Орда встречного ветра

ALAIN DAMASIO

LA HORDE DU CONTREVENT

Перевод с французского:

Дина Мартен-Буйе

Москва

Издательство АСТ

—

—

(орда)

Строй контра в форме капли воды

 

 

781

780

От книгодела: Вот портреты части героев открытой вами книги. Их нет в русском печатном издании, но они сразу встречают французского читателя. Итак, знакомьтесь с Ордой! (перевод описаний портретной галереи — любительский)

Голгот

Трассёр — одновременно и организатор, и проводник, и лидер орды. Он встает во главе Клинка и обеспечивает острие атаки, от него зависит весь темп группы. В силу своего положения, следовательно, Голгот принимает решение на Трассу, то есть выбирает маршрут, по какому пути следовать, где возможен обход — в зависимости от рельефа, местности и ветра. Эта изначальная роль объясняет, почему Трассёр обычно также бывает естественным вожаком и за такового повсюду считается.

Что делает Голгота уникальным — так это то, что ему безразлична организация жизни Орды, зато он сосредоточен исключительно на Трассе и равномерном ритме хода против ветра, который он задает. Он определяет когда и где остановиться, как долго оставаться в деревне, устанавливает момент выступления и привала.

Решения Голгота не обсуждаются. Только у Пьетро есть право голоса.

Заметим: именно Голгот — тот, кто решает, следует ли и когда именно вытатуировать на теле фаркопщика эмблему Орды (этот фундаментальный ритуал подтверждает, что фаркопщик вписался в Орду, снимает его с саней и зачисляет в Пак: своего рода вольная грамота).

Пьетро делла Рокка

Роль Князя традиционно была церемониальной. Он занимался внешним представительством Орды и шел против ветра, прикрытый со всех сторон массой Пака. Через несколько поколений князья уже вовсю потели, контря во втором ряду, сразу за Трассёром. Это только добавило им уважения.

Пьетро — кульминация этой тенденции. Он превратил статус князя в реальную роль в организации и структурировании Орды. Он улаживает напряженности, поддерживает в трудную минуту, разрешает конфликты, дисциплинирует и при необходимости делает перестановки в группе. Он служит буфером между Голготом и Паком и выступает в защиту фаркопщиков, которым лично помогает — когда это необходимо.

Короче говоря, в каркасе коллектива Пьетро — главная несущая балка.

Сов Строчнис

Скриб — это тот, кто ведет летопись Трассы и путешествия для последующих орд. В юности он получает доступ ко всем записям «Контржурналов» — дневников тех прежних орд, которые не были уничтожены, и тем, копии которых удалось восстановить. Он изучает их с 10 до 20 лет, заучивает их (запоминание — базовый навык Скриба) и составляет компактный требник, который берет с собой и будет хранить всю свою жизнь.

Помимо Трассы, «Контржурнал» сводит в себе встретившиеся трудности, события, деревни, оказанный прием, совершённые ошибки, которых следует избегать, а также советы на будущее.

Таким образом, это настоящий роман, у которого будет всего один читатель, но он будет полезен сыновьям и дочерям нынешней Орды и последующим участникам. Еще он включает философские размышления, максимы, послания и сомнения. Он — память Орды, опора их легенды.

Помимо работы скрибом Сов — правая рука Пьетро в организации повседневной жизни.

Караколь

Функции трубадура никогда не существовало в орде. Ее придумал и привнес в своем лице Караколь.

Очевидно, что в группе он — глоток воздуха, ее кислородная подушка, ее кусочек лазури среди серости изматывающего похода. Его каждодневные байки, интригующие своей оригинальностью, наполняют удовольствием вечера. Его проделки, его безрассудства, его причудливый и непредсказуемый характер, его вспыхивающий огонь оживляет затертые кодексы и ритуалы орды.

Не менее важную роль он играет по отношению к внешнему миру, поскольку в лицах и звуках представляет в нем похождения орды и многое добавляет в легенды о ней.

Эрг Махаон

Роль воина-защитника чрезвычайно проста: защищать орду от нападений извне — будь то люди или животные. Эрг — отличный охотник и в совершенстве изучил опасных животных, иметь дело с которыми его учили с шести лет.

Эрг обучался около двадцати лет у мастеров боевых искусств, засчитывая сюда кое-какие деревни, по которым проходила Орда, справился с множеством подготовленных ей засад. Он опытен в большинстве боевых искусств, сложившихся на земле, и овладел воздушным боем (практиковался в схватках на арене с прикрепленным парапланом). В дополнение к техникам защиты, составляющим суть его искусства, Эрг разработал уникальный стиль атаки, отчасти взятый из древних сводов орд, который хранится в секрете (а именно, скажем напоследок, это старинный стиль, который использует несущий воздушный змей и пару острых трехлопастных пропеллеров, прикрепленных к подошвам — атаки выполняются ногами, пропеллеры служат как рубящим оружием, так и помогают сохранить равновесие).

Крепко сложенный и широкоплечий Эрг играет заодно в походном строю роль столпа.

Тальвег Арсиппе

Геомастер сочетает обязанности и познания геолога и географа. Он обучался геоморфологии, геодинамике, минералогии, и так далее.

То, как он предугадывает рельеф и характер скал по частицам, принесенным ветром, неоценимо при выработке Трассы. Вместе с Ороси они — главные советники Голгота на маршруте.

В частности, он может определить характер местности, с которой столкнется Орда, тип эрозии, сильнейшие из поддающихся предсказанию эффектов ветра, расположение рек или источников... Также он может работать с камнем, распознавать типы конструкций, оценивать их прочность.

Дополняя флерона и аэромастера, геомастер замыкает треугольник геофизических знаний.

Фирост де Торож

У Клинка есть три столпа: Эрг, Талвег и Фирост, роль которых заключается в том, чтобы служить поддержкой ветролому (Голгот, Сов, Пьетро), когда ветер крепнет. Как и в регби, они обеспечивают сцепление всего Пака и предотвращают откат Клинка к Паку.

Ну, все понятно: Фирост — это здоровяк, который защищает с тыла и подпирает идущих навстречу ветру.

Помимо этого он неплохо мечет диски и пропеллеры, и несравненный добытчик дичи.

Ястребник

По традиции в каждой Орде есть два человека, охотящихся с птицами: один — с низколетящей (ястребом), другой — с высотной (соколом).

Их роль прозрачна: добывать с помощью своих охотничьих птиц дичь (зайцев, кроликов, куропаток, разных птиц...) для Орды.

Ястребник охотится с двумя ястребами-тетеревятниками и обеспечивает больше добычи, чем сокольник.

Арваль Редхамай

Разведчик — это тот, кого отправляют вверх против ветра, чтобы проверить предполагаемую трассу и, возможно, ее подправить. Его высылают эпизодически — при выходе на пересеченный рельеф, при обходе озер, переходе рек. Иногда — на поиски деревни, которая затерялась где-то выше по ветру (проблема ориентирования).

Разведчик должен обладать двумя ценными качествами: скоростью и интуицией. Он должен уметь расчищать дорогу и пробираться, карабкаться, проходить опасные области в одиночку и быстро возвращаться, чтобы доложиться в Орду, которая зачастую продолжает продвигаться. Иногда, при появлении развилки, с разведкой альтернатив (пройти слева или справа от горы?) Арвалю помогает Караколь.

Разведчика могут попросить встать пораньше, чтобы провести аван-трассировку и не дать Орде сбиться с пути по сложным тропам. Он может разведать место для вечернего лагеря, или направить сборщиков к богатым местам. Во всех таких случаях он использует визуальные (стрелки, пирамиды из камней, огни, привязанный воздушный змей) или звуковые сигналы (сирены-фареолы).

Братья Дубкá

С их внушительными широкими плечами быть бы им столпами, но происхождение определило их во фланговые, которые почти не прикрыты с тыла. Встав на свои места, Дубка образуют удобную ветрозащиту для Фаркопа. В дополнение к этому они обладают незаурядной грузоподъемностью, что скрашивает долю фаркопщиков и позволяет время от времени перегружать на братьев излишки (дичи, фруктов и так далее). Наконец, у них так развита эмпатия с животными, что они обучились приручать зверей: они нередко приспосабливают под поклажу буйволов, лошадей, диких ослов или горсов (Кодекс Орды запрещает животных запрягать или седлать, но разрешает перевозить на них грузы).

Близнецы так добры, что часто помогают и сильно облегчают жизнь другим: они и сборщики, они и охотники, они носят сумки, они ищут деревяшки для Силамфра, они таскают руду для Леарха, они служат Махаону спарринг-партнерами и прочее. Они чуточку мастера на все руки.

Ороси Меликерт

Ранг аэромастера — самый высокий в иерархии эолистов. Он подразумевает очень глубокие познания, эмпирические и теоретические, в аэродинамике и механике жидкостей, применительно к конструкциям, а также к движущимся объектам и существам, к растительности, к рельефу.

Быть аэромастером по праву считается элитной функцией, требующей исключительных интуитивных и интеллектуальных качеств. Испытания на присвоение ранга проходят при ярветре и с крайне ограниченными подручными средствами в пустынной местности, и на каждых экзаменах (раз в три года) погибают три четверти соискателей, а выжившим даже не гарантируется получение статуса! Количество ныне живущих аэромастеров оценивается в двадцать человек, из которых только двое — женщины.

На практике Ороси конструирует все ветряные турбинки и приводы Орды, предсказывает ветры и хроны, дает советы Голготу относительно Трассы, подгоняет обмундирование и корректирует построение в Орде, приглядывает за кильватерными эффектами воздушного потока и за тем, как переносят турбулентность фаркопщики, профилирует сани и бумеранги... Она читает ветер куда лучше Голгота, хотя ему никогда об этом не узнать. Ее пост — единственный, который нельзя продублировать. Однако она понемногу тренирует Арваля на тот случай, если сама погибнет.

Аои Нан

Функция сборщицы стара как орда, но никогда не считалась привилегированной. Ее не передают от матери к дочери, и сборщицы часто набираются из простонародья. Множество девочек мечтают присоединиться к Орде, и множество родителей их в этом поддерживают, поскольку пристроенная дочь гарантирует, что родные будут избавлены от нужды до конца их дней (по иронии судьбы неблагодарная семья Аои извлекла выгоду из этого шанса, будучи ни при чем).

Сборщица всегда укрыта на марше внутри Пака и развивает бурную деятельность во время привалов и вечернего отдыха, когда она старательно ищет зерна, съедобные растения, фрукты, воду для всей Орды, и в особенности для Клинка. В этом ей помогают флерон и Альма, Каллироя, а иногда и Ороси; время от времени — и Дубки.

Ее роль жизненно важна. Количество и разнообразие собранного влияет на боевой дух отряда и его здоровье. Грязная вода может придержать орду на несколько дней. Ядовитый фрукт может уложить ордийца и так замедлить всю группу.

В каком-то смысле эта роль напряженная и довольно щекотливая в пустынных местностях, где Аои обязана нарвать полную корзину плодов, не говоря уже о продолжительности дня на ногах: Аои начинает работать тогда, когда остальные наконец устраиваются на отдых.

Ларко Скарса

Если описать роль Ларко в двух словах, выходит довольно обтекаемо: просеиватель небес, воздушный браконьер, облачный рыбак, охотник за мясом, зверолов — таких терминов предостаточно. Скажем так: вооружившись воздушным змеем с прицепленной плетеной клеткой с дверцей, он отлавливает все, что в нее попадает на высоте десяти метров. Поэтому во время перехода он тянет над собой свою летающую клетку и тащит ее вниз, как только чувствует резкий рывок. В зависимости от ветра он еще может ловить на шар с иглами, сеткой, на клей, помещая в клетку живую или неживую приманку (насекомые, цветы, мед...)

В основном его улов составляют птицы, но также могут в летающую ловушку попадаться ветряные медузы, легкие зверьки, оторванные ветром от земли, предметы (листья для разжигания огня, семена, фрукты, разные материалы и так далее).

Улов Ларко, зачастую скромный, скрашивает обычный рацион, а иногда оказывается бесценным в пустынных районах. Тем более, что с вечера он ставит дюжину клеток, а ночью ловится лучше. На следующее утро завтраком часто угощает Ларко (ловушки на земле он тоже ставит, но давайте продолжим).

Каллироя Дейкун

Огница — мастерица огня и огненных искусств.

Прежде всего она должна уметь зажечь походный костер где угодно, когда угодно и так, чтобы он продержался всю ночь. Затем, ей следует обеспечивать годные костры для приготовления пищи, для копчения, для кузнечных дел Леарха и закалки кое-каких пород древесины для Силамфра. Она сама готовит посуду и дичь, а также фаянс, который может понадобиться для мастеровых. Заодно она и сушит одежду.

Каллироя знакома со всякими видами древесины, их процессом горения, природой получаемых углей, способами использования ветра для разжигания или притушивания, температурой, которой следует достичь для нужд мастеров, а также превращениями материалов, связанными с теплом. Она знает, как избежать пожара в прерии и как его устроить.

Кориолис

Фаркопщик, также известный как тягловая собака, берет на себя самую неблагодарную роль в Орде: буксировать сани в хвосте Стаи. В этих санях, замечательно обтекаемых и стоящих на трех колесах из стали и дерева, содержатся личные вещи ордийцев, в частности — оборудование, необходимое для их работы.

Саней трое, они весят от 30 до 40 килограммов каждые.

Фаркопщик надевает обвязку, от которой отходят две веревки, зацепленные за передок саней.

Благодаря Ороси, которая во многом доработала сани, уже шесть лет как к задней части этих повозок прикрепили осевые ветряные турбины, обеспечивающие тягу скромную, но облегчающую фаркопщикам жизнь.

Конечно, фаркопщики всегда защищены, а во время отдыха и лагерной стоянки они освобождаются от любых работ.

На подъемах, особенно длинных, нередко можно увидеть, как Пьетро, Сов, Эрг или Фирост отходят назад, чтобы помочь фаркопщикам. Для Кориолис это большое подспорье...

На спуске эффективное торможение обеспечивается регулируемым крылом.

                                           ,                        «      -      ».                                      ,                    .                              ,

    ,                                                ,                            .

  а                 ско —         ,   лови            , «я»       , при                          сть,                  мос.                           лен         в       ир                       ,     жизни,

      до                 спеш                          ,  стал                 рости.

 на але бы а   лько скорость —      но , неулови       же   , «ветер- о н  ».      ,    обрет             и плот     , стал          космос.         от   нас       медление,             мир               обит    ,     жизни, вас.

    , добро           , неспеш    пут      оков   и у   ,  стал   пле             сти.

 начале       олько скорость — сплош   ,   уловимо        и , «в    -молния».   тем, прио       очертан    плотно   ,      различи  космос.   лишь         ст    заме   ние,  дел            при  дным дл    итания,   я жи   ,     в  .

Итак,       пожаловать,   спеш   путник в          узах,          летел     скорости.

778

Вначале была только скорость — сплошное, неуловимое движение, «ветер-молния». Затем, приобретая очертания и плотность, стал различим космос. И лишь потом настало замедление, сделав этот мир пригодным для обитания, для жизни, для вас.

Итак, добро пожаловать, неспешный путник в оковах и узах, усталый плетельщик скорости.

¿'

Мы созданы           ,    котор

              материи,

           из                      сотканы

      даны из         ,                    ветра.

¿'

I

ФАРЕОЛ

)

775

тряк, то застревая, то снова раскручиваясь на полный ход. Лопасти трещали под металлической крошкой, сливались с общим ревом. Слева от меня, вытянувшись во всю длину, пытался забиться в слишком узкий для него уголок взъерошенный кот; по земле проскребли какие-то лавки, с крыш срывало черепицу из обожженной глины, подхватывало в струю поломанные игрушки, калебасы, и все это кубарем неслось мимо. Теперь уже было ясно наверняка — на нас шел ярветер. А значит, в запасе было не больше часа. Судя по напору, понятно было, что он пронесется квинтетом и сотрет эту чертову дыру в порошок. Да и чего еще было ждать от подобного захолустья со сквозными улицами и глинобитными постройками? О нем в контржурналах даже не упоминалось ни разу. Кому вообще пришло в голову разлиновать здесь улицы по квадратам? Ороси бы еще девчонкой в ужас пришла от такого плана застройки.

— Где Арваль?

— На разведке! Ищет проход в заслоне.

— А Караколь?

— Вместе с ним.

— Куда его понесло из Пака? Что за дерьмо? Зови его назад!

— Звать назад? Да я Сова в четырех метрах от себя не слышу.

— Что? Что случилось?

— Карак взял и выскочил из алмаза, чертенок такой. Кориолис сзади санями из-за него протащило.

— Он ее прикрывал?

— Как бы да.

— Чтоб его...

— Пьетро! Что будем делать?

— Поставить Горста на замену Кориолис. Возьмите ее в центр Пака, пусть Альма глянет, как она там.

774

— А вместо Горста кого?

— Леарха. Он сам предложил.

— А дальше что? Может, в воздушного кота еще поиграть предложишь?

— Дальше отката будем ждать, Фирост.

¿'

Я не представился? Не может быть! Прошу простить, но миг сей вдохновляет на лиризм, позвольте, мы... да, здравствуйте, а вы? Да-да, я Караколь, итак, о чем я? Ах да, он самый, трубадур, рассказчик, стало быть. Для чьих ушей? 34-й Орды, господа, Встречного Ветра, само собой, а как иначе? Ведет же нас не кто иной, как свирепейший и почтеннейший из всех, от одного лишь имени его у вас сейчас же перехватит дух, да здравствует Голгот IX, наш Трассер. Бок о бок с ним — боец-защитник, да будет вам знаком, — Эрг Махаон, рубильщик ветров и врагов; с ним рядом — столп, которому нет равных, оплот на двух ногах, Фирост де Торож. Будьте любезны с ним, прекрасные сударыни, так как не более чем через час вы будете счастливы укрыться за его спиной, когда мои отцы и матери извергнут вам в лицо песочной крошки из своего нутра. Так! Но кто же выступает вслед за неукротимой тройкой? Кто ободряет и дает совет? Конечно же князь Пьетро, из рода делла Рокка, из благороднейшей семьи, да его верный спутник, всегда по левое плечо, сын оборванца, но с

773

пером наизготове, — мой друг, Сов Глубочайший, скриб, как величают его здесь, но для меня — «филосов». А промеж них, влюбленный в камни, уляжется на землю и корпит, Тальвег, наш геомастер, а за ними... но поспеваете ли вы за мной, не сбавить ли мне ход? За этими шестью вышеуказанными чудесами, что именуются Клинком, в три плотных ряда расположился, будьте в том покойны, Пак, а в нем — два непримиримых птичника, да с ними сборщица с огницей, загадочный разведчик и два ремесленника-лоботряса — здорово, Ларко! — А затем... Кто же еще, как не три фаркопщика, что, изволите заметить, тянут груз! Что, позвольте, сколько нас всего? Двадцать три. Без ястребов и соколов, учтите. Все на ногах, по стойке смирно, все во фронт? Ох, несомненно. Но много ль живости осталось в нас еще? Право, не знаю...

— Караколь!

— Дербидил?

— Я нашел портик. Можно спускаться за остальными!

π

772

собой люки. Все разбежались по своим укрытиям и сидят богу молятся, а может, даже сразу всем богам, на всякий случай.

— По моему сигналу группируемся! Контралмаз! Фаркопщики, приклеиться к Паку с прицепом в заднице, руку на поручень, забить дыры в строю! Срываемся отсюда по-быстрому, контруем прямо к укреплению, оттуда все уваливаемся под ветер до самого портика. Там остановимся и разберемся, что дальше!

— А почему не постучать по люкам? Можно же где-то спрятаться, пересидеть бурю!

< >

Если уж умирать с животом, пробитым куском бревна, то они уж точно предпочтут, чтоб это случилось на равнине, на открытом ветру, а не в колодце под завалами, с перебитыми под тяжестью балок позвонками. В этих вещах нет ничего рационального. Там, снаружи, опасность будет запредельной. Здесь же ее можно приручить — достаточно выбрать стену понадежнее и привязаться к ней. Но нет, мы все сделаем иначе. Сначала все переругаемся, но так, не всерьез, на лету: одни проголосуют за, другие против. Силамфр с Ларко вряд ли захотят идти, и Альма тоже, а Свезьест и так в ужасе от ран Кориолис. Затем

771

Голгот скажет: «Вперед!», и мы пойдем, потому что он — наш Трассер, потому что за тридцать лет контра он еще ни разу не ошибся под ярветром. Только вот на этот раз мне действительно страшно.

Ω

< >

770

дыры, пробитые в нем ветром, просачивались струйки пыли. У нас по ногам прокатывались, извиваясь как куница, тоненькие турбулентные потоки. Здесь разглагольствования и споры были ни к чему, все было ясно и без слов, достаточно просто взглянуть на нас, чтобы понять, кто во что горазд. Одни были спокойны, и в каждом их жесте чувствовалась решительность, другие же заглядывали за заслон робко, со сведенным судорогой страха лицом. Тальвег надолго задержался, как врезанный в амбразуру, с воздухозаборником поверх шапки и с молотком на поясе, потом исчез на какое-то время из виду и снова возвратился с суровым лицом и порыжелой бородой, высыпав себе под ноги горку мельчайшего и словно дымящегося пылью песка.

— Я снял пробы. Песок на чистом латерите! Ни кварца, ни слюды. Крупинки, которые нам до этого попались, были отсюда, с укреплений. Это значит, вокруг нет ничего на целые лье к верховью. Сплошная пустыня!

— Ботаник, подтверждаешь? Степп? — крикнула Ороси, и я почувствовала тепло ее дыхания.

— Ага. Обычный буш, ничего нового: эвкалипт, пара карликовых дубов, да шары спинифекса повсюду, хоть пастись иди. Две недели уже один и тот же букет. Так и привыкнуть можно.

— Значит, не опасно, если особо к эвкалипту не приближаться?

— Не опасно, если каждый из нас себе найдет по дыре с пучком спинифекса, за который зубами зацепиться можно, да так, чтоб еще при этом повезло песка не сожрать по самое горло к концу увеселительной программы! Нет, Ороси, это очень рискованно. Спинифекс низкорослый, это тебе не самшит, он нас не прикроет.

— И что вы оба советуете в таком случае?

769

— Залечь ничком, здесь, вдоль стены, достать канаты и хорошенько привязаться.

— А если треснет по стыкам? Вы эту стену видели вообще, она же как решето! А если нас в вихрь с тяжеловесными отходами затянет?..

— Мы в курсе. Но это все равно не так рискованно, как пойти прогуляться голяком по равнине. Или тебе охота пойти поискать спасительный перелесок, который и волну удержит, и напор напополам рассечет так, чтоб нас не задело и чтоб без круговоротов и вихрей, да? Прям чудо, а не куст!

— На равнине, вдали от построек, столкновения с предметами случаются реже, Степп. Нужно только найти подходящее место и знать, когда входить в апноэ при волне.

— Ороси, никто здесь не ставит под сомнение твой анализ ярветра. У тебя больше шансов, чем у кого-либо из нас, выжить в этой завывающей дряни. Но проблема в фаркопщиках, ты Кориолис видела? Если б Ларко за ней не бросился, от нее бы мокрого места не осталось!

π

— Благоразумнее всего было бы остаться здесь! Свезьест вряд ли выберется живым. Каллироя и Аои тоже. Нам предстоит встреча с самым мощным ярветром, который мы когда-либо видели. Латерит, утяжеленный

768

дождем! Сверху поток песка будет бить в лицо, а опорные снизу будут тонуть в грязи!

— Серьезно, народ, Пьетро прав.

— Пьетро — не аэромастер, насколько я знаю!

— И что с того?

— Только Ороси может оценить всю степень риска!

— Тут аэромастером быть не нужно, чтоб понять, что нас на куски разорвет, если выйдем на пустырь!

¿'

— Помните последний ярветер, который мы отгребли? Когда это было, два года назад? Могу вам целиком выгрузить, как все было. И как Верваля санями сорвало. И как Ди Неббе потеряли, хотя крепкий был фланговик. Он столько песка сожрал за один-единственный зашквал, что даже встать не смог, а когда на колени перекатился, чтоб выблевать, его скосило куском забора, который снесло вместе с Карстом и Фиростом верхом.

767

Эти еще здесь, слава Ветру! А ему горло перерезало этой долбаной оградой. Мы даже тело его на следующий день найти не смогли. Ярветер, который сейчас рыло свое показывает, как два шквала похож на тот, что мы тогда пережили. Такая же гребаная полупустыня, такая же дерьмовая почва под ногами — будет выскальзывать прямо из-под шипов, если не трассировать по песчаному бару. Хотел вам сегодня утром сказать, но не смог. Так что сейчас все вывалю.

< >

— Вы — лучший Блок, который я когда-либо тянул. Не самый крепкий физически, это да, но самый ударный в контре. Самый компактный. Мы с вами связаны, народ, не могу вам лучше этого объяснить...

— Узлом...

— Узлом, да, Сов, завязаны одним узлом из собственных кишок. Я знаю, что с вами смогу протрассировать дальше, чем когда-либо доберется мой папаша. Знаю, что с вами дойду до упора. Я не хочу потерять ни одну каменюку из нашего Блока. Даже того же Свезьеста, хоть он еще и малость легковат для контра, даже Альму и Каллирою, хотя они как две занозы в заднице. Да даже этого клоуна Караколя, который ни черта не понимает, что такое Пак, но каким-то макаром чует все зашквалы. Я вам вот что скажу: если нас все равно размажет, так пусть уж лучше всех вместе и по ту сторону стены, чем в этом селе у крыжовников за пазухой, тут даже флаг присобачить некуда! Лучше сразу выйти, и нечего тут об этом часами кудахтать, так и досидеться можно... Ни один Трассер, у которого шарики за ролики не задуло, не взял бы на себя такой риск.

766

А я возьму. Даже если придется в одиночку протащиться через всю пургу в одном нагруднике! Я никого не заставляю со мной идти. Поэтому так, если вы сами готовы, то вперед!

Он высморкался одной ноздрей, шмыгнул носом и добавил:

— В общем так, кто за то, чтоб тут залечь, — руку вверх!

π

— Теперь кто за то, чтобы выйти? Поднимите кулак!

Десять кулаков взметнулось вверх! Мой — последний, я не хотел ни на кого повлиять своим решением. Оставались Караколь и братья Дубка, которые, по всей вероятности, не хотели никого огорчить. Сов спросил Караколя, который, пользуясь откатом, запустил свой бум. Небезопасно.

— Караколь, можно узнать, что ты думаешь?

— Да, разумеется!

— И что же?

765

— Я не знаю, что будет, если мы останемся здесь. Но знаю, что выше есть полноветровой порт. Недалеко, можно дойти.

)

— Откуда ты знаешь?

— Помню. Из будущего.

Никто толком не понял, рассмеяться в ответ или обругать его. Время поджимало. Тальвег решил отнестись к нему всерьез:

— На какой долготе твой порт, Карак?

— Десять градусов на юг.

— Придется контровать немного наискось.

— Ты серьезно, трубадур? Это не шутки, — настаивал Пьетро.

< >

— Совершенно серьезно. Порт в получасе контра, в десяти градусах к югу, с двумя драккаэро-крюками, ржавыми, но крепкими.

— Никто там не пришвартован?

— Нет, пустой. Только для нас.

— Откуда ты знаешь? — повторила Кориолис, морщась от боли, пока Альма перевязывала ей руку.

764

— Не могу вам этого объяснить. Но я прожил эту сцену. Мы там будем ждать волну, все вместе.

)

— Все, выходим, дождь скоро начнется. Слушайте сюда: контровать будем каплей! Горст и Карст, вы на прицепах вместе с Барбаком. По флангам: Леарх слева, Степп — справа. Если мы впереди рухнем, Эрг, Тальвег и Фирост — вы подпираете! Если Клинок застрянет, Пак поджимает сзади и блокирует отступ. И живо! Пока мы силенок не наберемся, чтоб снова рвануть вперед. Если Пак разнесет — лечь и ползком назад в строй, пока не заору: «Встать!». Фаркопщики, вам совет: когда хлынет первая волна, сработает рефлекс открыть рот. Мы все это уже схавали, вы точно так же вляпаетесь. Если хотите сдохнуть на месте, то идея хорошая. Если нет, закройте глотку. Это вам продлит жизнь до второй волны. Усекли?

— Да.

— И не вздумайте пытаться дышать. Апноэ, апноэ, апноэ! Начиная с секунды, как выйдем за портик, слушать только двоих: меня и Ороси!

< >

763

крохотной ветряной мельничкой на кончике. Ороси казалась совершенно спокойной, обращаясь к нам, и только тембр ее голоса звучал непривычно жестко:

— Затяните до крови пояса и ремни: лодыжки, запястья, подмышки, вдоль бедер и по рукам, везде, где будет хлестать ткань. Шапки и шлемы — до бровей. Отрегулируйте защиту на бедрах и на голенях. Потом не будет времени поправлять. Оставьте зазор под нагрудником, чтоб не сдавливало дыхание. Пристегните рюкзаки к плечам. Закрепите все так, чтоб ничто нигде не болталось. Ярветер как сервал, он с удовольствием всадит в вас свои когти. Каждая клеточка вашего тела, что останется не прикрыта, взвоет на ветру. У кого есть — наденьте перчатки, остальные бегом к Альме, чтобы она забинтовала вам руки. Ни в коем случае не вдыхайте напрямую, только через ткань или к ветру спиной, если сможете. У нас будет восемь секунд, пока волна докатится и обрушится на нас. Описывать не буду, вы сами ее узнаете. Когда это случится, если, конечно, мы успеем к тому моменту привязаться, постарайтесь защитить голову и молитесь, кому захотите, если еще будете в сознании. У нас в запасе полчаса сламино, потом снова начнутся шквалы, будут нарастать короткими залпами, крещендо. Ветер поднимается невыносимый, по позицию нужно будет держать все время! Волна ярветра, как правило, накатывает после легкого замедления. По моим подсчетам и наблюдениям, их всего будет три. Вторая будет самая жесткая.

— Что делать, если окажешься один? — отважился спросить Свезьест.

— Ложись.

— Ногами к верховью или нет?

— Зависит от бугристости почвы, от уклона, от твоего веса, от волны... Всего существует четырнадцать типов

762

точно классифицированных волн. Ламинарные, рваные, катящиеся, пенящиеся, циклонические, засасывающие, с воронкой или без, вращательные или линейные, с эффектом спина или всасывания...

— И с чем мы... рискуем столкнуться?

— По идее, с худшей, с пенящейся. С ярко проявленной циклонической турбулентностью, уймой воронок и наверняка с хронами.

— И что это значит... для нас?

— Ничего, Свез. Тебе физиономию скрутит, как белье на выкрутке. Шучу! Это все не точно.

)

— Здесь у всех сегодня цель отправиться на тот свет? Вы слышали, что сказала Ороси? Нас ждет самое худшее! Так почему не остаться здесь? Почему? Вы что хотите доказать? А?! Кому? Вы мое плечо видели? Мы сдохнем все!

Ω

761

x

— Почему не остаться здесь, за стеной, Ороси? — повторила она.

— Потому что стена рухнет под ударной волной раньше, чем сам вал докатится сюда.

— А деревня позади нас?

— Деревня, которая была позади нас. Нет больше деревни.

— Ее снесет? Все эти люди, они...

— Все циклонические признаки налицо. Там посрывает крыши, дома затянет турбулентным вихрем в центрифугу. Ты должна быть готова. Я сама тебе перевяжу голову, когда пора будет выходить. Будешь контровать прямо за мной, в Паке. Не надо бояться раньше времени. Просто делай то, что я тебе скажу, ровно в тот момент, когда я тебе скажу.

)

760

невозможно. Нужно было действовать быстро, постараться пройти как можно большее расстояние, пока еще дует сламино. Эвкалипты гнуло пополам так, что страшно было смотреть, некоторые верхушки разрывало на части под порывами ветра. Арваль, наш разведчик, который шел в сотне метров впереди, сделал знак, и Голгот резко нырнул в овраг, потянув нас за собой...

— Держаться правого борта! Труп по курсу! — заорал он через пятьдесят метров контра.

— Правый борт!

— Не останавливаться, он уже мертвый!

Какой-то человек лежал на боку. Я с полувзгляда понял, что он еще был в сознании: у него еще не потух взгляд. Но это ненадолго: чуть повыше колен у него хлестала кровь, на плечах и бедрах искромсало кожу, а свежие раны уже залепил песок. Эрг, который шел позади меня, — недаром он был нашим бойцом-защитником, — отцепился от строя, чтобы его перевернуть, прощупать кости и соскоблить ножом песок с ран.

— Ну что? — крикнул Голгот через плечо, ни на секунду не приостановившись и не сомневаясь, что получит ответ.

— Это Диагональщик, пират скорее всего! Наверно, вышвырнуло из буера, а потом протащило блаастом. Они на своих двоих и шагу продержаться не могут, если колеса отобрать. Судя по татуировке, он из банды, можем наткнуться на других! Обрубить его?

Вопрос был чисто формальный. Я сделал несколько шагов вперед, чтобы проложить хотя бы мысленную дистанцию между звуком, который сейчас раздастся, и собственными ушами. Но недостаточно быстро. Глухой удар молотка ровно по гребню затылочной кости пригвоздил реальность: Эрг его обрубил.

759

— Нужно будет поосторожнее с самой тележкой, она, скорее всего, застряла где-то в овраге...

— Если ее еще не унесло...

— Ложись!

π

— Арваль! Предтрассировка! Арваль!

— Что?

— Оставайся впереди в поле зрения! Выкинешь белую тряпку, если что опасное!

< >

758

стволом, у которого даже корней нет, которыми можно было бы привязать себя к земле...

Дождь, которого мы так боялись, обрушился на овраг внезапно. Я чувствовала, как шары воды взрываются на лбу и оставляют темные круги на одежде... Почти тотчас ливень превратился в потоп, капли стали настолько плотными, а ветер мощным, что на несколько секунд я застряла на месте, словно камень на дне реки, что соскальзывает под напором воды. Тело сносило назад, внутри все сводило от страха, что меня сейчас вышвырнет...

— Ривек Дар, Арваль!

По команде Голгота Арваль вернулся в Пак, я опустила голову, все сжались вместе, не сговариваясь, без криков и ненужной болтовни, простой животный рефлекс стада в упряжке. В одиночку никто из нас не справился бы, даже Гот, мы были всего-навсего передвигающейся кучкой хрупкой плоти, спаянные вместе как попало, готовые развалиться в любой момент, отколовшийся брусок дерева, что вот-вот расщепится от порыва ветра, горсть опилок, на которую чуть дунь — и она разлетится. И всем это было ясно, особенно Пьетро и Сову, которые большую часть времени контровали спиной к дождю, повернувшись к нам лицом, чтобы голосом и жестом как можно лучше скрепить и сам Клинок, и Клинок с Паком, и Блок с фаркопщиками, задать позицию, ритм, — и для этого достаточно было простого взгляда, доброго слова, капли любви.

π

757

промокшая одежда липла к коже. Время от времени мне еще удавалось открыть глаза, и я с трудом разглядел рельеф: зеленые шары спинифекса кое-как материализовали пространство вокруг. Мы врезались в них, извивались между ними, натыкаясь на их иглы. Светлые пучки, четко различимые на порыжевшей земле, поблескивали, прибитые порывами ветра... Вокруг все было серо, туманно. Голгот трассировал приблизительно на восток-юго-восток, вел нас по кромке хребта, по склону бархана, искал проход навстречу ветру...

— Бродяга на 9 часов!

— Эрг, приготовиться!

— Пусть подойдет поближе, Эрг. Он ранен!

)

— Вы так далеко не уйдете, повернитесь лицом к ветру!

— У меня сломалась мачта на велеснице... у всей эскадры переломались...

— Вы из Диагональщиков?

756

— Да... Но не из грабителей... Мы кочевые золотоискатели... шли ставить сети на ось Беллини... Попали в самую бурю...

Парень отвечал мне, стоя на коленях. По его волосам текла жирная грязь, дождь смывал с него кровь, светло-красные струйки стекали вниз от локтей.

— Вы ищете деревню?

Он качнул головой:

— Вы знаете, где она? — спросил он так, словно у него комок из горла выскочил.

— В получасе книзу.

Парень вытаращил обрамленные грязью глаза. Несколько долгих секунд он смотрел то по направлению к низовью, то на Орду, которая продвигалась к верховью, таща за собой по мокрой глине сани, исчезавшие в потоках ливня, по мере того как... Он заставил меня повторить «книзу» дважды. Он явно ничего не понимал. Да и кто бы понял?

— Но, а вы? Вы-то куда идете?

— Выше.

Парень снова замолчал, не в состоянии подняться.

— Да вы вообще кто, черт возьми?

— Орда.

— Орда Встречного Ветра? Орда девятого Голгота?

— Да.

Он задумался, насколько это в принципе было возможно в его состоянии. Потряс головой, совершенно сбитый с толку, наскоро перекрестился, хотел снова переспросить, — это было слишком для него, он никак не мог въехать, но потом все же сообразил:

— Я могу пойти с вами?

— Держись плотно за мной, как можно ближе. Когда вклинимся, я вернусь вперед, на свою позицию в Клинке,

755

сразу за Голготом. А ты станешь между фаркопщиками, сзади. Но смотри: услышишь «Ложись!» — не тормози, ныряй на землю. Ясно?

— Спасибо.

Мы с трудом догнали остальных: мне не раз пришлось тянуть его за собой, то тащить на холм, то спускать, у него были неправильные опорные, плохая интуиция на залпы, и он, по всей видимости, был уже на пределе сил. Когда я вернулся на свое место в Клинке, то пожалел о своем решении: он будет мешать фаркопщикам, которым и без того тяжело. Ни братья Дубка, ни Барбак не произнесли ни звука, когда золотоискатель стал в строй... Мы теперь шли вдоль линейного леса, под сбивающим с курса ветром, теряя равновесие от бесконечных закручивающих и боковых порывов. Интенсивность потока была такая, что Голгот чуть ли не каждые полминуты орал: «В цепь!». «В цепь!» — и мы тотчас же сжимались, цепляясь друг за друга руками и поясами. «В цепь!» — и сплоченный фундамент делал свое дело: порыв проносился над нами, не найдя прорехи, через которую можно было бы нас разъединить. Мы сливались в один единый блок. Мы были единым блоком. Неприступным. Неустранимым. Уцелевший, там, сзади, наверняка ничего не понимал в происходящем, но он следовал за остальными, держался, протягивал руки, орал вместе с нами «Блок!», когда слышал «В цепь!». И...

— Ложись!

... взрыв: холм впереди нас разнесло в воздухе на песчинки ударом блааста. Смесь песка-латерита оросила плечи и спины. Когда я, весь в земле, наконец нашел в себе силы подняться, то констатировал две вещи: фаркопщиков отбуксировало санями назад на несколько метров, но они были целы. А вот Диагональщик не лег, во всяком случае не вовремя...

754

— Сов, оставь его!

Но я не мог его оставить, теперь или в принципе — не знаю, но не мог. Я вернулся на добрую сотню метров назад. Ветер дул в спину, вмиг промокшую от дрянного горизонтального дождя. До исподнего, до самой кожи. Разлетевшийся от взрыва песок снова образовался в холм, плоский и длинный, растянувшийся на несколько десятков метров, на этот раз уже в низовье. Я добрался до холма и стал высматривать, не выступает ли что-то из пригорка. И нашел. Парень был теперь просто куском земли, ни более ни менее того. Все горло и рот у него были забиты кусками...

— Брось! — послышалось откуда-то. — Ты сделал все, что мог.

Голос прошумел в нескольких шагах от меня: Пьетро, разумеется.

— Возвращайся назад в Клинок. Нужно трассировать дальше.

... горло, забитое кусками подбородка.

И это был не последний из их банды, кого мы встретили. Навскидку, всего человек пятнадцать, в поисках деревни или укрытия, захваченные врасплох, сброшенные с перевернутых велесниц, вынужденные с ходу противостоять тому, чему недостаточно было бы посвятить целую жизнь. Мы, в общем-то, не были физически сильнее их, но мы были блоком, на каждой позиции у нас стояли самые лучшие, ну или почти, по крайней мере самые крепкие морально, не говоря уж об опыте и о повседневной жизни, настолько безраздельно отданной ветру и остервенелому контру, что отдать концы из-за какого-то там порыва больше не маячило на горизонте наших планов. Да, я видел, как они проходят мимо, но, несмотря на расплывавшиеся пятна крови на их коже, золотоискатели не вызывали у меня особых эмоций, настолько они себе более

753

не принадлежали. Под равнодушными взглядами наших полузакрытых глаз они шли куда ветром занесет, истекая по дороге кровью, как куклы, у которых через дыры высыпаются опилки, а коленки вот-вот вывернутся наизнанку. Некоторых мы окликали, многих других — нет. В любом случае ни один из них и десяти минут не продержался бы в наших рядах, в нашем темпе, не смог бы встроиться в дисциплину, ставшую инстинктом, стать частью силы... Силы? Но что эта сила по сравнению с тем, что нас ожидало? Ее было достаточно, чтобы пустить пыль в глаза какому-нибудь неофиту, продержаться при нынешней скорости, с которой мы еще в состоянии были совладать, когда хорошего сцепления и мгновенных «Ложись!» хватало, чтобы предотвратить опасность. Но что потом?

— В пешей доступности, говоришь, Караколь?

— Ага! Мили две, наверное.

— Скоро вплавь придется, если так и дальше пойдет.

— По моему компасу, курс верный.

— Девочки, вы как?

— Нормально, Ларко!

— Кориолис? Как рука?

— Промокает. Больно.

— Мне тоже больно: но это когда я вижу, как ты улыбаешься.

— Придурок, иди давай!

— Осторожно!

π

752

стало легче. Особенно фаркопщикам, которым доставалось больше других, но они даже не заикались жаловаться. Кориолис и Свезьест в жизни бы с такой задачей не справились: тянуть промокшие сани, в таком темпе да по такой местности, было под силу только нашим близнецам Дубка — невероятной все-таки мощи ребята. Да и Барбак был на уровне, теперь всем в полной мере стало ясно, насколько незаменим его опыт буксировщика.

)

π

751

худшего. С неба упали первые медузы: мы наткнулись на нескольких огромных, развороченных, прямо на земле, — значит, ветер уплотнялся и на высоте. Но Голгота это не заставило проявить ни малейшего колебания. Он сказал нам привязаться друг к другу шеренгами и строго по компасу следовал по курсу за видением Караколя. Он больше не осторожничал, все равно не было видно, куда трассировать. Воздух вокруг был оранжевый, тягучий. Поток крупинок потрескивал, ударяя по торсу, молотил по голове. Мы натянули кожаные подшлемники и приоткрывали глаза, только когда напор немного стихал. Нужно быть готовым нырнуть в любой момент, если пойдет волна. Я отыскивал глазами малейшие выступы скал, любую впадину, в которую можно залечь. Быть начеку, быть готовым, если рванет... ничком на землю.

— Можно отсидеться здесь!

— Где здесь?

— Тут, справа, за камнем!

— Да тут и втроем не поместишься!

— Нужно идти вперед!

— Все будет хорошо, камыши. Порт уже совсем близко!

— Да в жопу его! Мы до него все равно вовремя не доберемся! Нужно залечь!

— Всем оставаться в строю! Плотнее давайте, забейте дыры.

— Аои на грани... держите ее хорошенько...

— Вот еще углубление! Это подойдет! Голгот!

— Да он тебя не слышит, Леарх! Он тебя вообще никогда не слышит.

— Заткнитесь там, в Паке!

)

750

время учебы на скриба, ярветер всегда занимал особое место. Он являл собой активный и непредсказуемый образ смерти. Все Орды сталкивалась с ярветром, некоторые по семь, а то и по восемь раз, и каждый скриб, в меру своих возможностей и знаний, старался извлечь из этого урок, который мог бы спасти последующие Орды. Уроки эти были странные, порой безумные, но чаще — глубокие и здравые. И все они так трогательно протягивали в будущее эту тонкую нить, этот дар на кончиках пальцев. Так, словно даже будучи уничтоженной, раздробленной на части, Орда все равно хранила в себе надежду, вросшую в собственную веру, надежду, что хоть одна из них, когда-нибудь, однажды, потом, дальше — быть может? — на целые столетия вперед в будущее, благодаря совместным подвигам всех Орд, достигнет наконец Верхнего Предела и что тем самым оправдает навсегда их общий путь, чем бы ни закончилась история каждой из них. Ни одному застеночнику, ни одному Фреольцу не понять силы этой связи. Именно она заставляла нас вставать каждое сотворенное Ветром утро. Благодаря ей мы выстаивали под градом, под обдирающим кожу дождем, под струями стеши, не покачнувшись, не разомкнув цепь. Именно она никогда не даст нам отступиться, чего бы нам это ни стоило, потому как мы не одни, за нами всегда идут наши почтенные, ушедшие в небытие предшественники, которых мы будем чтить до самого конца, не потому что их настигла смерть, пусть даже как героев, а потому что в них жил этот дар, эта безумная вера в нас, которой они наградили потомков, не зная, кто мы, не представляя наших лиц, не ведая, каков будет наш личный путь. Но одно они знали наверняка, как знаем это и мы: умереть может только сам ордиец, но не его дух борьбы. Нам достаточно будет взглянуть на высунувшуюся по ветру морду горса, увидеть, как

749

куст выстаивает под порывом ветра, и нам тотчас, инстинктивно, станет ясно, откуда дует отвага. «Жив только тот, кто встает и идет навстречу. Никогда не стой к ветру спиной, разве только, чтобы отлить» — гласил контржурнал 19-й Орды. Мы вышли из Аберлааса, Нижнего Предела, двадцать семь лет назад. Нам было всего одиннадцать. И с тех пор мы ни разу не возвращались назад.

< >

— Сомкнуть Клинок!

— Что?

— Держать! Держать!

— Резче! Блок! Блооооок!

x

— Дарбон, цепляйся!

748

Сзади сани оторвало от земли и стало швырять во все стороны: било друг о друга, перекручивало, колотило вовсю...

— Отцепите сани! Бросайте все!

— Нет!

— Бросайте!

— Нет! На них шлемы и птицы!

Братья Дубка зацепили сани карабинами прямиком за свои ремни, и теперь все тридцать килограмм снаряжения болтались у них за спинами.

— Помогите Леарху! Подстрахуйте его сзади!

— Он держится!

— Держите, его кренит! Его сейчас оторвет!

)

Долгая разрушительная волна поглотила все вокруг. Мы были потеряны, дико измождены, избиты градом, совершенно одурев от буша в свирепствовавшем линейном

747

потоке, близившемся к апогею; ветви гнулись сквозь кирпичную занавесь, немыслимые предметы продырявливали завесу пыли: из ниоткуда выныривали воздушные винты, ведра, разорванные сети, какие-то мешки. Все то, что считало себя в силах противостоять ветру, лишь теперь понимало тщетность этой попытки; все то, что было уверено в тяжести своего веса и что на поверку всегда оказывалось недостаточно тяжелым — будь то каркас аэроглиссера, который сдвигало метр за метром, или призрачная велесница без пилота, с заклинившим парусом, что промчалась в двух шагах от Леарха и теперь безразлично неслась к низовью.

— Там!

— Что?

— Там, справа!

— Кто-то что-то сказал?

— Силамфр говорит, что там по правому борту!

— Что по правому борту? Не видно ни черта!

— Слушайте! Внимание!

Я сначала подумал, что Силамфр бредит, настолько рев метели снова заполнил все слышимое пространство. Но какой-то короткий стон, тонкая мелодическая жилка, едва ли различимая на кромке слуховой чувствительности, как извилистый шлейф уходящего сна, вырвался изнутри ревущего столпа. Это была не музыка, не шум, не голос, ничего подобного, но оно становилось то громче, то тише, перемешиваясь с невыносимым, ужасным рокотом, разрезая его, всплывая на поверхность и вновь ныряя.

— Силамфр, что это?

— Вы слышите?

— Еле-еле. Что это?

У меня сердце чуть из груди не выпрыгнуло, когда до меня дошло, и я охнул: да это же фареол! Фареол порта!

746

Ветряная сирена, которая указывает судам путь в непогоду!

— Точно он!

— Твою мать!

— Контруй крабом! Забирай правее! По земле! Сов, Пьетро, Степп, Тальвег, Эрг — на ребро атаки со мной! Пак — за нами! Подстроимся под фронтальную волну и будем скользить!

Под напором ветра мы все рухнули, но снова поднялись и немного проскользили, совсем чуть-чуть, пока нас не разметало в разные стороны. Но мы ползли изо всех сил, — наполовину увязшая в песке бродячая вереница, мы все равно оставались вместе.

С большим трудом, но нам с Голготом и Пьетро все-таки удалось разглядеть что-то наподобие канала, через каждые пятьдесят метров размеченного продырявленными скалами. Это были звуковые керны! Те из них, которые еще не совсем забило землей, свистели, прокладывая путь к фареолу. Мало-помалу, как потерпевший крушение корабль в поисках дороги к порту, мы продвигались на юг, левым галсом, карабкаясь на локтях в открытых местах, пускаясь бегом на защищенных от ветра участках, цепляясь за уханье вешек, как за ночного проводника, что несет затухающий огонек.

Когда канал кончился, перед нами предстала сирена фареола. Одинокий, никем не чаянный рожок посреди тумана, играющий для самого себя в необъятной пустоте буша, он манил нас к себе, и пусть в нем не было ничего живого, но в этот миг он стал для нас роднее матери, дороже всего на свете. Мы не знали, в какой порт попадем, но бросились навстречу этому зову, этому тоскливому и неотложному запеву, когда шквалом нас отбросило на склон.

745

x

— Достать шлемы и канаты! Заблокировать сани, закрепить их за крюки.

Впадина была овальной формы, с небольшим уклоном кверху и резким книзу. Я наблюдала за течением ветра. Время от времени катабатический поток нырял, отскакивал от плит, долетал до заднего холма и вырывался из дамбы. С волной будет совсем по-друтому. Отражение от ударной волны сначала отбросит нас на дамбу, а затем нас засосет вверх круговоротом.

— Построиться в каплю, семь рядов! Отступить пятнадцать метров от дамбы и привязать к ней Голгота.

— Какие на фиг пятнадцать метров? Мы же выйдем из защищенной зоны. Я не хочу получить волной по морде! Нужно приклеиться к самой дамбе, иначе не выберемся!

π

744

еще сильнее, чем обычно. Снова раздался голос Ороси. Она была по-прежнему сдержанна и красива:

— Пятнадцать метров, Эрг. Иначе тебя о дамбу размажет.

— Как бы не так!

— Ответная волна, Эрг.

x

— Восемь канатов, по четыре на каждое кольцо. Прямое крепление: Голгот двумя канатами, затем Сов и Пьетро, Эрг и Фирост, Горст и Карст. Каждый цепляется за своего соседа карабином, сначала по рядам, затем спереди и сзади. По две точки крепления спереди. Держитесь на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Почему не сомкнуто? Чтобы оставить место для потока, он будет гранулярный.

Напор ветра чуть стих: скоро волна. Я бегом заняла свое место в середине Пака. Карабины наготове. Карст слева и Альма справа пристегнули меня к своим поясам. Я схватила концы ремней ястребника и Степпа впереди себя и завинтила кольцо. Затем услышала, как за мой ремень сзади защелкнулся Ларко. Но не Караколь...

— Караколь? Зацепись!

— Караколь, ты куда?!

— Он с ума сошел!

— Держите его!

)

743

неслыханное: он выскочил из Пака. Онемев от такого безумства, я только смотрел, как он разбежался, мигом вскарабкался по стене дамбы, буквально взлетев наверх, подпрыгнул на верхнем бортике и приземлился на колени, воздев руки в контражуре, с физиономией, расплющенной под потоком несущейся на него земли. На мгновение он показался мне совершенно прозрачным под этой струей. Я хотел ему что-то крикнуть, но было слишком страшно, слишком много ужаса в легких, чтобы... Да он уже и сам обернулся... соскользнул по склону, одним коленом вперед, изображая реверанс... После чего открыл рот, выталкивая из живота достаточное количество воздуха, чтобы продекламировать фразу, смысл которой теперь, с оглядкой на прошлое, кажется мне бесконечно прекраснее, нежели в тот самый миг:

— Ярветер, идущие мудреть приветствуют тебя!

Спрыгнул на землю, словно кот, занял свое место и зацепился...

x

)

742

тот же миг, — моментальный рефлекс, с которым невозможно совладать, который невозможно приобрести...

— Осторожно!

— Твою мать...

II

ХРОНЫ

¬

740

в самые трещины костей. И здесь одно дело — держаться, когда ударом голову срывает с плеч. Держаться и больше ничего. Именно это я и сделал, все. Меня чуть не перерезало ремнем напополам.

— Вы как?

— Уфррр...

— Все целы? Есть раненые? Отвечайте!

x

— Ороси... Ороси! Что это было?

Аои легонько потрясла меня за плечо. Лицо у нее было светло-зеленое. Она размотала свой тюрбан, чтобы вдохнуть немного воздуха, но краски еще не отважились вернуться на ее лицо, омыть прелестную кожу, мягкую и свежую, как ни у кого в Орде. Даже в этом полном помешательстве Аои удавалось сохранить присущую ей грациозность и детскую легкость.

— Ты правда хочешь знать?

— Да, я хочу понять, что с нами произошло.

— Видишь выступающий гребень, там, на хребте?

— Да.

— Поток отскочил от ребра гребня и ударил в самую середину Пака, как раз там, где были мы. Впереди давление

739

было относительно низкое, и их засосало к дамбе, в то время как для задних рядов давление было максимальное. Волна отбилась от земли, поднялась и врезалась со всего размаха в заднюю стенку котловины.

— Я слышала взрыв...

— Это ударная волна, она отразилась сзади за нами, с вращательным эффектом из-за округлой формы впадины. Из-за перепада давлений мы к тому моменту уже не касались ногами земли, и контрволна катапультировала нас в воздух. Если бы не канаты, нас бы унесло прямиком в облака!

— А потом что случилось? Нас битый час крутило в воздухе, я чуть сознание не потеряла! Что это было?

— Нас болтало между ярветром и турбулентным буруном ответной волны. Судя по канатам, весь треугольник Орды повернулся вокруг собственной оси дважды, а затем рухнул вниз.

< >

— Ты знала, что так будет. Это благодаря тебе мы все еще живы.

x

738

турбулентность. Лучшие аэромастера гладят котенка и играют с ним клубочком ниток. С котенком, Аэроси, не с тигром».

— Есть раненые? — прорычал Голгот.

— У Кориолис сломана лодыжка.

— Вывихнута или сломана?

— Сломана.

— Дерьмо собачье...

— Нужно ее привязать прямиком к кольцу вместе с санями. Кто еще?

— У близнецов кровь хлещет во все стороны!

— Мы в порядке, все нормально, это просто песок!

π

— Кто-нибудь еще?

— У Свезьеста плечо вывихнуто. У Ларко бедро разодрано!

— И Силамфр!

— Что с ним?

— Предплечье сломано!

— У Леарха деревянные осколки в груди.

— Легкие задеты?

— Нет, но ему сильно досталось.

— Аои, займись им! Альмы на всех не хватит. Это все, остальные в порядке?

)

737

ца изодрана кремнеземом прямо через толщу одежды, шейные позвонки скрежетали, как галька под кожей. Но я молчал. Поразительно, насколько наши страдания порой упираются в неспособность ими поделиться. Как бы близок я ни был по состоянию к Силамфру, я бы ни за что не осмелился поднять руку, пожаловаться (я чувствовал себя почти уютно в своих ранах, не так уж сильно мне досталось, можно считать повезло, остался почти цел). Никто здесь до старости не доживет, можете мне поверить, позвонки в первую очередь сдадут, если их и дальше так гнуть и вертеть со всей дури. Я в какой-то момент подумал, что у меня сейчас тело повернется вокруг позвоночника. Нужно будет снова состыковать Силамфра, сделать ему деревянную руку, еще не самый худший вариант. А вот Кориолис...

x

Остаться здесь умирать, когда можно было без малейшего стыда выпросить у кого-нибудь местечко в укрытии и переждать? Я даже не пыталась никого лечить, я только облегчала им мучения. Все. Тебе конец, Альма. Как орешек расплющит о плиты волной, бах — и открытая черепная коробка. Хорошо, быстро. Я больше не паниковала, не

736

чувствовала спазмов во всем теле, я больше была не здесь. Я знала, что это конец.

Ω

)

— Они на подходе, что будем делать?

735

Она прекрасно понимала, что Голгот не сдвинется с места, что Пьетро отказывается воспринимать реальность, а остальные либо боятся их, ни разу не видев, либо ищут встречи с ними, не понимая, насколько это опасно.

— Сколько их? Ты успела подняться на фареол посмотреть?

— Ну, скажем, десятки.

— Какого размера?

— Самые маленькие хроны размером с горса. Большие — на всю впадину...

— Яйцевидные?

— Да. Некоторые чуть круглее, но они вытягиваются но мере движения.

— Какая скорость?

— Достаточно медленная, чтобы от них уклониться, если они пройдут через порт. Но я не хочу пугать Альму, она еще от раненых не оправилась. И Аои тоже.

— Нужно с Караколем поговорить.

— Уже. Он говорит, что может некоторые из них расшифровать по цвету. Некоторые по запаху или звуку.

— А ты?

— Мой учитель научил меня определять некоторые часто встречающиеся глифы по их оболочке, но ничто не заменит опыт... А ты?..

— Да я же просто скриб.

— Сов...

— Все, что я знаю, известно мне по контржурналам. Нет ни одной Орды, которая бы о них не говорила, сама понимаешь. У каждой своя теория, понимание, советы... Только вот нет журналов Орд, которые в них сгинули! А это сильно ограничивает пользу от моих познаний. Я могу определить хроны чисто физические, самые простые, да и то...

734

— Смотри, началось...

Оставив других их заботам, мы поднялись на самый обвод воронки. Оттуда было видно, как по равнине, в ореоле красной пыли, среди дюн и впадин, по всей линии горизонта постепенно всплывали хроны, вразброс, без какого-либо вразумительного порядка, похожие на кучевые облака, выплывающие из затерявшегося шлейфа ветра. Серебристые точки, размером не больше шарика, то формировались, то растворялись в воздухе...

— Как будто армия идет...

— Орда, но не сплоченная Голготом...

— Скорее, без тебя и Пьетро... Это вы сплачиваете нас вместе.

Хотя ветер снова начал усиливаться, похоже было, что он никоим образом не влиял на ход хрона, приближавшегося к нам со скоростью человеческого шага, не более того. Он был в сотне метров. Дикое чувство тревоги нарастало по мере того, как он беззвучно скользил в нашем направлении, вытянутый, продолговатый кокон с плавающей, поглощающей свет оболочкой... Вокруг хрона ветер словно замолкал, звук рассеивался, затихал. На нас ползла густая тишина, некое присутствие без лица, без морфы, но чья мощь ощущалась физически.

— Пусть подойдет поближе...

Когда он оказался всего в десяти метрах от нас, я отошел в сторону; Ороси была смелее, она подождала еще немного. Вихри песка проносились через его панцирь, и с обратной его стороны появлялись маленькие блестящие мокрые шарики, липнущие к земле. У нас с Ороси сработал один и тот же ребяческий рефлекс: мы стали бросать горсти песка на оболочку хрона. Песчинки кристаллизовывались и таяли. Вблизи поверхность хрона вовсе не выглядела органической, она скорее походила на струящееся

733

полотно текучего металла, вроде того, что Леарх иногда плавил в своем горне. Хрон не вызывал никого желания дотронуться до него и уж тем более запустить внутрь руку.

— Бросить камень? — спросила Ороси, хотя это вовсе и не было вопросом.

Камень рассек хрон, словно воздух, и упал на землю как был. Как был? Точнее сказать, словно его только достали из ручья.

— Верни назад, подождем, пока хрон его ассимилирует.

Ороси расположила камень на траектории движения хрона. Похожий на грузного призрака, на текучий цилиндр, тот проплыл перед нами... Метров пять в высоту, шесть в ширину и не менее тридцати в длину. Если уметь внимательно всматриваться, знать, на что обратить взор, можно было увидеть, что он весь покрыт глифами, подвижными, словно только начертанными, которые мне, естественно, не удалось отнести хоть к какому-либо из известных видов письменности. Обрывки дуг, сегменты черт, то закручивающиеся, то слитные, стремящиеся что-то высказать, если только... Если только не впрыскивать в них смысл, которого в них нет, не усматривать узор из случайных царапин и насечек, как это свойственно делать человеку... Как только хрон прошел, мы бросились взглянуть на камень. Результат привел нас в замешательство.

— Преобразователь царств?

— Минерально-растительный?

— Минерально-животный, скорее.

— Почему?

— Потому. Посмотри на шлейф за ним...

x

732

— Нужно вернуться назад, Сов. Если хрон погрузится, нужно быть рядом с остальными.

¿'

— Хрон идет! Полный порт! Отвязать стадо! Овечки на склоне! Беееее!

)

731

ней: ястребник, братья Дубка, Свезьест... Не задумываясь, Караколь запустил свой бум в середину хрона. Бум влетел и вылетел, прочертил букву П, снова пересек поперек всю массу и упокоился в руках трубадура. Тот принялся изучать отполированное дерево с жадностью настоящего исследователя. Вся внутренняя сосредоточенность собралась на его фавновском лице, заиграла разлетающимися прядями и мимикой. Он сначала будто удивился, отказываясь во что-то верить, и вдруг радость озарила его всего целиком:

— Я знаю! Кажется, знаю.

— Ну так скажи!

— Отгадайте!

Ω

π

x

≈

— Три... Два... Один... Проиграли! Это петрификатор!

x

730

)

— Кориолис! Силамфр! Юхууу! Вы спасены! Идите быстрее!

≈

— Разойдись! Пусть подойдут у кого лапы переломанные! Восстановление безотлагательное и безболезненное! Запетрифицирован, или деньги назад!

— Что ты несешь?

— Пусть Силамфр сунет руку внутрь хрона, у него кость срастется!

)

— Ты снова шутишь или...

— Можете не сомневаться! Посмотрите на бум! Волокна заминерализовались!

— А если это не оно? Если это что-то другое? Ты что, бум запустил — и хлоп, все готово, можно делать выводы?

x

729

— И речи быть не может, чтоб засунуть раненых в эту... штуку! Это же самоубийство!

— Альма, у них кости срастутся...

— Да сейчас! Рука целиком окаменеет, вот что будет! Кожа, сухожилия, плоть, нервы — все! Сплошной камень! Навсегда!

≈

— Не думаю. Хроны, как правило, селективны. Они сначала влияют на то, что им ближе по структуре, и лишь затем на все остальное, как по спирали, ослабляя эффект. Этот закон почти всегда доказывается на практике...

— «Почти всегда...», Ороси? Как нам «почти всегда» везло под ярветром? А сегодня? Вы хотите избавиться от Кориолис и Силамфра? Сделать из них груду камней?

— Хрон в первую очередь подействует на кости...

— Мы понятия не имеем, Альма права, — вмешался 11ьетро.

— Да это безумие какое-то, Кориолис, не делай этого!

— Караколь несет какую-то чушь, развел тут цирк, как всегда.

— Какую-то чушь? Это я несу какую-то чушь?

π

— Давай бей.

Эрг озадаченно посмотрел на него и рефлекторно взял молоток.

— Ну, давай, раз я несу чушь.

728

— Хватит дурака валять. Я тебе руку расквашу.

— Так давай! Если я сам это сделаю, еще решите, что я прикидываюсь!

— Да не могу я, Карак.

— Значит, дай молоток кому-нибудь другому. Ну, быстрее давайте, хрон сносит, скоро накроет второй вал.

Все переглядывались, не зная, что делать. Тальвег, за ним Сов постарались вразумить Караколя. Но все зря. Мы теряли время, это становилось опасно. Мы уже давно должны были бы пришвартоваться. Свет вокруг поглощала тьма. Хрон шел вдоль обода воронки...

— Так, у меня от вас уже все мозги всмятку. Дай сюда молоток!

— Голгот, не ведись ты на его спектакль.

— А я не ведусь. Я ему сейчас занавес как опущу.

Голгот почти вырвал молоток у Эрга из рук, растолкал толпу и присел рядом с Караколем, ровно держащим руку на камне.

— Какую кость?

— Фалангу среднего и указательного, Голготина.

— Да вы с ума сошли!

∂

— Придурки! Да вы двинутые все!

Караколь встал и проковылял прямо к хрону. С видимым усилием зажал неповрежденные пальцы и погрузил указательный и средний в оболочку хрона. Полминуты спустя он достал руку, улыбаясь, четко выговорил «смотрите!» и разогнул два пальца в знак победы. Сомневаться больше было не в чем, я подошел и сунул руку по локоть в хрон.

727

— Силамфр, подожди!

— Да заткнитесь вы, это не ваша рука!

Это было словно сунуть руку в ледяную дыру. Мне большим трудом удавалось удерживать ее прямо. Мне помогал Сов. Он вспотел не меньше моего. Оболочка хрона перекатывалась волнами, скользила у меня на глазах. Какая тишина! Даже слова Сова, приглушенные, доносились до меня как сквозь бархатную завесу. «Осторожно... смотри не... локоть», настаивал он. Внутри хрона моя конечность была не видна, но мою плоть словно насквозь протыкало морозными иглами. Я хотел достать руку. «Рано», повторял Сов. Я больше не мог пошевелить локтем, перелом перестал стрелять, бросать свои копья, подкорье руки крепчало, будто в него засунули стальной прут...

— Вытаскивай давай!

Я достал руку. Моя кожа была покрыта блестящими чешуйками. Я машинально стал трясти рукой, чтобы отогреть ее. Ощупал. Кровь потихоньку разливалась по руслам вен.

— Ну что?

— Кажется срослась!..

x

726

оборотов? Все ждали моих указаний, надеялись на меня, Голгот полностью передал мне контр, но в глубине души я прекрасно понимала до какой степени мои решения были не более чем подвесным мостиком на трех воображаемых канатах, переброшенным через хаос. То, что мы нашли этот порт, было чудом, несомненно. Но и серьезной ловушкой тоже.

— Все по местам! Приготовиться! Полная смена построения. Леарх, можешь достать нам два железных кола? Эрг, помоги ему забить их как можно глубже здесь и здесь. Остальные, приготовить десять канатов, заменить испорченные. Построиться рогаткой.

— Как?

— Рогаткой! Вас где учили вообще? В Аберлаасе или в глуши какой-то? Постараемся ограничить эффект маятника и штопора!

)

725

капельке, живой, блестящей слезинке; о голубом огоньке факела, что иногда так мило дуется, но чьи движения столь полны тепла.

Альма принесла кожаные стеганые шапки, натянула на меня сразу две, одну поверх другой, перемотала мне туловище хаиком, закладывая в витки ткани деревянные пластинки. Пьетро вытащил из рукавов переломанные рейки и попросил себе четыре новых. Закрепил на израненной шее фиксирующий воротник. Я обернулся: в глубине рогатки, на самом конце каната, Голгот пристегнул шлем к своей кирасе из кожи горса, пропустив ремни под мышками. Альма подошла к нему, но он оттолкнул ее, что-то буркнув. Он прекрасно знал, что его ждало: предусмотрительно вырыл дыры для опор под ногами, потянул шею во все стороны, размял плечи и бедра. Мне страшно даже представить, что будет, если мы потеряем Голгота. Столь велика его воля, столь невероятно он сосредоточен на нашем пути. Он был самой Трассой. Он, Голгот, девятый в своем роду, по всеобщему мнению (всех ордонаторов, которые его обучали, и старцев, которые видели, как контровали его отец и дед), он был лучшим из лучших. У кого еще в крови бурлил Дух Орды? Кто еще нес в себе такую дикую веру? Никто, и он это знал. И в то же время одно сомнение, как хищный зверь, раздирало его изнутри: как могло случиться так, что его родной сверходаренный старший брат умер всего шести лет от роду. Я был частью Орды, я, Сов, сын фаркопщика, и Пьетро, Эрг, Фирост, Свезьест — все мы были частью Орды. Но он, Голгот, был не частью Орды. Нет. Он был самой Ордой.

