривать воспоминания людей, изменять их и стирать. Я задерживаю взгляд на одном конкретном абзаце:

Если гравуар получил бы катализер, что и вышло у Троицы, последствия для человечества вновь оказались бы катастрофическими. В сочетании с верными символами на ладонях катализер увеличивает охват силы гравуара, что позволяет гравуару видеть и изменять воспоминания, а также извлекать эликсир из любого человека поблизости, поет жертва или нет.

Я проглядываю следующую страницу, но про эти катализеры ничего больше не сказано. Не уточняется, что это такое или где их искать.

Дальше в книге рассказывается о роли фандуаров в экономике, целые страницы забиты скучными рассуждениями об обороте флаконов и важности ведения точных записей о сделках фандуаров.

Заголовок последней главы таков, что я выпрямляюсь и откидываю волосы с лица, чтобы не мешали. «Сила фандуаров: методики».

Следующие несколько часов я сосредоточенно изучаю инструкции, а кровь в венах грохочет, как далекий шум барабанов. Все громче и громче, пока часы на камине не бьют семь часов, а я не дочитываю до конца.

Вернувшись обратно на страницу с подробным изображением фандуарского Символа Извлечения, я вскакиваю с кровати и иду за кинжалом на книжной полке.

В книге говорится, что символ будет работать у гравуара, только если вырезать его в верхней части груди, прямо под местом, где соединяются ключицы. Но если поместить его туда, Сирил сразу заметит и поймет, что я что-то замышляю. Я верчу кинжал в руках, хмуро вглядываясь в книжку.

Я вспоминаю яростный взор Роз с картины наверху и начинаю перебирать в памяти окровавленные символы, покрывающие каждый дюйм ее видимой кожи. Символа Извлечения нигде не было видно.

Может быть, гравуару можно нанести знак в другом месте? Где-нибудь, где не так заметно?

Стоит попробовать.

Я задираю подол нижнего платья и сдвигаю белье, чтобы добраться до гладкого бедра. Стискиваю зубы и вонзаю острие в кожу. Льется кровь, темная и горячая, капает вниз по ноге, сверкающими гранатами разбегается по каменному полу, пока я вырезаю на ноге спираль. Очень больно, но рука не дрожит.

Сирил всегда предпочитал сохранять осторожность, когда дело доходило до использования моего дара, но, учитывая, что я прочитала в книге и что увидела в памяти Эмерика, я уже не уверена, что это был правильный путь. Если я хочу когда-нибудь выйти из тени, нужно понять, на что именно я способна.

Так что я собираюсь попробовать извлечь эликсир.

Сегодня вечером.

У Эмерика Родена.

Глава 11

Эмерик встречает меня в катакомбах прямо за дверью как раз, когда я выхожу, чтобы забрать его из вестибюля.

– Извини, – говорит он, когда я врезаюсь в него. – Я ждал наверху, но я... я беспокоился. Хотел убедиться, что с тобой все хорошо. Вчера бросил тебя одну, как дурак.

Я качаю головой:

– Ничего, я сама попросила уйти.

Он облизывает губы, вглядываясь в линии маски, будто видит сквозь нее, что у меня с самочувствием.

– Ну... Так все в порядке?

– Да, нужно было отдохнуть, как я и говорила. – Я указываю в сторону склепа. – Готов к уроку?

Он кивает и шагает вперед, но по пути касается кепки, обращаясь к скелету:

– Альберт, добрый вечер.

Сдерживая смех, я иду за ним, стараясь не морщиться – новый знак на ноге болит при движении.

– Так... Я вроде как забыл тут вчера все твои книжки. Попробовал без них – дышать животом и все такое.

– Отлично. – Я подхожу к органу, стараясь не выдать своей нервозностью, как мне не терпится услышать его пение. – Разогреешься и покажешь, что у тебя получается.

Мы начинаем. Его голос – как глоток прохладной воды после долгого, изнурительного, жаркого дня. Плечи расслабляются. Даже комок внутри распускается до легкого покалывания.

Пока он разогревается, а затем поет мне арию, чтобы я понаблюдала за техникой дыхания, я прикидываю, как половчее извлечь из него эликсир.

Пустой флакон, прихваченный из кабинета Сирила час назад, покоится за кушаком платья, он не запечатан и готов к использованию. Он там – я чувствую бедром его вес, и это не дает забыть о том, на что я способна. Что я могу. Что я собираюсь сделать.

Нужно сделать так, чтобы он закрыл глаза, пока я делаю свое дело. И даже в этом случае я рискую. Если он увидит, как из него вытекает эликсир, он может сдать меня властям. И уж точно не захочет работать со мной и дальше. А это значит, что я лишусь возможности узнать об Арлетт. А еще, как бы я ни убеждала себя, что мне наплевать, но при мысли о том, что из его глаз уйдет тепло, с которым он смотрит на меня, мне становится дурно.

Допев арию, он выжидательно смотрит на меня.

– Ну? Что скажешь?

– Очень хорошо. Кажется, плечи даже не шелохнулись.

Он победно вскидывает руку.

– Но надо следить за тем, чтобы не тянуться до высоких нот, – продолжаю я, нервно теребя цепочку на шее. – Лучше наоборот, представь, что ты как бы спрыгиваешь на нее сверху, а не тянешься снизу.

Он кивает:

– Ладно.

– А спой-ка... – Я опускаю взгляд на кулон. Вдруг в голову приходит мысль, и я усмехаюсь. – Песенку из кулона? Колыбельную твоей мамы.

В прошлый раз эта песенка захватила нас обоих. Тогда он закрыл глаза, и, если он хоть немного похож на меня, полностью отдался музыке – настолько, что вероятно, не заметил бы сияние утекающего из него эликсира.

– Конечно.

Я открываю кулон, и маленькая балерина начинает свой танец. Звенят колокольчики. Эмерик поет.

Он склоняет голову набок, слова оплетают нас, каким-то образом притягивая ближе друг к другу, хоть никто из нас и не шевелится. На миг почти получается представить, что маски нет. Что он видит меня, меня целиком. Чудовище. Расчетливую тварь.

Девушку.

Песня взмывает в крещендо, и его глаза закрываются. Паутинка теней от ресниц ложится на щеки, ныряет в ямочки, и приходится бороться с желанием провести по ним пальцами.

Я занимаю руки кулоном, но взгляд скользит там, куда хотелось бы запустить пальцы. Ямочки, линия скул, брови, волосы...

Нет. Не время отвлекаться. Пора.

Я отдаюсь зову реки его памяти, обращая внимание, как это течение зажигает одновременно и кожу на щиколотке в том месте, где раньше был знак, и новую руну на бедре, и ныряю в водоворот его прошлого.

В книге говорилось, что для фандуаров песня обращается сияющим озером эликсира. Фандуары просто зачерпывают оттуда эликсир через уши жертвы.

Однако пока я несусь в потоке образов, чувств и звуков, я не вижу никакого золотого озера. Как получилось у Троицы извлекать эликсир, если они не видели его? А у Арлетт?

Может, знак на бедре не работает. Может быть, я ошиблась, решив, что на бедре он будет работать так же, как на груди. Может, художник, который рисовал тот портрет Троицы, не слишком точно перенес на холст раны трех гравуаров.

Но звон голоса Эмерика пульсирует в новом символе так же, как в том месте, где когда-то была руна Управления.

Должно сработать. Надо просто понять, как.

Стиснув зубы, я ныряю в первое попавшееся воспоминание. Может, получится разыскать эликсир изнутри.

Я оказываюсь в воспоминании, где он просто идет домой из театра. На улице прохладно, мостовая мокрая после осеннего дождя. Он шлепает по лужам, отражающим свет газовых фонарей, и насвистывает какую-то бодрую мелодию. Проходя мимо забытого ребенка, он касается кепки, роется в карманах и кидает мальчику что-то золотистое. Ребенок бросается ловить, Эмерик улыбается и заворачивает за угол.

Мое внимание привлекает золотой блеск, и я перематываю воспоминание на тот момент, когда монетка ударяется оземь. Остановив сцену, я рассматриваю золото, надеясь, что получу подсказку, намек, какую-нибудь идею о том, где искать золотой эликсир, благодаря которому память Эмерика так ярка.

Ничего.

Воспоминание развеивается: Эмерик допел колыбельную. Я машинально киваю ему, чтобы он спел снова. Он вновь закрывает глаза и запевает опять.

Я возвращаюсь к кусочку золота, все смотрю и смотрю на него, а в груди угольями разгорается горечь. Чем дольше я смотрю на монету, тем сильнее бурлит кровь.

Все должно было получиться! Почему не получается?

Золотая монетка вдруг ярко вспыхивает желтым и вновь меркнет в тусклую латунь.

Стиснув зубы, я собираю всю силу до последней капли и направляю ее сквозь знак на ноге на эту монетку.

Картинка плывет, все вокруг будто разжижается. Свет фонарей, звезды, мостовая – все плывет перед глазами. В волнах я замечаю золотой блеск.

Меня переполняет восторг. Я бросаюсь вперед, продираясь сквозь жидкую толщу воспоминаний ко дну. Я будто в густом иле, приходится сосредоточиться, чтобы пламя внутри подпитывало силу и укрепляло меня.

Наконец я прорываюсь насквозь.

Сдерживаю вскрик, чтобы не сбить Эмерика с мелодии.

Под рекой воспоминаний есть еще одна – золотая.

Его эликсир.

Я завороженно смотрю, вся в мурашках, и расплываюсь в широченной торжествующей улыбке.

Я целенаправленно приступаю к делу. Примерно так же, как я высасывала кусочки воспоминаний раньше, я втягиваю воздух, будто напиток через соломинку, всецело сосредоточившись на этом золотистом сиянии. Сперва оно сопротивляется, но я налегаю изо всех сил, и наконец оно подается и течет в мою сторону.

Я открываю глаза. Вокруг ушей Эмерика собралось легкое янтарное сияние. Мой дар урчит, волны приятного тепла прокатываются по телу, а сила так и манит эликсир ко мне. Сияние разгорается, и длинная тонкая лента жидкого солнечного света лениво вьется в воздухе.

Эликсир сияет, будто сделан из человеческих душ, и теперь мне кажется, что так оно, возможно, и есть. Я облизываю губы, пока он летит ко мне, и вдруг меня охватывает неуправляемое желание направить его прямо в рот, чтобы попробовать. Раньше я никогда и не думала попробовать эликсир, но теперь вся дрожу от жажды, просто голова кругом идет. Я сглатываю слюну и отправляю эликсир в открытый флакон за поясом, а потом запечатываю его.

Бросаю взгляд на Эмерика, но он вроде бы ничего не заметил. Он все еще поет в прекрасном созвучии с музыкой кулона.

Приятное тепло силы вновь прячется в груди, так что рукам, ногам и символу на бедре вдруг становится холодно без нее.

Я хочу еще.

Верчу головой, ища взглядом еще один флакон, какой-нибудь сосуд, вазу – что угодно. Но ничего нет. Оборачиваюсь к Эмерику. Зов его воспоминаний – будто медленная мучительная пытка. Моя сила рвется к ним, жаждет пить еще, и еще, и еще.

Как же я хочу еще.

Выпить все.

Рот наполняется слюной.

Я вновь ныряю в реку памяти. Глубже, глубже, глубже, пока вновь не нахожу золото. Я тяну его к себе, вся дрожа от жажды, от голода. Мне нужен эликсир.

В этот раз я направляю его прямо в рот.

Эликсир оседает на языке, и душа трепещет в экстазе. Я глотаю, жалея только о том, что нельзя пить еще быстрее, что нельзя пожирать его полными горстями, а не тянуть тонкой струйкой. Может, потом научусь вытягивать его быстрее. Никогда в жизни я не пробовала ничего подобного.

На вкус он как мед, как жизнь, как... карамель.

Я чувствую тепло и прилив сил. Слух обостряется. Зрение становится четче. Мне кажется, что я могу без устали пробежать целые мили – и я не прочь побегать. Хочется выбраться из-под земли и убежать к горизонту, и никогда, никогда не останавливаться. Хочется раскинуть руки, дать ветру подхватить меня и унести в небеса и парить.

Вчерашняя книга упоминала что-то такое. Очевидно, у обычных людей эликсир всего лишь усиливает объем и четкость памяти. А вот фандуары и гравуары тем и опасны: эликсир укрепляет их тела. Обостряет чувства, увеличивает силу и скорость.

Это восхитительный, трепетный экстаз.

Музыка останавливается, и я охаю, потому что поток Эмерикова эликсира резко обрывается.

Я моргаю, глядя на комнату – до меня доходит, что я не парю среди звезд, а все еще опираюсь на скамью органа, а неподалеку – Эмерик. Он смотрит на меня.

Его глаза – темные угли.

– Ты обещала, что не станешь этого делать.

Он говорит так тихо, что я могла бы и не расслышать, если бы эликсир в венах не обострил мой слух до предела.

– Я... Я просто тренировалась. – Я выхватываю флакон из-за пояса и протягиваю ему. – Я ничего не крала. Я собиралась вернуть.

Он пронзает меня взглядом, на подбородке у него дрожит фиолетовая венка. Хватает флакон из моих рук, заталкивает в карман и торопливо идет к двери.

– Хватит.

– Эмерик, подожди! – Я бросаюсь за ним и хватаю за куртку. – Пожалуйста, не уходи! Потерю памяти еще можно обратить, есть еще двадцать шесть часов. Выпьешь этот флакон, и все вернется. – Я не совсем честна, учитывая, что я выпила еще несколько флаконов, но надеюсь, что этого он не заметил.

Он с рыком выдергивает полу куртки из моих рук.

– Клянусь, я больше так не сделаю! – умоляю я.

Он резко оборачивается ко мне лицом.

– И как я могу тебе доверять после такого?

– Я понимаю. – Во мне все обрывается. – Я глупо поступила. Я ошиблась. – Если он теперь уйдет, то уже не вернется. Я леденею при одной мысли о том, что больше не услышу его пения, не окунусь в его воспоминания.

– Ты фандуар, так что тебе не понять – ты просто не сможешь понять, как грубо и недопустимо с твоей стороны забирать мой эликсир без разрешения. – Он не повышает голоса, но слова звучат у меня в ушах, будто он кричит. – Эликсир – это не просто какая-то мелочь. Это сама моя жизнь. В моих воспоминаниях есть люди, которых я... – Его голос срывается, и он отворачивается, чтобы успокоить дыхание. – Есть люди, которых я потерял, Исда. С каждой каплей эликсира, которую у меня забрали, исчезает и частичка этих людей.

Меня пронзает вина, жарче и тяжелее, чем когда бы то ни было раньше. Связана ли эта беспощадная боль с тем, как обострил его эликсир все чувства во мне, или просто раньше я не жила достаточно полной жизнью, чтобы у меня был хотя бы повод ощущать за что-нибудь вину?

– Ты прав. – Я накручиваю цепочку кулона на кулак. – Я не понимала это и не подумала, каково будет тебе.

Он смотрит на меня, и я не отвожу глаз, ища хоть намек на то, что его гнев утихает. Но больше нет теплого открытого взгляда, он холоден и закрыт.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Ты первый человек, которого я... Ну, кроме Сирила, я больше никого не встречала. – Слова путаются, глупые и никчемные. – Если ты уйдешь, я не знаю, как... Не знаю, что... Пожалуйста...

Он долго смотрит на меня задумчивым взглядом, сжимая и разжимая кулаки опущенных рук.

Я жду, сердце трепещет где-то в горле. Я не могу вернуться к старой жизни, к жизни без его голоса и без его воспоминаний. Не теперь, после всего, что я узнала из тех немногих мгновений жизни его сестры. Не после того, как его воспоминания помогли мне ощутить себя цельной, настоящей, живущей достойную жизнь. Не теперь, ведь его голос лечит душу и помогает забыть, хоть на миг, кто я такая.

Но дело не только в том, что я лишусь его воспоминаний, его эликсира или его голоса, не это убивает меня. Дело и в нем самом. Всего за несколько кратких дней я привыкла, что он рядом. Что он шутит с черепами в моих катакомбах и разглядывает мою коллекцию вещиц, и смешит меня вопреки всему.

Его мне тоже будет не хватать.

Так что я жду, едва смея дышать, пока он думает.

Наконец он говорит.

– Предлагаю сделку. Я продолжу брать у тебя уроки вокала с двумя условиями. Первое. – Он поднимает палец. – Больше не забирать эликсир. Никогда.

Я дергаю головой, сглатываю.

– Конечно. Клянусь.

– И второе. – Он поднимает второй палец и смотрит мне прямо в глаза. – Ты достаешь мне ключ от кабинета месье Бардена.

– Что? – Я делаю шаг назад. – Зачем?

– Вот мои условия. – Он скрещивает руки. – Понятия не имею, зачем тебе так нужны наши занятия, но я не собираюсь соглашаться, пока ты не пообещаешь мне эти две вещи.

– Что тебе нужно от Сирила?

– Какая разница?

– Вообще-то очень большая.

– Почему? Он тебе не отец.

– Он... Он... – Я начинаю сердиться.

– Почему он держит тебя здесь, внизу, взаперти, Исда? – Эмерик говорит мягко, но под этой мягкостью таится острая бритва. – Ему это зачем?

– Я же говорила, он мой близкий друг. Почти отец. Он... Он заботится обо мне.

У Эмерика вырывается смешок.

Я вспыхиваю:

– Да что ты вообще о нем знаешь? Ты не знаешь меня. И его не знаешь! Вообще ничего не знаешь о том, что тут происходит!

Его глаза обегают мою маску и встречают мой разъяренный взгляд. Он понимает брови:

– Зато я знаю, что это жестоко – запирать тебя от мира вот так, как он. Живешь в канализации, как зверь, вокруг одни крысы, тьма и гниль.

– Да что еще мне остается? – взвизгиваю я. – Я не такая, как ты! Я не могу просто жить снаружи! Не с таким лицом. Не такая, какая я есть. Он хотя бы устроил мне жизнь получше той, что предлагал мне внешний мир!

– Я не говорю, что понимаю его мотивы, но я точно знаю, что человек вроде тебя – талантливый, смелый, одаренный – не заслуживает такого обращения. И... – Он набирает воздуха. – И еще я знаю, что какую бы роль в твоей жизни ни играл Сирил Барден, что бы он ни дал тебе, кем бы ни казался, до тебя ему дела нет.

Меня сотрясает дрожь. Я бурлю от ярости, горячей и хищной, и она пожирает все на своем пути.

– Пошел. Вон.

– Я хотел тебя предупредить, он...

– Я сказала, ПОШЕЛ ВОН! – кричу я.

– Я просто...

Я вскидываю руку, будто для удара, и он отшатывается.

В груди ревет пожар, превращаясь в громадное чудовище, клацающее зубами, а эликсир в крови ярко подсвечивает каждую черточку Эмерикова испуга. Мой смех кромсает ночь и с удовлетворением смотрит, как она исходит кровью.

– Пожалуйста, Исда, хоть подумай, вдруг Сирил...

– Я, кажется, велела тебе убираться, – шиплю я сквозь зубы.

– Но...

Я с рыком оборачиваюсь, хватаю свечу и швыряю ему в лицо. Он уклоняется, и свеча врезается в светильник на стене. Разлетается стекло. Масло брызжет на камень и расплескивается по всему полу.

Я вся горю изнутри. Пламя прожигает вены, будоражит сердце, заполняет рот ядом. Я в ярости смотрю на сжавшегося Эмерика и шагаю к нему.

Он шарахается прочь, распахивает дверь склепа и исчезает.

Рыча, я захлопываю каменную плиту за ним так, что стена трескается. Эликсир Эмерика бурлит во мне, так что руки дрожат от мощи.

Я оборачиваюсь лицом в комнату, и взгляд падает на зеркало в углу.

Пересекаю комнату и разглядываю себя в зеркале, заставляя себя дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине.

Огонь внутри угасает.

Сжимается.

Остывает.

Я поднимаю руку и касаюсь края маски, замираю, а потом стягиваю ее с головы.

Смотрю в глаза своему отражению, а маска выскальзывает из пальцев и мягко падает на пол. Дрожащей рукой провожу по жесткой изломанной линии брови, по кривому узлу носа, по провалам на месте скул. Кожа грубая и вспученная – лоскутное одеяло фиолетовых и серых пятен с яркими всплесками алого. Искореженные губы вваливаются, когда я вдыхаю.

Меня передергивает.

Кого я пытаюсь обмануть? Наряжаюсь в платьица, пришиваю на маску блестки и прикидываюсь, будто заслуживаю жить в этом мире. Но я же украла кусочек души Эмерика, выпила, как бешеный зверь, а потом накричала на него за то, что он посмел огорчиться. Горячий стыд ползет по шее и вздыбливает волоски на руках.

Я прикидываюсь человеком, но зеркало не лжет. Это лицо говорит, что я гравуар, и как бы ни хотелось мне верить, что при этом я все еще человек, я уже не уверена.

Даже сейчас гудящий в венах эликсир взывает ко мне, и я дрожу от жажды. Я хочу еще. Еще.

Но за этой жаждой в меня вонзаются слова Эмерика. «Я хотел тебя предупредить», – сказал он.

Какая гордыня! Какая самоуверенность – решить, что он знает, как для меня лучше, хотя он так мало понимает в том, что значит – быть мной. Да как он посмел, что единственному человеку, который способен выносить зрелище моего лица, может не быть до меня дела?

Эмерик ошибался насчет Сирила, насчет меня, насчет всего. Но при этом воспоминание о том, как страх и злоба отразились на его лице, наполняет меня унижением.

Заявления Эмерика были беспочвенны и несправедливы, но я вела себя как демоница, которой меня и считают.

И теперь его нет.

Из горла вырывается сдавленный звук. Я отворачиваюсь от зеркала. Прижимаю ладони к глазам и, расплакавшись, падаю на колени.

Глава 12

Следующим вечером Эмерик не приходит. И через вечер – тоже. И потом.

Я больше не нахожу никакой радости или предвкушения в оперных представлениях. После голоса Эмерика даже пение ведущего сопрано наводит тоску, голос у нее более гнусавый, чем мне казалось, а вибрато щелкающее и неровное. А после воспоминаний Эмерика прошлое артистов оставляет желать лучшего. Слишком бесцветное, эмоции слишком слабые и приглушенные, они не стоят внимания.

Вечера я провожу одна и замечаю, что по пути в склеп болтаю с Альбертом.

– Нет, сегодня он не придет, – сообщаю я рассыпающемуся черепу. – Наверное, вообще больше не придет. Можешь не ждать.

И каждую ночь, свернувшись под одеялом, я вслушиваюсь, ожидая уловить шум, с каким полиция ворвется в катакомбы, чтобы выволочь меня наружу. Уж наверняка Эмерик доложил о моем существовании. Он достаточно разозлился, и Память знает, я заслужила это за свое поведение.

Дожидаясь своего рока, я неслышно молюсь: пусть делают со мной что хотят, лишь бы с Сирилом все было хорошо. Попытавшись извлечь эликсир Эмерика, я нарушила клятву, что дала сама себе: что уберегу Сирила. Я леденею от ужаса при мысли о том, что моя глупость может ему навредить.

Но за мной никто не приходит, а в катакомбах слышен лишь цокот крысиных коготков и жужжание жуков на каменном полу.

То, что сказал о Сириле Эмерик, жжется в мозгу, как лесной пожар. «До тебя ему дела нет. До тебя ему дела нет. До тебя ему дела нет». Снова и снова, как жуткий напев, которому нет конца.

Но это неправда. Разве стал бы человек, которому нет до меня дела, растить меня, как собственную дочь? Приносить мне все, чего бы я ни пожелала? Читать мне на ночь сказки?

На третий день без Эмерика Сирил приводит еще одного забытого ребенка. На этот раз – девочку в обносках и с волосами цвета помоев. Когда я меняю ее воспоминания о Сириле, она принимается рыдать, и успокоить ее удается только через полчаса.

В груди колет виной, пока я не замечаю, что глаза Сирила блестят от гордости.

Он не смотрел бы на меня так, если бы ему не было до меня дела. Разве не так?

Так что я прогоняю вину, позволяю гневу пожрать ее целиком, без следа.

На пятую ночь без Эмерика я не могу заснуть. Едва проваливаюсь в дремоту, как в ушах начинает звучать его голос, будто он в одной комнате со мной. Преследует меня. Поет мне. Я резко сажусь в кровати и оглядываю всю комнату, ища его.

Его здесь нет.

Я зарываюсь лицом в подушку и натягиваю ее на уши.

Но во тьме я вижу его веснушки, ткань пахнет его ирисками, а тишина звенит его смехом.

Эти воспоминания сведут меня с ума.

Его в самом деле нет.

Я зажмуриваюсь, сердце мое увядает, как и мой дар. Зверь внутри разевает голодную пасть, его пустое брюхо ворчит, гремит, умоляет.

«Еще музыки, – шепчет он мне. – Еще эликсира!»

На седьмой вечер по пути на вечернее представление я бросаю взгляд на Альберта, пока закрываю дверь.

– Нет, – вздыхаю я. – И сегодня не придет, Альберт. Перестань спрашивать.

Пустые глазницы черепа будто следят за мной, пока я иду к выходу.

Я останавливаюсь, не оборачиваясь.

– Ты правда думаешь, что нам есть на что надеяться? – шепчу я. – Правда думаешь, что он вернется?

Я поднимаю взгляд на черный, выложенный костями коридор перед собой, ощущая, как холод нежно касается горла.

– Я скучаю по нему.

Я жду ответа Альберта, но, конечно, не дожидаюсь.

Неужели такова моя судьба? Жить здесь, внизу, в одиночестве до конца своих дней? Разговаривать с мертвыми, потому что живым невыносимо мое существование?

До Эмерика это будущее не казалось тоскливым. Теперь я будто задыхаюсь.

Я бреду в театр, чтобы хандрить в тенях – уродливая, никем не любимая тварь, что прячется за красотой и позолотой.

После выступления Сирил дожидается меня перед кабинетом, держа в руках большую белую коробку, в каких хранят костюмы. Нервная улыбка трогает его губы, он бросает взгляд в сторону коридора, будто проверяя, одни ли мы, как и обычно в это время.

– Что это? – спрашиваю я, когда он вручает мне коробку.

– Надень. Сегодня – первая часть той задачи, о которой я упоминал. Я думаю, ты готова.

Я стискиваю бока коробки, и они чуть потрескивают под пальцами.

– Мы уходим?

Он кивает.

– Скорее. Встреча назначена на одиннадцать.

– Встреча?

– Объясню по пути. – Он заводит меня в кабинет и прикрывает дверь, а сам остается снаружи, чтобы дать мне переодеться.

Меня бросает то в жар, то в холод. В животе что-то крутит и булькает одновременно от волнения, восторга и страха.

Дрожащими руками опускаю коробку на стол Сирила и поднимаю крышку. Охаю.

Внутри разлилось озерцо воздушной ткани глубокого зеленого цвета – вероятно, какое-то платье. Сверху лежит молочно-белая маска с цветущими веснушчатыми щечками – такая идеальная, что не отличить от обычного человеческого лица. На ощупь она мягкая и податливая, будто сделана из настоящей кожи.

Я снимаю черную маску и кладу ее рядом с коробкой. Позволяю себе еще немного полюбоваться правильными линиями скул этой новой маски и примеряю ее.

Она подходит идеально, прямо как моя черная, но она гибкая, так что повторяет все мои движения. Рот открывается, когда я открываю рот, на щеках появляются ямочки, когда я улыбаюсь. Глядя в зеркальце на стене, я поражаюсь, насколько правдоподобно выглядит кожа. Если тщательно разглядывать лицо при дневном свете, то правда, конечно, откроется, но вечерние тени полностью спрячут мою суть.

С грохочущим сердцем я снимаю черное платье и надеваю через голову зеленое. Оно легко скользит по телу, повторяя его изгибы. Подол с мягким шорохом падает на пол. Завязав пояс на талии, я замечаю, что в углу коробки примостился еще клочок ткани того же цвета.

Легкая ткань течет сквозь пальцы, как вода, шелковистая и скользкая.

Вуаль.

Я втыкаю гребень в пучок алых кудрей на затылке. Вуаль падает на лицо до самого подбородка и колышется с каждым выдохом.

Стучит Сирил, и я открываю ему дверь. Он оглядывает меня и кивает.

– Идеально.

Платье, вуаль, маска... В них можно почти забыть, как выглядит в зеркале мое собственное лицо. С ними я наконец напоминаю нормальную девушку. Практически одну из тех надменных, блестящих посетительниц оперы, в кошельках которых денег хватит, чтобы купить весь мир.

Сирил подает мне руку, и я принимаю ее, стараясь не вцепляться в него слишком сильно. Он выводит меня по лестнице через черный ход. На улице ждет наемный экипаж, запряженный крупной вороной лошадью, и ее грива чуть колышется на холоде. Кучер спрыгивает на землю и открывает дверцы. Я отворачиваюсь, пока Сирил подсаживает меня.

И вот я в городе, еду в настоящем экипаже, будто оперная дива, за которыми я следила из окна много лет.

Сиденья плотные, но удобные, а окошки хоть и маленькие, но больше мне и не нужно. Я с тихим восторгом смотрю, как мелькают улицы.

Все лавки закрыты, а на тротуарах пусто, но город полон жизнью. Магазинчики с прессой – на ярко освещенных прилавках видны сотни книжек, которые призваны помогать хранить то, что когда-нибудь сотрется из памяти, – торчат на каждом углу. Витрины, рекламирующие услуги профессиональных фотографов, которые могут запечатлеть мгновения жизни, сверкают в лунном свете. Кафе, в которых рекламируют идеальный чай для увеличения естественного объема эликсира в теле, подмигивают из-под навесов.

Сильнее всего мое внимание привлекают Maisons des Souvenirs, Дома Памяти, чьи развевающиеся алые флаги сообщают миру, что именно здесь эликсир могут извлечь из вашего разума. На каждом флаге сверкающей золотой нитью вышит Символ Извлечения. Я вспоминаю про такой же на бедре и стискиваю подлокотник.

Мы проезжаем по городу, и я задерживаю дыхание, узнавая почти каждую улицу – видела их в воспоминаниях. Все выглядит каким-то совсем другим, все такое прелестное в жизни.

В переулках апатично бродят поникшие фигуры. Беспамятные провожают нас пустыми стеклянными взглядами.

Поразительно, как они похожи на трупы – они потеряли так много эликсира, что забыли, как жить, забыли все, кроме основных инстинктов выживания. Забрать у них еще несколько флаконов памяти – и они замертво упадут на улице. Когда у человека остается так мало эликсира, тело прекращает запоминать новое, чтобы сохранить то, что еще осталось.

По шее пробегают мурашки, и сквозняк из щелей вокруг двери тут ни при чем. Я отодвигаюсь от окна, ладони потеют от тревоги.

Мы заворачиваем за угол и полого поднимаемся к богатым районам на склоне холма.

– Итак... – Я отрываюсь от созерцания видов и оборачиваюсь к Сирилу. Он перебирает пачку бумаг на коленях – просматривает записи, плотно сжав губы. – Куда мы едем?

– В гости к Главе Королевского Совета Шанна. К месье Гаспару Леру. На прошлой неделе ему так понравилось в опере, что я предложил ему оказать любезность и устроить маленькое домашнее представление.

– Домашнее представление?

– Не переживай, – смеется он. – Не потребуется ничего скандального. Просто заходи в дом, будто ты моя лучшая дива, и спой ему. Ты способная вокалистка, уж не хуже любой другой. Он не заметит разницы.

Я вся дрожу. Я буду петь?

– Ты хочешь, чтобы я ему спела? Зачем?

– Это даст нам прекрасную возможность применить твой дар. – У него блестят глаза. – Когда споешь несколько песен, пригласи его вместе спеть «Le Chanson de Reves». А пока он поет, ты проберешься в его воспоминания и сделаешь там то, чему мы учились на детях в кабинете.

– Что именно? – Я кусаю щеку изнутри, мне не по себе. У меня точно получится? Может, моя маска и хороша, но если он не слепой, то он разберет, что она не настоящая, стоит ему взглянуть поближе.

– Наша цель, дорогая Исда... – Сирил стучит бумагами по коленям, чтобы выровнять стопку, и поднимает взгляд, – свести его с ума.

– Я... но... Как?

– Все случится постепенно. К счастью, мое повышение – отличный повод привезти тебя к нему в гости. В благодарность за назначение первым советником я пообещал ему вечером домашнее представление лучшей исполнительницы. – Он улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ. – Еще несколько недель мы будем навещать его каждый вечер. Я уже уладил все мелочи и заказал тебе целый гардероб нарядов для этих представлений. Но сегодня начни с малого. Пара шепотков здесь, какой-нибудь кошмар там. Наверное, лучше вернуться на несколько лет назад, чтобы изменения не казались резкими. А с каждым посещением будешь добавлять понемногу.

Я слушаю и с каждым словом все сильнее сжимаю подлокотники.

– Я изучил вопрос, и судя по всему, – продолжает Сирил, – по мере углубления психологической травмы в прошлом он начнет вести себя все более эксцентрично в настоящем, я так полагаю. Я надеюсь, что, когда ты добавишь ему в память достаточно галлюцинаций, разум сам начнет придумывать дальнейшие ужасы.

Я облизываю внезапно пересохшие губы.

– Но почему именно Глава Совета? Он очень известен... Если кто-то узнает, нам...

– Никто ведь не узнает. Ты будешь осторожна. Не давай ему подойти близко. Не давай повода заподозрить тебя. – Он замолкает, складывая бумаги в черный портфель. – Почему Глава Совета? Я думал, это очевидно. Мы ведь только на прошлой неделе говорили о нем. Шанн стоит на грани краха, потому что ему не хватает характера, чтобы сделать то, что должно быть сделано, и положение будет лишь ухудшаться, пока что-нибудь не изменится.

– Ты метишь на его должность, – тихо говорю я.

– Если фандуары забирают эликсир себе – а я подозреваю, что это так, – они могут поднять бунт. А учитывая, как их здесь много, они представляют существенную и очень реальную угрозу. Полиция не справится, их слишком много.

Я выковыриваю из обивки кресла нитку.

На что вообще похож бунт фандуаров? Если бы они сражались за право жить, как хочется им, без масок... Это ведь и меня освободит?

Неужели вернуть им свободу – это так плохо?

Сирил делает паузу, твердо глядя мне в глаза.

– Я хочу сберечь Шанн от катастрофы, и, в отличие от Леру, сделаю все необходимое, чтобы избавиться от угрозы и вновь сделать город безопасным – как бы трудно мне ни пришлось.

Он гордо понимает голову и стряхивает с колена невидимую пылинку с таким достоинством и уверенностью, каких я больше ни в ком не видела.

Из Сирила получится отличный Глава Совета. Бесстрашный, невероятно умный, аккуратный, красноречивый – поразительно, что Главе Совета потребовалось так много времени, чтобы назначить его первым советником. Но если фандуары относятся к обычным людям так же, как Троица, они направятся прямо в Совет. Обвинят во всех бедах Сирила. Прикончат его во сне.

По спине пробирает холодом.

Я хочу свободы, но не ценой жизни единственного родного человека.

Методы Сирила порой экстравагантны, но это лишь потому, что он очень целеустремлен. Мне не по себе при мысли о галлюцинациях для Леру, но план вроде бы надежный. Сирил добивался повышения, сколько я его знаю, и лишь теперь получил должность первого советника. Неизвестно, сколько времени займет борьба за пост Главы Совета в обычных условиях. А по его словам, время – это роскошь, которой у нас нет.

– Почему ты думаешь, что ситуация ухудшается?

– Фандуарам дали слишком много свободы, – отвечает он. – Болтаются на улице без ограничений, общаются с людьми без надзора. – Он вздыхает. – Я знаю, что звучит не так страшно, но фандуары могут стать неуправляемой толпой. Если дать им слишком много свободы, появляются всякие мысли насчет того, чем им обязан мир. Еще один l’Age de l’Oubli нам ни к чему.

– Разумеется. – Я пытаюсь не обращать внимания, как он кривит губы, говоря о фандуарах. Будто я не вхожу в их число.

Но едва только эта мысль приходит мне в голову, как я понимаю, что я для него другая. Я уверена: мама Эмерика так же боялась гравуаров, как и все остальные, пока у нее не родилась такая дочь, но Арлетт она любила так сильно, что рискнула жизнью, чтобы уберечь ее.

И Память знает, Сирил тысячу раз рисковал своей жизнью ради меня.

Глава 13

Особняк месье Леру высится над Шанном – огромный замок с остроконечными крышами, пронзающими чистое небо. Каменные стены сияют белизной в свете луны, а обширная лужайка переливается от ветерка.

Сирил ведет меня ко входу. Каблуки цокают по плитке крыльца. Дворецкий проводит нас внутрь, и я скольжу взглядом вверх, на округлый украшенный потолок несколькими этажами выше, где над нашими головами висит изящная люстра.

Закрываю глаза, медленно вдыхаю через нос, прижимая ладонь к животу, и вспоминаю другую люстру – восхитительный сияющий шедевр, который висит в театре так близко к месту, где я обычно стою.

Может, сегодня мне и не придется петь с театральной сцены для тысяч слушателей, но я буду выступать для кого-то впервые в жизни. Голова кру́гом идет, и я вцепляюсь в руку Сирила, чтобы успокоиться.

– Все в порядке? – шепчет Сирил, мягко подталкивая меня вперед.

Я сглатываю нервный комок и улыбаюсь ему. Маска растягивается вслед за губами.

– Oui. Просто немного нервничаю.

– Ты выступишь великолепно.

Сирил подмигивает, и тут приходит горничная в идеально отглаженном черном платье, чтобы проводить нас вверх по широкой мраморной лестнице и дальше, по длинному коридору, устланному мягкой красной ковровой дорожкой.

– Месье Леру! – негромко окликает она через белую дверь с позолотой. – Месье Барден и его сопрано прибыли.

– Oui, oui, – отвечают ей. – Entrez^[13].

Она распахивает для нас дверь, улыбается и приседает, уступая дорогу.

Вот мы и пришли.

Комната погружена в темноту, лишь ревет в шикарном камине золотистое пламя. Месье Леру поднимается из пышного кресла и отставляет на стол рядом полупустой винный бокал.

– Добро пожаловать! – Голос у него такой же плотный, как и он сам. Он улыбается, приглаживая густые седые усы. – Я очень рад, что вы приехали.

– Месье Леру, – здоровается Сирил, чуть склоняя голову. – Позвольте представить вам одну из лучших сопрано Шаннского оперного театра, Колетт Дассо.

Он тянет меня вперед, и я приседаю в глубоком реверансе, отворачиваясь от огня и надеясь, что так спрячу лицо в тени.

– Я очень рада познакомиться с вами, – выговариваю я.

– Это взаимно, – отвечает он. – Прелестно! Проходите, проходите! Сгораю от нетерпения еще раз послушать ту чудесную музыку, которую слышал на днях!

Он отходит к креслу и берет бокал вина, к которому основательно прикладывается.

– Может быть, она встанет у окна? – предлагает Сирил. – Свежий воздух творит чудеса с голосовыми связками. – Он указывает в угол комнаты, освещенный лишь звездами. Там царит густая тень – идеально, чтобы прятаться.

– Как считаете нужным.

Я молча отправляюсь в угол, надеясь, что по походке нельзя сказать, что дрожат ноги.

– Как только будете готовы, дорогая. – Месье Леру плюхается обратно в кресло и перекидывает пухлую ляжку через подлокотник. Штанина ползет наверх и обнажает мелово-белую кожу над краем носка.

Собравшись с духом, я поворачиваюсь к нему и пытаюсь опустить руки вдоль тела, но каждая клеточка тела изнывает от жажды вцепиться в успокоительный кулон. Я облизываю губы, вдыхаю и начинаю петь.

Первые пара нот выходят слабыми и тихими, меня душит комок в горле, но музыка льется дальше, приливы и отливы мелодии подхватывают меня, и я ныряю в дробь стаккато и мягкие перышки ларго.

Я пою, и брови Леру медленно ползут вверх. Я с удовлетворением наблюдаю, как он округляет глаза на высоких «И» или распахивает рот, когда очередная рулада выходит без запинки.

Когда я умолкаю, он вскакивает на ноги и хлопает как сумасшедший.

– Incroyable! Magnifique!^[14] – кричит он. – Ангельский голос!

Щеки горят от гордости, и облегчение немного успокаивает меня. Пока что он готов купиться.

– Merci, monsieur. – Я опускаюсь в очередной реверанс и дожидаюсь, пока он усядется обратно, прежде чем петь дальше.

Пока пою, я слышу, где следовало бы вступить голосу Эмерика. Позволяю воспоминаниям о его голосе распуститься, и тоска потери все нарастает, заполняя сердце болью, которая пробирается даже в песню. Бушует музыка, накаляя все вокруг, и я уже боюсь, что огонь в камине подожжет эту искру и вся комната вспыхнет в урагане дымного пламени.

Когда кончается и эта ария, я не чувствую рук, а грудь вздымается, будто я долго бежала.

Месье Леру утирает слезу.

– Музыка будто пробирается в самое нутро и добирается до души, правда, мсье Барден?

Он и понятия не имеет, насколько близок к истине.

– Oui, monsieur, – отвечает Сирил. – Музыка неподражаема.

Леру кивает, будто окончив обстоятельную дискуссию, и возвращается ко мне.

В следующие полчаса я развлекаю его балладами и ариями, пока он не краснеет от вина и от восторга.

Я была рождена для таких выступлений. Воздействовать на людей пением. Заставлять их смеяться и плакать. Но хоть радость от пения бурлит в крови, сердце все равно плачет по потерянной гармонии.

Так что я опускаю веки и фантазирую. Пока глаза закрыты, почти получается убедить себя, что Эмерик здесь, со мной, что, если протянуть руку, я коснусь его руки, что, если подсмотреть сквозь ресницы, я мельком замечу в свете звезд ямочки на его щеках.

Но каждая песня подходит к концу, и мне остаются лишь угли в камине, бестактная улыбочка мсье Леру и тонкая тень Сирила у двери.

Ни запаха карамели. Ни прикосновения шершавой руки. Ни ямочек в звездном сиянии.

– А теперь отдадим дань традиции Шаннского оперного театра, – говорю я после кивка Сирила – пора закругляться. – Приглашаю вас обоих спеть со мной «Le Chanson de Rêves’ в качестве завершения вечера.

– Моя любимая часть! – Леру хлопает в ладоши и выпрямляется, ослабляя галстук.

Я запеваю знакомые строки, и он поет со мной. Я не отвожу взгляда от Леру, но чувствую пронзительный взор Сирила. Он наблюдает. Ждет. Торопит.

Я бросаю взгляд на Сирила и мрачнею. Он не поет с нами.

Я вдруг понимаю, что вообще-то ни разу не слышала, как он поет. Роюсь в памяти, вспоминая – может, колыбельную пел или показывал, как надо, во время занятий музыкой.

Ничего похожего.

Слова Эмерика – «до тебя ему дела нет» – вновь приходят на ум, и на этот раз ложатся на сердце такой тяжестью, что не вздохнуть.

Сирил ободряюще улыбается мне, и я прогоняю все мысли. У меня есть работа. Нужно сосредоточиться.

От скучного, гнусавого пения Леру знак на бедре зудит, но я не обращаю внимания на это ощущение и вместо этого позволяю тому, что на щиколотке, втянуть меня в ленивые течения его памяти. Пробираюсь на несколько лет назад, молча прикидывая, где лучше начать внедрять видения, которые описывал Сирил. Может быть, найти что-нибудь понежнее – например, сон? Я ворошу воспоминания, пока не встречаю нужное.

Сны я люблю разглядывать больше всего. Кажется, не важно, как выглядит человек, потому что в мире снов все равны в той скромной, не делающей различий манере, с какой сон выносит на поверхность глубочайшие страхи и величайшие надежды.

Нырнув в один такой, я обнаруживаю, что Леру галопом скачет на могучем жеребце через хлещущую его золотую траву.

Краем уха я слышу собственный голос – он машинально выводит слова «Le Chanson de Rêves», пока я создаю бледного демона из видений забытых детей, но на этот раз не с лицом Сирила.

