Фантастика, 2005 год

По выжженной древней катастрофой земле бредет человек, жизнь свою положивший на то, чтобы найти другого человека... Зачем?

Мир, в котором боятся гигантских пауков-шатунов, сдают экзамены на смелость и скорость в борьбе с дикими комарами и клянутся книжными копирайтами... Что это?...

Человек, способный сознательно привлечь к себе удачу, должен расплачиваться за везение... Но чем?!

Новые рассказы Сергея Лукьяненко!

Новые произведения мастеров отечественной фантастики Владимира Васильева, Евгения Лукина, Евгения Малинина, Владимира Михайлова, Святослава Логинова, Леонида Каганова!

Критические и публицистические статьи, посвященные проблемам современной фантастики!

И многое, многое другое - в сборнике "Фантастика 2005"!

Сборник

 По выжженной древней катастрофой земле бредет человек, жизнь свою положивший на то, чтобы найти другого человека... Зачем?

 Мир, в котором боятся гигантских пауков-шатунов, сдают экзамены на смелость и скорость в борьбе с дикими комарами и клянутся книжными копирайтами... Что это?...

 Человек, способный сознательно привлечь к себе удачу, должен расплачиваться за везение... Но чем?!

 Новые рассказы Сергея Лукьяненко!

 Новые произведения мастеров отечественной фантастики Владимира Васильева, Евгения Лукина, Евгения Малинина, Владимира Михайлова, Святослава Логинова, Леонида Каганова!

 Критические и публицистические статьи, посвященные проблемам современной фантастики!

 И многое, многое другое - в сборнике "Фантастика 2005"!

Святослав Логинов. Тени большого города

(экскурсия с препятствиями)

"Послушивай!..." - эхо прозвучавшего двести лет назад крика мечется в подворотнях, ударяется о глухие стены, стоячей волной дрожит в дворах-колодцах. Кто умеет, услышит его не только сейчас, но и через сто лет. Город полон голосов, главное - отделять умерший звук от живого. Но даже умелец с чутким ухом не различит звука шагов бегущего Авалса. Кьяновские кроссовки касаются тротуара совершенно бесшумно. Бежишь и сам себя не слышишь.

"Посматривай!..." - а кому посматривать? Хоть все глаза прогляди в ночную ясность - а его не разглядишь. Увидать - дело не хитрое, а ты разгляди, когда всё кругом тает в обманном свете, смущает чувства и блазнит беспомощный разум. Человек ходит по городу, распахнув очарованные глаза, смотрит, видит и не осознаёт. Вот мелькнуло что-то - и нет ничего, да и как могло мелькнуть, если света кругом - хоть газету читай, хоть подбирай иголки? Неподвижность царит, живая, спящая. Недолгие полчаса ночи - его время. Над головой не заря, не зарево, а просто свет, пока ещё жемчужный. Жемчуг - прекрасный камень невинного обмана. Пронзительно светлый и непроницаемый для взгляда. Красивее всего блестит жемчуг в обманном пламени свечей, когда он не даёт тени. А во время белой ночи жемчуг не виден, кажется простым окатышем, внучатым племянником гранитных монолитов, одевающих Неву.

Теперь Авалс бежал по набережной, скользя кроссовкой по слизи камня. Гранит безучастно терпел прикосновения. Сколько грубых человеческих касаний должно пройти по нему, чтобы на камне остался след... И что должно стрястись, чтобы битый ногами камень мостовой оказался потрясён до глубины души... Это гранитный постамент может вечно помнить удар вражеского железа, мостовые не хранят даже следов бомб. Отремонтировать - и забыть. Хотя рассказывают, что где-то под многослойным асфальтовым пирогом до сих пор можно найти следы копыт, каких не бывает у живых лошадей. Тётки с совковыми лопатами и мужики в оранжевых дорожно-ремонтных жилетах видели этот след, но среди бела дня не смогли рассмотреть. Что могут совковые тётки? Окажись рядом поэт или художник - он бы разглядел, но художники берегут руки, а поэты слишком субтильны, они не способны взламывать асфальт даже ради единого слова правды. Прозаики исполнены прозы жизни, им не интересен след копыта на камне. Вот и спрашивается, кто мог видеть фантастический след, да ещё и рассказать о нём во всеуслышание? Веры такому фантасту нет, да и прежде не больно бывало.

А об Авалсе даже легенды не сохранится. Вот бросится он сейчас в Неву с пролёта сведённого моста - ряби на воде не появится, так и будет река струить свои гекзаметры.

Авалс остановился на мгновение, беспомощно огляделся. Место знакомое, они шли здесь не больше получаса назад. Дружно шли, в ногу, всё было привычно и знакомо. Так нет, захотелось дураку самостоятельности, белая ночь в голову ударила, и помчался дурак куда глаза глядят. Теперь кружи бестолково, ищи потерявшегося хозяина. Спрашивается, где его черти носят? Ведь не только Авалс без хозяина пропадёт, хозяину тоже сладко не будет, говорят, от такого и помереть можно. Вот только хозяин пропажи не заметит и искать не станет. И никто не заметит до самого восхода солнца. А уж от солнца не скроешься, оно всё видит. И хозяина, каков он есть, хуже голого, и Авалса, как он без хозяина по улице разгуливает. После этого разговор с преступником будет коротким, а вернее, вовсе никакого разговора не будет. Не останется от Авалса даже пятнышка.

Заметался бестолково, предвидя близкую гибель, вздел руки мелодраматическим жестом. И вдруг, ударя в лоб рукою, охнул от ослепительной догадки, которая не должна была являться в тёмную от природы голову: "Ну с чего он решил, что хозяин станет кружить по старым местам, будто потерялся или потерял что-то важное?... Ясно ведь, дождался, пока мост сведут, тормознул праздную ночную машину и давно уже дома чай пьёт, а то и без чая уснул, умаявшись ночными красотами". Домой надо было бежать, там и ждать хозяина!

Помчался что есть сил, прикидывая в уме, сколько времени бежать до дома... через мост, по Литейному, Невский пересечь, что даже ночью небезопасно, по Владимирскому, Загородному проспектам... полчаса бежать, не меньше, а ночи осталось едва пять минут. Раньше, рассказывают, можно было к трамваю прицепиться, проехаться на колбасе, а у нынешних трамваев держаться не за что...

Кретин, какой трамвай в начале четвёртого? - беги давай.

А бежать больше никаких сил нет, набегался за ночь выше всякой возможности, метался, кидался, кружил, как бездомная собака. И вот, пожалуйста, нужно бежать, а ноги как приколоченные. Это в книжках пишут "скользит легко, как тень", а у Авалса сбито дыхание... и хорошо хоть под рёбрами не тянет гнетущая боль - нет у Авалса рёбер. Сил едва хватило Литейный мост перебежать. Нет страшнее мест, чем мост. Там и с хозяином шагать страшновато: того гляди - ухнешь вниз, на текучую воду. Но всё-таки перебежал. И сразу препятствия начались, о которых прежде не думалось. Тени большого города издавна живут сами по себе, и здесь, в начале Литейного, обосновались едва ли не самые из них мрачные и злобные. Почти у самого моста пятнает землю огромная тень большого дома. И такое в этой тени встречается, что лучше за три квартала обходить. А он, глупенький, думал духом пробежать... Даже человек, ежели день туманный, ёжится порой, ударившись взглядом о стену, по-старинному составленную из гранитных плит, переложенных свинцовыми листами. Сейчас так уже не строят, этот дом последний и единственный выстроенный по старым рецептам после революции, из-за которой весь город стал тенью былой столицы. Дом построили большой, и свинца ему не жалели ни для строительства, ни потом для насущных нужд. Невские рыболовы упорно врут, будто самый лучший клёв на спуске у Литейного моста, куда, прикормленные кровью, до сих пор сплываются окуньки и плотва. А прежде, мол, на этом спуске рыбачить не дозволялось, и когда вновь запретят, всякий ловец рыбы без слов поймёт, что это значит.

Авалса заметили, а может быть, на том берегу приземистый дюжий человек, оглядел окрестности со своего бронеавтомобиля и закричал: "Вот он!" -уставив на Авалса железный палец. И все, сколько ни было в тени большого дома, кинулись на Авалса.

– Стой, контра! Врёшь, не уйдёшь! Петруха, сзаду забегай, сзаду!... Беглым - пли!

Трах-тарарах-тах-тах-тах!

Очнулся Авалс в переулочке. Долго стоял, дрожа крупной дрожью, тяжело смотрел и дышал, клацал зубами, кривя сведённые судорогой губы. На проспекте продолжалась стрельба; кого-то брали, но здесь было тихо.

Вот оно как - бродить по городу бесхозно. Это рядом с хозяином легко скользить по освинцованной стене, а в одиночку - только покажись, а что случится дальше... узнать узнаешь, но уже не расскажешь никому. Хорошо ещё, что магией эти не владеют, немощно им, а то бы никакого спасения не было городским видениям.

Осторожно ступая, Авалс выбрался на Шпалерную и вновь попал в царство теней, может быть, не столь опасное, но куда как прилипчивое.

Стоял некогда на углу дворец графа Шереметева - основателя и первого начальника добровольных пожарных дружин. Дом не дом, а так - тень дома, там никто не жил, и даже спальни ни единой не было. Особняк для торжественных встреч и приёмов. В следующую эпоху особняк был передан графу Толстому под дом писателей, и там до сих пор елозят тени пьяной советской богемы. Ныне дом полностью принадлежит теням, ибо пожар, произошедший по вине неисправной проводки, выкурил живых писателей из слишком шикарного особняка. Дворец начальника пожарных дружин гореть не хотел, так что услужливой электропроводке пришлось за один месяц трижды ломаться и поджигать обитые камышом стены, прежде чем дом наконец сгорел как следует. И так он это добротно сделал, что частные фирмы, алчно ожидавшие, когда погорелые литераторы уберутся вон, чтобы приватизировать прокопчённые стены, разочарованно отступились. От бывшего дворца остался фасад, скрывающий скверну разрушения. Таких домов в городе немало, и все они обжиты тенями. Сейчас обитатели литературного склепа толпились на свежем воздухе, догуливая последние минуты белой ночи. При виде Авалса они оживились, хищно предвкушая развлечение. Стрелять они не были приучены, но хватать и не пущать любили издавна и притом владели самым изысканным тенистым колдовством.

– Ход сдох! - голос, неслышимый простому уху, но не утративший барственных обертонов, приковал Авалса к месту, заставив покорно замереть. И сразу сонмы теней окружили его, требуя внимания, почтения и прочтения.

– Ты меня цитируешь? - пытал один.

– Знаешь, кого помнит этот камень? - вопрошал другой, пиная гранит поребрика.

– Кого? - задохнувшись от ужасной догадки, переспросил Авалс.

– Меня!

– О, ты туп как путы-то! - осадил соперника тот, что минуту назад приковал Авалса волшебным заклинанием.

– Сам хам! - огрызнулся монументальный, но, не сумев достойно закончить строку, стушевался и ушёл во мрак пустых стен, бормоча что-то о широком махе масс.

– Вой хул - глух, Иов! - язвительно выкрикнул вслед победитель и, повернувшись к недвижному Авалсу, принялся декламировать:

– И крик кирки,

Хил или лих,

А рушит тишь. Ура!

Сбоку подсунулся призрак с моднявым абрисом.

– Хит! - возгласил он. - Стон нот стих!

– Чего это они? - не надеясь на ответ, вякнул Авалс.

– Не берите в голову, - неожиданно ответил один из призраков. -Поэты промеж себя разбираются. А тот, что сбежал, и вовсе стихотворец, к тому же - секретарь. А секретарство мстит за себя жестоко, оно чревато деградацией.

– А вы кто?

– Я - писатель, - сказал человечный и добавил с неожиданной

грустью: - Тень писателя. Так бывает, живёшь, работаешь и вдруг обнаруживаешь, что ты лишь тень того, что было.

– Отпустили бы вы меня, - пользуясь мгновением, попросил Авалс.

– Куда? Отсюда не уйдёшь. Творчество - сладкий яд, кто раз его испробовал, не сможет стать прежним. Рано или поздно он вернётся в эти стены.

– Нет стен, - возразил поэт.

– Я не Сократ, я не пил яда! - закричал Авалс, но его не слушали. Каждый гомонил своё и о своём.

– Самое прискорбное, - пророчествовала тень писателя, обращаясь в никуда, - это вывод, к которому неизбежно приходит всякий мыслящий человек: миром правит зло, и что бы мы ни делали, как бы ни старались ради общего блага, зло всегда окажется победителем.

– У раба бар - у!... пуст суп, худ дух, - подтвердил поэт и добавил прозой: - Но тебя я спасу. Ты будешь моей тенью, и зло не коснётся тебя.

– Я не хочу!

– Да кто ж тебя спросит... - в унисон ответили прозаик и рифмач.

Авалс дёрнулся, но заклинание впечатало его в стену прочней офсетного тиснения.

– Послушивай! - последний раз донеслось с Заячьего острова и

замолкло до следующей ночи.

И тут в порыве отчаяния Авалс нашёл выход.

– Не буду! - закричал он и добавил экспромтом рождённое заклинание: - У тени тени нет и нету!

Ноги враз стали проворны, Авалс кинулся наутёк.

– Стой, Отс! - метнул домашнюю заготовку поэт, но поскольку Авалс не имел никакого отношения к артистам оперетты, заклинание не сработало. Домашним заготовкам вообще свойственно подводить авторов. Возможно, платонствующая тень, возмечтавшая о собственной тени, сумела бы изобрести что-то покруче, но стихотворец-секретарь, в котором зависть пробудила забытую способность к творчеству, высунулся из ниоткуда и, заикаясь, вскричал:

– Но! Б-биги, гиббон!

– Ату шута! - взревело благородное собрание.

Авалс бежал быстрее газели, спешащей в родной гараж. Скорее всего ему не удалось бы спастись, но какой-то секретарский подпевала визгнул вслед: "Дёру, урод!" - и преследователи, рассеянные, как все тени, отвлеклись, обрушившись на бездаря, которому теперь до скончания века предстоит носить издевательскую кличку "Урёд". Орфографическую ошибку секретаря деликатно не заметили.

На проспекте тоже продолжали кого-то ловить.

– В ежовые рукавицы его! - доносился крик.

– Ежу - хуже, - пробормотал Авалс и проскользнул незамеченным.

Рассвет пламенеет в полнеба. Свободные тени в такую пору не ходят,

одни лишь мороки, порождённые не проснувшимся покуда городом,

возбуждают горячечную фантазию. Вдали, на той стороне проспекта,

сверкнул блеск эполет - всё ясно, офицерское собрание, а ныне - дом

офицеров эманирует в уличное безлюдье неуспокоенную память. Только сверни туда бесприютная тень, враз узнаешь, кто ты есть перед их благородиями и превосходительствами. Мазурка гремит сквозь закрытые окна, декольтированные дамы выходят из экипажей... Мимо, мимо, взглянуть нет мига!

Улетает Литейный под спешащей ногой. Доходные дома, особняки, департаменты... Вот парадный подъезд института НИГРИ. Сквозь заветные двери доносится рёв зубра мычащего и тяжкая поступь зубра шагающего. Что делать в институтском вестибюле могучим зверям? Только стоять около двери, криком отпугивая нежелательных просителей. Почернелые оборванные поисковики толкутся у запертого входа. Держись, геолог, там ждут грандов - или грантов? - тебя там никто не ждёт, и тебе оттуда ждать нечего.

– Суди его бог, - произносит одетый в выштопанную штормовку призрак

и, разведя безнадёжно руками, исчезает, не оставив по себе следа.

Целое мгновение Авалс не мог понять, что происходит, и этот миг,

бесконечно растянувшийся между былым и грядущим, едва не погубил его.

Ночь кончилась, уже не свет грядущего дня, а само солнце явилось сквозь разорванный ветром горизонт. Стройные громады теснящихся домов покуда скрывали его, но всякому ясно, что бездомной тени на улице не выжить. Авалс непристойно визгнул, метнулся в сумрак подворотни и в панике полез под мусорный бак, воняющий резедой и квашеной капустой. Хорошо всё-таки, что позади всякого парадного подъезда прочервоточен чёрный ход, и любой фасад скрывает двор-колодец, куда выходят окна кухаркиных комнат.

– Тише ты, оглашенный, - прошелестел голос. - Осторожнее лезь, всё лицо обтоптал.

Осмотревшись в ненадёжном убежище, Авалс обнаружил две бомжеватого вида тени. Были они так потрёпаны, что и облика не сохранили, от прежних людей остались комки не то серости, не то сырости. Одна, чуть угловатее, видимо принадлежала когда-то человеку видному, по меньшей мере внешне. Другая -вовсе плюгавенькая. Именно плюгавый и жаловался, что ему обтоптали давно потерянное лицо.

– Новенький, - сказал он. - Ну, давай, устраивайся. Ишь ты, свежачок какой! Хозяину, что, по старинке финский нож в селезёнку саданули? Или он у тебя из новых - на киллера угадал? Теперь это часто случается.

– Жив хозяин! - Авалс с трудом сдержал рвущиеся из груди рыдания. -Это я потерялся. Погулять отошёл - и вот...

– Серьёзно... - словоохотливый призрак присвистнул. - Влип ты, парень, как роза в уличную грязь.

– Мне бы домой...

– Какое - домой? Ты наружу-то высунься. Тебя там в такие нежные

цвета раскрасит - родная мама не узнает. Так что сиди и не чирикай.

– Нож в селезёнку, - с запозданием подал голос угловатый, -

варварство! Кровь в брюшной полости, требушина, считай, вся испорчена.

Зарез для чего существует, а? Ножичком по горлу чикнул, тушу попридержал слегка, пока трепыхаться перестанет, и кровь в тазик - на колбаску. Тазик надо заранее припасти. Мясо тогда чистое, хоть космополиту на кашрут.

– Вы резником работали? - вежливо спросил Авалс.

– Мясником в Кулаковском магазине, - с гордостью ответил угловатый.

– Он тенью работал, - поправил плюгавый, - а хозяин его работал палачом. Такое частенько бывает: хозяин темнее тени, а тень у него - очень приличный человек. Некоторые даже уходят от своих хозяев. Про тех, кто без тени остался, говорят: нежить, мол, упырь, у живых людей кровь сосёт. Ежели имплицитно судить, то и впрямь сосёт, а то и вёдрами хлещет. А что нежить -так это неправда. Просто у тени совести больше оказалось, чем у живого человека. А наш приятель, хоть и совестлив, а сбежать не решился, до последнего хозяину служил, и только сейчас у него маниа грандиоза прорезалась, мясником себя вообразил.

Авалс покосился на незнакомые слова, но вопрос задал такой, чтобы ответ получить понятный.

– Он, что, так и был палачом? С навострённым топором и в красной рубахе?

– Сим даётся ответ вопросный: кого считать палачом? Красная рубашка, может, и была, - его хозяин на гармошке играть любил. А что за гармонист без красной рубахи? А вот насчёт топора ты лишку хватил. Топоры сейчас не в моде, у современных процентщиц охрана такая, что топором не домахнёшь. Теперь у палачей методы другие. В начале проспекта дом стоит большой -видел? Что там творилось в недавние годы - расчухал? То-то и оно...

– Он там служил? - Авалс отодвинулся от страшного соседа, едва не высунувшись на свет.

– Он служил тенью. И хозяин его там не служил. Он приказы отдавал, а

те исполняли.

– Соколок тоже надо уметь нарубить, - тянул своё угловатый. -

Грудиночку тонкими полосками, грамм по триста - старушкам на щи, а ближе к зарезу пласт по три сантиметра делай, чтобы в один вес и мяска, и жирка, и грудинной косточки. Соколок по полтора фунта рубится, хорошей семье на борщ. А то взяли моду - мякотный кусочек, а к нему кости довесок. Я бы таких рубщиков своими руками...

– Молчал бы лучше! Ты и без того своими руками такого понатворил, и снова старую музыку заводишь... гармонист!

– Музыка - мура! - отрубил палач-мясник.

– Индийскую столицу забыл, - непонятно подначил щуплый.

– Чево?

– Музыка, как ты верно заметил, - мура, но ещё и столица Индии. Ну что, вспомнил такого, гармонист?... А ты что варежку разинул? - прикрикнул он на Авалса. - Шарад никогда не разгадывал? Ты смотри, дурака этого держи, а то до него сейчас дойдёт, так он с тоски на солнечный свет выброситься может. О, гляди, гляди, дошло!

– Чего вы все разговариваете ребусами, шарадами и... этими... палиндромами? - спросил Авалс, удерживая от самоубийства слабо рыпающегося мясника. - Я, конечно, это дело тоже люблю, а среди людей такие вещи редкость.

– Так то среди людей. А мы - тени. Тень по определению палиндромична и негативна. Привыкли всё воспринимать задом наперёд и в тёмном свете. Ясно?

– Какое ясно, если он тень? - неожиданно спокойно произнёс мясник. -Тёмно ему.

– А-а! - протянул Авалс, - вот в чём дело! А я-то думаю: вроде бы писатель, с которым я недавно разговаривал, и умница, и добрый человек, а такую ересь несёт - миром, мол, правит зло!

– Тень писателя, - поправил щуплый. - Книги его раскрой, там, небось, совсем иное сыщется. Негативизм - по сути дела тот же палиндром; живым был - говорил "ха-ха!", тенью стал - "ах-ах!" затянул.

– А разве не зло правит миром? - спросил мясник. - Все мы на колоде лежим да разруба ждём.

– Нет в мире зла! - убеждённо воскликнул Авалс. - Конечно, солнце нас убивает, и всё же оно не зло, ведь без него и теней не будет. Знаете, как здорово в солнечный денёк пройтись по улице рядом с хозяином! - Авалс поник и захлюпал носом.

Всё-таки плохо быть двумерным, - никакой глубины чувств... начал во здравие, а кончил за упокой. И суждения теней порой бывают плоски, хотя этим и люди грешат.

– Так-то, - сказал тщедушный, - диалектика-с. Вот мы с вами сидим, культурно о жизни беседуем, а тут в город заявится какая-нибудь шишковатая особа, в честь её проезда устроят большую уборку, начнут, между прочим, безо всякого злого умысла, наш бак вне графика вывозить, и всё - понеслась душа в рай!

– У теней душа есть? - спросил Авалс.

– Нету. Её и у настоящих людей не сыскать.

Разумеется, это сказала тень палача. Хозяин её за долгие годы порешил немало людей, но ни в одном души разглядеть не сумел.

– Сложный вопрос... - философствующий хлюпик не был столь категоричен. - Я чувствую в себе душу, так что чисто онтологически она должна быть. И вообще, дум спиро - сперо. С другой стороны, раскидать сейчас вмещающий помойный ландшафт - сопрёт твоё спиро в зобу - вот и вся радость. А с третьей стороны - ибо у всякой медали не менее трёх сторон, -иные из нашей братии в жизни устроились прочно, можно сказать, на века. Впрочем, расскажу-ка я вам историю, пока делать всё равно нечего... -рассказчик кинул взгляд из помойки наружу, где уже вовсю бушевало солнечное утро, выбрал себе местечко посуше и, удостоверившись, что слушатели внимают с достаточным почтением, начал рассказ: - Кому, как не вам, знать, что люди бывают разные. Иной так прославится, что ему при жизни памятник ставят. Частенько, при этом, бывает, что как скончается знаменитость, то монумент быстренько сносить начинают, чтобы на земле и тени не осталось от бывшего любимца. Но в тот раз памятник ставили и впрямь по заслугам. Поэту. Большому поэту, настоящему, не чета тем, чьи тени ты видел. Разумеется, тень у такого поэта должна быть бронзовая. К тому же, юбилей подоспел: сто лет со дня смерти. В ту пору вот он со товарищи у власти были, - рассказчик кивнул на соседа. - Ежели не знаешь, то выражение "со товарищи" означает: "всей бандой". Вообще, тюркское слово "товарищ" в русском языке имело два значения. Это или компаньон, с кем одним товаром торгуешь, или подельщик -член той же разбойничьей шайки, что и ты. Хорошее слово, ёмкое. Какие бы значения оно потом ни принимало, всё равно заранее известно, что если власть у товарищей в руках, ничего, кроме грабежа, не получится.

– Вы, кажется, отвлеклись, - напомнил Авалс. Слишком часто

приходилось ему слушать в транспорте разговоры о всеобщем грабеже.

– Нет, не отвлёкся. Это было лирическое отступление. Растёкся мыслию

по древу, а сейчас назад стекусь. Так вот, поэтов наш друг любил ещё

меньше, чем композиторов. Чуть увидит поэта, сразу норовит постановлением пришибить. Но тут иное дело - юбиляра уже сто лет как пристрелили. Радость-то какая! И поэтому надо памятник ставить поэту тому...

Авалс насторожился, не палиндромами ли зашаманил рассказчик, - но нет, всё спокойно: обычная паразитная рифма, в прямой речи вполне допустимая.

– Поставили памятник на площади между музеем и филармонией. Удачно получилось, на одной площади все искусства собрались. Стоит поэт как живой: молодой, красивый, радостный. Горожане им любуются, а он, солнце поэзии, ясное дело, солнце застит в ясный день, тень отбрасывает по площади. Всем хорошо, а тени каково? Ни позу переменить, ни руку опустить - беда, да и только. Год памятник стоит, и десять, и сорок, так что уже новый юбилей близится. Сам поэт столько не жил, а тень всё ползает округ пьедестала прочь от солнца. И вот однажды белой ночью снялась она с места, навроде тебя, и поползла прямиком к скульптору, что сорок лет назад памятник отливал.

– Тень?... К живому человеку?... - ужаснулся Авалс. - Да разве такое возможно?

– А это смотря к какому человеку. Бывают люди, у которых глаза и душа так устроены, что они не только тени видят, но и многое иное. Скульптор как раз из таких был. Выслушал он беглянку и отлил её в бронзе, чтобы стояла она как вздумается и смотрелась сама по себе. На первом-то памятнике поэт молодой и весёлый, а на втором - доживает последние дни и исполнен скорби. Настоящий памятник руку простёр, а тень уронила руки бессильно, немощная бороться с судьбой. С какой стороны ни взгляни, тень она и есть тень. Закончил художник работу и хотел поставить новую фигуру на том месте, где полтора века назад застрелили поэта. Ан не тут-то было! Тень хоть и в металле отлита, а тенью осталась. Как услыхала, что ей на свет явиться пора, задрожала, заметалась, только что не заголосила. Солнца, вишь, испугалась. Не могу, говорит, на солнце показаться, оно меня сожжёт. Скульптор и успокаивал, и упрашивал, и грозил тень в переплавку сдать, - та ни в какую. А скульптор старый, ему волноваться вредно. Короче, махнул он рукой и поставил монумент там, где солнца вовек не бывало и быть не могло. Под землёй поставил, на самой что ни на есть метровой глубине. Второго подобного памятника нету, чтобы подземным был.

– На Пушкинской тоже памятник есть, - не вовремя высунулся Авалс. -правда, он гипсовый...

– То-то и оно, что гипсовый, - недовольно отозвался щуплый. - И вообще, не порти песню, дурак. Так вот, просто скульптура подземная встречается, и бюсты тоже попадают, а целого монумента - нет. Смотри и гадай: предсмертный памятник или посмертный? И художник уже ничего не ответит, умер вскоре после того, тайны не раскрыв. А тайна простая: не памятник это, а медная тень, житель подземного царства. А теням в тартаре и положено быть скорбными.

Рассказчик умолк и оглядел слушателей, самые позы которых источали внимательность.

– Чего ждёте? - спросил он. - Морали захотелось? Так у нас тут либерте и эгалите есть, а моралите - нету, не завезли. Да и какая может быть мораль в правдивой истории? Что миром правит зло? Это неправда. Что миром правит добро? - тем более ерунда. Миром правит стечение обстоятельств, поэтому всякая история должна заканчиваться никак. И нечего ждать действия, страстей, драмы искать... мове тон это.

– А откуда вы знаете эту историю? - спросил Авалс.

– Слухом земля полнится, и как полежишь на земле с моё, то и не такое услышишь.

– Я почему-то подумал, что вы были тенью того скульптора.

– Я тень кухонной гнили, - важно произнёс плюгавый.

– Как же это? - Авалс пребывал в затруднении. - Тень отбрасывают одни предметы возвышенные, а тут вздор какой-то; во-первых, гниль сама по себе пятно и тенью обладать не может, а во-вторых, всё равно не бывает у гнили тени, хоть в лепёшку расшибись!

– Молодой человек! - укоризненно произнёс гниловатый, - запомните, в этом городе бывают и не такие происшествия, редко, но бывают. Обратите внимание, что и я, и вы, и вот он, с самого своего появления на свет расшиблены в лепёшку. Так какого вам ещё рожна надо? Каких доказательств взалкалось? Опять же, без света мы не существуем, но хотя когда-то появились на свет, но в нынешнем положении на свет появиться не можем - испаримся-с. Опять парадокс. Но не унывайте, само существование северной столицы -парадокс. Гранит и тени - дивное сочетание! Только здесь дома могут быть старше самого города; вроде бы только что отликовали праздник зоолетия, цифра 1703 всем намозолила сетчатку, а ведь на Васильевском острове стоит башня, выстроенная за полсотни лет до этой даты. И никто об этом не знает! Только здесь величайший певец города может быть величайшим его ненавистником. Да-да, я говорю о Фёдоре Михайловиче...

Авалс по темноте своей не понял, кого так по-домашнему помянул бомжеватый энциклопедист, а вот тень бывшего идеолога, хотя и полагала себя мясником, но на имя классового врага немедля сделала боевую стойку:

– Реакционер! Бесовщина!

– Это мы с тобой - бесовщина, - голос знатока лучился презрением, -а он при нас вроде патологоанатома при безвестных трупах. Неча на прозектора пенять, ежели у самого нутро прогнило.

– Это ты прогнил, интеллигент! - взорвался угловатый, - а я человек простой, рубщик мяса, я со свежатиной работаю!

– Как ты работаешь, мы знаем. Ложкой в борще ты работать мастер. В блокаду от людей одни тени оставались, а твой хозяин вон какую мамону наел, даже тебе перепало, до сих пор рассеяться не можешь.

– А сам-то!...

– Что я? Я, может, и не тень вовсе, а просто пописать вышел. Гнию себе потихонечку, интеллигентно...

– Фёдор Михайлович - это кто? - спросил Авалс, чтобы остановить свару.

– Достоевский. Великий писатель. Неужто позабыл? Или не читал

вовсе?

– Я, вообще-то, читать не умею, - признался Авалс.

– Вот она, современная молодёжь, - ханжески вздохнул плюгавый. -Компьютер и видак заменили вам жизнь. А ведь это не жизнь, это тень жизни. Раньше люди были не в пример культурнее, по вечерам собирались всей семьёй, читали вслух. На столе лампа горит под атласным абажуром, глава семьи с книгою, повествует детские годы Багрова-внука, описанные господином Аксаковым. Опять же, взять роман "Василий Тёркин" знаменитого беллетриста Боборыкина... поучительная книга и злободневная, посвящённая, как сейчас сказали бы, экологическим проблемам. Хозяйка над вышиванием склонилась, бабушка с вязанием дремлет, дочери-гимназистки слушают прилежно: не прокрадётся ли на страницы описание роковой страсти. Оболтус-наследник ниткой котёнка дразнит, а всё одно, хоть в пол-уха, да слушает. От лампы в комнате уют, тени на обоях расположились с удобством и тоже слушают. Потому и в литературе разбирались не в пример лучше нынешних поколений. А то хозяева живые картины начнут представлять или театр теней. Тут мы первые... Нынче такого благолепия не сыщешь, нравы не те, - рассказчик обвёл взглядом невеликую свою аудиторию и экологически неблагополучное убежище. Все слушали, и даже день на проспекте притих и уже не так яростно громыхал трамваями. - Достоевского, конечно, в семейном кругу вслух читывали редко: писатель сумрачный, можно сказать, даже мизантропичный...

– Волюнтарист! - подал голос идеолог, но оппонент лишь глянул кротко, и угловатый умолк. Такова теневая сторона действительности, в реальной жизни всё было наоборот.

– Многое о Фёдоре Михайловиче говорят, а главного никто не понял. Достоевский не жизнь пишет, а изнанку её, не люди у него, а тени, не чувства, а надрыв и душевный излом. Женщины у него скрежещут, идиоты философствуют, вроде как я сейчас. Короче - наш человек. С тенями говорить умел и понимал их, как никто другой. Потому описывал непременно тёмную сторону человека. Вот бы кому подземный памятник поставить. Или в глухом дворе, где окна занавешены непросыхающим бельём, и кошки следят с кровли дровяных сараев.

– Достоевскому памятник есть, - подсказал Авалс. - Уже несколько лет как стоит. Я в ту пору ещё в школу бегал.

– Небось, посреди площади втюхали...

– На площади. Но не в середине, а так, с краешку. Там, где улица Правды начинается.

– Упаси боже от такой правды, - поёжился тщедушный, и массивный его недруг, кажется, впервые проворчал что-то согласное, хотя подумал, всё-таки, о другом.

– Закоулки тёмных душ были перед ним открыты, а вещей простых, всякому понятных, сумрачный российский гений не знал и не любил. И город наш видел только с теневой стороны, а в остальном ляпсусы делал преуморительные. Ведомо ли вам, милостивые государи, что название величайшего петербургского чуда принадлежит перу Фёдора Михайловича? Я говорю о белых ночах, тех самых, что так опьянили нашего молодого друга. До этого был таинственных ночей прозрачный сумрак. А волшебные слова "белая ночь" впервые сказаны по-русски Достоевским. А вот какова она, белая ночь, под пером Достоевского? Ну-ка, припомните... эх, да вы же неграмотные оба, один только крамолу между строк искать может, а второй прост, как вор-рецидивист. Ну, слушайте: "Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звёздное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?" - а теперь скажите, любезные слушатели, какие такие звёзды привиделись великому писателю в разгар белых ночей? В эту пору внимательный взгляд разве что одну Венеру может заметить.

– Чистоговорка у него красивая, - не в тему произнёс Авалс. -"Неужели же могут жить", - если бы ещё вместо "могут" - "можут" стояло, совсем хорошо было бы.

– Я же говорил, - вновь загудел угловатый, - что он не писатель,

а перерожденец и скрытый троцкист. Никакой правды жизни, одно буржуазное разложение.

– В лоб вам, что ли, дать? - риторически вопросил хлюпик. - Не сильно, а так, чтобы мысли в башке в правильном порядке улеглись. Не писал Достоевский природы никогда! Это герой его психованный видит звёзды, когда их на небе нет. Он на жизнь как бы из глубины колодца смотрит. Не звёзды у Достоевского, а тени звёзд. Литературщина, если угодно. Раз ночь - изволь звёзды живописать. Правда жизни тут ни при чём, тут властвует правда затенённого сознания. Белая ночь не интересовала Достоевского ни капельки, её он если и видел, то не разглядел.

– Зачем же тогда писал? - тихо спросил Авалс.

– Так он и не писал! - радостно подхватил реплику плюгавый. - Оно само произросло. Достоевский с французского переводил. Есть во французском языке такая идиома: "nuit blanche" - в буквальном переводе - белая ночь или ночь, проведённая без сна. Засиделся за картишками до утра, вот тебе и белая ночь. Достоевский писал вовсе не о петербургском чуде, а о тех, кому не спится в ночь глухую...

– Ты тут поматерись! - эхом откликнулся идеолог, а Авалс, выждав минуту, сказал:

– Не пойму, вы ругаете Достоевского или хвалите? Вам лично он нравится?

– Достоевский не может нравиться или не нравиться. Вот тебе, то есть,

твоему хозяину, нравится ходить к зубному врачу? Но ведь ходит.

– Не - не ходит. И Достоевского он не читает. Он больше дюдики и

боевики уважает.

– Ну и дурак. Останется без зубов и без совести. Достоевский - что-то вроде горького лекарства, прививка против бездушия. Любить его не обязательно. Вот и я, хоть и морщуся, но чту. Кстати, учти, я тут говорю, наш, мол, человек, скрытое видит, теневую сторону проницает, так ты, смотри, не расслабляйся. Нам, бесхозным теням, от Фёдора Михайловича лучше держаться подальше. Как в тех краях окажешься, не поленись сторонкой обойти. Я его не видал, но полагаю, что сделан талантливо, совсем бездарные монументы в этом городе редко встречаются, разве что мерзавец Шемякин испоганил крепость медным сиднем. Так что если памятник хорош, то и взор у него всякую тень проницает, что лазером. Будешь потом ходить пробитый навылет, наподобие куриного бога. Не смертельно, но очень неудобно... - на этих словах культурная беседа была прервана, потому что Авалс разрыдался.

Обычно тени плачут невидимыми слезами, но Авалс разрыдался в голос, так, что прохожие на Литейном услышали. Хорошо, что нечасто они читают Достоевского, и никто не пошёл полюбопытствовать, кто рыдает в грязной подворотне.

– Ну чего ты?... - бросился уговаривать плюгавый. - Мячик в реку уронил? Перестань, стыдно же... взрослая тень и вдруг - сопли и вопли.

Казалось, сейчас он вытащит необъятный носовой платок в синюю и белую клетку и примется утирать сопли и утишать вопли. Обошлось, впрочем, без платка. У теней нет селезёнки, поэтому они не способны долго горевать. Авалс умолк, лишь шмыгал носом и наконец произнёс сквозь всхлипы:

– Мне уже давно пора быть в тех краях... Я там живу, совсем близко. Хозяин дома, может быть, ещё ничего не заметил, а я тут, сам себя, как бродячего пса, на помойку вышвырнул.

– Не реви, ещё ничего не потеряно. Сегодня воскресенье, на работу не надо, хозяин твой убегался за ночь и, небось, спит без задних ног и отсутствия твоего не заметил.

– Не станет же он сутки напролёт спать!

– А ты собираешься здесь до ночи сидеть? Нет уж, парень, хочешь

домой - добирайся днём. Дело это рискованное, но риск, в свою очередь, дело благородное.

– Как?... - с проснувшейся надеждой выдохнул Авалс краткий палиндром вопроса.

– Сейчас он тебе насоветует, - плотоядно усмехнувшись, предупредил мясник. - Мол, ты подвинься на край помойки и в тень бросайся проезжей фуры... Так вот, я тебе сразу скажу: не допрыгнешь. А и допрыгнул бы - всё равно потом отстанешь. И вообще, с чего ты взял, что фура поедет к твоему дому? Она по своему маршруту поедет.

– Во-первых, - недовольно возразил плюгавый, - не лишай человека несравненного права самому выбирать способ самоубийства, а во-вторых, никакой фуры я ему не предлагаю, её тут и вовсе нет. Я просто напоминаю, что живём мы с вами в северной Пальмире, где, в отличие от южной тёзки, в году всего тридцать один ясный день. А вот туманных, когда тени могут сутки напролёт променировать, целых пятьдесят семь.

– Но ведь сегодня солнечно...

– Сегодня день полуясный. Таких в году в среднем около ста пяти. А это значит, есть надежда, - бомж интеллигентно почесал давно утерянный в житейских передрягах нос и добавил: - Что-то у меня абрис ломит. Не быть ли дожжу? - весь дрожу.

– Утопнет! - хохотнул здоровяк. - Люблю грозу в начале мая! -очевидно эту строчку знал даже он.

– Жить захочет - выплывет. А сейчас не май, а третья декада июня. Скоротечные грозы отошли, хотя и затяжных дождей покуда нет. Как повезёт...

Сверху бабахнуло, с лязгом, громом, словно ударило железом по самой голове. Шумно плеснуло, с днища бака закапала мутная жидкость, благоухающая селёдочным рассолом и подсолнечным маслом.

– Гроза! - восторженно выдохнул Авалс.

– Аннушка помои вылила, - поправил плюгавый. - Грозу ещё ждать надо, пока тучи натянет.

Вновь раскатисто громыхнула крышка мусорного контейнера, зашлёпали удаляющиеся шаги.

– Редкостная женщина, - сказал плюгавый, глядя из-под бака на мелькающие икры, которым иная ляжка позавидовала бы, - кухарка старой закалки, таких, увы, средь нас уж больше нет. А когда-то, помню...

– Размечтался! - процедил бывший идеолог, а ныне трудящийся мяспрома. - Интелихент, мозговая косточка нации. Ты не мозг, а...

– Эта точка зрения мне известна, - быстро сказал щуплый. - Не будем о драконах, поговорим лучше о женщинах. Аннушка - действительно замечательное существо. Иной раз я думаю, что она и родилась на кухне. Русская кухня, вообще, явление уникальное и может существовать только в нашем климате. Это единственное, что никогда не бывало в изгнании...

– Ты же о бабах хотел говорить, а сам о кухне.

– Оставь, Андрюшка, это одно и то же. Мы говорим: женщина -подразумеваем: кухня.

"Мясника Андрюшкой зовут, - отметил про себя Авалс. - Имя не перевёрнутое, значит, и впрямь хозяина нет в живых. Как, должно быть, страшно жить памятью о человеке, о котором и памяти не должно оставаться..."

– Во всякой нормальной квартире, - неутомимо разглагольствовал плюгавый, - непременно имелась спальня, гостиная, детская, кабинет хозяина, столовая и кухня. Теперь ничего этого нет, от былого великолепия остались только кухня и безликая жилплощадь, в просторечии именуемая комнатой. А прежде гости собирались в гостиной и беседовали о политике. Политика эта, по меткому наблюдению одного опального вице-губернатора, всего более напоминала яичницу, но, тем не менее, о ней беседовали, и не без изящества. А на кухне в это время кухарка пекла блины. Потом гости шли в столовую и блины ели. С маслом и рыжиками. Или с белужиной. Вкусно!...

– Ох и сладки гусиные лапки! - почти уверенно поддразнил угловатый Андрюшка.

– Теням угощения, конечно, не полагалось, - не стал спорить плюгавый, - но нам и духа блинного да щаного очень даже хватало. После обеда переходили в кабинет, где вновь обсуждали яичницу, то бишь политику и состояние общественной жизни, но уже не самодовлеюще, а в качестве добавления к картам. В стуколку играли или в преферанс. Вы в стуколку играть умеете?

– Нет, - сказал Авалс.

Идеологическая тень многозначительно промолчала.

– И я не умею. Демократически настроенная интеллигенция предпочитала преферанс. Вероятно, оттого, что не знала других способов брать взятки. А потом всё кончилось. Товарищи решили, что сон - победа энтропии чёрной, и ликвидировали спальни. Затем сочли, что коллектив - большая сила, - и отменили кабинеты, чтобы никто не смел работать запершись. Ну и так далее, по списку. Только кухня осталась кухней, хотя и её коммунисты сделали коммунальной. Всё это можно было бы пережить, если бы кухарки оставались на своём месте. Но самый главный из товарищей, к нашему несчастью, читывал Михаила Евграфовича и метафору его понял буквально. Мол, если искусство управления государством сродни жарке яичницы, то и управлять страной должен тот, кто в приготовлении яичницы толк понимает. У хорошей кухарки глазунья не подгорит и сопливой не останется, опять же, желтков кухарка, в отличие от нас грешных, не помнёт. А раз так, то пусть она заведует министерством народного образования, чтобы все в стране стали кухарками и кухонными мужиками. Филологи называют подобный кунштюк актуализацией идиомы. Кстати, вы знаете, что сто лет назад слова "идиома" в русском языке не было? В ту пору вместо "идиоматическое выражение" говорили просто: "идиотизм". Так что вождь мирового пролетариата занимался актуализацией идиотизма. Пронизал этот идиотизм всю нашу жизнь. Кухарки выстроились дружными рядами и с песней: "Идём, идём, весёлые подруги!" - покинули осиротелые кухни, отдав нежные мужские желудки во власть гастрита и общепита. Но этим дело не ограничилось. Поскольку свято место пусто не бывает, то именно кухни взяли на себя функции гостиных и салонов. Сюда сползлись бывшие властители дум, здесь поспевала их подгорелая яичница, тут же за разделочным столом играли в стуколку. Хотя игра стала совсем другой: кто первым стукнет товарищам на своих товарищей, тот и выиграл: разделал оппонента под кедровый орех. Раньше такого не важивалось, а на брошенной кухне, среди тухлых яиц и прогорклого масла, мораль тоже стала с гнильцой. С тех самых пор нас принялись называть гнилой интеллигенцией.

– Поэтому вы и сказали, что вы гниль кухонная? - вскинулся Авалс.

– Догадливый, - похвалил рассказчик. - И не всё, оказывается, мимо ушей пропускает. Давай, малыш, учись, набирайся мудрости. Ум теням ни к чему, ум штука практическая, нам его применять некуда. Вот мудрость - иное дело. Мудрость - это свойство всё понимать и ничего не мочь. Поэтому российские тени и российская интеллигенция по природе своей мудры. Мы тени, они - интеньлигенты. Кстати...

Тень интеньлигента запнулась и начала новый период, никак не связанный с предыдущей темой:

– Кстати, вы заметили, что вся наша беседа, а вернее, мой монолог, происходит "кстати", в режиме потока бессознательного? Не могу долго фиксироваться на одной теме. Это общее свойство теней, наш крупный, но простительный недостаток. Так вот, возвращаясь к интеллигенции... ведомо ли вам, сударь мой, что слово "интеллигенция" было придумано уже упоминавшимся здесь писателем Боборыкиным? А прилагательное "гнилая" приложил к интеллигенции вот он! - щуплый ткнул огрызком пальца в своего визави.

– Навет! - хрипло закричал угловатый.

– Ну не ты, конечно, а твой хозяин. Так ведь - одна сатана.

– Всё равно - навет! Мой хозяин голяшку от оковалка отличить не мог, где ему прилагательные прилагать! Это "сам" придумал.

– Сам с усам, - по инерции ляпнул интеньлигент и зябко вздрогнул, словно просквозило его эхом собственного каламбура.

– Обижают Андрюшеньку, - пожаловался угловатый Авалсу. - Вели его зарезать!

– Велеть-то нетрудно, - удивился Авалс, - а зарезать как? Он тень, ему голову и трамваем не отрежешь. И главное, зачем резать?

– О, вечно он чево?... - простонал Андрюшенька в ответ.

– Озверел человек! - охнул щуплый. - Палиндромом припечатал. Теперь, получается, его и ругать нельзя. Придётся целый месяц любить его вечно.

– В самом деле, - спросил Авалс, - что вы всё время ругаетесь? Расползлись бы по разным бакам - и дело с концом.

– Нет, так не пойдёт, - возразил интеньлигент. - Сам посуди, за годы торжества кухонной демократии стало жизненно необходимо собираться за нечистым столом среди объедков и захватанных стаканов и обсуждать извечные, святые вопросы: "Что делать?" и "Кто виноват?". Хотя, по сути, что там обсуждать? Кто виноват? - сами и виноваты. Что делать? - сидеть и не чирикать, а то съедят, как чижика. Но мы чирикали, несмотря на то, что стуколка, прежде презираемая, процвела повсеместно. Те, чьей тени мы не смели касаться, они тоже чирикали, хотя их чириканье казалось орлиным клёкотом, доносящимся с высот кавказского столпа. Ох-ох, как мы трепетали этого чириканья! Зато теперь - хо-хо! - когда он здесь, в одной параше со мной, приблизился час моего торжества. Я могу спросить: "Кто виноват?" - и ответить: "Он!" - огрызок пальца снова уставился в сторону Андрюшечки, который словно усох при этих словах. - Я могу спросить: "Что делать?" - и гордо ответить: "Снять штаны и бегать!"

Оратор окинул слушателей победным взором, и, подтверждая его слова, сверху донёсся оглушительный грохот, словно вся вселенная обратилась в один мусорный бак, крышка которого рухнула вниз, поразив двор громом оцинкованного железа.

– Кажется, дождь начинается, - буднично объявил щуплый. - Собирайся, юноша, пора!

– Ага, - произнёс Авалс краткий палиндром согласия.

– Если что - заходи. По чётным дням мы здесь почётные гости. А по нечётным, извиняйте, мусор вывозят.

– И всё-таки, как вас зовут? - спросил Авалс, вставая.

– Имя мне - легион! - важно ответил плюгавый. - Я фига, которая не имеет тени, потому что её никогда не достают из кармана. Я тот, кто брюзжит по утрам в сортире, но служит, наводя макияж на мерзость бытия. Педикюр моё призвание. Так что можете смело называть меня Номис Рёфаук - не ошибётесь!

Первые крупные капли шлёпнулись на горячий асфальт, обратившись в пятна сырости - грязную тень чистой дождевой воды.

– Пошёл! - обкомовским басом рявкнул мясник Андрюша, и Авалс ринулся в дождевую муть, провожаемый напутственными заклинаниями Рёфаука:

– Гон ног! Топ-пот! Сила лис! Вихрь - ам атлета, а тел там -архив! - последнее было выше понимания Авалса, но сил добавило преизрядно, так что понёсся он вихрем, словно атлет, которому ещё далеко до списания в архив.

Видали ль вы июньскую грозу в Петербурге? Нет, вы не видали июньской грозы в Петербурге! Город уже не старается казаться старинной литографией, он больше напоминает гуашь, забытую растяпой живописцем под всесмывающими струями грозы. На окраинах, которые делают Петербург самым зелёным из всех мегаполисов, вода жёлтая от пыльцы цветущих деревьев, а в центре просто мутная, закручивается водоворотами у стоков, несёт бумажки, обёртки, окурки - всякий сор, демонстрирующий, как мало осталось в городе коренных петербуржцев.

Дождь льёт, как из ста сорока вёдер. Ветер бьёт порывами, разом со всех сторон, так что трубный ангел в Петропавловской высоте изнемог вертеться на своём подшипнике и не знает, что трубить: зорю или отбой.

Вода хлещет отовсюду, водосточные трубы говорливо захлёбываются, не успевая выплёскивать дождь на потрясённый тротуар. В такие минуты северной Венеции и впрямь грозит актуализация идиотизма: жёсткий и прямой Литейный обратился в широкую реку, каналы хлынули к решёткам, ещё усилие, и город всплывёт, подобно морскому божеству, по пояс погружённому в воду. В недалёком Петергофе золочёный Самсон упрямо исторгает струю из растерзанного льва, противодействуя истинно большому каскаду, изливающемуся с небес. Сфинксы из пустынного Египта, так и не привыкшие к художествам мокрого климата, тщатся сохранить невозмутимый вид, но потоки, сбегающие по лицам, искажают маску спокойствия, заставляя лики каменных гостей кривиться презрительным удивлением.

Загадка: Откуда на небе вода, и кто налил её туда?

Круговорот воды в природе принимал катастрофические формы. Небесное воинство задействовало установки "Град", ледяная шрапнель защёлкала по жести крыш.

Ветер воет, гром грохочет. Вспышки синего пламени не успевают осветить помрачённый мир, лишь слепят взор зевак, глазеющих из-за витрин. Никогда в городе не бывает столько манекенов, как во время дождя. Хотя на что там смотреть? - на улице ни единого прохожего, только трамваи продолжают свой бег, да автомобили разгоняют волны дымящим капотом, словно они не автомобили, а буера. Шлёпает по лужам до нутра измокший, ополоумевший поэт, глотая дождь, бормочет полоумные вирши. Прежде сказали бы: "Пиитический восторг", сейчас скажут кратко: "Псих!". Более на проспекте ни единой души, а вернее, единая, хоть и бестелесная душа - Авалс, рвётся к дому против бури.

Легко сказать, бестелесный, мол, что с ним станется? А парусность куда девать? Ветер, злой и весёлый, рвёт, мнёт и носит Авалса, словно большой ободранный плакат с лозунгом позавчерашнего дня. Залитый Литейный тянется, как кошмарный сон. Дома встают на пути и исчезают в небытии. Вот ещё один кирпич эпохи модерна: магазин подписных изданий и примкнувший к нему ветхий букинист. Здесь бы постоять белой ночью, послушать, о чём шепчутся сданные в перекупку томы. Но сейчас день, дождь, громовые раскаты, и книги молчат. Качок, укрывшийся от непогоды в подвернувшуюся дверь, изумлённо разглядывает ряды корешков и бормочет:

–Ишь ты, книжки... Читануть, что ли?... - но потом переводит взгляд на улицу, где всё так мокро, а по дождевой пелене прихоть ветра ведёт резкую черту, словно хищная рыба скользит в асфальтовой толще, выставив наружу острый плавник. Дуболом смотрит и не видит, что на самом деле это бежит, плывёт, карабкается и тонет Авалс, которому во что бы то ни стало надо поспеть домой.

Невский проспект на пути - как широкая водная преграда. Тут уже пахнет не гуляньем, а академической греблей. Но даже под проливным дождём всеобщая коммуникация Петербурга продолжает жить суматошной жизнью, и над невской башней слышится неумолчный городской гул. Поток машин, летящих по Невскому, если и уменьшился, то очень незначительно. Искрящиеся в свете дождя огни светофоров, перистальтически пропихивают автомобильную массу сквозь кишку проспекта. Загорается красный, и авто стоят, пропуская воображаемых пешеходов. Фантасмагорическое зрелище - Невский без привычной толпы! Людская масса жмётся по вестибюлям метро, заполняет магазины, магазинчики и салоны, хотя ничего не собирается там покупать, толчётся в подворотнях, с ужасом городского обывателя взирая на сорвавшуюся с цепи стихию. И куда только смотрит законодательное собрание? Давно пора запретить такое безобразие; у людей дела, а тут стой или мокни. В Европе ничего подобного давно нет, там тучи расстреливают из зенитных установок ещё на подходе к городам. Сразу видно, что у нас не Европа, а лишь окно в Европу, накрепко заложенное глухими ставнями. И люди покорно стоят и от нечего делать любуются брызгами, косыми струями и пеной, взбитой на разъярённых водах. Мостовая отдана во власть дождю, продавцы лимонада, сэндвичмены и прочий нужный люд укрываются в общей толпе, и даже рекетирствующие старухи, совершающие свои наезды на сострадательных прохожих, покинули нагретые и хорошо оплаченные места и прячутся от ненастья. Чуден Невский при тихой погоде, но во время грозы он ещё чуднее!

В тот час на углу Невского и Литейного проспектов, страшно бледный, замученный и истрёпанный житейской бурей, Авалс стоял, никем не зрим, и недвижно глядел перед собой. Ему давно следовало стремглав бежать, но таково свойство Невского проспекта, что хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, вошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле. Да и как не замереть в этом сияющем царстве теней?...

Сияющая тень - оксюморончик-с - как сказал бы Номис Рёфаук. И всё-таки в невозможном городе возможно и такое. Титанические буквы на фасаде бывшего кинотеатра гласят: "Ресторанъ Палкина". Был, был когда-то такой, в этом самом здании на этом углу! Неужто воскрес из мертвых, поправ столетнюю смерть? Нет, конечно, одна спиритическая тень, сверкающая глазетной мишурой, воздвиглась из небытия. Лет двести назад трактир Палкина славился дешёвой русской кухней. Заходили сюда греться извозчики: ваньки да лихачи, а по субботам собирался извозчичий клуб, председательствовал в котором его императорского величества собственный Ямщик. К концу позапрошлого века здание было перестроено, и ресторан изрядно подорожал, но и тогда можно было запросто зайти к Палкину, спросить стакан чаю и сидеть хоть весь вечер, наблюдая коловращение проспекта. А теперь, попробуй иззябший таксист сунуться к Палкину, в самое дорогое городское заведение, - выведут под белые руки, а то и взашеи затолкают, пока не видит никто из уважаемых гостей. Тень по определению негативна: прежде был трактир для чёрного люда, а ныне ресторан для белой сахарной косточки, как сказал бы мясник-идеолог Андрюша.

А через дорогу, за широкой рекой, в которую обратился уже не Литейный, а Владимирский проспект, высится катафалк совсем иной эпохи. Некогда здесь было царство ненавязчивого советского сервиса, и сюда со всех концов города сползался затруханный провинциальный андеграунд. Их и по сегодня много ходит, всяческих непризнанных гениев, постаревших хиппи, бездарных абстракционистов, умеющих лишь рассуждать о высоком искусстве, экзальтированных стихоплёток, одряхлевших йогов и прочего люда, неспособного вырваться из порочного круга своих бредовых представлений. И здесь же, среди подзаборного сора, минуя мавританскую и готическую гостиные Шереметевского дворца, бесстыдно выросло поколение тех, кем город может по праву гордиться. О них не пишут критики, они не входят в творческие союзы, но то, что они создают, и есть новое искусство. Когда наступит час, и дети проходных дворов, не допущенные в сонм прижизненно-признанных, расползутся по литературным бачкам, сладкое слово "Сайгон" будет объединять и греть их души. Но сегодня нет на углу Литейного никакого "Сайгона", сперва бывшую кофейню осквернил магазинчик сантехники, а потом туда вселился бар пятизвёздочного отеля, что в глазах маргинала немногим лучше тоговли унитазами. Впрочем, уже нашёлся предприимчивый нувориш, попытавшийся реанимировать "Сайгон" где-то на другом конце проспекта, "Сайгон" уже никому не нужный, как ресторан Палкина, "Бродячая собака", литературное кафе и многие другие городские склепы.

Ничего этого Авалс не знал, чуял лишь могучую силу, исходившую от старых зданий с новыми вывесками, и понимал, что сейчас ему, как хитроумному герою древности, предстоит проплыть между Сциллой и Харибдой. Большая тень всегда грозит поглотить мелкую, эту нехитрую истину Авалс слишком хорошо понял, спасаясь от чёрного крыла Большого дома. И даже в писательском особняке, где всяк сам за себя, Авалса пытались приватизировать. Так что действовать надо было с оглядкою, но решительно.

Дождавшись, пока светофор явит отсутствующим пешеходам алый лик, и машины дружною гурьбою двинутся по Невскому, Авалс ринулся наперерез железному потоку. Погибнуть под колёсами Авалс не боялся ничуть. Что может сделать колесо призрачной тени? - её и паровозом не задавишь, хоть сто лет кряду бросайся неживой образ под дымящую машину. Сколько раз, бывало, хозяин шёл по бровке у самого поребрика, а Авалс спешил рядом по мостовой, так что всякая легковушка пролетала по нему со свистом. И ничего не случилось, не истёрся Авалс, не посветлел. Зато сейчас жёсткие колёса отвлекали Авалса от неудержимого желания встать разиней и тем самым спасали от грозной и по-настоящему призрачной опасности.

Редкая тень добежит до середины Невской перспективной дороги, слишком уж широкая перспектива открывается с середины проспекта. Глянешь направо -дух захватывает от обилия теней, легенд и видений былого... тут Диоскуры смиряют чудесных коней, а у одного из них вместо положенных от природы гениталий проклюнулась из срамного места физиономия французского императора Луи-Филиппа. Там книжная лавка Свешникова проросла из небытия сквозь фирму Зингер, так что уже не поймёшь, чем здесь торгуют: с виду книги, а присмотришься - как на одной машинке сострочены. И никого уже не удивляет, что чуть ли не все приказчики в магазине "номер раз" - женщины. Тени любят дробиться в зеркалах, умножаясь сверх разумного. А когда-то не только столичный бомонд, но и простой народ шастал в лавку поглазеть на то, как Анна Николаевна Энгельгардт книгами торгует.

– Хеминистка!... - шептались обыватели тревожно. - И муж у ей -химик, в Лесном крамолу разводит.

Напротив зингеровской башни ещё одна вертикаль - башня невская -городская дума с шаровым телеграфом на макушке. Вещь в себе - некуда отправлять сообщения, неоткуда принимать - второй такой вышки нет. В самой думе никто уже не думает о городе, а в городе никто не думает о городской думе - внутри тлен, тени и призраки; никаких дум, одно былое. Словно придворное платье елизаветинской поры - парча, атлас, шёлк, но под вышитым великолепием нет живого тела, а только сухая деревянная болванка. Вот, скажем, одна из жемчужин Петербурга - павильон Росси, что возле Аничкова дворца. Десятки лет там был не дворец, а дворницкая: мётлы хранились, лопаты, ящики с песком. Чудилось, вот-вот переполнится чаша терпения, тени большого города выплеснутся на улицы, на проспект выйдет зодчий Росси с расшарканной метлой наперевес, и тогда городу наступит непременный капут. Выметут нас долой - и, вновь обратившись в печальных пасынков природы, пойдём искать по свету хоть какого-нибудь себе угла. По счастью, добрый кутюрье Версачи за свой счёт отреставрировал блестящую руину и в награду получил право на долгосрочную аренду. Иной может возмутиться: как это -павильон Росси, а внутри - модный магазин. А по мне так - славная фирма, торгуй, наживай... магазин от Версачи куда как приятнее, чем паутина и осыпающиеся потолки.

Над всеми вертикалями и дворцами Невского возносится единственная доминанта этих мест - золотой шпиц с корабликом на острие. Он один не боится потопа, обрушившегося с небес, во-первых, оттого что поднят слишком близко к небесам, а во-вторых, потому что кораблики умеют плавать.

Адмиралтейство возвышается, видимое отовсюду, оскорблённое невниманием властей, но не униженное, перегородившее воротами триумфальную арку, которая никуда не ведёт, но так и не ставшее склепом, где ничего, кроме фасада. А здесь звучат голоса, кипит молодая жизнь, и мраморная Свобода на балюстраде хранит в раненой груди осколок вражеского железа. С петровских времён было Адмиралтейство морской душой Петербурга, ею же осталось и по сегодня. Пока живо Адмиралтейство - жив и город, и жива Россия.

Все дома, памятники и дворцы играют королеву, всё на пять вёрст в округе работает на адмиралтейский ансамбль и лишь в одном месте в самый глаз вонзается каменный сучец. Казалось бы, что может противостоять царственному творению крепостного мужика, однако, когда дело касается чиновной безвкусицы, то она границ не знает и при любом удобном и неудобном случае готова каркнуть во всё воронье горло. Налево от Литейного проспекта эрегирует в небеса гранитный фаллос, водружённый на площади последним Романовым - Гришкой-самозванцем. Прежде на этом месте стояла величайшая политическая карикатура всех времён: памятник царю-миротворцу Александру Александровичу. Миротворец, предпочитавший не с Европой свариться, а свой народ в узде держать, одетый в форму городового, сидел на битюге, поводья туго натянув. Среди горожан, ещё не хлебнувших кухонной демократии и прелестей стуколки, но яичницу уже возлюбивших, популярен был язвительный стишок:

Стоит комод,

На комоде - бегемот,

На бегемоте - идиот,

На идиоте - шапка.

Однако, какие стишки ни декламируй, а верховой бегемот на площади никому не мешал и смотрелся весьма удачно. А фаллический символ Гришки-самозванца, с какой стороны ни подойди, всюду выпирает. Семо посмотришь - накладывается обелиск на башню главного вокзала страны, овамо взгляд кинешь - пропарывает концертный зал, который и без того трудно вписывался в городской центр. А уж прямо лучше и не смотреть -восьмигранный штык воткнулся в самое горло Невского проспекта, далёкий Адмиралтейский шпиль заслонён, и кораблик распят золотой звездой. Всю площадь изнасиловал, проклятый фаллос, торчит гордый собой: джунгли нас заметили! И даже самому республиканскому взгляду начинает сладостно мерещиться призрак водянистого царя, который, побурев от натуги, силится свалить каменный столб, чтобы самому встать на законное место.

Пасмурными вечерами в подворотнях рассказывают, что, когда рухнула власть отрепья, и Гришка-самозванец растаял как дым, царственный городовой выбрался из задворков Русского музея, где полвека притворялся экспонатом, и поскакал на площадь. Но не добрался, подвёл самодержца медлительный коняга, рассвет застал чугунного всадника неподалёку от Марсова поля, где упрямый монумент застыл и давит своей громадой хрупкую красоту Мраморного дворца. Впрочем, Мраморному не привыкать: уж лучше бегемот, чем броневик.

А как бы хотелось вернуть Александра на площадь, а площади оставить советское название - площадь Восстания, и пусть тяжеловесный царь давит, давит, давит его... чтобы никому не повадно было решать социальные проблемы вооружённым путём. Мечты, мечты, где ваша сладость?

Но и это ещё не всё. Совсем рядом, можно сказать, за спиной бесталанного Авалса, чудо вовсе небывалое, редкое даже для города призраков - монумент-оборотень. И не вервольф какой-нибудь, а человек-змея. Место перекидыш выбрал - самое что ни на есть невинное, рядом с Мариинской больницей. Некогда эта клиника была обустроена иждивением принца Ольденбургского. Он хоть и Ольденбургский, но свой, местный. В самом деле, что за дискриминация, отчего на Руси всё князья да бояре и ни одного принца? Обидно, честное слово. В таких случаях, чтобы не возникло комплекса неполноценности, следует собственного принца завести. Или завезти - не суть дело важно. Так и объявился в Петербурге принц. И такой-то удачный - просто загляденье! Благодетель, а не принц; только и думал, как бы городу услужить. Взял, например, и выстроил на Петроградской стороне Народный дом. В долгие, тяжкие годы царизма собирался в этом доме закабалённый люд, обсуждал свои проблемы, праздники устраивал, в кружках по интересам занимался: одни закон Божий изучали, другие - политэкономию по Марксу. Плюрализм процветал и самая разнузданная свобода. Зато когда иго самодержавия было свергнуто, с плюрализмом разобрались быстро. Вместо Народного дома сделали кинотеатр. Большой-пребольшой - так он и назывался: "Великан". Вся народная громада сидела и чинно созерцала один на всех высокохудожественный фильм. Видится в этом символ эпохи. Кстати, и сегодня бывший Народный дом можно смело назвать символом эпохи, ибо в годы перетряски туда вселился мюзик-холл. Так что глубинной своей сути здание на Кронверкском никогда не меняло и, значит, в рассказ об оборотнях попало случайно.

Но вернёмся к сказке снова. Когда принц-благодетель выстроил больницу для бедных обывателей, восхищённые горожане решили поставить ему памятник. Но не успел обронзовевший принц освоиться на новом пьедестале, как власть переменилась, и оказалось, что принц никакой не благодетель, а аспид и только что кровь трудовых младенцев не пьёт. Это разом стало ясно всем, а сила общественного мнения такова, что принц Ольденбургский на глазах у нетрезвого дворника трижды перекувырнулся через голову и обнаружил свою истинную сущность, обернувшись ядовитой змеёй. А змея, в свою очередь, обернулась вокруг чаши, наполненной не иначе как младенческой кровью.

Нетрезвый дворник рассказывал потом, что это та самая змея, которую не

дотоптал петровский конь. Уползла, гадюка, на пенсию, а вахту под

конём несёт её дочка, заложившая таким образом начало трудовой

династии. Впрочем, не нам судить, кто, сколько и кого заложил.

Горожане отнеслись к метаморфозе спокойно, дав перекинувшемуся монументу ласковое прозвище: "Тёща кушает мороженое". И лишь тени младенцев тычут бескровными пальчиками сквозь больничные стёкла и беззвучно кричат:

– Дядя - яд, яд!

Когда Авалс проплывал Литейным проспектом, его вынесло едва ли не под самую чашу. Спасло беднягу то, что добросердечные бомжи всё таки свернули змеюке голову, намереваясь обратить в лом цветных металлов, так что чаша на ту пору осиротела. Бомжи, впрочем, были взяты с поличным и отправились в места не столь отдалённые, а декапутированная змея отправилась на реставрацию. В то же время, говорят, что город изыскивает средства на воссоздание первоначального памятника, так что никто не знает, в каком виде явится глазам монумент-оборотень. А покуда он монумент-невидимка.

Кстати, и это ещё не всё. Заметил ли благосклонный читатель, что рассказ пошёл, словно беседа теней, "кстати" и от случая к случаю? И вообще - батюшки-светы! - куда нас занесло? Вот уж воистину, вошедши на Невский позабудешь о всяком деле, и на уме будет одно гулянье. А ведь автор не рассеянная тень, а мужчина в чинах и, к тому же, весьма корпулентный. Однако и он не уберёгся расслабляющего влияния Невского проспекта, растёкся мыслию по улицам и стогнам, забыв о герое, которого давно пора привести домой или хотя бы угробить приличным случаю образом. Что уж тут говорить о бедной тени, застывшей посреди проспекта на островке безопасности между двумя потоками плывущих машин. Это для нас островок безопасен, а для тени хуже места не сыщешь. Весь на виду, и просто некуда деться. Да и дождь не вечен, даже петербургский...

– Ну чего встал, урёд? Дёру давай!

Авалс вздрогнул. Мысли в нём страшно прояснились, он осознал, в какую влип не ситуацию даже, а переделку. Издавши звук, сходный с тем, что производит попавший в аварийную ситуацию таксомотор, Авалс немедля набрал скорость, автомобилям наперерез пересёк остаток Невского и почесал по Владимирскому проспекту, оставив возмущённых водителей выяснять, кто и зачем тормозил. А он и не тормозил вовсе, он тень, у него всё наоборот, он скорость набирал. Хотя этого делать как раз и не следовало, поспешать нужно медленно, а кто несётся сломя голову, в самый раз поспеет голову сломить. Иссякающий дождь, как это часто бывает, вскипел последним титаническим усилием, на лужах вздулись пузыри, потоки воды, смывшей городскую грязь, вздулись, и, не найдя, что ещё смыть, смыли бегущего поперёк стихии Авалса. Закружило, закувыркало, понесло, припечатало неумной головой о поребрик...

– А-а! - краткий палиндром боли.

У, рад удару? Вижу - жив. А еще, а?...

– Wow!... - краткий палиндром боли на иностранном языке. И где только нахватался, полиглот? Лучше бы затвердил правило: "Не ходите, тени, городом гулять. В городе акулы капитала, в городе гориллы в генеральских погонах, а уж больших и злых крокодилов и не пересчитать". Не умел учиться по-умному -учись лбом о поребрик, он твёрдый, он научит.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!... - долгий палиндром боли.

Ведь есть на свете благословенные места, где не найдёшь ни единого поребрика! Спросите любого москвича, он подтвердит: нет в Москве поребриков - одни бордюры. А бордюр, в плане ушибов, куда гуманнее.

К сведению любознательных: бордюр и поребрик в дорожном строительстве - два способа укладки бортового камня. Если камень устанавливается ребром наружу, так, что образуется ступенька - это поребрик. Если камень вкапывается заподлицо, ступеньки не образуя -получается бордюр. Поребрик отделяет тротуар от мостовой, бордюр разграничивает тротуар и газон. И раз нет поребриков, значит, нет мостовых. Представляете? - вся Москва одна пешеходная зона! Лепота...

Но здесь не Москва, Питер город серьёзный, машин полно, поребрики на каждом шагу. В плеске волн надвигается гранитный порог: "Бац!"

Боль в лоб.

– Ой! - это уже не палиндром, это просто больно.

Вода впереди закрутилась неумолимым мальстримом. Ненасытная пасть стозёвного чудища городской канализации ворочала воду, сглатывая всё, что сплывалось к ней вместе с водой. Что ждёт в беспросветной клоаке одинокую тень? А ничего не ждёт, там поджидает. И скоро дождётся. Что случится потом, никто не скажет, от человека хотя бы раздувшийся труп занесёт на решётки острова Белый. А что может остаться от тени? Спросите у пены, что шапками вздымается над аэротенками, спросите, если умеете.

Авалс не умел говорить с пеной, не причаливал, запоздав на ловле, к пустынному Белому острову, и даже страшилок, что, серея от ужаса, рассказывают друг другу юные тенята, не слыхивал. Но почему-то ему очень не хотелось в люк. Авалс замолотил по воде, имитируя разом брасс, кроль и баттерфляй, но никакого успеха не достиг. Пасть приближалась, она чмокала и всхлипывала, явно искаяй, кого поглотити. И всё же мальстриму районного масштаба сегодня пришлось умереть без обеда. Отчаянным усилием Авалс дотянулся к проезжавшему "Запорожцу", бульдожьей хваткой вцепился в поворотник, могучий мотор без труда вынул Авалса из мокрых объятий водоёма и помчал средь криков, шума, чуть не мятежа по Невскому, Садовой, к Цепному мосту... ой, не туда!... - герою нужно совсем в другое место... скажем так: по Садовой, по Сенной, к Таврическому саду - опять не то! Ну почему, скажите на милость, литературные персонажи совершают пробежки непременно по Садовой, садами отнюдь не блещущей? Один Авалс, нарушая законы жанра, упрямо движется по Владимирскому проспекту. Да ещё и не сам движется, а волочёт его за машиной, так что трущиеся об асфальт части истёрлись уже едва не наполовину. Такое явление называется у теней асфальтовой болезнью. У киски болит, у собачки болит, а у Авалса заживёт, жирком заплывёт, но только если он вовремя вернётся к хозяину. А если нет, то ползать ему полустёртым, как жители литературных бачков.

По счастью, лимузин тормознул возле светофора, Авалс быстро подтянулся и с удобством уселся на облучке.

Право слово, автор не знает, что такое облучок, и где он находится у "Запорожца". Чтобы разбираться в таких вещах, надо быть не автором, а автолюбителем. Тем не менее, автор неоднократно слыхал, как знатоки называют "Запорожец" драндулетом, тарантасом и таратайкой. А поскольку у перечисленных транспортных средств облучок имеется, то чисто теоретически он должен быть и у "Запорожца". А тени большего и не нужно, поскольку сидит она тоже чисто теоретически и лишь едет взаправду.

Какая русская тень не любит быстрой езды? Быстрота, разгул, волненье... народ ещё под зонтами или в подъездах, но уже веселится и ликует, ожидая, что дождь скоро кончится. А дождь и впрямь заканчивается, с минуты на минуту в небе засияет семицветная траурная лента.

Летит железный конь, мощно гудит мотор, но всё же, это почти неподвижности мука - мчаться, зная наверно, что всё равно опоздаешь. Кроме того, как предупреждал бывалый Андрюша, машины предпочитают ездить по своему маршруту, и очень редко он пролегает мимо твоего дома.

– Стой! - заорал Авалс. - Куда? На Загородный сворачивай, тебе говорят!

Тень - это звучит скромно, отдельные взвизги не в счёт. Кто её услышит? - Авалса не услышали. "Запорожец" рулил к Кузнечному рынку, а базар - место хоть и не опасное для тени, но вязкое до предела, оттуда скоро не выберешься.

Авалс зажмурился и спрыгнул на ходу.

Лужа, огромная, лениво вздыхающая у берега, приняла его в свои объятия. Разгоняя бензиновые разводы, Авалс вышел на тротуар и остановился, в очередной раз поражённый очередным ужасом. Прямо перед ним в скорбной задумчивости сидел бронзовый Достоевский.

– А в глазах-то у него лазерочки, - вспомнил Авалс предупреждение Рёфаука.

Мнилось, сейчас медленно поворотится железная голова, стальные глаза нальются гневом, и металлический голос проскрежещет:

– Это я не видел белых ночей? Это ты не видел белых ночей! Смотри, вот они, звёзды! - и звёздный пламень плеснёт из очей, стирая непрочную сущность тени.

Идол остался недвижим. Слёзы дождя стекали по скорбному лику, незрячие глаза не замечали теней внешних, созерцая одну только сумеречную душу гения.

Кому ставят памятник благодарные потомки? - человеку или своему представлению о нём? Игроку, проматывавшему за зелёным столом последние рубли, а потом бессовестно жившему за счёт любящей женщины, или его словам, корявым и скрипучим, но умеющим разбивать корку на зачерствевшем сердце, заставляющим ужасаться и плакать сладкими слезами раскаяния? Что может быть эфемерней отзвучавших слов? И в их честь, в память о них, нагромождено многопудье бронзы! Это ещё непостижимее, чем гранит и тень, скользящая по нему белой ночью.

Осторожно ступая, Авалс отошёл от монумента и, лишь очутившись у него за спиной, припустил бегом. Небесная клепсидра роняла последние капли дождя, а Загородный проспект ничуть не короче Литейного или Владимирского. А бежать предстоит почти до самого конца. Ещё то благо, что большинство монументов, памятных досок, и иных, опасных робкому видению предметов собраны в дальней части проспекта. Взять хотя бы Военно-Медицинскую академию и её мрачноватый музей, наполненный такой расчленёнкой, что и Кингу не напридумывать.

Но и без того на пути немало препятствий. Одни из них безобидны, к другим лучше не приближаться. Подслеповатый Александр Сергеевич - поэт и тёзка поэта, конечно, отнесётся снисходительно к прошмыгнувшей тени. При жизни он относился серьёзно лишь к государственной службе, за что этой жизнью и поплатился. Но памятник ему поставили вовсе не за геройство на дипломатическом поприще, и даже не за то, что смертью своей обогатил алмазный фонд страны. Памятник поставлен гениальному дилетанту. Дилетант, по-русски значит - любитель... тот, кто относится к делу с любовью. Меломан, сочинивший между делом пару вальсиков, которые исполняются до сих пор, театрал - написавший всего одну многоактную пьесу... вот только рядом с этой единственной комедией вся современная драматургия кажется безвкусной, как розовый арбуз.

Сидит Александр Сергеевич-тёзка перед детским театром при скрещении Загородного и Гороховой улицы, в конце которой сияет адмиралтейский шпиль. И ни театр, ни памятник, поставленные в самые волюнтаристские, кукурузные годы, не портят ансамбль, доказывая городу и миру, что можем, когда захотим.

А вот сама Гороховая улица не так проста. Лет тому сто с небольшим прозвище "гороховое пальто" носили сотрудники сыска, бескомпромиссные борцы с инакомыслием. И нет ничего удивительного, что целых полвека улица носила имя величайшего горохового пальто минувшей эпохи. Явление это называется персонификацией обобщённого образа и хорошо известно знатокам фольклора. С персонификациями шутить опасно, а Гороховую, хочешь, не хочешь, придётся пересекать. По счастью это уже почти конец пути, ведь там, где Загородный состыковывается с Московским проспектом, мистика вновь достигает запредельного уровня. Казалось бы, обычная площадь с оживлённым движением и два монумента, возле которых никогда не останавливаются экскурсионные автобусы. А зря, господа хорошие, зря...

Первый памятник поставлен человеку, который "не". Он занимался наукой, но успехи его на этом поприще были скромны. Пописывал публицистику, но и здесь всемирной славы не сыскал. Под конец жизни имел возможность войти в большую политику, но у него хватило ума и совести отвергнуть соблазн. За последнее ему низкий поклон, благодарность потомков и статуя на площади. Неофициальное её название: "Плеханов указывает путь рабочему классу". Рабочий класс, разумеется, не работает, а стоит со знаменем у подножья монумента. Путь рабочему классу первый марксист указывает идеологически верный: прочь от Химико-технологического института, к которому скульптурная группа повернулась спиной, прямиком в винный отдел ближайшего гастронома. Именно туда указывает бронзовый перст; проверено неоднократно. Говорят, до войны вместо гастронома на углу находилась портерная. Тоже хороший вариант.

Вторая великая тень находится здесь же, всего в нескольких шагах. Памятники в Петербурге вообще растут кучками, как грибы, и с каждым связана история, легенда или иной кирпич русской словесности. Только что помянутый монумент не стал исключением, хотя никто вам не расскажет баек о нём - и всё из-за нашей малограмотности. А ведь это не просто бронзовая тень, а памятник, страдающий раздвоением личности.

В нём сокрыто много больше, чем гласят буквы на постаменте и даже обширная мозаика над головой. Напротив Техноложки уже второе столетие располагается Палата мер и весов или попросту - Пробирная палата, а перед старым корпусом сидит в покойном кресле её основатель и первый директор.

– А! - воскликнет полуграмотный читатель. - Знаю такого, личность известная. Но ведь её в реальной жизни никогда не было, она, с позволения сказать, виртуальна, одно мечтание, пар!... Неужто в Петербурге принялись ставить памятники литературным фантазиям?

Что на это ответить? Конечно, памятники литературным фантазиям в

Питере есть, взять хотя бы знаменитого чижика-пыжика, который регулярно улетает со своего выступа за водкой, а наклюкавшись, не может найти дорогу домой, так что его приходится заново отливать. Ничего не попишешь, всех пьяниц приходится регулярно отливать. Но в данном случае речь идёт о человеке вполне реальном и не пьянице, хотя и он руку к алкоголю приложил. В ту пору, когда трёхглавый автор придумывал незабвенного сына Кузькиной матери, пробирной палаты в России не было, а были только разговоры о насущной необходимости учредить подобное заведение. В ту пору много чего учреждать собирались: гласность, суд присяжных, вольный университет и чуть ли не конституцию, так что на этом фоне мечты о пробирной палате казались детским лепетом и были предметом для зубоскальства. Проблемы и вопросы педалировались и муссировались, так что в итоге получалась уже не глазунья, а омлет, из которого и произошёл Козьма Прутков. А покуда яичница поспевала, будущий реальный директор пробирной палаты, ещё не увлекшийся метрологией, усиленно размышлял, не жениться ли ему на падчерице писателя Ершова, и старательно изучал увлекательный процесс смешения спирта с водой.

– А! - вновь закричит полузнайка. - Так это Менделеев! Он ещё водку изобрёл!

– Верно, мой умничка, это Менделеев. Только водки он, вопреки распространённому мнению, не изобретал, докторская диссертация "О смешении спирта с водой" посвящена не приготовлению крепких напитков, а созданию теории сольватации. Тех, кто не знает, что это такое - милости прошу в девятый класс общеобразовательной школы.