— Волна идет!

— Я вас люблю, — раздался голос Кориолис.

724

Ω

723

x

∫

Прошла третья волна (не такая свирепая), мы выстояли ее аркой: Сов, Пьетро и Голгот, зацепленные за крюки

722

(как куски свежего мяса). Бедолаги, их нехило отлупило, целый гербарий из ран. Ороси, но тут и растолковывать нечего (Да? Ну тогда попросите!), доказала (раз и навсегда) то, что и так было ясно: аэромастер — это искусство, которое нужно смастерить в той же степени, сколь и освоить, и что она бесконечно достойна своего ранга (по крайней мере, насколько я в этом разбираюсь... Я это так, чтоб поважничать). Вам там наверху плевать, а, марева, вы там зеваете туманами? Хотите, чтоб я вам отсюда все изобразил? Пожалуйста:

III

КОСМОС — МОЕ ПРИСТАНИЩЕ

)

720

стоп, и каждый шаг, по мере контра, будто созидал перед собою землю. Голгот не дал никаких распоряжений: свободный контр, каждый в своем темпе, по своему маршруту, навстречу радости находок после бури: кто натолкнется на уцелевшую бутылку, кто на нетронутую лопасть винта, а может, кто добудет нам на вертел сервала или зайца.

Ветер пробудился, в своей первоначальной форме — зефирине — хлестнув нас на заре самой благожелательной и мягкой из своих пощечин, и мы не стали лишний час влачить свои увечья, рассиживаясь в порту при такой погоде. Раны напоминали о себе при каждом шаге, но я этого не замечал, я втягивал в себя краснеющую даль, я рисовал свой путь стопами ног, как будто принц-кочевник, ступающий по краю, полному надежд и обещаний, впивался в каждый глоток воздуха с трепещущею полнотой, всей грудью, не веря в то, что я по-прежнему могу дышать, что данный мне жизнью шанс продлен, ощущая, насколько он пронзителен.

— Арваль, ты сходишь? Может, там вода есть или, может, людям помощь нужна?

— Сам ты сходишь. В прошлый раз меня в деревне приняли за фреольского грабителя.

— Да у тебя же даже оружия нет никакого! Ни аэроглиссера, ни тележки, ты ж пешком, они там сбрендили, что ли?

¬

719

присесть, уцелевший кусок стены, чтоб опереть наши раны на привале. Но их можно было понять. Они понесли огромные потери: дома разрушены вместе с мебелью, велесницами, ветряками... У некоторых унесло ветром иго, что было. Пару детишек, кое-какой скот. Весь урожай запружен песком. Работы на месяцы вперед: откапывать, высвобождать, отстраивать все наново, под шквальным не гром, в надежде все закончить перед очередной сечей, года через два, может три, и на этот раз быть жестче, устоять. К тому же придется ждать, пока стая медуз не соизволит попасться в верхний невод, или пытаться пузыри им продырявить воздушным змеем. Потому что без медузного клея штукатурки не будет, тут мечтать не приходится, а без нее ни одна стена не выстоит больше трех месяцев: известняк размоет, по стыкам пойдут трещины... Арваль, конечно, интересный:

— Кто разведчик? Я или ты? Могу тебе отдать мой молоток, и будешь геомастером. Я не хочу, чтоб мне бумом горло перерезали.

— Можно подумать, я хочу!

— Ну, тогда все, пролетели. Кроме того, ты глянь вообще на эту кучу дерьма: ни одной вертикали не осталось! Еще одна чертова дыра из глинобитки. Такое ощущение, что они вообще не догоняют, крытни эти безмозглые. Бурю за бурей одно и то же: выкапывают из земли то же говно. Не могут себе нормально окантовать пару блоков известняка, чтоб держалось...

— Их ветроводит за нос!

— Ну, в этом тоже есть своя логика. Чему не суждено выстоять — падет. Никто не понимает, от чего это зависит. Бывает иногда, стоят два каплевидных дома на одном и том же уровне, на одной и той же высоте, отлично спрофилированных, только один уцелеет, а второй разнесет на

718

куски. Как будто есть какой-то секрет, как будто сама земля заботится о первом, в то время как второй...

— Второй она просто-напросто терпит.

π

< >

Старушка продолжала плакать. Она долго-долго держала нас за руки, благодарила. Затем присела на бортик фон-

717

тана, до краев заполненного песком, по ее набеленным песочным налетом щекам слезы проложили бороздки и продолжали неумолимо катиться вниз. Альма говорила с женщинами, поднимавшимися на поверхность уже вдовами, с детворой, что не бросалась со всех ног к дому с раздирающим криком — «Папа!», неизменно крики, крики, крики... «Папа!»

Она утешала, произносила какие-то неведомые мне слова, прокладывала их, словно ступень за ступенью в этой отвесной лестнице, которую создавала между «теперь» и тем ужасом там, внизу. В этом обрыве. Она говорила не для того, чтобы что-то сказать, она лишь тихонько разрывала своим криком тишину; вопреки смерти, которая раз и навсегда лишала голоса. Я была на это неспособна, меня не обучали врачевать и ухаживать с раннего возраста, я была всего-навсего сборщицей, иногда лозоходкой, когда мне удавалось отыскать воду. Я не обладала таким опытом и печалях и невзгодах и, еще менее того, такой отвагой и умением быть кстати. Я могла предложить только свои объятия. Прижать к сердцу как можно сильнее.

— Так, трубадур, повторяю еще раз: для обозначения замедления ветра используется всего три знака. Запятая при простом падении скорости, точка с запятой при падении скорости с турбулентностью и просто точка при остановке, нулевом ветре. Ясно?

— Лучше скажи это Кориолис, мне основы повторять не надо!

— Хорошо. Кориолис, как ты запишешь залпы и шквалы?

— То, что вы называете залпом, это легкий шквал? Небольшое ускорение? Да?

— Естественно.

— Тогда залп обозначается бреве, как над «й», а шквал кавычками.

716

— Допустим. А сильный шквал, утяжеленный песком или землей?

— Циркумфлексом.

— А у нее хорошая память!

— Уж получше, чем у тебя, трубадур. Я тебе десять раз показывал, как записывается ярветер, а ты все равно умудряешься перепутать вихри, воронки и смерчи!

— Отнюдь, учитель! Вихрь это °, смерч о, а воронка О!

— А контрволна?

— Вопросительный знак!

— Видел, она быстрее тебя отвечает? Ладно, закончу объяснения, и сделаем транспозицию. Идет?

)

Вне группы Кориолис чувствовала себя уверенней: спрашивала о вещах, для нас элементарных, но о которых ей было бы стыдно спросить при Голготе и других. И я не без удовольствия расстилал перед ней свои познания...

715

π

— Он был под южным сводом, когда ударила волна... Если он жив, то должен быть там...

— Почему вы сами туда не пошли?

То, что осталось от женщины, которая наверняка приходилась ему женой или любовницей, пристально посмотрело на меня, ничего не отвечая. Она оглядела улицу: чистильщики, вооруженные лопатами, перебрасывались указаниями, раскапывали завалы. Без особого рвения. Заводили к соседям, тоже из знатных. На чем процветала эта деревня? Похоже, тут не бедствовали.

— Я не хочу увидеть его мертвым.

— Проводите меня до входа в зал. Дальше я сам разберусь.

Больше не было никаких винтовых ворот, двойных дверей: ярветер облегчил правила этикета. Без привычных церемоний мы попали в зал. От вида вторжения бедствия в это прекраснейшее, каплевидной формы без единого угла помещение щемило сердце. Высокий потолок зиял дырой прямо в небо. Купол обрушился на инкрустированную мебель, кресла из профилированной кожи, овальный ковер. Черепица искорежила ветровой орган, и его трубы больше не возвышались над сводом. По-прежнему тактично моя спутница предупредила мой вопрос:

— Вся система ветряного распределения разрушена. Фрикционная плита, камин с принудительной системой вентиляции, паровой двигатель для ванной. Даже стол с воздушной подушкой, на котором мы играли в шайбу.

— Куда идти?

714

— Туда, в конец коридора. Я буду ждать вас здесь. Гувернантка оставила лопату перед дверью.

Мне вдруг стало крайне неуютно. Гувернантка? Я почувствовал себя здесь совершенно неуместно, словно любопытный зритель. Угодивший в ловушку? Зачем я вообще сюда явился? Что хотел себе доказать? Свой благородный титул, не так ли, всегда одно и то же? Быть благородным, помогать. Князь, конечно, но какой любезный. Кто в Орде смог бы понять, почему я здесь оказался? Сов? Да, он бы понял. Делла Рокка берется за лопату, не готовый довольствоваться, как повелось среди его предков, одним лишь дворянским титулом, былыми благородными свершениями. Делла Рокка, который хочет заслужить ту репутацию, что полагается ему по статусу.

Я всегда держался в стороне от возможностей, что открывал передо мной мой статус. Чтобы слиться с Ордой, стать обычным ордийцем? Нет, скорее, чтобы вернуться к истокам благородства, на которое указывал мой род и которым он, увы, пренебрег, предпочтя ему помпезность и игру чинов. Достичь его и воплотить. Сдержанно, без блеска, в будничных вещах. Я взял лопату и открыл дверь. Помещение под южным сводом, по всей видимости, ранее походило на основной зал, но было богаче и уютнее. Теперь же оно было выворочено и засыпано песком. Я закричал, стал звать, но безрезультатно. Начал осторожно приподнимать лопатой глыбы камней и кучи хлама. В обувь набилась куча песка. Я нащупал ногами место понадежнее и принялся копать.

Что я здесь делаю?

)

— Если говорить фундаментально, то ветер это: 1 — скорость, 2 — коэффициент вариаций — ускорение-

713

замедление и 3 — переменная степени колебаний и турбулентность. Система записи также включает обозначение субстанций: ветра, насыщенного дождем или частицами; форм, что касается вихрей и контрволн, и эффектов — например, эффект Лассини, который записывается при помощи тире. В общей сложности используется двадцать один символ, все они заимствованы из обычной формы письма, и их вполне достаточно, чтобы дать исчерпывающее описание ветра.

— Кто придумал эту систему?

— Скриб 8-й Орды, Фокк Нониаг. Она почти не изменилась с тех пор.

— То есть мы пользуемся этой дурацкой системой уже пять веков?

— Да. Но вы взгляните на экономичность средств: скорость никогда не записывается как таковая; обозначаются только вариации этой скорости, на основании доминирующего ветра, который указывается в начале строки, как нотный ключ. Зефирин записывается а, стеш ã, шун â, блиццард ä и ярветер å...

— Это первые шесть форм ветра. А три последние?

— Мы их не знаем, балда!

— Я в курсе, Маэстро, но мы могли бы заранее подготовить для них символы.

— Ладно, насчет колебаний, маленькое напоминание для Кориолис. Слово «порыв» имеет очень точное значение у скрибов. Оно обозначает скачкообразный, прерывистый, эрратический характер ветра при шквале. Когда колебание не так ярко выражено, менее отрывисто, или когда поток колеблется совсем легонько, то речь идет о «турбуле». Турбула обозначается точкой, как над ё, только одной, вот так «˙», или двумя, «¨», если вибрация посильнее. Порыв обозначается тупым ударением «`». Понятно?

712

— Да!

— И напоследок, пару слов о блаасте. Это дикий шквал, почти взрыв, с которым мы вчера несколько раз столкнулись...

— На равнине, когда Голгот нас еле поднял на ноги?

— Да... Он обозначается «!».

— Буран, это же двоеточие «:»?

— Не подлизывайся, принцесса!

— Я просто пытаюсь запомнить.

Она снова улыбнулась. Красота ее была заразительна, она разливалась, как ликер, одурманивала. Кориолис... Я понимал, почему Ларко так пылал к ней. Эта девчонка порою вызывала неудержимое желание. Перед ее глазами еще можно было кое-как устоять, хотя они, как ты сам и говоришь, Ларко, «переливаются из синевы ночи в синеву тучи», в зависимости от освещения: но вот ее губы. Караколь обнимал ее за талию, целовал в шею, тихонько отнимал у нее перо, она шла на поводу, протестовала, дрожала. Мерзавец.

π

Песок размеренно стекал с амбразуры крыши. Он ниспадал тонким занавесом, то желтым, то красным. Я присел на корточки, сдвинулся на шаг в сторону по доске и... И мне послышался какой-то хрип. Дыхание, где-то совсем рядом. Я поднял доску из песка и переставил ее на новое место, чтобы продолжить копать с другой платформы. Ровно в том месте, откуда я убрал доску, показалось что-то синее, засыпанное песком. Ткань. Рубашка. Я стал раскапывать руками... Торс. Холодный.

711

Моя рука тут же нырнула под рубашку. Нужно было его ощупать. Меня всего передернуло. Я стал рыть неистово, лишь бы откопать голову, вытащить его. Скорее! Скорее! Еще чуть-чуть, вот он, я вытащил его! Глаза его были широко распахнуты, и я готов был поклясться, что он сейчас заговорит. Кто-то стал трясти его, стал трясти его прямо у меня на глазах, еще и еще. Этот кто-то был я. Я истошно кричал, сам того не замечая. Но он был холоден. Мой взгляд метнулся к доске. Это я уложил ее ему на грудь, я ходил по ней, это я ходил по нему. Это я его задушил.

— Вы его...

Женщина стояла на пороге и смотрела на меня. Паника. Она посмотрела на доску, на тело своего то ли мужа, то ли любовника, на меня.

— Вы его...

— Да...

— Нашли.

— Да.

— Теперь ступайте.

)

710

куклы. Я никогда не забуду этот зачитанный самим ветром диктант. Первая фраза была:

Залп, замедление, застой. Залп и турбула, замедление, залп, застой.

Справа от меня сидел мой лучший друг, Антон Бергкамп. Он был сыном скриба 33-й, Фица Бергкампа, и, согласно всеобщему мнению, ввиду неоспоримого таланта, его прямым преемником. Когда я открыл глаза, меня всего заколотило от вида пропасти, и я в ту же секунду отвернулся, чтобы взглянуть на табличку Антона. Тот исправил турбулу в середине фразы, на тупое ударение: порыв. Порыв?

Запись ветра по самой своей природе дифференциальна, она не имеет ничего общего с точной наукой, это всем известно. Способность верно определять время между залпами, размах турбулентности, различать короткое замедление с последующим повторным залпом и простую турбулу — все это очень тонко, иногда почти неуловимо. Скрибов не учат фундаментальной точности, на манер геомастеров. Нас учат точности куда более обостренной архитектуре отклонений — этому так хорошо развитому у лучших из нас чувству синтаксиса, что есть чистейшее искусство ритма инфлексий и переломов. Писать словами после этого становится задачей пустяковой настолько, что уроки повествования, обучение изложению как таковому начинаются лишь год спустя и допускаются до них только те, кто сумел уловить в переплетении ритмов фразировку ветра.

Антон Бергкамп, как и все семеро из нас, отдал свой глиняный прямоугольник ордонатору. Меловое лицо учителя исказилось, словно треснуло, в то же время раз-

709

билась и дощечка. Ошибка Антона была слишком очевидна. Ордонатор не простил ему этой осечки, не оправдал ее ни пережитым стрессом, ни страхом упасть, который заставил ученика гипертрофировать турбулу в порыв. Нет, для ордонатора дело было в самой архитектура зефирина, при его минорной замедленной тональности, модуляциях без размаха и нажима порыв был просто немыслим в сердце этой фразы. Допустить такой бедлам. Речь шла не об искажении размера, нет, это было нечто бесконечно худшее: качественное непонимание соотношений, ошибка непростительная, обличающая отсутствие вкуса.

Вскоре последовал второй диктант, в таких же условиях. Но Антон Бергкамп не принял в нем участие. Он поскользнулся и упал с башни. Случайность.

Я так никогда и не простил себе своей трусости. Я не протянул ему руку в момент, когда почувствовал, что эта «случайность» сейчас произойдет. Руку помощи, связь, которая удержала бы его. Я стал скрибом не потому, что был лучшим. Напротив, я не был блестящим учеником. Но я был упрям. Я стал скрибом, чтобы понять, почему у меня не хватило смелости ему помочь, поддержать его. Чтобы через меня хоть небольшая частица того, кто этого, несомненно, заслуживал больше меня, могла прикоснуться к предназначенной ему цели. Я и по сей день не могу записать порыв так, чтоб не защемило сердце, не увидев перед собой легкой тени. Антон Бергкамп, знай, что если Ветер даст мне дожить до этого дня, если однажды я дойду до Верхнего Предела, то одно из трех желаний я сберегу для тебя. Это будет моим искуплением. Долгожданным. Я спрашивал у всех Фреольцев, встречавшихся мне на пути, но ни один их них не смог сказать мне, жив ли твой отец, контровавший в нескольких десятилетиях впереди нас, знал ли он, что случилось с его сыном.

708

Рано или поздно я все равно его прикончу, этого индивидуалиста, в которого они хотели меня превратить... Эту легендопишущую машинку о наших «подвигах», которые послужат им кормом для мечтаний черни. Если бы они только знали в этом своем Аберлаасе, на Нижнем Пределе, среди этой кучки башен с вышками да серых хижин, на которых осела вся грязь и пыль этого мира, если бы миллионы его жителей имели хоть малейшее представление о том, на что похожа наша жизнь! Годы рутинной работы, монотонного контра — ради чего, пары геройских подвигов, нескольких блестящих выходок, очередного ярветра на счету? Для чего все это? Чтобы сдохнуть от жажды, потому что Аои третий день кряду не может раздобыть воды?

— Замечтался, поэт? Я закончил транспозицию.

— Я тоже! Но у меня не получилось все записать, очень сложно.

У Кориолис типичные для новичка ошибки. Она путала мощность и турбулентность, ставила замедление вместо ускорения, обозначала шквалом залп, слишком увлекалась игрой модуляций вместо того, чтобы записывать периоды движения. И, конечно, сильно перегружала линии, не отличая основной темы от орнаментаций. Да, ей сначала нужно было хорошенько выучить основные темы. Я взял табличку Караколя.

— Ты издеваешься, что ли?

— Нет, это моя транспозиция.

— «Лей воду, мерно и ровно. Залей в округе всё, на что упал твой взор». Ты это называешь транспозицией?

— Разумеется!

— И где твои запятые, бреве, залпы?

— Перед тобой. Прочти.

707

≈

— Нужно убрать буквы, да? Читать только пунктуацию и диакритику? Так, что ли: «Лей воду, мерно и ровно. Милей в округе всё, на что упал твой взор»?

Караколь дал ему время проверить. Сов в восхищении кивал головой. Я не все поняла, но они, похоже, оба были очень довольны.

— Все верно, надо же. Отлично, Караколь. Разве только длительности, здесь ты начудил, но ты никогда толком не умел их определять...

— Тебе не кажется, что так симпатичнее? Если немного постараться, то можно было бы одновременно записывать саму структуру ветра символами, а атмосферу передавать словами. Или рассказывать как историю...

— Карак, ты вообще понимаешь зачем придумали эту систему? Чтобы упростить запись, не наоборот. Описывать ветер словами, передавать «атмосферу», именно так раньше и делали. Вплоть до 8-й Орды и даже позже, пока транспозиция не устоялась. Систему придумали для эффективности. Это тебе не игрушка!

— Почему нет?

)

— Почему нет, Сов? Вместо того чтобы просто рисовать эти твои черточки, точки, запятые, почему не воспользоваться этой же структурой и не наложить на нее настоящую фразу, которая будет содержать нужную

706

тебе пунктуацию? Это было бы гениально! Как шифровка!

— Ты что, считаешь, что я быстрее ветра? Это, конечно, мило с твоей стороны... Но чтобы подобрать подходящие слова с нужными буквами, потребовалась бы уйма времени! От одних только «ё» сколько бы турбул повсюду добавилось...

— Их бы не добавилось, они и так повсюду. Просто ни один из вас этого не чувствует...

— Я чувствую, и что с того, смысл их записывать? Это просто дребедень...

— Эта дребедень, дорогой мой, — тайная жизнь ветра, его привольная душа... Кар, но не все ль равно, мой друг, мне лучше улыбнись и унеси меня на своих крыльях!

Ω

705

туда же. Курам на смех. Детвора! Слушайте сюда, забейте себе это в свои коробки с тремя извилинами. Вам нас никогда не обойти. Потому что у вас нет и никогда не будет настоящего Трассера. Не будет никакого десятого Голгота. Не дождетесь вы от меня детей, понятно? Потому что я не позволю, чтоб эта кучка палачей, как только мальцу стукнет пять, закинула его на корабль и отгрузила (как кусок мяса) в Аберлаас. Я не хочу, чтоб его пинали, колотили, дубасили, пока все слезы не выплачет, пока не добьют до состояния, когда уже не можешь ни плакать, ни звать на помощь, когда остается только впиться шипами в стены. Когда стервенеет кровь. Когда стоишь в Дырявом Зале, а перед тобой мелькают лопасти больше тебя в четыре раза, а с потолка на голову швыряют кварц, специально, чтоб до тебя «быстрее дошло». А вокруг самоубийства сплошняком, целыми сериями, или убийства, о которых не можешь не догадываться. Которые видишь. Которые вынужден принять. Ну что, охота попытать счастья, а? Вы уже в курсе? Фигня дело! Еще одна деталька, совсем мелочь, — реки липкого навоза под ногами, чтоб приятнее жилось. Не будет никаких Орд после нас! Все, можете расходиться по домам! Мы последние! Орда, после которой точка. Предел, финиш. Мы та, на которую вы все молились испокон веков на этой чертовой земле, вы, жалкие застеночники, только и умеете, что захламлять нам линию Контра своими халупами, потому что, видите ли, здесь меньше дует, чем на обледенелых берегах. 34-я, набейте себе на лбу. Что, не ожидали? Ничего, привыкнете. Я кто такой? А ну, повтори! Голгот, говорят тебе, девятый, именно... Смотри-ка, лучше заходит, если хорошенько вколотить...

— Так, а теперь попробуйте по памяти. Запишите вчерашний ярветер, первый вал! У вас тридцать секунд!

704

)

— А я-то думала, что быть скрибом это дело суровое!

— Это и есть суровое дело, если рядом не околачивается этот полоумный трубадуришка! Возьми линейку времени, Карак! Ты ставишь пробелы где ни попадя.

— Не сбивай меня, я считаю! А хроны ты как изображаешь?

— Никак я их не изображаю.

— Но это же формы ветра!

— Нет.

— Да!

— И чем ты это докажешь?

— Они выходят из воронок, Сов, это же очевидно! Это все знают!

— Ну, может, ты и знаешь, а я нет! Хроны — это сопутствующее явление при появлении воронок, не спорю, но с научной точки зрения ничто не доказывает подобного происхождения.

— Я не могу транспонировать ярветер без хронов!

Он снова хохотал, ставил кляксы на своем листе, размазывал их, пачкал лицо Кориолис, она злилась. Для вида.

— Хватит разводить балаган, Карак! Давай серьезнее, если хочешь стать скрибом во второй позиции, и ты тоже, Кориолис, если хочешь быть в третьей. Это вам не шутки. Если я умру, ведение контржурнала перейдет Караколю, вы это хорошо понимаете?

— Ты не умрешь!

703

— Да? И почему же?

— Потому что ты герой журнала!

≈

— Герой — это сама Орда, ученичок! Контржурнал повествует нашу общую историю.

— Она повествует историю того, кто ее пишет. Твой грядущий путь. В этом ее единственная ценность, писака!

— А я думала, что нашим героем будет Караколь...

— Наш герой — ветер, принцесса, это ради него мы учимся писать. Только ради него.

— Но к чему все это? У каждого ветра свои выкрутасы, невозможно все зашифровать! Можно целыми днями заниматься этим бумагомарательством, рисовать точки, запятые, апострофы, кто больше, тот и молодец, и что с того? Мы станем счастливее?

— Сейчас ты его раздраконишь, нашего бумагокропателя.

)

702

но сложная, вполне возможно и вовсе не имеющая границ аэроритмика, которая выстраивается вокруг девяти форм ветра, и что по итогам бесконечных дебатов только шесть из них были признаны архитектурными и различимыми? Что теперь оставалось найти еще три, и многие считают, что только Орда способна встретить их на своем пути? Объяснить ей, что вокруг этих канонических тем, подразделенных в свою очередь на мажорные и минорные, развертывались сотни орнаментаций, тончайших вариаций, каденций и периодов, темпов и размеров, исполняемых ad libitum? Что не проходило и ночи без того, чтобы какой-нибудь ветровед на этой земле не открывал нового мотива, не принимался бы заново исследовать уже давно установленные связи между залпами и турбулами, не выявлял бы систолярного упорядочивания шквалов на 17, 29, 40 долей, которого никто ранее не уловил? Что, одним словом, в плане необъятности возможностей ветер был столь же богат, как и музыка или литература, с той разницей, что нам до сих пор не известен композитор — полупрозрачный грубый гений, сочинявший симфонии почти за гранью нам доступного, бросавший нас в недоумении под ливнем этого диктанта, с нашим набором из жалких двадцати значков, одним-единственным пробелом для меры времени и разжиженными мозгами на прицепе, в телеге из костей, нас, способных в лучшем случае на несколько сомнительных соединений, на некое подобие местной алгебры соотношений да на растительную интуицию несчастной горстки структурных взаимосвязей, которые лучшим из нас удавалось почерпнуть из математики или теории деревьев?

— Сколько тебе, Кориолис?

— Двадцать пять.

— Кажешься моложе.

701

— Физически?

— Физически тебе через полгода будет тридцать. Ветер любит женщин. Помогает им созреть побыстрее. Кроме воздухосеятельного дела что ты еще знаешь?

— Я же говорил, что он на тебя разозлится!

— В смысле — что еще?

— Чему тебя учили в твоем селе, о ветре например?

— Много чему... Как ставить по две сети для лучшей фильтрации. Как узнать, что ветер несет хороший урожай... Ну, такого плана вещи.

— Ты знала, что существует девять форм ветра?

— Знала, конечно.

— Ты знаешь, куда мы идем?

— К Верхнему Пределу.

— А ты знаешь, зачем мы туда идем?

— Чтобы найти источник ветра.

Караколь прыснул со смеху, но быстро успокоился и снова стал слушать, не спуская своих живых глаз с Кориолис, которая вся незаметно ежилась под его взглядом. Зефирин ласкал лицо, трава под ногами была свежа, игрива. Я и сам не знал, почему был так строг и резок.

— Что, с твоей точки зрения, важнее: отыскать происхождение ветра или понять все девять форм?

— Не знаю.

— Для тебя, скажи, что важнее для тебя.

— Найти происхождение. Тогда все наши желания будут исполнены. Мы окажемся в раю, повсюду деревья будут полны фруктов, вокруг станут ходить милые и ласковые звери, и мы сможем спасти нашу землю, может, даже остановить ветер, разложить по сумкам и бурдюкам, приручить его!

Кориолис, конечно, специально несла чепуху. Но в то же время в глубине души она в это верила. Да я и сам

700

немного верил. Хотя бывали вечера, когда мне больше ни во что не верилось.

— Это Караколь тебе таких глупостей наговорил?

— Ничего подобного я ей не говорил, ваше высочество! Эта бесстыдница насмехается и городит бог весть что! Подобный вздор, мой господин, вовеки не сорвался бы с уст Караколя!

— А я хотел бы узнать девятую форму ветра, конечную. И умереть с этим знанием. Происхождение ветра — все равно что исток реки: когда наконец находишь его, всегда разочаровываешься. Ветер вырывается из земли, как лава из вулкана. И каков будет наш мир, когда мы замуруем его проход, если таковое вообще возможно? Мир без ветра? Мертвенная, удушающая безмятежность.

— Мы оставим небольшое отверстие для зефирина. Деревенщики будут счастливы, они смогут выращивать урожай без застенков и котлованов, в чистом поле, на равнинах! Можно будет строить дома любой формы, какой захотим, с окнами со всех сторон, и больше никаких крепостей! Пффюит!

— Дитя дитем!

Она снова была прекрасна, наивна. Она, конечно, прикидывалась маленькой девочкой, но это ей было так к лицу. Невинность. Я вдруг понял, что мне бы не хотелось ее отпускать, из Орды, я имею в виду. Что-то в ней было для нас жизненно необходимое, я не знал, что именно, но это несомненно было очень важно, я это чувствовал. Что-то связующее, свежее, искреннее, оно дополняло ни с чем не сравнимую нежность Аои, тепло Каллирои, поддержку Альмы, изящность Ороси. Ее женская сила, прорывавшаяся во всех жестах, в каждом брошенном слове, заключалась не только во влечении, которое она заставляла к себе

699

испытывать, это было нечто большее, может любовь, да, нет? Пылкость?

Ω

)

Я достал контржурнал из сумки и положил на колени. Загнул тонкие листики до вчерашней страницы и открыл. Я чувствовал, как кожа Кориолис касалась моего обнаженного плеча.

— Это ярветер!

698

— Правильно, со всеми этими восклицательными знаками трудно не понять... Можете запомнить заодно, что волна обозначается « ! - ! », за ней контрволна «?» и воронка «О». Так, давайте теперь посложнее:

— Легкотня! Но пусть наша муза поищет...

— Кориолис, мы тебя слушаем... Что ты здесь видишь, в общих чертах?

— Э-э-э... Достаточно мягко, равномерно. Это должен быть ветер не очень мощный...

— По чему ты это видишь?

— Нет циркумфлекса, значит, не должно волочить пыль; и шлейфа за шквалом тоже нет...

— Что еще бросается в глаза? Что скажешь о ритме?

— Мало турбуленций. Тройная структура, если не ошибаюсь, сначала залп, потом небольшой спад и затем шквал. И так три раза.

— Отличный анализ. Так что?

— Думаю, что сламино.

— Бравиисссссимооооо!!!

— Не глупа наша фаркопщица... Ладно, последний. Небольшая ловушка:

— Мерзкая штуковина... Шквал со шлейфом, дважды... потом эффект Лассини, вихрь, снова эффект Лассини... и дождевой поток? Что это? Конец ярветра?

— Нет, сосредоточьтесь на потоке.

— Шун?

697

— Точно. Шун, проходящий через перевал. Две недели назад такой был, помните?

— Нет. Терпеть не могу шун, от него вся одежда плесневеет.

— Ладно, думаю, с вас на сегодня хватит. Пойдем. Пора догонять остальных, они нас там заждались.

∫

696

показывал, раскладывал сюжет, выдавал без ужимок свои монтажи, свою простецкую или королевскую кухню, все свои секреты, короче говоря. Это мне очень помогало (но и отнюдь не помогало).

Я наконец заметил силуэт, крохотный, тончайший, который стремительно приближался ко мне. Это был Арваль. Он то здесь, то там, раскладывал разметочные фареолы. (Они вяло ухали в этих затянувшихся сумерках). Мне хотелось бы быть разведчиком (иногда), уходить в одиночку, искать трассу, отыскивать место для лагеря, как это делал он. Я стал ловцом на клетку по воле случая (чтоб оказать услугу) и, главным образом, чтоб меня приняли. Арваль был очень славный малый, всегда в немыслимо веселом расположении духа. Он как смог обозначил путь для нашего трио: при помощи привязанных воздушных змеев, дымящихся огней, вешек и наскоро сколоченных портиков. На своем непростом посту, где столь часто случаются ляпы и промахи, он настолько редко нарывался на хай от Голгота, что Пьетро называл его лучшим разведчиком за всю историю Орд. Дитя приволья, Арваль, как дикорос, жил на просторах вельда, чуть кверху от Аберлааса, пока его не заприметил один из ордонаторов, во время загона горсов. Нюх, врожденное чувство ориентации в пространстве, инстинкт встречных ветров, скорость и выносливость — все это было у него в крови. К тому же у него была уникальная манера считывать пейзажи, он запоминал их, проводя ассоциации (и это вообще с ума сойти) с историями битв фавнов с хронами, медуз и хищных птиц, воображал целые легенды на бегу, нам они изрядно облегчали запоминание маршрута.

— Фареолам ветра не хватает...

— Еле мяукают, Ларко-Коко, старые совсем!

— Иди съешь что-нибудь, я их подожду...

695

— Я еще там не сделал разметку, я пошел! Мало ли, а то вдруг сойдут с оси.

— Отдохни, Светлячок. Давай сюда своих змеев, я схожу...

— Пролетели, Ларко, мне нужно побегать, а то голод потеряю.

π

— Слышите фареол?

694

— Мы неслабо задержались. Но, кажется, уже недалеко. Сов?

— Да?

— Пока мы не пришли, я хотела бы задать один вопрос. Насчет Голгота. Я слышала кое-что, но хотела бы... В общем, я хотела бы услышать твою версию.

— О смерти его брата?

— Нет, о том, что случилось в Аберлаасе. Мне рассказывали, что в конце его обучения, когда осталось всего трое детей... Я слышала о последнем испытании, чтобы определить лучшего...

— О Страссе?

— Да, что это? Можешь объяснить?

— Это известное испытание, даже деревенские его знают. Смысл в том, чтобы перехватить четырехметровую механическую трассировщицу, которая движется по сламино со скоростью около шестнадцати километров в час. На самом деле это устройство — ветряк на четырех колесах, установленный против ветра, с чугунным балластом. Чертовски устойчивая штуковина при контре. Сначала нужно ее догнать, а затем, если сможешь, остановить.

— Любым способом?

— На этот счет нет правил, никаких запретов. Ты просто должен ее остановить раньше, чем она проложит пять километров. Кандидаты начинают с отставанием в пятьсот метров — это очень много. У каждого в распоряжении отдельный коридор двадцати метров в ширину, канат и трассировщица на линии огня...

— Я слышала, что Голгот устранил...

— Голгот никогда не отличался быстротой, он это знал. Он уже в то время был чрезвычайно коренастый, со всеми вытекающими из этого недостатками, сама понимаешь. Когда в день испытания послали за детьми, явился только

693

один из трех: Голгот. Второго нашли дома, в спальне, изуродованного ударами булыжника, с методически проломленной грудной клеткой. А третий, по официальной версии, повесился. Но испытание не отменили. Атмосфеpа была полярная, можешь мне поверить, я наблюдал за гонкой из скрибского аэроглиссера. Тишина... Никто, собственно говоря, не думал и не надеялся, что у Голгота получится догнать трассировщицу. Он провалил все восемь пробных испытаний! Раздался сигнал. Голгот выдвинулся тяжеловато, но перекрыл свой отрыв по ходу, через три с половиной километра. Как только ему удалось нагнать машину, он бросился на нее. Ударами ног постарался разбить механизм, который соединяет вращательную систему с колесами, затем принялся за ступицы и оси. Но ничего не помогало, машина по-прежнему неслась вперед. Оставалось менее километра до линии дисквалификации. Тогда он взял канат, завязал один конец за поручень ветряка, так высоко, как только смог дотянуться, обвязался другим концом и спрыгнул с трассировщицы...

— Идиот, что ли?

— Те, кто следовал за ним на велеснице, потом рассказывали, что он упал ничком и что его так и протащило метров триста, пока ему все-таки не удалось перевернуться. Он орал как резаный. Когда наконец смог коснуться пятками земли, то весь выгнулся, что есть мочи, сжимая канат изо всех своих детских силенок, но трассировщица не тормозила, она неслась во всю железку, отрывала его от земли, тащила за собой, как кусок мяса, чистая механика, безжалостная. Ему грозила дисквалификация, весь курс обучения аннулировали бы и запустили заново с нуля, без него. Он это понимал и тянул, тянул рывками, бессильно. Ом был всего в четырехстах метрах от финиша, как вдруг ему в голову пришла одна мысль... Сам я этого не видел,

692

но мне рассказывали, что ордонаторы плакали. Мне это, конечно, кажется невероятным, но это правда. Они умоляли его все бросить, он был весь в крови, с ног до головы, ребенок же еще, но он не бросил, он издавал жуткие мучительные вопли, вой ошкуренного зверя, но у него возникла одна идея.

— Слушай Сова внимательно, принцесса. Мне никогда не выдумать ничего подобного. Настолько его история нага, как есть.

— Вместо того чтобы пытаться пересилить сверхмощную тягу трассировщицы, Голгот решил воспользоваться скоростью, которую она ему придавала... Он снова бросился бежать, словно букашка на фоне этой махины, погнал во весь опор, используя эффект маятника, забрал вправо... Следовавшие за ним велесницы разлетелись в стороны от неожиданности. На полном ходу Голгот перебросил канат через плечо, сделал два мертвых витка вокруг себя и отчаянно рванул что было сил, всем своим весом и всей скоростью, в направлении, перпендикулярном линии движения машины. Ты хорошо слышишь? Не назад, чтобы затормозить: в сторону! Чтобы опрокинуть машину! Канат хлопнул под силой рывка. Голгота как напополам разрубило от броска. Он не поднимался. По другую сторону левые колеса ветряка оторвались от земли. Машина замерла в таком положении, у него за спиной, я очень хорошо все это помню, мы все как приклеились к ней глазами, все орали, хотели, чтоб она упала, это был общий вопль из самого нутра: «Падай!». Это было что-то, чего не понять тому, кто не знает Аберлаас, все дети ревели во все горло, один сплоченный хор: «Пааадааай!»...

— И она упала?

— Да. Упала. В тридцати семи метрах от линии дисквалификации.

691

— А... другие кандидаты... удалось выяснить...

— Вот как Голгот стал нашим Трассером. Можете думать что угодно после этого. Что он убийца, сумасшедшим, что хотите. Но я его уважаю. Меня не обучали в Кер Дербане, меня не отрывали от родителей в пятилетнем возрасте, мне не укрепляли мышцы ног, колотя по ним железной палкой. Я не видел, как на моих глазах умирает родной брат из-за бессмысленной суровости моего собственного отца. Я не знаю, кем бы стал на его месте. Был бы я вообще еще жив. Я его не прошу похлопать меня по плечу, когда еле плетусь за ним. Я вообще его никогда ни о чем не попрошу. Мне хватает того, что он жив.

∫

690

всякие выкрутасы), заливаясь внутри смехом, не в состоянии поверить в свое счастье.

— Все, что есть в этом мире, сделано из ветра... Твердое состоит из медленно текущего жидкого. Да-да! Жидкое — из плотного воздуха, более густого, вязкого... Кровь образуется из свернувшегося огня, а огонь из фёна, скрутившегося клубочком в вихрь, завивающийся спиралькой меж поленьев... Вся наша вселенная существует лишь благодаря размеренности и протяжности, по воле медлеветра... Но, чтобы вы могли меня понять, придется мне вернуться на зарю времен...

)

— Вначале была скорость — полотно из тончайшей молнии, без цвета и текстуры. Она разрасталась, стремясь из сердцевины вдаль, по расстилающемуся под ее полетом простору. Имя ее было чистветер! Чистветер не имел никакой формы: то была скорость, сплошной неумолимый бег. Ничто было не в силах выжить в этом ветре. Но настал момент, когда от натяженья полотнище лопнуло, открыв тем самым эру полноты и пустоты, мир разрозненных ветров. Ветры неотвратимо сталкивались, состязаясь в своей мощи, порою суммируя ее, порой взаимоуклоняясь и взаимоукрощаясь... Так появились первые вихри, так началась эпоха замедления. Из этого хаоса тягучей материи, замешиваемой лопастями воронок, стали выделяться завитки медлеветра, стал образовываться космос пригодных для жизни скоростей, из которого мы все берем начало. Из медлеветра, столь многообразного по своему генезису, из несметного количества наслоившихся

689

друг на друга медлеветров, вышли те формы, которые так пропивают нашу жизнь: почва под ногами, скалистая твердь, безупречный овал куриных яиц!

Караколь, по своему обыкновению, замолк на несколько мгновений. Он смерил взглядом убаюканную его словами Орду, вслушался в степенность тишины и подбросил в костер пучок травы. Наши лица на миг осветились, и рассказ продолжился:

— Но нет, нам слишком мало того чуда, что мы просто можем жить. Что для того, чтоб уберечь наши кости, нам дан довольно неплохой мешок из кожи, что он дышит, что в нем бьется сердце, не разрываясь от каждого удара! Так чем же мы так недовольны? Тем, что наш мир еще слегка кружится, что не вполне затихли бури меж холмами, служащие нам укрытием? И на кого мы ропщем? На ветер, надо же, на медлеветер, который весь и так на издыхании, ослабший, еще слегка метет равнины, поднимая в воздух горсть песка... Мы ропщем, не понимая того, что этот самый ветер в начале всех начал был быстрее света! Чистейшая молния! Невыносимый. Так будьте же почтительнее к шквалам. Они есть ваши отцы и матери. Не забывайте, земля, что кажется вам столь надежной под ногами, была здесь не всегда, а проказник-ветерок, что так любит тормошить вас спящих, пришел сюда не сразу, баламут. Вам следует запомнить и научиться чувствовать, что ветер был началом. А земля и вместе с ней все то, что мыслит себя здесь сегодня самородным, все было соткано из его порывов. Движение создает материю. Ручей творит свой берег. Своей водой он точит камень! А рыба, уж поверьте мне, не что иное, как простая горсть воды, замотанная в тюрбан...

Вокруг костра утяжеленный вином сон наделал темных дыр во внемлющем цилиндре. Над скоплением лежащих

688

тел, однако, возвышались отдельные еще бодрствующие фигуры, в вечерней свежести мерцали радужки открытых глаз. Почти одновременно со мной поднялись Пьетро и Голгот, предчувствуя, что Караколь задумал очередную загадочную паузу. Голгота больше остальных злил этот вечно изломанный ритм, и он нередко покидал нас посреди рассказа, чтобы пойти размять ноги. Но сегодня он был не настроен позволять Караколю говорить что вздумается, а потому при каждой высказанной вольности он, качая головой, ругался, но речь не прерывал. Ему, видимо, и самому не меньше нашего было интересно, какое продолжение придумает наш трубадур для своей карнавальной космогонии... Однако запрятанное внутрь чувство гнева, разгоряченное вином, казалось, все же брало верх. Голгот несколько раз пнул ногой по кучке песка и, не дожидаясь, пока Караколь возобновит рассказ, спросил:

— Ты тут голосишь, что все произошло из ветра. Ну и откуда этот ветер взялся? Куда его несет?

— Из ниоткуда и в никуда. Он проходит. Он раздувается в средине космоса, он веет через звезды и сдувает Млечный Путь!

— И что тогда на Верхнем Пределе? Голая девка с вентилятором в руках? Дыра небытия с лопатой внутри и надписью «Копай!»?

— Ничего. Там ничего нет. Нет Верхнего Предела. Нет начала ветра. Земля не имеет конца. Ветер никогда не начинался. Все течет, продолжается...

— Ты что, правда идиот, что ли?! — заорал Голгот в сильнейшем приступе бешенства и швырнул ему в лицо песком.

Но Караколь лишь закрыл глаза, улыбнувшись, и продолжил свою болтовню под заинтригованное молчание фаркопщиков. Мы совершенно опьянели от вина и

687

нежности, так что для прирожденного рассказчика, каковым был Караколь, не составляло никакого труда удержать нас у костра:

— Видите этот огонь? Обломки скал вокруг, которые его оберегают? Так вот, все это пронизано одним потоком, одной невидимой, подвижною струей, что разгоняет корабли и истощает наше терпение и веру в мечту. Камень есть свернутое пламя, попавшееся в оболочку тени. Само же пламя подобно ветру в том, как безмерны его скорости, как поглощает и присваивает все то, что на его пути, чем движет и чему дает покой, поскольку ни одной жизни — и и этом весь секрет — ни одной жизни не удержаться там, где нет покоя форм и постоянства почвы. Степп прекрасно это знает: даже куст пылает втайне. А камни, если только внимательно на них посмотреть, вибрируют. А, Тальвег?

— Особенно под молотком!

— Свои ветра они держат на короткой узде, чтоб те крутились и сплетались туго внутри, не задевая неизменной, заботливо выбранной формы. Какая битва в каждом камне! Как тяжело не перелиться, не стать водой, не запылать! Кому под силу будет выжить, скажите мне?! Кто из людей сможет дышать, если в один прекрасный миг вдруг загорятся камни, просто так, из хитрости, где вздумается, без правил и приличий? И здесь, и там, хоть в этом самом цирке, под деревьями, под нашими ногами! Ппппшшшшш! Но этот день придет. Быть может, завтра. Как мы гордимся присвоенными себе формами, взгляните только на наши каплевидные дворцы! Как мы напыщенны, как превозносим свои контуры, очертания, телосложение, собственные шкуры! А ведь все это сделано из одной плоти, внутри все та же жизнь и тот же ветер. Меняется лишь скорость, порою плотность, где-то там, в бесконечной радуге текстур. И что весомее всего, конечно,

686

направление, выбор движенья противоборствующих сил, ветер-на-ветер, лицом к лицу, приятель-неприятель. Вот и все! Поднять паруса! Пред вами целый мир и бескрайность его форм. Все его разнообразие в своем многообразии... Но, чую я, меня влечет блуждающий мой огонек, за ним иду на поводу.

∫

— Слушайте и внимайте: страхом овладевайте! В вас он царит и рыщет, укрывшись под кожей, свищет: «Остаться собой, остаться собой». Но птица безумья Морфнус, несется прямиком в твой разум, присвистывая «Метаморфоза» раз за разом! И песнь ее плавна и ловка — синева земная, трель из песка, сироп из меди... «Форма не норма, она проворна, не для проформы, трансформируй мир! Плещет пламя, пылает земля, струится небо, излей и ты себя...» — насвистывает она. Не слушай страх, не слушай птицу! Страх обводит и чертит, ставит крест и проводит раздел, ему бы лишь только оставить смерть не у дел. Но птица моя быстра, изгонит тебя из себя, из женщины сделает волка, из полка — пламя огня, пронесется по жизни летя, душу в ней не щадя, отправит ее на пожарище...

)

— Не позволяй другим вершить, кем и где тебе быть. Под звездами мой ночлег. Я сам выбираю вино, которое буду пить, мои губы — мой виноградник. Будь

685

соучастником жизни, признайся себе, беги! Только не мимо жизни. Резко и веско решай: помогай или отвергай. Ищи того, кто не близок, далек порою тот дом, что станет твоим гербом.

Еще одна пауза, последняя. Караколь словно прикован глазами к нашим глазам, пытаясь отыскать в них эхо, братство созвучия, но никому из нас не было дано откликнуться с высоты его грез. Он поднялся, и, ритмично выщелкивая каждый слог, окончил:

— Космос — мое пристанище.

IV

КРЕПОСТЬ ОСТОВА

— Сов! Вставай!

)

Сламино. Вторая форма ветра, в одной из своих простейших вариаций, называемой Мальвини, часто встречается посреди дюн, в краю упитанных песчаных холмов. Такой ветер нужно контровать между хребтов, в провалах между залпами, в третьем темпе и без скачков. Я открыл глаза. День обещал быть прекрасным. Все уже свернули навесы и сложили спальные мешки. Остаток чая грелся на еще не остывших углях. Пришлось проглотить его залпом,

683

так как фаркопщики уже прицепили сани, Голгот, готовый к контру, раскачивался на ногах, словно гигантская кегля, Караколь убежал раньше остальных и Орда просто-напросто ждала, пока ее скриб наконец займет место в Клинке, чтобы выдвинуться в путь.

— Свободный ряд. Контруем нитью!

Ветер был довольно тихий, и Голгот, конечно, был прав: не было смысла продвигаться блоком и загораживать другим пейзаж. Растянувшись в линию, мы быстро пробирались через долину, которая укрывала нас от ветра, петляя между ее косматыми холмами, чтобы извлечь самую максимальную выгоду из встречных ветров. Прошли перешеек, затем еще одну долину, но уже не столь холодную и утопающую в песках, снова перешеек, и за ним заново долину... Со дня ярветра минуло чуть более месяца. Мы постепенно выбрались из песков, соляных равнин и барханов, карабкаться на которые было просто убийственно, и дошли до пустоши, места куда более милосердного. Огромные прерии ускользали при нашем приближении, улепетывали от нас, проскальзывали между ногами, как озорные длиннохвостые сурки...

∫

682

убаюкивал и купал. Он бесцеремонно касался наших голов, давал пощечины, пускал кровь, ласкал и лелеял. Никто из Орды вам бы не сказал, что любит ветер. Но никто не сказал бы и обратного. Существуют миры (только вчера закидывал Караколь), где ветер рождается и умирает, приходит и исчезает, согласно дням или часам. Если подобный мир и существует, то в нем, естественно, имеет смысл любить (или не любить) ветер, ведь есть с чем сравнивать. Но здесь? Стал бы кто-нибудь жаловаться на то, что на небе облака, а под ногами земля? Так всегда было, есть и будет вечно. Так же и ветер, вот он, здесь. А потому мне остается только заткнуться и продолжать мой путь.

∂

π

¿'

681

дерзко, пусть хоть мачты сломаются. Запустив в противоположном направлении лопасти винта на носу корабля и создав таким образом обратный отдув, они резко прибили корпус к земле, прошабрив днищем по песку.

)

¿'

680

Караколя. Лучшие воздушные стрелки всего флота! Пролетчики, жаждущие все увидеть, все познать! Поглотители пространств, идущие без карты, читающие азимут по ветролябии и звездам, рассекающие просторы даже ночью, по холодку.

)

679

стью кильватера. Он стоял ко мне спиной, как завороженный глядя на фреольский корабль. Я его окликнул. Он не спеша обернулся ко мне, понял по моему выражению лица все, что я думал, и немного взял себя в руки:

— Достать знамена! Контралмаз! Построение для парада! Салютовать Фреольцам!

Он выкрикнул эти слова в пустоту, ни на кого не глядя, как будто обращаясь к самому себе. Орда механически стала в строй. Пьетро приблизился ко мне, мы посмотрели друг на друга, его обыкновенно столь ровный и благородный остов словно осел, опорная станина плеч покосилась: «Теперь мы ничто, Сов. Свергнутое сословие, смехотворное, отсталое. Наше время вышло», — говорила вся его поза. Затем он стал в Клинок, и мы направились к фреольскому кораблю.

— Не напрягайтесь, пешеходики! Послушайте, что говорит вам Папаколь! Их фланговики сейчас развернут судно на полвольта и ладненько подкатят прямо к нам, достанут парадный трап, и на борт выйдут нас встречать самые сверкающие из женщин, которых им удалось

678

соблазнить за десять последних квадратных месяцев вокруг!

π

)

— Впереди контр-адмирал Шарав. За ним — Элкин, коммодор. Они оба капитаны. Шарав управляет при контре, Элкин — во время навигации по ветру.

— Ты их всех знаешь, Карак?

— С доброй полусотней на этом корабле знаком. Я с ними два года плавал. Перед вами авангард фреольских технологий. Они могут любой маневр сделать на одном шквале. Могут кверху пойти под ярветром.

Караколь все это сказал как будто между делом, спокойно... Под ярветром! Пойти кверху под ярветром! Как в такое вообще можно поверить? Снова сказки, вечные выдумки!

677

— Если глаза мои не врут мне, то передо мной 34-я Орда, застигнутая на полном контре, среди степей. Друзья мои, добро пожаловать на борт Физалиса! Для нас огромная честь встретить вас и пригласить вас разделить с нами нашу скромную эскападу. Ваша репутация блистательна от Дальнего Низовья до Дальнего Верховья. Согласно нашим источникам, у вас преимущество более чем в три года по отношению к предыдущей Орде, Орде ваших родителей, которых мы, кстати сказать, повстречали у подножия Норски. Они приветствуют и ждут вас.

Пьетро, взволнованный, каким я редко его видел, нарушая весь протокол, робко спросил:

— Как... Как мой отец?

— Прекрасно. Он наслаждается счастливой старостью и мечтает лишь об одном в этой жизни: увидеть вас живыми! В трюме у нас несколько подарков, для вас и для ордийцев по имени Тальвег Арсиппе, Сов Севченко Строчнис и Ороси Меликерт. Прошу простить, если я исковеркал ваши имена, говорю по памяти. Эти подарки передали нам ваши родители на случай, если мы вдруг встретим вас. И этот случай только что представился, чему я безмерно рад!

У меня на глаза накатились слезы радости. Пьетро был не в состоянии вымолвить ни слова. У Тальвега горло свело. Целых пятнадцать месяцев у нас не было никаких хоть более-менее надежных новостей о наших семьях, и вдруг наткнуться на Легкую эскадру, которая спускается прямиком с верховья!

— Но не стойте же на ветру, поднимайтесь скорее на борт!

— Как далеко находится деревня, о которой вы говорите?

— Норска?

676

— Да.

— На корабле или пешком? На корабле при сламино примерно месяца четыре.

— Пешком.

Контр-адмирал повернулся к заметно удивленному коммодору, и тот неуверенно ответил:

— Право, как знать, мы никогда не видели вас в контре. Но пешком... Четыре года, может меньше, даже не знаю.

Мы поднялись на палубу, забыв представиться от волнения. Нас приняли великолепно, с криками «виват», с подарками. Мужчины и женщины подхватывали нас на радостях от того, что могли прикоснуться к живому мифу, которым мы, по их мнению, были, тогда как я чувствовал себя всего лишь простым любителем прогулок на природе, жалким пешеходом бытия...

— Трубооо! Жонглер светил, метатель фраз, непревзойденный сказочник! Я думал, ты на краю ветра, глотаешь аберлааскую пыль на утешенье дамочек с нежно-прозрачной кожей!

— Зови меня отныне Караколь, мой старый добрый Балевр! Под этим именем, в упрямой Орде, я был перерожден. Я бросил все, оставил тишь да гладь, да ветра благодать! И в черепашьем темпе мчусь сегодня к Верхнему Пределу, чтобы оттуда сверху плюнуть в спину вам!

— Боюсь, что, когда ты пройдешь Норску, на костях твоих не останется известняка. Но я желаю тебе просторной жизни и мягкого ветра! Пойдем, я угощу тебя в своей каюте вином из солнечных долин!

π

675

Он показал мне трехлопастные винты, ременные передачи и сложнейшую систему сцеплений. Продемонстрировал тройной набор винтов: гребные кормовые, плоские килевые, создающие эффект воздушной подушки, и маленькие носовые для проходки судна. Корабль постоянно находился в воздушной оболочке, что упрощало проходимость при высокой скорости. Физалис использовал вплоть до семидесяти из ста проходящих по кораблю ветров. Аэродинамическая эффективность эскадры не имела аналогов во всей фреольской туманности.

— У нас ушло двадцать лет на то, чтобы устранить турбулентность в кильватере, в частности при нестационарных, обособленных или рециркуляционных оттоках.

Я не понял ни слова, но закивал в ответ.

— Нам удалось улучшить несущую способность корабля благодаря ряду боковых лопастей вдоль корпуса. Сзади турбины делают все необходимое: обеспечивают передачу энергии, накопленной ветряками на мачтах. Мы идем кверху со скоростью двенадцать узлов при встречном ветре, и даже галс менять не надо!

< >

674

людей, от ощущения того, что мы проходим мимо наших жизней. Я смотрела на сияющих Фреольцев, на то, как привольно разгуливают они по жизни, со своим руном радости, которое мы тщетно старались отыскать в Орде. Но у кого из нас его найти? Пожалуй, разве что у Караколя, который, похоже, носил его на себе один за всех. Ну и у Арваля, может быть. Нам незнакомы были звуки музыки, которую они для нас играли, смех в наших рядах не раздавался просто так, его необходимо было вызвать, спровоцировать. Ничто не пробуждало нас от механического контра. По вечерам мы ждали историй Караколя, словно притоков свежего воздуха в затхлой лачуге, его рассказы трубили о том, что другой мир возможен, мир, где существует праздник, где любовь правит повседневностью. Фреольцы так радовались встрече с нами, но понятия не имели, что каждый момент, проведенный с ними, оставлял в нас глубокие следы, долгие шрамы, ссадины, мечты. Чуть ли не каждый новый день их ждали десятки, сотни новых встреч, о которых они вскоре позабудут. Фреольцы могли жить настоящим, распахнуть ставни своих век, впустить и отпустить. Мы же, как бы это сказать? Мы допивали наши бокалы, осушали винную чашу не ради опьянения, а просто для того, чтобы заполнить собственный сосуд. Я никогда толком не умела пить до дна и вести остроумную беседу. Все диалоги я окончу после, одна, в тоске бесчисленных холмов, так как никогда не знаю, что ответить или что стоящего сказать. Я окончу эти разговоры потом, среди песочных равнин, в тишине. А пока просто слушай, Аои, кивай, поддакивай и наполняйся. Слушай, что говорят другие на фуршете, прислушивайся к их словам, пронеси по всему залу свой сосудик, собери пальцем взбитые сливки смеха, просто слушай, раз ни на что другое не годишься. Слушай, чтобы потом вспоминать их все по капле, родничок.

673

— Говорят, что вы чаровница.

— Просто травница... я собираю травы и плоды, я...

— Восхитительно! Как вы это делаете? Боароно, иди скорее сюда, я здесь нашла чаровницу из Орды!

— Какая она маленькая!

)

672

вчера Ороси, когда я откровенно затянул с пожеланиями «спокойной ночи». Нет, почти никогда. Мне была нужна энергия группы, переливающаяся от одного к другому, напряжение или же чувство полного единения, которые охватывали каждого из нас. Мне необходимо было чувствовать себя завязанным в клубке наших нитей.

Мне все-таки удалось найти Пьетро, тот беседовал с коммодором об организации праздника. В качестве благодарности за прием с нашей стороны и в присущей нам манере Пьетро предложил, чтобы перед ужином Караколь представил всех членов Орды и выполняемые каждым из нас обязанности. Он послал меня предупредить трубадура. Караколь обрадовался. Он обожал театрализованное представление нашего сдержанного и сурового Блока, который отнюдь не соответствовал подобной театральщине, такому звуковому и зрительному изобличению того, кем мы являлись. В назначенное время он все еще продолжал балагурить с приглашенными Диагональщиками.

— Караколь, Фреольцы ждут! Они хотят, чтоб ты представил Орду, пока факелы еще высоко. Ты как, в духе?

— Конечно, в духе. Только в чьем?

— Пьетро решил, что лучше провести представление на поле для игры в плато, на верхней палубе, там трибуны. Ты только не сильно дурачься. Голгот хочет, чтобы все было торжественно. Тебя ждут с нетерпением, слышишь?

— Разочаровывать, какое удовольствие...

π

671

метров сорок на двадцать, с трибунами из полированного дерева, опоясывающими поле по бокам. По безукоризненно навощенному паркету так и хотелось запустить рикошетом диск для плато. Ворота были сооружены из перпендикулярно установленных мачт и реек и завешены пеньковым волокном. Я выбрал это место, потому что оно позволяло расположить все семь рядов Орды на отдельных уровнях трибуны, а Фреольцев усадить на противоположной трибуне, обеспечив им таким образом полный обзор. Караколь будет вести представление с паркета.

< >

670

что о самом трудном, о самом возвышенном: быть живыми, подвижными и игривыми, непрестанно готовыми подпрыгнуть, унестись вдаль, стать другими, тогда как я всегда была просто-напросто собой, Аои, «податливым ручейком», «водицей», как он меня называл. Это было еще в то время, когда он иногда захаживал ко мне по ночам, до того, как узнал про Сова. С тех пор его визиты стали реже, он не хотел сделать ему больно. Он все это забудет, Кориолис. Он всегда так восхитительно легко все забывал.

π

)

669

подпрыгнул в воздух, упал и снова подскочил... Развеселившиеся Фреольцы догадались быстрее нас, что он имитировал то, как рикошетит диск на плато! Это было отличное начало:

— Добро пожаловать, господа Массовщики! Коль скоро со многими из вас мы хорошо знакомы, позвольте поубавить пестроты и приглушить волненье скрипок! Сегодня перед вами свежайше выбриты, наряд торчком и волосы ершом, стоят стойком кто в чем: в лохмотьях лучшие, в отрепьях остальные, пустыни пыль, верней сказать, сгущение ее частиц... Они — идущая гроза, замедленная молния. Блестят как двадцать три осколка с горизонта, синеющая стружка, эолита, — встречайте наших птичек и орлов, знаменоносцев и почтеннейших эологов! Пред вашими глазами легенда сей земли: Орда Встречного Ветра.

>

π

— Для начала небольшое напоминание для тех, кого только сегодня извлекли из трюма на поверхность. Да будет вам известно, что Орда состоит из следующих частей: Клинок, те шестеро верзил, что перед вами в самом низу трибун, Пак — шестнадцать пешеходов, наше стадо, растянулись на четырех рядах повыше и Фаркоп — три силуэта, те полуграмотные, в самом верху. Итак, по нытью почет, начнем с конца, чтоб постепенно, будьте внимательны, тут поворот сюжета, перейти к началу!

)

668

шись на своей трибуне, они почувствовали себя как на матче: по рядам загуляли штофы и фляги, они показывали пальцем то на одного, то на другого из нас.

— Они заслуживают отдельного представления! Их подбирают в селах и пускают по ветру. Их прячут сзади и вверяют им тащить весь груз... Наши упряжные собаки, наши бульдоги на узде, наши пахари, без которых у нас не было бы ни одежды, ни утвари, ни инструментов, ни достойного ночлега, ни самогона бурдюками, ни воды бочками. Их имя — недоля, их бремя — как сталь. Для наших фаркопщиков нам пыли не жаль!

π

— Они по крайней мере умеют кое-что выжимать из своих женщин! — раздался голос какого-то Фреольца, между двумя глотками хмеля.

— Ты еще аэромастерицу не видел!

— Перед ними, дамы и господа, в шестом ряду, но в первом по таланту, укрылись наши четверо ремесленников. Первый орудует железом, второй деревом, третья огнем. Их имена? Леарх, Силамфр, Каллироя. А кто четвертый, спросит зал? Четвертый ловит на свою удочку удачу. Красавец и ловкач, рыбак, чья удочка повисла у вас над головами, он тот, чья рыба — это облака, для кого море в небе. Не раз спасал он нас, когда привычная охота бывала невозможна иль скудна. Ему обязаны мы лучшими из яств, когда, под звездным сводом, он запускает в облака свои ловушки из воздушных змеев и оставляет там парить, чтобы с утра на завтрак их спустить к столу. Под настроение он для нас то браконьер туч, то лазури попрошайка, то дел

667

воздушных мастер. Примите же его, как надлежит: Ларко Эоло Скарса!

¬

— Наша огница, по части обжига, стряпни, гончарства мастерица, — объяснил Караколь.

«И наш кузнец. Скует в два счета все, что в руки попадет», — последовало за приветствием Леарха. «Наш дровосек», — за радостно машущим Силамфром, который стал доставать из сумки чаши, бумеранги, резные лопасти винтов, трассировщицы, флюгера...

— Но перейдем к пятому ряду, в котором, как и полагается...

— Пятеро ордийцев!

— Верно. А в четвертом?

— Четверо!

— В третьем?

— Трое!

— Вижу, вы искусно ведете счет... Так вот, наш пятый ряд. Не просто братья, близнецы! С оледенелых берегов, что тянутся вдоль Контра. Они росли одни и выросли получше остальных: и вверх, и вширь, и вкось! Они нужны нам в Орде по трем причинам. Во-первых, чтобы тянуть вперед наш груз, во-вторых, чтобы тянуть на себе тех, кто должен был его тянуть да не потянул, а в-третьих, чтобы получать по самой роже боковыми зашквалами и закрывать своими шкурами хвост строя... Они несъемная часть

666

Орды, так и знайте, Горст слева и Карст справа, наши красавцы фланговики: братья Дубка!

Хороший замес — эти двое! Вышли к фреольской публике враскачку, обнявшись за плечи. Отважные физиономии, два вечных бутуза три метра в высоту. Не из придир, к тому же добряки до мозга костей. Очень я их люблю, этих двоих! Если бы каждый раз, когда они нас выручают, им давали по камню, у них бы уже давно была башня до небес.

— Свернувшись клубочком между близнецами, в самом сердце Пака, под опекой, хрупкие, нежно укрытые, наше самое драгоценное сокровище — три женщины. И первая из них не просто женщина, о нет, наш чистый ручеек, наша травница и лозоходка, единственная, без которой нам не обойтись, единственная, которую я так бережно люблю: Аои Нан!

< >

— Та, что по левую от нее сторону, друзья мои, — она для вас. Те, кто с текущим носом, у кого горло першит не от стихов, — все к ней, мы вам ее дадим по выгодной цене...

— Даром, она все равно ничего не стоит! — проревел Голгот.

— Целительница наших тел и душ, психолог, врачеватель, ветеринар нашей упряжки, утешительница в трудный час. Для нас, сирот, она совсем как мама: Альма Капис!

Ω

665

Еще и уродина. Зачем она вообще нужна? Понять не могу, на кой черт ордонаторы ее на нас повесили. Кого тут лечить? От чего? Заболел — значит, борись, а не хныкать беги к мамке, в юбку зарываться, чтоб тебе тарелку супчика налили, вербовых листиков до усрачки, чтоб всю ночь через ноздри блевалось зеленой тиной! Крутится тут перед матросами, мешок картошки, думает, что на нее смотреть приятно... Уберите уже кто-нибудь отсюда это грузило...

< >

— Пятая и последняя женщина, которую я буду иметь честь и преимущество представить вам сегодня. Сейчас пред вами засверкает та, чье имя всем из вас известно. Ее мать знаменита на весь контровый мир, вплоть до самых глубин колодцев, а ее бабушка — самая что ни на есть легенда. Втроем они дали начало роду Меликерт, чья задача в Орде по части интеллекта была не менее престижна, а может, даже и превосходила обязанности скриба. Когда ей было всего десять, она выжила в ярветре, ставшем ее посвящением. Не раз она спасала нас от смерти, по дружбе! Она в списке элиты двадцати лучших аэромастеров, что высечен на мраморной доске Ордера. К тому же ей присуща элегантность, благородство, чутье потоков, которые кого угодно ошеломят и очаруют. Встречайте же с почетом, внучка Мацукадзе: Ороси Меликерт!

664

)

≈

663

Слишком уж Караколь тут распинается на ее счет. В Орде все незаменимы. Аои и Свезьест не меньше нее. Все мы просто делаем свою работу, и она в том числе!

π

— Раз уж мы подобрались к четвертому ряду нашей Орды, и я вижу, что вы по-прежнему внимательны, конечно, но жаждете теперь немного действия, задора, я незаметно удалюсь, оставив свое место тем, кто, можете не сомневаться, займет его куда достойнее. Один из них воспитывает соколов, другой ястребов. Один предпочитает суровость дрессировки, неукоснительное следование правилам и кодам ремесла, второй же доверяет своей птице, направляет ее, не давая приказов, ищет скорее соучастия, чем послушания. Оба они прекрасные дрессировщики, а в доказательство встречайте нашего сокольника и его собрата ястребника! Место нашим ловчим!

Разумеется, это была затея трубадура. Мы успешно опробовали ее во многих деревнях. Она, бесспорно, освежила представление, которое раньше граничило с монотонностью обычного дефиле. Наш сокольник вышел первым. Он попросил Караколя поднять воздушного змея, на крыло которого привязал куропатку.

— Кому-нибудь из вас доставит удовольствие управлять куропаткой? — спросил Дарбон у столпившихся Фреольцев.