В этот раз будет немного сложнее, потому что нужно создать и все тело целиком, еще и движущееся, а не просто прилепить его на образ Сирила. Я начинаю с лица твари – с зияющими провалами на месте глаз, с распахнутой щелкающей пастью. Темный плащ проще, чем целое тело, решаю я, так что заворачиваю голову существа в черный капюшон, а дальше приделываю развевающийся подол, который летит по ветру, будто призрак.

Леру из сна огибает рощу и мчится к величественному городу на горизонте, а я подставляю демона прямо перед ним. Сосредоточившись, я заставляю полы плаща реять на ветру и распахиваю челюсти видения, которое падает с неба перед всадником.

Завершив видение, я вытягиваю из сна эйфорию и наполняю воздух непреодолимым страхом.

Идеально.

Леру еще поет, пьяно мямля и путая слова. Может, надо найти и изменить еще одно воспоминание.

За последний куплет песни я внедряю свое чудовище в другой сон. Здесь Леру не скачет на лошади, а путешествует на огромной крылатой твари, а на коленях у него прелестная черноволосая женщина. Когда я все доделываю, чудовище падает на гигантскую птицу и вырывает женщину из рук Леру, окатив того водопадом крови и тьмы. Для пущего эффекта я добавляю раскатывающийся, душераздирающий вопль.

Удовлетворенная, я отпускаю воспоминания Леру, когда заканчивается «Le Chanson de Rêves».

Леру почти так же оживлен. Он созерцает меня остекленевшими глазами.

Я ловлю взгляд Сирила и чуть склоняю голову. Он улыбается и устремляется вперед, чтобы пожать руку мсье Леру.

– Merci bien^[15], Monsieur LeRoux. Нанести вам визит – такая честь для меня.

– Oui, oui, это мне следует благодарить, в самом деле. Умираю, как хочу послушать ее чарующий голос еще завтра вечером. – Он с улыбкой поднимается на ноги.

– Вы льстите мне, месье, – негромко говорю я.

Сирил подает мне руку. Мы выходим из комнаты, и мне приходится прилагать все усилия, чтобы не слишком наваливаться на него. Ноги дрожат, и когда мы садимся в экипаж и катим обратно по Шанну к оперному театру, я стискиваю сиденье, чтобы не свалиться.

– Итак? – спрашивает Сирил. – Как все прошло?

– Изменила два воспоминания. Давние, как ты и велел. Мне кажется, все удалось.

– Роль оперной дивы отлично тебе удалась, – говорит он.

Меня пробирает дрожь.

– Merci.

– Ну как? Понравилось?

Я улыбаюсь, несмотря на усталость.

– Я о таком и не мечтала.

Сирил так улыбается, что вокруг глаз собираются морщинки.

– Леру, кажется, всецело очарован твоим пением. Полагаю, наше маленькое дельце отлично выгорит. Особенно если он и дальше планирует так много пить.

Я киваю и выглядываю в окно, разглядывая проносящиеся мимо дома и деревья. Может быть, причина, по которой Сирил никогда при мне не поет, и не связана со мной лично. Может, он стесняется своего голоса или просто не любит петь.

Но я не могу отделаться от грызущего чувства в сердце и задаю вопросы, ответы на которые, может, и не хотела бы получать.

– Зачем ты меня спас? – выпаливаю я, пряча глаза от Сирила. Я убеждаю себя, что не смотрю на него, потому что поглощена видами особняков за окном, но глубоко внутри понимаю: это потому, что я боюсь его ответа.

– Что?

– Ну, когда ты вытащил меня из колодца... В ночь, когда я родилась. – Я едва пищу. – Зачем ты меня вытащил?

Он вздыхает.

– Я же рассказывал уже сто раз. Я шел мимо и услышал, как ты плещешься в воде. Я и не знал, что ты гравуар. Было слишком темно. Просто понял, что младенца бросили тонуть.

– Да, но зачем было оставлять меня, когда ты понял, кто я? Почему не бросил обратно в колодец или не передал властям? За такое выплачивают вознаграждение.

– Ради твоих глаз.

Я потрясенно перевожу взгляд, моментально забыв, что не собиралась смотреть на него. Этого он мне раньше не говорил.

– Что?

Он глядит на меня ласково. Тепло. По-отцовски.

– Oui, ради твоих глаз, милая Иззи. Я взглянул в твое личико и увидел лишь их. У меня не было выбора. Я должен был забрать тебя. Я поклялся себе, что сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, чтобы не дать миру навредить тебе, чтобы научить тебя держать чувства и силы в узде, потому что так ты ни для кого не будешь угрозой.

Я сглатываю комок, который вдруг собрался в горле, и вытираю ладони о платье, но шелк не хочет ничего впитывать. Изо всех сил стараясь сморгнуть набегающую влагу с ресниц, я перевожу взгляд обратно на окно.

– Сегодня у тебя все восхитительно получилось, правда, – говорит он, вновь проглядывая бумаги.

– Спасибо. – Я вся обмякла от усталости, но в сердце ревет гордость.

Потому что он прав. Сегодня я не пряталась в тени. Сегодня я была ужасным видением, которое явилось, чтобы обратить сны в кошмары.

Я чувствовала себя еще могущественнее только раз – когда бродила по памяти Эмерика, высасывая эликсир. При одной лишь мысли об этом дар устало поднимает голодную голову и облизывается.

Я вспоминаю лицо Арлетт. Знает ли она, на что способны люди вроде нас? Открыла ли иные тайны, которых я еще не знаю? Нашла ли «катализер» – ту загадочную штуку, упомянутую в красной книжке, которая должна увеличивать силу гравуара?

Может, я и выгнала Эмерика из своего склепа, но я не готова с ним расстаться. У меня слишком много вопросов. Я всем телом жажду его музыки. Я не могу заснуть, потому что боюсь увидеть его во сне.

Как бы мне ни хотелось, нельзя воровать у него эликсир. Но в его памяти я нашла бы нужные мне ответы. Наверняка у него есть еще воспоминания об Арлетт, больше сведений о гравуарах, которые пригодились бы мне. Но даже если о ней больше ничего нет, то, по крайней мере, меня утешила бы его музыка, рассеяла охватившую меня слабость. Я все на свете отдала бы, чтобы его голос вновь ласково окутал меня.

Экипаж покачивается на мостовой, и мои глаза закрываются. Пока мы едем домой, я вижу улыбку Эмерика на изнанке век. Тень непослушных черных волос на лбу. Кривоватую улыбку. Ямочки на гладких щеках.

Я не смогу до конца дней своих жить, гадая, какие тайны хранит его прошлое и что они могут значить для моей собственной жизни, а еще я точно не проживу без его голоса.

Я отказываюсь жить без него.

Глава 14

На следующий вечер, после очередного успешного выступления у Главы Совета, я возвращаюсь в склеп, чтобы переодеться из шелков и вуалей в простое неприметное черное платье и плотный плащ. Новую маску я не снимаю, а капюшон низко натягиваю на лицо.

– Хорошие новости, – говорю я Альберту, закрывая дверь склепа и натягивая перчатки. – Я иду извиняться.

Череп насмешливо скалится мне, и я цокаю языком.

– Раз уж у тебя нет идей получше, держи свое мнение при себе. – Я разворачиваюсь и гордо шествую прочь.

На этот раз, когда я выбираюсь наружу через черный ход, нет никакой нервной дрожи, я удивительно спокойна. Я призрак Шаннского оперного театра. Я несу кошмары. И я имею такое же право пройтись по улице, как и все остальные.

Я иду по знакомым из просмотренных за годы воспоминаний улицам, восхищаюсь хрусту осенних листьев под каблуками и тому, как забираются под капюшон и гладят по шее прохладные пальцы ночного ветра. Я с удовольствием ступаю по булыжникам мостовой и слушаю неровный шорох шагов. В ту пору, что мы с Эмериком были вместе, я провела совсем немного времени в его недавних воспоминаниях, но мельком видела его жилище, а учитывая, что я знаю каждую улицу Шанна, я способна добраться до его маленькой квартирки без особых трудностей.

Только войдя в покосившийся дом и поднявшись по скрипучим ступенькам на верхний этаж, где он живет, я ощущаю ужас внутри.

Я швырнула в него свечу. Кричала на него. Выгнала. Не важно, что он сказал и на что намекал, говоря о Сириле, нельзя отрицать, что я перешла все границы. Разве извинения тут помогут? Я бы себя тоже не простила.

Рука замирает, занесенная над дверью. Я собираюсь с духом и стучу.

Изнутри доносится грохот, шорох, потом шаги. Дверь приоткрывается, и выглядывает Эмерик.

Даже в темноте он выглядит потрясающе. Волосы торчат во все стороны, будто он всю ночь ерошил их.

– Привет.

Мой взгляд соскальзывает на обнаженную ключицу, которая виднеется в вырезе, потому что две верхние пуговицы расстегнуты. Голубой камень висит на кожаном шнурке, как всегда, и когда Эмерик сглатывает, камень подпрыгивает.

Эмерик прищуривается, нахмурившись, будто пытаясь понять, знает ли меня. Потом уголки губ ползут вверх. Видимо, сообразил, кто я такая.

– Прости, что беспокою посреди ночи, – торопливо начинаю я. – Увы, я только посреди ночи и могу прийти.

– Зачем ты пришла?

Руки уже вцепились в цепочку кулона, а я даже не заметила, когда достала его из-за пазухи.

– Хотела извиниться. На прошлой неделе я вела себя недопустимо. Не следовало забирать твой эликсир без разрешения и не следовало говорить с тобой в таком тоне.

Засучив рукава, он скрещивает руки.

– Все верно.

– Я поступила унизительно, и мне ужасно жаль.

– Ладно. Все?

– Да.

Он пытается закрыть дверь.

Я перехватываю ее.

– Стой. Нет.

Он упирается лбом в дверной косяк и поднимает бровь.

– Я... – Я набираю воздуха. – Ты был прав. Я не подумала, каково тебе будет, если забрать эликсир. Не понимала, как это жестоко, как неправильно даже подумать об этом. Меня слишком увлекла мысль о том, как это будет ощущаться... Честно говоря, я впервые такое делала. И слишком увлеклась из-за восторга и любопытства. – Я замолкаю, всматриваясь в темные глаза. И добавляю тише: – Нельзя было даже пробовать, и я... – вновь умолкаю, отвожу взгляд; щеки горят.

– И ты?.. – подталкивает он чуточку мягче, чем до того.

Я зажмуриваюсь и выпаливаю:

– Я клянусь, что это не повторится! Пожалуйста, прости меня!

Он молчит целую вечность, но я не в силах открыть глаза и посмотреть, оттаял ли он. Наконец он вздыхает:

– Это что, новая маска?

– Что? – Я подсматриваю сквозь ресницы.

Он опирается локтем об дверную раму и кладет голову на руку. У меня пересыхает во рту при виде его голой кожи.

– А, да... Новая.

– На вид прямо как настоящее лицо.

– В этом и смысл.

Он кашляет – звучит почти как смех – и распахивает дверь пошире.

– Ладно. Можешь зайти. Я как раз собрался сделать еще партию ирисок, так что ты назначаешься на почетную роль моей помощницы. Только не умирай от счастья сразу.

Зайти к Эмерику домой? Я вспоминаю, какой уязвимой чувствовала себя, приглашая его к себе. Он в самом деле приглашает меня?

Голова идет кругом, но я иду вслед за ним.

Я прикрываю за собой дверь, а Эмерик бросается к хлипкому трехногому столу в середине комнаты. По нему разбросаны десятки бумажек – кажется, вырезок из газет. Он бесцеремонно сметает их в папку и закидывает ее под неубранную кровать.

Я дрожащими руками скидываю капюшон, и волосы рассыпаются по плечам. Стягивая перчатки, сообщаю:

– Боюсь, с ирисками от меня будет мало толку. В жизни не бывала на кухне.

– Вообще?

– Ни разу.

– Ну что ж, позволь мне показать тебе свою любимую комнату в любой квартире, доме или ресторане мира. Думаю, тебе вполне понравится. – Он указывает в дальний угол единственной комнаты, где рядом с камином расположились кухонная тумба и шкафчик. – Кухня, это Исда. Исда, встречай: кухня, запомни ее навсегда. – Он улыбается, но голос у него все равно не свой.

Я нервно хихикаю. Я прощена или нет?

Но Эмерик не возвращается к моим извинениям, а выуживает из шкафчика чугунный котелок с длинной ручкой. Подвешивает на крюке над огнем, бросает в него кусок сливочного масла, отмеряет сахара и вручает мне деревянную ложку.

– Твоя задача – мешать, пока сахар не растает и не станет коричневым.

Я подхожу к котелку и втыкаю ложку в горку сахара на дне.

– Так ты в первый раз извлекала эликсир? – спрашивает Эмерик, доставая из маленького ледника на тумбе кувшин молока.

Внутри все сжимается, но я заставляю себя ответить спокойно.

– Да.

– Зачем ты это сделала?

– Память, а ты не бегаешь от неловких разговоров, да?

– Нет, пока это в моих силах.

Я нервно фыркаю через нос и принимаюсь перемешивать сахар, вцепляясь в ложку, чтобы не дрожала рука.

– Я сделала, потому что... – Я облизываю губы, ища, что бы соврать поближе к правде. – Потому что твой голос так непохож на остальные, которые я слышала за всю жизнь. Я была уверена, что эликсир у тебя тоже отличается. Почти ожидала, что он будет такой же яркий и полный жизни, как и ты сам.

– Жаль тебя разочаровывать, – отвечает он, ища что-то в шкафчике.

– Я не разочаровалась, – шепчу я.

Он замирает, взяв в руки мерный стакан.

Щекам жарко.

– В смысле, эликсир у тебя... хороший. Не то чтобы у меня было право пробовать его, я...

– Я понял, Исда, – отвечает он, и я проглатываю остатки неуклюжих извинений, пока не успела выставить себя еще большей дурочкой.

– Прости, – повторяю я.

Он собирается ответить, потом просто качает головой, будто передумал.

– Давай поговорим о чем-нибудь еще. Каково это – расти в оперном театре?

– Ну... – Я подыскиваю верные слова, глядя обратно в горшок. – Мило. Там всегда так светло и ярко. Я раньше пряталась и смотрела репетиции, а потом, когда все уходили на ночь, повторяла движения на сцене.

– Неудивительно, что ты и поешь так. Всю жизнь провела среди музыки.

Я болтаю ложкой в густой массе, глядя, как булькает сахар, обращаясь в жидкое золото. Эмерик добавляет в него ванили и вливает немного молока. Я тщательно перемешиваю, чтобы жидкость стала однородной.

– У тебя талант. – Эмерик совсем рядом, его голос звучит прямо над ухом, и я подпрыгиваю от этой близости.

– Талант? – бормочу я, как слабоумная.

– Талантливо мешаешь. Рождена, чтобы размешивать, как мне кажется. Нечасто удается встретить такой талант у новичка.

Я отпихиваю его локтем, щеки горят под маской.

– Ну не смейся! Я не виновата, что никогда не готовила.

– И правда. – Он со смехом отходит за чашками. Мурлычет себе под нос, и даже этот намек на песенку взывает к моей силе, и та тянется к нему в ответ, умоляя окунуться в его память.

Будто нарочно он начинает тихо петь, вытирая столешницу. Бросает взгляд в мою сторону – вопросительный, ищущий, будто это проверка, которую я провалю, и он это знает.

Но даже под таким внимательным досмотром я чувствую, как с плеч падает огромная тяжесть, которую я даже не замечала, и облегченно выдыхаю. И окунаюсь в поток его воспоминаний, теплый и ласковый.

Эмерик умолкает, и меня выбрасывает обратно в реальность. Резкая вонь жженого сахара заполняет комнату. Он бросается ко мне.

– Горит?

Я опускаю взгляд. Ложка болтается в ослабевших пальцах, булькает карамельная масса – густая, липкая, темно-коричневая.

Эмерик хватает котелок через полотенце и уносит его от огня.

– Прости, – мямлю я. – Я что-то отвлеклась.

– Ничего, ничего, все нормально, – успокаивает он. – Немного передержали. Все равно будет вкусно.

– Точно? – Я заглядываю в котелок на невкусную на вид массу. – Пахнет как-то не так...

– Конечно, конечно. Верь мне. – Он берет ложку и зачерпывает немного. – Сто раз передерживал. Просто жуется хуже, но на вкус ничего. – Он дует на ложку, чтобы остудить.

– Прости, пожалуйста, – повторяю я, ощущая себя совершенно бесполезной неумехой.

Он отмахивается и спрашивает:

– Что ты видишь, когда я пою?

Я ищу на его лице ужас или недоверие. Но нахожу только задумчивое любопытство.

– Ничего, – вру я. – Просто чувствую зов эликсира.

– Отвлекает?

– Привыкаешь не слушать.

– Очевидно, кроме тех случаев, когда слушаешь. – Он поджимает губы, но злость уже не полыхает так, как когда я только пришла.

– Мне так жаль, я...

Он поднимает руку, заставляя меня умолкнуть.

– Я знаю. – Он вскидывает ложку к небесам, как будто говорит тост: – Bon appétit!^[16]

– Ты правда собираешься это съесть? – я морщусь, разглядывая изрядный кусок застывшей карамели.

– Конечно. Ты в первый раз готовила ириски. Хочу иметь право сказать, что присутствовал при этом.

– Будет невкусно.

– Это я тут ирисочный эксперт, а не ты. Будет восхитительно. – Он сует ложку в рот и жует. – Видишь? – Он замирает и морщит нос. – Не очень вкусно... – Проглатывает. – Нет, вообще-то просто ужасно.

– А я говорила.

– Это правда.

– На будущее – может начнешь прислушиваться?

Он касается носа пальцем:

– Принимается к сведению.

Я фыркаю.

– Итак, ситуация сложилась непростая. Мы потратили последнее молоко на это вот месиво.

Он бросает ложку обратно в горшок.

– Кажется, где-то были еще ириски, так что они утешат нас, пока я варю новые. – Он копошится в кучке одежды в углу, роется по карманам, пока... – Ага!

Я сажусь на пол у камина, где потеплее. Он устраивается рядом и дает мне ириску.

– Нет ничего лучше кусочка сахара, чтобы все поправить, а? – Он жует, подтягивает колени к груди и укладывает отвлекающе-обнаженные руки на них. Волосы падают на лицо, когда он откидывает голову на стену.

Вытерев руки об юбку, я склоняюсь к огню. Угли в очаге золотятся, как память.

– Ну, так ты говоришь, что училась танцевать по ночам?

Я киваю.

– Мы, выходит, не такие уж и разные. Я раньше пел и танцевал перед аудиторией из игрушек, которые мне сшила мама. У тебя хотя бы имелась сцена.

Я хихикаю:

– Никогда не смотрела с этой стороны.

– Тебя когда-нибудь замечали?

– Когда я была маленькой, особо не осторожничала. Несколько раз меня чуть не поймали. Порой я среди бела дня пробиралась в гримерки. Сирил так ругался на меня за то, что я пыталась таскать украшения у танцоров, пока они выступали, – смеюсь я. – Я еще долго не понимала, что его сердит не кража, а то, что меня могут заметить.

– Мсье Барден в самом деле воспитал тебя? – Он вдруг понижает голос, будто боится пропустить что-то из моего ответа.

То, что он сказал раньше – «до тебя ему дела нет», – звенит в ушах, и я стискиваю зубы.

– Он мой единственный отец. Он меня всему научил – математике, чтению, наукам, музыке. Подписывал мне открытки на праздники, а на именины приносил шоколадки. – Я тараторю все быстрее и быстрее, будто сама сила слов может убедить Эмерика в том, что он ошибается в своем мнении. – Это он подарил мне орган и все ноты.

– Надо же. – Он сжимает губы, будто изо всех сил пытается примирить свое мнение о Сириле с теми фактами, которые называю я.

– Да. В год, когда мне исполнилось шесть, у нас была постановка, в которой был нужен орган. Сирил раздобыл инструмент, а я в него просто влюбилась. Неделями умоляла отдать его мне, когда представление закончится. Он был арендованный, и Сирил все объяснял, что его придется вернуть, но вечером последнего представления его принесли вниз и оставили для меня.

В горле застревают слезы, пока я вспоминаю, как сиял Сирил, пока рассказывал, что мне можно оставить инструмент. Я обхватила его за шею так, что ему пришлось отодвинуть меня, чтобы дышать.

– Он, наверное, был ужасно дорогой, – продолжаю я глухим голосом. – Но ты не представляешь, как этот подарок был важен для человека вроде меня.

– Что ты имеешь в виду?

Я молча сглатываю.

– Эмерик, у меня же нет друзей. Не считая тебя и Сирила, я не виделась ни с одной живой душой, никогда ни с кем не говорила. – Поясняя, я не отрываю взгляда от рук и надеюсь, что уши не покраснели, молюсь, что ему не видно, как мне неловко признавать это. – Но с этим органом мне было не так одиноко. Он говорит на моем языке. Играя на нем, я делюсь с ним частичкой себя, а он отдает мне что-то взамен. – Я прижимаю ладони к бедрам. – Знаю, звучит глупо, наверное...

– Нет, – шепчет он.

– Но этот орган стал моим другом. В мире, где людям вроде меня много друзей не положено, это очень многое значит, ты и представить не можешь. – Я замолкаю, закрываю глаза и отдаюсь сиянию огня, который чертит светящиеся линии на изнанке век. – Вот что подарил мне Сирил.

Я оборачиваюсь к Эмерику, отблески огня расцвечивают его лицо вспышками багряного и золотого.

– Вот почему я живу в катакомбах. Это единственное место, где орган никто не услышит днем. Он не запер меня в подземелье. Раньше моя кровать стояла в одной из комнат наверху. – Я разглаживаю юбку. – Я сама решила жить там, внизу. Потому что во тьме моя красота безгранична, как музыка, которую я творю. Во тьме я могу быть кем угодно, идти куда угодно, делать что угодно. Тот склеп, который ты счел тюрьмой, – единственное место на всем белом свете, которое дарит мне ту свободу, которая тебе дана по праву рождения.

Он обдумывает слова и поднимает взгляд.

– Кажется, я тоже задолжал тебе извинения. Извини за мои слова. Ты была права. Я не знал, о чем болтаю, и мне нельзя было так о нем отзываться.

Он смотрит так пристально, что я отворачиваюсь.

– Спасибо.

Эмерик долго молчит. Смотрит на руки, сжимает и разжимает кулаки.

В этой тишине сердце грохочет так невыносимо, что Эмерик наверняка его слышит.

– Ну... – Я пытаюсь придумать, что сказать: что угодно, лишь бы не молчать. – Где ты научился делать ириски?

Он немедленно расслабляется.

– У меня дядя делает конфеты. Лучше всех в Лускане. Когда мама умерла, он стал мне вместо отца. Научил, как делать всякую всячину, но ириски я люблю больше всего. Они напоминают о сестре.

– Почему?

– Видела, какой становится сахар, когда растаял: все такое густое, бурлящее и золотистое? Она вот такая была. Яркая, бойкая и слаще любого сахара.

Он выуживает нам еще по ириске.

Я с готовностью разворачиваю свою; мне так понравилось, что из всех слов он выбрал для описания гравуара именно эти.

– Если с оперой не выгорит, тоже станешь делать конфеты?

Он пожимает плечами.

– Такое вполне возможно. Дядюшка пообещал, что в его лавке всегда найдется для меня местечко, если я захочу.

– Почему тогда ты приехал в Шанн?

– Вообще-то, веришь или нет, я приехал на прослушивание для «Le Berger». – Он хихикает и качает головой. – Но ты была права, без обучения никто даже не захотел меня слушать.

– Ты окажешься на сцене, Эмерик, – уверенно заявляю я. – Ты был рожден, чтобы петь, учился ты или нет, и мир должен тебя услышать. Если позволишь, я помогу тебе. Заставлю их слушать. Сделаю тебя тем, кем ты был рожден.

Он трет ладонью лицо.

– Надеюсь, ты права.

Если кто и заслуживает исполнения мечты, то это Эмерик. Этот добрый, открытый, честный юноша с сердцем, полным надежды, и карманами, полными ирисок.

– Скажи, – прерывает он поток моих мыслей. – Что бы ты всегда хотела сделать, но не могла, потому что всю жизнь просидела в театре?

Я глуповато хихикаю.

– Сыграть в Chasseur et Chassé^[17], если честно. – Порой я видела в воспоминаниях, как люди играли в эту игру, но обычно это происходило в детстве, так что детали уже слишком размывались, чтобы понять точные правила. Я видела лишь чистую радость, которую приносила эта игра, – радость и чувство единения, потому что они играли с близкими.

– Ты не играла?

– Сирил не силен в играх.

– Ну, так уж вышло, что тебе попался нужный уборщик. – Он вскакивает на ноги и подходит к кровати. Скрючившись, лезет по нее и вытаскивает деревянную коробку. Несет ее к столу, и внутри что-то перекатывается. – Давай. Научу.

– Уверен? – Меня охватывает восторг. – Три часа ночи.

– Лучше времени и не придумаешь. – Он улыбается этой своей невыносимой кривоватой ухмылкой и выдвигает для меня стул. – Прошу, сыграй со мной в Chasseur et Chassé.

Не сдержавшись, я хихикаю и занимаю предложенное место.

Он достает из коробки игровое поле и расставляет по местам фигурки. Объясняет правила, воодушевленно размахивая руками, и я понимаю, что пялюсь на воротник рубашки, который колышется, показывая голубой камень и обнаженную кожу ключиц.

Убедившись, что я уяснила правила, он занимает место напротив, и мы приступаем к игре. Я пока не очень хорошо понимаю, куда ходит какая фигура, а в голове крутится столько мыслей, что сложно выработать эффективную стратегию. Но победив впервые, он предлагает сыграть снова. И снова.

К четвертой партии я начинаю разбираться, а на пятый наконец-то получается выиграть.

Лишь когда в окно сочится сероватый предутренний свет, я понимаю, как много времени прошло. На рассвете торговцы идут открывать лавки. На улицах появляются люди. Меня могут увидеть по пути домой.

Я вскакиваю.

– Мне пора!

Он провожает меня к двери, я надеваю капюшон и прячу под него волосы.

– Когда мы снова увидимся?

В его голосе столько нежности и надежды, что я замираю. Он смотрит на меня, и я не могу понять, что означает его взгляд.

– Хочешь сказать, что вернешься к урокам?

Он хихикает и ерошит волосы, которые топорщатся еще сильнее. Я заворожена тем, какие они растрепанные и восхитительные.

– Конечно, именно это я и хочу сказать.

– Ключ я тебе не собираюсь отдавать, – напоминаю я, распахивая дверь и выглядывая наружу, чтобы проверить, что там никого. – Если ты готов вернуться без него...

Он вздыхает, и уголки его улыбающихся губ чуть опускаются.

– Что-нибудь придумаю.

– Что тебе нужно в его кабинете?

Он тянется заправить прядь волос, упавшую на шею. Я замираю, когда его шершавые пальцы касаются кожи.

– У всех свои секреты, Ис, – шепчет он. – У тебя свои. У меня свои.

Простое прикосновение, а у меня в груди не осталось воздуха, на губах – слов, а в голове – мыслей. Нет ничего, кроме темных глаз и пальцев на шее.

– В полночь? – выдыхает он.

– Вообще-то... – Я откашливаюсь. – Два часа ночи – это не слишком? В полночь у меня теперь другие дела.

– Два часа ночи? Подойдет. За последнее время ты превратила меня в сову. – Он оглядывается на золотистый свет, льющийся через подоконник. – Тебе пора.

Я оборачиваюсь и медлю.

– Кстати, прости за конфеты.

Он усмехается:

– Кажется, это были худшие ириски в моей жизни.

Я фыркаю. Он смеется в ответ, и в груди что-то лопается, и я вдруг хохочу, мы оба смеемся, и не важно, что солнце уже над горизонтом, потому что я полностью потерялась в этой крошечной забитой комнатке и в аромате жженого сахара.

Мы смотрим на друга, и смех угасает. За спиной Эмерика догорает огонь, и серебристый солнечный свет сияет на скулах и переносице.

Кусочек карамели прилип на левой щеке Эмерика рядом с ямочкой. Не успев осознать, что я делаю, я тянусь стряхнуть его. Пальцы касаются кожи, я застываю, отшатываюсь с горящими щеками.

Он ловит мою руку. Я чуть не охаю, когда он прижимается к ладони губами.

– Увидимся вечером. – Дыхание щекочет и обдает мурашками.

– Увидимся, – откликаюсь я, неловко пячусь, вся пронизанная светом. Заставляю себя успокоиться, киваю ему и ухожу в коридор.

Спускаюсь по лестнице и торопливо иду по Шанну, пряча лицо при виде прохожих. Даже обвиняющее солнце, что карабкается по небу, и трепет ужаса не в силах отвлечь меня от ладони, которую все еще щекочет след губ Эмерика.

Глава 15

Ночи сливаются воедино: череда выступлений, заполненных светом пламени в гостиной месье Леру, и ночные уроки пения, когда я тону в великолепии музыки Эмерика.

Чем больше я копаюсь с прошлым Леру, тем лучше у меня получается. Скоро я могу не просто населять образами его сны, а перерабатываю целые воспоминания о реальном мире, добавляю в них демона, который преследует его при свете дня, врывается на заседания Совета, будит его в постели посреди ночи, чтобы сквозь клыки шептать ему о вероломстве. Проходят недели, и поведение Леру меняется. Он становится дерганым и всего боится, подпрыгивает от малейшего шума. Успокоить его способна только одна вещь – мой голос, что в равной степени льстит мне и заставляет чувствовать, будто нутро проедает кислота.

Но я напоминаю себе, что таким образом я берегу Сирила. Фандуары могут угрожать ему прямо сейчас, но я не сомневаюсь, что, когда он получит власть, они смогут оценить его, как я. Он воспитал меня, чтобы я стала выше того чудовища, каким меня считает общество, и для них сделает то же самое, я знаю.

И когда-нибудь, возможно, Сирил сможет превратить город в место, где фандуарам и гравуарам не просто рады, где их больше не считают угрозой окружающим. Так что я отбрасываю угрызения совести, стискиваю зубы и делаю что должно.

Кроме того, Леру «избавился» бы от меня, если бы знал, кто я такая. Мне ли его жалеть?

Встречи с Эмериком после каждого раза развеивают мои сомнения и помогают забыть о неприятном ощущении внутри. Он учится удивительно быстро, расцветает под моим присмотром. В ту первую ночь он прихватил с собой Chasseur et Chassé, и теперь мы каждую ночь играем партийку-другую, закончив с уроками. Конечно, ириски он тоже приносит, как и здоровую порцию смеха.

Все слишком хорошо. Все слишком уж гладко идет. Я ловлю себя на том, что оглядываюсь, ожидая, когда развеется иллюзия, когда лопнет этот пузырек счастья. Каждую ночь я выступаю перед маленькой, но благодарной аудиторией, а потом пою и смеюсь с Эмериком до рассвета. Я и не предполагала, что моя жизнь может стать такой уютной и такой веселой. Сколько это продлится?

Сколько бы я ни ездила по Шанну, я каждый раз не в силах оторваться от окна. Сегодня я разглядываю те же магазины, которые выглядят точно так же, как и каждую ночь за последние два месяца, что я езжу к мсье Леру. В полночь они всегда закрыты, а свет всегда погашен, но, глядя на них, я вижу новые кусочки мира, который раньше наблюдала лишь в блеклых воспоминаниях.

– Я кое-что тебе принес. – Сирил вручает мне коричневый бумажный пакет с подвернутым краем.

– Что это?

Он понимающе улыбается мне, когда я беру пакет.

– Наши поездочки начинают действовать на мсье Леру. В Совете уже шепчутся, что у Главы имеются некоторые «сложности с эмоциями». Они обсуждали, стоит ли сообщать королю Шарлю.

– Серьезно? Все получается?

– Иззи, ты просто чудо. Еще пара недель, и я смогу победить и превратить Шанн в чудесное безопасное место – и все благодаря тебе.

Я откидываюсь на спинку сиденья, охваченная трепетом от изумления.

– Благодаря мне.

Он кивает на пакет:

– Открывай, chérie.

Я разворачиваю верх, и от легкого запаха сахара и масла текут слюнки. Я заглядываю внутрь и охаю:

– Булочки!

Внутри угнездились сверточки пергамента. Я достаю один и разворачиваю – там хрусткий круассан, истекающий красным вареньем. Я приподнимаю маску со рта, откусываю изрядный кусок и мычу от удовольствия, когда сладость растекается по всему языку.

Сирил усмехается и достает из портфеля записную книжку.

Я доедаю круассан, вытираю губы, надеваю маску обратно и заворачиваю пакет, хоть и умираю от желания съесть еще один. Остальное я оставлю на потом, чтобы поделиться с Эмериком.

Представляю, как клубничное варенье течет у него по подбородку, и улыбаюсь еще шире. Он уже почти готов, готов выйти на сцену Шанна, готов покорить весь мир. Чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее мне хочется остаться с ним. Слушать его музыку. Тонуть в его воспоминаниях. Смеяться его шуткам. Наконец-то разделить мой темный уголок мира с кем-то, кто хочет стать его частью.

Я обещала – и я не притрагивалась к эликсиру Эмерика, а вот воспоминания об Арлетт смотрела и дальше. Нигде не было ни намека на другие силы. Но даже если эти воспоминания ничему больше меня не научат, мне хватит и просто жить в них. Когда я в его прошлом, я уже не Исда, не тень во тьме. Я Эмерик, и меня любят. Я ем за шатким столом с выжженным кругом от чайника на столешнице. Я засыпаю под мамины колыбельные. Летними вечерами я гоняюсь за светлячками с сестрой в яблоневом саду.

Чем больше я живу в памяти Эмерика, тем сильнее хочу, чтобы он оказался на сцене. Каждый миг каждого воспоминания оживлен его страстной мечтой.

Так что последние несколько дней я обдумываю одну идейку.

Я поворачиваюсь к Сирилу.

– Как дела с «Le Berger»? Скоро уже премьера.

Он набрасывает что-то в записной книжке.

– Чудесно, чудесно...

– Я смотрела репетиции. Состав вроде хороший.

Сирил вздыхает:

– Приемлемый. Я возлагал большие надежды на ведущего тенора, но он не оправдывает своей репутации.

Я морщусь. Слышала я того тенора. Полное позорище для всего театра. Эмерик в четыре раза лучше, чем он.

– Как жаль... – тяну я, ведя пальцем по стеклу, за которым деловой район меняется на жилые дома. – А помнишь того нового уборщика, которого ты недавно нанял?

Сирил резко переводит на меня взгляд, но я и бровью не веду, делая вид, что мне все равно.

– Oui, – медленно говорит он. – Помню.

– Я подслушала, как танцоры за кулисами говорили про него. Говорят, он нашел себе какого-то очень способного учителя.

– Что за учитель?

Я пожимаю плечами.

– Не сказали, зато упомянули, что мальчик очень вырос.

Сирил поджимает губы.

– Сказали вот что: «Достанется же кому-то такое сокровище, Ворель вовек такого не видел». – Я роняю эту фразу и умолкаю.

Сирил откидывается на спинку сиденья, укладывает руки на колени.

– Танцоры вообще-то мало разбираются в том, как стать звездой оперы.

Но в голосе у него любопытство. Он заинтригован.

Я киваю и отворачиваюсь к окошку, будто мне вообще нет до всего этого дела.

– Наверное, ты прав.

Остаток поездки до дома Главы Совета никто из нас не заговаривает, но аромат выпечки под моим сиденьем заполняет пространство, и я помимо воли задумываюсь, как научилась за последние несколько недель управлять многими вещами – такими, о которых я раньше и подумать не могла; я, как кукольник, управляю марионетками, и те танцуют ровно так, как мне и надо.

Раньше я бы испугалась при мысли о том, чтобы вот так манипулировать Сирилом, чтобы соврать ему ради собственной выгоды. Но теперь, чувствуя легкие угрызения совести, я вспоминаю о тех тайнах моей силы, которые он хранил, и совесть съеживается и умолкает.

Просто мелкая ложь. И Сирил еще поблагодарит меня за нее.

Дыхание затуманивает стекло, затягивая отражение удовлетворенного блеска моих глаз.

По позолоченным украшениям на стенах театра пляшут блики золотистого света. Мягкие бархатные сиденья пусты, а сцена молчит, не считая рвущего слух голоса тенора.

Я скольжу в тенях за сценой, вся в черном. Шагаю легко, стараясь не производить шума.

В животе – комок трепещущих, танцующих крылышек. Я заставляю себя медленно вдохнуть и еще медленней выдохнуть, успокоиться и на миг замереть в тишине.

Рядом болтаются веревки, а я лезу на верхнее ограждение масштабной декорации – величественного дворца. Прячусь за его башенками и пробираюсь туда, где между деревянными столбами хватает места, чтобы выглянуть наружу сквозь узлы фальшивых лоз.

Внизу на сцене стоит тенор. Он поет заключительную арию – ту, которая должна разодрать души слушателей в клочья. С таким-то голосом, как пилой по металлу, эта версия скорее раздерет барабанные перепонки, а не что-нибудь другое.

Я лезу за шиворот и достаю кулон. Прижимаю его к губам и выжидаю.

Тенор расслабленно держит в руках либретто, размахивая им, как кружевным платочком, и скованно исполняет нужные движения, подходя к лестнице в углу.

Оказывается на верху лестницы и во все горло орет несколько певучих слогов.

Стиснув кулон, я поддаюсь зову его памяти через шрамы на лодыжке.

Должно сработать.

Вместо того, чтобы вернуться на минуты, часы или даже дни, я нахожу место буквально несколько секунд назад – воспоминания тут текут и бурлят, как из крана. Медленное отрепетированное движение по лестнице случилось лишь пару мгновений назад.

Я внедряю в его разум свое безглазое клыкастое чудовище. Оно прыгает на него с люстры, как летучая мышь, разрывая тело.

Пение тенора обрывается воплем, я открываю глаза и вижу, как он, бледный, взмахивает руками. Подается назад, падает с лестницы и приземляется с тошнотным хрустом правой ноги.

Кричит от боли, хватаясь за место, где из бедра торчит окровавленный осколок белой кости.

Мне становится дурно при виде изогнутой конечности, я не хотела так его покалечить, но глубоко внутри что-то темное, этот тихий тлеющий в груди зверь поднимает голову и причмокивает.

Да уж, сломанная нога точно уберет этого тенора с моей дороги.

Чуть улыбаясь, я растворяюсь во тьме – просто призрак закулисья.

Глава 16

– Исда!

Я вздрагиваю от окрика Эмерика. Запихиваю вуаль и платье для сегодняшнего выступления под кровать, пока он летит ко мне, размахивая руками.

– Получилось!

– Что получилось?

Добежав до меня, он резко останавливается и какое-то время пыхтит, пытаясь отдышаться. Глаза блестят, щеки раскраснелись. На них появляются ямочки.

– Сирил дал мне главную роль в «Le Berger»!

Облегчение, гордость и удовлетворение охватывают меня.

– Что? Почему? Когда?

– Я так понял, предыдущий кандидат свалился на репетиции с декораций и сломал ногу. Месье Барден попросил зайти к нему вечером на прослушивание. Пара нот – и он пригласил меня выступать. – Эмерик обнимает меня и кружит в воздухе.

– Потрясающе! – кричу я, когда он опускает меня на землю, но не убирает рук.

– Поверить не могу, – бормочет он в мои волосы, и от его дыхания на затылке мурашки бегут по спине. – У тебя получилось.

Вспышка паники стирает мурашки.

– В смысле?

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

– Твои уроки, Ис. Он бы никак меня не выбрал, если бы не те вещи, которым ты научила меня за последние два месяца.

– А... – Всплеск тревоги унимается. Никто не знает, что я сделала. – Уроки, может, и помогли, но выбрал он тебя. Твой голос, твой талант.

– Мою красоту, – он выпускает меня из объятий и подмигивает.

Я закатываю глаза. Холод подземелья окутывает меня без его рук, и мне снова хочется прижаться к нему.

– Ты заслуживаешь это, Эмерик. Если кто во всем мире и заслуживает, то ты.

– Звучит как повод для ирисок! – возвещает он, взмахивая рукой.

– Ты совершенно прав.

Мы устраиваемся на полу, опершись на кровать, и он выуживает из кармана горку конфеток в обертках. Ссыпает их на пол между нами, раскрывает сразу три и закидывает их в рот.

За это время я успеваю слопать шесть, едва жуя.

Он подталкивает меня:

– Ты что, не знаешь, как ириски вредят голосу?

– Ой, заткнись.

– Ничего не обещаю на этот счет.

– Справедливо. – Я фыркаю. – У тебя вряд ли получится, даже если постараешься.

Он серьезно кивает:

– Боюсь, молчание не относится к числу моих талантов.

– Очевидно, нет, – говорю я с набитым ирисками ртом. – А что «Le Berger», начинается на следующей неделе?

Он кивает.

– Мне нужно кучу всего выучить и отрепетировать. Запрашиваю помощь.

– Разве у меня есть выбор?

Он сверкает улыбкой:

– Не-а.

Я со смехом хватаю еще одну ириску.

– Чем помочь?

– Ты же знаешь эту оперу?

– Наизусть.

– Так и думал. Надеялся, что ты поможешь мне разучить движения и подготовиться. Месье Барден назначил дополнительные репетиции на следующей неделе, чтобы убедиться, что я все успеваю, но мне бы правда не хотелось оплошать.

– Конечно, я помогу.

Эмерик с улыбкой достает из внутреннего кармана либретто.

– Я думал, может, пройдемся по финалу? С той большой лестницей в конце.

– Дуэт, – мечтательно произношу я.

Это самая главная, самая чувственная сцена всей оперы. Финальное объяснение в любви между ведущим тенором и принцессой, которую он искал на протяжении всей постановки. Это моя любимая часть этой оперы – а может, и вообще.

Эмерик вытирает губы, поднимается на ноги и вытаскивает скамью органа на середину комнаты.

– Пусть побудет лестницей, что скажешь?

– Если это лестница, то ей надо быть подальше. Передвинь левее.

Он делает, как велено, а я вспоминаю, как меня бесило, когда он только пришел сюда впервые, что он прикасается к инструменту. Мысль о том, что я боялась его, теперь кажется смехотворной.

– Ладно, где я начинаю?

Я встаю, отряхиваю юбку и веду его на другую сторону комнаты, к книгам.

– Стань справа.

– А ты куда?

– Я появляюсь только на середине твоей арии. Я выхожу из дворца вот здесь, позади. – Я перехожу на нужное место.

Следующие полчаса я учу его движениям и расстановке сцены. Он быстро соображает, и вскоре уже свободно движется по комнате, будто репетировал несколько месяцев, а не несколько минут.

– Теперь давай попробуем спеть а капелла, – предлагаю я, возвращаясь в дальнюю часть комнаты.

Он кивает, перелистывая либретто в начало своей арии.

Когда он открывает рот и заполняет склеп первыми нотами дуэта, я понимаю. Не важно, на какие жертвы и риски я пошла, чтобы он получил это место. Даже если Сирил узнает, что я натворила. Даже если весь мир каким-нибудь образом раскроет тайну призрака Шаннской оперы. Все оправдается в ту секунду, когда аудитория услышит эту арию, пробирающую до костей. Она звучит магически – нежная, соблазнительная, искрящая, скользящая и заполняющая собой пространство и время, заливающая все вокруг золотом и светом.

И она моя навеки.

Потому что когда все его услышат, то захотят, чтобы он пел вечно. Он будет работать в оперном театре до конца дней своих.

Это означает, что все остальное не важно: не важно, узнаю ли я, что такое этот «катализер», смогу ли выбраться из стен оперного театра, я проживу жизнь благодаря Эмерику.

И так стану наконец свободна.

Я шагаю вперед, и мой голос встречается с его.

Он оборачивается и видит меня. Я знаю, что он играет, и его роль – бедный пастушок, который нашел свою принцессу, но его лицо так озаряется, а улыбка окрашивает голос новыми трепетными и уязвимыми нотками, и у меня подгибаются колени.

Мы подходим друг к другу, голоса к рефрену падают до тихого нежного анданте. Он протягивает мне руку, и я отвечаю, как и положено. Наши пальцы почти соприкасаются, воздух полон напряжения, но я бросаюсь прочь, представляя себя той балериной из кулона. Идеальной красавицей. Созданной, чтобы на нее смотрели. И слушали.