Памятник не броский, но сделан талантливо. Взгляд у латунного естествоиспытателя цепкий, направлен вовне, а не вглубь себя. От такого шальной тени не скрыться: поймает и изучит до полного растворения. Дмитрий Иванович ещё при жизни входил в состав комиссии по изучению медиумических явлений и пришёл к выводу, что таковых не существует. Хотя мало ли чего в природе не существует... Вон, над головой учёного выложена на глухой стене мозаичная таблица элементов, и в ней на почётном месте - несуществующий элемент дидим. С какой стороны ни посмотри - типичный призрак. И ничего ему не делается, в то время как Авалсу бы не поздоровилось, вздумай он бежать до конца Загородного.

Кстати, а мы опять отвлеклись, но на этот раз умышленно. Пока читатель развлекался экскурсией, Авалс беспрепятственно добежал почти к самому дому, даже у Пяти Углов умудрился по морде не получить, хотя два угла из этой пятёрки образованы улицей Ломоносова. И Гороховую пересёк без приключений: отметил его цепкий, запоминающий взгляд и до времени пропустил, не арестовав. Не то время, чтобы в открытую силу проявлять. Хоть и дождь, а уж полдень близится. Дождь, впрочем, тоже иссякает, так что всякому ясно, куда спешит тернистою тропой очарованный странник.

Авалсов дом - на углу Загородного проспекта и Казачьего переулка Ильича. Казачий переулок Ильича - ещё одна персонификация обобщённого образа, но здесь вопрос не столь ясен, как в случае с гороховым пальто. Среди казаков было немало Ильичей - поди разберись, какой из них так поразил воображение современников, что на полвека стал символом всего казачества.

Сейчас отчество у Казачьего переулка куда-то делось, но Авалсу от этого не легче, потому что дождь прекратился, когда до дому осталось менее сотни метров. Поделом вору и мука: нечего было зевать по сторонам, стоя посреди Невского. А сейчас - природу не умолишь: ослепительный свет брызнул из-за туч, в небо словно соляркой плеснули, такая яркая радуга вспыхнула в вышине и упала своим многоцветьем в художественные районы - одним концом на улицу Кустодиева, другим на площадь Репина. Проспект враз наполнился тенями, законными, гордо вышагивающими у ног хозяев, мир расцветился зонтами, люди скопом покинули подъезды и иные дождеубежища, не дожидаясь, пока небо уронит последние капли. Праздник жизни, на котором нет места неудачникам. Всё, финита ля коммедиа.

– Отстаньте! Что за манеры, кто вам позволил? нахал! Отстанете ль? -я закричу!

Молоденькая прелестная тенюшка была вне себя от возмущения. Вот так, среди бела дня, на глазах у всех к ней кинулась незнакомая - и одинокая! -тень, обняла, прижалась, как только на дискотеке дозволяется, и разве что лапать не принялась.

– Подождите, - горячечно шептал Авалс. - Один лишь миг побыть с вами... Я не обижу вас, только пройти рядом несколько шагов и, клянусь, мне большего не надо! Поймите, вы моя жизнь, моё спасение... Пощадите, я умираю!

– Оставьте, что за глупости! Люди увидят!

– Они не увидят, люди никогда не смотрят под ноги. А я прошу так немного: жить вами, быть вашей тенью...

– Вы с ума сошли! Нет, конечно.

Замечательно всё-таки, что русские тенюшки, несмотря на засилье американщины, говорить предпочитают по-русски. Произнесла бы незнакомка "non" - и всё, с кратким палиндромом отказа, пусть и на импортном языке, не поспоришь. А так Авалс продолжал обнимать девушку за плечи и шагал, шагал, с каждым шагом приближаясь к родным местам. Шёл, не думая, что приключится, когда хозяйка незнакомки пересечёт Казачий переулок и той же танцующей походкой начнёт удаляться от Авалсова дома.

– Мама, смотри, тётенька идёт одна, а тень - будто её дяденька обнимает!

– Ну вот! - рыдающе вскричала тенюшка, безуспешно пытаясь вырваться. - Заметили!

– Нет, нет! - жарко бредил Авалс. - Это лишь ребёнок, гадкий мальчик, ему никто не поверит, люди рассудительные никогда не верят тому, что увидел маленький мальчик... Только не закрывайте зонтик и не прогоняйте меня. Вот видите, никто ничего не заметил!

И в самом деле, одышливый женский голос произнёс:

– Не мели ерунды!

За этими словами Авалс и его случайная спутница отчётливо различили тень несказанного: "Вот так и бывает, веришь, что идёшь в обнимку с судьбой, а на самом деле давно одна, суженый-ряженый умотал к другой.

А ты так и будешь, надрываясь, волочить его тень, которую он тебе оставил..." - женщина недовольно дёрнула сына за руку и произнесла вслух:

– Пошевеливайся давай, на поезд опоздаем. Тебе бы только по сторонам глазеть - весь в своего папочку, такой же оболтус.

Пронесло! Мама с сыном бегут на поезд, куда чуть не опоздали из-за дождя. Удачно, что на той стороне проспекта вокзал, и люди кругом спешат с поезда и на поезд. Удачно, что вокзал на той стороне... ведь это хотя и не главный вокзал страны, но зато старейший, исполненный памяти и теней. Поезда здесь отправляются со второго этажа, ибо паровики прошлых столетий: слабосильный "Богатырь" и медлительный "Проворный" не могли сдвинуть с места четыре вагончика и вынуждены были начинать движение под горку. Здесь в залах ожидания висят старинные, ручной работы зеркала, а под потолком в стену навечно вделаны резанные из тёмного дуба рамы для портретов августейшей семьи. Много чего помнит мерцающая глубина старых зеркал, а об остальном и говорить страшно. Бойтесь, бойтесь портретных рам, они ещё страшнее пустых пьедесталов!

– Вот видите, нас никто не видит, - успокаивал невольную спутницу Авалс.

– Всё равно... Отпустите же меня!

– Нет-нет! Это выше моих сил. Без вас я не смогу прожить и секунды!

Стыдно, молодой человек! Чёрным крестом отметит вас Купидон в своей главной книге. Вам предъявляется тяжкое обвинение: шантаж и подделка священнейших слов любви. И неважно, что всё, сказанное вами, - чистейшая правда, но любой девушке хочется верить красивому обману и, значит, ваша правда - ложь!

Тени не выбирают себе любимых, безответственно передоверив это жизненно-важное дело хозяевам. Обнимутся двое, и тени их сливаются в объятии, не думая о завтрашнем дне. И всё-таки, в глубине своей плоской души всякая тенюшка хранит мечту о прекрасном незнакомце.

– Да кто вы такой, в конце концов! А то уже вовсе неприлично... - но именно на этих словах, которые всякий уличный ловелас счёл бы безоговорочной победой, тени достигли парадной дома, что на углу, и Авалс, понимая, что другого мига не будет, не попрощавшись, бросил свою минутную подругу и вполз под дверь, запертую на ненадёжный кодовый замок.

Девушка, идущая по тротуару, замедлила шаги, удивлённо оглянулась, сама не понимая, что высматривает. Её одолевало чувство, будто она обронила что-то, или же в одежде приключился непорядок, или дома позабыто что-то нужное... Подобное чувство знакомо каждому, но немногие знают, что это не у вас, а у вашей тени проблемы, это она встревоженно заметалась, а вы, на секунду поменявшись с ней ролями, повторяете её движения. Успокойтесь, долго это не продлится, тени забывчивы, да и случается такое не часто.

Здание, в которое проник Авалс, было не его домом, а соседним. Ему следовало заходить с Казачьего, но пути теней прокладываются внешними обстоятельствами. Радуйся, что лампы в подъезде не горят, и узкие окна выходят не на солнечный проспект, а в сумрачную глубину двора. И без того от Авалса оставалось очень немного, даже удивительно, что зоркий мальчуган умудрился разглядеть в нём дяденьку.

Постанывая от боли в обожжённом силуэте, Авалс двинулся вверх по ступенькам, словно собираясь выбраться на залитую адским светом крышу. Третий этаж, и четвёртый, и пятый... Истёртые об асфальт ноги не желают слушаться, но надо идти, иначе всё, что удалось преодолеть, было зря. Вот и его цель - чудо инженерно-строительной мысли и единственный шанс на спасение, больше схожий со смертельным номером под куполом цирка. Дверь на предпоследнем этаже приоткрыта, Авалс осторожно глянул наружу...

Говорят, что у тени нет души, а у человека она есть. В таком случае, у города их должно быть несколько, и некоторые из них доступны пытливому взору. Кто хочет увидеть купеческую душу Петербурга, должен свернуть на набережную реки Фонтанки и неподалёку от Большого Драматического театра отыскать доходный дом купца Елисеева, чей шикарный магазин стоит на Невском и отбрасывает тень аж до самой Москвы. Но мы сейчас не об Елисеевском магазине, а о доме на Фонтанке, 64, где купеческая душа Петербурга раскрыта напоказ. Разумеется, поверх всего выставлено пузатое, словно колонны дома Фаберже, богатство. Лепной фасад, изукрашенный арабесками до самого верхнего этажа, так что наверху узора уже не рассмотреть, всё сливается в пёструю рябь, напоминающую золотистый куриный помёт. Каждый ряд окон оформлен в собственном стиле: тут и античные портики, и арки, и ещё какие-то изыски, названия которых ведомы только архитекторам. Дубовые двери парадных не сгнили даже за столетие безремонтного обслуживания, сквозь безобразные наслоения масляной краски до сих пор проступает искусная резьба. Парадные, отсыревшие и воняющие кошками, были некогда украшены гипсовой скульптурой, ныне изуродованной новыми вандалами, на жалких останках её прыщавые юнцы демонстрируют свои сексуальные комплексы, подрисовывая фломастером недостающие анатомические подробности. Витражи на площадках вторых этажей сохранили в лучшем случае два-три цветных стёклышка, витые перила изломаны, ступени выщерблены. Чем-то внутреннее убранство парадных напоминает бомжеватую тень, ютящуюся под помойным баком, но продолжающую вспоминать лучшие времена, когда слово "парадная" вызывало ассоциации не с кошачьей мочой, а с парадным великолепием.

Но если любопытствующий прохожий, восхитившись руиной, решит, что ему открылась купеческая душа, то он будет обманут. Душу на всеобщее обозрение не выставляют, она спрятана глубже. Идём во двор через гигантскую арку, напоминающую крепостные ворота с бойницами швейцарской и изгибом посредине, чтобы не могла ворваться наскоком вражеская конница. Впрочем, в этих воротах изгиб сделан не против конницы, а против посторонних децибел, которые со времён постройки дома возросли невиданно. И всё же, выходишь во двор - и всё, как отрезало - не слышно шума городского, будто и не движется по набережной Фонтанки нескончаемый поток машин. Блаженная тишина, старая брусчатка проглядывает сквозь проплешины дурно уложенного асфальта, те же пёстрые стены и прочие архитектурные излишества, что и на набережной, тускло светятся десятилетиями немытые витражи, и случайному зеваке, если он не вполне погряз в прозе жизни, открывается дивная красота этого места, где всё подчинено удобству и комфорту, как его понимали столетие назад. В глубине этого чудесного двора видна ещё одна арка, чуть пониже, и там вновь арабески, и скалит львиную пасть бездействующий фонтан в античном стиле. Как завороженный, шагаешь туда, думая увидеть новые обветшалые красоты, и спотыкаешься, очутившись в глухом дворе-колодце. Фальшивый фонтан с львиной мордой и датой: "1889-90" - оказывается лишь заплатой на глухой стене. Всё здесь говорит о скаредной экономии: теснота, гладкие стены, прорези окон, шириной в ладонь... и бессмысленная, пышная заплата, которая никого не обманывает. В доме Елисеева сдавались квартиры высокопоставленным чиновникам, как раз те, о каких ностальгически вспоминал Рёфаук: с ванной, гостиной, фонтаном во дворе и разве что без сада. Всякая квартира занимала крыло здания, и сюда, в глухой двор выходили окна кухонь и кухаркиных комнат. Уж эти-то могли обойтись без витражей и лепнины! Вот тут и проявила себя в полной мере купеческая душа... Пышная показуха, слыхом не слыхавшая о хорошем вкусе, и рядом инстинктивное, в кровь вошедшее скопидомство, нелепо прикрытое фиговым листочком накладного фонтана.

В коллекции петербургских дворов-колодцев елисеевский двор - самый нелепый, а тот, на краю которого замер Авалс, - самый страшный. В елисеевском колодце живёт напыщенная и дурная купеческая душа, в колодце на Казачьем - никакой души нет - один потусторонний ужас. Если есть в мире двор, который можно назвать колодцем в прямом смысле слова, то это он. Вздымающиеся стены и на самом дне пятно замусоренной земли четыре на четыре метра. Выхода в этот двор нет, сквозь щели окон может протиснуться только кошка, так что двор находится в безраздельном владении кошачьего рода. И на самом верху, из лестничного окна предпоследнего этажа в лестничное окно соседнего дома переброшен узкий железный мостик, по которому только гимнасту Тибулу ходить. Нет, здесь не пособие для самоубийц, как может показаться с первого взгляда, а замена лифта. Шестиэтажный флигель, замыкающий дворовый провал, лишён полезного механизма, а старые этажи это вам не хрущёбки новейшего времени. У старушки, одолевшей пару пролётов, сердце готово взорваться и требует нитроглицерина. А старушек в питерских домах всегда большинство. Чёрная флигельная лестница тесна не то что для лифта, но и для всякого пастозного гражданина, а чудо технической мысли - наружный лифт -не влезает в четырёхметровый двор. Явление уникальное, второго подобного двора нет ни в Петербурге, да и нигде в мире, и решение проблемы придумано подстать её уникальности. Заходит бабуся в дом на Загородном, шаркает по парадным ступенькам к лязгающему дореволюционной постройки лифту, поднимается на шестой этаж, с грацией Тарзана перепархивает по натянутому над пропастью мостику - и оказывается на шестом этаже дома, что на Казачьем. А спускаться вниз к родной коммуналке не в пример легче.

Тарзан, Тибул... недаром имена героев, достойных пройти по висячему мосту, начинаются на букву, которая в старославянской азбуке именуется словом "твердо". А если нет твёрдости, если дух худ? Прежде, с хозяином, Авалс даже любил ходить через гулкий мостик, особенно если хозяин приводил знакомых девушек, которые очень забавно пугались. Под разноголосые взвизги Авалс кидался вниз, распластывался по стене и, не достигнув сумрачного дна, взлетал наверх, словно пристёгнутый тарзанкой. Бездомные кошки, неведомыми путями пробиравшиеся в колодец, следили за прыжками теней, в их жёлтых глазах светилось обещание недоброго. И вот недобрый час настал. Казалось бы, чего бояться тени в таком месте, куда солнце и по большим праздникам не заглядывает, а вот поди ж ты, без хозяина и ни туды и ни сюды, даже такой простой вещи не осилить. Мостик узенький, и высоко, а у тени с вестибулярным аппаратом плоховато - нету у неё вестибулярного аппарата. Кто не верит, пусть попытается проделать в ярко освещённом зале гимнастические упражнения на бревне; можно биться об заклад, что тень гимнаста немедленно растянется на полу. Конечно, падение с шестого этажа для тени не смертельно, в годы мальчишества они с хозяином облазали все окрестные крыши, и падать оттуда приходилось частенько; не хозяину, вестимо, а Авалсу. Но ведь то с хозяином, отшагнёт он от опасного края - и Авалс тут как тут. "Тут как тут" -волшебное заклинание, помогающее вернуться к хозяйским ногам. А одному как быть? Сорвёшься по привычке и будешь потом выползать неведомыми дорожками, испещрёнными следами крыс-мутантов и прочей городской небывальщины. Да и светловато на мосту, какой ни будь двор-колодец, а полдень не самое приятное время для одиноких прогулок. И всё же надо решаться, завтра будет поздно.

– Я-я!... - завизжал Авалс, по-наполеоновски ринувшись через мост, и краткий палиндром самоутверждения и боевого безумия не подвёл, помог проскочить на ту сторону, так что вниз сорвалась лишь одна нога и часть правого бока.

Невозможно поверить, но он добрался под крышу своего дома, пусть не в целости и сохранности, но зато среди полуясного дня, пересёк полгорода, преидох же три проспекта, и теперь ему осталось последнее испытание -встретиться с хозяином.

Прежде всего, хозяина могло и не оказаться дома, а во-вторых, он уже мог обзавестись новой тенью. В городе водится немало мелкой шушеры, которая с удовольствием прилепится к живому человеку и станет посасывать его, изображая настоящую тень. А случается, человек попадает в лапы серьёзному хищнику. Добрый сказочник Ганс Христиан Андерсен многое мог порассказать о таковом несчастье. Не знал он лишь, что тень у его героя фальшивая.

Главное, чтобы никто из мелких паразитов не успел зафиксироваться, присосаться как следует. На эту тему можно было долго рефлексировать, стоя перед затворённой дверью и постепенно истаивая в бледном лестничном свете, но, видать, что-то сломалось в нестойкой Авалсовой душе, объявилась в ней несвойственная прежде решительность: Авалс втянулся под филенку и выполз в комнату.

Хозяин был дома. Он спал, и, рождённые сном разума, колыхались вокруг зловещие призраки, сосали силу спящего, сварились, заранее деля добычу.

– Он мой! Он мой! - кричал каждый.

Было здесь пятно от канализационной протечки, которое давно пора забелить, суетился пяток ночных кошмаров, клокотала не затихшая трамвайная склока, мельтешили ещё какие-то дрязги, которым несть числа и поименования. Когда хозяин спит, тень его должна быть рядом, тогда никакая область негативной энергии не посмеет прикоснуться к нему. А Авалс... хорош, ничего не скажешь, славно погулял.

Было невыносимо страшно объявиться и вступить в бой со сворой, успевшей украсть немало силы, но Авалс не колебался ни секунды. Стыдно колебаться тому, кто в одиночку прошёл полуденным городом. Он тень человека, а не занавески на ветру!

– Я тут! - крикнул Авалс и ринулся на выручку спящему.

Боевой клич произвёл переполох среди мародёров. Трусоватое канализационное пятно немедля завоняло и смылось, склока, зашипев, погасла, всякая мелкота разлетелась с комариным писком, унося крохи добытого, и перед Авалсом остался единственный противник, готовый вступить в бой. Это был ночной кошмар, тёртый, видавший виды, а вернее - виданный-перевиданный. Он и прежде осмеливался приближаться к хозяину, заставляя стонать во сне и просыпаться в холодном поту. Жуткий, повторяющийся сон, будто бы хозяин снова школьник, стоит у доски и не знает, как прочесть по-французски мозголомное слово "беакоуп".

– О, ты туты-то? - парировал кошмар выпад Авалса и, вздев когтистые лапы, двинулся в атаку: - Усосу!

Что может обглодыш тени против собственного кошмара, залившего комнату чернильной тьмой? Но Авалс, которому было нечего терять, кроме присутствия духа, бой принял:

– Нов, иди вон! - рубанул он ночную тьму.

– Я тень! - завыла тьма.

– Нет, я! - блестяще завершил Авалс вражескую фразу, так что кошмар был отшвырнут под пыльную батарею. Авалс шагнул, прикрыв собой хозяина, и добил врага на его территории, метнув палиндром на франко-нижегородском наречии:

– Мой homme!

Настала тишина. Спустился покой. Где тристаты злобы? - их нет.

Тени не любят победных салютов, их радость тиха.

Шорох хорош.

Авалс юркнул под тёплое одеяло, прижался к хозяйскому боку. Раны на силуэте затянулись сами собой.

У киски болит, у собачки болит, а ему не больно и тепло.

Никогда больше, никогда... ни на шаг от хозяйской ноги... Ну, разве, сбегать, рассказать Номису Рёфауку и мяснику Андрюшеньке, как закончилось его путешествие... а больше - ни-ни!

И уже засыпая, Авалс подумал, что надо бы растолкать хозяина и заставить его пойти гулять. День сегодня замечательный, дождь кончился, наступила ясная половина дня. И кто знает, может быть, они встретят девушку с зонтом, тогда Авалс шепнёт хозяину: "Слава, посмотри, какая женщина!" - и хозяин подойдёт к незнакомке, отчего-то показавшейся удивительно знакомой, и скажет... неважно что, уж хозяин-то найдёт слова. А Авалс улыбнётся симпатичной тенюшке и поздоровается как ни в чём не бывало:

– А вот и я.

Они пойдут, сначала просто рядом, потом взявшись за руки, потом слившись в одну тень.

В самом деле, зачем же нет? Ведь миром правит не добро и уж, конечно, не зло, а один только счастливый случай.

Сергей Лукьяненко. Удачи в новом году!

– Тут он мне всю правду и рассказал, - Михаил Немайлов обвел семью строгим взглядом. Впрочем, причин к строгости не было, заинтригованная семья не перечила. Жена послушно кивнула, сын сделал заинтересованно-внимательное лицо, дочь задумчиво накручивала на палец локон - но взгляда от отца не отрывала. - Тут, повторяю, генеральный мне и говорит: «Хороший ты мужик, Михаил! А так и проходишь всю жизнь в управленцах, будешь на чужих дядей горбатиться». Я, разумеется, про корпоративную солидарность, про его интересы, которые мне дороже своих... Генеральный хмыкает и начинает мне вот что рассказывать. Есть такой обычай в Испании - под бой часов съедать двенадцать виноградин. А в Италии другой - под Новый год выбрасывать старые вещи из окна. У нас полагается долги отдать. Ну и дальше, в том же духе обычаи перечисляет...

– Это он все в парилке излагал? - поинтересовался сын. - Силен...

– Серьезные разговоры, тинейджер, - наставительно ответил Михаил, - только в неформальной обстановке ведут... Итак, слушаю я его и пытаюсь понять, к чему генеральный клонит. А он вдруг говорит: все эти обычаи не зря придуманы. Ведь к чему все они сводятся? Старье вокруг себя уничтожить, съесть к примеру, или сломать и выбросить, и в Новый год новенькими войти! Только лохи этого правила до конца не выполняют. Выкинут пару рваных носков и считают, что удача им обеспечена. Не так все просто! Надо от всех старых вещей избавиться! И тогда в Новом году придет к тебе удача!

– Он что, так много выпил? - поинтересовалась жена.

– Генеральный уже два года не пьет.

– Придумал, - фыркнула дочь.

– Он придумать ничего не может. У него голова не так устроена, чтобы придумывать, - спокойно разъяснил Михаил. - Все наши олигархи, все знаменитые певцы-певицы, все политики - с чего им удача поперла? С того, что они под Новый год от старья избавились и тем удачу к себе приманили! А теперь мой звездный час пришел!

Наступила тишина. Семья осмысливала. Наконец, жена произнесла:

– Если ты, Мишенька, таким интересным образом хочешь сообщить, что старая семья тебя больше...

– Нет! - Михаил стукнул кулаком по столу. - О людях речь не идет. Будем старые вещи выбрасывать!

– Да где же у нас старые вещи? - удивилась жена. - Полгода как в новую квартиру въехали... Самая старая вещь - твоя машина, ей уже год!

– Машину я утром шоферу подарил, - спокойно ответил Михаил. Посмотрел на часы. - До Нового года - девять часов. Мы должны избавиться от старья.

– Если мы встретим Новый год в пустой квартире и все это окажется пьяным бредом твоего генерального - в следующем году у меня и впрямь появится кое-что новенькое... - пробормотала жена.

Михаил сделал вид, что не услышал.

Избавление от старых вещей шло долго и трудно. Проще всего оказалось с посудой - старую выбросили, все равно несколько тарелок и бокалов было разбито, комплекты с новой - распаковали. Так же поступили с постельным бельем.

А вот мебель проверяли вдумчиво. Кожаные диваны и кресла были признаны новыми, кухонный гарнитур - тоже. Все остальное, увы, пришлось выбрасывать. Обалдевшие от поступившего под самый праздник заказа грузчики, к трем часам дня уже веселые, быстро протрезвели, сообразив, что шкафы, стулья, столы и прочую почти новую мебель надо вытаскивать на помойку. Для придания их работе энтузиазма Михаил предложил все вынесенное оставлять себе - и труд сразу приобрел ударный характер. Словно бдительный старьевщик Михаил бродил по квартире и инспектировал вещи.

– Тренажер спортивный. Уже два года как куплен, выносить! - командовал он.

К счастью, вовремя вмешалась жена:

– Ну и что, что два года? Ты же им не пользовался ни разу!

– Хорошо, - согласился глава семьи. - А что скажешь о телевизоре?

– На помойку! - радостно согласилась жена. - Давно пора плазму купить, а то стыдно людей в дом пригласить...

В комнате сына возникло особенно много проблем. Сын настойчиво предлагал избавиться от старых книг, но бдительная проверка показала, что зачитанных среди них нет. Зато все компакт-диски, и с музыкой, и с компьютерными играми, Михаил безжалостно выбросил. Ноутбук сын отстоял, забравшись в Интернет и доказав отцу, что это самая новая модель, зато мобильного телефона - лишился.

С дочерью все обошлось на удивление просто. Она заявила, что вся ее одежда, за исключением сшитого к новогоднему празднику платья - старье, а косметика - вообще каменный век. Ювелирные украшения по здравому размышлению были признаны вещью нестареющей.

То же самое была и с вещами жены. Нельзя сказать, что сердце Михаила ни разу не екнуло, когда в большой тюк запихивались норковые шубки и платья из бутиков. Но генеральный директор вчера был так убедителен!

– Сам вынесу, - завязывая узел, решил Михаил. - Есть там, во дворе, один уголок, до завтра долежит спокойно... Если что, то...

Жена кивнула. В приманивание удачи она не верила, зато надеялась на завтрашнее раскаянье мужа и полное обновление гардероба. Но щипаную норку было жалко...

К девяти часам вечера в квартире стало более просторно и на удивление неуютно. Не хватало старых часов на стене, которые достались Михаилу от деда. Не хватало невзрачной черноморской раковины, привезенной двадцать лет назад из свадебного путешествия. Не хватало дурацкой вышивки, сделанной дочкой во втором классе и уже семь лет гордо вывешиваемой на стене. В общем - не хватало множества ненужных мелочей, которые накапливаются с годами в любом доме.

– Как в гостинице стало, - вынес свой вердикт сын, прохаживаясь по квартире. Он в новых джинсах с бумажной этикеткой на заду и в новой рубашке с ценником на воротничке. Все были в новом, и этикетки глава семьи на всякий случай запретил снимать.

– Не остри, тинэйджер, - нахмурился Михаил. - Лучше подумай, чего мы еще забыли?

– Старые башмаки выкинуть, - сказал сын. - В Италии так делают, я в Интернете посмотрел.

– Совсем они сдурели, макаронники... - возмутился Михаил. - Хорошо, иди и проверь все ботинки!

– Черные туфли не дам! - вскинулась жена. - Они новые!

Михаил подумал и кивнул:

– Срок возврата обуви - две недели, а ты туфли купила неделю назад. Согласен, будем считать их новыми... Да, кстати, о макаронниках! Проверь продукты и старые выбрось!

– А какие продукты считаем старыми?

– Все открытые банки и пакеты, нарезанную колбасу и сыр, - ответил Михаил так быстро, будто готовился к вопросу.

– Там полукилограммовая банка черной икры, - жена прищурилась. - Едва начатая.

– Намажь бутербродов, сколько надо для праздника, а остальное - в унитаз! - жестко ответил муж.

Жена кивнула:

– Хорошо. Но тогда учти, дорогой, что открытые бутылки тоже считаются старыми!

Михаил сглотнул, но смолчал.

Под бой курантов семья, согласно испанскому обычаю, глотала виноградины. На последний удар, согласно обычаю русскому, все выпили шампанского. Досталось даже сыну.

– И где она, удача? - иронически спросила жена, усаживаясь в кресло.

– Откуда я знаю, как оно все будет происходить... - Михаил тоже сел и открыл бутылку с коньяком. С последним ударом часов с него будто сошло наваждение. Что он наделал? Выбросил половину мебели, почти всю одежду, машину подарил шоферу... ладно, это можно будет представить пьяной шуткой.

И почему? Из-за дурацкой истории генерального директора? В олигархи захотел, дубина... неужто плохо жилось простым управляющим компании...

– Удача! - захихикал слегка захмелевший сын. - Заходи к нам, удача! У нас теперь места много!

Михаил поднял на сына тяжелый взгляд и тинэйджер затих, понимая, что перегнул палку. Но в этот момент в дверь позвонили.

В полной тишине Михаил прошел к двери и открыл, даже ничего не спрашивая и не глядя на монитор электронного глазка.

За дверью стоял кто-то морщинистый, румяный, в красном тулупе, с большой белой бородой и двумя огромными чемоданами на колесиках. За спиной маячила девушка в одеянии а-ля русь.

– Мы Деда Мороза не заказывали, - мрачно сказал Михаил.

– Как это не заказывали? - пробурчал гость в бороду. - Новогодний обычай соблюли? Старье все выкинули? Удачу в Новом Году желали?

Михаил растерянно кивнул.

– Получайте, - гость подкатил ему чемоданы. - Вот она, ваша удача на этот год. В денежном эквиваленте, разумеется.

– В долларах? - зачем-то спросил Михаил, приподнимая чемодан.

– Рублями по курсу.

Дед Мороз и Снегурочка пошли к лифту. Тяжеленные чемоданы оттягивали Михаилу руки, он их поставил. Обернулся. Домочадцы стояли за спиной. Молчали, глядя на чемоданы.

– Вот, - сказал Михаил. - Я же говорил. Все честно. Как хотели.

– Удачи в Новом году! - сказал Дед Мороз из лифта.

Жена задумчиво откручивала ярлычок с новенькой французской блузки. Дочь накручивала локон на палец. Сын непривычно серьезно смотрел на отца.

Почему-то было невесело.

Сергей Лукьяненко. Живи спокойно

Когда я все понял? Точно не скажу. В детстве. До школы, наверняка, а вот год не припомню... Играли во дворе в прятки. Ну где может спрятаться пятилетний ребенок... Что? Нет, пять лет - это к примеру. Может быть четыре мне было. Может быть шесть или семь. Так вот, спрятался я за кустами, возле мусорных бачков. Залег в кустах. Для взрослого место отвратительное: стекло битое, какашки засохшие и хорошо еще, если собачьи, бумага рваная и подозрительная, тухлятина всякая... А ребенку что? Для ребенка мир цельный, в нем все имеет свое место и все сообразно. Дерьмо? Пусть лежит, подсыхает, видоизменяется. Сопля из носа вылезла особо длинная - интересно-то как, всем надо ее немедленно показать! Червяки в тухлом мясе расплодились - целая вселенная возникла!

Так вот, прятался я среди всякой гадости. И очень мне хотелось победить. Ну очень-очень! Была в игре одна девочка, старше меня года на три, уже в школу ходила... Думаете, маленькие не умеют влюбляться? Еще как умеют. Вот я и выпендривался перед ней как мог. На руках ходить пробовал, через канавы прыгал, громче всех в игре орал. Теперь вот спрятаться решил лучше всех.

Конечно же меня должны были найти. Первым делом мальчик, который водил, пошел за мусорные баки. Он старше был, опытнее. Идет, а мне так обидно стало! И так захотелось, чтобы он меня не заметил!

Он и не заметил. Прошелся, едва на меня не наступив и отправился других искать. Перепрятываться не полагалось, так что он больше за мусорку не заглядывал. А я лежу, радуюсь, вспотел весь, сердце колотится, тело ослабло. Сейчас бы я это с оргазмом сравнил, а тогда с чем сравнивать было... Лежу - и одна мысль в голове. «Я невидимка! Я невидимка! Димка-невидимка!»

Потому что иначе меня должны были найти!

Всех нашли. Кроме меня. Меня долго искали. Потом стали кричать: «Димка, выходи, сдаемся!»

Я и вышел, дурачок... Гордый. Уверенный, что девочка та на меня с восторгом посмотрит...

Конечно же мне сказали, что я сжульничал. Что перепрятывался. Потому что за мусоркой никого не было, там первым делом смотрели. А когда стал спорить, то отвесили тумаков. И девочка смеялась. Пошел домой - и получил от мамы за испачканную одежду.

Вот это и было самым первым разом...

Можно еще кофе? Спасибо. Я немного волнуюсь, знаете ли.

Потом был совсем другой случай. Я очень хотел, чтобы меня прокатили на мотоцикле. Настоящем, взрослом мотоцикле. И почти незнакомый парень с нашего двора, прекрасно понимавший, как ему попадет за катание шпингалета-дошкольника на мотоцикле, меня прокатил. Два раза вокруг дома. Страшно было! Но какой восторг, вы себе и представить не можете. Разве что Гагарин, когда кричал «поехали», подобные чувства испытывал...

Но мама увидала в окно, как меня катают. И влетело мне - по первое число.

Наверное были и другие случаи, но эти два особенно запомнились. Как-то само собой я понял: если очень сильно захотеть, то все сбудется. Повезет. И родители перестанут ругаться. И хулиганы отвяжутся. И пятерку можно получить, даже если ничего не знаешь. В общем - сплошная удача.

Но потом придет расплата.

Ребенок я был спортивный, пускай и занимался спортом смешным, в детском коллективе неуважаемым - фигурным катанием. И потому первая аналогия, что мне пришла в голову, была именно со спортом связана: перенапрягся, перетрудился - получишь результат, но будешь ходить без сил. Объяснение это меня вполне устроило. Если можно мускулы напрягать, то почему бы не напрягать удачу?

Рассказывать? Нет, никому не рассказывал. Не знаю, почему. Будто инстинкт включился. Так дети не рассказывают родителям про игры в доктора и прочие шалости. Хотя... постойте! Один раз я разговор завел. Лет десять уже было. Сказал папе, что если очень сильно захочу, то чего угодно могу добиться. Папа мои слова одобрил. Ответил, что так и есть, что если очень захотеть - чего угодно добьешься. И я успокоился. Будто получил разрешение пользоваться своим даром. Это сейчас я понимаю, что папа слова мои понял в обычном, бытовом смысле...

Годам к пятнадцати я уже понимал, что способность моя - уникальная. И довольно хорошо умел ей управлять. По мелочам больше не разменивался - на пятерки, мороженное, поцелуи с одноклассницами или найденные на тротуаре деньги. Очень уж неприятной была отдача...

Да, к тому времени я стал называть период, следующий после исполнения желаний, «отдачей». Чем сильнее везло, тем тяжелее были последствия. Когда в девятом классе (ну а какие еще мечты в этом возрасте?) мне отдалась признанная красавица школы, десятиклассница Галя Стрельникова, отдача была очень серьезной. Видимо, мало у меня было шансов добиться ее любви при естественном ходе событий. Меня поочередно избили три ухажера Гали, родители ее грозились отдать меня под суд. Спасло лишь то, что Галя честно стояла на своем: все случилось добровольно. Дома тоже творилось черт знает что. Перитонит, уложивший меня в больницу на две недели, хоть и был несомненно частью отдачи, на деле оказался спасением. Школу я заканчивал уже другую... и стал осторожнее. Гораздо осторожнее.

Но все-таки отдача от поступления в МГИМо меня едва не прикончила.

С языками у меня было хорошо. С общественными науками тоже. Но для института международных отношений одних лишь знаний было мало.

Я поступил - и весь первый курс расхлебывал последствия своей удачи. Меня сбил мотоциклист, квартиру родителей обворовали - и вынесли только мои вещи, какая-то сволочь пустила слух, что я стукач, вся профессура дружно меня невзлюбила и предрекала скорое отчисление. Пользоваться удачей было нельзя. Я сцепил зубы и терпел. Зубрил с утра до ночи. Научился играть на гитаре и потихоньку стал своим в студенческой компании. Убедил преподавателей, что «небезнадежен». В общем - выпутался. И после этого решил на время завязать со слишком уж наглыми требованиями к леди Фортуне. Если и пользовался своей способностью - то аккуратно. «Сдам экзамен? На тройку - наверняка. На четверку? Вероятно. На пять? Возможно. Что ж, тогда хочу сдать на пять...» А когда понимал, что пятерка мне не светит ни при каком раскладе - желал четверочку. Или даже троечку. Во время отдачи был очень аккуратен - улицу переходил только на зеленый свет, в сомнительных забегаловках не питался, поздно ночью по улицам не ходил. Иногда удавалось перетерпеть отдачу без всяких неприятностей...

Что? Конечно возможно! Это же удача и неудача, понимаете? Вероятностные показатели. Я вовсе не был обречен терпеть плюхи от судьбы, просто вероятность этих плюх сильно повышалась. Но если я выпрашивал себе слишком уж невероятную удачу, то скрыться от неприятностей не удавалось. Я падал и ломал голень прямо в квартире, заболевал ветрянкой в двадцать пять лет, мою комнату заливали соседи, в окно девятого этажа влетал футбольный мяч, в который играли мальчишки во дворе. Надо сказать, что леди Фортуна по своему была честна. Все неприятности касались только меня. Родных и друзей они не задевали совершенно. Выходим впятером из подъезда, с крыши падает здоровенная сосулька - и аккурат мне в темечко... Это за распределение на практику в Бельгию вместо республики Чад. Эх, сколько же у меня было этих переломов, сотрясений, болезней... Одиннадцать сотрясений? Спасибо. Да, понимаю, у вас все подсчитано.

Собственно говоря, именно Бельгия и помешала мне спасти отца. Я любил папу. Конечно, он был самый обычный человек, если честно говорить - неудачник, не сумевший ничего добиться в жизни. Но все-таки он мой отец. Как умел - заботился, помогал. И я бы помог, но... Когда его увезли с инфарктом у меня как раз шел откат от распределения в Бельгию. Разрыв с Мариной я перенес спокойно, несданные зачеты меня тоже не тревожили. Та сосулька - вообще ерунда, я привык зимой носить толстые шапки. Но я не знал, понимаете - не знал, насколько силен будет откат! Кое-какие шансы попасть в Бельгию у меня и так были, но все-таки... Требовать от судьбы, чтобы отец непременно выздоровел в такой ситуации - верное самоубийство!

Ну, или почти верное.

Отец умер через два дня. Помню, когда стоял у гроба, смотрел на его лицо: сразу чужое, восковое, напряженное - все это ложь, что у покойников лица успокоенные; так вот - подумалось... Если я захочу, чтобы он ожил? Чтобы все это оказалось ошибкой, врачи проглядели, он просто впал в кому...

Скорее всего, ничего бы и не вышло. Я же не чудеса умею творить, правда? Мне просто везет по заказу. А это уже настоящее чудо... после такого меня бы отдачей по стенке размазало... или распяло на кресте. Извините, что кощунствую, у вас вон крестик на цепочке, вы человек верующий, хоть и на службе, я все понимаю.

Но я не рискнул. Чтобы мама не так переживала - этого пожелал. Понимал, что тут особых усилий не требуется.

Так и случилось. Через полгода мать уехала жить к своему сослуживцу. У них давно уже был роман. Зато мне осталась хорошая трехкомнатная квартира. Можно жить и радоваться, правда? Молодой дипломат, жилье есть, перспективы хорошие...

Три года я почти не пользовался своим даром. Несколько раз, по мелочи - и то в экспериментальных целях. В свободное время рылся в библиотеках. Искал все, что касалось моей капризной леди Фортуны. В конце концов у меня сложилась следующая картина.

Я вовсе не первый человек, способный управлять своей удачей. История с царем Миносом и его дурацким кольцом, шагреневая кожа и портрет лондонского хлыща Грея - то, что вспоминается сразу. Но если покопаться... О, сколько их таится во тьме веков, людей, умевших управлять своей удачей! Иногда их истории имеют счастливый конец - жил долго и счастливо, был любим женщинами, окружен верными друзьями, посрамил врагов, что-то мимолетно изобрел или написал... как бы шутя, играючи... но добился мировой славы... умер в глубокой старости в своей постели, окруженный безутешными близкими... Но чаще, конечно же, за чередой удач идет трагическая развязка. Я почти уверен: те случаи, когда история везунчика кончается хорошо, означает только одно: человек осознал, чем платит за удачу и стал осторожнее.

Мне больше всего понравилась парочка писателей - Сирано де Бержерак и Эдмонд Ростан. У обоих удивительно яркие и счастливые судьбы. У обоих - трагическая жизненная развязка. Убежден, что Ростан осознал свои способности, стал искать таких же, как он, наткнулся на жизнеописание Бержерака - и прославил его в своей пьесе.

Что вы так улыбаетесь? Ну потом, так потом...

Как только я понял, что мой случай не уникален, я сразу же пришел к логическому выводу: нас, везунчиков, нежданно подружившихся с удачей, должны искать. По всему миру. Что может быть лучше для спецслужб, чем агент, способный выпутаться из любой передряги? Ну а неизбежный откат соответствующие органы не смутит - всем агентам рано или поздно приходит конец.

А найти нас не очень-то и сложно. Достаточно обратить внимание на людей, у которых жизнь «в полосочку», за удачей следует вереница неудач.

Я испугался. Очень сильно испугался, я понимал, что значит оказаться на крючке у спецслужб. И, конечно же, не захотел на этот крючок попасть. Было это... году в девяносто четвертом, осенью...

Почему вы хмуритесь? Неужели мое желание столь необычно? А... да... понимаю... простите. Нет, конечно же я не желал никакого пожара! Откуда мне было знать про ваше управление? Я всего лишь хотел, чтобы на меня не обратили внимания... Друг? Пытаясь спасти архивы? Примите мои соболезнования. Нет, я совершенно искренне. Кстати, при откате я опрокинул на себя чайник, получил ожоги...

Да, конечно. Я эгоист. Как и вы. Как любой из нас. Знаете, удача - она по определению своему эгоистична. Она всегда за чей-то счет. Захотел солнечного дня, а у кого-то огород без дождика засох.

Простите, отвлекся. Значит, девяносто четвертый год...

Собственно говоря, все у меня было. Престижная работа, красивые женщины, верные друзья. Но хотелось большего. Грубо говоря - в кармане ядерная бомба, а ты палишь из пистолетика. Нет, не та аналогия... ничего агрессивного не хотел. Скажем так - чувствовал я себя подпольным миллионером Корейко, который в кармане носит пятьдесят тысяч, а живет на нищенскую зарплату.

Какое-то время меня занимали глобальные вопросы. Что если стать президентом России? Тогда как раз развалился Советский Союз, жизнь превратилась в безумный цирк, все стало одновременно невозможным и доступным. Сколачивались из воздуха какие-то немыслимые состояния, бывшие парии приходили к власти... самое раздолье для человека с моими способностями. Когда общество стабильно и предсказуемо, то управляемая удача поможет разве что в бытовых целях. А вот когда от случайности зависит каждая судьба... Я даже просчитал цепочку, по которой мог бы пробиться к власти. Работа в посольстве, работа в МИДе, работа в правительстве... Получалось, что года за два, за три пролезу к самым верхам.

Как именно рассчитал? Ну, я же говорил, что ставил небольшие эксперименты. Какова вероятность события, какой силы откат и какой продолжительности следует за вмешательством в естественный ход вещей. В то время я впервые представил себе удачу чем-то материальным. Вроде полоски золотого песочка, рассыпанного вдоль всей твоей жизни - от рождения и до смерти. У одних золотишка больше, у других меньше, это все от природы. Но обычно полоска ровненькая. Иногда подует ветер судьбы, собьет песочек в барханы - вот и запрыгал человек по жизни, то везет ему, то нет. Но некоторые люди, я в том числе, могут песочек и сами под себя подгребать. А берут откуда? Правильно, спереди, из оставшейся им жизни. Можно чуточку подгрести, а можно целую горку.

Почему вы смеетесь? Уровень удачи на графике рисуете золотистым цветом? Ну вот, видите, никто из нас не оригинален... Но от идеи лезть во власть я отказался. Решил, что там таких как я и ловят, пачками. Где-то на подступах к вершине. А нагрести столько удачи, чтобы и карьеру сделать и вам в руки не попасть мне показалось рискованным...

Потом мне захотелось творить добро. Даже не знаю, откуда такие юношеские мечтания. То ли «Супермена» посмотрел, то ли просто сентиментальность пробила. Произошел при мне случай такой... неприятный. Ребенок попал под машину. Выжил, хотя и побился. Но было несколько секунд, когда я мог... теоретически мог вмешаться. Выдернуть пару перьев из хвоста синей птички и... А что и?... Машина уже не могла свернуть, я это понимал. Ребенок от страха оцепенел. В общем, вероятность я просчитал моментально и вмешиваться не стал. Но ситуация угнетала. Поэтому стал понемногу желать удачи окружающим. Чтобы этого повысили, тому жена изменять перестала... Но откаты меня быстро угомонили. Вроде и пустяка пожелал, а бьет со всей дури! В чужую-то судьбу вмешиваться куда сложнее, чем в свою. Так что с гнилым альтруизмом я завязал. Добрые дела делал, но естественным порядком, благо, тогда от меня уже кое-что зависело, работал в МИДе, пускай и на третьих ролях. Мог и друга продвинуть чуть-чуть, и за интересы страны порадеть.

И в один прекрасный день мне все это обрыдло. Я вдруг осознал, что давно уже веду самую обычную жизнь. Что мои способности прогорают, а золотой песочек удачи остается и остается за спиной...

Я ушел с государственной службы. Открыл свой бизнес. Наконец-то обзавелся семьей. Безумной любви не было, но житейское понимание, симпатия, уважение - присутствовали. Родилась дочь. Очень понемногу, аккуратно, я использовал свои способности - и в целом процветал.

А году в двухтысячном впервые встретил такого же, как я.

Нет, имени не назову. И не надо улыбаться, когда я закончу, то вы поймете, что в этом нет нужды. Скажем так - бизнесмен и мой шапочный приятель. Сидели за кружкой пива, когда он внезапно сказал: «А ты удачливый». И улыбнулся так... понимающе. Я сделал вид, что ничего не понимаю. Он достал монетку, сказал: «Решка пять раз подряд» и стал ее подбрасывать. На четвертой решке я не выдержал и сказал: «Орел». Выпал орел.

Мы посмотрели друг на друга и оба захихикали, будто дети, услышавшие скабрезный анекдот. Потом я сказал: «Откат у тебя будет часов на восемь». Он удивленно нахмурился, потом улыбнулся: «Рикошет. Я его рикошетом называю. Часов десять, пожалуй».

Тогда я еще подумал, что наши способности могут разниться по силе...

Что? Нет, больше мы ничего не обсуждали. Практически не общались с той поры. Я знал, что он вполне комфортно существует. Он, уверен, наводил иногда справки обо мне. Я постарался максимально развести свой бизнес и его - после чего обнаружил, что он делает то же самое. Сами понимаете, что хорошего выйдет, если два везунчика начнут меряться удачей?

Так я и существовал до этого года. Полагаю, неплохо от вас маскировался. Жил хорошей человеческой жизнью, изредка пользовался своей удачей. Конечно, нужды в удовлетворении мелких потребностей уже не было, а с крупными я был очень аккуратен.

А потом заболела дочь. Врачи сказали - смертельно. Сказали - безнадежно. И знаете, если уж честно, то не было до той поры во мне каких-то отцовских чувств. Ну, копошится смешной комочек, лепечет что-то, ходить пробует, читать сказки требует. Умница, красавица, я ей гордился - и не больше того.

Только пошла в школу, пятерки стала получать - и на тебе...

Я не колебался, нет. Конечно, не предполагал, что это ловушка. Что вы использовали мою девочку как наживку... Вылечили бы? Что ж, спасибо, если не врете. Но если бы я и знал, что это ловушка - все равно поступил бы так же. Захотел, чтобы дочь поправилась. Она и поправилась. Схлопотал откат. Не очень даже сильный. Или то, что вы меня взяли, это тоже часть отката? Смешно, верно? И еще два месяца все было хорошо. Правда я узнал, что исчез мой знакомец-бизнесмен. С концами исчез. Но я тогда не понял, что вы его взяли. Решил, что надорвался на откате... на рикошете своем. Вот и сгинул где-нибудь в подвале у бандитов. Так что нет вам смысла его искать, никакого...

А сегодня вы взяли меня.

Знаете, я даже не буду спорить. И сопротивляться не буду. Полагаю, у вас есть свои методы для сопротивляющихся, верно? Тогда скажите, как это произойдет?

Так... дайте хоть глазами пробежаться...

«Виновный в уклонении от уплаты... накопившаяся за сорок два года сумма составляет вместе с процентами семьсот тысяч триста двадцать два бержерака одиннадцать ростанов...» Да, это действительно смешно! Теперь я понимаю, почему вы улыбались... «Добровольно уплачиваю государству из причитающейся мне в будущем удачи...» Подпись - и все? Как просто... И в других странах так же? Ну, в Америке всегда с налогами строже...

А как это будет? Потеряю удачу - и что? Инфаркт, инсульт, кирпич с крыши? Выбор велик, согласен. Инсульта точно не хочу. Ходить под себя, чувствовать как разум уходит, пытаться что-то сказать перекошенным ртом... Нет. Лучше бы инфаркт. Как у папы. А он случайно не?... Ну и слава Богу.

Нет, нет. Я не тяну. Кофе у вас вкусный. Можно еще чашечку? Чтобы уж точно - инфаркт. Скажите, а если у меня нет впереди такого количества золотого песочка? Долг на семью не перейдет? Ну что вы, я понимаю, что вы не звери. Сам был на госслужбе... Закон есть закон, да... Но если бы я знал! Если бы мне раньше сказали про налог с таких как я! Что-то в этом нечестное, разве нет? С обычных людей удачу сразу удерживают, а мы, везунчики, должны платить сами!

Ну да, таился... Верно. А вы ведь тоже умеете управлять удачей, товарищ майор? Почему же тогда вы по ту сторону стола, а я... Ага. В детстве. Понятно. Я оказался слишком скрытным ребенком, не повезло.

Не повезло.

Что ж, давайте ручку. Я все подпишу.

Сергей Лукьяненко. Вся эта ложь

Стук пальцев по клавиатуре. Бормотание:

– И разве удивительно, что «Преступление и наказание» так усердно вдалбливается в головы русских школьников, с советских времен и до наших дней. Боятся, ох, боятся эти господа праведного топора в руках русской молодежи!

Последний удар по клавишам особенно силен. Слышится смешок. Потом звук откупориваемой бутылки пива. Глоток. Удовлетворенный выдох. И тот же голос напевает на диковатый мотив:

– Праве-е-едного топора-а-а... И сурового пера!

Раздается другой голос, гораздо моложе.

– Что ж вы немецкое пиво пьете, господин Орлов?

– Черт возьми, да как вы сюда...

– Через дверь. Итак вы, великий русский патриот, немецкое пиво глушите?

– Нашего пива давно уже не осталось. Все русские заводы скуплены иностранцами. Полагаю, у вас в руке «Барак»?

– Что вы, обычный «Макаров». Дописали?

– Да.

– Это ваша последняя статья.

– Угрожаете?

– Нет. То есть да. Я пришел вас убить. И я это сделаю.

– Раз уж вы начали разговор, а не выстрелили мне в спину, то, вероятно, хотите мне что-то сказать. К примеру - причину, по которой лишите меня жизни. Это было бы... вежливо.

– Да, конечно. Я хотел бы все объяснить. Я не наемный убийца. Не сотрудник какой-либо секретной службы.

Смех.

– Я обычный московский студент. Меня зовут Ростислав Петров.

– И чем же я вас обидел, сударь Петров?

– Вы талантливый пропагандист. И вы русский националист. Если вы будете продолжать писать свои статьи, это приведет Россию к катастрофе. Начнется все с молодежных выступлений. Они перерастут в кровавые погромы. Власть бросит против бунтовщиков войска. Погибнут тысячи, а возможно и миллионы. Это спровоцирует рост национализма во всем мире и вся планета...

– Кхм. Вы так уверенно говорите...

– Вы читали роман Стивена Кинга «Мертвая зона»?

– Какая еще... да, припоминаю. Читал.

– Герой романа мог предвидеть грядущее, коснувшись человека. Так он опознал будущего кровавого диктатора и обезвредил его. У меня другая особенность. Я предвижу будущее, читая тексты.

Звук, который издает человек, поперхиваясь пивом. Кашель. Наступает тишина.

– Считаете меня психом? Я не псих. Мне очень тяжело, что на мою долю выпала такая... миссия. Ведь скорее всего меня поймают и осудят за убийство. И я никому не смогу доказать, что спасал миллионы жизней!

– Понятно. Понятно... Скажите, а насколько далеко вы предвидите будущее?

– На несколько лет. Собственно говоря, я знаю только про мятеж, войска на улицах... чем все закончится - не представляю. Но давайте закончим эту тягостную...

– Постойте! Посмотрите на меня внимательно. Вот я сижу перед вами. Живой человек. Пью пиво. Улыбаюсь и разговариваю. Я похож на безумца, который хочет утопить свою страну в крови?

– Нет. К сожалению, нет. Мне было бы проще, но я все равно...

– Погодите! Я должен вам кое-что сообщить. Я не умею предвидеть будущее, но я пишу свои статьи не просто так.

– Да?

– Да! Существует небольшая, хорошо законспирированная организация, занимающаяся построением будущего.

– Масоны?

– Ну зачем же сразу масоны! Ученые! Ведь вы - человек глубоко демократических убеждений, верно?

– Да. Я считаю, что в современном обществе национальности уже отжили свое, речь может идти...

– Хорошо-хорошо. Не спорю. Так вот, беды России проистекают из того, что изоляционистские, националистические убеждения не являются в ней четко локализованными, а как бы рассеяны среди населения! Если произойдет тот самый бунт, который вы предвидите, то общество осознает себя и ужаснется происходящему. Да, погибнут сотни и тысячи людей! Да! Но в итоге Россия прочно станет на путь демократического развития.

– И вы...

– Я и мои товарищи сознательно идем на жертвы, чтобы Россия прильнула, наконец-то, к исстрадавшемуся лону мировой цивилизации.

– Вы можете это как-то доказать? Вдруг все это ложь...

– Легко. Но учтите, молодой человек, вам придется хранить тайну всю свою жизнь. А если что... у нас длинные руки.

– Я буду хранить тайну.

– Тогда слушайте. Я наберу номер и включу спикерфон.

Попискивают кнопки телефона. Раздаются гудки. Потом - глуховатый голос из спикерфона:

– Алло?

– Николай?

– Да. Закончил статью?

– Закончил. Сегодня же выложу в сеть. Николай... скажи... у тебя нет сомнений в том, что именно мы делаем?

– Орлов, ты сам на себя не похож. Сколько раз мы об этом уже говорили? Сколько расчетов сделали? Сколько графиков вычертили? Только после нового бунта, новой кровавой купели Россия сумеет избавиться от национализма и построить достойное гуманистическое общество! Немцам для этого потребовалось две войны. А нам - требуются две революции... Оставь сомнения, Орлов! Ты же кандидат наук! Ты ради победы демократии пожертвовал научной работой!

– Хорошо, Коля. Это была минутная слабость.

Короткие гудки. Потом спикерфон отключают.

– Все слышали, студент?

– Да...

– Ох, и могли же вы натворить глупостей со своим пистолетом! Дурак! Сопляк! Мы готовим спасение нашей несчастной страны! Бережно, с учетом всех факторов! А вы... и к чему была эта нелепая ложь про особый дар?

– Это не ложь. Я в другом соврал.

– В чем же?

– В том, что я - демократ... Что, жидовская морда, вздрогнул? Я русский патриот! Член седьмой боевой ячейки пятой краснопресненской бригады тайной организации «Перун и Велес»! У меня только русичи в роду, никаких инородцев не влезло! А что горбоносый - так это результат пластической операции! Давно мы за тобой следили, с-с-сука... Давно. Чуяли, что дело нечисто. Русский патриот Орлов! Ха! С каким удовольствием я тебя порешу, геккон...

– Хамелеон, господин студент, если уж вы изволили язвить.

– Все равно порешу. Вот из этого честного русского пистолета! Встань, гад! Руки за голову! Убивать тебя буду!

– Неужели Иван Могилев санкционировал вам эту акцию, юноша? Какой у вас допуск?

– Третьей степени... Откуда про Ивана знаешь? Говори, враг!

– Откуда знаю? Друзья мы с ним. Друзья и единомышленники. Ты что, и впрямь поверил в этот бредовый телефонный разговор? Мне отвечал специально обученный человек. Как раз для случаев, когда враги России пытаются уничтожить настоящего патриота и существует этот номер! Можно позвонить и ввести врагов в заблуждение.

– Не может быть... Вы меня опять обманываете!

– Я тоже из «Перуна и Велеса», мальчик. Только куда старше тебя по рангу.

– Тогда... тогда скажите пароль на сегодня!

– Икра заморская, баклажанная!

Некоторое время царит тишина.

– Чему улыбаетесь, студент?

– Тому, как просто все оказалось. Сидите, сидите! Вам пора привыкать сидеть. Я из той самой организации, которую вы так ненавидите. Из тех, кто, говоря вашими словами, «служит кровавому режиму». Этой ночью вас, психопатов, будут брать по всей стране. Нам не хватало только сегодняшнего пароля. Спасибо огромное за содействие, господин Орлов! Я так и полагал, что при вашей бурной фантазии вы включитесь в мою игру.

– Какое безумие...

– О чем вы?

– Я двадцать раз писал руководству - надо подождать! Надо брать всех тепленькими, в момент подготовки восстания. С оружием в руках. А сейчас что? Похватаете - и через месяц всех отпустите! Идиоты!

– Вы хотите сказать, что...

– Я подполковник госбезопасности.

– Не верю.

– Подлинное удостоверение отличите?

– Да уж сумею как-нибудь!

– Глядите...

– Руки от стола! Руки! Сам достану...

Звук выдвигаемого ящика. Пауза.

– Ну, молодой человек? Убедились? А теперь опустите пистолет и дайте мне позвонить в наше управление...

– В наше? Мое управление называется «Центральное разведывательное».

– Что?

– Вот именно. Мы предполагали, что русская госбезопасность прочно слилась с националистическими и реваншистскими элементами. Но что процесс настолько далеко зашел...

– Но я же объяснил! Русское подполье будет ликвидировано!

– А вот этого, как раз, нам не надо. Нам нужен русский бунт. Бессмысленный и беспощадный. И когда миротворческие войска войдут в Россию, нас будут встречать как избавителей! Так что пусть ваша акция пройдет неудачно... пусть экстремисты вновь наберут силу и устроят бунт.

– Нет, так дело не пойдет... У нас другие планы на эту страну.

– У кого это - у вас?

– У хранителей древних знаний. У тех, кто обитает в Шамбале.

Смех Ростислава. Потом его сочувственный голос:

– Вам плохо, господин Орлов?

– С чего бы? Тысячи лет мы ведем человечество из дикости к процветанию. И сейчас, в эпоху Водолея, наступило время России. Она станет великой империей. Центром притяжения всех стран мира. И для этого нам нужен великий русский народ и Великая Россия.

– Вы бредите. Но если бы вы говорили серьезно, я бы вас немедленно застрелил.

– Попробуйте. Я вполне серьезен.

– Что ж, господин Орлов. Все равно все кончилось бы этим...

Звук выстрела. Тишина. Голос Ростислава:

– Факин шит... Бронежилет?

– Попробуйте в лицо.

Еще один выстрел.

– Итак, вы убедились. Я - один из носителей древнего знания. Мы откроемся людям лишь через сотню лет, пока мы скрыты от их глаз. Судьба Атлантиды многому нас научила... А теперь, господин из Лэнгли, я попрошу вас закрыть глаза и уснуть. Сегодня вы доложите своему начальству, что... Почему вы не спите?

– Придется вам кое-что объяснить. Я из управления безопасности... но не американского, да и не из вашего. Я из управления безопасности времени. Родился я в самом конце тридцать второго века...

Слышен смех, перерастающий в кашель. Потом - голос Орлова:

– Это что-то новенькое...

– Да уж, не старенькое... Мы следим за ходом человеческой истории. Предотвращаем попытки поклонников Гитлера вручить третьему рейху ядерную бомбу, фанатам Наполеона не даем вооружить его войска пулеметами, почитателям Абу Дуабу не позволяем принести ему вакцину... впрочем, про Дуабу вам знать не стоит. Сейчас я предотвращаю попытку воссоздания Российской Империи, которую кто-то инспирировал в начале двадцать первого века. Если это произойдет - история человечества двинется другим путем. Гораздо более тяжелым и кровавым... мы все просчитали. Так что, простите, но вашу деятельность и впрямь придется пресечь. Но вы не беспокойтесь. Я не причиню вам вреда, будь вы хоть настоящий подполковник, хоть вождь русских националистов. С помощью этого приборчика... да, понимаю, он крайне странно выглядит... я переориентирую ваши интересы на что-нибудь более полезное для общества. Хотите рисовать картины? Сочинять музыку? Писать фантастику?

– Вы полагаете, я вам поверю?

– Конечно. Вы же умный человек. Вы понимаете, что прибор, наполовину состоящий из радужных силовых полей, в двадцать первом веке создать невозможно.

– Ну да. Это технология двадцать третьего.

Тишина.

– Откуда вам это известно?

– Потому что я из патруля реальности. Я - уроженец тридцать третьего века. И моя задача - чтобы восторжествовала именно моя версия истории. Та, в которой нации будут обособлены, где будут существовать империи... где жить станет куда труднее, чем в вашем сахарном сиропе... Да, я знаю про вашу ветвь реальности. Тупиковую ветвь!

– Почему это тупиковую? Звездное содружество Земли и Антареса живет счастливо!

Голос Орлова крепнет:

– Да потому тупиковую, что в начале тридцать третьего века на Землю нападут враги - цивилизация Гекко! Антарес будет выжжен протонными бомбами! Голубые равнины Спики-3 покраснеют от человеческой крови! Земля на долгие годы станет охотничьим заповедников омерзительных бородавчатых ящериц! А знаете, почему? Да потому, что только Россия, с ее непрерывной междоусобицей, со своими исканиями, со своим разгильдяйством и шапкозакидательством способна была противостоять инопланетной агрессии! А растерзанная, растворенная в мировом, тьфу на него, сообществе, Россия своей великой исторической миссии исполнить не сможет! Так что не тычьте в меня программатором, молодой человек. У меня к нему все равно иммунитет...

Раздается странный свистящий звук.

– Убедились? Так-то. У вас есть два выбора. Либо вы убираетесь назад, в свою реальность. И исчезаете вместе с ней. Либо переходите на работу в патруль реальности. В исключительных случаях мы берем сотрудников из тупиковых ветвей развития.

– Я выберу третий путь.

– И какой же?

– Я вас уничтожу. Потом вернусь в свой тридцать второй век. Отрапортую, что задание выполнено. И буду ждать, пока мои сестры не сотрут с лица космоса жалкую человеческую расу!

Слышится хруст - будто рвется что-то мягкое, живое. Потом шелест чешуек. Клацанье зубов. Голос Орлова:

– Ну ты и урод, приятель... Геккошка!

Голос студента почти не изменился, только обрел свистящие нотки:

– И не пытайс-с-ся ос-с-скорбить меня, ж-ж-жалкий человечек... Вам не удастся противос-с-стоять нам! Я - с-с-скольз-з-зящая во времени! С-с-суперагент!

– Вовсе не собираюсь кого-либо оскорблять. Гекко - лучшие друзья людей.

Слышен нечеловеческий хохот.

– А люди - лучш-ш-шая еда гекко!

– Да, так было. Но когда в моей реальности люди дали гекко отпор, вы призадумались. Долгие годы мы шли к миру... и это помогло нам дать отпор пришельцам из галактики М-61.

– Когда это было?

– В тридцать четвертом веке. И не пытайся сделать вид, что не знаешь про это! Путешествовать во времени одинаково легко как в прошлое, так и в будущее.

– А про из-з-збиение яиц ты помнишь? В тридцать шес-с-стом веке?

– Это была трагическая ошибка! В тридцать восьмом гекко и люди снова помирились.

– Ха! Ненадолго!

– Слушай, гекко. Мы в патовой ситуации. Давай выберем одну из линий реальности, которая нас обоих устраивает и попытаемся ее...

– Я тебя с-с-съем!

Слышен грохот. Звуки ударов. Взвизги и уханье неведомых устройств. Временами прорывается свистящий голос Ростислава: «З-з-забавное ус-с-стройс-с-ство...» и уверенный баритон Орлова: «А плазмы горяченькой не хочешь?»

Наконец звуки приобретают характер более-менее ритмичного мордобоя. Удары становится все реже, потом стихают. Ростислав, уже без шипения произносит:

– Предлагаю передохнуть.

– Поддерживаю.

Противники тяжело дышат. Голос Орлова:

– Ты мне хвост совсем сломал.

– Откуда я знал, что ты тоже гекко?

– Я не гекко. Просто в пятидесятом веке уже нет разницы в формах биологического тела... Так мы далеко не уйдем. Предлагаю кинуть монетку и решить, кто из нас победил. Пусть все решит случай.

– Удача, вы хотите сказать? Давайте. И... предлагаю вернуться к исходным формам.

– Согласен... о, дьявол! Петька?

– Василий Иванович? Живой!

Кто-то из противников всхлипывает. Потом произносит:

– Ведь друзьями были... на одной стороне сражались... а?

– Предлагаю не заходить так далеко. Давай вернемся к исходным формам на момент начала нашего разговора. Я - студент Ростислав, демократических убеждений, обладающий даром предвидения...

– Хорошо, хорошо... А я - комдив Ча... тьфу. Я политик Орлов, борец за великорусскую идею.

– Будем бросать монетку? У меня есть евро...

– Нет уж! Вот, наш русский рубль.

– Хорошо.

– Я - орел, что логично. Если выпадет орел - я победил.

– Допустим. Ты орел, а я решка.

Щелчок пальцев и звук монетки, которая катится звеня и подпрыгивая. Торжествующий голос Орлова:

– Орел! Удача на моей стороне!

– Хорошо... Это чудовищная ошибка мироздания, но... Хорошо. Прощай, Орлов!

– Прощай, Пе... тьфу, Ростислав!

Снова начинают стучать клавиши ноутбука. Звук удаляется, а мы слышим, как стучат башмаки по лестнице. Потом открывается дверь подъезда, становятся слышны звуки улицы. Щелкает зажигалка. Ростислав выдыхает дым, задумчиво произносит:

– Все-таки он дурак. «Удача на моей стороне...» Ха-ха! Только идиот добивается того, что ему действительно нужно. Умный требует обратного, чем убеждает противника в его заблуждениях... Не знаю, кто ты такой, мой вечный враг... но ты нужен мне. Нужен всему человечеству. Если не будет противостояния, не будет борьбы, не будет ненависти - то исчезнет и движение вперед, и воля к победе, и любовь... Ты будешь делать то, что мне нужно, вечный провокатор и подстрекатель... от рождения человечества и до смерти его - ты будешь делать то, что я захочу...

Шаги Ростислава затихают. Зато все громче и громче слышен звук удара по клавишам. Потом слышно, как открывается новая бутылка пива. Глоток. И тихий голос Орлова:

– Дурачок... Молодой дурачок... Как все для тебя просто - есть вечный враг, который будет подстрекать и стравливать, и есть ты - благородный борец, хитрый кукловод, дергающий марионетку за ниточки... Эх, молодость... Как молод ты был тогда, молод и глуп...

Булькает пиво. Орлов печально заканчивает:

– Как я был молод и глуп.

Владимир Васильев. Исповедь заведомого смертника

Выжить бы...

Надеюсь, получится. Глупо, конечно: из наших практически никто не ускользнул, не избежал предначертанной участи. Но я все равно надеюсь. Что еще остается?

Ничего.

Знали бы вы, насколько это ужасно: знать, что не выживешь. И все-таки я трепыхаюсь, я пытаюсь ускользнуть, уползти, спрятаться, вырваться из этого порочного и чудовищного круга.

Гляжу направо. Н-да.

Налево. Ничуть не лучше. Значит, будем глядеть прямо перед собой.

Взгляд останавливается на трупе, застывшем на полу. Это метра на три вниз. Ну, вот, еще одна жертва в этой бессмысленной битве. Хотя, кто назвал это битвой? Избиение. Геноцид.

Впрочем, есть немало примеров, когда и мы бивали врага. В кровь, иногда и до смерти. Но, к сожалению, это случаи единичные и несистематические. Ну, разбитая голова, ну вспоротый живот. Детские игрушки. А где масштабные операции? Где потери в рядах противника и неудержимое, как лавина, контрнаступление с нашей стороны?

Нету. Слишком уж мы разобщены и молчаливы. Слишком привыкли нас уничтожать. Сама судьба, будь она неладна, предопределила это: нас выслеживают, захватывают и уничтожают. Хорошо еще, если сразу и без мук. А бывает и хуже. Вас когда нибудь запирали надолго в холоде, где нечем дышать, где вокруг лед и иней, где все внутри стынет и где прахом идут любые надежды? Завидую, если нет. А ведь есть еще огонь, и он тоже способствует нашим мукам. Да мало ли способов посеять смерть?

По мне - так лучше холод. Угасаешь постепенно, чувствуя, как жизнь медленно-медленно утекает из тебя, как цепенеют мысли и иней так же медленно-медленно оседает на теле. По крайней мере, уже не почувствуешь, как тебя, окоченелого, вынут и, чувств никаких не изведав, свернут шею.

Тьфу ты, можно подумать, я уже испытывал все это. Испытывал... А, может, и правда испытывал? Откуда эти воспоминания? Пресловутая память поколений? Или это не я помню, а кто-то во мне? Или наоборот - помню не «Я» как личность, как мыслящий объект, а помнит моя телесная оболочка? У тела ведь тоже может быть память.

Чушь. Бред. Сейчас это не главное. Затаиться, замереть, не привлекать ничьих взглядов.

Некоторые умудряются сделать шаг столь же красивый, сколь и бессмысленный - с высоты, навстречу асфальту. По мне - так та же смерть, только не по воле врага, а по собственной воле. К сожалению, исход все равно одинаковый.

Не хочу.

Замереть, затаиться...

Враг. Приближается. Неспешно, походкой хозяина. Лениво скользит взглядом; от этого взгляда все внутри цепенеет. Кажется, он видит нас насквозь, и никакая неподвижность, никакие прятки не спасут.

Таюсь. Я маленький, я крохотный, я прозрачный. Меня вообще нет! Я выдумка! Фантом! Чего стоишь, проваливай давай, не трави душу!

Фух. Кажется, ушел. Пока живем. Надолго ли?

Ну, что, пробуем дальше? Глядите-ка, а труп, который я недавно видел, уже убрали. Быстро работают, этого не отнять.

Итак, куда? С высоты? Нет, это не мой путь. А какой тогда мой?

Не успеваю додумать - снова враг. Уже другой, полненький и лысый. Вот ведь пакость: нам даже такие опасны. Полненькие - в особенности. Глядит пока в другую сторону, там, вроде кто-то из наших тоже пытался схорониться.

Мысли словно замерзают, остается одна, циклическая: «Не меня! Не меня!».

Гадкая мысль, не спорю. Не меня, так другого. А представить себя на месте этого другого? Не хоч-у-у-у-у-у!!! И все равно - таюсь и твержу мысленно: «Не меня! Не меня! Чтоб вам всем сгореть и замерзнуть одновременно, сволочи!».

Когда придет мой черед, я буду реабилитирован за это трусливое: «Не меня!» Но сильно ли меня обрадует реабилитация? Сомневаюсь.

– Две бутылки «Клинского», пожалуйста, - говорит лысый. - Одну откройте.

– «Клинское» теперь с пробкой на резьбе, - с ленцой сообщает продавец и тянется ко мне и моему соседу.

– Да знаю я российскую резьбу, - бурчит лысый. - Плоскогубцами не свернешь. Откройте.

Последнее, что я вижу перед глотком воздуха и падением в преисподнюю - тянущийся к моей шее-пробке ключ с эмблемой «Клинского».

Трудно быть пивом...

Алексей Пехов. Дождь

– Сара Тисдейл. Ваше любимое, если не ошибаюсь...

Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах.

И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор,

И никто, и никто не вспомянет войну:

Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

И ни птица, ни ива слезы не прольет,

Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна... и Весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.

(Сара Тисдейл «Сонет 40»)

По безмолвной мертвой пустоши медленно шел человек. Из-под его старых саперных довоенных ботинок, подошва которых была оббита тонкими металлическими пластинками, сизыми облачками поднималась пыль. Мелкая пустынная пыль, мельче чем лучшая мука, которую можно купить за деньги в Нью-Хоуп или Осколке, обволакивала обувь, оседала на ней ровным желтым слоем, как будто мстя человеку, за то, что он ее потревожил. Но путник не обращал внимания ни на пыль, ни на ослепительно белый пульсирующий шар полуденного солнца, висящий в бездонном, ярко-лазурном небе, на котором не было видно ни облачка, лишь далеко на западе, там, где располагался Тихий океан, небо наливалось темно-лиловом цветом. Тоненькая полоска грозовых туч на самой границе горизонта - скоро там начнется буря. Буря и дождь. Здесь, в пустошах, дождя не было лет, наверное, двадцать. Грозовой фронт еще не разу не доходил в Скорбные места, хотя до океана не более восьмидесяти миль, и ожидаемый людьми дождь мог сжалиться и освежить растрескавшуюся от жары землю. Но нет. Такого не случится. Благодатный ливень снова пройдет стороной, ведь Бог уже давно отвернул взгляд от этих мест и человечества, которое все-таки смогло сделать, то, что не смог сотворить вечный соперник Бога - Дьявол. Люди почти погубили себя и Землю, превратив некогда цветущий мир, мир, куда на заре времен пришли изгнанные из рая Адам и Ева, в мертвую пустыню смерти и вечной жестокости, где каждый готов перегрызть сопернику горло за оставшиеся со старых времен вещи, деньги или шлюху.

Добро пожаловать в ад! Ни один, даже самый сумасшедший бес, которому не сидится в чистилище, не сунется на нынешнюю Землю. Потому что ад беса по сравнению с адом, воцарившимся на Земле, покажется черту раем. Если бы черти существовали и по глупости своей сунулись куда-нибудь под Нью-Хоуп, то любой уважающий себя представитель рода человеческого содрал бы с него шкуру и рога в два счета. Просто так. На всякий случай, или для того чтобы загнать сомнительный трофей и купить на вырученные средства порцию Дрога или виски, это, смотря у кого какие потребности.

Человек смотрел только вперед, на темный горизонт, автоматически перебирая ногами по выжженной солнцем земле. Высокий худой и сутулый старик с нелепо длинными руками и ногами, с осунувшимся, пепельно-серым и одновременно каким-то прозрачно-восковым лицом. Дубленая всеми ветрами пустошей кожа казалось вот-вот лопнет на выпирающих скулах. Нос у старика оказался сломан в нескольких местах, седая, неровно обрезанная борода неопрятными клочьями торчала во все стороны. Из-под дырявой широкополой соломенной шляпы виднелись седые волосы, собранные в хвост. Сквозь всклоченную бороду проглядывала тонкая линия обкусанных, потрескавшихся от полуденного зноя и недостатка влаги губ. Под высоким морщинистым лбом старика лихорадочно блестели, как слюда, которую находят в горах, к северу отсюда, бледно-голубые, с красными прожилками полопавшихся сосудов, больные глаза. Грязный, поистершийся на коленях и локтях серо-голубой комбинезон и пустой вещмешок с одной оборванной лямкой, который болтался за спиной старика, не оставлял никаких сомнений, что это бродяга, один из многих перекати-поле пустошей. Такие ребята странствовали по всей Калифорнии. За спиной, рядом с вещмешком, у старика висело старое однозарядное охотничье ружье двадцатого столетия. Даже нищие бродяги не осмеливались путешествовать по Скорбным землям без оружия, пускай оно и было самым паршивым из всего, что можно найти в этом мире. На правой руке, нежно обвивая запястье, золотым блеском сиял тонкий браслет в виде змейки, кусающей собственный хвост. Змейки с изумрудными глазами. Просто удивительно, как какой-то бродяга смог сохранить такую реликвию, такой дорогой и красивый образчик старых времен, не пропив и не проиграв его.

Старик умирал. Нет, он не был ранен, и его не кусали скорпионы, которые во множестве водились в этой местности, он просто умирал, потому что пришло его время. Однажды, поняв, что миг, когда он покинет этот мир, уже близко, что это время не за горами, бродяга закинул себе на плечо свой видавший лучшие дни вещмешок и просто пошел...Пошел без всякой цели. Не важно, куда ты идешь, смерть все равно рано или поздно встретит тебя на перекрестке жизни. Старик, словно слон - древнее и вымершее животное, шел умирать подальше от людских глаз в пустошь. О подступающей смерти человека говорили и шаркающая шатающаяся походка, и больные поблекшие тускло-голубые глаза, безразлично разглядывающие грозовой, кажущийся таким далеким, горизонт. И тяжелое дыхание, со свистом вырывающееся из легких, как будто это были кузнечные меха, что качает уставший после целого рабочего дня кузнец. Но на сотни миль в округе не было никого кроме пустошных крыс, тоскливо выводящие писклявые трели среди желтой травы. Никто из людей не мог видеть умирающего старика. Просто в такую глушь редко кто отваживался забираться.

Ноги человека в саперных ботинках методично поднимали пыль с мертвой, спекшейся от солнечного жара, местами потрескавшейся от ужасающих ран прошлого земли, на которой еще кое-где росли чахлые полузасохшие деревца и серая трава, вцепившаяся мертвой хваткой в почву. Растения в безуспешной попытке пытались выжать из многострадальной земли хоть немного влаги. По правую руку от человека, яростно сверкая металлическим блеском на солнце и слепя его глаза, с запада на восток, протянулись железнодорожные рельсы еще того, довоенного мира. Железные рельсы кое-где оказались покрыты пылью, шпалы почти полностью занесены песком и местами рассохлись от нескончаемого бега времени, но это был кусочек, того, недостижимого, а поэтому щемяще-горького и прекрасного времени, когда дожди шли ежегодно, а мертвой земли, изъеденной язвами радиации и людским безумием атомной бомбы, еще не было и в помине. Рельсы, словно пара блестящих железных костей, которые вырвались из тела умирающей земли, насмешливо и молча наблюдали за идущим человеком.

Силы наконец оставили старика, он споткнулся и упал в пыль, больно ударившись правой рукой о твердую металлическую поверхность железнодорожного полотна. Ружье нелепой палкой осталось лежать в пыли рядом с ним. Старик обессилено повернулся на спину и стал наблюдать за грозовым, таким далеким горизонтом. Темно-лиловая, кое-где иссиня-черная полоса, разрослась по всей линии горизонта, набухла как переполненный бурдюк с водой и кажется, немного приблизилась.

Старик наблюдал за надвигающимися на него тучами. Гроза. Гроза и дождь. Как обидно, что дождь не приходит на эту сухую землю, тучи как будто заговоренные останавливаются на границе пустошей, и проливают драгоценную влагу в соленую гладь могучего океана.

Дождь. В груди старика защемило от необъяснимой тоски. Боль, которая казалось, навсегда спряталась у него глубоко под сердцем, боль, которая поднималась иногда наружу из глубины его Я, мучая лишь темными звездными ночами, когда у него не хватало денег чтобы напиться, снова вернулась, расцвела тускло-серым цветком и, достигнув своего апогея, разбудила в старике то, чего он так сильно страшился этими безмолвными ночами одиночества. Боль разбудила память. Сквозь сухие ветры времени, ветры, дующие над мертвыми пустошами, кое-где еще сияющими призрачным светом облученных развалин мертвых городов, немилосердно просыпалась память...

Дождь. Сколько лет он не видел этого чуда? Много очень много...

Маленький поселок к востоку от Сломанного Утеса. Он, десятилетний мальчишка вместе с такой же ватагой полуголодных немытых детей, играющих в «Крыс и охотников» на старом аэродроме между ржавых остовов военных самолетов, так и не успевших подняться в небо, когда началось последняя война, которая тяжеленным ядерным молотом отбросила человечество в выгребную яму безумия. Именно тогда, десятилетним мальчонкой он впервые увидел дождь. Быстрее...

Р.Брэдбери. «Марсианские хроники. Будет ласковый дождь.»

... Дэйл! - крик Келли заставил вскочить его из старой, неведомо кем выкопанной ямы с оплывшими от времени краями и, топая босыми ногами по полуденной раскаленной земле, устремиться за бегущей впереди девчонкой. Келли неслась во всю быстроту своих дочерна загорелых, исцарапанных ног, ее грязный балахон заменявший ей повседневную одежду, развевался на горячем ветру. Боковым зрением Дэйл видел, как справа и слева от него мелькают огромные ржавые скелеты мертвых бомбардировщиков, грозно нависших над бегущими по пыльной тропинке детьми. Спина Келли все время мелькала впереди Дэйла. Девчонка была проворна, и ему приходилось прилагать множество усилий, чтобы не отстать от напарницы. Тропинка резко вильнула влево, уводя детей к далеким, уже давно осыпавшимся от времени останкам ангаров аэродрома. Келли проигнорировала поворот тропинки и ворвалась в высокую темно-желтую засохшую траву, разгоняя весело стрекотавших кузнечиков, которые испуганным водопадом устремились от пробегающих детей во все стороны. Легкие болели, голубые глаза заливал едкий пот, но Дейл не обращал на него никакого внимания, он все бежал и бежал за ведущей его к укрытию девочкой. Так уж случилось, что им сегодня предстояло быть Крысами, а Джеймсу с его компанией лоботрясов повезло стать Охотниками, и теперь эта ватага устроила на них с Келли настоящую охоту на кладбище мертвых самолетов.