— Пускай Сервиччио возьмет управление! Это наш лучший пилот, — сказал коммодор.

662

)

^

661

Молодой Фреолец в своих удобных сафьяновых туфлях исполнил несколько фарандол, не упуская из виду воздушное состязание, главным образом в ловкости, в котором мы предлагали ему поучаствовать. Слегка занервничав, Дарбон хотел уж было дернуть за вабило, чтобы приманить птицу назад, как вдруг в небе что-то забелело, он узнал своего сокола, и указал на него публике. Кречет летел по ветру, под небольшим углом, в нескольких десятках метров над белым трапециевидным фреольским змеем, с куропаткой на крыле. Не делая лишних виражей, сокол резко сложил крылья и дротиком понесся на свою добычу. Если до того Фреолец удерживал змея в более-менее фиксированном положении, скорее чтоб покрасоваться, то здесь у него была лишь доля секунды, чтоб избежать атаки, с чем он блестяще справился, исполнив вертикальный разворот и тотчас сухо амортизировав завертевшиеся вихрики. Сцена схватки была словно очерчена двумя центральными мачтами и реями, что придавало еще больше зрелищности происходящему. Белоснежный кречет был прекрасной ловчей птицей и, разумеется, не упал духом из-за какой-то> там увертки. Он бросился в новую атаку, через встречный ветер, взлетев высоко над кораблем и правя, как ему и полагалось, сферой всех возможностей. Вторая, третья и даже четвертая атаки были ничуть не более успешны, но он по полной использовал способность, которой обладают соколиные: дать ставку, спикировать на полном ходу, распахнув крылья, чтобы ударить добычу, а затем плавно подняться на тот уровень, с которого началась атака. Эта техника позволила ему, без дополнительных усилий, стремглав спикировать на змея добрый десяток раз, впрочем безрезультатно, лишь разок он зацепил крыло воздушного змея. Однако же кречет сделал пару настолько эффектных ставок, что сам Дарбон подумал, что птица

660

наконец поймала добычу. Проловы накапливались. Фреолец выказывал невиданную ловкость рук, вызывая оной азартную воодушевленность своих собратьев и озлобленность Дарбона, который, как я предполагал, метал, должно быть, громы и молнии, накручивая себя при виде того, как его чудо-птица, мнилось ему, унижала своего хозяина. Но все же гордость матроса уступила его здравомыслию, и он тихонько положил конец своему превосходству (украдкой, незаметно), замедлив уклоны от атак, так что неутомимому соколу все же удалось искромсать змея и прибить свою добычу к земле под бурное одобрение Фреольцев, которые, несомненно, были лучшими игроками, чем мы сами. Дарбон неловко отказал соколу в традиционной любезности, чувствуя наверняка, что этой победой обязан снисходительности противника, и поднялся назад на трибуну, дав птице лишь часть положенной поклевки.

Настал мой черед выходить на сцену.

— Наш великий мастер ястребник и его зайцы!

)

659

не менее важен, чем сама выучка. Соколы — птицы высокого полета, очаровывают тех, если говорить вкратце, кто предпочитает вертикальность отношений, иерархию и превосходство. Их способности идти вверх спиралью, становиться на лету основаны на силе. Их манера обрушиваться на добычу подобно мстительному богу делала из них неоспоримый символ власти. Ястреб же птица совершенно иная. Они летают низко, порой почти что у земли, бороздят небо, словно парусники, им нет равных в преследовании жертв сквозь лесную поросль, чтобы схватить добычу прямо среди ветвей. Ястреб — птица имманентных порывов, горизонтальная молния, способная на восходящие скачки, на полуобороты в воздухе, немыслимо проворная. Охота ястреба пронзительна, он может продырявить, пролететь, пересечь пространство, почти касаясь земли, в три взмаха крыльями он набирает скорость, без груда может взмыть ввысь по ветру. Сокол на все это просто неспособен. У него есть сила, но он не ищет власти, именно потому, что она ему под силу.

— Теперь же прикоснемся к тайне... Человек, которого я едва ли буду способен вам представить, выжил при встрече с хроном. С тех пор на голове его раскинулась прерия из низкорослого кустарника, поля дикой травы вместо волос. Его мы больше не причесываем, отныне мы ухаживаем за его садом. Он нашей Орды крест и цвет, а может, просто крестоцвет, а стало быть, флерон. Одновременно ботаник, сборщик посевов и друид, эфемерный плантатор, кочевой крестьянин, залетный земледелец... Он тот, кто чует, что растет в верховье. Кто знает, чем накормить, чем сдобрить, чем лечить и чем убить. О его матери, Сифаэ Форехис, я скажу лишь то, что она обучила его всему, кроме терпенья. Встречайте пампу, вельд и тундру, пред вами Йоль Степп Форехис!

658

< >

— Все мы охотно верим, что Орда — это прежде всего отличный Трассер и крепкий Клинок. Так и есть, конечно... Но, не нужно забывать, что всякой трассировке предшествует предтрассировка. Невысокий, худощавого телосложения парнишка, который отправляется вперед, он рыщет по следам, травит любой проход, всегда один, как будто хочет убежать, но неизменно возвращается назад. Пейзажи для него — живые мифы, чей сюжет необходимо разгадать. На месте насыпей песка, надутых ветром, он видит старого дремлющего горса, вместо каньонов, вымытых дождем, — след змеиного пути и свидетельства ее боев вдоль стен ущелья. Для него не существует даже ветра, но лишь хищветры, что хватают землю и уносят в своих лапах. Чтобы остановить их, мы вынуждены за ними гнаться, не поспевая за их прытью, не выдерживая их бега. Он дикий ребенок, выживший благодаря своей невероятной интуиции и воображению, чью глубину и последовательность в безумии мы можем себе лишь вообразить. В душе мы окрестили его Светлячком, а в сердце он для нас Арваль Редхамай, наш разведчик!

π

657

полю до самих канатов. С десяток Фреольцев в янтарных одеждах (матросы) следовали за ним по пятам. Дойдя до мотков канатов, он присел, одним движеньем лапы достал из-под снастей перепуганного зайчонка и под фреольские возгласы подарил его какой-то девушке. За все время не сказал ни слова. Общался только жестами. Арваль.

— И вот пришел... Кто? Момент. Момент, который мог бы никогда не наступить для вас. Окажись вы на пару сотен метров правее или левее от оси контра, и вы бы все прошляпили. Их шестеро. Теперь вы это знаете наверняка. Стоят ударным треугольником на самом форштевне и, будто топором, рассекают несущийся на нас поток. Без и их я не находился бы здесь и не выкидывал перед вами свои арлекинады. Без них бы просто-напросто не было Орды. Те, кто видел, как они контруют, обращаются к ним исключительно на «вы». Отвага для них перестала быть словом, превратилась в своего рода состав крови, будничный жест, стала опорой их костяка, крепостью их остова, особым свойством их костей: Клинок!

)

— Во главе Клинка, рассмотрите его внимательно, не торопитесь, проникнитесь... Во главе тот, о котором вы слышали так много, что, возможно, для себя решили, что

656

он и не существует вовсе, в том смысле, в котором существуем мы с вами. Что он и не был человеком или перестал им быть, что он создан из других мускулов, не таких, как у вас, из иных волокон плоти. И вот он перед вами. Но не ждите от него улыбки, не спрашивайте, в чем его секрет. Он тот, кто сможет выстоять даже тогда, когда дубы согнут свои верхушки и падут ниц. Я видел, как он устоял под двумя ярветрами. Он никогда не жалуется. Его этому не учили. Его невозможно в конце концов не полюбить вопреки ему самому, вопреки даже самому себе, и не потому, что он лучший в своем роду, пусть это и так, а потому что ему неведомо, что значит смухлевать. Запомните его как девятого, запомните его и как последнего, потому что он не даст этому миру сына. Я хочу, чтобы вы встали, хочу наконец услышать вас. Наш Трассер! Голгот!

Ω

)

655

дающимся описанию выражением лица, которое наиболее оптимистичные из зрителей восприняли как улыбку, остальные же как гримасу. Без каких-либо на то причин наш трубадур решил переменить привычный порядок представления, свел на нет нарастание внимания и вдруг решил, что закончит наш спектакль Эрг. Почему Эрг? «Потому что он сразит нашу публику, малыш!» — небрежно бросил мне в ответ Караколь, унося ноги с арены. Продолжение, стоит признать, не опровергло сказанного...

— Азъ есмь живой, Ты еси жив, и он, мы есмы живы, еси фарфаль! Но благодаря кому? Кто нас спасает от смертоносных нападений, кто защищает? Ах, вы, может быть, решили, что на нас, в наших-то прекрасных лохмотьях, с легендарными татуировками на спинах, на плечах, да с нашей репутацией, о которой любой и всякий может прочесть у нас на лбу, написанной светящимися буквами, вы, может, думаете, что никто не дерзнет на нас напасть иль, хуже того, постараться нас убить? Ну, продолжайте тогда верить в ваши сказки. Этот верзила слева от меня, вы, конечно, правы, умеет лишь размахивать руками. И раз на то пошло, я предлагаю вам в этом лично убедиться. Не сыграть ли нам в одну игру?

— Давай! — возликовала фреольская публика.

— Пусть двенадцать ваших смельчаков выйдут на поле с оружием, ножами, дисками, бросковыми копьями, чем угодно... Ну же, выходите, удальцы, что ж вы сдуваетесь как шарики, вот так... як... еще трое... отлично! Игра очень простая. Итак, вы, Фреольцы, становитесь у тех ворот. Хорошо. Теперь Орда. Встаем, ребята, да, все без исключения, и становимся у ворот на другом конце поля! Молодцы! Теперь замрите! Никто не двигается, ясно? Запрещено. На время всей игры вы просто статуи. Эрг будет вас защищать. Эрг, давай на середину поля...

654

— Есть!

— Суть игры, для вас, Фреольцев, — детская забава. Вы должны задеть любого из ордийцев, неважно кого именно, чем захотите: рукой, диском, пулей, палкой... вам решать!

— Без проблем!

— Эрг здесь для того, чтобы вам в этом помешать в роли бойца-защитника Орды. Эрг, ты готов?

— Валяй!

— Начали!

Почти одновременно в нашем направлении по безупречной траектории полетел диск для плато и бумеранг. Последний, впрочем, даже не пересек срединной линии, Эрг схватил его и перезапустил во Фреольца, который его забросил. Прямиком в солнечное сплетение. Фреолец рухнул. Диск же отрикошетил от паркета, но Эрг отбил его ударом локтя.

π

)

653

стрелами с чилибухой и спустил курок. Десять раз. Мгновение спустя у фреольских ворот уже не было никакого «замешательства». Только один парень остался стоять на мигах. У него за поясом был остроконечный винт, который он наверняка планировал запустить в нас. Но Эрг был уже и воротах. Одним рывком воздух-земля, по встречному ветру, воткнув гарпун в паркет и резко дернув за канат, Эрг приземлился и атаковал. Я толком ничего не рассмотрел, но голова Фреольца глухо ударила о перекладину ворот и он рухнул. Остальные Фреольцы лежали вповалку у ворот, хватаясь за живот. Их выворачивало наизнанку в рвотных спазмах.

π

— Осторожно!

Возможно потому, что стрелять в движущуюся цель без точного угла для прицела было непросто, но скорее даже просто по привычке Эрг обернулся, одновременно отстегнув трос от гарпуна, и взлетел на попутном ветре. Первая стрела вонзилась в пол. Вторая пригвоздила ботинок к паркету. Все. Занавес.

— Эрг Махаон, господа смотрители! Боец-защитник по своему призванию, фланговик Клинка и на досуге мастер бабеолек!

x

652

бится дня три, не меньше, чтоб от нее избавиться. Я уж не говорю о самих порезах. Мне за нас было стыдно. Я, разумеется, предложила свою помощь раненым матросам, но фреольский главврач тактично дал понять, что не доверяет мне. Теплота взаимоотношений между нашими кланами порядком охладела.

π

— Слушай, неслабый у вас такой воин-защитник. Впечатляет!

— Боец-защитник.

— Он всегда такой? Всегда так всерьез, шутить не умеет?

651

— Не в этом дело. Эрга не учили драться, его учили убивать. Это разные вещи.

— Еще бы...

— Знаешь, что я тебе скажу, я, как столповик Орды, раз сто с ним бок о бок участвовал в потасовках. Против банд всякого отребья, равнинных разбойников, пеших Диагональщиков, которые за нами хвостом тащились целыми неделями, перед тем как напасть посреди ночи. С воздушнозмейными пилотами, винтометателями, которые тебе одним броском могут всю рожу распороть, метальщиками заточенных бумов, короче таких, которые в тебя запустят без проблем зазубренным диском в упор и глаз не дернется. Мы повидали всяких сумасшедших, серьезно двинутых. Однажды, года четыре назад, мы оказались перед целим эскадроном из восьми штурмовых велесниц, вообще невесело было, у них даже копьеметатели были.

— И что вы?

— Я тебе так скажу, я не помню ни одного боя, который бы продлился дольше пяти минут.

— Серьезно?

— Эрг никогда не делает ненужных движений. Врубаешься? И дело даже не в скорости. Какой-нибудь там Караколь быстрее, например. Но Эрг всегда окажется быстрее тебя. Когда он запускает свой бум, противник просто падает. И все. И ты еще думаешь, кабер, сейчас поднимется, осторожно... Но никто никогда не поднимается. Если он достанет диск, или винт, или еще что в этом духе, то он его запустит, и можешь ты себе бежать, подпрыгивать, можешь забиться в какую-нибудь дыру. Можешь спасать свою шкуру как хочешь, имеешь право. Но как только добежишь, тебя все равно приколотит. Он знает все смертельные точки, все недостатки человеческого каркаса, куда ударить, куда треснуть так, чтоб хряснуло и привет:

650

по позвонкам, по сплетению. Он тебе артерию на глотке ногтем перережет, и оружия никакого не надо. Он никогда не сражается. Он ликвидирует врага. Его так обучили. Так что не надо его просить развлекаться. Он не умеет.

— Почему вы его тогда зовете «боец-защитник»? Зовите «убийца»!

— Послушай... в Кер Дербане защитников обучают в первую очередь технике самозащиты: как отразить атаку, как защитить Пак, который драться не умеет, за исключением двух-трех ребят, как я, например, Голгот или наш кузнец Леарх... Это обучение — чистый разводняк, любой пират не лыком шитый может все это выучить.

— Но есть же еще техника нападения...

— Вот. Именно. И тут, как бы тебе это объяснить, тут совсем другой космос. И тут никто и ничего не знает. Ордонаторы работают над личными качествами будущего бойца, над тем, что в нем есть исключительного, отличного ото всех остальных. Они поощряют его личную тактику, заставляют развивать свои собственные приемы, подгонять все под себя, подбирать свои удары, совершенствовать свое оружие, свою логику ведения боя. Все детство, вплоть до девятнадцати лет, благодаря целой цепочке людей Ордана, от села к селу, боец вырабатывает настоящую и совершенно секретную систему атаки, чистейшее изобретение, штуковину, которая возникла из ниоткуда, против которой нет никаких известных приемов отражения. Он тестирует ее в действии, в натуральную величину. Затем убирает всех свидетелей и напарников, кроме стукачей Ордана, само собой. В итоге получается военная машина, которая принадлежит одному-единственному человеку на этой земле. Который и есть сама машина, система-Эрг!

— Ну раз ты из тех немногих, кто видел, как он сражается, что в его системе такого особенного, как считаешь?

649

Что он изобрел необычного? Если, конечно, ты можешь об этом говорить...

— Он использует третье измерение. Лучше, чем кто бы то ни было.

— Воздушный бой?

— Он умножает возможные углы обстрела благодаря системе передвижения на тяговом воздушном змее, он может вести обстрел из любой точки в пространстве. V него сферический охват. Это просто огненный шар. Он настоящий монстр, когда ведет бой в воздухе...

— Еще какой, это уж мы заметили! А что еще?

— Он очень сдержанный и не из тех, кто станет хвастать и рассказывать о своих боях, — прервал я их слегка встревоженно.

Но Фироста понесло. Он сделал вид, что не услышал меня.

— Был однажды бой, когда я подумал, что ему конец. И всем нам вместе с ним. Банда грабителей, контровых пиратов, человек пятьдесят, хорошо организованных, с пусковыми установками во втором заслоне, под прикрытом глиссеров. Эрг оторвался от земли (за леер его я держал) и начал обстрел из арбамата. Это был настоящий ливень из отравленных стрел, в рядах врага пробивало целые дыры. Они дали отпор винтами: четырехлопастные модели, хорошо заточенные, размером с тарелку, не больше. Эрг уклонился, но залпом ему разорвало змея, и он рухнул на землю, так и остался лежать, как мертвый. Нас тогда сильно трухануло. На нас шло три десятка исполосованных Эргом мародеров. Клинок не распался, Леарх и Гот не отступали, но без Эрга... короче, у нас по штанам только так текло! Он просто-напросто применил технику хорька. Это он нам потом объяснил, после боя. Распластавшись, вне линии обстрела, он только выгнул немного

648

спину и, перекатываясь, открыл непрерывную стрельбу, левой рукой на вытяжке из арбамата, а правой запускал винты, пропитанные стрихнином, по косой. Пять минут, серьезно! Кто успел, удрал на глиссерах. Остальные теперь в воздушного змея играют, там, наверху.

Этот человек знал куда больше, чем казалось, но не выдавал себя. А Фирост слишком разговорился. Описывать бой Эрга, какой бы он ни был, уже само по себе значило сдать его тактику. Фирост выпил за ужином. У него хмельная болтливость, чуток фанфаронская. Я его потом отведу в сторонку на пару слов. А вот что касается его собеседника, то здесь лучше предупредить Ороси, пускай проследит за ним, выяснит, кто он такой. У него вид как у Преследователя.

V

ЛЕГКАЯ ЭСКАДРА

¿'

646

разгул сей перейдет к костру, что скоро запылает в прерии. Но на вечернюю игру отправятся одни скромняги — те молодые дебоширы, у которых, несмотря на их стояк во весь опор, средь бела дня не хватит духу сойти на палубу и поучаствовать в галантном состязании по поиску любви. А потому они пока взлетают вверх и фанфаронят меж собой, таращатся и всячески сбивают с толку тех бывалых донжуанов, что стратегически торчат на палубе в ожидании награды за труды... Ах, сколько чувств! Фреольские забавы всегда славились тем, что были вертикальны и небесны, в отличие от плоскости гуляний городских подветренников, что вертятся в спирали вожделений.

Но что вдруг за серьезность, Каракольчик? Неужто у тебя в горле пересохло? Решил теорию теоретизировать? Будешь тут целый вечер все а-нализировать и ба-нализировать? Из своего угла о праздничке дискутировать? Давай-ка мигом колесить и куролесить!

)

645

из самого танца, который создает жест, порождала танец, который за ней последует, и, естественно, вновь заводила запев ветра, порождая тем самое себя в бесконечности переплетений звуков и жестов, не имеющих начала и конца и не ложащихся витками по спирали. Но меня поразила не только скорость самого балета. Танцовщицы, с обезоруживающей чувственностью, непрерывно исполняли меланхолическую мелодию, приостанавливаясь лишь в паузах сообразно с темпом произведения. Бамбук, который был бы помехой для любой обычной хореографии, здесь обретал иную зрительную силу образа, становясь то шестом знамени, то острием клинка, то древом или фаллосом и зависимости от переливов звуков. После представления я не сдержался, чтобы не пойти и лично не поблагодарить танцовщицу, чье исполнение меня особенно впечатлило.

Она обратила на меня густую синеву своих глаз, она очень рада, даже немного польщена, она конечно же узнает во мне скриба, от моих комплиментов щеки ее пылают, губы блестят, такие красные на белоснежной коже. У нее черты, как у Кориолис, только очень живые! Она сама из Равена, деревеньки, через которую мы прошли лет пять назад. Она ушла оттуда с Легкой эскадрой, потому что хотела жить настоящей жизнью. Теперь она танцовщица и исполнительница бамбэолы. У нее такой милый акцент, она произносит «Софф», как будто шепчет мое имя мне на ухо. Она мне ужасно нравится. Мне так и хочется ее поцеловать в дышащую свежестью головку. Пряди ее скользят по щеке с невинною изящностью, игриво разлетаются на порывах ветра, отливают цветом древесной коры, каштаном, прикрывают, словно вуалью, ее губы... Она говорит со мною голосом глубоким, нежным, выбивая из седла мою застенчивость, и подзадоривает ответить на лету, без раздумий, невпопад. Облокотившись о перила, мы смотрим,

644

как, рыжея, восходит первая луна. Бриз разметал вдали сгустившиеся облака, и в лунном свете разбросанные по равнине кусты самшита словно занимаются огнем. Внизу члены Орды вперемешку с экипажем укладывают для костра дрова в преддверии долгой ночи. Беседа наша разливается и катит свои воды над коммодором, над Голготом, Караколем и его проделками. Я чувствую, как ласковая, нарастающая эйфория накатывает на меня. Конечно, я стараюсь небрежно глядеть вдаль, ровно держать голову, силюсь унять свою цветущую всеми соцветиями душу и не отводить глаз от травинок, легко подрагивающих на горизонте. Но я ничего не могу с собой поделать. До дерзости нежнейше кровь разливается в венах, пьяня меня от радости. И охмелевший ею, ее кожей, манящей, как свежая постель, не в силах устоять, я вновь и вновь смотрю в ее лицо и каждый раз тону и таю, рассеиваюсь туманом. Я испит до дна. Она не говорит и не делает ничего особенного — как это глупо, как все просто — она всего лишь поправляет прядь волос, слегка наклоняется вперед, передразнивает ворчливого кабанчика, но для меня все это выглядит так, словно весь мир озаряется под чарами ее жестов, а громкие аккорды духовых, разлаженные волею порывов ветра, доносятся до нас как под сурдинку и только вторят ее дыханию.

— Дамы и господа, любезнейше прошу вас ныне же сойти с корабля и собраться в поле, у костра. Сегодняшний праздник пройдет под знаком состязания! Воздушно-змеиные бои, метанье бумерангов вслепую и эфемерное письмо горящим змеем по ночному небу! За поединками вас ждет еще один балет под бамбэолу.

∫

643

весь уверенный в себе...). Занятие для малышни, говорят. Не раз такое слышал. Ничего себе, для малышни, как по мне, так очень даже непростая задача (можете мне поверить) — управиться с траекторией змея в полете, не загасив пламя. Я написал только первую фразу, «Орда, добро пожаловать!», да еще и «Д» не получилось, жалкое зрелище, одним словом. Эти Фреольцы необычайно ловкие (или натренированные?). Некоторые из них так быстро ведут змея, что кажется, будто слово написано одним взмахом (огонь вместо чернил!). Мне бы очень хотелось тоже так научиться. Ну хотя бы, чтоб перед Кориолис покрасоваться, писать ей потом своей клеткой в небе (а идея-то неплохая...) так, чтоб никто другой не мог понять, что я делаю. Это был бы наш с ней секрет!

π

642

иного ранга, разумеется. Этот праздник для всех нас был крайне благотворен.

)

641

чав, вылакать, как пьют на банкете вина, впиться в абрикосовую мякоть грудей, в оголенную лопатку. Затем войти в мое, по знаку синевы и по согласию улыбки. Проникнуть в свежесть тела. Прочувствовать сполна, как она пускает меня в себя. Это медленное покачивание, соитие, слияние.

¿'

Это что, все, Караколишка? Накараколился? Остановишься на этом и будешь пасовать? Рикошет о поле, удар на лету, штанга, гол? Решил заделаться «истинным номадом», так, значит? Ты, рожденный новехоньким прямо из самого движения? Ты уплотнился изнутри, запекся, скис, ты даже с Совом сблизился, да ты даже Ларко стал почти понимать, когда он ноет о своей любви к Кориолис! Ты начал ощущать вашу связь, эту прочную нить, что всего тянет за прожилки, когда тебе еще приходит в голову бросить Орду, вернуть свою дорогушу-свободу, свою утраченную проказницу любовь. Утраченную? Э-э-э, может, обретенную? Быть свободным! Да ты начинаешь задаваться вопросом, не с ними ли, не в Паке ли, среди Блока твоя свобода, чего доброго, может, еще скажешь с Голготом, а?

640

Ты что это надумал, Караколь?! Это что за новости, трубадуришка? К роду человеческому прилип? Закостенел, заматерел? Но ты меня своими шуточками о всяких там связях не запугаешь, Какаду. Оставайся собой, будь скоростью, ты весь сплошная скорость и побег!

— То есть, если я вас правильно понял, до входа в ущелье Норски четыре года контра?

— Согласно подсчетам нашего сигнальщика и князя делла Рокка, да.

π

— Что из себя представляет это дефиле? Вы говорите, что проход местами слишком узок для Физалиса и что вы вынуждены были отказаться от этой идеи? Но вы же могли воспользоваться шлюпкой?

— Мы так и сделали, само собой разумеется. Насколько мы понимаем, нам удалось подняться примерно до середины ущелья. Весь корпус заледенел и покрылся снегом. Винты на таком морозе еле крутились. В этом месте как раз излучина, и сразу за ней начинается дичайший блиццард, он дует почти вертикально, и подъем резко увеличивается, там очень опасно.

— К тому же склон совершенно гладкий и заледенелый. Он снегом отшлифован до блеска, как этот паркет.

639

— Мы сделали неверный выбор и решили продолжать любой ценой. Нашу шлюпку прибило к земле, и от холода блокировочные шипы треснули. Экипаж ничего не смог сделать. Судно сорвало и отшвырнуло назад, оно проскользило, как стакан по мраморному столу, и разбилось на повороте вдребезги. Ни одного матроса в живых не осталось.

На наших лицах тревога смешалась с не слишком похвальной формой удовлетворения от мысли, что фреольские технологии, какими бы блестящими ни были, тоже могли потерпеть неудачу...

— Как вы считаете, контровать пешком реально?

Коммодор улыбнулся.

— Мы об этом думали. Хорошо сгруппированная Орда, вероятно, сможет дойти до излучины. Но затем, если говорить откровенно, я не представляю себе ни одного человека, пусть даже с вашей подготовкой, который смог бы пойти по ледяному склону при такой скорости ветра...

Голгот вскипел, задетый за живое, как будто это лично его возможности подвергали сомнению.

— Откуда вы можете знать?! Вы никогда не видели, как мы контруем! Мы под блаастом выстаиваем! Мы должны пройти!

Коммодор опустил глаза и слегка задумался, но все же решил продолжить:

— Осмелюсь вам напомнить, что даже ваш отец, восьмой Голгот, чья репутация вам известна лучше, чем мне самому, так и не смог пройти излучину. Он потерял половину Орды от одного-единственного шквала.

x

638

π

— Я — не мой отец! Я девятый Голгот! Каждое новое поколение сильнее предыдущего! У меня лучшая Орда. У меня Клинок, который понятия не имеет, что значит винт поставить на попятную! Мы пройдем! Что бы вы там ни говорили! Вы обычные эологи, вы ни черта не смыслите в настоящем контре, который прокладывается собственными костями!

Воспитанность коммодора не позволила ему ответить в том же тоне. Он принял атаку мудро, не стараясь противоречить нашему Трассеру.

— Я нисколько не сомневаюсь в известных всем нам способностях Орды. Я всего лишь хочу вас предостеречь, как наверняка сделают и ваши родители. Мы измерили анемометрами скорость блиццарда в излучине. Мы даже можем воспроизвести на наших винтах эту скорость, наша техника это позволяет. Таким образом можно сделать своего рода симуляцию того, что ждет вас в дефиле, если вам это интересно. Могу сказать экипажу расставить ветряки, если хотите. Нужно будет развернуть паруса, чтобы уравновесить толчковую силу и удержать судно, пока будут крутиться задние винты. Можете стать на землю сразу за кормой, и посмотрим, как вы продержитесь на таком ветру...

Он это предложил без задней мысли, не столько чтобы нас на самом деле испытать, сколько чтобы покончить с разногласиями, проверив все на деле. Голгот окинул нас взглядом. Ничем себя не выдавая, все мы боялись унижения, которое могло нас постигнуть, но жаждали в то же время снять с себя всякий груз сомнений. Да и сбить с них спесь заодно. В конце концов, один ярветер мог оторвать нас от земли.

637

— Ну так ставьте ваши ветряки! Мы вам покажем, что такое Орда!

— С радостью!

)

— Так, шутки кончились, теперь всерьез, не для хвастовства! Контровать будем как при подходе ярветра: в полусгибе, латерально, с опорой на заднюю ногу. Всем подобраться. Голова, локти, колени в одну линию...

— Вы въехали, что к чему? — оборвал его Голгот. — Они сначала запустят первый винт, это будет как бы вход в дефиле. Теоретически, у нас все должно остаться цело. Это даст нам время запаять опорные. Потом, по гудку, вкрутят нторой винт, тут нужно будет заколотить колодки в Клинке и забиться за него. Остроугольный ромб. Плечом к плечу, в месиво. Пак, вы сзади подпираете того, кто вас прикрывает. Чтоб стояли мне как несущие балки! Нас может выбросить в любой момент. Вас труханет не так сильно, но вам нужно удержать основной упор. Будете фундаментом, понятно вам, раздолбаи! Если вы обделаетесь, весь Клинок из-за вас дерьма наестся! Всем все ясно? Чтоб я не слышал ни одного бздоха. Ясняк?

636

— Ясняк!!

— По третьему гудку влепят последний винт. Вот на этом, как они думают, мы и сломаемся! Действуем так: мы в Клинке сложимся пополам, затылок на сломе, головой в ботинки, будем запихиваться потоком, пока до отвала не набьет. Это нам прибьет опорные. Вы, там, сзади, засунете башку свою нам в задницы. Чтоб мы были сплошным блоком из плоти. Каменюка из костей. Нам три минуты нужно продержаться. Это вам не в змея резаться. Это значит, что вы тут даже не зверье, вы камень! Камень не дышит, не страдает, не делает в штаны. Будете держать блок, пока гудок не заорет, что у Орды яйца на месте! По местам!

— По местам!

Послышались крики матросов и гул раскручивающихся винтов. Корабль мощно загудел. Коммодор и один из трубачей, который должен был давать сигнал гудком, расположились с краю корабля, по ту сторону винтов, там они были в безопасности, и мы могли отлично их видеть.

— Дорогие друзья, настал час правды! Я желаю вам удачи, и, что бы ни случилось, вас ждут лучшие из наших вин для торжества по окончании испытания. Внимание! Трубач! Первый винт!

Первый протяжный гудок прокатился, перемежаемый криками ободрения и веселым свистом. Голгот занял место впереди, не дрогнув. Он переломил свое круглое тело пополам, вбил ярым ударом ногу в землю и заорал: «Сомкнуть ряды!». Первый винт начал рубить воздух, загудел, зарокотал, люто захрипел на всю катушку. Воздушная масса, которая неслась нам в лицо, по мощности была как хороший стеш: одежда хлестала, как флаг на ветру, ткань сухо стягивала шею, руки, голени. От толчковой волны корабль отнесло вперед на пару метров, но он тут же затормозил и закрепился. Правым плечом я касался спины

635

Голгота, а мое колено почти врезалось сзади в ложбину его согнутого колена. Моя левая нога слегка выступала, чтобы защитить Эрга и амортизировать наш треугольник. Пьетро занял строго идентичную позицию справа от меня, как симметричный сиамский близнец. Опорные были в порядке. Выдув винта оказался неровный, и нас немного раскачивало на залпах. Но можно было держаться без проблем.

— Крепче, ребята! Стоим! Фаркопщики, компактнее!

π

Третий гудок. Не знаю, как это можно выдержать. Я сорвусь. Голгот успел только крикнуть: «Блок! Блок!». Моя голова упирается в его ягодицы. Четвертый ряд сорвало.

634

Остался один Клинок: Эрг-Тальвег-Фирост, три опорных столба сзади нас. Голгот расплющен волной ярветра, практически на корточках, с головой, прижатой к ударному колену. Колени его трещат под чудовищной мощью фронтального напора. Норска. Вот как будет на Норске. Ветер обжигает. Шквалы бьют, как камни. Я беспрестанно корректирую положение головы с точностью до градуса. Затылок твердеет. При каждом скачке потока мне по ногам колотит топором лесоруба. Кромсает меня.

)

— Толкай! — взвыл Эрг.

Я встал с колен слишком поздно и самую малость нескладно, но ветру этого было достаточно. Он раздирал мои ключицы, мой торс был уже слишком прям, под неправильным углом, голову сносило назад, позвоночник выгибался дугой, но я держался. Сзади меня Эрг старался выпрямить меня ударом каски по хребту. Секунды на четыре я замер, опершись о стену его твердейших мускулов. «Срывайся!», «Больше не могу. Срывайся!». Я послушался, чтобы уберечь Эрга, не утащить его с собой, дать ему шанс продолжить. Прыжком вбок я выскочил из Клинка, поток скосил меня одним ударом и отбросил на пять

633

метров назад, я катился кубарем потраве, пока меня не затормозили сгруппировавшиеся фаркопщики и остальные ордийцы, которые тоже бросили строй.

— Фастик! Фастик!

— Шрим, Голгот, шриииим!

Мне было стыдно, но никому до этого не было дела, откровенно говоря. Эрг по-прежнему остался в строю, в идеальной позиции капли, чудовищно впиваясь опорными по всей шипованной поверхности — он присоединился к Готу. Собравшаяся Орда не сводила глаз с тех, кто продолжал защищать нашу честь, на трио Голгот-Пьетро-Эрг. Они, спаянные в один блок, стояли всего в двух метрах от оглушительно свирепствовавших лопастей фреольского корабля. Все три винта громыхали на максимальной мощности. Они больше не продвигались вперед, это было просто-напросто неподвластно человеку. Пьетро развевался, словно флажок из кожи. Он должен был бросить строй.

И он бросил. Он постарался лечь на землю, но ветер подхватил его и закрутил в воздухе, зацепив заодно Эрга и безвозвратно выбив того из равновесия.

Оставался один Голгот и впечатляющая толпа Фреольцев над ним. Хотя в гуле винтов нам ничего не было слышно, но мы видели, как они кричали и поднимали вверх кулаки, подбадривая его безумие.

Наконец раздался третий гудок, объявляющий, что три минуты истекли и что Голгот, и только он один, победил! Но, может, он был слишком близко к винтам, а потому не услышал, или не захотел услышать, или, может, он уже был в дефиле, в самом сердце лютующей Норски, цепляясь шипами за жизнь, за лед, с голенями, ввинченными в две ледяные дыры, но Голгот в порыве неистовой ярости нанес удар коленом, кулаком, снова коленом и опять кулаком, так, словно ветер был живым существом, с

632

конечностями из плоти и крови, стоял лицом к лицу перед ним, и Голгот дошел до деревянного проема в корпусе корабля, выемки, в которой размещался центральный винт, и вцепился в дерево обеими руками. Вся земля за ним была вырвана шквалом, оставалось сплошное перепаханное поле. Кожа щек накрывала его уши, он кричал.

Винты стали крутиться медленнее, затем лопасти заворковали в последнем рывке и остановились. Раскатился длинный гудок трубы, и повисла оглушительная тишина. Голгот покачнулся, повалившись животом на корпус корабля, готовый вот-вот рухнуть, но затем поднялся, оттолкнувшись от бортика проема, и поднял смотровой щиток шлема к палубе, где столпились Фреольцы. Зазвучали редкие, нерешительные аплодисменты, а затем полился настоящий поток, овации неудержимой свежести и восхищения.

π

631

в ее схватке врукопашную с землей и ветром. Лишить ее Трассы значило помешать ей достичь зрелости, знания, понимания. Значило отправить на Верхний Предел, если он вообще существует, Орду невежественную, незавершеннную, слабоумную. Которая, соответственно, окажется не на высоте поставленной перед ней задачи. Верховенцы до нынешних пор были в большинстве. Они верили в нас, поддерживали и способствовали нашему продвижению, благодаря своим связям вдоль линии Контра. Что же касается Хронистов, то они ничуть не отступали от своей изначальной цели. Они продолжали искать ядро зарождения ветра в хронах и проводили многочисленные эксперименты, не придавая их широкой огласке. По словам коммодора, влияние их крепло. Что не было для нас неблагоприятно, поскольку Ороси сохраняла в их рядах поддержку аэромастеров, главенствующих в этой ветви.

Вечером планировался большой праздник, еще один, на этот раз в прерии. У Эрга был озабоченный вид. Он недоверчиво относился к такого рода легкости в атмосфере, считая ее крайне удобной для нападения. Добрая часть Пака провела время пополудни, рассекая на буерах и на аэроглиссерах. Сов был влюблен. Альма почти влюблена, а Кориолис еще не определилась. Голгот с Фиростом проторчали два часа в воздуходувке, в трюме. Они меня порою очень утомляли.

)

630

это просто не способен. Я выжидал Нушку в надежде, что она пальцами поправит заросли моих волос. Когда ее не было поблизости, я без особого труда обретал ощущение единства собственного тела, связности моих мускулов и конечностей, которое придавало мне уверенности в том, что я был отдельным блоком плоти в этом мире. Но как только она появлялась, меня начинало трусить изнутри, меня расшатывало, мачта позвоночника гнулась как подрубленная, из всех дощечек и реек корабля словно бесшумно вытягивали гвозди и их закручивало в воздухе так же легко, как если бы это была охапка прутиков. После приветственной части мне кое-как удавалось взять себя в руки, но исключительно потому, что она выказала такую несказанную радость от встречи со мной, одарила меня таким многообещающим залогом успеха! Затем началось долгое головокружение от ее присутствия, чувство столь отчетливое, размывающее все, что было вокруг, столь редкое, что я ни за что не пожелал бы оказаться где-либо в другом месте, в другое время или с другим человеком, нежели с ней здесь и сейчас.

Праздник поглотил нас, меня и Нушку, как только мы ступили в круг скошенной аэрокосилкой травы. Нас завертело среди хохочущей толпы, руки тянулись к нам со всех сторон, удлиненные бокалами, наполненными прямиком из бочек, в которых, системой флюгеров под колпаками, если я все верно понимал, удерживалось шипучее игристое давление. Опрокинув пару бокалов и поймав несколько искренних улыбок, я влился в праздник. Теперь я был не боязливым наблюдателем, а действующим лицом, в центре внимания и радости, прямодушных и обходительных вопросов, многочисленных попыток соблазна, на которые я не мог сполна ответить, как не мог и решительно отклонить. Я был окружен старыми матросами, которые

629

хотели прихлебнуть немного моего престижа, и женщинами, и большинстве достаточно зрелыми, которые истолковывали мою застенчивость как знак согласия на разговор.

И вскоре потерял из виду Нушку и остальных. Вдалеке, в вельде, я видел пятна света, откуда залпами выплескивалась музыка и крики — арену или, может быть, площадку для игр?

π

— Коммодор избавил тебя от сомнений?

— Да. Силен не член экипажа, он попросил коммодора взять его во внешний эскорт Физалиса.

— Да, он мне сказал. Что такое этот эскорт?

— Это та куча буеров, аэроглиссеров и контрасов, которые идут впереди или за кораблем, по ситуации. Они служат своего рода первым защитным пластом против атак наемников.

— Кто их атакует?

628

— Обычный пиратский сброд. Физалис и сам по себе ценный корабль, к тому же еще и груженый. Они занимаются срочной перегонкой, благодаря их скорости...

— И что они перегоняют? Слитки?

— Да, много прутковой стали, олова, мрамора, камня, для укрепления сел, легкового транспорта...

— Оружие?

— И еще сколько! По большей части неокантованные винты, механические арбалеты. У них в трюме даже налажено производство пневматических пуль, настоящий цех. К тому же у них мощнейшая компрессия. В общем, завистников у них немало.

)

627

метать (как любил это делать Караколь) цветные диски с бумерангами куда ни попадя, не заботясь о том, что могут их потерять или что-нибудь разбить. В них было нечто такое, что, постарайся я объединить в одно слово все их манеры, производившие на меня такое впечатление, я бы сказал, что они были ребята со вкусом, хотя порой бывали чрезмерно экспрессивны, а иногда, прямо сказать, выделывались.

— Здорово, мудрая Сова! — крикнул мне Караколь, проходя мимо. — Вокруг кого кружится по орбите твоя Венера? — добавил он, снова промелькнув в танце, крепко сжимая в объятиях партнершу...

Это была она! Нушка! Я искал ее глазами целый вечер. А она смеялась в его объятиях, вся раскрасневшись, мне показалось, что она даже пожалела о своей насмешке надо мной. А может, вовсе нет. Может, она была просто счастлива? Я почувствовал, как вдруг обмякли мои плечи, как ссутулилось все мое естество, влюбленно-ревниво я, необъяснимо для себя, проследовал за ними взглядом до самого окончания танца. Нет, вру. Я не выдержал и вышел из круга, стараясь сохранять самообладание, и отправился хлебнуть немного этой ночи.

— Как этого типа взяли в эскорт?

— Шарав сказал, что после Норски они остались без пилота. Они там потеряли четыре велесницы... И, естественно, протестировали его перед тем, как нанять. И он их не разочаровал. Говорят, он показал себя блестяще. У него очень необычный буер, уникальная модель, прототип. Четыре колеса, очень компактный, с квадратной рамой, поворотный парусинт и сиденье, вращающееся на 360°, копьеметатели, установленные по осям всех четырех колес, с наводкой отдельного ветряка.

— Парусинт? Ты уверен? У него настоящий парусный винт? С лопастями тонкими, как лезвие, плотно состыко-

626

ванными, в форме треугольника при полной остановке, который можно использовать как парус?

— Да, именно так. У него парусинт. Я всего раз такой видел, но я хорошо себе представляю, что это!

— Ты знаешь, что существует только один цех по производству парусинтов? Есть только одно место...

— И оно в Аберлаасе.

— В Кер Дербане, если точнее.

— Это значит, что этот Силен с Дальнего Низовья... Сколько ты ему дашь на вид?

— Нашего возраста: лет тридцать пять — сорок. Но его не так сильно пощебенило, как нас.

— Как бы ты его охарактеризовала? Осмотрительный, опасный?

— Умный. Рассказал мне ровно то, что должно было меня успокоить: рад стать частью эскадры, новая цель в жизни, знакомства, друзья... Всю необходимую правдоподобную чепуху. С большой убедительностью, сдержанно. Идеально.

— Ты не думаешь, что нас затянуло в паранойю, Ороси? Нет никаких формальных доказательств того, что Преследователи существуют. Ни в одном контржурнале — а мы с Совом сотню раз об этом говорили, — нигде не говорится ни об Ордах, которые бы подверглись преследованию или уничтожению, ни о связанной с этим опасностью.

— Да, но все же имеются огромные подозрения на этот счет, как ни крути, Пьетро! Вспомни хотя бы двадцать восьмую, они сначала застряли в селе, потом на них четыре раза напали всего за одну неделю, потом у них боец-защитник водой из источника отравился. А после этого еще одно нападение. Окончательное. Мы никогда не видели контржурналы Орд, которые так или иначе были ликвидированы, а значит, мы по определению не можем утверждать ничего наверняка.

625

— Что тебя насторожило в его поведении?

— Пока мы разговаривали, Караколь бросал в нас всеми летающими игрушками, которые ему под руку попадали. Фас, профиль, со спины. Мне только пару раз удалось уклониться от летушек. А он увернулся ото всех, не выпустив бокала из рук. Я даже не могу тебе объяснить, как он это сделал. Он невероятно быстро движется, точнейшие, мельчайшие движения. Грудь, затылок, поворот плеча, полушаги. Я никогда такого не видела.

— Он поймал летушки?

— Некоторые поймал. И перезапустил их.

π

— И что скажешь?

— Что мне не часто доводилось видеть, чтобы так сухо метали. Как удар хлыста. Он даже виду не подал, просто ответный жест. У него очень сухой бросок.

— В кого он целился?

— В Караколя. И попал.

— Ветер небесный! Это очень плохой знак. Ты предупредила Эрга?

— Он его заметил, когда мы только поднялись на корабль. Эргу знакомо его лицо. А потом Фирост позвал Силена выпить по стаканчику и много рассказывал ему про Эрга. Только на этот раз он все выдумывал. Эрг готовится. Он думает, что, во-первых, этот тип как раз из Преследователей, а во-вторых, что он, скорее всего, тоже прошел Кер Дербан. Только его, вероятно, готовила Прагма.

— Это было бы самой плохой гипотезой.

— Это и есть самая плохая гипотеза, друзья.

x

624

это точно был он. Он подобрался очень близко к нам, замаскировавшись в высокой траве, и подслушивал наш разговор. Он был невидим и бесшумен. Потом показался шершавый плавник его волос, впалые глаза, изогнутые крылья носа. Ровно на миг, чтобы нас совсем успокоить, затем он снова нырнул в траву, совершенно неразличимый для глаз.

— Что ты советуешь делать, Эрг?

— Ничего. Ждать, пока он себя проявит.

∂

623

стящее соло, которое я модулировал, прокручивая свой самшитовый конусный барабан, вводя танцующих в состояние меланхолии, которое было мне весьма по душе. Композиций через шесть коммодор потребовал тишины.

— Дамы и господа. Почтеннейшие господа ордийцы! Покорнейше прошу вашего внимания! В начале нашего торжества было заявлено, что вас ждет нечто необычайное. Теперь же, когда с приготовлениями покончено, мы можем объявить начало нашей знаменитой игры в факел.

Радостные фреольские вопли сначала зазвучали угловато, но потом слились в гладкую, обтекаемую массу.

— Кратко напомню правила игры для наших друзей из Орды. Вокруг танцпола расставляется около сорока факелов. К ним незаметно добавляется еще три, их можно будет отличить по голубому пламени. Сигналом послужит гудок в свистяк нашего почетного музыканта, Боскаво Силамфра. По этому сигналу самые проворные из вас смогут, завладев голубым факелом, передать его тому, на кого падет их выбор — той или тому, кому они захотят выразить огонь своей любви. У счастливого избранника будет выбор: передать факел кому-нибудь другому или же вернуть его назад и тогда...

Сочное «ааааааххххх» разнеслось среди присутствующих.

— И тогда двое, таким образом нашедшие друг друга, объявляются парой. Их сопроводят наверх, в одно из трех установленных по случаю летающих гнездышек, в двадцати метрах над землей, с перинами, свежайшими простынями и покрытым бархатом балдахином, который будет оберегать их нежнейшую близость.

)

622

расстоянии друг от друга три розовых воздушных шара, под которыми были подвешены кровати с балдахином, в колыбели из ивовой лозы. Специальная система крыльев и заслонов стабилизировала сооружение и обеспечивала подвеску с экономичностью средств, которая многое говорила о мастерстве фреольских аэромастеров. Подошедшая ко мне Ороси оценила конструкцию по праву эксперта.

— Игра закончится, когда сложатся три пары. Не выдавайте себя сразу, пускайте факелы гулять по кругу! Будьте терпеливы и хладнокровны, достопочтенные ордийцы! Вы вскоре убедитесь, что наша невинная забава — это более тонкая игра, чем может показаться на первый взгляд...

¿'

∫

621

Первым. Она бы покраснела под свист оравы воображал, посмотрела бы, как пламя факела потрескивает и трепещет на ветру, и отдала бы его мне (просто), оборвав столь ожидаемую другими цепь из бесконечных перебрасываний надежд. И толпа бы нас освистала или одобрила рукоплесканьями (нехотя). Но мы бы подняли глаза к маревам и увидели бы, как к нам нисходят белые крылья парапланов, чтобы унести нас отсюда...

Ну да ладно. Все вышло не совсем так. Караколь разработал с Силамфром специальный сигнальный код. Он прыгнул (за полсоломинки) до сигнала, в самую гущу Фреольских удальцов. Он первым выхватил факел. Матросы ухватили два оставшихся.

)

620

рые делали Караколя для моего сердца столь однозначно дорогим и столь полноценно живым.

Он стал прохаживаться по рядам, сплоченным хмелем, прокладывая себе путь, выдувая длинные струи огня. Он множил ставки, протягивая свой факел, и тут же отводил его назад, заигрывал с целой плеядой прехорошеньких Фреолок, и некоторые из них, судя по тому, как они на него смотрели, готовы были без раздумий удвоить, как они это называли на игровом жаргоне, что значило принять любовь, пусть даже всего на один вечер, которую наш трубадур им якобы предлагал. Я предполагал, что он, возможно, вручит факел одной из зачарованных девчушек, которых родителям не удалось отправить спать и которые теперь в чрезмерном возбуждении следили за этим в высшей степени ребяческим спектаклем. Или же, мне подумалось, он сейчас зашвырнет факел в поле и крикнет: «Ветер — моя любовь!». Или, чего доброго, станет совать его в морду какому-нибудь барану из фреольского стада, или...

Но нет, ничего подобного он делать не стал.

А что же он сделал? Он отдал факел мне. Я принял его, однако опасаясь, что за этим кроется какая-нибудь шутка, но никаких шуток не последовало, точнее, вверить мне факел и было его шуткой. Не знаю, какое у меня было выражение лица, но взрывы смеха понеслись каскадами, в то время как Караколь, извиваясь вокруг меня, изображал влюбленного, а я так и застыл с факелом в руке, не зная, что мне теперь с ним делать. Толпа кричала: «Отдай ему назад», «Удвой, дорогуша!», что только усугубляло, насколько это еще было возможно, неловкость ситуации, в которой я оказался. Я стал передвигаться, сначала бесцельно, а затем в надежде срочно отыскать ту единственную, которая могла прийти мне на ум в этот момент, Нушку. Но повсюду, куда бы я ни протиснулся, как чертик из коробочки

619

выскакивал Караколь и как последняя истеричка бросался мне в ноги, протягивая руки к факелу, практически вырывая его у меня из рук, и все это под неудержимый хохот. Наконец я заметил ее посреди какой-то группы людей, и, когда почти к ней подошел, мне снова помешал Караколь. Несносный, он стал передо мной живым щитом. Почувствовав, что я в бешенстве, он все же отвернулся и изобразил уязвленную гордость в пронзительных стенаниях. Нушка протянула руку, чтобы взять у меня факел.

И что? А ничего. Она взяла и небрежно передала его своему соседу справа. В ее голубых глазах промелькнуло еле заметное «спасибо», хотя я даже не уверен. И праздник продолжился.

x

618

свою голубоглазую брюнетку, эту Нушку, которую обступили еще плотнее прежнего, она снова отметает его предложение, передает факел наугад, вся из себя горделивая принцесса. Напряжение усиливается, страсть накаляется, нависает над игрой, чувствуется, что первое удваивание не за горами, но все никак... В центре поля Эрг влился в гурьбу. Он пропустил пару стаканчиков, чтобы ввести в заблуждение расслабившегося Силена. Я начинаю думать, не преувеличила ли я опасность, которую тот из себя представляет.

π

Факел очутился в руках у Эрга. Его могучие плечи на секунду осветились, и он передал факел дальше. Послышались возгласы. Я испугался и бросился в толпу. Эрг, совершенно оторопелый, снова держал факел в руках. Девушка, которой он его только что отдал, удвоила! В небе я увидел белые паруса. Фланговики взяли его под руки хоть и с некоторыми предосторожностями, когда узнали в нем нашего бойца. Он не сопротивлялся. Немыслимо было поступить иначе. Рыжеволосая девушка, лица которой я не видел, прижалась к нему, и их обоих стали поднимать на розовый воздушный шар под ободряющий аккомпанемент духовиков. Коммодор объявил:

— Итак, у нас совпала первая пара! Это, мои дорогие неудачники, известный всем вам боец-защитник Орды,

617

Эрг Махаон, которого вы имели честь наблюдать в деле вчера, и Ифена Деш, ветровница нашего экипажа. Пожелайте же им сладкой ночи!

Как только он спустился с эстрады, я отвел его в сторону:

— Простите мне мою неучтивость, коммодор, я беспокою вас во время праздника.

— Прошу вас, вы наши гости!

— Мой статус князя возлагает на меня обязанность следить и обеспечивать безопасность нашей Орды.

— Разумеется.

— Могли бы вы мне рассказать об этой Ифене Деш? Кто она, помимо должности, которую вы только что назвали?

— Я вас прекрасно понимаю. Но не стоит беспокоиться, вашему защитнику нечего опасаться в ее присутствии. Эта очаровательная девушка не состоит ни с кем в паре и пользуется репутацией весьма приветливой, здравой телом и духом молодой особы.

— Как давно она числится в рядах Легкой эскадры?

— Она работает с нами вот уже пятнадцать лет. Это отличная ветровница, чья работа нас полностью удовлетворяет. Будьте покойны, князь, она не представляет для вас никакой угрозы. Мы отлично ее знаем.

— Я благодарю вас и снова приношу вам свои извинения.

— Они излишни. Мы в вашем распоряжении.

— Я вас больше не побеспокою.

— Наслаждайтесь же праздником!

Немного сбитый с толку, я не прошел и тридцати метров, как мне на шею бросилась Ороси и, обвив меня руками, как возлюбленного, зашептала мне на ухо:

— Что ты выяснил?

— Ничего такого, что давало бы повод беспокоиться. А ты?

616

— Девушка, которая сейчас с Эргом, это девушка Силена.

)

— Где Силен?

— Ушел спать.

— Кто тебе это сказал? Фирост?

— Он сам. Он пожелал мне спокойной ночи.

— Святые Ветра!

— Вам не кажется, что вы тут раздули шум из ничего? Вы бы видели ваши рожи, можно подумать, что я вам на завтра ярветер объявил. Эргу как раз совсем неплохо с его подружкой под балдахинчиком, а вы тут колотитесь непонятно чего. Спокуха.

— Эрг в смертельной опасности.

615

Δ

— Трахни меня!

— Заткнись...

— Ну давай, засади поглубже, я сейчас сдохну, так тебя хочу.

Обыскиваю ей вагину и анус горлышком бутылки. Все чисто. Привязываю вдоль кровати. Руки к стойкам по обе стороны, колени согнуты, лодыжки связаны. Всаживаю ей в ее дырку. Не такая мокрая, как она тут стонет. Ломает комедию. Тут явно какая-то засада.

614

π

— Ты за двадцать пять лет так и не въехал, кто такой наш Махаон. Ты же с ним четыре месяца в Кер Дербане проторчал. Ты сколько раз его видел. Никто, ни живой, ни мертвый, ни молодняк, ни старичье, никто не может с ним тягаться. Не существует никого его калибра. Откуда бы он там не был, этот твой тип, хоть Преследователь, хоть сто раз буеровый ас, наемник, кто угодно, это ничего не меняет. Эрг его уложит.

— Может, нужно ему помочь. Он выпил, он...

— Ничего он не пил. И не нуждается он в твоей помощи, Пьетро. Никто не может ему помочь. Просто скажешь мне, когда он закончит. Девятая каюта. Там Оранж меня ждет.

)

Розовый монгольфьер продолжало медленно относить к низовью. Теперь виднелись только три светящиеся точечки, мерцающие в темном небе. Мы понятия не имели,

613

что там происходит, не знали, в чем заключается стратегия Силена и каков на самом деле риск. Еще хуже того мы представляли себе роль, которую могли бы в этом всем сыграть сами, кроме роли зрителей. Мы с Пьетро решили, что лучше не вмешивать сюда Фреольцев и ничего им не говорить. Если будет схватка, то пускай лучше все будет в отдалении, один на один. И что сами мы вмешаемся только в случае группового нападения, чего мы не исключали. Я выпил еще немного воды и когда мельком столкнулся взглядом с Нушкой, мне стало мутно. Она порхала между тремя Фреольцами, один из которых, смеясь, касался ее груди. Она не возражала. Она была пьяна и томна, вела себя как настоящая дрянь. Она была красива, но теперь я видел ее красоту иначе, она больше не походила на тот идеал, который я себе нафантазировал. Теперь ее красота вызывала чувства только у меня между ног, я ощутил, как плоть моя стала твердеть, как нарастало во мне негодование и разочарование. Я пересек площадку и вышел внизу, удаляясь по прибитой траве в густеющую черноту вельда, в решительности следовать своему единственному инстинкту в этот момент: идти за воздушным шаром.

Метров через сто я услышал шорохи, которые ветер разносил у меня за спиной: за мной шли Степп и Леарх. И руках у них были охотничьи бумеранги. Появился Барбак с арбалетом наперевес. Километром ниже, куда звуки фанфары долетали лишь обрывками, в воздухе висел шар, швартовый канат свисал у нас над головами. Мы посмотрели наверх и увидели, что все четыре фонаря погашены.

— Эрг, это мы!

— Бегите! Фастик! Дербелен!

Я в панике завертелся во все стороны. С низовья на нас с немыслимой скоростью летел болид. Засвистел град

612

пуль, не то с шара, не то с земли. Затем раздался ледяной металлический скрежет гиперскоростных винтов —

Я лежал на спине. Серп луны показался среди искромсанных облаков и коротко осветил корзину шара, во всяком случае то, что от нее осталось. Эрга видно не было. Ни один из нас четверых не решался встать. Барбак лежал на своем арбалете, уткнувшись лбом в землю. Прогремел второй залп, на этот раз точно с земли, затем ответный удар сверху: бумеранги с двойной петлей вращения, было слышно, как бум сначала нырял вниз, поднимался и снова летел к земле. С корзины рухнул плетеный стул в нескольких метрах от нас. Рядом со мной присевший на корточки Леарх прохрипел «хана», и я тоже приподнялся посмотреть. Метрах в пятидесяти к низовью я увидел несущийся в нашем направлении буер, который, судя по тому, как отблескивала на нем луна, был полностью металлическим. Я не мог определить, что это за модель: по форме это был тетраэдр, с винтом из черных лезвий-лопастей, вертевшимся так быстро, что походил скорее на диск. В кабине буера не было пилота, и тем не менее из него шел автоматический обстрел, регулируемый гироскопом. Я не мог понять, чем он стрелял: какими-то мелкими шариками. Я посмотрел наверх и увидел пилота буера. Тот находился как раз над монгольфьером в атакующем полете на трапециевидном компактном параплане, похожем на черное крыло, которое позволяло ему невероятно быстро передвигаться зигзагами. Заградительный огонь из буера прекратился. Повисла густая тишина. Эрга не было видно, по крайней мере с нашей позиции. Разбитая почти в щепки платформа болталась в воздухе вместе с вертикально повисшей кроватью с балдахином. Система стабилизации полета вышла из строя, шар отнесло еще дальше, что было нам только на руку, поскольку мы таким образом

611

оказались вне зоны непосредственного риска. Силен, а это мог быть только он, искал подходящий угол обстрела. Он изрешетил балдахин в несколько заходов, и вдруг занавес сорвался, кровать повернулась по оси, и я в ужасе подпрыгнул, увидев распятую на матрасе голую девушку.

— В нее целился? — прогремел голос Эрга.

Вместо ответа из буера засвистел шквальный огонь. Продырявленный со всех сторон шар полетел вниз и рухнул на землю всей своей массой. Несколько долгих секунд я вглядывался попеременно то в небо, то в траву, но все произошло так быстро, у Эрга просто не было времени достать свое крыло и вырваться из этой западни! В десятке метров над ним Силен нервно описывал в воздухе восьмерки, готовый к новому обстрелу, и его нервозность, его до предела напряженная бдительность меня в каком-то смысле успокаивали, говоря подсознанию, что Эрг, возможно, жив, что, по мнению Преследователя, было в какой-то степени вероятно, что противник подобного закала и опыта мог спастись в таком крушении, что даже в каком-то смысле это могло быть уловкой со стороны нашего бойца... Но прошла минута. Вторая. Затем пять, и десять. И ничего не происходило.

— Он мертв.

— Это невозможно.

— Да не может он быть жив!

Через четверть часа Силен спикировал к своему буеру, сел в кабину, резко рванул с места и, прокатив двадцать метров в нашем направлении, остановился. Когда он заговорил, меня как пришибло:

— Сов Строчнис, Степп Форехис, Леарх Фюнглер и буксировщик Барбак! Вы в траве, в тридцати метрах от буера, ось обстрела на двенадцать часов. Отвечайте, или я открою огонь!

610

Степп вытаращил глаза в полном изумлении:

— Откуда он знает, мы же даже не шевелились!

— Ползите, придурки вы, нужно выбраться из оси обстрела, — прошептал Барбак.

— Вы отползаете по оси на два часа. Ось обстрела скорректирована. Отвечайте, или я запущу ротационный обстрел. У вас есть десять секунд. Десять... девять... восемь... семь

— МЫ ЗДЕСЬ! Сов Строчнис к переговорам!

— Строчнис! Бросьте ваши бумеранги и арбалет. Вы вне боя! Этот бой ведется по Военному кодексу Кер Дербана. Это дуэль. Один на один. Бой должен проходить без постороннего вмешательства. Бросьте оружие, или мне придется вас ликвидировать!

Я обернулся к Степпу и Леарху, чтобы оценить их реакцию, но они, не дожидаясь моего вопроса, одновременно зашвырнули изо всех сил свои бумеранги в сторону Силена. Оба бума метнулись по своей изогнутой траектории на врага, но тот не сдвинулся с места. Послышалось что-то наподобие выброса газа при высоком давлении, и бумы отскочили от буера. Барбак зарядил свой арбамат и выпустил из него все стрелы, но буер уже успел развернуться на месте и теперь несся прямо на нас. Силен остановился, вышел из кабины и скачкообразными движениями быстро приблизился к нам. Он набросился на Барбака, потом на Степпа, на Леарха. Я не понял, что он с ними сделал, но те рухнули наземь. Когда он добрался до меня, я даже не стал пытаться бежать. Я ждал смерти. Он протянул мне руку.

— Вы — скриб.

— Даа...

— Силен. Как я вам уже сказал, этот бой ведется по Военному кодексу Кер Дербана. Не пытайтесь вмешиваться. Я буду вынужден вас убить.

609

— О каком бое вы говорите? Эрг мертв! Вы сбили его шар.

— Эрг жив.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

— Он мертв!

— Я достаточно хорошо его изучил, скриб. В воздушном бою он может упасть с тридцати метров и не разбиться, а главное, никак себя при этом не выдать.

— Где он?

— Под холстом шара. Собирается с силами. Итак, вы даете мне слово скриба? Никакого вмешательства!

— Даю слово.

Он рассматривал меня своими желтыми глазами. Я протянул ему руку, и он пожал ее. Он уже уходил, когда у меня вырвалось:

— Так, значит, Преследователи существуют?

Он усмехнулся, снова внимательно на меня посмотрел:

— Преследователей не существует, Строчнис. Существует только Преследование.

— Кто им управляет? Кто во главе?

— Страх. Ваш собственный страх.

Возможно потому, что подсознательно я надеялся его задержать, но, вероятнее всего, из внезапно одолевшего меня необъяснимого любопытства, я бросил ему вдогонку:

— В каком войске вы служите?

— Движение.

— В каком звании?

— Молния.

— Значит, вас невозможно сбить...

— Теоретически.

VI

БУДЕМ СЧИТАТЬ, ЧТО СБИЛ...

)

∫

607

тон которого (непривычно серьезный, даже тяжелый для Караколя) сразу меня заинтриговал:

— Тебя обожали и тобою восхищались, как мало кем из нынешних сказителей. Ты перескакивал с корабля на корабль, из деревень во дворцы, ты держал путь и вниз, и вверх, чертил диагонали, ты насыщался женщинами, праздниками, пейзажами... Знатные господа со всех округ просили тебя к своему двору, и ты никогда не отвечал отказом. Но в один прекрасный день ты вдруг встречаешь Орду и сбегаешь с корабля. И вот ты снова здесь, весь непривычно ординарно упорядоченный. Сколько лет прошло с тех пор?

— Пять.

— И ты планируешь остаться с ними?

— С ними я пойду на край земли, если такова воля ветра.

— Почему?

Караколь ответил не сразу, он повернулся ко мне, пристально и молча посмотрел в глаза и сказал:

— Ларко, раз уж тебя ветром занесло в наш удел, в котором гостей никто не ждал, я приму тебя у нашего огня. Знай же, однако, что рядом со мной мой старый фреольский друг и философ Лердоан. Наша беседа коснется аспектов моей жизни, неведомых для Орды, которые таковыми должны оставаться и впредь. Готов ли ты услышать о них и сохранить их в тайне?

— Думаю, да.

— Клянешься ли ты утаить от остальных безумства, о которых тебе доведется здесь узнать?

— Клянусь маревами.

— Летать в маревах тебе как раз по летам...

Философ вслед за Караколем смерил меня долгим взглядом и кивнул головой в знак (я, по крайней мере,

606

понял это так) того, что можно говорить. Караколь сорвал пару пучков травы и подбросил их в костер. (Они затрещали.) Все в его поведении, как правило очень валком, показывало, что данный разговор был для него критически важным:

— Долгое время, Лердоан, я, подобно тебе, воспринимал жизнь как необходимость преодоления определенного пути, а потому ничто не было для меня так ценно, как возможность путешествовать. От своих странствий я жаждал бьющей ключом новизны, девственной чистоты, неслыханности. Мне нужно было куда больше привычного человеческого мира. Я хотел Разнообразия. В течение многих лет я упивался обилием несхожестей. Затем постепенно начал замечать, что моя свежесть стала увядать. Происходило это по мере того, как на моем пути все реже стали встречаться люди, поистине задевающие меня за живое. Но это также было связано и с тем, что глубоко внутри я начал ощущать, как стали костенеть прорывы за пределы моего собственного я, которые составляли мой шарм в глазах других людей. И теперь я ждал, чтобы другие удивляли или очаровывали меня, в то время как я сам будто заглох, я еле волочился, словно какое-то отродье, ожидающее лишь толчка судьбы, я утратил саму жажду постигать новое, иное. Я был странником, это верно, им и остаюсь. Я выставлял на всеобщее обозрение доказательства своего кочевничества в виде лоскутов моего арлекинского одеяния. В ложбине моих губ всегда было припасено несколько украденных то там, то здесь историй. Но в своем собственном сознании я замер, моему путешествию пришел конец. Я стал повторяться. Я многословил, не выискивая сути. Я стал похожим на бурдюк, что ждет, когда его наполнят, лишь бы излить содержимое к ногам первого господина, который примет его в руки.

605

— Тебе хотелось расти вширь, ты, верно, помнишь это сам. Ты хотел сделать просторной землю твоего собственного я, населить ее, набрать вес мудрости и опыта. Понять людей, узнать, кто мы такие.

— Да, я сделался просторным, Лердоан. Я стал широк как эта вот рубаха, скроенная из лоскутов, вобравших пылкость жизни тех, кто помогал мне ее шить. Но она вся расползается по швам. Ты только посмотри!

— Прекрасная рубаха! Она не только многое о тебе говорит, она тебя очеловечивает.

— Тебе это покажется странным, но я только в Орде начал понимать, что такое ветер. Не то чтобы им это было известно лучше, чем вам, Фреольцам. Ларко не даст соврать: их технические познания просто смехотворны, они до всего доходят чисто эмпирически. Даже ветряком обычным толком пользоваться не умеют. Они понятия не имеют, какую скорость полета может развить тот же летательный буер. Зато по земле контруют так, что даже с горсом могут потягаться в этом деле. Меня сначала забавляла их мужланская манера. Но потом я стал контровать вместе ними, днями напролет получать ветром по морде. И я понял, Лердоан, я осознал то, что, мне казалось, я и так раньше знал. Только понимание пришло через неспешность, через тягучесть ветровой массы, через ее плотность. Сначала ты перестаешь есть, ты не голоден, ты досыта накормлен порывами ветра. У них нет никаких приборов, даже анемографом и тем не пользуются, понимаешь? Втыкают и землю колышки, развешивают на них свои флажки, чтобы немного определиться с предстоящим контром, и все! Но на самом деле им достаточно просто встать и ощутить ветер, чтобы определить поток, скорость, периоды, амплитуду залпов, природу турбулентностей! Они все это делают без какой-либо техники! Могут даже сказать, что

604

там вверху, у нас над головами, и все это по вязкости воздуха, по его плоти.