Эмерик бежит за мной, и мы описываем круг и подходим к центру сцены, а наши голоса звенят чисто и ярко.

Он бросает быстрый взгляд на заметки, которые добавил в либретто, и бросается ко мне с уверенным пламенем в глазах. Я невольно делаю шаг назад, потрясенная его внезапной страстью.

Он притягивает меня к себе, а наши голоса достигают наивысшей точки. Я вся дрожу и знаю, что он ощущает мою дрожь.

И тишина.

Мы глядим друг другу в глаза, тяжело дыша, и я чувствую, как горяча его рука на талии.

Он берет меня за руки и поднимает на скамью спиной вперед. Взбирается вслед за мной, и я представляю, что я на сцене, что веду его вверх по каменным ступеням, как колышется сверкающее платье молочного цвета – с турнюром, со шлейфом. На открытом, чистом, правильном лице сияет свет. Огненно-рыжие волосы волнами падают на плечи.

Дуэт достигает самых высоких нот, но не крещендо, а пианиссимо. Наши голоса – лишь шепот, так шуршит на осеннем ветру багряный лист перед тем, как последний порыв унесет его в ночь.

Мы умолкаем вместе.

Я представляю себе последние ноты оркестра, а затем все затихает.

Эмерик вглядывается в меня, раскрасневшийся, волосы откинуты назад со лба. Пальцы греют мне ладони.

Я вся дрожу, чувствуя себя более живой, чем даже захлебнувшись в эликсире. Стук сердца везде, в грудной клетке, в горле, в воздухе.

– И тут... – Эмерик отпускает одну мою руку, и его пальцы касаются губ маски. – Мы целуемся.

Губами я ощущаю его прикосновение сквозь материал маски, и голова идет кругом.

Он склоняется ко мне. Он так близко, что от жара его тела по коже бегут мурашки. Я ощущаю аромат карамели в его дыхании.

Пальцы проводят по маске, и я жалею, что не могу ощутить это прикосновение. Он касается подбородка, а потом большим пальцем проводит по неприкрытой коже на горле.

Отпускает вторую руку и берет мое лицо в обе ладони. Уверена, он чувствует, как пульсирует кровь в венах на шее.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Каждой частичкой трепетного слабого тела я желаю, чтобы он притянул меня к себе. Хочу касаться ямочек на щеках, ощущать его ресницы на своих щеках, запустить руки в его волосы.

Я закрываю глаза, представляя, как все могло бы быть. Он и я, единение губ, биение сердец в унисон, тела, переплетающиеся подобно голосам несколько секунд назад.

Но тут край маски ползет вверх.

Отпрянув, я прижимаю ее обратно. Ноги соскальзывают с края скамейки, и я падаю на землю. Крик срывается с губ, когда я ударяюсь локтями об камень.

– Исда! – Эмерик спрыгивает ко мне. – Ты как?

Я ползу прочь от него, зрение застилают слезы. Я вспоминаю картину, как святой Клоден пронзает мечом сердце Роз.

Ни за что не позволю Эмерику увидеть, что под маской.

Потому что даже Эмерик – прекрасный, добрый Эмерик – человек с чистым лицом. А такие приучены бояться меня. Ненавидеть. Убивать.

– Уходи! – сдавленно всхлипываю я и отворачиваюсь, чтобы он не заметил слез.

Он опускает ладонь мне на плечо.

– Прости, Ис! Я не хотел...

– Эмерик, пожалуйста!

Он замирает, а потом с моего плеча исчезает тяжесть, а в направлении двери медленно шаркают шаги.

Я поднимаюсь и обхватываю себя руками, будто пытаясь не дать сердцу разорваться на клочки.

Шаги Эмерика замирают.

– Ты поешь, словно богиня, – тихо, но твердо говорит он.

Я украдкой бросаю на него взгляд. Он стоит лицом прочь от меня, опустив руку на дверной косяк.

– Небеса рухнут от такого голоса. Если только наш мир тебе позволит.

Я собираюсь ответить, но он пропадает в катакомбах, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Глава 17

На каждой следующей репетиции после той, когда он попытался снять мою маску, я стараюсь держать дистанцию. Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине. Не дать прикосновениям его рук или голосу, скользящему по коже, отвлечь меня от задачи.

Мы не обсуждаем произошедшее. Вместо этого мы полностью концентрируемся на том, чтобы отрепетировать каждую арию, каждую секунду партии Эмерика в «Le Berger», пока я не остаюсь уверена, что он и во сне все правильно споет.

Я пробираюсь посмотреть его дневные репетиции с остальным составом. Сирил смотрит из зала, не отрывая взгляда от Эмерика. Кому-то другому он показался бы спокойным, равнодушным, безэмоциональным, но я-то его знаю. Я вижу, как чуть поднимаются брови, мягко изгибаются уголки губ, как он медленно кивает, будто боится что-то проглядеть. Он впечатлен. Ему нравится.

И неудивительно.

Премьера наступает совсем скоро, и тихий рокот далекой толпы обращается в рев, а я прячусь за своим херувимчиком. Люди заходят, рассаживаются по местам, снимают шали и стягивают перчатки с мягких холеных рук. Наряды и туфли мерцают в свете люстры.

Я смотрю на них, немая и недвижимая. Я не играю с кулоном, не поправляю маску. С ехидной улыбкой я разглядываю зал. «Подождите, – мысленно говорю я им, представляя, будто шепчу эти слова в их уши с сережками. – Подождите, пока он не запоет».

По коже бегут мурашки от восторга. Потому что когда представление закончится, а Эмерик придет ко мне в склеп, я смогу ощущить радость быть на сцене в его воспоминаниях, такую же яркую и настоящую, будто я сама там стояла.

Сирил поднимается на сцену. Огни рампы высвечивают его любезную улыбку.

– Добро пожаловать на «Le Berger» в этом году! – восклицает он. – С радостью признаю, что сегодня у нас аншлаг! А теперь будьте добры, обратите внимание на афишки: в этом году небольшая перестановка. Роль Арно исполняет Эмерик Роден, поскольку предыдущий тенор, Гийом, на прошлой неделе получил травму. Уверяю вас, вы оцените эту замену. Эта опера – дебют для месье Родена. Не забывайте, вы услышали его первыми!

Толпа ликует, а Сирил отвешивает поклон и уходит со сцены. По кивку маэстро начинает играть оркестр. Зал затихает, и занавес вздрагивает и поднимается.

Я подаюсь вперед, выглядывая между ляжками херувима, чтобы было лучше видно.

Эмерик неподвижно стоит в лучах света. Даже в костюме, гриме и парике это мой Эмерик.

Музыка взмывает вверх, я стискиваю пальцы на ноге херувима.

И тут Эмерик начинает петь.

Его голос чист и идеален, и каждый слушатель выпрямляется и замирает, когда звук прокатывается сквозь зал. Глаза округляются. Рты раскрыты в изумлении. Одна женщина замирает, не донеся руку до лица. Мужчина замолкает, не договорив что-то жене, и обращает потрясенный взгляд на сцену.

Я нахожу глазами Сирила. Он сидит в своей ложе и улыбается как дурак.

Когда первая ария подходит к концу и умолкают последние ноты Эмерика, воздух еще хранит тишину. Потом зал с ревом возвращается к жизни, аплодируя, будто они намерены сорвать люстру своими криками.

Я польщенно откидываюсь назад.

Это все я. У Эмерика, конечно, и голос, и талант, но это я отточила их. Я превратила его в того, кем он стал. В его песне они слышат меня. Они околдованы моими чарами, привлечены моей музыкой. Я больше не прячусь в тени, беспомощная и незначимая.

Я правлю этим театром. Они все – мои.

Представление продолжается, и я устраиваюсь у стены. Сегодня не нужно будет править никакие воспоминания. Этот сезон «Le Berger» станет самым успешным во всей истории Шаннского оперного театра, и все благодаря мне.

Я расслабленно падаю в память Эмерика, отдаюсь ее тяжести, которая тянет меня к себе и щекочет. Я не ищу по привычке воспоминания об Арлетт и ее силе, а просто отпускаю образы кружиться вокруг пятнами золотого и багряного, света и музыки.

Я парю, а мимо мелькают места и лица. Мама Эмерика. Арлетт. Его дядя. Сирил. Я.

Я выпрямляюсь, возвращаюсь к собственному образу и ныряю в это воспоминание.

Эмерик говорит, и я ощущаю раскаты его голоса в собственной глотке, рокот его речи в груди, потому что я смотрю на все из его глаз.

– И еще я знаю, что какую бы роль в твоей жизни ни играл Сирил Барден, – говорит он, – что бы он ни дал тебе, кем бы ни казался, до тебя ему дела нет.

Исда из прошлого отворачивается от него. Руки сжимают кулон у горла. Она дрожит. Медленно поворачивается, опускает руки. Волосы колышутся вокруг блестящей черной маски багряной короной. Но Эмерик смотрит ей в глаза. В их глубине полыхает ледяное пламя.

Эмерика пробирает дрожь ужаса. Ладони потеют.

– Пошел. Вон! – кричит Исда из прошлого.

– Я хотел тебя предупредить, он...

– Я сказала, ПОШЕЛ ВОН! – Ее крик отражается в груди Эмерика.

– Я просто... – запинается он.

Она вскидывает руку, будто для удара, и он отшатывается.

Исда из прошлого смеется – жуткий смех, который кромсает ночь и запускает зубы в самые темные ее уголки.

– Пожалуйста, Исда, хоть подумай, вдруг Сирил...

– Я, кажется, велела тебе убираться, – шипит она.

– Но...

Она с рыком оборачивается, хватает свечу и швыряет ему в лицо. Он уклоняется, и свеча врезается в светильник на стене. Разлетается стекло. Масло брызжет на камень и расплескивается по всему полу.

Эмерик сжимается, когда Исда из прошлого шагает к нему.

Он шарахается прочь, распахивает дверь склепа и исчезает в тоннеле с костями.

Я выныриваю из воспоминания и гляжу вниз, на Эмерика на сцене, а внутри все бурлит его страх. Щеки горят, дыхание резкое и рваное. Как я могла? Поразительно, что Эмерик вообще вернулся ко мне после такой истерики.

Но пока я вспоминаю эту сцену, огненный и темный зверь в груди урчит. В кровь просачивается нотка удовлетворения. По лицу ползет ухмылка, растягивая кривые губы.

Я раньше никогда не видела себя в чужом воспоминании. Укутанная в тени, коронованная нимбом кроваво-красных локонов, я была впечатляющим зрелищем.

Меня пробирают мурашки – до самой души.

Я будто одна из Троицы, я будто обладаю властью. Силой. Страх – тот абсолютный ужас, который овладел Эмериком в том воспоминании, был настоящим, искренним, бешеным, и боялся он меня.

Может, поэтому общество нацепило на меня маску и заперло подальше. Поэтому мать так испугалась того, кто я, что приговорила к ледяной смерти.

Потому что они нас боятся. Потому что мы сильны.

Потому что мы созданы, чтобы править ими.

Ведущее сопрано выпархивает на сцену, колокольчиком голоса встречая Эмерика, и я стискиваю зубы. Там, на сцене, должна стоять я. Это я должна петь с ним дуэты, танцевать по сцене в его руках. Это меня он должен целовать в финале.

Зверь внутри обращает голодный взор на зрителей, на людей, которые приговорили меня ко тьме. Он представляет, как под их воспоминаниями течет золотой эликсир, и облизывается.

Я унимаю его, успокаиваю. Теперь не время. Однажды, возможно, у меня и будет такая мощь. Та, что описана в красной книжке, где гравуар способен вытянуть эликсир из всех людей поблизости одновременно, и не важно, поют ли они. Но я так не умею.

Пока что.

Так что я подаюсь вперед, чтобы посмотреть на Эмерика, и пытаюсь не обращать внимание, как покалывает кожу всякий раз, когда сопрано напротив касается его руки.

Всю оперу зал сидит как завороженный. Лишь в финале, когда губы Эмерика касаются губ принцессы, люди с ревом приходят в себя. Они срываются с мест, хлопают, свистят и орут.

– Браво! – как один ревут они. – Бис!

Эмерик шагает вперед для прощального поклона, и от их криков дрожит стекло люстры.

Эмерик кланяется еще раз, а затем поднимает голову в мою сторону. Прижимает пальцы к губам и посылает воздушный поцелуй туда, где я прячусь.

Я замираю и бросаю взгляд на ложи. Сирил пристально смотрит на меня. Улыбка гаснет. Глаза сужаются.

Ледяное жало ужаса вонзается в сердце.

Глава 18

Как только люди расходятся, а огни гаснут, я ныряю в коридор. Чья-то рука крепко хватает мою, и я кричу, когда она тянет меня в луч лунного света. Лицо Сирила сияет серебром, выражение хмурое.

– Ты что наделала? – Он то ли шепчет, то ли рычит. Пальцы стальной хваткой сжимают руку.

Я вспыхиваю:

– О чем ты говоришь?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Он тащит меня к кабинету.

Я упираюсь и шиплю, когда пальцы впиваются в руку.

– Нет, не знаю. Пожалуйста, отпусти!

Он распахивает дверь кабинета и вталкивает меня внутрь, оглянувшись, прежде чем с грохотом захлопнуть дверь. Я лечу вперед и падаю на стул.

– Это ты учила парня, да? – Он гневно взирает на меня, скрестив на груди руки.

Он так смотрит на меня, неудовольствие так кривит губы, что я трясусь от ярости. Я ведь слушалась его много лет! Я ведь выполняла любую его просьбу! Пряталась в тенях, изменяла людям воспоминания, единолично организовывала каждую монетку в его состоянии, которым он так гордится, Память его забери!

И все-таки, стоило мне один раз отвернуться от его каприза, и он сразу сложил обо мне худшее мнение. Не важно, что его подозрения справедливы, важно, что он сразу подумал именно так, и мне хочется кричать от этого.

Я пытаюсь не сверкать глазами и убрать из голоса яд.

– Даже я не такая дура.

– Тогда, может быть, потрудишься объяснить, с чего он послал тебе поцелуй? Никто – повторяю, никто – не знает о том местечке. С чего бы ему смотреть прямо туда, если не на тебя?

Я пожимаю плечами.

– Я не думаю, что он смотрел на мое укрытие. Даже если и так, меня не было видно. Может, он послал поцелуй Богу Памяти, откуда я знаю.

Сирил подходит ближе, вынуждая меня задрать голову выше, чтобы глядеть ему в глаза.

– Ты же понимаешь, что случилось бы, если бы ты водила с ним шашни, да?

– Он сдал бы меня властям, меня бы убили.

– Не только тебя. – Голос Сирила режет ножом. – Меня тоже казнили бы. И тогда рухнуло бы все, что я построил, все, над чем работал еще до твоего рождения. Совет. Оперный театр. Весь Шанн.

– Он не знает обо мне, – шиплю я.

Сирил вглядывается в меня в поисках ответов, в поисках лжи и правды.

Я лишь сердито гляжу в ответ.

– Клянешься? – шепчет он, сурово нахмурившись. – Именем святого Клодена, клянешься, что он тебя не знает?

Я провожу по лбу двумя пальцами.

– Клянусь чем угодно.

Он еще долго вглядывается в меня, вздыхает и трет шею.

– Тот поцелуй был просто совпадением, – говорю я. – Он их во все стороны посылал. А то ты не заметил, как в зале юные леди падали в обморок?

Сирил успокаивается.

– У нас нечасто выдавались вечера, подобные этому, да?

– Ни единого воспоминания не пришлось менять.

Он подходит к столу и опускается на стул. Лицо у него расслабляется, но застывшие плечи, напряженные руки, скованные движения говорят о том, что он все еще мне не верит.

Я стискиваю зубы.

Может, Эмерик и не ошибался насчет Сирила. Может, ему в самом деле нет до меня дела. Может, я нужна ему только ради способностей.

Если бы он любил меня, как собственную дочь, разве подумал бы он сразу худшее? Он бы доверял мне. На слово.

Я прячу за юбкой сжатые кулаки.

– Видела бы ты, какие мешки с деньгами я отправил в банк. – Сирил достает одну из записных книжек, чтобы набросать сегодняшнюю выручку. – Проданы сотни билетов на следующие выступления, сотни абонементов. Люди буквально кидаются в нас деньгами.

– Наш новый тенор незабываем.

Сирил пристально смотрит на меня, но я спокойно гляжу в ответ, и он возвращается к записям.

– Это правда. Я спросил, кто его учил, но он не признается.

– Уверена, как только пойдут слухи о его успехе, объявится и учитель. Только дурак упустит такую славу и богатство.

– Только дурак. Или тот, кому есть что скрывать. – Сирил говорит как бы между делом, но с намеком.

Он сгибается и роется в портфеле, который стоит около ближайшего книжного шкафа. Миг – и движения становятся более судорожными. Он хмурится. Пальцы летают по бумагам, перебирая лист за листом.

– Что-то не так? – спрашиваю я, вспоминая украденную красную книжку под кроватью. Если Сирил заметил, что ее нет... Если поймет, что это я ее забрала... Во рту пересыхает.

Он выворачивает весь портфель себе на колени и полностью раскрывает, руки так летают по бумагам, что расплываются. Он как-то зеленеет.

– Просто... Кое-что важное не могу найти.

– Книгу?

– Нет, папку...

Я вздыхаю свободнее.

– Для Совета?

– Что? – резко переспрашивает он. – А, нет. Это... личное.

– Ясно. Может, помочь?

Он захлопывает портфель.

– Нет. Merci. Наверное, дома оставил. – Он умолкает, затем кивает. – Ну конечно, там она и лежит. Дома, в кабинете.

Он задвигает портфель под стол единым резким движением, и пухлый конверт падает на пол.

Я подбираю его. Он запечатан королевской печатью.

– Вести от короля?

– Ммм? – Сирил все еще сердито глазеет на портфель, будто это тот повинен в пропаже папки. Стучит длинными пальцами по краю стола.

Я машу конвертом.

– Король Шарль тебе письмо прислал?

– А, да. Это. Он назначил меня Главой Совета Шанна. Мсье Леру был признан душевнобольным.

Я роняю конверт.

– Сработало?

Сирил не может сдержать улыбку, опускает руки на стол.

– Да. У тебя получилось, девочка.

Я взвизгиваю.

– Поздравляю! Наконец-то король признает твои заслуги! Сможешь все наладить. Направишь Совет в верное русло!

Сирил откидывается на спинку стула.

– Ему потребовалось несколько десятков лет, но ладно, он имеет право сомневаться, учитывая, с чем еще ему пришлось разбираться за время правления. – Он сплетает пальцы на груди и разглядывает меня. – Знаешь, учитывая успех «Le Berger» и мою новую должность, надо бы устроить праздник. Давненько я их не устраивал.

– Ты славился этим.

Но он будто полностью забыл о моем присутствии.

– Устрою бал-маскарад, – негромко говорит он, постукивая себя по подбородку. – Да, отлично подойдет. Получится только в воскресенье, потому что в остальное время у нас представления. Есть еще эта встреча в Шантере, но, наверное, на бал можно и припоздать...

Я прокашливаюсь.

– Ма... маскарад? – В душе поднимается пузырек надежды. На маскарад-то я могу пойти. Никто не разберет, что моя маска служит иным целям, чем другие. Я смешаюсь с толпой.

– Oui, отличная идея! В «Le Berger» ведь есть эта сцена в масках... – Он выпрямляется и записывает что-то в книжке. – Хотя надо поставить охрану на входе, чтобы проверяли лица гостей. Нечего подавать фандуарам всякие мыслишки. – Он постукивает по подбородку концом ручки. – Надо еще нанять оформителя, и с едой решить. Может быть, то заведение на углу Рю де ля Гар подойдет. За их выпечку и умереть не жалко...

Я ерзаю, дожидаясь, пока он обратит на меня внимание. Дожидаясь, что он пригласит меня.

Вместо этого он делает еще несколько заметок, бормоча себе под нос про шампанское и скатерти.

Если кого и нужно приглашать на этот бал, то это меня. Это я стою за всеми успехами, которые станут поводом для праздника.

Распрямив плечи, я спрашиваю:

– Я могу пойти?

Он со смехом прерывается:

– Разумеется, нет, chérie. Не смеши меня.

Сердце грохочет изнутри об грудную клетку, но я сдерживаюсь и не позволяю себе выпалить в ответ что-нибудь детское. Вместо этого я оправляю платье.

– Ладно. Конечно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь. – Полагаю, к месье Леру мы больше не поедем?

– Что? – Сирил щурится. – А, этот. Нет, разумеется, нет. С ним мы закончили, я полагаю. – Он машет мне, чтобы я уходила, будто теперь, когда я завершила его дельце, я просто досадная помеха.

– Bonne nuit, – бросаю я сквозь зубы.

Сирил ворчит в ответ, склонившись над записной книжкой и заполняя очередную страницу.

Я медленно иду к двери и распахиваю ее. Холодный воздух коридора проходится по ключицам, и сильнее всего мне хочется снять дурацкую маску. Щеки горят, теплый воздух зажат между кожей и тканью и так отдается в нос и рот, что хочется рычать.

Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине.

Я не позволю Сирилу увидеть, как меня ранит его невнимание к моим чувствам. Я и так уже позволила ему обрести слишком много власти над моими чувствами и жизнью.

Взгляд падает на блестящий латунный ключ, что торчит в дверной ручке. Сирил, видимо, забыл его там, пока пихал меня внутрь, как непослушное животное.

Я вспоминаю, что Эмерик просил меня впустить его в кабинет Сирила.

Выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, я выхватываю ключ из скважины и сую в карман.

Поворачиваюсь и убегаю в шорохе юбок. Статуи смотрят, как я спускаюсь, и я ругаюсь на них по пути.

Будь они прокляты за их безупречные лица, идеальные мраморные прически, понимающие улыбки.

Будь проклято все это Памятью забытое место!

И Сирил тоже. Не нужно мне его разрешение, чтобы пойти на бал.

Больше не нужно.

Глава 19

Эмерик приходит, когда я уже наношу финальные штрихи на маску, которую собираюсь надеть на завтрашний маскарад. Выступления нагружают его голос, поэтому вместо вокальных уроков мы начали проводить вечера, играя в Chasseur et Chassé или хохоча над всякими глупостями, которые говорят ему танцоры за кулисами. Сегодня он входит в склеп, оживленно рассказывая, что написали про него в газете, и вдруг видит белую кружевную маску у меня в руках и обрывает смех.

– Что это?

Я откладываю иголку и стразы, которые нашивала на кружево.

– Маска.

– Ну да, но зачем она? – Он тянется к ней, но я загораживаю ее.

– Бал-маскарад.

Он смеется:

– Ты же не... – Он встречается со мной взглядом, и улыбка гаснет. – Ты идешь?

– Конечно, я иду! Отмечать будут, конечно, твое выступление, но кто тебя научил? Я заслуживаю пойти на бал не меньше, чем эти придурки, с которыми ты там выступаешь!

– Дело ведь не в «заслугах».

Я скрещиваю руки.

– Ну тогда будь добр, поясни, в чем же дело.

– Дело в том, что ты... – Он умолкает и обводит взглядом линии моей маски.

– А, так дело в том, какое у меня лицо, да? – Я сама понимаю, что несправедлива, но мне все равно.

– Конечно, нет.

– Я буду в маске, как и все вокруг. Никто на меня и внимания не обратит.

– Это слишком опасно.

Я отворачиваюсь собрать нотные листы, разбросанные по всей комнате. Бумага хрустит, когда я выравниваю пачку об орган.

– Опасно, но я буду осторожна.

Эмерик отвечает не сразу. А когда отвечает, то говорит взвешенным тихим тоном:

– Зачем, Ис? Это просто бал.

Я резко разворачиваюсь и нечаянно сбиваю всю стопку на пол. Страницы порхают вокруг юбки, как осенняя листва.

– Я всю жизнь жила в тени, Эмерик. Смотрела на их вечеринки, завидовала красивым прическам, красивым платьям, красивым лицам. Воображала, каково это – станцевать с красавчиком во фраке. – Я умолкаю ненадолго, голос дрожит. – Такая у меня судьба? Вечно смотреть, завидовать и воображать?

У него дергается кадык.

– А мой черед когда? Когда я уже выйду из тени и поживу?

Он ничего не отвечает, и я со вздохом опускаюсь на колени, чтобы собрать разбросанные страницы. Не сразу, но он присоединяется, набирает охапку листов. Я протягиваю за ними руку, и он подает их, но не отпускает свой край.

Я поднимаю взгляд на него – он смотрит на меня с чувством, глаза дикие.

– Ты не фандуар, – тихо говорит он.

– Что? – Внутри меня все сжимается. Я выдергиваю у него страницы и складываю поверх стопки. – Кто же тогда?

Он продолжает, будто не слыша меня:

– Но ты права. Ты в самом деле заслуживаешь танцевать, носить красивые платья и угощаться вкусной едой. Ты заслуживаешь праздновать.

В горле застревают слова. Я вся застыла.

– Но они убьют тебя, если узнают правду. – Он откидывает мне за плечо прядь волос. – И мир без тебя? Даже представлять не желаю.

Я делаю медленный рваный вдох.

– Давно ты понял?

– Какое-то время назад. Задумался еще в самый первый вечер, когда нашел тебя в коридоре. Ты так отзывалась на мое пение, будто твой разум унесся куда-то. Фандуары не видят воспоминаний, когда слышат пение, но я знаю, что гравуары видят. И... – Он умолкает, чтобы коснуться моих ключиц. – У тебя нет вот тут знака, но ты извлекала мой эликсир. А это значит, что спираль ты вырезала в каком-то другом месте. Так могут только гравуары.

Я сжимаюсь, в голове шумит. Почему я не догадалась, что он заметит, что спирали нет? Конечно, он заподозрил бы!

– Если ты понял, кто я, почему не доложил властям? Почему согласился пойти со мной?

Он открывает рот, чтобы ответить, потом проводит по лицу тыльной стороной ладони и садится на краешек кровати.

В ушах гудит, пока я жду ответа. Руки и ноги покалывает, будто вся кровь покинула тело, и остались лишь кости и отмирающие нервные окончания.

– Ты видела Арлетт. – Это не вопрос.

Я сглатываю – во рту пересохло, и киваю.

– Да.

– Тогда ты уже знаешь, почему я не доложил о тебе.

– Ну ладно. Но зачем было соглашаться на уроки? Ты знал, что я полезу в твою память. Ты знал, на что я способна.

– Потому что ты напомнила мне ее, и я... – Голос срывается, и Эмерик качает головой. – Я так подвел ее. А у тебя в глазах такая же отчаянная надежда. – Он делает паузу. – Ты будто полагаешь, что мне следует тебя бояться, но я же рос с гравуаром. Мне и в голову не пришло испугаться. Я решил, что справлюсь со всем, что ты можешь устроить. – Он отводит глаза и пожимает плечами. – Наверное, решил, что терять мне нечего.

– Терять нечего, – слабо повторяю я.

Это невыносимо – стоять вот так и раскрывать секреты. Я не знаю, как вообще вести такие беседы. Не представляю, как слушать, когда кто-то обнажает перед тобой душу, что делать, когда приходит моя очередь говорить правду – словами, а не песнями. Я поворачиваюсь к своей стопке бумаг и запихиваю ее на верх книжной полки, будто если я спрячусь от Эмерика, то укроюсь и от страха. И от надежды.

– По крайней мере, так было сначала, – продолжает он. – А когда я услышал, как ты играешь, как поешь... Все изменилось. Я и не думал, что музыка может быть такой.

– Какой?

– Такой... Будто говорит прямо с душой. Будто меняет меня изнутри. Будто наполняет мир светом и цветом.

Он подходит, но я не оборачиваюсь. Ощущаю, как он стоит за спиной, чувствую тепло его тела в каких-то дюймах. Хочется откинуться назад, утонуть в этом тепле, спрятаться там, где нет ни вопросов, ни ответов, лишь тишина.

Но я стою не шелохнувшись. Даже не дышу.

– До встречи с тобой музыка была просто музыкой. Но теперь это не так. Раньше все было блеклым и тусклым, а ты принесла с собой яркость и жизнь. Я не хочу это потерять. – Он берет меня за руки и разворачивает лицом к себе. – Прошу тебя, Исда, не ходи на этот бал.

Я дрожу от нежности его касаний и чувств в его взгляде. Хочу кивнуть, хочу сказать, что не пойду, пообещать, что буду держаться подальше.

Но в груди что-то разгорается, горячо и дымно.

– Я... Я пойду.

Он отпускает мои руки.

– Зачем?

– Потому что хочу! – высоким голосом отвечаю я. – Уж прости, если мое желание провести один безобидный вечер как нормальный человек угрожает твоей музыке, но я существую не только чтобы делать лучше тебе!

Он отшатывается, будто я ударила его.

– Всю жизнь я угождала Сирилу. Пряталась, помогала, чтобы он пожинал плоды того, кто я такая и что умею. Прости, если мне теперь не хочется делать то же самое для тебя!

– Я не это...

– Тогда что ты имел в виду, Эмерик? – Голос у меня на грани истерики. – Я делаю твой мир ярче? Делаю музыку лучше? А что насчет меня? Что мой мир сделает ярче и лучше?

– Как насчет выживания, а? – восклицает он. – Вроде неплохо для начала!

Я сердито взираю на него.

– Я не понимаю. Врываешься в мою жизнь, разбрасываешь вокруг ириски, разглагольствуешь о том, как несправедливо со стороны Сирила держать меня здесь взаперти, а сам, похоже, хочешь того же.

– Если я хочу, чтобы ты выжила, это еще не значит, что я хочу держать тебя взаперти.

– А твоя мама разве не так же поступала с Арлетт?

Он сверкает глазами.

– Нет! У нее был солнечный свет и любящая семья.

– Уж извини за плохие новости, но не всем так повезло. Моя мама швырнула меня в колодец, когда мне и пяти минут не исполнилось. Имеем что имеем.

– Зачем ты выбираешь между прятками под землей и прыжком в пасть волка? – уже мягче спрашивает Эмерик. – Есть же другие варианты.

– Ну-ка просвети.

Он указывает на себя.

– Можно жить где-нибудь, где безопасно, на воле, дышать свежим воздухом. Я бы забрал тебя с собой.

– И отказался от всего, чего мы достигли? От карьеры, которая только началась? – Я выдавливаю смешок. – Не надо низводить наши достижения и отбрасывать их, будто это ничто.

Он стискивает зубы и качает головой.

– Ну почему ты все усложняешь?

– Я-то усложняю? – Теперь уже я отшатываюсь, как от удара. – Не задерживаю тебя. Не смею беспокоить нового тенора, любимца Шанна.

Эмерик разворачивается и медленно идет мимо меня к двери.

– Забавно, потому что, как по мне, ты именно этим и занимаешься.

Я захлопываю за ним дверь.

Глава 20

Несмотря на всю самоуверенность и целеустремленность прошлой ночи, когда я заявила Эмерику, что иду на бал, сейчас я ощущаю себя совсем крошечной и перепуганной, глядя в зеркало.

Я одета в старое свадебное платье, которое нашла на складе в подвале. Я нашла его еще много лет назад и все удивлялась, почему же такое прекрасное платье убрали из гардеробной наверху. Я почти уверена, что раньше оно было белым, но теперь приобрело оттенок слоновой кости. У него глубокое декольте и рукава, открывающие плечи, так что я чувствую себя одновременно элегантной и незащищенной. Оно целиком покрыто прекрасным кружевом от плотного корсажа до пышной юбки с турнюром и шлейфа. Я добавила ему индивидуальности, расшив стразами, которые теперь сверкают, ловя свет.

Ладони потеют, пока я надеваю маску. Она сидит не так хорошо, как остальные – это старая белая, которую я носила раньше, но я украсила ее кружевом с платья и расшила бусинами, так что к наряду она подходит.

Волосы я распускаю по обнаженным плечам – рыжий прекрасно контрастирует с цветом платья – и гляжусь напоследок в зеркало.

Я с трудом узнаю сама себя. Даже Сирил, наверное, не угадает. Впрочем, так рисковать я не собираюсь. Я намереваюсь уйти задолго до того, как он завершит собрание в Шантерре. Он не узнает, что я была там.

Кладу ладони на живот, будто так смогу буквально выдавить всю тревогу, и делаю глубокий вдох, насколько позволяет корсет, и покидаю комнату.

Пока я закрываю дверь, замечаю, как косится на меня ближайший череп.

– Не смотри на меня так, Альберт. Я буду осторожна.

Он провожает меня взглядом, пока я иду по коридору, и приходится запрещать себе оглядываться.

Руки покрываются гусиной кожей, потому что я не привыкла ходить по холодному подземелью без теплой одежды. Дрожа, я ускоряю шаг, приподнимая юбки, чтобы кружево не волочилось по грязному полу.

Бальная музыка, еще тихая и в отдалении, уже манит меня, когда я поднимаюсь на склад. От этих звуков в горле встает ком, дышать становится труднее.

Я иду на бал-маскарад.

Пытаясь унять трясущиеся руки, я поднимаюсь по лестнице на первый этаж. Иду на звуки оркестра в южное крыло театра, в большой бальный зал.

Замираю в тенях у бокового входа. Двери оставили открытыми, и золотой свет льется в коридор.

Я так долго пряталась на границе света и тени. Всю жизнь я мечтала шагнуть на свет и окунуться в его тепло. Но теперь, стоя в шаге от него, я будто не могу пошевелиться. Руки и ноги будто окаменели – такие тяжелые, такие холодные.

Люди проходят мимо, даже не замечая меня, их лица скрыты под модными масками всех цветов и фасонов. В свете люстр сверкают наряды. Смех пронзает музыку оркестра, звенят бокалы шампанского, когда кто-нибудь произносит тост. От запахов сливочного масла и запеченной утки слюнки бегут.

Я вижу Эмерика и забываю дышать.

Он стоит в сторонке во фраке, который прекрасно на нем сидит и делает его ужасно важным и дьявольски красивым. Волосы убраны с лица и завязаны в низкий хвост. Простая черная маска подчеркивает идеальную линию лба. В руке он держит бокал какой-то шипучки, но не пробует. Глаза бегают от гостя к гостю, будто он что-то выглядывает.

А может, кого-то?

Собравшись с духом, я выхожу на свет. Сердце стучит, и я зажмуриваюсь, уверенная, что кто-нибудь сейчас меня заметит и сразу поймет, что у меня под маской.

Еще шажок – и я рискую подсмотреть. Никто, кажется, меня и не заметил.

Никто, кроме Эмерика.

Наши взгляды встречаются. По его лицу проносится волна эмоций. Смятение. Узнавание. Потрясение. Облегчение.

Отставив нетронутый бокал на ближайший столик, он идет прямо ко мне.

– Bonsoir^[18], mademoiselle, – говорит он, берет меня за руку и касается губами костяшек пальцев.

Я вся дрожу, шея горит. Кое-как изображаю книксен, все вспоминая резкие слова, которые он сказал мне вчера.

– Bonsoir.

– Выглядишь... – он делает паузу и отходит, чтобы оценить платье целиком. – Иначе.

– Иначе? В каком смысле?

– Обычно ты носишь черное.

– И что?

– Не знаю. Просто этот белый цвет, в нем ты выглядишь как...

– Как кто?

– Как ангел? – Он умолкает и улыбается с ямочками. – Oui, ангел музыки.

Его слова прокатываются сквозь меня, хрустальные, яркие, истинные. Я запинаюсь в поисках ответа, но в голове совершенно пусто.

– Прости за то, что я сказал вчера, – говорит он. – Это было не очень-то вежливо.

Я киваю, стряхивая с платья воображаемые пылинки.

– Не пойми меня неправильно: я все еще считаю, что приходить сюда неумно. – Я собираюсь высказать возражение, но он поднимает руку. – Но я признаю, что ты и сама способна решить, куда идти и что делать. Я ясно выразился, ты тоже. Теперь мне остается уважать твое решение.

– Спасибо.

Он усмехается:

– Хочешь поесть?

– Вообще-то да.

– Отлично. Потому что, сдается мне, вон на том столе свалены все запасы еды в Вореле.

Он подает мне руку, и я принимаю ее. Ведет меня сквозь толпу, и я стараюсь не думать о том, как его бицепс округляется под моими пальцами.

Пока мы идем к столу, нас преследуют шепотки.

– Я думал, ты решила вести себя осторожно, – шепчет Эмерик, вручая мне тарелку.

– Ты о чем? Я пару минут как пришла. Я не...

– Я имею в виду, ты появилась в таком виде... Глаз не оторвать.

Я оглядываюсь. Люди пялятся на меня из-под масок и взбудораженно перешептываются.

У меня сводит нутро. Я отворачиваюсь от их назойливых взглядов.

– Тише. Им просто любопытно. – Он криво усмехается мне. – И я их не виню.

Пытаясь унять дрожь, я переключаюсь на еду. Слюнки текут.

Сирил всегда следил, чтобы у меня было достаточно багетов, сыра, вяленого мяса и всего такого. Время от времени он угощал меня вещами повкуснее: пирожными, выпечкой, вином. Но я в жизни не видела такой еды.

Блюда исходящих паром овощей, жареных фазанов, тарелки с горами круассанов, посыпанных сахарной пудрой, громоздятся так, что стол держится лишь каким-то чудом.

Я наваливаю себе на тарелку все подряд. Пирожные с кремом. Сочное мясо в жирном соусе. Спелый виноград и мягкий сыр. Душистый хлеб с хрусткой золотистой корочкой.

– Осторожнее, а то плохо будет.

– Говори за себя. – Я запихиваю в рот под маской кусочек фуа-гра и испускаю стон, когда ощущаю его пикантный вкус. – Ради такой еды я готова рискнуть.

Он смеется.

– Ладно, только потом меня не вини, когда запачкаешь все платье.

– Месье Роден! – возмущаюсь я. – О таких вещах невежливо говорить в приличной компании!

– Мои извинения, мадемуазель. – Он берет нам напитки и ведет меня мимо мраморного кентавра к скамье в углу, где можно посидеть.

Мне приходится прилагать все усилия, чтобы не слопать всю тарелку разом. Я стараюсь есть, как достойная леди, которой притворяюсь. Корсет трещит, а я поглощаю все больше и больше. Наконец, когда остаются лишь крошки, я отставляю тарелку на ближайший стол и удовлетворенно вздыхаю.

– Хорошо? – спрашивает Эмерик, закусывая эклером.

– Просто божественно.

Оркестр доигрывает предыдущую мелодию и пускается в ворельский вальс. Эмерик ловит мой взгляд.

– Потанцуешь со мной?

Меня охватывает волнение.

– Я раньше не танцевала. По крайней мере, с партнером.

– Ты танцевала со мной, когда мы разучивали финал «Le Berger».

– Это другое. Там была постановка.

– Но обычные танцы ты тоже видела, oui?

– Ну, кое-что видела, представляю, как это делается.

– Идеально. Вообще просто следуй за мной. Пошли. – Он хватает меня за запястье и тянет к танцующим.

– Если ты пострадаешь, не говори, что я не предупреждала.

– Обещаю не подавать в суд, если останусь калекой.

В центре зала он берет мою правую руку в свою левую, а другую кладет мне на талию. Я вытираю ладонь об юбку и кладу ему на плечо.

– Видишь? Ты прирожденная танцовщица, – усмехается он.

– Мы еще даже не начали.

– Ох, проклятье! Ты права.

И вдруг он увлекает меня в танец. Я спотыкаюсь, но он держит меня крепко. Я смотрю на его ноги и пытаюсь повторять движения.

Темп нарастает, и он притягивает меня к себе вплотную, щекоча дыханием ухо.

– Расслабься, – шепчет он. – Прекрати так стараться. Дай мне вести.

Ощущая внезапную слабость, я киваю.

Он ведет меня по залу, будто рожден для балов. Теплой надежной рукой он легко вращает меня в медленных виражах.

– Где ты научился так танцевать?

– Мама учила.

Я вспоминаю женщину, которую так часто видела в его воспоминаниях – с разлохмаченной каштановой косой и усталой улыбкой.

– А она где научилась?

– Она раньше была танцовщицей. Так они с папой и познакомились. – Он чуть встряхивает наши соединенные руки. – Не сжимай. Пальцы мне сломаешь.

– Прости, – я ослабляю хватку.

– Не думай слишком много о том, что делают ноги. Ты же музыкант, душа сама отзовется на музыку, даже если тело не умеет.

Я заставляю себя расслабиться и позволяю ему вести.

Темп все нарастает, и комната обращается в круговерть света и цвета. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Эмерика. Он наблюдает за мной, разрумянившись и самоуверенно изогнув брови.

– Так-то лучше, – мурлычет он так, что меня пробирает дрожь, и прижимает меня к себе.

Есть только он, я и музыка. Наши движения едины, его тело зовет, мое отзывается.

Много ночей танцевали наши голоса, но теперь и тела прильнули друг к другу, моя юбка вьется вокруг его ног, когда он влечет меня по плитке. Как бы созвучны ни были голоса, но тела еще более гармоничны.

Мы сходимся и расходимся, поворачиваемся и плывем. Мы все ближе и ближе, и кожа вся горит, потому что он повсюду, а душа полыхает огнем под его взглядом.

Взмывает музыка, и во мне все замирает.

Оркестр играет финальные ноты. Эмерик резко останавливается.

Мы хищно смотрим друг на друга. Мои волосы окутывают нас, красные, будто кровь, яркие, будто пламя. Мы прижаты друг к другу, сердца дико стучат в едином мучительном совпадающем ритме. Мы и дышим вместе. Я пьяна от аромата карамели. Он гладит меня большим пальцем по костяшкам – легонько, как бабочка крылышком.

Кто-то начинает хлопать.

Мы отпускаем друг друга и оглядываемся: нам аплодируют десятки людей.

Стайка дам вырывается из толпы и окружает Эмерика.

– Месье Роден, вы танцуете так же превосходно, как и поете! – восклицает одна, снимая лебяжью маску, под которой гладкая кожа и идеальные розовые щечки.

– Изумительное зрелище, – соглашается дама в наряде тигрицы.

– Может быть, вам следует давать уроки остальным кавалерам, – поддевает третья, скрытая за алой расшитой маской, накручивая прядь черных волос на пальчик.

– Позвольте похитить вас на следующий танец? – спрашивает высокая леди голосом нежным, как сливочные соусы на столах. Ее маска и платье украшены ярко-зелеными и пурпурными павлиньими перьями, которые сияют от каждого вздоха.

Эмерик оглядывается на меня, вскинув брови.

Каждая клеточка во мне жаждет разогнать их и заявить, что он мой, но я вынужденно киваю. «Все в порядке, – отвечаю я взглядом, надеясь, что он поймет. – Иди. Я справлюсь».

Он поджимает губы, затем оборачивается к даме в павлиньем платье и вежливо кивает ей.

– С удовольствием.

Стараясь не обращать внимание на то, как сдавливает грудь, когда дама берет его за руку, я отхожу в угол, пытаясь как-то отгородиться от любопытных взглядов, которые провожают меня повсюду.

Но когда Эмерик берет спутницу за руку и увлекает ее в танец, я закипаю. Отворачиваюсь и выбегаю в ближайшую дверь. Она выходит на балкон, и я падаю на ограждение, хватая ртом холодный звездный воздух.

В свете газовых фонарей кружится на ветру снежок. Зима стремительно наступает, ледяными пальцами проходится по обнаженной коже, остужает ревность в крови.

Лучше уж так. В конце концов, Эмерик – один из главных поводов для всего бала. Учитывая, какой доход и какую популярность он принес оперному театру, лучше бы мне не привлекать к себе еще больше внимания, танцуя с ним снова. Люди и так уже глазеют больше, чем мне бы хотелось.

Я сжимаю ограду, когда музыка за спиной набирает обороты, и запрещаю себе оглядываться, чтобы посмотреть, улыбается ли спутнице Эмерик, так ли она хороша в его объятиях, как я.

Я дожидаюсь конца музыки. А потом еще раз. И еще. Я знаю, что у меня не так много времени, скоро придется уйти, ведь явится Сирил, а я еще толком и не побывала на балу. Но при одной мысли о том, что придется смотреть, как Эмерик танцует с этими девушками, становится дурно, так что я остаюсь на месте, не обращая внимания на то, как замерзли на зимнем ветру руки.