Девочка резко остановилась и упала на землю, подмяв под себя сухую траву. Дэйл шлепнулся рядом, даже не посмотрел перед этим, нет ли рядом скорпиона, случайно заползшего в горькую полынь.

– Ч-щ-щ-щ, - прошипела Келли, прикладывая свой грязный палец к губам. Ее карие глаза настороженно сверкнули. - Они рядом.

Дэйл вслушался в трескотню несмолкающих ни на миг кузнечиков. В результате мутаций произошедших после Войны, кузнечики давно перестали напоминать тех довоенных насекомых, которых так привыкли видеть предки Келли и Дэйла. Ну, разве может обычный кузнечик выжить в сухой траве почти без капли влаги? Да, с утра на железных боках мертвых самолетов появлялись скудные капельки росы, но ее было так мало! Поэтому источником воды являлись колодцы, вокруг которых и основывались поселения в Скорбных пустошах.

Сквозь веселые трели и коленца кузнечиков стали слышны голоса преследователей. Дэйл инстинктивно вжался в землю, с Джеймсом и его дружками встречаться как-то не хотелось, особенно после того, как они с Келли, единственные из Крыс, ускользнули из ловушки расставленной Крысами. Джеймс, наверное, в лютой ярости и под кулак двенадцатилетнего хулигана лучше не попадаться.

– Ищите их, ребята. Они где-то здесь, - голос Джеймса, казалось, раздался над головами затаившихся детей. От испуга Келли чуть было не подпрыгнула.

– Слушай, Джеймс. Давай уйдем отсюда. Если взрослые нас тут заметят, то такого перца вставят, - это вякнул Мэтью.

Голос Мэта раздался из-за корпуса старого «Б - 59», находившегося справа от спрятавшихся детей.

– Заткнись Мэт! - рявкнул Джеймс. - И делай, что я тебе сказал!

Раздалось недовольное бурчание Мэта, но перечить Джеймсу в открытую он не решился. Откуда-то спереди послышалось мерзкое хихиканье толстого Сопли. Тот как всегда радовался, что Мэта прижали к ногтю.

– Сопля с ними! Этого только не хватало, - прошептала почти не разжимая губ Келли.

У Сопли с девчушкой были свои счеты, она однажды засунула толстяку за шиворот дохлую крысу. Естественно воняло от крысы за целую милю, и Сопля визжал от ужаса и отвращения, пытаясь вытащить ее из-под грязной майки. Теперь он жаждал крови и попадись Келли в его потные, вечно грязные руки, ей бы было худо.

– Ш-ш-ш, - теперь уже зашипел Дэйл. - Мы, кажется, влипли. Они скоро на нас просто наступят.

Келли отчаянно закрутила головой, в надежде найти укрытие, времени оставалось все меньше и меньше.

– Давай к тому ангару.

– Ты с ума сошла? - прошептал Дэйл округлив глаза. - Это же запретная территория!

Далеко-далеко, на самой кромке аэродрома находился бетонный не то ангар, не то бункер. Трава там достигала воистину гигантских размеров, впрочем, как и насекомые. В ангаре жила Смерть. По крайней мере, так говорили в деревне, хотя туда не ходили вот уже пол века. Кому охота умирать? Одним словом, Запретная территория. Около пятидесяти лет назад, на ангар набрели четверо из поселка, раньше никому до него не было дела. Кроме детей игравших здесь, на аэродром мало кто заходил из взрослых, да и дети никогда не забегали глубоко в сердце кладбища техники. Всегда существовал шанс нарваться на гигантского скорпиона или кого похуже. Те, кто сунулся в ангар, долго не прожили. Как потом говорили в поселке, их убила радиация.

– Не, - Дэйл отчаянно затряс головой, и Келли показалось, что она у него вот-вот свалится с плеч и весело покатится прямо в засохшую траву.

– Дурак! - зло прошипела Келли, сверкая на мальчика глазами.

– Сама дура! - не остался в долгу Дэйл. Вот только ответ его прозвучал намного громче, чем он хотел. Казалось, что слова оглушительными призраками пронеслись по кладбищу мертвых самолетов, эхом отдаваясь в ржавых дырявых корпусах погибших железных птиц.

– Вон они! - крикнул Мэт, выскакивая из-за старой прогнившей бочки и указывая на затаившихся детей пальцем. - Я их нашел!

Но Крысы уже не слушали, они испуганными зверьками выскочили из травы, и устремились в открывшуюся брешь преследователей. Казалось еще совсем чуть-чуть, и они вырвутся из окружения, но на их пути выросла туша Сопли, и ребятам пришлось отскочить к старенькому «Фантому», чтобы Джеймс и Мэт, подбежавшие сзади, не смогли ударить им в спину. Троица Охотников с наглыми улыбками на грязных физиономиях медленно приближалась. Дэйл вжался в борт «Фантома», но тут же с шипением отскочил, солнце нагрело металл до раскаленной сковородки, плечо обожгла боль.

– Ну что Крысеныши, попались? - произнес Джеймс растягивая слова. - Думали от нас так просто уйти? Вы проиграли.

– Ну ладно, - Дэйл как можно небрежнее пожал плечами. - На этот раз мы проиграли, в следующий раз нам больше повезет. Идем Келли.

– Не так быстро, - ухмыльнулся Сопля. - Ты можешь идти, а вот твоя подружка останется здесь для разговора, у меня к ней должок.

Дэйл молча отступил назад, к самолету, оставлять Келли одну было все равно, что расписаться в собственном бессилии, а он на такое никогда не пойдет.

– А-а-а, - заржал Мэт, выглядывая из-за спины Джеймса и морща прыщавый нос в радостном возбуждении. - Дэйл решил поиграть в благородных рыцарей!

– Ну что, лысая, поговорим? - спросил подошедший к беглецам Сопля, и протянул к Келли толстую руку.

– Я не лысая, - зло оскалилась Келли. Она действительно не была лысой, по крайней мере, сейчас. Ее волосы, цвета засохшей от солнца травы, уже немного отросли, и теперь голова Келли казалась, похожа на ежика-мутанта.

– Конечно, нет, - улыбка подошедшего к девочке толстяка была какой-то сальной. - Но скоро будешь.

Дэйл, было, рванулся к Келли на помощь, но она и сама не растерялась, и ловко пнула Соплю между ног.

– Ой! - тоненько пискнул он, схватившись обеими руками за то место, куда бить уж никак не полагается. Лицо Сопли стало бордовым, глаза закатились, он все также не отнимая рук, шлепнулся на колени, а затем растянулся на пыльной земле тихонько завывая тоненьким писклявым голосом.

Джеймс от удивления замер на месте и Дэйл решил воспользоваться его секундным замешательством, рванул с поднятыми кулаками на опешившего противника. Как назло на пути Дэйла застыл перепуганный Мэт. Лицо Мэта промелькнуло белым пятном перед глазами Дэйла, он отмахнулся от него кулаком, и Мэт заорал больше от испуга, чем от боли: кулак Дэйла всего лишь скользнул Мэту по уху.

Перед лицом Дэйла мелькнул кулак Джеймса, а затем в носу тысячью иголок взорвалась боль. В глазах потемнело, Дэйл обеими руками схватился за сломанный нос, между пальцев теплым ручейком потекла кровь. Тяжелые капли на миг зависали на подбородке, а затем падали на одежду, расплываясь грязными темными пятнами. На глаза Дэйла навернулись слезы, он почти перестал различать окружающих, лишь какие-то смутные тени, пробивались в его скрученные от боли рецепторы.

– Ну что?! Получил?! Получил сосунок? - голос Джеймса раздался прямо над ним. - Ты с кем связался Крыса?! Ты на кого с кулаками полез?!

Дэйла кто-то больно пнул ногой по спине. Не переставая вопил, где-то на самой границе оглушенного болью мозга, Сопля. С начала драки прошло всего несколько секунд. Чья-то безжалостная рука схватила Дэйла за волосы и потянула вверх. Дэйл раскрыл глаза, мир снова обретал краски, он видел перекошенное, злое лицо Джеймса тянувшего его за волосы, видел как сидит, схватившись за ухо Мэт, видел как стонет, валяясь на земле Сопля, видел как к нему бежит Келли, что-то крича и размахивая палкой, зажатой в руке...

С безоблачного неба на лоб Дэйла упала тяжелая капля воды, следующая угодила Джеймсу по облупленному солнцем носу, взорвалась тысячью мелких сияющих камешков-брызг. За первыми каплями упали другие. Джеймс от удивления разжал руку, и боль в волосах Дэйла отступила. Капли сотнями падали с бездонного голубого неба, на котором не было ни облачка, барабаня по лицам детей живительной влагой, питая высохшую землю, даря жизнь и восторг.

– Дэйл, что это? - изумленно пробормотал Джеймс, совершенно забыв о драке.

Тяжелые дождевые капли долбили ему по плечам, по голове, намочив волосы, стекали на лицо.

– Дождь, это кажется, называется дождь, - произнесла Келли, подходя к ребятам.

Она уже отбросила палку в сторону и с удивлением взирала на падающее с небес чудо. Впервые за десять лет короткой жизни она видела дождь.

– Это просто волшебство! - закричал Дэйл и засмеялся, не обращая внимания на текущую из носа кровь, он подставил загорелое лицо под дождевые капли.

Засмеялась Келли, засмеялся Джеймс, засмеялся подошедший к ним Мэт, даже Сопля перевернулся на спину и, ловя открытым ртом дождевые капли весело хохотал. Дождь. Обыкновенная вода с неба, маленькое чудо в вечно засушливых пустошах, где поселки возникали возле колодцев, смыла враждебность, разбила войну и распри детей на тысячу мелких осколков, которые уже никогда нельзя будет собрать вместе. Пятеро чумазых детей весело радовались маленькому чуду посреди мертвого мира радиоактивной пыли. Дождь навсегда помирил их. Наверное, это был самый прекрасный день...

***

... померк. Темные тучи надвинулись, заслонив собой жаркое светило. Поднявшийся яростный и свежий морской ветер, бросал гроздья песка в глаза старику, и тому пришлось прикрыть их рукой. Ветер трепал седые волосы, завывал в ушах. Тучи, словно стадо взбесившихся овец надвигались на человека угрюмой стеной. Непрекращающиеся алмазные гирлянды молний, сливающиеся в зарницы, то и дело сверкали по всему горизонту, освещая потемневшую, а от того еще более мрачную пустошь. Ветер, словно сошедший с ума пастух, гнал беременные дождем тучи на мертвые пустоши и города, так давно не чувствовавшие на своем теле дождевых капель. Дождь еще не начался, но скоро, очень скоро, за грохотаньем грома и сверканьем молний, тугие струи дождя устремятся к замершей в нетерпеливом ожидании земле. Сверкнуло и ветер донес до старика отдаленное, пока еще тихое рокотание грома, как будто суровый морской прибой шумел в отдалении, пытаясь уничтожить своим нескончаемым упорством прибрежные скалы в вечной и бессмысленной борьбе тысячелетий, которая продолжится даже тогда, когда исчезнет с Земли последний человек. Земля просто не заметит его исчезновения, а если и заметит, то, наверное, вздохнет с облегчением, как будто старик, который наконец-то избавился от страшной и неизлечимой болезни.

Ветер стихал, он уже не завывал яростно, не пытался засорить глаза лежащему и смотрящему на приближающиеся валы туч умирающему, ветер был точно таким, как тогда. В далекие годы, когда весь мир искрился надеждой, когда жизнь в деревне, наконец, наладилась, исчез голод, появились деньги и, казалось, что ничто, и никто на этом свете не способен изменить его счастья. Ему исполнилось тридцать, и жена с еще не родившимся ребенком ждали его возвращения. Ветер ворвался в его голову, поднял со дна памяти то страшное, что он скрывал ото всех, даже от себя. Ветер...

***

...гулял в каньоне меж низких красных скал, что безмолвными обветренными карликами глядели в черное свинцовое небо. Мертвая территория пустошей, расстилающаяся на сотни квадратных миль и переходящая в радиоактивную пустыню, где не могло выжить ни одно существо, где земля ночами переливалась призрачным неоновым светом, а в мертвых радиоактивных развалинах городов бродили призраки погибших в гекатомбе катастрофы людей. Вот по таким пустошам и двигалась сейчас пара медленно идущих и мычащих волов, тащивших тяжело нагруженный фургон. Старый фургон общины деревеньки, с истлевшим брезентом на крыше и растрескавшимися досками бортов, тоскливо скрипел рассохшимися колесами, подскакивая на отдельных булыжниках валявшихся тут и там на едва различимой грунтовой дороге. На козлах фургона, постоянно оглядываясь на низко висящие тучи, сидели два человека. Один, худощавый, с непокрытой головой и растрепанными черными волосами. На локтевом изгибе погонщик держал старое армейское ружье двенадцатого калибра. Голубые глаза безразлично смотрели на расстилающуюся красноватую дорогу, покрытую мелкими камнями и песком.

Второй, большой и толстый, с обвисшими щеками и маленькими карими глазками, держал в руках вожжи. Оба одеты в добротную, крепкую пускай ничем и не примечательную одежду. Такую можно встретить у всех погонщиков караванов. Единственная примечательная черта - обувь худощавого. Человек был обут в новенькие саперные ботинки, найденные в одном из заброшенных после нападения Охотников поселков.

– Кажется, будет дождь, а Сопля? - спросил худощавый.

– Ага. Сколько лет прошло Дэйл, когда мы в первый раз увидели дождь? Пятнадцать?

– Двадцать, - негромко произнес Дэйл. - Мне как раз исполнилось десять лет.

– Помню-помню, мне тогда твоя разлюбезная женушка еще хорошо вдарила коленкой, - беззлобно произнес толстяк, и чмокнул губами, подгоняя волов.

– Ха-аро-ошая у тебя все-таки память, - протянул Дэйл и криво усмехнулся. Он тоже помнил тот день, когда Келли заехала Сопле по крайне болезненному месту. - Но согласись, заслуженно?

– Ага! - Сопля кивнул. - Мы тогда дураками были...Да и сейчас не лучше. Слышал, что Мэт сотворил?

– Нет. Я тогда караван в Город перегонял, - протянул Дэйл, все так же, не отрывая взора от дороги.

В последнее время на караваны часто нападали и хотя вряд ли кого заинтересует пустая повозка, лучше не зевать, иначе навечно останешься лежать в придорожной канаве.

– Ну, так после своей свадьбы, дружище Мэт, который абсолютно не знает меры в спиртном, захотел отлить и самым удобным местом для этого он посчитал башмак бедняги-Джеймса. Видел бы ты лицо Джеймса, когда он сунул ногу в обувку!

Дэйл откинул голову назад и весело захохотал. Ни за какие деньги он не согласился бы поменяться с Мэтом местами.

– И что? И что? - задыхаясь от хохота, спросил Дэйл у Сопли, хватаясь за бока.

– А то, что он два дня от Джеймса на чердаке скрывался и, в конце концов, ему попало от его любезной женушки, за неисполнение мужских обязанностей на брачном ложе! - Сопля сам смеялся как угорелый, представляя разъяренную жену Мэта.

Очередной порыв ветра, взметнул волосы на голове Джеймса и он даже пригнулся от неожиданности.

– А ветерок-то крепчает, как бы в бурю не попасть, - Дэйл оглянулся на догоняющие их низкие тучи.

– Старики говорили, что давным-давно, еще до войны, в этих местах про бури вообще ничего не слыхали, и земля была всегда зеленой, а дожди шли круглый год.

– Брехня, - протянул Дэйл, встревожено крутя головой. - Стариковские сказки. Кто это видел?

– Да мы с тобой и видели! - горячо заспорил Сопля. - Тот дождь никто из нас не забудет.

– Дождь, - Дэйл сморщился, как будто проглотил мерзкое насекомое. - Я уже начинаю сомневаться, видели ли мы этот дождь, или нам просто пригрезилось. Не знаю, как выживает эта трава и звери в пустошах... Неужели тоже роют колодцы?

– А дьявол их разберет, - Сопля отстегнул флягу с водой от пояса и, сделав большой глоток, освежил пересохшее горло. - Надо сниматься с места и всей деревней передвигаться на север. Говорят, там местность не так пострадала от войны.

– Переезжать?! Деревней?! - Дэйл презрительно фыркнул, показывая, как он относится к этой наиглупейшей, по его мнению, затеи. - Скажи это нашим старейшинам. Они только спят и видят, как бы им переехать! Разве расшевелишь это болото?

– Зона, - резко выдохнул Сопля.

Оба погонщика проглотили по розовой капсуле антирадиационного препарата, и натянули самодельные респираторы. Откуда-то из-за спины Сопля вытащил длинный и гибкий кнут, щелкнул им в воздухе, а затем и по спинам волов. - Быстрее! Коровьи дети!

Волы замычали и ускорили ход. Все та же унылая красная земля, все те же молчаливые скалы, все тот же ветер, яростными порывами гнавший низкие тучи. Вот только трава здесь гораздо выше, чем везде, да далеко-далеко на востоке, когда светит солнце (сейчас его, разумеется, нет), земля сверкает ослепительными бликами, потому что песок там сплавился в одно большое и неразрушимое зеркало, сияющее по ночам и отражающее звезды. По счастью, опасная зона тянулась всего лишь на пару сотен метров. Эдакий символический язык, что смерть выложила на дорогу, пытаясь захватить зазевавшегося путника, даже не подозревающего о затаившейся опасности. Мертвая земля осталась за спиной, и счетчик Гейгера валяющийся где-то в фургоне перестал безумно щелкать.

– Фу... - Сопля исходил потом. - Каждый раз, когда здесь проезжаю, оторопь берет.

– Не тебя одного, - вяло произнес Дэйл, отстегивая респиратор и бросая его за спину. - Теперь можем смело никуда не ездить в течение полугода. Свою норму лучей мы сегодня получили.

– Нет, положительно, надо сваливать из этих мест и если проклятых старых хрычей не колышет ни отсутствие воды, ни нормальной здоровой почвы, то может, хоть люди из города заставят их пошевелиться.

– Какие люди, какого города? - удивленно вскинулся Дэйл и посмотрел на следящего за дорогой Соплю.

– Чаще надо дома бывать, а не гонять караваны почем зря. Что бы ты делал, если бы я за тобой не приехал? - Сопля задал риторический вопрос и Дэйл даже не потрудился на него ответить.

– Приезжали тут, - неохотно начал рассказ Сопля. - Ты тогда перегонял караван в Город, а я как раз уезжал из деревушки. Пришло человек двадцать головорезов, все откормленные. Все при оружии. И не то, что у нас дробовики. Автоматы, и еще непонятно какие хрени. Сразу видать, городские. Одеты, хоть щас на свадьбу, мать их так.

Сопля забормотал себе под нос, что он думает о разряженных хлыщах и куда он советует им пойти на досуге.

– А дальше?

– Дальше? А дальше они сказали, что прибыли из одного города на севере. Ближний свет как будто! До ближайшего города в четыреста миль на северо-запад! И что с этого месяца деревня должна платить...

– За что?

– За охрану, - Сопля сказал, как плюнул. - Какую на хрен охрану?! От кого?! Здесь же никого не было, нет и не будет! Старики отказались.

– А они? - у Дэйла в груди поселилась необъяснимая тревога.

– А они рассмеялись и сказали, чтоб мы подумали и ушли.

– Давно это было? - Дэйл заволновался и сам не понимал почему.

– Да с месяца два, наверное. Я как раз за тобой собирался.

– Ладно. Мне на них плевать. Как приеду, беру Келли и сваливаю из этой дыры, - Дэйл перегнулся с козел, и сплюнул на красную пыльную землю. Яростный порыв ветра, сдул его плевок, и тот попал прямо под колеса фургона.

– Может ты и прав. - Вздохнул Сопля. - Вот только нас там не больно то и ждут...

– А нас нигде не ждут. Только вот сидеть просто так, на мертвой земле это не по мне. Хватит! Итак, тридцать лет просидел в этой дыре.

Небо на короткий миг вспыхнуло и извилистая, нестерпимо сияющая нитка молнии ударила в соседнюю скалу. А затем, как бы настигая свою товарку, за спинами людей загрохотал гром.

– Ого! - Сопля даже привстал от неожиданности. - Ты видел?!! Ба-Бах!

– Скоро такое начнется... лишь бы ноги унести...

– Унесем. - Сопля щелкнул вожжами, погоняя медленно бредущих животных. - Вон, справа аэродром показался, до деревни недалеко.

Действительно, поле желтой травы врезалось в тот самый аэродром, ставший кладбищем для военных самолетов. За прошедшие двадцать лет, останки некогда гордых машин превратились в обычные груды металла, лишь в некоторых можно было узнать резкие профили боевых самолетов. Скалы слева нырнули куда-то за спину и перед ними распростерлась равнинная пустошь, что тянулась от сюда через весь штат, вплоть до Тихого океана. Всегда жаркая, всегда мертвая. Только теперь она выглядела еще мертвее и мрачнее из-за приближающейся бури. Сухой пустынный ветер завывал в ржавых грудах железа, срываясь на визг взбесившейся флейты. Ветер гнал готовую вот-вот разразиться бурю на деревню и Сопля уже без остановки щелкал кнутом.

– Смотри! - Дэйл вдруг резко вытянул руку в сторону низкого и пологого холма, за которым и находилась деревня. - Дым.

– Действительно...- Сопля сощурился. - Неужели кто-то дом поджег с перепоя?

Дэйл не ответил, а только прикрикнул на волов. Над холмом поднимался густой темный дым. Может это жители деревни жгут какой-нибудь мусор? Либо случился пожар и горит один из многочисленных деревянно-пластиковых домов, материалы на которые собирали жители деревни по всей округе.

– Ничего, ничего. - Дэйл успокаивал сам себя, хотя нехорошее предчувствие забралось ему куда-то под рубашку. - Сейчас пойдет дождик, и потушит огонь.

– А то! - Сопля хохотнул, но как-то тихо, волнение Дэйла передалось и ему. Холм был уже перед ними и до деревни оставался лишь один поворот. - Думаю, что дождь скрасит все неприятности от пожара. То-то обрадуются детишки.

– Я тоже так думаю. Очень хочу так думать, - прошептал Дэйл, крепко сжимая в руке ружье побелевшими пальцами...

Деревенька встретила их тишиной. Ни криков людей, пытающихся потушить шесть полыхающих домиков, ни лая собак. Один лишь бродяга-ветер завывал на обезлюдевшей улице. Дома уже догорали, но никто, ни один человек даже не сделал попытки потушить огонь. И главное, дома горели в разных концах деревни, как будто какой-то ошалевший безумец носился по деревни с факелом, втыкая его в деревянные стены.

– Где все? Что случилось? - Сопля от удивления натянул вожжи, и волы послушно остановились, все также безучастно пережевывая жвачку состоявшую из трав пустоши и наблюдая бархатными глазами за колеблющимися языками пламени на догоравших остовах домов.

– Что случилось, не знаю, но что-то серьезное это точно, - Дэйл нахмурился и снял ружье с предохранителя. - Пошли. Будь настороже.

Сопля понимающе кивнул и вытянул из-за пояса пистолет.

– Хорошо Дэйл. Давай найдем наших.

Две фигуры крадучись пошли по улочке, вслушиваясь в звуки ветра раздувающего пламя пожара...

Они нашли их прямо в центре деревни, на площади, где находилась старая и покосившаяся от времени, еще довоенная церковь, что уткнулась острой вершиной в угрюмое предгрозовое небо. Восемьдесят душ. Восемьдесят человек, которых Дэйл и Сопля знали с детства. Восемьдесят членов маленькой общины, затерявшейся где-то между мертвых пустошей Калифорнии.

Мертвые лежали по всей площади, в самых разнообразных позах. На восковых лицах застыли страх, гнев, боль, ужас. Весь калейдоскоп чувств, кроме радости. Среди мертвых жителей деревушки попадались тела неизвестных людей. Деревня пыталась обороняться и несколько врагов, так и остались лежать на площади. Сытые, откормленные головорезы в хорошей одежде. Но трупов чужаков было до ужаса, до боли мало по сравнению с телами жителей деревни. Тела, тела, тела. Мужчины, женщины, старики, дети. Дэйл зажмурился. Это побоище теперь будет сниться ему всю оставшуюся жизнь. Сопля схватился за живот, его вывернуло наизнанку.

– Келли? - выкрикнул Дэйл, ища и боясь найти среди тел знакомую фигурку с яркими соломенными волосами.

– Дэйл, не кричи. - Сопля вытирал тыльной стороной ладони свой рот и произнес то, во что сам уже не верил. - Может, она спаслась.

– Келли?! Где ты?!! - Дэйл шатающейся походкой ходил между трупов, ружье волочилось по песку. - Келли! Я вернулся, Келли!

Но кроме ветра никто не отвечал Дэйлу. Вот старый Джонсон, хозяин местной пекарни уставился погасшими глазами в клубящееся небесное море туч. Вот Джеймс, пули разорвали ему грудь. Рядом вся его семья. Лица, лица друзей, знакомых с детства, мертвые лица тех, с кем он прожил тридцать лет.

Она лежала возле входа в церковь. Маленькое красное пятнышко засохшей крови под левой ключицей. Ее всегда сияющие под жарким солнцем и такие поблекшие сейчас соломенные волосы трепетал ветер.

– Нет, - прошептал Дэйл медленно, как во сне, опускаясь перед ней на колени. - Нет.

Сопля молча стоял за его спиной. Дэйл молча качал головой, боясь поверить в то, что предстало перед его глазами. Дэйл боялся сойти с ума. Он сидел вот так уже минуты две, и потом его прорвало. Ярость и боль вырвались из него оглушительным криком, потоком ненависти, что готова была раздавить любого, вставшего у него на пути.

– Нет! - завыл он. - Почему я?! Почему они?! Почему?!

Он выл, кричал, богохульствовал, грозя грозным небесам кулаком. А небеса отвечали ему безразличным и отдаленным громом. Окружающий мир задрожал, заколебался, как будто перед глазами Дэйла кто-то провел призрачной рукой. По щекам потекли слезы. Дэйл плакал молча и зло. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, не сойти с ума. Небо еще раз сердито заворчало на богохульника, а затем, сжалившись, тоже разразилось слезами. Первые капли упали на обагренный засохшей кровью песок. А затем неистовые водопады воды из низких туч обрушились на мертвую деревеньку. Дождь в один миг потушил разбушевавшиеся пожары. Они яростно шипя пытались сопротивляться обрушившейся с неба водной стихии, но всего лишь через минуту огонь погиб, оставив после себя только черные обугленные доски. Дэйл все также сидел на коленях, подняв голову под тугие, упругие дождевые струи и молчал. Молчал и Сопля, он все также стоял за спиной друга. У Сопли не было родственников в деревушке, но Сопля как и Дэйл не мог поверить, что все то, что он знал в свои тридцать с небольшим лет перестало существовать.

Они так и пробыли под этим скоротечным дождем, вымокнув до нитки, но не произнесли друг другу ни одного слова...

Дождь стих. Гуляка-ветер угнал тучи далеко на север, где им самое место и на мокрую землю снова взглянуло солнце.

Капельки воды бесшумно стекали с длинных волос Дэйла, падая ему на щеки, сломанную переносицу, мелкие капельки срывались с подбородка превращаясь в слезинки падали вниз. Вот только слез больше не будет. Дэйл плакал в последний раз в своей жизни. В его груди теплел и тлел, нежно оберегаемый огонек ненависти, готовый вспыхнуть всепожирающем пламенем, как только будет найден виновник страшной резни.

Они занесли тела жителей в старую церковь, провозившись больше трех часов. Мертвые убийцы так и остались лежать на высохшей земле. Их хоронить Дэйл и Сопля не собирались. Койоты тоже должны есть.

Солнце высушило деревянную церковь, казалось, что дождя и вовсе не было. И когда Сопля все также молча кинул горящий факел в последнюю усыпальницу жителей деревни, здание весело вспыхнуло.

Дэйл молча смотрел на пляшущий огонь, пожирающий его прежнюю жизнь и любовь.

Они одновременно развернулись спиной к горящей церкви, и пошли к все также ждущим их на окраине деревеньки браминам.

– У нее не было браслета, - глухо произнес Дэйл, обращаясь скорее к самому себе, чем к Сопле.

– Какого браслета? - Сопля вопросительно взглянул на друга.

– Того, золотого. Как змейка. Я подарил его Келли на свадьбу. Я купил его в Городе, давно. Еще с первого перегона каравана.

– А-а, - Сопля смутно помнил эту очень изящную и очень дорогую безделицу.

– А он снял его с нее. Он посмел снять браслет с Келли, после того как убил ее! Я найду его. Клянусь всеми богами, найду!

– Но как? Это же невоз...- Сопля осекся.

– По этому браслету и найдем. Я жизнь положу! Но обойду все города и найду этого ублюдка! И тогда он мне ответит. Страшно ответит за смерть всех.

Сопля молчал.

– Ты со мной Джон? - Спросил Дэйл, впервые назвав Соплю его настоящим именем.

Сопля поднял затравленный взгляд на него и кивнул.

Дэйл облегченно кивнул и как-то сник. Маленький фургон, запряженный волами, двигался по бескрайней и великой пустоши, неся людей к их мести, а за их спиной поднимался густой дым. Там догорала церковь. Все мосты сожжены, оставался только горизонт с уходящими все дальше и дальше дождевыми тучами и тупая, ненависть заменившая жизнь. Жизнь...

***

...замерла. Не было слышно ни пищащих в пустошах крыс, ни стрекочущих насекомых. Все живые существа затихли в ожидании дождя. Даже редкая трава, казалось, наклонилась к земле, предчувствуя ненастье. Яростный свирепый ветер пустыни исчез, на смену ему пришел ветер-погонщик, он гнал и гнал толстые и неуклюжие тучи глубоко в пустошь от их дома- океана. Вот одна, низкая туча, клубясь и неохотно направляясь на старика, огрызнулась пастуху-ветру молнией, а затем громыхнул злой удар грома. Туча злилась на ветер, но тот, усмехаясь, подтолкнул ее еще сильнее, и вновь сверкнула молния. Старик, все также лежа на земле, зажмурился, такой ослепительной и неожиданной была эта вспышка. А затем небеса раскололись. Так звучали тысячи зарядов, что разорвались на планете две сотни лет назад, поглотив человечество. Так древние и забытые всеми боги в гневе раскалывали небо топорами. Сочный звучный удар грома, от которого у старика на миг заложило уши. Гром раздался прямо над лежащим человеком. Ужас, всколыхнулся в сердце старика, ужас воспоминаний обо всех годах его мести. Ужас от содеянного. Ужас от того, что жизнь пройдена и, увы, назад ничего вернуть не удастся. Месть свершилась в тот далекий день, навсегда врезавшийся в его память точно так же, как резец мастера-столяра врезается в дерево, оставляя после себя глубокий рисунок. Тогда небеса грохотали еще сильнее, требуя отмщения у бога. В очередной раз...

***

...сверкнуло, и Винсент Сартели отшатнулся от окна, через которое наблюдал за подступающей грозой.

– Мать твою! Вот это да! - выругался он, посмотрев, как люди на улицах Нью-Хоуп испуганно пригибаются от грохота грома. - Ничего себе! Неужели на наш грешный городок вновь снизойдет дождь? Пресвятая дева Мария!

На улице грохнуло, задребезжали стекла, и Сартели пригнулся.

– Тьфу, черт! Всего лишь гром, - Винсент, чего греха таить, подумал, что кто-то ретивый решил побаловаться с динамитом. - Эх, как стихия разбушевалась!

Винсент сел в глубокое кресло обтянутое черной кожей и раскурил сигару. Затем блаженно откинулся в кресле и выпустил изо рта несколько сизых колечек дыма. За прошедшие пятнадцать лет, что он возглавляет клан Сартели, Винсент так и не привык чувствовать себя боссом. Точнее не так. Да, он был боссом, хозяином семьи и Нью-Хоупа. Он правил своими псами крепкой и безжалостной рукой, но все же иногда, вот в такие минуты, когда Винсент оставался один, он не мог поверить, что он стал мистером Сартели. Пятнадцать лет назад ему просто повезло и после якобы случайной смерти его отца - бывшего мистера Сартели, рулетка счастья указала на Винсента. Он стал главой клана, пусть для этого ему и пришлось отправить старших братьев на кладбище. Самый младший Сартели стал одним из самых важных, значительных и опасных людей этой части Калифорнии. Под каблуком Винсента находилась большая часть бизнеса, о котором порядочные граждане говорят только шепотом. Младшему сыну, начинавшему с разбоя на большой дороге и рэкета, удалось то, что не удавалось другим. Благодаря жестокости и хитрости Винсента и его помощников, остальные кланы Нью-Хоупа были либо уничтожены, либо полностью обескровлены и уже не могли сопротивляться. А если остатки других семей вдруг поднимали голову, и пытались вновь показывать зубы в ЕГО городе, то Винсент вызывал Плакальщика, и все неприятности враз оказывались закопаны где-то далеко-далеко в пустошах. А в городе несколько дней все старались говорить только шепотом, чтобы не сердить могущественного главу семьи.

Вновь вспышка молнии и грохот грома. Стекло покрылось первыми каплями дождя, забарабанившего на улице по крышам домов и неоновой вывеске единственного казино в штате. Давно не было такого сильного дождя. Ох, давно!

Раздался вежливый стук в дверь.

– Войдите, - отозвался Винсент и потушил сигару прямо об полированный стол. Он вполне мог себе это позволить.

Дверь открылась, и в кабинет Винсента вошел седеющий худощавый человек, лет сорока пяти. И хотя вошедший не выглядел молодым и опасным, но не один человек на сотни миль в округе, даже если он перенюхался порошка, не решится связываться с Плакальщиком.

– А-а-а! Дэйл, мой мальчик! - радостно провозгласил мистер Мордино, хотя он был младше Плакальщика на несколько лет. - Входи, входи. Присаживайся.

Дэйл молча сел в кресло, закинул ногу на ногу и посмотрел в окно. Дождь все лил и лил, иногда перемежаясь вспышками молний и грохотом грома.

– Дождь, - проследив за взглядом Дэйла, произнес мистер Мордино. - Как он тебе?

– Не плох, босс, - произнес Дэйл. - На моей родине дождь редкость.

Он привстал и взял со стола из коробки сигару. Дорогую, оставшуюся еще с довоенных запасов сигару. Винсент Сартели ни от кого не терпел фамильярности, но Дэйлу, Дэйлу-Плакальщику было разрешено то, что никогда не позволялось другим.

– Ах да! Ты ведь откуда-то юго-востока? Там с дождями плохо... Да что я тебе рассказываю мама-мия! Сам знаешь. Как-никак вот уже пять лет ты со мной.

Никто не знал, откуда в Нью-Хоуп появился Плакальщик. Он пришел с юго-востока около пяти лет назад. Так случилось, что на Винсента Сартели было совершено покушение. Недобиток из другой семьи пытался пристрелить мистера Сартели, но оказавшийся рядом Дэйл, спас Винсента, сделав то, что не смогла сделать многочисленная охрана клана. Неудачливый убийца отправился к праотцам, а Дэйл вступил в семью Сартели. Вначале всего лишь одним из телохранителей, затем самым опасным человеком после самого Винсента. Дэйл стал тем, кто избавлял босса от неприятностей. Тогда то он и получил свое прозвище - Плакальщик.

– Вы правы босс, - кивнул Дэйл.

– У меня есть для тебя задание, Дэйл. Кнайты вновь решили вернуться в Нью-Рено. Город слишком маленький, мне станет тесно. Ну, ты понимаешь. Сделай все, что считаешь нужным, но Кнайты не должны попасть в город.

– Я все понял босс, - Дэйл кивнул и как бы невзначай спросил. - А откуда вы, знаете, что у нас на юго-востоке, дожди идут редко?

– А-а-а, - протянул Винсент и улыбнулся, погружаясь в воспоминания. - Было дело. Давно. Лет пятнадцать тому назад. Я еще не был мистером Сартели. Приходилось заниматься рэкетом, выбивать деньги с окрестных городков и деревень. Однажды, меня и еще три десятка парней, забросило далеко-далеко на юго-восток. Аж за самый Сломанный утес. Нарвались на одну уж очень упрямую деревеньку. Я даже ее названия не знаю. Ну, пришли раз, пришли другой. Старейшины ни в какую. Не заплатим, говорят. Не от кого нас тут охранять. В бутылку полезли, мама-мия! Один из жителей, молодой, глупый, сорвался. Моего парня шлепнул. Ну, тут и пошла потеха, только держись.

Слова Винсента поддержал очередной раскат грома.

– Всех мы там положили Дэйл. Всю деревню. Ни один не ушел. А потом мы попали под такой дождь! Вот время было золотое! Не то, что сейчас. Ну да ладно! - Винсент тряхнул головой. - Дела давно минувших дней, мы о них еще с тобой поговорим за бокалом довоенного виски, а пока меня больше беспокоят ребята Кнайтов. Ступай.

Винсент отвернулся от Дэйла и стал наблюдать за ливнем.

Гибкая струна оплела шею Винсента Сартели и глубоко врезалась в кожу. Он инстинктивно схватился за струну обоими руками, но тщетно.

– Не дергайся, - произнес Дэйл и немного ослабил удавку. - Сиди тихо.

– Дэйл? - прохрипел мистер Сартели. - Ты с ума сошел? Ты что себе позволяешь?

– Ты ошибался Винсент. Не вся деревня, не вся. Нас осталось двое, и мы пошли по твоему следу. Джон умер через год, а я продолжил поиски. Пятнадцать лет, Винсент! Долгих пятнадцать лет мне потребовалось, чтобы найти тебя! Я убивал, я стал почти таким же, как ты! Я уничтожал Охотников и бандитов, надеясь, что вот этот, падающей с пулей в голове и есть человек, убивший мою жену. Я обошел все пустоши, все города, в поисках тех, кто уничтожил мою деревню. Пять лет назад судьба мне улыбнулась, в баре я наткнулся на Мазилу. Ты ведь помнишь Мазилу? Он был с тобой в тот далекий день, пятнадцать лет назад. Парень всегда был слишком болтлив, он рассказал, что был в моей деревне, но я поторопился и убил его раньше, чем узнал, кто был главарем в банде. Я знал, что он работает на семью Сартели, и мне удалось стать вами. Пять лет, я ждал этого дня, этого признания. Я смотрел, наблюдал, ждал. Я давно подозревал тебя Винсент, но подозрения это ничто, нужно было признание, признание не вырванное под дулом пистолета, а признание сказанное добровольно!

– Ты не сделаешь этого Плакальщик, - прошептал Винсент. - За дверью мои люди...

– Ну и что? - перебил мистера Сартели Дэйл. - Какая мне разница? Я сделаю то, ради чего жил последние пятнадцать лет. А дальше мне все равно. Но пожалуй, если ты скажешь, где браслет Келли, я оставлю тебе жизнь.

– Какой браслет? - от страха в горле Винсента пересохло.

– Он был на моей жене. Чудесный золотой браслет в виде змейки. Верни его.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Тогда просто умри, - произнес Дэйл и с силой затянул удавку на шее мистера Сартели.

Хрипы умирающего заглушил непокорный гром.

– Ну что, мистер Дэйл? Идем валить Кнайтов? - спросил, отделившись от стены один из боевиков мистера Сартели.

– Отдохни пока с ребятами Джузеппе, - Дэйл плотно затворил дверь кабинета мистера Сартели. - Боссу нужно подумать.

– А вы куда?

– Пойду прогуляюсь.

– Так ведь дождь! Намокните.

– Я люблю дождь. Он очищает.

Первая...

***

... тяжелая капля дождя, не удержавшись в животе тучи, сорвалась с черного неба и упала вниз. Она ударилась о железнодорожный рельс и разбилась, как разбиваются дорогие хрустальные фужеры, на тысячу мелких и сияющих стеклышек. Микрокапельки попали на лицо старика. За первой дождевой каплей упала вторая. За второй, третья. Огромные сгусточки небесной воды барабанили по высохшей и жадно раскрывшейся, потянувшейся к дождю, сухой земле. И вот уже редкие капли сменились ревущим водопадом, низвергнувшимся с небес. Водопадом, несущим жизнь для всего мира. Человек все также лежал на земле, подставив лицо под тугие, обжигающие струи дождя. Старик лежал без движения и, но на самом деле он весело смеялся. Смеялся беззвучно и молча. Смеялся, не раскрывая губ. Смеялся и вдыхал свежий запах дождя. Смеялся и ждал, что...

***

...гибкий семицветный мост радуги раскинулся между холмов и рассек небо на две половинки. Где-то там, на горизонте, тихо и сонно грохотала отбушевавшая гроза. С час назад она пошла над этим местом, оставив после себя радугу и мокрую землю с большими лужами, отражавшими чистое небо. Человек, шедший по едва видимой размокшей дороге, перепрыгнул через большую лужу, чуть было не поскользнулся на грязи, но, раскинув руки, смог сохранить равновесие. Он выругался, посмотрев на испачканные рыжей грязью саперные ботинки. Затем махнул рукой, собрал растрепавшиеся седые волосы в хвост и крепко перетянул их тесемкой. В свои шестьдесят с небольшим, путник еще сохранил потрясающую подвижность и гибкость, более присущую молодому человеку, чем старику. А тяжелый вещмешок и мощный карабин нисколько не стесняли движений и не затрудняли пути.

Старик вдыхал запах свежей, промокшей земли. Вновь появившееся солнышко припекало, и намокшая во время дождя одежда высыхала с катастрофической скоростью.

Лежащего на обочине дороги человека старик увидел, когда повернул за очередной холм. Старик остановился, привычно дернув плечом, скинул карабин, снял предохранитель и осторожно пошел к лежащему, в то же время, настороженно смотря по сторонам, ожидая засады. Но было тихо, никто не пытался выскочить из-за камней. Человек пошевелился и, приподнявшись на локте, посмотрел на приближающегося с карабином наперевес старика.

– Я не опасен, - произнес человек, стараясь показать пустые руки. - Ружье я потерял, пока падал с этого проклятущего холма.

Старик проследил за взглядом лежащего. Мда. Высокий холм, целая маленькая гора с обрывистым склоном.

– И как вас угораздило? - спросил старик, не спеша убирать карабин.

– Дождь, - лицо человека было бледным. Он оказался младше путника. Человеку можно было дать лет пятьдесят, не больше. Тяжелый и массивный, с густой окладистой черной бородой. Одежда фермер. - Хотел спуститься, поскользнулся и в итоге сломал ногу. Вот теперь лежу и жду, кто меня съест...

– Перелом открытый? - старик забросил карабин на плечо и склонился над лежащим.

– Нет, иначе бы я истек кровью, пока находился без сознания. Меня Ивом, зовут.

– Дэйл, - буркнул старик, аккуратно ощупывая сломанную ногу.

– Ай! - воскликнул Ив и побледнел еще сильнее. На его лбу выступили капельки пота.

– Не дергайся. Где бы мне найти лубок?

– Вон сухое дерево, может оно подойдет? - прошипел Ив и вновь откинулся на спину.

– Я быстро, жди.

Дэйл снял вещмешок, карабин и стал взбираться на холм, с которого так неудачно свалился раненный. Возле самой вершины росло тоненькое высохшее деревцо. Дэйл сломал его и начал спускаться вниз. По пути назад он подобрал старенькое ружье Ива.

– Сейчас будет больно, если хочешь, говори, - деловито сказал Дэйл, разламывая ствол деревца на две равные половинки.

– Чего говорить? - не понял Ив, внимательно наблюдая за действиями старика.

– Что хочешь. Расскажи о себе, - Дэйл примерил палки к ноге Ива.

– Ну что о себе? У меня небольшая ферма в деревушке Долина солнца, это в пяти милях отсюда. Я как раз возвращался домой, когда случилась эта маленькая неприятность, - начал рассказ Ив, следя за тем, как Дэйл отстегивает ремень от его ружья.

– Ты говори, говори, - буркнул Дэйл.

– Живу там лет двадцать, дело небольшое, но жить можно. У нас тихо и спокойно. Ни бандюги, ни твари пустошей нас не беспокоят ф-ф-ф-ф-ф-ф! - зашипел Ив, когда Дэйл начал фиксировать ремнем от ружья, палки к его ноге.

– Давай, давай.

– У меня жена, двое ребятишек. Я долго шлялся по свету, прежде чем остепенится и осесть. Пара было задуматься о будущем. Я люблю семью, я люблю свою жизнь, я много чего творил в ней, но все в прошлом. И я рад тому, что я всего лишь обычный фермер, хоть иногда и приходится сводить концы с концами.

– Сейчас будет немного больно, - произнес Дэйл и Ив потерял сознание.

Очнулся он оттого, что его несли. Ив приоткрыл глаза и увидел маячившую перед своим лицом красную дорогу. Дэйл нес Ива, взвалив его себе на спину.

– Ты не мог бы меня опустить? - после секундного колебания попросил Ив.

– Ты сам напросился, - пропыхтел Дэйл и отпустил. Ив соскользнул со спины старика и вскрикнул, левую ногу пронзила боль. В глазах на несколько мгновений потемнело. Когда зрение вернулось к нему, он увидел, что Дэйл протягивает маленькую металлическую фляжку. Ив глотнул и закашлялся.

– Чистый спирт, - невозмутимо проинформировал его Дэйл, отбирая фляжку. - Ну и тяжел же ты!

– А где, а где? - глотая слезы, выступившие на глазах от крепкого спирта, спросил Ив. - А где твой вещмешок и карабин?

– Там же где и твой, - хмыкнул Дэйл и тоже глотнул из фляжки. - Остался там, где ты по недоразумению сломал свою ногу.

– Но как же ты теперь? - недоумевающе начал было Ив.

– Слушай, не береди душу! - взорвался старик. - Ружье, вещмешок, да еще ты в придачу. Все бы я не утащил за раз. Возраст, как видишь уже не тот. Пришлось выбирать.

– Давно я так путешествую?

– На моем хребте? Пару миль, не больше.

– Пару миль? Ты тащил меня две мили?

– Угу. Совсем запыхался.

– Не стоило этого делать, - виновато сказал Ив. Он чувствовал себя беспомощным маленьким ребенком.

– А как бы ты проковылял все эти мили? Прыгая на одной ноге опираясь на мое плечо? Мы бы так за неделю не добрались.

Ив ничего не сказал, понимая, как ему повезло, что его путь пересекся с этим хмурым стариком.

– Скоро добредем до твоей деревушки, - старик кивнул в сторону далекого холма, за которым находилась Долина солнца.

– Вижу, - Ив кивнул. - Это поле раньше было военным аэродромом.

– Знаю.

– Ты был здесь?

– Очень давно. В прошлой жизни, - односложно сказал Дэйл. - Ну что? Двигаем дальше?

– Если ты отдохнул, - вздохнул Дэйл.

– Ну, тогда залезай на закорки, я надеюсь сегодня ночевать в постели. Обеспечишь?

– А то! Спасибо Дэйл.

– Не за что.

Сердце Дэйла щемило. Он сидел на крыльце дома Ива, смотря на расстеленное одеяло звездного неба. Была глубокая ночь и семья Ива уже давным-давно спала, а вот Дэйл заснуть никак не мог. Он тридцать лет не был здесь, в своей родной деревне, получившей теперь название Долина солнца. Конечно, за тридцать лет все изменилось, старые дома снесли. Сгоревшую когда-то в огне церковь отстроили новые люди, решившие поселиться на месте заброшенной деревни. Теперь новенькая беленькая церковь горделиво возвышалась в центре разросшегося поселка. Их увидели еще за милю и люди поспешили освободить Дэйла от его тяжелой ноши. Врач, удивительно, но в деревне был собственный врач, по новой зафиксировал сломанную ногу Ива.

Но Дэйлу было не до этого, он был душою совсем в другом времени, когда на месте Долины солнца стояла деревушка без названия.

– Не спится? - спросил Ив, стуча костылем, он подошел к Дэйлу.

– Да... мысли.

– Бывает, - произнес Ив. - Какая ночь а?

– Угу.

Ив аккуратно присел рядом, вытянув загипсованную ногу.

– Какие у тебя планы Дэйл? - помолчав, спросил Ив, стараясь поймать взгляд голубых глаз старика.

– Идти дальше, - Дэйл пожал плечами.

– Не хочешь остаться в деревне? Ты уже не молод, пора достойно встретить старость.

– Я не боюсь старости Ив. Но за предложение спасибо. Действительно спасибо.

– Когда ты уходишь? - вздохнул Ив.

– Сейчас.

– Сейчас?! Ночью?!

– Пойду обратно, нужно забрать вещмешок и карабин. Нечего им пылиться на дороге.

– А дальше?

– Дальше? - Дэйл смотрел на мерцающие звезды. - Может во Фриско, может еще куда-нибудь. Дорога выведет, думаю.

– Вот, возьми, - Ив протянул Дэйлу тяжелый черный пистолет. - Тебе еще пять миль идти ночью. Оружие пригодится. Бери, бери. У меня этого добра достаточно. Проживу.

– Спасибо, - Дэйл взвесил в руке тяжелый пистолет. - Ну, я пойду.

– Погоди, - Ив вдруг крепко схватил Дэйла за руку. - Ты мне жизнь спас. Нет, молчи! Ты сам знаешь, что это так. Меня обязательно кто-нибудь сожрал, рано или поздно. Или я бы умер от боли. Так что я обязан. Вот, возьми, это самая дорогая вещь для меня. О ней до сих пор никто не знал.

В протянутой к Дэйлу руке Ива что-то блеснуло.

– Откуда это у тебя? - похолодевшими губами спросил Дэйл, вертя в руках браслет изумительной работы. Тонкий золотой браслет в виде змейки кусающей свой хвост. Змейки с изумрудными глазами.

– Это мой позор Дэйл. Это та кара, что преследует меня по ночам. Этот браслет постоянно напоминает мне о страшной ошибке молодости. Давно, очень давно. Лет тридцать назад, я, молодой парнишка, попал в плохую компанию. Связался с одними головорезами, считал, что это круто. Думал, что если у меня в руках пушка, то весь мир склонится передо мной. Тебе знакомо такое ощущение?

Дэйл молчал, сжимая в одной руке браслет, а в другой пистолет Ива.

– Свела меня кривая дорожка с одной компанией. Главным у них был парень, Винсент. Сынок какого-то мафиози из Нью-Хоупа. Есть такой город, далеко на северо-западе. Опасный был парень. Ну и попал я к ним в шайку по молодости и глупости. Они как раз направлялись в какую-то деревушку, трясти местных. Винсент меня ради шутки взял. Сказал, что если пройду испытание, войду в семью. Я дурак и обрадовался. Пришли, ну и ты сам знаешь. Началась пальба. Я не стрелял, испугался сильно, а потом нажал на курок. Нажал, никуда не целясь. И попал. В женщину попал. Сам того не желая.

Дэйл молчал.

– Я до сих пор помню ее лицо и ее соломенные волосы, Дэйл. Помню. Она умерла сразу. А я, глупый щенок, подошел к ней и снял с ее руки вот этот браслет. Помню, начался дождь, а я гордился, трофей добыл, - с горечью произнес Ив и замолчал на несколько минут. - Осознание того, что совершил, пришло на следующий день. Я ведь впервые убил человека. Убил ни в чем не повинную женщину. Мне стало плохо. Мне плохо до сегодняшнего дня, дружище. Я ушел от банды Винсента, лет десять шлялся по всей Калифорнии, нося этот браслет. Нося его как напоминание о том страшном поступке, что я совершил. Почему ты молчишь? Осуждаешь?

– Я слушаю.

– Слушай. Я никому не рассказывал об этом и, наверное, больше не расскажу. Ты знаешь, что убийцу тянет на место преступления? Я все же вернулся назад, в ту деревню. В эту деревню, Дэйл. Другие люди, другие дома. Ничто не напоминало о трагедии прошлого. Я остался здесь Дэйл, меня что-то держало. Наверное, судьба, - горько произнес Ив. - Вся жизнь была поломана. Поломана из-за случайного поступка, который мучает меня все эти годы. Я женился. У меня появились дети, дочку я назвал в честь той незнакомки. Соломкой. Пытался искупить свой грех. Дурак.

– Не получилось?

– Нет. Ночами все равно приходят сны. Я выходил вот на это самое крыльцо и молил бога, чтобы он или наказал меня или простил. А сегодня, сломав ногу, я понял, что это расплата. Расплата за прошлое. Справедливая. А потом появился ты, Дэйл. И я понял, что господь простил меня, послав тебя, чтобы спасти мою никчемную жизнь. Что шанс быть прощенным есть у всех, даже у убийц. И знаешь, я впервые за все эти годы успокоился. Так, что возьми этот браслет себе Дэйл. Поверь, он самое ценное, что у меня есть в этом мире.

– Это огромный подарок, - Дэйл надел браслет на руку и крепко сжал в руке пистолет. - Ты не знаешь, будет ли дождь, Ив?

– Дождь? Не думаю. У нас два раза в день дожди не идут.

– Жаль. Я люблю дождь, он мой спутник. Мы прошли с ним через всю жизнь. Придется мне уходить без него.

Они еще немного посидели на крыльце дома Ива, вслушиваясь в звуки летней ночи.

– Мне пора, - произнес Дэйл, вставая с крыльца и поколебавшись, засунул пистолет за пояс. - Дорога ждет.

– Ты не осуждаешь меня за убийство Дэйл? - тихо спросил Ив.

– Я сам много убивал Ив. Бог тебе судья. Прощай.

– Прощай и спасибо.

Дэйл кивнул и, не оборачиваясь, пошел в ночь. На горизонте, розовой ниткой просыпалось...

***

...утро. Оно преобразило вечно тоскливую и мертвую пустошь этих мест. Утро и дождь. За ночь пустошь превратилась в цветущий сад. Сад, который погибнет через несколько дней и вновь возродится с очередным дождем. В глазах рябило от буйства красок. Синие, зеленые, желтые, фиолетовые, лиловые и красные цветы сплошным цветочным ковром покрыли землю. Ветер колыхал одеяло ослепительно красных маков, закрывших своими телами железнодорожные рельсы. Разноцветные бабочки порхали от цветка к цветку, кружась в брачном хороводе, стараясь успеть пожить, пока окружающее их чудо вновь не превратилось в пустошь. Деловито гудели невесть откуда-то взявшиеся пчелы. В оставшихся после дождя лужах, надувая пузыри, выводили песни семейства проснувшихся лягушек. Им вторили пустошные крысы, оглашая окрестности радостным пронзительным писком. В небе мелькнула маленькая пестрая птичка и веселая трель, трель жизни, разноцветными коленцами упала на ожившую землю, говоря о том, что в круговороте природы и времени ничего не кончено. Что жизнь, вопреки всем законам возродится, возродится хотя бы на несколько коротких дней. Пустошь жила, жила своей волшебной и прекрасной сказкой, подаренной ей дождем.

Но старик этого уже не видел. Он умер, когда ушел дождь.

Евгений Лукин. Звоночек

Говорили, что он будто бы бухгалтер.

Михаил Булгаков Подлинная история из жизни Президента Сызновской Академии паранормальных явлений Леонида Кологрива.

Не рискну утверждать, будто в каждом бухгалтере до поры до времени спит Петлюра, но кто-то в ком-то спит обязательно. В уголовнике полководец, в художнике рейхсканцлер. Стоит осознать, что первая половина жизни растрачена и что неминуемо будет растрачена вторая, спящий может проснуться. Хотя случается такое далеко не всегда. И уходит на заслуженный покой скромный труженик, так никого в себе и не разбудив...

А ведь слышал, слышал звоночек Божьего будильника! Порой звоночек этот негромок, а порой подобен набату: низвергаются державы, умирают и воскресают религии, вчерашняя ложь становится сегодняшней правдой и наоборот. Суть не в этом. Суть - в последствиях. В плодах. Разбойник уходит в монахи, монах в разбойники - и слава о них раскатывается, пусть не от моря до моря, но хотя бы от Сусла-реки до Чумахлинки.

Главное - вовремя напрячь слух.

* * *

Внешность у Лёни Кологрива в определённом смысле самая соблазнительная - временами хочется подойти и молча дать ему по морде. Даже когда он, внушаемый демоном самосохранения, принимается публично клясть интеллигенцию, начинаешь в этом подозревать если не самокритику, то репетицию явки с повинной. Следует, правда, заметить, что по морде Лёня получает крайне редко, поскольку чуток и осмотрителен.

Будь я врачом, непременно прописал бы ему очки - и как можно раньше. В нежном детском возрасте.

Мы как-то всё по традиции полагаем, что, если ты четырёхглаз, то, значит, беспомощен, избыточно вежлив, бездна комплексов. Во времена Первой Конной, возможно, так оно и было, но последующие семьдесят с лишним лет Советской власти вывернули ситуацию наизнанку: стоило подростку обуть глаза в линзы, как он сознавал с тревогой, что на него положено некое подобие Каиновой печати - и теперь каждая шмакодявка имеет право сказать ему «очкарика». Естественно, бедняга старался по мере сил предупредить такое бесчестье - и вёл себя, с классовой точки зрения, безукоризненно.

Ничем иным я не могу объяснить эту странную закономерность, наблюдаемую у большинства моих знакомых: чем очкастее - тем наглее.

Поэтому вполне возможно, что нехитрое оптическое устройство, будь оно применено вовремя, выковало бы из Кологрива совершенно иную личность, но, во-первых, я, повторяю, не врач, во-вторых, к моменту описываемых событий Лёня успел разменять тридцатник, а в-третьих, обладай он другим характером, звоночек Божего будильника вряд ли был бы им услышан.

* * *

Итак, едет он однажды в трамвае (кондукторов в ту пору в транспорте не водилось), собирается законопослушно погасить талон компостером - и вдруг обнаруживает с ужасом, что талона-то у него и нет. Забыл приобрести. А тут как на грех остановка, в вагон входит бритоголовый, физически развитый контролёр и предлагает предъявить, что у кого на проезд.

И ещё надо учесть: месяц назад в трамвае именно этого маршрута два контролёра насмерть забили безбилетника. Нет, кроме шуток - до сих пор жестяной веночек на остановке висит. Контролёров потом, кажется, наказали, но безбилетнику-то от этого, согласитесь, не легче.

То есть чувства Лёни Кологрива вы себе представляете. Вся жизнь мгновенно проходит перед его глазами, оставив в памяти где-то читанную, а может быть, и слышанную байку о том, как маленький Вольф Мессинг обнаружил у себя дар гипнотизёра. Очень похожая история: едет куда-то маленький Мессинг зайцем - и входит грозный контролёр. Ну не такой, конечно, как этот, но всё равно. С усами и, может быть, даже при погончиках. Вольф, естественно, лезет под лавку, откуда его тот мигом извлекает.

– Ваш билет?

Мальчонка в ужасе суёт ему клочок газеты. Контролёр вздёргивает погончики, пробивает клочок и, недоуменно пропустивши сквозь усы: «А что же вы тогда под лавкой едете?» - следует дальше.

– Вот мой билет! - предобморочным голосом сообщает Лёня и протягивает бритоголовому убийце бумажку, впоследствии оказавшуюся квитанцией из прачечной.

Лицо у громилы тупое, безжалостное. Потом оно становится, насколько это возможно, еще тупее, глаза громилы стекленеют - и происходит чудо. Помедлив секунду, он механическим движением надрывает квитанцию и возвращает её Лёне.

Трамвай останавливается, и потрясенный Кологрив выпадает из раздвинувшихся дверей на пыльный тротуар за два перегона до своей остановки. Остаток пути одолевает пешком, в ошеломлении пытаясь осмыслить случившееся.

Либо контролёр принял его за психа и не захотел связываться... Но тут в памяти вновь возникает тупая безжалостная морда бритоголового громилы - и Лёня, запоздало охнув, сознает, что такому всё едино: псих, не псих...

Совпадение? Задумался, замечтался, надорвал бумажку чисто машинально...

Кто замечтался? Этот?!

Стало быть, остается всего один вариант, и, как ни странно, Лёню он слегка пугает. Во-первых, что ни говори, а способность к гипнозу есть отклонение от нормы. Во-вторых, Леонид Кологрив при всей своей мнимой беспомощности очень даже неплохо приспособлен к окружающей среде. По морде, как было упомянуто выше, получает редко, ибо чуток и осмотрителен. А теперь что же, все привычки ломать?

* * *

Земную жизнь пройдя до половины...

Лёня оглядывается на пройденную часть жизни - и содрогается от омерзения. Ломать! Ломать решительно и беспощадно. Не хочу быть чёрной крестьянкой... Хочу быть...

А кем, кстати?

Владычицей морскою? Да ну, глупости... Подумаешь, гипноз! Мало ли сейчас гипнотизёров... Вон их сколько по ящику рекламируют: один от запоев излечивает, другой от бесплодия. И потом - кто сказал, что Лёня владеет чем-нибудь подобным? Ну вогнал в транс с перепугу... Бывает. Побивали же люди рекорды по бегу, когда за ними собаки гнались!

Другое дело, что, окажись Лёня экстрасенсом, у него возникает возможность манёвра. Судя по всему, ремонтный заводишко, уверенно ведомый к банкротству новым начальством с целью последующей приватизации, до конца года не протянет. Вот-вот грянут сокращения - и что тогда прикажете делать бедному клерку?

* * *

На службу он, естественно, опаздывает. Но там не до него. Начальник опять обхамил Клару Карловну, и та теперь бьётся в истерике. Жаль, конечно, старушку, но помочь ей нечем? Всё равно до пенсии здесь не доработаешь.

Лёня Кологрив делает скорбное лицо и вдруг ловит себя на том, что сочувствует Кларе Карловне как бы свысока. Исчез страх перед начальством, исчезло опасение, что следующей жертвой может стать он, Кологрив. Достаточно взгляда в глаза, чтобы... Чтобы что? И Лёня испуганно прислушивается, как в нём прорастает, ветвясь, гордая независимая личность.

Затем возникает соблазн. Лёня пытается с ним бороться, но соблазн неодолим. Словно некий чёртик толкает его локотком в рёбра и подзуживает: проверь, а? Вдруг не показалось! Чем рискуешь-то? Так и так сократят...

Тварь ты дрожащая или право имеешь?

Лёня встаёт, входит без стука в кабинет, что уже само по себе иначе как безумием не назовёшь, и, опершись обеими руками на край стола, долго глядит в испуганно расширяющиеся зрачки начальника. Наконец говорит - негромко и внятно:

– Сейчас без десяти десять. - И глаза начальства волшебно стекленеют, точь-в-точь как у того верзилы-контролёра. - Ровно через пять минут вы покинете кабинет и попросите прощения у Клары Карловны. О нашем разговоре вы забудете, как только я закрою за собой дверь. Меня здесь не было, и мы с вами ни о чём не говорили.

Поворачивается и выходит. Кажется, он только что совершил главную глупость в своей жизни. Сократят. И не через два месяца, как он рассчитывал, а в рекордно краткие сроки.

Лёня оседает за стол и обречённо смотрит на часы. Две минуты прошло... три... четыре... На пятой минуте дверь кабинета неуверенно отворяется - и показывается начальник. Движется он как-то заторможенно, механически. Вроде бы сам себе удивляясь, останавливается перед столом Клары Карловны и, ни на кого не глядя, глуховато бубнит слова извинения. Затем, неловко покашливая, удаляется.

Немая сцена.

Лёня Кологрив в изнеможении падает грудью на стол.

* * *

До конца рабочего дня он пытается прикинуть дальнейшую свою судьбу, и, к чести его следует сказать, ничего грандиозного пока не замышляет. Главный вопрос: утаить ему свою способность или обнародовать? Податься в профессионалы, в гордые одиночки, или, напротив, сделать карьеру, втихомолку внушая начальству самые лестные мысли о незаменимом работнике Леониде Кологриве?

А ещё его беспокоит то обстоятельство, что гипнотизирует он как-то неправильно. Вот, например, не скомандовал: «Спать!» - и никакого не дал кодового слова. А ведь положено вроде...

Впрочем, у каждого своя метода.

* * *

Возможно, нынешнее продвинутое поколение не поверит или покрутит пальцем у виска, но, возвращаясь со службы, Лёня купил в киоске пять талончиков на трамвай и один из них честно пробил компостером.

А дома - нервы, нервы, нервы... Хлопают дверцы платяного шкафа, летают блузки. Сегодня вечером Кологривы идут в гости и уже ясно как божий день, что не поспевают вовремя. И во всём виноват, разумеется, Лёня. Угораздило же выйти замуж за такого недоделанного!

Минут пять он задумчиво слушает упрёки, потом берет супругу за плечи и поворачивает к себе лицом. Та от неожиданности смолкает.

– Ты любишь меня, - тихо, повелевающе информирует Лёня. - С этой минуты ты обращаешься со мной бережно. Ты не чаешь во мне души.

Не как книжник и фарисей говорит, но как власть имущий.

Нужно ли добавлять, что глаза жены при этом стекленеют!

До знакомых, к которым приглашены супруги Кологривы, ходьбы минут пятнадцать. Черно-синие сумерки, склонённые над асфальтом ослепительно-белые лампы. Притихшая похорошевшая жена время от времени удивлённо поглядывает на незнакомого Лёню, а перед самым подъездом порывисто прижимается щекой к его плечу.

* * *

На вечеринку они, понятное дело, опаздывают. Разуваясь в передней, Лёня слышит взрыв хохота из комнаты. Там наверняка уже приняли по второй - и травят анекдоты.

– А ты?... - привизгивая от смеха, спрашивает хозяйка. - А ты что ему?...

Кологривы проходят в зал, но остаются пока незамеченными, потому что внимание собравшихся приковано к рассказчику - огромному детине, сидящему к дверному проёму спиной. Точнее даже не спиной - спинищей. Синеватый валун затылка, оббитые бесформенные уши.

– А я что? - отвечает он обиженным баском. - Сделал вид, что проверил, и дальше пошел... Знаешь, какие у него глаза были? Вот-вот укусит!...

Далее, видимо, почувствовав, что за спиной у него кто-то стоит, рассказчик оборачивается - и заготовленное приветствие застревает у Лёни в горле. В обернувшемся он узнаёт того самого громилу-контролёра, которому сунул утром взамен трамвайного талона квитанцию из прачечной.

Сергей Чекмаев. Спасибо, мы сами

Когда на твой вопрос отвечает философ, перестаешь понимать вопрос.

Андре Жид

Сначала их было двое в пустой комнате - Наблюдатель и Палач. Первый выглядел усталым и отрешенным, второй же, наоборот, казался собранным... последний раз его призывали очень и очень давно. Не то, чтобы он соскучился по работе - не та у него была работа, чтобы любить ее и скучать, - он просто засиделся без дела. Но правила есть правила, их никто еще не отменял. Оба знали, какие вопросы обязан задать Палач, и что должен отвечать призвавший его Наблюдатель.

За многие тысячелетия это превратилось даже в некий своеобразный ритуал.

– ...поэтому мы считаем, что раса слишком быстро вошла в космическую стадию и в перспективе представляет опасность для мироздания. Я закончил, Палач. Дело за вами.

– Вы уверены? Другого выхода нет?

– Нет. Все просчитано.

– И все же... Может, стоит просто затормозить развитие? На время, а через треть короткого полураспада...

– Через треть полураспада на этой орбите вас встречу не я, а тройное кольцо разрушителей материи.

– Простите, Наблюдатель. Просто я очень не люблю ошибаться.

– Не волнуйтесь. Ответственность все равно лежит на мне и потом...

– Нет-нет, вам я верю...

– ...я уже пять раз принимал Решение, и со всеми пятью Совет согласился.

– Никто не ставит под сомнение вашу квалификацию. По правилам планете должно быть предоставлено право защищаться. Как, кстати, называют ее аборигены?

– У них нет единого языка. Но смысл везде одинаков - Земля.

– Земля, - Палач словно попробовал слово на вкус. - Звучит странно. Что это значит поместному?

– Как обычно - верхний плодородный слой почвы. Здесь почти все, как обычно, кроме скорости развития. Она не просто настораживает, она пугает меня. Послушайте, Палач, может, обойдемся без фарса в этот раз? Что нового может поведать нам обитатель приговоренной планеты? Тем более - случайно выбранный?

– Но...

– Моя группа работала здесь четверть долгого полураспада, а вы считаете, что какое-то там примитивное существо способно опровергнуть наши выводы?

– Не горячитесь, Наблюдатель, - в голосе Палача впервые за время разговора появилась твердость. - Таковы правила, вы знаете не хуже меня.

Тогда в комнате и появился третий. Он был без сознания - трансфер слишком сильно подействовал на него, примитивная нервная система не выдержала нагрузки.

Впрочем, его состояние мало кого интересовало.

Наблюдатель поднялся, прошелся по комнате широким шагом. Бесформенная накидка скрадывала очертания тела, но все же с первого взгляда на него становилось понятно... не человек.

Хотя и похож.

– Хорошо, что не придется ему слишком много объяснять... - заметил он и, отвечая на невысказанный вопрос, продолжал. - У них очень сильно развито искусство вымысла. Я изучал образцы - вы не поверите, Палач, сколько раз в их культуре описаны контакты с иным разумом!

Да-да, вы не ослышались! Причем концепция угрозы извне повторяется с пугающим постоянством. Встречается, конечно, и надежда на инопланетную помощь, на мирные отношения, даже на союз и ассимиляцию рас, но все-таки конфликт, война, уничтожение преобладают.

– Вы хотите сказать...

– Да, и это тоже есть в моем отчете. Они слишком агрессивны. Ксенофобия - одна из основ их психологии. Представьте, что произойдет, когда подобная раса вырвется за пределы собственной системы.

Человек действительно довольно таки быстро понял, кто его собеседники и зачем здесь он сам.

Он вслушивался в равнодушный голос Наблюдателя и с каждой фразой все больше мрачнел.

Палач с интересом следил за ним... самообладание человека ему нравилось. Когда Наблюдатель закончил, землянин глухо спросил...

– Спрашивать, кто дал вам право решать нашу судьбу, я думаю, смысла нет?

– Нет. Мы могли бы, конечно, назваться любыми высшими существами из ваших многочисленных религий, но правила обязывают нас быть до конца откровенными.

– Ладно, с этим ясно - у нас это называется... кто сильнее, тот и прав.

Наблюдателя заметно передернуло, но он смолчал.

– А теперь вы хотите, чтобы я вас переубедил? Или это просто для отчетности, а на самом деле вы давно все решили?

Палач ответил подчеркнуто спокойно...

– Человек, ни одному из нас не доставляет удовольствия уничтожить целый мир. И уж тем более никто не хочет однажды сделать это по ошибке. Слишком высока ее цена. Поэтому выводы группы Наблюдателя проверены и перепроверены, но даже теперь остается ничтожный шанс, что существует какая-то мелочь, неизвестный нам фактор, который способен изменить всю ситуацию.

Так бывало раньше, может быть, так случится и сейчас. Потому и существует правило - предоставить наугад выбранному представителю расы возможность защищаться.

Человек усмехнулся.

– Так вы меня выбрали наугад? Ну-ну... Интересно, как бы на вас бушмен какой-нибудь отреагировал? Или крестьянин тибетский?

– Таких отсеивает пеленгатор интеллекта. А трансфер, который доставил тебя сюда, ориентирован на совокупность излучений, характерных для управляемых атомных реакций.

– Понятно. Черт меня дернул напроситься в эту инспекторскую поездку в Дубну с завлабом...

А! - заметив, что собеседники смотрят на него с недоумением, человек махнул рукой, - не обращайте внимания, мысли вслух. И как же я должен "защищаться"? Рассказать вам парочку душещипательных историй?

– Не совсем так. Просто постарайтесь вспомнить какие-то события, которые, как вам кажется, показывают лучшие качества человечества. Пусть даже и отдельных людей - не важно.

Вспоминать лучше про себя, но, если для более четкой картины вам необходимо говорить вслух, - не стесняйтесь.

Он тогда заканчивал третий курс. На улице, абсолютно, как в кино, познакомился с девушкой - на бегу открылась сумочка, высыпались какие-то мелкие женские безделушки, он бросился помогать и... В тот день они гуляли всю ночь, и он, пьяный от любви, слушал все, что она говорила. Катя оказалась будущей медсестрой, без остановки рассказывала про учебу, про родителей, про подруг, но вдруг осеклась и замолкла.

Он тактично попытался выяснить в чем дело. Оказалось, что после лекций Катя иногда подрабатывает санитаркой в доме престарелых. Работа неблагодарная, грязная, платят сущие гроши, но...

"Понимаешь", сказала она тогда, "я, когда отработала первый день, чуть не поклялась никогда больше туда не приходить. Там есть старушки, которые уже не встают. Давно. Растения, местные зовут их овощами. И мне пришлось переворачивать их, обтирать, менять им простыни... Запах еще можно вытерпеть, но остальное... Знаешь, ты счастливый человек, наверное, ты никогда не видел пролежней во все тело, струпья, шелушащуюся желтую кожу. Я не особенно брезгливая, но тут дважды приходилось прерываться... выворачивало. Еле дотерпела до конца смены".

И что, спросил он, отказалась?

"Нет", просто ответила Катя, "потом дома, я подумала... ну, кто-то же должен это делать.

Старушки же эти ни в чем не виноваты..."

– Мало? Хорошо, смотрите еще.

Эту историю рассказал ему старый школьный товарищ. После десятилетки пути их разошлись - Олег поступил в военное училище, пропал на три года ни слуху, ни духу. И вдруг неожиданный звонок... оказалось он, только-только, буквально вчера прилетел из Ханкалы. Оттрубил свою командировку, вернулся живой и невредимый, - только вот руки все еще дрожат, а перед сном он, стараясь не показать жене свои страхи, незаметно проверяет окна... вдруг не закрыты. Привычка.

Наверное, не самый лучший пример - война, агрессия, смерть, да и черт с ними!

Чехи пришли в Камай-Юрт под вечер. Федералов там не было, а из всей власти - три чеченских милиционера во временном здании комендатуры. Их разоружили и куда-то увезли. А потом боевики наведались в поселкоый медпункт, под него отдали местную школу - все равно детям не до учебы сейчас. Чехам не хватало бинтов и лекарств, и не собирались они никого убивать, но бойкая русская врачиха почему-то наотрез отказалась впустить их. Выбить хлипкую дверь не составило труда, и все бы обошлось, но докторша словно сама лезла под пулю. Звуки выстрелов привлекли внимание проезжавшего неподалеку патруля питерского омона, и боевикам пришлось из поселка срочно уходить, прихватив лишь десяток перевязочных пакетов.

Несговорчивость врачихи стала понятной лишь после того, как омоновцы обыскали бывшую школу. В дальней комнате прятался раненый дезертир простой русский паренек, насмерть запуганный непонятной войной. Нога у него уже начала заживать, и через неделю-другую он собирался домой. Когда чехи принялись колотить в дверь, докторша сказала ему спрятаться и ни в коем случае не выходить.

– Опять мало?

Он вообще старался не вспоминать об этом дне. Никогда.

Они всей группой провожали Костика в хоспис. Ребята остались в холле, а он и староста группы Сонечка поднялись с Костиком в палату. Надо было посмотреть, как его устроят.

Диагноз Костику Берзину поставили уже в шестнадцать. Саркома легкого. Родителей у него не было, а тетка, номинально исполнявшая обязанности опекуна, сама не вылезала из больниц.

Поначалу еще теплилась какая-то надежда, но через год уже все стало понятно. Из онкоцентра Костик ушел сам, подписав какие-то бумажки - врачи пытались оградить себя от ответственности.

Ему просто надоело постоянно ловить на себе сочувственные взгляды. Да и умирать в родных стенах как-то проще.

Но через месяц выяснилось, что не так уж и проще. Страшные, бесконечные ночи, когда летит в корзину уже третий измазанный в крови платок, когда духота цепко берет за горло... И пустота вокруг. А когда приходят друзья, то опять - все те же сочувственные взгляды, вздохи, нарочито бодрый тон.

В хоспис Костика направили еще в онкоцентре. Он бережно сложил бумажку - он вообще был аккуратист, - но не думал, что она когда-нибудь понадобится.

А вот понадобилась же.

Костик ушел по широкому коридору к своей палате, а он с ужасом смотрел на людей. Их было много вокруг, молодых и не очень, и даже совсем старых, людей, пришедших сюда умирать. Они были спокойны и деловиты, они дружелюбно говорили друг с другом, шутили, даже смеялись! Те, кто еще оставался на ногах, ухаживали за другими.

Но больше всего его поразил персонал. Такие же спокойные и веселые ребята, неизвестно в каких глубинах своей души утопившие бесполезную жалость. Они просто приходили сюда, к умирающим, чтобы те не чувствовали себя одинокими, помогали им... нет, не доживать, просто жить!

Все они были добровольцами. Все они работали бесплатно.

Он не смог себя заставить прийти в хоспис снова - боялся, что не сможет так скрывать свои чувства. А вот Сонечка, староста была там с Костиком до самого конца.

– Еще? Или хватит.

– Остановись, человек. Объясни, что ты хочешь этим доказать?

– Разве непонятно?

– Уважение к старым и немощным говорит только о том, что вы цените людей с большим жизненным опытом и стараетесь максимально растянуть срок их жизни, чтобы они успели передать свои знания как можно большему числу учеников. А что до ухода за больными, инвалидами, умирающими - вообще любыми неполноценными членами общества... - Наблюдатель покачал головой,...и это говорит не в вашу пользу.

– Как это?

– Просто. Если ваша цивилизация может позволить себе тратить время и ресурсы на заведомо увечных своих представителей, которые не способны ничего создать, то вполне естественно предположить, что вы считаете себя достаточно сильными и обеспеченными ресурсами для этого.

Обычная самоуверенность молодой расы, самоуверенность, возведенная в принцип. Очень опасное качество. Столкнувшись с нехваткой ресурсов, вы в первую очередь будете стремиться отнять их у других, а не ограничивать себя. А при вашей чудовищной плодовитости... Так что ни милосердия, ни каких-либо проявлений терпимости, я здесь не вижу, скорее наоборот. А вы, Палач?

– Да и я тоже. Все, что вы показали нам, пока только подтверждают выводы Наблюдателя.

На какое-то мгновение им показалось, что человек сейчас бросится на них, такой ненавистью засверкал его взгляд.

– У вас странные понятия о милосердии... - наконец выдавил он из себя.

– Обычные. Перестаньте мерить все только рамками своей цивилизации. Просто так милосердия не бывает - всегда за счет кого-то другого. В вашем случае любому аналитику понятно, что, столкнувшись с выбором между процветанием отдельных представителей своего вида, пусть даже и неполноценных, и существованием другой, более слабой расы, вы выберете первое. А учитывая вашу агрессивность...

– Я понял, - медленно проговорил человек, - милосердие в вашем представлении - это что-то вроде ксенофилии, такая своего рода терпимость к чужим расам, да?

– Почти так. Не просто терпимость, а способность жить в мире, сотрудничать... Каким бы отталкивающим не казался вам их облик.

– И что теперь? - голос человека дрогнул, в нем появились какие-то даже истерические нотки, хотя внешне землянин старался казаться спокойным. Р-раз - и все! Солнце выключится?

– Нет, это не так просто. Мои функции выполнены, теперь его работа. Наблюдатель кивнул Палачу. - Я здесь пробыл почти триста лет по вашему счету, приговор вынесен.

– А я привожу приговор в исполнение, человек. С ведома Совета, конечно.

– И сколько нам осталось?...

– Полсотни оборотов твоей планеты, может, чуть больше. Чтобы подготовить установку, смонтировать ее на орбите и накопить энергию, мне потребуется время.

Палач замолчал. Наблюдатель не счел нужным ничего добавлять, и в комнате повисла тишина.

Вдруг человек встрепенулся...

– Ну, и зачем такие сложности?

Наблюдатель застыл, пораженный, Палач еле заметно усмехнулся.

– Зачем столько мучиться, тратить силы, средства? Целых пятьдесят лет а? Это не шутка. Нет дел поважнее?

– Мы все подробно тебе объяснили, человек. Ты что-то не понял?

– Да, не понял. Зачем переводить на нас силы?

Наблюдатель хотел ответить, но человек лишь отмахнулся...

– Знаю, знаю... Бессмысленность существования, опасность для целостности вселенной и так далее. Это я все слышал и даже понял. Только вот зачем нас уничтожать?

– Ты...

– Я. Я спрашиваю... зачем нас уничтожать, если за пятьдесят лет мы и сами справимся! Вот такто! Благополучно деградируем и вымрем абсолютно без вашей помощи.

Наблюдатель посмотрел на землянина с долей интереса, потом совершенно человеческим жестом потер рукой подбородок - нахватался за эти годы. Палач лаконично сказал...

– Поясни.

– Да-да, - подхватил Наблюдатель, - расскажи нам, невеждам! Моя группа потратила на анализ почти семьдесят ваших лет, каждый, - слышишь, человек! - каждый ручается за результат!

Бесспорно, когда вы только овладели атомным распадом и понаделали примитивных военных игрушек, мы ожидали, что все закончится само и приговор выносить будет некому. Но вы, с невероятной глупостью пробалансировав полстолетия на самом краю атомного уничтожения, вдруг смогли непостижимым образом вывернуться из этой ловушки. Немногим цивилизациям это удалось, человек. Как раз способность выбирать рискованные пути развития и выходить из них победителями и заставила меня поторопиться с приговором.