— Да, у Орды всегда было другое отношение к ветру. Их подход наверняка позволит выявить все девять форм ветра, тогда как Фреольцы могут исследовать всю землю вдоль и поперек, и так ничего и не откроют.

— У них и к скорости другое отношение. И к пространству тоже. Когда я был Фреольцем, мы летали из одного города в другой по секстанту. Помню, в перелетах между городами мы любовались пейзажем, это правда, но мы его воспринимали всего лишь как пустоту между двумя городами. Мы, конечно, были номадами, но очень организованными, упорядоченными в пространстве, мы всегда отлично знали, где находимся и куда направляемся. Мы прочерчивали четкие диагонали по предварительно размеченной сетке. В Орде же вместо карты есть только трасса, вытатуированная на спинах у Степпа, Пьетро, Сова, Голгота... У каждого по отрезку.

— Да, но, по сути, вы не нуждаетесь в этой Трассе. Что действительно важно — это то, что находится между точками Трассы, то пространство, где ни одна карта не смогла бы указать вам путь.

— Да, эти точки не более чем переходные пункты между двумя пустынями, между двумя вельдами, между двумя мирами. Для Орды они не являются целью пути, в отличие от Фреольцев. Каждый день мы преодолеваем расстояние мелкими, но упорными шагами, пройденный путь ощущаем собственным телом, мы продвигаемся шаг за шагом, без какой-либо предопределенности, но ориентируясь по почве, по рельефу, по ветру. У нас нет никаких перспектив, видимость практически нулевая. Мы прокладываем путь через пространство, заполненное звуками и запахами, идем по нюху, по чутью.

603

— Как ты выносишь эту медлительность, эту монотонность контра, тебе же всегда без конца нужно было двигаться, меняться?

π

— Взлетай давай, пока небо чистое... — шептал про себя Степп.

∫

— Монотонности не существует как таковой. Она не более чем симптом усталости. Каждый может узреть разнообразие прямо у себя под ногами, если только ему достанет силы и проницательности. Так говорил Лердоан, не правда ли? Именно это я для себя и уяснил. В опреде-

602

ленном смысле, физическое усилие, напряжение тела, противостоящего ветру, порождает эту силу, даже если она и остается по большей части ментальной или даже сентиментальной. Я тебе скажу, что во мне на самом деле изменилось, я стал активен, начал действовать. Когда каждый пройденный тобою шаг предъявляет тебе свои требования, взимает плату, когда более ничто не подпитывает тебя пассивно, не дается без особого труда, тебе становится просто необходимо поднять повыше голову, пошире открыть ноздри, научиться улавливать все оттенки зелени монохромного простора, почувствовать, где проскользнуть между этими пластами. Новые встречи — здесь большая редкость, а потому, подобно золотоискателю, ты должен отзолотить, просеять богатство тех, кто с тобой рядом каждый день, пусть даже это и такие тягомоты, как Ларко...

— Сочту за комплимент, Карак...

— Ах да, «отзолотить», конечно же, одно из важнейших для меня слов, мой лозунг. Вижу, что от наших былых бесед у тебя остались некие крупицы. Отзолотить и сохранить в себе. Создать свой мир внутри, свою память.

— Это дается мне сложнее всего. Я чувствую себя порой, как сборщик жемчуга в горах. Я, по примеру того, как они ставят свое железное решето, все пытаюсь поместить свое сознание в самую гущу проходящего тумана. Молю о том, чтоб на поверхности его металла образовались капельки воды, чтобы затем тихонько дать им стечь в мой водосточный желоб. Мне бы хотелось научиться сгущать и бережно хранить все эти моросящие мгновения, беречь их, но при этом не укрываться от новых, что прольются на меня. Мне трудно разгонять в себе кругами жизнь так, чтобы она при этом не вырывалась то из уха, то из другой дыры похуже.

601

— Она и не вырывается, не сбегает от тебя. Все и всегда остается при тебе. В любой момент сегодняшнего дня ты владеешь полнотой своего прошлого, все оно непрерывно скапливается и уплотняется. Иначе ты бы давно сошел с ума. Твое понимание памяти заражено здравым смыслом, трубадур. Память не из тех свойств, которыми мы можем пользоваться или забрасывать по желанию. Мы запоминаем все без исключения. Но суть заключается не в этом, а и том, что нам дано многое забывать...

— Вот именно! Я забываю все!

— Нам себя не переделать, трубадур...

— Да, но мы же можем сделать себя сами!

— Я бы скорей сказал, что мы лишь можем сами от себя сбежать. В этом и есть вся тонкость: мы создаем себя, сбегая от себя. И дар забвения позволяет нам совершать то бесконечное бегство, помогает отделаться от того, из чего нас пытается сформировать наша неумолимая память. Нам необходимо уметь от нее удирать!

π

600

открыть ответный огонь, он только успевал увертываться от свистящих пуль. Было очевидно, Силен намеренно взял такой немыслимый темп, чтобы толкнуть Эрга на неверный шаг.

∫

— Спрашивай.

— Ты видел, как я представлял Орду. У тебя было время внимательно понаблюдать за мной со стороны.

— Да, верно.

— Как ты считаешь, я так же быстр, как и раньше, настолько же легок в движениях?

Старик раскрыл перед собой в воздухе ладонь и сжал, словно зажимая в кулак турбулу ветра (или же фильтруя ее?). Голос его звучал удивительно ясно для такого возраста:

— Это разные вопросы, если позволишь заметить. Здесь все как при нотации ветра или узлов боя: скорость может быть очень высокой в количественном отношении, но при этом она не будет отличаться особой быстротой. И наоборот, движение может быть поразительно медленным и при этом оказаться молниеносным.

— Не уверен, что я тебя понимаю.

— Я видел, как ты бросал бумеранг в человека по имени Силен. Если оценивать скорость, с которой при этом двигалась твоя рука, то броски были очень быстрыми. Но ты не вложил в них ровным счетом никакого движения. Просто забавлялся. Поэтому Силену хватило пары легких поворотов головы, чтобы увернуться от атак. Он был жив. Ты был скор.

— В чем разница?

— Это непросто объяснить. Представь себе, что у скорости есть три измерения. И что они также являются

599

измерительными величинами жизни. Или ветра. Первое измерение весьма банально, суть его в том, что быстрым считается то, что быстро передвигается. Это скорость транспорта, винтов, сламино. Она количественна, относительна к координатам пространства и времени и развертывается в предположительно бесконечном пространстве. Назовем эту относительную скорость быстротой. Второе измерение скорости есть движение, в том виде, в котором его можно наблюдать у мастера искусства молнии такого уровня ремесла, каким владеет Силен например. Движение — это наша непосредственная способность меняться, заложенная в нас предрасположенность к перелому, к перемене состояния, стратегии, к смене действий, стремление к Сдвигу, как они сами это называют. Она неотделима от личной внутренней подвижности, от бесконечных вариаций, происходящих на уровне сознания у бойцов, трубадуров, мыслителей. Если соотнести движение с ветровыми категориями, то его можно считать порывом. Здесь важно не количество воздуха, проходящего за определенный промежуток времени, или средняя скорость его движения, а то, что при этом искривляется сам поток, то есть важен сам изгиб, ускорение, турбулентность, все то, что влияет на поток качественно. Заметь, что между сламино и стешем, например, нет разницы в скорости, зато есть огромная разница в движении. В жизненном плане движение же можно описать как постоянную способность обновляться, становиться другим — это второе имя свободы действия и, несомненно, смелости. Понятно ли я изъясняюсь?

— Насколько это в принципе возможно в столь поздний час, Лердоан...

)

598

ности цапля, попавшая под прицел охотника. Внизу Силен на своем буере передвигался с такой невероятной скоростью, что у Эрга не было ни единого шанса попасть в него, он без труда оказывался в десятке метров каждый раз, когда Эргу удавался ответный выстрел в промежутке между шквалами, которые обрушивал на него Силен. В отличие от Пьетро я никогда раньше не видел в бою мастера искусства молнии, и то, что сейчас передо мной происходило, разительно отличалось от слышанных рассказов. Я впервые осознал, что Эрг мог проиграть. И чем дольше смотрел на это полиморфное неистовство военной машины под названием «Преследователь», тем больше на меня накатывало чувство ужаса. Я представлял себя на месте Эрга, я вместе с ним был весь охвачен Силеном, тонул в нескончаемых ударах, уклонах, стремительных атаках, которые не соответствовали ни одному из известных мне приемов. Силен срезал утлы прицела, делая невозможной любую попытку упредить атаку, лишая Эрга какой-либо надежды нанести ответный удар. Но в то же время я, пожалуй, никогда раньше так не восхищался Эргом, и поразила меня не его стратегия, которая была практически откровенным самоубийством, а отвага перед лицом ледяных борозд, прокладываемых лопастями винтов и невыносимой пронзительностью серпов. Только по звуку и можно было на самом деле оценить скорость бросков. Он отбивал такт ярости боя. Черт возьми, да я и сам не раз запускал винты, я прекрасно знал, как они свистят, рассекая воздух, но эти! Это была просто нечеловеческая скорость, свист заходил за крайнюю точку звуковых высот.

— Ему нужно сесть, его сейчас раздробит!

— Ты с ума сошел, что ли?! Если он сейчас сядет, буер его изрешетит в два счета.

— А сейчас он его не решетит, можно подумать!

597

— Да замолчите вы! Эрг действует по единственно возможной стратегии в бою с воином Движения: он ждет, пока в буере закончатся боеприпасы. Если он сейчас спустится на землю, Силен его уложит по двум измерениям сразу, как на шахматной доске. Эрг не сможет ни одного хода сделать так, чтобы Силен его не прикончил.

— Откуда ты знаешь?

— Я в Кер Дербане провел четыре месяца. Видел, как проходит их подготовка.

— Ветра небесные, смотрите! Это еще что такое?

— Барнак, аэробомбы!

Из буера вылетела дюжина черных шаров, похожих на ночных медуз, — из самого брюха у них, словно щупальца, свисал балласт. Я был не вполне уверен в том, чем это чревато, но по лицу Пьетро понял, что все очень серьезно. Эрг среагировал великолепно. Он выпалил из арбамата и со ста метров пробил два еще только отрывавшихся от буера шара. Я решил, что все! бою конец — буер подбросило в воздух волной двойного взрыва, как пороховую бочку, и и тот же миг, в километре от нас, с корабля в небо запалили фейерверк.

— Все, он мертв, Эрг его сделал!

— Ага, так сильно мертв, что аж душа на небо улетела. Наверх посмотрите, олухи вы! — проворчал Леарх.

π

596

но непредсказуем. Спонтанный гений. Мало кто знает, что в человеке биологически заложено стремление к побегу, а значит, оно неизбежно и его можно предугадать. Следовательно, Армия Движения должна была разработать некие концепты траекторий побега, схемы уклонов, сложнейшие циклы увиливания. Всему этому можно обучиться. Существует определенная грамматика. Есть целый синтаксис движения, как и у ветра. Естественно, в самой крайней точке срабатывает импровизация, которую освоить невозможно, но с опытом можно научиться распознавать особые схемы и повторяющиеся траектории. А значит, можно их предвосхитить.

∫

— Живость — это нечто совсем иное...

595

— Живость — это то, из чего ты создан, из чего сотканы нити твоей плоти, Караколь. Это инаковость в чистом виде. Это извержение. Дерзкий фортель. Когда живость прорывается сквозь тебя, тогда и только тогда наконец происходит что-то настоящее...

— В таком случае блааст, в каком-то смысле, — живость в жизни ветра?

— Блааст — внезапный взрыв ветрового потока. Ничем не более примечательный, чем обычный порыв ветра, разве что только мощнее.

— То, что ты называешь движением, так?

— Да. Мне бы не стоило этого говорить, и уж тем более перед твоим другом Ларко... Но вы пока ни разу не встречались с живостью.

Старик замолчал, очевидно не решаясь продолжить сказанное, но, сонный, я уже навострил уши:

— Живость — это восьмая форма ветра.

— А какая девятая? — не удержался я.

— Не торопитесь, Ларко, она придет довольно скоро и нашепчет вам всю правду о себе...

π

594

невидимого помоста и нырнул на землю. Засвистели метательные винты. Первый полетел по круговой траектории, в самую гущу шаров... Второй винт, запущенный четверной петлей, устремился в Эрга и заставил его сдвинуться... к аэробомбам...

— Неееет!

Крепко стоя на земле, Силен запустил третий винт. Это был совершенно непревзойденный бросок. Винт на лету обрубил балласт почти на всех шарах, и они стали подниматься вверх, к Эргу, который от безысходности рванул еще выше, к луне. Шары стали взрываться один за другим, засыпая все вокруг металлическим градом. Эрг отбивался одновременно четырьмя винтами — на ногах и на руках — в позиции круговой обороны. Крыло его было все продырявлено, и он начал терять высоту, пришлось достать запасное и снова подняться на позицию. Прямо у него под ногами, метрах в пяти, не более, взорвалось сразу несколько шаров. Он снова попытался парировать напор свистящей свинцовой массы, которая продолжала решетить его крыло и броню.

)

— Он жив! — проревел в конце концов Степп.

И в самом деле, в небе показалось крыло, небезопасно лавировавшее между двумя медузами. Эрг, аккуратно притрагиваясь к шарам, столкнул их вниз, и когда они уже вот-вот должны были коснуться земли, взорвал их, выстрелив из арбамата. Но напрасно: Силен сделал скачок, взлетев на пятнадцать метров вверх, и совершенно наглым образом полетел прямо на Эрга, применив технику

593

дрожащего полета, всего в двадцати метрах от него! Раздавшийся вслед за этим взаимный обстрел прогремел, как гром. Все произошло настолько молниеносно, что мы ничего не поняли. За металлическим грохотом последовала тишина, не было слышно ничего, кроме звука разогнанных до предела крыльев. Когда снова вышла луна, стало ясно, что у обоих бойцов кончились патроны. Или осталось всего по одному, самому эффективному, не раскрываемому перед противником раньше времени? Теперь бой разворачивался в тридцати метрах над землей, крыло на крыло. Силен остался с голыми руками. У Эрга было еще четыре погнутых метательных винта, что, конечно же, можно было считать преимуществом, если бы против него не сражался самый непредсказуемый фланговик, который когда-либо появлялся на свет по всей линии Контра. По мнению специалистов, Эрг Махаон единодушно признавался асом параплана, опаснейшим из членов Аэроэлиты, неприступным в полете бойцом. Вся Орда восхищалась им, но никто и представить себе не мог... В общем... Он нашел себе противника под стать, это уж точно, иначе не скажешь. На первом же выпаде Эрга — тот исполнил сверхскоростной вихревой факел с последующим восходящим рывком, с выброшенными кверху ногами и вкрученными на полную винтами — по фантастической сдержанности при отражении удара стало совершенно ясно, что Силен считывал намерения Эрга с поразительной легкостью. Фуэте в исполнении Эрга пронеслось над головой Силена так близко, что ветровая струя винта явно должна была полоснуть его по лицу, но он даже не посчитал нужным сдвинуться с места. На три последующие атаки Эрга Силен ответил с такой же леденящей бесстрастностью. Он неподвижно зависал в небе. Ждал. Уклонялся от удара. Снова занимал позицию и не двигался. После

592

el rollo, двух «бурунов» и одного «правого плие» и того, что изумленный Пьетро назвал тройным синкопированным клабо грабом, Эрг тоже остановился. Вам любой новичок скажет, что зависающий полет при сламино — дело немыслимое. Только не для этих двоих. Они застыли в небе, переглядываясь, совершенно неподвижные, как будто стояли на невидимом в темноте полу.

— Не нравится мне все это...

— Эрг хорош только в движении.

— Он не знает, что делать... он испробовал все свои приемы.

— Он в ловушке!

— Заткнитесь вы! Он ведет бой, у него все под контролем!

— Да ни черта у него не под контролем. Причем с самого начала! На этот раз они наслали на нас сам ветер... Этот парень, он же не человек вообще!

Так они и провисели в небе чертовски толстенный слой времени. Никто из нас не воспринял это как перемирие, настолько напряжение их нервов ощущалось даже на земле. В контржурнале я как-то читал об инерции, что она содержит в себе энергию в своей высшей точке, что это сильнейшая вибрация, доведенная до такого предела, что ее колебание перестает быть заметно, когда достигает максимума. Именно такое ощущение у меня и осталось от передышки.

Затем Силен начал двигаться, и это было что-то неимоверное. Его атака не продлилась и пятнадцати секунд, но за это время он прочертил в моем сознании такой ослепительно яркий глиф, что мое понимание самой силы движения, самого Сдвига, останется навечно в долгу перед этим моментом. Все началось с почти небрежного латерального пролета, но то, что последовало потом, казалось

591

какой-то фантастикой: Силен резко рванул вниз с тридцатиметровой высоты и, оттолкнувшись от земли, взлетел вверх на сорок метров и начал свой вихревой факел, ритмизованный молниеносными разгибами, резкими сумм и зигзагами, скачками, вывертами и дико хаотичной игрой штопоров и маятникообразных спазмов. У меня и голове не укладывалось, как при этом при всем у него даже крыло не разорвалось. Затем все пошло скоросмещениями, краткосдвигами, высота, скорость, смена галсов, темп. Происходящее развивалось наперекор всем законам естественной последовательности движения, это было немыслимо, прекрасно, он перемежал ничтожное с огромнейшим, топор и серп, это не походило ни на что виденное мною прежде, неслыханный синтаксис движения, нечто, чего никогда не достичь ни одной птице, не выполнить ветру, поскольку Силен... да потому что Силен вдруг изогнулся в открытом плие и угодил краем подошвы Эргу прямо в лицо и перешиб ему нос. Крыло Эрга задребезжало от мощного фронтального удара. У него не было — да и как иначе? — ни единого — Силен атаковал во второй раз, исполнив выпад под углом, очень рубленый, от которого наш защитник отклонился, сделав солнышко назад —

∫

— Почему так, Лердоан?

— Ты сам знаешь почему. Потому что становишься человеком из плоти, потому что привязываешься к другим. Потому что все больше и больше понимаешь, что такое

590

быть связанным с другими, и эта связь выстраивает тебя, упорядочивает и замедляет. Потому что помимо чистого сознания, твоего природного абсолютного восприятия настоящего момента, ты начинаешь приобретать память. И это создает в тебе более сложные соединения, ты подсознательно начинаешь сравнивать события, хотя это почти незаметно, все это мельчайшие колебания. Присущая тебе естественная рассеянность начинает плотнеть, ты «загустеваешь», как ты сам заметил.

— А что скажешь насчет движения?

— Ты никогда не был настолько в движении, как сейчас. Внутренне, разумеется. Сегодня ты на самом деле создаешь. Ты больше не довольствуешься тем, что можешь просто нанизывать чужие находки, словно жемчужины, на свое собственное ожерелье, тебе стало недостаточно отталкиваться от чьих-то слов, оттенков, выкриков толпы. Ты развертываешь в утробе свою собственную основу и наполнение. Твоя переменчивость, твоя разветвленность в душевных состояниях и увеселительных затеях — все это становится по-настоящему активным. Это чувствуется. Ты импровизируешь изнутри.

— Раньше я реагировал на импульсы извне, так?

— Да, исключительно. Но делал ты это виртуозно. Теперь же ты достаточно полон внутри, чтобы выдумывать, использовать собственную материю, играя ее различиями. Мне кажется, что теперь ты перестал быть движим, ты стал двигаться сам по себе.

— А живость?

— Живость невозможно приобрести. Но невозможно и утратить. Загадка остается в том, что мы не знаем, почему она присуща одним и не дана другим. Ты обладаешь ею сполна. Она всегда будет в тебе. И даже твоей способностью к движению ты бесконечно обязан живости.

589

Караколь улыбнулся глубокой, проникновенной, нечастой для него улыбкой, и мне показалось, что-то в нем успокоилось, он весь преобразился. Последние минут десять я практически не въезжал, о чем шла речь, и уже собирался встать и отправиться спать, когда Караколь вдруг перевел разговор (уж не знаю каким Святым Сдвигом, можете даже не спрашивать...):

— Силен может победить Эрга?

π

Да, они не первого встречного Преследователя на нас натравили. И его не случайно обучили в Кер Дербане. И не кто попало, а кто-то, отлично знавший Эрга. Противостоять воину Движения было для него самым трудным. Он терпеть не мог долгих боев. Вся его система нападения строилась на бросках средней дистанции и на полнообъемной защите той зоны, которую позволяла прикрывать

588

его подвеска. Он привык действовать в пространстве относительно беспрепятственном, в рамках которого одним своим броском мог, совершенно внезапно для врага, попасть в любую точку. Воспользовавшись тем, что Эрг набрал большую высоту, Силен спикировал к своему буеру и достал оттуда двухметровый штык. Концы его были четко очерчены мгновенно разгоревшимися на ветру языками пламени. Огневые сверла. Это, Пьетро, может быть только утечка в самой Орде, не иначе. Да еще и на не слабом уровне. Кто-то выдал все секреты системы-Эрг. Кто-то вполне сознательно хочет устранить нашего защитника. Кто-то не желает, чтобы наша Орда дошла до цели.

— Если он владеет этой штуковиной так же, как своим крылом, то это конец...

Эрг приблизился, открепил два винта от нарукавников и, зажав их в руке, стал прицениваться к ветру. Бросок. Силен зафиксировал свой штык поперек спины и взлетел. Винты Эрга лишь слегка задели его за ноги, прочесали по траве и взлетели на вторую петлю. Но Силен этого ждал — хрясь свой палкой и простым и ловким движением отправил один из винтов назад в Эрга. Тот еле увернулся. Мы только молча проследили за винтом, который упал куда-то в траву. Силен, не мешкая, прыгнул на Эрга со штыком в руке и попытался его уколоть. Эрг извернулся, сложился и нанес ответный удар ногой с винтом. Они были в двадцати метрах над нами и всего в метре друг от друга. Глядя на жестокость ближнего боя и быстроту ударов, мы совершенно онемели от ужаса. Силен не переставал делать вольты и наносить удары, его штык сверкал и бил, как молния. Эрг отражал удары предплечьями, бедрами и в особенности стопами. Металл на металл. Лезвие на лезвие. Нас забрызгало каплями крови. Боже милостивый...

— Держись, Эрг!

587

— Давай! Сделай его! Давай!

Ярость схватки раскалилась до предела. В ней было все, чему они научились в Кер Дербане. И не только. Ответ и контрответ, защита, уклон, укол, удар — коленями, локтями, головой. Эрг вдруг схватил штык Силена и постарался выдернуть, но тот не выпустил его из рук. Эрг стал пробовать косые боковые удары ногой — сначала Силен, танцуя, уклонялся, а потом вдруг неожиданно бросил штык и запрыгнул на крыло Эрга. Одним жестом обрубил все стропы, и Эрг камнем полетел на землю, прямо на нас. Мы бросились в сторону.

)

— В сторону, Сов! Вы в зоне боя. Он сейчас заминирует поле!

— Что?

— Выйти из зоны боя! Дербелен!

Я никогда не испытывал теплых чувств к Эргу Махаону, ни мне всегда казался слишком мрачным собеседником и к тому же немного параноиком. Но в этот миг я увидел его таким, каким должен был видеть всегда: единственным человеком, который положит свою жизнь на защиту наших шкур. Его горсовые доспехи были глубоко изрублены

586

на ногах, животе, груди; раздробленные в край, одни обмотки. Он весь был покрыт кровью — своей? Силена? — все лицо, расквашенный нос, шея, руки. Ему отрезало один палец, и тот теперь беспомощно болтался на руке, но я даже не был уверен, что Эрг это заметил. Мы стояли невдалеке, одичалые, обезумевшие, бессильные, мы не могли ни помочь ему, ни подбодрить, мы могли только молиться. Только верить. Я видел, как он сделал глубокий вдох, проверил опорные и, следя глазами за Силеном, стал ждать его приземления. Преследователь опустился четко на потерявшийся недавно винт и прямым броском запустил его в Эрга, который молниеносно выбросил руки вперед, и винт угодил прямо в штык, разломав его напополам. Эрг тут же бросился к буеру, с целью отрезать Силена от боеприпасов, но тот снова оказался проворнее. В ноге у Силена торчала стрела из арбамата, но он сломал ее на корню, не вытаскивая. Как из сундука с атрибутами черной магии, из буера вылетел очередной толстобрюхий шар и поднялся у нас над головами...

— Назад, Орда! НАЗАД!

Мы отступили. Силен выстрелил, шар вяло лопнул, и из него, словно охапка мертвых листьев, разлетелись и рассыпались по земле светлые маленькие диски. Барбак, который на пару с Фиростом был лучшим другом Эрга, не выдержал и подошел поближе.

— Барбак, не трогай! Вернись! — закричал ему Фирост.

Понимая, насколько это опасно, Эрг кинулся к Барбаку, чтобы отстранить буксировщика, и вдруг повалился в траву. Силен не двигался. Замер как мертвый. В ужасе Барбак бросился, ни о чем не думая, к нашему бойцу-защитнику, и мы услышали, как Эрг заорал: «Стой, не надо!». Но было слишком поздно, Барбак по неосторожности уже наступил на один из дисков, наполненных сжатым воздухом и

585

напичканных осколками. Мина взорвалась, разорвав ему обе ноги.

∫

— А я как раз думал, ощущаешь ли ты бой...

— Более чем. Он очень явный.

— Структура ветра резаная вплоть досюда из-за пробоев Силена. Он стал выдающимся мастером искусства молнии. Ты боишься за Эрга, не так ли?

— Откровенно говоря, да.

— Да, я тебя понимаю. Ему придется нелегко. Как и в любом бою, это будет схватка скоростей по трем измерениям: скорость, движение и мощность живости. Победу одержит тот, кто сумеет заманить другого в измерение, которым владеет лучше всего.

— У Эрга хорошо со скоростью, особенно в метании. Я бы сказал, что под грубым и неотесанным наростом у него припрятана определенная гибкость, подвижность души. Он не зацикливается на первоначальной стратегии, он без конца ее модулирует, движется, адаптируется...

— Я немного знаю Силена. Он иногда как ударом молнии достигает той точки, когда движение становится настолько быстрым, что, кажется, сливается с выплеском самой живости. У него для этого есть особые приемы мышечной релаксации, инерционных движений, они превышают возможности тела, движущегося динамически. Помимо этого он использует скорость стихий. Признаюсь, мне

584

Силен очень нравится. Бой, который сейчас идет, прекрасен. Он выводит наружу то, что разыгрывается внутри нас...

— Каким образом?

— Каждому измерению скорости соответствует определенная протяжность или неподвижность. Скорости противоположна тяжеловесность; движению противодействует повторение; живости противостоит непрерывность. В определенном смысле для того, чтобы быть живым, необходимо вести тройную борьбу: против силы тяжести внутри нас — лени, усталости, стремления к покою; против инстинкта повторения — уже сделанного, известного, дающего безопасность и уверенность; и, наконец, против соблазнов непрерывности — любой устойчивости в развитии, реформизма или даже столь присущей Фреольцам тяги к приятной переменчивости, к этому постукиванию по клавишам вокруг занимательной мелодии.

— Что будет, если Эрг потерпит поражение? — осмелился спросить я (почти захлебнувшись вопросом).

— Силен — всего лишь фрагмент Преследователей. Согласно их закону любой, кто убьет бойца-защитника в честном бою, получает также право уничтожить всю Орду. Всех, кроме Трассера.

— Что именно ты хочешь этим сказать, Лердоан?

— Что если Эрг проиграет, то всех вас, кроме вашего Трассера, ждет смерть.

— Но мы будем защищаться!

— Разумеется, вы будете защищаться. Но на уровне, на котором ведет бой мастер искусства молнии, у вас не будет ни единой возможности его обезвредить. Он ликвидирует вас за день. Или за ночь. По одному или всех вместе. По своему усмотрению.

583

π

Стратегия Силена была весьма очевидна. Взяв контроль над воздушным пространством, он таким образом получал контроль и над земным. Со своей позиции он считывал расположение мин без малейшего труда, тогда как Эргу в зарослях травы было далеко не просто определить минированные места. Преследователь мог запросто навести нашего защитника на мину. Мог и сам взорвать любую из них одним выстрелом. Вся земля была перепахана, воздушное же пространство — беспрепятственно. Первый принцип Движения соблюден. Прерия превратились в смертоносную шахматную доску, что очень затрудняло передвижения Эрга, тогда как у Силена сохранялась полная свобода удара-уклона. Эрг это знал. Он отыскивал мины, с высочайшей осторожностью перемещал некоторые из них, расчищая поле. Но Силен не давал ему ни секунды передышки, запускал в воздух пикирующие диски,

582

которые сначала взлетали в зенит, а потом обрушивались дождем по окружности заминированного поля, пресекая возможность вырваться из зоны. Эрг был в ловушке радиусом сто метров. Как только он совершал попытку вырваться из круга, Силен проносился мимо него в бреющем полете и окатывал камнями и бумерангами вперемешку. Хотел вымотать Эрга, заставить его отступить, допустить ошибку. Эрг контратаковал винтами. Он попросту не знал, что еще делать. Противник был всего в нескольких десятках метров, не более. С такого расстояния Эргу, как правило, достаточно было одного броска, чтобы прикончить врага, но только не в этот раз. Силен по-прежнему был обескураживающе скор и подвижен. Молния, так и есть. Неуловимая молния. В которую невозможно попасть, от которой невозможно укрыться, разящая прямо в цель.

Δ

581

Не срежешь. А тот дебил все палил в него из арбамата. Тэ Джеркка уже старик был, без доспехов, без скорости. Отбивался обычной доской! Говорил со мной. Показывал. А потом, в какой-то ничем не примечательный момент, просто выпустил свой винт. Спокойно, без лишних усилий. Четвертной рухнул на землю замертво. А Тэ Джеркка еще и извинился передо мной: «Старость, макака, промазал бедро. Солнечное сплетение всегда плохо».

Прижать к земле его надо. Крылья обрезать. Двигайся резвее, макака! Не дай ему отъюлить латерально. Откадрируй его винтами, левой-правой, двойным квадратным. Так, чтоб он на третий винт нырнул. Сам-то он защитится. А вот парусина его — нет.

)

— Нужно ему помочь! Мы же не можем вот так просто дать Эргу сдохнуть у нас на глазах!

— Нужно всем вместе атаковать. Должен же этот ублюдок когда-то окочуриться.

— Давайте заслоном!

580

— Да бросьте это!

— Эрг на пределе!

— Оставьте его в покое, черт возьми! — закричал Фирост. — Эрг никогда не проигрывал!

Фирост заорал так громко, что было совершенно очевидно: он это сказал в первую очередь самому себе. Пьетро молчал. Я стал всматриваться ему в лицо, по нему пробегали тени, и вдруг на долю секунды мне показалось, что он улыбнулся. А там, на этом участке прерии, под раздачей ветряных шквалов, разница в скорости между нашим защитником и Силеном становилась трагически несопоставимой, все равно как старость против юношеской прыти. В очередной, неизвестно какой по счету раз Силен рвано спикировал и запустил в Эрга камнем, который угодил тому прямо в лоб, Эрг покачнулся и повалился на землю. В тот же миг Силен перевернулся, зафиксировался на подвесках и зарядил свою руку. Сейчас начнется забой.

π

— Барнак!

— Ха!

— Это еще не конец, не конец...

— Осторожно!

)

579

агрессивный плавник, торчал на голове. Он достал свой охотничий бумеранг, его любимое оружие, и стал подбираться к Силену с вытянутой рукой. Их разделял едва ли десяток метров. Впервые за весь бой они обменялись сломами:

— Бласт эрк?

— Неморк бласт.

— Пат акцерпт?

— Нек!

Пьетро схватил меня за руку, чтобы удержать на месте. Он был мертвенно-бледен.

— Он предлагает пат!

— Кто?

— Эрг! Эрг только что предложил Силену пат. Ничью.

— Зачем? Силен же теперь полностью в его власти.

— Этого требует кодекс Кер Дербана. Это значит, что Силен тяжело ранен. Ты не можешь вести бой с раненым, — раздался голос за моей спиной.

Пьетро посмотрел на Фироста, это был его голос. Князь раздосадованно, почти гневно покачал головой и повелительно сказал нам отойти назад.

— Слушайте меня внимательно, особенно ты, Фирост, Силен не ранен. Эрг предложил пат, так как понимает: ему не выиграть бой.

— Ты видел, с какой высоты упал Силен? Чертовы ветра! Он должен был вдребезги разбиться, кто такое может выдержать!

— Он мастер искусства молнии, Леарх, ты до сих пор не понял, что это значит?

Между бойцами повисла далеко не обнадеживающая пауза. Эрг находился в пяти шагах от Силена, с бумом наготове. Силен был с голыми руками и держался ровно, в профиль, на носочках, весь натянутый как струна...

578

— Что ответил Силен про пат? — спросил Степп, единственный, кто въехал в происходящее.

— Он отказался.

Хотите — можете поверить мне на слово, хотите — можете слушать, что вам другие расскажут. С расстояния, на котором Эрг находился от Преследователя, он мог проткнуть его насквозь. Но, вместо того чтобы запустить бум ровно перед собой — со скольких, с четырех шагов? — он опустил руку до самого бедра и с силой бросил бум назад. В ту же секунду в сверхскоростном броске закинул поверх левого плеча два вертотроса. Не знаю, можно ли сказать, что он сделал это предусмотрительно. Не знаю, на сколько можно поверить в то, что он просто угадал, как он сам нам впоследствии объяснил, какую траекторию побега выберет мастер молнии, среди необъятных возможностей, которые открывались перед тем, кто мог с места подскочить на десяток метров в любом направлении. Так или иначе, но секунду спустя Силен был метрах в пятнадцати позади Эрга с бумом, врубившимся ему в лопатку, и с перерезанной вертотросом аортой.

∫

— Это сжимается вихрь. Я тоже его ощущаю. Очень грустно и прекрасно одновременно. Кто-то только что умер. Кто-то необычайно сильный, кто-то, уже переживший себя.

Так, ладно, в общем, вы поняли... Я очутился в самом стремном месте на всем фреольском празднике, с похмельем и в компании Караколя, тусклого, как безмаревый день, и какого-то старика, который возомнил себя ветровым шаманом и который (позволю себе сказать) вряд ли устоял бы на ногах даже под зефирином. Но я все-таки слушал (на всякий случай). Но их послушать, так они обо

577

всем были в курсе, не отрывая задницы от травы, и что, и как, и кто кому:

— Силен?

— Да, Силен. Ваш боец-защитник все-таки одержал победу.

— Тебя это, кажется, удивляет?

— И еще как, трубадур. Тут что-то не в порядке. Возможно, еще чье-то присутствие. Хотя на самом деле я считаю, что Силен еще с самого начала боя достиг своей цели, что сделало его менее агрессивным... Для Эрга на кону были ваши жизни. Он соткан из вас. А Силену нужно было отстоять честь дорогого ему человека. И даже сам тот факт, что бой состоялся, само по себе отдавало должное этому человеку и исчерпывало долг Силена. Победа бы ему все равно ничего не дала, по сравнению с местью, которую он хотел бы совершить, поскольку так или иначе она невозможна...

— Я за тобой не успеваю...

— В идеале Силен должен был убить Голгота. Его месть относится именно к нему. Но Кер Дербан запрещает убивать Трассера напрямую. До него можно добраться, только ликвидировав всех остальных членов Орды. Но все это чистая теория.

— Армия Движения будет огорчена таким исходом.

— Откровенно говоря, я не думаю, что Силен и в самом деле потерпел сегодня поражение. Я бы даже сказал, что те, кто его обучал, могут гордиться им. Он держал верх над вашим защитником в течение всего боя. Движение доказало свое онтологическое превосходство. Только вот...

— Только что?

)

576

лицом, аптечкой и врачевательным опытом. Мне стало холодно. У наших ног лежал труп Силена, с его звериным лицом и желтыми распахнутыми глазами, устремленными на луну, — Эрг попросил оставить их открытыми. Мы наложили Барбаку жгуты под коленями, но никто не решался трогать его искромсанные осколками ноги. Я не испытывал ни капли гордости, скорее чувство полнейшей напрасности всего случившегося. Рядом со мной перевозбужденный Фирост проговаривал весь увиденный бой, обращаясь к молчаливому, оглушенному от усталости и изрешеченному ранами Эргу. Добравшись до нас, Альма в первую очередь взялась за Барбака. Она долго и добросовестно вытаскивала по одному осколки, засевшие в голенях фаркопщика. От боли он вскоре потерял сознание. Затем заставила Эрга лечь, не дожидаясь, пока братья Дубка принесут носилки, сняла с него горсовые доспехи и стала осматривать раны. Весь его торс и ноги напоминали небо, усеянное ранами. У него действительно был сломан нос, не хватало одного пальца. Дышал он с трудом...

Немного посовещавшись с Ороси, Пьетро подошел к нашему бойцу-защитнику и, присев рядом с ним на корточки, спросил голосом, в котором ему не слишком удалось скрыть охватившую его тревогу:

— Эрг, как ты считаешь, следуют ли за нами другие Преследователи такого уровня?

Эрг с трудом повернул голову, чтобы ответить. Он хрипел.

— По моим источникам... личным... около двадцати. Силен был из самых опасных. Остальные слабее. Кроме одного...

— Кто это?

— Его имя тебе ни о чем не скажет. Он родом с обледенелых краев линии Контра. Он не учился в Кер Дербане.

575

Он сделал себя сам. В мире бойцов мы зовем его Дубильщик.

— Дубильщик? Каким оружием он владеет?

— Никаким, точнее сказать, его Оружие — это отражение и время. Его бои длятся по восемь, по девять часов, иногда даже целую ночь напролет... Никому и никогда не удавалось его победить. У некоторых получилось сбежать. Но рано или поздно он всегда находит свою жертву, пусть даже годы спустя, в какой-нибудь глинобитной дыре, все равно где. Он всегда оканчивает свои бои. Он не признает пат. Даже в чужих боях. Сегодня это лишний раз подтвердилось...

— Что в нем такого особенного?

Эрг сплюнул немного крови и, тяжело дыша, ответил:

— Его система защиты.

— В чем именно, ты можешь объяснить?

— Тут нечего объяснять. У этого парня лучшая система защиты, которая когда-либо была разработана на этой чертовой земле. Никто не знает почему. Никто не знает как. Редкие свидетели, которые видели его в бою, поговаривают о каких-то немыслимых приемах, базирующихся на круглых камнях, на пучках травы, ветках. Он использует все, что есть под рукой. Он даже особо скоростью не отличается. И броски у него паршивые. Но у него есть одно качество, которому в нашем деле можно только позавидовать: он не умирает.

— Ты что, хочешь сказать, боишься этого полуотморозка? — вклинился в разговор Фирост.

— Я никого не боюсь, Фирост. Просто имей в виду, что когда он заявится, у вашего бойца-защитника свернется вихрь...

— Ты чего сопли распустил? Ты лучший боец в мире, макака! И сегодня ты в очередной раз это доказал!

574

— Сегодня вечером я доказал только то, что старею. Мне тяжело падать. Я стал хуже двигаться. Я выдаю себя. Дубильщику это уже известно.

— Ну это уж однозначно нет, — отрезал Пьетро. — Этот бой хранится в строжайшем секрете! Только Орда в курсе. Мы проследили за тем, чтобы ни один Фреолец ничего не узнал.

Эрг поперхнулся от смеха:

— Извините, ребята, но помимо вас здесь сегодня было еще пятеро свидетелей, которых никто не звал. И Дубильщик вместе с ними.

Пьетро подскочил и выкрикнул одновременно со мной:

— Как это?

Эрг прохрипел от того, что Альма извлекла из него щипцами свинцовую пулю. Он был весь желтый в лунном свете. Ухмыльнулся, как ребенок, слишком долго скрывавший очень сочный секрет от остальных:

— Вы и впрямь артисты, нечего сказать... Не бывает секретных боев. И уж тем более, когда дело касается элиты Кер Дербана. Где-то поблизости всегда засядет ордановский докладчик, чей-нибудь агент, другие бойцы, Преследователи.

— И где все они были, неладен ветер?

— Один проторчал весь бой в двухстах метрах отсюда, на входе в зону, в черном воздушном шаре. Другой засел на дереве в линейном лесу. Этого я, кстати, зацепил на обратном круге винта. Остальные были в камуфляже, в траве.

— А Дубильщик?

— Это он перерезал Силену горло...

— Что? Дубильщик?

Тут я серьезно начал подозревать, что у Эрга начался горячечный бред или что он решил над нами чуток по-

573

издеваться. У меня челюсть отпала от оторопи. Эрг спокойно продолжил:

— Он залег среди комьев земли, прикрытый травой, прямо посередине зоны боя. И похоже, что с самого начала. Когда я запустил вертотрос, я перерезал Силену ось побега, но у него получилось увернуться. Он бросился на землю. И больше не встал.

Фирост нашелся первым:

— Да мы сами все видели! Мы были в пятидесяти метрах. Ни черта Силен не увернулся, Эрг! Ты ему вертотросом горло полоснул, и он рухнул. Ты его на полном ходу сбил!

— Ну, будем считать, что сбил, раз тебе так хочется.

Повисло долгое, хрупкое, мучительное молчание, весь смысл которого словно разорвался изнутри черной медузой. Эрг снова опустил голову и осторожно улегся по требованию Альмы. Он закрыл глаза и сжал правую руку на металлическом изгибе бумеранга. Губы его едва заметно зашевелились:

— Трубинаст...

Я повернулся к Пьетро, взглядом спрашивая, что означало это слово. Я бы не сказал, что выражение лица у него было как у человека, которого уверили и успокоили насчет грядущей доли. Мне показалось, что он был где-то очень далеко отсюда, когда наконец ответил:

— Это значит «поэт».

∫

— Кто-то вмешался в бой. Кто-то, кто обладает вихрем, живостью. Кто, вполне возможно, даже черпает из нее

572

силы. Скорость Эрга, его способность просчитывать ходы, всего этого было бы недостаточно, чтобы противостоять Движению. Ему бы потребовалось умение применять технику наименьшего разрыва, а не только обычные уклоны, пусть даже и сверхскоростные. В бою с молнией преимущество может дать только живость. Только она способна превзойти относительные скорости и молниеносные вариации. Только она может иметь превосходство в скорости за счет своей способности актуализировать прерывистость. Скорость и движение остаются измерениями пространства-времени. Живость же сама по себе чистейшее проявление несвоевременности. Она прорывается из самой структуры ветра-времени или протекания времени. Она приносит с собой свою темпоральность. Когда она вырывается наружу, действие больше не относится к категориям высокой или низкой скорости, оно проходит не быстрее и не медленнее, чем действие противника, оно просто-напросто оказывается в другом времени.

— На нее нет контрприема, не так ли? Она свершается еще до того, как ты успеешь ее прожить?

— Почему же, на нее есть ответ, Караколь, — другая живость. Это называется полихронным боем, каждый из противников наносит ответный удар посредством временных проломов.

— Но разве кто-то в состоянии вести бой на таких оборотах?

— Среди людей нет, насколько мне известно. А вот автохроны могут, и наверняка некоторые животные тоже, такие как ежели, ибо, поскольку... Ну и глифы, разумеется.

На этом я решительно встал и откланялся. Ежели, ибо, поскольку? Для него это все звери? Что он еще придумает горсам на смех? Глифы? Не знаю, чего он там налакался

571

или накурился, но пили мы с ним явно не вместе, ну или не в одной и той же петле пространства-времени. Его приходы идиотизма меня, во всяком случае, явно не прошибли (такое только Караколю не на свежую голову могло понравиться).

π

— Из Движения чел.

— Это что, по лицу видно?

— По ранам. Чтоб после такого боя с макакой в противниках у чувака кровь не хлестала изо всех дыр, такое не частяк случается. Я этого типа знаю.

— Кто это?

— Брательник его.

— Чей его?

— Брат пацана, с которым у меня должно было быть состязание по трассировщице, когда мне на счетчик десяток лет накапало. Того, который утром не проснулся. Они были близнецы. Настоящие. Как вода друг с другом связанные.

Голгот присел, взял обеими руками за уши то, что осталось от Силена, притянул его лицо к своему и пристально посмотрел ему в глаза. Жестом попросил нас оставить его одного, и мы отошли в сторону. И тогда он стал с ним говорить. Он говорил и говорил. Протяжный рокот с криками и даже с резкими, сумасшедшими жестами. Не знаю, сколько времени это все длилось. В конце концов Голгот опустил труп и вернулся к нам. Лицо у него было опустошенное. Он подошел к Эргу, у которого из плеча кровь сочилась прямо через повязку, и крикнул:

— Кер Варак!

570

— Арлек!

— Кер Дебарак!

— Паракерт!

— Я лек дер гаст пар сулпати. Силен кар филек дор. Тер ерк ниварм дер Дубщилар.

— Спасибо.

Затем он положил ему на лоб ладонь с растопыренными пальцами, в ответ на что Эрг не двинулся ни на йоту. Гот сказал нам отправляться спать. На лице его проступили глубокие морщины, а нос стал больше обычного походить на пятак с раздутыми ноздрями, тревожно внюхивающийся во влажность ночного воздуха. Мы только услышали, как он сказал, ни к кому из нас не обращаясь.

Как и обычно:

— На один вихрь больше на наши шквалы... скоро самого ветра пора будет бояться...

VII

ПОСЛЕДНЯЯ ОРДА?

)

За двадцать восемь лет контра, всякого рода боев и и схваток мы натерпелись порядочно, это факт. Но все это стало для нас почти рутиной. Когда ты уверен в без сбоев работающей механике побед, чувство страха со временем притупляется и ты уже не приходишь в ужас, как когда тебе всего пятнадцать, а тебе с низовья наперерез идут контровые пираты. Эрг очень быстро, да что там быстро, моментально, достиг уровня, который от него требовался для роли защитника. Где бы мы ни были, что бы ни происходило, будь он наготове или застигнут врасплох, он всегда побеждал в бою. Он мог сражаться прочив кого угодно: грабителей, крытней, золотоискателей,

568

банд Диагональщиков, диких зверей; хоть днем, хоть посреди ночи, уставший, да хоть даже безоружный, он всегда побеждал. Окажись мы в селе, на промозглой равнине, в степи, посреди озера, один или с помощью Фироста, Леарха, Степпа он всегда брал верх. И вот вчера впервые потерпел поражение.

Не думаю, что все в Орде так же хорошо отдавали себе отчет в случившемся, как я, Пьетро и Ороси. Для многих был ясен только сам очевидный результат: Эрг Махаон остался в живых после боя, его противник — нет. Они не верили ни в какого Дубильщика, ну или во всяком случае не вполне, или же верили, но с некой отстраненностью от факта, как верят в фей или в ларковские марева. Откровенно говоря, я и сам вначале отреагировал так же, вплоть до того момента, пока сегодня днем, с подачи Ороси, мы не пошли поговорить с Эргом. С нашим блоком, нашей горой. Он был весь изрублен, исполосован со всех сторон; винт прошелся вокруг него опоясывающим хлыстом, отовсюду сочилась кровь, но даже вся эта картина впечатляла не так сильно, как его взгляд. В нем пропало нечто совершенно незаменимое: его самоуверенность. Напрасно он нам в сотый раз пересказывал всю дуэль, разжевывал свою тактику, свои промахи, снова и снова объяснял, как ни с того ни с сего появился Дубильщик, как вдруг исчез, напрасно пытался развеселить своими ироничными, жесткими, как прут, шуточками — он так и не смог нас успокоить. Эрг вообще не умел врать ни другим, ни уж тем более самому себе. В своих собственных глазах он проиграл битву, и проиграл дважды: мало того что Силену, с которым он так и не смог разделаться, так еще и Дубильщику, который, прикончив противника, унизил его, и теперь Эрг был вынужден, согласно кодексу Кер Дербана, принять в качестве долга чести вызов на новый

567

бой. А право выбора времени, места и оружия оставалось за Дубильщиком, что звучало в наших ушах и отбивало такт в его собственных, как приговор гонга. Никто, кроме Тэ Джеркка, ордонатора, который обучил всему Эрга, не мог бы себе даже представить, каким образом взяться за этого Дубильщика. Какую секретную тактику для этого применить, как подобрать синтаксис, да и существует ли вообще такая секущая плоскость в его реальности, где можно было бы в принципе вести бой. Спустя четверть часа, которую мы просверлили паузами, Эрг выдавил из себя:

— Мне нужен Тэ Джеркка. Я сдал, сильно... Я потерял скорость. Слишком много легких боев. Мне нужно заново переучиться.

— Тэ Джеркка вернулся в Кер Дербан. До него добираться года три на фреольском ходу, Эрг.

— Не уверена, Сов, — вмешалась Ороси. — Наставник бойца-защитника никогда слишком сильно не отдаляется от своего ученика. Он никого больше не сможет обучить тому, чему научил Эрга, у него может быть только один ученик, один сын, как они говорят. Его наверняка можно найти.

Ороси как всегда держалась исключительно ровно, она сидела, поджав под себя ноги, на столе рядом с Эргом, и тот время от времени протягивал руку, чтобы схватить флягу воды. Мимо трапециевидного иллюминатора проплыла низенькая деревушка с круглыми сводами крыш. Один за другим проследовали углубленные и обнесенные защитными заборами каплевидные поля. Кое-где виднелись гроздья приземистых хижин, кучковавшихся в вельде за тройными щитами из плотно засаженных деревьев и кустов. Легкая эскадра неслась по диагонали, перпендикулярно линии Контра и слегка в направлении

566

низовья. «Доставка слитков», — объяснил нам коммодор. Это к тому же был еще и отличный способ дать нам понять, как велики возможности Физалиса пройти по диагонали, затем к низовью, а потом прямиком к верховью за один день, чтобы добраться до нашей точки отправления. Несмотря на все усилия Фироста, Эрг так толком и не поспал — он знал, что в своем нынешнем состоянии легкая мишень, и остерегался злоумышленников. Он снова облокотился и сказал:

— Тэ Джеркка придет. Он уже в курсе о вчерашней ночи. Он точно был где-то недалеко. Может даже...

— Он был тут?

— Нет, я бы узнал его дыхание. Он с возрастом заглатывает все больше воздуха. Поток искажается на его пути.

— Сколько ему уже?

Эрг обернулся к Ороси и не смог удержаться, чтоб не отпустить шуточку:

— По ламинарному или в вихрях?

— По ламинарному. Лет восемьдесят?

— Даже больше, Ороси. Но если в вихрях, то последний раз, когда я его видел, ему было в районе сорока.

— Может, объясните? — не выдержал я.

Ороси вытянула из шиньона крохотный ветрячок и принялась в него дуть. Она подождала, чтобы Эрг ответил, но видя, что тот не решается, подняла на меня глаза:

— У тебя слишком рациональное образование, Сов, тебе сложно будет понять то, что я сейчас скажу. Для тебя существует только одно возможное время, только одно возможное толкование продолжительности, действующее для всего живого. В твоем мире коту пять лет, горсу — пятнадцать, а дереву пятьдесят... Но эти возрастные понятия ничего не стоят.

— Почему?

565

— Потому что продолжительность зависит от твоей внутренней скорости. У каждого живого существа своя собственная скорость. Иногда она может быть значительна нише, чем у человека. Иногда — наоборот. Чем выше внутренняя скорость, тем сильнее пространство сжимается в направлении движения и тем больше растягивается, размывается время, как, например, промежуток между двумя ударами сердца.

— Это я все знаю, и что? Какое отношение это имеет к возрасту Тэ Джеркка?

— Внутренняя скорость исходит из дыхания, хоть и не исключительно, конечно, но в какой-то мере — я имею в виду из твоей манеры вдыхать и выдыхать воздух, из того, как ветер заныривает внутрь и циркулирует по телу, с ускорением или эффектом центрифуги или, наоборот, в замедленном темпе. Некоторым удается увеличить исходную скорость раз в десять, они могут согнуть ламинарный поток, свернуть его в воронку внутри себя. Это называется силой изгиба траектории, или попросту эффектом воронки. Если одаренному мастеру, такому как Тэ Джеркка, например, удается освоить эту технику достаточно рано, то его биологическое время начинает протекать медленное по сравнению с другими людьми. Его костям, органам, мускулам может быть не больше сорока в вихрях, но выглядит он при этом на восемьдесят... Потому что кожа все равно стареет по-ламинарному.

— Ты пойми, Сов, если чувак умеет сворачивать воронку, значит, он и в бою может сдвинуть свои движения относительно нормальной скорости. Он не только живее и своем внутреннем движении, он еще и двигается в замедленном времени, как если бы его секунда была длиннее твоей. Со стороны, для обыкновенного наблюдателя, который дышит обычно, как все, кажется, что он просто

564

очень быстро движется. А на самом деле ему удается нанести больше ударов в секунду благодаря тому, что его время длится дольше.

— То есть он обманывает время в каком-то смысле?

— Да, он определенным образом сжимает пространство, чтобы сократить дистанцию удара. Вот ровно как Силен вчера. Думаешь, отчего Эрг с ним так намучился, а?

— Так, а ты сам этой техникой не владеешь, Эрг?

Наш защитник медленно приподнялся, посмотрел на свои руки и как-то странно забрюзжал перед тем, как ответить:

— Тэ Джеркка хотел меня научить дыханию как у бойцов Движения, но как-то...

— Но как-то что?

— Не мое это было. Я не захотел идти по этому пути. Не смог. Я для себя выбрал ударный стиль, перекрытие зоны боя.

— Почему?

— Движение — это идеальный вариант для схваток один на один. С молнией ни один нормальный человек справиться не может. Но я — защитник. Вы все у меня за спиной. Вас двадцать, и вы все ценные, вас всех нужно прикрывать. Для меня смысл не в том, чтобы спасти свою собственную шкуру. В девяти случаях из десяти я стараюсь спасти именно вашу. Когда мне исполнилось тринадцать, Тэ Джеркка мне сказал: если выберешь Движение, будешь непобедим. Но если выберешь крыло и удары, тактику объемного щита, которой я могу тебя обучить, сможешь почти в любом бою защитить Орду. «Это вопрос тактики», — сказал ему я. А он мне ответил: «Это вопрос этики, макака. Твоя Орда — лучшая в истории, помни об этом отныне и впредь».

— Отныне и впредь?

653

— Да, «отныне и впредь». Он все время так говорит. У него свой жаргон, и он часто слова глотает. И он тогда еще сказал: «Твоя Орда последняя. Защищай хорошо. Дай шанс им дойти... наконец понять»

— Почему последняя? С чего он это взял? Тридцать четвертая уже наготове. Они как раз в этом году выходят из Аберлааса!

— Не знаю. Он видит какие-то вещи. Как Караколь. У него случаются проблески вот такие.

Эрг замолчал и уставился в пустоту, что на него было совсем не похоже.

— Ты еще что-то хочешь сказать, Эрг?

— Да, но только вы пообещайте...

— Никому не говорить?

— Ни Пьетро, ни Голготу, ни даже Фиросту. Никому.

Мы с Ороси тут же, не сговариваясь, плюнули в знак подтверждения. Когда Эрг начал говорить, было видно, что он пожалел, что доверяет нам свой секрет, но все-таки продолжил, решил удалить слова из памяти, как опухоль:

— В день моего посвящения Тэ Джеркка сказал мне, что я не лучший боец-защитник. И что никогда им не стану. Но что именно поэтому он меня и выбрал: потому что во мне есть стрерф, внутренний поединок того, кто знает, что он не лучший. «Лучшим ты станешь, потому что ты он не есть, и оттого, что бороться сам с собой будешь, потому что сам знаешь это». Он, конечно, появлялся потом на разных этапах пути, хоть раз в год, но виделись. Но я его слова не забыл. Не лучший. Два года, как не видел его. Мне его не хватает.

— И как он был в последний раз?

— С каждым разом только лучше. Пусть даже и стареет. Он начал складываться пополам. Он сворачивается, становится меньше под эффектом своего внутреннего

562

ветра, от своей собственной прогрессии. У него удивительное дыхание. Он вдыхает порывы...

— Я тоже его видела года три назад. Он хотел познакомиться с «аэромастерицей ветра», как он сам сказал. Он человек невероятно проницательный и крепкий, я им искренне восхищаюсь. Я думаю, что если бы у людей не была такая вязкая плоть по природе, то у такого человека, как Тэ Джеркка, уже бы наверняка не было тела, он бы весь превратился в спираль, в воздушное колесо в непрерывном невидимом вращении. Мы бы видели в чистом виде его внутренний ветер, его вихрь, а он у него прекрасен, абсолютной чистоты.

Ω

561

верховье. «На наших занятиях мы стараемся никогда не упускать удобный случай пригласить людей, с которыми встречаемся на нашем пути. Ваше присутствие — исключительная и ценнейшая возможность для нас объяснить детям принципы и ценности Орды. Я уверен, что вам понравится отвечать на их вопросы», — вот так все преподнес этот удод бородатый, попробуй отвертись. Я, конечно, так не думал, но был за мной один оранжевый должок. Вот я и потащился в класс. Я как только вошел, понеслось шушуканье. Ребятня обалдела от радости, что мы пришли, у них аж сливки заблестели. Повскакивали сразу с мест и давай нас поливать вопросами, как из шланга...

π

560

Предела? А что, если этот путь вообще бесконечен? На доске была прикреплена схема Орды в позиции контра, со всеми нашими двадцатью тремя именами, должностными обязанностями и гербами. Дети были очень милые и слушали вовсю с полным воодушевлением. Видно было, что к нашему визиту подготовились заранее и с умом, чтобы позволить их естественной любознательности проявить себя в полной мере. После презентации, которую Караколь устроил накануне на площадке для игры в плато, мы были для них сродни живым легендам. Грабители, разбойники и контровые пираты отошли в их воображении на второй план. Их место заняла Орда. Когда я усаживался, то заметил одну деталь, которая мне это подтвердила наверняка: у одного из заводил класса на плече красовалась татуировка голготской омеги!

Здесь, как и в любом другом поселении подветренников, в которых нас принимали, для меня всегда было крайне важно то, какой след мы оставим в памяти местной детворы. Я, пожалуй, менее остальных был уверен, что наша жизнь имеет смысл. Но зато я знал лучше, чем кто бы то ни было, что она имеет ценность. Сама по себе, без условий, вне зависимости от успеха или поражения. Эта ценность заключалась в борьбе. Она исходила из того глубоко физического контакта, который мы имели с ветром. Лицом к лицу. Она заключалась в немыслимой силе нашего Клинка, нашего Пака. В уму непостижимой толще знаний и опыта, которую унаследовали наши кости. Она была в том благородстве сердца и в неистовом стремлении, которое мы с Голготом несли впереди всего прочего. В представлении подветренников благородство как будто расслаивалось на отдельные ценности. Для них оно было набором символов: элегантность, неброское богатство, подкрепленное определенным регистром жестов и

559

оборотами речи, манеры, знамена... Без всей этой символики они не могли узреть в человеке достоинства. Что же касается меня, долгое время я думал, будто благородство состоит в следовании трем основополагающим принципам: великодушию, самосовершенствованию и мужеству. Что если я буду равняться на этот курс при любом ветре, то не собьюсь с пути. Все так... Но с возрастом я понял, что благородство требует бдительности, острого понимании происходящего, бесконечного нащупывания рыцарского поведения. Порядочности. Требует отказа от многочисленных проявлений лени. Я часто вспоминал тот день после ярветра. Вспоминал эту зажиточную деревушку, рухнувший дом. Человека, которого я раздавил собственными ногами, сам того не заметив.

Перед детьми я старался держаться как можно скромнее и проще. В словах, в движениях, в голосе. Я не хотел покрыть нашу и без того лощеную репутацию еще одним слоем блеска, который так легко на нее ложился. Легкая эскадра, как мне казалось, в этом не нуждалась. Аура бахвальства и так витала за плечами местных фланговиков. Их же сдержанность, когда ей случалось внезапно проявиться, тоже была маской: приветливой, небрежной, породистой, но все же маской, не лицом из плоти и крови. Я же боролся с собой, чтобы шаг за шагом обрести свое собственное лицо. Лицо, которое было бы моей собственной душой, обретшей нос и рот, душой, у которой есть лоб и подбородок, щеки и скулы, у которой есть свой собственный взгляд. Ни более ни менее. Но это лицо не могло быть дано мне просто так. Его нельзя было унаследовать от родителей. Его можно было только завоевать в самом конце контра, пройдя через контр и благодаря ему. Теперь, когда меня спрашивали, что я надеялся найти на Верхнем Пределе, на этот банальный вопрос, заданный тысячи раз,

558

я отвечал: «Я надеюсь найти свое собственное лицо. Кто-то там, наверху, вытачивает его тяжелыми залпами. Каждое мое действие меняет его, прорисовывает черты. Мои ошибки оставляют на нем рубцы. Но как бы там ни было, оно обретает форму, оно ждет меня на пьедестале. И я смогу его увидеть, как вижу вас перед собой, как видишь свое собственное отражение в неискажающем картинку зеркале. Я, наконец, увижу свое лицо, которое создавал всю свою жизнь, увижу перед тем, как умереть. Это и будет моей наградой».

— А Трассер — это кто такой?

— Тот, кто трассу прокладывает, хомяк...

~

— Трассер, как очень просто объяснил наш Голгот, это тот, кто прокладывает трассу, который выбирает путь. Трасса — это самый лучший путь, по которому можно идти против ветра. Так вот Трассер, он идет впереди всех, и это он решает, по какому пути мы пойдем. За каким холмом обойти, через какой лес, на какую гору влезть и тому подобное. Ему в этом помогает разведчик, который забегает вперед всех, ищет лучший проход, так, чтобы мы не попали туда, где ветер слишком сильный. А еще ему помогает аэромастер, это специалист по ветру.

— А как Трассером можно сделаться?

— Прокладывая трассу...

557

— Стать Трассером сложнее всего на свете. Нужно начинать учиться с шести лет, а то и раньше. Сотню ребят специально отбирают и учат по очень трудной программе целых пять лет. Каждый год двадцать из них дисквалифицируют. А на последнем году устраивают экзамен, который называется «Страсса», чтобы выбрать одного из трех самых лучших.

— Как называется?

— Суровая трасса. Это испытание на скорость, выносливость, ум. Речь идет о...

— Это испытание на то, достаточно ли крепкие у тебя ища! Чего ты им пургу втираешь, Пьетро?

Стоило Голготу только рот открыть, как ребятишки сразу на него уставились и глаз не сводили. Харизмы у него, как всегда, хоть отбавляй. Что-то буркнет, и готово. От него воняло за четыре метра. Забыть о том, что он здесь, было просто невозможно, даже когда он молчал, особенно если молчал. Я Голготу никогда не нравилась, хотя может ли ему вообще хоть кто-то нравиться? Он уважает Пьетро, Сова уважает, ребят из Клинка, короче, фланговиков, фаркопщиков. Но только не девчонок, естественно. Сейчас начнет, как обычно, свой выпендреж, будет бесцеремонно пялиться на всех, на пол плеваться, высморкается и рукав. Ему все хоть бы что. У него только одно на уме — трасса, трасса, трасса! Пьетро, как всегда, был верен себе, аккуратно одетый, сидит с присущей ему по природе безукоризненной осанкой, говорит красиво, все так четко произносит, весь серьезный, приятный, участливый. И такой красивый. У нас с девчонками любимая игра угадывать, кто из нас ему больше нравится — Альма, Аои, Ороси, может я? А если Кориолис его соблазнит, то он, наверное, так и не решится ни на что. Он всегда такой спокойный, выдержанный, такой галантный, даже после тяжелого дня.

556

А после трудного контра даже еще больше, как будто хочет своей благородностью сгладить всю его тяжесть. Мы, конечно, все мечтали о Пьетро, но скорее как об отце и уютном домике на Верхнем Пределе, не как о любовнике. Он был слишком уравновешенный, слишком предсказуемый, как для нас, но зато какой стан, какая личность! Он так спокойно, так терпеливо объяснял детям, как устроена Орда, кто что, как и зачем делает. Вот и до меня дошел, расхваливает меня. И детишки наконец ко мне обернулись...

— Огница, она как волшебница огня. Она может развести пламя под дождем, в воде, во льду! Она может все что хочешь приготовить: и горса, и ветряных медуз, и тромпюшона может... Умеет обжигать и землю, и стекло... Делает вазы, разные емкости, крепчайшие острия для арбалетов. Она даже может остановить пожар в степи. И по углям горящим ходить умеет.

— А почему она не впереди, если такая сильная?

— А она может съесть горящие угли?

— А что такое гница?

— Огница!

— А чего вы на машинах не ездиете?

— Так а горящие угли она может съесть?

— А другая волшебница, нам говорили, что она тоже очень сильная...

— Травница, Фанетти, не волшебница. Она собирает травы и ищет источники воды!

)

555

ли усталостью движений выдавало того, кто провел ночь и поисках удовольствия. Я ничего себе особо не пытался вообразить. К тому же у меня не было ни опыта, ни даже о той доли плацдарма прожитого, которое могло бы мне подсказать, что такое она могла пережить и с кем. Я только чувствовал, посредством своей бедной экстраполяции, всю мощь счастья, от которого она еще подрагивала, как от приглушенного резонанса, почти продолжавшегося у меня на глазах. Она оставила свое мастерское обольщение, в котором больше не нуждалась, поскольку отлично знала, насколько я и без того в ее власти и что ее естественного шарма будет вполне достаточно, чтобы окончательно меня добить. Я на нее не злился, я не имел на это никакого права (ни собственности, ни даже одноразовой близости), я мог лишь довольствоваться тем, что она сама готова была мне предложить, и любовался этим непроницаемым потоком податливых и плавных жестов, от которого у меня пересыхало в горле.

Она стояла, облокотившись на планшир, и во всем ее присутствии больше не было того ощущения порога, открытой двери, ведущей в открытое море, каким веяло от нее вчера. Я больше не представлял нашего совместного будущего, знамя моей мечты обвисло на древке. Она больше ничего передо мной не открывала, кроме физической уверенности в полном отказе. Она была любезна, походили на зеркало, в котором я видел лишь свое отражение согнутого, посеревшего, обнаженного лезвия. Неважно, что она говорила, какую тему выбирала, меня больше не существовало. Я подрагивал, как угольки на рассвете, которые Калли умеет разжигать заново, терпеливо дуя на них, но которые больше никогда не дадут тепла.

И все же она снова попыталась распалить наш разговор.

554

— Я слышала, вчера была схватка...

— Не знаю, может быть...

— Да-да, я знаю, все это должно оставаться в секрете, нельзя об этом говорить...

— Откуда это известно?

— Слухи. Здесь обо всем узнают по слухам.

— Ты была знакома с Силеном?

— Он не так давно был моим любовником. Очень хорошим любовником. Мне грустно, что его...

— У тебя было много любовников?

— Любовников? Да, немало, пожалуй, даже слишком... А у тебя было много любовниц?