Бальный зал за моей спиной прорезает крик, и музыка останавливается на середине. Я оборачиваюсь, озадаченная, и возвращаюсь в зал, чтобы посмотреть, в чем переполох.

– Призрак! Он нас всех убьет! – раздается из центра зала знакомый голос, вопли отражаются от мраморного пола и стен.

Сердце уходит в пятки.

Это мсье Гаспар Леру, бывший Глава Королевского Совета Шанна.

Нужно уходить.

Склонив голову, я пробираюсь сквозь толпу к ближайшей двери.

– Вот! – кричит Леру, и рядом охают. Я бросаю взгляд на Леру, который бежит ко мне, размахивая руками. – Видите зубы? А глаза?!

Подхватив юбки, я ускоряю шаг, почти бегу.

– Pardonnez-moi^[19], – извиняюсь я, проталкиваясь мимо гостей.

Вокруг нарастает волнение, люди переговариваются, переступают с ноги на ногу. Леру кричит все громче, пока его голос не накрывает меня целиком.

– Колетт! – зовет он.

Меня охватывает паника.

Как он меня узнал?

Я бросаюсь в другую сторону. Он кричит все более воинственно:

– Колетт, ты же видела призрака! Скажи им!

Я пробиваюсь сквозь группу господ, бросая взгляд через плечо. Мсье Леру тянется ко мне, его руки в каких-то дюймах от моего лица. Щеки в красных и лиловых пятнах, по подбородку пенится белая слюна. Я бросаюсь в сторону. Я уже почти у двери. Если смогу выбежать...

– Колетт, стой! – он хватает меня за платье, я бросаюсь в сторону и врезаюсь в официанта с подносом напитков. Высокие бокалы падают на пол, разбиваются вдребезги и окатывают все вокруг шампанским.

– Мадемуазель Дассо, прошу вас!

Я поднимаюсь на ноги, туфли скользят в лужицах алкоголя.

Не успеваю я сделать и трех шагов, как Леру хватает меня за волосы и дергает назад. Резинка маски лопается с громовым раскатом.

Глава 21

Маски нет.

Я прикрываю лицо руками и бегу к двери. Под ногу попадается разбитое стекло, я подворачиваю лодыжку, больно падаю на бок, охваченная паникой, и опускаю руки, чтобы смягчить падение.

От меня с воплем шарахается гость:

– Гравуар!

Бальный зал погружается в хаос.

Леру встречается со мной взглядом и сереет. Глаза закатываются, и он падает без чувств.

Я ползу к ближайшему выходу.

Чья-то рука подхватывает меня за талию и оттаскивает от двери. Я путаюсь ногами в юбке и вновь падаю.

Кто-то кричит.

Я пытаюсь прикрыть лицо и выпрямиться, но руки силой отводят в стороны.

– Позвоните в полицию!

– Пристрелите гравуара!

– У кого-нибудь есть пистолет?

Я прорываюсь сквозь толпу, но меня хватает лишь на несколько шагов, а потом в скулу врезается кулак, и я в третий раз кубарем лечу на сверкающую белую плитку.

Я понимаюсь на ноги, уворачиваюсь от следующего удара, внутри закипает гнев. Они ничего обо мне не знают! Даже открой я рот и запой, как их любимые оперные звезды, ничего не изменится. Они все равно будут меня ненавидеть.

Мне под ноги плюют, и я вздрагиваю.

Я тоже их ненавижу. Научилась у них.

– Скорее, пока она всех нас не выпила! – панически завывает кто-то.

Они набрасываются все разом. Глумливые, искаженные ужасом рожи. Пальцы рвут платье, ногти впиваются в кожу. Кто-то заворачивает мне руку за спину и запрокидывает мне голову, вцепившись в волосы.

– Как оно сюда пролезло? – Он кричит прямо над ухом, и я морщусь. – Кто пустил сюда это чудище?

Какая-то женщина бросает взгляд мне в лицо и начинает кричать.

Лодыжка отзывается покалыванием – точно так же, как когда люди поют. Ее память взывает ко мне сквозь этот крик.

Я в отчаянии цепляюсь за крик и отправляю чудовище Леру в ее последние воспоминания. Женщина подается назад, врезается в своих товарищей и падает наземь. Голова с хрустом ударяется об плитку. Растекается кровь, окрашивая прелестные светлые волосы черно-багряным.

Все начинают кричать, один за другим. Я отправляю свое чудовище во все воспоминания, которые нахожу, наполняю головы гостей тенями, бледными лицами и сверкающими клыками цвета крови этой бедолаги.

– Это все гравуар! – ревет кто-то. – Убейте его!

– Не стреляйте! Меня зацепите! – вопит тот, кто держит меня.

Выстрел разрывает воздух, и мужчина отпихивает меня в сторону, а сам бросается к двери.

Вокруг хаос. Стрельба. Крики. Блеск золоченых масок. Лица, искаженные отвращением.

Сила расцветает в груди, горячая, пламенеющая. Я выхватываю крик за криком, поселяю ужас в головах, а зверь внутри полнится яростью.

Кто-то хватает меня со спины, и я падаю, ударяясь головой об пол. Поднимаюсь на колени, но мир опасно кренится. В ушах стоит ужасный тонкий звон, заглушающий все остальные звуки.

И их крики тоже.

Бальный зал идет кругом, и я извергаю рвоту. Ползу на коленях по грязи к ближайшей колонне и поднимаюсь – лишь для того, чтобы меня схватили за волосы и ударили о стену. Мужчина в гладкой черной маске вдавливает холодный ствол пистолета в ямку под горлом.

Его лицо расплывается, оно то в фокусе, то нет, и остатки обеда угрожают покинуть меня. Рот нападающего двигается, будто он кричит, но я слышу его будто издалека – лишь мешанину слогов.

Он дергает меня за волосы еще сильнее, и у меня вырывается крик.

– Я застрелю тебя! – Его слова наконец прорываются сквозь звон в ушах. Без него какофония бального зала ревет еще громче.

Он сильнее вжимает пистолет мне в горло.

Ну вот и все. Эмерик был прав. Я умру тут, потому что хотела на миг оказаться на свету.

Раздается выстрел.

Я дергаюсь, но боли нет. Смерти нет. Только внезапная тишина.

– Что происходит, Память побери? – кричит кто-то.

При звуках голоса Сирила у меня подгибаются колени, и когда хватка нападающего ослабевает, я вырываюсь и слепо бегу к двери.

«Только бы Сирил меня не увидел!» – молю я. Невыносимо представить, чтобы он увидел меня такой – непослушной неудачницей, которая разрушила все, над чем мы работали.

– Тут гравуар!

– Ведите сюда, – ледяным голосом командует Сирил.

Меня хватают за руки и тащат назад. Я вырываюсь, но меня протаскивают через всю комнату и швыряют, как тряпичную куклу, к туфлям Сирила.

Я отползаю прочь, стыдясь грязных обрывков платья, стыдясь отсутствия маски, стыдясь своего лица.

– Прости, – хнычу я, прикрываясь руками. – Я не хотела...

– Посмотри на меня.

Я гляжу на него меж спутанных рыжих локонов.

Его глаза встречаются с моими – льдисто-голубые, бесстрастные как камень, зрачки как кремень.

– Пожалуйста... – Губы не слушаются, еле шевелятся, будто забыли, как формировать слова. Щека болит на месте удара, гудит голова.

– Зачем ты пришла? – резко, хрустко, холодно спрашивает он.

– Я хотела... Я думала, что...

Где-то за моей спиной громыхают сапоги.

– Полиция Шанна, – гавкает голос. – Нам сообщили, что у вас тут гравуар.

– Пожалуйста, – шепчу я вновь.

Он смотрит на меня долгим взглядом, а затем презрительно кривит губы.

– Немедленно уберите отсюда эту погань.

Его слова вонзаются в сердце.

Я неотрывно гляжу на него, но вижу только того человека, который приносил домой малиновое варенье, чтобы намазывать на хлеб. Человека, который читал мне множество сказок. Человека, который подарил мне музыку. И ничто из этого не подходит к тому человеку, который теперь возвышается надо мной.

Он отряхивает пиджак, будто стряхивая какую-то гадость. Две пары рук в перчатках без церемоний утаскивают меня с глаз долой.

Тошнота, с которой я боролась, одерживает верх, и вокруг снова раздаются вздохи ужаса и отвращения.

В глазах кипят слезы, и я позволяю полиции уволочь меня.

Мир победил.

Мы уже почти у двери, когда по бальному залу проносится громкий рык. Кто-то кричит, я оглядываюсь и успеваю увидеть, как падает статуя кентавра. Она рушится прямо на столы с закусками.

Разлетается еда. Отскакивают куски мрамора. Вдребезги бьются бокалы.

Меня больше не держат, потому что полицейские падают и прикрывают головы.

В висок ударяет что-то острое. Глаза застилают ослепительные звезды.

А потом все чернеет.

Глава 22

Я просыпаюсь от легкого прикосновения горячей тряпочки к скуле. С шипением отодвигаюсь от вспышки боли.

– Прости. Не хотел сделать тебе больно.

Я сажусь прямо и тут же падаю на спину, на гору подушек, потому что мир жутко вращается.

– Тихо, – шепчет Эмерик на краю боли. – Не шевелись особо.

Я пытаюсь рассмотреть что-нибудь сквозь белые вспышки. Я лежу в кровати, но не в своей. В комнате есть окно.

– Мы где?

– У меня, но тут нельзя оставаться. Они наверняка догадаются, что мы знакомы.

Я прижимаю ладонь к животу, потому что от головной боли опять тошнит, и хриплю:

– Что случилось?

– Я пошел искать тебя после танца с той павлинихой. Думал, ты вышла в коридор или еще куда. Не нашел и решил, что ты ушла к себе. Ты выглядела какой-то расстроенной. Но по пути вниз услышал стрельбу и крики. Вернулся как раз вовремя, чтобы узреть полицию.

– Это ты опрокинул статую?

Он кивает.

Я медленно выдыхаю и вся обмякаю от облегчения, что я еще на свободе, что еще вообще жива.

– Спасибо.

Он встревоженно всматривается в меня.

– Как они узнали про тебя?

В горле встает ком. Жгутся слезы, прочерчивая кипящие дорожки по щекам.

– С меня сорвали маску. Тогда все и началось. – Дурацкая идеальная память гравуара проигрывает заново всю ругань, все испуганные взгляды, все крики. Меня охватывает унижение. Может, если я отдамся ему, оно прожжет меня насквозь и опустошит, и потом остается лишь оболочка. Оболочка, которая не умеет чувствовать боль.

– Си-Сирил, он... – я всхлипываю и тянусь дрожащей рукой за кулоном на шее.

Только его там нет. Я оставила его в склепе.

Я зарываюсь лицом в подушки, и меня накрывает волной боли и предательства. Рыдания сотрясают все тело. Я плачу, пока душа не начинает разрываться на куски, расходиться по швам, по ниточкам, и от меня остается лишь изломанный труп, место которому в гробнице.

Но как бы я ни плакала, лицо Сирила не исчезает, такое жесткое, бесстрастное, на нем написано такое отвращение, будто я для него пустое место.

Хуже, чем пустое место.

Рука Эмерика греет мне спину. Он не пытается меня утешить или успокоить доводами рассудка. Он просто гладит меня по спине большим пальцем и тихо напевает. Колыбельную из кулона.

Кажется, что проходят целые дни, но на деле, должно быть, всего несколько минут, и мои всхлипы унимаются. Его голос унимает боль, притупляет воспоминания хоть на миг.

– Ты был прав. Не надо было ходить. Слишком опасно.

Он продолжает гладить меня по спине. Это ощущение окутывает меня, и я пытаюсь прогнать все мысли, чтобы просто лежать и чувствовать прикосновения его пальцев, а не вспоминать, кто я и что наделала.

– Как голова? – спрашивает он, когда мои плечи уже не так сотрясаются.

– Как будто под лошадь попала.

– М-м, ну то есть не так уж и плохо?

Фыркнув, я качаю головой и морщусь, потому что движение отдается болью по всему черепу.

– Есть что-нибудь попить? Во рту отвратительно.

Он идет к раковине наполнить чашку и приносит мне. Я полощу рот, смывая кислятину рвоты, и выплевываю в пустую чашку, которую подает Эмерик. Потом жадно допиваю залпом.

Вытираю губы тыльной стороной ладони и спрашиваю:

– Есть ириски?

– Есть ли у меня ириски? Серьезно, Исда. За кого ты меня держишь? – Он сует руку в карман и достает целую горсть.

Я беру одну и сую в рот, чтобы масляная сладость окутала меня. Эмерик садится на край кровати и подпирает голову рукой. Пальцы путаются в волосах, в другой руке капает на штанину мокрая бурая тряпочка. Он весь в мраморной пыли и осколках, его блистательный черный фрак превратился в тоскливый тускло-серый. Галстук развязан. Рубашка разорвана, и видно голубой камень на ремешке. От порезов на щеках и лбу остались следы крови. Черная маска куда-то пропала.

Но именно его лицо заставляет меня забыть о пульсирующей боли в голове и ноющем теле. Его вечная беззаботность исчезла. Он неотрывно глядит в пол, но взгляд устремлен вдаль и полон боли.

– Эмерик? – Я сажусь ровно. – Ты ранен?

– Я? – смеется он, но смех деланный. – Я в порядке.

Я придвигаюсь к нему и забираю из его руки мокрую тряпочку. Она уже остыла, но я все равно хочу стереть у него со щек кровь.

– Не молчи, – мягко прошу я, когда он поднимает на меня взгляд.

– Что я должен сказать?

– Я не знаю. Что-нибудь. Что хочешь.

Он встает и бредет по комнате, чтобы распахнуть окно. Я верчу в руках тряпочку, с нее капает, и я позволяю каплям разбиваться об доски пола перед кроватью, дожидаясь Эмерика, пока он высовывает голову в ночь и делает несколько жадных вдохов.

Я больше не вынесу тишины. Встаю, хватаюсь за край кровати, жду, пока остановится головокружение.

– Мне так жаль! Я подвергла тебя опасности, и твою карьеру тоже.

– Ты стоишь тут вся в крови и думаешь, что я за карьеру переживаю? – Он резко оборачивается ко мне. – Исда, они тебя на казнь тащили! Ты чуть не умерла!

– Я знаю.

– Ну зачем ты вылезла? Зачем ты такая...

– Глупая? Безответственная? Тупоголовая?

– ...доверчивая. – Он трет лицо ладонью. – С тобой всю жизнь обходились, как с опасной тварью, а опасность-то угрожает только тебе самой.

Я сильнее стискиваю тряпку.

Он подходит ко мне, понижая голос.

– Они все думают, что ты чудовище, но ты никому не желаешь вреда. Просто хочешь жить.

– Это неправда. – Хрипло и слабо отвечаю я. – Вообще-то я желаю им вреда.

– Ладно, если честно, сейчас я тоже желаю им вреда.

Он останавливается передо мной. В каких-то дюймах.

Ласково убирает прядь волос мне за ухо.

– Давай я заберу тебя отсюда, как и предлагал... Куда-нибудь, где не надо носить маску, где можно свободно жить, где можно быть свободной.

– Как то место, куда твоя мама забрала вас с Арлетт?

Я представляю, как мчусь по пологим зеленым холмам, усеянным маргаритками цвета сливочного масла. Представляю, как ловлю с Эмериком бабочек, как мы поем под яркой россыпью звезд, шлепаем по бурным ручьям, которые я видела только чужими глазами.

Я хочу этого.

– Да, – отвечает он, замирает, качает головой. – Нет. Лучше, чем место, куда Maman забрала Арлетт. Потому что мы поедем туда, где тебя не найдут.

На последнем слове его голос надламывается, и я хмурюсь:

– Хочешь сказать... Арлетт поймали?

– Поймали.

Почему же я этого не знала? Все это время я концентрировалась на ранних ее годах, когда она обнаружила в себе дар. И ни разу не заглядывала в более поздние воспоминания. Всегда полагала, что она так и прячется в том домике, прижавшемся к лесу.

Я медленно опускаюсь обратно на кровать.

– Как ее нашли?

– Я расскажу, но... Не то чтобы мне хотелось говорить об этом. Может, сама посмотришь?

Он снова запевает мамину колыбельную – тихонько, будто опасается того, что я могу обнаружить в его пении.

Я ныряю в его память и медленно пробираюсь через образы, ища Арлетт, пока не нахожу самое последнее воспоминание о ней.

Арлетт на вид лет девять. Она одета в коричневое платьице, волосы заплетены в две косички. Без маски, скрывающей лицо, деформированные щеки в лучах солнца почти розовенькие. Эмерик тащит ее по подлеску в каком-то лесу.

– Ну вот и пришли, – шепчет Эмерик, останавливая ее. Отпускает руку и отодвигает в сторону ветви кустарника, чтобы открыть вид на деревеньку.

Арлетт сияет в солнечных лучах.

– Марво! – охает она. – Прямо как в твоих воспоминаниях!

– Так красиво, правда?

Она выглядывает сквозь листву, чтобы было лучше видно. До деревни еще добрая миля вниз по пологому холму и через бурный ручей, но яркие красные крыши сияют уже отсюда.

– Там правда продают на площади конфеты? – спрашивает Арлетт.

– Самые вкусные в мире! – Он умолкает, затем добавляет: – Ладно, почти самые вкусные. Конфеты дяди Жераля никто не побьет.

Она хихикает, и этот звук глубоко отдается в самой душе Эмерика.

Он любуется восторгом на ее лице, счастливой улыбкой, и поглаживает по спине. Она счастлива впервые за несколько недель. В последнее время она только и делает, что смотрит в окно пустыми глазами, угрюмая. Почти не ест, почти не разговаривает.

Maman тоже заметила эту перемену. Эмерик точно знает. Она и раньше ходила пообщаться с другими родителями, которые прячут детей-гравуаров, но в последние несколько месяцев пробирается к ним все чаще и чаще, а обратно возвращается с тайными книгами и вещичками – голубым камнем на кожаном ремешке для Эмерика («чтобы защитить Арлетт»), с несколькими знаками – вырезать на ладонях Арлетт, чтобы усилить ее дар («на всякий случай»).

Арлетт ничто из этого не обнадеживало. Напротив, она стала еще тише, еще отстраненней.

Maman не понимает одного: Арлетт не хочется стать сильнее, или чтобы ее защищали, или чтобы друзья Maman, сочувствующие гравуарам, боролись за нее. Она хочет быть как любая другая девятилетняя девочка.

Но сейчас она смеется, глядя на деревню, и Эмерику наконец-то легче дышится. Если получится вот так радовать ее понемногу, помогать забывать, кто она, может быть, сестренка продержится достаточно долго, чтобы друзья Maman придумали что-нибудь, что освободит ее.

– Вот что, – говорит он. – Ты жди здесь, а я схожу куплю нам тех конфет. Через полчаса вернусь.

Она поворачивается к нему, сияя, как крыши за ее спиной.

– Правда?

Он дергает ее за косичку:

– Правда. Никуда не уходи.

Она с готовностью кивает, он целует ее в лоб и трусцой выбегает из леса.

Через несколько минут он платит пару монет за пакет разных карамелек.

– Merci, – благодарит он торговца и начинает пробираться сквозь толпу. Насвистывает по пути, кивает ткачихе, которая выбивает коврик.

Заворачивает на боковую улочку, и замечает, что на другой стороне площади что-то происходит. За тележкой с картошкой кто-то прячется. Ребенок. Он вглядывается, прикрывая глаза от солнца.

Фигура шевелится, и на ее лицо падает луч солнца.

Эмерик холодеет.

Пакет с карамельками падает на землю, а он уже несется через площадь, а в груди грохочет паника.

Глава 23

Меня тоже охватывает паника – как и Эмерика в воспоминании.

– Я же велел тебе ждать! – шепчет он, добравшись до Арлетт, и тащит подальше в переулок, прочь от толпы.

Она выдергивает руку из его хватки и возвращается к залитой солнцем площади.

– Арлетт?

Она останавливается на грани света и тени.

– Тут их так много... – Она замирает, мимо снуют жители, а ее взгляд перебегает от человека к человеку. – Люди везде такие яркие? И шумные?

– Арлетт, нам пора.

Если она и слышит его, то не понимает. Она смотрит на торговцев, зазывающих на товары, на покупателей, которые снуют по рынку, и уголки губ округляются в мягкой любознательной улыбке.

– Посмотри на их лица, – завороженно говорит она. – Такие красивые.

Он следит за ее взглядом: она смотрит на стайку детей, которые сели в круг и играют с шариками. Веснушки ярко горят на розовых щеках под расцелованными солнцем ресницами.

– Ты такая же красивая.

Она склоняет голову.

– Ты играл в такую игру?

Он оборачивается на детей, нетерпение и страх затуманивают взор.

– Что? Да. Конечно.

– Почему мне не показывал?

– Обязательно покажу. Дома. Пошли.

Кто-то из мальчиков побеждает и радостно вопит, и Арлетт улыбается.

– Они вроде славные.

– Нам нужно уходить. – Эмерик тянет ее за рукав, но она все равно не двигается с места. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не смотрит в эту сторону, он наклоняется подхватить ее на руки. Но она застывает на месте.

– Нет! – слишком громко кричит она. – Не трогай меня!

– Тсс! – Эмерик выпускает ее и пытается унять, загораживая от взглядов прохожих, которые обернулись к ним. – Все хорошо. Тсс!

– Ты вечно все портишь! – Она отпихивает его прочь, руки все еще забинтованы после того, как Maman вырезала на ладонях те знаки позавчера. – Я хочу поиграть!

– Да тебе же нельзя! – Получается резче, чем хотелось бы, и она моргает, глядя на него округлившимися, блестящими от слез глазами. Он вздыхает: – Прости. Но нам правда пора. Тебе опасно тут быть. – Он весь дрожит, конечности гудят, он готов рвануть с места.

У нее по щекам катятся слезы. Она так сжимает кулаки, что видно, как побелели костяшки, выглядывающие из-под бинтов, и бросает из-под локтя Эмерика еще один взгляд.

Он хватает ее за запястье, но она тут же начинает всхлипывать еще громче и отпихивает его.

– Эмерик, хватит! – кричит она. – Не лезь ко мне!

Эти крики вновь привлекают к ним внимание на площади. По спине Эмерика катится ледяной пот.

В голове проносится сразу тысяча планов, как убраться отсюда, но все они цепляются за одно: нужно как-то унять Арлетт, пока она не привлекла слишком много внимания.

Так что он делает то единственное, что приходит на ум.

Поет.

Голос заполняет тень между домами, и Арлетт затихает, а пальцы прекращают пихать его. Он берет ее за руку и уводит поглубже в переулок.

Сначала она покорно идет за ним, спрятав подбородок в ворот курточки, а косы падают на лицо. Но потом останавливается.

Эмерик все поет, слегка лихорадочно, и дергает ее за руку, насколько хватает духу, надеясь только, что не задевает раны на ее ладонях.

Она поднимает на него взгляд, и он отступает на шаг.

У нее стеклянный, отсутствующий взор. Зрачки расширены и почти поглотили радужку. Глаза устремлены ему на горло – на голубой камень, который мама подарила ему позавчера, «чтобы защитить Арлетт».

Она облизывает губы и хищно улыбается совсем не своей улыбкой – сплошь зубы и острые грани.

В венах вскипает ужас, и Эмерик поет все настойчивее, умоляюще смотрит на нее и все дергает за руку, прося наконец убраться подальше с людного места.

Арлетт выдирает руку из его хватки и бросается на площадь.

– Арлетт, стой! – Он бежит за ней.

Мир взрывается ослепительным золотом. Эта сила – как камень, и Эмерик падает на колени вместе со всеми, кто был на площади. Пытается перебороть, встать на ноги, но он будто в путах. Эликсир солнечным светом струится из ушей, горячий, как звезды. Он льется к хрупкой фигурке Арлетт, волнуясь и сливаясь с эликсирами всех остальных селян на площади. Она пьет его, заглатывает, как умирающий с голоду забытый ребенок. Сквозь бинты на руках пробивается яркий свет, когда она вздымает их к небу.

Сердце будто остановилось. Он будто разрывается надвое. Но все равно поет, не останавливается, будто отчасти надеется, что она услышит колыбельную и придет в себя.

Раздается выстрел. На правом плече Арлетт проступает кровь, и она падает на мостовую. Эликсир в воздухе дождем проливается на землю.

Освободившись от силы, которая поставила их на колени и тянула из них память, селяне кричат. Бегут. Вопят.

Эмерик бросается к сестре, от страха едва контролируя тело. Ботинки вымокли в эликсире.

Не успевает добежать, как на нее набрасывается отряд полицейских, один из них забрасывает ее фигурку на плечо.

Эмерик бежит следом, пытаясь не смотреть на алый след, который блестит на мостовой среди золотистых лужиц.

Но их не догнать. Они бросают Арлетт в черный экипаж, забранный решетками, а Эмерик и половины площади еще не преодолел. Его боль и отчаяние жгут, как мои собственные, его мысли я чувствую, будто они в моей голове.

«Это я виноват».

«Нельзя было приводить ее сюда».

– Наверное, этого гравуара искал Барден, – говорит один из полицейских другому. Оба залезают наверх, щелкает кнут. Лошади трогаются с места. – Давай привезем ее ему поскорее. Может, перепадет пара монет сверху, если мы правы.

– Oui. Неплохо бы уже завязать с этой идиотской глушью и с поисками, – отвечает второй.

Тут они заворачивают за угол, и Эмерик в одиночестве остается в море хаоса. Он останавливается и бессмысленно смотрит туда, где был экипаж. Разум прыгает с одной незаконченной мысли на другую, и наконец формирует одно слово.

Мама.

Он резко разворачивается и бежит домой, с плеском пробегает через ручей, проламывается по лесу. Паника бурлит в ногах, подгоняя его: быстрее, быстрее, быстрее.

Нужно успеть к маме. Арлетт не умерла, так что она еще способна выдать всю семью и друзей мамы, если ее станут допрашивать.

Мама метет крыльцо, когда он бросается к ней по тропинке.

– Солнышко, позовешь сестру? Мне нужно, чтобы она...

– Надо уходить, срочно! Они поймали Арлетт.

Мама хмурится. Потом в глазах загорается понимание. Челюсть отвисает, щеки зеленеют. Она отшатывается, хватается за грудь.

– Моя малышка... Где? Как?

– Некогда. Они и за тобой придут. Убьют тебя. – Он торопится сказать, хватает ее за руки. – Надо уходить!

Она сдавленно всхлипывает, кивает и бросается к двери.

– Собери еду! Я возьму одежду. Быстрее, сынок!

Они скрываются в доме. Дверь захлопывается за ними, и хлопок так напоминает выстрел, что у Эмерика замирает сердце. Заставив себя набрать воздуха, он бросается в кухню и набивает в холщовый мешок все, что попадается под руку.

Он как раз затягивает горловину, когда в дверь стучат. Он замирает.

– Даниэль Бернар! – хрипло кричат с той стороны. – Открывайте!

– В подпол! – Maman появляется из-за угла.

– Что? Нет, Maman...

Не слушая его, она стискивает жилистыми пальцами его запястье и тянет в гостиную. Откидывает в сторону потертый коврик, распахивает люк под ним и подталкивает Эмерика в темноту.

– Maman!

– Сиди тихо. Я не могу потерять и тебя. – Она закрывает и запирает люк, Эмерик и слова вставить не успевает.

Он скрючивается в темноте, обнимая мешок с едой и молясь, как никогда в жизни. В тусклом свете, который пробивается сквозь половицы, поблескивают ряды крошечных бутылочек вдоль полок – мамин запас эликсира на черный день. При каждом взгляде на них вспоминается, как Арлетт глотала это золото, будто воду.

Над головой скрипит дверь.

– Мадам Бернар? – спрашивает хриплый голос.

– Oui, monsieur. Чем могу помочь?

– Вы арестованы за укрывание гравуара, подделку документов, ложь властям и измену. – Мужчина делает паузу и добавляет: – По нашим сведениям, у вас есть сын. Он тоже должен пройти с нами.

– Где моя дочь? – холодно спрашивает Maman. – Что вы с ней сделали?

– Где ваш сын? – Шелестит бумага. – Александр Эмерик Бернар?

– Умер, – ровно говорит она, и у Эмерика по спине бегут мурашки.

– Когда умер? – спрашивает полицейский. – Мы не располагаем такими сведениями.

– Ответьте, куда вы забрали мою дочь.

– Не усложняйте все больше необходимого.

– Где она? – Холод прорывается истерикой. – Где она, скажите сейчас же!

Эмерик толкает люк, но тот не поддается. Он ощупывает края, пытаясь найти что-нибудь, что угодно, чтобы открыть его.

Над головой грохают шаги. Слышны звуки потасовки. Крик. Хруст кости. Крик матери.

Эмерик прикусывает язык, чтобы не закричать.

Второй выстрел за день впивается в барабанные перепонки.

Крик мамы обрывается. Над головой падает на пол что-то тяжелое.

– Да чтоб ее, – ворчит хриплый. – Ненавижу, когда приходится стрелять.

– Ее все равно бы казнили за преступления, – отвечает другой.

– Да, но мне все равно не нравится, когда меня вынуждают.

Эмерик сует в рот кулак, а по щекам льются слезы.

«Мама... Мама... Мама...»

Полицейские уходят, наступает тишина.

Но Эмерик все равно не может открыть люк, как бы ни толкал, как бы ни кричал и не звал на помощь. Наконец, потратив на попытки долгие часы, он сдается, сворачивается в темноте в клубочек и плачет.

Глава 24

Когда я выныриваю из воспоминаний, слезы опять застилают взор.

– Мне так жаль, – шепчу я.

Он шмыгает носом и вымученно улыбается, но улыбка дрожит, натянутая, принужденная, и он сдается и утыкается лицом в ладони.

Я вспоминаю выстрелы – и с бала-маскарада, и из воспоминаний Эмерика.

– Давно это случилось? – спрашиваю я и протягиваю руку, чтобы коснуться его запястья костяшками в знак утешения – или я так надеюсь. Он берет меня за руку, сплетает пальцы с моими и сжимает.

– Почти три года назад. – Он не поднимает глаз. Вместо этого он разглядывает пыльные носы некогда сверкающих новых туфель.

– Сколько ты просидел в подполе?

Он задумчиво гладит меня большим пальцем.

– Дня три, наверное. Я потерял счет времени. Очень уж темно там было. Повезло, что у меня с собой был мешок с припасами, потому что там больше нечего было ни есть, ни пить. Хуже этого люка я в жизни рухляди не видел. Его сделали так, чтобы он открывался только снаружи – ну кто вообще это придумал? – Он невесело, вяло смеется. – Но благодаря ему меня не нашли, пока обыскивали дом. Все это время я пил мамины запасы эликсира, чтобы восполнить то, что забрала Арлетт, и пытался выбраться. Наконец за мной пришел дядя Жерар. Слава Памяти, он знал про люк и забрал меня с собой в Лускан.

Я обдумываю услышанное, а потом вспоминаю слова одного из полицейских.

– Тебя что, в самом деле зовут Александр?

Он тихо смеется.

– Это папино имя, а меня всегда звали Эмериком. После смерти мамы полиция еще некоторое время искала ее пропавшего сына, так что я отказался от первого имени. У дяди был друг среди лусканских чиновников, так что меня записали как сына дяди, я взял его фамилию, Роден. А когда подрос, ушел из Лускана и с тех пор скитаюсь.

Я разглядываю наши сплетенные руки.

– Жаль, что у тебя все так сложилось.

Он кивает.

– Я бы все отдал, лишь бы вернуться в тот день, лишь бы не позволить себе взять Арлетт в деревню. – Он поднимает голову и встречается со мной глазами. – Но вообще-то, если бы не это, я бы не оказался здесь, с тобой, а это мне тоже совсем не по нраву.

Сердце подпрыгивает и пропускает удар.

– Как все странно обернулось, правда? – чуть выше обычного произношу я.

– Да. – Он смотрит мне прямо в глаза.

Я прочищаю горло и опускаю взгляд обратно на наши руки, мечтая сменить тему, чтобы пульс вернулся в норму.

– Так... ммм... Что за «зловещее изменническое движение» устроила твоя мама?

– Общество других родителей гравуаров по всей стране. Думаю, что в конце концов они рассчитывали устроить сопротивление Королевскому Имперскому Совету. Она верила, что когда-нибудь, если набрать достаточно поддержки по всему Ворелю, они смогут войти в столицу и потребовать, чтобы гравуарам были дарованы права и свободы.

Я кусаю ноготь на большом пальце.

– И сколько там было семей?

Он пожимает плечами.

– Она особо не рассказывала. Вообще-то я думаю, она бы вообще ничего мне не сказала, если бы не была вынуждена так часто оставлять на меня Арлетт, чтобы встретиться с остальными. Говорила, чем меньше я знаю, тем лучше.

– В твоей памяти было что-то о том, как твоя мама нашла какие-то книжки и вырезала на ладонях Арлетт новые знаки. Ты знаешь, зачем они?

– Она каждый раз возвращалась из поездок с новыми сведениями о силе гравуаров и их истории. Думаю, она тратила время на поиски в старых библиотеках – искала, как сделать Арлетт и других детей-гравуаров сильнее, чтобы они могли сражаться, если дело дойдет до этого. Она не делилась ничем из того, что обнаруживала – думаю, боялась, что Арлетт станет опасна, – но, в конце концов, сильнее всего она боялась, что Арлетт сбежит и натворит глупостей. За пару дней до того, что случилось в Марво, я увидел, как она наносит на ладони Арлетт эти знаки. Она обещала, что они смогут «усилить силу Арлетт», если она попадет в беду.

– Ну, я бы сказала, сила у нее определенно «усилилась». – Красная книжка Сирила упоминала символы на ладонях, когда говорила о катализерах. Арлетт наверняка получила один из них в тот день.

Эмерик вздрагивает, но потом кивает.

– Видимо, символы сработали.

Я уже разгрызла себе палец до крови, так что заставляю себя прекратить его жевать.

– Как думаешь, те старые книжки и вещицы, которые твоя мама находила в поездках, все еще там, у вас дома? – Если у Арлетт был катализер, то, может быть, в домике и еще где-нибудь спрятаны.

Он качает головой.

– Его больше нет. Я читал в газете, что жители Марво сожгли домик дотла через несколько дней после того, как дядя меня нашел. Такой вот способ возмутиться тем, что моя сестра с ними сделала.

Я сдуваюсь.

– Эмерик, мне... – Я подыскиваю слово, но ничего не приходит на ум.

– Арлетт не умерла.

Я хлопаю глазами:

– Что?

– Полицейские сказали, что отвезут ее к Бардену. – Эмерик тараторит, будто опасается, что я начну перебивать и возражать. – Он искал ее. Зачем искать, просто чтобы убить?

– Чтобы... Эмерик... Кто-то, наверное, прослышал про нее и доложил властям. За такое платят большие вознаграждения. Может, даже один из союзников твоей мамы. Кто бы ни искал ее, они наверняка хотели избавиться от угрозы.

Он застывает.

– Моя сестра – не угроза.

– Конечно, нет, – отвечаю я, но память о том, как она тянула эликсир из целой толпы людей на площади, еще слишком свежа, чтобы слова прозвучали достаточно уверенно – так, будто я сама в них верю.

– Они выстрелили ей в плечо. Намеренно не задели важные органы. Они хотели поймать ее живой.

– Ладно. Может, хотели допросить ее насчет повстанцев твоей мамы. – Я стараюсь говорить осторожно, понимая, как болезненна для него эта тема. – Я уверена, что как только они все выяснили, что хотели, то казнили ее. Они всегда так делают.

– Нет. – Он краснеет. – Она зачем-то была нужна Бардену. Она жива. Я уверен. Просто нужно ее разыскать.

Я вдруг поднимаю на него взгляд, когда до меня доходит.

– Ты что, думаешь, что тот Барден, про которого говорили полицейские – это мой Барден? Сирил? – Голова кругом идет. – Вот зачем ты явился в театр? Вот почему согласился работать со мной? Вот зачем просил украсть ключ?

– Сирила Бардена по всему Ворелю знают как ненавистника и фандуаров, и гравуаров. У него репутация...

– Нет! Такого не может быть. Барден – очень распространенное имя, а Сирил всегда был ко мне добр. Он бы не... – Я умолкаю, и картинка презрительного равнодушия на его лице, когда он назвал меня «поганью», раздирает мне душу.

– Я несколько недель собирал о нем сведения, – говорит Эмерик. – У него как будто личная вендетта против фандуаров и гравуаров. Вдобавок к работе в Совете Шанна он ведет расследования для советов других городов.

– Расследования?

Нагнувшись, Эмерик достает из-под кровати папку. Я узнаю ее – это та самая, которую он торопливо убрал, когда я пришла сюда в прошлый раз. Он открывает ее, перелистывает плотные листы бумаги и вручает мне стопку вырезок из газет.

– Пару недель назад получилось утащить у него вот это.

Я вспоминаю, как Сирил копался в портфеле, ища недостающую папку. Боль в голове нарастает. Руки дрожат, пока я листаю страницы, но зрение туманится, и ничего прочесть я не могу.

– О чем эти вырезки?

– Загадочные исчезновения, – отвечает Эмерик. – Порой одиночки, порой целые семьи. У всех одно общее: всегда есть беременная женщина, которая исчезает после родов. Полагаю, большая их часть примкнула к сопротивлению. – Он вытаскивает из стопки одну вырезку. – Здесь про мою маму.

– То есть все эти статьи – про разных женщин, которые родили гравуаров и подались в бега? Как твоя семья?

– Похоже на то. И похоже, что Сирил разыскивал их.

Он забирает у меня бумаги и прячет обратно в папку.

Я слепо таращусь на стену напротив. Та колышется и гнется в ритм боли в голове.

Сирил охотится за гравуарами – но для чего? Ведь не чтобы убить их всех? Остается только одно логическое объяснение: ему нужен их дар. Но в таком случае, если ему нужна только сила гравуаров, почему тогда он ни разу за семнадцать лет не попросил меня ни о чем, кроме пары мелких просьб? Что ему нужно от прочих?

– Исда... – неожиданно тихо окликает Эмерик. Неуверенно. Он мнет папку в руках. – Я хотел спросить... А ты... ну... может, ты знаешь... там есть еще гравуары? Дальше в катакомбах или где-то еще?

– Что? – Я качаю головой. – Нет, никого, кроме меня, не было никогда.

Он кивает.

– Так и думал.

Но надежда на лице чуть гаснет, когда он сует папку обратно под кровать.

Я всю жизнь думала, что знаю Сирила. Теперь начинаю осознавать, как мало он мне показывал.

Вспоминаю, как осторожен был он рядом со мной, как всегда избегал петь в моем присутствии, даже когда учил петь меня. Я ни разу не смогла шагнуть в волну его воспоминаний. Ни разу меня не пустили в его голову.

Он скрывал от меня многое.

Я вспоминаю, что он сказал несколько недель назад в экипаже. «Фандуары могут стать неуправляемой толпой. Если дать им слишком много свободы, появляются всякие мысли насчет того, чем им обязан мир».

Неужели это и есть ответ? Может, гравуары нужны ему как какой-то способ управлять фандуарами? Или чтобы с помощью их силы стать королем Вореля? Он всегда имел амбиции...

Я закрываю глаза. Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине.

Но как обычно, тишины нет. Кровь слишком громко стучит. В ушах стоит колокольный звон. И хихиканье Арлетт. Песня Эмерика. Выстрелы. «Погань». Плевок, растекающийся по скуле. И все это так ревет, что не успокоиться. Слишком громко, чтобы найти тот покой, которому учил меня Сирил.

– Я должен спасти Арлетт, – мягко произносит Эмерик. – Я знаю, что она где-то ждет. Сегодня мы подыщем тебе безопасное место. А потом, как только я ее найду, мы сбежим туда, где вы обе будете свободны.

Я качаю головой.

– Нет такого места, Эмерик. Я гравуар, которого ненавидит весь мир. Нет такого места, где это не так. Может, я обменяю свой склеп на что-нибудь посимпатичнее, но это все равно будет та же тюрьма.

Он долго молчит. А когда заговаривает снова, тон у него мрачный:

– Ну и что? Сдадимся? Пусть ловят тебя? – Голос крепнет: – Сейчас все, что мы можем – это найти тебе укрытие. – Он гладит меня большим пальцем по щеке, нежно и ласково. – Прошу тебя, дай мне шанс.

Я широко распахиваю глаза, шарахаюсь от него, вскидываю руку, чтобы прикрыть лицо.

Маска! Ее же нет!

– Исда... – Скрипит кровать, проминается матрас, когда Эмерик склоняется ко мне.

– Не надо! – кричу я, закрывая лицо руками, чтобы он не видел того, что обычно прячет маска.

Ладонь Эмерика опускается на мое плечо. Она теплая. Успокаивающая. Правильная.

– Может, от остальных тебе и нужно прятаться, – мягко произносит он, – но не от меня.

Он берет мои руки в свои и медленно-медленно отводит их от лица.

Я съеживаюсь, опускаю голову, чтобы влажные, пропитанные кровью волосы скрыли мои черты.

Он опускается на одно колено перед кроватью и касается моего подбородка.

Я не хочу, чтобы он видел меня без маски, но его рука так уверенно держит мою, а пальцы так ласково касаются подбородка, так бережно. Я даю ему повернуть мне голову.

Встречаюсь с ним взглядом, и весь испуг, вся паника уходят. Потому что его глаза ласковы и теплы, и темны, и бесконечны. Он не отводит взгляда от меня. Он даже не вздрагивает. Он обводит глазами каждую черту, будто упивается мной. Будто хочет смотреть и смотреть.

Он подается вперед. Лбом касается моего лба, а рука с подбородка соскальзывает на щеку.

Я дрожу, всем телом ощущая, где он касается меня. Он наклоняется ко мне и бедрами упирается мне в колени, одна рука держит мою, а мозолистая ладонь другой – на щеке.

На моих губах – его дыхание.

Я вдыхаю его. Карамель и легкий привкус мрамора от пыли на пиджаке.

Я вся жажду приникнуть к губам в каких-то сантиметрах от моих. Наконец-то поцеловать его так, как жаждала так долго. Запустить пальцы в его густые темные волосы и потеряться в его объятиях, как я уже потерялась в его песнях.

Но.

– Нам нельзя, – говорю я, упираясь рукой ему в грудь и отталкивая. Мне больно так делать, тело умоляет ухватить его за лацкан и притянуть обратно, а не отталкивать.

Он рвано выдыхает.

– Почему?

– Потому. – Слова ранят меня саму, будто я копаюсь в душе тупой ложкой. – У нас не получится. Попробуем – ты погубишь свою карьеру певца и свободу тоже. – Я глубоко вдыхаю. – Жить со мной – это прятаться впотьмах. Я не могу забрать тебя из-под света софитов. Из-за меня ты мечту не бросишь. Ты был во всем прав: слишком опасно мне жить в одном мире с тобой.

– Я не это имел в виду...

– Но это так. Таких, как ты... – Я провожу пальцем по ямочкам на его щеках, пытаясь унять сердце, готовое разорваться. – Чистых, красивых, идеальных моя темнота лишь испортит.

Я вспоминаю, как свела с ума Главу Совета, какие ужасные картины подселила в его память и как мне при этом было приятно. Вспоминаю ведущего тенора, которому сломала ногу. Вспоминаю даму в бальном зале, чью кровь пролила.

Вспоминаю, что не жалею ни о чем.

Пальцы невесомо гладят Эмерика по скулам, а он смотрит на меня, и в глазах его буря.

Он слишком хорош.

Он заслуживает большего. Лучшего.

– Исда, – резко окликает он, прижимаясь губами в центре моей ладони. – Ты видела мое прошлое. Ты знаешь, что я не идеален.

– Не в этом суть.

Он сжимает зубы.

– Именно в этом. Все мы чудовища. Каждый в этом Памятью проклятом мире. – Он берет мое лицо в ладони. – Внешний вид не определяет человечность.