– Все очень просто. Удивляюсь, как вы этого не заметили. Наверное, потому, что просто зациклились на нашей агрессивности. А на самом-то деле все наоборот. Мы стали слишком мягкими. Мы тратим огромные средства на лечение смертельно больных, на помощь инвалидам, на поддержку умственно неполноценных. Никто из них не способен, как вы сказали, "ничего создать". Часто они не в состоянии даже просто работать. В стране, где я живу, каждый пятый - пенсионер, то есть человек, живущий за счет других... государства ли, своих близких и родственников, не важно. То есть четверо здоровых и сильных людей вынуждены содержать одного. Есть страны, где ситуация еще хуже. И с каждым днем она все ближе к катастрофе...

умственно неполноценные плодят себе подобных, так как больше ничего они делать не умеют, старики и инвалиды все крепче цепляются за свою жизнь, за каждый лишний день. Через пятьдесят лет вам уже не нужно будет нас уничтожать - мы сами выродимся. Здоровых людей будет становиться все меньше и меньше, пока, наконец, не наступит полный крах.

Палач хотел что-то сказать, но человек остановил его жестом...

– Погодите. Это еще не все. У нас сейчас многие говорят о генетической катастрофе - и это не просто громкие слова. Относительно здоровые люди умирают чаще всего во цвете лет, не выдерживая безумного ритма нашей жизни, а вот те же инвалиды и умственно неполноценные живут намного дольше. Каждое новое поколение несет все меньше здоровых генов и все больше скрытых дефектов, наследственных болезней, маленьких генетических бомбочек, которые сработают если не в первом, то во втором, в третьем поколении... Вот я и хочу сказать... мы вымрем и без вашей помощи! Теперь понятно?

* * * * *

– Такие дела, - Макс одним глотком допил вино, подмигнул мне. - Этот, который Наблюдатель, исчез, долго пропадал где-то, а когда явился - видок у него был весьма ошарашенный. Все, что наш парень им в запале выдал, подтвердилось. Палач сразу повеселел, расслабился. Поспорили они еще, не без этого... Наблюдатель все никак не соглашался. Все равно надо давить, мол, для подстраховки. Долго спорили, в общем, наш-то уже и выспаться успел, а они все руками друг перед другом размахивают. В итоге, Палач Наблюдателя все же убедил. Вы, говорит, не хуже меня знаете... с подобной ситуацией мы уже сталкивались. И результат вы тоже знаете... И я не хочу, чтобы Совет потом обвинил нас в уничтожении вымирающей расы. Наблюдатель как-то притих сразу, будто желание спорить у него разом иссякло.

Макс сделал эффектную паузу, надеясь, видно, что я не выдержу и начну сыпать вопросами.

Боюсь, я его разочаровал. Минуты полторы он пытался меня переиграть, но терпелки не хватило...

сам спросил, сам же и ответил...

– Спросишь, что дальше? Засобирались они домой. Нашего паренька, конечно, обратно на Землю услали, с извинениями, даже память стирать не стали - зачем, если здесь все так и так скоро накроется. Да и кому бы он разболтал, интересно? Так, чтобы первым делом в психушку не упекли? Разве что другу на кухне...

Я вертел в руках давным-давно пустой стакан и ругал Макса последними словами. Про себя, правда.

Блин, как меня достали эти доморощенные пророки! Кассандры кухонные! Чуть что - начинают с пеной у рта кричать, что человечество обречено, катится в пропасть, само себя пожрет, а мы наблюдаем последние судороги издыхающей цивилизации.

Надоело.

И Макс туда же. Такую классную историю загубил. Я-то думал это все из области вечернего трепа - идейка ему в голову ткнулась, вот он на мне ее и проверяет, графоман. Как обычно... он грузит, я критикую... глядишь, и выйдет что-нибудь путное.

А на самом деле он, оказывается, про крах человечества мне поведать решил, только замаскировал поначалу, чтобы я сразу не стал плеваться. Да еще причину какую пошленькую подобрал, а? Гуманизм, мол, нас погубит, человечность и милосердие! Вырождаемся, оказывается, мы от этого. Ницше перечитал на ночь, что ли?

– И эти парни, по-твоему выходит, решили все на самотек пустить?

– Вроде того, - отвечает Макс и ехидно так улыбается.

Я плечами пожал, повернулся вместе со стулом в холодильнике поскрести все, что было на столе, мы уже изничтожили. Даже в банке с солеными грибками, что жена строго-настрого приказала оставить к Новому году, давно уже только бычки плавают.

Залез с головой, бурчу изнутри вроде как про себя...

– И ты туда же, значит... пропасть, конец мира и все такое... То есть всем нам крышка и даже рыпаться не стоит?

– Чего ты там бормочешь? Не слышу! С кем беседуешь-то вообще?

– С тобой! - сказал я погромче. - Уверен, значит, что недолго осталось хомо сапиенсу Землю поганить?

– Нет, не уверен...

От неожиданности я даже стукнулся затылком о верхнюю полку. Вылез наружу, посмотрел на Макса. Видок у него был невинный, только в глазах нет-нет, да и проскочит хитринка.

– Что ж ты мне тут вкручивал тогда?!

– В том-то и дело, Валерк. Сам я как раз ни в чем не уверен. Только мы им, - он кивнул головой куда-то вверх и в сторону, - об этом не расскажем. Правда?

Леонид Каганов. День сверчка

1. УЛИЦА

Первым в калитку инспекторского двора пошёл Акимка. Так и сказал, мол, давайте, ребята, я первым пойду, чего там. Оно и понятно - у Акимки батя известный в мегаполисе ведун. Ясно, что батя Акимку сызмальства брал на местность и вышколил на пять баллов, да и Инспектор такого заваливать не станет. Акимка ушёл, а мы, помолясь, стали тянуть щепу, кому идти вторым. Выпало Ингриду. Стали тянуть снова - короткая щепа выпала мне.

Я вздохнул и отошел в сторонку. Думал, постоять в одиночестве, подготовиться. Да только как тут ещё подготовишься, три месяца готовились. Так просто стоял, смотрел на выбеленные хатки, огороды, на стадо саранчи, лениво щипавшее травку в канаве вдоль улицы. Все как на подбор откормленные, брюхастые, с икрой - небось, инспекторские, не иначе. Одна ленивая зверюга подошла ко мне и начала внаглую обнюхивать сапоги всеми своими усиками, уже примериваясь клюнуть. Я оглянулся на инспекторский дом - никто не видит? - и втихаря пнул её сапогом в зеленые пластины бронированной хари. Обиженно заскрежетав на всю улицу, тварь вприпрыжку поскакала к стаду. Стадо тоже взволновалось, захлопало подрезанными крыльями.

В этот момент дверь инспекторского дома распахнулась, и я уж думал, мне конец. Выйдет сейчас Инспектор, заорёт, мол, какой тут паскудец мою саранчу гоняет? Но это всего лишь вышел Акимка. Он сдавал знаки совсем недолго. Вышел радостный, помахал нам рукой через плетень, и отправился на задний двор - сдавать площадку, скрытую от посторонних глаз кактусовой грядой. Какая уж там площадка у инспекторов - этого никто не знал, даже Акимка.

Неразговорчивый Ингрид поднялся с корточек и отправился в дом. Я тоже подобрался и подошёл поближе к калитке. Наставник наш божился, что та площадка, на которой мы занимались, в точности такая же, как у Инспектора. Но кто там знает, чего Инспектор придумает перед экзаменом?

Я оглянулся на наших - кто зубрил знаки, кто вполголоса распевал древнее заклинание майя, кто отрабатывал прыжки для площадки - будто не этим занимались три месяца во дворе Наставника.

– Мох - к югу... - бубнил Нефёдор, закатив глаза. - Стрекоза низко - к дождю... Просыпать соль - к ссоре... Кактус зацвел на Первомай - репа кислой уродится...

– Эй! - окликнули Нефёдора. - Стрекоза низко к дождю - только днем или в полнолуние!

– Ох, мать! - Нефёдор стукнул себя по лбу. - Конечно, днем или в полнолуние. В ущербную луну низкая стрекоза - битым быть!

Я это знал. Тем временем дверь распахнулась, и вышел Ингрид.

– Ну?!! - закричали мы хором.

Ингрид всегда казался угрюмым, так что было не понять сразу. Ничего нам не ответив, он спустился с крыльца и пошёл к калитке, а не в глубь двора, где площадка.

– Не сдал... - буркнул Ингрид, выйдя к нам на улицу. - Поклонился высоко, он меня выгнал...

– За поклон?! - изумился я. - Во режет...

– Не за поклон, - поморщился Ингрид и досадливо махнул рукой. - Выгнал в сени по второму разу зайти, а я в зеркало забыл посмотреть...

– Ах, вон за что... - У меня отлегло от сердца. - В зеркала-то конечно смотреть надо...

– Хорош болтать! - зашипели на меня со всех сторон. - Иди уже, иди, не зли Инспектора!

И я пошел к калитке. Взялся за ручку, на миг закрыл глаза и прошептал молитву: "Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли мне удачу!" А затем решительно распахнул плетёную калитку, взбежал на инспекторское крыльцо и уставился на дверную табличку.

"Инспектор - три звонка, Инспекторша - два звонка, дети и секретарши - один звонок".

Я аккуратно потянул за верёвку колокольчика - так, чтоб, не дай Господь, не прозвонил более одного раза.

Тут же дверь распахнулась, и я увидел в сенях дородную тётку в кокошнике.

– Вы пришли в дом Инспектора, нам очень дорог ваш визит, - лениво прошамкала тетка слова этикета. - Как вас представить?

– Представьте, что пришел Мигель-пастух, сын Марии, для сдачи экзамена по вождению, - заученно отчеканил я.

– Что-то больно молод, а туда же, в ведуны, - проворчала зловредная тетка, осматривая меня. - Двадцать один-то есть?

– Весною стукнуло... - Я потупился. - Мне семью кормить надо, мать у меня, и два брата мелких...

– Ну, входи уж тогда, не топчись в дверях... - Тётка посторонилась и крикнула в комнаты: - Мигель-пастух, сын Марии! - и тут же наябедничала: - В двери мешкался, открытою держал долго, злых сквозняков радиоактивных напустил, поди, в хату...

"Вот ведь подлюга!" - опешил я, но ничего не сказал, только сжал челюсти.

2. ЗНАКИ

Кабинет Инспектора впечатлял. Первое, что бросалось в глаза - мохнатая паучья шкура, распятая на стене. Это был просто огромный паук-шатун, я таких здоровенных никогда не видел - ни на нашем хуторе, ни даже в Музее мегаполиса. Паука в неволе держать нельзя, вырвется - перережет половину мегаполиса. А убить паука и вовсе никак невозможно - это к страшной беде. Ну а перед своей смертью паук зарывается глубоко в землю, так что выследить паука в дикой зоне - дело гиблое.

Ярко пылали свечи в бронзовых картриджах и недобро сверкали угольки в ксероксе, сложенном из силикатного кирпича. Беленные стены были изрисованы знаками. Над ксероксом висели крест-накрест два булатных галстука в ножнах, а выше располагался большой портрет Мэра мегаполиса - тончайшей работы угольком по побелке. Квадрат с портретом сильно выдавался вперед - значит, дом был очень старый, раз столько Мэров забеливали и перерисовывали заново.

Сам Инспектор оказался толстым, лысым и неприветливым. Был одет он в серый халат и ворочал кочергой в ксероксе.

– За ваше здоровье! - поприветствовал я его и постарался склониться как можно ниже.

– Готов к экзамену-то? - ворчливо спросил Инспектор, не поворачиваясь.

– Готовился, Ваше благородие...

Инспектор отложил кочергу, отряхнул ладони и цепко глянул на меня.

– Что такое управлять удачей? - спросил он сходу.

– Ну, это если... - начал я.

– Без "если"! - строго оборвал Инспектор. - Точное определение.

– Виноват, Ваше благородие. Управление удачей есть доставшаяся нам от Предков совокупность теоретических правил и практических навыков, которая позволяет предсказать грядущее, истолковать прошедшее и выбрать наиболее удачный путь.

– Наиболее удачный путь - в настоящем... - поправил Инспектор, задумчиво глядя сквозь меня. - Кто называется ведуном?

– Ведуном называется человек, сдавший экзамен, получивший Талисман удачи и право выходить за окружную мегаполиса на местность в дикие места.

– В самостоятельном порядке или для вождения, - ворчливо поправил Инспектор. - Сколько спутников позволяет водить с собой категория "В"?

– До трех, Ваше благородие...

– До трех спутников старше восемнадцати лет... - поправил Инспектор. - Неуверенно, неуверенно отвечаем. Ладно, о'кей... - Он кивнул на стену. - Покажи знак Силы?

– Вот.

– Знак Ума, Чести и Совести?

– Вот.

– Знак Радиации?

– Э-э-э... Сейчас найду... А, вот они, все тридцать три: заражённая местность, заражённое место, заражённые ветры, заражённые вещи, заражённая дичь, заражённый галстук, заражённые люди, заражённые хаты...

– Достаточно, - проворчал Инспектор. - Чёрная мошка, перебежавшая дорогу?

– Пути не будет... - насторожился я такому простому вопросу.

– Что?! - гневно вскричал инспектор. - Любую дорогу? В любую погоду? А в полнолуние?!

– Как бы... вроде бы... да, тоже... - растерялся я.

– "Если", "Вроде", "Как бы"... - возмущённо передразнил инспектор. - Что за неуверенный лепет?

– Виноват, Ваше благородие, пути не будет в любую погоду при любой луне на любой дороге в совокупности и без исключений!

– И ещё в двери топтался, сквозняка напустил... - припомнил Инспектор.

– Секретарша меня не впускала! - обиделся я. - Всё расспрашивала, сколько лет, и всё такое...

– О'кей, - махнул рукой Инспектор. - Посмотрим, как площадку сдашь.

– И всё? - вырвалось у меня. - И больше ничего по знакам спрашивать не будете?

– Иди! - повелительно махнул рукой Инспектор.

– За ваше здоровье! - с восторгом поклонился я на прощание.

На сердце стало легко и радостно. И я уже развернулся, чтобы уйти, но тут меня прошибло потом. Я искоса глянул на Инспектора - тот внимательно на меня смотрел.

– Где у вас зеркало, Ваше благородие? - спросил я.

– Вот именно... - проворчал Инспектор. - Слева у косяка посмотришься.

3. ПЛОЩАДКА

Продраться сквозь кактусовую гряду оказалось нелегко, а вот площадка оказалась почти такой же, как во дворе Наставника. В центре площадки стоял задумчивый Инспектор. Не тот, что принимал знаки, другой, моложе - видать, его сын.

– За ваше здоровье! - поклонился я низко-низко. - Мигель-пастух, сын Марии, пришёл сдавать экзамен.

– Это которой Марии? - обернулся молодой Инспектор. - Которая из восемнадцатого квартала, парализованная?

– Никак нет, Ваше благородие гражданин Инспектор! - помотал я головой. - Мы из сто сорок третьего квартала мегаполиса.

– А... - поморщился Инспектор и сразу потерял ко мне интерес. - Ну, давай что ли, эта... Вспышка слева!

Я бросился на сухую землю площадки, поджал коленки и закрыл руками голову.

– Достаточно, - произнес Инспектор. - Почему не посмотрел, куда падаешь?

– Посмотрел, Ваше благородие! - возразил я, поднимаясь и отряхиваясь.

– Что-то я не видел, - пробурчал Инспектор.

– Зато я видел, - возразил я, потому что чувствовал, что с молодым Инспектором можно быть и наглее.

– Помеха справа! - крикнул Инспектор.

Я отпрыгнул влево и замер в стойке.

– Ну, более-менее... - пробурчал Инспектор. - О'кей. Плевок через левое плечо?

– Тьфу-тьфу-тьфу!

– Ещё раз!

– Тьфу-тьфу-тьфу!

– Ещё раз! Мало слюны! Точнее бить! Не брызгаться!

– Тьфу-тьфу-тьфу!!!

Инспектор подошел к мишени и начал считать попадания. Я тем временем вынул деревяшку и постучал по ней - громко, чтоб Инспектор слышал.

– Восьмёрка... Девятка... Семёрка... - считал инспектор. - Что стоишь без дела? Спой пока древнее заклинание майя!

– Майя-хыы, майя-хуу, майя-хоо, майя-ха, ха! Майя-хыы, майя-хуу, майя-хоо, майя-ха, ха!

– Достаточно. - Инспектор развернулся. - Ну, вроде ничего так... Выбирай галстук.

Облегчённо вздохнув, я подошел к стойке и начал выбирать. Мне сразу понравился галстук, что висел с краю - не длинный, зато легкий, удобно ложившийся в ладонь. Но брать его сразу было никак нельзя, следовало перещупать все остальные - я четко помнил слова Наставника: Предки выбирали галстуки долго, а завязывали быстро.

– Что копаешься? - проворчал за моей спиной Инспектор.

– Выбираю с умом, Ваше благородие. Вот этот! - Я снял галстук и быстро повязал его на пояс.

– Встань в стойку! - приказал Инспектор. - Галстук наголо! Слева - руби! С плеча - руби! Выпад! Коли! Нале-во! Кр-р-ругом! С плеча - руби! Подсечка! Справа с разворотом - режь! Ещё! Ещё! Отставить! Стоп! Галстук поднять! Замереть!

Я замер, с трудом переводя дыхание. Хорошо, что выбрал легкий галстук.

– Держать, держать! - прикрикнул Инспектор и обошел меня кругом, глядя, к чему бы придраться. - Ноги в коленках плохо согнуты, - объявил он наконец.

Как могут быть ноги согнуты плохо - я представлял смутно, но решил промолчать.

– Стоп. Прячь в ножны, - скомандовал Инспектор.

Я быстро запихнул галстук в ножны и замер.

– Гигантская жужелица справа! - заорал Инспектор.

Я отпрыгнул влево и рубанул галстуком.

– Паук-крестоносец за спиной! - заорал Инспектор. - Руби его!

Опустив меч, я подпрыгнул, поглядел, где Солнце, и бросился наутек.

– Куда понесся? - заорал Инспектор. - Там вешки!

Но я уже залёг за кактусом, прикрывшись ветками, что валялись рядом. Инспектор внимательно осмотрел, как я спрятался, но ничего не сказал - в тень от кактуса я вписался ровно.

– Развязать боевой галстук, повязать учебный, - скомандовал он и тоже взял бамбуковую палку.

Гонял он меня недолго, зато по всей площадке. Я отбивался изо всех сил, но и на вешки поглядывать не забывал. Молодой Инспектор галстуком владел отлично, спору нет, я три раза получил по голове и один раз по коленкам. Но в опасные места ему меня загнать не удалось, и ни за одну вешку я не заступил.

– Стоп, - сказал Инспектор с сомнением и воткнул учебный галстук в землю. - Ладно, считай, сдал площадку, иди к крыльцу, жди батю, назначит день, когда сдавать местность.

– За ваше здоровье! - с восторгом поклонился я.

4. МЕСТНОСТЬ

В назначенный день я пришел к воротам окружной. Толстый лысый Инспектор чуть опоздал.

– Готов? - хмуро спросил он.

Я кивнул, и мы вошли в карантинную зону. За окружной я бывал наверно раз двадцать - и с экскурсиями, и как спутник, и как помощник на заготовке дров. Но каждый раз было страшновато, а уж теперь - и подавно. Галстук, который мне выдали на проходной, оказался тяжелым и туповатым, с металлической рукоятью, которая неприятно холодила руку. Через эти ворота я никогда не ходил, за ними оказалась долгая равнина, а поодаль темнел лес.

Дверь карантинного бокса закрылась за нами, а Инспектор всё шагал и шагал вперёд, не обращая на меня внимания. Лишь когда отошли на приличное расстояние, Инспектор обернулся и произнес со значением:

– Экзамен хочешь сдать... Просто так никто не сдаёт...

Я промолчал, Инспектор продолжил:

– Но есть способ...

Я снова промолчал.

– Мигель-пастух, ты понимаешь, о чём я говорю?

– Нет, - ответил я, хотя конечно понимал.

– Мигель-пастух, - произнес Инспектор, - я мог бы тебе помочь. А у тебя в стаде нету лишней пары саранчи?

– Мы бедно живем, господин Инспектор, - ответил я. - У меня нет своей саранчи. Я гоняю чужую саранчу утром на выпас, а вечером обратно хозяевам.

– Ну, как знаешь... - пробормотал Инспектор. - Вон, видишь Святофор? Что положено делать?

– Остановиться с зелёной стороны Святофора, Ваше благородие, чтобы помолиться.

– Веди к нему. Ты ведущий, я ведомый.

Я подобрался, положил ладонь на рукоять галстука, как требовала инструкция, и пошёл вперед, вглядываясь, которая сторона зелёная. Остановился я у Святофора как положено - за пять шагов. Встал на колени и прочел молитву:

– Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли нам удачу!

– Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли нам удачу! - пробормотал Инспектор за моей спиной, и вдруг продолжил буднично: - А, скажем, три мешка пшеницы?

– Мы бедно живем, господин Инспектор, - повторил я, поскольку это было сущей правдой.

– Тогда шагом марш к лесу, - лениво вздохнул Инспектор.

Я встал и пошел к лесу, внимательно глядя под ноги, на Солнце и на вешки, расставленные по полю. Опасности пока не было. Вдали на поле запела дикая цикадка.

– Цикадка-цикадка, сколько мне годков осталось? - машинально спросил я, и тут же получил увесистого тумака в спину, да такого, что чуть не упал.

– Минус три балла! - рявкнул Инспектор. - На местности с цикадами не гадаются!

Я досадливо умолк, потому что совсем забыл про это правило.

На опушке леса оказалось спокойно и натоптано - видно, сюда часто ходили. Я-то боялся диких джунглей, путанных и плохо размеченных вешками, а если такая накатанная дорога...

– Поворачивай, поворачивай налево в заросли, - проскрипел сзади Инспектор.

Вздохнув, я свернул с нахоженной тропы в заросли. Куст ядошипа я заметил издали, остановился и предостерегающе поднял руку. Инспектор удовлетворённо хмыкнул. Следы гигантской жужелицы я тоже заметил - они были старые, прошлогодние. Вскоре под ногами захлюпало, я думал, просто лужи, но вдали замелькали болотные вешки.

– Остановись за третьей вешкой, - скомандовал Инспектор.

– Здесь по вешкам болото, а на болоте стоять нельзя - к утопленнику, - твёрдо отчеканил я и, увидев, что Инспектор уже открывает рот, быстро закончил: - Но, с другой стороны, я обязан выполнять все указания Инспектора, поэтому если Ваше благородие настаивает...

– Не проведешь тебя, Мигель-пастух, - хмыкнул Инспектор. - Но всё равно никто с первого раза не сдаёт. Давай-ка, покажи, как ты пересекаешь болото...

5. БОЛОТО

Я начал прыгать сквозь заросли тростника по кочкам. Инспектор за мной. Вначале шло хорошо, мы уже почти пересекли болото, но в какой-то момент мне показалось, что на следующей кочке что-то блеснуло. И я не прыгнул, а поднял руку. Инспектор этого не ожидал, думал, я освобожу кочку, поэтому прыгнул и с размаху налетел на меня - так, что я чуть не скатился в лужу.

– Остановка на болоте? - разъярился он. - Не следишь за спутником? Грубейшая ошибка, Мигель-пастух, незачёт!

– Мне показалось, там блеснуло... - пробормотал я.

– Где?! - презрительно скривился Инспектор, близоруко щурясь.

– Вон, на той кочке... Как бы не...

– На этой? - Инспектор прыгнул на следующую кочку, но не долетел - завис в воздухе, словно прилип.

– Ваше благородие! - прошептал я. - Ваше благородие! Это ж паутина!!!

– Идиот! Кретин! Придурок! Из-за тебя всё! - зашипел Инспектор, пытаясь отлепиться, но это ему не удавалось.

Я замешкался, потому что не помнил, что надо делать, если паутина на болоте. На сухом месте - ясно, а вот на болоте? В конце концов я решил, что здесь неглубоко, и аккуратно шагнул с кочки. И тут же погрузился по щиколотку в студеную воду. С чавканьем вырывая ноги, я остановился за три шага до Инспектора, зачерпнул со дна грязи и поплескал вокруг, обозначая паутину. Немного попало и на спину Инспектора, но что уж тут поделать.

– Не вздумай рубить галстуком! - прошипел Инспектор.

– Знаю, знаю, Ваше благородие, - успокоил я его. - Паутину не рубят, паутину отмазывают.

Паутина была толстая и явно не учебная - без белой разметки по краям. Но, слава Спасителю, желтоватая, а, значит, старая. А, значит, шатуна поблизости нет. Ладно бы, в чаще, но откуда паутина так близко к окружной? Инспектор влип прочно - сразу в восьми местах. Я вынул платок и начал грязью отмазывать Инспектора от нитей. Инспектор больше матерился, чем давал указания. Наконец мне удалось отмазать его полностью, и он плюхнулся в грязь рядом со мной. Я помнил, что правила велят немедленно убираться обратным маршрутом, повернулся, махнул рукой и поскакал по кочкам. Инспектор поскакал за мной, но когда вокруг замелькали заросли, вдруг догнал меня и схватил за плечо.

– Послушай, Мигель-пастух, - прошамкал он. - Ты всё сделал правильно, я тебе зачту местность, но не рассказывай никому, что я упал в паутину... Стар я уже, глаза мои видят худо...

– Так точно, Ваше благородие, никому не скажу! Но надо быстрее уходить...

Я рванулся вперед, но Инспектор снова схватил меня за плечо и развернул.

– И ещё... - начал он.

Я сначала не понял, что произошло. Словно вдали по тростнику дробно прошелестел ветер. Но в следующий миг между стволами мелькнуло острое хитиновое колено, и я заорал:

– Паук-крестоносец за спиной!!!

Инспектор всё-таки был тёртый и опытный, он даже не стал оборачиваться. Бросился в сторону, а я за ним, хотя, будь моя воля, я бы кинулся обратно к тропе, к окружной, к мегаполису. А что ещё делать, если нет кактусов и нету тени, где можно спрятаться? Только потом я уже вспомнил, почему к окружной бежать нельзя, - на равнине шатун догонит мигом.

Мы бежали долго, сердце бешено колотилось в груди, воздуха не хватало, по лицу стегали ветви. Несколько раз Инспектор замирал на месте, подняв руку, а затем бросался в сторону. То ли была опасность впереди, то ли путал следы. Наверняка же он прекрасно знал эти места.

Наконец инспектор остановился, поднял руку, оглядываясь, а затем плюхнулся на землю. Я плюхнулся рядом. Тень здесь была неважная - не плотная, от листвы.

– Вроде бы ушли... - прошептал Инспектор. - Уже лет тридцать здесь шатунов не водилось. Была учебная паутина в конце болота, хитрая такая, со стертой разметкой, на ней все сыпятся. Я тебя к ней и вёл. И вот тебе на, беда какая... Откуда такая беда? - Он вдруг сурово глянул на меня. - А ты в зеркало глянул перед выходом?

– Глянул, Ваше благородие.

– Мошка дорогу не перебегала?

– Никак нет.

– Пальцы крестиком складывал у Святофора?

– Сами ж видели, Ваше благородие...

– Исповедовался в Церкви когда последний раз?

– Вчера исповедовался...

– Странно... - пробормотал Инспектор. - Откуда же тогда неудача?

Я молчал. И даже не потому, что нечего было сказать, а потому, что прислушивался. Вдалеке явно раздавался шелест и дробный топот с поскрипыванием, будто в грунт аккуратно втыкали острые палки.

– Идёт... - прошептал я.

– Тихо! - шикнул Инспектор. - Слышу! Не вздумай пошевелиться!

И мы замерли.

6. ШАТУН

Топот то замедлялся, то ускорялся, то вовсе замирал, и непонятно было, приближается шатун или нет. Наконец шелест послышался совсем близко, затем ещё ближе, и, наконец, я увидел гигантскую ногу - она воткнулась почти рядом с нами. Очень плохая примета смотреть на паука - это значит, взгляд его притягивать. Но я искоса глянул. Паук стоял близко-близко, почти вплотную к лежащему Инспектору. Бесшумно шевелились пучки вонючих жвал на морде, и белой пеной висели слюни почти до земли. Крохотные глазки-фасетки, разбросанные по телу, крутились в своих орбитах, силясь разглядеть, есть ли кто в тени. Мне казалось, прошла целая вечность. Затем паук сделал шаг и вонзил передние ноги рядом с телом Инспектора...

Опустил морду... Понюхал... Учуял! Чуть подался назад... Бесшумно раздвинул ротовые жвалы, распахивая гигантскую глотку, и выпустил иглу... Ещё чуть подогнул ноги во всех коленках, напрягся...

Я понял, что он сейчас ударит. Ударит Инспектора. И сделать ничего нельзя. Ударит, потащит тело пеленать, а мне надо будет уползти по инструкции. Я сжал рукоять галстука изо всех сил.

Даже не знаю, как это случилось, но как только голова паука дернулась вперед, я выхватил галстук, привстал и со свистом рассек воздух.

Громадная мохнатая голова глухо упала на землю, из разруба на тонкой шее полилась слизь, тело закачалось на всех своих ногах и повалилось бы на Инспектора, только он уже вскочил и проворно отполз.

Паучьи ноги подгибались и натужно скребли землю, а лежащая голова распахивала ротовые пластины и запахивала снова - с каждым разом всё медленней. Я глянул на Инспектора - рукой он держался за сердце, а в его глазах был ужас.

– Ты... - прошипел он, - ты понимаешь, ЧТО ты сделал, идиотина? Ты понимаешь, на кого ты поднял руку? Ты понимаешь, кого убил?

Я понимал. Но вот почему я это сделал - не понимал.

– Я убил дикого клопа... - тупо пробормотал я, вытирая галстук о землю. - Клоп охотился. Напал на нас. Клопа убивать можно.

– Клопа?! - заорал Инспектор. - Клопа?!!

– А разве это не клоп? - я постарался изобразить недоумение.

Инспектор подскочил и схватил меня за рубаху на груди так, что ткань затрещала.

– Ты кого обманываешь, придурок?! - зашипел он. - Меня обманываешь? Себя? Ты Господа не обманешь! Поднять руку на шатуна-крестоносца - грех, за который Господь выгнал Адама и Еву из Рая!!!

– Он бы вас убил, Ваше благородие...

– Да пусть бы он трижды убил и меня, и тебя, и кого угодно!!! - заорал Инспектор. - А что теперь будет с мегаполисом, ты подумал?!! Сто сорок тысяч человек в мегаполисе!!!

– Может, ничего и не будет... - пробурчал я.

– Ты Святое писание читал?! - взревел Инспектор. - Паука случайно убить - к страшному несчастью!!!

– Так я не случайно, я нарочно... - буркнул я.

Инспектор в неописуемом гневе распахнул рот, замер, снова захлопнул, снова распахнул, затем горестно обхватил голову руками и сел на землю.

– Никто! - прорыдал он, раскачиваясь. - Никогда! Не убивал паука! Ни у нас, в Ерофей Палыче, ни в Чите, ни даже за Стеклянными равнинами - в Кемерово и Новосибирске! Может, Предки убили паука, от того и вымерли... Господи, я сам уже кощунствую... Господи, что с нами будет... Что с нами будет...

В это время туша издала свистящий звук, суставчатые ножищи перестали скрести землю, рывком подтянулись к брюху и замерли. Голова тоже замерла, ротовые пластины и жвалы вытянулись в трубу и не шевелились, только игла ещё подрагивала - раз, другой, третий - и окаменела.

– Ваше благородие, - прошептал я. - Может, мы его быстренько закопаем? И Господь сверху не ничего не увидит?

7. МОГИЛЬНИК

Быстро закопать не получилось. Мы рыли яму много часов, почти до заката. Копать приходилось галстуками. Ссыпали комья глины на плащ и относили в кучу. Я всё ещё не мог как следует осознать случившееся, а Инспектор был и вовсе плох. Поначалу он мрачно молчал, а затем начал вещать.

– Может ты думаешь, Мигель-пастух, - проскрипел он, - что Предки наши были неучами?!

– Никак нет, Ваше благородие... - отвечал я. - Известно, что Предки знали всё и умели управлять удачей, а нам от них достались лишь обрывки знаний...

– Обрывки?! - скрипел Инспектор. - Сопляк! Как ты смеешь называть обрывками святые документы! А ну, перечисли Наследие!

– На сегодняшний день из Наследия Предков найдено... - затараторил я заученно, - три Типовых договора, Штраф-квитанция, Больничный лист Ковальчука Эс, Билет в Дозор-Кино, Правила пользования Лифтом, Инструкция к Прокладкам, Свод Бытия, и Книга Святого писания "Тысяча и один совет как достичь успеха в офисе, бизнесе, найти работу и мужа", написанная Господом нашим Спасителем, единым в трех лицах, распятым на кресте и принявшим смерть за грехи Предков...

– Что?! Свод Бытия?! - разъярился Инспектор и замахал галстуком так, что я уже подумал, что он меня сейчас зарубит. - Да ты дебил! Чему тебя учили в школе, Мигель-пастух?! Свод Бытия, написан не Предками, а Двенадцатью учениками уже в начале Новой эры! Как ты дожил до двадцати одного года, если...

– Мне восемнадцать... - тихо прошептал я.

– Ах, вон оно что... - протянул Инспектор. - Малолетка! Лгун! Полез на ведуна сдавать обманом! А я-то, старый болван...

– Мне семью кормить надо... - Я шмыгнул носом. - Мать у меня, и малые братья...

Инспектор ничего не ответил, только с отвращением покрутил головой и вонзил галстук в землю. Я продолжал копать.

– Ты хоть понимаешь, зачем нужны законы, приметы и правила? - безнадежно спросил Инспектор.

– Чтобы предсказать грядущее, - забубнил я, - истолковать прошедшее и выбрать наиболее удачный путь.

– В настоящем! - с отвращением поправил Инспектор.

– Предки знали всё и умели управлять удачей, - продолжал я чеканить заученные формулировки. - Нам достались лишь обрывки знаний, смысла которых мы понять не можем, но соблюдать обязаны. В мегаполисе мы должны соблюдать Этикет, за окружной - правила вождения и безопасности... Я вот только не пойму, Ваше благородие, если Предки управляли удачей как хотели, куда же они исчезли?

– Это всё, что ты не можешь понять? - с омерзением покачал головой Инспектор.

Я замолчал, и долгое время мы копали молча. Наконец я не выдержал.

– Товарищ Инспектор, а правду говорят, будто Предки носили галстук на шее?

– Носили... - хмуро пробасил Инспектор. - Говорят.

– А как же они носили? Он тяжелый и соскальзывает...

– Откуда я знаю?! - рявкнул Инспектор. - Если когда-нибудь люди найдут хоть одно изображение Предков - тогда и увидим, как они носили галстук.

– А я вот много про это думал... - продолжил я. - И подумалось мне: может, мы просто слова ихние неправильно используем и не так вещи называем? Может, шеей они называли вовсе не голову, а поясницу?

Инспектор прекратил копать, смерил меня уничтожающим взглядом и ничего не ответил. Только сжал ладонью нательный крестик, запрокинул голову и еле слышно прошептал: "Господи, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, прости эту тварь неразумную, ибо не ведает, что брешет..."

Я заткнулся и больше не проронил ни слова. Инспектор тоже молчал. Уже почти стемнело, с Запада потянулись радиоактивные ветра - во рту появилась кислинка и начало пощипывать лицо. Я принялся копать более ожесточённо, и вдруг мой галстук звякнул, выдав искру. Я присел на корточки и разгрёб руками глину. Там несомненно что-то было. Инспектор отпихнул меня и сам принялся разгребать сырые комья.

8. ДОКЛАД

Это была небольшая чугунная коробка-сундучок. Похоже, когда-то она была обёрнута ветошью, но теперь ветошь безнадежно истлела. Истлел и маленький висячий замок - рассыпался прямо в руках Инспектора. Уже почти стемнело, поэтому мы зажгли огниво и распахнули коробку.

Внутри лежала куча металлических кружков - я видел такие в Музее мегаполиса. На одной стороне была отчеканена цифра сто, на другой стороне - саранча-мутант с двумя головами. Известно, что Предки питались этими металлическими кружочками, только непонятно как.

Мы аккуратно высыпали кружочки на плащ и пересчитали. Под кружками в сундуке оказались хлопья пластинчатой пыли. Мы попытались найти среди них хоть что-то осмысленное, но пыль распадалась в руках. Инспектор сказал, что это похоже на истлевшую бумагу.

Больше в коробке ничего не было. Мы перевернули её - и вдруг оттуда выпала крупная дощечка, лежавшая на дне. Дощечка была странная - очень тонкая и прозрачная, напоминавшая застывшую смолу, хоть и пожелтевшая. А внутри... Внутри смолы был лист бумаги с печатным текстом!

Склонившись над листом, мы медленно читали букву за буквой:

Доклад Новосибирского института Агностики при РАН РФ президентам Содружеств.

Проведенные нами социологические исследования среди широких слоёв населения свидетельствуют, что сегодня более 17% желаний остаются невыполненными, откладываясь на неопределенное время. Многие граждане находятся в состоянии ожидания заказанных желаний уже много лет и не верят в их успешное выполнение.

Это противоречит базовой концепции Футурологической Революции, согласно которой, механизм безоговорочного исполнения желаний каждого гражданина, запущенный на всей территории планеты с 2067 года, безотказен.

С момента Футурологической Революции прошло одиннадцать лет, и результаты её неутешительны: получив в свои руки инструмент исполнения любых желаний, основная часть населения утратила стимулы к труду и познанию, что привело к изощрению заказываемых желаний и резко увеличило процент отложенных заказов.

Изучив статистику отказов, мы построили математическую модель происходящего, которая позволила пересмотреть некоторые постулаты концепции Футурологической Революции.

Если раньше считалось, что все невыполнимые или противоречивые желания граждан откладываются до благоприятного времени в Футурологический Стек и оттуда со временем извлекаются, то теперь мы видим, что это не так: отложенные желания извлекаются из Стека всё реже, а количество их в Стеке растет в прогрессии, которая принимает лавинообразный характер.

Мы не можем измерить объем Футурологического Стека, поскольку он иррационален по своей природе, однако имеем все основания предполагать, что объем его не бесконечен. Согласно нашей модели, в случае переполнения Стека произойдёт неконтролируемый выброс в мир всех накопленных с 2067 года невыполнимых желаний, включая ядерно-террористические. Чудовищные последствия этого выброса приведут к парадоксальной ситуации: живые позавидуют мертвым, в результате чего произойдёт коллективный подсознательный заказ тотальной смерти. Человечество рискует полностью исчезнуть как вид, а поверхность планеты, быть может, окажется безжизненной или населенной гигантскими насекомыми.

Необходимо немедленно принять меры по предотвращению катастрофы. Содружество Государств должно взять на себя роль переполняющегося Стека - мы должны выработать законы и правила, ограничивающие заказ желаний и цензурирующие их содержание. Если эти меры не будут приняты в ближайшее время, то, согласно нашей модели, уже к концу года может произойти катастрофа.

Эта катастрофа по сути будет отложенной расплатой за одиннадцатилетнее использование управляемой удачи. Наша цель сегодня - бросить все силы, чтобы предотвратить это.

академики Егоров С.Д., Кумич В.Л., Кожухов С.С.

доктора наук Шепорт Е.К., Тремакова П.Р., Ищенко С.А.

– Святые... все шестеро... - благоговейно прошептал Инспектор и посмотрел на меня круглыми от счастья глазами.

Наверно и у меня сейчас были такие же глаза.

– Но мы выжили! - прошептал я. - Выжили!

– Но какой ценой...

9. ДОМОЙ

Инспектор вдруг пришел в себя и помотал головой. - А что это мы тут сидим? - забеспокоился он. - Стемнело! Ночь! Кругом дикая зона, полная зверья! У нас на руках бесценный документ Предков, который мы обязаны доставить потомкам! - Он вскочил, сверкая огнивом. - Галстук к бою! Сбор! Двухминутная готовность! Возвращаемся в мегаполис!

– Но... как же шатун?

– Плюнуть через левое плечо! - рявкнул Инспектор и сам трижды плюнул: - Тьфу-тьфу-тьфу!

– Тьфу-тьфу-тьфу! - послушно плюнул и я.

– Шатун этот... - начал Инспектор, оборачиваясь, - и остолбенел.

Я тоже резко обернулся.

Над тушей шатуна в нескольких шагах за нашими спинами возвышались в сумраке леса ещё две такие же туши. Погрузив хоботы в мертвое тело, они бесшумно сосали кровь. На их мордах виднелись наши плевки.

Не сговариваясь, мы кинули в железный сундук всё, что там было, подхватили его - я слева, Инспектор справа - и понеслись сквозь чащу - прочь, к мегаполису.

Когда выскочили на равнину, я остановился перевести дыхание.

– Бежать! - рявкнул Инспектор. - Бежать, подлец! Бежать, сынок! На равнине нельзя скрыться от шатунов!

– Если нападет шатун, я его зарублю, - ответил я, сжимая галстук и твердо глядя в лицо Инспектору. - Это очень хорошая примета - может, найдем ещё документы Предков...

Инспектор не нашёлся, что возразить, мы передохнули, и побрели к мегаполису.

10. МЕГАПОЛИС

На проходной никого не было. Мы толкнули дверь, прошли в дезинфекцию, взяли по мочалке и принялись смывать с себя радиоактивную пыль.

– И оказывается... - неожиданно для самого себя я продолжил вслух свою мысль. - Что наши Предки были ленивы и глупы?

Немедленно из-за душевой перегородки появилось лицо Инспектора.

– Мигель, сын Марии! - назидательно произнес он, заглушая шум воды, но в его голосе уже не было прежней уверенности. - Наши Предки были умнее нас! Сообразительнее! Смелее! Внимательнее! Расторопнее! Острожнее! И они знали всё! - Голова инспектора исчезла.

– И чуть не погибли... - пробурчал я. - И не оставили нам, своим потомкам, ничего...

– А что ты? Ты что оставишь потомкам?! - рявкнул Инспектор, снова на секунду появившись из-за перегородки.

Я ничего не ответил. Почему-то больше всего сейчас мне хотелось спросить, сдал ли я местность или всё-таки не сдал. Но я так и не спросил.

– Одевайся скорее, Мигель-пастух, сын Марии! - строго сказал Инспектор, бережно прижимая к груди дощечку. - Я жду тебя в оружейной, мы идём к Мэру и на совет Старейшин!

Глянув в зеркало, он вышел из душевой.

Я тоже выключил воду, расчесал усики, надел халат, повязал галстук и посмотрел в зеркало. Да, это я, Мигель-пастух, сын Марии потомок наших Предков. Две ноги, четыре руки, ещё по-детски остренькие ротовые жвалы, голубые фасетки, короткие рудиментарные окрылки над плечами, не очень мощная головогрудь, а на ней - нательный серебряный крестик на цепочке: шесток с двумя поперечными перекладинками.

– А что мы оставим потомкам? - пробормотал я и пошёл в оружейную. - Что мы оставим?

Владимир Михайлов. Решение номер три

1

Трое сидели в глубоких креслах за низким столиком на открытой площадке - на плоской вершине утёса, нависавшего над каньоном. Глубоко внизу извивалась речка, отсюда казавшаяся узенькой и спокойной, хотя на самом деле этому впечатлению она не очень соответствовала. Крутые склоны ее долины поросли густым лесом, он словно создан был для любителей экстремальных путешествий, но им, похоже, о существовании этого уголка природы не было известно - во всяком случае, никакого движения не было там, внизу, а возникни оно - это сразу же заметил бы хоть один из людей, редкой цепью окружавших площадку по периметру и оснащённых всеми мыслимыми средствами обнаружения и наблюдения, да и некоторыми из немыслимых тоже. На столике, в самой середине, стояло нечто, видом напоминавшее коническую детскую пирамидку, а кроме неё - объёмистый хрустальный графин, на три четверти наполненный прозрачной, бесцветной жидкостью, и три высоких стакана - по одному перед каждым из сидящих. Именно в такой вот тихой, спокойной обстановке и началось то, о чем вам предстоит услышать.

– Ещё вчера я сомневался, - заговорил самый старший из троих, по имени Шаром, тот, кому принадлежала и эта площадка, и каньон, да и окружающие горы тоже. Сразу следует пояснить: старший не значит старый, он только что разменял вторую сотню лет, то есть находился в поре расцвета, о чём свидетельствовал и его облик: густые волосы без малейшего признака свойственного старости обесцвечивания, лицо без единой морщины, зоркие глаза, гладкая кожа, насколько позволяли видеть её лёгкая рубашка с короткими рукавами и шорты - старая классика, упорно не выходящая из моды. Но главным впечатлением, возникавшим у всякого, кто когда-либо сталкивался с ним, было ощущение мощной энергии, которой он обладал и, казалось, с трудом её в себе сдерживал. Как, например, сейчас. - До последнего мгновения я верил, что она не выступит против нас вот так - открыто. Даже не потому, что отлично понимает, насколько это бесполезно и какими последствиями чревато. Но... чёрт бы побрал, стоят же чего-то десятки лет нашего сотрудничества с её отцом... я бы сказал даже - дружбы, единомыслия, совместных успехов!

– Земля ему пухом, - к месту вставил второй из сидящих.

Третий же (он был несколько моложе и физически мощнее, фигура его свидетельствовала о регулярных занятиях спортом, а черты лица выражали силу. Казалось, он ничем не походил на хозяина этих мест - если бы не взгляд, говоривший о недюжинном уме) лишь вздохнул и потупил взгляд.

– Но вчера, - продолжал Шаром, - я получил запись её переговоров и понял: она сделала выбор. Или, может быть, я истолковал всё неправильно? Мне тоже порой приходится ошибаться. Что скажете вы, Лимер? Вас не смущает, что речь идёт о вашей жене?

– Раз уж я начал говорить, то выскажу своё мнение, - вновь заговорил второй: - Запись подлинная, действия Лиги Гвин - открытый вызов, мы вложили в этот проект слишком много. Я пытался склонить её к сотрудничеству, но без всякого успеха; может быть, потому, что наши отношения давно уже не то, чтобы оставляли желать лучшего - их просто не существовало. А как огласили отцовское завещание и она ощутила себя полной хозяйкой, то и вовсе отказалась прислушиваться к моим словам. В этом смысле даже её отец был более сговорчивым, хотя в данном случае... Короче, мой вывод: устранить её, и как можно скорее и без малейших колебаний. Устроить ей свидание с папой, столь безвременно покинувшим нас. Дин Бревор, надеюсь, что вы и на этот раз не откажете нам...

– Какой у вас тут уровень защиты? - вместо ответа поинтересовался Бревор. - Мы хорошо накрыты? Это, если не ошибаюсь, Г-12? - Он движением подбородка указал на детскую пирамидку. - Да? Значит, для мира нас сейчас просто нет. Мы не слышны уже в двух метрах. В таком случае, могу ответить: да, я готов принять ваш заказ. Правда, это обойдётся вам несколько дороже. Понимаете, если снаряд дважды падает в одно и то же место, это вызывает подозрения. Соответственно растёт риск исполнителя. Мой риск.

– Сколько вы хотите, Бревор? - спросил Шаром. - Как мне известно, вы на самом деле совершенно не рискуете; во всяком случае, во всех предыдущих эпизодах...

– А что, разве у вас есть исполнитель подешевле? - Похоже, у Лимера, второго за столом, привычка отвечать вопросом на вопрос укоренилась глубоко.

– Если есть, то к чему было беспокоить меня? Мои гарантии дорогого стоят. И потому на этот раз вам придётся накинуть пятьдесят процентов.

– Исчерпывающе. Нам остаётся лишь согласиться. Перейдём к практической стороне вопроса. Что вам нужно знать?

– Где она сейчас? - спросил Бревор.

– Сейчас - тут, в городе. Но после смерти отца она стала очень серьёзно относиться к своей безопасности. Хотя думаю, что в ближайшие дни - завтра, послезавтра - уровень её защиты будет обычным, да и вообще, если и изменится, то лишь количественно, потому что создать новую систему - это требует немалого времени. Скажите, вы уложитесь в два дня?

Бревор улыбнулся.

– Меня мало волнует уровень её охраны. Я работаю издалека. Надеюсь, подробности вас не интересуют. Два дня меня устраивают.

Хозяин слегка усмехнулся.

– Меньше знаешь - крепче спишь, не так ли? Но я всё же хотел бы спросить: вам и в самом деле никто не в состоянии помешать? Откровенно.

Бревор ответил сразу и без запинки, очень уверенно:

– Никто. Если я наметил цель...

Лимер сказал, слегка нахмурившись:

– Когда умер мой тесть... Не ухмыляйтесь, Бревор, все мы знаем, отчего он умер - моя супруга уже совсем собралась было обратиться к Сорогу; вы слышали это имя, Бревор?

– Возможно... Ну, и что же?

– В своё время он лечил её отца - очень любопытным, кажется, способом. Вылечил. Тогда мне удалось отговорить её. Но если сейчас, услышав о вашем предсказании, она вновь захочет прибегнуть к его помощи?...

Бревор поморщился:

– Не хватало мне только бояться таких... знахарей, или кто он там. Одним словом, можете говорить, что я сделал очередное прорицание: она умрёт на третий день от нынешнего. Я забочусь о своей официальной репутации - как и любой другой бизнесмен.

Пожалуй, надо было быть очень проницательным человеком, чтобы уловить в его голосе нотку если не сомнения, то во всяком случае не абсолютной уверенности.

– Ладно, - сказал Шаром. - Угодно вам получить аванс сейчас? Каким образом?

– Разумеется. Способ оплаты вы не забыли? Мои реквизиты?

– Я спросил на всякий случай. Лишняя страховка не помешает, - объяснил хозяин. - На этом можем пока закончить. Тем более что скоро обед, - а перед ним от души советую выкупаться. Сейчас внизу как раз лучшая вода, проверено не единожды. Выключаю защиту.

Он повернул шишечку, венчающую пирамидку. И уже через пару минут все трое, провожаемые неотрывными взглядами охраны, разобрав приготовленные в сторонке антигравы, бесстрашно спрыгнули с обрыва и плавно снизились на самом берегу.

Вода и в самом деле оказалась чудесной: не ледяной, но в меру прохладной, освежающей и бодрящей. Недаром в полусотне метров выше по течению речка проходила через зону подогрева. Четверть часа, проведенные в потоке, могли обеспечить хорошее настроение на весь оставшийся день.

– Славно! - сказал Лимер, вытираясь на берегу. - А отчего ты тут рыбу не удишь? Прекрасный отдых...

– О, на то есть тысяча причин. Первая: тут никакая рыба не водится. Продолжать?

– Да? - удивился Лимер. - Значит, мне почудилось.

– Блики, - объяснил хозяин. - Бывает. Взлетаем: стол уже накрыт. Самое время - отведать, чем Анри удивит нас на этот раз.

– Никак не привыкну чувствовать себя птичкой, - сказал Лимер перед тем, как включить антиграв.

– Поучись у профессионала, - посоветовал Шаром.

Лимер поглядел вверх, на высокое, ясное небо.

– Улетел, - сказал он. - Ладно, обойдусь как-нибудь своим умением.

И трое, один за другим, поднялись в воздух, чтобы вернуться на площадку, откуда ветерок уже донёс до них соблазнительные запахи.

– А всё же то была рыба, - проговорил Лимер, скорее всего, самому себе. - Ну, пусть плещется на здоровье - здешняя жратва ей не придётся по вкусу.

Рыба то была или нет, но её больше там не было. Уплыла, чтобы оказаться выловленной километрах в двадцати ниже по течению.

Птица летела быстрее и оказалась в том же месте намного раньше. Её мягко приземлили, вынули кристалл с записью. Такой же операции вскоре подверглось и устройство, которое и в самом деле даже вблизи можно было принять за форель - но только снаружи.

Записи на обоих кристаллах сразу же ушли в эфир и были без помех приняты - при помощи вовсе не случайно проходившего над этим районом низкоорбитального спутника - той, для кого и предназначались. Без промедления загружены в декриптор и прочитаны.

Правда, ни одного слова при этом услышать не удалось, несмотря на всё совершенство размещённых в птице и рыбе схем. Работавшая на площадке защита и в самом деле оказалась более чем надёжной.

А вот дешифровать картинки удалось, и даже с очень небольшими потерями. Специалист был заранее готов, и менее чем через час напряжённой работы смог не только установить язык, на котором вёлся разговор (западное наречие), но и восстановить, слово за словом, почти всё содержание состоявшегося на площадке и на речном берегу обмена мнениями.

Расшифрованный таким способом текст был подвергнут анализу, занявшему очень мало времени, поскольку разговор на площадке вёлся открытым текстом, и понять намерения его участников стало можно уже с первых слов.

Сказать, что анализ привёл к полному разочарованию, значит не сказать ничего. Потому что вместо обсуждения какого-то замысла трое говорили о вещах совершенно безвредных, разговор был до скуки добропорядочным: три мужика толковали о предстоящих празднествах в честь Великого Выхода, каждый предлагал свой вариант веселья, сходились они лишь на том, что женщин должно быть много, и лёгкий спор возник по поводу того - каких дам приглашать и откуда. В этом ничего нового не было: первые лица известного во всей Галактике холдинга «Гарант, унлимитед» праздники отмечали чаще всего именно таким образом. Иными словами - техника работала зря, следовательно, и никакой опасности не возникало для «Эштор Гвин АО», дома не менее могучего и известного везде, куда только ступала нога человека или хотя бы киберзонда, - потому, что зонды производил как раз «Гвин». Вот к каким выводам привело прочтение восстановленного текста.

Странно, однако: такой результат не только не успокоил женщину, чьё внимание сейчас было целиком отдано перехвату, но скорее весьма встревожил её.

– Не верю, - совершенно определённо высказался Зарон, начальник службы безопасности. - Липа. Не стоит и состриженного ногтя. Раз уж там оказался Бревор... Его приглашают только по делу. Скорее всего, они знали, что постараемся накрыть их. И приняли меры. Сунули нам запись. Значит, на самом деле планируют что-то серьёзное. Хозяйка, снова настойчиво советую на какое-то время залечь на дно. В конце концов, у вас и дома есть всё нужное для работы.

Женщина, к которой он обращался, решительно покачала головой:

– Даже если бы я согласилась до конца дней своих жить взаперти, дрожа от страха, это не помогло бы. Недаром ведь там был Бревор; вы прекрасно знаете, что о нём говорят. К тому же мой отец всю последнюю неделю жизни не показывался нигде, не выходил из дома - помогло это ему? Или вы, как и все на свете, верите, что всё произошло естественно? К тому же трудно запретить Лимеру находиться в этом доме: он, как-никак, член семьи, в любом случае возник бы громкий скандал - а ведь доказательств у нас нет никаких. Или вы считаете иначе?

– Откровенно говоря, не знаю, что и думать. В моём опыте нет ничего подобного - а он, как вы знаете, достаточно обширен. Скорее всего, это всё-таки легенды.

– И всё же - нет дыма без огня. Знаете, что? Давайте просмотрим ещё раз все записи. Предельно внимательно. И если наши подозрения останутся, то... я буду искать серьёзной помощи, уж не обижайтесь.

Они вглядывались в сменявшиеся кадры.

– Ну-ка, ну-ка... Остановите. Отгоните на полминуты. Давайте самым малым. А! Смотрите! Видите? Сидят в тени! А в реальном времени были на солнце. Ляп! И Шаром - длинные рукава! А на первых кадрах - с короткими. Ещё ляп. Два ляпа, это плохо. Очень плохо.

– Да, - после паузы согласился Зарон. - Для них - недопустимо. Намеренно? А смысл?

– Смысл я вижу один, - ответила Лига Гвин. - Заставить меня суетиться. Напугать. Чтобы я в результате или согласилась на их условия, или... Или умерла бы. Как папа - от какой-нибудь совершенно естественной причины.

– Действительно, сложная ситуация, - признал Зарон.

– Но есть возможность уравнять игру.

– Какая же?

– Извините, Зарон, - об этом я промолчу. Считайте - из суеверия. Могу лишь намекнуть. Помните - папа три года тому назад опасно болел...

– Такое не забывается. Но тогда он выздоровел. А ведь был уже приговорён...

– Его вылечил один человек. Он не очень известен, скорее наоборот, но те, у кого случается серьёзная беда со здоровьем, находят его. Он берётся; но только в случаях, когда всякая иная медицина бессильна. И выигрывает.

– Он что же - целитель? Я не очень-то доверяю...

– Не знаю, как его назвать. Но о нём не говорят как о целителе.

– Гм. Как его зовут? Где он сейчас?

– Хотела бы я это знать. Маг, может быть?

– Начинаем искать. Немедленно.

2

Сим Сорог этим утром проснулся в смутном расположении духа. Хотя засыпал вчера в прекрасном настроении. Что-то произошло ночью - что-то, повлиявшее на восприятие им сегодняшнего мира именно таким образом. Что-то, воспринятое его подсознанием, пока рассудок отдыхал от дневных забот. Воспринятое, но ещё не проявленное - как фотоснимок, уже запечатлённый в памяти камеры, но ещё не выведенный на дисплей.

Сим не любил неясностей. Мир в каждый миг своего существования должен был быть для Сорога ясным и логичным - иначе обладатель этого имени чувствовал себя плохо. В таком настроении (подумал он) не стоило даже вставать с постели. Если уж мир решил повернуться к Симу не лучшей своей стороной, то и Сим, в свою очередь, мог повернуться спиной к миру, забыть о его существовании, изолироваться - хотя бы зарастив все окна и двери, на какое-то время исчезнуть из мироздания; пусть себе обходится без него, как знает. Можно позволить себе такой режим, самое малое, на неделю: еды и питья в доме запасено предостаточно, так что есть полная возможность выпасть из окружающей среды. Отключить все средства связи. Не получать никакой информации. Опыт подсказывал, что такой образ действий являлся наилучшим в подобных ситуациях: лишившись притока свежей информации, рассудок уже в скором будущем начнёт вести себя так, как поступает желудок, не получая пищи: примется переваривать то, что уже накоплено. И таким образом - чуть раньше или чуть позже - то, что сейчас затаило в себе подсознание, выплывет наружу, подвергнется анализу рассудка, получит определение и название, займёт своё место в реальности - и мир снова сделается прозрачным и понимаемым, и настроение светлого покоя вернётся и позволит без помех жить дальше.

Да, именно так и следует сейчас поступить.

Ззззз... Тирьям-пам-пам... Ззззз...

Связь.

Сим чуть не крикнул: «Меня нет, я в отъезде!...» Но в состязании на скорость кваркотроника выигрывает у человека в ста случаях из ста. Если она не зависает и не глючит, конечно. И Компа успела ответить первой:

«Вас слушают» - нежный женский голосок.

«Я хотел бы говорить с дином Сорогом, ГММ».

Почти неуловимая пауза. Выдерживая её, Компа даёт хозяину возможность взять разговор на себя - или, наоборот, отказаться от этого; во втором случае начинает работать программа.

Это мужчина. Незнакомый. Называющий Сима «ГММ», то есть Гроссмейстер Магии. Хотя на самом деле Сим такого титула не носит, потому что никогда магией не занимался, его почему-то уже с давних пор так именуют. Устойчивое заблуждение. Не первое и не последнее. Хочет поручить какое-то дело. А пошли бы все они со своими делами. И так три десятка пациентов, один тяжелее другого. В другой раз...

«К сожалению, дин Сорог в отъезде. Если вы оставите...»

«Когда он вернётся?»

Фу. Грубиян. Перебивать невежливо - тем более даму. Это должно быть безусловным рефлексом; у человека воспитанного, разумеется.

«Не располагаю информацией».

«А где его найти? Куда он уехал?»

«К сожалению, ничем не могу вам помочь».

Что-то неразборчиво-сердитое. И отбой.

– Компа, дай анализ. Будь любезна.

Нет, никто не может назвать Сима Сорога плохо воспитанным человеком.

«Первый слой анализа. Голос принадлежит лицу мужского пола во втором среднем возрасте между ста тридцатью семью и ста сорока локальными годами, уроженцу Терры, свидетельствует о крепком здоровье, уверенности в себе, хорошем образовании, спокойном расположении духа. Второй слой: данная характеристика не относится к говорившему, поскольку при разговоре голос проходил через метаморфер, в результате был приведен к одиннадцатому варианту звучания. Третий слой: биометрические характеристики и проведенное мною обратное преобразование свидетельствуют о высоком уровне взволнованности, о неуверенности и раздражении говорившего субъекта, а также о его враждебном настроении. Возможно продолжение разговора иными способами».

– Отправь на идентификацию.

«Выполнено».

Интересно. И неприятно. Что поделать: неприятное тоже может быть интересным, и даже очень. Не это ли самое засело в подсознании? Ну, что же: тем больше оснований для изоляции. Кстати, вот сейчас уже...

Ззззз...

На этот раз надо отвадить его лично. Иначе он не даст покоя.

– Да?

Слышен только слабый фон. Какие-то шорохи. И через две секунды - новый голос. Не тот, что звучал несколько минут тому назад. Этот принадлежит явно женщине. Но отличается от того, мужского, не только этим, но прежде всего эмоциональной окраской. Его обладательница не просто взволнована: она изрядно напугана. Хотя и старается скрыть это. Такую характеристику я могу снять и без помощи компидентификации.

«Дин Сорог, я так и думала, что вы дома. Простите за вторжение в вашу связь; у меня просто не остаётся иного выхода. Дело в том, дин Сим, что вы мне нужны. Для того, чтобы объяснить вам суть дела, необходима личная встреча. Сейчас могу обещать только: я буду просить вас выполнить всего лишь одну мою просьбу; это целиком в ваших силах и не потребует от вас никаких лишних напряжений... Оплата будет такой, какую вы запросите».

Когда меня пытаются принудить к сотрудничеству, я, как правило, сразу же разрываю контакт: терпеть не могу, если мне хотят объяснить, что и когда мне нужно делать и чего не нужно. Особенно если попытки принадлежат женщинам: в таких случаях сразу же возникает сильное желание - немедленно сделать, согласно древней заповеди, всё совершенно наоборот. Но, видимо, такое качество моего характера стало уже достаточно известным, и неведомая заказчица пытается не столько просить, сколько нажимать на меня. Это - очко не в её пользу. Дело в том, что я в последние годы не стою перед необходимостью хвататься за любой заказ, расходы мои невелики - право выбора остаётся за мной. И это священное право у меня пытаются отнять самым грубым образом. Но я...

Неизвестная дама прервала свой монолог внезапно - но лишь для того, чтобы уступить канал связи человеку, которому принадлежал тот, первый голос - мужской.

«Дин Сорог, мы намерены использовать любые средства, чтобы склонить вас к выполнению нашей просьбы. Право же, для вас это не составит никакой трудности, тем не менее будет хорошо оплачено, даже, я бы сказал, очень хорошо. Но главное - выполнив наш заказ, вы совершите очень благое и благородное дело: спасёте ещё одну жизнь, находящуюся под страшной угрозой. Я изложил суть дела ясно, дин Сим?»

О господи! Что это ещё за чушь собачья?

– Вы, там...

Говорить, растягивая слова как можно больше. Потому что пальцы уже танцуют, набирая нужные команды: зафиксировать источник, обозначить на плане, всё писать, определить систему связи - словом, сделать всё, что полагается в таких случаях.

– ...перестаньте разглагольствовать. Объясните, наконец, в чём дело? Каков диагноз, кто поставил, какие лечебные меры применялись и кем? Иначе буду вынужден сделать вашу связь со мной невозможной!

«Охотно выполняем вашу просьбу в расчёте на взаимность».

Что там даёт идентификация? Очень весело: ничего нового.

О Господи! Вот дожили уже до того, что моя готовность помочь человеку становится частью механизма принуждения, который собираются грубо применить ко мне. Это мне не нравится, очень не нравится. И, пожалуй, могло бы стать даже серьёзной причиной полного разрыва. Если бы не... Если бы не то, что я однажды дал пожизненное обещание. Вообще их было несколько, но это гласило: «Не отказывай в помощи, потому что Слов тебе будет дано всегда столько, сколько нужно». Ну, а чем больше Слов - тем я становлюсь сильнее.

Похоже, некая дама попала в какую-то крупную неприятность, связанную с потерей здоровья. Видимо, не по своей вине. И, конечно, чувство собственного достоинства не позволит мне бросить её в таком положении. Хотя я уверен: веди она себя должным образом, то есть принимая хотя бы обычные меры предосторожности, каким учат в школе, ничего не произошло бы и никакая хворь к ней не привязалась бы. Серьёзная, судя по уровню волнения, он, кажется, уже выше головы. Но я недаром всю жизнь думал, что основное отличие женщин от мужчин заключается вовсе не в тех или иных первичных половых признаках (это, как известно, поддаётся коррекции), но в том, что женщина сперва делает, а потом уже начинает думать, в данном случае - сначала пугается, а потом уже начинает всерьёз анализировать опасность. Я же - как раз наоборот, как и другие люди одного со мною пола - за исключением, может быть, ничтожно малого количества женоподобных особей. Кстати, тот мужчина, что сейчас обращается ко мне с угрозами, относится, я уверен, именно к таким исключениям. Между прочим, он не лишён терпения: всё ещё ждёт моего ответа.

«Дин Сорог, вы что - уснули?»

– По-моему, да. Потому что всё происходящее больше всего похоже на сон, привидевшийся после тяжёлого ужина. Что вы ели вчера вечером? И - простите за нескромность - что пили? Как у вас с желудочно-кишечным трактом? Вы давно показывались гастроэнтерологу?

(Мне надо как следует разозлить его - тогда он, может быть, выболтает что-нибудь такое, что поможет мне провести их за нос.)

«Мы воздаём должное вашему остроумию, дин Сорог. Но лишены возможности в полной мере испытать то удовольствие, какое оно доставило бы нам в более спокойной обстановке. С другой стороны, вы пока не дали нам повода оценить ваш здравый смысл и сообразительность. Похоже, вы ещё не поняли, как обстоят дела в действительности. Так вот...»

Женский плач. Эти ужасные хлюпающие звуки!... О, Всевышний!...

– Попросите даму прекратить это... извержение звуков!

«Только в случае, если вы...»

Вот упрямые скоты! Но становится интересным: чего ради они устраивают такой вот детский крик на лужайке?

– Ну ладно, ладно. Считайте, что вы меня уговорили. Сейчас посмотрю, когда я смогу...

«Нас порадовало бы, если бы вы смогли принять обращающуюся к вам даму в течение ближайших тридцати минут. Потому что в деле, с которым она вас ознакомит, время является решающим фактором».

Иными словами, меня просто берут за горло. Ну, что делать: раньше начнёшь - раньше и закончишь.

– Хорошо, пусть будет полчаса. Через полчаса жду вас обоих. Пока!

3

– Я Лига Гвин, - сказала она. - И меня хотят убить.

Кажется, ей показалось, что сказанного недостаточно, и она добавила:

– Очень хотят. Вы, наверное, понимаете - почему.

Я не претендую на знание всего на свете. И поэтому не испытывал никакого неудобства, отвечая:

– Честное слово, не имею ни малейшего представления.

Похоже, что такой ответ её удивил. И она сказала:

– Но вы ведь знаете - кто я. Не можете не знать!

– Могу, - ответил я, - отчего же нет? Вообще я могу многое, иначе вы ко мне и не обратились бы. Значит - могу и ничего не знать о вас. Поверьте, это совсем не трудно. Вы кто - артистка? Но не театральная - иначе я бы видал вас на сцене. Или чья-то супруга? Может быть, дочь?

– Боже мой, - сказала она. - В каком же мире вы живёте?

Я усмехнулся, отвечая:

– Вы ведь знаете, кто я. Не можете не знать. Не так ли?

– Я думала, что знаю, - ответила Лига Гвин. - Но похоже, что ошибалась. Хотя люди уверяют, что никто лучше вас не сможет помочь мне.

– Люди? - невольно у дивился я (или сделал вид, что удивлён). - Какие это люди и что они обо мне вам сказали?

– О, - сказала возможная клиентка, - это был мой отец - он мне все уши прожужжал о ваших способностях - с тех пор, как вам удалось воскресить его из мёртвых. Иначе он это не называл...

– Простите, - сказал я, - как, вы сказали, ваша фамилия? Да, Гвин. Постойте. Это «Эштор Гвин АО»? Да, помню, то был интересный случай. Но вы же не больны, насколько я могу судить. Вы сказали что-то об убийстве. А я не сыщик, как вы должны бы знать. Кстати, как сейчас чувствует себя ваш батюшка?

Я вовремя заметил, как в её глазах - красивых, надо сказать, глазах - возник подозрительный блеск (похоже, за слезами ей не приходится ходить далеко), и постарался предотвратить наводнение.

– Он, увы...

– Я вспомнил: это было в информациях, - невежливо прервал я её. - Напрасно не вызвали меня снова: может быть, снова удалось бы... Примите мои соболезнования. Однако... Раз уж вы принудили меня выслушать вас, предоставьте мне выбирать - что я хочу от вас услышать и чего сейчас не желаю.

Вообще-то меня, конечно, не пугала, а скорее привлекала перспектива поболтать, расслабившись, с женщиной, производившей (если отвлечься от конкретных обстоятельств) самое приятное впечатление. Такая, гм, склонность мне свойственна. Если бы мы с Лигой Гвин (о которой я и сейчас почти ничего не знал, хотя, по её мнению, был просто обязан) сидели за чашкой чего-нибудь, я бы не стал препятствовать её излияниям. Но она оказалась здесь не со светским, а с деловым визитом, а я ещё до её появления тут успел войти в то рабочее состояние, в каком всякие личные мотивы отправляются на отдых до лучших времен. К тому же женщин надо останавливать своевременно - иначе они возьмут всё в свои руки. И я повторил:

– Я буду спрашивать, вы - отвечать. Другого порядка тут быть не может. Вы сказали, что вам угрожают убийством. Предотвращение убийств - не моя профессия, и отказ с моей стороны был бы вполне оправдан. Однако скажу откровенно: вы мне нравитесь, и не хочется оставлять вас ни с чем. Поэтому обещаю вам мою помощь - если только ваш случай хоть каким-то боком подпадает под мои возможности. Если нет - не взыщите, но... И поэтому вы сейчас обстоятельно мне представитесь - хотя бы для того, чтобы я смог сделать собственные выводы относительно того - стоит ли вас по каким-то причинам убивать, и так ли эти причины серьёзны, чтобы вовлекать в это дело меня, хотя, возможно, тут достаточно было бы сил полицейского патруля.

Дама вздохнула. Но мне показалось, что рассказывать о себе было занятием, вовсе не вызывавшим у неё неудовольствия. Хотя она попыталась было увильнуть от ответа, проговорив:

– Может быть, я дам вам наш проспект - там всё изложено в подробностях, включая моё жизнеописание, сделанное лучшими специалистами по общественным отношениям. У меня как раз есть с собой кристалл...

– Приму с благодарностью, - ответил я. - Потому что обожаю получать в подарок всякие безделушки, от которых нет никакого практического прока. Но, знаете ли, я консерватор и люблю, например, театр, где играют живые люди, а не записи на кристалле, пусть они и куда богаче всякими трюками. Поэтому одолейте вашу лень и сэкономьте моё время и ваши расходы, потому что оплату я получаю повременную, и счётчик тикает уже двенадцать минут. Ну-с?

Этот последний аргумент, похоже, подействовал на неё сильнее, чем всё прочее, что я мог бы ей сказать.

– Люблю настойчивых мужчин, - сказала она, - хотя уступаю им очень редко - можете воспринять это как предупреждение. Итак, я...

4

Собственно, большой нужды ни в её рассказе, ни в проспекте у меня не было. Пока дама со своим конвоем (что сейчас просто-таки оцепил мой дом) добиралась до моего жилья и затем поднималась ко мне, я успел, внимательно изучая картинку на экране, прочитать её персональную карточку, запросить базу данных и получить исчерпывающий ответ. Так что я несколько кривил душой, заявляя, что понятия не имею об её личности и месте в нашем насквозь просматриваемом и регистрируемом мире. И сейчас мне было важно не то, что она расскажет, а то, о чём умолчит, а также - как, в каком стиле она расскажет и насколько искусно будет заштуковывать те дырки в повествовании, сиречь лакуны, какие неизбежно возникнут после умолчаний. Запись нашего диалога исправно работала с того мига, когда Лига Гвин появилась на пороге, тем не менее я слушал её очень внимательно, насыщая своё первое, беглое представление о ней живыми деталями и оттенками. Картина получалась достаточно интересная.

Лига Гвин на самом деле была и дочерью, и женой, и даже артисткой - хотя в очень своеобразном жанре. Отец её, Эштор Гвин, был одним из двух самых богатых людей в нашем вовсе не бедном мире; точнее, двух легально богатых - поскольку существует ещё некоторое количество людей, стоящих даже больше, чем эти двое, но не отчитывающихся в своих прибылях ни перед кем. Муж дамы по имени Лимер принадлежал - ну, не к этим нескольким, но к тем, кто составляет их тесное окружение и тоже не ходит для заработка на паперть или в переходы.

– Думаю, у них достаточно возможностей обеспечить вам охрану, лучшую в мире или хотя бы одну из лучших, - вставил я свою реплику в её монолог, воспользовавшись тем, что Лига Гвин делала очередной вдох. Судя по его продолжительности, лёгкие у неё были в прекрасном состоянии. - Почему же именно моя скромная персона заинтересовала вас до такой степени?

– Да, конечно, - ответила Лига с досадой, - отец не пожалел бы денег на мою защиту - если бы был жив. Но пока он был жив, вопроса о моей защите вообще не возникало, потому что мне ничто не угрожало. Можно сказать, он сам был самой надёжной защитой.

– Откровенно говоря, не совсем понимаю, - покривил я душой. - Вы хотите сказать, что ваш батюшка умер?

– Да я уже сказала - просто вы не пожелали услышать. Вы что: совсем не пользуетесь даже открытой информацией?

– Увы. Процент истины во всех её формах столь мизерен, что я просто не могу позволить себе тратить время столь непроизводительно. Мадам, я вынужден напомнить вам: вопросы задаю я.

– А я вас ни о чём и не спрашиваю, я просто уточняю. Да, мой отец, к сожалению, ушёл из этого мира и тем поставил меня в очень двусмысленное положение.

– Вот как? Ну, собственно...

– Почему вы постоянно перебиваете меня? Хотите, чтобы наш разговор тянулся подольше? Да не бойтесь за свой гонорар: он будет даже больше, чем вы осмелитесь предполагать. Вы требуете моих ответов, а сами...

– Да, разумеется, - вынужден был признать я. - Извините великодушно и продолжайте, прошу вас. Двусмысленное положение, вы сказали?

Похоже, моё извинение пришлось ей по вкусу.

– Именно так. С одной стороны, он сделал меня, не побоюсь сказать, самой богатой женщиной в мире - разумеется, из женщин с открытым капиталом. С другой же, если до сих пор я была лишь персонажем светской хроники, не более того, и никто не думал обо мне как о серьёзном участнике мирового экономического, а значит, и политического процесса, потому что никто не ожидал, что папа... Он ведь не страдал никакими болезнями, вёл здоровый образ жизни, не предавался никаким излишествам - ну, и так далее, всё по вашим тогдашним инструкциям - и все пророчили ему ещё несколько десятков лет жизни. Так что для всего мира это оказалось неожиданным. Не только для редакций, у которых не оказалось заготовленных, как это принято, некрологов, но, главное, для всей деловой элиты. Они просто не знают, как отнестись ко мне, насколько серьёзно воспринимать меня, строить ли на мне какие-то расчёты - или считать меня фигурой случайной, которую удобнее всего вывести за скобки - у них это выражение в ходу - и на моё место посадить человека, им хорошо известного, который не станет выбиваться из ряда вон. Вы понимаете, меня всё время воспринимали как особу достаточно эксцентричную, способную на неожиданные и не оправданные с позиций здравого смысла действия...

Я просто не мог обойтись без поощрительной реплики:

– Следует ли понимать это так, что на самом деле вы - совершенно другой человек?

Тут она должна была, по-моему, немного растеряться. Этого, однако, не случилось. Она лишь очень пристально посмотрела на меня - так, что впору было поёжиться от странного ощущения.

– Скажите, дин Сорог - существует ли у вас, как, скажем у адвокатов, понятие профессиональной тайны? Насколько конфиденциально то, что вы можете услышать от меня? Или вы вправе распоряжаться этим, как вам заблагорассудится?

– Ни в коем случае, - успокоил я её. - Только суд мог бы заставить меня рассекретить содержание моих разговоров с клиентом. Мог бы - если бы задался такой целью. Но этого никогда не произойдёт.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Почему вы так считаете?

– А вот это уже относится к профессиональным тайнам. Извините.

Лига Гвин секунду помедлила, прежде чем сказать:

– Я поняла. Очень хорошо.

– Одно маленькое уточнение, мадам. Это правило распространяется и на вас: вы не должны разглашать содержания наших бесед, а иногда и самого их факта.

– Не беспокойтесь. На самом деле я вовсе не эксцентрична и прочее; но я действительно долго и успешно играла роль именно такого мотылька. Этого хотел папа. А на самом деле я всегда была в курсе его дел и замыслов, являясь как бы сверхштатным, тайным, если угодно, секретарём. Потому что он понимал, что в любой момент его интересы могут настолько круто и бесповоротно разойтись с интересами других королей экономики, что... Словом, он знал о возможности случившегося - и потому хотел, чтобы я была способна в любой миг взять руководство на себя, не тратя времени на ознакомление, вхождение в курс и тому подобное.

– Простите, Лига, но мне не совсем ясно... Видите ли, достаточно легкомысленная светская дама для бывших коллег вашего отца, мне кажется, фигура весьма приемлемая. Ведь, используя вас как вывеску и посадив рядом с вами своего опытного и надёжного человека, скажем - введя его в директорат, они смогут контролировать...

– Я вас поняла. Такой человек есть, и нет нужды вводить его в совет директоров. Это мой муж.

– Ну и прекрасно! Значит, рядом с вами имеется надёжный, мне кажется, защитник, второй после отца, кому под силу защитить вас и у кого есть все основания сделать это.

– Логично, дин Сорог. Так и было бы - если бы не одно обстоятельство. А именно: муж - мой, но человек - их. Мой он пять лет, а их - не менее двадцати. До своего нынешнего положения он вырос не потому, что женился на мне, напротив: они вырастили его до такого уровня, и только тогда папа счёл его достойным моей руки. Он станет защищать меня всеми средствами - если так прикажут они. А если приказание будет противоположным, он точно так же всеми силами... Ну, вы понимаете. Да собственно, вы можете увидеть его на тех кадрах, что нам удалось получить, когда и было решено убить меня. Он там был! И приказ уже отдан. Вот почему я у вас.

– Могу ли я спросить - кто эти пресловутые «они»?

– Вы должны спросить это в первую очередь. Вам знакомы такие имена? Шаром, например? Акузан Шаром?

Я больше не видел смысла продолжать игру в прятки и признал:

– Более чем знаком. Человек, чьих возможностей не знает даже Департамент налогов и сборов - а он, похоже, исчислил даже количество звёзд в невидимой части Вселенной. Но почему они отдали именно такой приказ?

– Начать издалека или прямо о причинах?

– Сэкономим время; начинайте издалека.

– У них уже несколько лет назад - а точнее, пять лет и четыре месяца, был подписан протокол о намерениях - возник замысел, суть которого - заставить федеральные власти коренным образом изменить антимонопольное и противонаркотическое законодательство. То есть совершенно развязать им руки не только в нашем мире, но и во всей Федерации.

– Они мыслят, надо сказать, масштабно. Но какими средствами...

– Не менее масштабными. Слушайте внимательно. Вы представляете, какая часть продукции и торговли находится под их контролем, иными словами - принадлежит им?

– Точно не интересовался, но думаю - не меньше половины.

– Шестьдесят пять процентов с десятыми, если угодно.

– М-да. Впечатляет. Ну, а дальше?

– Отсюда вытекает их план. Принципиально нового в нём, пожалуй, мало, но... Короче говоря, это забастовка. Прекращение производства, оказания услуг, торговли, колоссальный локаут в мировом масштабе - и полное отсутствие у властей средств принудить их вернуться к нормальной деятельности. Никто не знает точно, кроме них самих, какая часть генералитета внешних и внутренних войск и органов правосудия куплена ими, но и тут у них больше половины. А кроме того, они, в отличие от властей, умеют пренебречь внутренними противоречиями для решения глобальных задач, в то время как наши общественные и политические верхи...

– Да, это понятно. Мне неясно другое: при чём тут вы, ваш отец, ваши предприятия, наконец?

– Неужели это так трудно понять?

– Обождите секунду... Ага. Не опасаются ли они, что в данном случае вы смогли бы сыграть роль своего рода штрейкбрехеров? Не поддержав их... Так?

– Почти точно. Они знают, что отец с самого начала был принципиально против этого замысла. Потому что наш дом совершает все дела строго в рамках закона. Я не имею в виду налоговое законодательство (тут на губах её промелькнула улыбка), но мы не монополисты и не наркоимператоры. И ещё и по той причине, что их проект неизбежно приведёт к беспорядкам - это же по сути дела смертный приговор для миллионов людей, - а беспорядки - к жертвам. А папа всегда был против жертв, в особенности человеческих.