Я не нашелся, что ответить. Она спросила не в насмешку, бесхитростно, глядя куда-то вдаль, ее волосы спутались на лице, которое мне вдруг показалось таким хрупким, беззащитным под охватившей ее ностальгией, такой ощутимой грустью. Там, вдалеке, время текло печально и беспросветно, в серой пустынной степи. После нашего разговора с Эргом Ороси ушла спать. Полуразрушенные города-привидения трепыхались под скоростью корабля. Косые капли дождя падали с неба, как холодные слезы, никого кроме нас на палубе больше не было, только мы одни оставались под дождем, продолжая разговор. Мне хотелось обнять ее, сжать в горячих до смерти объятиях и сбежать вместе с ней прямо сейчас, стащить какой-нибудь буер, и поминай как звали. Стану Диагональщиком. Не знаю, что в ней толкало меня на такие мысли, что такого глубоко во мне зарытого она ворошила, но мне хотелось все бросить, оставить Орду. Мне все надоело. Осточертело признаваться в этом себе с такой леденящей ясностью. Мне больше всего этого не хотелось. Все теряло смысл. Мне опостылел этот контровский маскарад, вся эта псевдоблагородная пешеходная спесь, которой мы

553

так кичились. Мы — Орда? Тоже мне радость, какая там по смету? 32-я, 33-я, 34-я? И что с того? Что мы ищем? Кому хотим доставить удовольствие? Ордану, который подкидывал нам сверхнатренированных Преследователей, чтоб мам ноги переломать? Я себя чувствовал просто смешным рядом с этой девчонкой, которая за всю жизнь и трех шагов при восьмиузловом стеше не сделала, но зато на своем корабле побывала там, куда мы вовек не дотащимся... Зачем все это? К чему эта собачья жизнь, прозябание извечного аскета-монаха, напыщенного, как индюк, от своих титулов и знамен. «Мы лучшие!» Да, это нам успели в головы втолочь. Ага, лучше обученные подчиняться, контровать, пока не сдохнем, пока не забудем, зачем идем... Антон Бергкамп был лучше меня. Эрга выбрали потому, что ом не был звездой. Даже Голгот, так и тот до своего брата не дотягивал. Пускай контруют, все равно не дойдут, так, что ли? Почему выбрали именно нас? Да потому, что у нас никогда не получится. Давайте, ребята, контруйте! Что бы ни случилось — вперед в контр! Да, в деревеньках мы, конечно, могли наделать немного шуму. А здесь что? Вежливость, сплошной политес и ничего больше! Я смотрел, как корабль тихо шел против ветра без каких-либо усилий. На какой скорости? В пять, в десять раз быстрее, чем мы пешком?

И эта девочка, подрагивающая на ветру в своем голубеньком свитерке, которая, может, ждала, что я заключу с в объятия... «А у тебя много было любовниц?» У меня была Аои, пару десятков ночей; охмелевшая Ороси пару раз, года три назад. Я хотел с ней чего-то серьезного, но они ничего не хотела. Каллироя еще, когда мы были подростками, ну так она с кем только не ходила. Я даже запал на Кориолис, как Ларко, как многие другие, за неимением лучшего, она мне быстренько дала понять, что я ее не

552

интересую. Ну и еще немного из подветренных, у которых я даже лиц вспомнить не мог, они покрывались пылью в заколоченном углу моего черепа...

— Никого у меня не было, Нушка. Ничего я не знаю про любовь. Я понятия не имею, что значит любить кого-то, кто любит тебя в ответ. Каково это — просыпаться рядом с кем-то, как ты. У меня никогда не было такого шанса. Я так никогда и не смог им воспользоваться.

Я не знаю, почему она это сделала, но она вдруг схватила мое лицо ладонями и поцеловала меня. Поцелуй был долгий, ее язык касался меня легко и нежно, и я больше не ощущал стекающие по мне капли дождя, палуба ушла у меня из-под ног. Ее губы были на вкус как сюрприз или фрукт, ее руки скользили по моим плечам так восхитительно сладко.

— Эй, вы, влюбленные, мы будем поворачивать по диагонали! Будьте так добры покинуть палубу!

— Уже уходим, Сервиччио, — ответила Нушка, не закончив поцелуй.

Матрос посмотрел на нее и игриво съязвил:

— Смотри-ка, скриб... Мадмуазель у нас теперь по элите специализируется!

Нушка только улыбнулась и, взяв меня за руку, прошептала:

— Пойдем, Софф.

π

— Я! Можно я?

— Да, Ниначчиа.

— Потому что тогда они не встретят все девять форм ветра, и их Орда... ну не засчитается!

551

— Их Орду не зачтут, правильно. И к тому же эти знания будут им необходимы на Верхнем Пределе, чтобы и кончить миссию. Так сказано мудрецами. А кто может мне сказать, сколько форм ветра Орда уже повстречала на своем пути?

— Пять!

— Шесть!

— Правильно, шесть. А можете их назвать в порядке возрастания?

— Зефирин, сламино, шун, стеш... и... кривец и ярветер!

— Очень хорошо. Умница, Ниначчиа! А теперь конкурс на скорость! Кто первый ответит — получит крылатый бумеранг с автографом Голгота.

— Ураааааа!!!

Учительница еще даже вопрос задать не успела, а детвора уже вскочила с мест. Голгот наконец расслабился. Думаю, этот нескрываемый детский энтузиазм даже и на него подействовал. Да и вообще всем нам это было как бальзам на душу.

— Какой ветер самый... сухой?

— Стеш! — молниеносно выкрикнул тот самый заводила, которого я недавно заприметил.

— Молодец, Антон!

— Какой ветер самый... влажный?

— Шун!

— Верно, Пирлути!

— Так, теперь посложнее. Как по-другому называется кривец?

— Стикин!

— Блиццард!

— Правильно, можно и так и так.

— И наконец, кто назовет три вида построения Орды, получит бросковый бумеранг с автографом Караколя.

550

Наступила мертвая тишина. Голгот подошел поближе к детям и подмигнул одному круглощекому мальчишке, который ждал вопроса, как я бы ждал ярветра...

— Когда Орда идет против очень сильного ветра, какие три типа контрового построения может выбрать Трассер для Пака?

Голгот незаметно стал рядом с кругляшом. Тот сначала выкрикнул «Капля», потом «Дельта», а потом вдруг замолчал...

— Очень хорошо, Романи. А последний?

— Диамант!

— Молодец, Романи! Отлично! Существует три основных контровых построения: контр каплей, дельтой или контровым диамантом.

— Но это нечестно! Ему дядя Голгот подсказал! — застонал какой-то мальчуган, но урок уже подошел к концу, шум и гам перекрыл его жалобу.

— На завтра вам задание на воображение. Слушайте внимательно! Тишина! Постарайтесь представить три оставшиеся формы ветра, с которыми должна столкнуться Орда. Писать ничего не нужно. Это устно. Я выберу пятерых из вас, нужно будет рассказать перед классом, как вы себе их представляете. Хорошего всем дня и до завтра.

~

549

Не будь со мной тогда рядом Ороси, не будь нашего с ней маленького сиротского кокона, который нам с таким трудом удалось сплести на корабле, что вез нас в Аберлаас; если бы не ее несгибаемая сила, которая всегда меня защищала, не давала мне плакать перед другими, если бы не ее необычайный и столь рано проявившийся ум, я бы сегодня тоже была как эти куски потухшего угля, которые бродят по Аберлаасу, одной из девчонок, вышвырнутых из элиты, которые так никогда и не придут в себя после провала. Большую часть из того, чему научил меня мой мастер огня, я так или иначе уже знала, по большей части потому, что с младенчества видела, как работает мой отец. Менелас Дейкун. Мне всю жизнь о нем говорят, куда бы я ни пришла: «А вы, должно быть, дочь Менеласа...». Да-да, я его дочь. Но я здесь не благодаря ему! Я здесь благодаря маме, которая всегда поддерживала меня против воли отца и за его спиной. Для него всегда было немыслимым, чтоб ему на смену пришла девчонка. «Да что вы вообще в огне понимаете? Женское дело — вода!». Я в огне достаточно разбираюсь, папа, уж поверь. Я, может, сегодня знаю об огне побольше твоего. Благодаря Ороси, которая обучила меня ветру так мастерски, что тебе и не снилось. Благодаря Степпу, который открыл передо мной империю растений. У меня нет никаких точных знаний, абсолютной уверенности в чем-то. Я едва ли уловила необходимые жесты по части керамики и кухни. Я отказываюсь от звания мастера огня. Я — огница. Никто не может быть мастером огня, разве что какой-нибудь придурок, у которого яйца больше мозгов, из тех, которые себе рано или поздно сошмалят всю шкуру до костей. Ордонаторы меня все-таки кое-чему научили, стоит отдать им должное, они научили меня дисциплине, выдержке в беде и сопротивлению худшему. Вот чему. И это служит мне добрую службу.

548

Пусть раз в год, но служит. Хотя бы потому, что я до сих пор жива.

)

— Сколько времени потребуется, чтобы обойти эту лужу? — спросил Тальвег.

— Согласно подсчетам контр-адмирала — месяцев четырнадцать-пятнадцать в обход по южному берегу.

— Болото не очень глубокое, но оно невероятных размеров.

— Мне кажется, я не совсем понимаю, — сказал Пьетро. — То вы говорите о болоте, то о какой-то луже... Если речь идет о простой луже, так почему не...

— Все не так просто, — взял слово коммодор и наконец развернул перед нами карту, которую до сих пор, по малопонятным мне соображениям, держал в стороне. — Вот, видите эту точку в низовье лужи? Это Порт-Шун.

547

А напротив, на другом берегу, — Шавондаси, более чем в 400 милях. Между ними проходит Прямая Дорога, с запада на восток, ровно по линии контра. Это самый короткий маршрут, когда есть самонесущее судно. Корпусные же парусники проходят севернее, в обход песчаных баров, на глубине, по Обычной Дороге. Она-то как раз и идет по озеру. А Прямая Дорога проходит по так называемой луже, которая редко где превышает несколько метров в глубину.

— Там много где проступает суша, иловые перекаты, наносы, островки, но все утопает в воде. И как только идет дождь, то любой намек на сушу полностью уходит под воду.

— Какую часть пути занимает суша? Половину?

— Около того.

— Сложно сказать. Лапсанская лужа — это действительно нечто очень необычное. Такой себе прототип «водозема», как говорят наши геомастера.

— Это что еще за водозем? — выплюнул Голгот.

∫

— Вода и земля. Вода повсюду, она обволакивает все земли, показывающиеся на поверхности, но ни вода, ни земля при этом не преобладают друг над другом. Это зона затопленная, но не подводная, слегка утопленная, если так понятнее. Достаточно трех солнечных дней, и сразу проступают целые острова суши, но только отдельными участками, суша никогда не показывается целиком, только кусочки архипелага повсюду. Это зрелище даже завораживает при полной луне. — Контр-адмирал на секунду замолчал, из его бороды показалась лукавая улыбка.

— Но вам не доведется испытать на себе центральное одиночество этого места. Вы пойдете по южному берегу

546

вдоль большого озера, место поприятнее, хотя и более заурядное...

¿'

— Вы, конечно, решите, что я чокнутый, уважаемый контр-адмирал, — прозвучал вдруг голос Голгота. Он как раз встал и подошел к борту посмотреть на поле ветряков, повернувшись, намеренно то было или нет, спиной ко всем присутствующим.

— Я вас слушаю.

— Сколько миль, говорите, от Порт-Шуна до Шавондаси?

— Четыре сотни.

— Три месяца. С участками, где нужно идти вплавь, включительно...

)

— Следует ли понимать, что вы имеете в виду...

— Мы не станем обходить Лапсанскую лужу, контр-адмирал Сигмар, поскольку мы тоже, как и вы, любим поэзию архипелагов. Мы пойдем через озеро пешком, по Прямой Дороге.

545

π

Взять слово наконец решил коммодор:

— Не сочтите за неуважение, девятый Голгот, но вы не отдаете себе отчет в том, что говорите. Чтобы пересечь лужу, необходимо месяцами идти по пояс в воде, по волнам, и это если не придется плыть в полный шторм. При сильном ветре волны там могут достигать трех метров! А питаться чем вы будете? А как прицеп тащить собираетесь?

— Будем рыбу ловить.

— Вы когда-нибудь пробовали плыть в шторм?

— Мы не пробовали, мы плыли.

— Вы себе отдаете отчет в том, что там могут быть лагуны в двадцать миль шириной, плюс шторм, постоянный шторм, который вас все время будет сносить в низовье! Как вы рассчитываете это переплыть?

— Вплавь.

— Без отдыха, без еды, плыть днями напролет?

)

— Я думаю, вы не вполне представляете себе Лапсанское болото, что совершенно естественно. Это пустыня, пустыня из воды и земли! Почти никакой растительности, лишь изредка попадаются илистые островки, на которые обрушивается то ветер, то дождь, то снова ветер и так до бесконечности. Мы пробовали пришвартоваться, чтоб немного пройти по островам, но в большинстве случаев там песок настолько влажный, что в нем вязнешь, как в иле.

544

Ботинки потом не достать! Одного из наших матросов, Тиасму, пришлось веревкой вытаскивать, его по грудь засосало в зыбучие пески, еще бы пять минут — и не было бы матроса. Это проклятое место!

— Если только вы не планируете пересечь его на плоту или на лодке. Тогда, может... — добавил коммодор.

— Это невозможно, — отрезал Голгот.

— Почему невозможно?

— Потому что мы не имеем права использовать какие-либо средства передвижения на нашем пути, вы прекрасно это знаете. Таков Кодекс Орды. В контре может участвовать только тело. На ногах, на руках, ползком, вплавь, да как угодно, но только при помощи собственного тела.

— Разумеется.

Повисла тишина. Контр-адмирал и коммодор явно больше не знали, какие еще доводы привести. Они смотрели на нас в поисках поддержки.

В разговор вступил Пьетро:

— Должен признать, твоя идея совершенно... внезапна. (Пауза) Но если она осуществима, то мы выиграем год времени. Уже хотя бы поэтому ее стоит рассмотреть.

— Что здесь рассматривать? — взорвался коммодор. — Вы утопиться хотите? Хотите пойти на дно от голода и усталости или чтоб вас живьем в пески засосало? Вперед! Давайте, прыгайте с борта в первую лужу и контруйте себе на здоровье! Да из вас ни один живым не останется, вы и мили пройти не успеете.

— Мне помнится, намедни вы говорили об островах, что тянутся по болоту, — вдруг вставил Караколь с улыбкой. — Да и дно все одно. Иль скажешь, что оно камнями поросло, да так быть вроде не должно, коль помню хорошо. Так вдоль архипелагов не сможем ли просеменить, чтоб нам не плыть?

543

На этом терпение хозяев корабля лопнуло:

— Послушайте, мне кажется, нам пора вернуться к подготовке праздника. Мне очень жаль, что мы не можем более продолжить наш разговор, но я надеюсь, сытный ужин вернет вас на более реалистичный путь.

Коммодор и контр-адмирал поспешно попрощались и вышли, оставив нас в амфитеатре. Голгот продолжал нарезать круги, потом поднялся на полубак и облокотился на борт, подставив лицо ветру. Вся Орда последовала его примеру, ведомые, как всегда, этим назойливым впечатлением, что нам как будто не хватало воздуха всякий раз, когда мы слишком долго оказывались в укрытии. К несчастью, ветер стих так же быстро, как опустилась ночь, и только трава шелестела по корпусу корабля. Сокольник выпрямился и крикнул назад своего кречета.

— Да это же просто безумие, — наконец выговорил Ларко, подтягиваясь к нам.

Судно слегка раскачивалось влево-вправо. Он размотал свой веревочный пояс, обмотал им столб. На другой конец привязал свою летающую клетку и стал поднимать ее в воздух.

— Год мы, конечно, выиграть можем, — продолжил он, — но если это чтобы половину Орды потерять...

— На Норске нам понадобятся все, весь Блок, — поддержал ястребник.

— А ты что думаешь, Карак? Ты один это болото видел.

Караколь, ни секунды не думая, принял тон беззаботно серьезный, отчего все сразу расслабились:

— Я думаю, что Фреольцы, как обычно, преувеличивают. Если нас не подведет удача и чутье, господа, то можно будет нанизать архипелаги в цепь и не шлепать особо по болоту. Особенно по краю озера. А вот что касается центральной части, то тут, однако, дело выглядит иначе... Там омут тянется больше чем сотню миль...

542

— А суши совсем нет?

— Есть только отроги и выступающие из воды скалы. Главная проблема в волнах, натурляк. Придется лезть на скалы, по возможности не покалечившись, и отсиживаться там, пока не натанцуется бурун.

— Ты себе примерно представляешь, с какой скоростью мы сможем плыть? — поинтересовался Пьетро.

Я тоже хотел задать этот вопрос.

— Плыть по волнам — дело не столь сложное, как вы себе решили, по крайней мере до восьмерки, ну а там-с, когда начнут на вас катиться горы с моря, уж лучше будет заземлиться и залечь...

— Карак, ну хватит уже!

— Ладно. Нас будет все время штормить на волнах, так что морской болезни нам не избежать, но к этому тоже можно адаптироваться. Так вам больше нравится? В общем, если срезать волны по кромке, то, думаю, милю в час можно проплыть, при нормальном ветре. Но плыть сможем не более четырех-пяти часов в день, потолок! Ясняк?

Голгот, который уж никак не рассчитывал на такую поддержку, пусть даже ироническую, а со стороны Караколя так и подавно, не смог не добить вслед:

— Если в худшем случае представить себе двести миль вплавь, то получается пятьдесят дней в воде. Ну и плюс часть по суше...

— Плюс дни на застрять, на заболеть, на прийти в чувство...

— Три месяца. Я так и сказал.

π

541

— Что скажут фаркопщики? — переведя разговор, обращаясь к Свезьесту, Барбаку, Кориолис, те стояли бок о бок, словно сбились в клубок на куче тросов. — Вы плавать умеете?

— Немного, как все.

На их лицах был страх, каждый ждал, что другой что-то скажет. Ветер метал по лицу Кориолис прядь волос, прикрывая то голубизну ее глаз, то красные полуоткрытые губы. Вырвавшийся из них голос старался быть невозмутимым:

— Сани нужно будет тащить тоже вплавь?

)

— Ну так что, Гот? Кто потащит сани?

— Никто. Мы все оставим здесь.

— А как же подарки, письма, личные вещи? — запротестовал чуток не в тему наш добродушный старина Силамфр. Но было слишком поздно.

— Да что вы заладили как девчонки, елы-палы. Зафигачите ваши безделушки в ящик, и отправим в Шавондаси на первой посудине, что будет по пути! С собой тащить ничего не будем, ясно?! Каждый берет свой бум, нож, миску, да по спальнику. Все. Точка. Все это дело в гермоведро и вплавь за собой на веревке. Вы что решили? Что мы год сэкономим, по полям гуляя? По лагунам плескаясь? Будем отпахивать как никогда! Будем как покрытые плесенью водяные мешки, подыхать от холода, спать на кучке камней, пожираемой волнами. Все будет мокрое, вонючее, на солнце молиться будем. А сверху будет лить беспросветно, в труселя вам заливать, пока задницы ваши отогретые не

540

продырявит! Три месяца! Даже сопли пускать побоитесь, чтоб еще больше воды в воду не добавить. Это Лапсанское болото, а не голубой залив, вы, кучка носильщиков. И вы мне еще про комфорт говорить будете? Мне отец об этом болоте рассказывал, когда мне три горшка от вершка было. Акваль, говорил. В моем роду мы знаем каждый чертов клочок этой чертовой плоской земли. Никто из вас никогда больше часа за раз не плыл. У нас руки слабые, мы дышать в воде не умеем, и вы еще хотите тащить с собой по волнам плот, набитый побрякушками, дурацкими письмами и какими-то книжонками?

π

— Близнецы, вы почему ничего не говорите?

Горст и Карст одновременно подняли головы. Они играли горсткой камушков, разложенных на паркете, поглощенные своим детским миром, счастливые, как всегда, и, как всегда, согласные.

— Без проблем, Пьетро. Мы воду любим, правда, Карст?

— А то.

— Чем раньше доберемся до Норского перевала, тем лучше.

— Птичники, а вы что скажете?

— Прошу прощения, что против течения, друзья, но лично я против. Лапсанское болото — это без меня.

— Из-за птиц?

— Из-за всего. Нашего трубадура послушать, так можно подумать, мы на пляж собираемся. Немного поплаваем, потом отдохнем, потом еще пройдемся и — оп! — через три месяца мы уже в Шавондаси! Не хочу тут светить своими и так небогатыми знаниями в истории, но кто-нибудь здесь знает, сколько Орд прошло через болото? Сколько осмелилось его пересечь? А, Голгот?

539

— Ну было немного... у кого яйца покрепче...

— А в живых сколько осталось?

Голгот как будто плавал в своей праздничной рубахе. Он убрал бум за спину и облокотился на фальшборт, делая вид, что у него все под контролем:

— Не знаю. Не так много.

— Ни одной, — просто ответил на это ястребник.

И принялся перечислять со всей последовательностью и строгостью, присущей ему в суровых обстоятельствах:

— Первую Орду, которая рискнула пойти на переправу, нашли на дне высохшей лагуны, почти в полном составе, милях в десяти отсюда. Она вся кишела червями. Это было четыре столетия назад. Вторую, поосторожнее, если верить сказителям, видел какой-то рыбак в пятидесяти милях от Шавондаси. Он пытался их предупредить, что на них идут две островомедузы. Но они, по всей видимости, были совершенно обессилены, плыли уже несколько часов, а может и дней, как бы там ни было, рыбака они не услышали. О третьей ничего неизвестно, просто испарилась. Что с ними случилось? Погибли от истощения, от голода, от холода? А может, на них напали? Кто это знает? Четвертой повезло не больше — если на Лапсане вообще можно говорить о везении, — эта напоролась на акваль в центральной зоне. Это по официальной версии, но можно подумать, это кто-то пойдет проверять.

— Аква... что?

— Пятая Орда, которая решилась на прямую переправу, достаточно известна, ее все знают, Орда первого Голгота. Им хватило сообразительности дождаться сухого сезона. Они прошли три четверти пути и потеряли семерых, несмотря на так сказать благоприятные условия, а потом поднялся ярветер. Говорят, что рядом с ними оказался достаточно высокий песчаный остров. Им удалось к нему

538

подобраться, они хотели спрятаться, но ветряные валы были настолько сильные, что остров пробивало насквозь. Тогда Голгот Первый решил спуститься в воду с пятью привязанными ордийцами. Он посчитал, что в воде будет все же проще выжить. Те, кто остался на острове, погибли. Наверняка захлебнулись песком. Голгота и его ребят отнесло валами на три сотни миль, ровно к нижнему берегу. В живых остались только Голгот, Арриго делла Рокка — предок Пьетро — и Спрат Генстей, превосходный пловец. Они наняли человек двадцать в Порт-Шуне и пошли заново, на этот раз в обход по южному берегу.

— И погибли в Долине Онстро...

— Совершенно верно.

— А шестая Орда? Орда четвертого Голгота?

— В сифон попала, — явно без удовольствия ответил Голгот.

— Куда? — крикнули хором близнецы.

)

— В сифон?

Ни Голгот, ни ястребник, ни даже Пьетро, который не мог не знать историю своих предков, отвечать явно не торопились. Они стали переглядываться, словно перебрасывая ответ из рук в руки, как раскаленный уголь, который никто не решается схватить. Караколь отважился первым, но даже он выглядел как не в своей тарелке:

— Это, детишки, своего рода хрон, который может всплыть откуда ни возьмись, если есть достаточная глубина. Фреольцы, которые тут вечно слоняются, такие часто видят. Они, как правило, бывают метров тридцать в диаметре, и лучше у него на краю не оказываться...

537

— Да что это вообще такое, шун возьми?

Караколь поскреб паркет ботинком и поднял голову.

— Огромная дыра, пропасть. Как круговой водопад, что ли. С вертикальными стенками, которые засасывают все озеро. Сверху выглядит как идеальный цилиндр, выточенный прямо в поверхности воды. Вот только дна никто никогда не видел...

— Как это?

— По тем редким свидетельствам воздушнозмейников, которые у нас имеются, дно намного глубже, чем можно себе представить, судя по размерам озера. Оно уходит в бесконечность. Но, возможно, это эффект хрона, эффект времени.

— И что будет, если мы окажемся в это время в воде?

— Не нужно в это время оказываться в воде, Ларко...

Волна холода, поднявшаяся от речи ястребника, превратилась в морозное оцепенение.

— Раз уж мы дошли до приятных сюрпризов, — начала Кориолис, — и вы тут все, кажется, в курсе что к чему, может, кто-нибудь потрудится нам объяснить, что такое акваль?

Но ответить так никому и не пришлось, так как в это время снова появился коммодор, у которого вновь появилась улыбка на лице:

— Уважаемая Орда, ужин подан в зале. Не почтите ли вы нас своим присутствием?

π

— И ты себе представляешь этого толстяка Голгота в воде? Как он плыть-то будет, ха, ха-ха-ха?

536

— Тихо вы! Это же наши будущие мученики! — заорал какой-то молодой Фреолец, слегка охмелевший, хотя и не настолько, как его товарищ, который наше появление вообще не заметил. — Погибшие на поле грязи! Лапсанское болото на своих двоих! А чего тогда уже не на одной? Да у вас вообще сифон поехал?

Смех загремел со всей силы.

— Эй! Да вы не стойте с такими кислыми минами, мы уже сто лет не видели Орды с закалкой, как у моржа! — продолжил задирала.

Но то, что случилось ровно в этот момент, быстренько прихлопнуло все это веселье.

Никто не видел, ни как он его обнажил, ни как он его запустил, — во всяком случае не я. Я стоял сразу за ним. За Голготом. Из двух бумов, скрещенных у него за спиной, остался только один — игровой. А через весь зал одним броском полетел другой — охотничий. В месте, откуда только что раздался едкий комментарий в его адрес, стал образовываться круг. А в центре крута был человек. Сидящий с открытым ртом. И с закрытым одновременно. Бумерангом. Было бы даже смешно, если бы матросик словил его зубами, как пес хватает палку на лету. Но бум застрял в открытом рту, углом к горлу. Полоска губ была прорезана по обеим сторонам, и не на пару сантиметров. Он не мог говорить, и никто не решался вытащить лезвие. Насколько знаю Голгота, тот тщательно рассчитал бросок. Иначе у матроса больше не было бы ни щек, ни лица вообще. И было абсолютно точно, что Голгот целился именно в рот, не в горло. Иначе не было бы матроса в принципе.

Голгот прошел через весь зал в тишине, как в безветренный день, и достал бум одним рывком. Кровь текла у матросика по зубам, капала на скатерть. Но Трассер смотрел только ему в глаза:

535

— Мой отец меня вышвырнул, когда мне исполнилось пять, чтоб отправить в Аберлаас. Но до этого все-таки успел кое-чему научить: уважать свое имя. Перед моим именем есть только одно прилагательное, которое я согласен слышать: «девятый». Я бы мог тебе одним ударом всю кровь выпустить, щенок, но я старею. И надеюсь, что ты тоже достаточно долго проживешь, чтобы всю жизнь помнить мое имя. И если через пару месяцев меня высосет акваль, и ты найдешь где-нибудь на пляже мешок из моей кожи, с татуировкой карты моей жизни на спине, то возьмешь и приколотишь ее в своей долбаной каюте на стену! Может, тебе от этого хоть немного станет яснее, что такое мужество.

¿'

π

534

не ослаблять контр навстречу потоку. Никаких историй в строю, которые могли бы навредить всему Блоку. Фронтальная часть — не иерархия, это необходимость. Когда мы идем круто к ветру, то раскрываем шире треугольник, чтоб прикрыть фланги. Ребяческий кодекс? Строгая дисциплина? Скорее, просто уважение к ветру. Фреольцы не уважают ветер, они им пользуются, эксплуатируют его. Они его направляют в нужное им русло, перерабатывают. Для них ветер — сырье, податливый и послушный товарищ. Для нас же он враг, с которым предстоит столкнуться. Он держит нас на ногах. Заставляет стоять ровно. Он нас формирует.

Наша разница с Фреольцами велика и непримирима. Наша империя — встречный ветер. Никто так хорошо не чувствует волокна, из которых состоит поток. Никто так не умеет считывать его слабые места, как мы. Мы найдем все девять форм ветра и сделаем это не случайно, а потому, что непременно будем в центре потока, когда появится девятая форма. Можно до бесконечности строить теории на тему завихрений, стабилизировать кильватерный поток, выстраивать схему завитка. Фреольцы это делают с вызывающей уважение тщательностью. Но ни один из их инструментов не сможет классифицировать форму ветра. Для этого нужно быть погруженным в ветровой поток всем телом. Не сверху, наблюдая с корабля или аэроглиссера. Не выглядывая из-за укрытия. Внутри! Всей плотью. Вот, например, Фреолец ни за что не уловит разницу в скорости между сухим сламино и мягким стешем. Анемометр и гигрометр дадут одинаковые показатели в обоих случаях. А мы их различим хоть с закрытыми глазами: по изгибу, по размаху новых потоков, который присущ стешу, по тому, как сохнет пот на лицах. Соляная стружка — значит, стеш. Немного щиплет кожу — значит, сламино. Вот так. Обзы-

533

вайте нас пешеходами, ползунами, горсами на двух ногах. Смейтесь над нашими простецкими приемами. «Устаревшая каста», слышал я вчера. И, конечно, продолжайте считать, что мы завтра будем выглядеть бесполезно по сравнению с вашими развивающимися технологиями...

Контр-адмирал подхватил Голгота на выходе из зала:

— Девятый Голгот, позвольте вернуться к нашему неоконченному разговору.

— Пожалуйста.

— Поверьте, я никоим образом не хочу повлиять на наше решение. Переплывать озеро или нет — часть вашего пути, и именно вы, как никто другой, знаете возможности вашей Орды, как и их предел. Я все же считаю своим долгом предоставить вам все, что имеется в моем распоряжении, чтобы вы могли сделать выбор с полным пониманием особенностей места и опасностей, которые заключает в себе Лапсанское болото.

— Разумеется. И как?

— Вместо того, чтобы раскладывать перед вами карты местности, которые никогда не отражают ее актуального вида, или же донимать вас нескончаемыми перечнями утонувших, предлагаю отвезти вас на место.

— На болото? Как? На корабле?

— Само собой. Мы всего в дне контра от Порт-Шуна...

— Всего в дне! Для нас это...

— Две недели...

— Да, — выдохнул Голгот, раздумывая. — Контр-адмирал, я, откровенно говоря, не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Нашу дикую натуру сложно сдержать в рамках. Вы сами в этом только что имели повод убедиться. Вы устроили нам изысканнейший прием, такое редко встретишь в городах, где мы бываем. Мы резки на поворотах, но все-таки достаточно образованны,

532

чтобы не быть неблагодарными. Ваше предложение мне, конечно, крайне интересно. Мы таким образом могли бы просчитать трассу, протестировать отмель, попробовать проплыть контром, ну, в общем, немного подготовиться...

— Так, значит, вы согласны.

— ... Да.

— В таком случае мы отчаливаем завтра на рассвете. Пусть желающие присутствовать при маневрах попросят их разбудить. Остальные могут отдыхать до полудня. Мы будем в Порт-Шуне к концу дня. Послезавтра вы сможете начать вашу ориентировку. Сколько времени вам, по-вашему, понадобится?

— Сколько времени вы можете нам выделить?

— Сколько вам будет необходимо. Легкая эскадра сделает все возможное, чтобы обеспечить вам все шансы на успех. Я никогда себе не прощу, если буду виноват в гибели Орды. И уж тем более вашей!

— Почему?

— Потому что я знаком с вашими родителями. Потому что вы на три года обогнали лучшую в истории Орду из ваших предшественников. Потому что я никогда не встречал человека, способного выстоять под тремя тяговыми винтами. Да даже под двумя! Потому что вы безумны, но сплочены, и если есть на свете Орда, которой под силу одолеть Норский перевал и дотронуться до конца этого мира, то я хочу быть среди тех, кто к этому причастен.

— Благодарю вас, контр-адмирал.

)

531

о том, где сейчас может быть Нушка и постучит ли она в мою дверь сегодня ночью. Я дико этого хотел.

— Я хотел переговорить с вами тет-а-тет, князь. Я крайне уважаю вашего Голгота, но должен поговорить с вами наедине. Как вам известно, я имел честь познакомиться с вашими родителями.

— Да.

— Они пытались пересечь болото.

~

— Тетя Гница, тетя Гница, помогите нам!

— Огница! — ласково поправила Аои, но дети уже вовсю щебетали вокруг, так что ничего не было слышно, подпрыгивали и толкались от нетерпения...

— А в чем вам помочь?

— С заданием на завтра. Нам нужно сдать сочинение!

— О трех последних формах ветра. Найти те, которые мы еще не знаем.

— Даааааааа!

— Но это же, кажется, вы сами должны придумать, не так ли? Как думаете, что это может быть? Мы знаем горячий ветер, легкий, холодный, влажный, резкий...

— Ну мы не знаем, мы же на корабле живем!

— И мы тоже не знаем, — засмеялась Аои. — Никто на свете не знает. Нужно постараться придумать...

Но детишки такую удачу из рук выпускать не собирались. Им попалась «чаровница» и «та, что ест огонь», и дать им просто так сбежать никто не собирался.

530

— Это вы знаете. Вы все знаете! Вы всю землю пешком прошли!

— Вы видели такое, что никтошеньки не видел!

— Да, хроны и всякое такое!

— А вы уже видели хроны, дети?

— Да, я видел сразу два вместе! Огромные, как наш корабль. Они были из камней, но двигались как вода. Птицы в них залетали, — и хлоп! — с другой стороны вылетали одни скелетики. Честное слово!

— Ой, было так страшно, у меня даже воздушный змей задрожал!

— Ну ладно, ладно, верю. Так что же вы думаете про формы ветра? У кого какие варианты?

— Может, это хроны?

— Возможно, допустим. Одна идея есть. Кто еще?

— А я думаю, что есть суперсильный ветер, который как из стали!

— А я думаю, из огня!

— Ветер-пламя, значит? Длинное пламя, которое пронесется по всей земле?

— Ну да!

— А вот я думаю, что девятая форма — это ветер, который будет дуть наоборот!

— Как это наоборот? Который будет дуть с низовья к верховью?

— Ага!

— Оригинально, интересная мысль, мне нравится. Если бы ветер толкал нас в спину, было бы очень здорово.

— Да-да, вы бы тогда не тащились как черепахи, а шли быстро-быстро, как мы! И вам бы тогда было легче идти!

Аои все время улыбалась, она смотрела на этих невероятных ребятишек, с растрепанными на ветру волосами, фантастически толстощеких, они хватали нас за руки так

529

естественно, как будто мы были их сестрами, мамами... Мамами... Им было столько же, сколько моему сыну, когда Орда забрала его у меня. Мне было тридцать. С тех пор прошло уже семь лет. Я знаю, что он хорошо окончил класс земли, потом класс железа, был лучшим в классе раскаленного угля и снова лучшим в классе пламени. Последние «свежие» новости о нем были два с половиной года назад, от Глиссеров. Это были самые надежные и самые быстрые контровые корабли на сегодня. Вот так вот: им нужно два с половиной года, чтобы добраться до нас из Аберлааса. На лучшее пока надеяться не приходится. И дальше будет только дольше, а как иначе, раз мы все время удаляемся? Учеба Сорена заканчивается в этом году. Если он справился. Если не обгорел до третьей степени при управлении расплавленным потоком. Если выдержал этот абсурдный и бесчеловечный экзамен по лесному пожару, который сдается в конце класса огня. Сорен. Я думаю о нем каждый день, я стараюсь быть рядом с ним, подбадривать его каждый вечер перед сном... Иногда я рассказываю ему о себе, иногда даю советы, делюсь секретами, как сдать экзамен. Он меня целует, бросается ко мне в объятия...

Но жестокая правда заключается в том, что я начинаю забывать сына. В его лице все больше пустых мест. Его черты, должно быть, так изменились, повзрослели. Я даже не уверена, что узнала бы его, если б он вдруг пришел... Аои улыбается мне. Она знает, в какие мысли меня унесло. Смотрит на мальчишку лет пяти, тот замерз и кутается в мою юбку. Ее мальчики тоже далеко, один подмастерье на воздушных приисках, где-то посреди плато Бриффо, другой — в Ловодин. Они никогда не будут принадлежать Орде, она сделала этот выбор за них. Быть может, когда они подрастут и наберутся смелости, то сядут на скоростной контрас и проделают путь в два десятка тысяч

528

километров по линии Контра, чтобы увидеть маму. Скажут ей: «Привет». Поцелуют ее. «Привет, мама!». Своего я больше никогда не увижу. Если только он все не провалит. О боже, как бы мне хотелось, чтобы он все провалил. И, может быть, тогда он простит меня и скажет: «Мама сделала это за меня, она ждет меня там, наверху, я должен ее увидеть, чтобы сказать, что она молодец, чтобы шла дальше, давай, мама, я люблю тебя, иди до самого конца света со своей Ордой, я так тобой горжусь!».

< >

— Что с вами? Вы плачете?

— Ничего, все в порядке...

— Почему вы грустная?

Калли не ответила. Она отошла в вельд одна, не оборачиваясь. Дети смотрели, как она уходит вдаль по высоким травам, и ничего не решались сказать. Ее тонкий силуэт с волосами песочного цвета будто дрогнул на ветру и потом совсем исчез, как пламя задутой свечи.

— Почему она плачет? Почему она такая грустная?

— Пойдемте, дети, я вас отведу назад на корабль. И мы придумаем еще целую кучу форм ветра!

— Ураааааа!!

π

— Кто вам все это рассказал?

— Ваш собственный отец. Арриго делла Рокка.

527

— Просил ли он вас мне передать какой-либо совет?

— Он оставил запечатанное письмо. Вот оно. Сказал, что в письме все указано: трасса, по которой они шли, расположение сифонов, островомедуз, основных островов...

— Почему вы не хотели, чтобы Голгот участвовал в этом разговоре?

Контр-адмирал встал и нажал на рычаг, весь пепел тут же ветром засосало наружу. Новые веточки упали в пустую нишу, и сразу вспыхнул новый огонек, осветив желтым светом лицо контр-адмирала.

— Голгот не обладает ни вашим терпением, ни вашей мудростью. Он уже заранее решил, что пойдет на переправу, каковы бы ни были риски и опасности, которые мы укажем при ориентировке. Или я неправ?

— Нет, вы совершенно правы.

— Он совершит те же ошибки, что и его отец, только хуже. Прямая Дорога существует для кораблей. Отправиться по ней вплавь равно самоубийству. Вы представляете себе заплыв в пятьдесят миль длиной без единого островка, где можно было бы передохнуть, поспать? Вы единственный, кто может на него повлиять. Именно поэтому я хотел поговорить с вами.

— Я благодарен вам за вашу доброжелательность, контр-адмирал. Если позволите, я хотел бы задать вам другой вопрос.

— Слушаю вас.

— Как я оповестил вас сегодня утром, один из членов к: кадры, некий Силен, был убит сегодня ночью в одиночном поединке с нашим защитником, Эргом Махаоном. Как выяснилось по нашим источникам, Силен принадлежал к Движению Преследования. Известно ли вам что-либо о Преследователях, контр-адмирал?

— Мне знаком миф о Движении Преследования...

526

— Как вы можете объяснить тот факт, что одному из Преследователей удалось стать членом вашей эскадры без вашего ведома?

— Что вы хотите этим сказать?

— Два по меньшей мере невероятных обстоятельства наталкивают меня на некие размышления. Во-первых, наша встреча посреди чиста вельда. На полосе шириной более чем в сорок миль вы появились ровно на той полумиле, где мы контровали через степь... Похоже на чудо, не находите? При этом вы не только каким-то образом нас рассмотрели в зарослях травы выше метра в высоту, но и еще успели притормозить заранее, чтобы остановить корабль точь-в-точь рядом с нами...

— Умение маневрировать — наша профессия, прошу не забывать!

— Во-вторых, присутствие Преследователя в вашем экипаже, как и вся его атака, выстроенная, начиная с игры в факел, которую организовали именно вы...

— Боюсь, что вы переступаете черту, князь...

— Я не преступаю черту, контр-адмирал, я ее устанавливаю. Чтобы вам было известно, где находится ваш периметр, а где начинается мой. «Миф» о Преследователях, как вы его называете, погубил чуть ли не каждую вторую Орду с момента их существования. Наш защитник ранен и находится сейчас в кабине вашего корабля и, возможно, рискует в любой момент попасть в очередную ловушку вашего экипажа, тут мы не можем сказать наверняка. Достаточно ли ясно я излагаю свою мысль?

— Продолжайте...

— Вы со всей элегантностью предлагаете нам предоставить ваш корабль в наше распоряжение, чтобы исследовать болото. Прекрасно. Вы советуете нам маршрут. Замечательно. Изолированный пловец — идеальная мишень

525

для любого, у кого есть корабль. Какие гарантии конфиденциальности у нас будут относительно трассы, которую мы в конечном итоге выберем? Какая уверенность...

— Простите, что прерываю, князь. Вы, кажется, погружаетесь в паранойю, которую, конечно, можно помять, но она здесь совершенно неуместна. Я не знаю о Преследовании ничего точного и тем более имеющего почву под ногами. Я, как и многие Фреольцы, слышал массу противоречивых вещей на этот счет. Я не имею возможности устраивать расследование о каждом матросе, которого принимаю в команду. Вы говорите, что Силен был из Преследователей. Я верю вам на слово, за неимением фактов, которые могли бы это опровергнуть. Вы говорите, что переживаете за конфиденциальность трассы. Могу заверить вас в таком случае, что ни я, ни мой экипаж не будем принимать участия в ваших совещаниях. Мы покажем вам максимум возможных зон и маршрутов. Вы выберете подходящий в полном секрете. Мое предложение заключается в том, чтобы предоставить вам возможную помощь. Раз мы вызываем у вас такое недоверие, то просто сойдите с корабля и давайте на этом попрощаемся!

Рядом с письменным столом стояли две статуэтки на подставке. Они ничего не символизировали, это было просто нагромождение крохотных винтов и беззвучно крутящихся деревянных шестеренок. Я сменил тактику:

— Так что вы знаете о Преследователях?

— Ох, ну что они действуют под командованием одной из фаланг Орды напрямую из Аберлааса. Что они якобы опираются на элиту из тех, чьи дети не прошли финальный отбор. Что у них есть свои контакты в каждом селе, доносчики среди Диагональщиков и на воздушных приисках, посредники среди нас... Что они будто бы готовят разбойников, создают хроны и даже автохроны, у которых

524

развито рефлексивное сознание, — можно подумать, что мы в далеком будущем. Что они с самого начала полагаются на двух предателей среди самой Орды. Ну, в общем, вы сами видите: возможное и невероятное и вообще непонятно что.

— И кто эти два предателя по вашим слухам?

— Я слышал имя Караколя много раз. Но и ваше тоже слышал, и Ларко Скарсы, и вашей сестрички Альмы Капис, и Эрга Махаона, вашего защитника... Всех подряд, без каких-либо оснований, это полная ерунда!

— Мой отец верил в Преследование?

— Я не знаю, мы об этом не говорили.

— О чем вы говорили?

— В основном исключительно о вас и о вашей Орде. Он вами безумно гордится. Он уверен, что у вас есть шансы пройти Норский перевал. Восьмой Голгот так отнюдь не считает, к слову. Он думает, что его сын — упрямый балбес, что он контрует слишком быстро и плохо. Его разъедает гангрена зависти, отвратительный человек.

— Хуже, чем его сын?

— У них одинакового размаха гордость. В остальном ничего общего. Мне лично ваш Голгот очень нравится, между нами говоря. Он сам себя создал, создал свою трассу, и в этом его честь. Он не старается понравиться кому бы то ни было. Но он человечен.

— Мне очень не хватает отца и матери...

— Для вас троих будет немыслимое счастье наконец увидеться. Будьте сознательны, откажитесь от болота, когда поймете, каково оно, хотя бы ради них.

— Мы об этом подумаем. С вашей помощью.

Я собирался было встать, когда он достал медную бутылку из ящика стола. Атмосфера снова наладилась, мы понемногу друг к другу привыкали.

523

— Не уходите, не попробовав это чудо! Скоро начнется небольшой праздник на верхней палубе, ваш трубадур взял на себя роль ведущего.

— Я был не в курсе. Отлично! К счастью, у нас есть Караколь. Мне ощутимо стыдно за нашу необразованность в некультурность. Мы не в состоянии ответить никаким талантом на ваш изумительный прием.

— Вы подарили нам прекрасный птичий поединок и позабываемую презентацию вашей Орды.

— Благодаря Караколю, опять же! Вы знали его раньше?

— Разумеется. Его репутация раскатилась вплоть до Аберлааса. Ему нет равных. На мой взгляд, он остается лучшим...

— Лучшим сказителем?

— Лучшим трубадуром в широком смысле этого слова. Он хорош абсолютно во всем. Знаете, все были очень удивлены, когда он присоединился к Орде. Мы сначала думали, что он действует по заданию. Было трудно понять, как он решился вдруг бросить свою захватывающую жизнь кочевника. Его повсюду ждали, повсюду восхищались им.

— У него были враги?

— Нет, насколько мне известно. Завистники — да, десятки одураченных мужей, но ничего серьезного. Когда мы узнали, что он вошел в Орду в качестве фаркопщика, мы тут все подумали: «Какой актер! Пороховая бочка, а не человек. Пробудет с ними две недели, подсмотрит для своих басен пару достоверных деталей и помашет им ручкой». Три месяца спустя он все еще был с вами. Мы были заинтригованы. Шесть месяцев спустя мы не верили своим ушам. Затем год и два, вот уже пять теперь, не так ли?

— Да. Я и сам не понимаю, какое удовольствие ему жить в рядах наших аскетов. Но он никогда не жалуется.

522

Всегда пребывает в неокислимо-веселом расположении духа. Освещает нашу повседневность. Я думаю, если бы он вдруг решил нас оставить, нам всем было бы очень плохо.

Тем временем мы с контр-адмиралом вместе вышли на верхнюю палубу. Я был слегка пьян. Масляные лампадки были развешаны на мачтах. Караколь разогревал ассамблею, рассевшуюся на навощенном полу.

— Почему ветер дует сверху вниз, с востока на запад, от восхода к закату, вчера и завтра, в любую погоду, что бы мы ни делали и ни говорили, как бы ни просили и ни умоляли? А почему небо голубое, скажете вы. Но не отвертитесь! Почему, вас прошиваю-спрашиваю, дууууууу-уууууууует ветер? Если кто знает или думает, что знает, пусть встает. Так, вижу, там два молодчика, здесь дворянин один, вон два старших матроса с их метрессой, пират семи мечтаний, три балагура не из дураков, кто еще? Кто посмелей? Кто скажет нам? Кто будет первым? Кто?

— Дует, чтобы наша повозка лентяев хоть куда-то двигалась!

— Ветер существует для ловцов ветра на воздушных приисках. Его придумали, чтоб им было чем зарабатывать на жизнь.

— Дует, чтоб вам жизнь испортить, ордышники!

~

521

от собственной важности Ордах, которые пускает свои газы нам в лицо, о стаях птиц, которые бьют крыльями изо всех сил, стараясь догнать солнце, и которые создают ветер... Истории о богах, что машут веером, о богах зевающих или насвистывающих песенку, вытряхивающих простыни или дающих по щекам своим детям... О богах, чье не артикулированное слово, в котором мы не можем разобрать ни звука, разносится по свету... А еще теории. Полунаучные, полубезумные надстройки, что держатся на одной лишь изворотливости Караколя, его убедительности, потому что он в них и правда верил, хотя бы на время рассказа, как если бы... Как если бы хотел проверить на нас их вероятность. Рассказ о Земле, что мчится к звездам, как корабль. О хрипе мертвецов... История о сырных облаках, о дыхании камней...

Среди этой мешанины мне больше всего нравилась история о стае ангелов. «Это ты меня вдохновила», сказал он мне однажды вскользь. По ангелу для каждого человека, говорил Караколь, для каждого животного. И все эти ангелы, не желая нам зла, дуют на нас изо всех сил из своих розовых щечек, потому что для них мы затухающие угольки, утихающие огоньки, лишенные кислорода, и если хорошенько на нас подуть, то можно разжечь заново наверняка, чтобы погреться, или, помню, он еще говорил, чтобы на нас было приятнее смотреть, так как раньше мы были красивей, когда мы были факелами, живыми факелами, которые сегодня затухают, а завтра превратятся в простые серые угли.

∫

520

Без какой-либо команды люди стали выстраиваться кругом около нашего трубадура, притягиваемые к нему как магнитом. Встроенный прямиком в паркет, в своего рода каменную раковину, мерцал голубым светом какой-то совершенно особый огонек, подпитываемый снизу газом. Да сколько ж можно, опять этот фреольский выпендреж! Кориолис устроилась, лежа в объятиях какого-то матроса, но мне казалось, что даже ее грудь сверкала только для Караколя. Что касается меня, то я схватил свою фреольскую подружку по путешествию и посадил ее перед собой как щит. (Сразу стало полегче.) Напротив меня, с улыбкой на все лицо, сидел дружище Сов, в чертовски хорошей компании (гад такой), от него счастьем прям так и несло за три версты.

)

— Однажды, за тридесятыми ветрами, за тридесятыми морями, была страна бескрайних полей, где ничего не могло удержаться на месте. Дикий ветер дул там днем и ночью, упрямо и бессменно, с востока на запад, стихая лишь немного по ночам, но никогда не исчезая совсем. Холмы отодвинуло ветром на самый край земли, горы потихоньку отодвигались вслед за ними, и даже солнцу было трудно удержаться за небо. То была земля, где белье сохло

519

очень быстро. Деревни там петляли во всевозможных закоулочках, скрытых от ветра, а на домах крутились ветряные мельнички. Жили на этой земле три племени: самое фривольное передвигалось на парусниках, самое многочисленное — укрывалось в скрытых от ветра поселениях, а самое глупое — шло навстречу ветру, чтоб отыскать его исток...

Увлеченные рассказом, спровоцированные Фреольцы расхохотались вовсю. Я без труда уловил несколько любимых тактик Караколя: самоирония, конечно, но к тому же его весьма изобретательная манера представлять реальность нашего мира как сплошную выдумку, едва ли преувеличенную, едва ли отклоняющуюся от истинной природы вещей, но все же с достаточной долей вымысла, чтобы создать ощущение странности, которое помимо своей необычности пробуждало в разуме чувство знакомого нам безумства.

— Никто из тех, у кого была хоть толика здравого смысла в голове, не верил в эту кучку оборванцев, прозвавшую себя Ордой и почему-то утверждавшую, бороздя песок, что в конце их пути для всех наступит что-то вроде счастья! Потому что, как они сами говорили, добраться до источника ветра значило приструнить его поток. И были они так убеждены в своей идее, что повсюду, где бы ни появились, устраивались пышные празднества в их честь и все старались их как можно больше ободрить. Средь этих оборванцев был также арлекин, по имени Какароль, коего подобрали по пути, поскольку он, не соблюдя приличий, не стал проделывать весь путь с конца земли, а подвязался к Орде по дороге, быть может, из простого любопытства, а может, оттого, что опостылели ему все эти паруса. Но, без сомнений, еще и по более основательным причинам. Этот отчаянный безумец провозгласил себя для Орды

518

трубадуром. И уж, по правде говоря, и верно доставал из своего черепного мешка кое-какие ловко закрученные истории, дабы проветрить вечерний огонек. Но главное было в том, что он в себе носил одну фантазию из рода теорем. Он говорил...

Караколь выдержал паузу в несколько секунд, подвесив тишину на верхушки мачт. Как истинный сказитель, он в совершенстве владел уникальной наукой контрапункта. Истории Караколя не просто объединяли голос и рассказ, то был сплоченный космос, зачатый из костра. В них, конечно, была общая линия сюжета, тянувшаяся от начала и до самого конца. Но контрапункт, что пробивался на каждом повороте, ломал в щепки эту самую линию, подчинял ее особому ритму, словно то был оборванный галоп, обгонял таким количеством ударов и хлопков, глухих и звонких, криков, зовов, жестов, выкрутасов и маракасов, таким количеством рисунков по золе, цветных лоскутков, брошенных на скатерть, структур крошечных камней, приведенных в движение предметов, добавлял к этому столько выхваченных наугад из публики исполнителей, хористов-соучастников, союзных музыкантов, что изначальный сказ — тот чистый и певучий голос, которым, как правило, довольствуются все трубадуры, пусть даже самые известные, — Караколь в два счета рушил, разбивал вдребезги его хрустальный звон и всегда получал успех.

Я сидел, обняв устроившуюся передо мной Нушку, ее ладони накрывали мои, а перед нами была вся фреольская публика. Караколь едва начал свой рассказ, а ажиотаж, вызванный только что смолкшими фанфарами, волнение, последовавшее за эротическими танцами, поднятый перевозбужденной детворой кавардак — все это моментально стихло. Что пробудило во мне чувство гордости перед

517

Нушкой за нашу Орду. Пьетро тихонько кивнул мне и улыбнулся...

— Откуда взялся ветер, спрашиваю я вас? Ответ прост, как девчонка: ветер произошел из Взрыва. Взрыва настолько дальнего и настолько мощного, что мы до сих пор чувствуем его раскат, несущийся к низовью. Там, на Дальнем Верховье, уж лучше вас предупредить заранее, люди добрые, абсолютно не на что смотреть. Но, как вы сами понимаете, многое можно услышать... Там ничего не существует и ничего не может существовать, кроме Взрыва! Нет больше земли, на которую можно ступить ногой, нет неба, солнца, больше нет деревьев с их раскидистыми лапами, нет лежачих трав или камней, ничего, что было бы целым, компактным, только Взрыв — массивный и всепоглощающий — чистый Взрыв самого мира! Официальная история Орды, хоть она и слишком мудрена, повествует, что 27-я Орда так и не прошла через Эгинскую пустыню. Не верьте в ней ни слову, проницательные слушатели. 27-я Орда была на самом деле единственной, которой удалось дойти до Верхнего Предела, но то, что она там пережила, не могло быть передано кому бы то ни было. То, что вы сегодня узнаете, не входит в законную общественную мудрость. Я даже и сам не вполне уверен, желательны ли вообще подобные знания кому-либо, кроме меня, конечно. Те, кто может выносить правду только в красивой одежке, у вас еще есть время нас покинуть...

π

— Итак, раз мужество сегодня с вами под руку... Приступим. Когда второй Голгот преодолел Норское ущелье, его накрыло таким ветром, что в один миг от него ничего не осталось, кроме горстки снежинок, которая поместилась бы в детской ладошке, чтобы слепить снежок. В сравнение, как скажет после его скриб: «Кривец —

516

простая мелюзга, а ярветер — сламино ленто». Один за другим, с мужеством, оценить которое в полном объеме потребуются столетия, каждый из участников Орды поднимался к амбразуре в ущелье и делал шаг в открытую дверь Взрыва... Был определен порядок, кто за кем, скриб был последним, кто пойдет на этот подвиг, дабы записать до самого конца всю правду о Дальнем Верховье. Вздор, решите вы! Если б этот контржурнал и существовал, его бы тоже сдуло взрывом. Это частично верно, частично не совсем, господа присяжные! Мне досталась последняя страница этого журнала. Ее вручил мне с самого рожденья один хрон, мой собственный отец...

)

— Я не люблю, запомните, экстраполировать на тему ветра, а еще менее того, любезная аудитория, использовать некие задаром мне приписываемые таланты ораторского мастерства, чтоб приукрасить реальность, которую скрибы со своей стороны с трогательной неукоснительной точностью стараются переписать нетронутой на лист бумаги. А потому я вам прочту этот оставшийся отрывок без выспренних изысканий речи: «Взрыв имеет материю, единую материю, которая есть звук. Взрыв играет музыку, играет на инструменте с бесконечным потенциалом, который есть воздух. Воздух существует на пороге Двери в виде струн, плотных струн воздуха, вибрирующих на неисчислимой высоте.

515

Звук, раздающийся из Двери, создает все сущее. Он создает мир, по которому мы ходим, все, что располагается на этом мире, все, что по нему передвигается и что на нем живет. Ветер — это форма звука, быть может самая линейная и лучше смодулированная, но все же не единственная. Дождь тоже форма звука. Звезды и облака, цвета и каждый зверь, крадущийся в ночи, растения, что прорастают со стрекотом, каждый камень, тихонько бурчащий на неуловимой для нас волне, — все это форма звука. Взрыв ничего не разрушает, он зарождает. Он порождает звуки. Звуки разлетаются и ложатся пыльцой, разлетаются и опускаются на землю, разлетаются и сворачиваются в круглый окрик во впадине, что именуется ушами. Зовите их зернами».

Со священной осторожностью Караколь перевернул листок и понизил голос, чтобы усилить внимание слушающих:

— «Вся Орда теперь всего лишь пыль. Каллисто принес себя в жертву сегодня утром. Он поднялся по фонолитной насыпи, где каждый шаг раздается звоном. И взорвался, рассыпавшись кристаллами соли. Каждый превратился во что-то свое, каждый звук уникален. Я видел щепки из костей Верниса, песок из Пиреса, хлопья сажи из Эреба, соль из Каллисто. И гадкий снег из Голгота. А что будет из меня? Бумажный порох, опилки букв? Орда, которая за нами последует, скриб, который меня прочтет, постарайся научиться слышать. Вы всего-навсего куклы, набитые звуком. Вы пойдете по слухам, вас поведет молва. Не слушайте меня, слышите! Верхнего Предела больше нет. Его поглотил Взрыв, и он спускается на вас. Над вашими головами мерцают созвучия. Ветра наигрывают неслышимую симфонию. Все взрывается.

И все превращается в крик».

514

∂

Как бы невероятно это ни было, но едва начавшийся рассказ уже подошел к концу. Оставался лишь хребтовый гам из звуков, вырвавшихся из досок и крепежных балок, свистящих из огня и ревущих из мачт, звуков полных, полых, протяжных, звуков снастей и разногласий, брошенных вместе в шумы да гамы, не оставлявших никакой надежды на какую-либо гармонию, пусть даже совершенно случайную, — а скорее дававших шанс услышать ушам, чей бархат был нетронут (как мои), то, что возможно соотнести с примитивным хаосом. Когда возобновилась тишина, такая же всепоглощающая, как был только что вездесущ на пару сумасшедших минут звук всех вещей, Фреольцы встали одновременно, всем залом, и по палубе раскатились овации. Ливень аплодисментов, обрушившийся на

513

верхнюю палубу, поразил меня эмоциями. В этот вечер Караколь попрощался, стоя на коленях и соединив руки. Ветер милостивый, кто, как не он, мог еще подарить нам это чудо, хоть на краткий миг, — услышать хаос?

— Этот парень — гений, Сов! Я тебе точно говорю!

)

VIII

ДУБИЛЬЩИК

)

511

с борта корабля последний неосязаемый поцелуй. Ее небесного цвета платье не слишком элегантно смялось под и< срывом ветра, пряди закрыли личико, но она улыбнулась мне сквозь слезы, я знаю. Она продолжала улыбаться. Когда корабль повернул к низовью, она все еще стояла на палубе по правому борту и смотрела, как мы прощально машем им вслед, с сувенирами в руках. Она подняла над головой небольшого воздушного змея в цвет платья и стала управлять им одной рукой. Я был не такой ас, как Ларко, в этом деле и, переполненный эмоциями, никак не мог расшифровать буквы, которые она выводила...

— Она тебя любит, философф! — крикнул мне Ларко, весь сверкая. Он тотчас же что-то ответил ей своей летающей клеткой.

— Что ты ей сказал?

— Что ты ее тоже любишь... Так все делают.

Фреольский корабль раздул паруса, но Нушкин змей еще успел что-то прочертить в небе, пока его не прибило набранной за секунды скоростью.

— Как это все мило.

— Что мило? Что она сказала, Ларко?

— Ах... ах.

— Пожалуйста, Ларко. Что она сказала, умоляю?

— Говорит, что ты чист, что будет тебя ждать, что будет тебе верна.

Можно подумать, такая может хранить верность. Ох уж эти женщины! Ну да ладно, главное намерение.

π

510

предпочитавшая пойти в обход, объединяла Альму и ястребника, Ларко и Силамфра, Аои и Каллирою, Кориолис и Свезьеста. Но вместе с Совом мы все же спасли единство Орды. Мы никоим образом не старались приуменьшить ни природные опасности болота, ни усилия, которые придется приложить, ни вероятное истощение, которое нас ожидало. Мы не пытались обойти стороной риск нападения, того, что, возможно, угодим в ловушку, устроенную Преследованием, или же, что наверняка столкнемся с хронами, фреольские рассказы о которых нагнетали вокруг нас свою паническую мощь.

В плане разведывательных вопросов и обмундирования контр-адмирал и коммодор неоспоримо выполнили свою задачу сполна. Они эскортировали нас на центральную зону, чтобы показать безразмерное девственное озеро, без единого островка, нечеловеческих дистанций вплавь. Эта картина расколола Орду надвое. Она спровоцировала конфликт. Они бросали нас в воду утром, днем и вечером. Они оставляли нас мариноваться, бултыхаться и плыть кролем по нашей же собственной просьбе. Они научили нас различать зыбучие пески и нерестилища карпов. Надежный проход от плавучей заставы. Они дали нам время приспособиться к болоту, привыкнуть к нему. Их портные сшили дождевые одежды по меркам каждого из нас. Они снабдили нас герметическими болотными сапогами, водонепроницаемыми ботинками и специальной обувью для плавания. Дали протестировать в воде разного объема поплавки. Укрепили и адаптировали под нас трапеции. И в конечном счете смастерили для каждого по деревянному гидродинамическому бочонку, продолговатому, легкому, с ручками по бокам, чтоб можно было зацепиться, если будет шторм. Их вместимость была рассчитана ровно под то, что мы брали с собой: спальники, сухие вещи, полотенца, оружие, посуду.

509

Я сам не знаю, как нам удалось переубедить девчонок и фаркопщиков. Я даже не знаю, как я сам в конце концов поверил в эту переправу. Что заставило меня передумать. Видимо, доля героизма, гордости и рассудительности по итогу привела меня к этому решению. И может, доля вызова? Знаю только, что Сов сильно повлиял на мой выбор, намного больше, чем он мог бы подумать. Голгота я не слушал ни секунды, настолько его слова были лишены мудрости и альтруизма. На чем порою держатся изгибы наших мнений... Ястребник, например, увидел, как его ястреб вытравил малую поганку, и ему этого хватило, чтобы отважиться на путь. Для Аои, мне кажется, все решил солерос и плавательные ботинки с ластовыми наконечниками. А может, просто энтузиазм Степпа? Кто его знает. Как бы то ни было, но Орда снова была едина и сплочена. В горести.

∫

508

Со дня, когда Фреольцы нас бросили, насыпь начала давать слабинку. В ней сразу поуменьшилось напыщенности, а местами от нее и вообще ничего не осталось. Мы наелись первого ила. По мере хода редкие следы, соотносимые с человеческими существами (свайные лачуги и гнилые понтоны, ухайдаканные парусные лодочки, полные водорослей, стены, подпирающие дамбы), начинали рассеиваться в наплывающем тумане. Вечер наступил очень быстро, и мы на ощупь доплыли в прохладной водице до небольшого илистого островка, еле державшегося за шелестящие вокруг камыши. Степп разглядел небольшую ивовую рощицу, и Каллироя развела огонь. Влажность вокруг гнезда пламени едва ли отступила. Почва под нами была пористая и непрочная. Рядом плескалась вода. Хлюп-хлюп в струящейся, тягучей тишине... (Без предупреждения) нас охватила невероятная тоска... Мы были одни, вдали от всего, от привычной рутины, от всего знакомого. Вокруг была одна неизвестность. Мы потеряли все ориентиры. Нам было страшно. Болото начиналось теперь. Оно почковалось вокруг нас, сквозь нас, проникало в почву нашей теплой плоти, как корневище тростника. Мы вторглись в его владения, уже завтра оно задаст нам по полной.

)

507

серый. Он длится до сих пор. Сегодня наш четырнадцатый день бесконечного дождя.

Ω

506

Дали жару, тоже мне, вышибалы нашлись, обосрались с ног до головы, сколько их передохло от истощения, хоть лопатой загребай, наутро плавали вокруг. Не смогли переплыть центральную зону, недостаточно сильными оказались, духу не хватило! На лодочке пришлось вытягивать их из флотильной пустыни, рыбаки им помогли, а когда наконец на ноги встали, то потащились по косой до южного берега, вышли разбитые, пошли пешком в обход болота. Чуть из Ордана не вылетели за свою спасательную операцию — мне адмирал об этом все уши пропилил. Тринадцать месяцев угрохали на все про все. Мы сделаем за три, за четыре максимум, если будет такая же фигня, как сейчас. Это значит, мы вас обходим на четыре года! Четыре, старичье! Если до вас вообще доходит, что это значит. Двадцать восемь лет контра и четыре года в наш счет! Стадо гусениц, слизняковые улитки. Я тебе не сын, восьмой Голгот, в моей крови, в моей лаве, ни капли от тебя нет! Я не от тебя происхожу, я был сделан из других брусьев. У меня в башке и в теле каленая сталь. А у тебя только рожа одна дубовая да штаны обоссанные. Я был лучше брата. Я был лучшим! Но ты ничего не видел. Ты ничего не понял. Ты его убил, потому что у него не получалось. Думал, никто тебя не переплюнет. Да от тебя разит высокомерием за три версты. Но вот где я теперь, тридцать лет спустя. У меня много времени ушло, и ты знаешь почему, но я иду. Я через год тебя обойду, я буду на входе в Норску. Там, где вы забились в ваши глинобитные норы. Я тебе в лицо скажу, кто ты. Кем ты стал. И кем ты не стал. Нет, я тебе ничего не скажу. Потому что мне нечего сказать Трассеру, отрекшемуся от контра. Которому даже недостало мужества выпустить себе кишки под норский кривец. Для такого у меня нет слов. У меня на тебя даже плевка не найдется. Презрения не хватит. И того ниже...

505

— Какие-то странные волны! — в третий раз повторил Эрг и остановился.

— Не задалбывай, макака!

— Иди давай, Эрг! У меня нога проваливается.

— Назад! Все назад!

— Нельзя назад! Там зыбучие пески везде!

— Дербелен!

π

— Ты чувствуешь что-то странное?

— Странное? Я бы так не сказал. Скорее, что-то курьезное или просто-напросто неожиданное, может, какую-то импровизацию, хотя чуток необычную, почти

504

что несуразную и в высшей степени своеобразную, даже эксцентрическую, если хорошо подумать, я даже думаю, экстравагантную до чертиков...

— Караколь!

— Да, ваше высочество!

— Это что-то опасное или нет?

— Есть... ну как бы две опасности... Но лучше отгадай: и не друт, и не враг, но на всех наводит страх...

— Что это? Ты можешь его локализовать?

Трубадур сдвинул назад свою кожаную шляпу, и с нее, как из желоба, потекла вода. Лицо его на миг посуровело.

— Вокруг нас кто-то есть.

— Вокруг? Вокруг нас?

— Да.

— Сколько их?

— Пьетро, я не знаю, что это, честно. Но Эрг прав. Местный ветер расстраивается. На нас что-то движется...

— Хрон? — спросила Ороси, стоявшая позади меня.

— Хаос... Я что-то такое уже чувствовал... Хаос в движении...

Эрг резко опустился вниз откуда-то с потолка тумана, на один из редких скалистых участков насыпи.

— Ты что-то видел, Эрг? Караколь говорит...

— Тсссссс!

— Караколь думает, что...

— Тихо всем!

∂

503

головой, напряженными перепонками мое сознание постаралось преодолеть первый перегруженный шумами звуковой план, капли дождя отскакивали от воды, как от горячей сковороды... шум стал рассеиваться. Моя кожа была как натянутый барабан, который ждет, что его вот-вот заденут... И вдруг из какой-то точки в пространстве, из точки, единственной реальностью которой был исходящий из нее звук, сквозь толщу дождя прорвался рев. Он шел на нас, приближался, становился четче...