Он наклоняется – так близко, что я вижу каждую крупинку янтаря в его глазах, каждую ресничку, дрожащую над щекой. Сердце готово остановиться. Я не могу вздохнуть. Не могу мыслить.

– Пусть я твоих воспоминаний и не увижу, – шепчет он, – но я слышал, как ты поешь. Чувствовал вибрато и крещендо твоей души в самых глубоких уголках моей. Ты монстр не больше, чем я. Ты – музыка. – Он гладит меня по изуродованным щекам, по кривому носу, по неровным граням лба. – Музыка, сотканная из тысячи разных инструментов в идеальной гармонии, которые поют ту песню, для которой и были созданы. Шедевр.

Он улыбается, и я сдаюсь.

Ямочки. Эти дурацкие, дурацкие ямочки.

Я вцепляюсь ему в воротник, притягиваю к себе, и его губы прижимаются к моим. На вкус – как солнце, и лето, и жженый сахар. Его руки забираются в мои волосы и прижимают меня сильнее.

Я больше не сопротивляюсь. Обнимаю его за шею и падаю вместе с ним на постель.

Мы – музыка, что соткала весь мир. Легкий дождевой стук палочек по барабану. Смех скрипичных струн – как шелест травы на ветру. Птичьи крики сдвоенных пикколо. Вся земля и небо гармонируют в единой великолепной симфонии, в едином путешествии в бескрайний мир за пределами моего крошечного круга безопасности.

Я взмываю подобно морю в крещендо движения; он ниспадает волной с обрыва, диминуэндо эмоций.

Я чувствую себя живой, как никогда прежде. Я будто полна эликсира, я ярко чувствую каждое прикосновение, каждую ласку, каждый поцелуй его трепетных губ.

Он зажег меня.

Только когда он отстраняется с тревогой в глазах, я понимаю, что плачу.

– Я не задел голову? – спрашивает он.

– Нет. – Я притягиваю его обратно, хотя в груди что-то болит от движений.

Потому что я всю жизнь ждала, что кто-нибудь будет заботиться обо мне вот так. И теперь ощущаю его заботу так же явственно, как поцелуи, что горят на подбородке. Я целую вечность тосковала по этому. Жаждала. Мечтала.

А теперь, получив, я знаю, что не могу остаться.

Что бы он ни говорил, а тьмы в моей душе он не видел. Того зверя, который полыхает во мне. Ярости, которая прячется в венах.

Этот юноша со своими ирисками, и ямочками, и колыбельными слишком хорош для всего, что таится во мне.

Я смаргиваю слезы и прижимаюсь к нему, топлю свои сомнения в приливах и отливах наших поцелуев, и на одно лишь мгновение прикидываюсь девушкой, которая живет в его мире.

Прикидываюсь, что заслуживаю человека вроде Эмерика Родена.

Едва только я сама начинаю верить в собственную ложь, как дверь где-то внизу с грохотом распахивается.

Мы с Эмериком отрываемся друг от друга и садимся прямо, тяжело дыша. Смотрим друг на друга дикими испуганными глазами, но уже через мгновение Эмерик неслышно бросается к двери.

– Жди тут, – шепчет он. – Я схожу проверю.

– Эмерик! – Я бросаюсь к нему, но он уже выскользнул на площадку. Я опускаюсь обратно на кровать и тянусь к кулону, которого нет на шее. – Осторожнее...

Кажется, я целую вечность жду, прислушиваясь к «бух-бух-бух» своего сердца. Пытаюсь уловить удар или крик снизу, но там тишина.

Я уже решаю пробраться вниз и поискать его, когда с площадки раздаются тихие шаги. Меня окутывает облегчение. Эмерик вернулся.

Но тут дверь приоткрывается, и за ней не широкие плечи и пыльный фрак Эмерика, а высокая тонкая фигура Сирила Бардена.

Глава 25

Сирил встречается со мной взглядом.

– Исда! – Он бросается через комнату и заключает меня в объятия, прижимая лицом к груди. – Слава Памяти... Я боялся, что опоздаю, что тебя найдут...

Я стою не шелохнувшись. Не обнимаю его в ответ, но и не сопротивляюсь.

– Я в порядке. Более-менее.

Он отстраняет меня на длину руки и оглядывает мое испачканное лицо и одежду. Переменяется в лице:

– Что же они с тобой натворили...

Я деревянно таращусь на него, на языке толкутся сотни слов – слов обвинения, предательства, боли. Но ни одного из них не хватит, чтобы уловить мои чувства, так что я не раскрываю рта.

Он тянется стереть что-то с моего подбородка большим пальцем, и голос опускается до надломленного шепота.

– Прости меня за мои слова. У меня не было выбора. Меня только назначили Главой Совета. – Он делает паузу, заламывая руки. – Если бы выяснилось, что я спас тебе жизнь, меня бы тоже арестовали, а тогда шансов не осталось бы.

Мне хочется поверить в его слова, поверить, что на все случившееся есть причина.

Но в том-то и беда с доверием. Правды оно не гарантирует.

Снаружи гудит рожок, и я подпрыгиваю. Сирил подталкивает меня к двери.

– Это, наверное, мой экипаж. Нужно забрать тебя отсюда, пока никто не обнаружил, что ты пропала.

– Но Эмерик... – начинаю я.

– О нем мы позаботимся позже, – отвечает он и тащит меня на площадку и вниз по лестнице. Пальцы тисками сжимают мою руку, а шаги так грохочут по ступенькам, что я морщусь.

Я лихорадочно оглядываюсь в поисках Эмерика, пока мы спускаемся.

– Ты не видел его, когда вошел? – шепчу я, вытягивая шею, чтобы заглянуть в коридор, пока мы не завернули за угол.

– Нет. Уверен, с ним все в порядке, – сдержанно отвечает Сирил.

Он так крепко стискивает мою руку, что у меня начинают неметь пальцы.

– Сирил, мне больно! – я дергаю руку.

Пальцы чуть разжимаются, но он не отпускает меня. Я ковыляю следом, ноги непослушные и неуклюжие.

– Нужно найти Эмерика, – я тяну его за руку и упираюсь в пол изо всех сил. – Я без него не уйду!

Сирил нетерпеливо вздыхает.

– С Эмериком все будет хорошо. Его никто не ищет. Чем быстрее уведем тебя отсюда, тем лучше ему. Ну, пошли. У нас мало времени.

– На что? – спрашиваю я, пока он тащит меня еще на пролет вниз. Лучше бы голова перестала кружиться, чтобы получилось мыслить яснее. – И разве не лучше выйти через заднюю дверь, пусть экипаж объедет?

Сирил не отвечает, он стремится к парадной двери и вытаскивает меня в стылую ночь.

Морозный воздух продирает по обнаженной коже, и меня начинает крупно колотить, отчего в голове снова стучит боль. Я трясу головой, чтобы лучше видеть. Перед нами ждет черный экипаж, а за ним – еще одна лошадь с какой-то повозкой...

– Исда, беги! – Крик Эмерика откуда-то справа разрывает ночь.

Я резко оборачиваюсь и успеваю заметить, как полицейский пихает ему в рот кляп. Эмерик выпучивает глаза, пытается вырваться из веревок на запястьях и лодыжках. Он извивается, а двое запихивают его в экипаж.

– Сирил! Сделай что-нибудь! – дергаю я его за руку.

Но Сирил не смотрит ни на меня, ни на Эмерика. Он глядит на повозку, что стоит за экипажем.

– Вот гравуар, – говорит он второму полицейскому, который спрыгивает с повозки и быстро идет в нашу сторону.

Я моргаю, переводя взгляд с Сирила на полицейского, голова все кружится от боли и смятения. Но когда полицейский подходит, Сирил толкает меня к нему.

– Стойте! Нет! Сирил!

Полицейский тащит меня к повозке – хотя это не слишком подходящее слово для простой клетки на колесах.

Сирил хмуро стряхивает грязь с пиджака.

– Память тебя побери, Исда, запачкала кровью лучший костюм!

Он направляется к экипажу.

– Сирил! – кричу я, когда полицейский поднимает меня и швыряет в повозку, будто я ничего не вешу. Я тяжело падаю на бок, дверь захлопывается. Вся клетка сотрясается, когда замок входит в пазы.

Сирил кладет руку на дверь экипажа и бросает взгляд на меня. Он улыбается, и такую улыбку у него я никогда еще прежде не видела.

А впрочем... Видела. Видела я проблески холодного расчета в его глазах и раньше. Когда Эмерик чуть не поймал меня той ночью, когда я опрокинула канделябр. Когда рассказывал мне свои планы по сведению Леру с ума. Когда Эмерик послал мне воздушный поцелуй.

– Не устраивай сцен.

И он садится в экипаж, куда запихали Эмерика, и закрывает за собой дверь.

Повозка трогается с места, и мороз хлещет по щекам. Я переворачиваюсь на бок и хватаюсь за решетки, крупно дрожа в своем рваном платье без рукавов, а пальцы синеют. Повозка подпрыгивает на неровной мостовой, и всякий раз я будто вновь бьюсь головой об пол театра и стискиваю зубы, чтобы не стонать.

Голова так болит, что трудно думать. Я вижу только блеск глаз Сирила, когда он смотрел на меня. И как он чуть морщил нос, будто я – просто какая-то гадость, в которую он наступил.

Все это какая-то игра? Он пытается показать Шанну, что ему как Главе Совета можно доверять?

Он хочет пожертвовать мной, чтобы не запятнать свой образ?

Хочется верить, что это и есть единственный ответ – что он выбрал амбиции, а не меня. Это не так больно, как другой вариант... Тот, что таится в глубинах разума и который я отчаянно желала бы забыть.

У Эмерика никого не было, кроме нас. Сирил мог вывести меня через черный ход, а полицию направить в противоположном направлении. Тот Сирил, которого я знала с рождения, так бы и поступил.

У него был шанс спасти и меня, и свою репутацию, но он им не воспользовался.

Мы катимся по улицам, и меня заполняет жуткий ужас, который жжется больнее холода.

Кажется, я всю жизнь ошибалась. Кажется, Сирил не тот, кого я знаю.

Может, Эмерик был прав. Во всем.

Столько вечеров я провела, подправляя для Сирила память в оперном театре, столько раз работала над Леру по его приказу...

Зачем все это было?

Он как-то назвал меня «мой счастливый флакончик эликсира». Может, я всего лишь это.

Обхватываю колени руками и прижимаю кулаки к вискам.

Я годами смотрела, как он расточал подкупающие улыбки и любезничал с политиками и дельцами. Он всегда знал, что сказать, чтобы поладить с людьми, чтобы обыграть их, и восхищалась им за это.

Оказалось, что он и со мной делал то же самое.

В глазах жжет, но я отказываюсь плакать из-за него.

Он не заслуживает моих слез.

Я позволяю себе застыть, глядя сквозь решетки повозки. В окнах мелькают лица, когда мы проезжаем мимо, и быстро исчезают, а занавески нервно задергиваются.

Жаль, я не умею использовать дар, пока люди не поют и не кричат. Полицейские прячут за злыми рожами страх, но я мало что способна им сделать, пока они не поют.

Все на свете отдала бы за катализер.

Когда мы добираемся до шаннской тюрьмы, меня уже колотит от холода. Ноги не шевелятся, и требуется собрать всю силу, чтобы разомкнуть пальцы, примерзшие к решетке. Полицейские вытаскивают меня из повозки, я попутно ударяюсь коленями об камень дороги. Сдерживаю крик.

– Заткнись! – гавкает один из полицейских и тащит меня к воротам. Я оборачиваюсь посмотреть, куда поехал экипаж Сирила, но тот уже пропал. Меня волокут мимо дюжины охранников на темную лестницу, которая, видимо, ведет к камерам.

– Ч-что с-с Эме-ме-рик-к-ком? – кое-как выговариваю сквозь стучащие зубы.

Ближайший охранник бьет меня по лицу тыльной стороной ладони, и у меня вырывается еще один крик, который я не успеваю удержать.

– Я же велел заткнуться.

Поджимаю губы и фокусируюсь на том, чтобы заставить ноги идти, чтобы полиции не пришлось меня волочь.

Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине. Не думать, куда они могли утащить Эмерика. Не гадать, что будет со мной. Не дать предательству Сирила сломать меня.

Вокруг становится темнее и холоднее по мере спуска. Когда ступени наконец переходят в ровный пол, перед нами раскидывается длинный черный коридор, с обоих сторон обрамленный рядами дверей с железными решетками. Единственный звук, что нарушает густую тишину, пока полицейский тащит меня вперед, – мрачное рваное дыхание заключенных, мимо клеток которых мы идем. Из темноты на нас глядят желтые глаза. Грязные руки держатся за решетку.

Я вздрагиваю от их взглядов и стараюсь держать голову высоко, а спину прямо.

Один из нашей компании останавливается и распахивает дверь, и полицейские толкают меня через порог. Я спотыкаюсь об выступающий камень и падаю на пол, а дверь за мной закрывается обратно. Скрежещет ключ в замке.

Я бросаю на конвоиров едкий взгляд, но они уже ушли.

Придерживая раскалывающуюся голову, я поднимаюсь, стараясь не обращать внимания на вспышки света, которые сверкают перед глазами при каждом движении, и обшариваю камеру на предмет способа побега. Поиски много времени не занимают. Камера маленькая, выдолблена в сплошном камне. Я обнаруживаю только, что в одном углу камень немного выкрошился, но выемка такая, что туда и кулак не поместится.

Я опускаюсь на пол, опираюсь спиной на стену, обнимаю колени, чтобы прогнать стужу из костей. От платья все так же несет кровью и рвотой, косточки корсета впиваются в ребра, будто кто-то приставил к боку нож.

Но я не плачу. Не шепчу молитвы, не пою, не умоляю.

Они считают, что удержат меня здесь. Что железо и камень меня напугают. Что тьма сломает меня.

Они забыли, что я выросла во тьме, что я всю жизнь провела в заточении.

Мне можно угрожать ножом, ядом или смертью, но меня не запугать.

Больше нет.

Я закрываю глаза и жду.

Глава 26

Несколько часов спустя в мое сознание врывается скрип петель. Адреналин разливается по телу, и от этого в голове ощущение, будто она расколота топором. Я резко выпрямляюсь и отхожу в дальний от двери угол.

Двое охранников втаскивают ко мне кого-то высокого и сопротивляющегося.

Сердце замирает.

– Эмерик?

Он поднимает голову.

– Исда! – Он бросается ко мне, но охранники оттаскивают его назад за кандалы.

Я кидаюсь к нему, но еще двое резко дергают меня в сторону и заламывают руки за спину с такой силой, что в плече хрустит. Я шиплю.

– Ах, счастливое воссоединение. – Сирил входит в камеру, фонарик в руке жутковато подсвечивает лицо. Мне вдруг становится трудно дышать.

– Что тебе нужно? – Мой голос резко звенит в тесной камере.

– В качестве Главы Королевского Совета Шанна я пришел, чтобы обсудить твой приговор.

– Как будто в наших приговорах есть что обсуждать! – бросаю я, жалея, что больше сказать мне нечего, что мне нечем задеть его так же, как он задел меня.

– Что ж, милая Исда, твою судьбу в самом деле не изменить. Мы же не можем оставить гравуара в живых. Твоя казнь состоится завтра утром. – Он делает паузу, сверкая глазами. – Однако, кажется, твои козни все-таки принесли плоды, которые могут помочь дорогому Эмерику.

– О чем вы? – У Эмерика играют желваки, будто он с трудом удерживается от крика.

– Так уж вышло, что новый ведущий тенор «Le Berger» этого года наделал немало шуму среди жителей Шанна. Об этом молодом таланте уже пошли слухи по городу и окрестностям. – Сирил надменно усмехается Эмерику. – Оказалось, что люди готовы платить изрядные деньги, чтобы послушать тебя, мальчик.

Эмерик раздувает ноздри.

– Все это сулит существенный доход, и такую возможность упускать нельзя. Если работу на должности Главы Совета Шанна я начну с такого пополнения казны, это объединит город под моим правлением. Фантастический способ укрепить доверие и расположение ко мне.

– Я не буду выступать, если ее убьют, – отрезает Эмерик. – Хоть голову мне рубите.

Сирил смеется:

– Просто очаровательно: ты полагаешь, что у тебя есть выбор.

– Вы не заставите меня петь.

– Ах, юноша, когда мы закончим, убеждать тебя уже будет ни к чему.

– О чем это ты? – спрашиваю я.

– Королевский Совет постановил, что в случае месье Родена штраф станет достаточным наказанием. Но не в деньгах. Мы взыщем сто тысяч флаконов эликсира памяти. – Он позволяет этой мысли дойти до нас, улыбаясь мерзкой улыбочкой с блестящими зубами.

Я ненадолго теряю дар речи.

– Сто тысяч? Это же ничем не лучше казни! У него и не останется ничего, если вы заберете столько.

– Верно. Его избавят от всех воспоминаний, кроме тех, которые мы решим оставить.

– Вы решите оставить? – Даже в теплом свете фонаря Сирила видно, как болезненно побледнел Эмерик.

– В отличие от фандуаров, которые могут лишь черпать из общего источника эликсира, гравуары способны забирать эликсир, привязанный к определенным воспоминаниям. С помощью Исды мы заберем все твои воспоминания, кроме тех, которые нужны, чтобы выступать. – Сирил переводит на меня острый взгляд. – Оставишь умение петь, необходимое обучение, память о репетициях, все такое, но лишь самый минимум. Не оставляй даже целых воспоминаний об учебе, пусть останутся лишь знания и навыки, которые он получил. Все прочее пусть уйдет. Когда закончишь, я попрошу фандуара проверить, сколько эликсира осталось. Если в его разуме будет больше двадцати флаконов, мы поймем.

Я плюю ему под ноги.

Сверкнув глазами, он прижимает меня за горло к стене, вжимая локоть в трахею, а вторую руку с фонарем подносит так близко к щеке, что становится горячо. Я корчусь в руках охраны, а дыхание Сирила влажными пальцами обшаривает мое лицо.

– Это милосердие, Исда, – рычит он. – Было бы неплохо сказать спасибо за такое великодушие.

У меня трясутся руки.

– Так нельзя!

– Я Глава Королевского Совета Шанна. Мне все можно.

Он отходит, и у меня подламываются колени, но охранники под обе руки удерживают меня от падения. Насвистывая, Сирил вешает фонарь на крючок у двери, и несколько парней вносят большие ящики, полные пустых стеклянных флаконов.

Стекло звенит все громче, пока не заполняет весь слух. Весь разум. Бутылочки сверкают в свете желтого пламени, их силуэты плывут, мой взгляд стекленеет. Я сжимаю кулаки, и ногти глубоко врезаются в ладони.

Сирил говорил всерьез. Он намерен заставить меня уничтожить единственного друга, который у меня был за всю жизнь.

Я всматриваюсь в человека перед собой, ищу в серо-голубых глазах, морщинках, самодовольной улыбке того Сирила, которого знала. Того, о котором говорила как об отце. Того, кто защищал меня, кормил и одевал, любил.

Но того Сирила больше нет.

И не было никогда.

Та семья, которая у меня была благодаря ему, та жизнь, которую он построил для меня... Это было ненастоящее.

Я заставляю себя дышать.

Все это было ненастоящее.

– Даже гравуару не забрать эликсир, если я не пою. Вы не заставите меня, – говорит Эмерик.

– Разве? – Сирил усмехается и кивает охраннику, который держит меня за левую руку, и тот прижимает ее к стене.

– Что... – начинаю я, но Сирил быстро подходит, достает из-за пояса молоточек и со свистом замахивается. Молоток бьет по руке с выворачивающим душу хрустом костей. Меня пронзает боль. Остается лишь агония и искры перед глазами. Крик срывает голос. Кровь брызжет на пол.

Охранник выпускает запястье, и я падаю на пол. Второй, который еще держит меня за правую руку, дергает меня наверх и заворачивает мне за спину обе руки.

Я дергаюсь, боль пулями пронзает меня, но он держит надежно. Не шелохнуться.

Эмерик ревет, бросается ко мне, но другие охранники оттаскивают и его.

Мир кренится, вращается и пляшет в искрах. Слезы льются по щекам.

Левая рука...

Та, что правит нижними нотами моей музыки.

Та, что ведет басовую линию.

Та, что строит фундамент моих мелодий.

Как Сирил мог отнять ее у меня?

Я резко отворачиваюсь, слезы чертят дорожки по щекам. Он разглядывает меня, удовлетворенная улыбка прячется в уголках губ, будто все это кажется ему ужасно потешным.

Зверь в груди просыпается и скалит клыки.

Я вырываюсь из рук охраны и бросаюсь к Сирилу, сбиваю его на каменный пол и мечу ногтями оставшейся руки ему в глаза. Успеваю прочертить красные полосы на щеках, прежде чем охрана оттаскивает меня прочь.

Сирил встает на ноги, поправляет жилет и галстук и улыбается мне своей холодной улыбкой.

– Намерена поразвлечься, chérie?

Я издаю нечеловеческий звук, что-то среднее между рыком и шипением. Охрана стискивает мне руки, и от раненой все тело простреливает боль, такая, что в глазах жжется.

Я закусываю изнутри щеку, чтобы не закричать. Я вижу лишь изломанные, искрошенные останки там, где раньше были длинные хрупкие пальцы, созданные, чтобы брать октавы.

Ярость вскипает горячее слез.

Флаконы звенят в голове все выше и все громче, пока слуги заносят в камеру все больше ящиков. Эмерик с непонятным выражением лица смотрит на них.

– Казнь гравуара назначена на завтра, – тихо, но с железом в голосе говорит Сирил, обращаясь к Эмерику. – Она может провести своей последний день целой или по частям. Решать тебе.

Лоб Эмерика блестит от пота. Он смотрит на меня, на шее вздуваются вены – он сопротивляется охранникам, которые держат его. Я понимаю, что он видит: кровь, рвоту, дрожащие ноги, рваное дыхание, слезы, капающие на пол. Он зажмуривается.

– Я спою, – бросает он сквозь стиснутые зубы. – Мерзкий су...

У Сирила раздуваются ноздри.

– Можем и всю руку отрезать...

У Эмерика дергается челюсть, но он закрывает рот.

– Я не стану, – выговариваю я, давясь вонью рвоты и крови. – Плевать, что будет со мной. Плевать, если вы отрежете все пальцы на руках, на ногах, выколете оба глаза, вырежете язык...

– Замечательные идеи. – Сирил опускает руку на пояс и поглаживает рукоятку инструмента. – Можно ведь и к Эмерику их применить. Чтобы петь, пальцы ему ни к чему. Достаточная мотивация, чтобы сотрудничать?

Я сглатываю, отчаянно пытаясь спрятать панику, которая охватила меня при его словах.

Он усмехается:

– Я так и думал.

Ящики с флаконами громоздятся почти до потолка, ряды уходят в коридор, на гладких боках бутылочек пляшут отсветы пламени. Сколько же эликсира понадобится, чтобы их наполнить... Я содрогаюсь.

Если я послушаюсь, они отпустят Эмерика. Это будет уже не Эмерик – я видела достаточно беспамятных, чтобы понимать, что человек без воспоминаний уже и не человек вовсе, – но он выживет. Если получится сбежать, появится возможность вернуть ему эликсир и восстановить утраченное. Если успею за двадцать шесть часов, до того, как потеря памяти станет необратимой.

Если я успею выбраться из тюрьмы вовремя, смогу спасти нас обоих.

– Ладно. – Я шепчу так тихо, что сама едва слышу, но Сирил скалится так широко, будто зубы пожирают его собственное лицо.

– Хорошая девочка.

– Что вы сделали с Арлетт? – вырывается у Эмерика. – Где она?

– Арлетт? – морщит лоб Сирил. – Во имя Памяти, кто это?

– Как будто вы не знаете! – Голос Эмерика взлетает и надламывается, будто сам Эмерик крошится изнутри. – Она – тот гравуар, которого вы поймали на площади в Марво почти три года назад.

Сирил смотрит на него какое-то время, потом поджимает губы.

– Та, которая пыталась высосать эликсир из целой деревни?

Эмерик стискивает зубы.

– Она мертва. – Сирил пожимает плечами. – Сам ее прикончил. – Но у него дергаются губы.

– Лжец! – С губ Эмерика летит слюна. – Что вы с ней сделали?

Сирил лишь манит пальцем одного из парней с ящиками, чтобы ящик поднесли поближе; складки вокруг рта выдают нетерпение.

Эмерик вырывается из рук охраны. Я содрогаюсь от каждого его крика и рыка. Боль течет от кисти по всей руке раскаленными волнами, но я не могу оторвать взгляд от лица Эмерика – он сломлен, он яростен, он не верит и боится. Лицо обратилось безумной маской.

Сирил бьет Эмерика по лицу, и я принимаюсь вырываться из рук моих стражей.

– Хватит нюни разводить, мальчишка. Нет ничего удивительного в том, что с ней случилось. Она была опасна.

Эмерик сдается, оседает, теперь стоя его удерживают лишь руки в перчатках, держащие его под мышки. Голова опускается, а плечи содрогаются от рыданий.

Сирил оборачивается ко мне. Достает с пояса нож и подходит.

– Если собираешься нанести Символ Извлечения, не трудись, – говорю я и поднимаю подол платья, чтобы показать шрам на бедре.

Сирил добела поджимает губы.

– Выходит, ты уже знаешь, что делать. А я-то боялся, что ты такая дура, что не разберешься. Какая удача. – Он убирает нож обратно в ножны. Он весь колючий, резкий, неспокойный. – Приступай.

Я с ненавистью смотрю на Сирила, каждой клеточкой своего дурацкого слабого тела желая обратиться в того призрака, которого я поселила в столь многих головах, чтобы наброситься на него стремительной тенью и оторвать голову одним проблеском зубов.

– Исда! – гавкает Сирил, поднимая молоток и указывая им на Эмерика. – Не заставляй меня просить дважды. Я не хочу его калечить, учитывая, сколько он стоит, но я сделаю это, коли заставишь.

Эмерик поднимает голову и встречается со мной взглядом. Слезы блестят на щеках, но он тверд. Он кивает.

– Все в порядке, Ис.

Гнев и боль борются во мне, и я едва держусь на ногах.

– Прости, – шепчу я.

– Не за что. Если не станет ни тебя, ни Арлетт, мне все равно ничего не будет нужно.

Мы смотрим друг на друга еще одно долгое мгновение. С каждой утекающей секундой в душе тянутся и рвутся струны, одна за одной.

Воспоминания, которые пробудили меня к жизни, музыка, которая подарила мне надежду, радуга чувств и света... Я должна отнять у него все это.

Из всех людей в мире Эмерик заслуживает этого меньше всех.

Я смаргиваю слезы.

Он поет, и на этот раз голос у него глухой и хриплый. Он ломается на нотах, цепляется за жизнь в них из последних сил.

Воспоминания неспешно окутывают меня, уносят в прекрасные, целительные линии цвета и радости. Слезы ярости прожигают кожу, когда я ныряю в волну памяти, доплываю против течения к сиянию на дне и вытягиваю эликсир через уши. Он мерцает, золотой и блестящий, невинный и прекрасный, и лентами уходит во флаконы.

Я просматриваю каждое воспоминания, и по щекам струятся слезы.

Яростная улыбка его матери. Смех Арлетт. Небольшой приземистый домик, приютившийся у леса.

Аромат шоколада в конфетной лавке его дяди. Бурлящий карамельный сироп над пылающим очагом.

Небо, усыпанное звездами. Улицы, политые дождем.

Моя рука в его руке, мое имя на его губах. Переплетенные тела. Губы, прижатые к губам.

Воспоминания исчезают одно за другим, и плеск эликсира Эмерика отражается от стен камеры. Ревет все громче и громче – океан золотых воспоминаний, что явился, чтобы подхватить меня и унести приливом.

Эмерик опускается на колени, стискивая голову скованными руками. Пальцы дрожат. Пот течет по рукам, но если ему и больно, он не издает ни звука.

Его родители, сестра, вся жизнь вытекает из него ровным янтарным потоком, вьется в воздухе и ныряет во флаконы.

Я пытаюсь оставить ему проблески воспоминаний о семье, о доме, обо мне, но предупреждение Сирила о том, что он велит фандуару проверить, не осталось ли больше двадцати флаконов, звучит на фоне голоса Эмерика.

Двадцать флаконов едва хватит, чтобы сохранить тягу к музыке, само умение петь и базовые навыки. И ничего больше.

Сирил смотрит на эликсир блестящими голодными глазами.

Меня сотрясает злость и ненависть, каких я еще не испытывала. Она струится сквозь меня, острая, резкая, как боль в руке, хоть я и ослабела, потратив столько сил.

Забрав все, что делало Эмерика Эмериком, я падаю на пол, дрожа. Слуги, которые открывали и закрывали флаконы, пока я делала свое дело, укладывают по гнездам последние бутылочки. Ящики полны, они сияют, как солнышки, яркие, как ириски, которые делал Эмерик.

Ириски, которых ему уже никогда не сделать, если я не успею восполнить запас его эликсира за двадцать шесть часов.

– Славно. – Сирил подходит к Эмерику и отмыкает кандалы. – Пойдем. Через полтора часа вечернее представление.

Охранники поднимают Эмерика на ноги, и тот не сопротивляется. Лицо осунулось, волосы влажные от пота. Он смотрит на флаконы с эликсиром по всей камере, наклоняет голову.

Сирил указывает на дверь и забирает фонарь.

– Идем?

Эмерик неловко ступает мимо ящиков.

– Эмерик, – слабо окликаю я.

Он останавливается и оглядывается пустыми глазами. Замечает меня, задерживает взгляд. Конечно, он меня узнал. Воспоминания об уроках пения ушли, но я оставила само умение, которому он научился. Конечно, и мой след где-то остался.

Но он отворачивается и молча выходит.

Слуги и охранники поднимают ящики и выходят следом.

И вот они все ушли, а я одна. Ослабевшая, истекающая кровью, грязная – но еще на ногах.

Всю жизнь я пряталась под землей – чудовище, с ужасом ждущее того дня, когда кто-нибудь увидит мое лицо и поймет, кто я. Я нашла спасение в музыке, в темноте, в одиночестве. Людям, которые убили бы меня при рождении, не удалось сломать меня.

Но теперь у меня забрали единственное, что имело ценность на всем белом свете.

Я встаю на ноги.

Кровь капает с руки.

Я обращаюсь в лед.

Запрокидываю голову и кричу.

Глава 27

Крик заполняет меня целиком, будто душа раскололась и вопль исходит из ее глубин. Он отскакивает от стен камеры, бьется о камень, клыками впивается в железные решетки двери. Отражается и летит по коридору, щелкает зубами на чадящие светильники на лестнице, взгрызается в потолок.

Я представляю, как мой крик вырывает здание с фундаментом из земли. Крошит камень. Переворачивает всю тюрьму, перемалывая всех в ней.

– Заткнись! – кричит охранник откуда-то издалека.

Я не останавливаюсь.

Пока сердце не перестанет биться, я не остановлюсь. Я не склонюсь перед ними. Я не сдамся.

– Заткнись, я сказал! – Голос ближе, а топот сапог по камню ритмом врезается в мой крик.

Завтра я могу умереть. Но сегодня мир меня услышит, наконец-то услышит и узнает, что натворил.

– Гравуар! – сердито гаркает охранник. Скоро он окажется у моей двери. – Тихо!

Зверь внутри урчит, слыша его крики, принюхивается к запаху. Я возвращаюсь к моменту на балу, когда я смогла силой пробиться в их память через крики и напустить в них призраков и прочих ночных тварей.

Может быть, петь можно по-разному.

Я наклоняюсь и подбираю выпавший камень, который заметила раньше, здоровой рукой. Оборачиваюсь к двери, прячу камень за юбкой и жду.

Появляется лицо охранника. Я бросаю на него яростный взгляд и вою еще громче, жалея, что одним только криком не разодрать ему морду в клочья. В сказках про Троицу они как раз такое умеют. И еще хуже.

Может быть, и я вскоре научусь такому, и целый мир узнает, во что превратил меня.

Он обеими руками хватается за решетку, чтобы плюнуть в меня, и я бросаюсь к нему и камнем ударяю ему по пальцам. Хрустит кость. Воет охранник.

Зверь во мне бросается на прекрасный звук боли, ныряет прямо в реку эликсира в его разуме и тянет жидкость из ушей.

Стены камеры заливает янтарь, когда эликсир устремляется ко мне. Я жадно встречаю его и направляю прямо в рот. Медовый вкус разливается по языку и стекает в горло.

Он пытается замолчать, но я сосу эликсир все быстрее, вырывая из него звуки помимо воли. Кажется, мне нужно было только запустить поток, и теперь все под моим контролем. Я управляю криками его агонии куда лучше, чем когда-либо управляла чужим пением.

Я упиваюсь этим криком, смакую его, наслаждаюсь каждым глотком.

Это серенада. Соната. Песня.

Она наполняет меня золотом. Эликсир сочится в вены, и зрение обостряется. Усталость отступает. Желудок больше не сводит. Боль в пальцах и в голове притупляется.

Сухожилия и мышцы, биение сердца, дыхание жизни в груди объединяются, будто я обратилась в живую Богиню Памяти.

Я смеюсь.

Во мне кружатся в ворельском вальсе экстаз и ненависть, и я наслаждаюсь тем, как изысканно они друг друга дополняют.

Я воображаю, что я на высоте, что я залита золотом эликсира миллионов душ. Я ужасна, как Роз, как вся Троица.

Эликсир брызжет на щеки, а я глотаю еще и еще.

Глаза охранника все стекленеют и стекленеют.

Он бледнеет. Рот раскрывается. Кожа обвисает.

Я все пью.

Еще. Еще. Еще.

Он давится своим прекрасным криком, складывается, пересчитывает черепом прутья решетки и с тошнотворным хрустом ударяется об пол.

Я глотаю последние капли золота и вытираю рот рукой.

Дотягиваюсь через решетку до кольца с ключами у него на поясе.

Сверху эхом доносятся крики. Где-то на лестнице грохочут шаги.

Но я напеваю, выбирая нужный ключ и открывая замок камеры. Я вся пылаю, и этот огонь пожирает меня своими дикими злыми языками.

Всю жизнь мир говорил мне, что я кошмар. Так пусть приходят. Я испепелю их, и ничего не останется, только пепел и дым.

Я перешагиваю через труп и иду по коридору.

Если они хотят, чтобы я была кошмаром, кошмаром я и стану.

Глава 28

Эликсир охранника сделал меня быстрее, сильнее и проворнее, так что я добегаю до конца коридора, выдираю из окна железные решетки и прикидываю его размеры задолго до того, как до меня добегают. Бросаюсь в ночь, а пропитанное кровью кружево летит за мной на лютом ледяном ветру.

По тюремному двору за мной несутся тени, но я быстрее. Добираюсь до внешней стены, взбираюсь в мгновение ока и спрыгиваю на ту сторону, в жухлую траву, даже не сбившись с шага.

На горизонте мерцают огни Шанна, и я направляюсь к ним, перепрыгивая через гибнущие в морозных объятиях зимы кусты. Я понимаю, что обнаженным рукам и лицу полагается мерзнуть, но эликсир выжигает всю боль и усталость, а ветер кажется нежным весенним бризом. Я бегу, раскинув руки, пальцы парят в потоках воздуха, и на миг кажется, что я лечу.

Перебираю ногами все быстрее и представляю, как взмываю к небесам. В это мгновение я уношусь далеко от мира, который хотел бы растоптать мою музыку, изрезать тело и остановить сердце.

Но даже этот полет меркнет по сравнению с тем, как я парила на волнах памяти Эмерика. С тем приливом эмоций, который вознес меня прямо к небесам. С трепетом его голоса, охватившим меня.

Его пустой остекленевший взгляд подпитывает мое пламя, и я взбираюсь на последний холм, скрежеща зубами, и наконец трава уступает место захудалым домам на окраине.

У Эмерика осталось меньше двадцати шести часов, прежде чем он навсегда потеряет память. Нельзя ошибаться.

Эликсир мертвеца в организме заставляет сердце дико колотиться, но я понимаю, что мне нужно еще больше, если я собираюсь одолеть Сирила. Если собираюсь бороться с целым городом, каждый житель которого схватит меня или убьет, как только заметит. Если я явлюсь в оперный театр во время представления в таком виде, то точно не выберусь оттуда живой, не говоря уже о том, чтобы захватить с собой беспамятного Эмерика. Сирил будет коршуном следить за ведущим тенором, чтобы убедиться, что я все правильно сделала. Входы и выходы во время представлений всегда охраняются: мера безопасности для всех членов Совета, которые пожелают прийти. И еще я не представляю, где они собираются держать Эмерика вне выступлений, так что искать его в другое время будет напрасной тратой драгоценного времени, а его и так мало.

А значит, у меня есть только сегодняшняя ночь на то, чтобы спасти его.

Если я собираюсь вернуться в театр, нужно сделать это как-нибудь так, чтобы наверняка. Если меня снова запрут, когда на спасение Эмерика останутся считаные минуты, это будет катастрофа – для нас обоих.

Я вспоминаю, как Арлетта юной богиней стояла в центре площади Марво, нити эликсира клубились вокруг, купая ее в сиянии и в мощи. Вся деревня – на коленях, и это несмотря на то что никто из них не пел.

Она наверняка нашла катализер. Я роюсь в памяти, ища любые намеки на что-то, что могло иметься у Эмерика, а может, у самой Арлетт в руках, какой-нибудь оттопыривающийся карман, какое-нибудь украшеньице, но ничего не вспоминаю.

Вновь возвращаюсь к залитой золотом краденых воспоминаний площади. Арлетт была так сильна – истинная мощь с косичками.

Под ногами земля сменяется на гравий, а потом и на мостовую, когда я дохожу до города. Где-то далеко позади раздаются крики разъяренных охранников и грохот лошадиных копыт. Где-то там Сирил, наверное, мчится верхом, серебристо-голубые глаза сияют слишком уж хорошо мне знакомым чувством – решимостью.

Сирил не позволил бы Арлетт умереть после того, как она показала, на что способна. Он слишком уж любит силу, чтобы развеивать ее, не попытавшись даже приручить так, как всю жизнь делал со мной.

То, что он сказал Эмерику – что Арлетт мертва – это ложь. Я поняла это, едва увидев, как дрогнули губы.

Арлетт жива. Точно жива.

И либо у нее есть катализер, либо она знает, где его взять. Если я смогу усилить свою мощь, как сделала она в Марво, будет уже не важно, сколько охраны набрал Сирил в театре. Меня будет не остановить.

Это единственный способ убедиться, что Эмерик выберется и сохранит память.

Нужно найти ее, и побыстрее.

Я направляюсь к ближайшему люку, поднимаю крышку и прыгаю в черноту внизу.

Кашляя от едкой вони гниющих нечистот, я пробираюсь по грязи со всей возможной скоростью.

Проходят часы, и запасы эликсира во мне иссякают. Рука вновь начинает пульсировать, в голове плывет при всяком резком движении. Возвращается боль в конечностях, а усталость наливает тело свинцом. Грязная вода, журчащая вокруг икр, пробирает холодом до самых костей.

Я стремлюсь дальше, следуя поворотам тоннелей, углубляюсь в Шанн и возвращаюсь, когда решаю, что зашла слишком далеко. Время от времени останавливаюсь послушать. Не представляю, услышу ли стук копыт по мостовой высоко надо мной, донесутся ли сюда крики полицейских, но все равно прислушиваюсь.

По крайней мере, одно уже ясно: в канализацию за мной никто не полез.

Зубы стучат, колени с силой бьются друг об друга, но уровень воды понижается. И вот я уже хлюпаю по влажной земле.

Воздух в этом тоннеле какой-то знакомый. Тихий, ждущий, уютный. Клянусь, я почти слышу музыку.

Веду пальцами по стене. И через несколько минут они проходятся по тому, что ни с чем не спутать, – по своду черепа.

Облегчение окутывает меня, почти такое же мощное и теплое, как эликсир мертвого охранника. Я ускоряю шаг, ведя рукой по бедренным костям и ребрам, позвоночникам и коленным чашечкам, пока наконец не замираю. Вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю еще.

Запах дома.

Я нашла свой склеп.

Я бросаюсь вперед, к двери, распахиваю ее и врываюсь внутрь. Неуклюжими замерзшими руками нащупываю зажигалку. Получается не сразу, но наконец онемевшие пальцы высекают искру, и неровный огонек освещает комнату.

Моя кровать. Мои вещи. Моя музыка.

Мой орган.

Задержавшись лишь чтобы зажечь несколько свечей и чуть-чуть осветить комнату, я срываю с себя остатки платья, скидываю вонючие туфли и чулки и прыгаю в ванну в углу. Рваными резкими движениями оттираюсь здоровой рукой с головы до пят. Я, конечно, пожалею, что волосы у меня мокрые, когда выйду обратно на мороз, но все равно поливаю себя чистой водой и вымываю кровь, рвоту и грязь из кудрей.

Ощутив себя значительно чище, вытираюсь и, дрожа, бегу к шкафу. Натягиваю белье, через голову надеваю плотное, теплое черное платье, даже не потрудившись сперва надеть корсет, и мучаюсь с пуговицами – на левой руке может помочь только большой палец.

Сирил не замедлит появиться здесь и проверить. Нужно торопиться.

Одевшись, я завязываю волосы в высокий узел и накидываю плащ. Закусив язык, чтобы не кричать, забинтовываю чистой тканью распухшие лиловые сломанные пальцы. Зубами натягиваю перчатку на здоровую руку. Забираю из коллекции безделушек одни из часов, пытаясь подавить волну ужаса, которая захлестывает меня, когда я вижу, сколько времени уже утекло.

Уже почти три часа ночи. А значит, с тех пор, как я забрала эликсир Эмерика, прошло около девяти часов.

Осталось семнадцать часов, и его память пропадет. А до начала представления и того меньше – к этому времени мне уже нужно быть на месте и в полной готовности.

Взгляд падает на ноты «Le Berger» на органе, и сердце пропускает удар. Я медленно подхожу, провожу пальцами по подписи Форбена и изящному курсиву заголовка.

Поднимаю ноты и прикасаюсь к обложке губами.

А затем сжимаю в кулаке, не обращая внимания на то, что в груди что-то крошится вместе с бумагой. Тетрадка выскальзывает из пальцев и едва слышно падает на пол.

Заставив себя сделать вдох, подхожу к ближней полке и забираю кулон с того места, где и оставила его. Он блестит, и я ловлю взгляд балерины внутри.

Всю жизнь я представляла себе, каково это – быть ею, красавицей, рожденной для сцены. Для величия.

А теперь вижу только девушку, запертую в миленькой маленькой тюрьме.

Спрятав кулон под платье, я надеваю простую черную маску, подхожу к кровати и роюсь под подушкой, пока пальцы не натыкаются на холодную латунь – ключ от кабинета Сирила.

Забираю его и представляю, как вручаю его Эмерику. Но всякий раз, когда я думала в самом деле отдать его, что-то во мне сопротивлялось. «А если Сирил любит меня? – гадала я. – Я и так предавала его столько раз».

Теперь-то я знаю, что Эмерик во всем был прав. Сирил никогда меня не любил. Он держал меня при себе ради того, что я могла сделать для него. Ради богатства, которое я принесла ему. Да, он читал мне сказки, и купил орган, и угощал выпечкой, но я уже начала понимать, что все это были лишь части его плана, как удержать меня здесь, заставить довериться, выполнять любые его поручения, слепо верить в любую ложь.

И у него прекрасно получилось. Он сочинил отношения, которыми я жила. Я сделала бы для него что угодно. Я бы на край мира отправилась, лишь бы он был счастлив.

Так что я убираю ключ в карман.

Я не знаю, где Арлетт, но уверена: Сирил-то знает. А если знает он, то есть все шансы найти подсказку в его кабинете.

Глава 29

Оперный театр такой же темный и величественный, но почему-то он больше не кажется мне красивым. Ангелы и крылатые твари бессмысленно пялятся на меня со стен, пока я крадусь мимо. Раньше это место было моими владениями, моим домом.

Теперь я бы его сожгла.