– Но что практически мог бы сделать ваш отец, чтобы противостоять им? Не переоценивают ли они его... ваши возможности?

– Вы ведь поняли: они контролируют шестьдесят пять процентов...

– Разумеется.

– Так вот, остальные тридцать пять - это мы. Могу даже сказать: сейчас это - я. То есть в моих руках - половина их совокупной мощи. И при этом у меня нет разногласий с самой собой, а у них всё-таки есть, пусть и на время отложенные.

– Да, вы действительно серьёзный противник. Но ведь если вы, кем бы ни считались номинально, на деле всего лишь взбалмошная дамочка, я хочу сказать, конечно, - если они так считают, то до поры до времени они должны не только мириться с вашим присутствием, но даже радоваться тому, что их человек, ваш супруг, сможет беспрепятственно осуществлять перевод ваших мощностей на их рельсы, так сказать...

– Вы совершенно правы - вернее, были бы правы, если бы они так считали. Но вся беда, дин Сорог, в том, что они прекрасно знают подлинное положение вещей, и на мой счёт у них нет никаких иллюзий.

– Это плохо. Откуда, каким образом?...

– Дин Сорог, вы женаты?

– Я?! Господь уберёг. При моей специальности это противопоказано.

– В самом деле? Хотя конечно. Знаете, как говорится, самый опасный вор - домашний. От человека, живущего под одной крышей с вами и пользующегося всеми правами члена семьи, ничего нельзя скрыть надолго - в особенности если он предпринимает усилия для того, чтобы быть в курсе всех дел - и обладает в таких делах немалым опытом. А Лимер именно таков. Мой муж, хотела я сказать.

– Я понял.

– Муж - и единственный мой наследник. Детей у нас нет.

– Гм. Сильный аргумент. А почему бы вам не написать завещание в... не знаю, в чью пользу, хотя бы какого-нибудь Фонда, и не объявить об этом всем и каждому? Думаете, его опротестуют?

– Нет. Его просто никто не увидит - ни у адвоката или нотариуса, ни даже у меня дома. Объяснят это как одно из моих вздорных заявлений - а я их делала немало, по уже известной вам причине. А я, как и папа, не хочу, чтобы по моей милости гибли люди. Я имею в виду того же адвоката - он, на его беду, порядочный человек, другого папа и не потерпел бы. Теперь понимаете, почему мне лучше не рассчитывать на защиту мужа?

– Выходит, вам нужна защита от него?

– Нет. Его я не боюсь. Хотя и продолжаю обитать под одной крышей с ним, делая вид, что ни о чём не догадываюсь - во всяком случае, до конца. Да, приказ был отдан именно ему - но не для того, конечно, чтобы он выполнил всё своими руками. Он скорее теоретик ликвидации, но для исполнения у него кишка тонка - простите за оборот речи. Вот подготовить и организовать, проследить, оплатить - это его стихия.

– Интересно, из каких денег?

– Да из моих, конечно же. Я сама должна оплатить моё убийство; у них это считается верхом остроумия - и целесообразности.

– А откуда у вас возникло такое впечатление о нём? Вам что-нибудь стало известным о...

– А вы думаете, мой папа умер своей смертью?

– Чёрт! Извините, но не с этого ли следовало вам начать? Мы тут говорим вокруг да около, а если у вас есть доказательства, то...

– Доказательства? Откуда, хотела бы я знать?

– Тогда на каком основании вы делаете заявление...

– Это не заявление, это умозаключение. Мне известен только один факт - но его, я думаю, достаточно.

– Что за факт?

– На отца был выпущен Бревор. Факт совершенно достоверный. И вот теперь его же подрядили, чтобы разделаться со мной.

– Бревор?...

– А вы думали, почему я так стремилась заручиться именно вашей помощью? Бревор, дин Сим, именно Бревор!

– Вот оно как, - только и смог произнести я. И через мгновение добавил: - Хорошо. Вы меня заинтересовали. Теперь мои условия: отсюда вы не выйдете до тех пор, пока вопрос не закроется. Не беспокойтесь: я гарантирую вам комфорт, хотя и не такой, наверное, каким вы пользуетесь дома. Но там сейчас, видимо, опасно, а тут надёжно защищено. Приемлемо это для вас?

Она сказала после секундного колебания:

– Согласна. Он дал мне три дня - столько я вытерплю. Это всё?

– Есть и второе условие. Что вы там говорили о гонораре?...

5

Значит, Бревор. Весёленькая ситуёвина: Сорог, то есть я, versus Бревора.

Откровенно говоря, я надеялся, что наши - моя и его - жизненные линии никогда не только не пересекутся, но и, какими бы узелками каждая из них ни завязывалась, даже не сблизятся на расстояние прямой видимости. Конечно, в какой-то степени стыдно сознаваться в такого рода мыслях, поскольку их можно легко воспринять как проявление трусости. Однако и личности куда более масштабные порой не могли сдержать почти вопля отчаяния: «Да минет меня чаша сия!» Могу с уверенностью сказать: это не страх, а совсем другое - сознание того, что предстоящее - не твоё, оно никак не соответствует ни твоему характеру, ни способностям, ни даже... Ну словом - ничему из того, что составляет твою силу. Не соответствует - и всё же ты вынужден этим заниматься.

До сих пор я Бревора не встречал. Не знал, как он выглядит, и потому, даже оказавшись рядом с ним, не смог бы опознать его. И до сих пор это меня нимало не смущало - потому, что я не принадлежу к тем, кто идёт по следам, гонится, настигает и хватает. Думаю, что я физически не смог бы задержать и тем более обезвредить даже простого невооружённого хулигана. Моё амплуа совсем иное: Слово. Я - человек Силы Слов. Понимаю, что это вам ничего не говорит, но сейчас у меня нет времени на объяснения. То есть я не отношусь к людям физического действия, не люблю выходить в поле и отлично без этого обхожусь, а лучше всего чувствую себя дома, в кабинете, и нередко даже помощь моим пациентам оказываю прямо отсюда, за исключением лишь самых тяжёлых случаев. Сила Слов - это единственное, пожалуй, чем я дорожу в этом мире, потому что это учение живёт со мною и во мне, и будет жить, пока я жив, и со мною же умрёт - хотя бы потому, что передать её мне некому (хотя право передачи мне и дано): дети мои не родились, а друзья умерли, и вовсе не от старости, а от тех причин, которые обычно характеризуются миллиметрами с их десятыми и сотыми долями...

О чём, собственно, я? Да, о Бреворе.

Так вот, он - не человек Силы Слов, но самозванец. Он не знает учения, но каким-то образом узнал и усвоил некоторые из его возможностей - немногие, но действенные. Никогда не встречав его, я в общем неплохо знаю тот путь, что пройден им и которым, судя по всему, он намерен следовать и дальше. И помню имена и жизнеописания тех людей, чьи судьбы пересеклись не могу сказать «с Бревором», но вправе утверждать: с его волей, его мыслью, его замыслом. Он убийца? В этом нет ни малейших сомнений. Могу я что-либо доказать? Нет. И никто не в состоянии сделать это. Хотя попытки такие предпринимались, и не раз. И не только попытки доказать. Впавшие в отчаяние люди пытались его просто уничтожить; причём не психопаты, но люди весьма квалифицированные, даже хорошие профессионалы. Но он оставался жив, а умирали они. Сейчас принято считать, что на его совести шестьдесят девять жизней. Если Лига Гвин права, то уже семьдесят. Но это не совсем точно. Я не имею в виду тот факт, что на его совести нет и не может быть ничего, поскольку он, по моему убеждению, своего рода мутант, от рождения лишённый совести, иными словами - ощущения бога. Я лишь хочу сказать, что около двух десятков из этих семидесяти пали не от его, условно говоря, руки, но в результате действий его телохранителей. А теперь самое смешное: эту охрану нанимает и содержит не он. Бревор никогда, насколько мне известно, не затратил на свою безопасность ни гроша. С требованием ее обеспечить он просто-напросто обратился к государству, представив убедительные доказательства того, что ему угрожают; свора его адвокатов позаботилась об аргументах такого рода, хотя придумывать им ничего не пришлось, но лишь систематизировать и привести в соответствующий юридическим требованиям вид. И государство не нашло повода отказать ему, как не отказало бы в этом любому другому гражданину, до такого правового уровня мы всё же дожили. Некоторые острят: Бревор, мол, давно под арестом, законвоирован, только без ограничений в передвижениях и общении. Это так; можно лишь добавить: своим конвоем он же и командует по собственному усмотрению. Кстати, государство рассчитывало, я думаю, что такая услуга волей-неволей заставит Бревора прекратить убивать. Ничуть не бывало. Его адвокаты утверждают, что на него с давних пор вешают все убийства, которые следователи не сумели раскрыть, что по сути это всего лишь легенды - поэтому, дескать, его и не могут ни в чём обвинить: он ничего подобного не совершал. И кто-то этому верит.

Похоже на то, что сейчас, когда Лига Гвин назвала мне имя подозреваемого, я, кроме привычного уже душевного движения, весьма похожего на робость, ощутил и нечто новое: «Пришла пора». Словно бы я, сперва средневес, а потом и полутяж, долго нагонял массу, чтобы выйти на ринг против супертяжа, чемпиона мира, и схватиться за право надеть этот пояс. Сравнение не самое лучшее, но сейчас мне не до стилистических изысков.

Я понимаю, что просто-таки тону в многословии. И не потому, что пренебрегаю формой, она всегда очень важна в отношениях с клиентами, с их сознанием и подсознанием, с их внутренними органами, не говоря уже о тонких телах. Тут скорее всего сказывается какой-то внутренний запрет, запрет на излишнюю откровенность: каждое слово из тех, что я скажу вам, почти сразу станет известно и ему (нет, я, разумеется, не имею в виду лично вас, но кто-нибудь да проинформирует столь известную личность - хотя бы из одного желания удостоиться его внимания), а это может помешать мне более, чем помочь. Возможно, я допустил ошибку ещё раньше, вообще согласившись на столь откровенный разговор. Но моё правило - всякий путь проходить до конца, если даже впереди ожидают не удовольствия, но неприятности. Характер человека должен быть кристаллическим, а не слепленным из холодной манной каши. Впрочем, это моё личное мнение.

6

Итак, с чего начнём? По старинке: с начала.

Подойдём к новой проблеме, как к решению заурядной следственной задачи. Хотя решать её я буду по-дилетантски, что совершенно естественно. Начинать расследование преступления принято с поиска ответов на несколько стандартных вопросов.

Первый из них: кому преступление выгодно?

Когда речь идёт о действиях Бревора, найти заказчика не так уж сложно. Бревор не стреляет по воробьям, он охотник на «слонов». Каждый из таких слонов крепко ввязан в какую-то серьёзную систему: политическую, экономическую, криминальную, не имеет значения - законную или нелегальную. Занимает в этой системе определённое место (и налицо - круг претендентов на это же место, буде оно освободится), оказывает влияние на определённую линию развития (оппоненты - люди, считающие, что он влияет не в том направлении), сам претендует на более высокий пост (врагом становится тот, кто занимает этот пост сейчас), а кроме того - может оказаться обидчиком кого-то в своей частной жизни (включая собственную жену и детей, порой даже родителей) - ну, и так далее. Чаще всего причины, что могут его оппонентов привести к крутым решениям, присутствуют одновременно - так что вам остаётся только выстроить их по ранжиру, то есть по степени их важности и глубины - и затем исследовать одну за другой. А также сами мотивы и личности оппонентов - потому что иной может возненавидеть на всю жизнь, но никогда не задумается над возможностью физического устранения противника, будет просто тихо проклинать, в крайнем случае обратится к специалисту, чтобы наслать порчу или что-нибудь в этом роде; другой начнёт плести хитроумную интригу, и только любитель прямых, хотя и опасных путей выберет убийство и станет искать исполнителя. Разобраться в этом - ещё даже не работа, всего лишь подготовительные мероприятия.

Работа, как я считаю, начинается тогда, когда приступаешь к следующим вопросам: когда? И - как? И уже затем, когда эти ответы сформировались, предпринимаешь шаги, чтобы заполнить последнюю (как кажется) графу в этом вопроснике: кто?

Если рассуждать так - а в общем логически тут всё в порядке, - то можно облегчённо вздохнуть, потому что вся работа такого рода давно завершена, а точнее - её и не приходилось делать, она как бы выполнилась сама собой.

Когда? Ответ на этот вопрос можно с великой лёгкостью найти в официальных документах - хотя бы в свидетельстве о смерти очередной жертвы. Там совершенно точно указано всё: месяц, число, час, минута, даже секунда, когда была произнесена формула: «Смерть наступила в...». И не нужно искать свидетелей печального события: их предостаточно, это и медицинский персонал (если это произошло в больнице), и родные и близкие - если человек скончался дома, в условиях, ничем не уступающих клиническим. Только так и умирают, как правило, жертвы Бревора; но и в тех редких случаях, когда exitus letalis наступает в офисном кабинете или в машине (самолёте, на борту яхты или ещё какого-то средства передвижения), рядом и поблизости обязательно окажется некоторое количество людей, готовых позже засвидетельствовать все обстоятельства дела. Так что тут искать нечего.

Как? И на это те же документы дадут исчерпывающее объяснение - в форме медицинского заключения, в котором будет диагноз. Может быть, причиной назовут обширный инфаркт миокарда, как в случае с Люфаретом Троком, генеральным директором «Трок Никель», может быть - кровоизлияние в мозг, какое вдруг прервало жизнь Голубина Стека из «Аэромира», или внезапная остановка сердца (Медовар Курба, «Тритиум Трест»), или отказ печени, уложивший в гроб известного Симо Орка, или, или, или...

Возможно, кто-то из близких, придя в себя после понятного потрясения (всё равно, искреннего или хорошо сыгранного), не удержится и задаст врачам бестактный вопрос: как же это могло получиться, скажем, с Троком, за неделю до смертного часа прошедшим очередную обязательную диспансеризацию (конечно, на этот счёт нет никаких законов, но есть требования страховых компаний) и в результате не заподозренном ни в каком, пусть даже самом пустяковом недомогании, а уж что касается сердца, то оно, по тогдашнему замечанию кардиолога, могло бы с успехом работать и в груди чемпиона мира, скажем, по марафону; результаты всех исследований записаны, их можно просматривать хоть сто раз в поисках какой-то вовремя не замеченной угрозы - и не найти ни намёка на что-либо такое. С чего же вдруг инфаркт? Врач, даже самый умудрённый, лишь разведёт руками и с приличествующей печалью в голосе произнесёт: «К прискорбию, природа порой ставит нас перед такими фактами, которым мы не в силах дать сколько-нибудь убедительное объяснение; она, знаете ли, весьма хитроумна и временами коварна», - или что-то в этом роде. Он ничего иного сказать и не может; потому что иное предположение оказалось бы уже вне рамок современной науки - а уважаемый профессионал просто не имеет права позволить себе столь крамольные предположения, как то, например, которое возникло у меня уже достаточно давно, а затем превратилось в полную уверенность. Я-то могу позволить себе такую роскошь, так как я не принадлежу к миру официальной науки.

Могу, да. Но до сих пор не спешил с этим. Да и сейчас держал бы язык за зубами, если бы дело, предложенное мне Лигой Гвин, не оказалось настолько серьёзным. Люди, прибегшие к услугам Бревора, замахнулись слишком на многое: они, по сути, захотели вывернуть наш мир наизнанку. Но меня он, этот мир, вполне устраивает таким, каков он есть, - я уже достаточно долго живу в нём и, не закрывая глаз на множество его недостатков, всё же хочу и оставшуюся часть жизни, какой бы она ни была краткой или долгой (это решаем не мы), провести именно в таком мире. То есть, существуй угроза для одной лишь красотки Гвин, я бы, возможно, ещё подумал. Но этот колокол зазвонил и по мне. Так что приходится идти на риск.

В чём заключается моя гипотеза, объяснять недолго, и я даже не уверен, что нужно: вы наверняка уже и сами разобрались в обстановке. Однако чтобы не оказаться обвинённым в сокрытии доказательств, всё же выскажу своё мнение. Дело в том, что причиной всех этих неожиданных, странных, хотя и вполне легальных вроде бы смертей (легальный - летальный, интересное созвучие, а?) является не что иное, как Сила Слов. Ларчик открывается с элегантной простотой, не правда ли?

Убить человека при помощи Слов несложно для посвящённого; эта истина известна тысячелетия. Но быть известным - одно, а стать признанным - совершенно иное. У нас принято отождествлять её с магией и соответственно к ней относиться. И это обстоятельство, в частности, очень сильно помогает Бревору и другим таким, как он, - если они существуют, конечно. В нашей жизни магия в чём-то подобна проститутке: её услугами пользуются очень многие - но в приличном обществе никогда в этом не признаются: это не comme il faut, никоим образом. Но в ином эти профессии и сильно различаются. Относительно проституции существуют какие-то законодательные акты, то есть она хоть как-то регулируется правом. А вот магия не является субъектом права, её в законодательстве просто не существует, а это значит, что её и нет вовсе, она - сказки, миф, не более, суеверие, темнота... прочие синонимы можете найти сами. И это же целиком относится и к Силе Слов.

Но раз магии не существует, то и убить человека с её помощью невозможно. Как микробы не могли принести болезнь и смерть - до тех пор, пока не пришлось признать их реально существующими. Для этого пришлось изобрести микроскоп. Но никакие существующие приборы наблюдения и измерения не помогут разглядеть магию, для этого нужно нечто иное: другое мыслительное измерение. А оно не изобретается, не проектируется и не изготовляется, оно или есть, или его нет. А часто - есть, но человек сам себе в этом не признаётся, поскольку это не принято.

Ну, вот. Магии нет, и Силы Слов нет - значит, причиной смерти она быть не может. Человек называет себя магом или другие именуют его так - да ради бога, сколько угодно, всякий может назвать себя гением, святым, потомком Юлия Цезаря или какого-нибудь боярина... Кто-то поверит в это, потому что на самом деле ему всё равно, кто-то пожалеет, что сам вовремя не догадался заявить о своём происхождении от короля Артура, но ничего наказуемого в этом нет, если только человек не пытается извлечь из этого какую-то выгоду для себя, потому что тогда можно потребовать у него доказательств. Но кто в состоянии потребовать доказательств от мага? Или от адепта Силы Слов? Только такие же специалисты, как он сам.

Представьте, что вы приходите в официальное учреждение и заявляете: «Человека убил имярек такой-то при помощи Силы Слов. Он - убийца, арестуйте его, судите и приговорите!»

Представьте также, что вас не выгнали и даже не стали тестировать на алкоголь или наркотик. К вам отнеслись серьёзно и спросили: «Какие же конкретно средства были применены имяреком для причинения человеку смерти? Вам это известно? Каков механизм магического, как вы сказали, воздействия одного человека на другого? Вы видели что-то подобное? Можете описать? Пожалуйста, убедите нас в том, что ваше заявление - не плод больной фантазии, и мы рассмотрим вопрос об открытии дела. Поймите, криминалистов нигде не обучают раскрытию магических преступлений просто потому, что их, по существующему убеждению, не существует и существовать не может. Вы говорите, что это могут быть определённые заклинания, а также действия, например, с кукольной моделью, волосами, или ногтями, или кровью жертвы, или ещё какие-то средства, вам неизвестные? Хорошо; это ещё туда-сюда. Но чтобы словом?! Можно ли это проверить экспериментально? Вы можете? Ах, ни один из вас не пойдёт на такое, потому что если он это сделает, то... Ясно, ясно. Однако не значит ли это, что ваше заявление даже в принципе не может быть подкреплено никакими конкретными фактами? Мы рады, что вы это понимаете. Но тогда... (лакуна в возможной записи разговора) какого же (лакуна) ты (обширная лакуна) морочишь нам тут головы? Ты что, решил пошутить с нами от нечего делать? Так мы в два счёта найдём для тебя занятие, ты (лакуна), (обширная лакуна), (болевые ощущения в области копчика...)».

То есть Бревор может смело и беспрепятственно появляться где угодно, не изменяя облика, не выдавая себя за кого-то другого, и даже пользоваться почтительным уважением пополам со страхом. Потому что все знают, что он убийца, - и так же хорошо знают, что никто не сможет это доказать. А если кто-нибудь и попытается, то... Нашёлся один такой три с лишним года тому назад. Силан Прост, владелец футбольной «Солиды», человек очень крутой. Ему кто-то внушил, что именно из-за магического воздействия его ребята проиграли в финале с позорным счётом 4:0. И назвали Бревора. Я бы на месте Проста этому не поверил. Хотя бы потому, что Бревор веников не вяжет и на мелочи не разменивается. Как однажды он сам заявил в узком кругу, он - властелин жизни и смерти, никак не менее. Но Прост о Бреворе мало что знал, просто имя на слуху, и решил разобраться с обидчиком по-серьёзному. Но не успел: ссыпался с трёхтысячной высоты на своём «Стриже»; он очень любил летать, в молодости был военным лётчиком. Собирали его совком, но медики всё же как-то исхитрились установить: пресловутая внезапная остановка сердца, упал он уже в холодном виде. Вот почему ни один серьёзный человек и не подумает предпринимать против Бревора какие-то действия. Схватить за руку, обличить, доказать и тому подобное.

Я тоже достаточно далёк от легкомыслия - во всяком случае, когда речь заходит о моей шкуре. И - слушайте внимательно! - не собираюсь ни обличать Бревора в чём бы то ни было, ни доказывать его вину хотя бы в одном из семи десятков убийств. Потому что это, во-первых, опасно, а во-вторых - безнадёжно. А к тому же я не карательный орган, не служитель правосудия, и государство не обращалось ко мне с предложением заниматься такими проблемами. Да и работа, на которую я подрядился, заключается не в уничтожении любым способом Бревора, а совсем в другом: в защите моей новой клиентки, Лиги Гвин.

Вот этим я намерен заняться всерьёз. Не нападать на Бревора, отнюдь нет. Но помешать ему в выполнении совершенно конкретного замысла. Помешать! Предотвратить! Сделать его действия бесполезными, не достигающими цели! А сам он - да пусть живёт хоть сто двадцать лет, я не кровожаден.

На такую работу у меня (с недавнего времени я чувствую это) хватит и решимости и, главное, умения и возможностей. Потому что я тоже не первый встречный. Я - Сим Сорог, и чёрт бы побрал всю магию!

7

Вот такой не самый короткий в мире монолог произносил Сим Сорог перед воображаемым зеркалом; любовался собой, может быть? Не исключено. Однако в то же самое время он ещё и занимался делом; не только прокламировал свою позицию, но и, так сказать, обживал её, как исходный рубеж для предстоящей атаки, и делал это в соответствии с теми методами, какие выработал сам для себя и которые должны были привести его к успеху в предстоящей кампании.

Если верить его словам (а у нас нет оснований сомневаться в его искренности), дин Сорог намерен был выступить не против личности Бревора, но лишь нейтрализовать его действия и предотвратить их результаты - сейчас в деле защиты Лиги Гвин, а если это удастся - в дальнейшем и всех других его покушений, какие, несомненно, будут Бревором предприниматься хотя бы для поддержания его неофициальной, но весьма прочной репутации.

На первый взгляд может показаться, что Сорог поставил перед собой задачу совершенно невыполнимую. И в самом деле: если убийца обходится не только без каких-то прямых контактов с намеченной жертвой, не только не намерен приближаться к ней хотя бы на расстояние выстрела, но и не собирается использовать в своей работе никаких средств связи, не прибегать к содействию каких-то третьих лиц (потому что всё это в конечном итоге оставляет следы), то каким же образом можно его уличить хоть в чём-то, кроме разве того, что он действительно существует в одном и том же времени с предполагаемыми жертвами. До сих пор ни в одном из преступлений, какие приписывались (и скорее всего - справедливо) Бревору, не было найдено ну совершенно ничего, что могло бы указать на методику осуществления убийства; в справедливости диагнозов не приходилось сомневаться, всё выглядело совершенно естественно. Никто не нанимал медсестёр, чтобы сделать отравляющий укол или подсыпать что-нибудь во что-нибудь, никоим образом не загонял обречённого в какой-то дикий стресс, в котором отказывала и физика, и психика; во всяком случае, никаких даже намёков на такое ни в одном случае установлено не было. Да и не могло, потому что Бревору всё это не было нужно.

Сорог знал, как действует Бревор. Точнее - предполагал с большой долей уверенности. Но перед тем, как что-то предпринимать, надо было окончательно убедиться в том, что здесь действительно работала Сила Слов. Потому что против Бревора может быть успешной, скорее всего, лишь одна атака. И она требует тщательной разработки и подготовки. Если же окажется, что Сила Слов тут ни при чём, что пушка выстрелит даже не по воробьям, а в пустоту, атакованный не потеряет ничего, атакующий же может лишиться всего, что составляет смысл его жизни.

И для того чтобы совершенно в этом убедиться, Сорог собрал, пусть и не без определённых трудов и затрат, в своей базе данных копии всех расследований, проводившихся по поводу необъяснимых смертей и не давших никакого результата. К счастью, в этих документах всё было запечатлено исключительно полно, со всеми деталями - как бы в оправдание того, что протоколы оказались единственным практическим результатом предпринятых следственных действий. Был простор для анализа, сопоставлений, догадок и выводов. По минутам, чуть ли не по секундам были, в результате кропотливой работы дознавателей, зафиксированы действия, встречи, передвижения, сеансы связи, завтраки, обеды и ужины (меню со всеми подробностями) каждого из почивших. Сорог искал какие-то совпадения, похожести, параллельные действия, которые позволили бы ухватиться хотя бы за кончик ниточки. Искал всерьёз, как бы заранее убедив себя в том, что ниточка эта существует, просто она так тщательно укрыта от постороннего взгляда, как рисунок в загадочной картинке; искал не то что невооружённым глазом, но вогнал в пот всю свою кваркотронику (пот у этой техники проявляется в виде глюков). Без её помощи такой сравнительной анатомией событий пришлось бы заниматься не менее полугода. Но результатом было лишь отсутствие хоть чего-либо, что можно было бы всерьёз назвать результатом. Полный ноль. Потому что каждая смерть была не похожа на другие, оставалась единственной и неповторимой во всём, кроме конечного исхода: смерти человека точно в назначенное время - может быть, точность была не до минуты и секунды, но уж объявленный час соблюдался всегда и везде.

Впрочем, какие-то результаты всё же были. В частности:

1) Бревор во время своего нападения никогда не находился вблизи жертвы, он обеспечивал себе алиби. Но не был и далее полукилометра. Это говорило о том, что если тут использована Сила Слов, то Бревор обладал лишь начальной возможностью. Настоящий адепт преодолеет любое расстояние.

2) Вариантов смертей, если так можно выразиться, было всего пять. И это тоже говорило об ограниченности его арсенала.

Для Сорога это были доказательства. Но только для него.

Ничего удивительного, подумал Сим Сорог, когда в анализах была поставлена последняя точка, - что Бревор не боится предсказывать смерти совершенно открыто и даже с улыбкой на губах. Предсказания не наказуемы. Они не являются попытками. А его причастность к смертям оставалась ничем не подтверждённым предположением: уже после второго случая, когда прорицание подтвердилось, Бревора за две недели до объявленного срока начинали пасти и совершенно неприкрыто, и параллельно - самыми скрытыми способами, он же лишь усмехался, продолжая вести всё тот же публичный образ жизни; все его перемещения, контакты, разговоры, действия - всё было зафиксировано и не раз просматривалось не менее внимательно, чем только что сделал это Сим Сорог. И с тем же результатом.

Хотя нет; результат, пожалуй, был иным. Потому что все те, кто пытался разобраться во всех этих материалах до Сорога, надеялись всё-таки найти хоть что-нибудь, подтверждающее причастность Бревора не только к пророчествам, но и к их исполнению. Не нашли - и это было их поражением. Сорог же заранее предполагал и даже надеялся ничего не обнаружить, у него в голове уже сформировалось предположение, в котором для ожидаемых находок не было места, и если бы они всё-таки случились, это стало бы лишь доказательством того, что Сорог заблуждался. Нет, он действительно искал с таким тщанием, как если бы целью его было - найти; потому что если и ловить себя на ошибке, то это нужно было делать сейчас, пока поиск не ушёл слишком далеко в направлении, которое оказалось бы ложным. Дорогу эту надо было преодолеть как можно быстрее. Потому что время предстоящей смерти Лиги Гвин было объявлено открыто и определённо, и до предсказанного горестного события оставались считаные дни. Не более двух.

Сим Сорог рассчитывал успеть.

Со вздохом облегчения он собрал с таким трудом полученные кристаллы с записями материалов пусть и не всех, но всё же шестидесяти пяти расследований, высыпал их в коробочку и засунул её на самую дальнюю полку. Они больше не были нужны. Работа теперь предстояла совсем другая.

8

Работать помешал вызов.

Услышав сигнал, Сорог досадливо поморщился: не ко времени, совершенно не ко времени, кто бы ни захотел сейчас говорить с ним. И сердито спросил:

– Ты что, забыла, что я отменил соединения? Что там за пожар?

– Абонент представился как коллега, - с готовностью отрапортовал компьютер.

– Соедини.

Это уже другой голос, понял Сорог. Мужской. И незнакомый. Нажать «идентиф». Что-о? Ничего себе сюрпризец. Хотя... этого следовало ожидать уже несколько часов назад. Но - без лишних эмоций.

– Уважаемый дин, - сказал Сорог сухо, - я не разговариваю с анонимами, а вы даже не позаботились представиться. Так что - желаю здравствовать.

– Аноним? Ни в коем случае. Моё имя - Бревор. Уверен, что вам приходилось его слышать.

Бревор.

– Хорошо, в чём дело? Я не располагаю временем для долгих бесед.

(Вот так его! - чтобы не думал, что я так уж заинтригован его персоной.)

– Дин Сорог, приношу извинения за беспокойство в неурочное время - мне просто неизвестен ваш регламент... Тем более что нет никакого серьёзного повода, всего лишь хотелось узнать, как обстоят дела у нашей общей знакомой - я имею в виду Лигу, конечно. Вы ведь, по-моему, приняли в её делах какое-то участие, не так ли? Я пытался услышать это от неё самой, но, к сожалению, не могу разыскать её нигде - ни один её канал не отвечает. Может быть, вы в курсе? Как с её безопасностью, а если у вас такой информации нет, то хотя бы где можно её разыскать?

Вопросы по-детски наивные, невольно усмехнулся Сим. Но это вовсе не значит, что он считает меня дурачком. Скорее, ему хочется, чтобы я принял за глупца его самого. Что это может означать? Только одно: он знает, что я вошёл в это дело, но настолько уверен в своих возможностях, что счёл уместным формально объявить мне войну. Этот разговор и есть - «Иду на вы». Ему ведь прекрасно известно, что я и так знаю, что он стоит по другую сторону - барьера, сетки или шахматной доски, а точнее, может быть - линии фронта. Так что новой информации в этом его заявлении - ноль, зато я начинаю ощущать - так он считает - психическое давление на меня. Хотя бы в смысле: «Не думай о чужой безопасности, маэстро, тебе впору очень серьёзно заняться проблемой самозащиты - если ты действительно угадываешь или хотя бы ощущаешь мою силу...»

– К сожалению, дин Бревор, даже не догадываюсь, где мадам Гвин может находиться сейчас: после известного вам визита она ко мне более не обращалась, и у меня тоже не возникало надобности искать её...

(Чистая правда, усмехнулся Сим: мне незачем догадываться о местопребывании Лиги, поскольку оно мне известно совершенно точно. Верно и то, что она ко мне более не обращалась: я ей это запретил строго-настрого.)

...Поэтому не имею возможности помочь вам хоть как-то.

– Мне очень жаль, дин Сорог. В таком случае, когда я найду её, то смогу сообщить вам её новый адрес. Если он вас интересует, разумеется.

(Это надо понимать вот как: «Не трепыхайся, противничек, я всё время буду в курсе твоих дел, передвижений, встреч, разговоров...»)

– Очарован вашей любезностью, дин Бревор. Буду очень благодарен - разумеется, если это не слишком затруднит вас. Я никуда не собираюсь отлучаться, так что меня вы всегда найдёте без малейшего труда.

– Очень рад слышать это, дин Сорог. Поверьте, наш разговор доставил мне истинное удовольствие. Теперь разрешите откланяться - до следующей связи, а может быть, даже и личной встречи?

Прямая угроза - оценил Сорог. Ладно, получай ответ.

– О, я вовсе не исключаю такой возможности - вот только немного разберусь с делами, это не отнимет много времени, поскольку среди них нет никаких особо сложных. Рутина, знаете ли.

То есть этакое высокомерно-пренебрежительное: «Не думай, что поймать тебя составляет для меня серьёзную проблему; я решу её походя!» Он в это, конечно, не поверит, но разозлится и, быть может, уступит желанию - не откладывая, доказать мне, что я его недооцениваю. И следующая атака с его стороны будет уже не просто сотрясением воздуха.

– Рад слышать это, дин Сорог. Итак - до.

– До, дин Бревор.

9

Вот сейчас у меня действительно не осталось времени для болтовни. Потому что дело после этого разговора завертится по-настоящему, будет раскручиваться всё быстрее, и нельзя терять ни минуты: на самом деле до решения задачи ещё далеко, очень далеко. Но Бревору этого знать не следует: пусть думает, что я уже дышу ему в затылок, пусть и он поторопится: поспешность - мать ошибок.

Теперь Бревор вынужден осложнить свою задачу. И не вдвое, как может показаться с точки зрения арифметики. А самое малое - втрое. Вместо одной намеченной жертвы оказалось две - сейчас я уже наверняка в его списке, раз уж он заподозрил - да нет, точно узнал, что я решил выступить против него. Но эта вторая из намеченных жертв в состоянии как-то обороняться - во всяком случае, сама она так считает, да и Бревор тоже, раз уж ему известно, что я владею Силой Слов. А что это значит? То, что эта вторая жертва должна идти номером первым: если сначала выполнить заказ по Лиге Гвин, оставляя самозванного защитника на закуску, то он, чего доброго, может всё же ухватить какой-то кончик ниточки, затем обратится в крота - уйдёт под землю и оттуда начнёт копать. Не очень, но всё же опасно - так примерно должен сейчас рассуждать Бревор. Иметь на плечах противника - это всегда большое неудобство. Вывод: поменять их местами, сначала избавиться от преследователя, а потом уже спокойно выполнить взятое на себя обязательство. Тем более что эту новую цель искать не приходится: вот он, сидит у себя дома, и пока ещё не испугался всерьёз, там и надо его играть. Скорее всего, Бревор именно так и подумает: играть. Привык к тому, что для него это всего лишь игра - и беспроигрышная.

И логика, и интуиция тут согласны: первый удар будет нанесён по мне. Значит, сейчас главное - организовать собственную защиту. Для этого у меня есть всё. Ну, не совсем так, скажем скромнее: почти всё.

– Скажи-ка, - задал Сим самому себе непростой вопрос, - а не захотел ли ты разозлить Бревора именно затем, чтобы он первой целью сделал именно тебя? Пожалуй, таким и был настоящий мотив. Подставить себя - чтобы на себе и поймать его. Самый простой путь, хотя и самый опасный. А чего ради ты это сделал? Ради спасения этой дамы? Ну-ка, ответь честно. Нет, не ради неё. Потому что если ты тут проиграешь, она и подавно не спасётся. Одолело честолюбие? Не без того, но и не это дало толчок. Что же в таком случае? Кажется, две вещи. Первое: тебе захотелось схватки лицом к лицу. Поединка, а не охоты из засады. С рогатиной на медведя, а не с двустволкой против вепря. Второе: единственная рогатина, которой ты в состоянии воспользоваться, это - твои гипотезы. Только с их помощью ты можешь использовать его оружие против него самого. И главное тут вовсе не личное, но забота об учении. Оно не призывает к убийствам, наоборот, категорически против. Однако его можно использовать и таким образом; так вот - подобного нельзя допускать, и если кто-то позволяет себе использовать учение таким образом - его надо остановить чем скорее, тем лучше. Только как?

Характер Бревора более или менее ясен, он психически весьма устойчив, и если чем-то и можно поколебать его, то лишь неординарностью ходов. Столкновение с его собственным оружием окажется для него такой неожиданностью, которая сможет пошатнуть его - во всяком случае, сейчас вряд ли удастся придумать что-то более пригодное. А другого времени и не будет, потому что он не станет медлить: время назначенного убийства Лиги известно, а меня надо устранить до этого. Когда? Да сегодня. Может быть, уже сейчас. Каким будет преступление? Это у нас, к счастью, есть: смерть намеченной жертвы - моя смерть - наступит в результате какого-то очень быстро протекающего патологического процесса, инициированного извне.

Смерть наступила. Произведено вскрытие. Диагноз...

Да. Каким будет скорее всего диагноз, если вскрывать будут меня? Каковы мои - моего организма - слабые стороны? Такие, о которых можно узнать, получив доступ к врачебной документации, я ведь в своё время обращался к врачам, и всё это сохраняется; или даже - такие, о которых опытный диагност может догадаться уже по сумме внешних признаков, ничего не говорящих профанам, но легко читаемых профессионалом?

Что у тебя, дорогой я, считать самым слабым, уязвимым, где твоя пятка, Ахилл Сорог?

Господи, да у меня их - как у сороконожки. Нельзя прожить столько времени, сохраняя всё в идеальном порядке: для этого нужна идеальная жизнь - а такой не бывает. И не было никогда. Так что противник может выбирать: нервная система, сердечно-сосудистая, лимфатическая вроде бы не волнует, но всё же... Секреция, печень, почки...

Да. Но тогда, когда я ещё верил врачам, у меня всё было в лучшем виде. Так что медицинские архивы тех времён никому ничего не дадут, а современных просто нет. Однако у Бревора, судя по всем предыдущим случаям, должна быть конкретная цель, и, возможно, в зависимости от неё подыскивается и способ воздействия. Один из пяти возможных для него.

Так что...

10

Так что...

Постой, постой. Что со мной, собственно...

Голова! Сейчас она развалится на куски, как спелый, брошенный наземь арбуз. Это невозможно терпеть. Это не... это... это...

А что это такое - голова? У меня нет... Нет головы, нет меня, нет ничего, вообще ничего на свете не существует. И это очень хорошо, потому что мне нужен покой, я жажду покоя, требую покоя, приказываю, повелеваю: дайте мне покой! Или я уничтожу себя, а потом и всех вас!

Кто-то бьёт по голове изо всех сил. Изнутри, не снаружи. Кто-то забрался в меня и разрушает меня изнутри. Откалывает по куску и превращает эти куски в ничто. Так что я их больше не вижу. Но я вообще ничего больше не вижу, мои глаза закрыты очень крепко, я не могу их открыть, и это очень хорошо, потому что их ни в коем случае нельзя открывать, чтобы не увидеть то ужасное ничто, окружающее меня, в которое превратился весь мир.

Но надо терпеть. Потому что осталось уже очень немного времени до покоя. До полного, желанного, сладостного покоя. Почему я раньше не понимал, как он прекрасен, почему старался бороться с ним, отдалить его, удержать на расстоянии? Почему не произносил, обращаясь к своему мозгу, а вернее - к моим тонким телам, тех немногих слов, которые и будут приглашением Покоя, разрешением Покою прийти и забрать меня к себе, вобрать в себя... Я знаю эти слова. Знаю все слова, которые нужны для того, чтобы разговаривать с собой, с каждой частью моего организма, с каждым из помещающихся в нём тонких тел, я знаю, надо только сейчас вспомнить их, наперекор боли, наперекор отсутствию головы, напере... перере... кор, рок, орк... орк - естр, рок-ада, кор-пус... пуск... пуск скуп... скупка зол... золушка... Не те слова, не те, я не могу найти их, слова, где вы? Да уже и не нужно искать их - конец уже рядом, можно было бы прикоснуться к нему рукой - если бы у меня ещё были руки, руки, ноги, всё остальное - забыл, что ещё у меня было, но это неважно, а главное -...

Постой. Кажется, она ещё здесь? Голова...

Очень больная голова. Но она, похоже, ещё может...

Странно: однако я по-прежнему дома, пустоты нет, покой отступил - только на шаг, но это уже...

И вдруг в багровом, кровавом тумане, каким была боль, нужные слова возникли. Давно, всю жизнь известные мне слова, с которых всегда и нужно начинать действие, обращённое на кого угодно, в первую очередь - на самого себя. И как я мог забыть их хотя бы на долю секунды?

Произнеси мысленно: «**** ****!»

И наступает отлив. Багровый океан, в котором я только что тонул, отступает не быстро, но несомненно. Вот моя бедная голова уже вынырнула из него и вновь обретает способность контролировать... Где мои тела? Здесь, здесь все они, от грубого эфира до тончайшего, божественного атмана. И ужас плещется уже где-то у самых ног. Отступает. Отступает!

Охх! Вот это была атака! Такого переживать мне ещё не приходилось. Идиот Сим Сорог! Ты ожидал чего-то в будущем, но твой противник решил куда правильнее: никаких отсрочек, немедленный штурм, пока осаждённый (это я, по его разумению) ещё не успел как следует подготовиться. И в то время, когда ты предавался всяким необязательным рассуждениям, он нанёс удар. Бревор был, несомненно, готов к этому удару ещё до того, как вызвал тебя на разговор, нужный ему скорее всего лишь для того, чтобы убедиться в том, что ты - на месте и к немедленной обороне не готов. Ай-ай-ай, Сим! Что это с тобой: возрастное поглупение? Или что-нибудь ещё похуже?

Ладно, с этим разберёмся потом. Сейчас надо понять главное. Почему я ещё жив? Это ведь была не попытка устрашения, но огонь на поражение. Судя по количеству направленной им энергии, дело обстояло именно так. Почему же?... Что заставило его отступить?

Одно из двух. Или он решил, что со мною уже покончено, - или - у него просто не хватило сил на большее. Он атаковал меня всеми своими ресурсами. Честно сделал всё, на что был способен. Но этого оказалось слишком мало. Я - сильнее, вот что это значит. И ему пришлось волей-неволей перевести дыхание, взять паузу, чтобы хоть немного восстановить затраченные силы. Это нужно и мне. Но я-то был, сам того не сознавая, в обороне - а оборона всегда требует меньших затрат энергии, да и не только её.

Я уже перед распахнутым окном, раскинулся в глубоком кресле в нужной позе, и чувствую, как энергия извне льётся, льётся, льётся в меня. Наверное, похоже на ощущение автомобиля, на последних каплях добравшегося до заправки. Но моя заправочная станция всегда рядом со мной, она там, где нахожусь я, потому что я - как и любой другой человек - нахожусь внутри неё, и надо только подхватить заправочный штуцер, вставить и нажать. А ещё лучше - ускорить процесс, мысленно произнеся то, что нужно.

Вот теперь, пока идёт заправка, можно и подумать.

Почему стала возможной эта атака, к которой я в те мгновения оказался совершенно не подготовленным? Я ведь и до того понимал и даже был уверен в том, что он ударит. И перебирал в уме множество вариантов; но среди них не было того единственного, какой был им применён и который уже многократно использовался им при совершении убийств. Почему эта возможность не пришла мне в голову?

Но это сейчас не самое важное.

Куда важнее итоги случившегося. И они - в мою пользу. Потому что не надо больше сомневаться в способе, каким Бревор осуществляет заказанные ему убийства: да, это - Слово. Я только что сам испытал его воздействие. Это - раз. Второе: Бревор обладает меньшим, по сравнению со мною, объёмом запасаемой энергии, да и его способ доставки хуже того, каким могу воспользоваться я. А значит - в ближайшее, пусть и не очень большое время и я, и тем более - Лига можем считать себя в безопасности: я - условно, женщина же - наверняка, потому что Бревор пока не знает, где она находится, и теперь уже вряд ли узнает. Хотя ещё попробует - в том случае, если он полагает, что ему всё-таки удалось уничтожить меня, - просканировать мой мозг и выудить оттуда разную полезную информацию, в том числе и нынешний адрес Лиги Гвин. Да, вот это он попытается сделать уже в самые ближайшие минуты, не дожидаясь полного восстановления своей энергетики: сканируя труп, не нужно преодолевать его сопротивления. Ну-ну.

То есть первый раунд схватки с ним я могу считать выигранным. Потому что я жив.

11

Но в дальнейшем мне придётся труднее.

Потому что на самом деле это не такой поединок, каким он представлялся мне ещё несколько часов тому назад. Поединок - это когда бойцы находятся в равных условиях. А у нас этого нет. У Бревора - большая фора. Очень. И только сейчас я отдал себе в этом полный отчёт.

Разница в том, что он не только хочет убить меня, но и может.

А я - я, откровенно говоря, тоже хочу уничтожить его - ради учения, а также и тех людей, которых он ещё не убил, но, оставшись в живых, несомненно будет убивать и впредь. Я хочу. Но, в отличие от него, не могу. Не могу, как бы ни мечталось об этом.

Так что, по сути, я могу лишь обороняться, сдерживать его, может быть - препятствовать его планам, но не более того. Откровенно говоря - проигрышная позиция.

Но всё же - пока есть хоть одна попытка, ты не проиграл. Так что потерпи с отходной самому себе, думай над тем, чего надо ожидать сейчас. А где-нибудь в подсознании верти эту твою главную проблему. Может быть, и найдётся выход? Хочу верить.

Итак, что сейчас? Он попробует пробраться в моё сознание и подсознание - вернее, туда, где они (как принято думать) обитали при моей жизни. Это будет не сильное, скорее мягкое, вкрадчивое проникновение. До этого остаются, по моим расчётам, ещё минуты. Чтобы они не ушли зря, попробую использовать их для решения частной, но очень интересующей меня задачи. А именно: где, когда и каким образом Бревор, не будучи адептом, смог позаимствовать даже и эти несколько Слов? Бревор их узнал не сегодня: его киллерская карьера продолжается уже шесть с лишним лет: чуть ли не каждый месяц он выполняет очередной заказ. Как же смог он прийти к тем же результатам, что и я? Мне потребовалось более десяти лет, чтобы, во-первых, понять роль Слова в нашем существовании, постичь вербальные возможности управления сперва собственным, а потом и любым другим организмом; разобраться во всей этой системе, а не просто узнать два-три слова и пустить их в ход, как это делает он. Для этого потребовалось овладеть закрытой философией, погрузиться в глубину древних учений - не по-написанному, авторы даже и серьёзных наставлений всегда показывают лишь верхушку айсберга, они не заинтересованы в том, чтобы поднимать кого попало до своего уровня. Я прошёл сквозь годы нелёгкого ученичества, а затем и самостоятельного углублённого постижения, ради этого пришлось изменить не только образ жизни, но и прежде всего восприятие и понимание - в меру человеческих возможностей - самого Творца; лишь после этого, и то не сразу, мне начали открываться конкретные Слова и действия. То, что я веду такую же, на первый взгляд, жизнь, как и большинство людей моего уровня - всего лишь чистое притворство, маска, спектакль, люди видят то, что на сцене, и никто не может заглянуть за кулисы, потому я и одинок и всегда останусь таким: вот наименьшая плата за те знания, какими я обладаю и какие дают мне возможность помогать людям. Это мой путь.

Но почему не предположить, что и Бревор на самом деле прошёл всеми теми же тропами, какие довелось преодолеть мне, и обрёл те же знания, какие были получены мною? А свои ресурсы ограничивает лишь потому, что большего тут и не требуется? И что его образ жизни, видимый всем, - тоже только маска, а на самом деле он совершенно другой?

Нет, этого не может быть. Почему я так уверен в этом? Потому, что любое существо, наделённое теми же возможностями, что даны мне, я почувствовал бы даже на очень большом расстоянии. Я и чувствую их, хотя географически они находятся далеко, каждый - в тысячах километров, более высокая плотность привела бы к наложению наших полей и помехам в работе. Но Бревора среди них нет; я совершенно не ощущаю его как носителя Слов. Нет, он не равен нам - немногим.

А значит - его сила просто-напросто украдена.

У кого же? Во всяком случае - не у меня. Потому что тогда, когда он впервые применил Силу Слова для убийства, сам я этой методикой ещё не владел, я постиг её годом позже. Кроме меня, в обширной округе - в тысячи километров радиусом - других знающих нет. Так что почерпнул это (господи, до чего деликатно я выражаюсь даже в мыслях!) Бревор где-то в другом месте. Да?

Или же...

Я тогда действительно ещё не обладал полным знанием. А почему? Да по той причине, что здесь один знающий уже был. И только после его смерти...

Кстати, что стало её причиной? Возраст? Катастрофа? Или же... Погоди. Это у меня должно где-то быть. Конечно, должно: я ведь отлично знал, кто этот человек. Который, по сути дела, стоял у меня на дороге. Так что будь его смерть какой-то - странной, скажем так, - у меня были все шансы попасть в подозреваемые. Не у следственных органов, конечно, поскольку они не имели и сейчас не имеют ни малейшего представления о том, кем был он и кем сейчас являюсь я. Этой стороны бытия для них вообще не существует. Но подозреваемым для тех, кто выше нас... Но этого не произошло - потому, что для них вообще не существует категории подозреваемых: они всегда знают, и относительно меня знали, что я тут ни при чём. А кто-то вообще при чём? Или же просто несчастный случай, или неизлечимое заболевание? Во всяком случае, я сохранил всё, что можно было тогда получить по поводу этой смерти; не газетные некрологи и медицинские заключения - их не было, поскольку человек никакой официальной известностью не пользовался и свои благие дела совершал так, как и полагается: без колокольного звона, какой обожают самозванцы. Помнится, тогда у меня не возникло по этому поводу никаких сомнений: умер, как все умирают. Но вот сейчас я в этом уже не так уверен, даже больше: совершенно не уверен... Но возникла убеждённость в том, что когда я эти записи найду, то официально зафиксированной причиной смерти будет инфаркт, инсульт или ещё что-нибудь из этого репертуара.

Интересно, были ли у покойного контакты с Бревором? И не мог ли он оказаться тем источником, из которого будущему убийце удалось если и не напиться, то во всяком случае добыть на один-два глоточка Знания? Которым тут же не замедлил воспользоваться. И продолжает по сей день.

И сейчас сидит где-то не очень далеко отсюда и накапливает энергию для новой атаки. Если он уже понял, что ему не удалось не только уничтожить меня, но даже сколько-нибудь вывести из строя, то сообразил и то, что я не просто опасный, но смертельно опасный враг.

Хотя на самом деле это не совсем так. Но сейчас это не самое важное.

12

Интересно вот что. Если он не владеет серьёзными Словами, то он и не знает, в каком я сейчас состоянии. Не может знать. Может гадать, предполагать, но ему этого мало, ему нужна уверенность, что я не помешаю ему сделать то, за что ему заплатили. Потому что если ему это не удастся... Нет, дело, конечно, не в том, что полученное придётся вернуть; это он переживёт. Дело в том, что его заказчики заподозрят его в том, что кто-то перекупил его. У каждого из его заказчиков имеется энное количество врагов, и нет ничего странного в предположении, что кто-то из них - или все они, объединившись, - перекупили Бревора, запретили ему ликвидировать Лигу Гвин, поскольку их деловые интересы могут строиться именно на том, что возглавлять фирму будет именно она, а не её супруг, и поручили вместо этого разобраться с кем-то из тех, кто хотел использовать его сейчас. Бревор это понимает - так же ясно, как и то, что он - не единственный киллер в стране и городе, и что его-то самого можно убрать и без соблюдения серьёзных мер предосторожности - он не относится к китам экономики или политики, и в том, кто отправит его к праотцам, никто всерьёз разбираться не станет. То есть сейчас для него вопрос стоит так: или он как можно скорее уничтожит Лигу, или уничтожат его. Он готов работать - но не знает, где она, а без этого он не может, естественно, сделать с нею совершенно ничего. И, следовательно, сейчас, придя в себя после моего отпора (о, я ощущаю явственно: это ему уже почти удалось, оказывается, он умеет восстанавливаться достаточно быстро), он начнёт искать её. Каким образом? Кратчайшим путём. А где пролегает этот путь? Да через меня, именно так. Через живого или мёртвого. Потому что если меня больше нет, то информация скорее всего не исчезнет вместе со мною: её нынешний адрес может оказаться в памяти компьютера или в системе связи, поскольку мы же должны были поддерживать какую-то связь, если и не я, то она не могла утерпеть, чтобы не позвонить - иначе она не была бы женщиной... Вот здесь он и начнёт искать. И вот здесь...

Нет, не надо понимать всё слишком уж примитивно. Он не станет вламываться в моё жильё, чтобы собственноручно обшарить всё, где только могла зацепиться информация о ней. Потому что понимает, что мои апартаменты защищены достаточно хорошо, весьма хитроумно, не в один слой, а в три, четыре, а то и больше, и идти сюда так же безопасно, как бросаться грудью даже не на пулемётную амбразуру, но на дуло орудия главного калибра. Но это, собственно, ему и не нужно. К чему взламывать дверь, если можно, оставаясь на вполне безопасном расстоянии, взломать тот же компьютер или аппаратуру связи? Для этого не требуется никакого высокого Знания, не нужно владеть Силой Слова, хватит хакерского опыта. А этим может обладать и он сам, а если нет - подрядить специалиста куда легче, чем нанять убийцу, и дешевле, кстати. И поэтому сейчас он попытается прежде всего разобраться в моей проблеме, убедиться в том, что я более не опасен, а уверившись в этом - обратиться к моей информационной технике и выудить из неё золотую рыбку. Остальное будет делом той техники, в которой он - отдадим ему должное - преуспел.

Так он поступит - и это будет означать для него конец...

Господи, как же хочется сказать: «конец его жизни»!

Но сказать это я не могу. И тем более - сделать. Можно, конечно, на миг поддаться сильнейшему чувству, уничтожить его любым из тех способов, которые применял и он сам и которых мне известно куда больше. Но это приведёт лишь к тому, что в тот же миг, когда я совершу такую попытку...

Но лучше не надо о грустном.

У меня сейчас один враг. Но кроме него есть более трёх десятков людей, тяжело, порой смертельно (по принятым меркам) больных, которым я Силой Слова приношу облегчение, здоровье, порою же и возвращаю жизнь, которую признанные методики лечения сохранить им не могут. Возвратить жизнь могу, отнять - нет. Что же, получается, что ему ничто не грозит?

Сам Бревор, правда, об этом не знает. Вряд ли он может представить, что человек, имеющий возможность убить врага, не воспользуется ею. Но, оставшись в живых, быстро поймёт, что к чему. И тогда уж его будет не удержать. Потому что кроме меня никто не в состоянии сделать это. Разве что кто-то закажет его; об этом я уже думал. Но до тех пор, пока он будет исправно выполнять заказы, его будут защищать от всех обычных способов устранения, защищать профессионально, умело и с применением самых крутых мер.

Перед весёлой дилеммой я стою: во имя тех людей, которых я спасаю и ещё смогу спасти, - пожертвовать другими людьми, теми, кого ему закажут и кого он убьёт всё тем же способом, не оставляющим видимых следов. Если решать вопрос арифметически, то излеченных мною всегда будет больше, чем уничтоженных им. Но далеко не для всех проблем правильное решение выражается в числах.

Явственно ощущаю: до возобновления его активности остались считаные минуты. И за этот малый срок я должен принять решение. Или - или.

Хотя...

Может быть, это и не дилемма вовсе? Не «или - или», но «или - или - или»? И существует третий вариант?

13

Теоретически найти его возможно. А вот практически... каким это третье решение может быть? Где оно лежит? Отнять у Бревора не жизнь, но лишь его способность причинять зло тем способом, которым он пользуется сейчас? Вырвать ядовитые клыки? Предположим, мне удастся найти такой способ. Что последует за этим? Он перестанет убивать? Перестанет? Ох, вряд ли. Ведь его репутация и связанное с нею благосостояние основаны именно на этих его действиях. Прекратить убивать для него будет означать - лишиться признания сильными мира сего, лишиться поддержки и защиты, остаться без того, что составляет и форму, и содержание его жизни, оказаться обезоруженным перед лицом многих врагов, какие у него наверняка есть, не могут не быть. Он никак не сможет смириться с этим. И будет убивать - любыми другими способами, пусть более примитивными, пусть оставляющими следы, намного более рискованными - но приводящими к тому же результату. А для гибнущих - велика ли разница в том, убивают их изощрённым способом или самым примитивным? Нет. Так что они вряд ли поблагодарят меня...

А что, если...

Но додумать не удалось. Потому что одновременно ожили и компьютер, и система связи. Я вовремя успел установить их на автономную работу и не стал вмешиваться, но внимательно слушал.

«Дин Сорог... Ответьте, дин Сорог, очень срочно. Важное сообщение для мадам Гвин, очень важное, она должна непременно ответить, немедленно. Попросите её к связи, пожалуйста...»

Чего-то в этом роде я и ожидал. И подготовил соответственную программу. Она исправно включилась:

«Названный вами субъект отсутствует. Можете сообщить текст для передачи ему при первой возможности».

После почти неуловимой паузы:

«Передайте мадам Гвин: ей грозит смертельная опасность. Буквально сейчас. Источник - некий дин Бревор. Защитить её не сможет никто, кроме меня. Но я смогу помочь ей лишь при условии непосредственной связи, никому другому я не имею права доверить способ... даже вам, дин Сорог».

Молодец, Бревор. Совершенно пришёл в норму, и, как обычно, бесконечно уверен в себе. Похоже, недавняя наука не пошла ему впрок. А сейчас он получит и благоприятный ответ. Вот он:

«Дин Сорог не в состоянии участвовать в разговоре».

Иными словами: я уже либо покойник, либо очень близок к этому. Давай дальше, система, припудри ему мозги!

«Ваше сообщение (продолжает программа) может быть переслано непосредственно адресату. В ином случае ничем не могу помочь».

Теперь пауза куда более протяжённая. И означает она, что Бревор клюнул. Сейчас он скажет: «Дайте её координаты!».

«Повторяю: нужна непосредственная связь. Угроза жизни!»

Тут никакая пауза не нужна: электронике не полагается сомневаться, она сразу говорит «да» или «нет».

«Сообщаю координаты...»

И программа диктует нужные номера и пароли. В этом есть, конечно, определённый риск. Но я уверен, что мой расчёт точнее. То, что сейчас получает Бревор, - это мобильные координаты. По ним можно без труда определить место, где сейчас находится Лига Гвин. Или, вернее, не сама она, а её средства связи. Она передала их мне не без колебаний: по сути дела, я лишал её всякой возможности пообщаться с кем бы то ни было. И всё же она мне доверилась; впрочем, что ещё ей оставалось? Сдаться на милость убийцы? Но эти два понятия несовместимы. И её аппаратура находится сейчас совсем в другом месте - в моей Келье уединения, месте для медитаций; она не очень далеко от моей резиденции, а если точнее - очень близко. Чтобы мне не пришлось добираться туда долго - когда это потребуется. То есть - уже через несколько минут. Однако, пока я ещё здесь, всякий сигнал, отправленный на координаты Лиги, придёт сюда - но отправитель этого не узнает, эта моя линия защищена от постороннего контроля. Так что сейчас я услышу...

Мы услышим. Потому что я уже нажал клавишу внутренней связи, и Лига уже откликнулась.

– Лига! Поднимитесь ко мне. Побыстрее!

14

Она появилась в дверях вовремя: за секунду до того, как по её каналу пришёл вызов. Как и было уговорено заранее, она откликнулась сразу же - как будто давно уже ждала этого звонка. И ответила тоже по-условленному:

– Сим? Наконец-то. Почему так долго?...

Похоже, что Бревор был готов к такому повороту: ну конечно, если Лига находится в другом месте, то откуда ей было знать, что Сим Сорог уже не может ей ни ответить, ни помочь каким угодно способом. И примерно ясно, что он ответит:

«Это не Сорог. Я говорю по его поручению, он сам, к сожалению, пострадал. Он просит вас срочно приехать...»

Она не дала ему договорить:

– Он запретил мне покидать это место без его сопровождения.

«Но я же сказал: он не в состоянии...»

– Всё равно. Я не стану нарушать его указаний.

«Вы губите себя! Вам грозит...»

– Я знаю, что мне грозит. Но не сдвинусь с места. Разве что... если за мной приедут, имея на руках доказательство того, что это действительно его желание.

Она покосилась на меня, я одобрительно кивнул ей и улыбнулся.

«Ну и упрямы же вы! Хорошо, пусть будет по-вашему».

На самом деле это его вполне устраивает: Лига должна умереть там, куда поместил её я; пусть подозревают меня, уже покойного.

«Назовите адрес: я же не знаю, где вы!»

Врёт, конечно; но это - наименьший из его грехов.

Лига назвала адрес, который возник перед нею на мониторе. Бревор может быть доволен: сказанное совпадает с тем, что установил и он сам.

«Ждите. Буду через десять минут».

– Хорошо. Больше не звоните, я отключаю связь.

«Пожалуйста, не делайте этого: может быть, мне понадобится ещё связаться с вами - уточнить, как к вам подъехать, или же как-то изменится обстановка...»

– Ну, я подумаю. Может быть...

«Ещё раз прошу: не отключайте! Я спешу к вам».

Конец связи. Лига глубоко вздохнула, вопросительно глянула на меня.

– Мне вернуться туда, вниз?

– Там не очень приятно, правда?

– Нет, ничего... но уж как-то очень тоскливо.

– Тогда побудьте здесь, мне тоже будет приятно. Сейчас тут уже безопасно, если он и станет предпринимать что-то на расстоянии, то слова пойдут по вашей связи - а я уже отключил её отсюда, там же никого, как вы понимаете, не будет, так что никто не понесёт ущерба. Но, возможно, он захочет действовать наверняка, то есть разить с минимального расстояния. Такое ему раньше не удавалось - или почти не удавалось, в двух случаях, кажется, он был на прямой видимости, и всё прошло - лучше не надо. Для него, конечно. А может быть, он попробует действовать по связи - но потом всё-таки явится, чтобы убедиться в полном успехе - или завершить дело, если успех окажется лишь частичным.

– Сим, мне очень не хотелось бы ожидать его там. Если откровенно, то я боюсь.

– А вам там и нечего делать. Туда пойду я - сейчас же. А вы здесь останетесь в недосягаемости: все средства связи я отключаю, а физически сюда не сможет вломиться даже усиленный отряд рейнджеров. Расслабьтесь, поставьте кристалл с хорошей музыкой - только не в центр, его я тоже отключаю для верности, а в плейер: вот в этот. Но не ставьте что-нибудь длинное, я вернусь скоро. Да, вот ещё что: наговорите-ка мне несколько слов. Вот сюда.

– Что сказать?

– Громко крикните: «Поднимитесь ко мне! Открыто!»

Она крикнула.

– Нет, не так. Это должен быть не крик отчаяния, а достаточно сухое приглашение. Как если бы вы до последнего мгновения сомневались: ехать ли с ним или нет, и жаждете увидеть какую-то мою вещицу, что ли, как подтверждение... Поняли?

Она кивнула. Я включил запись. Кивнул. Переключил и послушал. Мне понравилось. Лига сказала:

– Не думала, что у меня такой противный голос.

– Очень приятный голос, Лига. Но вы волнуетесь, даже боитесь, так что вполне естественно.

– Вы мастер успокаивать. С вами рядом стыдно бояться, но... Сим... Вы уверены, что справитесь с ним?

– Лига, вы что - стали сомневаться во мне?!

– Нет, конечно же нет...

Я позавидовал ей, потому что у меня самого такой уверенности вовсе не было. Но было очень большое желание. И, разумеется, надежда - не та, которая умирает последней, а та, что не умирает никогда и остаётся и после нас. Такой нет, вы думаете? Есть. Хотя и не у каждого.

15

Не знаю, пытался ли Бревор передать слова на расстоянии. Скорее всего да, но вряд ли на полную мощность: основную надежду он возлагает, конечно, на личный контакт. Контакт будет; но только не с Лигой. Потому что разговор предстоит чисто мужской. Я ещё точно не знаю, как он сложится. Но, кажется, решение уже найдено. Рискованное. Очень. Но, кажется, единственно возможное. Решение номер три.

...Он приехал на несколько минут позже, чем я ожидал. Наверное, принимал какие-то дополнительные меры предосторожности - возможно, опасался засады на подходе или в подъезде, вызывал свою казённую охрану, да и (как я предполагал) какое-то время ушло у него на то, чтобы изменить внешность: никакой случайный прохожий, сосед или наблюдающая камера не должны были увидеть его, чтобы впоследствии дать показания. Впрочем, как раз это меня не очень интересовало: я в первую очередь воспринимал не внешний облик, это входило в круг моих способностей. И он ещё только, расставив охрану по местам, приближался к подъезду, а я уже знал, что это - он и не кто другой, не какое-то подставное лицо, посланное на разведку. Впрочем, я и не ожидал ничего такого: у Бревора никогда не было соучастников, потому он и ходил до сих пор на свободе. Соучастник в перспективе всегда - свидетель обвинения. Охрана не в счёт: она никогда ничего не видит.

Он вышел на связь, уже оказавшись в подъезде:

– Мадам Гвин, я внизу. Спускайтесь, жду.

И услышал в ответ заготовленное: «Поднимитесь ко мне! Открыто!»

Конечно, это могло в какой-то мере смутить его, как и любое другое отступление от уговора. Но я надеялся, что, находясь на расстоянии одного - последнего - шага от выполнения замысла, он уговорит себя рискнуть - соответственно приготовившись, конечно, к возможным неожиданностям. Однако их тут было больше, чем он мог себе представить; во всяком случае, так я полагал. Хотя возникали они далеко не сразу. И он смог без приключений подняться на второй этаж, убедиться в том, что никто его не подстерегает (второй этаж был и последним, а дверь - единственной), а также и в том, что дверь приотворена. Он вошёл медленно и бесшумно; в руках его не было оружия - видимо, в случае осложнений Бревор полагался на свои боевые умения, и я не сомневался в том, что он владеет не самой маленькой суммой нужных приёмов.

Я слышал, как он прошагал по коридору, стараясь ступать как можно тише, однако пол был оборудован множеством датчиков, акустических и контактных. Остановился перед дверью, что вела в комнату, то есть - ко мне; мгновенная нерешительность - и дверь распахнулась. Он шагнул внутрь, успев изобразить улыбку, самую доброжелательную из всех, на какие был способен. И увидел меня, сидящего в кресле и не менее ласково улыбающегося ему.

Бревор, что называется, встал на тормоза. Одновременно дверь за его спиной затворилась, лязгнул один автоматический запор, за ним - другой. Они могли бы сработать и совершенно бесшумно, однако лязг металла был одним из способов давления на психику.

Я слегка удивился, увидев, что он выглядит таким, каким я видел его на снимках: никакой маски, ни следа грима, Бревор au naturel. И подумал, что он уверен в своём оружии даже больше, чем я предполагал. Ничего странного в этом, впрочем, не было: кроме меня - и не только в этом городе - не было ни одного, кто мог бы прибегнуть к серьёзной защите. А меня ведь уже не было, он заставил себя поверить в это, в неотразимость своих действий - иначе ему следовало сразу бежать из этих мест куда глаза глядят.

Но я был здесь, живой и здоровый. Смотрел на него и улыбался, стараясь, чтобы эта улыбка не показалась очень уж обидной. Никакого ехидства. Одно лишь гостеприимство. Таким же было и приглашение:

– Присаживайтесь, Бревор. Нам есть о чём поговорить.

Он, однако, не был расположен к беседе. И доказал это сразу же, не теряя ни минуты лишней. Вместо ответа произнёс - достаточно правильно, с соблюдением нужных акцентов, пауз и чёткости произношения:

– ** *** ******...

Это была самая сильная из доступных ему формул, трёхчленное вступление перед главным посылом. Но я успел выставить защиту ещё раньше, чем возникли слова. И произнесенное им гасло тут же, не успев даже как следует прозвучать. По законам подобных схваток я должен был тут же достаточно сильно ответить, чтобы, фигурально выражаясь, послать его в нокдаун. Но к этой минуте я уже окончательно понял, какие действия предприму. Хотя, конечно, риск продолжал существовать, и не такой уж маленький.

Так что сейчас я не стал наносить удар, но лишь, что называется, обозначил его, сделав своего рода предупреждение. Бревор оказался достаточно умным, чтобы верно оценить мой аргумент. Он быстро огляделся, чтобы убедиться, что нас тут по-прежнему двое, шагнул и уселся (не в то кресло, на которое я указал было, но на противоположное, дав понять этим, что продолжает считать себя если и не хозяином положения, то во всяком случае равной переговаривающейся стороной). И сказал спокойно, как бы даже равнодушно, словно говорил о вчерашней погоде:

– Сорог, всё равно я вас убью - и именно сегодня, вот тут, раз уж вы предоставили мне такую возможность. А затем и её. Зачем вы только ввязались в это дело? Жили бы и дальше - тихо, незаметно, спокойно, зато долго. Что, вам славы захотелось? Её не будет, я ведь не дракон, о котором все всё знают и убить которого считается подвигом; обо мне подлинном знают очень немногие, для большинства я всего лишь удачливый прорицатель, и это меня вполне устраивает. За моё убийство вам никто и не подумал бы заплатить, так что для вас не было бы никакой выгоды. Кстати, славы вы никак не заслуживаете - потому что, обладая немалыми возможностями - они есть, я признаю, - так и не научились использовать их с толком. Они же вам по сути дела не нужны, Сорог...

Я с удовольствием наблюдал, как он развёртывал атаку - по всем правилам, какие были ему доступны. И одновременно действовал и сам - не атаковал, но вёл достаточно глубокую разведку в его подсознании. Мне нужно было найти там одну, только одну точку, чтобы затем...

Нашёл. Вовремя. И надавил как раз в тот миг, когда он решил, что мои возможности мне ни к чему.

Я таким способом заставил его увидеть некую картинку. Она потрясла, именно потрясла его настолько, что он даже умолк на несколько секунд, созерцая её. У меня не было сомнений в том, что показанное более чем заинтересует его, потому что то был общий вид тех самых моих возможностей, о которых он только что говорил, но представление о которых было у него - теперь он понял это - даже не бедным, но просто нищенским. И у него перехватило дыхание при мысли, что...

16

– Сорог! - наконец, выговорил он хрипло. - Сорог... Знаете что, Сорог?...

– Хотите сказать ещё что-то? - поинтересовался я как можно безмятежнее.

Бревору потребовалось немалое усилие, чтобы прийти к какому-то равновесию, пусть и чисто внешнему. Голос его зазвучал почти нормально, когда он смог продолжить:

– Я хочу, - сказал он, - сделать вам предложение. От которого вам вряд ли захочется отказаться, потому что оно выгодно для вас не менее, чем для меня.

– Бревор, - сказал я, - а вы не думаете, что и я могу уничтожить вас в любую секунду, когда вы вот так сидите передо мной? Вы только что увидели, на что я способен, разве не так?

Он усмехнулся, отвечая:

– Я увидел вас насквозь, Сорог; и там было, кроме всего прочего, и одно очень важное: вы не можете уничтожить меня, потому что у вас на это наложен запрет. Не можете никаким способом. А у меня запретов нет, и вы настолько мешаете мне, что я готов пойти даже на серьёзный риск и убить вас самым банальным способом: просто взять и свернуть вам шею, без единого Слова. Вы верите, что я могу?

Про себя я в этом сильно сомневался, потому что был обучен куда лучше; но внешне он действительно выглядел куда выигрышнее для рукопашной: рослый, мускулистый, с точными движениями, и так далее. Я решил не разочаровывать его, и предпочёл ответить уклончиво:

– Вы так говорите. Ходят, конечно, о вас всякие слухи. Но мне этого мало. Нужны доказательства.

– Хотите, я убью вас, чтобы доказать?

– Но тогда я не смогу оценить их убедительности. Не меня; кого-нибудь другого.

– Интересно. У меня, как вы знаете, есть заказ...

– Это не мой заказ. А вы выполните мой.

– Интересно. Кто же это вам так насолил? Я? Но я не сторонник суицида.

– Речь не о вас. Ликвидируйте Лимера, да-да - мужа мадам Гвин. Он сейчас у себя дома и совершенно не защищён от таких воздействий, каким пользуетесь вы.

– Сорог, это стоит денег! И очень немалых. Вам такие и не снились.

– Согласен. Но это не значит, что у меня нечем заплатить вам. Вы сами только что видели...

– Пожалуй, именно так. Знаете, я никогда не работаю при свидетелях. Но в данной обстановке...

– Действуйте, Бревор. Меньше слов!

– Однако даже если он умрёт сейчас, об этом станет известно лишь утром.

– Всем, кроме меня. Вы ведь видели: я в состоянии узнать об этом сразу.

– Чёрт, и верно. Ну, ладно. Только если вы рассчитываете на то, что после этой операции у меня не останется энергии для вас, то ошибаетесь: тот паренёк почти не потребует усилий, потому что его печень и так тянет еле-еле. Алкоголь, знаете ли, яд. Слышали, конечно?

– Безусловно. Бревор, время идёт.

– Я уже работаю.

17

Я внимательно наблюдал; он и в самом деле работал без обмана - пролог и один пакет малых Слов. Как я и думал, этим его арсенал действительно ограничивался; очень хорошо.

– Вот с ним и всё, - сказал Бревор, переведя дыхание. - Ну что, убедились?

– Мир праху его. Теперь верю, что у вас нет никаких запретов на убийство.

– Вот именно. Пришла пора вам платить. И не только за ваш заказ. Кроме него я предлагаю вам - можно даже сказать, возвращаю вам - вашу жизнь. Не стану пытаться уничтожить вас - при соблюдении вами двух условий. Первое, хотя на самом деле оно второе: вы исчезнете отсюда - из города, из страны, чтобы вами здесь более и не пахло. И второе, а по сути первое и главное: вы передаёте мне все, слышите - все ваши умения и способности! И не когда-нибудь, а сейчас и здесь, немедленно. Я знаю, я увидел, что сделать это возможно, а вы знаете, как это совершить. Таковы мои условия. Если откажетесь - ваши способности всё равно у вас не останутся, потому что вы потеряете их вместе с жизнью. Решайтесь, и быстро - у меня этой ночью ещё много дел.

Я сделал вид, что напряжённо думаю, хотя всё было продумано заранее и теперь развёртывалось так, как я и предполагал. Риск ещё сохранялся, он даже увеличился, но развитие шло в общем в нужном направлении.

– Гм... - проговорил я наконец, когда ощутил, что его напряжение дошло уже, как говорится, до красной черты и котёл вот-вот взорвётся. - Но вы не сказали ни слова о жизни Лиги Гвин. Если вы согласны не убивать её... Тогда я, пожалуй...

– Сорог! - перебил он меня. - Слушайте, да ваша жизнь куда дороже, чем существование даже и десятка таких вот дамочек! К чему вам заботиться о...

– Честь, Бревор, - не промедлил с ответом я. - Честь дороже!

Вопросы чести явно были для него закрытой областью, и он лишь пожал плечами:

– Не понимаю, клянусь успехом. Неужели...

– Таково моё условие, Бревор.

Он подумал с полминуты:

– Да чёрт с вами и с нею! Что она - так уж взбаламутила ваши шарики? Да таких полно, хоть ставь на кости до самого океана! Но - ладно, ладно. Не хочу оскорблять ваши нежные чувства. Пусть живёт - но только вы её забираете с собой. А тут уж я смогу всё подать нужным образом. Итак, я согласен на ваши условия. Договорились?

– Не вижу другого выхода, - вздохнул я. Вздох, кстати, был совершенно естественным, потому что наступала минута большого риска. Очень большого.

– Тогда приступаем, - скомандовал он. - И без фокусов, да? Я ведь не отключусь, пока вы будете осуществлять передачу, и если только замечу...

– Да не волнуйтесь, - сказал я. - Обман - не моя стихия. Хорошо. Это займёт примерно четверть часа, настройтесь на это и не толкайте меня под руку. Сейчас расслабьтесь... так... хорошо. Начали!

И я начал.

Странное ощущение возникло у меня при этом. Подобное, наверное, чувствуют игроки в русскую рулетку - только у меня в барабане револьвера был не один патрон, а самое малое три. Может быть, я шёл на самоубийство. Или же - на полное и окончательное избавление мира от Бревора. Сейчас результат зависел даже не от всех тех способностей, какие я, наделённый правом передачи, отдавал ему, тем самым отнимая их у себя; но от одного единственного обстоятельства - удалось ли мне, показывая ему картинки, хорошо скрыть то единственное, чего ему знать не следовало? Потому что...

– Всё, - сказал я Бревору. - Передача завершена. Что вы чувствуете?

– Силу, - сказал он, наслаждаясь, похоже, самим звучанием этого слова. - Я велик. По-настоящему велик. Теперь я могу всё!

– Могли бы и поблагодарить, - предположил я.

– Разумеется, Сорог. Непременно. И не на словах. Отблагодарю вас делом.

– Тогда поспешите - пока я ещё не ушёл.

Он широко оскалил рот вместо улыбки:

– Сорог, забудем прежнее, согласны?

– В том числе и ваши обещания сохранить жизни мне и Лиге?

– В первую очередь именно это. Потому что я вам, собственно, ничего не обещал. Обещал человек, которым я тогда был, - но этого человека больше нет, Сорог, есть новый я, гигант возможностей! А этот новый «я» не обещал вам ничего, кроме разве что благодарности за переданные свойства. И сейчас вы её ощутите в полной мере.

– Жду с нетерпением. В чём она проявится?

Он ухмыльнулся вновь:

– В том, что я сначала покончу с дамой. Женщину, как говорят, следует всегда пропускать вперёд. А вам я дарю те несколько минут, которые мне нужны, чтобы погрузить её в вечный покой. Кстати, не подскажете ли, какие места в её организме наиболее уязвимы? О, вижу, вижу: вы этого не сделаете. Честь, не так ли? Или просто желание отыграть несколько лишних минут? Не думаю, что вы попытаетесь как-то помешать мне: теперь ведь у вас не осталось никаких возможностей для этого, я это ясно вижу, Сорог, и как же это прекрасно - видеть всё то, что от вас хотят скрыть. Вот она, красавица, в соседнем доме, с нетерпением ждёт приятной весточки от вас. Не хотите полюбезничать с нею перед смертью? Нет? И правильно: я бы вам всё равно не позволил...

Часы в углу начали бить - низким, гулким звоном.

18

– Ого, Сорог, уже три часа? Самое подходящее время, не находите? А теперь, пожалуйста, сидите тихо и без телодвижений. Не мешайте дяде работать. - Он коротко вздохнул, и я понял его: такими средствами ему ещё не приходилось пользоваться, а всякая новизна волнует. - Ну, начнём...

Он повернулся в нужную сторону и начал. Я внимательно следил и слушал, а во мне, в моем сознании и в душе, была буря. Похоже, я проиграл. Он не сделал ни единой ошибки, все слова были правильными и употреблёнными вовремя. Сейчас он убьёт Лигу, а затем и меня. И я, надо признать, это заслужил: своими руками вооружил его, теперь его уже ничто в мире не остановит...

Пять минут прошло. Всё идёт к финалу. Сейчас он приступит к произнесению последнего Слова - Слова исполнения.

Похоже, решение номер три оказалось неверным. Ты ошибся, Сорог.

Зазвучали первые звуки. В слове исполнения их двенадцать, два полуслова: семь звуков и пять. Оно даже не произносится, оно поётся - протяжно, чётко, а мне остаётся только считать звуки. Один, второй... пятый, шестой, седьмой...

Ко второму полуслову Бревор не успел перейти.

Он круто повернулся, взглядом нашёл мои глаза. В его глазах была обида. Глубокая, как смерть. Рот распахнулся в гримасе боли. Ничего, просто тромб.

– Сорог...

Жизни его хватило только на моё имя.

Нет, третье решение было всё же самым правильным. Передать ему всё, утаив только Большое Правило: «Если обладатель Знания применяет Слова Смерти к человеку, их действие обращается лишь на него самого. Это закон».

И другое пришлось очень кстати, тоже утаённое от него: мало передать свойства, их надо ещё закрепить в новом обладателе - иначе они уже через час возвращаются к прежнему носителю. Закрепления я не сделал. Но теперь надо ждать не менее получаса, пока всё не вернётся ко мне.

Полчаса оказалось для Лиги слишком большим сроком. Она потребовала связи, хотя я запретил ей делать это. Но я слишком устал, чтобы сделать ей выговор.

– Сим, прости, но я не могу не сказать тебе: я не утерпела и позвонила домой...

– Он умер, да? Лимер?

– Откуда ты знаешь?

– Бревор сознался. Переживаешь?

– Ты шутник. А что ещё он сказал?

– К сожалению, больше ничего не успел. Увы. Я предполагаю, то был тромб. Придётся позвонить в инстанции - хотя бы в полицию, медикам... Умер, что называется, своею смертью. Никакого криминала.

– Сим... Спасибо.

– Только-то?

Но Лига умеет быстро приходить в себя.

– Остальное - при личном свидании. Но если ты через десять минут не появишься здесь - я уеду. Уже вызвала машину. У меня полно дел. Фирма...

Она дала мне десять минут. Втрое больше, чем нужно, чтобы вернуться в моё жилище.

– ...Но если не успеешь - знаешь, приезжай вечером - ко мне. Адрес дать?

– Да узнал уже - так, на всякий случай.

– Сим, ты нахал!

А кто-то смеет ещё говорить, что женщинам чужда благодарность!