— Разойтись с насыпи! Все в сторону! — рявкнул Голгот.

Я один не двинулся с места. Я и Эрг. Он стоял в защитной стойке с натянутым над головой змеем, по винту и по бумерангу в каждой руке. Вода тут же покрыла звук нырнувших в нее тел, и я снова мог сконцентрироваться.

— В воду, Силамфр! — повторил Голгот.

Но я не ответил.

С верховья завибрировал звук мощного дыхания, глубокого, как гул стентора. Послышался яростный вдох, затем мутный неясный, проревербировавший в воздухе выдох. В кромешном тумане Эрг запустил бум в направлении звука. Бум погрузился в густую пелену и не вернулся. Вместо него вернулся детский ветрячок из ивовых прутьев, который, как мертвый листик, плавно опустился нашему бойцу прямо на ладонь. Эрг замер в полном ошеломлении, как будто сейчас повалится прямо в болотную грязь. Он мигом спустил свое крыло и без малейших предосторожностей бросился со всех ног прямиком к опасности.

— Осторожно, черт возьми!

Он не проделал еще и десяти прыжков, как дыхание сделалось еще свирепее и пуще захрипело. Оно буквально разорвало туман перед собой, расчистило поверхность озера на добрую сотню метров вокруг нас, вернув

502

контурам их точность, а воде прозрачность и цвет. На краю насыпи, продвигаясь будто всасывая перед собой последние резервуары пара, показался человек ростом и походкой как мальчишка лет десяти. Я понял, кто был перед нами, только когда Ороси, выскакивая из воды, принялась кричать:

— Тэ Джеркка! Тэ! Это же учитель Эрга!

— Кто?

Ω

501

Скрутил мне щеку, тот еще шутник, и бросил: «Ты, дальше всех остальных. Ты пойдешь. Ты понял, что никаких правил. Одна вещь больше всех других — ярость. У тебя нет другого, ничего большего, это все, что у тебя есть — ярость. Сделай ее себе женой и иди». Я благодаря нему допер, что Ордан никогда не хотел, чтобы я первым пришел. Он этого не говорил, ему было нельзя. Но я сам понял. Линия Голготов у них в Аберлаасе уже из ушей дымила. Школа прямой трассировки, термические потоки в рельефе, встречный ветер, эксплуатируемый на всю катушку до привязи, под ротором, под кучевыми, этого не было в догме, этому нас не учили. Это все была идея первого Голгота.

)

500

казалось, говорили только об одном — о внутренней борьбе между силой его внутреннего вихря и его прирожденной формой, об ускоренном распаде того облика, который он унаследовал во время своего человеческого рождения. Но анатомия сопротивлялась, она еще не сдала своих позиций, и в результате выходило обличье в кривизне, нетипичное, ни на что не похожее лицо, в котором морщины укладывались в спираль вокруг носа с несоразмерно раздутыми ноздрями.

И все же самым впечатляющим был не его вид, а дыхание и голос. Когда он произнес первую фразу, то вдохнул в себя такой объем дождя и воздуха, с такой спокойной свирепостью, будто вой олифанта буравил ему бронхи. Он закрыл глаза и рот, справившись с этим усилием без видимого труда, и снова выпрямился. Голос, которым он с нами заговорил, отличался от того, что он обыкновенно использовал в разговоре. Казалось, тот был сделан из блоков сжатого воздуха, откалиброванного в животе, обрубленного ударами голосовой щели, твердого нёба, ухватами зубов — хриплые блоки взрывались в воздухе по одному, разделяя для наших ушей каждый слог и каждую волну. У Тэ Джеркка был свой собственный синтаксис, весьма примитивный, но тем не менее каждое сказанное им слово потрясло меня физически:

— Я пришел предупреждать вас. Поддержать вас. Что-то идет за вами уже неделю. Что-то сильнее Эрга. Нельзя его пересилить. Нельзя его победить. Можно только утомить или привлечь в другое место, другой пищей. Я изучил это Нечто немного. Дам точные инструкции, позицию каждого, скорость передвижения всем. Каждый должен быть один, нельзя групп. Эрг будет действовать в воздухе. Я буду держать землю. Вы будете в воде, пока не скажу подняться на скалы. В зоне тридцать скал. У каждого

499

своя. Если Нечто вас атакует, вы ничего не почувствуете. Слишком поздно. Не бойтесь. Моментальная смерть. Без страданий, без страха. Нечто очень быстрое и медленное одновременно. Зависит. Не в одной эпохе с нами, гуляет. Вот. Я сказал. Вопросы хотите вы задать? Ороси?

— Мы имеем дело с хроном, мастер? Каким именно?

— Очень особый хрон, аэромастерица. Автохрон.

— Это разумное существо?

— Эммм... Трудно сказать. Иногда очень разумное, иногда глупое, как дуб. Бой очень деликатный, поэтому нельзя предвидеть тактику, своя логика... В некоторых случаях сами поймете. Девятый Голгот, вопросы?

— Какое оно на вид? Как мы узнаем эту кучу дерьма?

— Нет формы. Нечто никогда я не видел, только его эффекты...

— Как оно убивает?

— Оно не убивает. Ты сам себя убиваешь. Всегда!

— Название у него хоть есть, чтоб знать, что на могиле моей потом писать?

π

— Много имен имеет, слишком много, — ответил он, не отводя взгляда от оружия. Тревожные морщинки деформировали его лицо. Он скрывал от нас правду. Ему было страшно, и он пытался не подать виду, чтобы защитить нас. Он резко повернулся. С низовья проревел какой-то тягучий, плотный крик, звуковой шар. Эффект был впечатляющий: волны стали расходиться кругом от места звукового удара. Туман слегка отступил. Я перехватил слово:

498

— Учитель, вы знаете, когда Нечто подойдет к нам?

Он рассматривал длинный заостренный бумеранг, и я одновременно с ним разглядел то, что привлекло его внимание: сталь на оружии ржавела с ужасающей скоростью...

— Нечто уже здесь, Пьетро. Оно нашло нас. Эрг, волерек параккарт! Фастик трепзиг! Бермап!

)

Как только я добрался до нее, меня вдруг стал терзать инстинкт выживания, паническое желание запрыгнуть на камень... Но я весь напрягся и сдержался, следуя инструкциям Тэ Джеркка, я остался стоять в мутной и неспокойной воде у подножья спасительной скалы. Непрекращающийся дождь стремительно набирал обороты, доходя до пароксизма мощности, и уже через минуту превратился в настоящий вертикальный потоп, с беспредельным, варварским градом в придачу, я стоял как прибитый, немой,

497

раздираемый словно картечью, отрезанный от остальных, я не различал ничего вокруг сквозь ливень, метавший в воду свои стрелы, в голове звенело, как в колоколе, я тонул в иле и зарослях солероса, хватался за его пучки, подыхал со страху... «Скала! — вдруг крикнул мне голос. — Сов, камень!» Я не знал, откуда он взялся, как докатился до меня через все озеро, но я тут же вскочил на скользкую поверхность и вцепился в нее всеми конечностями.

π

Наши позиции описывали своего рода овал. Насыпь, по которой мы контровали, разделяла его пополам в длину. Рядом со мной, в тридцати метрах, Караколь забрался на песчаный бар. Сов и Ороси немногим дальше стояли на скальных островках. Мне сразу стало спокойнее от того, что они были рядом. Мы находились в пределах слышимости друг от друга. Сверху, по центру архипелага, в воздухе завис Эрг. Тэ Джеркка нигде не было видно. Сплошная, безраздельная тишина обрубила все звуки. Я пристально всматривался в лиман. В заросли камыша и красного солероса. В выступающие скалистые участки, в линию земляной насыпи. Я не представлял себе, где бы могло спрятаться это Нечто. Я даже не мог себе представить, чего вообще ждать. На одном из камней я вдруг увидел два силуэта. Ну конечно, это братья Дубка. Они остались вместе, не смогли разойтись в разные стороны наверняка. Эти двое всегда были неразделимы, особенно в опасности. Но Тэ Джеркка явно сказал быть по одному. И точно не просто

496

так. Но я не решался им об этом крикнуть. Я боялся привлечь Нечто. Да и к тому же они были слишком далеко.

— Пьетро, нужно, чтобы Дубка разошлись!

— Да, Ороси, я видел! — прошептал Пьетро.

— Это может быть опасно...

)

— Пьетро, смотри, один из них упал в воду!

Вам, конечно, скажут, что Карст Дубка мог бы и выскочить из воды вовремя. Но я знаю, что нет. Озеро застыло не поэтапно, все началось не из одной точки, распространившись по всей поверхности, лед не завоевывал пространство постепенно, иначе я бы услышал, как скрежещет разрастающийся по воде лед. Озеро замерзло мгновенно, все целиком, сразу. Волны замерли прямо в движении, вода стала враз.

— Карст!

Голова, часть плеча и правая рука, протянутая к брату, остались надо льдом. По крику, который он издал, мы поняли, что он жив. Альма говорила, что нужно две минуты, чтобы жизненные функции заморозились полностью в такой ситуации. Голгот и Фирост тут же бросились ему на помощь, стали что есть мочи колотить камнями и железными подошвами в надежде проломить лед. Минута... Тэ Джеркка появился с противоположной стороны озера. Он вышел откуда-то из-за кустов обионы и необъяснимо медленно направился к Карсту по ледяной глади. Он что-то говорил, произносил ряд безумных несвязных звуков, череду глухих и звонких взрывных, голос для него был не просто проводником слов, это была его сила, его оружие. В месте, где агонизировал Карст, лед разломился под раскатами твердых, скандированных, Ка и Пект. Тэ Джеркка

495

подошел еще ближе, он неспешно переставлял одну ногу за другой и выглядел бесконечно старым в этот миг. Он приказал Голготу и Фиросту вернуться на свои места, а Горсту отпустить брата и подняться на камень, что они и сделали. Две минуты... Мастер был уже почти рядом с Горстом, как вдруг выскочил из озера одним прыжком, как обезьяна, без какой-либо на то причины... Я посмотрел на Караколя, в надежде, что тот успокоит меня, подбросит какую-то утешительную гипотезу, но он ко мне не повернулся. Вместо этого упал на колени и сказал убитым голосом:

— Все кончено... Он мертв...

Все началось прямо у меня под ногами. Грохот, глухие расколы, змейки металлических трещин по льду, словно сквозь саму толщу пробивалась гигантская косатка, которой под силу было разворотить его на куски. Не могу сказать, что я видел Нечто, но заметил оранжевую тень цвета магмы, которая смешивалась с водой под прозрачной поверхностью льда. И ледяной пласт распался синевой, изорвался на огромные кривые монолиты, вода брызнула, как кровь, из всех прорех...

— Карст, вылазь из воды! — послышался чей-то крик, пока Горст стоял как парализованный, неспособный, как и я, на какую-либо реакцию. — Вылазь!

Что бы это ни было, но произошло все чрезвычайно быстро и в высшей степени метаморфически. Озеро закипело примерно секунд через двадцать после того, как я увидел оранжевую тень. Вода бурлила, как в котлах, пузыри черного ила лопались на клокочущей поверхности. Камыши загорелись от кипящей воды. Жидкий огонь у нас под ногами был настолько сильный, что нас обжигало огненным паром. Мы с Ороси и Караколем, шлепая по грязи, еле отошли подальше от этого варева, чтобы укрыться от

494

жара. Я потерял из виду черную точку, там вдалеке, которая тоже старалась вырваться из жидкого пекла.

— Он мертв, Сов, забудь... Его вихрь вырвался из его груди, еще когда Тэ к нему только подошел. Думай о том, чтобы выжить. Ты должен думать только об этом. Ты должен выжить! Слышишь меня, скриб? ВЫЖИТЬ!

x

— Караколь, Сов, идите сюда. Погрузитесь в воду по шею. Пусть только голова останется на поверхности...

— Зачем?

— То, что на нас напало, охотится за пылом, который живет у нас внутри. Вода приглушит его сияние.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю. Я знаю немало вещей, которые должна вам сейчас объяснить.

— Я тоже, — добавил Караколь без доли иронии.

)

— Здесь речь идет о некоем полихромном создании, — начала Ороси. — Я не знаю, откуда оно появилось, но знаю,

493

что его питает. Как и другие хроны, оно обладает способностью совершать локальные метаморфозы, оно может трансформировать воду, грязь, почву, может перевести вещество в твердое или жидкое состояние, вы все это знаете?

— Да.

— Оно так же воздействует на течение времени. Оно может его ускорить или, напротив, замедлить. Наверняка оно может даже полностью его остановить.

— Поэтому Тэ шел так медленно?

— Да, Сов. Он попал в хроновый сгусток, который рассеял собственным голосом. Если бы ты был на его месте, ты бы неделю шел. Не забывай, Тэ — мастер молнии, он находился в сверхскоростном режиме.

— Почему он нас расставил кругом вокруг лагуны?

— Чтобы направить хрон в эту зону, запустить его по кругу, раз уж он так чувствителен к нашим вихрям. Тэ уравновесил распределение по степени энергии каждого из нас, чтобы не допустить излишнего скопления в одном месте. Но поскольку братья остались вместе, это нарушило равновесие, они создали глаз для воронки, они оторвались от общей схемы. И Нечто сразу уловило их и бросилось на них.

— Зачем оно убивает?

— Оно не убивает, оно не знает, что делает. Оно дефибрирует, дислоцирует, трансформирует, искажает, понятия не имеет о своей силе. Но когда оно где-то проходит, то материя еще долго об этом помнит.

— Как это?

Обжигающий пар продолжал нас поджаривать, морщины на моих руках то появлялись, то расплывались, я хватался за разъяснения, как за буйки, плескал себе в лицо водой, чтоб хоть немного остыть. К удивлению Ороси, на мой вопрос решил ответить Караколь:

492

— Дубильщик борется за свою жизнь, как и все живое. У него хаотическое строение, он состоит из перекрестных, плохо сцепленных между собой воронок, циклонов высокой вязкости, он волочит за собой мощные потоки, магму, которая его истощает, он неуравновешен, он в постоянной охоте на бесконечную энтропию, он растрачивается от каждой метаморфозы, ему нужна материя для перетирания, для искажения, он по-другому не может.

— Ты что городишь, трубадур? Ты откуда это взял?

— Слушайте внимательно. Я с вами не в игры играю. Мы в смертельной опасности. Вы не знаете, что это, вы не понимаете, чтó оно ищет!

— А ты, значит, понимаешь? Совсем поехал, что ли? — заорала Ороси. — И откуда ты знаешь, что на нас напал именно Дубильщик?

— Это правда Дубильщик? — встрял я в накаляющийся разговор.

— Да, — ответила Ороси. — Это то, что убило Силена. И спасло Эрга!

Караколь продолжил говорить, переводя взгляд то на Ороси, то на меня:

— У Дубильщика проблема с консистенцией. Это совершенно удивительно. Он вынужден постоянно впитывать чужие вихри, чтобы перезапускать свои воронки, сообщать им скорость вспышки, для того чтобы держаться ровно. Его в любой момент может рассредоточить, растворить в линейном ветре, из которого он вышел. Он преследует нас из-за наших вихрей, в частности вихря Эрга, он у него самый четкий из нас, но он наверняка чувствует завихрения в кильватере Голгота, Фироста, братьев... Инстинктивно. Он здесь не для того, чтобы нас убить. Ороси правильно сказала: он не знает, что это значит. Он здесь, чтобы питаться, чтобы учиться. Это новое создание. В нас

491

ему нужно то, что в нас есть живого. Но это живое он чувствует не только в людях, он улавливает его в иле, в рыбах, в растениях, в воде... Так что после его появления ни один биологический порядок не остается прежним, он высасывает все жизненные соки, все связующее в вещах, все, что держит их вместе...

Ороси смотрела на Караколя совершенно ошеломленная. Ее черные гладкие волосы падали локонами на плечи, благородное, с аккуратными чертами лицо выражало острую внимательность. За ее спиной песок вдруг стал оранжевого цвета. Окисление? Я с трудом силился понять, что говорил наш трубадур, она же явно понимала его слишком хорошо. А главное, понимала, что по статусу ему ничего подобного знать не положено. Я был потерян. Я думал о Карсте, о моей милой Аои, о Каллирое, затерявшихся где-то там, за занавесом пара. И о Нушке, просто-напросто о ее лице. «Будь осторожен, волчонок».

Ω

490

позицию и ходить кругом вокруг кратера, раз, два, три, с ускорением, сказал. Кто б понимал, но не нашего ума дела, он начальник, сказал — значит, будем выплясывать хороводы, так хоть грязюка постекает, ходим крути нарезаем, может, магия какая, там с неба небось Куче весело на нас смотреть... Чем на этот раз нас шибанет, кислотной мочой, может? Красно-синим снегом? Переработанной утятиной? Я голову поднял посмотреть, что оно там. А туча вдруг спиралью пошла вокруг собственной оси, как центрифуга, типа сливки взбивает. Обороты не слабые. Раскрутилась — и на нас давай, чтоб его. Это ж смерч настоящий!

— Орда! Все на позиции! Отойти на пятнадцать шагов! Осторожно на шквалах.

π

x

489

затаившихся на земле вихрей. Он менял положение от одного к другому. Это был своего рода способ услышать нас, Караколь оказался прав, хоть его аналогии меня и раздражали. В них не хватало последовательности. Тэ Джеркка знал, и очень хорошо знал, что делает: он отцентрировал Дубильщика, заставив его закрутиться центрифугой; вернул ему сцепление и скорость.

— Ему теперь намного лучше, — заговорил Караколь. — Он собрался целиком. Но Тэ Джеркка должен действовать быстро, иначе он опять расползется, пойдет за своей жаждой...

— Жаждой чего?

— Жаждой материи для преобразования, жаждой расщепления, выделывания материи изнутри.

— Зачем ему это?

— Из-за консистенции, Сов, это проблема наполнения. Сам по себе автохрон — ничто, понимаешь, у него нет собственной материи, он не состоит ни из воды, ни из воздуха, он даже не есть то облако, которое ты видишь, не лед, которым покрылось озеро.

— Но я же видел, как оно движется...

— Автохрон состоит из разницы потенциалов внутри него. Он создан из скоростей. Пойми, Сов, это сложно себе представить, я знаю, но он существует только движением. Чистым движением, чистым ветром, если тебе так больше нравится, но без какой-либо частицы материи в нем. И тем не менее он существует. Но всегда между. Между двух вод, между двух огней. Между сумраком заката и рассвета.

— Это значит...

— Это значит, что он — ничто. У него нет личности. Он живет своей разнородностью. Он есть расхождение в любой сути, отклонение в процессе. Он все время

488

нуждается в материи, беспрерывно, всегда, ему необходимо, чтобы все его различия вступали в действие. Ему нужно постоянно оставаться в движении, он стремится от верхнего к нижнему давлению, превращает жидкое в твердое, разжижает плотное в текучее, перескакивает от бегущего зверя к распускающемуся листу, чтобы это непрекращающееся изменение никогда не утихало, даже при нестабильном давлении, даже в активном дисбалансе. Дубильщик пока еще не существует, Сов, но он старается собраться, он стремится со временем обрести консистенцию.

— Откуда такое странное название, Дубильщик? Кто его придумал?

)

— У нее растворяются кости, в ее вихре больше недостаточно сил, чтобы удерживать лапы вместе. Послушай меня, Сов, пойми одно: не нужно пытаться судить то, что ты видишь, исходя из человеческого опыта. У Дубильщика вообще не должно быть имени. Это не индивидуум, это множественность в преображении, хаос, питающийся гетерогенностью. Ему важны только две вещи. Две! Первая — оставаться центричным, сохранять свои уровни интенсивности, свою крайнюю скорость, и для этого он постоянно должен поглощать вихри. Вторая — фактически полная противоположность первой, она работает контрапунктом, в нем должны образовываться дыры.

487

— Дыры?

— Да, Дубильщик вынужден формировать в себе неравномерную массу, из плотно текущей магмы, из пластов пустоты, которые всасывают материю, позволяют ей двигаться. Это целый мир экструзии, перемещения, осмоса. Перезакаливания. Такая внутренняя циркуляция помогает ему выстроиться по собственной архитектуре и последовательности, по противовесу сил и натяжений. Так парус буера держится с помощью ветра, что его надувает, мачты с гиком, троса, который ею управляет, руки, что натягивает трос, карлингса, что держит мачту, веса тела, что удерживает человека на земле. Понимаешь?

— Нет.

— Дубильщик поглощает тонны материи, Сов! Он разбивает их структуру, их внутреннюю связность, все их соединения. Он превращает их в тесто, в живую лаву. И он месит это тесто вихрями, которые выдавливает из тел всего живого. Он метаморфозирует вслепую, наугад. У него просто есть тенденция возобновлять то, что срабатывает лучше всего, вот и все. Он продвигается тем, что поочередно меняет свои коды, он совершенствуется за счет сделанных им благоприятных ошибок. Только ошибка бывает созидательна. Это же невероятно, разве нет?

Ороси дала Караколю договорить до конца. Она качала головой с видом, выражающим «Какой же подлец, ты все это знал и ни разу мне об этом не сказал!». За нами голос Тэ Джеркка продиктовывал звонкие, судя по всему, плохо исполняемые инструкции, Эрг постанывал залпами, Альма суетилась вокруг него. Облако над кратером снова менялось. В этот момент оно походило на хрон, разве что его стенки сгибались, инвагинировались, обширные участки становились черными, фиолетовыми. Я постарался взглянуть на это, как говорил Караколь, как на обитаемый хаос,

486

с определенной, неподвластной мне, но все же логикой, а наличие таковой, пусть и притянутой за уши, все же чем-то успокаивало.

— Он снова превращается в хаос...

— Он опять мутирует.

— Тэ Джеркка, наверное, попробует еще один ход...

π

Ω

485

дальше мы без него не проконтруем, уж можете мне поверить.

— Ороси, что они, по-твоему, пытаются сделать?

— Вызвать бурю. Здесь логика материи. Дубильщик еще полон воды. Он сработает как грозовое облако, в нем запустятся внутренние сильнейшие круговороты, образуемся разница в зарядах частиц ледяной воды.

— Скоро шибанет?

— Да, но я не понимаю, зачем это нужно Тэ. Их убьет молнией!

)

π

484

от удара. Он не пытался сбежать. Не желал покинуть зону столкновения.

)

Голос, голос, сплошной голос: сик, сик — метал он звуковые стрелы, как лучник, сражающийся против слишком сильного монстра в поисках уязвимого места, стараясь угодить в глаз или в вену. Крики разрастались, выточенные горлом удары гонга, чистый нефеш, волнами... Вскоре вспышки молнии стали настолько частыми, настолько яркими, что обжигали сетчатку глаз, и я уже больше не мог смотреть на все это. Гроза свирепствовала, выходила из себя, была в бешенстве... Молнии бомбили кратер без устали, растекались по черной лаве, Тэ долго не продержится, теперь это был вопрос нескольких минут, не более.

— Дербелен! — орал Эрг. — Фиск Местер! Дербелен!!!

π

)

483

двадцать два очевидца. И моя совесть скриба. Можно пило бы бесконечно вести дискуссии, говорить, что все дело, например, в галлюцинациях. Можно утверждать, что семнадцать молний, застывших вертикалью над землей, не поддерживали облако, а что, напротив, они от облака свешивались. Можно говорить, что Тэ Джеркка ничего не останавливал, что голос его никакой особой роли не сыграл, что нефеш — просто мистика. Можно решить, что хрон зафиксировал отрезок времени. Можно даже представить себе, что внезапное окаменение облака связано непосредственно с этой остановкой во времени. Да, все возможно. Но я отчетливо слышал, как скрежетали золотые опоры, удерживающие то, что превратилось в огромный блок зависшего в воздухе гранита, в тридцати метрах над кратером. Я видел, как семнадцать металлических столбов сгибались под тяжестью каменного облака, видел на лице Тэ, как он понял, что у него все получилось. А главное, я слышал его собственное объяснение, неоспоримое и скромное: у хрона закончился запас энергии. Он в своем грозовом апогее растратил все дифференциации потенциалов, он был как сердце на грани синкопы, сжимающееся после сверхмощного усилия. Если довести хрон до такого пароксизма, он не умирает, но блокирует время, в себе и вокруг себя. Именно это и произошло. Всего на полсекунды. Но этого хватило, чтобы молнии превратились в металл.

Я всю жизнь буду помнить, что ответил Тэ Джеркка, когда Эрг и Ороси спросили у него в полном восхищении, как ему удалось избежать молнии в кратере, заполненном вспышками. Он посмотрел им прямо в глаза, как будто не понимая вопроса. Он весь свернулся немыслимой спиралью морщин и произнес с совершенно обезоруживающей искренностью:

482

— Я избегать друга молнию? Зачем избегать?

— Но вы же...

— Стар стал я... Слишком много усилий было перепрыгивать справа налево...

Даже у Эрга язык отнялся. Он сел рядом со своим учителем и взял его за руку. Я никогда не видел, чтоб он делал нечто подобное.

— Вы знали, что у вас получится?

— Нет, макака. Думал поговорить с ним немного.

— Поговорить?

— Да, сказать ему, что устанет... Не стараться победить, помни, макака, просто стараться.

— Надо уставать меньше противника. Тебя никто не убивает. Ты сам себя убиваешь. Твоя усталость убивает тебя. Усталость — единственный враг. Отныне и впредь. Везде.

— Вижу, в твоей голове задержалось... Хорошо, сынок, хорошо... Как нога?

— Все в порядке, Тэ. Боль — это всего лишь информация.

x

— Знаешь, ему потребуется несколько недель, чтобы снова обрести скорость. Чтобы снова привести в

481

движение свои кристаллы. Мы к тому времени будем уже далеко. Я так понимаю, что он сейчас упал до недифференцированного предела: у него дыхание стало монолитным. Но вихрь в нем все-таки бьется, очень слабый, едва ли похож на завиток, но этого будет достаточно, чтобы все запустить по новой, увеличивающимися отклонениями, расширенным хаосом. Его преследует как бы примитивная склонность к отличию, Ороси, которую невозможно отнять у него, невозможно восполнить. В этом его сила. ()п всегда восстанавливается, внутри него жизнь.

— Да, Караколь. — Я следила за его реакцией, но он, разумеется, себя ничем не выдал. — Он начнет с крохотных кристалликов, которые станет то плавить, то замораживать. От талой воды пойдут травы, которые станут расти в его расщелинах, многолетние кустарники. И он будет бродить от одного к другому, от минералов к растениям, будет питаться, использовать мощность разрыва. И когда в нем накопится достаточно расхождений и скорости, тогда снова начнется выделка... Повсюду, где он пройдет, станет скрежетать ржавчина, гнить дерево, все будет медленно растворяться, превращаться в пыль и прах, потому что из любой организованной материи он извлечет то, что составляет ее жизнь, все, что ее одушевляет, и все, что ее связует, это активное напряжение различий. Он убил нашего Карста, а ты стоишь на коленях и любуешься им...

— А тебя он не завораживает?

— Завораживает. Потому что у вас с ним есть нечто общее, трубадур, он — всего-навсего другая форма хищничества жизни.

IX

ФОНТАННАЯ БАШНЯ

π

Я достал свой навес и установил его, укрепив по краям песком. Все те же группки вокруг огня. Сила привычки:

479

Голгот, Леарх, Фирост и Тальвег ближе к верховью, без навесов, под открытым небом. Вернее будет сказать, под открытым дождем... Барбак, Свезьест и сокольник под деревьями, стрелка на два часа. У огня, когда все уже разойдутся спать: Каллироя, Силамфр, Альма, Степп, Арваль и Аои — они сейчас часто держатся вместе. И Кориолис тоже с ними, только если Караколь не... Эрг, невидимый под покровом из песка, — стрелка на четыре. Горст и... Горст и Ларко предпочитают оставаться ближе к низовью, стрелка на восемь. Ну и напоследок квинтет ночных любителей поговорить: ястребник, Караколь, Ороси, Сов... и я.

∫

478

— Нужно будет завтра быть свежачком, наготове, птенчики... Я слышу какие-то волны кругом, щекочут барабан озеру. Тигиди! Тигиди! Пританцовывают...

А потом пошел спать. Не огонь, говорю вам. Мы все безнадежно переглянулись в общественном унынии. Мы, конечно, ничего особо не поняли, но когда трубач наш что-то там чувствует, после этой истории с ярветром мы теперь уши сразу раскатываем, а то мало ли что.

< >

Капельки ударялись о податливые листья, о простыню озера, этот непрерывный мягкий шум, тонкий отсев зерен воды, падающих на этот мир, — я не знала ощущений более глубокой нежности, которые умела бы принять с более полным чувством присутствия. Дождь как из жидкого колокола, бьющего секунда за секундой на полном лету, кругом и повсюду, на взболтанную воду, на землю и песок, на лицо Степпа и сквозь дикие травы его волос, дождь, просачивающийся через любую подставленную ему материю, стекающий по прохладному затылку Каллирои, в глубину обнаженного черепа снов, дождь в ушах и во рту, потому что ничто более не могло ему противостоять, дождь, потому что глиняные впадины были слишком малы, чтобы вобрать в себя всю воду, и даже длинные лагуны, дождь, и те затопленные озера, дождь, и все болото... Дождь...

477

На рассвете, в полузабытье, я видела, как желтые пятна расходились акварелью по туману. Дождь продолжался, журчащий, шуршащий, колотил по песку с нежностью жемчужной выдры, взъерошенного тромпюшона на берегу озера, потрепанного куста. И в конце я все-таки уснула, закутавшись в объятия Степпа, который впустил меня в свой спальник. И вместе нам было тепло.

)

— Подождите, пойдем все вместе! Святой Ветер, да послушайте же! Это болото опасное. Даже Эрг с вами еще не вышел.

— Всем оставаться группой! Дайте доесть эту чертову похлебку!

π

476

в каком-то сверхъестественном сиянии. Наши тела, поверхность воды, песок... все было желто-лимонного оттенка. Он поднимался постепенно. Время от времени солнечный диск появлялся со всей точностью. Чего я не понимаю, так это как мы умудрились пропустить эту башню вчера на разведке. Она возвышалась всего в двухстах метрах от нашего острова. Около десяти метров в высоту. Три в ширину. Две круглые платформы, одна прямо над водой, как борт для пристани, вторая сразу под крышей, чтоб можно было облокотиться о бортик. Бортик чего? Водонапорной башни? Скважины? Силоса для хранения зерна? Эрг у меня за спиной что-то сквернословил. Он поставил миску, тут же взлетел на тяговом воздушном змее и уже через двадцать секунд опустился на верхушку башни. И таким образом всех опередил. Я нацепил костюм и полез в воду. Та была непривычно теплая как для только что наступившего утра. Чувствовались течения. Вскоре дно углубилось. Я открыл глаза в прозрачной воде. Подо мной было уже метров пять, внизу скалистое дно, усеянное черными камнями. И чем ближе мы подплывали к башне, тем оно становилось глубже. У подножья было сложно определить, как глубоко уходило основание. Стены шли под откос, туда, куда не доставал взгляд.

— Давай быстрее, Пьетро! Они уже наверху. Там, похоже, что-то странное!

— Тальвег?

— Что?

— Из чего эта башня?

— Из зеленого порфира.

— Здесь такое возможно?

— С точки зрения геологии — нет! Камни наверняка не отсюда. Их сюда, скорее всего, привезли на корабле.

— Все из порфира?

475

— Целиком. Даже двойная винтовая лестница. Видел? Ступени уходят выступом наружу. Такую технику можно встретить только в крытых зонах, в горных поселениях. Слишком сильная эрозия. Но работа прекрасная, посмотри: они в стену вделаны одним блоком. И размер идеальный.

Я поставил ногу на первую ступень и пошел вслед за ним. Лестница и вправду была достойна дворца. Ступени выступали из стены каждые тридцать сантиметров и шли вверх, закручиваясь в цилиндр. Без перил, просто вделанные в стену. На пяти метрах над водой начинала кружиться голова.

— Что там сверху слышно? Голгот, Фирост, Арваль? Как там?

— Давайте наверх! Увидите! Похоже на колодец. Полон воды до краев. Крутится как водоворот.

— И по бортику надпись какая-то выгравирована.

— Ладно?! И что там?

)

— Тут написано: «Никогда... не... говори... фонтан...»

За чем последовал какой-то нездоровый звук, похожий на мокрый кашель...

— Все в порядке там наверху? — тут же осведомился Караколь, который уже был на последних ступенях лестницы.

— Альма! Альма! Позовите Альму!

— Что случилось?

— Он задыхается! Фиросту плохо!

— Фирост!

Я рванул вверх по лестнице и чуть было не поскользнулся, угодив в воду с восьми метров к подножью башни.

474

Наверху, на круговой платформе, уже столпились Голгот, Арваль, Ороси, Караколь, Степп и Пьетро. Фирост наклонился над бортиком колодца и извергал в него жидкость, вернее сказать, жидкость сама из него извергалась...

— Что здесь происходит, черт возьми? Что с ним?

— Без понятия, из него вода течет!

π

)

— Арваль, что случилось? Что он сделал?

— Ничего! Он просто прочитал надпись! А потом...

— Какую надпись?

— Здесь, на бортике!

Караколь подошел ближе, он выглядел так, будто у него было плохое предчувствие:

— Возможно, это глиф, — сказал он. — Устный глиф. Фраза, которая действует посредством звука. Может, эти слова вызывают...

— О каких словах ты говоришь, Ветер Святый?

473

— Которые написаны здесь, на краю колодца.

— «Фонтан», что ли? — пробормотал Арваль.

Случись это в другой ситуации, не на вершине порфировой башни, в более чем немыслимом для этого месте, посреди Лапсанского болота, может, я бы и рассмеялся из-за ляпа Арваля. Но наш столповик-охотник изливался у нас на глазах, как продырявленная бочка, пока Альма плыла брассом с головой под водой и понятия не имела о панике среди Орды, застывшей у колодца с неестественно вращающейся в нем водой. Ровно в момент, когда наш молодчина-разведчик произнес слово «фонтан», я все понял. Но было уже на сотую долю секунды поздно. Арваль камнем рухнул на пол, и голова его перевесилась с края платформы в пустоту. Я лишь успел вовремя его ухватить. Длинный поток воды потек из его открытого рта и загрохотал каскадом по озеру в самом низу. Когда мы его подняли, то на лице у него было такое же выражение чистейшего страха смерти, что и у Фироста. Лицо его истекало абсолютно чистой водой, без какой-либо слизи или соплей. Прозрачной, чистейшей водой. Только бралась она из ниоткуда. Точнее, она шла из него самого. Фирост стоял на коленях у порфирового бортика, лицом к пропасти, поддерживаемый под плечи Голготом и Степпом, и старался раз за разом заглотнуть воздух наперекор водам, которые били из него ключом, перекрывая горло; он стонал, орал, как из глубины трубы, одними легкими, не и состоянии хоть что-либо произнести... Человек-фонтан.

Минуту спустя Альма уже была здесь. Она осмотрела одного за другим Арваля и Фироста, измерила объем груди, бедер и рук — что за чушь! — и лишь потом обратилась к нам:

— При таком темпе минут через десять их в живых не будет.

472

— ...

— Фирост потерял уже четыре литра воды, судя по объему талии. А у Арваля запас еще меньше. У него обезвоживание наступит минут через пять.

— Альма, что с ним?

— Из них выходит вся их вода. Ускоренная дегидратация. Вода идет отовсюду, из клеток, мышц, плоти, кожи, желудка. Они истекают водой, и очень, очень быстро.

— Что это может быть? Водяной глист?

Альма ничего не ответила. Она раздела обоих догола. Вода сочилась у них из всех отверстий. Она взяла четыре повязки и, не раздумывая, засунула по одной каждому из них в задницу, насколько смогла глубоко. Затем плотно перевязала у основания гениталии, чтобы остановить водоизлияние. Потом сунула им по согнутой трубке в рот, чтобы, как я понимаю, имитировать замкнутый дыхательный контур:

— Глотайте, глотайте сколько сможете, так, чтоб не задохнуться!

Кивком головы Арваль и Фирост дали понять, что услышали ее. Арваль был иссохший, как никогда. Фирост вдвое усох в ногах. Кожа у него на руках превратилась в пергамент. Оба они складывались в спазмах пополам, от приступов кашля трубки вылетали, и ротовая полость сразу же наполнялась водой, как раковина, вода стекала по подбородку, по груди — отрыжка, приступ — отрыжка, мы вставляли трубки назад, они хватали их зубами, вгрызались, но и этого было мало, они задыхались, они тонули стоя... И этот голос, этот жуткий голос, откуда-то из трубки, проглоченный, не в силах больше прорваться сквозь толщу тяжелой воды... Они протягивали к нам руки, а мы в ответ лишь трясли их за плечи, в полном отупении, совершенно потерянные и обезумевшие... Преодолев свое

471

замешательство, только Ороси и Караколь подошли в конце концов к Альме и стали ей что-то шептать. Тихо, но так, что мне все же удалось расслышать:

— Это хрон, да?

— Да, михрон, внедрившийся акваль.

— Откуда он взялся? Мы ничего не видели,

— Из колодца. Он в нем закрутился. Он формируется из артикуляции некоторых слов. Слово служит приманкой для воронки, и хрон закрепляется в трахее. Он использует ускорение воздушного столба и выработку дыхания, которые следуют за некоторыми звуками.

— Например за рядом глухих согласных, как ф?

— Например...

— И что нужно делать?

— Нужно вырвать его из трахеи. Он сейчас всасывает, как сифон, всю воду из клеток и извергает ее через все отверстия в теле. Он действует наподобие водяного смерча.

— Нужно попасть в самое горло? Нужно найти какую-нибудь трубку, может стержень? — вмешался я на нервах, но стараясь быть сдержанным.

— Это не поможет, Сов. Воронка — это воздушное невероятно скоростное кольцо. Его нельзя вытащить. Его можно только замедлить или развеять.

Диалог оборвался, когда вмешался Голгот, заорав:

— Капис, ты там чего возишься? Языком почесать решила? Мой столповик скоро лопасти отбросит. Или до твоей коровьей башки не доходит? Фирост подыхает! Ты чего ждешь, гадина? Чтоб он в собственных соплях задохнулся?

¬

470

оплеуху. В первую секунду голова у Гота зазвенела, как мраморный блок под ударом кувалды. Во вторую секунду он отпустил Фироста. А в третью он запрокинул голову и с размаха зарядил Альме прямо в лоб ударом башки. Альма покачнулась на платформе под силой удара и потеряла равновесие... Земля небесная, всю жизнь буду благодарен богам Камня, где бы они там ни прятались в куче тумана и гнилых камышей... Но Альма рухнула с платформы совершенно вертикально, как колонна, и вошла в воду, не задев нижней платформы. Когда ее бултыхающаяся голова показалась в гуще пены, все ухнули на радостях... Даже Голгот, что ни говори. Только в его варианте это прозвучало так:

— Чертовы бабы! Толкутся без толку, а потом еще хохлятся в ответ!

)

— Ороси, Караколь, идите сюда. Сов, ты тоже.

Мы отошли в сторону, на первые ступени противоположной лестницы.

— Объясняю вам ситуацию просто, как могу. У них в трахее крутится воронка. Такая форма хрона, михрон аквального типа, который питается водой. Ороси должна понимать, о чем я. Его нельзя извлечь механическим

469

путем. Скорость его вращения нематериальна. Она зависит от слова-потока, которое придает ему динамику, зачастую оно скрыто в поговорках или считалочках. Это как заевший припев по кругу, который делает ротацию бесконечной. Кто-нибудь слышал спусковое слово?

Караколь поднялся и потащил Альму к бортику колодца. Он указал пальцем на слово «фонтан». Альма, Ороси, да и все остальные на несколько долгих секунд застыли перед своего рода заклинанием, написанным на колодце. «Никогда не говори: „Фонтан, я не стану пить твою воду”».

В центре медленно вращались, словно всасываемые сифоном, кубические метры прозрачной бездонной воды. Но уровень ее по бортику не опустился ни на дюйм.

— Что это вообще хоть значит?

— Эта поговорка?

— Да.

— Значит, мы не знаем, что ждет нас завтра, что никогда нельзя зарекаться.

— Значит, что мы не можем знать, не настигнут ли нас однажды наши желания, потому что мы решили не утолить их жажду сейчас.

— Может, нужно выпить воды из колодца?

— Они и так этой водой захлебываются. А толку никакого.

— Нужно затормозить воронку, остановить ее. Она появилась и существует только благодаря движению. Если у нас получится ее обездвижить, хотя бы на секунду, она рассосется.

— Нужно, чтоб они выговорили слово. Срочно!

— Кто? Какое слово? Что ты опять городишь, Караколь?

— Его величество акваль заявил себя заседающим лицом благодаря слову. Он живет в трахее милостью арти-

468

куляции этого слова. Мама права! Если господин Торож, как ранее сказано, столп, и мессир Светлячок, далее — лазутчик, смогут выговорить другое слово, которое опровергает первое, которое вертится по обратному принципу... То тогда — вжух — и готово! Воронка разумиротворится!

— Значит нужно найти это слово и заставить их его выговорить... Так, что ли? Просто одно слово? Обычное слово?

— Як!

Повисла тишина. Ощущение, что мы как будто немного продвинулись, слегка уравновесило сковывавшее нас чувство беспомощности и на время приглушило панику. Теперь вся Орда столпилась вокруг колодца, все поддерживали Фироста и Арваля, что-то им говорили, вливали в них назад воду, которую удавалось влить. Леарх вытащил свои кузнечные мехи и стал вдувать им воздух прямо в горло, остальные же сдавливали свои фляги, стараясь залить обратно то, что безостановочно выливалось наружу. Но Арваль иссякал: через поры на коже, через глаза, полные слез, через нос, из которого шла бесцветная кровь — его вода, его собственная живительная вода. Он иссыхал все сильнее. Спазмы его становились все менее заметными, но щеки влипли внутрь, и он с каждой минутой все больше походил на мумию, замотанную в бинты из собственной кожи. Что могло дать отпор слову «фонтан»? Что могло его контрартикулировать? Какие знаки, какие звуки?

— Если мыслить логически, то ответ должен быть в самой поговорке, — наконец решилась Ороси. — Фон... дает воду, воду, которую как раз нельзя зарекаться пить. Но если решить пить воду сразу же, если согласиться тут же, безотлагательно, тогда поговорка потеряет свою потенциальную силу, лишится угрозы...

467

— И что с того?

— И ничего. Я не знаю.

Найти решение умственной задачи в чрезвычайной ситуации под силу каждому. Индукция вытесняет дедукцию, аналогия током пробегает от идеи к идее, подпрыгивает, возвращается, искрится — вне всякой логики. Интуиция устраивает короткое замыкание пытающемуся взять верх выстроенному мышлению. Она действует ризомами, то там, то тут, без иерархии и не по старшинству. И тогда ответ находится там, где его невозможно найти. Не знаю, что именно мне помогло — рассуждение Ороси? Тот факт, что, когда я наклонился над колодцем, меня поразила четкость спирали посреди идеальной формы окружности порфировой шахты? Или, может, моя извечная привычка скриба, переписчика ветров, представлять «О», когда я слышу слово «воронка», хотя меня всегда смущал выбор такой круглой буквы для обозначения спирали, очевидное противоречие между системой записи и реальностью, и которой существовал не круг, а точка, которая закручивалась, отдаляясь, от такой странной комбинации между вращением и его символической передачей, обозначающей вихрь водоворота? Ну и потом само наличие буквы «О» в пословице, его ударная позиция в последнем слове. Наверное, все вместе.

— По-моему, тут все однозначно. Это «О».

— Да, «О», — поддакнул Караколь, уставившийся в глубину колодца. — Буква «О». Единственная буква, которую можно противопоставить спирали. Единственный устойчивый и круглый звук, который способен воспроизвести человек. Молодец, юный глифооткрыватель!

— Караколь, мать твою, почему ты раньше ничего не сказал, раз знал? Это тебе не игра!

— Почему же, очень даже игра!

466

— Ты раньше Сова догадался, так ведь? Ты все с самого начала знал! Отвечай!

— Никак нет, отчаянная Ороси. Я еще искал нужный тон...

— Вы уверены, что «О»? — вмешалась Альма.

Но наша сестричка нас уже не слушала. Я был в бешенстве от Караколя, но не настолько, как Ороси. Она уставилась на него с яростью инквизитора. Альма подошла к Арвалю и обхватила его лицо руками, чтобы он выслушал ее из всех остававшихся у него сил.

— Светлячок, — прошептала она, — ты должен произнести звук «О». Ты должен сказать его как можно громче, как можно глубже, из самого горла.

— О! — раздался хриплый вой. И излияние прекратилось!

В то утро мы больше никуда не плыли. Мы остались все вместе, все двадцать два ордийца, провели день на вершине порфировой башни, которая впоследствии останется в моем контржурнале как фонтанная башня. Мы много пили, устроили целую оргию, мы выпили очень много воды прямо из колодца. Особенно Арваль и Фирост, которые весьма быстро надулись в размерах и напитались влагой. Вода была сладчайше свежая, почти фруктовая. Мы отлично повеселились, повторяя слово «фонтан» и окая сразу следом, поливая всех, как из шланга. Мы размышляли о смысле пословицы, рассказывали друг другу всякую ерунду, вроде того, что нужно говорить «я не стану пить воеводу», а вместо воды в колодце могло бы быть что-то поинтереснее.

π

465

воды. Значит, вода скоро станет горько-соленой. Строго перпендикулярно ветру, вдали, в низовье, чернела полоска земли. Неподалеку от нас трепетал под лучами солнца светлый розарий, уложенный порывами ветра. Насыпная плотина плыла. Я подошел к Сову, сидевшему в задумчи-и(к ти, и положил ему руку на плечо:

— Ты заметил, Сов? Ни единого островка...

— Да... Боюсь, что расчеты Тальвега верны.

— Мы входим в центральную зону болота, это без сомнений.

— Нужно сказать Силамфру, чтобы приготовил плавучую платформу.

— Уже. Он как раз пошел со Степпом искать достаточно прочный бамбук для конструкции.

— Сколько дней нужно для переправы через центральную зону, если верить адмиралу?

— Он сказал, две недели при идеальных условиях: без штормов, без хронов, без медуз, без сифонов, с максимальными запасами дерева и еды, со всей Ордой в полном здравии...

— М-да... то есть надо понимать, три недели минимум...

— Четыре... Степп возьмет на себя запасы дерева. Он единственный, кто в форме для этого дела, да и вообще это его работа. У Каллирои достаточно масла и трута для костра. Что касается еды, то Аои еле держится на ногах. Я отправил Арваля за солеросом. Фирост отдохнет и пойдет с Голготом, Эргом и Леархом охотиться на водную дичь.

— Я видел рыжую цаплю, двух веретенников и несколько лысух, есть из чего кашу сварить...

— Дарбон своих пустельговых в основном по цаплям направит. Ястребник вычислил к низовью пласт глины с ивняком и ясенями. Его ястреб наверняка принесет пару полевых мышей, а может, даже и нутрию.

464

— Каллироя и Аои разделают мясо и прокоптят его. Насчет рыбалки можно будет решать по ходу.

— Я уже не могу есть эту похлебку из медуз и водорослей.

— В любом случае нам нужно пару дней отдыха, прежде чем атаковать центральную зону. Вот и поедим пока жареного мяса!

— Голгот согласен дать передышку?

— Он сам предложил. Говорит, мы еще толком ничего не видели. Что самое сложное только начинается. Что неизвестно, как поведет себя Горст. Не сказать, что он в порядке...

— По-моему, у нас еще не было худшего месяца, чем этот вот, проведенный в болоте. У меня ощущение, что я постоянно куда-то проваливаюсь, что все вокруг расплывается. Невозможно отдохнуть, опустить свою задницу на что-нибудь твердое и сухое. Я раздулся, как губка, у меня на руках вся кожа размякла. Вся плоть прогнила с головы до ног, я ем, пью и отдыхаю в гнили. Я сплю по три часа в сутки, я дрожу, когда захожу в воду, дрожу, когда выхожу... Пью вербовую заварку на каждом привале, чтоб сбить жар... Брххх... Одно удовольствие!

— И это ты еще из тех, кто держится молодцом. Посмотри на Аои, на Ларко, на Свезьеста... Кориолис еще кое-как справляется, но у нее кожа как будто вымывается день за днем...

— Она стала вся прозрачная. Караколь не очень-то ее поддерживает, я ему говорил!

— Караколь сам не в своей тарелке с тех пор, как начался заплыв. Он воду не любит. Он по вечерам истории свои за три минуты сворачивает. Да и в принципе он и настроение, и легкость свою здесь теряет. Становится таким же тусклым, как и мы.

463

— Только не когда дело жареным пахнет, тут он сам себя превосходит, даже слишком, я бы сказал!

x

)) КОНТРЖУРНАЛ))

«Никто, кроме меня и Ороси, в общем-то и не пытался выяснить ни откуда взялась эта башня, ни куда она исчезла, когда оказалась у нас за спиной. А именно так все и было, она просто-напросто тихо испарилась. Никто так и не узнал о том, что мы были не первой Ордой в истории, столкнувшейся с фонтаном, и что наши предшественники потеряли шестерых. Порой знание, что приносят контржурналы, раздавливает меня и изолирует от остальных, оно открывает передо мной размышления, которые непросто передать и невозможно распутать. И если я и могу ими с кем-то поделиться, то, как правило, это бывает Ороси, наш аэромастер, чуть реже Караколь, наш трубадур, а иногда один лишь ветер.

462

Фонтанная башня действительно существовала на том же самом месте, где мы ее и нашли: она была обозначена как „Водонапорная башня” на одной из карт времен... 15-й Орды. Позже, когда 19-я Орда обнаружила башню снова, из воды выступали одни руины — думаю, что ярветры сделали свое дело и разрушили ее почти целиком. Тогда, для будущих Орд она получила название „Башня руин”. С тех пор ни в одном контржурнале о ней более не упоминалось, именно по той причине, что она была разрушена. Ее внезапное появление вчера утром объясняется, по словам Ороси, тем, что над затопленными руинами прошел особенный хрон, который она относит к категории „хроно-софрагментарных”. Такой хрон способен проявить любой отрезок прошлого или будущего в каком-то отдельном конкретном месте: если башня когда-то существовала в этом месте, она может появиться заново в любом виде — новая, разрушенная, несуществующая, отстроенная, согласно отрезку времени, который вызывает хрон. Так, например, возможно, что вода, в которой мы плыли, ступени башни, бортик колодца — всему этому было три сотни лет. Как и вполне вероятна гипотеза Караколя о том, что тонкокрылая птица, которую я заметил в тумане, была из петли будущего...

Но, на мой взгляд, самое невероятное было даже не в этом, а в самом глифе. В силе глифа, выгравированного на колодце, в непреодолимой энергии повторяющегося по кругу припева. Караколь наконец сдался под пытками Ороси, довольно долго уклоняясь от вопросов, и объяснил нам, как эта энергия связана с внутренним, утробным ритмом артикулируемого ветра, с траекторией воздуха в голосовой щели, с вращательным импульсом в ротовой полости, с выталкиванием звука, который моделируют губы. Сегодня, благодаря Ороси и Караколю, я понял, что слово

461

может выпустить на волю хрон, пусть даже крошечный, пусть даже просто михрон. И я ощутил головокружение и дрожь от прикосновения к запретной тайне.

Орды, что последуют за нами, будьте внимательны к этим строкам. Возможно, они дадут вам ключ, что поможет открыть двери, о которых мы пока еще только догадываемся; возможно, они рассмешат вас своей наивностью и неточностью, если ваши знания превзойдут доступные нам. Но как бы там ни было, слушайте:

То, что древние скрибы называли неподходящими для этого словами — „магией”, „магическим заклинанием”, „колдовством”,— все это, сегодня я знал наверняка, происходило из нашей, никогда в достаточной мере не ощущаемой в своем, однако, невероятном объеме, способности самим артикулировать живой ветер. Мы вызываем его из наших собственных легких, чтобы затем с помощью голосовой щели придать ему последовательность и ускорение, пока он не достигнет необходимой внутренний скорости, и не примет столь необычную для себя форму звуков и слов, сливающихся в нашем горле в один поток, и не вырвется наружу словотоком. Словоток? Под этим термином я подразумеваю самоподвижность и самоконсистентность спирали слов-выдохов, приобретающих, вырвавшись из нас, силу метаморфозы. Эта сила способна, как и любой хрон, изменить то, через что она проходит. Именно это и сделал мастер молнии Тэ Джеркка в своем противостоянии Дубильщику, ни более ни менее. То, что и посчитал криками, голосовыми приемами и заклятиями, было просто следом, шлейфом выраженной скорости. Все равно, что перепутать свист проносящегося ножа с его ударом в цель. Оружие Тэ Джеркка — это был не его голос, а нефеш, то есть дыхание его жизни — дыхание в высшей степени тонкое и острое, которое, как считает Ороси,

460

он черпает из своего вихря. Такое дыхание с подобной скоростью и вибрационной силой действия не под силу освоить даже самому одаренному ученику. И все же... Как мне напомнила Ороси, Тэ Джеркка сам всегда смеялся над своими успехами: его искусство еще только зарождалось, оно пока было невнятно и путано, разумеется оно было достаточно сильным, чтобы выстоять в любом человеческом бою, действенным при столкновениях с большинством хронов, но пока использовало лишь малую часть потенциала вихря — и использовало ее с неправильной целью, для того, чтобы сразить, а не создать, для того, чтобы разбить, а не объединить или взрастить».

)

X

СИФОН

π

458

результаты: при заплыве ветер приводит в движение ветряк, соединенный приводом с винтом, расположенным под поплавком. Таким образом поплавок сам выныривает на волнах, и тащить его за собой на прицепе намного легче. А в случае, если он оторвется, есть гарантия, что поплавок не унесет к низовью. Каллироя продолжала разводить костры в условиях жуткой влажности и проливного дождя. Тридцать лет вместе, а я все еще удивляюсь умениям некоторых из нас. Больше всего меня впечатляла Ороси. Я открывал для себя ее знания ярус за ярусом, но они по-прежнему оказывались бездонными. Она умеет считывать волны с невероятной точностью... Достаточно просто посмотреть, как она плывет. По форме, по амплитуде и направлению зыби она определила расположение большей части островов, которые ждали нас в верховье. Тальвег по большому счету просто все подтвердил, хотя это он наш геомастер. Ее способность расшифровывать поверхность волн и отражений в полотне воды граничит с гениальностью. И если у Силамфра идеальный слух, то как окрестить ее способности? Идеальная чувствительность?

К нам снова вернулся боевой настрой. Во взгляде опять читалась остервенелость, как в дни ярветра, и чувство недоверия и гордости. Я лично проверил содержимое каждой бочки. У каждого было запасов на месяц.

Если отбросить вероятность какой-либо катастрофы, то каждый знал, что переправа зависит от нас самих. Либо мы продержимся и все вместе преодолеем зону. Либо развалимся, и тогда ожидай худшего.

∫

457

до горизонта, одни только волны катятся одна за другой, идут двухметровыми бурунами, а будь ветер посильнее, так были бы и все четыре, и Пьетро подходит похлопать тебя по плечу, весь в своем черном безукоризненном комбинезоне, со своим атлетическим телосложением, и с проникновенным видом бросает тебе: «Прорвемся, вот увидишь!», то чувствуешь какую-то несостыковку в этом во всем... Что он прорвется — это, конечно, возможно; что Голгот доберется до другого берега живым, со своим другом Фиростом, Тальвегом, Степпом, с Совом наверняка, тут и я тоже готов хоть на свою воздушную клетку поспорить... Но пусть не рассказывают мне, что также справятся и и Аои, и Каллироя, которая сама не толще собственной привязной веревки, и Свезьест, который и плавать-то научился, только когда в этом болоте оказался. Вот это нет.

Что до меня, тут пятьдесят на пятьдесят. Я попросил себе самый большой ветряк на бочонок, думал хоть немного отдохнуть, потащил бы меня, если что... Но Голготу не понравилось: «Не мухлюй, Ларко! Мы не на буксирах тащимся, мы контруем собственным телом! Кодекс чести!». И когда при этом видишь, как Эрг (на своем параплане) пересек все море за полдня... Пятьдесят миль, говорит. Но это он преуменьшает, как пить дать. (Не люблю вот так торчать в воде, когда вокруг ни островка, ни берега, когда до ближайшей суши плыть не одну судорогу.) Я когда думаю, что он мог бы просто нас поднять и перенести по одному на другой берег! (Не люблю, когда подо мной водоросли шевелятся или дно какое-то непонятное.) Кодекс чести, мать его! И все это потому, что они решили (себе вполголоса), что мы тут можем встретить седьмую форму ветра посреди океана?! Дебильные предрассудки, это Ордан повбивал им подобную ерунду в голову, когда они еще детьми были! А они до сих пор и верят! Твердят себе, как молят-

456

ся! «Известно только шесть форм ветра, шесть...» И что теперь? Каста благородных придурков! Седьмую форму ветра найдем, да? А чего уж тогда и не восьмую заодно, и девятую на сон грядущий? (Если вовремя по сторонам не смотреть, то на медузу напорешься, сто процентов.)

— Ну, давайте, подошли все ко мне, пловцы болотные!

< >

— Не буду вам пускать зефирин в глаза: перед нами, прямо на восток — центральная зона! А значит, довольно долго впереди не будет ни единого острова, только волны

455

прямо в рожу, так что тушки в воду и почесали по горизонтали! Задача следующая: наворачивать по шесть серий в день с перерывами на поплавках. А в конце дня, если до дна не как до Верховья раком, то вколачиваем бамбуковые столбы в ил и ставим на них платформу прямо над модой. Поели и спать. Все. Ничего великомудрого. Свои философствования, Каракольские сказочки и фреольскую болтовню оставите на потом, ясно? А пока засунули яйца поглубже в комбезы, ноги в ласты и погнали, покрутите своей культей вокруг плеча пару добрых тысяч раз спереди назад, и через две недели будем вспоминать, как чуть не наделали тут себе в шаровары на этом пляже перед заплывом. И зарубите себе на носу: не было и не будет Орды лучше нашей, которая решилась бы сунуть свою морду в это отстойное корыто! У нас есть платформа, есть поплавки с винтами, плавательные комбезы теплее, чем у мартовской выдры, и жратвы на полгода! Будем плыть двойной боковой, группами. Я спереди, Фирост и Тальвег сзади, будем кадрировать первую группу по левой. По правой — Пьетро спереди, Степп и Леарх сзади. Будут идти по другой волне. Два треугольника, понятно? Барбак и Горст, двое наших громил, попрете на себе бамбук. Порядок, Горст?

— Порядок...

— Брусья для платформы будет тащить поочередно Пак. Тихо тут, разорались сразу. Силамфр пришпилил на них винты, брусья сами поплывут. Так, все, на этом сворачиваемся. Все готовы к этому дерьму?

— Что делать, если схватит судорога?

— Инструктора по плаванию позовешь! Ори во все горло!

— А если кто-то не сможет больше плыть?

— Того, значит, я сам бугром потащу.

454

)

453

на несколько секунд задержаться стоя, почувствовать, как кровь снова циркулирует по вертикали, снизу вверх.

Так мы и плыли в невесомости, все ориентиры, скалы и берега, все растворилось в бесконечной воде, мы плыли посреди озера, а перед нами неизменно были кубические километры воды, и расстояние измерялось лишь в одной возможной здесь величине, называемой «мужество», вода отделяла нас от нижнего берега, с каждым днем делая выбор все более и более непоправимым, вода была и на юге, и на севере, она просачивалась сквозь землю и прибывала из источников, лилась дождями сверху, воды было столько, что можно было затопить целую пустыню и все ее Орды, — и никаких признаков берега на горизонте, ничего, за что можно было уцепиться взглядом, на что можно было держать курс, ничего, кроме катящейся на нас волны и следующей за ней новой, все такой же безразличной и механической, подъем и спуск, подъем и спуск, и только мы одни, болтаемся, словно в трясине вялой дремоты, где-то на неясной грани сна, никогда до конца не приходя в себя, и все же мы плыли вперед, гребень за гребнем, волна за волной, покачиваясь, как поплавки, растворяющиеся в собственной усталости, мы превратились в рыб с руками и ногами, стали отдаленным напоминанием самих себя, мои товарищи по волнам, мой единственный остров, входящий в воду по собственной воле, зачастую по принуждению, с соленым ртом и заложенным носом, мой единственный подвижный остров, эти двадцать два тела в движении — Орда, мы.

Безумие не столь безумно, когда участие в нем принимают все. Думаю, я мог бы вытворить что угодно, даже самую абсурдную штуку на свете, если бы мы делали это вместе; когда мы были вместе, я чувствовал силу каждого, физическую и духовную, я верил в нас, ощущал прочность той нити, которая была нашей связкой в этой безбрежной

452

воде. Двадцать нелепых квадратных метров белой кожи, которые мы занимали на бескрайней поверхности воды, вместе мы отмеряли границы пространства сопротивления, были герметичной крупинкой во всеобщем разжижении...

— Сов! Сов, подожди!

Пьетро схватил меня за ногу, чтобы остановить. Остальные застыли, лежа на поплавках, с напряженными лицами вслушиваясь во что-то изо всех сил.

— Силамфр услышал что-то странное. Шум течения, что-то вроде бурного ручья вдалеке. Или что-то в этом духе...

— А Аои говорит, что чувствует какой-то поток справа от себя.

— Да, там вода холоднее, но я не уверена...

— Караколь тоже обеспокоен.

— Карак, что именно ты чувствуешь?

— Похоже на круговые волны, как на фонтанной башне, друг. Но намного сильнее... Кажется, это пока еще далеко, но мне эти ощущения не особо по душе...

— Можем остановиться здесь на перерыв, набраться сил...

— А можем продолжить, чтоб постараться отплыть подальше...

— Силамфр, ты по-прежнему слышишь шум?

— Когда голову под воду окунаю — да. По правую сторону от нас, то есть ровно на юг от линии контра.

— Я тоже слышу.

— Ороси?

— Волны справа слегка деформированы, как бы перекручены. Посмотрите на подошвы волн.

Я стал всматриваться, но, откровенно говоря, так ничего и не увидел.

— У кого-то есть соображения, что бы это могло быть или значить? — спросил Пьетро.

451

— У меня есть одна мысль. Но если это оно...

— Если это что?

— Тогда нам всем конец.

π

— Ну как?

— Аои права. Подводное течение сносит нас к югу.

— Тогда, думаю, нам лучше продолжать плыть, чтоб отплыть отсюда как можно дальше. Что скажешь, Голгот?

— Як! Давайте снова на позиции! Эрг, прикроешь правый фланг на всякий случай. Сматываем удочки. Если что не так — кричите! И плывите кочанами своими над водой по возможности, чтоб не пропустить ничего!

)

— Мы отклонились от курса. Мы плывем прямо на юг...

450

— Ты издеваешься, что ли? — заревел Голгот. — Я держал курс строго по встречным волнам! Четко! Да сам на волны посмотри, замерщик нашелся! Все ровно!

— Ровно по отношению к волнам... Но плывем мы на юг, а не на восток!

— Ты что имеешь в виду, ярветер тебя дери?

Тальвег снова опустил глаза на свое устройство и проглотил какое-то крепкое словцо.

Вместо него ответила Ороси:

— Он имеет в виду, что волны тоже поменяли курс. Мы плывем по спиральной траектории. Линия волн почему-то деформируется в этом месте. Причина должна быть в чем-то достаточно мощном, чтобы повлиять на их направление. Предлагаю, чтобы Арваль поставил якорь-ориентир, к нему на веревках прикрепить флажок повыше над водой, чтоб было видно издалека. Проплывем минут десять по встречным волнам и сверим траекторию.

— Почему по встречной, это же на юг теперь получается.

— Потому что скоро, возможно, окажется на юго-запад, Фирост. Если все как я думаю, то мы...

— Так, все слышали, что Ороси сказала! Арваль, бросай якорь! Все на заплыв, будем идти дельтой, все вместе!

449

< >

)

Голгот:

— Постараемся поставить платформу и заколотить ее в самое дно. По двое на столб. Арваль, сделаешь ямы под каждый, чтоб держались лучше. Эрг, закрепишь поперечные балки! Остальные, будете передавать ему балки, поддерживать столбы и контровать против течения!

448

Только мы прикинули квадрат для платформы и установили опоры, как все четыре бамбуковых ствола уложило напором воды, и мы едва успели их ухватить, пока их не снесло. Мы все больше и больше чувствовали, как нас уносит, мы скользили по гладкой поверхности озера, наши тела тянуло невидимой силой, и вокруг не было ничего, за что можно было зацепиться, мы не хотели даже думать о том, что с нами происходит... Пока Силамфр не определил на слух и не вогнал нас в самую безрассудную, утробную панику:

— Мы... нас засасывает в сифон!

π

— Опоры! Ставьте опоры! Фиксируйте позиции столбами, вбивайте их в дно, ставьте опоры впереди себя. Всем держаться! Орда вы или молокососы?!

447

)

π

446

подальше, на линию за нами, чтобы он мог проскользить по течению прямо к нашему шесту.

— Сюда, Ларко, греби к нам!

)

— Хватайте веревку и плывите за ними! Давайте быстрее! Длины хватит, чтоб до них достать!

π

445

если использовать отвес. Он схватил того, кто обещал ему, что он встретит своего брата Карста на Дальнем Верховье. Того, кто спас его от самоубийства. Он перекинул Караколя через свое брусоподобное плечо, как закидывают добычу на охоте. Вцепился двумя руками в веревку и стал продвигаться по ней против течения своей могучей хваткой...

— Течение слишком сильное! У него ничего не получится!

— Заткнись, Дарбон!

Горст справился... Он оттащил Караколя к нам и даже не ёкнул — непреклонная, стальная воля. Оставался Степп. Отсюда были видны только его плечи и голова, поросшая волосами, как дикой травой, которую Аои старательно срезала каждый день. Степп был крепкий. Степп должен был продержаться. Он был сильный. Все мы выгибались на наших шестах под напором течения, что относило к сифону, опорожняющему озеро. Под нашим общим весом шесты соскальзывали, скребли по дну. Мы так долго не продержимся. Если хоть одна группа слетит в воду, Эрг не сможет всех нас перетащить за пределы зоны. Он и так еле контролировал полет у сифона. Он постоянно вынужден был бороться с эффектом всасывания. К тому же ветер был слишком слабый, чтобы обеспечить динамику полета. Эрг сильно терял высоту, как только брал под свое крыло пассажира...

— Бросьте ему веревку! Веревку для Степпа! — кричала Аои.

— Свезьест! Там Свезьест!

)

444

когда мы переправу начали. Вода — не лучший его друг, Пьетро научил фаркопщика плавать кролем, получалось неплохо, но он был небольшого габарита, и размах рук у него был коротковат. Он плыл на пределе своих возможностей, загребал воду руками, но течение, казалось, было еще сильнее, чем прежде, и грубо оттаскивало к пучине, он сопротивлялся, бил ногами и руками об воду, безумно, неэффективно, тело неумолимыми темпами сносило к сифону. Было слишком поздно, чтобы бросить ему веревку, слишком поздно, чтобы мог вмешаться Эрг, который смерил взглядом происходящее и принял решение: не рисковать.

— Свезьест!

— Свез! Свез!