Я пробираюсь по коридорам. Воздух так тих и неподвижен, как бывает лишь перед рассветом, он будто созерцает горизонт. Ждет, когда нежные клочья серой предрассветной дымки поползут из-за края мира и вытянут за собой солнце. К счастью, ни полиция, ни тюремная охрана, которая ищет меня, кажется, не подумали, что я буду достаточно тупа, чтобы вернуться сюда.

Я скольжу по коридору, пока не добираюсь до лестницы и не поднимаюсь на четвертый этаж.

Ключ от кабинета тихо входит в скважину. Внутри что-то приятно щелкает, когда я поворачиваю его, и дверь открывается. Заперев ее за собой, я подхожу к столу Сирила и зажигаю лампу.

Времени у меня совсем мало. Скоро встанет солнце, город наполнится людьми – людьми, которые увидят мою черную маску. Они, конечно, могут решить, что я всего лишь фандуар, но слухи о моей поимке, аресте и побеге наверняка уже облетели город. Шаннцы будут высматривать беглого гравуара с раненой рукой. Я далеко не уйду, когда проснется город.

Не медля обшариваю потайную полку, пока она не проворачивается. Подбираю в тайнике стопку записных книжек и пролистываю их в поисках каких-нибудь упоминаний Арлетт. Размашистым почерком Сирил заполнял страницы заметками обо мне. Судя по датам, записям больше десяти лет. Он описывает мои успехи, то, чему научил меня, размышляет о моем потенциале.

Я цепляюсь взглядом за одну запись в конце самого свежего дневника – ее, черным по белому, я никогда не смогу забыть:

Порой я сомневаюсь, что выбрал верно. За последнюю пару лет я нашел множество детей-гравуаров и не могу перестать думать о том, насколько могущественнее могли оказаться иные из них. Выбери я их, что бы я обнаружил? Что они способны были бы мне предложить?

Исда – во многих смыслах хороший выбор. Она абсолютно доверяет мне и никогда не задает вопросов, что бы я ни велел ей. Она прекрасно управляет своими чувствами и очень трудолюбива. Но есть ли в ней сила, подобная силе Троицы? Сила, чтобы править целой страной, целым миром? Я не сомневаюсь, что по мере роста ее сил смогу удержать ее под контролем. Лишь молюсь, что вложил время и деньги в правильного гравуара, который способен совершить то, что мне нужно.

Может, она еще слишком юна, чтобы судить наверняка, но она кажется слишком мягкой. Слишком поглощенной музыкой и красотами оперы. Кажется, она недостаточно страстна для правления.

Вот я и думаю, того ли гравуара я выбрал?

Я вырываю страницу из дневника, поворачиваюсь к лампе и позволяю багрово-черному мечущемуся пламени пожрать все слова, оставив лишь кучку мусора. Долго смотрю на пепел, пытаясь стереть слова из разума. Но нет, Сирил будто лично шепчет их мне тихим мягким голосом – так, как шептал, укладывая меня спать.

Он, наверное, потешался, глядя, как я обожаю его. Как я пищала, когда он приносил сладости, как в детстве рисовала картинки нас на пикнике. Как уговаривала почитать мне сказку и просила поцеловать, где болит, когда обдирала коленки.

Все это время он манипулировал мной с такой точностью, которой мне никогда не достичь в чужой памяти.

Я тянусь к кулону и сжимаю его, пока не шиплю от боли. Прижимаю кулак к губам, отгоняя слезы, которые вновь пеленой затягивают зрение.

Больше я ему не отдам ни частички.

Глубоко дышу носом, и в венах разгорается голодная, яростная, восхитительная сила, которая выжигает всю скорбь и боль, оставляя лишь ненависть.

Я выпускаю кулон. Он со стуком падает на грудь.

– Недостаточно сильна, а, Сирил? – Я бросаюсь к полкам, выхватывая с полок книгу за книгой. – Недостаточно страстна? – Смахиваю со стола флаконы и слушаю сладкую песню бьющегося об пол стекла. – Подожди, я призову новое забвение! Подожди, ты еще встретишь меня – всесильную, злую и прекрасную! Подожди, пока я выжгу тебя дотла!

Я опрокидываю глобус – королевский подарок – и смеюсь, когда он разбивается об стену.

Я знаю, что на это времени нет, но в ушах стучит кровь, а зверь воет от ярости в груди. Раскидываю аккуратно сложенные стопками папки Сирила и в клочья рву бумагу зубами.

Разрушение – своего рода музыка. Ее играют ударные и перкуссия страсти и боли.

С рыком бросаюсь и смахиваю с полки статуэтку. Она трещит, как выстрел, и этот внезапный звук бьет меня по голове. Рассматриваю осколки миниатюрной Троицы. Лицо Роз взирает на меня двумя кусками.

Я наклоняюсь подобрать осколки.

Вспоминаю, что сказал Эмерик, когда увидел ту картину Троицы в коридоре. «Я никогда раньше не видел их портретов. Большинство о них даже говорить не желает».

Знаки были повсюду. Одержимость Сирила Троицей и их силами, то, как он боготворил их, когда прочие боялись даже имена их шепнуть, – все это было очевидно.

Я рассматриваю Роз. Каждый художник, который когда-либо пытался ее изобразить, будто наделял ее все той же печалью, той же яростью пред лицом смерти.

Я примерно представляю, что она тогда чувствовала.

Но Роз позволила эмоциям одолеть себя и пала. Я не могу позволить себе поддаться гневу. Слишком многое на кону.

Я аккуратно складываю осколки мрамора на стол Сирила.

Взгляд падает на книгу сказок, которую Сирил одолжил мне пару месяцев назад, застав в кабинете, – книгу, из которой читал мне в детстве. «Шарлотта и зеркало забытых вещей» лежит полуоткрытая на стопке разорванных документов с Советов.

В сердце вонзается осколок.

Книга, которая столь долго утешала меня, стишок, который дарил чувство безопасности, чувство любви – меньше чем за день они обратились в символ лжи Сирила.

Я не дам ему выиграть.

Достаю часы из кармана плаща и бледнею: уже почти четыре часа утра. Бросаюсь обратно к груде книг на полу и возвращаюсь к делу. В течение следующего часа я прочесываю каждый том в кабинете, скрипя зубами.

Нет ни упоминания об Арлетт. Ни намека на другую девушку-гравуара, кроме меня. Может, кроме той папки с газетными вырезками, которую Эмерик держал под кроватью, и нет ничего. А если бы в ней имелось что-нибудь насчет того, где искать Арлетт, Эмерик уже отправился бы за ней, так что нет смысла рисковать жизнью, возвращаясь к нему, чтобы посмотреть в той папке.

Вытащив ящики письменного стола Сирила и вывалив содержимое на пол, я оглядываю разруху вокруг, уперевшись в бок здоровой рукой.

– Где же она? – Я оглядываю разлетевшиеся страницы и книги, наваленные таким слоем, что уже и пола не видать. – Куда ты ее спрятал?

В коридоре что-то шуршит.

Я задерживаю дыхание, вслушиваюсь.

Да.

Шаги.

Я бросаюсь к окну, сердце уходит в пятки. Влезаю на подоконник, и тут взгляд падает на конверт, который Сирил получил на той неделе, – тот, с благой вестью о повышении до Главы Совета. Домашний адрес Сирила четко на нем надписан.

В кабинете Сирила нет подсказок о том, где искать Арлетт, но может быть, у него дома я что-нибудь раскопаю.

Шаги звучат громче, а затем останавливаются перед дверью. Дергается ручка, когда в замок входит ключ.

Я выпрыгиваю из окна на ветку дерева в тот момент, когда дверь за спиной щелкает и открывается.

Случайно опираюсь на раненую руку, глотаю болезненный вскрик, быстро перебираюсь к стволу и слезаю на землю.

Из окна доносится потрясенный вздох Сирила, за ним – ругань и хруст шагов по стеклу: он бросается к окну. Я падаю в кусты и поджимаю ноги, чтобы не было видно, за миг до того, как он высовывает голову наружу.

– Кто там? – кричит он.

Я зажимаю рот здоровой ладонью, чтобы не пыхтеть.

– Исда! – Мое имя звучит отравой на его губах. – Где ты?

Сижу не шелохнувшись. Зажмуриваюсь и жду, пока он отойдет от окна, чтобы можно было убежать.

– Chérie, не будешь же ты прятаться от меня вечно. Такие, как ты, в нашем мире долго не протянут.

Больная рука зажата подо мной, и чем дальше, тем больнее. В запястье будто нож вонзают, и боль расходится вверх по руке.

«Сирил, уходи, – молча молю я. – Пожалуйста, уйди».

Но он не уходит. Я не открываю глаз, но слышу, как шуршит пиджак, когда он перегибается через подоконник. Слышу размеренное дыхание через нос. Слышу влажный щелк языка по зубам. Он ждет.

Стискиваю зубы от страшной боли, от которой под веками уже сверкают искры.

Рискую выглянуть сквозь ветки. Сирил смотрит на улицу в нескольких метрах от меня.

Может, если двигаться очень, очень медленно... Я изгибаю поясницу вверх как можно осторожнее. В меня впиваются голые ветки куста, и я молюсь, чтобы они не хрустнули.

Вот так. Еще немножко.

Давление на руку ослабевает, когда я изгибаю спину. Я постепенно освобождаю руку из-под себя.

И все это время не свожу взгляда с Сирила.

Я вся трясусь от напряжения, изгибая позвоночник.

«Тихо, тихо», – твержу я сама себе.

Спину сводит, каблуки скользят по земле.

Я падаю на землю. Ветки с шорохом возвращаются на место.

У меня перехватывает дыхание.

Взгляд Сирила устремляется ко мне.

– Bonjour, chérie.

Я вылетаю из-под куста и убегаю.

Глава 30

Легкие горят, в боку колет, а я несусь по Шанну. Кажется, Сирил уже поднял на ноги полицию – по дремлющим улицам Шанна разносятся такие громкие крики, что непонятно, далеко ли преследователи. Но в венах больше не пульсирует эликсир, а я очень устала и ослабла. Слепит боль в руке и голове, я все еще дрожу, потому что потратила слишком много сил, чтобы опустошить Эмерика. Полицейские меня схватят.

Если я не раздобуду еще эликсира.

Уцепившись за эту мысль, я верчу головой, разглядывая витрины, мимо которых пробегаю. Книжные лавки, кафе, банки, церкви. Где же Maisons des Souvenirs? И зачем надо было бить флаконы в кабинете Сирила, если можно было их украсть?

Заворачиваю за угол и замечаю знакомый развевающийся алый флаг с вышитым золотом Символом Извлечения. Вздохнув от облечения, направляюсь туда. Дергаю за ручку, но дверь, конечно, заперта. Всматриваюсь через стекло, прикрывая глаза здоровой рукой – не видно ли чего внутри.

В свете газового фонаря за моей спиной виднеется стойка, но никого нет. Видимо, местный фандуар-управляющий еще в постели.

Слух улавливает цокот копыт где-то неподалеку, и сердце уходит в пятки. Нужно немедленно пробраться в этот Дом.

Я оглядываюсь, от всплеска адреналина голова начинает так кружиться, что я хватаю ртом воздух. Замечаю расшатавшийся камень в брусчатке, бросаюсь к нему, вытаскиваю и со всей силы швыряю в окно.

Звон стекла рвет барабанные перепонки, осколки усеивают плитку перед стойкой. Я оглядываюсь проверить, не заметил ли кто меня, но все витрины на улице тихие и пустые, как и раньше. Я бросаюсь внутрь.

Все воспоминания о посещениях подобных мест сходятся на том, что тут есть большая приемная стойка в первом зале и за ней кто-то сидит. Само изъятие эликсира происходит в одной из приватных комнат с подушечками и приглушенным светом. Когда дело сделано, бутылочки уносят. Так что в дальних комнатах должно быть какое-то хранилище, где фандуары хранят свои запасы, пока власти не забирают эликсир на продажу.

Я прохожу в темный коридор за стойкой, но кто-то хватает меня со спины и тащит назад.

– Нет! – кричу я, пытаясь вырваться из хватки неизвестного.

– Тише, малышка.

Я замираю и всматриваюсь в серо-стальные глаза за серебряной маской фандуара.

– На вора ты не похожа. – Он наклоняет голову и рассматривает мою черную маску, плотный узел все еще влажных волос на затылке и забинтованную бесформенную массу, которой заканчивается левая рука.

– Прошу вас, мне нужен эликсир. Они меня поймают и...

– Зачем тебе маска? Будь ты фандуаром, у тебя был бы вот тут символ, – он кивает на место, где сходятся ключицы. Я бросаю взгляд на его воротник. Из-под него выглядывает край его собственной спиральной отметины. – Так кто ты?

– Я... Я...

Я бросаю взгляд за его плечо, сквозь выбитое окно на улицу. Крики становятся громче.

Он смотрит на меня, и я встречаю его с высоко поднятой головой. Пусть я гравуар, а он фандуар, но мы не так уж сильно отличаемся. Мы оба прячем лица от мира. Оба не подходим обществу, в котором родились. Мы с ним, он и я – две стороны одной монеты. Может, мне остается только довериться ему, чтобы пережить эту ночь.

Так что задерживаю дыхание, запускаю пальцы под край маски и снимаю ее. Она падает на пол между нами.

– Ты же... – Он делает шаг назад, бледнеет, округляет глаза.

– Пожалуйста, – шепчу я, а шум снаружи все нарастает. – Они меня убьют.

Он рассматривает мое лицо, и у него дергается кадык.

Разворачивается.

– Эй! – орет он, бросаясь к окну. – Она здесь!

Я захлебываюсь желчью.

Даже фандуар?

В груди рычит зверь.

Он фандуар, так что до его эликсира мне не добраться. Но пустить ему кровь я могу.

Подбираю блестящий осколок стекла с пола и прыгаю к нему, вонзая осколок глубоко ему в шею. Он пятится, хватаясь за воротник. Кровь брызгает на маску и заливает рубашку. Он падает.

Перескочив через стойку регистрации, я спешу по коридору, распахиваю все двери, ищу эликсир.

– Ну же, ну же, ну же, – рычу я, в очередной раз обнаруживая лишь подушки и мягкие кресла.

Наконец нахожу в дальнем конце коридора запертую дверь. Собрав все остатки жизни в себе, бью ногой по хлипкому дереву. Оно расщепляется, и в дыру пролезает рука. Пошарив в темноте, я отпираю замок и ныряю внутрь.

В углу стоит стеклянная витрина, полная сияющих флаконов.

У меня текут слюнки и подламываются колени.

Я ковыляю к витрине. Распахиваю ее, открываю бутылочки одну за другой и глотаю содержимое, будто в жизни ничего не пила. В спешке обливаюсь эликсиром, пальцы дрожат, когда я тянусь за новыми флаконами.

Чем больше я пью, тем сильнее оживаю. Вновь уходит усталость, зрение становится четче, руки перестают дрожать, а боль растворяется.

Со стороны входа раздается грохот и крик.

Я допиваю последний глоток, вытираю губы рукавом и оборачиваюсь к двери. По стенам коридора ползут тени. По битому стеклу хрустят шаги.

Переполненная мощью, я бросаюсь вперед. Замираю у двери и задеваю носком ботинка какую-то штуку, прислоненную к косяку, и та падает. Наклоняюсь и подхватываю ее, пока не стукнула об пол.

Зонтик.

Поднимаю его.

В поле моего зрения появляется охранник и нацеливает пистолет мне в голову.

– Bonsoir, – мурлыкаю я и усмехаюсь: он видит мое лицо без маски и белеет. Бросаюсь вперед и втыкаю зонтик острым концом ему в живот. Он хрюкает, оружие выпадает из пальцев. Падает на пол и стреляет при ударе, заполняя воздух пороховой вонью.

К нам топают сапоги. Охранник передо мной, задыхаясь, тянется к пистолету, но на губах проступает кровь, а пальцы трясутся. Я отбрасываю его руку и подбираю оружие, оборачиваюсь к теням, которые спешат ко мне из темноты, и стреляю.

Пуля попадает второму полицейскому в лоб, и он падает, не издав ни звука.

Я сую пистолет за пояс и бегу по коридору к выходу. По комнате гуляет холодный ветер. Задерживаюсь лишь чтобы подобрать маску – она лежит недалеко от мертвого фандуара, и я надеваю ее и выбегаю наружу.

У ближайшего фонаря бьют копытами пара гнедых лошадей в полицейской сбруе. Перебирая в голове сотню воспоминаний о том, как обращаться с лошадьми, я осторожно подхожу к той, что покрупнее.

Отвязываю поводья, с помощью одной руки взбираюсь в седло и останавливаюсь. Возвращаюсь к моменту, когда обнаружила письмо в кабинете Сирила, и пытаюсь вспомнить, какой адрес там был указан. 12 Rue de l’Orchidée. Я поджимаю губы. Этой улицы я не знаю. И как мне ее искать? Постукивая по колену, я быстро перебираю в памяти все адреса и указатели, которые видела за много лет скитаний по уголкам чужой памяти.

Представляю себе нежные яркие лепестки орхидеи, в честь которой названа улица Сирила. Из разных воспоминаний набирается целая россыпь разных названий. Rue de la Tulipe. Rue du Lis. Rue de la Violette. Тюльпан. Лилия. Фиалка.

Где-то существует целый район с цветочными названиями улиц.

Я обращаюсь к воспоминаниям о Rue de la Violette – ее я видела лучше всего. В воспоминании солнце садилось слева. Бросаю взгляд на небо и замечаю, что на горизонте уже разливается тусклое сияние. Подхватив поводья, разворачиваю коня в нужном направлении и, подражая действиям всадников из виденных мной воспоминаний, пускаю его в галоп.

Низко склонившись в седле, напоминаю сама себе, что нужно сделать до представления Эмерика.

Нужно разыскать Арлетт, перевезти ее в какое-нибудь безопасное место и спросить, где взять катализер. Нужно найти его, забрать и вернуться в театр вовремя.

И на все это у меня четырнадцать часов, и еще нужно, чтобы меня не поймали.

– Держись, Эмерик, – бормочу я сквозь зубы, а ветер сдувает с меня капюшон. – Дай мне только добраться до катализера, и нас никто не остановит.

Я трачу чуть ли не полчаса на поиски Rue de la Violette, несколько раз сворачиваю не туда, возвращаюсь. Дальше еду медленнее, вчитываясь в номера домов в поисках Rue de l’Orchidée. С каждого фонаря и забора свисают ящики, увитые сморщенными останками лилий, хризантем и роз. Сухие лепестки шуршат на ветру.

Пускаю лошадь шагом вдоль каждой улицы, пытаясь разглядеть за массивными высокими заборами особняки.

Вот она. Rue de l’Orchidée. Небо затягивается черно-лиловыми тучами, так что рассвета не видно, но золоченая цифра 12 на ближайших воротах все равно поблескивает в тусклом свете.

Спешившись, привязываю коня к дереву за углом, рядом с птичьей купальней. Конь сует морду в полузамерзшую воду и шумно пьет. Я хлопаю его по гриве в знак благодарности и заворачиваю за угол кирпичного забора вокруг двора Сирила, пригибаясь за замерзшими кустами всякий раз, когда мимо проезжает экипаж. Холодный воздух образует серебристые облачка перед лицом, пока я пробираюсь вперед. С каждым шагом небо все сильнее хмурится, а ветер воет все яростнее.

Из воспоминаний, увиденных в опере, я знаю, что потом ноги будут болеть от верховой езды, но пока что эликсир в венах отгоняет всю боль, и я гордо шагаю, несмотря на то что влажные волосы смерзлись на холоде.

Дойдя до проулка между двором Сирила и соседним, я упираюсь ногами и здоровой рукой в кирпичи и перелезаю через забор. Даже учитывая бесполезную руку, эликсир делает свое дело, и, не успев задуматься, я уже бегу по лужайке, всматриваясь в светло-серый дом в поисках любых признаков жизни.

В основной части дома все окна темные. Лишь повернув за угол к южной стороне особняка, я замечаю желтый свет, сияющий сквозь легкие белые занавески.

Прячусь за большим мусорным контейнером и выглядываю из-за угла, щурясь: вернулся ли Сирил домой или там внутри кто-то еще?

Мимо окон кто-то проходит, занавески колышутся, и я успеваю разглядеть стандартную белую форму повара. Сколько у Сирила слуг? Когда они приходят? Если я собираюсь поискать подсказки насчет Арлетт, нужно как-то быстро пробраться внутрь и быстро уйти, и как можно тише.

Закусив губу, я ищу признаки того, что дома есть еще кто-то, но вижу только повара, который хлопочет, очевидно, на кухне.

Собираюсь с духом, выбираюсь из своего убежища и крадусь по тропке на заднее крыльцо. Кладу ладонь на латунную дверную ручку и медленно поворачиваю. Дверь бесшумно поворачивается на хорошо смазанных петлях.

Внутри тепло, а от запаха свежевыпеченных багетов текут слюнки. Закрываю за собой дверь, осторожно повернув ручку, чтобы замок не клацнул, вставая на свое место. На миг замираю, прислонившись к двери, вдыхаю ароматы хлеба и чая.

От входа в кухню в нескольких шагах впереди доносится звон кастрюль и сковородок. Я крадусь вперед, прижимаясь спиной к стене, пока пальцы не обхватывают дверной косяк. Бросаю украдкой взгляд за угол – повар стоит спиной ко мне, так что я набираю воздуха и шмыгаю в темный коридор за ним.

Звон посуды на миг стихает, и я застываю, вжимаясь в тень от книжного шкафа и затаив дыхание. Едва из кухни вновь доносится шум, я вновь крадусь вперед, стараясь наступать на натертые полы помягче. За этим очаровательным домом прекрасно ухаживают, но доски все равно могут скрипнуть, если я сделаю неверный шаг.

Заглядываю в комнату за комнатой. Проходя по гостиной, уставленной красной бархатной мебелью и мраморными статуями крылатых существ, замираю на миг. Поблескивает в темноте стекло золоченого канделябра. Даже пахнет тут зажженными свечами с легкими нотками дорогого парфюма – прямо как в театре. Я с неприятным чувством ухожу отсюда, чувствуя, как волоски на руках становятся дыбом.

Войдя в следующую комнату, я оказываюсь в уменьшенной версии кабинета Сирила. Прекрасный письменный стол красного дерева и черное кресло с высокой спинкой окружены множеством книжных полок от пола до потолка. Статуя Троицы в полный рост стоит в углу, и я чуть не охаю, такие три гравуара яростные и живые. Сколько еще в этом доме изображений Роз, Элуиз и Маргерит? Меня пробирает дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Почему все-таки Сирил так одержим гравуарами? Очевидно, хочет использовать нашу силу, но для чего? Просто получить власть над Шанном? Или надеется однажды править всем Ворелем, как некогда Троица?

Бросив взгляд в сторону кухни, я закрываю дверь, зажигаю светильник, стараясь не смотреть на Троицу, и берусь за работу. В теле все еще пульсируют остатки эликсира, хотя с течением времени его сила медленно убывает.

Начинаю с ящиков стола: выдвигаю каждый, просматриваю содержимое. Письменные принадлежности, запасы воска, марки, авторучки и пресс-папье. Ничего особенного, и уж точно ничего, связанного с гравуарами или с Арлетт. Фыркнув, перехожу к ближайшей стене и провожу пальцами по корешкам книг, просматривая как можно скорее тисненые названия.

Сколько времени у меня до прихода Сирила? Сколько у него слуг? Кто-нибудь может зайти прибраться, прежде чем я закончу? Я практически чувствую, как время утекает сквозь пальцы, сжимаю зубы, сердце бьется все чаще.

Я прочесываю всю комнату, и хотя нахожу целые полки, посвященные истории гравуаров, а также восходу, правлению и смерти Троицы, но тут нет ни записных книжек, ни дневников, которые могли бы рассказать, где Арлетт. Отчаяние ледяными зубами впивается в сердце.

Неужели я впустую потратила драгоценное время, которое осталось у Эмерика?

Может, я ошибалась насчет Арлетт. Может, мне показалось, что у Сирила дрогнули губы, может, он не лгал Эмерику, когда говорил, что убил ее. Может, я осталась в дураках и никогда не узнаю, что такое катализер или где его найти и как использовать.

Может, мне не суждено спасти Эмерика.

Может, мне суждено умереть.

Нет. Должно же здесь быть хоть что-нибудь! Нужно поискать где-то еще. Может, в спальне, или в кладовке, или в подвале.

Даже если ничего не найду, я не собираюсь ложиться и опускать руки. В венах трещит пламя, музыка ревет в душе.

Погасив свет, иду открыть дверь кабинета. Выглядываю в коридор и лицом к лицу сталкиваюсь с поваром.

Глава 31

Я замираю, все еще вцепившись в дверную ручку. Повар хмурит густые сросшиеся брови, разглядывая мою черную маску и плащ. В руках у него блестящий серебряный поднос с кусочками багета и горячим чаем.

– Кто вы? – Он отходит на шаг назад.

– Я... Я из театра, – отвечаю я, выпуская ручку. Это даже не ложь. Не совсем. – Сирил дома?

– Он не упоминал, что ожидает гостей столь рано. – Он бросает взгляд мне за спину, в холл, на входную дверь. – Позвольте узнать ваше имя?

– Колетт, – буднично и спокойно отвечаю я.

– Вы доставляете эликсир? – Взгляд пробегается по маске и падает на забинтованную руку.

Я прячу обе руки под плащ, пальцы касаются пистолета за поясом.

– Нет, вовсе нет. Я пришла обсудить с ним личный вопрос.

– Понятно. – Брови нависают еще сильнее, и кажется, что ресницы сейчас запутаются в жестких волосках. Он отходит еще на шаг назад и опускает поднос с едой на красивый антикварный столик справа от себя. – Присядьте пока в гостиной. Я поднимусь и доложу, что вы здесь. – Он указывает на комнату, которая так похожа на театр.

Сирила еще точно нет дома. Он наверняка еще в городе, ищет меня, да не там.

Я медленно киваю и поворачиваюсь, доставая из-за пояса пистолет.

Повар тут же сбивает меня на пол. Заламывает мне руки за спину, вырывает пистолет. Я едва не кричу, когда он дергает меня за раненую руку.

– Ты тот гравуар, которого все ищут, да? – В спину мне вжимается твердое колено. Я изгибаю позвоночник, поясницу сводит болью, и я закусываю язык, чтобы не заорать. – Месье Барден будет так рад, что я тебя нашел.

Я дергаюсь и брыкаюсь, пытаясь вырвать запястье из крепких оков его пальцев. Но он слишком тяжелый, а у меня больше не осталось эликсира.

Он поднимает меня на ноги спиной к себе и вжимает мне в шею дуло пистолета. Я подаюсь вперед и бью его затылком в лицо. В глазах вспыхивает бело-желтая боль, в ушах звенит, но повар рычит и чуть ослабляет хватку – как раз достаточно. Я в развороте бью его каблуком прямо в пах.

Он с воплем сгибается пополам.

На крик откликается сила, и я даю реке его памяти залить разум. Без труда ныряю к эликсиру и выпиваю единым сияющим, потрясающе вкусным потоком, причмокивая при каждом глотке. Едва он пытается заткнуться, как я усиливаю нажим и заставляю его кричать дальше, пока весь дом не начинает дрожать от его вопля.

Он умирает за несколько секунд.

Я смеюсь, восторгаясь тем, насколько четче и живее стал мир вокруг, тем, как танцует кровь под сладкую музыку жизненного запаса эликсира.

Подобрав пистолет, я сметаю весь хлеб и чай с подноса и прислушиваюсь, нет ли кого еще. Не слышу ни шага. Ни скрипа половицы. Ни вздоха. Только ветер ревет снаружи.

Наступив по пути повару на грудь, я прохожу по коридору к другой двери и открываю ее. Вниз уходит темная лестница.

Легко ведя рукой по гладким полированным перилам, я скольжу вниз, не трудясь зажечь фонарь или найти свечу. Обостренное эликсиром зрение отлично справится и само, да к тому же во тьме я как дома.

В подвале хранится отличный выбор вина и прочего алкоголя на гладких деревянных стеллажах. Я ожидала встретить тут затхлый запах пыли, но здесь не грязнее, чем во всех остальных комнатах, которые я успела увидеть наверху. Заглядываю под крышку одного из дюжин ящиков в углу и обнаруживаю документы с данными обо всех покупках, которые Сирил совершал в жизни – они собраны в папки и рассортированы по датам.

Хмуро оборачиваюсь, и взгляд привлекает что-то черное и большое в углу. Подхожу, провожу руками по гладкой блестящей поверхности. Это сейф, замок на ручке выглядит непростым. Во рту пересыхает при мысли о том, сколько туда может влезть денег и ценностей. Пока я вожусь с хранилищем, нога задевает чуть светящийся мешок рядом с дверцей.

Я взвешиваю мешок в руках, удивляясь, какой он тяжелый, и развязываю узел. Из горловины льется золотистый свет, освещая хранилище и поблескивая на винных бутылках. Рот заполняется слюной, пока я смотрю на уютно угнездившиеся внутри флаконы с эликсиром. Тут не меньше сотни воспоминаний.

Дрожа от жажды, я тянусь за бутылочкой. Но едва касаюсь стекла, как какой-то звук заставляет меня замереть.

Сирил вернулся? Кто-то нашел тело повара?

Вновь этот звук. Это тихий влажный звук, что-то среднее между кашлем и вздохом.

И совсем рядом.

Я оглядываю подвал в поисках чего-нибудь необычного. Он слишком уж чистый и аккуратный, тут негде спрятаться.

Звук раздается снова, и я присматриваюсь к сейфу. Там что, кто-то внутри? Бросив мешок, я прижимаюсь ухом к двери.

Вот он. Этот сдавленный звук. Он определенно исходит оттуда. Касаюсь кодового замка на двери и выдыхаю сквозь сжатые зубы.

Я музыкант, я манипулятор, я монстр – но я не взломщик.

Кручу кодовый диск туда-сюда, набираю то одну комбинацию, то другую. Что-нибудь важное для Сирила. Его день рождения. День торжественного открытия оперного театра много лет назад. Чем больше комбинаций я перебираю, тем сильнее гудит внутри разочарование.

Идеи иссякают. Скрежеща зубами, пинаю сейф, но из-за эликсира ноге даже не больно, так что я принимаюсь тихо ругаться самыми последними словами, какие только приходят на ум.

Звук раздается снова, только теперь я уверена, что это всхлип. Кто-то плачет там, внутри, и я готова поставить каждую каплю золота в своей крови, что это Арлетт.

Зажмурившись, заставляю себя сосредоточиться. Перебираю собственные воспоминания, будто плавая по волнам жидкого времени, как делаю в чужих разумах.

Ворошу старые картинки. Мелькающее в них лицо Сирила становится все моложе и мягче, он будто растет по мере того, как я сама уменьшаюсь, становясь ребенком, и в сердце вгрызается боль. Мучительная тоска.

Вот бы вернуться в то время. Во время, когда мир снаружи оперного театра был не важен, потому что алый бархат и позолота, тонкие шелка и сияющие жемчуга безмерно восхищали меня. Когда я была способна посмотреть в зеркало не морщась, потому что еще не понимала, что мое лицо отличается от всех других лиц.

Сильнее всего я скучаю по тому времени, когда Сирил сажал меня на колени, чтобы почитать сказку, когда у меня была кроватка в аудитории рядом с его кабинетом, и я спала с открытым окном, чтобы впустить звездный свет. Когда я еще не знала, каков он. Когда я была уверена, что он меня любит.

Вновь гляжу на него восторженными детскими глазами, и в горле встает комок. С шипением сглатываю его, чтобы монстр в груди сжег его дотла.

Но он не сдается. Нет, он всякий раз возвращается обратно, как полный надежды пузырек, проверяющий, не передумала ли я.

Глаза жгут слезы, и я ныряю в одно из воспоминаний. Мое тельце завернуто в колючее шерстяное одеяло, веки тяжелеют от усталости, но я держу глаза открытыми, чтобы дослушать до конца «Шарлотту и зеркало забытых вещей». Эта сказка всегда заканчивалась коротенькой колыбельной, и мне так нравилось, как Сирил читает ее сонным шепотом.

Сирил из воспоминания захлопывает книгу, а я в реальности открываю глаза. Эхо его голоса плавает в разуме.

Что за дурацкая сказочка. Девушка продала все воспоминания в обмен на кучу золота, чтобы повидать мир. Ей не верилось, что возможно забыть вообще все. Но она забыла и, отправившись в море, бросила мужа, и детей, и целую жизнь, не оглянувшись назад. А потом, однажды, когда юная Лотти уже стала старой сморщенной старушкой, она наткнулась на волшебное зеркало, которое показало ей ту жизнь, которую она позабыла, и она наконец поняла, что за все свое золото, все виды, все впечатления она отдала то единственное, что вообще имеет ценность.

Когда она вернулась домой, муж уже умер, а дети давно разъехались. Так что она оставила себе зеркало и стала так одержима тем, что видела в нем, что совершенно забросила реальность. Остаток жизни она прожила, глазея в стекло и тоскуя о своей утрате.

Я была ребенком, не способным забыть ни секунды из своей жизни, включая попытку собственной матери убить меня, так что мысль о том, что воспоминания надо ценить, была свежей и будоражащей.

Теперь я стою в теплом подвале дома Сирила и жалею, что не способна забывать. Если бы я забыла испуганный вскрик матери, которая впервые увидела мое лицо, или те времена, когда Сирил будто заботился обо мне, я бы, наверное, стала сильнее. Я бы раньше распознала его ложь. Может, мне бы хватило сил сбежать из театра куда раньше.

Я берусь за кодовый замок и наконец окончательно сглатываю комок в горле, вместе с ним глотаю и слезы, которые грозят пролиться на щеки.

У меня нет времени предаваться всем этим воспоминаниям и чувствам. Нужно попасть в это хранилище, немедленно.

Какой же код?

В голове все отзывается голос Сирила.

Четыре пирожных, четырнадцать роз и детских шестьсот «почему».

Я вращаю диск. Четыре. Четырнадцать. Шестьсот.

Замок щелкает. Внутри проворачивается механизм. Едва дыша, я берусь за ручку и тяну дверь на себя.

Изнутри сияют золотые флаконы, увешанные драгоценностями, расставленные между пухлыми мешками с монетами.

Но там никого нет. Я влезаю внутрь и верчусь, разглядывая все углы, всматриваясь в каждую тень.

Куда же он ее дел?

Всхлип раздается снова, и я опускаю взгляд к полу. Звук исходит снизу. Наклоняюсь, поддеваю пальцами край ковра на полу хранилища и срываю его.

Там только гладкий цемент.

Обрушиваю кулаки на ближайшую полку, звенят монеты.

С рыком вылетаю из двери и налегаю на стену хранилища. Всем телом давлю на холодный камень, призывая каждую каплю эликсира повара.

Может, я в самом деле чокнулась.

Может, мне плевать на это.

Я толкаю как никогда в жизни. Стискиваю зубы до хруста в челюсти, голова гудит, когда кровь приливает к больным местам в черепе.

Карманные часы, которые я держу в плаще, будто тикают в крови – неумолчное вжух-вжух-вжух времени Эмерика, текущего сквозь пальцы.

Зажмуриваюсь, упираюсь ногами.

Наконец сейф сдвигается с места. Медленно скрежещет по полу, и становится видна сначала трещинка в камне, потом край люка, потом утопленная в него ручка.

Я не останавливаюсь, даже не дышу, пока полностью не сдвигаю сейф с люка, и лишь потом падаю, хватая ртом воздух и дрожа всем телом.

Всхлипы теперь громче, а голос определенно высокий. Голос маленькой девочки.

Я со стоном замечаю на стене рычаг, который соединяется с механизмами на полу, а они ведут к сейфу.

– Ну, так было бы попроще, чем толкать проклятую штуковину, – ворчу я на себя, пробираюсь к люку и распахиваю его. В темноту спускается веревочная лестница. Свешиваю ноги вниз и быстро спускаюсь. Ступив на пол, щурюсь во тьму.

Комнатка маленькая, освещает ее что-то вроде полного эликсира фонаря. На койке сидит, скрестив ноги, девочка с копной темных волос, белая ночная рубашка висит на ее острых плечах, открывая выпирающие ключицы. Глаза такие черные, будто поглощают саму ночь, и они смотрят в никуда мимо меня. Она всхлипывает, но лицо равнодушное, а кожа белая, как сорочка.

Если бы не плач, ее можно было бы принять за мертвую.

Сердце сжимает скользкая влажная рука.

– Арлетт? – шепчу я.

Она не замечает моего присутствия.

Я медленно и осторожно приближаюсь, как к зверьку, которого легко спугнуть.

– Арлетт, я друг твоего брата Эмерика, – говорю я, надеясь, что его имя вернет ее в реальность.

Она не меняется в лице.

– Я гравуар, как ты, – пробую я.

Едва услышав слово «гравуар», она вжимается в стену, закрывает лицо руками. Всхлипы становятся громче, а она отползает все дальше.

– Пожалуйста, не надо, – хнычет она.

В жутковатом свете видны неровные коричневые шрамы на ладонях – катализер. Даже с обостряющим зрение эликсиром слишком темно, чтобы хорошо рассмотреть, как они выглядят. Шрамы разной степени зарастания вьются по всем рукам, перекрываясь темными синяками и следами от плети. Челюсть опухла и покраснела с одной стороны.

Подо мной будто разверзлась дыра, и я падаю в ничто и в никуда. Желудок подкатывает в горлу. Кровь гремит в ушах.

– Что он с тобой сделал? – шепчу я.

Она все плачет. Отшатывается от меня, крошечное, умирающее от голода существо. Всего одиннадцать лет.

Что бы сделал на моем месте Эмерик? Я практически вижу, как он спускается по веревочной лестнице и подхватывает ее на руки. Он бы рыдал, зарывшись в ее волосы, целовал в щеки и повторял, как ему жаль, что он позволил ее схватить, как жаль, что он взял ее посмотреть в тот день на деревню. Он бы касался шрамов на ее руках, а она все плакала бы ему в рубашку, и тогда он погладил бы ее по волосам и запел.

Так что я достаю из-за пазухи кулон, открываю зубами и пою.

Сперва Арлетт будто не слышит меня, но потом руки медленно опускаются, открывая красные, опухшие, мокрые от слез щеки. Фиолетовые гравуарские пятна потемнели от рыданий.

Я осторожно опускаюсь рядом с ней на кровать и протягиваю руку.

Она косится на мою ладонь, нижняя губа все дрожит.

Я допеваю песню, и она вкладывает свою ладонь в мою.

Пальцы у нее ледяные, а ногти изгрызены до крови. Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, но она не хочет, так что я говорю:

– Я пришла забрать тебя отсюда. В безопасное место, куда-нибудь далеко-далеко.

Жду какой-нибудь реакции, какого-нибудь знака, что она услышала меня и поняла, но лицо у нее такое же, ничего не выражающее.

Как же отличается эта Арлетт от того живого любознательного ребенка, которого я видела в воспоминаниях Эмерика!

Мягко сжав ее ладонь, встаю, надеясь, что она последует за мной.

Этого не происходит.

– Арлетт? Мне можно доверять.

Откуда-то сверху доносится крик, затем удар и грохот шагов.

Меня охватывает паника.

– Пожалуйста, Арлетт! Пошли. Нужно уходить!

Ничего.

Сверху опять крики. Видимо, прибыли другие слуги и нашли тело повара.

Сердце колотится в горле, и я бросаюсь к Арлетт.

– Давай-ка я понесу тебя.

Но едва я обнимаю ее, как она начинает кричать и царапаться, и пихаться локтями во все стороны.

– Тссс! – я отшатываюсь, но она бросается на меня, сбивает на пол, вцепляется кулачками мне в волосы и дергает.

– Арлетт! – с нажимом шепчу я, хватая оба ее запястья здоровой рукой. Пальцы охватывают оба предплечья, и меня передергивает, потому что я чувствую каждую косточку, каждую жилку ее истощенных рук.

Она вновь кричит, а сверху доносится визг и стук.

– Клянусь, я ничего тебе не сделаю! – умоляю я, осторожно, но решительно отпихивая ее от себя, чтобы встать. – Я пришла помочь.

Ее широко распахнутые глаза полны ужаса и ненависти.

Это сделал с ней Сирил. Пока я лакомилась конфетами, играла на органе и примеряла платья. Это я запросто могла оказаться здесь, в темноте. Замечаю в ее взгляде целый океан боли и жалею, что это не я.

Арлетт откидывается назад и пяткой бьет меня в живот. Я падаю, а она тянется к моему горлу, но спотыкается об угол кровати, падает на пол и ударяется головой об каменную стену.

И замирает.

– Арлетт! – Я откидываю волосы с ее лица и прижимаю пальцы к шее. Чувствую, как бьется пульс, тихий и слабый.

Наверху хлопает дверь.

Я забрасываю ее обмякшее тело на плечо. Она болтается, когда я разворачиваюсь и лезу по лестнице. Раненой рукой придерживая ее за талию, я вылезаю с ней в подвал, благодаря Память за то, что не потратила весь эликсир повара на то, чтобы сдвинуть сейф, иначе не вынесла бы боли в руке.

Оглядываю подвал в поисках выхода и замечаю окошко под потолком. По пути туда чуть не спотыкаюсь об мешок с флаконами. Некоторые выкатились из горловины, привлекая внимание своим сиянием.

Задумавшись, бросаю взгляд на лестницу наверх.

Нести и мешок, и Арлетт будет непросто, но этот эликсир мне пригодится. Нельзя рассчитывать, что каждый раз, когда мне потребуется сила, я найду кого-нибудь, кого можно опустошить. К тому же, может, получится как-нибудь передать эти флаконы Эмерику. Восстановить хоть частично то, что я забрала. Тут и близко не хватит на полный объем, но для начала неплохо.

Рядом с дверью в подвал грохочут шаги, и я наклоняюсь, опускаю Арлетт на пол, хватаю мешок и привязываю к поясу. В венах все еще течет эликсир, так что мне не составляет труда поднять мешок, но я понимаю, что, когда эликсир иссякнет, мешок станет жутко тяжелым.

Закончив с этим, я ставлю друг на друга несколько ящиков, вновь поднимаю Арлетт и залезаю к окну. Оно открывается не сразу, но наконец проржавевшая задвижка ломается, и рама распахивается наружу, в небольшой приямок. Воздух снаружи обжигает холодом, и я стискиваю зубы и вылезаю из подвала, как раз когда дверь подвала щелкает, а ступеньки начинают скрипеть под шагами.

Обнимая Арлетт за талию, я протискиваюсь в приямок и перекидываю ее через край, а затем перелезаю и сама.

Ветер вгрызается в нас со всех сторон. Все вокруг белое и холодное. Снег жжет лицо, набивается в плащ, под рукава.

Сердито вздыхая, снимаю плащ и заворачиваю в него дрожащее тельце Арлетт, беру ее на руки и убегаю.

Сквозь мороз и вой ветра ничего не видно, даже думать трудно. Уши болят и немеют. Последние остатки эликсира повара медленно иссякают, я выискиваю громаду забора и пробираюсь к нему. С каждым шагом мешок с эликсиром кажется все тяжелее, возвращается пульсирующая боль в руке, ноги дрожат все сильнее.

– Нет! – рычу я сквозь стиснутые зубы. – Только не снова!

Я наконец добираюсь до забора и сердце уходит в пятки.

Мне не взобраться даже без девочки и мешка с эликсиром. Слишком сильный ветер, левая рука слишком изранена, а правая совсем занемела.

Лезу в мешок, достаю флакон, открываю зубами и выпиваю содержимое. Кровь оживает, тепло окутывает меня. Это лишь крошка того, что я получила от повара, но, к счастью, этого хватит, чтобы перелезть через забор.

Перехватив поудобнее Арлетт, я приступаю. Лезу медленно, мешок путается в ногах – из-за него можно потерять равновесие и свалиться спиной в снег.

Думаю об Эмерике. О его смехе, улыбке, голосе.

Я нашла Арлетт. Как только мы выберемся, я смогу наконец расспросить ее, где взять катализер и как его применять. А после того, как заполучу его себе, разнесу театр в клочья. Выпью каждую душу в этом Памятью забытом городе и отдам все Эмерику. Он снова станет собой.

Но сперва нужно перелезть через забор.

Ради Эмерика. Ради Арлетт. Ради меня.