Михаил Харитонов. Невеста

Снаружи было темно и шел дождь. Дохленький свет автобусных фар выхватывал впереди дорогу: жирное месиво из грязюки и раскрошенного асфальта, выбоины, колдобины и ямы, в которых лежала жёлтая вода, рябая от капель. Наверху дребезжал неплотно закрытый люк - "бры, бры, бры". Фиолетовые занавесочки на окнах чопорно вздрагивали. То и дело автобус опасно накренялся вправо, проседая к обочине.

Влад бочком пробрался по пустому салону и пересел на переднее сиденье - так меньше трясло. Попытался примостить между ног докторский чемоданчик с лекарствами и инструментом. Получилось нехорошо: от тряски чемоданчик елозил, норовя выскользнуть и шлёпнуться на грязный пол. Пришлось примотать его за ручку к поручню резиновым жгутом.

Он выбрал кладбищенский автобус, потому что это был единственный доступный транспорт, более-менее пригодный для перевозки тел. Вряд ли, конечно, это понадобится, да ведь заранее никогда не знаешь: в случае чего оно может пойти по-всякому. Стоило бы попробовать со "скорой". В конце концов, он мог бы повести её сам, посадив рядом кого-нибудь, знающего дорогу. Но, с другой стороны, подставлять коллег - Влад когда-то и сам работал на подстанции - не хотелось. Оставлять местный народишко без врачебной помощи - не хотелось тем более. К тому же водитель автобуса оказался единственным, кто ещё помнил проезд к старому кладбищу. И то пришлось полчаса толкаться на кругу, нудно базарить с бомбилами, потом сидеть в местной тошниловке, и, давясь засохшим бутером, слушать вторым слухом всякие разговоры... Хорошо, что нашёлся хоть этот. Жаль, что пришлось его куснуть. Можно было бы, конечно, договориться по-людски, да придурок упёрся: "не, не поеду". И поздно-де, и далеко, и место не пикничковое, да ещё ждать, да ещё ночью. Каша из денег, которую Влад насобирал у себя по карманам, показалась водиле недостаточно сытной. Пришлось проследовать за мужичком за гаражи - он там собирался отлить - и делать эксклюзивное предложение. Не обошлось, конечно, без кой-какого физического насилия: водила не хотел подставлять шею под клык и пытался сопротивляться. Ну да чего ж теперь-то.

– Аа-вто-радио! - неожиданно закричала в шофёрской кабинке магнитола и задребезжала дрянной музычкой. Похоже, водила чуток очухался после обезволивающего укуса. И, ясен пень, первым делом врубил бормотофельник.

От сорного звука в салоне стало как-то тесно.

Влад немного послушал новости, сообщение о московских пробках и песенку "яй-а, яй-а, яблоки йелла", но когда в ушах засвиристел хит Ангелины Аум "ах бананчик сладкий мой бананчик у тебя мой мальчик" - не выдержал и пошёл смотреть, что там да как.

Оказалось, вовремя. Шофёр был в том нехорошем промежуточном состоянии, когда воля всё ещё подавлена укусом, но в голове уже начинает что-то побулькивать.

– П-пидоры, - булькал мужик, на автопилоте крутя рулевое колесо. П-пидоры... Мы едем? Покойник в салоне есть? Нет? Тогда ничего, если музыка будет?

Держась за поручень, Влад наклонился над шофёром, примериваясь. Но тут автобус опять тряхнуло, да так, что он чуть не прокусил себе губу собственными клыками.

– Дорога, ёпта... Ёкарный бабай... Чего я тут сижу? Э, темно-то? Что-ли, ночь объявили, ёпта? Мы куда едем-то? - мужик приходил в себя, надо было быстро что-то делать.

– Веди себя спокойно, - пассажир положил руку на плечо водилы. Плечо было мягкое, покатое, потливое - что называется, бабье. Прикасаться к нему было неприятно даже через рубашку.

Водиле это тоже не понравилось. Он пробормотал "чё за дела" и попытался было стряхнуть руку. Пришлось прихватить его клыками за загривок и впрыснуть в мышцу дозу зобного секрета.

Ойкнув, шофёр выпустил баранку и сжался на сиденье. Секунд пять автобус шёл своим ходом, съезжая на встречную. Потом водила прочухался и с новой силой вцепился в руль, выравнивая тяжёлую машину.

– Мы едем на старое кладбище, - Влад склонился к волосатому уху водилы. - Ты везёшь меня на старое кладбище. Понял?

Обезволенный шофёр энергично затряс плешью и от дурного усердия газанул так, что из-под колеса с вырвалась толстая струя жидкой грязи и заляпала столб с перечёркнутой табличкой "Малафеево".

Влад рассеянно облизнул губы. Кровь была нехорошей, нездоровой. Он попробовал было разобрать, в чём там дело, но все оттенки забивал отвратительный привкус загубленной печени. Похоже, мужичонка сильно квасил... Снова пачкать рот не хотелось. Всё же он отсосал ещё немного - в последний момент ему показалось, что есть подозрение на онкологию. Оказалось - подгнившая простата и ещё кой-какие застарелые болячки.

– Когда вернёшься домой, - мягко, но властно сказал Влад, кодируя мужичка на будущее, - пролечись. У тебя гарднереллёз. Запомни гар-дне-рел-лёз. Это болезнь. Передаётся половым путём. Лечись. И обязательно заставь жену провериться.

Ангелина Аум закончила, наконец, с бананчиком. Вступил Розенбаум, просящий не будить казака вашеблагородие.

– Гар... - мужик попытался справиться со сложным словом, не получилось. - Гарденелёз... Гаднелёз... Гар... дар...

– Гар-дне-рел-лёз. Запомни. Иди в больницу. Лечись. Жене тоже надо лечиться. Ещё женщины есть? Партнёрши? Ну, баба на стороне у тебя водится?

– Бабы всякие... А я про них всё знаю, про сук... им денег надо... обезволенный человечек не мог лгать, но какая-то часть его маленького мозга всё-таки сопротивлялась, заставляя уходить от темы. - Денег им вынь да положь...

– У тебя есть ещё женщина, кроме жены? - Влад больно сжал плечо шофёра, так что у того дрогнула рука и автобус повело. - Есть?

– C Люськой, - выдохнул водила. - Она со всеми... я чего... я ничего... - похоже, в сознании водителя зашевелилось что-то вроде чувства вины.

– Так вот, скажи Люське, что она больна. И будешь с ней ещё - только в презервативе. Понял? - Здесь желательно было бы глянуть мужику в глаза, закрепляя внушение, но отвлекать водителя на такой дороге было опасно. Поэтому Влад ограничился тем, что повторил фразу, и заодно потребовал выключить звук.

– Презики... - протянул шофёр, послушно вырубая гавкалку. - Презики... Для Люськи. Поял... Жизнь - она, да, - в его бедовой голове опять что-то провернулось не в ту сторону. - Вот жена моя... Света... знаешь что... тебе скажу. Котлеты жарить не умеет. Двадцать лет любил. Веришь, нет... А она котлеты...

Влад поморщился. Похоже, мужик относился к той разновидности людей, которые реагировали на передоз зобной жидкости приступом безудержной логореи.

– Жена котлет жарить не умеет, слышь. Двадцать лет - и все не умеет. Да... Вот как так можно? Двадцать лет. Котлеты жарить не умеет. Вот такой вот женьшень, - слова лезли из водилы, как какашки из кролика. - И бегонию не пересадила. Теперь даже не знаю. А на балконе срач. И в доме. Денег ниххх... - мужик икнул. - Свято ж! Нет же, сукападла. Говорит, начальство задерживает... где она там щас... - он внезапно крутанул руль и автобус выехал на встречку.

– Вернись на правую полосу. Мы едем на старое кладбище, - Влад слегка выпустил коготь и ткнул им в жирную спину водилы.

Тот опять икнул, но пришёл в чувство и выправил курс. Потом вдруг почти осмысленно спросил:

– Зачем туда едем?

– Мне нужно на свадьбу, - усмехнулся Влад. - Сегодня ночью там свадьба. Я вроде как свидетель со стороны невесты. Ну или типа того.

– Невеста, - мужик снова провалился в свои смутные мысли. Невеста-хуеста... Бабы все грязные, - поведал он, понижая голос. - Люська тоже баба грязная. Потаёнку не бреет. Ты с неё трусняк стягиваешь... а тебе в лицо бах - такая... ну... своеобразная подушка безопасности волосяная выскакивает, - мужик меленько засмеялся, - мне лично это не любо... И пахнет. Я ей говорю, сбрей хайры, а она мне фры. Такая вот разножопица получается...

Он немного помолчал, потом затянул новое:

– Начальство всё ворьё, вор на воре. Людям, слышь, них-хера не дают. Я такой жизни не понимаю... гребись оно всё ладьёй, Гайдар-байдар, Путин-мутин, блядва вся эта наверху, только бы воровать. Им дай, они у народа воздух спиз... спис... - он поперхнулся и немножко посидел с открытым ртом, глотая воздух, потом сглотнул и дожал голосом фразу, теперь друг дружку едят без хлеба. Люська знаешь что говорит? Легче вскрыть на жопе вены, чем дождаться перемены! По жизни всё так и есть... Ну да Бог-то не тимошка, видит немножко... дожуются, дожиркуются суки... кровь нашу пьют... кровь пьют... Чубайс.

Влад скептически оглядел водилу и подумал, что уж его-то кровью Чубайс точно побрезговал бы.

Он вернулся в салон. До места оставалось ещё минут десять езды. Хотелось спать - не то чтобы сильно, а так, слегка. Он попытался было читать прихваченный с собой сборничек Веры Павловой, но книжка оказалась глупой и занудной, как и вся современная женская поэзия. В конце концов он принялся смотреть в окно, напрягая второе зрение. Увы, ничего интересного не было, кроме попадающихся костей на обочине: коровьи мосла, лосиный череп, какие-то засохшие перья, ещё что-то совсем уж мелкое. Все эти останки еле-еле подсвечивали жалобной зеленцой истощившейся ауры.

Они приехал, когда на улице уже стояла густая колодезная темень. Над старым кладбищем поднимались тонкие, невесомые паутины астрального света: очень много человеческих тел, давно отдавших остатки души Богу или Природе, кому что ближе... Свежих было мало. Спокойный сине-фиолетовый столбик свечения над старой могилой -скорее всего, семейный участок, куда совсем недавно внуки сгрузили зажившуюся бабушку. И несколько багровых пятен на краю, все с ядовитой оранжевой опушкой. Похоже, то были серьёзные люди: в зубах аурум, в грудине плюмбум, всё как полагается по жизни правильному пацану... Ярко сиял прикопанный с краешку - не на самом кладбище, а в лесочке рядом - труп. Судя по оттенкам свечения, человечка, прежде чем прикончить, долго истязали. Напрягая чутьё, Влад понял, что убитый был крутым и небедным, а последние годы прожил где-то далеко отсюда, в тёплом и безопасном месте. Небось, прилетел ненадолго, по бизнесу или просто родных повидать. Расслабился. Добро пожаловать домой.

Шофёр сидел на своём месте, сжимая баранку побелевшими пальцами, как утопающий последнюю соломинку. Ехать было некуда, новых приказов не поступало, и обезволенный мозг впал в ступор. Влад добыл из чемоданчика шприц со спокухой и пустил ему по вене подходящую дозу. В принципе, можно было бы обойтись своими средствами: защёчные железы вырабатывали прекрасное естественное снотворное. Оно бы и лучше, но тратиться сейчас не хотелось. Мало ли.

Он вышел, с силой раздвинув закрытые двери автобуса и направился к кладбищенской ограде. Дождь присмирел: не хлестал струями, а тихо накрапывал.

На кладбище было пусто и тихо, вокруг - тоже. Только где-то очень далеко, в загоризонтной темноте, дёргалось и порыкивало большое и очень тяжёлое - не то трактор, не то экскаватор.

Что-то зашуршало за спиной. Влад оглянулся, но увидел только мокрые красные огоньки автобуса. Присмотрелся. Почему-то обратил внимание на голубую полоску на мятом боку. Потом сообразил, что смотрит вторым зрением, а мёртвая вещь не излучает цветной ауры. Полоска, однако, почему-то упорно отливала в светлую синеву. Психика шутит? Или какая-то ассоциация? Напрягшись, вспомнил, чем навеяло: "...до отверстия в глобусе повезут на убой в этом жёлтом автобусе с полосой голубой" - это была строчка из журнальной подборки поэта Бориса Рыжего, и ещё что-то там было такое тра-ля-ля про ударные и безударные гласные: он читал это под белой больничной лампой после обхода, а рядом стояла вычурная кружка с кровью, точнее говоря - с кошмарной, совершенно несъедобной смесью, чего стоит хотя бы коктейль из Игоря Игоревича с его почками вкупе с леночкиной, приторно-сладкой от ранней беременности... нет, употреблять это по назначению было никак невозможно, но смотреть на кружку - по кайфу, потому что на ней написано "дорогому Владиславу Сергеевичу Цепешу в день рождения от коллег", и глаза пощипывало, и журнальные строчки расплывались: "похоронная музыка на холодном ветру... прижимается Муза ко мне - я тоже умру... духовые, ударные в ритме вечного сна... о, мои безударные "о", ударные "а"... и это были, чёрт возьми, хорошие стихи, и светила больничная лампа, и он знал, что находится на своём месте.

Всё-таки у меня правильная работа, думал Влад, осторожно пробираясь среди могил. Правильная работа и правильные ребята. Хотя сначала - когда он решил, что больше не будет скрываться - приходилось тяжело. Разговаривать с каждым, объяснять, убеждать, что-то доказывать, ужасно нелепо и унизительно... Но потом всё образовалось. День за днём, неделя за неделей, дежурство за дежурством - всё утряслось, всё встало на свои места. И теперь ему не приходится воровать краску из холодильника - холодную, невкусную, с лимонкой и цитратом натрия, или, того хуже, с гепарином, от которого его выворачивает... Или, скажем, устраивать кросс по солнечному коридору, на бегу отбрехиваясь от предложений покурить и поболтать. И много чего ещё не.

Ну конечно, над ним время от времени стебаются. Хотя бы эта вечная ресторанная хохма Генулика - "мне средней прожарочки, а вот этому господину, пожалуйста, прожарка ну са-а-амая минимальная... и красненькое подайте, он у нас по красненькому". Бесполезно говорить, что из человеческой еды он предпочитает ту, в которой нет даже следов крови животных, а свинину он теперь вообще не переносит ни в каком виде: свиная кровь похожа на испорченную человеческую и от этого особенно противна... А Фирочка презентовала ему диск с "Дракулой Брема Стокера" и тюбик с французским кремом для загара. А тот коктейль с краской и томатным соком?... Да хрен ли. Медики - народ своеобразный. Чувство юмора у них, так сказать, сильно профессиональное.

Зато... Зато, скажем, питается он регулярно и разнообразно: ребята входят в положение и, так сказать, складываются. Правда, у Игоря Игоревича пиелонефрит, что изрядно портит вкус продукта, а у Виолетты Михайловны сложная женская судьба, сильно ударившая по гемоглобину. Но есть здоровый кабан Генулик, у которого высокое давление, так что небольшое кровопускание ему только на пользу. И Фирочка Отколупова, у которой в венах течёт настоящий нектар - однажды он не удержался и махнул зараз граммов двести... А теперь ещё и Танюша, которые в обеденный перерыв заходит к нему в кабинет, и, ужасно краснея, лепечет - уже расстёгивая пуговки и обнажая пульсирующую жилку на шее - "вы, Владислав Сергеевич, уж пожалуйста, засосов не оставляйте, я замужем"... Хотя он никогда не оставлял - только аккуратные точечки, заживающие буквально за пять минут. Танюшка, кстати, по секрету шепнула Михайловне, что её эта процедура ужасно возбуждает, а иногда - "ну когда он это... в шею... этими своими клыками... аж ноги подгибаются... если честно, кончаю". А недавно он нарвался на нахальную практикантку в готическом прикиде. Которая, когда ей про него рассказали, напросилась угостить своей краской. После чего заявила - "мне кажется, такие вещи должны быть взаимными". А пока он соображал, что она имеет в виду, встала на колени и расстегнула ему брюки... Хорошо хоть никто дверь не открыл. Н-да, молодёжь. Мы такими не были. А может, кстати, и зря, что такими не были, гм, гм...

Ладно, это всё фигня. Главное - на него рассчитывают. В самых тяжёлых, самых безнадёжных случаях. Как в феврале, когда они вытаскивали на этот свет детишек из-под обломков торгового центра. Тогда он дневал и ночевал в палате. Он не спал восемь суток подряд. Он колдовал над составами в капельницах, как средневековый алхимик - учитывая погоду, время суток, фазы луны и цвет ауры. У него болели губы и клыки от постоянных анализов. У него сводило скулы от голода, а он не мог поесть, потому что вкус нормальной свежей краски глушит тончайшие рецепторы... Но когда он вышел из палаты белый, иссохший, с окровавленным ртом и запавшими глазами - классический вампир, куда там киношному Дракуле - и сказал "всех в третью", он услышал вторым слухом шёпот: "надо же, все живы... не верю...". И ещё тише: "Сергеич он у нас один такой..." И тогда он понял, что готов снова войти в такую палату ещё на неделю. Или на сколько там оно понадобится.

Дело даже не в репутации, к ней он равнодушен... ну, скажем так, почти равнодушен. Просто работа была сделана как надо и оценена по достоинству. Впрочем... нет. Никто из обычных людей не сможет этого оценить - что это такое, когда окружающий мир скатывается грязной простынкой и перестаёт отсвечивать, зато удары чужого пульса отдаются в кончиках клыков громом небесным...

Хотя... зачем весь этот пафос? Людям нужен результат. Их драгоценные жизни и не менее драгоценное здоровье. Нужное, чтобы пить водку, смотреть телек и читать газеты. И вот мы возимся, становимся на уши, спасаем - чтобы очередной спасённый и выздоровевший мог пить водку, смотреть телек и читать газеты. Как будто, если он умрет, больше некому будет смотреть телек и читать газеты.

Лёгкий приступ самолюбования закончился, как обычно, мизантропическим делириумом. Что поделать, такой уж у него вредный менталитет. А то ж. Повкалываешь в московской больничке годочков этак дцать с гаком - тот еще менталитет себе отрастишь.

Он добрался до оговоренного места. Открыл чемоданчик, достал фонарь. Мягкий электрический свет осветил пятачок земли среди покосившихся оград. Участок был старый, непосещаемый. Тяжёлые мраморные кресты соседствовали с ржавыми звёздами на железных палках и гранитными утюгами с вмурованными фотокарточками. О добрососедстве, впрочем, говорить не приходилось: разнокалиберные памятники угрюмо наезжали друг на друга - во всех смыслах этого богатого слова. Некстати вспомнилось какое-то художественное воззвание, где кладбища сравнивались с музеями. Что-то там было про мрачное смешение множества тел, неизвестных друг другу... А, вот оно: "общественные спальни, где одни тела обречены навечно покоиться рядом с другими, ненавистными или неизвестными". Кажется, Маринетти. Основатель итальянского футуризма. Птичка божия незлая, любитель больших скоростей... Кстати о птичках: где наши претенденты на руку и сердце? Пора бы уж. Он напрягся, пытаясь различить следы вампирской ауры. Никого. И невестой вроде как тоже не пахнет... Ладно, ладно, подождём, мы терпеливые.

Влад поискал какой-нибудь пятачок, чтобы присесть, не сильно запачкавшись. Ничего подходящего не нашёл, но не слишком огорчился. В конце концов, и то хорошо, что дождь не хлещет.

На дороге сыто зарычал дорогой и мощный автомобиль. Влад мгновенно сосредоточился, напряг второе зрение. Так и есть, здоровенный "лендровер". А в нём сидит претендент номер один. Гость - не хуже татарина.

Судя по ауре, это был приземистый, массивный вампир лет сорока или около того. Он был упакован в какие-то дорогие тряпки, а в животе его плескалась свежая кровь. У него было оружие, скорее всего пистолет: чуялся холодный опасный металл у бедра. Цвета ауры свидетельствовали о самодовольстве, вскормленном хорошими деньгами, неплохими возможностями и очень немалыми амбициями. Но, похоже, человек уже давно не решал проблемы, полагаясь только на себя лично. Неудивительно, что он всё-таки боялся. Или, скажем так, немного беспокоился. Аура-то бледновата для таких понтов... н-да.

Тем временем претендент встал враскоряку, сложил руки лодочкой и закричал:

– Эй! Тут есть кто?

– Кричать не надо, - сказал Влад.

Тот дёрнулся - аура колыхнулась - потом взял себя в руки.

– Ты кто? - спросил он уже почти нормальным голосом.

– Я распорядитель свадьбы, - сказал Влад. - Я вам всё объясню.

– Точно распорядитель? - подозрительно спросил низенький. - Документ какой-нибудь есть?

– Документ сейчас ты предъявлять будешь, - раздражённо ответил Влад. И не ори так. Я тебя прекрасно слышу. - Он не любил тыканья, но чувствовал, что с этим набобом следует обращаться именно так.

Низенький, кряхтя, пробрался между могилами и подошёл ближе - не появляясь, однако, в пределах прямой видимости первым зрением.

– Да не прячься, - поморщился Влад. - Я тут один. Ждём остальных. Успеешь ещё промёрзнуть... Приглашение с собой?

– Ну, - претендент, уже не таясь, вышел из-за ближайшей ограды, внутри которой свирепо чернел мраморный монумент. - Лады. Будем знакомы. Я - Саша Швёдов. Швё-одов, не как "Швеция", а как "мёд", понял? - он упёр на "йо" в середине. - Куришь? - он достал пачку "Парламента".

– Вообще да, но сейчас не буду. Приглашение давай, - напомнил Влад. Он уже чуял запах верхним чутьём, но необходимо было убедиться.

– Вот, - Саша достал паспорт и лист бумаги, закатанный в прозрачный пластик. На листке было криво написаны цифры.

Влад сверил цифры с номером паспорта - всё совпадало - и осторожно надорвал край пластика. Запах, которым тянуло из-под пластика, обозначился в воздухе и приобрёл объём. Тяжёлый, животный аромат, манящий и возбуждающий.

– Фффу, - Швёдов потряс головой как лошадь. - Я когда эту бумажку получил, меня прям как по балде шарахнуло. Хрен вскочил, аж в пупок упёрся. Это что такое вообще? Она так пахнет?

– Ну да. Естественный запах вампирши, - объяснил Цепеш. - Нравится?

– Гы... - осклабился мужик. - Аб-балдеть. Я уже хочу.

– Хотеть не вредно, - Влад не улыбнулся.

– Кстати, а почему у обычных баб предрасположенности не бывает? поинтересовался Швёдов. - Я вот столько девок перекусал, не поверишь. Хоть бы одна оказалась из наших...

– Вампирессы бывают только прирождённые, - сказал Цепеш. - Мало их очень... Да ты кури, кури, я не хочу просто.

Мужик завозился с зажигалкой, укрывая сигарету ладонями от ветра.

– С официальной частью закругляемся, - Влад вспомнил, что ещё не представился. - На правах распорядителя я допускаю тебя к свадьбе. Меня зовут Владислав Цепеш, можно Влад. К тому Цепешу прямого отношения не имею. Папа выпендрился, сменил фамилию. И меня назвал Владом. Юмор, конечно, сомнительный. Но я привык.

– Это что, в советское время фамилию сменил, да ещё на такую? заинтересовался Швёдов. - Он у тебя кем был, папачиус твой?

– Большой шишк, - не стал уточнять Влад.

– Погодь, - до Швёдова, наконец, дошло, - так ты из потомственных? Если папа такую фамилию взял...

– Я прирождённый вампир в третьем поколении, - объявил себя Цепеш, надеясь, что это не прозвучит не очень глупо и надменно. - Если тебе сегодня повезёт, начнёшь свою династию.

– Ну, я сюда за этим и ехал... Ты, значит, прямо такой и родился. Круто. Слушай, а маманя тебя чем кормила, когда ты мелким был? Молочком, в смысле, или сразу ей родимой? Извини, если чего. Просто интересно.

– У меня была кормилица. Чем кормила... молоком с кровью, - грустно улыбнулся Влад. - Я же кусался. И ещё папу кусал за палец. Ма-аленькими такими клычками. Было очень вкусно, до сих пор помню. Говорят, я рос милым ребёночком, румяненьким... кровь с молоком, так сказать... Ладно. А ты как записался в наш клуб?

– Да как все... Был молодой да ранний. Денег нет, работы нет, делов в те времена никаких не было. А жить-то хочется. Парень я крепкий. Ну, сказал мне один жожик, что можно подработать, если кровь сдавать. Налево, в смысле. Сказал зачем, но я тогда не поверил. Я тогда вообще в вампиров не верил. Научный атеизм, то-сё.

– Не понимаю, чем вампиры противоречат научному атеизму, - заметил Цепеш, но Саша выслушал без интереса и тут же вернулся на своё:

– Ну а потом я уже и в доноры подался. Одному серьёзному дядьке. Сначала всё ничего шло, а потом бах. У меня, оказывается, предрасположенность... Кстати, она часто бывает?

– Редко. Статистики точной нет, - пожал плечами Влад.

– Ну, понятно... В общем, попал я. Но тот мужик оказался правильный. Ответственность какая-то у него была, понимаешь? Не кинул меня - кормись, дескать, сам, хоть бомжатину на улице пей. Нееет. Пристроил при себе, взял в дела... а потом я и сам раскрутился... Как-то так.

– Кстати, - свернул с темы Цепеш, - а почему ты так представляешься Саша? Несолидно звучит.

– Солидно, Влад, солидно! Сашу Швёдова кому надо все знают, будь спок. У нас типа фирма. Решаем проблемы. Свои проблемы, чужие проблемы, всякие проблемы решаем. Ты-то сам чем живёшь? По бизнесу или по разборкам?

– Ни то, ни другое. Я бюджетник. Больница...

– Знаем мы, какой у вас бюджет, - в голосе Швёдова просквозила заинтересованность. - Ну да, больничка. Классика. При краске, значит. Переливания, все дела. Удобно, конечно. Но я предпочитаю свежую. Знаешь, кстати, кем я сегодня ужинал? Топ-моделью. Аристократка потомственная. У неё краска прям голубая, полированная, аж светится. И всё в одном флаконе. В смысле пожрать и потрахаться.

– С топ-моделями у нас херовато, но кровь я пью из вены, - скромно заметил Влад. - У нас хороший коллектив. Делятся.

– Что, вот прям так? Ну ты устроился! Я нехилое бабло за это выкладываю.

– Коллеги меня ценят, - улыбнулся Цепеш. - И не дают умереть с голоду.

– Хм... верю. Значит, хороший врач. Слушай. Мы же должны помогать друг другу. Когда закончим с этими делами, надо будет перетереть вопросы сотрудничества. У наших ребят бывают проблемки со здоровьем, так что... Кшшш, пшла, дрянь! - что-то маленькое и тёмное шарахнулось за ограду.

– Кошка, - сплюнул Швёдов. - Не люблю я их. Меня в детстве вот такая киса покусала, помойница. Безобидная была с виду, сволочь. Я мелкий тогда был, жизни не знал. Хотел погладить. Так она меня уделала... Ладно, не буду тут из себя Шарикова давить. Но вообще я их серьёзно не люблю. Живность всю эту. Вот кто настоящие вампиры-то и есть, все эти домашние тварюки. Собачки, кошечки. Срут, ссут, кусаются. Воздух ценный переводят. Зачем живут - непонятно. Чёрт, сбился я с мысли... О чём-то мы говорили важном... А, ну да. Так вот, у наших ребят бывают всякие проблемки. Ты как насчёт помочь, если у наших чего?

– В пределах возможностей, - Влад хорошо знал, как принято отвечать на такие вопросы. - Крыша у нас хорошая, не течёт, а так - можно обсудить.

– Ага, вот так. Ну, ты, понял - по деньгам, если чего, не обижу. Если проблемы какие будут - тоже ко мне. Давай, что-ли, это... Визитка есть?

Влад рассеянным жестом протянул визитку, напряжённо вглядываясь в темноту.

– Да это кошка... - начал было Швёдов и осёкся.

– Нет, не кошка. Это второй, - прокомментировал Влад. - Подтягивается потихонечку.

От дороги донёсся громкий мотоциклетный треск.

– Точно к нам, - заметил Цепеш.

Помолчали. Швёдов бросил недокуренную сигарету на землю и аккуратно задавил окурок каблуком.

– Кстати, - его аура чуть съёжилась, выдавая беспокойство, - ты скажи: что у нас будет-то? Вроде я чё-та слышал про какой-то турнир...

– Ну, до этого может и не дойти, - Влад почесал нос. - Иногда невеста сама выбирает себе пару. А иногда приходится драться. На кулачках, так сказать. Но участие не обязательно. Можешь просто уйти. Если захочешь, конечно.

– Разберёмся, - заявил Саша. Аура грозно распрямилась, оранжевые сполохи растопырились веером. - Со всеми разберёмся.

– Да тут такое дело... - начал было Влад, но в этот момент услышал приближающиеся шаги.

– Вот он, второй. Идёт, кстати, прямо на нас.

Швёдов уставился в темноту, прищурился.

– Урод какой-то, - тихо сказал он.

– Ты кого уродом назвал? - донеслось из темноты. Похоже, Саша забыл, что второй слух тут имеется у всех.

– Не тебя. У нас тут свои разговоры, - погасил Влад начинающийся конфликт. - Давай сюда.

Второй претендент оказался молодым парнем с характерной вампирской внешностью: тощий красногубый блондин. Аура бодро попыхивала оливковым.

В руке у парня было свёрнутое в трубочку приглашение.

– Я распорядитель сегодняшнего мероприятия, - начал Влад. - Зовут меня Владислав Цепеш. Не родственник. А это господин Александр Швёдов, претендент...

– Саша Швёдов, - перебил тот. - Профессионально решаю проблемы.

– Ланшаков Валера, - буркнул новенький. - А также ди-жей Ланж. В смысле, это я - Ланж. Может, слышали?

Влад вспомнил про "Авторадио" и промолчал.

Зато Саша обрадовался:

– А, так это ты и есть? Тоже из наших? Не знал. Я тебя слушал в "Мальстрёме" на той неделе вечером. Круто забабахал.

Аура Ланшакова смущённо порозовела.

– Ну, в "Стрёме" ещё не круто было. Приезжайте все в пятницу в "Собаку Качалова", это клуб такой на Фрунзенской, недавно открыли... Там будем зажигать.

– Приглашение давай, - напомнил Влад. - И документ, удостоверяющий личность.

Он проделал всё то же: сверил данные, надорвал угол пластика, понюхал. Запах слегка ударил в голову, пришлось сделать несколько глотков сырого воздуха.

– Чем это пахнет? - задал ожидаемый вопрос Ланшаков.

– Запах женщины, - встрял свежеобразованный Саша. - Вампирессы то есть. У них там в этом месте...

– Нич-чёсики, - Валера демонстративно потёр ладонью у себя в паху.

– Слушай, я вот что хочу спросить: в музыке наших много? - перевёл разговор Швёдов. - Ну, в смысле, среди музыкантов?

– Не очень, - как бы оправдываясь, сказал парень. - Там геи в основном.

– Пидоры, - зашипел Швёдов. - Не признаю этого слова, "геи". Пидоры! Как телик включишь - там пидор кривляется. Я считаю - мочить их надо. Шлёпнуть в патоку - и все дела.

– Ну, как сказать... - пожал плечами Валера. - Они всякие бывают. Есть нормальные. Нас вот тоже многие не любят. Ну и чего? Я вот тоже, пока человеком был, к вампирам относился как-то не очень. То есть вообще в них не верил, конечно, но как бы не любил...

– Ты сравнил, - наёжился Саша, - кто мы и кто пидоры. Они же извращенцы, в очко долбятся. Ты вот долбиться в очко сможешь?

– Охренел? - Ланшаков даже слегка отодвинулся от Швёдова. - А хотя... ты вот в "Летучую Мышь" ходишь? С Москалюком краску квасишь? А Москалюк знаешь кто?

– Хожу, - признал очевидное Саша. - И с Жорой знаком. Ну, в смысле здороваемся. Хотя он пидор во всех смыслах. Но кабак у него знатный. Главное, донора там всегда можно снять.

– Если бабло есть, - завистливо вздохнул Валера. - С доноров, кстати, Жора имеет по полной. И хучь ты чего скажешь: точка-то его... Ну и дрючит, конечно, в попинс.

Стали обсуждать "Летучую Мышь" - дорогой московский вамп-клуб, о котором Влад много слышал, но ни разу не был. "Мышой" заправлял Жора Москалюк, известная сволота, вдобавок ко всему ещё и любитель жарить в фуфляк.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Ланшаков стал вампиром где-то с год назад, по пьяной лавочке: с малознакомым приятелем припёрся на чей-то день рождения, потом оттуда попёрся ещё куда-то, заснул, проснулся на улице - без денег, без документов и без литра краски в венах. Для подавляющего большинства граждан такие истории кончаются просто скверным воспоминанием, но у Ланшакова была предрасположенность, так что через пару месяцев у него проклюнулись клычки. Хорошо, что на озвучке сидел один старый вампир, который быстро понял, что происходит с парнем, объяснил ему некоторые основные вещи, а главное - дал наводку на точки, где можно купить флакон консервированной или пообщаться с донором. На доноров у Валеры, правда, не хватает заработков и сейчас, но он не унывает - после открытия второго слуха он понял про музыку что-то такое очень важное и теперь профессионально растёт ни по дням, а по часам...

Опять высунулась из-за ограды кошка. Ланшаков зарычал на неё собакой, и та сгинула. Швёдов такое обращение с животиной горячо одобрил, и разговор переключился на вред, происходящий от домашних животных.

Третий претендент появился неожиданно.

Этот умел ходить бесшумно и маскировать ауру. Поэтому, когда из-за могильного камня высунулось сморщенная бородатая физиономия, даже привычный ко всему Влад невольно поёжился.

Физиономия гадко ухмыльнулась.

– Ждря-ашьче вам, - тихо и опасно просвистело в воздухе.

Говорящий сильно шепелявил - похоже, с зубами у него были проблемы.

– Выползай, - даже не пытаясь скрыть омерзение, сказал Влад. - Тебя никто не тронет. Здесь, по крайней мере. Подходи, что-ли, как тебя там...

– Ш-шидоровичи мы... - претендент подошёл поближе, однако не слишком близко.

– Пидоровичи вы, - ощерился Ланшаков. - Из-за таких нас и не любят.

– Мразло, - поддержал Швёдов.

Типчик и впрямь выглядел на редкость погано. Тощий, сгорбленный, с трясущимися руками и нечистой бородой, местами слипшейся от крови, и к тому же - если смотреть вторым зрением - окутанный свечением блевотного цвета.

Это был уличный вампир, "стрей", гроза бомжей, бич детей-беспризорников, ужас запоздалых прохожих. Уличные обычно не церемонились с добычей, высасывая тела досуха - из жадности и от страха перед разоблачением. Цепешу пару раз приходилось доставать с того света жертв стреев. Один выжил. Второй - тринадцатилетний мальчик в смешных очочках - умер у Влада на глазах. Кровосос уж очень старательно над ним поработал: наверное, жил рядом и боялся, что мальчик, если останется в живых, его узнает... Влад выяснил адрес мальчика и чуть ли не месяц гулял в том районе, разыскивая убийцу, но так никого и не нашёл...

Обычно уличные живут не слишком долго - рано или поздно их отлавливают и убивают свои же - но этот был старый и хитрый. Он даже подходил с оглядочкой, готовый в любой момент броситься наутёк.

– Ну шшто, мужжишки, женичьшя бум? - физиономия скривилась. - Кто жжешь за главного? Ксиву мою пжовежь, э?

– Я распорядитель, - сказал Влад с отвращением. - Доставай приглашение. И быстро.

Стрей протянул немытую лапу с жёлтыми ногтями. В ней был зажат такой же листочек, как у Швёдова и Ланшакова.

Закатанная в пластик бумажка сначала показалась Цепешу подозрительной: вместо паспортных данных там значилось только "Ефим Сидорович". Однако, аромат вампирессы был вполне настоящим. Вздохнув, Цепеш вернул уличному заявку и допустил его.

– И этот туда же. Женишок, мля, - Саша демонстративно сплюнул.

– Да ты не менжуйшя, - неожиданно ехидным голосом заговорил уличный. Чего чибе меня боячшя? Я же штаренький...

– Говнище какое, - набычился Швёдов, засовывая руку за пазуху. Может... того? У меня пули серебряные.

– Положи на место и не доставай, - попросил Цепеш. - Не то, когда начнётся, пристрелишь кого-нибудь. Причём не его. Так что - не здесь и не сейчас. И ты тоже тихо сиди... Сидорович. Ну и отчество у тебя.

– Папку мово так жвали, - обиженно прошепелявил Сидорович. - А нашшот бабы - это ушш пущщай баба решает...

– Заткните кто-нибудь этого чушка, или я за себя не отвечаю! взорвался Саша.

– Заткнись, Сидорович, - скомандовал Влад. - Тут он прав, - обратился он к Швёдову. - В данной ситуации вы все, к сожалению, равны. Выбирает невеста. Если ей понравится этот, - он деликатно пропустил слово, - значит, будет этот. Ему же ответили на заявку?

– Почему у него вообще приняли заявку, хотелось бы знать, - Саша почесал подбородок. - Должен быть какой-то контроль.

– Какой контроль? - спросил Влад. - Система веками не меняется. Любой вампир может написать заявку в произвольной форме, удостоверяющую его желание продолжить род естественным путём. А также данные о том, как его найти в случае удовлетворения просьбы. Заявку кладут в одно из известных мест. Ты свою куда клал?

– В дупло. То есть, - сразу поправился он, - в смысле - в настоящее дупло. В дереве. В Ботаническом саду.

– Дубровский, - хихикнул Валера, блеснув знанием школьной программы.

– Иди ты, - беззлобно сказал Саша. - Сам-то...

– А мне адресок дали до востребования, я письмо послал. Честно говоря, сейчас вот думаю... Я вообще-то не очень хотел, - смутился Ланшаков. - Рано мне детей-то. Мне просто сказали, что чем раньше начнёшь заявки подавать, тем больше шансов... Некоторые, говорят, всю жизнь подают, и бестолку...

– Надо жнать, кому шловечко жамолвить, - встрял Сидорович. Его проигнорировали.

– Не некоторые, а большинство, - заметил Влад. - Принимается процентов пять от общего числа. Это всё равно что попасть в шорт-лист Букера. Так что вам всем, считайте, крупно повезло.

– Извини за такой вопрос, а как ты сам насчёт... - начал было Валера.

– Уже, - тут же ответил Цепеш. - У меня сын подрастает. Четвёртое поколение.

– Сын - хорошо, - рассудительно заметил Швёдов. - Как зовут парня?

– Герка... Герман то есть, - поправился Влад. - Герман Владиславович... Его мама хотела девочку, - добавил он.

– А правда, что Шарон Стоун наша? - сменил тему Ланшаков.

– Брехня, - авторитетно заявил Валера. - Вот про Мадонну вроде бы точно, что она таки да.

– Пужачёва нашша, - попытался встрять в разговор уличный.

– Заткнись, говно, - Швёдов достал сигарету, размял в пальцах, но курить не стал. - Слушай, - повернулся он к Владу, - мне кажется, или сюда ещё кто-то прётся?

– Не кажется. Только он не скоро дойдёт. Он не из наших.

– Тогда зачем? - Ланшаков, прищурился, разглядывая ауру незнакомца, Слышьте, мужики, это же вроде пацанёнок какой-то?

– Ну, ты не сильно старше, - отпарировал Цепеш. - Но, в общем, да. Юноша бледный со взором горящим.

– И что он тут делать собирается? Он же не вампир.

– М-м-мн... - Цепеш поискал обтекаемую формулировку. Не нашёл. Решил назвать вещи своими именами. - Просто за него заплатили нехилые бабки, чтобы он тут потусовался невдалеке.

– Кто кому пробашлял, не понял, - нахмурился Саша.

– Вампирессам, - терпеливо объяснил Цепеш. - Им заплатил папа этого пацана. За то, чтобы парень тут немножко постоял рядом. Есть у него особый интерес.

– Какой?

– Вообще-то я не имею права... - замялся Влад.

– А у кого есть право? Кстати, как ты вообще в распорядители-то вылез? - подозрительно прищурился Швёдов.

– Ну... всякие причины. Меня охотно приглашают. В частности, потому что я медик. И могу оказать первую помощь в случае чего. А также решить проблему с трупами, если что.

– В случае чего? Если что? - переспросил Ланшаков. Потом сообразил, что сморозил глупость, и окончательно заткнулся.

– Платят, что-ли? - не отставал Швёдов.

– Ну, в том числе и платят. Лишних денег не бывает, - объяснил Влад.

Саша понимающе склонил голову: высказанная сентенция была ему по жизни близка.

– Хотелось бы знать, по какому принципу претендентов выбирают, сказал Ланшаков. - Это типа лотереи или как?

– Насколько мне известно, нет. Вампирессы приглядываются к кандидатам... собирают на них данные... что-то вроде того, - ответил Цепеш. - Им нужны гарантии того, что ребёнок получит нормального отца.

– Пробивают, значит... Но почему тогда этот выродок?... - Ланшаков картинно повернул голову к Сидоровичу.

– Это решают вампирессы, - вздохнул Цепеш. - У них бывают странные вкусы. Хотя в чём-то объяснимые. Их интересует потомство от производителей с высокой способностью к выживанию. А этого выродка, по крайней мере, не поймали...

– Ну зачем ему ребёнок-то? - развёл руками Швёдов. - Он же его содержать не сможет.

– А это не вам решшшать, - внезапно зашипел уличный. - Уж как-нибудь шам шоображу... не пропажжём...

– Ну вообще-то, - заметил Влад, - вопрос глупый. Вот тебе зачем ребёнок?

– А чего тут думать-то? - Саша развёл руками. - Я детей хочу. Продолжить род. У меня и раньше их не было, а теперь вот и не будет. Кстати, вот ты доктор... скажи, почему? Почему у вампира не может быть детей от нормальной бабы?

– Потому что он вампир, - сказал Цепеш. - Извини, - поправился он, это не ответ, конечно. Но другого нет. Официальной науке это неизвестно.

– Официальной... Официально нас вообще не существует, - вздохнул Швёдов.

– Ну и правильно, что не существует. Меньше болтать будут, - встрял Ланшаков. - Представляешь, какая шиза у людей поднимется? Мне лично осины в бок не нужно.

– Всё равно все, кому надо, зна-а-ают, - Саша нервно зевнул.

– Кому надо, те знают, а остальным необязательно, - пресёк разговорчики Влад. - Может быть, я всё-таки введу вас в курс дела?

Все замолчали.

– Итак. Во-первых, если кто-то думает, что он уведёт отсюда счастливую невесту, то он глубоко ошибается. Женщины-вампирши предпочитают вынашивать плод в одиночестве. Так что всё нужно будет сделать здесь.

– Трахнуть, в смысле? - уточнил Валера.

– Ну... в общем, да, - Цепешу не хотелось углубляться в этот вопрос раньше времени. - Дальше. Снова вы увидите вашу суженую только через девять месяцев, уже с ребёнком. Дальше вы уж сами с ней решите, как жить дальше. Точнее, это она решит, захочет ли с вами жить. В любом случае, ребёнок остаётся вам. Вампирессы - плохие матери, с детьми возиться не любят. Так что, ежели не сойдётесь характерами... сами понимаете, растить своё чадо придётся одному. Я своего один воспитываю.

Валера откровенно приуныл. Что подумал Сидорович, осталось неясным. Во всяком случае, он остался на месте.

– Теперь второе. В подавляющем большинстве случаев вампиресса делает выбор сама. Тогда она даёт мне понять, кого она хочет. Моё дело в таком случае - увести отвергнутых кандидатов. Но иногда устраивается нечто вроде поединка. Сильнейший получает невесту. В этом случае моё дело - находиться в отдалении, чтобы потом оказать помощь тем, кому её можно оказать, а также забрать трупы для последующего уничтожения... Вампиров, как вы знаете, в земле хоронить не принято. Во избежание интереса посторонних людей к нашим телам. Нечего в них копаться.

– Трупы... - протянул Швёдов. - Н-да, ничего себе дела. - Смотрите-ка, чувак-то этот... подгребает потихоньку.

Неяркий огонёк человеческой ауры медленно двигался по кладбищу. Внезапно он вспыхнул красным, и через полсекунды вампиры услышали шум и сдавленный стон.

– Навернулся, - прокомментировал Валера.

– Ничего удивительного. Тут, знаешь ли, для человека темновато, сказал Влад.

– И страшно, небось, аж жуть, - вздохнул Ланшаков. - Нам бы его проблемы... Долго нам ещё ждать великого счастья?

– Не знаю. Невеста думает. А что у неё на уме, я не знаю.

– Ты её видел, невесту эту? Она так ничего? - обеспокоился Швёдов.

– А тебе не всё равно? - пожал плечами Влад.

– Ну хоть красивая? Они же красивые, девки-то наши, - не отставал Саша.

– После родов они очень хорошеют, - неопределённо сказал Цепеш. - И очень долго остаются в форме. Кстати, в Голливуде их много.

– Вот и я так думал, - с облегчением вздохнул Ланшаков. - А то, знаешь, всякие мысли в голову приходили. Вдруг уродка. Да ещё прямо здесь с ней трахаться. Честно говоря, как-то не стоит у меня на такую перспективу. Хотя запах... это да.

– У меня встанет, - Швёдов достал ещё одну сигарету. Он нервничал.

– Извините, - послышался робкий голос.

– Алик? Дошёл? Ну, выходи, - разрешил Влад.

В круг света вступил совсем молодой парень, почти мальчик. Его синий английский свитер был испачкан мокрой землёй, бежевые брюки намокли. Массивные ботинки на тощих ногах выглядели нелепо и жалко.

Близоруко щурясь, он сделал осторожный шажок в сторону собравшихся мужчин.

– Здравствуй, Алик, - мягко сказал Влад. - Меня насчёт тебя предупредили. Я - распорядитель мероприятия, меня зовут Влад Цепеш. А вот это - господа претенденты на невесту. Знакомство пока отложим до лучших времён. Тебя папа подвёз? А забирать тоже папа будет?

– Не, - выдавил из себя пацан.

– Значит, обратно отвозить тебя мне... Нехорошо. Ладно. Папа что-нибудь для меня передавал?

– Угу, - засмущался Алик, вытаскивая из кармана конверт. - Вот.

Цепеш, не чинясь, сунул его во внутренний карман.

– Бабло, - сказал Швёдов с уверенностью.

– Ну да, - не стал отрицать Влад. - Скажи ещё, что ты выше этого... Алик, иди сюда. Я сейчас тебя немножечко укушу. Подставь шейку. Это не больно. Папа же тебя кусал, правда?

Парень кивнул и покорно оттянул свитер.

Цепеш попробовал губами холодную кожу мальчика, вонзил зубы, вливая обезволивающее. Подождал немного. Потом скомандовал:

– Иди во-он туда, там оградка открытая. Сиди там и не двигайся. Сиди и не двигайся, понятно? Когда будет нужно, я позову.

– У-ммм, - бормотнул Алик и поплёлся в темноту, слепо выставив перед собой руки.

– Ботан, мокрица, - заценил парня Швёдов. - Слушай, ну он же не вампир. Что он здесь делает?

– В том-то всё и дело. Папашка хочет, чтобы сын стал вампиром, - Влад решил всё же объяснить кое-что. - Он у него единственный, родился ещё до папиной инициации. Такие вот дела.

– Ну так что? Если есть у парня предрасположенность, регулярно целуй его на ночь и жди результата. А если нет, ничего не поможет.

– У него нет предрасположенности. Поэтому папа его сюда и отправил.

– Не вижу связи... А что, предрасположенность можно заиметь? Это как же? А мы тут при чём?

– С какой целью интересуешься? - Цепеш слегка зевнул. Это было нервное - как обычно перед началом турнира. То, что он начнётся вот-вот, Влад уже не сомневался.

– Бабой пахнечь, - стоящий в сторонке Сидорович повёл носом по воздуху. - Вкушшно.

Через пару секунд Влад тоже почуял тот же запах, что был в приглашениях - пока ещё едва заметный, но уже заводящий.

– От-тё-тё, - принюхался Ланшаков и пошёл на запах.

– Куда? - одёрнул его Швёдов, тоже водящий носом по сторонам.

– Пшол ты, - Валера сделал шаг в тёмные кусты, откуда шёл запах.

Швёдов ухватил Ланшакова за воротник и развернул к себе.

– Ты кому это сказал, Валерочка? - почти нежно спросил Саша. - Может, по ебальничку сначала оформим?

Уличный легко вскочил на ноги и отпрянул в тень.

Ланшаков развернулся. Аура взметнулась метра на три: за секунду-другую парень успел налиться адреналином под завязку.

Он не тратил время на разговоры, а просто засветил Швёдову в табло неумело, но сильно. Саша поскользнулся в грязи, но не упал. Когда он выпрямился, над ним столбом стояла аура цвета пламени.

– С-сучонок мля, - прошипел он и ударил Сашу головой в лицо. Тот отпрянул и попытался двинуть Швёдову по ушам, но не попал.

– Та-ак, мужики, - сказал Влад. - У вас тут дела начались. Я пошёл. Удачи, - пожелал он непонятно кому и отступил в темноту.

Несколько мгновений за спиной слышались обычные звуки мужской драки: сипение, хрип, удары по мордесам, матюги и прочая хрень. Вдруг стало тихо той нехорошей тишиной, когда обычная драка переходит в нечто большее. Слышалось только шлёпанье ног по грязи и прерывистое дыхание.

Потом раздался яростный вопль. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять: кто-то пустил в ход клыки.

Тогда Цепеш побежал, надеясь, что никто не ринется за ним следом: такое иногда случалось.

Он петлял среди могил, а запах рос, накрывал волной - сладкий, тяжёлый, крышесносный аромат самки в охоте, нужный для того, чтобы распалять самцов, заставлять их бросаться друг на друга, рвать зубами, убивать.

Влад зацепился брючиной за какую-то ржавую проволоку и упал - в нормальном состоянии такого бы с ним не случилось, несмотря на темень и слякоть. В падении ударился о железную оградку и ободрал себе бок. В этот же миг что-то коротко и сильно стукнуло в землю: Швёдов пустил в ход пистолет.

Потом всё утихло.

Цепеш кое-как поднялся, скользя в грязи. Остатки аромата ещё висели в воздухе - но на отвал башки его уже не хватало. Похоже, вампиресса выпустила в воздух всё, что у неё было запасено в прианальных железах... Он посмотрел на свои грязные ладони, вздохнул и вытер их о брюки. "Надо было тренировочные надеть", - рассеянно подумал он, и, пошатываясь, побрёл обратно.

Лежащие на мокрой земле тела выглядели не лучшим образом. Массивный Швёдов валялся в отключке возле утюгообразного памятника, вытянув вперёд руку с пистолетом. Похоже, на него кто-то напал сзади и вкатил дозу спокухи. Ланшаков картинно развалился в грязи - его цапнули за предплечье, а потом, уже обезволенного, от души отоварили по корпусу. У него была сломана пара рёбер и ободрана кожа на лице. Самое неприятное досталось Сидоровичу: у этого в брюшине застряла серебряная пуля. Но все трое были живы, хотя и не в форме. И хорошо - значит, автобус всё-таки не понадобится. Влад не любил возни с трупами.

Теперь надо было закругляться.

– Ну что? - спросил он в темноту.

– Сейчас посмотрим, - раздался из темноты женский голос. Уверенный и холодный.

Тени чуть сместились, и в истоптанный грязный пятачок осторожно вступила платиновая блондинка, дорого и вкусно одетая. На ноги красотки были натянуты прозрачные пластиковые чехольчики - от грязи.

– Привет, что-ли, - сказала блондинка.

– Привет, что-ли, - вздохнул Влад. - Как работа? Всё поёшь?

– Да. Недавно записали новый хит. "Сладкий мой бананчик" - слышал?

– Ага, слышал. Сегодня, когда ехал сюда. Крутили по "Авторадио". Кстати, псевдоним у тебя дурацкий. Кристина? Жозефина? Парфюмерная лавочка какая-то.

– Ангелина Аум. Да, не очень-то. Но сейчас мне выбирать не приходится. Меня раскручивает Москалюк, а он жёсткий менеджер. Скоро я от него уйду, там посмотрим... Как наш сын? - блондинка решительно сменила тему.

– Герка-то? Нормально, - не поворачиваясь к собеседнице, ответил Цепеш. - Недавно укусил меня в плечо. Выпил граммов десять. Растёт кровососик.

– Очень мило, - аура блондинки даже не шелохнулась. - Ладно, это всё хорошо, но надо дело делать. Эй, эй, эй. Кис-кис-кис.

Из-за ограды вышла кошка.

– Сколько ей? - Влад по-прежнему не смотрел на блондинку.

– Уже полгода. Вполне созрела.

– Ну да, созрела. Вонь-то какую подняла. У меня самого чуть мозги не отшибло.

– Я в своё время сильнее пахла. Да и сейчас могу, если что. Помнишь?

Цепеш предпочёл промолчать.

При свете лампы стало заметно, что зверёк - всё-таки не кошка. Скорее он напоминал маленькую скрюченную обезьянку с гибким хватательным хвостом и кошачьей мордочкой. Грязная мокрая шерсть торчала пучками, сквозь неё просвечивала розовая кожа. Под хвостом бугрилось голая, красная, как у павиана, задница.

Животное, осторожно переступая лапками, подошло к Швёдову, понюхало, потом фыркнула и брезгливо умыло мордочку. Потом перебралась к Ланшакову. У его тела зверюшка задержалась подольше, но в конце концов отступила, на прощание присев и помочившись ему на брючину.

Когда тварь полезла на Сидоровича, тот немного пришёл в себя и попытался отпихнуть животное. Влад тяжело вздохнул, наклонился, и, прихватив клыками подбородок старого уродца - до других мест было не дотянуться - вкатил ему секрет зобной железы. Глаза лежащего обессмыслились.

Тварюка добралась до ноги уличного, потёрлась мохнатой щекой о ботинок, задрала хвост и выставила багровую задницу. В сыром воздухе снова повис возбуждающий запах.

– Этого, что-ли, хочешь? Сейчас сделаем, - блондинка опустилась в грязь рядом с вампиром, расстегнула молнию на грязных штанах, пошарила внутри. Из ширинки выставился кончик хера, чем-то напоминающий нос подглядывающего в окно соседа.

Зверюшка вскарабкалась на живот вампира, и, похабно растопырив задние лапы, попыталась нанизаться на него сверху.

– Да помоги ты ей, - потребовала блондинка.

Цепеш открыл чемоданчик. Извлёк пакетик с одноразовыми перчатками, натянул их на руки. Захрустел, расправляясь, латекс.

Потом он вытащил флакон с любрикатом и салфетку. Взял зверька за шкирку, запустил пальцы под хвост. Обильно смазал отверстие, осторожно расширил его пальцами - зверюшка не сопротивлялась - и, зажав ствол вампира у основания, направил куда нужно. Обезьянка мявкнула и дёрнулась всем телом, с силой насаживаясь на мужскую плоть.

Вампир, закатив глаза, балдел, явно не соображая, кто он и где находится. На подурневшем от удовольствия лице плавала, как муха в супе, гаденькая улыбочка.

Внезапно зверюшка закричала почти по-человечески и приняла в себя член почти на всю длину. По неподвижному телу Сидоровича волной прошла судорога.

– Вроде всё, - не глядя, бросила блондинка. - Кончил, уродец.

– Не всё. Ещё у нас Алик, - буркнул Влад. - Алик, где ты там? Сидишь? Вылезай, пора. Только без глупостей, за тебя уплачено...

Алик вышел, таращась на свет пустыми бессмысленными глазами.

– Руку обнажи, - скомандовал Влад.

Мальчик безвольно выпростал руку из рукава.

Блондинка подняла зверька за шкирку и поднесла её поближе.

– Ударь её. Не сильно. Просто чтобы разозлилась, - скомандовал Цепеш, перехватывая зверька поудобнее: из развороченной вагины животного подтекало на руку.

Алик неловко размахнулся и мазнул пальцами по усатому грызлицу.

Зверёк зашипел и вцепился когтями и зубами в руку.

Парень дёрнулся, но остался стоять на месте.

– Терпи, терпи, - распоряжался Влад, пока разозлённая зверюшка драла и кусала предплечье. - Вот теперь хорошо, - наконец, сказал он, бросил зверька и достал из кармана упаковку с бинтом.

Зверюшка упала на землю и тут же метнулась через ограды куда-то прочь.

– Где вы её поселили? - поинтересовался Цепеш у блондинки.

– Неважно, - бросила та. - У меня ещё тут дела, - она показала мыском туфли на Ланшакова. - Всё, Владик, гуляй. Успехов.

– Тебе тоже успехов. Пошли, Алик, - Влад приобнял за плечо паренька. Потом поговорим.

Они молча добрались до автобуса. Алик пару раз споткнулся, один раз ударился лбом о чем-то могильный камень, но в целом был адекватен.

Водитель автобуса спал, положив голову на баранку. Влад усадил его поудобнее. На щеке мужичка багровел отпечаток руля.

– Пускай проспится, - сказал он. - Ему ещё нас везти... Ну, давай, задавай свои вопросы.

К тому времени парень немного пришёл в себя.

– Как ты? Нормально? Обезболивающего нужно? - поинтересовался Цепеш.

– Не-а, - протянул парень и тут же сморщился: искусанная рука болела.

– Вопросы есть? - спросил Влад. - Имеешь, как говорится, право знать.

– Что это такое было? - Алик показал на перебинтованную руку. - Ну... которое вроде кошки.

– Как это ты непочтительно, - усмехнулся Цепеш. - Кстати, - он завозился с чемоданчиком, - выпить не хочешь? У меня коньячок с собой. Докторский. Папа не узнает.

– Спасибо... я крепкое не люблю, - зажался парень. - Вина бы вот не отказался.

– Где ж я тебе вина добуду? - почесал в затылке Влад. - Это уж давай до Москвы... Значит, папа тебе ничего про нас не рассказывал? В смысле, про вампиров.

– Ну... он что-то говорил, но я не очень понял... - протянул парень.

– Ничего тебе папа не говорил, - Влад откинулся в кресле. - Ну, ладно, как-нибудь... Кстати, ты никогда не увлекался энтомологией? Жуками там, бабочками, насекомыми всякими?

Алик помотал головой и промычал - "мм-м".

– Жаль. Тогда тебе было бы понятнее. Ладно, слушай. У так называемых низших форм жизни - у насекомых, например, - бывают очень сложные схемы размножения. Какая-нибудь муха откладывает личинки в тело живого жука определённого вида. Там эти личинки подрастают, съедают жука изнутри и вылезают наружу в виде гусеничек. Потом они едят листики кустарника - опять же определённого вида - пока не окукливаются. И потом уже, после окукливания, превращаются в мух, которые снова откладывают личинки... Слышал про такое?

– Ну. Я передачу американскую по телику смотрел, - парень осторожно поправил сбившийся бинт.

– Но самые сложные схемы размножения бывают у простейших форм жизни. Например, у бактерий, вирусов и прочей мелкой хрени, - продолжал Влад. Тут встречается настоящая изощрённость. Есть, например, один вирус, который поражает муравьёв. Сам по себе он безвреден, но он каким-то образом воздействует на мозг муравья. Он заставляет его подниматься на вершину травинки и там сидеть. Корова идёт по лугу и ест траву. Обычные муравьи, не поражённые вирусом, копошатся у корней и в рот корове не попадают. Но поражённые муравьи сидят на верхушках травинок, и корова съедает их вместе с травой. Таким образом вирус попадает в коровий желудок. Но ему туда и надо, потому что в корове он проходит следующий цикл размножения... Дальше там ещё всякие приключения, но, в общем, ты понял.

Алик осторожно зевнул, прикрыв рот ладонью.

– Скучно? Сейчас будет веселее. Так вот, существует особый вид паразитов, очень редкий и почти не изученный наукой. Бактериями они не являются, вирусами тоже. Нечто среднее. Мы их называем микробиоты. Некоторые микробиоты обитают в телах мелких обезьян определённого вида. И у них довольно сложный и интересный цикл размножения. Часть которого ты, собственно, и наблюдал... Ну так вот. Ты спрашивал, что это такое было вроде кошки. Так вот, это, если тебе интересно - человек. Да-да, че-ло-век. Хомо Сапиенс в его первозданном натуральном виде. Не впечатлило?

Парень промолчал.

– Да. Выражение "человек произошёл от обезьяны" надо понимать буквально. Человек именно что произошёл от обезьяны. Точнее сказать, человек - это больная обезьяна. Обезьяна, заражённая микробиотом определённого типа. Этот микробиот сложным образом воздействует на развитие плода обезьяны, внося в него ряд нарушений. В результате плод развивается неправильно - в частности, дольше находится в утробе, а впоследствии дольше развивается. В результате он оказывается переразвит, причём неравномерно. Например, сверх всякой меры разрастаются ткани мозга, что в качестве побочного эффекта порождает так называемый человеческий разум... Зараза передаётся от обезьяне к обезьяне, так что обезьяны почти не встречаются в своём естественном состоянии. Они думают, что они такие от природы... и гордо именуют себя разумными существами. Являясь, по сути дела, всего лишь сосудом для размножения совершенно безмозглой твари...

Они шлёпали по грязи, приближаясь к автобусу. Влад искоса посматривал на ауру Алика - она слегка сжалась, но особенных изменений в цвете не претерпела. Можно было продолжать.

– Тем не менее, небольшое количество немодицифированных хомо всё-таки выжило. Живут они, как правило, в городах, кормятся около помоек. Такая вот городская фауна. Ну да ты видел.

Парень опустил голову.

– Ну, дальше относительно просто. Микробиот человека тоже мутирует. Обезьянки, подхватившие одну из его редких модификаций, называются вампирами. Правда, цикл его размножения куда более сложный, чем у обычных сапиенсов. Первую стадию развития он должен пройти в теле немодицифированного хомо. Вот такой обезьянки, которую ты видел. В нём он приобретает вирулёнтность, то есть способность заражать. Потом обезьянка должна покусать или поцарапать обычного человека, обязательно ребёнка или подростка, внеся в его кровь микробиот. Так называемая предрасположенность к вампиризму на самом деле не является врождённой. Всех будущих вампиров в детстве кусала или царапала кошка... вернее, то, что они принимали за кошку. Правда, этого недостаточно. Требуется ещё и укус взрослого вампира, который впрыскивает в кровь определённые вещества, активизирующие развитие микробиота... Сложно? Ты следи, следи за ходом мысли.

Они вышли за пределы кладбища. Стали видны автобусные огоньки. Влад посмотрел вторым зрением на водителя. Тот, судя по цвету ауры, спал. В оттенках свечения было что-то странное, но Цепеш это пока проигнорировал.

– Так вот, слушай дальше. Укус, к сожалению, действует только на мужчин. В принципе, этого было бы достаточно. Вампир кусает вампира, и так далее. Но природа предусмотрела и половое размножение вампиров. Для этого самка немодифицированного хомо должна зачать от полноценного вампира. В ходе беременности она растёт и превращается в то, что мы называем "нормальным человеком". После родов они выглядят как взрослые половозрелые самки человека... то есть как женщины. Но сама процедура оплодотворения создаёт кое-какие сложности. Нормальный человек не будет трахать животное. Правда, эти твари возбуждающе пахнут... но этого обычно недостаточно. Поэтому вампирские свадьбы выглядят, кхм, несколько своеобразно. Ты, наверное, кое-что разглядел?

Парень подавленно кивнул.

– А эта женщина? - только и выдавил он из себя.

– Это мать моего сына, - пожал плечами Влад. - Когда-то была такой же кошкообезьяной.

Они подошли к автобусу. Влад раздвинул дверцы, чтобы Алик мог пройти внутрь.

Водитель всё ещё посапывал. Цепеш присмотрелся к его ауре, пытаясь понять, что не так.

Внезапно Цепеш присвистнул и выругался сквозь зубы. Алик вопросительно посмотрел на старшего.

– Ничего-ничего, - успокоил его Влад. - Просто у этого мужичка за рулём, оказывается, была предрасположенность. А я его очень некстати покусал. Через пару месяцев у мужичка вырастут клычочки. Надо теперь будет его как-то ввести в курс дела, а то ещё один уличный появится... Ладно, очухается - поговорим. Хотя нет, не сейчас. Придётся к нему отдельно ездить... Чёрт, как же всё это некстати.

– А у меня когда будут? - осмелел парень.

– У тебя ещё не скоро. Ты только-только заимел предрасположенность. Необходимо, чтобы микробиоты в крови прошли несколько стадий развития. Годочков так через пять тебя можно будет уже и вампиром делать. Папаше своему скажи, чтобы тебя не грыз почём зря. Пока это ни к чему.

– Я вот чего не понял, - Алик слегка смутился. - Эта... штука... как она вынашивать-то будет? Ну, в смысле, ребёнка?

– О ней не беспокойся, - усмехнулся Влад. - На это время вампирессы её как-нибудь да пристроят. А дальше уж она сама... Скорее всего, она явится к одному из тех дураков... наверное, к Швёдову, у него денег больше, а ума меньше. Скажет, что залетела от него. Он же всё равно ничего не помнит. Поживёт с ним, высосет из него побольше денег... потом, наверное, пойдёт к Ланшакову. Он к тому времени раскрутится, будет на пике. Скажет, что ребёнок на самом деле его... Хотя это я всё фантазирую. Может, ничего такого и не будет. Может, она просто подкинет ребёнка. Или убьёт. С вампирессами такое случается. Им ведь важно не столько родить, сколько превратиться в человека... внешне. Внутри они остаются обезьянами. Безмозглыми и жестокими тварями с помойки... Что весьма полезно для успеха в человеческом обществе, - философски закончил он.

Водитель зашевелился. Похоже, спокуха его отпустила.

Цепеш легко встал, прошёл в кабину, потом вышел, утирая рот салфеткой.

– Ну всё. Поехали в Москву, что-ли. Кстати, ты вроде бы вина хотел? спросил он парня. - У этого козла в кабине вот что было, - он протянул Алику пакет. - Доставай. Не коллекционное, конечно, но всё-таки.

– Это же его вино, - начал было парень, но осёкся.

– Ничего, - весело сказал Влад. - Я ему там сотню оставил. А это пойло по-любому дешевле. Будем считать, что мы его купили. Ого, да тут даже стаканчики есть! Культура. Он, похоже, к Люське своей намыливался, рассудил Цепеш, вытаскивая бутылку.

– "Шёпот монаха" - прочёл Цепеш название вина на этикетке. - Изделие российской химической промышленности, - добавил он, срывая, как шелуху, плёнку с горлышка и пропихивая железным вампирским пальцем пробку вовнутрь. Та со скрипом вошла. На руку брызнул красный винный фонтанчик. Влад брезгливо вытер кисть о сиденье.

Водила запустил мотор, и тот забренчал железными косточками.

– Простите, я вот не понимаю... - робко спросил парень. - А зачем вы всем этим занимаетесь? Ну, ездите... устраиваете... - он не договорил.

– Ну вот твой папаша мне деньги заплатил за твою инициацию... Или тебя интересует вообще, в принципе? - парень кивнул. - Ну... я врач. Врачи возятся с больными, у них работа такая. А люди, как ты теперь знаешь - это больные животные. Вампиры тоже, только болезни у них чуть-чуть другие. Но разница в принципе невелика... Ладно, это всё лирика. Пора бы и делом заняться.

Влад разбулькал вино по стакашкам. Вдохнул вампирским обонянием смесь дешёвого спирта, сахара и красителей. Поморщился. Улыбнулся.

– Ну, давай, что-ли... За то, чего людям не дано. За здоровье! - он поглубже втянул клыки, поднёс стаканчик к губам и медленно выпил.

Алексей Корепанов. Спаситель человечества

Доблестный рыцарь Ивейн де Труа направил коня вверх по каменистому откосу и, проехав еще две-три сотни шагов, удостоверился в том, что добрался до нужного места.

Вход в пещеру, дугообразный, высокий, темнеющий в почти отвесном скалистом боку уходящей в облака горы, мог бы вызвать ассоциации с железнодорожным туннелем, но доблестному рыцарю такие ассоциации в голову не пришли. Во-первых, вход был гораздо выше и шире зева любого туннеля, а во-вторых, не было еще в те времена ни поездов, ни железных дорог.

Зато были драконы. В этом рыцарь убедился сразу же после того, как крикнул зычным голосом, приготовив к бою тяжелый меч:

– Эй, дракон, выходи! Я желаю сразиться с тобой!

Зашуршало, зашумело, заскрежетало в темноте, и из пещеры неторопливо выбрался под клонящееся к горным вершинам майское солнце огромный дракон-хранитель несметных сокровищ. Дракон был великолепен: большие изумрудные глаза, отливающая золотом чешуя, нежно-розовые, похожие на паруса крылья, шипастый хвост, длинные, безупречной формы когти - все было при нем.

Рыцарь, впрочем, тоже производил весьма приятное для глаз впечатление. Хороши были его доспехи, и сам он был красив, и уверенно держался в седле. Возможно, именно его имел в виду автор «Прекрасного Незнакомца» Рено де Божё, вот послушайте: «Щит его был из чистого серебра с алыми розами по зеленому полю. Он ладно сидел на гасконском скакуне, и конь у него был самый лучший. Он был прекрасно вооружен. На верхушке его прекрасного шлема были изображены розы. Его конь был покрыт чепраком из плотного шелка с алыми розами, так что нельзя было смотреть на него без восхищения». И это только прозаический перевод, а оригинал-то в стихах! «Ses escus a argent estoit, / Roses vermelles i avoit...» - не правда ли, впечатляет?

– Ты уверен, что действительно хочешь сразиться со мной? - лениво осведомился дракон, выпуская из сверкающей белоснежными зубами пасти легкий дымок.

– А ты можешь подсказать другой способ заполучить сокровища? - вопросом на вопрос ответил рыцарь.

– А зачем тебе сокровища? - не остался в долгу дракон. - Снаряжение у тебя вполне приличное, да и сам ты отнюдь не похож на голодающего. Алчность - большой грех, с таким грехом, пожалуй, не пустят в Царствие Небесное.

– Это все не мое, - с некоторым смущением ответствовал доблестный рыцарь. - Одолжил под обещание поделиться сокровищами. Отец прекрасной Бланшефлор требует очень много за свою дочь. Очень много...

– Ситуация знакомая, - задумчиво произнес дракон, вперил свой взор в рыцаря, и глаза его блеснули в солнечном свете. - Надеюсь, тебе известно, что я поражаю противников огнем? У них нет ни малейшего шанса. Я не подпускаю к себе, я просто делаю вот так, - дракон, повернув голову в сторону от рыцаря, выдохнул огненный сгусток, - и они поджариваются в своих доспехах. Если хочешь, можешь взглянуть - я их сгребаю в одно место, вон там, за теми камнями. Там целая груда металлолома.

– У меня нет выбора, - сказал доблестный рыцарь, поднимая меч. - Я буду биться с тобой, и Господь поможет мне. Мало ли кто там что рассказывает о своей несокрушимой силе! Я тоже могу продекламировать тебе целый роман в прозе или в стихах о моих триумфах - меня считают неплохим писателем. А победителя определит только битва.

– Битвы не будет, - пообещал дракон. - Ты просто почувствуешь себя в этих сверкающих доспехах как яйцо, сваренное вкрутую. И все, занавес. Иной исход тебе не светит, поверь моему богатому опыту.

– У меня нет выбора... - побледнев, повторил доблестный рыцарь. - Я не могу жить без моей прекрасной Бланшефлор.

– М-да, любовь-морковь... - пробормотал дракон и уселся на задние лапы. Обвил себя хвостом, как кошка, и, казалось, о чем-то задумался.

– Я намерен сразиться с тобой, - напомнил рыцарь, успокаивая коня, нервно переступающего с ноги на ногу. - Я должен забрать твои сокровища.

– Что ж, - промолвил дракон, - если должен - бери. Вези сокровища отцу своей прекрасной Бланшефлор, пусть порадуется будущий тесть. Давайте, женитесь, живите, так сказать, долго и счастливо и умрите в один день. Все как положено.

– Что?! - от изумления рыцарь опустил меч. - Как это так?

– А вот так. Заходи и забирай сколько сможешь, только не надорвись. Грыжа - не самое лучшее украшение первой брачной ночи.

Произнеся эти в высшей степени удивительные для уха рыцаря фразы, дракон медленно направился прочь от пещеры, нещадно пыля хвостом. Рыцарь ошеломленно смотрел ему вслед.

– Постой! - наконец воскликнул он, вновь обретая дар речи. - Что все это значит? А как же бой?

Дракон остановился, повернул к рыцарю точеную голову - вновь изумрудами блеснули глаза и ослепительно, как в телерекламе, сверкнули зубы. Впрочем, телерекламы еще не было под этими небесами.

– Наш создатель запрограммировал нас ровно на пятьдесят... м-м... контактов. Вон они, все пятьдесят, - он показал когтистой лапой, - за теми камнями, я уже говорил. Ты пятьдесят первый. Ты можешь забрать сокровища.

– Создатель? - потрясенно переспросил рыцарь. - Создатель драконов? Кто же ваш создатель?

– Не думаю, что тебе известно об Атлантиде, - начал дракон, развернувшись к рыцарю и вновь устроившись в позе кошки, - но был некогда такой дивный остров. Очень скучный остров, населенный до жути рациональными людьми. Представляешь, каково это - постичь практически все основные тайны мироздания и не иметь ни капельки воображения, фантазии. На редкость скучные и занудные люди... Наш создатель, Алк,

– тогда он еще не был создателем - занимался исследованием будущего, ну, просто шарил во времени, как неводом в реке, извлекал всякие штуки и определял их пригодность в плане улучшения быта атлантов, хотя быт у них и так уже был обустроен - дальше некуда. И наткнулся на рукопись о драконе. Справился с переводом, прочитал, заинтересовался, начал искать уже целенаправленно... Совершенно изменился человек, запал на рыцарские романы, буквально глотал их... «Рыцарь со львом»... «Флуар и Бланшефлор»... - (Рыцарь вздрогнул от неожиданности). - «Илль и Галерон»... «Отмщение за Рагиделя»... Потом сотворил нас и забросил в будущее, к вам, - он знал, что у Атлантиды-то никакого будущего не будет...

– Но зачем? - едва выдавил из себя доблестный рыцарь. - Зачем он забросил вас сюда, к нам?

– А чтобы вам было интереснее жить, - дракон весело сверкнул глазами.

– Чтобы фантазия у вас работала, чтобы вы создали великолепные сказки и романы. Поверь, я знаю, что говорю: в рационально устроенном и полностью объясненном мире жить невыносимо скучно. Так что считай - вам крупно повезло. Ну ладно, мне пора. Не забудь забрать сокровища.

– А куда же теперь ты?

– Да никуда. Просто сейчас взлечу и растворюсь в воздухе. Но ты не переживай - нас еще много осталось, спасибо Алку. - Дракон прикрыл глаза, умиротворенно выпустил несколько полупрозрачных клубов дыма. С удовольствием процитировал: - «Доблестный рыцарь Ивейн де Труа направил коня вверх по каменистому откосу и, проехав еще две-три сотни шагов, удостоверился в том, что добрался до нужного места». - Дракон прищелкнул языком. - Так начиналась та, первая рукопись, выловленная нашим создателем.

– Силы небесные! - не веря своим ушам, вскричал рыцарь. - Ивейн де Труа - это же мое имя!

– Вот как? - дракон, похоже, ничуть не удивился. - Ну да, ты же говорил, что считаешься неплохим писателем. Значит, тебе и карты в руки. Вернешься к своей прекрасной Бланшефлор - не забудь запечатлеть на пергаменте сегодняшний день. Первую фразу я тебе подсказал, остальное - за тобой. Только не откладывай на потом, пиши сразу, пока свежи впечатления, а то знаем мы, чем эти «на потом» кончаются. Судьба вашего мира в твоих руках, доблестный Ивейн! Не напишешь - не выудит эту рукопись Алк. И будете как атланты - рациональными, серыми и скучными. И кончите так же плохо. Прощай!

Дракон расправил крылья-паруса и без усилий взмыл в бледную синеву.

– Подожди! - крикнул рыцарь. - А что случилось с атлантами?

Но в небе уже было пусто.

– Какой из меня писатель? - пробормотал рыцарь. - Прихвастнул, что называется... да что там прихвастнул - соврал! Я и в грамоте-то не слишком силен...

Он опять посмотрел на небо и вновь ничего там не увидел. А между тем как раз в этот момент гигантская комета начала свой путь к Земле, намереваясь через несколько веков расколошматить ее в пух и прах...

Но погодите, господа, не спешите на кладбище! Нашелся таки спаситель человечества и записал эту историю. Вот она, перед вами! И мы, конечно же, придумаем, как справиться с кометой - с фантазией у нас все в полном порядке, а в Голливуде и вообще уже есть масса рецептов избавления от подобной напасти...

Сергей Герасимов. Искусство умирать

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ

1

Информация:

В двадцать первом веке по Земле прокатилось несколько устрашающих эпидемий.

Первой была эпидемия СПИДа, которая достигла своего пика к 2014му году. Уже давно замечено, что четырнадцатый год каждого века - год несчастий и ужасов. Но вирус СПИДа оказался всего лишь обыкновенным лентивирусом (lenthy virus), мутировавшим от довольно безобидного вируса, который поражал в свое время только мелких обезьянок и лошадей. Вакцина так и не была найдена, но эпидемия пошла на убыль сама собой и последняя смерть от СПИДа датировалась 2034м годом.

Раговоры о медицинской загадке к тому времени уже прекратились. Гром не грянул.

Следующей была эпидемия саркомы. Эпидемия развивалась не так быстро и не так заметно, исподволь (как будто змея, ползущая под одеялом), но к средине века человечество вдруг обнаружило, что оно стоит на пороге возможного вымирания. К тому времени генная инженения достигла умеренных успехов и уже предвкушала успехи крупные. Довольно быстро был сконструирован ген ANTISARC, испытан на доверчивых красноглазых мышках, на визгливых обезьянах и сразу же на человеке - сроки поджимали. Первая версия гена оказалась недейственной, зато вторая сработала. С этого времени каждый новорожденный проходил иммунизацию и человечество забыло о злокачественных опухолях. Но у каждой медали есть и оборотная сторона.

Первая версия гена ANTISARC, испытанная на нескольких сотнях добровольцев, оказалась способной с самовоспроизвозству. Ген проникал в безобидные бактерии кишечной палочки, живущие в желудке каждого человека, перестраивал их и бактерии начинали вырабатывать слабый яд. Человек, зараженный новым вирусом, постепенно слабел и терял интерес к жизни. Смерть наступала обычно на третьем-пятом году заболевания, независимо от лечения. Эта эпидемия распространилась просто мгновенно. Возникали общины, проповедующие массовые самоубийства. Возникали также общины, проповедующие новое искусство: отрешенность, хрупкость, тоскливую изысканность. Соответственно изменился идеал женской красоты.

Смерть стали изобразать с венком в руке, вместо косы. Люди уходили в старые шахтные штольни, чтобы переждать гибель человечества (всего несколько лет осталось), а потом выйти и создать новую расу. Создатели новых рас начали размножаться удивительно бурно, прямо в шахтах, и на вопросы журналистов отвечали, что выполняют свой вселенский долг. Но в этот раз вакцина была найдена. Правда, некоторые секты так и остались жить в штольнях, ожидая новой беды. И беда пришла. А мода на самоубийства не исчезла.

Беда была не нова. Еще каннибалы Новой Зеландии знали эту болезнь. Был у них такой обычай: победитель сьедал часть тела побежденного врага. Если побежденный был храбр, то сьедали сердце, если прожорлив - то печень, если побежденный был плодовит, то сьедали фаллос, а если побежденный был умен, то сьедали мозг, а череп чистили речным песком, высушивали на солнце и ставили на почетное место в хижине - из уважения к уму. (Самые умные черепа передавали по наследству, а на некоторых писали поучения, острым гвоздиком). Заболевали только те, которые сьедали мозг. Болезнь выражалась в припадках, судорогах и ярости. Агония напоминала бешенство. В двадцатом веке болезнь была завезена в Европу, но, так как никто в Европе не ел мозг своих врагов, то до поры до времени в Европе было спокойно. Вирус слегка мутировал и стал поражать скот.

Болезнь назвали «коровьим бешенством» и успокоились. Но медицина прогрессировала и создавала новые лекарства и вакцины. Для некоторых вакцин требовались частички мозга только что умершего человека. И вот только тогда коровье бешенство стало бешенством человеческим. Человек, получивший вакцину, испытывал те же припадки, что и древний каннибал. Вирус был выделен, опознан и тогда медики пришли в ужас - они имели дело с совершенно неведомой до сих пор формой жизни. Вирус не погибал при кипячении, не погибал в стерилизующих растворах, не погибал даже в кислоте. Он выдерживал нагрев до четырехсот восьмидесяти градусов. Он преспокойно сохранялся в расплавленном олове или свинце. Вместо углеродных цепочек вирус имел кремниевые.