Его уносило с большей скоростью, чем Степпа и Караколя. Он повернулся к пропасти лицом и стал грести кролем на спине, но все соскальзывал, и соскальзывал, и соскальзывал, — как вдруг уперся в бортик у водоворота... Я затаил дыхание: у него получилось, да, он нашел опору... Он встал на ноги, нашел равновесие, лицом к обрыву, толкаемый в спину течением, пучки водорослей проносились мимо него, отскакивали от его плеч... Вот он попробовал повернуться к напору лицом, сразиться с ним... Покачнулся... Начал выбирать угол контра...

— Обрежь веревку! Режь веревку!

Не знаю, услышал ли он, что я ему кричал. Не думаю. Поплавок на конце двухметровой веревки сорвался в пропасть и потащил Свезьеста за собой. Какое-то бесконечное время я не хотел верить в то, что он упал. Это я его всему обучил, я всегда отстаивал его перед Голготом, с самого начала, с того самого момента, как он оставил согласившуюся с его решением семью и пошел с нами. «Следите, чтоб он остался живой, и пусть будет счастлив!» Я думаю,

443

он был с нами счастлив, и думаю так искренне. Но нам не удалось его уберечь. Мы не смогли.

— Свез! Он упал? Упал?..

Аои протянула руку к сифону, бесполезно, абсурдно. Из глаз у нее лился ручей из слез.

— Все кончено, родничок. Он больше не вернется...

x

Ω

442

дна со всей этой землей, которую сносило к обрыву. Нужно было просто верить. Очень сильно верить. Только вот вышло все не так. Вообще совсем ни на минуточку не так.

Когда первый гарпун с правого края соскочил, я и ухом не повел, серьезно. Но когда остальные понеслись следом, клац, клац, клац, один за другим, и вся сеть отстегнулась за пятнадцать секунд, то у нас даже не было времени молиться богам сифонов и стиральных ушатов — мы полным ходом понеслись к обрыву, нервно молотя клешнями в противоток... Если б не страховочный трос нашего махокрыла, если б не его балюстрада с видом на морг, которую он затакелажил в пяти метрах от прыжка в никуда, Фреольцы уже могли бы спокойно слать в Аберлаас корабль с депешей: «Следующую Орду, пжалуста! Давайте 35-ю!» Мы, как пингвины, все двадцать штук, напичкались к одной веревке, со стремометром на минус сорок, полярный холод хряк по позвонкам. Благо Эрг нам щеколды быстро разморозил:

— Не висите кучей! Распределитесь по всему укреплению. Ну, быстрее, быстрее! Хотите, чтоб и эти опоры сорвало? Почва паршивая, гарпуны вбиваются, но не держатся!

)

441

нас ногами, которые были для него словно вторые руки, и переносил одного за другим, выбирая поочередно то кого-то полегче, то потяжелее, легкого, тяжелого — на периферию сифона. Он подобрал наши поплавки и привязал их рядом с бамбуком — я бы в жизни не додумался спасти еще и это.

— Веревку за спину и под мышки! К тросу не привязываться. Один соскользнет и всех утащит за собой! Держитесь за руки, все вместе. Стоять полукругом. Дышите глубоко, нужно снизить пульс. Если кто-то сорвется — я сзади, я подстрахую. Пятками крепко в песок. Если устанете, становитесь в профиль, как в контре на ярветер: передняя нога опорная, задняя в контрфорс, руки вдоль тела!

Эрг крутился над нами, в метре от воды, не более. Он все повторял и повторял инструкции, точные, ясные, перелетая от одного к другому — водопад заглушал и заглатывал все — воду, ветер, звуки. Когда он пролетал у меня за спиной, мне становилось спокойнее, как только он отлетал — паника сразу возвращалась. Он чуть дольше оставался с девочками, помогая им снять нагрузку, держал их за трапеции, повернув крыло в тяговую позицию. Он то и дело менял курс, вел полет в экстремальных условиях, бесконечно поправляя и регулируя двойной совмещенный парус крыла, подстраивая свой первосортный параплан, позволявший держаться при встречном ветре, то опуская, то наоборот поднимая переднюю и заднюю кромки. Ему было тяжело, немыслимо тяжело, но голос его звучал по-прежнему ясно, не надтреснуто, не выдавая ни страха, ни напряжения.

— Что там на дне этой дыры, Эрг? Что-то видно? — тревожно спросил Ларко.

— Видно то, чего бы я видеть не хотел. Лучше вниз не смотреть.

440

— Глубоко?

— В зависимости от того, кто смотрит...

— В смысле?

— Для меня не глубоко. Но спроси у Степпа, он тоже видел.

Но Степп был далеко, по другую сторону водоворота. От страха густая трава его волос встала дыбом. Не испытывая особого доверия к тросу, он держался за него всего одной рукой, а другой держал за руку Аои, у которой над водой виднелись лишь голова да руки, обмотанные веревкой.

Я четко и остро осознавал, что наверняка проживал последние минуты своей жизни. Оставался двадцать один ордиец, и все мы были связаны ненадежной веревкой, тела наши перекосились под напором, все старались устоять на краю дыры, которая могла быть самой смертью. Которая и была самой смертью. Я был рад, что справа от меня Ороси, я чувствовал ее теплую руку, мы еще говорили друг с другом, искали смысл, невзирая ни на что. Слева от меня был ястребник, который не спускал глаз с ястреба, сидевшего у него на плече — беззаботный и упрямый, тот бросался на каждую нутрию, угодившую в поток, и хватал ее клювом.

Рядом с ним я старался запомнить матовое, словно высеченное лицо нашего кузнеца, который весь прогнулся под напором воды, за ним — сокольника, стоящего ровно, ни на кого и ни на что не глядящего, одного на шести метрах веревки. Здоровилу Тальвега — с порыжевшей бородой и светлыми глазами — он держал за руку Альму, настолько изможденную, что ее качало под ударами потока. Затем шел Пьетро, очень сосредоточенный, его широкие плечи выступали из воды, он держал дрожащую всем телом Каллирою. Огоньки ее намокли, волосы завились кудрями от влаги, она держалась только на нервах. Рядом с

439

ними Эрг поставил Степпа и Аои. Мне всегда нравилось ее детское личико, ее струящаяся, заботливая нежность. Я видел, что она жива, и мне от этого было хорошо. Дальше был Фирост, наш мускулистый и крепкий столповик. Арваль, наш Светлячок, чья бьющая энергия не иссякала даже сейчас, а рядом с ним Голгот, он был ровно напротив меня на противоположном диаметре. Он перехватил мой взгляд и ответил кивком головы: «Держись, Сов». Он вообще бросил веревку и заботился только о том, чтоб никто не соскользнул, направляя Эрга жестами, как только чувствовал, что напряжение где-то в нашем круге ослабевало.

Я старался запомнить все, каждый жест, каждый поступок, взгляд, лицо, как будто видел их впервые, как будто не было за моими плечами тех тридцати лет, за которые я выучил всех их наизусть и больше уже не смотрел на них, не видел их простой красоты, не любовался их благородством.

Я посмотрел на Силамфра, его задело несущейся к пропасти палкой, и он чуть не сорвался за ней следом. Он голосовал против Лапсана и был прав на этот раз, как и всегда. Я скользнул взглядом по нашему фаркопщику Барбаку, прямоугольнику из крепкого мяса, он стоял далеко ото всех, один, чтобы не перевешивать своей массой, — и остановился на трио Ларко-Кориолис-Караколь, спаянных на двух метрах веревки. Моментами до меня доносились восклицания Караколя, он шутил, притворялся, что надает, подставлял лицо потоку, импровизировал корриду с водным быком, то и дело отпускал веревку... Кориолис улыбалась сквозь маску ужаса, Ларко отбивался от потока руками, смотрел на нее. Она и правда была очень красива.

Круг мой подходил к концу: Горст был один, он шутил со своим братом Карстом, чтобы подбодриться, без конца ему что то рассказывал, отвечал ему, воскрешал его...

438

у него почти все туловище выступало из воды, он больше ничего не боялся, он был с братом, они были вместе, он знал, что они не могут на самом деле умереть... Вот они все. Двадцать один плюс Эрг. Минус Свезьест, минус Карст. И снова Ороси мне что-то говорит, чтобы вырвать нас из бездны тревоги и страха:

— Это тоже одна из форм хрона, знаешь?

— Сихрон или психрон?

— Хроталь, как на фонтанной башне!

— Он влияет на время?

— Да, на его течение.

x

— Отступить на четыре шага! — кричал Эрг. — Не смотрите вниз. Сконцентрируйтесь на дыхании и на опорных!

∞

— Да, лучше!

— Видел сколько выдр, Ка?

— Ага, я их поймать пытаюсь, но их всех уносит!

— Ага, уносит, да!

— Надо попробовать их спасти!

— Попробуем, да?

— Давай, ты к ним лицом повернись, чтоб было лучше видно!

437

— Вдвоем у нас получится!

— Вдвоем у нас всегда все получается, Го!

— Смотри, смотри сюда!

— Бобра несет!

— Давай спасем?

— Давай!

— Он прям на тебя плывет, доставай ловушку.

¿'

А коснешься дна пруда — поминай тебя Орда.

Святая спираль хроталей, какой изумительный день! Скорость, ах скорость — я вновь живу, ах скорость, увижу ль я вас снова? Вода тяжела, вода неспешна, вода длинна, да здравствует эхолалия! Дождливая вакханалия! Воздуха мне, воздуха — быстрого, мчащего, иначе жмет, сжимается, кровь сжижается... На краю обрыва ничего не страшно, можно упасть, полететь по отвесной, можно сальто в прыжке, загреметь и в воде новых сил зачерпнуть? Только вниз не смотри, когда все обернется, потому что, поскольку, ведь и впредь, так как и не иначе, уж поскольку все повернется, и синтаксический зверь по бортику незаметно пройдется, и перезапустит ротор наоборот... Так давай! Не давай. Будь смелее, Карак... Или ты, трубодыр, не готов жить до дыр — так смотри же, когда самодыр пустит дух. Обещаешь? Плюнь да соври? Ради Кориолисички хотя бы, ради Совчонка-волчонка, да Оросительницы, ну и собора нашего Голготического?

Так что же наша песенка? Заводи пианиссимо:

436

≈

∫

435

щупальца, разматываются, кишат, я хочу отклеить руку от >той живой веревки... На помощь!

— Ларко! Этот придурок веревку бросил! Он сейчас упадет!

]]

∂

434

в первую очередь связано с ускорением потока и его частичной коагуляцией. Что именно произошло в пучине, мне неведомо, но знаю наверняка, что по краю вода стала как ликер на ощупь, как медленно сгущающийся сироп, затем как смола, почти как тесто, странным образом податливое, а потом снова стала жидкой и легкой, скорее похожей на влажный ветер, чем на ручей. Сопутствующий звук, который поднимался из пропасти, тоже сделался глуше, а потом яснее.

Ω

433

)

>

Я как подумаю, что мы Карста потеряли, а при этом с нами по-прежнему Ларко таскается! Поди разберись... где тут справедливость... Он даже в ордонатуре не был... Карста нам очень не хватает, жестко не хватает. Таким фланговикам, как он и его братец, замену не найдешь, тут и надеяться нечего. Можно фаркопщика потерять, но фланговика! Напор наконец стих, я уже даже не верил, и уровень воды неслабо снизился. Уже не надо держаться за перила. Сифон, похоже, начинает пересыхать. Но только пока еще все равно ширится, отступать приходится. Вода стала мягкая, странная. И судя по физиономиям тех, кому пришла на ум плохая идея заглянуть в эту дыру, так ничего хорошего они там не увидели. Вообще ничего хорошего... Справа от меня Арваль стоит весь белый, а слева — Аои рыдает так, что смотреть больно... Не нравится мне все это. После фонтанной башни я из себя смельчака не строю перед хронами.

432

— Тебя, Степп... Ты шел по снегу... Ты превращался... Ты пытался подойти ко мне... Это было ужасно... Ты... Ты кустился... У тебя из плеч росли ветви... Ты поднимал ноги, но... они оставались как вросшие... Твои пальцы вкапывались в землю, зарывались в нее... Ты напрягал все свои мышцы, но у тебя ничего не получалось... И шел снег, все небо падало на тебя снегом... И весь водоворот подпитывал тебя, иссыхая... Ты врастал корнями в землю... Ты кричал, но из тебя ни один звук не вырывался... Один только шорох жухлых листьев... Ты протягивал ко мне руки, еще и еще, и твои локти скрипели, словно ветви деревьев... Ты был в процессе трансформации... В процессе...

— Чего?

— Ты... ты перешел на другую сторону... Ты ушел в растительный мир...

— Аои, послушай меня, это просто галлюцинация! Этот хрон не показывает будущее! Он показывает то, чего ты больше всего боишься, понимаешь? К тому же, если бы он показывал будущее, ты бы увидела свою собственную смерть!

— Но это же не точно, — шептала Аои.

— Это совершенно точно! Ороси так сказала!

— Ороси сказала?

— Да, можешь не сомневаться.

‘,

431

человека, чтобы увидеть его будущее, а не свое собственное, когда ныряешь в такое временное зеркало? Она меня любит, любит, сама того не зная, нас ничто не разделяет, мы так много времени проводим вместе на сборе трав, и все течет так ровно, так легко. Я хотел бы быть тем, кто способен увидеть другого в этой бездне. Хотел бы любить ее. Хотел бы иметь такую же внутреннюю открытость другому, ее безумную готовность принять тебя.

Где-то глубоко в моих жилах растительный мир начал пускать свои корни. Он нашел гостеприимную почву из плоти. Я не боюсь такой смерти. Одеревениться... По правде говоря, я редко чувствовал себя настолько же живым, как теперь, в этом болоте. Какая все это эйфория для меня, буйная, долгая! Я чувствую себя омытым, налитым влагой. Моя чувствительность к растительным пульсациям еще никогда не была столь мощной и интуитивной. Я угадываю все, что вокруг меня, все, что растет, что увядает, чувствую трепет дождя. Кровь течет по телу так легко, все чувства обострились, готовы взорваться, я срастаюсь в единое целое с этим биомом!

~

π

430

страховочную веревку и гарпуны. Но вся Орда успела вовремя отойти. И каждый остался на своем месте по окружности. Поверхность воды была настолько гладкая, что в ней четко отражалось небо. Когда мы готовили Переправу с Ороси, она научила меня всему, что сама знала про сифоны. И все это оказалось правдой. Сначала, пока сифон формируется на глубине, это просто невидимый водоворот. Затем начинается резкое ускорение течения, и тогда появляется пропасть. Потом, в кульминационной части, вода поднимается и интенсивно всасывается. «А после вода расслабляется, и начинает течь время», — я хорошо помню эти слова. Время, и правда, течет очень медленно. Или это отдача от нервного напряжения? Многие ордийцы стояли слишком близко к пропасти, как по мне. Они заинтригованы тем, что водопад вдруг остановился. Что внезапно наступила тишина. Без покрывающей их пены стенки водоворота выглядели так, будто сделаны из твердой воды. Дна было не рассмотреть. Оно уходило вглубь метров на триста, как минимум.

— Говорю вам отойти, чтоб вас! Леарх! Фирост! Каллироя! Назад! Не подходите так близко к обрыву. Пропасть еще может передвинуться! — продолжал кричать Эрг.

— Пропасть сдвинется! — кричала Ороси. — Не стойте у обрыва, не делайте глупостей!

— Не расслабляйтесь, бурундуки!

— Осторожно!

Землетрясение. Краткое, жесткое. Как отрыжка из пропасти. Леарх потерял равновесие и упал в пропасть. Сокольник соскользнул, но схватился за своего сокола, тут же взметнувшего вверх, и с трудом, но удержался. Справа от меня исчезла Каллироя.

— Каллироя упала!

— Фирост тоже!

429

С моего места мне было видно, как Фирост летел в пропасть. Он все падал, падал, падал, так неестественно. Он как будто находился в замедленном режиме. Что это, время? Не похоже. Из пропасти мощнейшим гейзером вырвался ветер. Колонна пара ударила снизу в Фироста и на несколько секунд задержала его в одной точке, не давая упасть дальше. Тело его подбрасывало, крутило, поднимало вверх. А затем он рухнул, как камень, в пропасть. Конец. Фироста больше не было. Плотные струи воды поднимались по стенкам впадины. Снизу вверх! Как будто водопад наоборот...

— Сифон идет наизнанку! Бегите!

— Где Леарх?

¬

x

428

вроде успокоилось, Фирост, Леарх и моя Каллироюшка. Сколько еще нужно? Какой от меня толк? Кто меня в этой Орде слушает? Я вас предупреждала! Я все сделала для того, чтобы мы через болото не срезали, а мы все равно пошли! За Голготом, как обычно, беспросветным болваном! Думает, что он бессмертный! И что теперь, где она, ТВОЯ Орда, а? Где она? На дне этой канавы? Потонула твоя Орда! Капис, может, конечно, и размазня для тебя, толстожопая обуза, но она хотя бы риски по-настоящему оценить способна! Кто за ними теперь нырнет, ты, может? Кто это побоище теперь исправит? Или ты думаешь, что они еще живы после такого падения? Я по роже твоей вижу, стоишь, вынюхиваешь. Только у них органы все разорвало от такого удара, ты это хоть понимаешь? Это я нянечка, это я их всех выхаживаю, это я все вижу и знаю.

А ты что в этом понимаешь? А? Дебила кусок!

— Дарбон, привяжи веревку к соколу. Только он сейчас может пролететь над этой дырой. Я в таком тепловом потоке в факел превращусь!

— Какой смысл, Эрг, никто из них не выжил...

— ПРИВЯЖИ ВЕРЕВКУ!

ˇ

Дал ему четверть порции, чтобы не было погадки, — и он очень смело и решительно проделал путь между тепловыми потоками, как настоящая ловчая птица, коей и являлся. Если кто-то в пропасти остался в живых, пускай высмотрит веревку и ухватится. Тогда будет достаточно, чтоб

427

невероятном случае мы сможем вытащить из колодца пострадавших.

— Красавец-сокол этот Сарсо, так держаться при таких восходящих потоках! — завистливо заметил ястребник.

— Да, ястреб бы так не смог! У него недостаточно мощности. У него бы крылья порвались!

— У него достаточно мощности, Дарбон, но маловато несущей силы, вот и все.

— Ну раз ты так считаешь.

^

426

— Калли! Калли!

— Леарх!

— Как ты, Ясный Лучик?

— Я не чувствую ног. У меня ботинки лопнули. Боюсь, что...

— Вода поднимается, держись!

— А как Фирост?

— Держится на плаву. Я видел, как он бил руками по воде. Точно не знаю, но...

— Думаешь, нас проглотит?

— Вода поднимается, смотри! Там Эрг наверху!

— Ничего не вижу... Он слишком далеко...

◊

)

425

ном цилиндре. То, что поднималось по стенкам цилиндра, было не вода, а само время, поочередно то жидкое, то твердое, сжатое, тягучее. Время использовало воду в качестве носителя, как проводниковый материал, и, по моей гипотезе, как средство памяти. Сцены, которые я видел, в определенном смысле принадлежали только мне. Это не значит, что они касались исключительно меня, скорее, они были подвижным следом на поверхности времени, как круги от попадающих в него камушков, что намеренно или интуитивно бросал в него мой рассудок. Я сначала видел далекое будущее, затем все более близкое, пока оно не стало безотлагательным будущим, предвосхищением настоящего — имплозией.

Когда сифон закрылся, из него вырвалась контрволна, накрывшая нас и разбросавшая на два километра по окрестностям. Когда я подплыл назад к эпицентру, то мне сначала показалось, что от впадины ничего не осталось, настолько все было прозрачно. Но на самом деле оставался стеклянный цилиндр, едва ли пяти метров в высоту и столько же в ширину. Нам потребовалось немало времени, чтобы рассмотреть внутри что-то, помимо пустоты. То был кусочек кожи, застывший в толще стекла, со знаком √ — гербом Свезьеста, вытатуированным на его левой лопатке. Голгот всегда делал татуировки слева для фаркопщиков.

Осколки стекла, которые мы потом находили еще целых два дня к верховью, были одной из сотен форм воды, которые она может принять под влиянием времени. Я знал про иней и про лед. Теперь знал и про стекло. При особой вязкости в протекающем времени вода превращается в стекло, вот так вот. Леарх думает, что стекло — высшая точка кристаллизации времени, то есть воплощенная память. Я думаю, что память, скорее, как слитки в его горне, как ковкий податливый металл, способный принять

424

любую форму, что она не неподвижна, а напротив, бесконечно пластична, она растягивается, сжимается и плавится в зависимости от нужд рассудка. Стекло же — просто застывшее, недвижное время. Оно больше не может течь, а потому находится вне времени. Это скопление отдельных моментов, отрезанных от прошлого и будущего. Застой, стазис. Стекло хранит, но не имеет памяти. Помнить может только то, что может двигаться, струиться. И я помню Свезьеста.

π

Идея с платформой, которой мы были обязаны Силамфру, спасла нас от изнеможения в центральной зоне. Она была нашей гаванью покоя каждый вечер. Нашим складным и передвижным островком. Ороси и Каллироя

423

смастерили сушилки для белья, и это во многом решало вопрос неудобства из-за влаги. Спальные мешки и комбинезоны, которыми снабдили нас Фреольцы, были исключительного качества. Что касается еды, то ее оказалось достаточно, и была она весьма разнообразна. К тому же оставалась охота. В частности, птичники приносили немало добычи. Рыбалка тоже шла хорошо: карп, плотва, ближе к вечеру — линь. Даже пара угрей, благодаря Ларко. А с неба он раздобыл пригоршню вкуснейших птичек. Степп и Аои добавили крахмал с корней тростника. Напекли из него хлебцев и наварили похлебок. Голгот проглатывал все, как никогда. И он был не один такой...

Мы не говорили о сифоне несколько дней. Затем не покидающая нас тема всплыла снова. Ночь была непривычно ясная и безоблачная. Две небольших луны бросали сиреневые отблески по кромкам волн. В нашей группке ночных болтунов Караколь и Сов разогревали свое воображение:

— Так-так, трубадур... Ты нам до сих пор так и не рассказал, что видел в пропасти. Ты уже в который раз увиливаешь... — настаивала Ороси.

x

— Я видел то же, что и вы, друзья мои.

— Твое будущее?

— Нет. Я видел то же, что и вы. Будьте любезны включить ветряки в ушах и слушать повнимательнее... Я видел ваши собственные видения.

— Наши? Одно за другим?

422

— Нет, все вместе сразу, наложенные одно на другое, как если бы я все их проживал, распластавшись в разных слоях времени, и тем не менее... И все же так они лились на меня одновременно...

— Ты ерунду какую-то говоришь, — оборвал его сокольник, тайком слушавший наш разговор.

— Да что ты, ну тогда послушай, Дарбон Неверующий! Раз так, то я могу сказать, что ты один из нас слукавил. Ты нам свое видение не целиком рассказал, хулиган ты этакий! Ты сказал про своего сокола, как он не мог пройти через стену ветра, это правда. Но ты же скрыл от нас, что было потом. Иль будешь утверждать, что я не прав?

— Ничего потом не было!

— А потом ты своего сокола съел. Проглотил живьем. И отравился.

— Да что ты опять несешь! — взорвался Дарбон в полном замешательстве. — Пойду лучше спать лягу, у меня уже в печенках твое шутовство бесконечное!

— Ты и так уже лежишь... Проглоти оскомину и сиди себе тихо, — осадил его ястребник.

)

— Если вкратце изложить твою теорию, Караколь, то ты утверждаешь, что сифон способен заключать в себе сегменты будущего? Что он в каком-то смысле память будущего? И что он выпустил в нашем присутствии то будущее, которое ждет каждого из нас?

— Як!

— Лично меня от этой мысли в дрожь бросает... Значит, все написано заранее? — вмешался Пьетро.

421

— Почему бы и нет? Вот, например, эта сцена, которую мы сейчас проживаем, она уже существовала. Все уже существовало ранее и все будет существовать однажды заново. Все вернется нетронутым, как есть. Хрон сам ничего не придумывает, он только прокручивает на полном ходу витки времени, из которых состоит, он просто-напросто маршрут циркулярной памяти, плотной до невозможности. Все, что его наполняет, по сути — только прошлое. С определенной точки зрения. С той разницей, что для нас это прошлое — будущее, потому что мы ползем ему навстречу, как ничтожные улиточки на крохотном отрезке пути. Наш разум выловил сцены, которые ему интересны, он на лету перебрал все варианты. Но только я не знаю, как он это сделал, и не спрашивайте, и все же, как бы то ни было, все это так!

— Ты сам понимаешь, что говоришь? Ты опять нас за нос водишь?

— Ну я скорее надеялся за буек вас потянуть...

— Ни у кого другой теории нет, пусть даже ерундовой? А то от этой... — вздохнул Силамфр.

— Я могу поделиться своей, — отозвался я. — Для меня то, что мы видели в пропасти, — не будущее. Вернее, это была только одна из возможных версий будущего, одна из вероятностей, которые кроются в нас.

— И почему мы тогда видели именно эту?

— Я думаю, потому что речь идет об осевом будущем, о прямой трассе.

— В смысле?

— Это доминирующее будущее, наиболее вероятное, то, которое нам предстоит, если все наши внутренние тенденции будут развиваться нормально и подтвердятся. Я не считаю, что хрон — это память. Он есть мерцание наших вихрей, форма психического эхо, отзвук сил, что нас

420

формируют, он обладает способностью передавать это посредством воды. То, что он нам показал, — это своего рода конкретизация того, чем мы потенциально являемся.

— Наше становление?

— Да, наше основное становление.

— То есть для тебя, Сов, ничто не предрешено?

— Нет, все выписывается сейчас. Все решается именно сейчас, в моих венах, моими внутренними силами, их борьбой. Хрон показал нам, кем мы станем, если продолжим быть такими, какие мы есть сейчас. Степп станет деревом, если будет развивать растительную жизнь в себе. Каллироя увидит отца, если действительно этого желает...

— А Барбака сожрет островомедуза, если он ничего не поймет? Так, что ли?

— Возможно. Он нас слышит?

— Нет, они там уже спят. Не слышишь, как они храпят, что ли?

π

— Думаете нужно воспринимать эти видения как знак?

— Какой?

— Что не стоит следовать за своим основным будущим, а лучше за вторичными вариантами становления. Что нужно уметь отклоняться, создавать для себя новый подход к существованию. Не следовать за естественным ходом наклона. Ну или подниматься вместо того, чтобы катиться вниз.

— Для кого как, Ороси. Что ты видела такого, что хочешь изменить?

419

— Я вам уже рассказала. Я видела, что родила. Но это был не ребенок. Это было что-то вроде... шара из алого вихря, как будто хрон появился из моего живота. У него не было ни головы, ни конечностей, но я обнимала его, я была напугана и счастлива одновременно. Мне не было больно. Шар был теплый, и...

— И что?

— И я пропускала его сквозь пальцы. Я наконец понимала.

— Что понимала?

— Понимала смысл всего. Я знала. Я дошла до конца своего пути.

— А почему Караколь видел все наши видения? Почему Аои видела то, что видел Степп?

— А Ларко почему почувствовал прошлое, настоящее и будущее одновременно, как Карак?

— И что же, молодые грызуны знаний? Что в этом удивительного? Ваше представление о времени столь жалко, однообразно и скучно! Ваша фантазия плетется, ковыляет, ноги еле переставляет, на четвереньках вас догоняет, и все этой старой деве кажется таким экстравагантным! Время есть вода, время есть ветер. Оно ускоряется, когда хочет, замедляется, меняет ход, возвращается назад, скачет вперед! Оно закручивается спиралью, петляет, хрипит и покашливает будущим, заглатывает ваше прошлое, опорожняет сфинктеры в озеро. А почему бы нет? Времени столько же, сколько дышащих существ, сколько скоростей! Время в вас, как вода в бутылке. Вы пьете из себя по глотку каждый день и думаете, что понимаете, что к чему? Или только один Сов способен хоть что-то понять на самом деле? Есть время, которое течет, да, единственное, которое вам близко, я так понимаю, но оно лишь одно из мириад. Но есть же и время мороза, время легкого инея,

418

время черного льда и стекла, самое сжатое из всех, но которое при этом можно раздуть, и выдуть из него те самые бутыльки, что производят на вас такой умиротворяющий эффект. Есть время консистенции тумана или пара, оно летит и рассыпается, выскальзывает из рук, бывает время вязкое и тягучее, сгущающееся и воздушное... А еще есть время действия и бездействия, время свободное и время трудное, время чужое и личное, есть и то, которое мы убиваем, и ярвремя! И сколько еще других времен? Одни бегут по прямой в своем ритме, но большая часть закручивается в восьмерки, вяжется узлами, бесконечно перематывает один и тот же отрезок. И ваши образы — прошлое, настоящее, будущее — потеряют всякую ценность, как только окажутся вне реки. Например, знаете ли вы, что прошедшее во времени-стекле — не что иное, как уплотненное настоящее, которое размывается? А что будущее во времени-тумане — есть вечное настоящее, которое крошится на капельки мгновений? И что завтра не существует во...

— Спасибо, Караколь, но ты нас утомил. Все, мертвое время!

)

Снова потянулись удручающие пейзажи туманов и зарослей тростника, но теперь в них было что-то нам знакомое. Через месяц, если удача не отвернется от нас, мы будем в Шавондаси, и я снова увижу Нушку — воспоминание о ней, под этой нависающей серостью, еще проскальзывало между водой и моей кожей чем-то красным и теплым.

417

Странно, но вместо того, чтобы разобщить, смерть Карста и Свезьеста скорее сблизила нас. Никто ни на кого не возлагал ответственность за случившееся. Впервые за тридцать лет Голгот вернулся назад, чтобы помочь Каллирое. Он сделал это всего лишь дважды, но он это сделал. Я никогда не думал, что буду вставать по утрам и не видеть, как Карст ковыряется в тарелке Горста. Повсюду, где бы ни сидел Горст, рядом с ним по левую сторону теперь всегда садилась пустота, и я не мог к этому привыкнуть. Я учился. Возможно, все это нужно было, чтобы я наконец осознал то чудо, что остальные все еще здесь, двигаются, говорят, кричат что-то каждое утро. Я долго думал, что они мне дороги, что я держусь за них, но — как объяснить? — теперь я чувствовал это иначе, теперь скорее они держались во мне. Они меня населяли, они жили в моей палатке из костей и плоти. Каждый их шаг, каждое сказанное слово, каждый незначительный жест, все это наполняло мое внутреннее море, продолжало его поверхность. Сама мысль о том, что они могут умереть, придавала их существованию особый свет. После смерти Свезьеста я себе пообещал, что больше никогда не буду забывать о том, что завтра их может не стать. Последствия этой небольшой клятвы были необычайны, я с такой остротой принимал их как есть. Я нашел новую силу — силу уяснившего сознания, что опирается на шаткий парапет смерти. Я снова обрел способность восхищаться этим миром.

XI

ПОМИМО И ПОСКОЛЬКУ

< >

415

широко открывал глаза и, довольный, несся еще дальше, в поисках нового...

С тех пор как плыть мы стали меньше, он снова стал носить голубую льняную рубашку, которую я ему соткала. Ему все равно никогда не бывало холодно. По утрам я обрезала ему волосы, но трава росла с удивительной скоростью, я причесывала его, как мне нравилось, я облагораживала его сад. Корни были почти зеленые, а кончики светлые, и время от времени попадались то злаковые, то вересковые, то клевер, и ему нравилось «хранить их в голове», и он смеялся над этим до самых ирисов в его глазах плавучих лесов, до самых кончиков щек. Я молча наблюдала за ним, пока мы были в болоте, смотрела, как он меняется, какие медленные перемены в нем происходили, как вода влияла на его настроение, на спокойствие, которое охватывало его. Четыре года прошло с тех пор, как зародышевый хрон задел его шевелюру... (он пригнулся слишком поздно и слишком близко к кокону, вечный энтузиазм...) Его отклонение в растительную сторону меня завораживало; но в иные моменты, когда я заставала его врасплох, оно меня путало — в полном созерцании, на грани бессознательного, с лицом, опьяневшим от дождя. Как глубоко проникали корни, как высоко поднималась смола? Эта белая кровь, снившаяся мне в кошмарах, что потечет из раны на его локте. Степпа же это, казалось, не волновало, или же он отлично все скрывал, прекрасно прятал.

Он еще никогда не был со мной так мил, как после происшествия с сифоном, он был так внимателен во время контра, он слушал меня, улыбался моим слабостям, поддерживал меня. Он снова на меня смотрел. Он меня видел. Он сам теперь звал меня разделить его спальный мешок... Я не жеманничала, я раздевалась и ныряла к нему в объятия. Он снова полюбил мои яблочки, играл с моими губа-

414

ми, снова был рад заниматься со мной любовью, и я снова была счастлива, как в забытые времена. Я вставала на утро легкая, живая, я дрожала от радости, мне легче дышалось. У меня больше не болело все тело, не сводило мышцы в ногах, не зажимало колени! Я цвела.

— Я больше не могу...

— Каллироя, мы же только вышли!

— И что? Я больше не могу, не могу!

— Каллироя!

— Отстань! Нет больше Каллирои! Нет у вас больше огницы! Хватит с меня!

— Давай я тебя немного понесу...

— Оставь меня в покое... Отвали, я сказала! Я дальше не пойду! ВСЕ!

)

— Оставь меня, мама! Оставь...

Уже два дня как с неба снова хлестал дождь с неописуемой силой. Выступающие из воды участки земли походили на иловые мочалки, из них сочилась вода. Небо выливало на нас воду ведрами из беспросветных туч, нас купало грозами, поливало до крови; изношенные, оледеневшие, промытые до костей, мы барахтались метр за метром под непрекращающимся водопадом, в проваливающихся торфяниках, понапрасну взывая к сухости, капли дождя били

413

по нашим телам дробью, по нашим лицам стекали борозды коды. Вчера вечером Каллироя даже не смогла развести огонь. Она все перепробовала, но трута больше не осталось, она раздосадовалась на ветрячок для трения, после чего совсем расстроилась и, редчайший случай, бросила свои попытки. Никто ее ни в чем не упрекнул, хотя мы все умирали от холода, но вчерашний провал обволакивал ее сегодня утром, как мокрое одеяло.

С тех пор как она упала в сифон, проблема была в том, что она больше не могла встать на левую ногу: у нее был перелом пятки и гематома в три сантиметра толщиной, так что она не мучилась, только когда мы плыли. Она опиралась на бамбуковые костыли, когда мы шли по проступавшим участкам суши, но под бесконечным дождем костыли проваливались в грязь, словно в топленое масло, так что она постоянно теряла равновесие и падала, а чтобы подняться, нужны были силы, которых у нее совсем не осталось. Мы помогали ей все по очереди, вернее старались, потому что были моменты, когда и у нас сдавали нервы, потому что она все тащилась со скоростью улитки и тормозила весь Пак... К тому же за шуном и ливнем и так ничего не было слышно, а если уж совсем откровенно, то иногда мне и не хотелось идти ей помогать.

x

412

что-то более устойчивое, более спокойное, чем побуждения на одну ночь, исчезла бесконечная нехватка внимания и теплоты, которую по вечерам сплина заполнял слюной и спермой какой-нибудь Ларко. И вот теперь Свеза не стало. Никто не захотел за ним спуститься, спасти его, в этом вся правда. И она осталась одна, опустошенная, разбитая, с кратером в животе. Единственный открывавшийся для нее горизонт был оборван. И ее сломанная нога, как переломленная душа. Я ума не приложу, как могла бы ей помочь.

π

411

— Каллироя, но ты же не можешь просто здесь остаться, ты же сама это знаешь! Если мы тебя оставим, ты нас потом не догонишь. Ты потеряешь след в этих болотах и умрешь!

— Я и так уже умерла: Свез умер, Карст умер, Барбак умрет!

— Но не ты! Тебя ждет отец у подножья Норского перевала. И мама тоже! Ты же помнишь, что ты видела?

— Это было просто видение, это только моя мечта, это ничего не значит...

— Ты нам нужна, Каллироя. Без тебя у нас не будет огня, не будет еды, мы все умрем от голода, — добавил я не особо убедительно.

— Аои меня заменит. Она не хуже меня справляется...

— Я не умею разжигать костер под дождем, Калли...

— Ну так и я тоже не умею. Разучилась. Или, может, вы не заметили?

Альма поставила ее на колени, обняла и сделала мне знак приободрить ее. Но я не знал, что сказать. Сов находился рядом со мной, опустив руки. Ларко стоял молча под потоками воды. Арваль воспользовался паузой и помчался высматривать полоски суши в верховье. Голгота было не видно в тумане. Слышно было только как он выкрикивает Арвалю инструкции: «Маяк на фареол! Давай фигачь сирену, чтоб выла на ветру! И завязывай со своими бамбуковыми портиками, они не держатся ни черта, я их не вижу даже. Заметано?» «Як!» За последние два дня наша огница повалилась с ног минимум раз двадцать. И к тому же мы сегодня только начали контр... Я вчера думал, что Голгот ее напополам разрубит своим охотничьим бумом. Она что-то нелестное про Клинок сказала. Но он пропустил мимо ушей. Я знаю, что дважды он так не поступит. Я сегодня ночью слышал, как Эрг и Фирост говорили о том, чтоб ее оставить. Без огня настроение у всех было

410

на нуле. Мы думали, что самое сложное — выбраться из центральной зоны. Но попали в трясину похуже, чем в первый месяц контра. Растительность здесь была гуще, с плотными занавесами тростника, пробираться через которые было просто убийственно. Ни одной надежной опоры и постоянный безысходный шун. Каждые пять секунд нужно было переставлять ногу, чтоб ее не засосало в жирную грязь. А тут Каллироя опять глохнет... Альма смотрела на нас в ожидании реакции, постепенно раздражаясь:

— Ну, мальчики, давайте двигайте булками, помогите ей! Скажите ей что-то!

— Пусть сама двигается! Мы и так уже измочалились все! — ввернул Ларко.

— Скарса, а ты и правда дерьма кусок. Как тебе поразвлечься приспичит, так ты к ней бежишь любезничать, шуры-муры свои разводишь, а как ей плохо, так все, ты не при делах! Доволен собой?

— Кто бы говорил, а ты довольна своими бинтами? Гордишься своими примочками дурацкими? Ты даже не можешь ей ногу обезболить нормально. Так что закройся!

— Сам закройся, башка козлиная! Ты у меня больше массажа не допросишься! У тебя в ногах ничего нет, за тебя другие все несут, а ты только жрешь мои запасы вербового порошка, потому что у тебя, видите ли, «температурка поднялась». Мне на тебя смотреть тошно!

— Да отвяжись ты от меня! Ты нас всех задерживаешь, ты...

— О-о, потише в курятнике! Что тут за бардак?

Голгот вернулся с верховья, откликнувшись на крики.

Комбинезон его весь был в грязи. От него несло болотным перегноем. Трассер был не в духе:

— Опять мелюзга тут нюни распустила? По ночам так у нее пожар в одном месте, а как огонь развести под

409

дождем, так это, видите ли, не к ней! А вы чего стоите? Как перепахивать ее во всю ширь, так народу у турникета хоть отбавляй, и уговаривать не надо, но в одноногом варианте клиентов сразу как унесло... Ну, где вы там, пахари, банда дырозатычек? Пора ответственность на себя брать, вы, головастики! Кто платить за обслуживание будет?! Ну, давайте, раскошеливайтесь... Силамфры там всякие, Тальвеги, Фиростики, Ларко! Вы чего ждете, чтоб ее на плечо погрузить? Или вы думаете, она вам услуги вперед должна?

Голгот взял тон насмешливый. Он держался на гребне, очень опасном в его случае, между сарказмом и яростью. Никто не двинулся с места. Силамфр подошел помочь ей встать. Каллироя оперлась о его плечо. Они сделали несколько шагов, но намывная коса была слишком узкая для двоих. Силамфр соскользнул в пруд. Тело Каллирои, потеряв равновесие, тоже шлепнулось в воду. Голгот смотрел на эту сцену ледяным взглядом. Он осмотрел их с ног до головы и грубо сморкнулся. Атмосфера та еще. Ларко помог Каллирое выбраться на берег. У нее на лбу выступили вены. Вез предупреждений лицо ее снова взорвалось рыданиями.

— Так дальше не пойдет, — заявил Голгот.

Она не слушала и не отвечала.

— Каллироя?

— ...

— Огница... — рычал Голгот.

— ...

— КАЛЛИРОЯ!!!

Но она по-прежнему молчала. Голгот подошел к ней поближе. Я сначала думал, что он ее ударит. Но он схватил ее и стал трясти с такой одичалой силой, что было только хуже. Двумя руками он оторвал ее от земли и подтащил прямо себе к лицу. Его свирепость вырывалась порционно:

408

— Слушай сюда, деваха! Я уже двух ребят в этом болоте потерял. И стоили они поболее тебя. Я тебя тащил. Я всю Орду ради тебя остановил. Один раз. Два. Десять. Ты там вчера что-то вякала, я тебе все спустил. У тебя костры, как из задницы, ты нам всем на нервы действуешь! Ты в ряду не держишься! Я не могу больше ради твоей физиономии потаскушной всю Трассу под удар ставить, въезжаешь, что говорю?

— ...

— Значит так, я тебе сейчас объясню, как все будет. Или ты берешь назад свои костыли и ковыляешь вместе с нами, не сможешь идти — плыви, не сможешь плыть — ползи! Или я тебя тут хромоногую и брошу, Клинок и Пак без тебя построю, и поехали. А ты тут сиди. И из Орды я тебя вычеркну. Ну, что выбираешь?

— Я БРОСАЮ! — прозвучал ответ Каллирои, словно плевок.

Голгот подержал ее еще пару секунд на вытянутых руках перед собой, а потом бросил на землю, как мешок. Тело ее утонуло в грязи. Он достал нож из-за пояса, схватил ее за левую руку. Одним взмахом лезвия разорвал комбинезон у нее на плече... Я понял на секунду позже Сова. Но наш скриб уже бросился к Голготу и заслонил Каллирою:

— Нет! Ты не имеешь права! Она не потеряла звание!

— Она больше в моей Орде не состоит! Понятно тебе? Эта дрянь свой выбор сделала. Вали отсюда! Наваливай!

— Не делай глупостей!

— У нее духу не хватает, она трассу не тянет, она не на уровне! Она больше ничего не заслуживает!

Сов вцепился в руку Голгота. Они стояли на коленях, схватившись и жестко налегая друг на друга. Подошел Эрг, но не остановил их. Утопленная в грязь Каллироя не могла выбраться из-под двух навалившихся на нее тел. На

407

левом плече из-под ткани проступала белая кожа. На ней четко было видно оранжевое пламя, уложенное ветром, вытатуированное еще тридцать лет назад. Ее знамя огницы. Голгот хотел срезать его ножом. Открытой раной. Он хотел скальпировать ее знамя. Это могло значить только одно: он хотел лишить ее звания огницы. Она будет вычеркнута из рядов 34-ой Орды. Для нее это будет равно социальной смерти. Он один мог принять решение надсечь кожу и срезать татуировку. Привилегия Трассера. Но он не должен был этого делать во вспышке гнева. Не посоветовавшись с нами. Это было бы недостойно.

)

Нужно признать, что гордость Голгота, какой бы безразмерной ни была, не превышала той более широкой и более глубоко ввинченной в него гордости, которую он испытывал за Орду целиком. Я имею в виду, когда происходило столкновение, то гордость за Орду всегда

406

одерживала верх над его личным тщеславием, как и здесь, на Лапсанском болоте.

Каким-то неясным образом, который он и сам бы не мог распознать, наш Трассер всегда был един с Ордой в полном ее составе, от Клинка до фаркопа. Он воспринимал ее как продолжение своей собственной магмы и, когда боролся с чем-то вне себя, в других, в каждом из нас, едва ли отдавал себе отчет, что эти подземные потоки лавы, текущие в противоположном направлении, постепенно обтесывали его собственную скалу. В Пьетро, например, он признавал в какой-то мере присущее и ему самому благородство, но отбрасывал сострадание, человеческую эмпатию, которыми Пьетро, на его взгляд, был подслащен. В Ороси он чувствовал понимание контра, высшее прочтение ветра, оставшееся у него на стадии интуиции, но насмехался над процессом мышления о причинах и интенсивном поиском смысла. В Караколе Голгот уважал немыслимую интуицию, чувствительное отношение к миру, которое ему было свойственно, не вынося при этом фривольности трубадура и рассредоточения, из которых все качества Караколя и происходили.

Мы никогда ничего не понимали в приступах ярости Голгота, но могли только угадывать под проявляемой твердостью высшую ярость, которую он обращал к самому себе через нас. Он знал лучше других, что усталость и упадок духа, коварный зов отдыха, столь губительная потенциальная лень кого-то из нас, всеобщая слабость и ее моментальное распространение были нашими врагами, худшими врагами.

Он уже в десять знал, что будет Трассером, он понимал, что это за собой влечет, он понял это, возможно, раньше и яснее, чем кто бы то ни было за всю историю Орд. Быть Трассером значит принять раз и навсегда тот

405

нечеловеческий груз быть первым (а зачастую и единственным) заслоном против упадка духа. Он мог поддерживать больного или раненого, который замедляет весь ход, мог согласиться с тем, что кто-то из фаркопщиков тормозит Пак, но мог это сделать, только если этот больной или раненый сохранял боевой дух, который своим упрямством пронизывал нервные волокна всей Орды. Было неприемлемым, чтобы в экстремальных условиях, и особенно в экстремальных условиях, ордиец утратил остервенение. Один-единственный мертвый груз, и Пак терял свою боевитость. Одна-единственная трещина в коллективной воле — и бессилие со свистом стеша проникало во всю Орду, словно вирус. Один-единственный отстающий — и весь Блок начинает сомневаться и волочить ноги. Откровенно говоря, я очень редко злился на Голгота за его приступы, какими бы взрывными и незаслуженными они ни казались на первый взгляд. Я видел, как он бил фаркопщиков; видел, как он прижигал каленым железом раны в таких местах, до которых никто бы не осмелился дотронуться; я видел его отвратительным, упертым и твердолобым; но я не забывал, что без него Орда никогда не смогла бы ни достичь, ни все это время поддерживать динамику контра прямой трассой, невзирая на износ, на неизбежную ржавчину нашего запала, с ним мы шли прямой трассой — самой требовательной из всех известных. Благодаря этой динамике у нас было три года преимущества над другими Ордами и эта несущая нас, как винт, надежда, которой Голгот то и дело смазывал лопасти, как только чувствовал, что они начинают заклинивать, надежда быть первой Ордой, что дойдет до Верхнего Предела. Вся вместе, целиком, по встречному ветру.

— Я у тебя просто прошу двух человек в поддержку. Я не предлагаю разделить Пак! Я скажу Арвалю, чтобы он

404

ставил вехи почаще, и чтоб Фирост оставлял флажки на месте. Мы пойдем по вашей трассе и к вечеру догоним вас на платформе. В чем проблема?

— Проблема в том, что Орду надвое не делят, князь! Или тебя отец этому не научил?

— Оставь моего отца вне наших дебатов! Каллироя ранена. С нашей стороны совершенно естественно ей помочь. Она нам нужна.

— Мне она не нужна. Мне шлюхи в Орде не нужны! Таких и в селах хватает, задницы свои всем подставляют!

— Я тебе напоминаю, что она наша огница, Голгот! Ты должен ее уважать.

— Я ей обязан тремя днями гнилых костров и ночью блевотины из-за недоваренной медузы! Эта свиноматка нам весь ритм похерила и еще чавкает своей желчью! Я этим ей обязан? А? Пусть катится на все четыре! И с кем хочет!

π

403

рефлекторная реакция? Тальвег подошел к ней первым. Затем ястребник со своей птицей на плече. Потом Силамфр со струящейся бородой. Но это не дало никакого результата.

Я сразу представил себе худшее. Ответственность, которая на меня за это возлагалась, была полной: я сформировал эту группу, я поддержал Каллирою против Голгота. Если она больше не сдвинется с места, что я буду делать? Нести ее? Оставлю в этой глиняной могиле? Тогда уж лучше «обрубить» ее, как предлагал Эрг... Но я был уверен, что на это не способен. Мне показалось, что она к тому же еще и была больна. Я понял это, когда дотронулся до нее, чтобы вытереть ей щеку — она горела. Ее желтые глаза блестели от слез. Несмотря ни на что они были прекрасны. Два намокших солнца, приглушенных от жара.

— Ты меня здесь оставишь... так ведь? — прошептала она.

— Держись, Калли. Мы прошли самое трудное. Осталось всего две недели озера, а потом ты сможешь отдохнуть и подлечиться. В тепле.

— Я больше в нас не верю, Пьетро. Я больше не верю в машу Орду. Умереть, чтобы выиграть несколько месяцев... То, что мы делаем, не имеет смысла...

— Смысл есть! Смысл есть в каждом шаге. Смысл есть, когда мы встаем и когда ложимся. Разводить огонь имеет смысл. В дожде есть смысл. Во всем есть смысл. И остаться в живых более всего.

— Ты меня презираешь, Пьетро?

— Да. Но это не мешает мне тебя любить.

С верховья до нас не доносилось больше ни одного голоса. Изолированность нарастала. Вчетвером, без Эрга, чувство защищенности быстро теряло свою плотность. Не терять связи с ней. Заключить ее в нашу группу, снова

402

и снова. Она была из нашей Орды, она была нашей огницей, что бы ни сделала.

— Там что-то двигается в воде!

— Бобры?

— Нет, крупнее!

Меня захлестнуло жесткой волной тревоги. Боевые пловцы? Хрон? Акваль? Я приготовил бум за плечом... Ложная тревога: это была стая из пяти-шести выдр. Они играли: ныряли, снова выныривали на поверхность. Они подплыли к нам поближе.

— Смотри, Калли! Это выдры! Они хотят с тобой поздороваться!

Мои слова сработали как бальзам. Каллироя поднялась на колени. Ее изборожденное лицо озарила улыбка. Как и Аои, Сов, Горст и Карст, и Арваль тоже, Каллироя обожала животных. Особенно млекопитающих с меховой шкуркой. В ней всегда была такая естественная сильнейшая эмпатия, благодаря которой она могла приручить даже сервалов. Вскоре она уже была в воде, в своем комбинезоне из... выдры! Что наверняка было ей только в помощь. Она тихонько поплыла в направлении нашей линии контра. Если бы я сделал то же самое, выдры бы тотчас испарились. Силамфр надел клобучок на своего ястреба, чтобы у того не было даже попыток атаковать. Заинтригованные выдры крутились вокруг Каллирои и издавали короткие крики. К счастью, полоска воды была достаточно длинная, и выдры дружно плыли к верховью. Каллироя плыла за ними совершенно забыв про нас. Мы продвигались параллельно, переходя с запруды на островки. К концу дня выдры все еще были с Каллироей. Было невозможно разобрать, кто кого тянул к верховью. Единственное различие было в золотистой копне кудряшек, которое отличало нашу огницу.

401

Когда мы добрались до платформы, я отдал Арвалю знамена и фареолы, которые собрал по пути, и горячо его поблагодарил за вешкование. Голгот на меня даже не смотрел. Степп с Аои пытались развести огонь в подвешенных жаровнях, но напрасно: к вечеру снова начался ливень. Каллироя долго прощалась с выдрами, которые не хотели ее оставлять. Затем взобралась на платформу, попросила свой ветрячок, снова опустилась в воду и позвала меня:

— Поможешь мне. Помешивай ил палкой.

— Зачем?

— Хорошо перемешивай ил на дне.

Я принялся исполнять. От тины поднялся сильный замах гнили, и из крутящегося на ветру ветрянка вырвались искры. И вдруг, я даже отскочил от удивления, из воды помнилось пламя! Оно на пару секунд сверкнуло, как драгоценный камень, и исчезло!

— Не бойся, князь! Это всего лишь газ. Принеси лучше тряпку, вымоченную в масле. У нас сегодня будет огонь.

Подвиг нашей огницы — сделать огонь из воды! — впечатлил всех, кроме Караколя, который утверждал, что способен разжечь гальку, и которому это, между прочим, удалось у нас на глазах уж не знаю каким фокусом-покусом... Так или иначе, Голгот наконец поел жареного мяса, и атмосфера с уровня кривец перешла в сламино 5 ближе к вечеру. В последующие дни напряжение между трио Голгот-Эрг-Фирост против Каллирои тем не менее не ослабло, несмотря на успешно горящие костры. Ни один из троих не мог ей простить того, что она вдруг использовала технику, которую, как они думали, она сознательно от нас скрыла в дни проливных дождей. К тому же ни один из них не мог простить разделение в Паке из-за пораненной ноги: Эрг из соображений безопасности, Фирост — потому что у него тоже было повреждено колено после падения

400

в сифон, но он терпел молча, Голготу же была невыносима мысль, что Пак за ним продырявлен, к тому же Арваль расставлял вехи для сзади идущей группы, а значит, у него было меньше времени, нежели обычно, на выполнение своей основной работы лазутчика, особенно в местах, где видимость впереди была практически нулевая. Кроме того, их раздражало присутствие выдр в кильватере Каллирои, и наша с Аои и Каллироей привычка подкармливать их по вечерам остатками ужина и отбросами от улова Ларко. Но они были неправы, столько радости приносили нам эти игривые животные, которым Караколь посвящал сказки и фокусы, и они вносили в этот призрачный и серый мир пятно света. Одна из выдр особенно привязалась к Каллирое и плыла с ней дуэтом целыми днями. Ее роль в выздоровлении нашей огницы была неоспорима, куда результативнее, чем психологическая поддержка Альмы, забота и нежность любовников и наши попытки ее приободрить. Каллироя даже доверила ей свой поплавок, который она без труда тащила за собой, а моментами даже позволяла себе воспользоваться силой выдры и давала ей потащить и себя — тайком, конечно. Если бы об этом узнал Голгот, то он бы такого ни за что не допустил: жульничать в контре подлежало дезордонации.

Но еще больше, чем усталость и бесконечная промозглость, больше, чем вкрадчивый холод, стегавший кожу, проникавший в плоть и светившийся изнутри, как камень хранит ночную прохладу и отражает ее, еще больше мы страдали от того, что нам все это так осточертело. И нам едва ли удавалось это скрывать, что еще больше расслаивало нашу сплоченность. Караколь снова пребывал в состоянии оцепенения, которое было для него совершенно антитетично: он жаловался, что контр слишком медленный, негодовал на цвета тины, на приторный шун, он

399

чувствовал, как плотнеет... Его сказки становились все реже, шутки были ожидаемы, блеск и виртуозность чахли. Голгот дошел до порога высшей омерзительности: вместо слов он лишь отрыгивал какую-то воркотню с приказами, он набрасывался на Альму на каждом привале, толкал Каллирою без малейшего почтения, ел за четверых и тут же валился спать, ругаясь вовсю, пока не заснет.

Но одно событие слегка нарушило этот континуум истощения и скуки. Это было появление соляного озера, которое под затянутым солнцем слепило нас, как снежная равнина, но было так невероятно сухо под ногами, что мы пересекли его в один прием. Для Ороси этот феномен мог быть только работой акваля — хрона в форме прозрачного ската, описанного Фреольцами, который поглощает воду из озер, растений и тел. На месте, где он прошел, не осталось ничего, кроме толстой соляной корки, камней, костей животных, сотен скелетиков рыб, разбросанных то там, то тут на опустошенной поверхности, соломы и сухих стволов деревьев, лишенных смолы. Акваль убивал за воду, как иные убивают за кровь. Появись мы здесь на день раньше, и от нашей Орды не осталось бы ничего, кроме мешков кожи. По совету Ороси мы встроились в соляной поток, оставленный аквалем, в поток сухой смерти, которому мы были здесь так рады... Я полтора дня благословлял этот хрон, я завидовал тому, что он смог с такой легкостью сделать то, о чем я мечтал с первого дня, как опустил ногу в Лапсанское болото: покончить с поглощающей нас водянистостью болотного мира! Контр значительно ускорился в таких условиях, но затем трасса, покрытая недавними дождями, снова стала однообразной. Водоемы, заполненные тростником, через который так сложно было прорываться, снова выстроились перед нами бесконечной грядой... Надоело!

398

— Кто за ним следил?

— Никто! Барбак плыл далеко слева, он был один. Волны были слишком высокие, чтоб можно было за кем-либо уследить!

— Эрг, а ты где был?

— Впереди, с Арвалем. При таких штормах опасность всегда идет с верховья, сам знаешь, князь. Против ветра, при шуне, крепчающем до 8, винт сильно теряет скорость между волнами. Штурмовой парус не смог бы привестись к ветру. На гидроглиссере подходить к нам было бы глупо. Атака могла идти только с верховья, уж извини.

— Ты остров не видел?

— Видел, конечно.

— И ты не понял, что это была островомедуза?

— Не на таком расстоянии, Пьетро, и не при таком пенном вале! Нужно быть в ста метрах, чтобы определить островомедузу. Да и то! Стволы деревьев вращаются вокруг своей оси, ветви формируют своего рода занавес с прозрачной листвой, которая может менять угол в зависимости от направления медузы. Но это все можно рассмотреть только вблизи. И к тому же если остров остается в стационарной позиции!

— Мы же договаривались после сифона ко всем видениям относиться серьезно! Вы об этом вообще помните?

— Да, Пьетро, разумеется...

< >

— Видение Барбака было яснее некуда, разве не так?

В восклицаниях Пьетро не было злости, только бесполезное и запоздалое желание понять. Мы все чувствовали

397

себя виноватыми, и больше всех Эрг, и даже Голгот, который молча разламывал бамбуковую трость на мелкие кусочки.

— Тальвег, ты когда его заметил, он далеко был?

— Метров пятьдесят максимум.

— От тебя или от медузы?

— От медузы. Вода была очень мутная, я на таком расстоянии не видел щупальца, но остров вдруг съехал назад метров на десять. Часть щупальцев сплошной массой извивались над водой. Было похоже на корни, только розовые. Их хорошо было видно в ложбинах между волнами. Барбак попытался плыть кролем направо, но он уже был в полотнище щупальцев, он там не мог двигаться. Остров на него наплыл, щупальца сжались.

— Ты попытался ему помочь?

— Если честно сказать — нет. Я был в ужасе. Масса щупальцев была огромная...

— Спасибо за твои показания, Тальвег.

Ω

396

Барбак... Если не будешь знать, куда приткнуться, так я тебя приму полной грудью, хоть до бронхов, заноси ко мне свой воздушный шар... Мне такие ребята, как ты, лишними на Норске не будут, чтоб там кишки не высморкать...

— Послезавтра будем в Шавондаси...

— Ага, конечно, Караколь! А если побежать, так через две недели вообще до Норски доберемся!

— Конечно! А ты откуда знаешь?

)

— Начну с начала. Послезавтра я, они будем, вы и он...

— В Шавондаси!

— Точняк!

— Можно ли поинтересоваться, любезный трубадур, что заставляет вас об этом так уверенно говорить?

— Прекрасный, изысканнейший вопрос, князь туманов и нерестилищ. Ларко, могу ли я со всеми полагающимися приличиями одолжить твою столь прыткую ивовую клетку?

395

— Пожалуйста, к вашим услугам, изобретатель!

В переднем безупречном сальто Караколь нырнул в воду и исчез на полминуты. На поверхности осталась только бамбуковая палочка, из которой попеременно доносились то тревожная мелодия, то утопленные, пугающие крики подводной схватки... Когда он снова вынырнул, то в каждой руке у него было по угрю, которых, один Ветер знает, каким чудом, он завязал в живой круг и подбросил в воздух... Пока кольцо из угрей летело вверх и вниз, бум Караколя пролетел через него дважды... Из наших ртов раздались оханья, гем более что на обратном пути бумеранг разрубил кольцо и угри плюхнулись прямиком в костер — Каллироя не долго думая разложила их на углях без лишних приготовлений...

— Закуски поданы! — просто заявил трубадур, не ожидая ни аплодисментов, ни криков «браво», чтобы приступить к продолжению.

Итак, он принял во владение клетку Ларко и поднял ее и небо. Делая вид, что ждет, пока она заполнится, он привязал веревку сначала себе к уху, затем обвязал подмышку, потом ногу, падая в песок, снова поднимаясь и снова падая; потом он принялся ходить на руках, вверх тормашками, как будто привязанный за ноги, прося помочь ему не улететь, привязывая наспех себя за руки и за волосы к земле, изображая страх, ангельское вознесение, пританцовывая и изворачиваясь то на одной руке, то на двух, то на трех пальцах, вертясь, как винт, в стойке на голове, и все это в сопровождении внезапных звуков то из кимвалов, надетых вместо шляпы, то из гонга на поясе, то хлопая ладонью по воде. Когда он снова встал на ноги, как ни в чем не бывало, то стал тянуть регулярными интервалами за веревку: и каждый раз раздавался звон колоколов! Стоял такой трезвон, что, казалось, он звонит в дверь к какому-нибудь богу, чтоб попросить его о помощи или милости...

394

— Драмы и господа притворные, юнцы и девицы, вот перед вами столь долгожданное доказательство того, что послезавтра мы будем в Шавондаси — я заявляю смело — в сумеречный час, когда все горсы серые, что мы выберемся из этой лужи неуклюжи, из клоаки все вместе в Паке! И еще не просохшие от тины, с прядью волос в трясине, но без сомнений с гордостью за переправу, и главное, окажемся в сухом месте! Так вот вам доказательство...

π

— Ну как? Достаточно убедительно? Я требую немедленного подтверждения ученого состава. Слово предоставляется нашему геомастеру Тальвегу Арсиппе, а также флерону Степпу Форехису! Слушаем вас...

Мы повернулись к Тальвегу со Степпом. Первый был просто огорошен. У него в глазах стояли слезы. Второй же, казалось, задумался, взял перепуганную белку за шкурку на холке, кратко обследовал ее и улыбнулся Аои. И под нашими взглядами, жаждущими объяснений, сказал:

— Это парашютная белка из породы Scatarra rubens. Такие водятся только в линейных сосновых лесах. Они передвигаются в основном прыжками-перелетами с ветки на ветку, порой на весьма впечатляющие расстояния. Ее наверняка во время прыжка подцепило шквалом и занесло сюда...

— Где ты ее нашел, Караколь? Ты только что ее в клетку посадил?

Караколь напустил на себя крайне оскорбленный вид — ах, как же можно его подозревать? Но тут Ларко объяснил нам всю схему:

393

— Я эту белку пару часов назад у себя в клетке обнаружил, когда проверял улов. Караколь у меня ее попросил, чтоб вечером устроить представление...

— В этом болоте никаких сосен быть не может. А белка эта может быть только из сосняка на суше, вероятно из парка, осушенного ветряками. Но даже на реактивной струе ее не могло бы отнести больше, чем на пять лье от места обитания.

— Ну так что, Тальвег?

— Значит, мы находимся менее чем в пяти лье от ближайшего поселения...

— Я не хотел вам раньше говорить, чтоб зазря не обрадовать, — добавил Степп, — но я со вчерашнего дня вижу в снятых пробах зерна крупинки пшеницы и ячменя... Этому может быть только одно объяснение: значит, где-то совсем рядом злаковые поля...

)

Караколь мудро дождался, пока эйфория спадет, и затем прервал нашу песню и остановил музыку. Раскаты смеха было слышно еще пару мгновений, но затем начались перешептывания, и лицо Караколя выразило самую что ни на есть внезапную серьезность:

— Не в моем обыкновении, простите за вмешательство, затеивать экспромты просто так, занудствовать, смутьянить и брюзжать, но все же в этот столь исключительный вечер я должен поступиться своими привычными

392

манерами, как бы они ни были прекрасны, и кое-что вам рассказать, один раз не в счет, с приоткрытым и кровоточащим сердцем...

— Ну что ты там еще нам приготовил? — засмеялся Силамфр.

— Итак, мы с вами вместе вот уже пять лет, и ни один из вас не знает ни кто я, ни откуда. Никто не ведает моих возможностей, реальных или нереальных, проворных иль притворных, я и сам их для себя открываю по мере того, как создаю, и не всегда их понимаю, и очень часто о них просто забываю... За пять прошедших лет я привязался к вам столь глубоко, что сам едва ли мог себе вообразить. Мне открылся смысл слов «дружба», «другопорука» и «дружбовь», я понял, какую боль может причинить разлука, уход, отсутствие. Смерть. До встречи с вами я все это забывал как прилежный Фреолец. Я шел вперед, свободен, легок от всего. Теперь же я страдаю после смерти Карста, Свезьеста и Барбака.

— Мы тоже, Карак. Мы здесь все страдаем после их ухода...

— Но я страдаю, потому что они не мертвы. Потому что они все еще здесь, среди нас. И никто из вас, как я смотрю, не ощущает этого, как я; и никто из вас им не помогает...

— Что ты имеешь в виду? — спросила Аои.

— То, что их вихри еще здесь.

— Их вихри?

— Да, здесь, вокруг нас, вместе с нами. Но они как сироты.

Караколь встал. Не могу сказать, где именно пребывали наши чувства, цеплялись ли они во что бы то ни стало за эйфорию или же их уже отбросило назад, туда, к оградительной дамбе. Наверняка они раскачивались где-то между этих двух натянутых струн, подпитывая наше

391

жаждущее любопытство. Караколь вошел в воду и пронзительным криком позвал выдру, которая тотчас же подплыла. Трубадур взял ее на руки и вышел вместе с ней из пруда. Он опустился на колени, положил животное на спину и раздвинул ей задние лапки; выдра слегка задергалась.

— Благородная аудитория, то, что я вам покажу, не фокус. То, чего вы не почувствовали сами, я не смогу вам доказать путем рассудка. А потому предпочитаю показать и ничего не говорить. Смотрите же внимательно...

Караколь раздвинул шерстку и предъявил нам относительно гладкий участок кожи на животе у выдры, освещенный светом костра. Животное замерло. И мы увидели темно-зеленую татуировку, простой, но очень четкий символ: «√». Это был блазон Свезьеста. Тогда выдра сама перевернулась на лапки и тихонько подошла к Каллирое. Ее мордочка зарылась в шею нашей крепко обнявшей ее огницы. Каллироя заплакала.

— Я знала, Карак, — в конце концов сказала она.

— Знала и не знала одновременно.

Все переглянулись в изумлении, пораженные.

— Это что... правда Свезьест? — спросила дрожащим голосом Аои.

— Свезьест погиб в сифоне, ручеек. Но что-то в нем все-таки выжило. Благодаря или через эту выдру...

— Но как он...

— Не знаю, помните ли вы, сколько выдр засосало в сифон? Сколько их упало в пропасть? Для меня очевидно, что в самом центре воронки сифон обладает немыслимой скоростью ротации... все, что падает на дно, попадает в центрифугу, в нечто похожее на сверхжидкое тесто, в котором редкие комочки тела и выдры были тотчас растворены... Ему удалось деформировать все, вплоть до течения времени, помните?

390

— Да, и что? Какая связь?

— Я думаю, что существует скорость, которой могут достичь только хроны, при которой возможно слияние вихрей...

— Насколько мне известно, соединить воедино вихри невозможно, — возразила Ороси.

— Насколько тебе известно, Ороси, но твое знание лишь теория.

Ороси отреагировала совершенным спокойствием на этот комментарий. И ответила ясным голосом:

— Вихрь — это наиболее индивидуальная сила каждого. Он происходит от нефеша, жизненного ветра, что проходит в нас, который делает нас, кем мы есть. Ничто не может с ним смешаться. Он чист, неделим и самодвижущ. Он может рассеяться, если его скорость уменьшится, может присоединиться к другому вихрю, но не может с ним слиться...

— Моя гипотеза состоит в том, что вихри в обычное время не сливаются, потому что у них несовместимые скорости вращения. Сродство главным образом, если не единственным, заключается в скорости. Но в сифоне скорости превосходят биологические, они попадают в циклонические узлы. Они гармонизированы сверху!