Я лезу, пока пальцы не касаются верха забора. Перелезаю сама, перетаскиваю девочку, стискиваю зубы и прыгаю. Мы катимся по снегу, и я выпускаю Арлетт. Все еще без сознания, она падает в белые хлопья рядом со мной.

– Прости! – охаю я, потому что последние капли выпитого эликсира испаряются, и я вновь застываю. – Сейчас подниму.

Напрягая руки, кое-как закидываю ее на плечо и слепо ковыляю наперекор ветру, пока не натыкаюсь на коня там же, где и оставила его, рядом с птичьей купальней.

Чтобы закинуть Арлетт ему на спину и сесть следом, приходится выпить еще один флакон эликсира. Затем я пускаю мерина вскачь, и остатки золота в венах уходят на то, чтобы мы обе не упали, потому что ветер и снег угрожают сорвать нас с седла и унести в жестокие голодные небеса.

Глава 32

Пускаю коня предельно быстрым галопом и не останавливаюсь, пока мы не добираемся до предместий Шанна. На холме стоит маленькая церквушка, устремив скромный шпиль в снеговое небо. Я бы проскакала мимо, но заметила, что все окна заколочены. Заброшенная часовня вполне сгодится, чтобы переждать бурю.

Мы подъезжаем к ней, я соскальзываю с седла, содрогнувшись при ударе, с которым мои замершие ноги встречаются с землей. Провожу здоровой рукой по доскам, которыми забит вход. Они прогнили до мягкости. Отдираю их одну за другой, морщась: начинает ныть плечо.

Расчистив проход, снимаю с седла все еще не пришедшую в сознание Арлетт и вношу ее внутрь, а следом веду коня.

Пинком закрываю за собой дверь, и вой ветра немедленно умолкает до практически полной тишины. Бросаю поводья, чтобы конь отдохнул в часовне, а сама тащу крошечную девочку по проходу между скамей в заднюю комнату – наверное, раньше здесь жил какой-то священник. В углу приткнулся затертый старый диван, и я укладываю Арлетт на его пухлые подушки. Оглядываюсь в поисках покрывала, но обнаруживаю только битые молью занавески, так что срываю их и укутываю дрожащую Арлетт. Губы у нее ужасно синие. Нужно как-нибудь ее согреть.

Комнатка священника маленькая, но, к счастью, тут имеется камин, а рядом лежат старые сухие дрова, так что я принимаюсь разводить огонь. Когда в камине начинает трещать пламя, я иду посмотреть, что можно найти в буфете в другой половине комнаты.

Нахожу только черствую, несъедобную горбушку хлеба, стучу ею по столешнице – твердая как камень. Отбрасываю.

– Вода, нужна вода...

Оглядываюсь кругом. На тумбе в углу устроился потрескавшийся котелок, и я выхожу с ним наружу, чтобы набрать снега, а потом пристраиваю над огнем.

Снег тает, и тут Арлетт начинает с криком брыкаться на диване.

– Не надо! Пожалуйста, не бейте меня! Я постараюсь, честно! – Она бьется в занавесках, будто те душат ее.

Я подхожу к ней.

– Арлетт! – стараюсь говорить как можно мягче. – Все в порядке. Ты в безопасности. Его тут нет.

Она визжит еще сильнее и бросается на меня, впиваясь ногтями в шею так, что я вскрикиваю.

– Арлетт! – громче повторяю я. – Тссс! Все хорошо!

Крики эхом летят по комнате, резкие, испуганные.

Вспомнив, как колыбельная Эмерика успокоила ее в подвале Сирила, запеваю снова – во весь голос, но стараясь петь спокойно и нежно.

Рыдания утихают, и она пристально всматривается мне в лицо, хмурясь и сверкая глазами от страха.

Затем поникает, прячет лицо в ладонях.

– Месье, здесь я тоже не вижу воспоминаний, – хнычет она. – Простите меня... – Она съеживается, как в ожидании удара.

– Разумеется, ты не видишь моих воспоминаний, – шепчу я. – Это не твоя вина.

Она опускает руки. Остекленевшие, полные слез глаза впервые встречаются с моими.

Я предлагаю ей котелок с водой, и она берет его, робко подносит к губам и жадно осушает.

Допив, опускает котелок и вытирает рот тыльной стороной костлявой руки.

– Ты поешь, как мой братик, – говорит она после долгого молчания высоким срывающимся голосом. – Он раньше пел мне эту песенку.

Я прочищаю горло, пытаясь избавиться от нервозности во всем теле.

– Ты фандуар?

– Я? Нет. Я как ты. – Здоровой рукой развязываю маску и позволяю ей упасть с лица.

Она охает.

– Как тебя зовут?

– Я Исда.

На смену спокойствию приходит дикий ужас. Она отшатывается и падает на пол клубком ткани, рук и ног. С воплем выбирается из занавесок и несется к двери.

– Арлетт! – Я бросаюсь следом.

Мой плащ соскальзывает с ее плеч, заношенная сорочка путается в тощих ногах.

В углу топает копытом конь.

Арлетт резко останавливается, глядя на животное. Она вся дрожит.

– Арлетт, – как можно мягче зову я. – Это до добра не доведет. Пожалуйста, вернись к огню, тебе нужно согреться.

Она оборачивается ко мне. Ее колотит.

– Пожалуйста. – Протягиваю ей руку.

– Я буду стараться сильнее, честно! – хнычет она и ковыляет обратно в комнату священника.

Иду вслед за ней, закрываю дверь. Арлетт исчезает за диваном, натянув занавески до подбородка. Встречается со мной взглядом и прячет лицо в ткань.

Приваливаюсь к двери, прижимаю здоровую ладонь ко лбу.

Ну и как мне разузнать у нее хоть что-нибудь полезное о катализерах или о том, как усилить свой дар, пока она пребывает в таком состоянии? Бросаю на нее взгляд. Она все дрожит. Лицо спрятано, но грязные волосы спутанной копной торчат над занавеской.

– Вот. Станет полегче. – Развязываю мешок, достаю пару флаконов и перекатываю по полу к ней. – Выпей-ка.

Не сводя с меня взгляда, она хватает трясущейся рукой бутылочки. Жадно осушает их и полностью преображается за несколько секунд. Щеки розовеют, глаза становятся не такими пустыми, а дрожь постепенно унимается.

Но страх передо мной не отступает.

В животе у нее урчит так громко, что я морщусь, а она плотнее заворачивается в занавеску.

Может, если получится раздобыть немножко еды, она перестанет считать меня врагом. Может, согласится поговорить.

Достаю из кармана часы. Шесть тридцать семь. Осталось меньше тринадцати часов до того момента, когда Эмерик навсегда потеряет память.

Времени придумывать что-то другое нет. Если я собираюсь найти для Арлетт еды, нужно приступать к этому быстрее. А если завтрак не поправит дело, придется ехать в театр без катализера и молиться Памяти, чтобы что-нибудь придумалось на месте.

– Я скоро вернусь, – говорю я, стараясь говорить медленно и сжато. Арлетт еще сильнее съеживается за диваном. – Найду нам еды. Пожалуйста, жди здесь.

Она не кивает, не отвечает, вообще никак не показывает, что поняла, так что я разворачиваюсь и выхожу из часовни, задержавшись, только чтобы отвязать от пояса мешок с эликсирам. Попутно проверяю пистолет за поясом и обнаруживаю, что его нет. Наверное, потеряла его в какой-то момент, пока бежала из дома Сирила. Выругавшись, кутаюсь в плащ и выхожу на ветер.

Почти полчаса бреду, еле переставляя застывшие ноги, по колено в снегу, пока не добираюсь до ближайших домов. Прячусь от ветра в тени ближайшего домика, дую на руку, чтобы согреть пальцы, и вдруг слышу какой-то звук – первый звук, который я вообще расслышала за воем ветра. Он доносится из дома через дорогу.

Натянув капюшон на лицо, перебегаю через улицу и прячусь под окном. Успокоив дыхание, приподнимаюсь, чтобы посмотреть сквозь стекло.

Женщина нарезает на столе что-то вроде свежеиспеченного багета. Поет за делом песенку, которую я слышала в прошлом году в театре, да так громко, что ее отлично слышно через окно. В такт мелодии она покачивает бедрами.

И Символ Управления, который когда-то был на лодыжке, и Символ Извлечения на бедре оживают и покалывают, реагируя на ее пение, на воспоминания, что бурлят внутри.

Можно вмиг осушить эту женщину. Сейчас будет проще, чем было с поваром или охранником в тюрьме, потому что она уже поет. Текут слюнки, руки и ноги дрожат от предвкушения.

Я ныряю в прошлое этой женщины, пробираюсь по черно-белым воспоминаниям к чистому вкусному нектару эликсира. Но пока плыву, замечаю образ мальчика с копной каштановых волос, обнимающего плюшевую игрушку. Он бледный, на щеках нет ямочек, а глаза у него ярко-голубые, но у меня все равно перехватывает дух. Я вспоминаю, как Эмерик пел в детстве перед дюжиной игрушек на такой вот кухне.

Руки дрожат, когда я убираюсь подальше от золотого эликсира.

Женщина все поет, бросая кусок за куском в коричневый бумажный пакет – двигается она картинно, слегка напоминая поклоны балерин со сцены.

Я пробираюсь сквозь ее память до момента, где волна мыслей обрывается в настоящее. Схватившись за подоконник, добавляю эхо детского голоса:

– Maman! Maman, пойди сюда!

Женщина умолкает, и я теряю ее воспоминания. Зверь в груди недоволен, но я подавляю его и наблюдаю.

– Эдуард? Это ты? – Она кладет нож рядом с коричневым пакетом и выходит из комнаты. – Все хорошо?

Прижав к окну замерзшие пальцы, я поднимаю раму. Ветер врывается в комнату, раздувает занавески, сбивает со стола бумаги.

Не тратя время на то, чтобы убедиться, что женщина не услышала шум, бросаюсь на кухню, хватаю пакет и – обратно на снег. Прижимая к груди хлеб, убегаю от дома, даже не закрыв за собой окно.

Время продолжает утекать, и пока я пробираюсь по снегу и ветру к церкви, не могу перестать воображать огромные песочные часы, которые крадут у меня секунды одну за одной в размеренном ритме. Но вместо песка часы полны эликсира. Эликсира Эмерика. Каждый раз, когда капелька проскальзывает вниз через сужение, она падает на дно и с шипением исчезает, оставляя лишь облачко пара.

Глава 33

Пытаюсь открыть дверь часовни, но ветер вырывает ее у меня из рук и хлопает ею об стену. Я притягиваю ее, закрываю, надеясь, что стук не напугал Арлетт.

Когда я захожу в комнату священника, она сидит на диване, все так же завернувшись в побитые молью занавески, но эликсир, который я ей дала, кажется, сделал свое дело, потому что она уже совсем не дрожит, а губы приобрели гораздо более здоровый розовый цвет.

Я скидываю капюшон, а она настороженно наблюдает за мной, и у нее слишком затравленный, слишком испуганный взгляд для одиннадцатилетней девочки.

– Я тебе еды принесла. – Перекидываю ей пакет.

Она отдергивается, будто пакет ее укусит.

– Там хлеб. – Подхожу к огню, чтобы его тепло вернуло чувствительность рукам и ногам.

Она пальцем приоткрывает пакет. Едва увидев, что внутри, запускает туда обе руки и запихивает кусок за куском в рот.

Пока она ест, я подбираю котелок с пола и снова набиваю снегом. На этот раз, когда я вхожу, она едва поднимает на меня взгляд – ее куда больше интересует хлеб. Когда снег тает, я передаю ей котелок. Она берет его и шумно пьет, соря в воду крошками с рук и подбородка.

Вытаскиваю из-за пазухи кулон и вновь открываю его. Музыка нежная и мягкая, как поцелуй, и я на миг закрываю глаза, представляя себе голос Эмерика.

Когда я открываю глаза, Арлетт глазеет на меня, пустой коричневый пакет лежит у нее на коленях, крошки усыпали занавески и диван вокруг.

Я убираю волосы с лица и вспоминаю, что так и не надела обратно маску.

– Я раньше не видела других, – тихо говорит Арлетт.

– Других?

Она указывает на свое лицо:

– Таких, как я.

– Я тоже. В жизни – ни разу. – Я вздохнуть боюсь, чтобы она не закричала и не напала снова.

– Ты пришла меня убить? – Этот вопрос она задает буднично, будто это самая логичная причина явиться к ней.

– Конечно, нет. Зачем мне тебя убивать?

– Он раньше говорил о тебе. – Темные глаза, так похожие на глаза Эмерика и все-таки совсем другие, впиваются в меня, будто пытаясь приколоть взглядом к стене.

– Кто?

– Он.

– Сирил?

Она вздрагивает и вжимается в диван.

Я стараюсь придать лицу самое мягкое выражение и не делать резких движений:

– Прости.

Не сразу, но она кивает:

– Да. Он.

Я облизываю губы.

– Что... Что он говорил обо мне?

– Ничего. – Она замолкает, разглядывая меня. – Раньше бормотал твое имя. Однажды я слышала что-то вроде «если у мелкой не получается, то у Исды тем более не выйдет».

Эти слова – как удар под дых, резкое, внезапное напоминание о том, что я для него просто ставка в игре.

– Чему он пытался тебя научить? – спрашиваю я.

Девочка хмурится.

– Всяким разным вещам.

– Например?

– Забирать эликсир у фандуаров. Пытать людей с помощью дара. Убивать. Пугать.

– Он объяснял, зачем?

– Нет. – Она шарит взглядом по моему лицу, задерживаясь на деформированных губах, кривом носе, впалых щеках. Потом спрашивает: – Зачем ты пришла?

– Сирил... прости, он... ищет меня. Но я не могу дать ему отпор, пока не... – Сплетаю пальцы. – Пока не пойму, как лучше использовать дар. Я надеялась, ты можешь помочь. – Я прикидываю, не рассказать ли ей про Эмерика, но не уверена, хватит ли ей сил услышать, в какой он опасности.

Арлетт откидывает волосы с лица.

– Я не могу.

– Это он сделал? – Я показываю на линии на ее руках. В свете камина синяки кажутся еще темнее. Огромные лиловатые отпечатки пальцев на запястьях и выше по всей руке перекрывают символы, вырезанные на коже.

Она проводит большим пальцем по линии отметин на правом предплечье и кивает.

– У него была книжка с картинками Троицы. Он пытался выяснить, что будет, если повторить их символы, повлияет ли это и на мой дар.

– И как?

Она поджимает губы, но отвечает не сразу. Потом кивает.

– Мы не со всеми разобрались, но некоторые... – Она пожимает плечами и закрывает глаза.

– А что делают знаки на ладонях?

– А, эти? – она раскрывает ладони. Символы на них старше и не такие ровные, как те, что на руках. – Это maman сделала.

Эмерик это мне уже рассказывал.

– В тот день, когда полиция схватила тебя в Марво после... того случая, у тебя получилось снова их применить?

Она качает головой:

– Они ни за чем не нужны. Я тогда не особо разбиралась, как что делать. Маленькая была.

Я сжимаю кулаки.

– Тогда как у тебя получилось?

– Что получилось?

– Высосать эликсир из всех жителей Марво зараз. Никто не пел. У тебя был катализер?

Она таращится на меня:

– Вот и он тоже постоянно спрашивал об этом.

– И что ты ему ответила? – Сердце колотится в горле так, что я боюсь подавиться им.

– Сказала, что не знаю, что это было.

Сердце уходит в пятки. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

– Ты... Ты не знаешь...

– Не знаю.

Мир кренится. В голове грохочет.

Тик-тик-тик – бегут часы в плаще.

– Но maman упоминала катализеры, когда вырезала эти символы, – добавляет Арлетт, заметив, как я расстроена.

– Что она говорила?

– Сказала, что символы сделают меня сильнее, а катализер защитит.

– И что это значит?

Арлетт качает головой и вновь подтягивает занавески повыше. Коричневый бумажный пакет падает вместе с крошками на пол около дивана.

– Я не знаю.

Я вздыхаю и тру кулаками глаза.

– Прости, Эмерик, – шепчу я.

– Что ты сказала? – резко восклицает Арлетт.

– Ничего. Не важно.

– Ты назвала имя моего брата. Ты его знаешь? Где он? С ним все хорошо?

– Да. Нет. Не знаю. – Я тру лицо рукой. – Эмерик... Он мой близкий друг. – Могла бы и правду сказать. – Его похитил Си... он. Вот почему мне во всем надо разобраться. Нужно спасти Эмерика.

– Маму ты тоже знаешь?

Я кусаю губы.

– Нет. – Голос звучит как-то издалека, будто его похитили злые ветра снаружи. – Твою маму я не встречала.

Она поникает и прячет лицо в занавесках. Она плачет, но теперь ее всхлипы – не слабое хныканье. Она сотрясается всем телом, всей худой спиной, поджимает руки и ноги.

– Ее нет, так? Это я виновата. Это я им рассказала про нее.

– Ты ни в чем не виновата.

– Ненавижу их! – рыдает она. – Ненавижу их всех!

Сердце будто разрывается пополам, и я тянусь заключить ее в объятия.

– Мне жаль, – шепчу я, а она прижимается ко мне, обнимает обеими руками за шею и рыдает.

– Почему я его не послушала? – хнычет она. – Не надо было идти за Эмериком в Марво! Надо было подождать его, где было велено!

Я глажу ее по волосам, глядя в огонь, пока трескучие угли не выжигают след на роговице.

– Ты не знала, что так выйдет. Даже Троица не умеет видеть будущее.

Он всхлипывает в моих руках, пока не обмякает от усталости.

– Споешь еще? – спрашивает она.

Я укутываю ее, глажу по лбу, как делала ее мама в воспоминаниях Эмерика, и пою колыбельную, пока она не расслабляется, а дыхание не замедляется.

Сижу, обнимая эту маленькую истощенную одиннадцатилетнюю девочку, гляжу на огонь, а ветер все бьется в стены, а слова Арлетт все бьются в сердце. У Эмерика остаются считаные часы, но я точно знаю, что ему бы хотелось, чтобы я потратила пару минут, обнимая его сестру, пока та погружается в мирную дремоту.

Перебираю в уме наш разговор, но там, где я рассчитывала найти ответы, находятся лишь новые вопросы.

Она не знает, что такое катализер. Я откидываюсь на спинку дивана и медленно, устало выдыхаю.

Это был шанс. Единственный шанс разыскать катализер вовремя, чтобы успеть спасти Эмерика. Про катализеры теперь можно узнать, только если выйти на группу сопротивления мамы Эмерика, но на это потребуется куда больше времени, чем я располагаю. Опускаю руку в карман, достаю часы. Поглаживая большим пальцем по стеклу, смотрю, как крошечная секундная стрелка мелодично щелкает по кругу. Непрерывно, неустанно, безжалостно.

Уже почти девять тридцать, а значит, у меня осталось всего около десяти часов. Больше половины времени потрачено на бесплодные поиски. Убираю часы обратно, цепляюсь пальцами за кулон.

Но я хотя бы вытащила Арлетт из этой дыры. Если даже не спасу Эмерика, то хотя бы сестру его спасла. Он был бы рад.

Вспоминаю, что сказала Арлетт о катализерах. «Maman сказала, что символы сделают меня сильнее, а катализер защитит».

Хмуро разглядываю балерину в кулоне. Что еще сказала мама Эмерика? Может, дала им что-нибудь еще для защиты?

Накручиваю цепочку на пальцы. Вдруг вспоминаю блеск голубого камня на кожаном шнурке.

Камень.

Я охаю.

Как я раньше не поняла? Как не сопоставила все вместе? Неделями искала катализер, и все это время он был прямо в моем склепе вместе со мной, так близко, что только протяни руку и сорви с шеи Эмерика.

Знаки на ладонях Арлетт наверняка связаны с камнем: когда она тянула эликсир народа в Марво, эти знаки ярко сияли. Так что мне нужны и отметки, и камень, чтобы все получилось.

Осторожно выуживаю ее руки из-под занавески, чтобы рассмотреть шрамы. Там два одинаковых символа. Линия, которая змеится от основания большого пальца до основания мизинца.

Нужен нож.

Пока прячу ладошки Арлетт в тепло под шторами, вновь замечаю синяки на руках. Отлично представляю жилистые тонкие пальцы Сирила, которые щиплют ее, пока кровь не разливается под кожей.

В сердце вновь вскипает гнев.

Сирил запер меня под землей, заключил в театре, обманом заставил полюбить. Выкрал девочку из семьи, убил ее мать, а брата сделал марионеткой.

Он заплатит за все, что совершил.

Но не он один. Нет. Весь этот мир с его насмешками и отвращением, с жадными руками и ледяными колодцами.

Мир заплатит за то, как обращался с нами.

Мой зверь поднимает рогатую голову, в сердце у него трещит огонь, а я выбираюсь из-под Арлетт и накидываю капюшон.

Я их сожгу.

Сожгу дотла.

Глава 34

На протяжении следующих двух часов я обыскиваю часовню. У священника, который раньше тут всем заправлял, обязательно должен иметься нож для каких-нибудь ритуалов, но нахожу я только пыль, паутину и стопку старых религиозных книг о Боге Памяти и его святых. Рыча с досады, рассовываю книги обратно по пыльным полкам.

Застываю, услышав снаружи голоса. Адреналин заполняет тело, и я крадусь мимо Арлетт, которая все еще сопит. Она переворачивается, перекатывается, плотнее заматываясь в шторы, и устраивается на диване поудобнее.

Я подхожу к окну и выглядываю в щель между досками. Несколько полицейских верхом осматривают окрестности нашего убежища.

Ругаясь, хватаю Арлетт за плечо и трясу, чтобы разбудить.

– Арлетт! – яростно шепчу я. – Арлетт!

Она резко садится, бьет меня локтем, но к этому я готова, так что уворачиваюсь.

– Арлетт, тебе нужно спрятаться. Немедленно.

Она поднимает на меня взгляд. Отбрасывает занавески и спускает тощие ноги с дивана.

– Тут он? – панически спрашивает она.

Я качаю головой.

– Нет, не он. Но полиция работает на него. – Наклоняюсь, заглядываю ей в глаза. – Слушай. Мне надо, чтобы ты где-нибудь укрылась. В шкафу, в чулане, где угодно. Я пойду наружу и уведу их отсюда, поняла? Может быть, не вернусь несколько часов. Делай что угодно, только оставайся здесь и не уходи. Я вернусь за тобой, как только смогу.

– Обещаешь?

Я торопливо прижимаю ее к себе.

– Клянусь.

Она обхватывает меня за талию тонкими ручками, а потом бросается к шкафам и залезает внутрь.

Убедившись, что она спряталась, я бегу в часовню, где ждет конь. На крыльце скрипят шаги. Я подбираю мешок с флаконами, который украла из подвала Сирила, и снова цепляю его к поясу. Выпиваю два флакона, выбрасываю бутылочки, хватаюсь за поводья и веду коня к двери, благодаря Память за потертый коврик под ногами, который приглушает стук копыт.

С тяжело бьющимся сердцем смотрю через трещину в двери на полицейского на пороге. Он стоит спиной ко мне, обернувшись к разросшемуся кусту. Щурюсь, пытаясь разобрать, чем он там занят, и слышу журчание мочи.

Открываю дверь, сажусь в седло и пускаю коня в галоп – мимо полицейского, прочь с крыльца и по дорожке.

Полицейский вопит. Откуда-то справа доносится выстрел, потом слева.

Стиснув зубы, я низко пригибаюсь к гриве и понукаю коня.

Тучи разошлись, солнце на снегу слепит глаза, но хотя бы ветер унялся. За спиной стучат копыта. Мимо свистят пули. Лай криков пронзает стылый воздух.

Капюшон сдувает с лица, и холод, что кусает щеки, напоминает, что маску надеть я забыла.

На лице расцветает злобная ухмылка.

Пусть посмотрят мне в лицо. Пусть охают от ужаса. Пусть перед смертью почуют сами тот страх, с которым я провела всю жизнь.

Мир укутан толстым одеялом свежего снега, но я понимаю, когда начинается мостовая, потому что копыта коня звучат громче, а трясет сильнее. Сворачиваю направо, проношусь по одной улице, по другой, поворачиваю, меняю курс, не забывая с каждым поворотом поглядывать на небо, чтобы держать направление на запад, в сторону оперного театра.

Город кишит полицией. Они гонят меня улица за улицей. Эликсир наполняет меня жизнью, но все равно я леденею от страха.

На рынке меня уже поджидает еще один отряд; выдав целую вереницу ругательств, разворачиваю коня и скачу в противоположном направлении.

Тикают часы, пока я мечусь по городу, прячусь в переулках и за домами, жду, пока дорога освободится, а потом скачу прочь как безумная, пока меня опять не успели заметить. Лишь несколько раз останавливаюсь, чтобы конь успел схватить немного снега, а потом опять скачу, и уже к обеду он начинает уставать. Бег все медленнее и неровнее, поводьев он слушается с неохотой.

– Давай, мальчик, – умоляю я, поглаживая его по шее, а за моей спиной эхом отражается от стен домов очередной выстрел, и конь прижимает уши. – Без тебя мне ни за что не добраться до театра.

Я и полгорода не пересекла.

Сирил там что, целую армию поднял для моей поимки?

Я теряю драгоценные минуты. Всякий раз, когда я вынуждена поворачивать назад, я вновь вспоминаю тот образ песочных часов с эликсиром Эмерика, в которых золотая жидкость испаряется по капле. Уже почти полночь, а это значит, что осталось всего несколько часов.

Лезу в карман плаща за часами, но не успеваю – из-за угла появляется очередной отряд одетых в черное полицейских. Они поднимают оружие, кричат, пускают коней галопом.

Я пинаю по ребрам своего коня.

– Прости, малыш! Еще немного!

Мерин хрипит, но бежит туда, куда я его направляю.

Буря прошла, и горожане начинают выбираться на улицу, чтобы расчистить снег у порогов. Поднимают головы при моем приближении, но я скачу слишком быстро, чтобы заметить страх, что мелькает на их лицах.

Преследующей меня полиции мешает толпа. Их голоса звучат все дальше и дальше с каждым углом, который я огибаю. Стрельба стихает.

Конь дышит тяжело, сбивчиво. Я не очень разбираюсь в лошадях, но понимаю, что так он долго не протянет.

Пускаю его рысью и поворачиваю в безопасный на вид переулок. Мерин фыркает и пыхтит, я слезаю с его спины.

– Хороший мальчик. – Глажу его по носу, не сводя взгляда со входа в переулок и прислушиваясь к любым звукам, которые могут обозначать полицию. – Все хорошо.

Он мотает головой, роет копытом землю, живот тяжело вздымается при дыхании.

Обнимаю его за шею, вдыхая теплый животный запах, и хватаюсь за грудь здоровой рукой. Пока что мне удалось сбежать от погони, но паника мучительно бьется в теле.

Но с ней приходит и облегчение.

По крайней мере, Арлетт в безопасности. Пока что.

Всю силу направляю на вдохи и выдохи, пока сердечный ритм не замедляется до нормального, а руки не перестают дрожать. Достаю несколько бутылочек эликсира из мешка на поясе и быстро опорожняю их.

Можно оставить лошадь здесь и идти дальше пешком. Так остаток пути через город займет больше времени, чем я могу представить, но я не хочу навредить коню. Кроме того, в одиночку будет проще прятаться от погони.

Вытаскиваю из кармана часы и чуть не плачу.

Шесть часов. Осталось всего два часа, а потом время Эмерика истечет.

Рядом раздается голос, и я застываю.

– Рыжие волосы, черная маска, одна рука повреждена. На лошади. Видели ее?

Кровь отливает от лица.

Сирил.

Сунув часы обратно в карман, медленно подкрадываюсь к выходу из переулка и спиной прижимаюсь к холодному кирпичу левой стены. Набираю воздуха и рискую выглянуть за угол.

Сирил стоит через дорогу, разговаривая с парнем с бушелем яблок.

Я ныряю обратно в тень, а он оборачивается.

И смотрит мне прямо в глаза.

Улыбается.

Разворачиваюсь, прыгаю в седло и пускаю мерина галопом. Сирил кричит, выстрел рвет небеса.

Конь вздрагивает подо мной, ржет и заваливается набок. Я с визгом слетаю с него и падаю в снег. Подползаю к мерину, трогаю за бок.

– Прости, – шепчу я, перекатываюсь на ноги и бросаюсь бежать.

– Стой! – велит Сирил.

Использую эликсир в теле на пределе возможностей, ноги наполняются силой. Под сапогами скользит снег. Солнце висит низко над горизонтом, пятная снег алым.

Есть лишь я, Сирил и кровавое небо.

– Исда! – Голос Сирила отражается от стен вокруг. – Можно по-другому!

Стискиваю зубы так, что даже эликсиру не унять головную боль полностью.

Конечно, по-другому нельзя. Он сам добился этого каждой ложью, каждым неискренним объятием с тех самых пор, как мне было всего пять минут от роду.

Чем дольше бегу, тем меньше эликсира остается. Его свет покидает мои конечности, разбитое сердце, раненую руку. Я бегу, спотыкаясь. Скоро придется остановиться и выпить еще. А если я остановлюсь, Сирил может меня поймать. Но если не остановлюсь, то поймает уж наверняка.

Припускаю по улице и замечаю верхового полицейского. Разворачиваюсь и ныряю в другой переулок, пока он меня не заметил.

Но Сирил кричит ему, и меня охватывает паническая дрожь. Если он каким-то образом позовет сюда всю полицию, мне не выбраться, сколько бы эликсира я ни выпила.

Я должна попасть в театр. К Эмерику.

Позади стучат копыта, я заворачиваю за угол и ныряю за мусорный контейнер. Полицейский скачет дальше.

Выжидаю лишь секунду, чтобы убедиться, что его не видно, а потом опять пускаюсь бежать. На запад, туда, где тончайшая полоска золота обрисовывает очертания холмов. В оперный театр.

Всегда – в оперный театр.

План у меня сомнительный и опасный, но времени придумать получше нет. Как только начнется представление, как-нибудь проберусь за кулисы и найду нож, чтобы вырезать на ладонях символы. А как только доберусь до камня Эмерика, смогу получить его силу.

Хруп-хруп-хруп. Ботинки давят снег.

Тик-тик-тик. Время растворяется в руках.

Бух-бух-бух. Сердце выстукивает ритм.

Улицы проносятся мимо. Я отпихиваю народ, то и дело уворачиваюсь от экипажей и повозок.

«Встретимся во тьме мы, встретимся в ночи», – напеваю я про себя, будто Эмерик может услышать и ответить на мои мольбы.

Оглядываюсь и замечаю Сирила: он тоже пешком, отпихивает с дороги тележку. Сейчас он еще далеко, но ноги у него длиннее, бегает он быстрее, к тому же он не ранен. Скоро он меня догонит.

Запускаю руку в мешок, достаю еще одну бутылочку эликсира и пытаюсь опорожнить ее, не замедляя шага. Половину проливаю на грудь, но кое-что удается проглотить. В ногах резко разгорается пламя, и я обращаю его в стремительный бег.

Глава 35

Люди глазеют на меня и с криками разбегаются с моего пути.

Я не обращаю внимания.

Когда скудные запасы эликсира в теле уже иссякают, я слышу голоса поблизости. Множество голосов.

Мне осталось лишь несколько кварталов до оперного театра.

Горизонт окончательно поглотил солнце, так что мне уже не нужно посматривать на часы, чтобы понимать, что время вечернего представления почти пришло. У меня осталось меньше часа. Если получится добраться до улицы перед входом, может, получится оторваться от Сирила в толпе.

Задыхаясь, заворачиваю за последний угол и накидываю капюшон, оказавшись в толчее модных плащей и выглаженных пиджаков. Ныряю между ними, не поднимая головы, чтобы спрятать лицо. Сердце грохочет, легкие хрипят, но я заставляю себя идти медленно, чтобы не привлекать внимания, а руки старательно прячу под плащом.

Вокруг меня бурлят обсуждения, как пузырьки в бокале шампанского.

– Видела его позавчера – совершенно неотразимый!

– Говорят, такого голоса в Вореле еще не бывало.

– Еще и симпатичный...

Имя Эмерика преследует меня повсюду – в тихих восторженных шепотках и громких радостных вскриках.

Если бы они знали его, если бы знали про его ириски, нежные руки, дерзкие подколки, они бы полюбили его еще сильнее. Но этого Эмерика им уже не узнать. Певец, который выйдет сегодня на сцену, – лишь тень того юноши.

Оглядываюсь проверить, куда делся Сирил. Поискав, обнаруживаю его в толпе. Он удерживает собранный вид, приятный его гостям, которых так много вокруг, но вглядывается в каждое лицо – очевидно, ищет признаки моего присутствия.

Ссутулившись, лавирую между блестящими платьями и выглаженными фраками. Эликсира в венах совсем не осталось, и телу требуется еще. Выбираюсь из толпы, заворачиваю за угол театра, где меня вряд ли заметят. Пошарив в сумке на поясе, достаю еще один флакон и подношу его ко рту, чтобы вытащить пробку.

Кто-то кричит.

– Это тот гравуар! – Какая-то женщина тычет пальцем в мою сторону. – В газете писали!

Сую флакон обратно в сумку и бегу прочь от толпы, превозмогая подламывающиеся ноги и чувство, будто в бок вонзили нож.

Еще крики. Еще топот бегущих ног. Еще выстрелы.

Хрипя, бросаюсь на ближайшую улицу.

Полдюжины полицейских направляются ко мне с другого конца.

Разворачиваюсь и несусь обратно, но там Сирил – вытаскивает из-за пояса пистолет.

Я в ловушке.

Сирил стреляет. Я бросаюсь к театру, и едва уклоняюсь от пули, которая проносится рядом с моей головой. Хватаюсь здоровой рукой за водосточную трубу и подтягиваюсь, умоляя ноги продержаться еще немножко, а сердце – биться дальше.

Стиснув зубы от боли в левой руке, лезу дальше. Каждый шаг жжет огнем, боль туманит зрение белой дымкой. Я не сдаюсь.

Я нужна Эмерику. Если за час не вернуть ему эликсир, он проведет остаток своих дней марионеткой, ни на что не годной, кроме пустых выступлений на сцене Сирила.

В груди ворчит зверь.

Я не позволю победить ни Сирилу, ни этому Памятью забытому городу. Во мне сила, способная расколоть мир.

Водосточная труба лязгает под рукой. Опускаю взгляд. Сирил ухватился за нее и лезет вслед за мной по стене здания. Один из полицейских на улице целится в меня из пистолета, и пуля рикошетом отскакивает от стены рядом с носом. Подавив вскрик, я подтягиваюсь выше, молясь, чтобы и остальные оказались такими же невезучими стрелками.

Следующий выстрел пробивает край капюшона, и я давлюсь криком.

– Не стрелять! – ревет Сирил. – Она моя!

Я вскипаю.

Больше не твоя, Сирил.

Подтягиваюсь выше. Руки дрожат, я чувствую себя, будто меня сбил экипаж, но все равно лезу дальше. С каждым движением вспоминаю поцелуй Эмерика – нежный, неистовый, страстный. «Ты шедевр».

Наконец я нащупываю край крыши. Пока собираюсь с силами, чтобы подтянуться, еще один выстрел рвет небеса и бросает меня на стену. Левое плечо взрывается болью, с губ срывается крик.

Горячая кровь заливает рукав, течет по руке, капает с пальцев.

Сирил смеется.

Изрыгая проклятия, с помощью правой руки подтягиваюсь на крышу. Перевалившись через край, откатываюсь подальше, втягивая сквозь зубы ледяной воздух и смаргивая с глаз слезы ярости.

Зажимая раненое плечо здоровой рукой, оглядываю крышу в поисках выхода. Может, я уже достаточно близко подобралась к камню, но у меня все еще нет ножа, чтобы нанести на ладони символы.

Рядом с куполом театра виднеется небольшая дверь, украшенная крылатыми ангелами. Я ковыляю туда, но ноги подламываются, и я падаю на снег.

– Исда, ну же! – Заставляю себя встать и вновь бреду к цели.

Но ноги будто ватные. Спотыкаюсь и до крика ударяюсь левой рукой.

Правой пытаюсь достать из мешка эликсир, но пальцы скользкие от крови, и бутылочки выскальзывают из руки.

Сирил влезает на крышу и поднимается на ноги. Я спиной отползаю от него, оставляя алый след, пока не прижимаюсь к двери. Дотягиваюсь до ручки и поворачиваю.

Заперто, разумеется.

– Блестящая попытка, chérie. Аплодирую. – Сирил стряхивает снег и грязь с рукавов пиджака. – Признаю, не ждал, что ты окажешься так умна. Браво. День выдался весьма увлекательный.

С ненавистью глядя на него сквозь боль, цепляюсь за дверную ручку и пытаюсь подняться на ноги.

Если смерть пришла за мной, я встречу ее стоя.

Он подходит ко мне так непринужденно, будто мы на прогулке в одном из парков Шанна по весне. Останавливается в паре шагов и поднимает пистолет.

Встречаю его взгляд, поднимаю подбородок.

– Я планировал не так, – мягко говорит он. – Все, чему я тебя учил. Все, чем я пожертвовал. Все деньги и время, которые я потратил, чтобы ты была счастлива, жива и здорова. Все это было не просто так, а ты свела на нет все наши труды.

Ветер вздыбливает его белые волосы, и на миг я вспоминаю, как он раньше выглядел после целой ночи протоколирования заседаний Совета. Вокруг глаз залегали круги от усталости, волосы выбивались из привычного идеального порядка. Вспоминаю, как он заходил проведать меня перед тем, как поехать домой и отоспаться перед вечерним представлением в театре.

Я всегда думала, что он заезжает в театр, потому что хочет повидаться. Потому что любит меня.

Теперь я не обманываюсь.

– Почему? – Мой голос слаб, как и скачущий пульс в венах. Я наваливаюсь на дверь, но не отвожу взгляда. – Почему я? Почему я еще жива, если ты ранил и убил стольких других?

Его улыбка меркнет, а ноздри раздуваются.

– Об этом ты откуда знаешь?

– Какая разница? – Я хрипло смеюсь. – Ты все равно меня застрелишь.

– Я не хочу в тебя стрелять.

Я вновь смеюсь.

– Увы, Сирил, я уже не такая доверчивая, как раньше.

Пальцы на пистолете побелели, но взгляд ровный.

– Я не лгу.

Края поля зрения застилают черные звезды. Ноги дрожат. Я медленно, рвано вдыхаю.

– Что?

– Я хочу этого не больше, чем ты. – Он потирает лицо свободной ладонью, но глаз от меня не отводит. – Ты спросила, почему я выбрал тебя. Я расскажу, почему, Иззи. Тебя я нашел первой. Ты была такая крошечная и страшненькая. Тощая, лысая, противная... Но в глазах такое доверие. И мне в голову пришла мысль.

Его слова перекликаются с тем, что он сказал несколько недель назад в экипаже: «Ради твоих глаз, милая Иззи. Я взглянул в твое личико и увидел лишь их. У меня не было выбора».

– Наверное, это была судьба. Рок. Предназначение. Ты училась всему, что я давал тебе, верила всему, что я говорил. Все шло по плану, кроме...

– Кроме чего?

Он морщится:

– Кроме того, что я не планировал привязываться.

У меня мгновенно вскипает кровь.

– Не трать дыхание, оставь свои враки какой-нибудь доверчивой дуре. Тебе нет до меня дела. Покупать мне сладости и подарки – еще не заботиться! Знаешь, чего бы никогда не сделал человек, которому я важна? – кричу я, и слезы бегут по щекам – горячие, злые, вольные, и хоть меня шатает, но ярость помогает стоять прямо на этой крыше напротив человека, который дал мне все, а потом все отнял. – Человек, который любит меня, не назвал бы меня поганью! Не передал бы полиции, не обрек на казнь! Не превратил бы единственного, кому есть до меня дело, в ходячий труп! И... – Поднимаю раненую руку и трясу перед ним, срываясь на мертвенный шепот. – Не отнял бы у меня музыку. Он бы знал, каково мне будет.

Сирил сглатывает, не отрывая взгляда от моего лица.

– Так что извините, monsieur, но я устала слушать, как ты прикидываешься тут, что знаешь, каково это – любить другого человека. – От такого всплеска эмоций у меня кружится голова, и я приваливаюсь к двери, чтобы прийти в себя.

Сирил взводит курок.

– Наверное, «привязанность» – не то слово. Мог бы подобрать получше. Сегодня ты оказалась той еще занозой, но, несмотря на это, мне жаль стрелять в тебя.

– Я была твоим оружием. Недешевым таким удовольствием. Ты всю жизнь на меня потратил. Конечно, тебе не хочется вот так все это выбрасывать.

Он сердито всматривается в меня, потом наконец кивает.

– На язык ты всегда была остра. – Он наводит пистолет.

– Вот мне кое-что интересно, – произношу я, всем весом налегая на ручку двери. – Зачем было так поступать с остальными гравуарами? Пытать их, изучать символы?

Несколько секунд он разглядывает меня. Вдалеке звенят колокола, и я сперва гадаю, что это за звук, но потом понимаю, что все это внутри моей гудящей больной головы.

– Если бы я сделал больно тебе, то потерял бы твое доверие, – тихо говорит Сирил. – Любящая собака куда послушнее.

– Они стали твоими подопытными. – Я так слаба, что едва шепчу. – Могла бы догадаться. Просто надеялась, что это не так.

Он кривит губы.

– Ты всегда верила лишь в то, что тебе нравилось. Жила в воображаемом мире из перьев и блесток, чтобы спрятаться от отвратительной реальности. Ну, давай-ка я преподам тебе последний урок, малышка. Жизнь – гадкая штука.

Я не моргаю.

– Я видела достаточно гадостей, чтобы догадаться.

Он скалится. Жмет на спусковой крючок.

Клац.

Мы оба глазеем на его пистолет одну бесконечную секунду, а потом он отбрасывает оружие, срывает с пояса нож и прижимает лезвие к моему горлу, притиснув меня к двери.

– Мы были так близки, – шипит он мне в лицо. – Останься ты со мной, у нас было бы такое могущество, мы бы избавили мир от грязи фандуаров. Лишь вопрос времени, когда король взмолился бы, чтобы я вступил в его Имперский Совет. – Его лицо застывает. – Но нет, тебе нужно было обязательно пойти и попасться, и теперь весь город жаждет твоей головы на плахе.

В уголках глаз жгутся слезы, я бью кулаком по руке, и этого достаточно, чтобы хватка ослабла, а нож вылетел из пальцев. Он падает на землю и отлетает прочь. Сирил с рыком хватает меня за горло.

– Но к счастью, ты не уникальна. Есть и другие гравуары, другие способы получить желаемое.

Я вырываюсь из его рук, хватая воздух.

– И, – продолжает он, – благодаря тебе я стану спасителем Шанна, который убил чудовище. У меня на сцене поет Роден, так что я начну свои дни в должности Главы Совета в достатке и процветании, и Ворель навсегда изменит свой взгляд на Шанн. А теперь, с поддержкой Совета, я смогу доказать королю Шарлю, что фандуары опасны. Наконец-то я смогу очистить мир от них и их влияния. Ты прекрасно все устроила. Умница.

Я вырываюсь, и он стискивает руки на горле сильнее. Я хватаю воздух, пинаюсь.

Зрение меркнет, и я вижу Арлетт из воспоминаний Эмерика. Яростную, дикую девочку посреди Марво, окутанную эликсиром со всего рынка. Тянущую память из всех вокруг, хотя они даже не поют. Все благодаря знакам на ладонях и камню на шее Эмерика.

Мне нужен нож Сирила.

Ногтями впиваюсь ему в глаза, и он отшвыривает меня в сторону. Я отлетаю на купол крыши театра. Кашляя, ползу к упавшему клинку и вонзаю прямо через бинты в левую ладонь. Боль пронзает руку, но я крепче сжимаю нож и продолжаю. Вырезав первый символ, зажимаю рукоять ножа зубами и врезаюсь в правую ладонь. Руны неровные, но времени исправлять нет.

Сирил наваливается на меня, прижимает к крыше, пальцы вновь сжимаются на трахее; глаза у него опухшие и бешеные. С царапин, оставленных моими ногтями на правой щеке, капает кровь.