Бороться с таким мощным врагом медицина не могла. Все заболевшие были отселены на несколько небольших островов - в современные лепрозории - и там умерли. Их останки были вплавлены в стальные блоки и погружены на дно океанов.

Такие останки были гораздо опаснее ядерных отходов. И, хотя расплавленная сталь гарантировала гибель вируса, а океанские глубины удваивали гарантию, эпидемия дала еще один всплеск, на этот раз психический. Группы людей вдруг воображали, что они заражены, начинали метаться и убивать всех вокруг. Всплеск психической эпидеми пришелся на две тысячи сто четырнадцатый. Давно замечено, что четырнадцатые годы несчастливы.

Занятое своими проблемами, человечество редко смотрело в небо. А в небе все чаще появлялись летающие блюдца. Первые сообщения о них появлялись еще в шестнадцатом веке. В конце двадцать первого блюдец развелось так много, что примерно каждый второй их видел. Многие встречали блюдца неоднократно. Были сняты фильмы, были и попытки контактов, но все же официальная наука блюдца не признавала. Военные ведомства занимались блюдцами в свободное от основной работы время и несколько раз эти блюдца сбивали. Все сбитые блюдца были беспилотными.

Военные сбивали блюдца не из страха и не из профессиональной гордости. Даже не из любопытства или удальства. Очень уж хотелось узнать, как они устроены и украсть некоторые технические секреты. Одно из блюдец неплохо сохранилось и военные порылись в технических устройствах, разбив при этом несколько стеклянных шариков. Как оказалось, в шариках был энергетический вирус. А когда спохватились, то было поздно. Уже давно было известно, что вещество и энергия - суть два проявления одного и того же, как будто лицевая сторона и изнанка. Если существуют вещественные вирусы, то почему бы не существовать энергетическим?

Но энергетическая форма примитивной жизни как-то не прижилась на Земле и вызвала только легкую сезонную лихорадку одновременно на всех материках. От лихорадки скончалось только несколько детей и стариков. После этого вирус исчез.

А самую страшную беду люди все же проглядели.

2

В последствии этот вирус был назван вирусом Швассмана, по названию кометы Швассмана 1, где он был впервые обнаружен. К концу двадцать первого века небольшая комета Швассмана 1 практически разрушилась. Было решено послать экспедицию, чтобы изучить то, что еще оставалось. В то время такие экспедиции были делом обыкновенным и никаких сложностей не предвиделось. Аппарат с восемью исследователями на борту прилепился к рыхлым остаткам кометы и изучение началось. Предполагалось вернуться на Землю через четырнадцать дней.

На третий день среди экипажа вспыхнула драка и двое из восьми были убиты.

Их замороженные тела поместили в капсулы и отправили в звездное пространство.

Случай был беспрецендентен. На следующий день драка вспыхнула снова, человеческие голоса, слышимые по лучу надпространственной связи, выкрикивали бессвязные слова и бессмысленные фразы. Компьютерный анализ показал, что все оставшиеся члены экипажа были больны. На их слова нельзя было полагаться. Но автоматика пока работала и передавала все параметры, включая четкую картинку.

К сожалению, большая часть информации о происшествии на Швассмана 1 была уничтожена по неясным, но очень веским причинам. Часть информации просочилась и стала легендой. Говорили, что люди с кометы Швассмана 1 уничтожили друг друга; осталось всего двое, запертых в разных отсеках корабля. Один из них отрезал себе язык и умер от потери крови, второй лег на пол и лежал, медленно разбухая.

Иногда он шевелился. Бесстрастная камера передавала картинку - человек все меньше был похож на человека. Он очень потолстел и увеличился в размерах.

Особенно удлинились ноги. Человек стал похож на огромного и малоповоротливого кузнечика. Он стал вставать с пола и передвигаться прыжками. Он жевал все, что попадалось ему на пути, даже дерево и пластмассу. А когда он стал совсем страшен, камера выключилась. Точнее, переключилась и стала передавать компьютерные мультфильмы, которые сама же и сочиняла. Импровизации были остроумны, но все с оттенком нездоровья. Казалось что техника тоже заразилась.

Все остальное неизвестно. Материалы о комете Швассмана были вначале засекречены, затем уничтожены, затем исчезли те люди, которые обеспечивали поддержку эксперимента с Земли. Остались только легенды.

3

Он любил женщин, особенно порочных женщин и злых, он любил ставить их на колени или смотреть на них со стороны; он любил кошек и держал в своем доме двух - одну серую, другую белую с черными задними лампками и черным дергающимся кончиком хвоста, будто приставленными к худому длинному телу. У второй кошки глаза были необычными - розового оттенка; это было признаком породы и стоило безумно дорого. Он любил вдыхать запах хороших духов и запах улицы после дождя; любил хорошо поесть и поэтому в последние годы его фигура уже потеряла былую стройность; он любил есть сырое мясо, нарезая его тоненькими, почти прозрачными ломтиками - для этого мясо нужно было хорошо заморозить и есть его он тоже любил замороженным, слегка присыпанным толченым перцем; достать настоящее мясо было нелегко, но он имел большие возможности; он любил обманывать, просто так, ради самого удовольствия обмана, удовольствия, похожего на легкую щекотку, и особенно любил обманывать в мелочах, дурачить людей, так чтобы они верили тебе, не догадываясь, что ты над ними смеешься. Любил свою работу и очень серьезно относился к ней, переживая при каждом даже небольшом проколе. Любил проводить вечера бездельничая - он лежал на веранде своего дома, в кресле или гамаке; любил рассматривать порножурналы и имел прекрасную коллекцию старых и древних журналов со всех концов света, любил выдумывать невероятные истории и рассказывать их случайным знакомым, любил случайные знакомства, любил фильмы о войне и о последних веках Рима, фильмы ужасов - там где убивают так много народу, что, кажется, люди превращаются в огромный человеческий фарш. Но больше всего он любил убивать сам.

Его звали Икемура и в нем не было ничего японского, кроме фамилии. Если бы его спросили, сколько людей он убил, он бы не смог ответить, ведь он давно сбился со счета.

Он совсем не походил на тех древних маньяков убийц вроде Синей Бороды Потрошителя или какого-нибудь Чикатилы - то были любители. Икемура не был.

Еще он любил опасность и поэтому часто появлялся в опасных местах. Сейчас он открыл дверь и вошел в бар, в одно из таких мест, куда редко кто приходит без охраны. В баре почти никого не было, большинство посетителей разошлись по игровым залам.

– Что вы хотели? - спросил его длинный, худой человек в форменном неновом пиджаке.

Икемура посмотрел ему в глаза и выдержал паузу чуть дольше обыкновенной паузы. Человек приготовился повторить свой вопрос.

– Играть, конечно, - сказал Икемура. Что, по-вашему еще я могу хотеть здесь?

– Какие ставки?

– Самые большие.

– Вы знаете, куда пришли?

– А я, по-вашему, похож на идиота?

Впрочем, он умел быть похожим на кого угодно.

– Тогда в девятую комнату, пожалуйста. И если ставка будет самой большой, то пусть будет поменьше крови, она плохо отмывается, - сказал человек в пиджаке и попробовал понять, на кого похож этот странный посетитель без оружия и без охраны; попробовал понять, но не смог.

– Сколько их? - спросил Икемура.

– Трое. Двое мужчин и одна женщина. Они еше не начинали игру. Вам повезло.

– Мне часто везет, иначе бы я не играл. Это тебе.

Он бросил металлический рубль и человек поблагодарил его жестом.

Икемура вошел и оценил ситуацию. Первый был невысокого роста, круглоголов, подстрижен очень коротко, так, что при каждом движении его головы под щетиной переливалась лысина, он был невысокого роста, широк в плечах, имел большие кулаки и дряблые веки. Лицо хмурое, тяжелое, с большим носом в и вдавленной переносицей. Пожалуй, не очень серьезный противник. Второй, сидящий за столом, был высокоросл, стройного сложения, жилист, с большим носом и жесткими глазами.

Этот может оказаться посерьезнее, мне нравится такой взгляд, - подумал Икемура, - но заранее не угадаешь.

Вот этот згляд. Он посмотрел в глаза второму и выдержал паузу.

– Ну? - спросила женщина.

Судя по интионации вопроса, глупа.

Это была женщина из тех, которые ему нравились. Умные ведь нравятся редко.

Сразу было видно кто она такая - из очень богатых, пресыщенных жизнью, любящих риск, может быть, любящих смерть, но не так сильно, как любил ее сам Икемура.

Из тех, которые любят топтать мужчин острыми каблучками. Из тех, которые умеют это делать и делают это постоянно - даже не ради удовольствия, а по привычке.

Ну что же, - подумал он, - сегодня ты проиграешь.

– Ты пришел играть или смотреть на нас? - спросила женщина. Сегодня ночью ей придется заговорить иначе. Пусть покрасуется, пока.

– А ты заткнись, стерва, - сказал Икемура спокойно и подошел к столу. На столе лежала нераспечатанная колода.

– Не говори так с женщиной, - сказал низкий.

– Ты мне не указ, - ответил Икемура, чувствуя всем своим существом, как накаляется обстановка. Он любил накалять обстановку до предела, до того самого предела, когда, казалось, каждое слово начинало звенеть и отдаваться почти болью в твоем сознаниии, и вот сейас будет этот взрыв, но... Но ему всегда везло.

Даже если взрыв происходил, его не задевало осколками. Ему удивительно везло.

– Там на что мы будем играть? - спросил высокий.

– На самые большие ставки.

– Что ты ставишь?

– Я ставлю двадцать тысяч рублей.

– Сколько? - удивилась женщина.

– Двадцать тысяч рублей.

– Покажи.

Икемура вытащил из внутреннего кармана пачку из двадцати оранжевых бумажек.

Высокий присвистнул. Он удивился не при виде такой суммы, хотя ни разу в жизни не видел двадцати тысяч сразу и даже не при виде столь крупных банкнот, он удивился тому, что человек, очевидно не имеющий оружия, и не имеющий при себе телохранителя, приходит вечером сюда и держит такие деньги просто во внутреннем кармане. Это было невероятно. Человек, который пришел играть, был либо сумасшедшим, либо...

– А как с вашей стороны? - спросил Икемура.

– Слишком высокая ставка. Но я пожалуй взялась бы, - сказала женщина, - но давайте, пусть это будет не двадцать, пускай будет четыре тысячи.

– Четыре тоже слишком много, - хмуро сказал невысокий. И все равно, ты же знаешь, что четырех не хватит.

– От тебя, дружок, мне не нужно денег, - ответил Икемура.

– Что же тогда? Я могу сыграть больше, чем на деньги.

– Понятно, здесь ведь играют на самые высокие ставки. Ты хочешь двадцать тысяч?

– Да.

– Тогда вот это.

Икемура вынул из кармана небольшой прозрачный коробок, напоминающий зажигалку.

– Что это такое?

– Это смерть. Вот этот шарик, видишь? Она в одном шарике из трех. Да, да, один из трех.

– Они все одинаковы.

– Тем интереснее. Проглотив этот шарик, человек умирает. Но не сразу, а через несколько минут. Если хочешь, мы сыграем на этот шарик.

– Как?

– Против двадцати тысяч.

– Тридцать, - сказал низкий.

– Зачем тебе это нужно? - вмешалась женщина. В ее голосе было привычное раздражение. Чувствовалось, что она привыкла держать людей в кулаке, но сейчас кто-то или что-то взяло в кулак ее саму.

– Сама знаешь, - ответил низкий, - меньше тридцати не хватит. Тридцать и не меньше.

– Ты так дорого ценишь свою жизнь?

– Просто мне нужно тридцать.

– Я согласен, - сказал Икемура, - пусть будет тридцать.

Он добавил еще десять банкнот.

– Начнем. Летнее утро!

Стены комнаты вспыхнули разноцветными огнями и и изобразили летнее утро в лесу.

Информация:

К началу двадцать второго века земная техника достигла громадных успехов.

В первую очередь, военная техника. Большинство достижений военной техники со временем теряли свой прикладной военный характер, так как изобретались различные способы противодействия, и переходили в облась обычной техники, бытовой.

Одним из таких изобретений была видеокраска. Видеокраска была изобретена военными в шестом году текущего века, недолго применялась в военных целях и после этого широко распространилась по всем континентам, и теперь практически каждый человек, имеющий свою квартиру или дом, одну или несколько комнат раскрашивал видеокраской.

Видеокраска была двух сортов - военная и обычная. Военная видеокраска могла выполнять дополнительный набор команд, боевых команд: «огненный шторм», «огненный смерч», «красное солнце» или команду «кобра». А также некоторые другие команды. Правда, в большинстве случаев комнаты раскрашивали обыкновеной видеокраской, хотя боевая была ярче. Видеокраска слушалась приказа любого человека, который находился в комнате, приказ воспринимался по интонации голоса.

По приказу видеокраска изображала любую желаемую картину. И могла не только создать картину в стереоизображении, но и передать звуки, запахи, могла создавать и гравитационные эффекты. Например, морскую качку или тряску при езде в автомобиле или воздушные ямы при полетах и даже перегрузку при полетах космических кораблей. Видеокраска создавала почти полную иллюзию присутствия в любом желаемом месте.

Икемура приказал: Летнее утро! - и комната окунулась в летнее утро.

– Не так ярко! - приказала женщина просто для того, чтобы что-то возразить, - свет солнца несколько ослабел.

Они начали играть.

Через полчаса низкий проиграл окончательно.

– Это нечестно, - сказал он. - Ты все время вытягиваешь большую карту.

– Ну что же тут нечестного? - сказал Икемура. - Просто мне везет.

– Так не бывает, - сказал низкий, - так не бывает, чтобы везло всегда.

Хотя бы раз ты должен был проиграть.

– Но, - ответил Икемура, глядя ему в глаза и наслаждаясь этим взглядом, - если бы я хотел тебя обмануть, я бы специально проиграл несколько раз, а так, просто судьба. Просто мне сегодня везет. Ты видишь, тебе не получить денег, теперь тебе придется проглотить этот шарик.

– Я не стану этого делать, - сказал низкий. - Я же сказал, ты играешь нечестно.

Он встал из-за стола. Впрочем, он был не таким уж и низким. Среднего роста. Так же, как и Икемура. И видно, привык к дракам. Один только нос многое говорит. Икемура тоже поднялся и отодвинул стул.

– Ты собирешься со мной драться? - спросил он. - Но это не даст тебе твоих тридцати тысяч.

– Я хочу играть еще.

– У тебя больше не на что играть. Скажи мне, а почему ты согласился играть на жизнь?

– Потому что, если я не отдам этих денег к завтрашнему утру, мне все равно не жить.

– Ах, так ты задолжал. Не надо влезать в долги, паренек.

– Я тебе не паренек.

Низкий попытался ударить, но Икемура ловко увернулся и удар прошуршал, даже не коснувшись его одежды. Удар был простым - из тех, которыми пользуются любители - Икемура даже не слишком старался, чтобы уйти от него.

– Ничего себе, - удивился высокий. - Это где же такому учат?

– Там учат, где тебя не было, - сказал Икемура и ударил приемом fgj+.

Низкий свалился на пол и начал дергать ногами, как дергает хвостом рыба, попавшая на крючок.

– Ну-ну, мой мальчик, вставай, не все так плохо, - сказал Икемура. - Вот так, садись за стол.

– Но ты играл не честно.

– Разве? - сказал Икемура. - Я могу тебе доказать. Как ты думаешь, в этой комнате обычная краска или боевая?

– Боевая, - ответил низкий, - это сразу видно.

– Я вижу, ты разбираешься. Теперь послушай, что я скажу. Как ты думаешь, если я прикажу «огненный шторм», что случится?

Высокий приподнялся из-за стола.

– Прости парень, но у тебя не все дома. Говорить такие слова здесь. А если бы она сработала?

– Так что будет, если я прикажу «огненный шторм»? - спросил Икемура, даже не взглянув на высокого. Он чуть повысил голос, приближая его к интонации приказа.

– От нас останется один пепел.

– Вот. А теперь я приказываю: «Огненный шторм!»

Стены комнаты вспыхнули и вдруг погасли и стали совершенно черными.

Включились, загудев, люминисцентные светильники. Один из них мигал.

– Что это было? - спросила женщина. Она еще ничего не поняла.

– Что-то случилось с краской, она не выполнила команду. Я ведь сказал, что мне сегодня везет.

– Почему?

– Потому что такое бывает. Оружие отказывает иногда, - он говорил, глядя на своих противников, как сытый ленивый кот в мультфильмах. Лень была только на поверхности - внутри сердце билось радостно и быстро.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел показать, что мне везет и как сильно мне везет. Я не люблю, когда меня обвиняют.

– А если бы она сработала?

– Нет, ты ведь видел, что я всегда вытаскивал старшую карту. Сегодня мой день. Теперь, - сказал он, - я хочу посмотреть, как ты умрешь. Вот, глотай один из шариков, на выбор. Два из трех безвредны. Выбирай. Но ты все равно выбирешь тот, который задумал я.

Низкий взял прозрачную коробочку в ладонь.

– Она холодная, - сказал он.

– Это холодильник. А знаешь, что это за шарики?

– Яд, наверное.

– Нет, не яд. Это древний способ, очень древний способ, которым охотились северные народы. Здесь пластинка китового уса, свернутая в спираль. Она обмазана жиром, который застыл. Пока пластинка не распрямляется. Длина ее примерно пять сантиметров. Когда ты проглотишь этот шарик, жир растает в твоем желудке. Пластинка распрямится и проколет стенки желудка. Ты будешь умирать долго и мучительно.

– Мы так не договаривались.

– Как же. Я с самого начала поставил на стол эту коробочку. И ты проиграл.

Кажется, низкий понял, что ему не удастся уйти.

– Он мой брат, - сказала женщина. - Могу я что-то сделать для него?

– Если ты имеешь ввиду деньги, то нет. Мы ведь играли не на деньги. Но мне нравится твое тело. Я хочу сегодняшнюю ночь, и хочу делать с тобой этой ночью все, что мне вздумается.

– Я согласна, - сказала женщина. Если ты отпустишь его.

– Я отпускаю тебя, - сказал Икемура, - по просьбе дамы. Между прочим, по очень глупой просьбе - ты ведь все равно не найдешь тридцати тысяч до утра. И я забираю твою сестру. Я ухожу, а вы можете играть по мелочи.

Он взял женщину под руку и вышел из комнаты. Пройдя несколько шагов по коридору, он остановился.

– Как, - спросила женщина, - мы идем к тебе?

– Сейчас выйди и подожди меня у наружной двери.

– Зачем?

– Я приказал, а ты подчиняйся.

Женщина дернула хвостом волос и пошла, цокая каблучками.

Икемура стал ждать. Все люди одинаковы. Это произойдет сейчас или через минуту. Он стал на безопасном расстоянии от комнаты; даже если бы дверь открылась, его бы не задело вспышкой.

В комнате остались двое.

– Да, сказал высокий, - веселенький сегодня выдался вечер. А как он тебя ударил.

– Это боевой прием, - сказал низкий. Это наверняка секретный прием со знаком. Такому не учат никого, кроме членов групп. Правда есть еще эти, черные, ты знаешь, со стеклянными глазами - но их ведь всегда легко отличить от нормальных людей. И им здесь нечего делать.

– Но если он член группы, то что он делал здесь? Неужели ему мало своих развлечений?

– Да черт его знает. А как он сказал...

– Что сказал?

– Он увел твою сестру.

– С ней ничего не случится. И потом - она ведь и вправду стерва, пусть поиграет.

– Вот эти слова, я боюсь их повторять.

– Да наплевать, - сказал низкий, - значит, это в самом деле не боевая краска, он это знал. Краска никогда не выполнит эту команду.

– Ты уверен?

– Уверен, - сказал низкий. - Слушай: Огненный шторм!

Видеокраска взорвалась огнем и через несколько секунд от двух стоявших в комнате людей, от мягких стульев, от зеленого сукна и от колоды карт остался только пепел. Догорал, дымя и выплевывая язычки пламени, перевернутяй стол.

Комната медленно остывала и потрескивала, остывая. Световое лезвие вышло из щели в неплотно закрытой двери и оставило на противоположной стене полоску вскипевшего пластика.

Икемура заметил вспышку, слегка улыбнулся сам себе и пошел вслед за женщиной.

Он бросил на пол прозрачный коробок с тремя круглыми таблетками от зубной боли. Никакой смерти в коробке не было. Когда человек попадает в отчаянное положение, он может поверить во что угодно, даже в сказку о древней охоте с помощью китового уса. А ведь он поверил и согласился бы проглотить, надеясь, что вовремя сделанная операция спасла бы его от смерти. Из всех игрушек люди - самые интересные. Одна интересная игрушка еще остается.

Он уже представлял себе, что будет делать с женщиной этой ночью - прежде всего, он не узнает даже ее имени, такие мелочи женщин возмущают больше всего, а о том, как погиб ее брат, он расскажет ей только утром; он будет знать всю ночь, но не скажет ей. И еще будет много интересного.

Но судьба распорядилась иначе.

Он привел женщину в свой дом на четырнадцатую улицу, оставил ее в комнате второго этажа. Приказал накормить кошек. После этого спустлися вниз и проверил сообщения, переданные в его отсутствие. Первое же сообщение заставило его забыть о женщине и о том, что произошло недавно.

4

Сегодня у него было плохое настроение - сегодня ему снова расхотелось жить.

Орвелл откинулся на кресле и вдавил руками глаза. Надо повалять Ваньку, - подумал он, - это всегда помогает.

В начале двадцать второго века технология так резко рванула вперед, что теперь ее возможности стали безграничны. Практически безграничны. Технология была способна создать самый невероятный прибор или самое причудливое устройство.

Технология была способна создать даже искусственного человека, и скрестить его с настоящим. И это было только началом технологической революции. Совсем недавно вошел в моду Ванька - игрушка, снимающая усталось.

Ванька представлял собой три фигуры, размещенные в углах квадрата.

В первом углу стоял сам Ванька - человеческая фигурка на одной ноге и с тремя руками. Во втором углу - позрачная коробочка с мелким живым существом (обычно рыбкой, мышкой или воробьем). Коробочка полностью обеспечивала жизнедеятельность своего пленника. В третьем углу был механический диктофон, а четвертый угол был пуст. В Ваньку играли так:

– Ванька, голос! - сказал Орвелл.

Фигурка с тремя руками ожила, задвигалась и стала петь бессмысленную песенку, хлопая себя ладонями по лбу.

Появились в нашем веке людоедо-человеки...

Так начал петь Ванька. Игрушка была устроена таким образом, что, как только несколько случайных и полубессвязных строк давали подобие смысла, фигурка Ванька замирала. Зато начинала петь следующая фигурка. Воробей, мышь или рыбка испуганно открывали рот и продолжали ту же песню. И снова случайные строки вдруг совпадали по смыслу - животное прекращало петь и передавало эстафету диктофону. Диктофон передавал эстафету пустоте. Пустое пространство пело продолжение глупейшей песенки. Потом снова начинал Ванька - так песенка бегала по кругу. Как утверждали психологи, Ванька пекрасно снимал усталость и напряжение. Действительно снимал. Игрушка реагировала только на два приказа:

«Ванька, голос!» и «Ванька, молчать!». Отдыхать с помощью такой игрушки называлось «Валять Ваньку». Ваньки были во всех служебных кабинетах, во всех частных домах и квартирах, во всех развлекательных заведениях. Миниатюрные Ваньки устанавливались даже в автомобилях. Но пройдет несколько месяцев и новая модная игрушка вытеснит доброго веселого Ваньку.

Жили-были Ваня с Петей на неведомой планете... - продолжал чирикать воробей, довольно мелодично. Мелких животных специально выращивали в больших количествах, чтобы удовлетворить спрос на Ванек.

Каждое животное выдерживало гарантированные две недели такой жизни, а потом умирало и заменялось новым.

Как срубили все кокосы - занялись пномпеньским боксом.

Самый модный спорт теперь - надо пнуть сильнее пень! - спел воробей и закрыл клюв. Строчки совпали по смыслу, и теперь включился диктофончик. Орвелл слышал его, не различая слов. Он сидел с закрытыми глазами.

А когда повырастали, зубы вставили из стали.

Эти зубы как ножи - очень-очень хороши.

Смысл снова совпал и теперь песню подхватило совершенно пустое место.

Ничто произносило слова - совсем несложный трюк современной техники.

Ванька помогал; Орвелл чувствовал, что усталось уходит.

Телефон.

– Алло? - Орвелл поднял трубку, - вы никак не могли обойтись без меня?

Да, меня это интересует, но сегодня я занят.

Сегодня он действительно был занят. Дело в том, что случилось экстраординарное событие: вторая планета Бэты Скульптора перестала отвечать по лучу надпространственной связи. Перестала отвечать во всех диапазонах; перестали отвечать все станции связи. А станций было не меньше десятка.

Орвелл листал только что прибывшую информацию о планете. Большую часть записанного он знал сам. Но, когда случается чрезвычайное событие, может помочь любая мелочь. Орвелл бы никогда не простил себе, если бы он пропустил такую мелочь.

Вторая планета Бэты Скульптора была единственной, не считая Земли, где существовала разумная жизнь. Разумная жизнь на «Бэте» (так называли планету все, кто имел доступ к информации) прекратилась несколько столетий назад. Зато сохранились памятники истории, поистине великой истории народа, который уничтожил сам себя.

Древние обитатели Бэты имели цивилизацию, гораздо превосходящую земную. Они смогли пережить изобретение топора, пушки, ядерной бомбы, психотропного оружия, бомбы с кибернетическим мозгом и прочих прелестей, без которых не развивается ни одна культура. Но они пошли дальше: был создан аппарат, уничтожающий только опасного врага. Это было устройство небольшого размера, которое прикреплялось к любому оружию - к кибернетическому мозгу, к пушке, даже к луку с натянутой тетивой. Если приближался опасный враг, то оружие срабатывало на уничтожение; если приближался трус, предатель или просто ничтожный человек, оружие его иногрировало, оставаясь взведенным. После двух-трех столкновений вражеские армии просто разбегались по домам, потому что никто не хотел воевать. Оставались только слабаки и нерешительные.

Но войны не прекращались - начальники посылали в бой все новые и новые толпы. И все новые толпы дезертировали, прореженные гребенкой супероружия, которое убивало только смелых. Так начался искусственный отбор на вырождение.

Оставшиеся в живых трусы были неспособны уничтожить громадные запасы оружия, а оружие срабатывало вновь и вновь, выбивая из опустившейся человеческой массы лучших и оставляя худших. Все худших, худших и худших. Пришло время и жители Бэты потеряли письменность. Потом они разучились разговаривать. Потом были полностью поглощены дикой природой. Вскоре на планете не осталось ни одного разумного существа.

Вторая планета Бэты Скульптора довольно быстро была освоена людьми - она по большинству параметров походила на Землю. Тридцать-сорок лет на Бэте процветала колония землян, которая постоянно расширялась. Поселенцы обычно не хотели возвращаться, называя новую родину обретенным раем. Дети, родившиеся на Бэте, и думать не хотели о возвращении на Землю.

Орвелл однажды посетил эту счастливую колонию - лет тринадцать назад. Это и в самом деле был курорт всепланетного масштаба; с обилием пищи, развлечений и минимумом труда. В тот раз Орвелл подумал, что Бэта - лучшее место во Вселенной, где бы он мог провести свою старость. Но до старости было еще далеко.

И вот теперь там что-то случилось. Правда, счастливые жители Бэты иногда не понимали земных забот и устраивали и мелкие веселые розыгрыши и праздники, во время которых со связью могло происходить все, что угодно. В этот раз начиналось так же. А потом анализаторы логики (устройства, контролирующие каждый надпространственный приемник) объявили об опасности. И после этого связь прервалась. В этой ситуации даже не пахло ни праздником, ни розыгрышем. Орвелл оперся подбородком о кулаки и задумался. Снова заорал телефон.

– Я же сказал, что занят, - он помолчал, вслушиваясь в сообщение. - Ладно, я буду. Это действительно важно.

Еще этого не хватало.

Если только это правда.

Он положил трубку и нажал кнопку вызова.

– Сейчас выезжаем. На базу Х - 14. Потом отведете машину обратно. Я сегодня не вернусь.

– Когда быть готовым? - спросил сержант.

– Сейчас.

Через пять минут Орвелл сидел в машине. Голубой жук с прозрачной кабиной плавно взял с места и, ускоряясь, двинулся к тоннелю. Орвелл чувствоввал, как ускорение прижимает его к креслу.

Водитель был нужен, собственно, только вначале и в конце поездки. Сам тоннель контролировался электроникой и скорость автомобиля достигала сверхзвуковой. Конечно, такие скорости требовались лишь для поездок на большие расстояния. До базы Х - 14 было около восьмисот километров.

Орвелл выключил внутреннее освещение (только перетекали живые голубые звездочки на панели управления) и задумался. Он любил думать в темноте. Сержант молчал: по уставу ему не полагалось говорить. Думать ему тоже не полагалось.

Черт бы побрал все эти чертовы уставы, которые делают из человека механизм, - подумал Орвелл, но ничего не сказал. То, о чем думаю я, это только мое дело.

Итак, кажется случилось. Сбито еще одно летающее блюдце (второе за всю карьеру Орвелла), но теперь внутри блюдца явно кто-то есть. Блюдце упало в океан и попробовало уйти под воду, довольно резвым маневром, но было быстро выловлено и сейчас находилось на палубе ракетного крейсера, окруженное самой мощной техникой уничтожения, которая была на Земле. Существа изнутри подавали неясные сигналы, но до прибытия специалистов никто на сигналы не отвечал. Орвелл и был тем самым специалистом, чье присутствие требовалось.

Ультразвуковое сканирование позволяло получить четкую картинку того, что находилось внутри. В принципе, существ можно было изучать, даже не вламываясь внутрь. Но военные обязательно вломятся - им нужны новые технологии для нового оружия.

Орвелл нажал кнопку связи.

– Новости?

– Пока никаких.

– Сколько существ?

– Двое.

– Передайте изображение.

Кабина слабо осветилась: в пространстве повисла стереокартинка. Двое. Цвет кожи неизвестен (ультразвуковое сканирование не позволяло определять цвета; компьютер раскрашивал наиболее вероятным цветом, иногда угадывая). Одежды нет.

Половых признаков нет.

– Какого они роста? - спросил Орвелл.

– Около полутора метров. Обратите внимание на глаза.

– Уже обратил.

Глаза были очень большими и совсем без век, похожи на рыбьи. Рта практически нет. Туловище маленькое. Руки и ноги тонкие. Такое существо будет весить килограмм тридцать, не больше. Судя по поведению, они взволнованы. Еще бы. Они ведь не могут не понимать, в какой опасности находятся. Пожалуй, вернуться к семьям им уже не придется. Если у них есть семьи.

Орвелл заметил, что сержант тоже рассматривает картинку. Небольшая утечка информации. Что ж, устав есть устав.

– Запрещаю кому-либо рассказывать об этом.

– Есть! - сказал сержант и отвернулся.

– Можете смотреть. Что вы об этом думаете?

– По-моему, они боятся.

– А что бы ты делал на их месте?

– Я бы тоже боялся. Или предупредил бы: если не отпустишь, то высажу в воздух весь твой... корабль! Вот бы морячки забегали, они ведь не знают, блеф это или нет!

Сержант выругался. Он любил сладко ругнуться и сладко не любил моряков.

– Я запрещаю вам ругаться в моем присутствии.

– Есть! - сержант снова отвернулся. На этот раз сержант обиделся: все военные ругаются, это их святое право. Если каждая шишка будет...

Орвелл с детства не переносил брани. Наверное, из-за своего воспитания: он имел очень начитанную мать (правда, мать больше читала мелодрамы) и отца - профессора-лингвиста. Профессора-лингвисты пока еще не все вымерли на Земле; они помогали, к примеру, создавать такие вещички, как Ванька. Отец был со странностями. Он любил повторять, что брань - это остаток животного языка, звуков без смысла, который проявляется в человеке только тогда, когда не хватает языка человеческого. Возможно, отец был прав. Еще отец говорил, что брань похожа на болезнь - как только ты попадаешь в плохую компанию, ты заражаешься. Тогда Орвелл решил взрастить в себе невосприимчивость к болезни.

В детстве все мы принимали громадные решения по поводу чепухи.

Было еще одно обстоятельство: по соседству с домом, в котором тогда жил Орвелл, обитала семья двух никчемных пьяниц. Они любили друг друга, эти полуживые существа, но переговаривались только бранью. Однажды ночью муж ушел в лес и повесился. На следующую ночь то же сделала жена. Орвеллу тогда было одиннадцать; он был впечатлителен и раним как мимоза; он запоем читал фантастику и мечтал о карьере пилота-исследователя. Мечты исполнились, даже с лихвой.

Кресла развернулись и Орвелл снова почувствовал могучую вдавливающую силу.

Сейчас машина тормозила. Поездка заняла тридцать минут. Еще десять минут на слайдере - и он окажется на месте. Сержант включил Ваньку и Ванька запел:

Тяжела рука у Лены как баллон с ацетиленом...

5

Летательный аппарат действительно был похож на блюдце. В этот раз он был более выпуклым и большего диаметра. Прошлый попадался Орвеллу лет семь назад. В прошлом не было ничего нового - маленькие сбивали часто.

Точно похож на блюдце, на перевернутое блюдце. И спастись этим малышам не удастся.

Подумав о блюдце, Орвел вспомнил, что уже три и пора бы поесть. Что-нибудь простое. Хотя бы сендвич. Просто слюнки текут.

Он склонился над экраном сканера. Внутри блюдца всего одна жилая камера.

Небольшая. Уборной или умывальника нет. Видимо, эти синие червякообразные (машина раскрасила пришельцев оттенками синего) не имеют не только пола, но и пищеварения. Счастливые они, столько проблем отпадает. Зато пролемы у нас - если они не питаются, то как их кормить? Если не кормить, то обязательно умрут. Все равно умрут.

– Это что, наручные часы? - спросил Орвелл. - Покажите подробнее.

Сканер заработал с максимальным разрешением и Орвелл увидел запястье существа. На запястье был тонкий браслет с кружком. В кружке всего одна стрелка.

– Покажите вторую руку.

Вторая рука тоже имела браслет и тоже с одной стрелкой. Но стрелка была иной.

– Ты заметил? - спросил Орвелл.

Сейчас к нему подошел Коре - коллега, но не друг. Орвелл вообще не умел заводить друзей. В детстве он был стеснителен, а в юности слишком разборчив - так и не научился.

Коре было около сорока, он был почти двухметрового роста и очень силен.

Ходили слухи, что когда-то задавил насмерть новичка. То было давно, на спецподготовке. Просто несчастный случай. Случай замяли и он превратился в слух. Коре был могуч и жесток без зверства - могуч и жесток как закон математики, против которого бессильны любые потуги.

– Ага, заметил, - ответил Коре, - правая стрелка все время мечется, а левая показывает постоянное направление. Таких устройств нам еще не попадалось, правда?

– Правда, - сказал Орвелл, - но не думаю, что это что-то стратегически важное. Скорее всего мы не сумеем приметить эти штуки.

Он уже кое-что заметил и не собирался об этом сообщать, до поры, до времени.

Первое правило: сначала подумай о последствиях, а потом говори.

Как хорошо раскрашена рука - видно, как бьются розовые жилки под синей кожей. Значит, у них есть сердце.

– У них есть сердце, - сказал Орвелл.

– Попробуем поймать зверюшек живыми? - спросил Коре почти весело.

– Не думаю, что получится.

– Я поймаю.

– Я не это хотел сказать. Когда ребенок хочет выкормить птенца, птенец гибнет, несмотря на любовь и старания. А у нас ведь любовью и не пахнет. Они не выживут. Мы не знаем их системы питания.

– Тогда выживет один, - ответил Коре. - Второй зачахнет, наши медики его разрежут и быстренько узнают все о его внутренних системах. Первого мы сумеем спасти.

– А если он не захочет жить один?

– Любовь, что ли?

– Да. Ну хотя бы?

– Твоя мать случайно не читала мелодрамм?

– Еще как читала.

– То-то же. У них ведь нет... а без него любовью не займешься - Коре выругался и засмеялся. - Даже если они оба сдохнут, мы все равно все узнаем о них. Я начинаю. Да, кстати, как у тебя с Кристи?

– Я же говорил, что она меня не интересует.

Кристи работала вместе с Орвеллом, часто видела его на работе, иногда они вместе возвращались - ничего больше. Кристи была интересной девушкой и, кажется, влюбленной в своего шефа (такое всегда виднее со стороны) - поэтому все, а об этом вялом романе знали абсолютно все, все мечтали их поженить. Особенно старались мужчины, как ни странно. А больше всех мужчин старался Коре. Орвелла все это немного раздражало и немного радовало (радость была глубокой и неясной, как слабый свет, приходящий со дна моря) - всегда приятно нравиться молодым женщинам, даже если тебе ничего от них не нужно.

Коре пошел вдоль периметра блюдца. Стрелка на запястье пришельца начала оборачиваться. Лицо пришельца выражало ужас. А все-таки они похожи на нас, - подумал Орвелл.

Стрелка показывала на Коре и двигалась в точном совпадениии с его движениями.

– Режем здесь, - сказал Коре и аппараты заработали.

Двое существ внутри сели на подобие лавочки и взялись за руки. Правые стрелки перестали метаться и теперь показывали кончиками друг на друга. Левые стрелки показывали на то место, где через несколько минут появится оплавленная дыра. Орвелл смотрел, пытаясь предугадать развитие событий.

Правые стрелки стали гаснуть. Розовые ручейки под синей кожей перестали биться.

– Все, - сказал он.

– Что значит «все»?

– Они умерли.

– От чего бы это им умереть?

– Не знаю. Возможно, от страха.

– Если каждый засранец начнет умирать от страха, то кто же останется? - спросил Коре.

Он был по-настоящему огорчен. Если все начнут умирать, взявшись за руки...

6

Медики разрезали пришельцев и узнали, что внутри у них почти ничего не было. Не было системы пищеварения, поэтому пришельцы и казались такими худыми.

Довольно сильно развита нервная система. Отличаются от человека примерно настолько, насколько человек отличается от дельфина. Кровь зеленая, с медью вместо железа.

Электронщики сняли все устройства, которые представляли интерес, и стали их исследовать. Прошло четыре дня, а положительных результатов нет. Некоторые устройства работают, работают неизвестно как и неизвестно зачем.

Браслеты, к счастью, не привлекли особенного внимания. Орвелл ознакомился с этими приборами в лаборатории. Ему доверяли. К его советам прислушивались. Его приказы выполнялись быстро и охотно - все приказы были разумными до сих пор.

– Это скорее всего украшения или метки, - сказал Орвелл.

– Возможно, - ответил один из техников.

– Наверняка не оружие.

– Да, не похоже.

– Но вы обращайтесь поосторожнее с этими штуками. Не надевайте их на руки.

Если хотите на кого-то нацепить, то лучше используйте животных.

– Тогда мы не все сможем узнать.

– Все равно не надевайте.

– Это приказ?

– Да, - сказал Орвелл. - Категорический приказ. Те существа умерли не от яда или повреждений. На них были браслеты. Разве я не прав?

– Что-то в этом есть, - ответил техник. - Но мы просто разберем эти штуки по молекулам и все о них узнаем. А правда ли, что они умерли взявшись за руки?

– Да.

– Очень это непонятно.

– Разбирайте только одну пару. На всякий случай. Вторая будет храниться у меня, - сказал Орвелл.

Электронщики разобрали почти по молекулам левые и правые «часы» с запястьев пришельцев, но ничего не смогли понять. «Часы» не имели внутреннего устройства, но работали - на каждом из темных кружков была стрелка, в обьемном изображении.

Стрелка могла двигаться и светиться разными цветами. Устройства оживали, надетые на запястье; даже надетые на лапу животного. Два были безнадежно испорчены учеными, а два Орвелл в конце концов взял себе, как не представляющие ценности. Оба браслета он надел на правую руку, чуть выше часов, и не снимал.

Он с самого начала понял с чем имеет дело. Понял, и сделал все, чтобы техники не догадались. Такая вещь слишком ценна для того, чтобы ее отдавать.

Орвелл был одним из тех немногих странных людей, для которых слово «совесть» не пустой звук. Скорее, это была вечно грызущая душу колючка - результат отцовского воспитания. Сейчас, когда Орвелл взял себе два, возможно ценнейших, предмета и сделал все, чтобы скрыть их ценность, он чувствовал себя преотвратно. Он утешал себя тем, что лучше украсть или уничтожить подобный прибор, чем отдать военным с их бешенными маршалами во главе. Вполне правильное утешение.

Одна из стрелок «часов» (стрелка напоминала огрызок карандаша) могла менять цвет от голубого до красного и принимать любое направление. Это был прибор опасности - та самая стрелка, которая указывала на Коре, когда он шел резать блюдце. Направление стрелки показывало откуда грозит опасность, а ее цвет - насколько опасность реальна или близка. Человека, имеющего такой браслет, невозможно застать в расплох.

Стрелка светилась в темноте и Орвелл специально прошел однажды темными улицами пригорода, чтобы проверить, как она действует. Улицы были почти мертвы. Сюда никогда не заезжала полиция; здесь никогда не бывали богатые ребята, которые всегда ездят с собственной охраной. Окраины города плавно перерастали в непроходимый лес, прорезанный только несколькими магистралями.

Магистрали охнанялись электроникой и были безопасны. Но все равно, даже там кого-то похищали, кого-то взрывали, в кого-то стреляли. Орвеллу не было дела до всех этих штучек - люди никогда не умели уживаться так, чтобы кого-нибудь не убивать. Просто нужно уметь защитить себя.

Он имел с собой пистолет. А пистолетом он умел пользоваться.

Прибор работал безотказно. Несколько раз пришлось уйти от опасности, несколько раз опасность уходила сама, но только раз пришлось вынуть пистолет - когда к Орвеллу подошел невзрачный мужчина, вроде бы совсем не боевого вида, и стрелка загорелась ярко-красным. Орвелл узнал его еще до того, как зажглась стрелка - узнал по стеклянному взгляду.

Мужчина все понял, увидев пистолет, но не испугался, а резким, почти невидимым движением, ударил Орвелла по руке. Это был настоящий профессионал.

Такому удару учат с детства. Такой человек не умеет и не знает ничего, кроме нескольких ударов вроде этого. Идеальная машина для умервщления.

Настоящий профессионал вынул нож.

Прибор опасности щелкнул.

Орвелл почувствоввал необычную щекотку во всем теле. Страха совсем не было. Было лишь то чувство, которое, наверное, знают марионетки, когда их поднимают за веревочки и заставляют танцевать.

– Что это щелкнуло? - спросил киллер.

– Твоя смерть.

– Даже так?

– Даже так, - язык Орвелла говорил, совершенно неподконтрольный сознанию.

Похоже, что сработал прибор, - подумало сознание и совершенно успокоилось.

– А ну-ка, посмотрю, - сказал киллер.

Кулак Орвелла (совершенно независимо от его воли) прыгнул вперед и киллер свалился. Даже жаль беднягу.

Прибор опасности щелкнул еще раз, выключаясь, и Орвелл снова стал собой.

Кажется, эксперимент удался. Прибор не только указывал на опасность, но, если опасность становилась неотвратимой, заставлял действовать тело единственно правильным способом, отключая мозговое руководство.

Орвел еще раз проверил это свойство прибора. Чтобы не рисковать, он нацепил браслет на лапу зеленой мартышке и прицелился в мартышку из пистолета.

Прибор щелкнул и мартышка выпрыгнула из поля зрения. Она выглядела удивленной. Да, такую полезную штуку не стоило отдавать. Особенно сейчас, когда она осталась в одном экземпляре. Правда, был и второй прибор, еще полезнее.

7

Вторая стрелка меняла цвета от желтого до темно-синего. Темно-синий был плохо различим. Наверное, зрение пришельцев воспринимало цвета иначе.

Это был индикатор цели. Стрелка указывала на ту цель, которой в данный момент было занято сознание владельца браслета. Когда Орвелл хотел есть, стрелка указывала на холодильник, когда хотел спать - на кровать, когда вспоминал бывшую жену - показывала направление, в котором, предположительно, та находилась. Когда Орвелл ни о чем не думал или думал очень напряженно, стрелка металась, перепрыгивая с одной цели на другую. Это даже дисциплинировало. Как только стрелка начинала метаться, Орвел собирал внимание в одну точку и мысль буравила эту точку, добираясь до истины, как бур добирается до нефти.

Прибор действовал безошибочно. Кроме стрелки, браслет имел еще несколько загадочных рисунков, неподвижных, но меняющих цвет. Шифровальщики наверняка бы разгадали каждый рисунок и даже выдали бы подробную инструкцию как пользоваться всеми возможностями прибора. Сам же Орвелл лишь выяснил, что означает синий кружок: если дотронуться до кружка пальцем, то включался легкий зуммер. Этот звук не позволял отвлекаться при решениии серьезных задач. Наверняка остальные рисунки тоже позволяли усилить собственные способности так или иначе, но времени на выяснение уже не оставалось.

Орвелл успел хорошо проверить только индикатор цели. Для этого он дважды сыграл на скачках. Было сырое холодное утро. Мокрые и усталые искусственные лошади бежали вполсилы. Трибуны были полупусты. Орвелл сыграл в первом и во втором забеге. Индикатор цели оба раза показал ту лошадь, которая будет первой.

И оба раза Орвелл оставил выигранные деньги в кассе - он знал, что нечестно нажитое добра не приносит. Еще одна заповедь, намертво вбитая когда-то отцом.

Орвелл был странным человеком, но умел скрывать свои странности.

Сейчас он снова сидел в своем рабочем кабинете и ждал отчета о событиях, которые произошли на планетной колонии в Бэте Скульптора. Бормотал веселый Ванька. Прибор показывал слабую неопределенную опасность. Стрелка не устанавливалась: слабая опасность грозила со всех сторон; в управлении каждый подсиживал каждого. Особенно опасны были друзья. Опаснее всех - лучшие друзья.

Орвелл нажал кнопку вызова.

– Икемура?

– Да. Уже почти все.

– Мне достаточно «почти». Я хочу знать, что случилось. Заходи ко мне немедленно.

– Да. Еще пять минут.

Несмотря на фамилию, Икемура не был японцем. Даже в его внешности не было ничего японского. Это был полный веселый блондин, с легкой рыжинкой в усах, с громким голосом и со страстью к рассматриванию порножурналов. Еще Икемура любил выпить, но только не на работе. А работал он отлично. Последнюю неделю работал даже по ночам, хотя никто и не требовал этого. Икемура был почти другом, почти.

Еще Икемура был до удивления везучим. Рождаются же такие счастливчики...

– На что это похоже? - спросил Орвелл, когда Икемура вошел и сел в удобное кресло, у стены.

Бэта до сих пор не отвечала на сигнал. Если это катастрофа, то катастрофа колоссальная. Придется посылать боевой крейсер, возможно не один. Главное, что ты не знаешь, с чем тебе придется столкнуться. И все же это такое приятное и сладкое чувство - опасность.

– Надоела мне эта Бэта дальше некуда, - сказал Икемура. - Ты знаешь, шесть дней назал я привел домой такую женщину и она была такой мягкой, потому что у нее только что умер брат - она была на все готова - и тут вы со своей Бэтой.

– Где ты ее нашел?

– Женщину? В одном притоне. Мы там играли на жизнь и я выиграл.

Орвелл усмехнулся. Икемура не из тех людей, - подумал он, - которые способны пойти в притон и играть на деньги, не говоря уже о том, чтобы играть на жизнь. Правда, иногда он может рассказать такое, что не знаешь, верить или не верить. Главное, говорит будто бы совершенно серьезно.

– Тебе нужно мое мнение или официальное? - спросил Икемура.

– И то, и другое.

– С какого начать?

– С официального.

– Тогда все просто и глупо. Колония на второй планете Бэты Скульптора перестала отвечать по лучу. Вместо ответов мы получаем самую разную чушь.

Получали, я хочу сказать. А последние четыре дня вообще ничего. Оглухонемели.

Всеобщая молчаливая забастовка. Полное молчание - все даже кушать перестали, чтобы не чавкать за едой.

– А если серьезно?

– А если серьезно, то официальная версия - беспорядки населения или опять выдумали местный праздник. Скорее всего беспорядки, потому что не работает передающая станция.

– Не очень верится. Сколько там людей?

– Ну, переписи не проводилось. В прошлом году было около восьми тысяч.

Условия там неплохие. Сейчас может быть и все десять. Люди ведь склонны к размножению. Веселое это занятие. Я сам поразмножаться люблю, но без последствий.

– Что-то ты не весело это сказал.

– Точно.

– Тогда что же там по-твоему?

– Я не могу сказать что там, но я знаю, на что это похоже больше всего.

– Ну и?

– Вирус Швассмана.

Орвелл задумался. Вирус Швассмана. Одна из самых странных и самых страшных космических катастроф прошлого столетия. Почти легенда.

– Но это же легенда? - спросил он.

– Да, но это легенда, которая происходила. Легенда, которую сделали легендой, для того, чтобы... Даже не знаю для чего.

– Вирус Швассмана, - повторил Орвелл, глядя на прибор опасности. Стрелка стала красной и установилась по направлению ко входной двери. - Примерно где сейчас созвездие Скульптора?

Икемура подпер языком щеку, вычисляя:

– Вон там примерно, - он показал на входную дверь.

– Документы остались? - спросил Орвелл.

– О вирусе? Никаких. Только слухи.

– Я тоже помню эти слухи, - сказал Орвелл, - люди превращаются в кузнечиков, вирус, который кушает и людские мозги и электронные и т д. Не слишком ли это? И, если так, то их уже нельзя спасти. И опасности они не представляют. Они просто умерли, остается молиться за их души.

Икемура не знал, что означает слово «молиться». Он сделал вид, что знает.

Орвелл взглянул на прибор опасности. Стрелка розовела, вопреки его словам.

– Ты знаешь что-нибудь еще? - спросил он.

– Только продолжение легенды. Когда на комете Швассмана умер последний человек, то машина направила комету к Земле.

– Это естественно. Без управления она просто не могла отчалить от этого дряхлого куска льда.

– Это неестественно: она при этом передавала угрозы.

– Угрозы?

– Обещала взорвать Землю, свалившись прямо на Алатайский энергетический реактор. Землю она бы не взорвала, положим, но...

– Тогда нарушение программы?

– Нет. Тот корабль не мог двигаться без экипажа. А экипажа не было. Это выглядело примерно так, как если бы взбунтовался бульдозер и поехал бы крушить дома, сам по себе, без человека.

– И чем это кончилось?

– Конечно, корабль расстреляли, - ответил Икемура. - Но это все только легенды. А что ты думаешь?

Стрелка опасности снова стала красной.

Стрелка цели показала в сторону звездного атласа.

– Я думаю, что нужно посмотреть карты, - сказал Орвелл.

Икемура пожал плечами.

– Пожалуйста, - он взял атлас и начал листать. Скульптор. Бэта Скульптора.

Планеты. Это здесь.

Он ткнул пальцем в фиолетовый разворот карты:

– Посмотрим на экране?

Прибор опасности щелкнул.

Забираю все награды на любых олимпиадах - пел Ванька.

– Что это щелкнуло? - спросил Икемура.

– Хрустнула косточка.

– Стареешь, командир.

– Все мы стареем, - он водил рукой над картой, глядя на стрелку. Яркая стрелка указывала точно на Бэту.

– Это действительно представляет опасность, - сказал Орвелл, совершенно не контролируя свой голос. - Нужно принимать срочные меры.

– Мы уже задержали рейс, - сказал Икемура.

– Правильно. Собери надежную команду.

– Совсем надежную не получится, - сказал Икемура, - обязательно ведь влезут парни из отдела. Ты уверен, что нужно лететь? Если это вирус?

– Если это вирус, - сказал Орвелл, - то нам не позволят вернуться. Нами пожертвуют на всякий случай, чтобы не занести заразу на Землю.

– Тогда можешь лететь без меня, - сказал Икемура, - сейчас я пишу книгу по философии секса и хочу ее дописать. Я еще не успел проверить на себе все упражнения.

– Ты не успеешь дописать свою книгу. На Бэте был целый ракетный флот. Если там вирус Швассмана, то этот флот сможет свалиться нам на головы. Целый парк взбесившихся бульдозеров.

– Ты считаешь, нужно лететь?

– Да. Только не на пассажирском и не на военном крейсере. На Хлопушке.

Прибор опасности щелкнул, выключившись.

– Я думаю, сказал Икемура, - что с экипажем больших проблем не будет.

Возьмем группу Коре - там у него сейчас человек шесть. Потом, возьмем Дядю Дэна, а он возьмет с собой несколько женщин. Еще нужен хороший водитель, очень хороший, его ты выберешь сам, у меня никого на примете. Остается наблюдатель и мы с тобой.

– Сколько всего?

– Человек пятнадцать, не меньше. На Хлопушке будет тесновато, но как-нибудь поместимся. Значит, водитель за тобой.

8

Хлопушкой называли маленький корабль, специально предназначенный для надпространственных перелетов. Крупные корабли таких рейсов не выдерживали: на выходе в пространство их корежило или разрывало. Хлопушка использовалась уже восемь раз, примерно один раз в два года. Желающих покататься на такой штуке было маловато. Слишком мал и неудобен был корабль. Он вмещал восемнадцать человек. Чаще всего среди экипажа было несколько биороботов, внешне не отличимых от человека.

Биороботы всегда изготовлялись по подобию одного из участников экспедиции.

Они были довольно тупы во всех человеческих вопросах и очень расчетливы и точны во всех вопросах, доступных совершенной машине. К тому же, они были очень быстры и сильны. Один биоробот смог бы справиться с парочкой бешеных носорогов, например. Он свернул бы носорожьи шеи голыми руками.

Икемура занялся подготовкой и подбором экипажа. Орвелл занялся собственным начальством. Дело, видимо, было серьезным - прибор опасности щелкал каждый раз, когда начальство собиралась отказать, и Орвел говорил именно ту фразу, которая решала дело в его пользу. Все же на подготовку ушла целая неделя.

Большинство членов экипажа были незнакомы Орвеллу. Он знал только Кристи - девушку из группы контактов - и Коре. Конечно, Икемуру. Еще были двое смутно знакомых ребят из отдела. Кристи Орвеллу слегка нравилась, но он привык не смешивать работу с личной жизнью. Водителя он нашел - просто выбрал лучшего и написал приказ.

– Ты все же нацепил эти побрякушки, - сказал Коре в первый же день подготовки. Он имел ввиду прибор опасности и прибор цели.

– Мне нравится все красивое, - нейтрально сказал Орвелл, чтобы не врать.

Ему нравилось красивое, он говорил правду, но не отвечал на вопрос. Орвелл не любил врать - некоторые считали это чудачеством, некоторые - начальническими причудами, некоторые - удобным недостатком. Многие этим недостатком пользовались.

– Красивое, как же.

Стрелка опасности повернулась и показала направление на собеседника.

– Эта штука все время на меня показывает, - сказал Коре, - помнишь, еще там?

– Помню.

– Я на всякий случай взял реликтовый меч, - сказал Коре. - В этот раз мы будем непобедимы.

Реликтовый меч был самым страшным оружием, изобретенным на Земле. Этой штукой можно было уничтожить абсолютно все. Можно было даже устроить конец света в одной, отдельно взятой, планетной системе. Можно было заставить звезду взорваться. Пока еще меч использовался исключительно в мирных целях - для сварки и склейки.

Реликтовый меч невозможно было создать искусственно, но материал для него можно было найти в обширном межгалактическом пространстве. Примерно двадцать миллиардов лет назад, когда Вселенная рождалась из сингулярности, она вначале разбрызгалась, а уже потом начала расширяться. Все брызги были соеденены нитями и каждая нить имела нулевую толщину и бесконечную плотность. Эти нити (реликтовые струны) до сих пор неприкаянно плавают во Вселенной. Благодаря нулевой толщине реликтовая струна проходит без препятствий сквозь любую преграду, а благодаря бесконечной плотности искривляет пространство вокруг себя.

Искривленное пространство заставляет две половинки преграды слипаться, наезжать друг на друга. Поэтому струну можно использовать для сварки и склейки.

Аппараты для мирных целей имели струну длиной до двадцати сантиметров. Струна была похожа на дымящуюся нить - локальное искривление пространства заставляло гудеть и клубиться воздух. Из такой нити можно было бы изготовить меч, при желании. Человек, рассеченный таки мечом, не распался бы на две части, а, напротив, вдавился бы сам в себя.

Но настоящий боевой реликтовый меч имел переменную длину струны - до миллиардов километров. Таким мечом можно было срезать гору (гора сразу проваливалась в магму): можно было рассечь целую планету - планета вначале сплющивалась, а потом взрывалась. Сам меч был величиной с карандаш. Он срабатывал только в руке специально протестированного человека. Каждый меч программировался только на пятерых хозяев. Все пятеро летели на Хлопушке.

Не обошлось без скандала. Скандал устроил самый неожиданный человек - водитель.

Коре пригласил свою группу и водителя к себе в кабинет, на последнее совещание перед полетом. Кабинет был небольшим, содержал только необходимые вещи и самую необходимую мебель. Была еще картина. Картина была полезным тестом, предложенным психологами. Коре использовал картину вот уже четыре года и за это время множество раз успел убедиться в точности ее предсказаний. Это была не настоящая картина, конечно. Это было стереоизображение картины великого мастера.

Каждый день изображение было разным. К счастью, великие мастера успели написать достаточно много картин за предыдущие столетия.

Картина позволяла разделить всех людей, входящих в кабинет, на две группы: на тех, кто останавливался перед картиной, и на тех, кто ее не замечал. Тех, кто останавливался, Коре определял как «открытых». Открытые всегда имели свое мнение, подчинялись не любому приказу, а только разумному, в безвыходных ситуациях находили неожиданные новые пути. На них можно было полагаться в самых сложных случаях, из них получались хорошие руководители, они реже предавали, а если поднимали бунт, то не от скуки или злобы, а только ради чего-то. Да и бунтовали такие гораздо реже. Открытых было мало. В группе таким был только Гессе, второй человек после самого Коре; еще была женщина по имени Евгения, которая всегда останавливалась перед картиной и даже помнила имена древних художников. Коре надеялся, что Евгения полетит с ними - она была прекрасным пилотом.

Людей, которые не останавливаются перед картиной, он называл «закрытыми».

Закрытые были все похожи друг на друга: они не были слишком умны, они уважали только силу и сами были грозной силой до тех пор, пока ощущали твердую руку командира; их легко можно было послать на смерть, но в спокойной ситуации они были опасны сами для себя - наученные только сражаться и убивать, они вели себя как скорпионы в банке, уничтожая друг друга. Они просто делали то единственное, что умели делать хорошо.

Новый водитель, его звали Рустик, вошел в кабинет последним и не остановился перед картиной.

– Как вам нравится эта вещь? - Коре специально указал на картину.

– Я не разбираюсь, - ответил Рустик. - Я всего лишь водитель.

Итак, Рустик оказался закрытым. Он был не просто водителем, а самым лучшим водителем, одним из лучших на планете, примерно в конце второй десятки. Он водил любую боевую машину так, что никакой электронный аппарат не мог не только сравниться с ним, но даже немного приблизиться к такому мастерству. Все же человек сложнее любого аппарата. А если этот человек умеет делать свое дело...

– Я не собираюсь никуда лететь, - заявил Рустик.

– Почему?

– Потому что у меня через восемь дней личное первенство и все шансы на третье место. Вы знаете, сколько я получу за третье место? Мне этого хватит до конца жизни. Я уже выбрал дом, который куплю. Мне уже сорок лет, я хочу отдохнуть. Вы понимаете, что значит такая возможность?

Коре не понимал, он никогда не мечтал об отдыхе.

– Это приказ, а приказы не отменяются, - сказал он.

– Кто отдал такой... приказ?

– Орвелл.

– Кто такой этот ваш Орвелл? Я его не знаю и не хочу знать!

– Это командир того корабля, на котором будете лететь вы. Он лучший командир боевых групп. Все его экспедиции удачны (в этом Коре немного преувеличил).

– В ваших экспедициях люди дохнут как мухи. Я не хочу быть одним из них.

– Совершенно верно, в каждой экспедиции гибнет несколько человек. Но эти смерти не напрасны.

– ... на ваши приказы и экспедиции!

– Если это ваше последнее слово, то я занесу его в протокол. Это называется бунт. Вы знаете, что означает бунт?

– Хорошо, я буду молчать, - согласился Рустик. - Но я буду молчать только до тех пор, пока мне смогут затыкать рот. Потом я найду на вас управу. И на вашего Орвелла в первую очередь.

Он затих и присел у окна.

Все же удобная вещь эта картина, - подумал Коре, - сразу знаешь, как говорить с человеком, чтобы он с тобой согласился. И после этого он начал совещание.

9

Скачок в надпространстве был довольно болезненной процедурой. Все восемнадцать человек экипажа были размещенны в специальные полупрозрачные коконы, снижающие перегрузки. На каждом коконе флуоресцировал номер. Орвелл лежал в номере третьем. Рядом была Кристи и, как только Орвелл расслаблялся, прибор цели показывал на нее. Нужно будет подумать об этой рыженькой, если вернемся. Нельзя же вечно жить одному.

Стены Хлопушки были сделаны из материала, который, при соответствующей настройке, был способен пропускать любые длины волн. Сейчас стены были настроены на прозрачность и казались туманными, дымчатыми, дышащими, Сквозь них виднелись далекие холмы. Теплый и ласковый голос машины отсчитывал секунды до скачка. пятьдесят девять секунд...

Орвелл посмотрел под ноги. Там, на расстоянии прмерно метров двадцати, темнели три металлических жука - три бронированные машины, для выхода в опасные зоны. Эти машины (почему-то их прозвали «Зонтиками») имели самое современное вооружение и были почти неуязвимы. Почти - потому что они могли расстрелять друг друга, если понадобится.

– Помнишь наш прошлый скачок в Южную Гидру? - спросил Коре.

– Там мы похоронили Кельвина.

И не только Кельвина, который был одним из лучших, а еще множество людей, чьи имена и лица уже погасли в памяти. Впрочем, они знали, на что идут.

– Да, и только потому, что были плохо вооружены. сорок пять секунд...

– Да, Зонтики бы тогда не помешали... сорок секунд до скачка...

– Если это вирус, как ты собираешься возвращаться? - спросил Коре.

– Поговорим об этом потом.

Потом, когда поздно будет говорить. Они оба понимали это.

– Предупреждаю, я не дам себя расстрелять. Я сам расстреляю кого захочу, - предупредил Коре. двадцать секунд...

– Командую пока я, - сказал Орвелл.

Зачем я сказал «пока»? - подумал он. И вдруг совершенно ясно представил, каким будет ответ. Никакая наука неспособна обьяснить эти мгновенные озарения.

Сейчас Коре помедлит, будто бы подбирая слова, и скажет: «Согласен, пока командуешь ты». И это будет означать...

– Согласен, пока командуешь ты, - сказал Коре и добавил: - мои слова ничего не значат, забудь. скачок...

ГЛАВА ВТОРАЯ

БЕШЕНЫЙ ЗОНТИК

10

Сейчас Хлопушка стала совсем прозрачной и Орвелл мог видеть могучие лучистые звезды, заглядывающие со всех сторон. Великая магия звезд - человеку позволено видеть бесконечное - голова всегда слегка дурит после скачка через надпространство, - подумал Орвелл и расслабился. Все в порядке. Слабо светящиеся коконы пока еще не выпускали людей. Слегка кружилась голова и бегали мурашки в кончиках пальцев, после скачка. Хлопушка была желтоватым прозрачным облаком, пронизанным светом звезд. В облаке висели люди и темные мертвые предметы - как мухи, утонувшие в меду.

Голубая планета, очень напоминающая Землю, но одновременно и очень отличная от Земли, плыла справа и снизу. Еще не вполне прийдя в себя, Орвелл задумался о том, почему Бэту так легко отличить от родины, если по всем параметрам две планеты схожи так, что их путает иногда даже электроника (из-за этого были большие проблемы лет сорок назад, когда Бэта только начинала осваиваться). Бэта отличалась от Земли разительно, но неуловимо - неуловимо для рассудка. Как девушка отличается от женщины; как первое свидание от последнего, даже если сказаны те же самые слова; как оригинал древнего мастера от поздней копии, которая даже превзошла мастера в техническом мастерстве; как свежая газета отличается от уже прочитанной. Да, все дело в аромате свежести, это еще незатертый мир, - подумал Орвелл и переключился на более важные проблемы.

До нее совсем недалеко. Слишком похожа. Хлопушка облетала планету по экватору. Вот она вошла в ночь. Конечно, это не Земля. На Земле, на ночной Земле слишком много огней. Когда обетаешь Землю, то сразу видишь ночные туманные контуры материков - они светятся серым и прекрасно-бесконечным, как сброшенный с неба Млечный Путь - ночная Земля вся покрыта огнями. Некоторые огни очень ярки и видны с расстояния в тысячи километров. Ночная Земля напоминает ночное небо, а здесь - только ночь. Пустота; самая обыкновенная, самая настоящая ночь дикой планеты.

Они сделали еще один оборот и зависли над тем местом, где находились четыре космодрома и город, в котором жило почти все население Бэты. Если еще кто-нибудь остался жив.

Они вышли из своих коконов. Стены корабля уже были настроены на непрозрачность: остались лишь широкие иллюминаторы. В экипаже были три женщины, они перенесли скачок хорошо, точнее, удачно - здесь все зависит только от удачи: останешься ли ты цел или тебя расплющит всплеск пространства, как сапог расплющивает лягушку. Хуже всего пришлось Морису - скорее всего, у него повреждена грудная клетка. Но Морис парень здоровый, должен выдержать.

– Смотрите, что это? - спросил Гессе.

Он и Евгения стояли у иллюминатора, любуясь чем-то внизу.

Еще несколько человек подошли к ним.

– Я ничего не вижу особенного, - сказал Рустик.

В атмосфере планеты плыли облака. На первый взгляд их расположение казалось хаотичным, но потом глаз начинал различать тончайшие и красивейшие построения - нет, это совсем не похоже на Землю. И это совсем не похоже на обычные облака.

Это больше похоже на произведение искусства. Но кто может создавать картины из облаков и, главное, для чего?

– Очень красиво, - сказал Коре, - но это просто каприз атмосферных потоков, ничего больше.

– В таком случае эта планета - женщина, - сказала Евгения, - ведь именно женщины капризны.

Комнаты приобрели довольно уютный и почти земной вид. Искусственная гравитация была настроена на земной уровень. Планета уже занимала почти все пространство в иллюминаторах. Хлопушка садилась автоматически, в заранее рассчитанное место. Еще несколько минут можно отдохнуть. Могучие звезды несколько потускнели. Значит, уже атмосфера.

– Я не видел ни одного огня, - сказал Коре.

– Та сторона планеты не заселена, - ответил Орвелл.

– Я никогда не поверю, чтобы она могла быть с о в с е м не заселена. А здесь, под нами?

– Здесь еще не закончился день.

– Да, но он как раз заканчивается. На Земле было бы уже полно огней, хотя бы рекламных. Что-то мне это не нравится, совсем. Тоска берет.

Он отошел к Морису, возле которого собрались почти все. Над Морисом склонился Дядя Дэн, оказывая помощь.

Дядя Дэн был самым старым в экипаже и самым опытным - ему было пятьдесят два. Он был похож на древнего англичанина, такого, каких рисуют на картинках или показывают в старых фильмах - Дядя Дэн любую вещь держал как стек. Он был чуть лысоват, с совершенно седыми аккуратными усиками, с сеточкой тонких морщин на лице. Его лицо было широким, но не полным - просто широкая кость. Всегда поджатые губы, но не с выражением презрения, а с выражением внимания к собеседнику.

– Ну как оно? - спросил Коре.

– Нормально, - ответил Дядя Дэн. - его только чуть примяло, но все кости целы. Пока пусть лучше лежит.

– Со мной порядок, - сказал Морис. - Хватит бегать вокруг меня как вокруг утопленика.

– Еще небольшое сотрясение мозга, - сказал Дядя Дэн. - через три дня будет в порядке.

Хлопушка уже мягко стала на грунт; так мягко, что никто даже не ощутил толчка. В иллюминаторах было видно море, еще совсем светлое; а с другой стороны - мертвый город. Сейчас уже не было сомнений, что вечерний город мертв.

– Я попробую выйти, - сказал Коре, - никаких вирусов в атмосфере нет.

Обойдусь без скафандра. Мне всегда говорили, что на Бэте самый чистый воздух. Я хочу его вдохнуть.

11

Свой первый полет Коре совершил двадцать три года назад. То был полет на военном крейсере. Уже тогда определилась карьера: армия, космос, оружие.

Впрочем, карьера начинала определяться раньше: Коре рос в семье профессионального военного. Вначале он собирал игрушечное оружие, затем модели настоящего, затем настоящее. До четырнадцати лет он жил на диких и скалистых берегах западного побережья, где была расположена та база, на которой служил отец - еще с тех времен Коре навсегда полюбил море. Отец был человеком со странностями, любил издеваться над новобранцами и рассказывать об этом дома, обожал политику и считал себя крупным специалистом в этой кровавой области.

Пришло время и политика настигла его - отец исчез, оставив после себя лишь хорошую пенсию и доброе имя. Доброе имя помогло Коре поступить в училище. После окончания он работал в группе по борьбе с космическим терроризмом и даже разработал нескольно совершенно новых стратегий захвата. Сейчас он был одним из сильнейших в своей области.

Море было под ногами. Хлопушка стояла на скале, не высоко, но и не низко.

Метров четыреста пятьдесят над уровнем. Дул сильный ветер, но не с моря, а боковой. Ветер не поднимал волну, а только срывал барашки. Ветер был теплым и мягким, чуть-чуть непохожим на земной; Коре это сразу почувствовал.

Пейзаж был прекрасен. Солнце уже почти село, но еще освещало верхушки скал.

На верхушках трава казалась красной, а у моря голубой. К морю можно было бы спуститься, но это бы заняло несколько часов. Спуститься, пожалуй, можно.

Далеко в море выдавался мыс; на краю мыса поднималась гора (метров шестьсот, определил Коре) с лысой верхушкой. От горы отломился кусок и отвесно торчал, будто воткнутый в воду. Еще дальше, почти неразличимая, поднималась по-настоящему высокая горная гряда - там угадывались снежные вершины. В долине лежал мертвый город, прекрасно видимый отсюда, но уже размытый сумерками. Где-то там была опасность. Где-то там таилось то нечто, которое сумело сожрать тысячи счастливых людей и теперь угрожает другим миллиардам за миллиарды километров отсюда. Прогулку к морю придется отложить. Если ты прибыл, чтобы действовать, то действуй.

Он вернулся на корабль.

– Ну что там?

– Там море, горы и мертвый город. Я думаю, что первую вылазку можно сделать сейчас. Если там враг, то он именно этого не ожидает.

Он говорил и чувствовал, что никакого врага там нет - ТАМ нет. Враг не станет просто сидеть и ждать неизвестно чего среди мертвой пустыни домов. Но он мог оставить свои следы.

– Я могу выделить тебе человек пять, - сказал Орвелл. - А вообще, бери всю свою команду.

– Нет, я возьму только Зонтик. Кто бы там ни сидел, он с Зонтиком не справится. Я буду поддерживать связь. В любом случае вернусь к полуночи.

Он не был уверен, что вернется к полуночи. Долгие годы работы выработали в нем безошибочную реакцию на опасность. Сейчас опасность была сильна; она была везде и нигде, она была просто разлита в воздухе. Но сказать, что вернешься - это добрая примета. В такие вечера как этот хочется быть суеверным.

Зонтик активировали и он обрадовано заурчал, узнав хозяина. Зонтик был почти разумен и сконструирован так, что мог принимать самостоятельные решения, если обстановка становилась слишком сложной. Коре был не только хозяином, но и отчасти отцом - он разрабатывал несколько систем атаки Зонтика и второй уровень системы обороны. Зонтик умел различать людей не хуже, чем умная собака. Но даже от самой умной собаки можно уйти, а от Зонтика - нельзя. Зонтик умел плавать на поверхности и на любой глубине под водой, летать в воздухе и выходить в космос (почти в космос - в самые верхние слои атмосферы, где небо было уже совершенно ночным и освещенным снизу, а солнце растопыривало лучи как пальцы), он знал все фигуры высшего пилотажа и мог закапываться в землю, даже в каменистый грунт. Он мог пробурить переру в гранитной скале и мог взорвать скалу, если она станет на пути. При всей своей чудовищной силе, Зонтик мог быть нежным - он умел поймать бабочку на лету, не повредив ее крыльев. Он откликался на имя. Имя первого Зонтика было «Первый».

– Первый! - скомандовал Коре. - Дверь. Я вхожу.

Зонтик открыл дверь и осветился изнутри.

Коре встал на ступеньку. Ветер стал сильнее и приходилось щуриться. Коре почувствовал нежность к машине. Если повезет, она спасет ему жизнь сегодня.

– Пока, ребята. Ждите.

И ребята остались ждать.

Он исчез и Первый, не очень спеша, направился в сторону мертвого города.

12

Зонтик передавал обьемную картинку. Вначале он шел прямо к городу, но остановился, встретив на пути ущелье. Такое препятствие он мог запросто перепрыгнуть, но Коре решил иначе. Чуть в стороне была небольшая башенка, похожая на маяк. Зонтик двинулся туда.

Когда видимость стала хуже, Коре включил усиление. Слышимость была прекрасной - было слышно, как шелестит высокая трава, раздвигаемая могучим стальным телом.

– Здесь тропинка, - сказал Коре. - Вот, посмотрите. Она еще не совсем заросла. Она ведет туда, к маяку. Я пожалуй подьеду и проверю, но задерживаться не буду. Маяк рядом с вами, можете сами туда сходить, да?

– Сходим, - сказал Орвелл.

– И возьми ребят из моей команды. Они уже засиделись, правда?

Ребята заулыбались.

Зонтик вышел на удобную дорогу и пошел к городу. Сейчас он показывал лишь однообразную каменистую панораму.

В команде Коре было шесть человек: два близнеца - Бат и Фил, двадцатилетние, но уже с опытом боев; Гессе, тридцати лет, специалист по подрывным устройствам и по всему остальному - умен и с задатками профессиональной гениальности, умеет находить выход даже там, где выхода нет;

Морис, который временно выбыл из игры; Штрауб - веселый плотный здоровяк; а еще печальный, задумчивый, злой Анжел. Впрочем, в последние месяцы Анжел был весел - не досмеяться бы. Анжел был альбиносом и имел громадные мускулы, которые не влезали ни в одну одежду нормального размера. Такие мускулы невозможно накачать одними упражнениями, тут не помогут даже гормоны. Для таких мускулов ребенка специально рождают.

Информация:

Если девятнадцатый век был веком техники, двадцатый - веком физики и электроники, то двадцать первый - веком биологии и медицины. Двадцать второй еще не определился и пока ничего нового не обещал.

За десять тысяч лет своего существования человечество выдумало просто бездну способов самоубивания, но почти не продвинулось в выращивании пшеницы или скота. Это убийственное соотношение - почти бесконечность к почти нулю - впервые изменилось в конце двадцатого века, когда было выдумано клонирование и когда люди научились выделять и расшифровывать отдельные гены. Этот первый триумф евгеники прошел незамеченным, как само собой разумеющийся. Никто не удивился тому, что человечество наконец нашло способ тиражировать живые организмы так, как оно до сих пор тиражировало газеты и прочую дребедень.

Впрочем, продовольственная проблема была решена.

Уже тогда некоторые заносчивые, себялюбивые и очень богатые господа, отходя в мир иной, предлагали свой генетический материал для тиражирования, мечтая возродиться в тысячах и миллионах собственных копий. Первый опыт по тиражированию человека был произведен в том же несчастливом две тысячи четырнадцатом году. Началось выращивание двухсот двенадцати копий известного ученого. Но, хотя двести двенадцать близнецов выращивались в одинаковых условиях и имели одинаковые имена и лица, они вырасли совершенно различными людьми. И ни один из них не проявил исключительных способностей к математике - области, в которой творил их папаша-гений. Гениальность оказалась слишком сложной штукой для тиражирования. Тогда медики взялись за вещи попроще и преуспели.

Первым несомненным успехом евгеники (науки об улучшнии человеческой породы) стало избавление от болезней зубов. Был выделен и уничтожен ген, разрушающий человеческие зубы. Как известно, зубы - самая древняя деталь человека, это остаток наружного скелета, отзвук тех дней, когда наши предки были чем-то вроде мягких пауков, закованных в хитиновые панцири. Уже несколько веков человек практически не ел жесткой пищи и необходимость в зубах вроде бы отпала. Зубы стали портиться и выпадать не только у стариков, но даже у юношей. Милые девушки, улыбающиеся блестящими зубными протезами, стали обыкновенным явлением.

И вот, наконец, наука сказала свое слово: человеческие зубы снова стали прочны и могли вырастать в течение жизни столько раз, сколько нужно. Один нормандец, желая поставить рекорд, выбивал сам себе левый верхний клык двести восемнадцать раз и двести восемнадцать раз клык отрастал. После двести десятнадцатого удара нормандец превратился в полного идиота, из-за частых сотрясений мозга, и прожил остаток жизни в клинике, со связанными руками - он так и не избавился от привычки выбивать собственные зубы. Этот случай вошел во все учебники психиатрии.

Генетическая информация человека довольно быстро была расшифрована, каждый ген собран на конвейере, как автомобиль, и встал вопрос о создании искусственного человека высшей расы. Пока ученые медики обсуждали проект века, оперируя нечеткими моральными понятиями, другие ученые медики уже начали выращивать искусственных уродов для продажи. Уроды выставлялись напоказ и имели большой успех, поначалу. Бизнесс процветал и процел настолько, что перерос сам себя. Уродов стало так много, что они больше никого не удивляли. Те из уродов, которые были жизнеспособными и могли размножаться основали Лигу Искаженных Существ и стали размножаться особенно быстро. К концу двадцать первого века искаженным существом была примерно каждая восемнадцатая человеческая особь.

Высокоморальные медики тоже постепенно договорились между собой и стали выращивать высшее существо. Сразу же возникла проблема: представления о высшем существе были у каждого свои. В результате было выведено сразу несколько здоровых и красивых человеческих пород: одни были предназначены для занятий спортом, другие - для долгожительства, третьи имели неограниченную сексуальную потенцию, четвертые были склонны к умственному труду. Возникло несколько каст, презирающих друг друга. Самые сильные, как это обычно и бывает, были самыми тупыми и обожали притеснять самых умных. Пришлось срочно разрабатывать несколько законодательств для каждой касты в отдельности.

Женщины наконец-то избавились от родовых мук, так как детей стали выводить удобные технические устройства. Ембрион зарождался ествественным образом, а затем пересаживался в инкубатор. Возникли два женских движения: Движение за Здоровое Рождение и Движение за Правильное Рождение. Члены этих движений люто ненавидили друг друга и называли друг друга в прессе и по телевидению самыми непотребными словами. Непотребные слова были разрешены одно время, потом их снова запретили. Без запрета их оказалось слишком неинтересно произносить.

Теперь семейная пара могла иметь ровно столько детей, сколько пожелает.

Единственный эмбрион мог быть размножен в любое количество особей, как женского, так и мужского пола. Некоторые обеспеченные семьи имели десятки и даже сотни близнецов (естественно, самых лучших и без наследственных болезней), большинство же семейных пар не имели детей вообще. Бездетные партнеры часто расходились и сходились снова. Слово «любовь» почти вышло из обихода и употреблялось в основном в сентиментальных кинороманах. Влюблялись в обычно лишь дети, это было интересно, но не привлекало. Если влюблялись взрослые - все окружающе имели идеальное развлечение. Даже половая любовь стала терять популярность, так как были изобретены более совершенные методы наслаждения.

Все эти положительные достижения прогресса оттенялись некоторыми скромными негативными тенденциями. Во-первых, роджение человека теперь не требовало от женщины ни малейших усилий, а тем более мук, поэтому женщины (да и мужчины) стали относиться к своим детям без особенной привязанности. Если ребенок погибал - из-за болезни или из-за несчастного случая - отец с матерью обычно не огорчались, а делали нового ребенка. Ведь это же так просто и даже приятно.

Постепенно человеческая жизнь настолько утратила ценность, что перестала цениться не только репрессивными струкрурами, но и самими хозяевами жизней.

Резко возрасло количество самоубийств. Большинство людей предпочитали уходить из жизни добровольно. И не из-за боли, страха или обиды, а от скуки, испытав все прелести и изьяны жизни.

Дети очень редко были похожи на своих родителей - недостатки родителей подправлялись и заменялись жалаемыми достоинствами. Но на рубеже веков возникла мода на все естественное и примерно две трети детей рождались если и в инкубаторах, но без особых чудачеств. Анжел был еще до зачатия задуман очень мускулистым альбиносом. Таким он и был рожден.

До маяка было около трех километров. Зонтик подошел к сооружению, обошел его со всех сторон, даже облетел, на всякий случай, и заглянул в окна. Живых существ в здании не было. Воздух был чист и не заразен. И ничего опасного в радиусе нескольких километров.