— Правда в том, что мы ничего не знаем о вихре, — отрезал я. — Мы знаем — или думаем, что знаем, — что в некоторых редких случаях он может пережить смерть животного, человека или растения. Как и почему? Мы понятия не имеем. Мы знаем, или думаем, что знаем, что он есть самая сильная и живая часть — ветер, дыхание, дух, у всех этих слов один фундамент. Многочисленные религии подветренников пытались сделать из него душу, ограничивая его весьма абстрактными духовными размерами, но это полная бессмыслица, ерунда для крытней! Вихрь

389

материален, он существует. Он настолько же реален, как и стеш. Ничто так не реально, как вихрь...

— Да, Сов. Только скорость делает его неуловимым для замедленности, в который вы живете, чувствуете, думаете! Он превышает человеческие ритмы, пусть даже интеллектуальные... Он действует в необитаемой длительности. Он слишком скор для вашего восприятия!

— А для твоего не слишком скор, трубадур? — заметила Ороси.

— Частица Свеза живет теперь в этой выдре, это все, что я хотел сказать. А частица Барбака летает вокруг нас, вкручиваясь в воздух, наподобие того, как винт продолжает крутиться после преодоления препятствия. Он пытается пережить осевое течение потока, он ищет укрытие, пишу, в которой может заключиться, где он мог бы продолжать крутить свою спираль вне хаоса ветров, что не дают ему покоя. Вы разве этого не чувствуете?

На несколько секунд воцарилось тяжелое от замешательства молчание, но затем произошло одно совершенно невообразимое событие, которое прибило нас не месте. Голгот встал и заявил прямиком, без преамбул:

— Я чувствую. Я в состоянии вихрь унюхать, чтоб тебе известно было, шут ты болотный. Ты мне Норску не открыл. У меня в утробе часть вихря моего брательника.

— ...

— Рек! Поуспокоились, а? Мне пять было, когда его на моих глазах ярветром сшабрило, когда его искромсало этой дрянью-волной, набитой кварцем. С него ветром шкуру содрало, как с кролика на вертеле, а мой папаша мне голову держал в форточку, лицом меня в стекло вжимал, «Смотри, — говорил мне, — смотри хорошенько!», и я смотрел, до самого конца смотрел. Я глаза не закрывал. Я хотел знать. Не знаю, как он это сделал, такой смертью подохнув,

388

но ему все равно удалось проникнуть в меня. Мой брат был, поэтому и смог. Я кучу лет думал, что меня преследует его смерть. Но это была просто-напросто его жизнь. Его вихрь. Я знаю, что это он, и знаю, чем ему обязан.

А затем сел, плюнув струю самогона в костер. Эта новость была настолько ошеломительной, настолько личной и неожиданной со стороны Голгота, что вся Орда была в состоянии шока. Ороси первая взяла слово, быстрее нас осознав то, что услышала.

— Иногда мне кажется, что Ордан совершенно намеренно распределил между нами знания, полученные во время обучения. Это замечание касается и хронов. И вихрей. Я не знаю ни откуда Караколь, ни почему он чувствует то, что чувствует, — пусть даже моя догадка постепенно вырисовывается и дополняется. Во всяком случае мы с Совом решили попробовать совместить наши исследования; Голгот, твой опыт может быть нам крайне полезен; возможно, и остальные захотят к нам присоединиться: Эрг, Пьетро... Таким образом мы постепенно станем более осмотрительны, более способны выжить, вместе сможем противостоять тем силам, которые пока нас превосходят. Я тоже могу вам кое-что открыть теперь, когда Голгот и Караколь были так откровенны: мой статус аэромастера и блазон на спине, что его подтверждает, дают мне доступ к секретным знаниям. Это учение рассеяно по всей линии Контра, в разных городах, в зачастую отдаленных фареолах, в которых обитают и которые охраняют аэрудиты...

— Те самые знаменитые ааэрудиты?

— Да, Пьетро, только произносится это слово «аэрудит»... Это учение отчасти книжное, отчасти устное, а также передаваемое аэрудитами аэромастерам, когда дело касается практики. Сегодня мой уровень позволяет мне почувствовать, так же как Караколю, и Эргу, я думаю,

387

тоже, присутствие вихря. Он позволяет мне почувствовать ротор в стеши или в сламино, различить на расстоянии определенные складки, срезы в ламинарном потоке, разнообразные аномалии: впадины, помехи, турбулентности и дыры в полотне ветра. Я не утверждаю, что знаю о чем-то. Я далеко не аэрудит. Но мне кажется, я обладаю истинной чувствительностью.

— Ты чувствуешь присутствие вихря здесь, сейчас? — не сдержался Караколь.

— Я чувствую, что-то нервное и упрямое живет в этой выдре. И что Карст растворился в Горсте, что его вихрь растворился в нем, полностью впитался, как двойник, как повторяющееся эхо.

— А Барбак?

— Он совсем близко, плотный, устойчивый.

— Где, где именно? — допрашивал Караколь, словно проверяя.

— Около скалы. Чуть повыше.

— А про Голгота ты чувствовала?

— Нет. Голгот источает совершенно невероятную мощь, которая затемняет восприятие, во всяком случае мое. Его вихрь — настоящий хаос.

— Хаос? Что, прям настолько все запущено? — захохотал Голгот.

— Рядом с тобой текстура ветра сжимается, указывает на впадину Ты смещаешь поток вокруг себя практически всегда. Когда Эрг в бою, то, напротив, вокруг идет броневое расширение, оно его защищает. Я могла бы с закрытыми глазами вас узнать, — продолжала Ороси.

— А остальных ордийцев? Их ты тоже чувствуешь?

— Каждого по его трассе и по шлейфу. Но аэрологический след ваших вихрей не так заметен, как у Эрга или Голгота. Или, скажем, Тэ Джеркка или Силена...

386

Белка вырвалась из рук Степпа, но не успела она сделать и трех прыжков, как Караколь поймал ее на лету и отдал умиленной Аои. Идеи и гипотезы формировались и стирались в моем разуме постепенно. Главным образом вопросы. Что если бы мы умели удерживать вихри наших умерших? Какой была бы Орда, способная на такое, которая бы не теряла своих ордийцев, оставалась бы целой, по крайней мере по части своих сил? А что если в этом и есть секрет того, как дойти до конца пути? Если все заключается именно в этом единстве? И я решился на вопрос, очень конкретный вопрос, которым многие, наверное, задавались, не осмеливаясь спросить:

— Что мы можем сделать для Барбака и Свеза?

π

— Лично я не имею ни малейшего представления о том, как можно вернуть вихрь, если в этом вопрос. Насколько я знаю, вихрь продвигается посредством притяжения и соседствующих сил. Ничто не говорит о том, что он обладает сознанием или что он способен на намерения. Вихрь — это сила, по большому счету слепая сила. Он действует так же, как светится молния, как льет дождь, как ветер дует к низовью. Но, может, Эрг...

— Я знаю не более твоего, аэромастер. Я думаю, что, к сожалению, мы уже ничего не можем для них сделать. Ни для Барбака, ни для Свезьеста. Они последуют за нами, если смогут. Если так должно быть. Тэ Джеркка всегда говорил: «На вихрь, никогда руку». Не надо

385

пытаться уловить его или притронуться. Вихрь — это святое.

— Караколь? Ты что-нибудь добавишь?

)

У Караколя вообще все было делом ритмов и сгибов. Очевидно, никто лучше не воссоздавал это впечатление живого ручья, пламенного потока плоти и движений. Но за этим было то, что становилось явным только со временем, никто другой не пропечатывал в этом ручье таких уклонов, не вбрасывал столько запруд и блоков, не принимал столько близких притоков, подземных вод и источников, не открывал столько дельт с переходами вброд для слушателей, не вклинивал столько изломов и быстрых, резких порогов. Он искусно заботился еще и о том, чтобы устроить в низине нагромождение из чистейших водоемов, в которых он отдыхал и топил вас. Ему, конечно, был присущ определенный темп, скорость внутреннего потока, зачастую этот ритм осуществлялся голосом, но он, как правило, использовал его, чтобы лучше отбивать такт непрерывности, которую никогда не прекращал разбивать ударами своих шалостей, и не ради эффекта или из порыва удивить, но потому что ритм, настоящий ритм, исходит не из повторения, которое его все же подготавливает, но

384

из внезапного появления чего-то странного, неожиданного, идущего вразрез с обычной траекторией внимания.

«От змея к полету», — как-то раз заставил он меня написать, когда я спросил, почему в его сказках столько нелогических отрезков. «Всегда можно перескочить, если согнуться». «Ты видишь пустоту повсюду там, где на самом деле сгибы. Сгиб — это то чудо, что позволяет, взяв одну материю (бумагу, например, чтоб тебе было понятнее), разделить ее на две зоны, соединив их между собой тем самым общим бортиком на сгибе». «Разделить, соединив, одним жестом. Сгиб, мой дорогой Советник, это именно то, что позволяет тебе разграничить две самостоятельные сцены в рассказе, не продырявив внимание. Всегда спасай внимание, спасай несущий его поток, сгибая его. Посмотри на хроны: они сделаны из ветра, но из ветра со сгибами — сложными сгибами: узлами. Так они и формируют (шалунишки) столько различных полостей, сколько понадобится, используя всегда один и тот же материал: воздух. Задать ритм значит научиться сгибаться в движении, не прерывая его. И дело трубадура — искусство, самое прекрасное, которое он украл у хронов: искусство ритма».

Из этих воспоминаний Караколь вырвал меня своим новым представлением. Не думаю, что кто-либо из Орды, включая меня самого, что-нибудь понял из того, что он хотел нам донести сегодня вечером со своего камня с выдрой в помощниках, но я видел, что для него это имело важность, превышающую фарс, и я последовал за ним с любопытством.

— Раз уж я могу вам подбросить несколько идей, то отклонюсь от курса сразу: коль уж свернется вихрь в клубок, то, значит, можешь им играть, его подбрасывать, но не пинать, но, чтоб жонглировать этим шаром, позаботься, чтоб рядом с ним было, недалеко, проходя мимо, не вкось

383

и не криво, хоть одно, но не слишком банальное, животное функциональное. Назовем их в целях дидактики животными из рода грамматики. Все они потомки Грамматери! У зверьков из подвида синтаксиса имена у всех как на подбор, имя им... да будет во имя! Вот, держите, вам из бестиария: крепкое Значит с походкой горса, Если, что спит, свернувшись клубком, Поскольку и Около от сокольника, друзья наши Тут, и Там, и Оттуда, и Сцелью и Такчто, а также Пускай, что рвется из строя. У каждого своя роль, каждый не из приволья, потому что там, где они появляются, как правило, что-то случается: ивы ломается прутик, увы, лещи угодили в ловушку... Так вот! Возьмите два вихря, два хрона наугад, два события... Смотрите, например так...

Караколь вытащил из кармана белоснежное, крупное яйцо. Он сделал вид, что ищет два случайных «события», но для меня было очевидно, что ничего он не искал и прекрасно знал, что скажет. Из рукава трубадур вытащил куклу, потрепанного арлекина, из которого через дырку сыпались опилки. Он показал нам яйцо, затем куклу и заявил:

— «Воздух стекленеет» и «Караколь умирает». Оба эти события существуют, по крайней мере потенциально, в петле какого-нибудь времени, в ожидании своего дня, своего времени, своего звездного часа, они ждут, пока губы не выговорят их наружу, готовятся выскочить в реальность, произойти! И кто за это отвечает? Кто складывает два события одно с другим? Кто порождает одно другим, одно для другого, одно несмотря на другое? Но это же так просто, конечно же синтаксические животные, кто же еще?! «Воздух стекленеет, поскольку Караколь умирает», — вот что будет, если вам навстречу попадется Поскольку. Со Значит, что бродит где-то по округе, история будет совсем иная: «Воздух стекленеет, значит, Караколь умирает», что, между прочим, к слову будет сказано, правильная версия

382

будущего. Хоть я бы предпочел «Караколь умирает, и пускай воздух стекленеет», но это не совсем верно, не правда ли? Вы понимаете, в чем штука? Если Свез существует, если его вихрь остается с нами в этой выдре, то лишь благодаря синтаксическому животному... Какому? Ну, держу пари, что в жизни не найдете!

— Около! — ответил, полушутя, сокольник.

— Да, да, да, около! Около располагает вихри около нас. Но это был правильный ответ про вихрь Барбака! Очень жаль, не очень в даль. Но все же и тебе за ответ пятерка!

— Спасибо, а в дневник поставите?

— Что касается Свеза, так тут же все просто, игриво, все дело в Кроме!

— Кроме чего?

— Ну как же? Кроме выдры! Свез прибавился к вихрю животного. Это событие, эта возможная комбинация не могла быть противоречием типа Но, Вопреки, или условным союзом, как у любителя пряток Если, это могло произойти только в дополнение. Кроме позволяет добавиться, не нарушая строй. Теперь в выдре Помимо собственного вихря еще и вихрь нашего Свеза.

— Ну ты и напридумывал! Никогда ничего подобного не слышал! Накрутил-навертел! Ну и как их узнать, этих твоих тактических животных, на что они хоть похожи? Что они, с перьями, с клювами, с шерстью? Или у них небось кожа из ветра, чешуя из чуши и когти из камыша?

— Они из глифов.

— Из чего? Из мифов? — прыснул Голгот.

— Из глифов, как на коконе у хронов. Это крохотные сегменты ветра, чертовски быстрые, они блеснут в воздухе и сразу исчезают... Очень красивые... Похожи на линии каллиграфов, прочерченные на лету... Их часто можно заметить на рассвете, по кромке озера...

381

— М-да, ну тогда я лучше дрыхнуть пойду, чтоб завтра, как проснусь, себе одного такого выудить! Спасибо тебе, ветряная мельница, у меня дела посерьезнее есть! Спокойной ночи!

π

)

Не знаю, чего я, собственно говоря, ждал. Что я увижу пришвартованный на центральной площади Физалис с Легкой эскадрой, увижу улицы, запруженные толпами подветренников в парадных одеждах, что в нашу честь загремят фанфары, когда мы войдем в город под грохот аплодисментов и криков виват, что нам навстречу побегут детишки, что Нушка выйдет из толпы и бросится меня целовать? Но ничего из этого не произошло. Мы были первой Ордой за всю историю, которая вышла по другую сторону Лапсана прямой трассой, двадцать ордийцев без

380

подмен, обученные в Аберлаасе, и никто, никтошеньки нас не встречал...

Медленным шагом мы пересекли первую улицу, затем вторую, вышли на что-то вроде раздолбанного и утопающего в грязи проспекта, вдоль которого стояли какие-то корабли с плоским днищем, которые, как я понимаю, служили здесь домами. Иллюминаторы захлопывались в надвигающихся сумерках. Детей звали домой, велесницы со скрежещущими осями проезжали мимо нас, не притормаживая, и парковались за оградительной стенкой, выстроенной полукругом. Сумеречный, неясный свет, отфильтрованный туманом, быстро темнел, тогда как мы безуспешно пытались найти городскую площадь... Настроение у Голгота быстро упало, и он по итогу схватил какого-то работягу, что складывал снасти в своем лозовом аэроглиссере. Когда мы приблизились, человек чуть ли не подпрыгнул от страха и попятился:

— Мы ищем высшие органы власти этого города...

— Экзарха?

— Допустим.

— Это вы в Шавондаси найдете. Здесь органов власти нет. Мы община рыбаков и водных крестьян.

— То есть мы не в Шавондаси?

— Нет, вы в Шеване.

Бедняга окинул нас странным взглядом, не понимая, кто перед ним мог быть. И, оставаясь в сомнениях, поднял трехметровые лопасти против ветра, уселся в свой транспорт, нажал на сцепление и в конце концов обратился к нам, как если бы оказывал нам величайшую услугу, с крайними предосторожностями:

— Шавондаси в тридцати лье к югу отсюда. Вы пешком?

— Типа того, — плюнул Голгот.

XII

АЛЬТИЧЧИО

— Ты ни разу не слышала про Альтиччио? — не унимался Караколь, пораженный таким невежеством. — Никогда-никогда? Никто у тебя дома ни разу об этом не говорил? Может, хоть какой-нибудь Фреолец заезжий или Диагональщик? Никто никогда тебе не рассказывал об этом городе?

— Нет, говорю тебе! Простите, пожалуйста, я всего-навсего Кориолис, молодая зеленая фаркопщица, и отец у меня на приисках работает... И я ни разу не бывала нигде, кроме своего села, пока не попала в Орду. Я даже не знала, что Фреольцы существуют!

)

378

— Эта девочка — полное восхищение в своем роде! Она совершенно ничего совершенно ни о чем не знает. Это просто прелестно!

— Тебе лишь бы посмеяться! Рассказал бы лучше, что там за город, чем издеваться над людьми! — вспыхнула Кориолис.

Караколь только этого и ждал. Под нежными ветрами, что нерешительно колебались между сламино де Лахвис без турбулентностей, слабевшими у холмов к полудню, и зефирином для колыбельных, атмосфера была легкая и приятная. В этой песчанистой полупустыне, размеченной вершинами скал, контровать можно было свободным ходом, без Клинка и без Пака, видимость впереди была отличная, и надежная почва под ногами. Серо-зеленая лужа с ее трясиной, нависшим туманом, зарослями тростника и въедливым запахом плесени казалась теперь где-то в далеком прошлом. Шавондаси и его запруженные улицы, Шавондаси и домики-лодочки, и его радушный прием меж двух вод был всего в шести месяцах контра позади, и все же я о нем уже позабыл. Здесь все было яркое и сухое, оранжево-синее. Все мы, пользуясь случаем, разбились на группки любимых собеседников. Мне нравилось идти с Караколем, и компания Кориолис была по меньшей мере очаровательна... С ними я чувствовал себя хорошо. Они то и дело друг друга подкалывали, а Караколь никогда не бывал столь легок и гладок, как когда чувствовал, что его слушают и ждут:

— Альтиччио — как бы тебе объяснить, принцесса? — черт возьми! Альтиччио... Ну не знаю, сама представь!

— Да?.. И что же я должна себе представить?

— Представь себе реку из ветра... Представь себе вертикальный город весь из башен, гигантских покачивающихся башен по сотне метров в высоту, построенных прямо в русле этой реки! Представь себе дозорные башни из

377

дерева и камня, однобашенные храмы с пришпиленными колокольнями, фареолы, что воют по ночам, переговариваясь! Представь водонапорные башни, стеклянные дворцы, взгроможденные на мраморные пики! Представь хижины, запрятавшиеся в кроне огромных деревьев, с винтовой лестницей вокруг ствола! Представь головокружительные узкие колонны с монахами, восседающими наверху, теми самыми столпниками, стилитами, что читают тебе проповедь, пока ты переходишь по канатному мосту! Вообрази себе жизнь благородных семей, что обитают в башнях, из высших кругов. Их называют Верхнежителями. Они плетут интриги, друг друга охмуряют, спят под самым небом и никогда не касаются земли. Они перемещаются на баркаролах, воздушных шарах, летательных крыльях и на веливело.

— Веливело?

— Да! А еще они ходят по веревочным мостикам, перепрыгивают с террасы на террасу, скользят от одной башни к другой на тросах, сидя в лозовой клетке.

— Ну ты выдумщик! Тебе волю дай, ты и луну обратной стороной перевернешь!

— А внизу, слушай внимательно, девочка, у подножья башен ползает и вкалывает в поте лица простонародье: обычные раклеры. Внизу процветает целое пыльное царство твоих дружков по приискам, что фильтруют и просеивают ветер от перевала до дельты... Внизу одни пещерные жилища, подземные галереи да пара хижин на подпорках в самом русле Струйветра. А главное, внизу то, что позволяет держаться знати наверху, благодаря чему у них есть и шары, и баркаролы, и прочий вздор, и дворцовая жизнь...

— И что это?

— Рефлекторы, дорогуша! У Альтиччио особенное месторасположение, он находится в устье одного очень

376

узкого ущелья, считай просто расселины в горе. В верховье располагается широкая долина, что постепенно сужается, пока не превратится во вход в ущелье. Получается, что весь ветер, который устремляется по его желобу — пшшшшшш, — вырывается с другой стороны с огромнейшей скоростью и точностью — шууууууух! И вся эта груда башенок не устояла бы под абразией, если бы первопроходцы-строители не имели смелость загородить, да что я говорю, изрешетить все русло реки огромными установленными под наклоном металлическими щитами, о которые разбивается поток. Понимаешь, куколка? Благодаря этим рефлекторам горизонтальный ветер рикошетом уходит вверх. И город таким образом как бы подвешен, отделен от земли восходящей воздушной подушкой, что позволяет Верхнежителям спокойно парить в воздухе.

— Сов, скажи ему что-то! Чего он мне сказки рассказывает! Или он меня за травницу какую-то принимает?

— Аои такое скажи!

— А что, Аои после Лапсана вообще вся в розовых очках, голова в облаках. Ходят со Степпом, зажимаются целыми днями, только бесят всех вокруг!

— Тссс, тссс, завидуешь? Тогда сходи за Ларко, он только счастлив будет с тобой им поподражать чуток!

π

375

появлении. Хотя Орды там проходили раз в двадцать пять лет в лучшем случае. Но наш подвиг, похоже, никого в городе особо не удивил. Нам было передано письмо с любезностями от «всего состава Эскадры». Сов тоже получил письмо, личное. Несколько матросов оставили разные безделушки для девочек. Вот и все.

Эскадра отбыла к низовью ровно через четыре месяца после того, как высадила нас в Порт-Шуне. Это, конечно, и был условленный срок, пусть так. Но четырьмя днями позже, если бы они хоть чуть-чуть прошли над озером, то без груда бы нас нашли. Но для этого, конечно, у них должно было появиться такое желание... Подозрения, которые вызвала в нас история с Силеном и его связью с эскадрой, от этого только усилились. Ловко убеждая нас в опасности, которую представляло собой озеро, командование эскадры на самом деле только подтолкнуло нас на эту переправу. Мысль о том, что таким образом они надеялись от нас избавиться, пришла мне в голову еще во время одного из ориентировочных ночных заходов. Сегодня же эта догадка меня не просто задевала, она сдирала шкуру, оставляла на мне зарубки.

Несмотря на то что мы держались очень отстраненно, отчасти в силу характера Голгота, нашей Орде удалось сохранить надежные пункты связи в некоторых поселках. У нас были информаторы и сотоварищи Ордана, которые предпочитали держаться на должном расстоянии от последнего. За семь лет хода туда-обратно на скоростном корабле информация, конечно, сильно устаревала. Но трансляция по фареолам оси Беллини, наиболее прямолинейной по всей полосе Контра, ускоряла передачу зашифрованных сообщений. Путем выбора определенной позиции для всех восьми лопастей краткие сообщения шифровались от ветряка к ветряку. Этим способом наши осведомители уже не первый год подтверждали, что среди Совета Ордана

374

есть отклонения. В целом говорилось, что разрастающаяся фракция Ордана хотела с нами попрощаться. Не с нами лично, а с Ордами вообще. Они планировали бросить даже сам принцип формирования и обучения Орд! Технологический прогресс Фреольцев вселял в некоторых оптимистов надежду, что они доберутся до Верхнего Предела раньше нас. На транспорте. Ставки на элитные эскадры обещали такие результаты, каких за восемь веков контра не удалось добиться Ордам. Затруднение все еще составлял ледниковый замок Норски. К счастью. Я долгое время успокаивал себя, цепляясь за следующую истину: только настоящая Орда и только в пешем контре может познать все девять форм ветра. Духовная наивность? Для Прагмы, во всяком случае, эта истина подвергалась большим сомнениям (как нам докладывали). В Аберлаасе наша аура начинала тускнеть. Молодежь с энтузиазмом отправлялась во фреольские экспедиции. Дети уже не так мечтали стать Трассером, скрибом или аэромастером. По крайней мере так говорили наши осведомители. Наверняка все потому, что им больше не рассказывали о нашем предназначении так, как раньше. Как о ежедневном подвиге. О чистом приключении. Теперь, казалось, главное заключалось в вопросе сколько, а не как. Сколько — говоря о достигнутой скорости, пройденной дистанции, рекордах маршрута. А не как говоря о физической стойкости, чуткости контра, изобретательности Трассы.

— Альтиччио — не только архитектурное чудо, но еще и уникальный интеллектуальный центр по линии Контра. Этот город в свое время привлек многих первооткрывателей, исследователей воздуха, флибустьеров широких ветров. К тому же оттуда вышли несколько гениальных аэрудитов. Ороси говорит, что у них самая обширная библиотека на всем Дальнем Верховье. Опять же ничего удивительного,

373

если учесть, что Альтиччио со временем превратился в крайнюю базу Верховья. Именно оттуда отправляются фреольские экспедиции исследовать неизвестные дали.

— Допустим, но вы мне только что сказали, что через ущелье практически невозможно пройти. Как тогда справляются Фреольцы?

— Альтиччио располагается за очень высокой горной цепью, Малахитовым массивом. Сплошной лед и скалы, никаких опор для восхождения, отвесные склоны и скалистые наросты. Не пройти ни пешком, ни на транспорте!

— И нет никакой возможности обойти эту цепь с севера или с юга?

— Как раз есть. Именно это и делают фреольские экспедиции и некоторые Диагональщики. Но в пешую это практически год пути! Ни одна Орда, собственно говоря, никогда и не пробовала. К тому же дефиле — прямая трасса, самый логичный путь. Единственный путь!

— И через него реально пройти?

— Вплоть до 27-й Орды думали, что нет. Альтиччио долгое время считался городом-рубежом по умолчанию. До 18-й Орды ни один скриб даже не делал никаких предположений по поводу того, что может быть за Вой-Вратами...

— За Вой-Вратами?

— Да, так называется проход в середине ущелья. Острие конуса там, где воронка ущелья сжимается в горлышко, а потом снова расходится. Но до 18-й Орды этот проход считался просто мифом. В контржурналах пишут, что там внутри воет ветер похуже ярветра! Говорят, там невыносимо, сначала от звука приходишь в ужас, а потом еще и скорость ветра нечеловеческая. В то время думали, что Орда, которая пройдет Вой-Врата, достигнет Верхнего Предела. Пришлось ждать до самой 27-ой Орды, чтоб узнать...

— Первого Голгота?

372

— Да. Они использовали революционную технику — свинцовый контр. Первый Голгот сказал своему кузнецу отлить шлемы из оплавленной стали, полностью закрывающие лицо и голову, по тридцать килограмм каждый, в форме капли, расширяющейся книзу! На это у них ушел месяц. Шлемы эти невозможно было носить стоя, не сломав себе шею! Они были сделаны, чтобы контровать лежа, лицом к земле. Так они проползли метр за метром, проскребая шлемами по камням, целых двести метров, пока не добрались до первого изгиба, в котором можно было немного укрыться. Там они сменили шлемы и дальше продолжили в связке рука-нога, гусеницей, с Голготом во главе... Двадцать два часа контра! Но они не потеряли ни одного человека! Самое трогательное, что в тот же день воздухосеятели с приисков, что работали на Вой-Вратах, нашли в шлюзовой решетке эти самые стальные шлемы. Те оказались настолько помятыми, что все пришли к выводу, будто вся Орда отправилась на тот свет. Хотя некоторые все же надеялись на лучшее, потому что тел так и не нашли! Внутри шлемов они обнаружили надписи на кожаных стежках. Это были завещания, прощальные строки, признания в любви, фразы-талисманы... Только на одном из шлемов ничего не было написано. На нем был лишь производственный штемпель: знак Ω и цифра 1.

— Первый Голгот?

— Да! Он ни на секунду не сомневался, что выживет, и даже не побеспокоился что-либо написать.

— Эти Голготы, у них весь род чокнутый! Да здравствует наследственность! Ну а мы нарвались на девятого, самого ненормального из всего семейства!

— А значит, самого лучшего. С ним, принцесса, мы дойдем до самого конца, уж поверь. А если нет, то и никто другой никогда этого не сделает.

371

)

370

сдержанной силы, что очень напоминало, на мой взгляд, бутон на грани минерального цветения.

От колокольной башни, в которой нас разместили с Ороси, Кориолис и Караколем, дворец находился в десяти поворотах педалей веливело, не больше, если использовать совместные восходящие потоки от рефлектора и термической башни, запах горящих дров от которой поднимался прямо до нас и чувствовался на балконе. Таким образом, не было никакой надобности торопиться. К тому же вид на скопление баркарол и воздушных шаров на платформе перед дворцом и на местных Верхнежителей, рассаживающихся облаком черных точек за стеклянными перегородками купола в амфитеатре, придавал некую неотложность нашим последним приготовлениям.

По дружбе и за неимением лучших вариантов Караколь назначил меня своим «стольником» на время состязания. Мне было поручено содействовать ему, насколько это было в моих силах, в словах и речи на дуэли. И каждый встреченный нами Верхнежитель считал своим долгом нам сообщить, что поединок будет страшным и что соперником назначили Селема де Стилета, с которым мы сразимся менее чем через час...

Молва со слухами, которые нам удалось собрать, содержали пять пунктов: последние восемнадцать лет Селем жил аскетом на беломраморной колонне пятидесяти метров в высоту; он владел словом, как никто другой; его речи вызывали неоспоримое интеллектуальное доверие и религиозную неистовость; его вызывали на дуэль по меньшей мере сотню раз; и он всегда одерживал победу.

Я как скриб потребовал предоставить мне правила состязания. В них было немало места для воли случая, так как среди тридцати возможных испытаний только три выбирались для поединка. Для двух первых тянули жребий, а

369

третий, что интересно, выбирался проигрывающим, чтобы дать ему возможность нагнать соперника в последнем туре. Я убедил Караколя перечитать записи последних дуэлей Селема, заставил изучить его стиль и реплики, проанализировать слабые и сильные места, и трубадур сделал следующий вывод:

— Этот старик — не любитель импровизаций. Скорое рифмоплет. Ему знакома только одна форма рифмы, он рифмует длинно, и мало контрассонирует. На дуэли он пользуется строфами, которые наверняка сочинял, просиживая верхом на своей колонне, днями напролет! Он владеет техникой, отлично натаскан по лексике, порой у него случаются настоящие вспышки, но по большей части он заучивает наизусть.

— Откуда ты это взял? Ты же не можешь делать выводы из пары отчетов о дуэлях!

— Импровизация считывается на слух, скрибчонок: у нее свой собственный ритм, она зачастую рифмуется нечетно и кратко. Строфы Селена пахнут потом. Ему не хватает стаккато, у него поток, как у дойной коровы, он тянет ее за сосцы и сбивает сливки маслобойкой...

— Значит его можно победить?

— Знаешь, Сов, жюри любит вот этот вкус масла. Они чувствительны к плоским рифмам, ко всей этой «болтушке», понимаешь, о чем я? Играть нужно будет быстро, чтобы загнать его в ритм, к которому он не привык. А потом навалиться на него вольностилем, если я получу право выбора. Я сделаю так, чтоб оказаться отстающим в конце второго тура.

— Как я могу тебе помочь, Карак?

— Напиши мне на глиняной табличке слова, как можно больше слов, особенно глаголов, и еще смешных коротких выражений и односложных слов.

368

— И все?

— Все! Знаешь ли ты, что в средние века придворным стольником в рыцарских кругах звался тот, кто режет мясо? Так вот нарежь мне слов кусочками половчее! И мы закатим ту еще пирушку, холуйчик мой!

π

Зал дворца Девятой Формы вмещал две тысячи человек, как мне сказали. В центре стоял толстый медный диск шести метров в диаметре. Через него проходила ось, которая поднималась до самого купола. Эта ось была связана с вращающимся на крыше ветряком. Благодаря такому гениальному механизму диск медленно вертелся вокруг оси. Таким образом каждый из зрителей мог видеть всю сцену и присутствующих на ней со всех сторон. Стилит со своим скрибом уже были на месте. Он сидел, поджав под себя ноги, и, казалось, был совершенно непроницаем для возбуждения,

367

которое охватило публику. С закрытыми глазами что-то бормотал себе под нос. Напротив него, на противоположной стороне диска, пустовали два трона. Все ждали Караколя с Совом. Зрители уже заняли места на трибунах, возвышающихся вокруг сцены. Придворные палатины следили тем, чтобы дворцовой аристократии доставались положенные по рангу места. Ввиду статуса нас с Голготом постоянно подходили приветствовать. Почтительность эта была искусственна и сильно раздражала. Это все было делом рук дворянчиков, плетущих интриги при дворе Экзарха.

— Где эти двое застряли уже?

Голгот, как и вся Орда, начинал приходить в нетерпение. Нас усадили рядом друг с другом в первом ряду, чуть сверху от сцены.

— Караколь наверняка выход свой готовит, — предположил Ларко.

Кориолис посмотрела на него и закивала. Она себе на нервах все пальцы до крови искусала. На ней были серебряные серьги, подаренные каким-то Верхнежителем, колье и браслеты, звенящие при каждом движении руки. Наряд был прекрасен не в пример ее контру, кожа идеальна: вот что тут же сделала с ней городская жизнь. Ларко что-то зашептал ей на ухо. Она покраснела, заулыбалась. Она светилась энергией, которую больше могла не пускать на нужды контра. Как и все мы, я полагаю, после четырех дней отдыха.

∂

— Внимание! Позвольте вам представить, почтенные Верхнежители, его Веселейшее Высочество, Принца Дактиля и Хорея, Великого Князя Фатразии, Высоким

366

слогом Говорителя, почетного Рыцаря Букв Алфавита, барда, скомороха и паяца, Великого фразера, Ритора Верховной Лексики, вице-грамматиста, Фокусника, если заблагорассудит, Удильщика слов, Охотника за знаками, Воображалу, краснобая и стихоплета, и вместе с тем Поэта, Эстета Красоты Звука и порою даже Трубадура — встречайте, как положено, руками и ногами, наименее воздержанного из всех арлекинов — да здравствует Караколь из Орды девятого Голгота!

x

Паж дождался, пока улягутся возбуждение и смех в зале, и представил Сова. На нем была голубая льняная рубашка из тех, что так искусно ткала Аои. Он коротко остриг бороду и держался прямо. Его светло-голубые глаза всматривались в зал, взгляд был как всегда ясен, оживлен и умен. Он вышел вперед неуверенной походкой, и для того, кто никогда не видел его в контре, было бы невозможно представить себе мощь его длиннолинейной мускулатуры и какой ранг он занимает в Клинке.

365

— И его «стольник», Скриб Орды, а также мастер записи Ветров — Сов Севченко Строчнис!

)

Ω

364

в разливе, чтоб ему шквалом по всему мешку мяса дало, ВМЕСТО меня? Да, я этого типа спровоцировал! Точняк! Экзарх, не Экзарх, какого шуна так делать? Волчья морда эта, притащил рыльник свой, потому что его, видите ли, назначили Советом Ордана тут, нечего было тюряжить раклягу, который нас принял! Парень понятия не имел, кто мы! Зато в хибару свою пустил, на снастях своих нас на ночь устроил. Что плохого? А если б даже! Кого бы он там в полночь наверху вызванивал бы? Им к башням и близко подойти не дают, лишний шаг и стрела в плечо! Здесь так: наверху дворянчики в балдахинах себе лежа обжираются, балду гоняют, а внизу простолюдье, которое, по их мнению, видите ли, годится только чтоб отбросы подбирать, которые им с амбразур кидают, прозябать в русле реки, перемешивать в решете зерно как могут, крошки из дырки от бублика, осколки железа, которые у них потом за самогонку перекупают! Что, думал, я слюну свою проглочу? Думал, молчать стану? Думал, я твоему дружку в тоге винишного цвета по животу похлопаю, скажу: «Молодца, парень, давай запихни этого раклеришку в донжон, а то этот чертяка тебя даже предупредить не изволил, что мы тут в гости к тебе собрались!»? Больше ему ничего не надо?

π

363

был вести счет и записывать его по ходу поединка. И наконец, заняв место на равном расстоянии между стилитом и Караколем, на диск вышел арбитр. Он остался стоять. Выглядел надежно. Церемониймейстер перешел к почестям:

— Его Высочество Экзарх, Монсеньоры и Графы Альтиччио, Господа представители Орды Встречного Ветра, Августейшие Палатины, оказывающие нам вновь честь быть приглашенными во дворец Девятой Формы, позвольте мне напомнить благородным Верхнежителям, а также присутствующим здесь представителям Ганзы Раклеров, цель и важность исключительного ораторского состязания, которое сегодня будет иметь место перед вами. Как вам, возможно, известно из городской молвы, его Величество Экзарх по причине некоего разногласия с девятым Голготом, Трассером Орды, принял решение, что открытие шлюза Вой-Врат, необходимого им для прохода на Дальнее Верховье, будет зависеть от результатов трех испытаний. Принцип был определен в ходе заседания, и Орда не имеет права отступить от назначенного плана. Три чемпиона были выбраны девятым Голготом, чтобы принять вызов на каждое из испытаний Экзарха. Первым был одержавший победу Эрг Махаон, боец-защитник. Со вторым так же успешно справился сам Голгот, во впечатляющих условиях разлива реки. Третье же испытание состоится сегодня вечером, в этом зале, на ваших глазах. В поединке будет участвовать Караколь, трубадур Орды, против того, кого было бы сочтено за оскорбление пытаться вам представить, поскольку слава о нем, о его благородстве и порядочности и без того дошла уже до самого Аберлааса: да здравствует Стилит Селем!

Ω

362

угомонил. А потом устроили попойку эту в нашу честь, во дворце у моего дружка волчьемордого. Я там накидался до отвала, конечно, жратва со всех сторон неслась: горсы с потолка на вертелах, дичь на всех столах, овощей кучу настряпали, бочки отовсюду катились, по всем мискам потом блевали, даже Эргач и то расслабился, в общем пируха та еще, и жонглерки с менестрелями, девки с губами намазюканными, труверы там всякие между блюдами, в общем шумиха что надо была, ну и я лишний зад на лету не пропускал, кисок здешних пощекотать тоже не последний, так и они не пугливые вроде, всем, так сказать, весело было! А потом этот нудила Экзарх тишины потребовал. «Информация» у него для нас, видите ли.

Что «шлюз на Вой-Вратах в его феодальном распоряжении», что «запрос на разрешение пройти через него к верховью должен быть составлен Трассером в должной форме», что «он будет рассмотрен в установленные законодательством сроки», ну и тому подобное. И заладил свое...

Короче говоря, мне по ходу надоело! Говорят, я на стол залез и отлил прямо на его экзарховскую бабищу. Не знаю, все может быть, я в невсебятине был, я ничего не помню. Потом, говорят, заорал, что Орда ни в каких разрешениях для контра не нуждается. Что никто нам никогда дорогу не преграждал. В общем, им не понравилось. Они отреагировали плохо, оскорбились, надо понимать. И тут по мордам пошло, как мне потом говорили, — Эрг, Фирост и Леарх пятерых дворянчиков бронзовыми подсвечниками припечатали. Но лично я ничего не помню. Наконец какой-то граф примчался, предложил вызов, «чтобы разрешить разногласие». Три испытания. А мне дважды думать не надо. Я и сказал: заметано.

— Этот поединок, как вы понимаете, представляется критически важным для Орды Встречного ветра. Если их

361

трубадуру не удастся выйти победителем, то они не получат доступ к шлюзу Вой-Врат. В таком случае у них не будет иного выбора, кроме как пойти в обход по опаснейшему пути через Малахитовый массив или же просить о помиловании, без каких-либо гарантий, что прошение будет одобрено, без указания сроков, и что его Высочество Экзарх...

— Не будет никакого прошения о помиловании!!!

∂

— Не будет никакого прошения о помиловании. Мы вашего болвана в порошок сотрем!

— Не забегайте вперед, друг мой, — отчеканил экзарховский глашатай, так как сам повелитель никогда не говорил. Ну или же исключительно в таких случаях, когда слова его должны были восприниматься непосредственно как приказы. То есть, чтобы, например, огласить приговор, обнародовать указ или изгнать раклера. Эта каналья экзарх даже бровью не повел под налетом Голгота, надменно проигнорировал его и дал знак продолжать церемонию. Я был горд за Голгота, горд, что он им всем показал, что мы под их дудку плясать не будем перед всей гнилой дворянской братией, которая только и знает, что пировать да зубоскалиться на своих башнях, пока раклеры с себя шкуру до подкорья костей сдирают, чтоб их каждый день восходящими воздушными подушками обеспечивать! Даже думать тошно!

360

π

x

Мы наблюдали за Голготом с шара и проследовали над ним всю трассу в четыре километра, так что я могла в полной мере оценить качество его контра и правильность решений на сложнейшей местности. Экзарх приказал открыть Вой-

359

Вратский шлюз на целый час, и ветер хлынул в русло реки с разрушительной силой. Сложность испытания заключалась не столько в линейной скорости потока, сколько в турбулентностях кильватера в зоне, загроможденной хижинами, башнями и рефлекторами. К тому же сказывалось наличие различного твердого мусора и кучи песка, несущихся с потоком, что увеличивало риск телесных повреждений. Голгот выбрал в качестве доспеха нагрудник, набедренники и наколенники с защитой для голеней, а также деревянный интегральный шлем, который я для него спроектировала. Доспехи утяжеляли, но не отнимали у него ловкости. Он сделал только одну грубую ошибку, на выходе из укрытия. Трассер стоял за рефлектором и решил выйти с задержкой на восходящий залп. Откровенно говоря, это было прекрасно видно даже с высоты моего шара по воронке пыли, которая завертелась за рефлектором. Но Голгот проигнорировал одно из простейших правил — посмотреть на трен в низовье перед тем, как входить в контр, и полной грудью принял блаастовый шквал. Он потерял равновесие, рефлекторно ухватился правой рукой за стальное панно и повис на препятствии, как маятник. Еле обошлось.

Сов сегодня был сам не свой, бедняга. Меня совершенно не радовало это состязание в риторике, да еще и с этим стилитом, от которого шла крайне эгоцентричная и жадная круговая воронка.

— Не будем более томить вас ожиданием и приступим к жеребьевке первого испытания!

)

358

Караколем. Его уверенность меня немного успокоила, потекла по моим венам. Церемониймейстер объяснил, что медный диск, на котором мы расположились, размечен на тридцать два деления, внутри каждого из них написано название испытания. Рассеянный, в тревоге, я и правда не заметил выгравированные серебром слова: фатразия, рондель, триграмма, анаграмма, тавтограмма, оксюморон... Мне было знакомо значение этих терминов, но я с трудом представлял себе суть состязания. С вершины купола начала спускаться длинная лопасть ветряка, она скользила вдоль оси, придававшей вращение диску, и крутилась вокруг по нарезке.

— Выпадет палиндром... — прошептал мне Караколь. — Подготовь парочку бустрофедонов... анациклов...

— Хорошо...

Я даже не стал пытаться понять, откуда он знает, какое будет испытание, я просто послушался и стал строчить на табличке приходившие на ум слова, которые читались в обоих направлениях: тут, ага, оно, доход, ротор... Если и правда выпадет палиндром, то мне скорее повезло, потому что я неплохо знал принцип и даже получил кое-какие представления о стратегии, пока изучал предыдущие состязания.

π

— Диалог в палиндромах! — огласил арбитр громовым голосом.

)

357

он это сделал в первую очередь, чтобы меня успокоить, по даже самого намерения было достаточно, оно тронуло меня в самое сердце, придало веру в нашу победу:

— Мы выиграем, Сов, можешь не сомневаться. И выиграем благодаря тебе!

Арбитр обратился к публике:

— Палиндром — это фраза, которую можно прочесть, если не принимать во внимание пробелы и знаки препинания, справа налево и слева направо, получив один и тот же результат! Например, «но ротор он» — палиндром, поскольку эту фразу можно прочесть как в одном, так и в другом направлении, и она сохранит тот же набор букв в том же порядке. Испытание будет проходить в форме диалога, каждый из противников будет говорить по очереди. Знаковый судья будет проверять правильность палиндромов. Оценка палиндромов судьями будет основываться на длительности высказываний, на их смысловой ясности, а также на их уместности в диалоге.

На этом церемониймейстер закончил вступительное слово:

— Августейшие чемпионы, пришло время показать наш талант! Согласно традиции, право первого хода принадлежит чемпиону, находящемуся ближе к винту. Стилит Селем, вам предоставляется честь начать поединок...

π

356

] Селем: А дебют с огнем умен. Гостю беда!

)

¿' Караколь: Неловко соло, голосок волен.

Одобрительные браво разнеслись по залу, приветствуя его ответный ход. Крики доносились главным образом с верхних рядов, где столпились приглашенные раклеры и некоторые молодые Верхнежители, из горлопанов, которые, похоже, выбрали свой лагерь. Вот и хорошо! Но стилит с ответом не задерживался.

] Селем: Неловко соло грача, а чар голосок волен.

Ай! Я читал об этой технике: он открыл палиндром из середины, расширил и надбавил ему цены. Элегантно и действенно. Публика знатоков встретила реплику залпом аплодисментов. Но Караколь не дал замуровать себя таким образом и уже перескочил на другую тематику, более поэтическую...

355

π

] Селем: Махаон колок, но а хам! К Ороси сорок! Арвалю лавра! Ларко бос, обокрал!

¿' Караколь: А пелена дорог города нелепа!

] Селем: Оговорок как коров! Ого!

¿' Караколь: Карма — мрак. Гол слог.

] Селем: Жарим мираж?

¿' Караколь: Доклад дал код.

] Селем: Цел до пят, речь чертя. Подлец!

¿' Караколь: Ох... Хо!

)

] Селем: Будет он как ноте дуб.

¿' Караколь: Удача! А чаду?

354

] Селем: И пиши, и шипи... Трёп спёрт!

¿' Караколь: А муза рада мужу. Ищи уж ума да разума.

)

] Селем: Лакал повар пиалу мула и, право, плакал.

π

¿' Караколь: Азарт озарил ли раз от раза?

] Селем: Театр тает. Мадам. Ворон умен, к нему норов. А ругала балагура.

¿' Караколь: Мастер врет сам.

] Селем: Рок ударит, как тирад укор!

¿' Караколь: Мил. Изредка так дерзил им!

] Селем: Нам боли туман до сна мил, лиман со дна мутил обман.

¿' Караколь: «Ворох хоров».

] Селем: Караколя велено в резерв! Он еле вяло. Карак?

¿' Караколь: Ворох хоров... Ворох хоров...

] Селем: Лавр основ он сорвал. Конец оценок!

)

353

трубадура он делал заметную паузу. Искусство палиндромов хоть и было неблагодарным само по себе, все же требовало от ораторов не только упражнения в красноречии, но и умения выбирать из тайного списка фраз и анациклов, свойственных каждому из них, те, что наилучшим образом вплетались и ткань диалога. Я читал в протоколе состязаний, что бой палиндромов выигрывается по тяге, то есть, на жаргоне риторов, тот, кому удается вести диалог, навязывая противнику тему, брал верх, вынуждая его импровизировать некоторые реплики, тогда как сам мог зачитывать свои ходы на память, что делало положение соперника весьма незавидным.

∫

)

352

вечки, начертанные на табличке, или же он все извлек из недр слов, составленных по ту сторону него самого, точно было лишь одно — он ни разу не произнес ни одного палиндрома перед Ордой, и я был совершенно уверен, что ему противны столь по-глупому зрелищные лингвистические приемы, и что он предпочитал им свободную прозу. Так или иначе, его выступление привело публику в восторг, и это не могло меня не радовать, так как с точки зрения знатоков тот факт, что стилит не раздавил Караколя с первого хода в упражнении, явно подогнанном под Селема, значило, что состязание будет нелегким, погорячее обычного, во всяком случае.

— Ну головастик! — загорланил Голгот так, что было слышно всем вокруг, подходя к нам поближе. — Выблевал нам стряпню свою, тыщу раз пережеванную, провизация называется, тоже мне! Эта куча тряпья сидит себе на своем столбе всю свою жизнь, звякалом своим по рту теребит, а теперь выплевывает по три капли свои фразочки задом наперед, ни конца, ни начала, выдает по шесть-четыре-два, тянет, как спагеттины, и мне тут еще будут рассказывать, что этот дятел главный по рифме? Я тебя контрветром прошу, Карак, смели ты мне эту задницу вместо рожи! Не заглатывай ты его выбрыки, поперхнешься еще. Ты десятерых таких стоишь!

— Технические испытания ему на руку, но ты не нервничай, Гого, иди лучше посади назад свои кости и вдохни хорошенько носом! Я ему даю форы на первых двух турах, чтобы потом за мной выбор на третий остался... Это тактика называется, капитан!

x

351

рассредоточились по всей длине маршрута, стояли группками за каждой башней и за каждым панно рефлекторов! Нам из корзины воздушного шара были слышны их ободрительные крики, их советы, некоторые попытались проследовать за Голготом, а у одного даже получилось пройти два километра, и, между прочим, по другой трассе, не по следам Голгота. Размолвка Голгота с Экзархом в защиту одного из них однозначно поспособствовала высокой популярности Трассера. Но и помимо этого между нами чувствовалась глубокая симпатия. Девятый Голгот проходил контром по территории раклеров, в знакомых им условиях, и для них это было нечто исключительное и невообразимое, совершенно немыслимое событие, о котором они никогда не забудут.

Мы всю ночь провели там, внизу, в их закопанном трактире под названием Панцирь, веселились вместе с ними, и меня совершенно потряс энтузиазм раклеров. Мне редко доводилось видеть такое восхищение, настолько искреннее и простое, их глаза светились, местные девчонки не отходили от меня ни на шаг, каждого из ордийцев окружила толпа, даже Аои, несмотря на то что она так немногословна, даже вокруг нее собрался целый двор! Голгот весь светился, на него приятно было смотреть. Горст впервые заговорил о смерти своего брата, люди вокруг плакали, утешали его. Мы рассказали про все наши перипетии на Лапсане, про бой Тэ Джеркка с Дубильщиком, Фонтанную башню, сифон, островомедузу, что убила Барбака, выдру Свезьеста и даже про наше нелепое появление в Шавондаси.

Здесь они ни о чем не догадывались. Письма с низовья на самонесущих воздушных змеях перехватывались службой Экзарха еще на входе в дельту. Почетные гости никогда не спускались в русло Струйветра. Их принимали со всеми удобствами наверху, в башнях, а потом они

350

отправлялись назад в низовье или уходили по диагонали. Я вышла из трактира рано утром, и в кармане у меня лежало штук пятьдесят записок с пожеланиями для Верхнего Предела. Они были выгравированы на золотых пластинках длиною в палец. Это было просто безумием с учетом их доходов. Теперь эти пластинки отправятся на наши сани, к остальным, всего набралось уже более двадцати кило металла, и это притом, что кое-какие со временем мы уже переплавили на винты и на оружие. Мы с Совом и с Пьетро отобрали — как сказать, самые лучшие? самые трогательные? самые красивые? Мы ничего не могли поделать со старым поверьем, что тот, кто дойдет до Верхнего Предела, сможет исполнить все свои сокровенные желания, а также все те, которые он принесет с собой. Я даже и сама о себе не могла сказать, что в это не верила. Потому и брала эти золотые записки, ведь в тех, кто нам их давал, было так много надежды! Я ничего им не обещала, просто благодарила. Частенько неделю берегла их в кармане и читала их вместе с Совом по вечерам. Ему это нравилось.

— По итогам подсчета, результаты первого тура следующие: Селем — 32, Караколь — 23!

)

— Как-то жестко, нет? — поинтересовался я украдкой.

— Все правильно, Сов, я слегка ошибся с инверсией и завис на последних палинах. Так что все верно!

Я чувствовал, как он понемногу напрягался. Проиграть два первых тура само по себе не трагично, если, конечно, разрыв при этом небольшой. Но главное теперь — не уступить еще больше, не дать противнику уйти в отрыв.

349

— Итак, испытанием второго тура будет...

Гонг загрохотал как бешеный поверх и без того малоприятных вибраций ожидания. Серебряный винт снова стал спускаться из-под самого купола, заскользив по стержню, и остановился на медном диске. Караколь качал головой, пока винт не остановился окончательно и у него вырвалось разочарованное «пффф».

— Моновокализм на О! — заявил церемониймейстер, чуть не крича от радости.

— Нужно будет прочистить словарный дымоход, мой верный щитоносец, — вскользь заявил мне Караколь. — Соскребай все, что найдешь на О в словарном лабиринте. Сейчас будет горячо!

— Напоминаю правила, — продолжал арбитр, — участники имеют право использовать только одну гласную. Эта гласная О. Ни в одном из терминов не должно присутствовать других гласных, А, Е, Ё, И, У, Ы, Э, Ю и Я! За любое отступление от правил сопернику начисляется один балл. При подсчете баллов будет учитываться синтаксическая правильность по шкале из 4 баллов, качество строфы — 3 балла, уместность реплики — 2 балла. Повторения не допускаются! Как и в первом туре, необходимо сохранить форму диалога. Начинает... Караколь!

π

Глядя на них, я отдавал себе отчет, в кого превратился бы, если бы не Орда: я был бы таким же князем благород-

348

ных кровей, заботящимся о своем туалете и дорожащим своим рангом за невозможностью похвастаться заслугой за него. Я плохо помнил уроки, данные мне отцом, я был слишком мал. Но эти слова звучали лейтмотивом: «Нет благородных людей от рождения, Пьетро. И среди тех немногих, кто становится ими в течение жизни, многие совершают это наперекор своему происхождению. Никто, даже твои собственные родители, не могут тебе дать то, что ты не можешь завоевать своей душой».

И потом вся эта педантично чопорная организация. Вальс палантинов. Нагромождение одного над другими участников процесса — судьи, церемониймейстер, арбитр, счетовой, пускатель винта. Весь этот набор фраз. Встречные взгляды и ухмылки. Сплошное притворство.

— Попросим нашего счетового установить песочные часы на пять минут... Счетовой, будьте любезны! Благодарю. Тишина в зале! Новый раунд, время пошло!

Не знаю, с кем бы я мог этим поделиться. Да и зачем? Но после происшествия на праздничном ужине и выходки пьяного Голгота, на следующий день мне пришло на ум, что все это могло быть... спровоцировано. О том, что Голгот любитель выпить, знала вся полоса Контра. Не сложно было догадаться и о том, как задеть его самолюбие — проще простого, и это был отличный рычаг для действий. И вся эта шумиха... Тут же прибежавший граф, без промедления бросающий перчатку во имя Экзарха. Весьма продуманная идея испытания, которую он предложил, словно из ниоткуда. Маскарад? Отрепетированная сцена? Ороси уже ушла спать, когда разыгрался скандал. Она не могла оценить ситуацию. К тому же она была совершенно поглощена предстоящим визитом фареола аэрудитов. Но с момента нашего появления в Шавондаси она все больше во всем сомневалась, как и мы с Совом. Начиная с

347

Легкой эскадры и даже ранее того, у нас имелись большие сомнения. Экзарх Альтиччио избирается и отстраняется решением Совета Ордана. Он своего рода плацдарм Аберлааса на Дальнем Верховье. Отчего бы он вдруг решил помешать нам пройти через Вой-Врата, устроить ловушку в своем городе? Что это, сановная спесивость? Демонстрация автономии по отношению к Ордану? Выглядело это неправдоподобно.

В двух первых испытаниях не могло быть подвоха. В них все зависело от ясных и однозначных действий. Не от судейской оценки. Это же могло быть полностью подстроенным, той самой жеребьевкой, например. Как и арбитром, судьями. А что, если так и есть? Как мы сможем пожаловать результат? Никто в Орде, кроме Сова, не обладает техническими навыками, чтобы оценить честность выставленных баллов.

¿' Караколь: О, мой Сов, о, мой Голгот! Звонкоголос мой пролог! Дорог тот монолог, от которого золото слов под тон колоколов проросло ростком под цоколь донжонов.

] Селем: Под снос твой донжон, мой лорд. Одно рококо. Под грохотом волн гордо стой, мой городской порт: вдоволь фьордов, понтонов, фронтонов, — штормовой оплот бортов, фоков, гротов.

¿' Караколь: Полно, морской волк! Твой гоголь-моголь слов — сплошной поток, фронтовой блок. Долой молох войн. Построй впрок мост... Вот...

] Селем: Скрой свой восторг, колоброд!

¿' Караколь: Обороноспособность — ноль, только тронь — он домой.

] Селем: Мой говор — мой долг, кто колкость смог побороть, тот молодец.

346

— Ошибка! — закричал знаковый судья. — В слове «молодец» буква «е». Один балл в пользу Караколя!

)

¿' Караколь: Стоп, остолоп! Довольно, столбовой сноб. Твой подход однобок. Монотонно, громоздко, голословно! Твой кокон — роскошь, комфорт, столько томов промолол, что бородой оброс. Гонор — твой подголосок. Мой простор — контровой ход, вдох, взор, вопль. От ворот поворот, щёголь.

— Ошибка! — снова заорал знаковик.

)

— В слове «щёголь» запрещенная гласная «ё», господин Караколь, один балл в пользу Селема!

Голгот подскочил и проревел какое-то нечленораздельное ругательство, пока Пьетро его не усадил на место. Он был вне себя. Селем нас снова обошел. У нас почти не осталось слов, а повторы, по умолчанию, не пользовались особым успехом у жюри.

] Селем: Готов прокол. Оговорок сто сорок. Роковой сбой.

¿' Караколь: То вскользь, то вкось, под откос твой донос. Порой соло свободно, порой спорно.

] Селем: Отколь озорство протокольно?

¿' Караколь: Сплошной вздор!

345

] Селем: Стой достойно!

¿' Караколь: «Хохот, гогот».

] Селем: Сов, должно, помог?

¿' Караколь: Только Голгот мог столько острот отколоть.

] Селем: Что, скоморох, городской говорок подловил?

— Ошибка! — снова оборвал знаковик. — Один балл в пользу Караколя!

)

¿' Караколь: Кобольд, толос, хроноскоп. Что смолк?

] Селем: Осторожно! Оборот слов! Вольвокс, гномон, столон.

¿' Караколь: До, соль, до, хлоп! Пой громко, вой звонко!

] Селем: Вот хоровод, хорош поворот!

¿' Караколь: Грог? Скотч?

344

)

] Селем: Гонг, звон, дробь. Толчком под косогор прочь!

)

Члены жюри посовещались пару минут, и на оловянных цилиндрах, которые прокручивал счетовой, показались результаты: Селем — 26, Караколь — 21. Что составляло общий счет за два тура: Селем — 58, Караколь — 44. Меня как из ушата окатили! Я был разбит, потерян: я сделал все, что в моих силах, я написал на табличке все слова, какие только смог, Караколь хватал их на лету и составлял их, как мозаику из сухой кладки. Количество штрафных очков у нас было практически одинаковое. А по итогу стилит обошел нас на целых пять баллов! Бархатистую тишину дворца надорвали свистки негодования, укрепившие

343

во мне чувство несправедливости. Хотя я, конечно, с самого начала не имел особых иллюзий на этот счет, я прекрасно понимал, что судьи будут на стороне стилита, в лучшем случае, чтоб не разгневать Экзарха, в худшем — по своему личному пристрастию. Для того, чтобы выиграть в таких условиях, недостаточно быть лучшим, нужно показать ошеломляющее превосходство — и Караколю это было яснее, чем всем нам.

— Молодца, Сов! Благодаря твоему потоку О река моей поэзии не обмелела. Ха-ха!

— Но этого же оказалось мало, Карак...

— Этого оказалось достаточно, он не удержал своей позиции, он дал мне сбить себя с курса, это чувствовалось по его вихрю. Он засомневался, стал отходить назад и своем напоре, его уверенность дала трещину. Теперь он знает, что может проиграть. Именно этого я и добивался. Теперь для него начинается настоящее состязание...

x

342

Нет, его спасал не инстинкт, не потому он стал Трассером высокого уровня, несовершенным на мой взгляд, но очень крепким, (инстинкт — это, скорее, про Арваля, у того контр на грани животного нюха). Все дело в том, что он доверял ветру, он будто был уверен, что ветер, даже самый резкий, судорожный, дикий, не мог его искалечить. Убить — да, но к этому он как раз был готов.

Когда я оказывалась лицом к массивным и гранулярным потокам, как, например, вчерашний в русле Струйветра, мне всегда становилось страшно. За все свои тридцать шесть лет я так и не перестала бояться. Да, я знала, как совладать с ярветром, умела вести контр под кривецем, могла подняться вверх по песочному потоку. Мне были известны теоретические принципы потоков этих ветров, турбулентная моделизация, объемная структура, я умела все это определять на месте, знала, что делать, как реагировать. Но для этого мне всякий раз приходилось заглушать эмоции разумом, задвигать как можно дальше утробный панический страх. Голгот же не нуждался в теориях, он не оперировал такими понятиями как риск и вероятность. Возможную смерть он принял раз и навсегда в своей схватке с ветром один на один. Из-за своего брата? Наверняка. Его манера идти на рожон в самый центр потока, прокладывать дорогу собственным телом, налегать сильнее при полном встречном, как вчера, на незащищенной местности, прорываться прямой трассой, тогда как принцип сбережения мышечной энергии гласит уваливаться и искать укрытия, и затем понемногу приводиться к ветру в ожидании затишья, всем этим он был обязан своему слиянию с самим элементом воздуха, он вел рукопашный бой с противником, которому доверял. Кроме того, ему помогал приземистый и ширококостный каркас, торс аэродинамической кеглей, но главное, об этом ча-

341

сто забывают, — крепчайшие опорные на любой поверхности, отчасти укрепленные привычкой вбивать ботинок в землю на каждом шаге, отчасти благодаря тому, что центр тяжести у него располагался относительно низко, и отчасти потому, что при шквалах он отклонялся ровно на столько, на сколько было нужно, чтобы не опередить раньше нужного турбулентность, из-за чего крен давал совсем небольшой и сразу выравнивал его по ходу, а это был один из вернейших признаков знатока своего дела.

— Согласно нашей традиции, право выбора последнего испытания в турнире предоставляется проигрывающему игроку. Господин Караколь, какое испытание вы выбираете?

π

Караколь не спешил с ответом, наблюдая, как нарастает напряженное ожидание. Он стоял у бортика диска в

340

своем величественном наряде арлекина и смотрел на публику, а диск продолжал вращаться, описывая крут почета по всему амфитеатру. Все его лицо светилось улыбкой:

— Я выбираю... вольностиль!

— В каком варианте?

— Слоговое соло. Построфное, с чередованием реплик.

— Сколько ходов?

— Два хода с заявленными слогами. И третий ход в свободном полете.

— Значит вы выбираете сверхсовременную форму, которую наши софисты называет cappizzano?

— Именно так, маэстро!

— Превосходно. Очень смелый выбор. Ваше Величество, господа Верхнежители, Дорогие Раклеры, что почтили нас своим многочисленным присутствием, прошу вас проявить строжайшее внимание в последнем туре состязания двух наших чемпионов. Трубадур Орды идет с отставанием в четырнадцать очков. А следовательно, последнее испытание пройдет согласно его выбору в форме cappizzano. Вам известна неординарность цели этой дуэли. Речь не о схватке двух мастеров и двух гордынь. Здесь речь о чести 34-ой Орды Встречного ветра, о ее Трассе и о ее будущем! А потому прошу вас, августейшее общество, подбодрить нашего гостя перед началом последнего состязания, которое, с учетом впечатляющего таланта двух соперников, обещает быть исключительным во всех смыслах. (Насыщенные аплодисменты).

— Выбор первого слога выпадает стилиту. Напоминаю, что этот слог должен использоваться в строфах как можно чаще, согласно принципу cappizzano, при этом, с как можно наименьшим ущербом для общей элегантности стиха. Стилит Селем, какой слог вы выбираете?

339

Впервые за все состязание стилит посмотрел Караколю и глаза, и сказал:

— Фи!

— Фи? Слог «фи»?

— Да.

— Принято. Право первого хода передается Караколю...

)

     ¿' Караколь:

] Селем:

338

     ¿' Караколь:

] Селем:

     ¿' Караколь:

337

] Селем:

     ¿' Караколь:

)

336

— Карак, будь осторожен, жюри не особо жалует разговорные словечки. Держись более возвышенного слога, как в последней строфе. Побольше иронии, поменьше тривиальности!

— Хорошо, советник, принято! Рек! Он меня немного раздраконил своими скользкими стишками.

< >

— Монсеньор Караколь, ваш черед выбирать слог для второго тура cappizzano. Каков ваш выбор?

— Я выбираю «кар», раз уж имя мое Караколь!

x

335

для контра в кривец в высокогорье. Я правда рассчитывали на вольностиль, только Селем в очередной раз не ударил в грязь лицом. Но затем он наконец начал выдавать первые признаки усталости. Вполне возможно, изоляция ни вершине столба, вынужденный аскетизм делали его менее выносливым к давлению толпы. До этих пор столкновение проходило на очень высоком уровне, хоть я не специалист в риторике, мне это было понятно как аэромастеру — по плотности концентрации и удерживаемому напряжению вихря. Караколь, например, многое черпал из энергии зала, из смеха публики, дрожи нетерпения, что пробегала по амфитеатру, его вихрь напитывался атмосферой, витавшей вокруг. От него исходило все больше непринужденного очарования, тон его постепенно становился все менее прерывист.

] Селем:

     ¿' Караколь:

334

] Селем:

     ¿' Караколь:

] Селем:

     ¿' Караколь:

— Протестую! — завизжал скриб стилита, — нам не дали окончить нашу строфу!

— Протест отклонен! — заорал в ответ Голгот, да так громко, что знаковый судья чуть не свалился со своего высоченного стула.

— Позвольте вам напомнить, девятый Голгот, что об уместности протеста судить может только судья по знакам, — утихомирил его арбитр.

333

— Протест отклонен! — подтвердил знаковый судья. — Cappizzano — современная форма вольностиля и позволяет подобное неожиданное вмешательство. Наша юриспруденция подтверждает это. Слово переходит к стилиту.

] Селем:

     ¿' Караколь:

] Селем:

     ¿' Караколь:

332

] Селем:

     ¿' Караколь:

)

331

Послышались аплодисменты под бой гонга, предвещающего конец раунда, но Караколь, и не думая останавливаться, не обратил на него никакого внимания и окатил зал бурной строфой:

π

330

)

— Таковы правила, на каждый этап выделено определенное время! Ты и так дважды оборвал стилита и отыграл у него семь очков! Счет теперь 76 против 71. Продолжай в том же духе, он устал, сбивается. Мы непременно должны выиграть с учетом правил, чтобы не дать Экзарху ни малейшего повода. Понимаете?

— Да, Пьетро, но согласись, что все это состязание полная липа!

— Факт того, что это состязание имеет место, — уже само по себе полная липа. Ты прекрасно это понимаешь, Сов!

π

329

и притуплялся в отдельных куплетах. Стилит уже с не такой кислой физиономией зачитывал заранее подготовленные строки. В целом наш трубадур превосходил в этом раунде стилита на целую голову, с плечами. Не столь академический, слог его был более разнообразным, строфы хлестали и стегали, нагнетая хаос гласных. Рядом со мной Голгот явно ощущал возможно близившуюся победу. Сорванным голосом он продолжал орать, перекрикивая стилита всякий раз, как тот заговаривал. В то время как для Караколя он заводил ряд непрерывных аплодисментов, что служили ему ритмом, на который он опирался. Я снова взглянул на песочные часы. Оставалось полминуты, не больше. Снова была очередь Караколя. Он знал, что нужно додержаться до конца, не дать стилиту перехватить мяч, затянуть игру, украсть ход противника. И он это сделал! Зал весь задрожал от волнения, он подобрался и взорвался:

328