Купол под нами дрожит от звуков оркестра. Выступление началось. Эмерик прямо подо мной – наверное, ждет за кулисами своего выхода. Камень наверняка достаточно близко ко мне.

Но я ничего не чувствую. Ни биения силы, ни щекотки в ладонях, ни прилива тысяч воспоминаний, готового унести меня в море.

Замахиваюсь кинжалом, метя Сирилу в лицо, но он отталкивает меня, держа за горло, и выбивает оружие из окровавленных пальцев.

В глазах сверкают вспышки света.

Я слабо брыкаюсь, скользкими руками пытаясь разжать хватку Сирила. Легкие воют, требуя воздуха. Тело неуправляемо содрогается.

Я ошиблась. Катализер – очевидно, не камень. Я умру здесь, на крыше, а Эмерик проведет остаток своих дней практически мертвецом.

В голове крутится музыка, не имеющая ничего общего с симфонией внизу. Мелодия сначала слабая, но нарастает. Звон крошечных колокольчиков в кулоне, пение органа, разбивающееся о каменные стены, смех Эмерика.

Зверь в груди вздрагивает, в глазах темнеет.

Тьма принимает меня, поглаживает по всем ранам, прогоняя боль, пока не остается ничего, кроме тишины и покоя.

Я не успела.

Сирил победил.

– Прощай, chérie, – шепчет Сирил.

Голос Эмерика возносится до небес, и мир взрывается золотом.

Глава 36

Купол подо мной содрогается. Хватка Сирила ослабевает. Кашляя и хватая воздух, я отползаю от него. Символы на ладонях сияют, как бриллианты, на зависть звездам.

Сирил изумленно таращится, округлив глаза от страха. Лоб блестит от пота. Белая сорочка под фраком перепачкана моей кровью.

Голос Эмерика взмывает в моей душе, и я встаю на ноги.

Сладкая, сладкая музыка.

Мелодия оглаживает меня по рукам, проводит по спине, запускает пальцы в волосы.

И бьется, как жизнь в символах на ладонях.

Я вдруг все понимаю. Я думала, что Арлетт использовала свой дар, чтобы опустошить всех на площади, хоть никто и не пел. Но кое-кто пел.

Эмерик.

Катализер – не камень; это Эмерик.

Вот почему мой дар так тянулся к нему, почему его пение влияло на меня физически. Почему его память так отличается от всех других.

Крыша дрожит все сильнее, пока из углов не взметается пыль. По куполу паутиной ползут трещины, изнутри льется янтарный свет, и в ночи мерцает золотая пыль.

Потом крыша чуть подается вверх, будто театр вдыхает.

А потом все рушится.

Люстра под ногами – сияющая мешанина алмазов и света, и она падает будто в замедленном действии. Каждый осколок, каждая хрустальная фигурка отражает радужное сияние моих ладоней, а поток воздуха снизу развевает платье и волосы.

Мы с Сирилом падаем.

Вверх поднимаются две тысячи лиц, голос Эмерика дрожит в знаках на моих ладонях, и две тысячи душ одновременно тянутся к моему дару. Не обращая внимания на их память, я переворачиваюсь в воздухе, глядя только на сцену и на одинокий силуэт в центре.

– Эмерик!

Люстра падает на сцену, грохот сотрясает воздух. Хрусталь и стекло разлетаются по дереву. Занимается огонь.

Сирил с криком падает рядом, раздается оглушительный треск.

Мой дар каким-то образом уже начал тянуть эликсир из слушателей, и он летит ко мне крошечными сияющими капельками, которые сгущают воздух и замедляют мое падение. Коснувшись наконец ногами края сцены, я как безумная бросаюсь к Эмерику.

Повсюду вокруг кричат. Толпа рвется к выходам.

Но я вижу лишь Эмерика.

Он неотрывно смотрит на меня, бледный, с остекленевшим взглядом. Оркестр давно уже не играет, но мой дар связывает его с музыкой, и он поет, не умолкая.

Я прыгаю через разбитое дерево, бегу мимо битого стекла и язычков пламени, а голос Сирила рвет воздух:

– Это тот гравуар! Остановите его, оно убьет нас всех!

Я почти добралась до Эмерика. Если смогу увести его со сцены в безопасное место, смогу собрать весь эликсир вокруг и отдать ему, чтобы восстановить его запас. А потом можно и убегать.

Раздается выстрел, пуля попадает в раненое плечо, швыряя меня головой об сцену. Подавив крик, встаю, опираясь на правую руку.

Я вся дрожу, зрение снова нечеткое, пятнами.

Я уже потеряла слишком много крови.

Всасываю капли эликсира около лица. Медовый вкус растекается по языку, и я не сдерживаю стон.

Почему же он такой вкусный?

Я трясусь от жажды. Хочу еще.

Хочу его весь.

Глотаю еще, и тело наполняется жизненной силой. Боль отступает. Зрение проясняется.

Эмерик стоит в паре шагов, все так же смотрит на меня, все так же поет.

Бросаюсь к нему, но справа на меня налетает один из охранников театра и сбивает с ног.

Рыча, направляю эликсир в здоровую руку и жестко отпихиваю его. Но не успеваю подняться на ноги, как прибегает еще один. И еще. Ко мне несется дюжина человек в фраках, размахивая зонтиками и скалясь.

Раздается второй выстрел.

Один из нападающих хватает меня за волосы, второй тащит за платье. Кто-то пинает в живот.

Концентрируюсь на том, как голос Эмерика оживил символы на руках, как взывает ко мне эликсир всех присутствующих, искушает, умоляет выпить одним глотком.

Пистолет утыкается мне в лицо.

Я ухмыляюсь ему в дуло.

И вмиг сокрушаю все реки памяти в театре.

Эликсир потоком течет ко мне, окутывая светом.

Пистолет падает. Люди валятся на колени.

Держась за песню Эмерика, я оборачиваюсь к своим слушателям, вздымаю руки к звездам над проломленной крышей.

Я годами мечтала во тьме, как буду выступать на этой сцене, как стану ее украшением, и наконец вступаю в финале оперы. Глубоко вдыхаю и пою вместе с Эмериком, наполняя мир своим голосом.

Струйки эликсира текут вверх по телу и попадают в рот, пока я пою. Экстаз гудит в каждом нерве.

Меня захлестывают тысячи и тысячи воспоминаний. О любви, о смехе, о печали, о прощении...

Я окружена ими и поглощена.

Театр сияет, и не мерцающими огоньками свечей, а пламенем тысячи воспоминаний.

Поднимаю взгляд на ложи и смеюсь: зрители падают оттуда с пустыми взглядами и вялыми телами.

Эта сцена теперь моя.

Эта музыка теперь моя.

Мир расплачивается за свою жестокость.

Вот на что я способна.

Где-то рядом ревет огонь, подол платья развевается. Волосы реют у лица.

Люди, которые не смогли выбраться из театра, падают один за другим, а я высасываю их досуха.

Монстр в груди облизывается.

Чем больше я пью, тем больше мне хочется, и вскоре я умолкаю, чтобы хлебать эликсир большими глотками. Все быстрее, быстрее, быстрее. Эликсир брызжет на платье, стекает по подбородку, капает с кончиков волос.

Я не хочу останавливаться. Я могу осушить весь город, и мне все равно будет мало.

Я приманиваю ленты света, накручиваю их на пальцы и с наслаждением выпиваю.

В одну секунду мои собственные воспоминания становятся лишь тенями в мире света и звука. Я больше не девочка, запертая в склепе и пишущая музыку, которую никто никогда не услышит. Я больше не монстр, прячущийся среди мертвецов, где никто, кроме теней, не любит меня.

Музыка Эмерика открывает мне чужие разумы, и я становлюсь девочкой, которая играет с куклой у ног матери, мальчиком, который учит брата играть в карты, женщиной, которая танцует на собственной свадьбе, а в волосах у нее цветы. Я – учительница, пекарь, музыкант, ювелир.

Я прожила тысячу жизней, побывала в тысяче мест, охнула от восторга тысячу раз.

У меня получилось. Я сильна, как Роз, грозна, как Троица. Я нашла катализер и больше не потеряю его.

Катализер.

Я замираю на половине глотка.

Эмерик.

Его имя прорывается сквозь восторженный рев зверя в груди, зрение проясняется, меня охватывает беспокойство. Сколько у него осталось времени? Минуты?

Я оборачиваюсь, вглядываясь в дымку магии и дыма.

Там, среди пепла, лежит Эмерик. Рот распахнут: я все еще тяну из него обрывки песни. Он скорчился и смотрит вверх широко раскрытыми глазами, каким-то невероятным образом еще более пустыми, чем прежде. Пустыми, как у беспамятного.

Пустыми, как у трупа.

Я выпила остатки его эликсира вместе с прочими.

Я отпускаю его песню, и его голос надламывается и умолкает. Он дергается и замирает.

– Нет! – выдыхаю я. – Нет!

Я пробиваюсь сквозь пламя, перепрыгиваю через тела и падаю рядом с ним. В нос ударяет дым. Жар хлещет по одежде и обжигает кожу. Я обхватываю его лицо ладонями.

Пожалуйста, нет.

– Эмерик!

Где-то рядом лопается балка, ревет пламя.

Но Эмерик не шевелится.

Прижимаюсь ухом к его груди. Слезы текут по щекам и впитываются в рубашку.

Его сердцебиение – слабый, едва уловимый стук не громче шелеста крыльев мотылька.

– Очнись, – умоляю я.

Даже в дыму я чую легкий карамельный аромат от его кожи и принимаюсь плакать еще громче, вспоминая ночь, когда я пыталась приготовить у него дома ириски и потерпела поражение. Когда он открыл мой кулон и научил меня петь колыбельную. Когда его губы опалили мои, и это было так запретно, так незаслуженно и так невероятно правильно...

Когда он посмотрел на мое лицо без маски и назвал меня шедевром.

Каждое воспоминание бьет в меня, как пули, которые пробили мое плечо.

Я срываю мешок с пояса, выдергиваю пробку за пробкой и выливаю содержимое флаконов ему в рот.

– Ну же, Эмерик! Глотай! – У меня дрожит голос, несмотря на силу, бьющуюся в венах. – Ты нужен этому миру. Ты нужен Арлетт. Ты нужен мне. Пожалуйста!

Он все равно не открывает глаз.

Вокруг полно пустых бутылочек, мешок тоже пуст, и я снова прижимаю голову к его груди.

Его сердцебиение стало еще слабее.

– Нет!

Я подбираю с пола ближайший пузырек и швыряю его в угол, где он разбивается о дверь костюмерной.

В тени что-то шевелится. В отблесках пламени мелькает прядь седых волос, а потом дверь резко захлопывается.

Я встаю, кипя от ярости.

Ярость сжигает меня.

Воспламеняет меня.

– Сирил! – Я бросаюсь через сцену и распахиваю дверь, хлипкую деревяшку, которая, видимо, и спасла его от моего дара.

Он отползает прочь, сломанные ноги бесполезно тянутся за ним, а он ползет через груды костюмов и сломанные декорации.

Но деваться ему некуда. Негде укрыться.

– Посмотри, что ты наделал! – Хватаю его за плечо и толкаю к стене.

– Исда, я... – Его трясет. Пот смешивается на лице с грязью, волосы в крови. – Мне жаль...

– Тебе жаль? – кричу я, брызжа слюной ему в лицо. – Ты там говорил, что я свела на нет все наши труды? – Я склоняюсь к нему так близко, что ощущаю вкус его страха. – Не было у нас никаких совместных трудов! Я держала на плаву этот театр! Я обеспечила тебе успех! Я правила городом! Я и сожгу его дотла!

Он давится дымом, и я так вжимаю его в стену, что он издает писк.

– Всю жизнь я смотрела, как другие выступают на этой сцене, исполняют музыку, играют роли, созданные для меня. Теперь наконец моя очередь! – Я швыряю его на пол и прижимаю глотку каблуком. – Спой со мной, chéri.

Он облизывает губы, выкатив налитые кровью глаза.

– СПОЙ, я сказала!

Он хнычет, затем начинает мямлить «Le Chanson des Rêves».

И впервые воспоминания Сирила окутывают мой разум.

Я пробираюсь против течения к ранним воспоминаниям, руки дрожат от нетерпения увидеть все, что он так долго прятал от меня. Выбираю одно, и первое, что вижу – добрую златовласую девушку с мягкими руками и теплыми объятиями. У нее легкая улыбка, от которой у глаз собираются морщинки, когда она смеется, и глаза такие же сияющие и голубые, как у Сирила.

Его мама.

Летят воспоминания. Сирил прячется по углам, обгрызая ногти до крови, а она все пытается раздобыть денег. Когда она печет хлеб, чтобы продать за пару монет, он просеивает муку. Помогает ей выбрать, какое из любимых украшений продать в счет аренды.

А затем однажды ее нет до самой ночи, а когда она приходит, то спотыкается на пороге. Свет в глазах совсем померк.

Она замечает, что Сирил свернулся на ее диване, и замирает.

– Ты кто? – неуверенно спрашивает она. – Как пробрался в мой дом?

– Maman? – Сердце Сирила бросается вскачь.

Женщина поднимает бровь.

– Ты лучше беги, милый. Родители, наверное, ужасно за тебя волнуются.

Но чем дольше он пытается втолковать ей, что он – ее ребенок, тем сильнее она сердится.

Я ежусь, глядя, как Сирил лупит замерзшими руками по двери в собственный дом.

– Maman! Maman, пожалуйста!

Она приоткрывает дверь.

– Я сказала, убирайся с моего крыльца, малец, а то полицию вызову!

Голубые глаза подергиваются пленкой, но в них нет ни любви, ни узнавания. Только страх. Она запирает дверь, а он остается плакать в одиночестве на снегу.

Слезы парят на зимней стуже, а он ковыляет по улице, выпрашивая еду. Укрытие. Любовь.

И каждый раз, проходя мимо Maison des Souvenirs, он прижимается носом к стеклу, глядя на фандуара внутри и гадая, тот ли это монстр, который отнял у него маму.

Летят годы, полные страха, боли и предательств.

А потом однажды он выуживает из колодца ребенка и охает, глядя на ее лицо.

Он пытает сотню гравуаров. Калечит их. Казнит одного за другим.

В банке растут груды золота.

Папки архивов Совета выстраиваются в ряды на полках, готовясь отправиться воевать в той войне, которая велась в его сердце с шести лет.

Тихое кладбище с бледным мраморным надгробием. Сирил рукой в перчатке смахивает с имени снег. «Клэр Барден».

Вижу, как он душит меня на крыше, чувствую треск костей, когда он падает на сцену, слышу хаос, пока он ползет и прячется. Ужас, который потряс его, когда я обернулась к нему, пронзает меня до глубины души.

Со слезами, текущими по щекам, я вытягиваю весь эликсир, до капли, из его души и отправляю его прямо к умирающему Эмерику.

И вот Сирил – просто серый холодный труп на сцене.

Я падаю на колени рядом с ним. Он смотрит на звезды тихо и мирно.

Пепел клубится вокруг нас, развевая пряди белых волос.

– Мне жаль.

Слова путаются, цепляются во рту друг за друга. Я убираю ему волосы со лба, а затем мягко закрываю глаза.

Если бы не вся эта кровь, он бы казался спящим.

Сколько раз я видела, как он задремывал за столом, допоздна работая над отчетами для Совета или разбираясь с финансами театра? Сколько раз он засыпал, читая мне сказку, когда я была маленькой?

– Может, ты меня и не любил, – шепчу я, и слезы капают ему на лицо и стекают по морщинкам вокруг губ. – Но я любила тебя, и моя любовь была настоящей.

Глава 37

Проходит больше времени, чем мне хотелось бы, прежде чем у меня получается отойти от Сирила.

Мне не следовало бы переживать о его смерти. Следовало бы радоваться, что он получил по заслугам. Следовало бы упиваться своей мощью.

Но его воспоминания и чувства сидят во мне и мучают своей болью, ненавистью и сожалениями.

Судорожно вздохнув, заставляю себя подняться и бросаюсь к Эмерику. Он кашляет в дыму, и меня охватывает облегчение.

Он жив.

Декорации «Le Berger» трещат и рушатся на пол. Огонь взбирается по занавесу к потолку. Из вестибюля доносятся крики.

Нужно увести отсюда Эмерика.

Во мне бьется эликсир сотен жизней, так что я вскидываю его на здоровое плечо и пробираюсь в коридор, пытаясь не смотреть на остекленевшие взоры всех, кого я убила. В вестибюль не иду, а бегу через черный ход в ночь.

Собрав все силы и весь эликсир, бегу по снегу, лавируя между зеваками, которые слишком поглощены зрелищем горящего оперного театра, чтобы заметить мое лицо.

Я направляюсь на запад Шанна, бегу, пока не взбираюсь на холм, с которого открывается вид на город. Дохожу до небольшой рощицы, опускаю Эмерика на землю и проверяю пульс на шее.

Он бьется под пальцами, сильный и теплый.

Я с тихим смехом приваливаюсь спиной к стволу дерева.

– Живой, – шепчу я, гладя его по пышным, запачканным сажей рукавам костюма. – Слава Памяти.

Эмерик еще не пришел в сознание, его ресницы трепещут, а глаза движутся взад-вперед под веками.

Я стираю остатки грима и пепел с его щек, беру его руку в свою и поворачиваюсь полюбоваться на Шанн.

Черный дым поднимается в небо, тянет жирные пальцы, чтобы задушить звезды. Оперный театр горит красным, оранжевым и желтым.

Какой-то частичке меня больно, что рушится единственный дом, который у меня был. Я представляю орган глубоко под землей и гадаю, доберется ли до него пламя. Смотрю на распухшую, окровавленную руку и смаргиваю жжение в глазах. Даже если инструмент уцелеет, я никогда больше не смогу на нем играть. Во всяком случае, не так, как раньше. Сирил позаботился об этом.

Но призрак внутри трепещет, глядя на то, как его бывшая тюрьма рассыпается в прах и копоть.

Больше меня не запрут во тьме.

Эмерик снова кашляет, и я перевожу взгляд на него.

Красивый мальчик с голосом, сотрясающим небеса. Мой катализер. Я поглаживаю его по руке большим пальцем.

Улыбка сползает с губ.

Нет.

Будто нырнув в реку, полную образов будущего, я слишком четко представляю, что будет, если Эмерик останется рядом, как мне бы хотелось. Мой голод, моя жажда его музыки и усиления дара будет расти и расти, пока не пожрет меня саму.

Он станет моей наградой, моей драгоценностью, моим способом мести.

Как бы ни хотелось мне покарать весь мир, как бы призраку внутри ни хотелось выпить эликсир каждого человека на земле, я знаю, что не могу.

Не могу поступить с Эмериком так, как Сирил поступил со мной.

И не стану.

Выпускаю руку Эмерика, поджимаю колени к груди и укладываю руку сверху. Обвожу взглядом черты его лица – идеальный нос, изгиб бровей, впадинку на нижней губе. Темные ресницы, ямочки на щеках, длинные спутанные волосы.

Вспоминаю, как он стоял на сцене в день премьеры, а мир трепетал в ожидании. Когда звезды приглушили свет, чтобы послушать. Когда само небо задержало дыхание в восторге от его музыки.

Он так светился. Глаза сияли, лицо разрумянилось от счастья.

Я всегда знала, что он создан для этого. Создан, чтобы выступать. Чтобы петь.

Я не могу лишить его этого.

Перевожу взгляд на город – он полыхает под темными небесами, и пламя отражается на снегу.

Совет и каждый полицейский в стране будет охотиться на меня за то, кто я и что сделала. Мне придется скрываться до конца своих дней.

Когда проснется Эмерик, он попытается остаться со мной. Скажет, что петь в театре – это ерунда, что все, чего он хочет – это чтобы мы с Арлетт оказались в безопасности и вели полную любви и счастья жизнь.

Но я знаю, чего это будет ему стоить. Мечты всей жизни. Предназначения. А когда я поддамся демону внутри – и свободы.

Я прижимаю ладонь ко лбу, чтобы унять трепет сердца и дрожь души.

– Эмерик, – шепотом зову его, мягко тряся за плечо.

Он шевелится.

– Эмерик, это Исда.

– Ис... – Он мягко улыбается.

– Эмерик, я... – Голос срывается, и я откашливаюсь, а слезы собираются в уголках глаз. – Мне нужно кое о чем попросить тебя.

– Что... Что угодно, – бормочет он.

– Споешь со мной? – тихо и сдавленно прошу я.

Мне почти не видно его сквозь пелену слез.

Он наконец открывает глаза, переводит взгляд на меня – изумленный и прекрасный.

У меня перехватывает дыхание. Я тру лицо.

Он опускает руку мне на колено.

– Что случилось, Ис?

– Просто спой.

– Зачем?

Я слабо усмехаюсь:

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– А ты хранишь слишком много секретов.

Он улыбается, и я прячу лицо в ладонях, чтобы эти ямочки не пошатнули мою решимость еще сильнее.

Снег хрустит под ним, но я не смею ни посмотреть на него, ни заговорить.

Его руки обнимают меня. Пальцы забираются в спутанные волосы. Губы прижимаются ко лбу.

– Что такое?

– Мне нужно уходить.

– Куда?

– Отсюда. Я сделала нечто ужасное.

– Ну так пойдем. Отправимся на юг. Там теплее и...

Я качаю головой, а сквозь зубы вырывается всхлип.

– Нет, я пойду одна.

Он замолкает на время. Ладони скользят по моим щекам, и он поворачивает мое лицо к себе.

– Что ты такое говоришь?

Я сглатываю, пытаясь держаться за свое решение. Он поднимает брови, ничего не понимая.

– Мама когда-нибудь рассказывала тебе о катализерах?

Он хмурится.

– Вроде бы нет. Кажется, упоминала, что они могут защитить Арлетт.

– Это не совсем так. Они на самом деле усиливают дар гравуаров. Дают нам возможность применять силу, даже если люди не поют.

– Так... – Он ждет, пока я объясню, при чем здесь это.

– Я долго пыталась выяснить, где найти такой себе. Оказалось, что это не вещь: катализеры редко, но встречаются среди людей.

– Людей?

– Ты, Эмерик. Ты – катализер.

Он поджимает губы, вытирая пальцами копоть с моих щек.

– И что это означает?

– Это означает... – делаю глубокий дрожащий вдох, – что мне нужно отпустить тебя.

– Но почему?

– Ты помнишь, что сегодня случилось в театре?

Он раздумывает минутку и качает головой.

– Помню только, как ты забираешь у меня эликсир в тюрьме.

– С помощью твоего голоса я опустошала людей, – шепчу я.

– Опустошала?

Киваю.

– Там пара сотен трупов в театре лежит.

Он смотрит на меня. Я жду, пока он скиснет, но вместо этого он спрашивает:

– Зачем?

– Потому что они пытались меня убить. И не пускали к тебе. – Я отстраняюсь и отворачиваюсь, пряча лицо. – И потому, что мне так хотелось.

– Прямо как в Марво, – слабо говорит он. – Как Арлетт.

Я киваю.

Он хватает меня за плечо.

– Ты не виновата! Не более, чем Арлетт была виновата в Марво. Я там был. Моя сестра – не убийца и не воровка. Она не сошла с ума, она не представляла угрозы.

– Боюсь, я чуть лучше понимала, что делаю, чем Арлетт.

У него играют желваки.

– Ис, ты хорошая.

– Я бы хотела быть тем человеком, которого видишь во мне ты, но...

– Никаких «но». Это не моя сестра мучила жителей Марво в тот день. Выглядело, будто ее кто-то взял под контроль. Она...

– Именно, – перебиваю я.

Он моргает:

– Что?

– Мой дар очень силен, и чем больше эликсира получает, тем больше ему хочется. Меня держит в узде то, что я не могу тянуть эликсир, пока люди не поют, но когда ты рядом... Когда ты так влияешь на мой дар... Я боюсь, что поддамся. Что он сокрушит меня.

– Я не позволю, – твердо говорит он. – Я помогу тебе держать его под контролем.

Я качаю головой.

– Нельзя так рисковать. Каждую секунду, что ты рядом, эта сила бурлит во мне, умоляя вновь применить ее. Она жаждет еще эликсира, еще смертей.

Даже теперь зверь хищно скалится на Эмерика. «Спой еще, – шипит он. – Спой мне, малыш...» Я сглатываю набежавшую слюну – голод вгрызается в нутро – и встречаюсь взглядом с Эмериком.

– Если пойдешь со мной, я уверена, он полностью сожрет меня.

У него дергается кадык.

– Так что, хочешь, чтобы я отпустил тебя одну? Тебя же по всей стране ищут! Каким образом кому-нибудь из нас поможет твоя смерть?

– К счастью, я всю жизнь училась прятаться. Со мной все будет хорошо.

– Ну а я? Думаешь, я просто вернусь к нормальной жизни, будто тебя и не было никогда? Так нечестно, Ис.

– Пожалуйста! – Я дрожу. – Пожалуйста, давай не будем спорить. Я не выдержу.

Он трет лицо, фыркает, встает на ноги и поворачивается лицом к городу. Я рассматриваю резкие линии его спины – широкие плечи обрамлены оранжевым светом пожара.

– Зачем ты просила меня спеть?

Я подхожу к нему и запускаю правую руку в его ладонь. Он переплетает пальцы с моими и мягко пожимает. Опускает на меня взгляд.

– Зачем? – повторяет он.

– Ты не представляешь, как сильна стала эта... штука внутри. Боюсь, если я просто уйду, этого будет мало. Я же буду знать, что всегда могу вернуться, что ты примешь меня, что я нужна тебе. – Я поднимаю руку и заправляю прядь волос ему за ухо, глажу по подбородку. – Мне... Мне нужно, чтобы ты забыл меня.

Он выпускает мою руку, пятится, мрачнея.

– Как ты можешь вообще такое просить?

– Думаешь, мне хочется? – Я сжимаю здоровую руку в кулак. – Думаешь, мне хочется, чтобы единственный человек, которому было до меня дело, забыл, что я существую? Думаешь, я хочу прожить остаток дней, убегая от единственного, кого я люблю?

Мы оба застываем, последнее мое слово разрядом пролетает между нами и электризует воздух, как молния.

Я вновь вся дрожу, несмотря на эликсир.

И понимаю: это правда. Я правда его люблю. Любила с первых ночей в склепе, когда он хватал мои вещи и беседовал с черепами на стенах. С тех пор, как он увидел мою маску и все равно решил довериться мне. С тех пор, как понял, кто я, и решил, что это не важно.

– Ты... – шепчу я. – Твои ириски, твой смех, чертовы эти ямочки... У меня вообще не было шанса. С той секунды, как я услышала твой голос, я была обречена влюбиться.

Он смотрит на меня с непонятным выражением. Потом как-то вмиг бросается ко мне с внезапно настойчивым взглядом.

А потом целует, руки обнимают меня, прижимают к себе. Я охаю, он целует еще глубже. Запускаю пальцы здоровой руки ему в волосы.

У него теплые, нежные губы, от которых я горю жарче, чем Шанн за моей спиной.

Он поднимает меня и прижимает спиной к дереву, и в мире вдруг не остается ничего, кроме его губ, и рук, и сердца, бьющегося в унисон с моим. Внутри нет зверя. Нет полиции, которая разыскивает меня. Нет смерти, нет крови, нет ни гравуаров, ни фандуаров. Только мы двое, запертые в этом невозможном моменте, где не важно, что можно, а что нельзя, а все, что важно, – наши чувства. Наша любовь. Наша страсть.

Когда жар его поцелуев спадает с ревущего инферно до дразнящего тления углей, я шепчу:

– Вот почему я должна, Эмерик.

Он встречается со мной взглядом, руки замирают на шее, большие пальцы ласкают уголки челюсти.

– Вот почему так нельзя, вообще-то. Потому что я тоже тебя люблю, а это значит, что у меня есть право слова.

Я охаю, когда его слова прокатываются по мне. «Я тебя люблю». Слова из сказок и снов. Слова, которые мне не предназначались.

– Да именно потому, что мы любим друг друга, мне и нужно уходить. Представляешь, каково мне будет, если я наврежу тебе? – Я прижимаюсь лбом к его лбу. – Я. Не. Вынесу.

Он гладит меня, и пальцы оставляют полыхающие следы на шее. Но не отвечает.

– Хотелось бы думать, что я смогу удержать монстра на цепи, – шепчу я. – Но я не владела собой, когда тянула эликсир из зрителей в театре. – Я судорожно вздыхаю. – Как бы я ни ненавидела мир за то, что он сделал со мной, не хочу даже представлять, что могу сделать с ним я, если поддамся силе.

Он наклоняется и мягко, нерешительно целует меня в уголок рта.

– Но ты же сильная, Ис. А вместе мы сильнее. Мы справимся.

Встречаюсь с ним глазами. На его лице сменяются ярость и огонь, решимость и твердость.

На миг я позволяю себе представить. Он, Арлетт и я – скрывающиеся, но счастливые. Далеко. Может быть, в таком же домике, как тот, где вырос он.

Но даже пока эта сцена разыгрывается в моем воображении, я понимаю, что так никогда не будет. Зверь внутри меня уже знает, что Эмерик может сделать с моей силой, и хочет еще.

«Давай, – шепчет он. – Отведи его обратно в город и заверши начатое».

Я качаю головой.

– Я или поддамся, или сойду с ума, сопротивляясь. – Голос дрожит. – Ты этого для меня желаешь? Я бы тебе такого не желала.

Его пальцы перестают медленно и нежно поглаживать меня. Он отпускает меня и с недовольным лицом сплетает пальцы за головой.

– Тот демон, в которого я превращусь... Он больше не будет любить тебя. Ты станешь просто пешкой. Умоляю, Эмерик. Пожалуйста, не толкай меня на этот путь.

Он вытирает предплечьем лицо и долго всматривается в меня. Наконец кивает.

– Ладно, – шепчет он.

В груди распускается узел, и на щеки брызжут слезы, которые я сдерживала так долго.

Он прижимает меня к себе, и его собственный тихий плач прорывается сквозь нас обоих. Я вцепляюсь в его рубашку, прижимаюсь лицом к груди и вдыхаю его. Карамель и жженый сахар рвут меня на куски.

Он поднимает руки к моим волосам, запускает в пряди, пока пальцы не встречаются на затылке. Снова прижимает губы к моим.

Наши слезы смешиваются и оседают на языке солью. Ком в горле и боль в груди не дают дышать. Я обхватываю руками его шею, и он отрывает меня от земли. Я обхватываю ногами его талию. Он прижимает меня к дереву сильнее.

– Я бы любил тебя вечно, – горячо дышит он мне в губы.

Я ловлю его взгляд.

– А я буду любить.

Его губы вновь прижимаются к моим, но на этот раз мягко и нежно, тихо и вопросительно, как будто он исследует каждый сантиметр моих губ, чтобы запомнить их. Это нежные поцелуи. Поцелуи, которые знают, что они не продлятся долго. Поцелуи, которые умоляют остаться еще на один вдох. Поцелуи, которые означают «прощай».

Когда мне кажется, что душа не выдержит больше ни мгновения, я отстраняюсь. Спускаю ноги, пока ступни не касаются земли.

Он снимает с шеи кожаный шнурок с голубым камнем, который подарила ему мама. Протягивает мне:

– На память.

Я смотрю на него, всхлипывая.

– Я же гравуар. Память – единственное, на что во мне можно рассчитывать.

– Пожалуйста, возьми.

Собираю волосы и поворачиваюсь спиной, чтобы он завязал ремешок на шее. Ладони ложатся мне на плечи, тяжелые, решившиеся, губы прижимаются к ямке под ухом. Я в последний раз отдаюсь этому чувству, а потом вытаскиваю из-за пазухи кулон. Снимаю через голову и надеваю ему на шею.

– Тогда сбереги его для меня.

Он не отводит взгляда.

– Обязательно.

Кулон отблескивает оранжевым в свете пожара. Ногтем поддеваю крышку, и она открывается, наполняя ночь нашей колыбельной. Крутится балерина. Ее песня полнит ночь далеким перезвоном колокольчиков.

Я слабо запеваю, проводя пальцами по его лицу.

Он вступает голосом не громче шепота. Но как и всегда, его воспоминания сильны, и они уносят меня в своем жадном потоке. Большим пальцем веду по линиям носа, по впадинке верхней губы. Останется еще одно воспоминание.

Зверь во мне поднимает голову при звуках голоса Эмерика. «Еще эликсира!» Он распахивает пасть, чтобы пить.

Но сейчас боль в душе сильнее, чем голод зверя. Я отпихиваю его все глубже, глубже, глубже, пока его аппетит не остается лишь болью в желудке.

Веду пальцами через ямочку на правой щеке Эмерика, а воспоминания летят через мою душу, такие мощные и прекрасные.

Пора.

Ныряю вглубь. Обратно к самой первой ночи, когда он заметил меня в коридоре театра, пока я убегала от опрокинутого канделябра в темноте.

Отросшая щетина скребет ладонь, пока я веду рукой по линии скул и подбородка.

Стиснув зубы, изменяю свой образ в ту первую ночь – изменяю воспоминание, пока от меня не остается лишь тень на стене.

Перехожу дальше, к той ночи, когда он нашел меня за креслом, когда я предложила ему уроки пения. Меняю Исду из прошлого на непримечательного преподавателя. Пожилой мужчина с крючковатым носом и темными волосами, падающими на лоб. Никаких больше огненно-рыжих локонов, никакой сверкающей черной маски с перьями.

Эмерик разглядывает меня, пока я обвожу его губы. Мягко целует пальцы.

Внутри я истекаю кровью. Целые куски отмирают, оставляя в груди зияющие пустые дыры.

Воспоминание о склепе превращается в одну из комнат для занятий в театре. Орган исчезает. Моя музыка растворяется.

У Эмерика глухой голос. Взгляд становится отсутствующим. Губы кривятся от моего прикосновения.

Нахожу в прошлом Исду, расшивающую бисером белое кружево, рыжие локоны разметались по плечам. Чувствую нежность Эмерика, разливающуюся при взгляде на нее. Позволяю себе в последний раз протанцевать с ним тот танец, прожить тот миг, после которого все рухнуло. Наслаждаюсь жаром наших тел и тем, как музыка уносит нас за собой, а весь остальной мир исчезает.

Наш поцелуй в его квартире. Разрываясь, вырезаю тот кусок из потока времени, в котором мы могли прикинуться, что принадлежим друг другу, хоть на миг.

И наконец остается лишь одно воспоминание, которое нужно поправить.

Сегодня.

Опускаю руку, отступаю назад. Он не возражает, не идет за мной. Склоняет голову набок, кусая нижнюю губу, будто пытается припомнить, знает ли он меня, и если да, то откуда.

Я дрожу, но держу разум под контролем, пока правлю его последнее воспоминание, пока меняю последний час в простое пробуждение в одиночестве, на холоде, в лесу.

Сила разочарованно ворчит, умоляя меня вернуть все как было.

Эмерик смотрит на меня долгим взглядом, пока песня умолкает на его губах, глазами обводя холмы и долины моего лица.

– Мы... Мы знакомы?

Я качаю головой, смаргивая слезы, туманящие зрение.

– Боюсь, нет, – проталкиваю я два слова сквозь плотный ком в горле, и они звучат слабо и неправильно.

– Кто вы?

– Меня знают лишь как Призрака Оперы.

Взгляд блуждает по моему лицу, но он смотрит не на мое покрытое пятнами лицо. Он смотрит на слезы и кровь. Осторожно подходит, будто опасается, что я убегу.

– Вы ранены. – Он кидает взгляд на пулевые отверстия в левом плече и обрывки бинтов на кисти. – Кто это сделал?

Я качаю головой.

– Не беспокойтесь обо мне. Со мной все будет хорошо. Я пришла рассказать, где ваша сестра.

Он вскидывает брови:

– Вы знаете Арлетт?

Закрываю глаза, киваю. Частичка меня опасается, что отправить его к ней – ошибка. Она может оказаться для него даже опаснее меня. Сложно сказать, чему она научилась у Сирила.

Но я не смогу скрыть ее от него. Она – его единственный родной человек. Он искал ее с того самого дня, убежденный, что если разыщет, то сможет попытаться исправить все свои ошибки.

Моя задача – любить его, а не нянчиться с ним. Справятся ли они с ее даром – это только их забота.

Так что я медленно выдыхаю сквозь зубы и сообщаю:

– Она ждет вас в маленькой заколоченной часовне в северном предместье Шанна. Rue des Morts^[20].

– Это правда она? Она жива?

– Это правда она. Она в плохом состоянии, но поправится.

Он перекатывается с пятки на носок.

– Вам лучше идти. Она замерзла и голодна.

Он поворачивается, но медлит.

– Вы уверены, что с вами все будет хорошо? Могу хоть раны помочь обработать.

Я представляю себе, как его мягкие нежные руки бинтуют меня, касаясь кожи. У меня вырывается всхлип.

– Нет. Пожалуйста. Уходите.

– Уверены?

– Я справлюсь, – киваю я.

– По крайней мере, позвольте вручить вам вот что. – Он хлопает по карманам, пока не находит искомое. Достает, вкладывает мне в руку, попутно пожимая ее. – Огромное спасибо, мадемуазель.

И он бросается вниз по холму.

– Adieu, mon amour^[21], – шепчу я, опуская взгляд на ириску, которую он оставил на моей ладони. Зажимаю ее в кулаке. – Я буду помнить за нас двоих.

Слежу за ним взглядом, пока он не скрывается из виду, а потом растворяюсь в тенях, плотнее запахнув плащ и натянув на волосы капюшон. Слезы все текут, пока я бегу в ночи, но я их не вытираю. Вместо этого я гляжу в открытое небо, на звезды, которые перемигиваются между тянущимися друг к другу ветвями. Вдыхаю студеный ночной воздух. Пусть он уймет боль в сердце хоть немного.

Я не знаю, куда пойду. Не знаю, что будет дальше, как я выживу. Но знаю, что куда бы я ни направилась и что бы ни случилось, я встречу будущее лицом к лицу.

Потому что я ведь не только исполнитель, я постановщик и дирижер собственной жизни. Может быть, большую ее часть я и проведу, лелея воспоминания о том, что потеряла здесь, но я не позволю прошлому помешать мне жить.

В последний раз гляжу на город, который меня вырастил. Упрятал в клетку. Выпустил на свободу.

А потом ухожу.

Растворяюсь.

Исчезаю из памяти.

Благодарности

Я никогда не добралась бы до слова «конец», если бы не множество прекрасных людей. Так что, друзья, пристегнитесь, потому что нельзя же выпустить эту книгу на полки магазинов, не покричав на весь мир про следующих рок-звезд.

Для начала – Джон. Без тебя этой книги просто не существовало бы. Спасибо, что вдохновил меня на образ Эмерика, парень из реального мира, который любит меня, невзирая на безумие кругом. Я никогда не смогу достаточно выразить свою благодарность.

Дальше – мама и папа. Вы растили меня в духе любви к литературе с первого дня моей жизни. Спасибо за то, что читали мои детские рассказы про принцесс и сандвичи и убеждали меня, что они гениальны. За то, что ни разу не сказали, как посредственны были мои стишки в старшей школе. За то, что поддерживали меня, пока я десять лет писала книжки, на которые не находился агент, и убеждали, что когда-нибудь найдется. Вы лучшие родители, о которых только можно мечтать, и я всю жизнь проведу, просто пытаясь походить на вас.

Картеру, Дереку и Эмили. Спасибо вам троим за то, что с первого же дня стали моими лучшими друзьями. За то, что поддерживали в моменты неудач и праздновали удачи. Я и мечтать не могла о лучших братьях и сестрах. А Ханне Джонсон спасибо за великолепный сайт! Он даже лучше, чем я надеялась!

Ким Чанс и Меган Лакруа. Вы переменили мою жизнь. Спасибо, что любили историю Исды, даже когда она была сущим кошмаром. Серьезно, все еще щиплю себя, чтобы убедиться, что вы обе мои подруги. Грядет еще больше обменов черновиками, видеочатов и всяких розыгрышей. Вы от меня теперь не отделаетесь.

Бренде Дрейк и всей команде PitchWars. Спасибо, что создали пространство, которое помогает множеству писателей вроде меня найти свое место.

Кристе Хешке. Вряд ли я смогла бы найти лучшего агента, чтобы представлять меня или историю Исды. Спасибо, что выбрали из всей своей пухлой стопки авторов меня и воплотили в жизнь мои мечты. И Даниэль Хантер. Серьезно, мне так повезло, что мне попались вы двое. Спасибо за редакторские идеи, за то, что все работало как надо, за то, что смеялись над моими не такими уж потешными шутками в Инсте. Вы крутой.

Лорен Смульски. Вы прочитали мою книгу и полюбили ее так, что воплотили в жизнь мои мечты издаваться – спасибо, что дали мне шанс.

Коннолли Боттум. Вы заставили меня работать над книгой до победного, и я буду вечно благодарна за те долгие часы, которые вы провели со мной, работая над Эмериком и Исдой. Я едва ли смогла бы найти лучшего редактора для моей работы, даже если бы попыталась. Спасибо, спасибо, спасибо.

Бесс Брасвелл и остальным членам команды Inkyard: спасибо, что поверили в историю Исды и в мою способность рассказать ее. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность за всю работу и все время, которое вы все потратили на меня и мою маленькую книгу.

Джессике Фроберг. Спасибо, что не посчитали меня слишком странной, когда я ворвалась к вам в личку Твиттера и потребовала подружиться. Вы – лучший в мире друг и CP, и без вас меня бы здесь не было (по крайней мере, в здравом уме).

Группе критиков Westsiders SCBWI: Келли ЛаФардж, Карен Экстром, Кристин Колер, Карлу Уотсон, Шэрон Ван Зандт и Крису Перри. Спасибо за все советы, критику и поддержку. Вы – лучшие!

Тине Чан – за то, что прочитала первый постыдный черновик этой книги и дала мне такой проницательный совет. Маре Резерфорд и Николь Крепо, которые помогали критикой в рамках подготовки к PitchWars, – вы обе помогли мне больше, чем вы думаете! И Адалин Грейс, которая дала мне обратную связь, подарившую множество идей, которые я включила в свою редакцию на PitchWars. Вы королева.

Моим приятелям по PitchWars, которые позволили мне влететь к ним в личку, чтобы поделиться всей дикостью этой гонки: Эрин Бледсоу, Тиффани Лю, Лорелей Саварин, Саммер Рейчел Шорт, Эве Рид и Минди Томпсон. Я бы не справилась без тех, с кем можно поболтать и отпраздновать! И Джесс Элле, чья поддержка через Marco Polo спасала мой рассудок больше раз, чем я могу сосчитать.

Всем учителям, которые развивали в детстве мои творческие способности, особенно Кристине Коппингер, которая проявляла особый интерес к моим сочинениям. Учителя заслуживают гораздо большего, чем благодарность в конце книги.

Моим трем малышам. Все это стоит того благодаря вам. Я люблю вас больше, чем чтение, больше, чем писательство, и больше, чем арахисовое масло. Я надеюсь, что когда вы видите, как я работаю над своими историями, то понимаете, что можете творить что душе угодно. Если вы так и не прочитаете ни одной из моих книг, пожалуйста, помните: волшебство реально, а любовь, которую вы проявляете к другим, может изменить мир.

И, наконец, моим читателям. Спасибо, что дарите часы своей жизни и место в сердцах моим героям и их историям. Ничего без вас бы не получилось.

Её бросили в колодец сразу после рождения.

Её не существует. По крайней мере, за позолоченными стенами оперного театра.

Её дар и проклятие – манипуляции чужими воспоминаниями, и люди убьют её, если узнают о ней.

Её зовут Исда. Она – Призрак Шаннской Оперы. Владелец театра спас её, дав убежище от безжалостного мира. До поры Исду устраивает жизнь в золотой клетке, но однажды она слышит чарующий голос юного Эмерика Родена – и видит в его воспоминаниях девочку с таким же даром, как у неё.

Теперь Исде нужны ответы, но готова ли она явить себя миру, от которого так долго скрывалась? Ведь если тот встретит её ненавистью, Исде придётся стать монстром, которым видят её другие...

Ретеллинг «Призрака Оперы», вдохновленный культовым романом Гастона Леру и легендарным мюзиклом.