Орвелл собрал группу. Бат, Фил и Гессе вооружились, а Штрауб и Анжел не взяли с собой ничего - им нравилось драться голыми руками. Орвелл имел прибор опасности и пистолет. Трава была выше колен. На самых длинных стеблях сидели большие зеленые кузнечики и совершенно не боялись людей. Они уже перестали стрекотать и готовились к ночи, сворачивая крылышки. Стебли сгибались под их тяжестью и напоминали тугие колосья. Закат разгорался как пожар. На фоне алого неба здание выглядело черной шпилькой с просветом на верхнем этаже.

– Это действительно похоже на маяк, - сказал Гессе. - Я видел настоящие старые маяки в Средиземном море. Зачем его построили здесь?

– Они были странными людьми и любили развлекаться, - ответил Орвелл, - могли построить его для развлечения.

– Подойдем - увидим, - сказал Анжел и раздавил кузнечика в кулаке. - Надо же, а ведь кусается, тварь!

Орвелл посмотрел на прибор опасности: сейчас, когда они приблизились к маяку, прибор указывал точно на это здание, но стрелка вибрировала - так, будто опасность ждала в каждом уголке каждой пыльной комнаты. Они подошли к наружной двери.

Дверь была деревянной и Анжел высадил ее плечом. Винтовая лестница вела вверх.

– Сюда, - сказал Орвелл и посмотрел на запястье.

На втором этаже он указал на дверь.

Анжел хотел высадить и эту, но дверь была не заперта. Обычная деревянная дверь на обычных стальных петлях. Дверь скрипнула и открылась.

Внутри был беспорядок и много пыли. Окно было выбито. На полу грудой валялись разбитые приборы вперемешку с разбитыми магнитными дисками.

– Их уничтожали специально, - сказал Гессе.

Он подошел и выбрал из груды что-то более-менее сохранившееся.

– Их уничтожали в спешке, - продолжил он. - Ага, а вот этот еще можно включить...

Браслет на руке Орвелла щелкнул. Рука выхватила пистолет и, не целясь, трижды выстрелила. Аппарат взорвался осколками в руках у Гессе.

– Это был обыкновенный диктофон, - сказал Гессе спокойно. - Не обязательно было меня пугать.

Испугаешь тебя, как же.

Они обошли еще четыре этажа маяка и уничтожили все устройства, которые могли хранить информацию.

– Эй, шеф, - сказал Анжел, - я думаю, что не стоило этого делать. Как же мы узнаем, что здесь случилось, если взорвем все данные?

– Ты помнишь комету Швассмана?

– Легенда.

– Эта легенда не врезалась в Землю только потому, что кто-то уничтожил все данные. Понятно?

– Нет.

– Я приказываю уничтожать все обнаруженные носители информации.

– А вот это понятно! - сказал Анжел и ударил кулаком в перегородку, на которой было нацарапанно матерное слово. Носитель информации проломился.

Первыми вошли Бат и Фил. Эта комната была последней на четвертом этаже. Она была совершенно пуста, если не считать встроенного в стену большого холодильника. Такие холодильники вышли на Земле из моды лет двадцать назад.

– Открыть? - спросил Бат и приподнял винтовку.

Стрелка на приборе опасности остыла.

– Открывай.

И Бат открыл дверь.

Солнце уже ушло за горизонт и, хотя небо все еще светилось, в комнате было темно. На первый взгляд холодильник был заполнен льдом. Бат провел пальцами по шероховатой поверхности и на пальцах осталась влага.

– Только лед.

– Включи освещение.

– Свет! - приказал Бат и холодильная камера осветилась изнутри. В глыбу льда был вморожен человек. Он был абсолютно гол и проколот в нескольких местах, несмертельно. В выпученных глазах застыл ужас.

– Что это? - спросил Орвелл.

– Это кровь.

– А вижу, что кровь. Что у него во рту?

Анжел подошел и внимательно вгляделся.

– Все нормально, шеф, - сказал он, - перед тем, как убить, этому парню отрезали язык. Когда отрезают язык, всегда много крови.

Штрауба стошнило и он отвернулся к стене, чтобы переждать приступ.

Закат стал фиолетовым, море совсем почернело. В углах собралась тень.

Комната была освещена только ядовито-голубым светом холодильной камеры. Все вдруг замолчали, прислушиваясь.

– Что это?

По лестнице поднимались шаги. Это были шаги человека.

Анжел сделал шаг вперед и развернул плечи. Комбинезон лопнул на спине, не выдержав напора мышц. Анжел любил театральные эффекты.

– Шеф, позволь, я его встречу первый?

И, не ожидая позволения, он вышел в пролом.

13

Зонтик шел по дороге к городу. Точнее, летел над самой дорогой - дорога была каменистой с частыми выбоинами. Она поворачивала и мертвый город разворачивался, приближаясь.

Зонтик медленно вошел в первую улицу. Улица доволько круто шла вниз, внизу виднелась темная площадь. Зонтик двигался, цепляя боками дома - здесь было слишком узко. Но, в крайнем случае, можно взлететь.

Коре заметил переулок и выругался. В переулке лежали два сцепившееся скелета, похожие на человеческие. Переулок был слишком узок для Зонтика.

Он передал запрос на корабль.

– Наши еще не вернулись?

– Нет пока.

– Тогда я принимаю решение самостоятельно. Я выхожу.

– Попробуй зайти сверху.

– Сверху я развалю эти трухлявые крыши. Я хочу взять целые кости, а не откапывать их из-под камней.

Он остановил Зонтик и вышел.

– Свет туда! - приказал он и показал рукой направление.

Зонтик осветил переулок. Площадь внизу стала совсем черной. Коре снова выругался, чтобы прогнать страх. Он почувствовал легкую тошноту и боль в затылке. Это еще что?

Скелеты были не совсем человеческими, это Коре определил сразу. Слишком длинные ноги и стопы отогнуты назад. Руки? Руки вроде бы нормальны, даже маловаты. Некоторые косточки высыпались. Грудная клетка обычна, таз увеличен.

Череп? - огромные глазницы, сильно скошен назад и вытянут, сверху небольшой гребень. Должен быть прочен и наверняка по объему больше человеческого. Но самое страшное - челюсти.

Особенно мощной была нижняя челюсть, она выдавалась вперед. Голова одного существа была зажата в пасти второго, череп треснул. Эта тварь имела челюсти как у льва. Коре осмотрелся, но ничего не увидел. Со всех сторон стояли ослепшие дома и смотрели мертвыми черными окнами. На небе уже очертились созвездия, непохожие на земные. За домами росли обыкновенные пирамидальные тополя и сгибались под ветром, касаясь верхушками друг друга. Тополя шумели. Если кто-то захочет подобраться неслышно, это будет просто сделать.

– Первый! - скомандовал Коре, - Выключить свет и следить!

Зонтик выключил свет и взгляд стал медленно вдавливаться в темноту. Еще минут десять и глаза станут видеть хорошо. Не нужно было включать прожектор - фонарик удобнее. Сейчас Зонтик следил за любыми передвижениями поблизости и делал это гораздо лучше собаки. Коре мог быть спокоен - мог, но не получалось.

Он попробовал расцепить скелеты, но не сумел. Зубы одного слишком прочно вошли в кости другого. Он дернул и оторвал лопатку. Снова выругался и почувствовал тошноту. Пришлось закрыть глаза и переждать приступ.

Со мной непорядок, - думал Коре, сидя с закрытыми глазами (он ощущал как плывет все вокруг), но это не может быть вирус, Зонтик бы меня предупредил.

Тогда что это?

Он открыл глаза и увидел, что небо стало сиреневым. Звезды расцвели как хризантемы. Все вокруг волновалось, колыхалось, искрилось. Там и здесь вспыхивали фейерверки алых точек. Это было прекрасно. Коре оторвал длинную бедренную кость (поставленная вертикально, кость доставала до груди) и начал крушить ею скелеты. Закончив, он пошел вглубь переулка, выбивая те окна, которые были целы. Зонтик включил сирену - он тосковал без хозяина.

– И не проси, - сказал Коре, шатаясь (пьян я, что ли?), - мне здесь нравится! Это райская планета!

Он упал, встал на колени, попробовал подняться и снова упал.

Зонтик выключил сирену.

Все это время Зонтик передавал информацию на корабль. На корабле оставался Икемура, три женщины, дядя Дэн и Морт. Еще был Морис, которому дали снотворное, и два биоробота, пока не активированных.

Морт был невысоким блондином с короткой стрижкой, с полными яркими губами, как у женщины, с короткими руками и большой головой - он неуловимо напоминал увеличенного карлика. Он сам знал об этом и стеснялся - не выдерживал пристальных взглядов. Но в деле он часто бывал слишком смел, даже до глупости.

– Его надо спасать, - сказал Морт. - Я могу взять второй Зонтик.

– От чего спасать? - спросил Икемура чуть презрительно.

Сейчас главным был он.

– С ним несчастье.

– С ним не несчастье, а болезнь. Это вирус. Так, Дядя Дэн?

Дядя Дэн молча кивнул.

– Но ведь в анализах воздуха и грунта вирусов не было?

– Может быть, это энергетический вирус? - спросила Кристи.

– Об этом мы бы знали тоже.

– Тогда я ничего не понимаю.

– Это вирус Швассмана. Наши анализаторы его не берут - он слишком непохож на обыкновенные вирусы.

Они смотрели на фигуру удаляющегося Коре. Коре упал, встал на колени, попробовал подняться и снова упал. Стало тихо: Зонтик выключил сирену. Что будет дальше: Коре превратится в кузнечика или отрежет себе язык?

– Но, - сказала Кристи, - тогда все остальные? Что тогда со всеми остальными?

– Ничего, - ответил Икемура. - Ты видела такую штуку у командира на руке? Я не совсем точно знаю, что это, но оно посильнее наших анализаторов. Они вернутся, обязательно.

Картинка сместилась: Зонтик взлетел и осматривал город. Ничего интересного, обыкновенная безглазая ночь. Ни одной живой души.

– Он сам его спасет, - сказал Икемура, - вот смотрите.

Зонтик плюхнулся на крыши и на минуту картинка потемнела от пыли. Раздался скрежет - Зонтик полз по переулку, перемалывая боками дома.

– Подожди! - скомандовал Икемура.

Зонтик остановился и осветил два сцепленных скелета странной формы.

– Возьми с собой!

Зонтик подобрал скелеты и двинулся дальше. Коре отступал, закрываясь от света руками. Он несколько раз выстрелил по Зонтику из пистолета. Специалист по оружию никогда бы не сделал такой глупости - это все равно что пытаться убить слона из рогатки.

– Плохо, - сказал Дядя Дэн. - Но зато мы наблюдаем развитие болезни. Сейчас Зонтик его возьмет.

Коре остановился. Он стоял, чуть пошатываясь, опираясь о кость.

– Увеличить изображение!

Зонтик увеличил.

– Его глаза!

Зонтик показал глаза крупным планом. В глазах не осталось ни капли разума.

– Серенады, сказал Коре, - если будем бить червяков, то в небесах не нужно играть серенады. Не нужно! Я сказал не нужно!

Его лицо перекосилось от ярости. Задергалась мышца над верхней губой слева. Ноздри расширились.

– Коре, ты меня слышишь?

– Всемирная история пьянства рисует доску на мольберте, но дети нашла под знаком дряни - замечу, что я противник...

– Ты меня слышишь?

– Да-а-а-а...

– Ты заболел.

– Я сам вижу, вижу, вижу, вижу-жу-жу-жу...

– Держись, не выпадай из сознания!

– Я сейчас тебе выпаду! - он снова выругался и вошел в Зонтик.

Зонтик сразу начал передавать информацию о работе организма: пульс сорок, давление в норме, на эцефалограмме импульсы необычной формы; отмечается медленный рост костей; разрушения органов нет, повышенная секреция желудочного сока...

Передача оборвалась. Что значит «медленный рост костей»?

14

Группа вышла из маяка. Анжел шел сзади. Его разорванный комбинезон был весь в паутине и в пятнах побелки. Все, что Анжел поймал - это несколько синяков и ссадин. Не стоило куражиться, болван! - обругал он сам себя.

– Я бы его поймал, шеф.

– Остановиться! - скомандовал Орвелл.

Прибор опасности вспыхнул в темноте. Стрелка показывала в небо и медленно поворачивалась. Кто-то летит сюда. Хорошо, что уже темно, может быть оно не заметит нас. А если оно именно нас ищет?

– Я бы точно его взял, - повторил Анжел как заклинание и тряхнул волосами.

Его длинные волосы были такими белыми, что, казалось, даже светятся в темноте.

Зато в электрическом свете они казались седыми.

– Вернуться в здание!

Они вернулись и сели на ступеньках. Кто-то вверху снова стал ходить, будто специально, будто назло.

Орвелл связался с кораблем.

– Что у вас? - спросил он.

Связь немного барахлила, накладывался слабый треск. Наверное, где-то поблизости гроза, - подумал Орвелл. - Что может быть лучше летней грозы?

– У нас порядок. Но только плохо с Коре. Прервалась связь.

– С Зонтиком?

– Да. Похоже, что он сам ее отключил.

– Вольному воля. Мы здесь нашли замороженое тело. Это мужчина седнего роста примерно сорока пяти лет. У него отрезан язык. Слишком напоминает легенду, как тебе это? Мы пробовали его выковырять, но он намертво вморожен в глыбу льда. Выключили холодильник. Когда он оттает, можно будет вернуться и взять пробы. Обязательно нужно. Потом слышали шаги, кто-то ходил по зданию. Анжел пробовал его поймать, но никого не нашел. Шаги человеческие.

Человек-невидимка. Невидимки тебе не попадались?

– Вы возвращаетесь?

– Немного погодя. Снаружи опасно.

– Это тебе кто нашептал? - спросил Икемура.

– У меня предчувствие.

– Хорошо, будем считать, что я поверил. Вольному воля. У вас больше ничего?

– Ничего. Конец связи.

Они неподвижно сидели на ступеньках, глядя на черные контуры гор и на чистые звезды, повисшие над морем. А здешние звезды похожи на хризантемы, - вдруг подумал Орвелл и удивился столь нелепой мысли.

– Чего мы ждем? - спросил Гессе.

– Не знаю. Сиди и слушай.

Прибор опасности щелкнул.

– Что это щелкнуло?

– Всем в укрытие, лечь на пол и не шевелиться! - тихо приказал Орвелл.

Он отступил на несколько ступенек назад и вверх. Тело двигалось послушно и было сильным и гибким, как пружина. Оно вон там, среди звезд.

Зонтик медленно летел среди звезд. Внизу было море, оно угадывалось по редким взблескам волн. Прибой стал сильнее - ветер поменял направление. Сбоку показались несколько облаков; Зонтик метнулся и протаранил их лбом, играясь. На краю скалы был неживой маяк. Зонтик всмотрелся, но никого не увидел. У горизонта клубилась гроза. Гроза еще не видна с поверхности, но отсюда, с высоты четырех километров, ясно различимы башни грозовых туч. Это интересно. Зонтик метнулся в сторону грозы и через несколько секунд погрузился в облако. Несколько мелких молний ударили в обшивку. Приятно, похоже на щекотку. Что это там? Там смерч, похожий на живой шланг, красиво. Зонтик облетел смерч и вошел в него.

Исполинские потоки воздуха раскрутили и выплюнули металлическую каплю. Зонтик расстрелял смерч и полетел обратно.

У самых гор он нырнул вниз, царапнул грудью по камням и снова взлетел, кувыркаясь. Потом прицелился в маяк и снес два верхних этажа. Потом поднялся в стратосферу и прыгнул вниз, охваченный пламенем, как болид. Плюхнулся в море и ушел на глубину. Здесь шельф круто обрывался и отвесно уходил вниз. Глубина несколько километров. Страшновато. Зонтик решил не идти на дно и погнался за крупной рыбой, похожей на земную акулу. Рыба испугалась и стала резво удирать - ага, сейчас я тебя! В нем просыпался инстинкт охоты.

Орвелл заметил темное пятно среди звезд. Пятно дернулось и протаранило облако. Как он выдерживает такое ускорение? - подумал Орвелл. Зонтик вышел из облака, перевернулся на спину и поплыл, с видом беззаботного купальщика, в сторону открытого моря. Исчез.

– Гессе, сюда, - скомандовал Орвелл. - Следи за тем участком неба. Да не глазами, а в бинокль.

– Ничего.

– Это сейчас ничего, а через минуту он появится. Ляг и спрячся за дверью.

Не двигаться и не говорить, чтобы не произошло. Передай приказ.

Зонтик появился снова. Он двигался молниеносно: коснулся грунта, взлетел, вращаясь и переворачиваясь, выделывая самые невероятные фигуры (а вот так еще никто не летал, - подумал Орвелл, - слишком большая перегрузка). Потом взмыл вертикально, приостановился и пальнул по маяку. Сверху посыпались камни. Большой обломок упал прямо перед дверью. Примерно тонна оплавленного известняка.

– Ничего себе! - сказал Гессе и осекся, впомнив приказ.

Еще минуту ничего не было. Затем небо разрезал прекрасный оранжевый болид - он упал в море, с грохотом, с пеной, с волнами... Исчез.

Прибор опасности щелкнул и отключился.

– Жертвы и повреждения есть? - спросил Орвелл.

– Нет.

– С какой перегрузкой он летел?

Гессе включил подсветку и посмотрел на шкалу.

– Сто сорок два.

– Такого не бывает.

– Сто сорок два g.

– Тогда от него осталась только красная лужа. Человек не выдерживает больше патнядцати.

– Я держал шестнадцать с половиной, - отозвался Анжел, - и целых четыре секунды.

И они побежали к кораблю.

15

Теперь уже не было сомнения в том, что Коре погиб. Не было ясно лишь как он погиб, но в самом факте сомнения не было. Ни один человек не выдерживает перегрузки больше пятнадцати g (если не считать Анжела с его шестнадцатью с хвастливой половиной), при тридцати g лопаются кости, при пятидесяти - перегрузка размазывает человека по полу как нож размазывает мягкое масло по хлебу. А здесь сто сорок два.

– А здесь сто сорок два, - сказал Орвелл.

– И что это значит?

– Это значит, что первый Зонтик взбесился. Он не способен выделывать такие выкрутасы без пилота. Что-то случилось с его системами. Он носится вокруг, как взбесившийся бульдозер. Теперь мы точно знаем, что это вирус Швассмана.

Во-первых, оживает техника; во-вторых, человек с отрезанным языком; в-третьих скелеты, похожие на человеческие, но с огромными ногами, не нравятся мне эти кузнечики...

– Зонтик успел передать, что Коре начал расти, - вставил Икемура.

– Тем более. А в четвертых, опасность информации. Есть информация, которая опасна.

– Какая?

– Не знаю. А если бы знал, меня бы уже не было на этом свете. Как вам ситуация - тебя возможно убьет неизвестное, но став известным, оно убьет тебя наверняка.

Все замолчали.

– Коре что-то успел узнать, - сказал Морис.

Сейчас Морис уже сидел в кресле, ему стало лучше.

– Ну тогда нужно хотя бы поставить экран, - предложила Кристи. - Стены у нас крепкие, но если Зонтик взбесился...

Экран поставили. Энегретическая завеса пропускала вещество только разделенным на молекулы. Снаружи сейчас запахло озоном, - подумал Орвелл.

Он любил этот запах - запах земных гроз. Зонтик сквозь экран не пройдет. Если он начнет стрелять, то экран не пропустит снаряды. Если он использует ядовитый газ, то придется выходить в скафандрах. Если он попробует подкопаться снизу можно будет включить двигатели и отпугнуть. Если он не испугается, придется взлетать и висеть на стационарной орбите. Туда он не достанет, будет лишь постреливать издалека. Но на орбите Хлопушка бесполезна. С таким же успехом она могла бы висеть на орбите вокруг Земли.

– А когда мы будем взлетать, - спросила Кристи, - нам ведь придется убрать экран, что тогда?

– Мы не будем взлетать, - ответил Орвелл, - у нас есть еще два Зонтика и они пока подчиняются приказам. Я обьявляю траур на корабле. Сегодня и завтра.

Они услышали удар и скала под кораблем задрожала.

– А вот и Зонтик, - сказал Анжел.

В иллюминаторах замерцали первые молнии, пока немые.

Зонтик шел на глубине километра, параллельно обрезу шельфа. Глубина все возрастала. Возможно, здешние океаны глубже земных. Восемь километров, девять, двенадцать. Что это?

В глубине впадины что-то шевелилось. Целые сонмы существ, каждое из которых вдесятеро больше Хлопушки. Зонтик опустился еще чуть-чуть и пальнул, на всякий случай. Мгновенно ответила дюжина торпедных установок; несколько торпед попали и взорвались, поцарапав обшивку - так попадают несколько мелких камешков, когда их швыряют горстью. Зонтик стал стрелять снова. Когда вода вокруг закипела, он вильнул и стремительно ушел, оставляя за собой бурлящий след.

Он всплыл и лег на поверхность. Гроза придвинулась совсем близко. Хлопушка стояла на скале и светила окнами в ночь. Что они себе думают? Что они могут просто так спокойно стоять, забыв обо мне? Кто здесь хозяин, в самом деле?

Зонтик выстрелил по кораблю, но снаряд лопнул на защитном экране, как мыльный пузырь - красиво и беззвучно. Еще несколько снарядов и тот же результат. Ну хорошо, я вам все-таки покажу, - подумал Зонтик. Он стал стрелять по скале, на которой прочно стояла Хлопушка.

Хлопушка молчала. Зонтик включил связь.

– Это Коре?

– Это я, - сказал Зонтик. - Нет никакого Коре. Приказываю сдаться без всяких условий.

Он еще раз выстрелил по скале, для подтверждения своих слов. В скале образовалась трещина. Несколько таких выстрелов - и Хлопушка свалится в море.

– Мы не ведем переговоров с техническими утройствами, - ответили в корабля.

– А я тебе башку снесу, - сказал Зонтик и выругался.

Это было в духе его бывшего хозяина.

– Приказываю вернуться и стать в ангар! - наивно передала Хлопушка.

– Ты мне поговори еще! Я сейчас продолбаю камень и утоплю тебя. А взлететь у тебя не выйдет.

– Да, никак не выйдет, - сказал Икемура, - мы же не можем снять экран.

– А что он нам сделает?

– Для начала сбросит в море.

– Ну и что? Мы же не утонем. Наша жестянка и не такое выдержит.

– Если жестянка падает с высоты в пятьсот метров, то все, кто был внутри жестянки, разбиваются, разве не так?

Все заполчали. За окном трепыхались синие молнии.

– Тогда есть один выход, - сказал Икемура, - абсолютное оружие, реликтовый меч.

Он снова стал передавать.

– Вы там, ублюдки! - возмущался Зонтик, - че замолчали? Я буду стрелять каждую минуту!

– Тогда мы используем реликтовый меч, - передал Икемура. - После первого же твоего выстрела в сторону корабля.

Зонтик отвернулся и выпустил в небо огненный веер ракет. Реликтовый меч - это серьезно. Но я все равно их достану. Он взлетел в тучи и начал кружиться волчком. Потом прыгнул на город и закопался в руинах десятка высоких зданий.

Были высокими - а теперь их нет. Кто так строит дома - из одного стекла и стали? - даже ломать неинтересно.

Он выполз из камней и вьехал в парк, приминая деревья. Похоже, что Хлопушка так просто не подчинится. Придется подождать. Придется пожить немного здесь.

Этот парк - подходящее место. Здесь тихо и темно. А это что такое?

Он притаился и стал смотреть.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

РЕЛИКТОВЫЙ МЕЧ

16

Гроза так и не разродилась дождем. Она прошла вдоль берега, ушла в сторону высоких гор и там уснула. Облака застряли где-то у снежных вершин и были видны до сих пор. Несмотря на обьявленный траур, настроение было светлым - так, будто все страшное уже перестало существовать, не могло сосуществовать с плотным сиянием этого солнечного утра.

С утра прибор опасности показывал ноль, бешеного Зонтика нигде поблизости не было. Орвелл решил пройтись к берегу, берег был невидим за скалами и казался близким. Он вышел, отошел в сторону невысокого леска. Здешние деревья были похожи на маленькие скрюченные сосны. Каждая веточка была изогнута на конце так, будто дерево собиралось выпустить когти. Кора облазила со стволов широкими полупрозрачными лоскутами. Пахло смолой и травами. Он стоял между редкими деревьями и смотрел, как Хлопушка сняла экран (она действительно хлопнула при этом, чтобы оправдать свое имя) поднялась, и перелетела в более безопасное место. Недалеко, но дальше от берега. Скала действительна очень попорчена, Зонтик уж постарался.

Все будет в порядке, - подумал он, - все будет в полном порядке. Если не учитывать того, что уже было.

Он сел на траву. Здесь слишком хорошо. Действительно, планета напоминает обретенный рай.

Из корабля кто-то вышел. Женская фигурка. На Хлопушке было три женщины:

Евгения, Джулия и Кристи. Двое из них имели свое собственное, очень важное и очень различное, отношение к медицине. Но это не означало, что уни умели лечить - лечением занимался Дядя Дэн. Евгения была невысокая, плотная, веселая.

Веселая «про себя», а не для всех. Она стриглась налысо и любила спать в стереошлеме. Она любила абстракную музыку и спорт - дважды выигрывала кубок по полетам на одноместных боевых челноках. Как пилот тоже могла быть незаменима.

Евгения была русской. В ней чувствовалась загадка и чувствовалось, рано или поздно эта загадка разрешится самым неожиданным образом.

Джулия была высокой, длинноволосой, с темно-карими глазами, томностью в движениях и элегантностью в обращении с мужчинами. И с повадками экзотической звезды - никогда не понимаешь до конца с кем имеешь дело, но знаешь, что со звездой. Кто-то говорил, что она очень жестока. Орвелл пока не замечал этого.

И конечно, Кристи - Кристи была просто сама собой: нечто быстрое и в веснушках.

Судя по походке, это была Кристи. Нет, не по походке - Орвелл определил это по легкому звонкому чувству, вздрогнувшему в груди. Так в детстве ждешь от праздника чуда. Странно. Этого не бывало с ним давно. Даже тогда, когда он еще почти мальчиком встречался со своей будущей женой - с той, которая устроила уютный кошмар из следующих трех лет его жизни.

Кристи шла в его сторону.

– Эй! - крикнула она и махнула рукой.

В руке, кажется был цветной платочек. Зачем женщинам платочки?

– Что?

– Я с вами.

– Зачем?

– Да просто так. Хочется погулять.

У нее голубые глаза и воздушные соломенные волосы, под цвет веснушкам.

Веснушек, пожалуй, слишком много.

– Вы куда?

– Я собираюсь спуститься к морю.

– О, да это совсем близко, - сказала Кристи.

И просто бездна интонаций в ее голосе, и все неожиданы: полумолчание, естественность и неестественность, все градации утверждения, вопроса, восторга, грусти. Почему я не замечал этого до сих пор?

– Нет, это только кажется близко. Ты никогда не была в горах раньше?

– Нет, никогда.

– Когда ты стоишь на горе, то кажется, что долина близко. Но на самом деле это очень и очень тяжелый путь. (Он показался себе совсем старым, когда произносил это «очень и очень» - не такой уж и тяжелый.) Быстрее чем за два часа мы не доберемся. Не спустимся.

– Ну и что? - сказала Кристи. - я могу погулять и два часа. Ведь сегодня не опасно, правда?

Орвелл снова посмотрел на прибор. Прибор показывал ноль. Впервые за все это время прибор показывал ноль. Даже на земле такого не было. Следовало бы удивиться, - краем сознания подумал Орвелл и не удивился. Просто все хорошо складывается. Просто такой хороший день.

– Да, сегодня совершенно безопасно.

Они стали спускаться. По дороге они встретили несколько зверюшек, выпрыгнувших из-под камней. Зверюшки были похожи на зайцев. Трава стала реже, она пробивалась только между камней. А камни становились все больше и больше - отколовшиеся обломки скал. Их приходилось обходить, путаясь ногами в колючках.

В скале были промыты ущелья; ущелья заросли кустарником; кустарник был совершенно сухим; в стенах ущелий были пещеры; зверюшки, похожие на зайцев, прятались там.

Они дошли уже средины спуска. Кристи поскользнулась на камне и схватила Орвелла за плечо. Он поддержал ее, потом прижал и поцеловал. Кристи не удивилась.

– Почему твоя стрелочка все время показывает на меня? - спросила Кристи. с женской непосредственностью переходя на «ты».

Орвелл посмотрел на прибор цели.

– Ты это заметила еще на Земле?

– Точно.

– Этот прибор показывает на то, что мне больше всего нужно, - ответил Орвелл.

Кристи приняла это как комплимент. Он еще раз поцеловал ее в губы. Дальше они пошли обнявшись.

– А что означает вторая стрелка? - спросила Кристи немного погодя.

Он снова поцеловал ее в губы и только после этого обьяснил:

– Это прибор опасности. Если стрелка красная, значит, опасность близка.

– А если так, как сейчас?

– Сейчас опасность равна нулю.

– А вдруг у этой штуки сядут батарейки? Она же на батарейках, правильно?

До Хлопушки был целый час спуска и, следовательно, не меньше полутора часов подьема. Прибор опасности все так же показывал ноль. Прибор перестал работать.

Перестал еще несколько часов назад. - У этой штуки сели батарейки.

– Ну не замерзай, поцелуй еще раз, - сказала Кристи.

17

Бат и Икемура спустились в оружейный отсек. Даже если не учитывать реликтовый меч и два оставшиеся Зонтика, оружия здесь было достаточно, чтобы взорвать небольшую планетку, с Луну, примерно, величиной. Меч хранился в специальной капсуле, которая открывалась в ответ на прикосновение. В ответ на прикосновение одного из четырех человек: Орвелла, Икемуры, Бата и Гессе. Еще вчера в эту компанию входил и Коре.

Перед тем, как получить доступ к мечу, человек проходил тяжелый двухгодичный тренинг. Причем не каждый этот тренинг выдерживал. Так в свое время не выдержал Фил, близнец Бата. Меч был слишком опасной штукой, чтобы давать его плохо подготовленному человеку.

Меч нужно было держать в кулаке, регулируя большим пальцем выброс нити.

Направление нити регулировалось движением той точки, в которой пересесались оси глаз. В автоматическом режиме меч, взятый в руку, рассекал пространство и вещество, полностью повторяя движение взгляда. Искусство владения мечом заключалось во овладении непроизвольными движениями глаз. Известно, что даже если человек смотрит в одну точку, его глаза постоянно движутся. Неподвижный глаз просто теряет чувствительность. При взгляде на предмет, глаз мгновенно ощупывает его, проходя по очень сложной ломаной линии. Взгляд движется скачками, которые неподконтрольны сознанию. Поэтому обычный человек, взявший меч, в долю секунды изрезал бы на мелкие клочки любой увиденный предмет или пейзаж; эти клочки бы вдавились один в другой, образуя кошмарное месиво. А если такой человек взглянет под ноги, он просто разрежет горную породу под собой и провалится в магму, под оглушительные аплодисменты землетрясения.

Сейчас меч был рядом и каждый из них мог просто протянуть руку и взять абсолютное оружие.

– Я чего-то не понимаю, - сказал Бат, - вот вчера, во время связи...

– Что вчера?

– Вчера мы говорили с Зонтиком. И, как только ты упомянул реликтовый меч Зонтик сразу убрался. Он испугался.

– Ну и что? Я бы тоже испугался на его месте.

– Но Зонтик не мог знать о мече. Это секретная информация, а его память блокирована.

– Согласен, это еще одна загадка вчерашнего для. Если бы мне было нечего делать, я бы насчитал еще десять.

– Я думаю вот что, - продолжал Бат, - мне не верится, что Коре так просто пропал. Этот Зонтик, он вел себя точно так же, как вел бы себя сам Коре. Он даже ругался так же. Даже интонации был теми же. Я понимаю, что перегрузка есть перегрузка, но все же...

– Если Коре жив, - сказал Икемура, - то ты можешь это проверить. Ты же из его команды. Ты должен помнить что-нибудь такое, что знаете только вы вдвоем.

– Я подумаю, - сказал Бат, - я уже придумал: однажды... Нет, я скажу это только ему. Это должно быть тайной. Я напомню ему такую вещь, от которой настоящий Коре взбесился бы.

– Вот и хорошо, - сказал Икемура, - если Зонтик взбесится и сегодня, значит Коре жив. Лучше попробовать прямо сейчас. Разозли его посильнее.

– А командир? Если Зонтик действительно кинется на нас?

– Командир сейчас развлекается с девочкой на морском бережке. Там желтый песочек, там белый прибой с брызгами солнца, а трусики в горошек сброшены так небрежно, что потом придется их хорошо искать. Насчет горошка это я для большей поэтичности. И не беспокойся за него. У него есть такая штука, которая спасает от любой опасности. Правда нам он эту штуку не дает, жадничает.

– А это точно?

– Это точно.

Бат ушел.

Икемура подождал немного, потом прошел один пролет по лестнице вверх и убедился, что никого нет. Вернулся в оружейный отсек. Положил руку на капсулу с реликтовым мечом. Зачем-то громко застучало сердце.

– Вы уверены, что хотите взять меч? - прозвенел мелодичный, но чуть неестественный женский голос.

В серьезных случаях машина всегда переспрашивала по нескольку раз.

– Да.

– Если вы уверены, то скажите об этом снова.

– Да.

– Пожалуйста, еще раз.

– Да. - На этот раз он помедлил: не всякому дано без колебаний сжигать мосты.

– Пожалуйста, вы можете взять реликтовый меч. Должна ли я запомнить вашу личность? - поинтересовалась механическая дама.

– Нет.

Он взял меч - маленький, удобно помещающийся в ладони - и капсула закрылась. Никто ничего не видел. Никто и ничего.

18

Бат вызывал Зонтик.

На первый вызов Зонтик не ответил, а на второй выругался. Бат улыбнулся: да, это точно шеф.

Евгения возилась, выстраивая какую-то схему на экране. Не страшно, пусть послушает. Она не дура, даже может подсказать хорошую идею иногда. Славяне, говорят, все умные, от того и живут плохо.

– Алло, шеф?

– Кто говорит?

– Это Бат, из вашей команды. Я так рад, что вы живы! Вы не представляете, как мы переживали вчера!

– Заткнись, - сказал Зонтик и выключился.

Бат нажал кнопку вызова снова.

– Шеф, я хочу вам рассказать кое что. Вы помните наши сборы на Кавказе, два года назад?

– Ну?

– Тогда была сильная жара. Мы жили в изолированных номерах. Каждый номер имел собственную канализационную систему...

– Ну? - на этот раз угрожающе.

– Мы жили в диких условиях; канализация очищалась только раз в две недели.

А потом я бросил дрожжи в унитаз, в вашей комнате. И оттуда все полезло, фонтаном. Как мы смеялись, Боже мой! Это сделал я, но и все остальные об этом знали. Это была самая веселая шутка за весь сезон. Вы помните, во что превратился ваш номер? А как пришлось сдирать ковер? Жаль, что прошли те деньки.

Я бы сделал это еще раз, не задумываясь! Конец связи.

Он вытер пот со лба.

– Это ты слишком жестоко, - сказала Евгения между прочим.

Она слышала весь разговор.

– Ты это о чем?

– Не притворяйся, я еще вчера поняла, что Коре жив.

– Ну не замерзай, поцелуй еще раз, - сказала Кристи, обняла его и прижалась. - Тебе ведь хочется.

– Нам лучше уйти с открытого места.

Сейчас они уже были недалеко от каменного пляжа, там, где тропка, достаточно уморив путника, давала ему передохнуть - то есть на самом видном месте.

Кристи быстро все поняла и ее настроение изменилось. Глаза потемнели и погасли. Она поспешила назад.

– Не туда, - сказал Орвелл, - мы будем подниматься по одному из ущелий.

Если что-то произойдет, то спрячемся в пещеру.

Стены ущелий были почти отвесны; это давало надежду на незамеченность.

Впрочем, одних только стен мало.

– Я если там змеи? - спросила Кристи.

– Тогда бы там не было кроликов.

Они полезли вверх. На склоне было несколько тропинок, но все они были открыты. Идущий человек был виден на многие километры вокруг. Ущелья были не такими удобными - из-за множества свалившихся глыб разного размера (от кирпича до автомобиля), некоторые глыбы стояли неустойчиво; все свободное пространство заросло колючим высохшим кустарником, колючки были изуверски изогнуты - как рыболовные крючки. Ущелье, которое они избрали, поднималось почти к самому сосновому (Орвелл окрестил его сосновым) лесу, а после леса оставалось только метров триста открытого пространства. Кузнечиков здесь было так много, что приходилось давить сразу нескольких при каждом шаге.

Кузнечики цеплялись на одежду и пытались бесплатно проехаться. Кристи, с гадливостью на лице, пыталась их стряхнуть. Не стряхивались. Кроме кузнечиков, попадались красные членистые существа без глаз, возможно, ядовитые. Членистые змейки были невелики, но юрки.

Выстрел!!!

Верхняя часть скалы обрушилась и каменные глыбы покатились вниз. Их падение заставляло дрожать грунт. Стены ущелья загудели.

– Аааааааааааааааа!!!!!!!! - закричала Кристи в тон гудению стен и присела, охватив голову руками. Орвелл дернул ее изо всех сил и потащил в ближайшую пещеру. Она упала и ободрала коленку.

– Я не хочу! - кричала Кристи, - сейчас она мне завалится на голову!

Свод пещеры действительно был ненадежен. Мимо ног прошмыгнули два кролика или зайца или чего-то в этом роде. Один бросился на противоположный склон, а второй сел на камне, приглядываясь. Каменная глыба упала прямо на него, прихлопнула и покатилась дальше. На камне осталась лужица крови; шкурку глыба потащила за собой. Сухой кустарник загорелся. Дым поднимался и втягивался в пещеру, как в дымоход.

– Я умираю, - сказала Кристи, - мне же нечем дышать.

Сверху ударили еще два выстрела. Камнепад стал сильнее и сзади обрушился свод. Вдруг дышать стало легче.

– Что случилось? - спросила Кристи.

– Я думаю, это снова Зонтик.

– Но ведь не было ни какой опасности?

– Просто кончились батарейки.

Он снял браслет и выбросил. Теперь эта вещь совершенно бесполезна. Всегда полагайся только на себя. Еще одно золотое правило.

– Ты меня спасешь?

– Да.

Сейчас дым уже не проникал в пещеру. Видимо, пещерка была вымыта в известняке и во время дождей здесь текла мутная подземная река. Сейчас, когда завалило камнями верхнее отверстие, для дыма уже не было тяги. Все ущелье пылало, но этот костер быстро прогорит - для него слишком мало пищи.

– Почему ты меня поцеловал? - спросила Кристи.

Она начинала успокаиваться и посматривать на сбитое колено.

– Потому что ты мне нравишься.

– Ты мне тоже. Давай отодвинемся от огня.

Выстрелы не прекращались, но теперь они были не слышны, а ощущались лишь как сотрясение почвы.

– Посмотри на эти следы, - сказал Орвелл, - кто, по твоему, это мог бы быть?

Он сразу пожалел о своих словах. Не стоило пугать женщину. Кристи - всего лишь женщина. Будь проклята та планета, которая гонит женщину на возможную смерть.

– Ну, это что-нибудь большое. Оно спускалось. А нога похожа на человеческую, только вытянута.

– Не спускалось, а поднималось. Просто его стопы вывернуты обратно. Это человек-кузнечик. Местная достопримечательность. Только не надо пугаться, все в порядке.

– Тот самый, с вот такой пастью?!!

– С вот такой.

– Он там, наверху?

– Сейчас я проверю.

– Я тебя не пущу!

– По какому такому праву?

– Я не хочу тебя потерять. Это самое древнее право во Вселенной.

– Мне кажется, это не совсем то время и не совсем то место, - сказал Орвелл, глядя на нее.

Кристи продолжила раздеваться.

– Для этого любое время и место подойдет. Разве ты не хочешь сейчас?

Зонтик кружил у корабля, но ничего не мог поделать. Надколотый кусок скалы уже сполз в море, но Хлопушка стояла неподвижно. Зонтик начал рыть тоннель. Он вгрызался в скалу глубже и глубже. Порода была нетвердой - такую он прогрызал со скоростью примерно двух километров в час. Вскоре он закончил один тоннель и начал следующий. Еще несколько дней - и скала под Хлопушкой станет дырявой как сыр. Тогда несколькими выстрелами я их похороню, - думал Зонтик.

Снова включилась связь. Это опять Бат.

– Коре, перестань, я пошутил.

Зонтик не останавливался.

– Мне просто нужно было знать жив ты или нет. Мы все тебя любим. Знал бы ты как мы радуемся сейчас.

– Со мной так не шутят, - сказал Зонтик, но остановился.

– Но, послушай, ты же не хочешь, чтобы тебя действительно разрезали мечом?

Я не знаю, что у тебя произошло, но возвращайся. Мы же твоя команда.

Зонтик догрыз тоннель до поверхности и выполз. Он был среди соснового леса.

Нет, этот лес только напоминал сосновый. А запах совсем живой в памяти. Мы же твоя команда - знали бы они...

Его датчики засекли двух человек. Это Орвелл и Кристи. Они стоят обнявшись.

Вот он ее поцеловал. Она положила голову ему на грудь. Вот им надо было именно сейчас! Надо же, это наконец-то случилось. Весь отдел знал, что они влюблены. Только они сами не могли об этом догадаться. Это весело, что любовь еще встречается иногда, - подумал Зонтик и замер, вглядываясь.

Потом он развернулся и пополз в сторону города. Он старался не слишком шуметь.

Орвелл и Кристи обернулись на треск сучьев, но ничего не разглядели за деревьями.

– Кто это там в лесу?

– Зверек какой-то.

19

Вечером команда собралась в центральном зале, чтобы обсудить произошедшее.

«Центральный зал» был всего лишь комнаткой, где помещались десять кресел у стен.

Те, кому не хватило кресел, остались стоять.

– Я просто хотел проверить, жив ли Коре, - оправдывался Бат.

– Почему же ты не подумал о тех людях, которые были снаружи? - спросил Икемура.

Бат посмотрел на него с изумлением.

– Но ты же сам мне сказал?

– Да, я сам сказал, что Командир сейчас на берегу и что вызывать Зонтик было бы преступлением. Кроме того, была еще и Кристи. Два человека не погибли лишь чудом. Их смерть была бы на твоей совести.

Лицо Бата выражало - так смотрят, если ремень собственных брюк превращается в гремучую змею.

– Послушай, - Бат начинал серьезно злиться, - это ты мне сказал, что командир сейчас развлекается с девочкой на морском берегу и про трусики в горошек тоже говорил...

– Я не стану этого слушать, - сказала Кристи, без единой эмоции в голосе.

Она демонстративно встала и собралась выйти.

– Нет, всем оставаться здесь! - скомандовал Орвелл. - Я хочу все выяснить до конца и сейчас. Сейчас же!

Кристи осталась стоять у двери. Символ элегантного презрения. Даже веснушки стали элегантными.

– Что ты сказал ему?

– Я сказал, - ответил Икемура, - что идея хороша, но что нужно подождать, пока все будут в безопасности. А он ответил, что он еще посмотрит, кто еще здесь будет командовать. Это он имел ввиду тебя, командир.

– Это правда? - спросил Орвелл.

– Нет, - ответил Бат, - меня подставили. Он меня подставил. Я его изувечу, обещаю.

Икемура кисло улыбнулся половиной лица.

– Вот это тоже самое, - сказал он, - на комете Швассмана тоже все начиналась с угроз и драк. Боюсь, что мальчик уже заразился.

Он назвал Бата «мальчиком».

– Хорошо, - сказал Орвелл, - ты временно отстраняешься от участия в операциях. Сдай оружие.

Бат отдал пистолет.

– Любым другим оружием тебе тоже запрещено пользоваться. За нарушение приказа - смерть. Давайте проголосуем. Я хочу, чтобы это было мнением всех.

Я - не убийца.

Все высказались «за», кроме Евгении.

– Я не такая дура, чтобы поверить в эту историю, - сказала она. Бат никогда бы не стал убивать в спину. Он для этого слишком н е м а л ь ч и к.

Орвелл подумал.

– Это временная мера, - сказал он, - если все прояснится, я первым попрошу прощения. Но положение сейчас слишком опасное. Мы не можем позволить себе следующего предательства.

– Это не предательство, - сказала Евгения. - Это позор. Мне хочется плюнуть на пол.

Она расставила Ваньку и отключилась.

– Я сказал то, что хотел сказать.

Все молчали.

Прыгать буду с высоты - в морге классные цветы...

Так запел Ванька.

Вечером Икемура зашел к Орвеллу. Орвелл лежал и читал кого-то из древних поэтов.

– Это что за книжка?

– Кольридж. Сказание о старом моряке.

– О чем это?

– О больной совести.

– Ты не можешь говорить понятнее?

– О том, что прощения не бывает. Даже за ошибку.

– А еще понятнее?

– Попробую перевести. Слушай, это примерно так:

А ветра не было совсем, но мой корабль летел.

При свете молний и луне вздохнули мертвецы.

Они задвигались, вздохнув, потом приподнялись, и их не двигались зрачки, и было страшно как во сне при виде вставших тел.

– Это невозможно понять, - сказал Икемура, - и тем более невозможно запомнить. Я удивляюсь - такие вещи должны быстро умирать, ведь я не смог бы повторить этих стихов, даже если бы разучивал их три дня подряд. Я удивляюсь, как такая книжка смогла пережить столько веков. А ты как думаешь?

– Я думаю, эта книжка написана так, что она не сможет умереть. Даже тогда, когда люди совершенно разучатся понимать ее. Она живет совсем независимо от нашего понимания.

– А, значит это кибернетический фокус, или что-то такое, - сказал Икемура.

– Зачем ты пришел? - он закрыл книжку и сел. - Четыре поколения моих предков занимались лингвистикой, поэтому я и знаю что такое больная совесть.

Икемура взял книжку в руки, повертел и отдал:

– Я не умею читать таким шрифтом. И я пришел поговорить не о древностях, а о серьезном деле. Исчез реликтовый меч. Надеюсь, ты его не брал?

– Что???

– Значит не брал. Остаются двое: Гессе и Бат. Помоему ясно, кто из двоих сделал это.

– Ты хочешь сказать, что Бат взял меч, чтобы...

– Чтобы захватить власть. Сегодня он собирался убить тебя. Ведь Коре уже нет. А теперь исчез меч.

Это было обвинение в бунте, слишком тяжелое обвинение. За участие в бунте полагалась шоковая смерть - высшая мера наказания на Земле. Поэтому бунтовщики никогда не сдавались. Гораздо легче умереть в бою, чем от болевого шока.

Икемура вдруг стал неприятен как скользкая болотная ященица Икекара - Орвелл видел таких в Южной Гидре. Он тряхнул головой.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю загнать его в капсулу и усыпить. У него нет оружия, только меч. Но внутри корабля он не сможет применитиь меч. Поэтому мы его возьмем.

Нужен только твой приказ. Хотя бы устный.

– Я хочу подумать.

– Думай, но не слишком долго. Каждая секунда...

– Не говори мне о секундах. Я согласен. Если мы вернемся домой, то все выяснится. А сейчас нам придется обойтись еще без одного человека. Даже если он не виновен, это разумная мера. Я этого не одобряю, но не вижу другого выхода.

– Вот-вот.

Икемура снова попытался прочесть строки.

– Почему здесь такие короткие строчки? - спросил он.

– Это стихи.

– Стихи? Какой ужас. Как хорошо, что я не умею читать таким шрифтом.

Информация:

В точности не установлено, когда и где возникла письменность. Но известно, что вначале люди писали рисунками на камнях, а потом на глиняных табличках.

Умение читать было редким и до некоторой степени священным искусством. Потом стали писать на восковых табличках, но все равно, грамотными были лишь немногие.

В последствии был изобретен папирус, который сворачивали в неудобные свитки и не замечали их неудобства. На папирусе писали чернилами. Так продолжалось вплоть до средних веков, пока кто-то не изобрел бумажные листы. Потом было изобретено книгопечатание, а еще позже - поголовная грамотность. Трудно поверить, но в истории человечества был период, когда читать и писать умели абсолюно все.

Этому учили даже принудительно, рассматривая поголовное принуждение как верх культурности.

Конец этому положило изобретение печатной машинки. То есть, печатная машинка была началом конца. Первыми разучились писать люди, которым приходилось писать по многу - литераторы. Печатная машинка давала большие преимущества по сравнению с карандашом и человек, проработав несколько лет только на машинке, вдруг чувствовал, что карандаш больше не подчиняется его корявым пальцам. Человек огорчался и вновь садился за машинку, отложив осиротевший карандаш.

В карандашах и чернильных ручках совсем отпала необходимость тогда, когда каждый обзавелся клавиатурой. По привычке (а в школах всегда учат по привычке - тому что уже закончилось или заканчивается) в школах обучали письму, но с письмом было все хуже и хуже. А когда печатающие диктофоны распространились повсеместно, то письму перестали учить даже в школах. Все сказанное мгновенно воспроизводилось на бумаге без всякого участия пальцев - и воспроизводилось большими, красивыми буквами, единообразным шрифтом. И без орфографических ошибок - без этого кошмара древних учеников.

Как то всегда бывает, не обошлось без противников прогресса. Некоторые ретрограды фанатично обучали своих детей писать. Они утверждали, что именно умение писать развило человеческую руку, а уже рука развила человеческий мозг.

Поэтому, с исчезновением умения писать человек деградирует до уровня зеленой мартышки. А когда и эти фанатики вымерли, человечество разучилось писать окончательно.

С чтением было получше: читать умели многие, а прочесть вывеску или обьявление умели все. Правда, все простые и удобные печатающие диктофоны воспроизводили лишь один, самый разборчивый шрифт, поэтому старые книги, напечатанные разными шрифтами, стали доступны лишь специалистам. Икемура, не имеющий специальной подготовки, никак не смог бы прочесть Кольриджа. Это его не огорчало: порножурналы гораздо интереснее древней зауми звуков.

20

Фил и Бат были близнецами и не расставались с детства. Они часто ссорились и дрались, особенно раньше, разбивали друг другу носы и ставили фонари под глазами, но все равно любили друг друга. И всегда советовались: одна голова хорошо, а две лучше. Они были очень похожи и различить их можно было только по татуировке на запястье: у Фила был синий дракон, а у Бата красный.

– Почему ты проголосовал против меня? - спросил Бат.

Они вышли из корабля, чтобы спокойно поговорить, и сейчас стояли внутри энергетического купола. Купол срегка потрескивал, сильно пахло озоном. Горы уже начинали синеть, предчувствуя вечер. Мелкая птичка, похожая на воробья, пролетая, задела купол и исчезла с негромким булькающим звуком. По небу двигались отдельные редкие облака и каждое облако было необычным - каждое напоминало человеческо лицо, женское лицо.

– Смотри, - сказал Бат, - похоже, что Бета устроила нам атракцион. Это не могут быть обыкновенные облака. Слишком уж они похожи.

– Тебя сейчас волнуют облака?

– Честно говоря, не слишком. Ты что, веришь, что я предатель?

– Я просто думаю, что нужно быть умнее, - ответил Фил. - Если он тебя подставил, значит, он продумал все заранее. Икемура на десять лет старше тебя и на столько же опытнее. И ему всегда везет, ты же знаешь.

– Но зачем?

Действительно, зачем? - подумал Фил. - Если бы дело было только в мече, он бы не стал подставлять верной смерти сразу трех человек. Если бы дело было во власти, то... Нет, это не похоже ни на одну из известных стратегий.

Все члены группы Коре проходили курс боевых стратегий и провокаций.

– Пока не знаю. Может быть дело в мече?

– Тогда, - сказал Бат, - он попробует меня убрать. Если я не смогу отомстить за себя, то ты обещаешь?...

Они понимали друг друга с полуслова.

– Обещаю. - сказал Фил. - Ты собираешься бежать?

– А что мне остается делать?

– Я достану тебе оружие.

– Мне запрещено носить оружие.

– Мы вместе выйдем в лес, там я отдам тебе свое и ты уйдешь.

– Не стоит, - сказал Бат, - они пошлют за мной Зонтик и Зонтик меня расстреляет. Все будет по приказу. Они только того и ждут.

– Тогда возьми хотя бы нож.

Бат взял нож. Они обнялись.

– Еще встретимся.

– Еще встретимся.

Потом они сверили часы. Фил вернулся в Хлопушку, а Бат подошел к экрану и стал ждать. Голос в наушниках.

– Еще минута. У тебя все в порядке?

– Я жду.

– Ты уверен, что хватит ножа?

– Коре не зря взял меня в группу. Я могу защитить себя.

– Десять секунд. Приготовься.

Бат наклонился вперед. Экран мигнул, хлопнул и исчез. Бат прыгнул и покатился по земле. Фу, сколько пыли. Экран снова хлопнул, по его поверхности пробежали зеленоватые искры. Ну что ж, прощайте, ребята, - подумал Бат, потер глаз, куда попала пылинка и, пригнувшись, побежал к лесу.

Через лесок вело несколько дорог, полузаросших травой. Очевидно, еще недавно здесь часто ходили люди. Кое-где кончики травы были обкусаны; местами трава была сьедена вся. Кролики, что ли? Бат выбрал тропинку и быстро разочаровался в своем выборе - тропинка виляла, шла то вверх, то вниз, и кажется, даже не собиралась выходить из лесу.

Он наткнулся на два оставленных людьми дома и на несколько костров. Костры жгли недели три назад. Во втором доме он нашел винтовку, которая стреляла четырнадцатью калибрами, на выбор (простейшая охотничья модель), здесь же были и заряды. Поколебавшись, он решил не брать оружие и вышел из домика.

Дальше тропинка расширялась и становилась прямой. Камни были присыпаны палью. На пыли отпечатались следы, совсем свежие.

– Алло, Фил, - передал он, - как ты там? Меня еще не хватились?

– Пока нет. Думаю, что скоро хватятся.

– Здесь следы. Я думаю, это человек-кузнечик. Он где-то рядом.

– Ты можешь спрятаться?

– Да, здесь есть дом. Курортный. Обычная пластиковая развалюшка.

– Тогда лучше прячся. Одним ножом ты его не достанешь.

Бат осмотрелся и прислушался. Еще несколько часов и станет темно. Здесь очень темно по ночам, здесь ведь нет луны. Правда, звезды ярче. Собственно, идти то и некуда. В городе бешеный Зонтик и вирус, который прикончил самого Коре за пять минут, а если и не прикончил, то сделал из него маньяка. На дорогах кузнечики с львиными пастями. Такими пастями можно жевать кирпичи как бутерброды. В лесу - неизвестно что. Лучше дождаться утра.

Он вернулся в дом и стал ждать.

Дом был обычной двухэтажной пластиковой дачей. Стены довольно крепкие.

Всего два окна на первом этаже и два на втором. Дверь запирается. Окна можно держать под прицелом. Он взял винтовку и сел возле окна.

Человек-кузнечик вышел из зарослей. Он был голоден, он почти ничего не ел за последние четыре дня. Он грыз ветки деревьев и жевал траву. Еще он ловил настоящих зеленых кузнечиков, которые кишмя кишели в траве у моря. Но зеленые кузнечики были горькими, их много не сьешь. Еще человек-кузнечик сгрызал твердые морские ракушки с подводных камней и глотал их вместе со скорлупой. Только в ракушках почти ничего нет, одна толстая скорлупа, черт бы их побрал. От голода приходилось глотать песок и мелкие камешки, запивая морской водой. Когда желудок разбухал, становилось легче. А сегодня утром человек-кузнечик вынюхал жареного зайца и сьел его с наслаждением, сам, оглядываясь, чтобы никто не отнял добычу.

Заяц сгорел при пожаре. Но ведь это все равно не еда.

Четыре для назад он победил в поединке другого человека-кузнечика, откусив тому голову. Поединок был равным. Но добычей пришлось поделиться со стаей, ничего не поделаешь.

Зато здесь - человек.

Человек-кузнечик сделал большой прыжок и сналету ударился о пластиковую стену. Прозвучал выстрел. Ага, наугад стреляет, на звук, - подумал человек-кузнечик, - он меня не заметил.

Еще один человек-кузнечик, ростом чуть повыше первого, показался из-за деревьев и сразу получил два заряда в брюхо. Отлично, этот человек метко стреляет. Сегодня хватит еды на всех. Пятерых иди семерых он точно успеет прикончить, пока его заряды закончатся. Как приятно будет откусить его маленькую волосатую головку, как мягко треснет она на зубах...

Человек-кузнечик опустил голову к самой земле и понюхал стену.

Вначале Бат услышал грохот. Что-то тяжелое ударилось о стену. Он выстрелил в воздух, чтобы отпугнуть гостя. В стекле осталась дыра с оплавленными краями. В такую дыру можно просунуть кулак. Бат поставил меньший калибр и стал ждать.

Через минуту он увидел серо-зеленое страшилище величиной с быка.

Страшилище было похоже на кузнечика - его задние лапы были характерно изогнуты и очень мускулисты. Передние лапки были совсем маленькими и очень похожими на человеческие. Наверное, такими руками можно даже держать молоток или топор.

А если приловчиться, то можно взять нож или винтовку. Вполне человеческие руки.

Голова была несоразмерно велика, нижняя челюсть постоянно двигалась, как у земных коров, что-то пережевывала. На спине небольшие крылышки.

Бат прицелился и дважды выстрелил. Брюхо кузнечика взорвалось и оттуда полетели мелкие клочья - как будто оно было набито тряпками. Кузнечик без брюха сделал несколько небольших прыжков и сел, опираясь на крылья. Потом завалился на бок и задергал лапами. Он дергал лапами, не переставая, до самой темноты. Но Бату было уже не до него.

Еще несколько тварей высунули носы. Бат трижды выстрелил и трижды попал, снес головы. Так вам, знайте с кем связались. Один с пурхающим звуком попытался взопрыгнуть на крышу, но сорвался и полез в окно. Успел просунуться наполовину.

Мертвая голова смотрела слепыми огромными глазами, а челюсть продолжала шевелиться. Из шеи вытекало что-то желтое.

Кто-то зашевелися на втором этаже. Туда вела узкая лесенка, которая заканчивалась дверью. Бат запер дверь и стал ждать. Да, на второй этаж они точно проникли, но дверь им не выбить. А здесь не так уж сложно обороняться. Лишь бы хватило патронов. Интересно, где здесь включается свет? - подумал он и смахнул с плеча настоящего маленького кузнечика. Маленький кузнечик был примерно с большой палец по величине и толщине.

Человек-кузнечик понюхал стену и осторожно передвинулся подальше от окна.

Не ровен час, попадет. Ах, как вкусно пахнет свежее мясо! Он обернулся: кто-то по глупости полез в окно и сейчас висел в раме, дергая лапами. Человек-кузнечик аккуратно подполз, пригибаясь насколько возможно, и оттяпал большой кусок ноги.

Уууу, как хочется еще! Он откусил еще кусок и снова отполз от окна.

Подвал. В таких домах всегда есть подвал. Лететь через чердак или через второй этаж бесполезно - человек может закрыться, а вот подвал - это другое дело. Человек-кузнечик стал рыть землю передними лапами, очень похожими на человеческие. Грунт был мягким, песчаным.

Сверху свалился еще один и упал на спину. Человек-кузнечик, не раздумывая, вцепился конкуренту в горло. Утолив голод, он осмотрелся. Дюжина кузнечиков рыла подкопы в подвал сразу со всех сторон. Если человек умен, то он заметит это, высунется из окна и начнет стрелять. Если у него еще есть чем стрелять. К счастью, становится темнее.

Человек-кузнечик уже закопался так, что были видны только задние лапы.

Бат снова вызвал корабль.

На этот раз ответил Орвелл.

– Как ты там?

– Плохо, но пока держусь. Здесь целая туча кузнечиков.

– При чем здесь кузнечики?

– Это не те кузнечики. Эти каждый по семь центнеров весом, не меньше. Я сейчас в домике в лесу. Я уже пристрелил десяток. Они пробрались на второй этаж, но я закрылся. Патроны у меня пока есть.

– Зачем ты ушел?

– Жить всем хочется. Что вы собирались со мной сделать?

– Ничего.

– Так я и поверил! Ничего! Если ничего, тогда присылайте подмогу.

– Хорошо, - ответил Орвелл, - но вначале отдай меч.

– Что отдать?

– Реликтовый меч. Все знают, что он у тебя.

– А, вот в чем дело. Тогда... вы получите свой меч! Слышите,...! Он дважды выругался и вдруг почувстововал, как онемели ноги. Он попробовал встать и свалился. Это что-то с моим позвоночником, - подумал он, - не может быть, чтобы это было серьезно. Я ведь совершенно здоров и всегда был здоров.

Он снова смахнул маленького кузнечика с плеча. До чего навязчивы могут быть эти твари. Он подтянулся на руках и сел в кресло. Что бы это ни было, а я не сдамся. Пересидел какой-то нерв, так бывает. Со мной просто не может ничего случиться. Я еще слишком молод, чтобы умереть. Становится совсем темно. Где же у них включается свет?

Человек-кузнечик провалился в подвал. Подвал был глубоким и кузнечик больно ударился усиками. В подвалах часто хранят что-нибудь вкусненькое. Хорошо, что я провалился первым. На верх выходить пока не стоит. Пусть стемнеет. Все нужно делать по порядку. Но как вкусно треснет его голова... Он продвигался, ощупывая предметы усиками. Что в этой банке? Фу, надо же, машинное масло. А здесь? Вот, здесь что-то пахучее. А вот целая бочка с салом.

Он прислушался. Еще несколько минут и остальные тоже будут здесь. Нужно есть сало, пока никого нет. Он перевернул бочку и вытащил несколько больших кусков. Зачем они его так солят? Еще один влез. Еще минута и будет полный подвал. Впрочем, я уже наелся, - подумал человек-кузнечик, - пускай теперь другие повоюют.

За окнами стало совсем темно и даже было бы мирно (как всегда становится мирно в душе ясными приморскими вечерами), если бы не сухой хрус и передвижение уже невидимых грузных тел: одни кузнечики поедали, заедали или доедали других, убитых или изувеченных. И поедавшие и поедаемые действовали молча. Патронов уже не осталось, но никто и не рвался в окна - слишком много дармовой еды валялось в пыли, под контурной чернотой ненастоящих сосен. Несколько кузнечиков пытались прогрызть потолок, но безуспешно.

Бат сполз с тяжелого кресла и передвигался по комнате на руках, как парализованный. Ноги полностью потеряли чувствительность. Кажется одна сильно порезана куском стекла, но в темноте этого не видно. Надо бы дотянуться и посмотреть, слишком сильный запах крови. Вообще-то все запахи стали сильнее. А света здесь нет, ведь город мертв, а значит, мертвы все его системы, обеспечивавшие еще недавно снабжение дачных домиков. До утра, пожалуй, не продержаться. Нужно вызывать помощь. Как сильно пахнут эти тела, и каждый пахнет по-своему...

Он снова включил связь.

– Я требую помощи. Если вы не вытащите меня отсюда через десять минут... (он снова выругался), то я использую меч. Я разнесу всю эту планету!

Он выругался снова и продолжал ругаться в микрофон.

Если они поймаются на этот блеф, значит, они и в самом деле верят, что меч у меня. Но тогда где же он на самом деле?

На Хлопушке согласились. Они пришлют второй Зонтик. Поскорее бы. Что же это с ногами? Темнота становится прозрачнее. Прозрачнее и ярче. Вот это кресло, оно было уже совсем невидимо, сейчас оно кажется синим. А оно было серым. Что со мной происходит? Как трудно связываются мысли... Тушками набитых ушей настроны в ровно пополам - я говорю вслух? что за чушь я несу? То же самое было с Коре. Что случилось с ним после этого? Нужно вызвать Хлопушку...

– Это опять я.

– Зонтик уже вышел. Подождешь несколько минут.

– Я не могу ждать. Слушайте. Я заболел. Небесной шторой завешен парта-парагенез исторической морали суждений. Вначали от-отнялись ноги. Потом - несворот кашалотовый перьев нсколько зубудлыжнопроклятой дейстительности ввертье мне. Потом я стал видеть в в в в в темноте. Я сейчас выключусь. Это то же самое, что с Ко-коре. Слышите, то же самое! Приезжайте и изучайте!

Радуйтесь на здоровье! Но Коре не умер, он вернется! я тоже вернусь!

Слышите, я вернусь! и я каждому... Такие красивые цвета. Мне трудно говорить. Язык вырос.

Он встал на ноги. Теперь не разгибалась спина.

– Алло, мы слушаем...

Голос стал тихнуть и погружаться в спокойное безразличие. Я хочу есть, - подумал Бат. Есть в этом доме что-нибудь поесть?

Человек-кузнечик перегрыз балку и пол в комнате просел. Он приподнял лбом несколько половиц и попробовал просунуть плечи. К этому времени кто-то уже прогрыз потолок и в дырку одно за другим сваливались темные тяжелые тела.

Челоыек-кузнечик напрягся и вылез в комнату первого этажа. Здесь уже немало своих. Ага, пятеро. Вот и шестой. Здоровый какой, надо держаться подальше. Не надо меня трогать, пожалуйста, мне ничего не нужно. Я же маленький и слабый.

Чужой человек-кузнечик неловко прыгнул и вцепился в плечо. Кусок плеча был вырван с хрустом. А куда же делся человек? - подумал кузнечик в последний момент. Потом ему откусили голову. Ночной пир только разгорался.

Второй Зонтик подошел к поляне совсем близко и остановился. Приборы не фиксировали присутствия человека. Бата здесь не было. Зато были полчища кузнечиков, пожирающих друг друга. Зонтик, не включая освещения, работал всеми своими анализаторами, собирая информацию. Средний вес: шестьсот тридцать килограмм. Двуполы. Половые признаки не выражены. Всеядны. Высота прыжка - шесть метров. Длина прыжка - четырнадцать метров. Зубы располагаются рядами, как у акул.

Зонтик сформировал объемное изображение и повесил его внутри себя, предварительно ярко раскрасив.

– Господи, какой ужас! - сказала Евгения. - У них ведь человеческие руки, с пальцами. Пять совершенно человеческих пальцев с ногтями. С такими пальцами можно быть хирургом или маньяком-душителем. Я не удивлюсь, если в один прекрасный день оно возьмет в руки оружие! Останови картинку!

Зонтик остановил картинку. Обьемное изображение чудовища в натуральную величину застыло в воздухе. Теперь можно было его подробно и неторопясь рассмотреть. Бат все равно ушел или спрятался, или погиб. Или мы этого никогда не узнаем. Впрочем, имея реликтовый меч, можно отбиться не только от кузнечиков.

– Как ты думаешь? - спросила Евгения.

– Думаю, он успел уйти, - ответил Фил. - Я бы смог уйти, будь я на его месте.

– Даже безоружным?

– У него была винтовка.

– Ага.

Евгения рассматривала изображение. Кузнечик был покрыт волосками, на вид упругими. Под волосками были чешуйки. Особенно волосаты были задние лапы. Лапы оканчивались вполне человеческими ступнями, вывернутыми назад.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

МЕРТВЫЙ ГОРОД

21

Зонтик шел обратно по прямой, мрачно ломая деревья. Он остановился невдалеке от корабля. Хлопушка была ярко освещена. Мигали голубые, тревожные огни. Им подмигивали желтые, зовущие. В Зонтике сейчас было четверо, Фил Кристи, Евгения и Гессе.

– И долго мы будем стоять? - спросила Кристи.

– Ты куда-то спешишь?

– Да, спешу. Как ты догадалась, умница? - с легким издевательством в голосе.

– К своему милому?

– Да, к милому. Не вижу в этом ничего странного.

– Ослепла, если не видишь.

Кристи уже почти открыла рот, чтобы ответить на этот выпад, но вовремя остановилась. Евгению лучше не трогать.

– Зато я знаю что-то странное, - сказал Фил.

– Что именно? - откликнулся Гессе, - единственная странная вещь, которую мы не обсуждали - это сегодняшние облака, похожие на женские лица. Если сопоставить с тем расположением облаков, которое я видел перед посадкой, то я бы сказал, что мы сидим на планете, которая занимается изящными искусствами - просто так, от скуки или для развлечения гостей. Так что странное ты имел ввиду?

– Я скажу об этом позже. Поехали!

Зонтик двинулся вперед, подчиняясь команде. Зачем они включили мигалку, - подумал Фил, - и без нее тошно, дальше некуда.

Он остановил Зонтик у корабля, но не приказал ему выключиться.

– Ты собираешься еще куда-то? - спросил Гессе.

Гессе был высоким широколицым парнем, нос слегка картошкой и в пупырышках.

Волосы разных цветов - светлые и темные пряди. Большие зубы. Широкая улыбка. На первый взгляд глупая. Прекрасный актер, одурачит любого. Умеет петь и говорить разными голосами. Умеет показывать фокусы. Умеет драться так, что однажды даже сбил с ног Анжела. Анжел тогда не ответил, соблюдая суббординацию. Уже три года в команде. Был в экспедиции на Южной Гидре и даже заработал орден. Почти старик, тридцать лет. Раньше занимался чем-то таинственным и почти легендарным.

Очень умен и очень смел. Если Хлопушка вернется на Землю, его назначат на место Коре. Если.

– Собираюсь, - ответил Фил - Да, я собираюсь куда-то еще. Будут еще вопросы?

– Не все выяснил?

– Осталось самое главное.

– Что ж, вольному - воля, как выражается командир. Ты покатишь сейчас?

– Нет, немного погодя.

Они вышли и оставили Зонтик ждать.

Последние слова Бата были записаны, проанализированы и сейчас команда обсуждала результат анализа.

Пропавший Бат говорил снова:

– Я не могу ждать. Слушайте. Я заболел. Небесной шторой завешен парта-парагенез исторической морали суждений. Вначали от-отнялдись ноги. Потом - несворот кашалотовый перьев нсколько зубудлыжнопроклятой дейстительности ввертье мне. Потом я стал видеть в в в в в темноте. Я сейчас выключусь. Это то же самое, что с Ко-коре. Слышите, то же самое! Приезжайте и изучайте!

Радуйтесь на здоровье! Но Коре не умер, он вернется! я тоже вернусь!

Слышите, я вернусь! и я каждому... Такие красивые цвета. Мне трудно говорить. Язык вырос.

– А выводы таковы, - начал рассказывать Дядя Дэн, - Во-первых, он действительно уверен, что Коре жив. Случилось что-то, что предоставило ему вполне убедительное доказательство. Я знаю, что некоторые из экипажа тоже верят.

Я тоже не исключаю такой возможности. Во-вторых, он явно подхватил вирус. И это тот же самый вирус. Мы имеем уже два случая и можем довольно точно описать симптомы. Мы лишь не знаем, как вирус передается и почему он поражает одних и иногрирует других. В-третьих, у него действительно начал расти язык. В течение одной минуты язык вытянулся и разбух почти на треть. Еще одно совпадение, которое кажется мне закономерным: оба заболевших, и Коре и Бат, исчезли неизвестно куда, будто растворились. Есть предположение, что они превратились в кузнечиков (по аналогии с событиями на комете Швассмана), но Коре не превращался, хотя его ноги и начали расти. Машина исключает такую возможность.

Коре начал расти, а потом просто исчез. Так что кузнечики здесь не при чем.

Я предлагаю никому не выходить из корабля, прождать, скажем, около месяца. Если мы убедимся, что опасности для Земли нет, мы поднимемся на орбиту и уничтожим эту милую (глаза б мои ее не видели) Бэту. Потом еще несколько месяцев мы повисим в пространстве, чтобы выдержать карантин. Если никто не заболеет, начнем переговоры о возвращении на Землю. Если повезет, то нас пустят домой.

– Как мы уничтожим Бэту без реликтового меча? - спросил Орвелл.

– Тогда сожжем ее до состояния стеклянного шарика. Больше никто не станет сюда приближаться.

– Жаль, слишком красивая планета, - сказала Евгения, - просто обретенный рай. Это мое особое мнение, можете с ним не считаться. Я согласна посидеть взаперти, но вначале нужна еще одна вылазка. Правильно, Фил?

Фил согласился.

– Мы отъедем ненадолго и пойдем в том же составе. Фил, Кристи, Гессе и я.

Есть дело, которое осталось незаконченным.

Четверо вышли и подошли к Зонтику. Машина ждала.

– Послушай, - сказала Евгения, отведя Гессе в сторону. Пожалуйста, не вмешивайся. Это их личное дело.

Гессе ничего не понял, но остался невозмутим.

– Никаких личных дел у них быть не может.

– Вы, мужчины, очень непонятливы.

– Ты хочешь сказать, что Кристи нравится сразу двоим? - Предположил Гессе.

– Вот именно. Пусть они выяснят отношения.

Гессе засмеялся.

– Никогда бы не подумал. Хотя у меня уже был такой случай. Почему-то в опасных ситуациях люди больше нуждаются в чувствах. Они влюбляются в самое неподходящее время и в самых неподходящих местах. Причем норовят влюбиться треугольником. Хорошо, я подожду. А зачем им понадобился Зонтик?

– Чтобы никто не мог подслушать.

– Просто детский бред. Неужели это так важно?

– А ты никого не любил? - спросила Евгения.

– Да Бог миловал.

Фил и Кристи вошли и сели в передние кресла. Отсюда был хороший обзор.

– А где остальные?

– Сейчас будут, - ответил Фил, - им нужно поговорить.

– А почему мы зашли?

– Чтобы не подслушивать разговор. У них очень личный разговор. Почему-то в опасных ситуациях люди больше нуждаются в чувствах. Когда мне было восемь лет, я сорвался с моста и чуть не погиб. В тот день я влюбился, слава Богу, ненадолго.

Люди всегда влюбляются в самое неподходящее время и в самых неподходящих местах.

Надеюсь, тебе это понятно?

– Точно, - согласилась Кристи.

– Слушать только меня! - приказал Фил Зонтику. - Теперь поехали в город, скорость сто двадцать. С кораблем не связываться без моего разрешения!

Зонтик рванул с места и пошел к мертвому городу.

– Я не поняла, - сказала Кристи. - А вот теперь мне непонятно.

– А что тут понимать. Сейчас обьясню, вот только отъедем подальше.

Зонтик выбрал удобную прямую дорогу и усилил освещение, не включая прожекторов. По бокам дороги проносились дикие вывороченные камни, иногда попадались беленькие столбики, посаженные здесь руками человека. Когда-то человек здесь жил, радовался и беззаботно расставлял столбики, надеясь прожить и прорадоваться очень долго.

Город приближался. Зонтик нырнул в одну из широких улиц и остановился, ожидая приказа.

– Связаться с кораблем!

Зонтик установил связь.

– Как у вас дела? - спросил Орвелл. - Почему вы вдвоем?

– По-другому не получается, командир, - ответил Фил. - Ты начал охоту на моего брата, а я увез твою девочку. Теперь мы на равных. Тебе меня не достать.

Слушай и запоминай. Бат не брал меч. Я не мог его взять. Если это не ты, то остается только два человека. Они оба на корабле. Значит меч тоже на корабле. Я даю тебе два дня сроку, чтобы найти меч, извиниться и вернуть моего брата. Если ты не успеешь, я начну медленно убивать эту женщину. Так медленно, что у тебя будет время одуматься. Это справедливо. Конец связи.

– Как ты собираешься меня убивать? - спросила Кристи.

– Буду отрезать от тебя кусочки и посылать им. Это древний, проверенный способ. Не бойся, я тебя вначале усыплю.

22

Город лежал в долине, с двух сторон окруженный горами. С востока была выпуклая линза моря, а с севера - поля и кустарники. Среди полей там и сям поднимались одинокие плоские возвышенности - остатки древних гор, слизанных временем и стертых наждаками неусыпной человеческой деятельности. Казалось, что город лежит в яме и даже море не разрушало эту иллюзию.

Зонтик медленно ехал по набережной. Еще недавно здесь был настоящий курорт.

Еще остались перевернутые столы, зонтики, разрушенные непрочные домики береговых ресторанчиков. Слева, за аллеей виднелись монументальные дома. Под колесами была стеклянная плитка, выбитая местами.

Кристи молчала.

– Ты не хочешь со мной поговорить?

– А что мне с тобой говорить? Останови, мне нужно в туалет.

Она вышла. Никто не охранял ее. Мощно горели звезды, непохожие на земные и совсем непохожим на земное было море - земное море всегда светится огоньками, кто-то кого-то всегда ждет на Земле, а здесь только темнота.

– Выключи! - крикнула она. - Я не могу, когда за мной наблюдают.

Фил наверняка выключил систему слежения. Несмотря на то, что он сделалсегодня, он человек честный.

Кристи сделала несколько тихих шагов в ночь. Ветер мел вдоль аллеи и свистел в стеклах домов. Казалось, что стекла пели. Куда я иду? - подумала она, - куда я могу идти одна, одна, одна, здесь, сейчас? Она сделала еще шаг и остановилась. Она не могла убежать.

Она споткнулась о большой пляжный зонт и чуть не упала. Попробовала поставить зонт, но не нашла ножек. Зонтик просигналил.

– Сейчас иду! - она пошла к машине.

– Хотела сбежать?

– А ты следил?

– Нет.

Они снова поехали молча. Фил включил систему слежения по левому боку Зонтика и можно было видеть, как плавно проплывают тяжеловесные особняки из натурального камня - такая редкость на родной, совсем ненатуральной, планете Земля. Стиль ампир: колонны, колоннады, статуи полуобнаженных красавиц с тем типом лиц, который на Земле уже тысячелетия как забыт. Сухие фонтаны, игрушечные акведуки, скульптурная композиция, вдруг кольнувшая сердце: танцующие девочка и мальчик тянут руки друг к другу.

Информация:

Двадцатый век на Земле был отмечен печатью некоего отчаянного, почти параноидального стремления к природе. Люди сбросили цилиндры фраки и кринолины, а надели короткие юбки и спортивные майки. Загар вошел в моду, оттеснив бледную томность. Сексуальная революция обнажила и упростила все то, что наивно скрывалось веками. Пошлость стала обязательным элементом жизни. Лучшим местом для отдыха стала дикая природа - чем диче, тем лучше. Каждая страна (а стран тогда расплодилось немало) считала делом чести построить побольше заповедников.

Поднялись в цене вещи ручной работы и из натуральных материалов. Последняя волна естественности едва докатилась до рубежа тысячелетий и, как всякая волна, пошла назад, неразборчиво прошипев на прощание.

Вначале произошла революция в материалах и первыми материалами были пластики. Пластики погли иметь любые формы, любые свойства, любые размеры, цвета и даже запахи. Из пластиков строились дома, дороги, искусственные деревья (целые парки, с трудом отличимые от настоящих) и прочее. Пластики делали из органических остатков, таких, например, как уголь. Позже из угля и нефти стали добывать пищу, лучшую, чем настоящая. Тогда пластики постепенно вышли из моды.

Следующими ненатуральными материалами были каменогели. Химики научились выстраивать бесконечно длинные кремниевые цепочки и придавать им любую форму, например, форму пружинок. Большая подушка из каменогелевых пружинок весила так мало, что, сброшенная с крыши, опускалась подобно парашуту, и была такой мягкой, что позволяла наступить на куриное яйцо без всякого ущерба для последнего. Кроме пружинных каменогелей были придуманы особо прочные, для строительства, износостойкие - для деталей механизмов и для одежды, теплонепроницаемые, самовосстанавливающиеся, всякие. Пейзажи окончательно стали искусственными, так как каменогели можно было создавать в любом количестве. Возникли ненастоящие горы, ненастоящие ущелья (покрытые пружинным каменогелем - упав в такое ущелье, ты не разбиваешься), ненастоящие русла рек, ненастоящие неживые джунгли. В ненастоящих джунглях не водились звери. Звери остались только в зоопарках, многие вымерли, но мало кто об этом сожалел - с помощью генной инженерии всегда можно было воссоздать вымершие виды или создать любые новые.

Природа упростилась. Исчезли мухи, комары, клопы и тараканы. Исчезла многая другая нечисть.

Упростилось искусство. Поэзия исчезла совсем, осталась лишь музыка и живопись. По вполне понятной причине: с изобретением мощных машин музыкой и живописью уже могли заниматься все желающие (можно было сочинять сонату на компьютере, не владея ни одним музыкальным инструментом, или писать пейзаж, не владея кистью), а литературная техника или драматическое искусство оказалось машинкам не под силу. Живопись и музыка становились все более простыми и понятными - сочетание немногих громких красок и звуков - потому что были отданы на забаву толпе.

Примерно годах в семидесятых был изобретен ускоренный способ обучения и теперь ребенок овладевал знаниями всего за несколько месяцев. Знания каждого были прочны и, следовательно, знания всех были одинаковы. Людям стало скучно общаться и они стали искать более интересных развлечений.

Самым сильным удовольствием оказалось (как и должно было оказаться) прямое воздействие на мозговые центры удовольствия. Центр удовольствия величиной примерно в булавочную головку есть в мозгу каждого человека. Любые радости жизни слегка возбуждают этот центр. Но прямое электрическое возбуждение дает самое сильное удовольствие. Получив самое сильное из возможных удовольствий люди охладели к пище, вину, сексу и наркотикам.

Земля стала насквозь ненастоящей, даже ее внутренности были частично вынуты и использованы для сооружения космического зеркала. Космическое зеркало уничтожило зиму, собирая и направляя солнечные лучи, а многие желающие поселились на внутренней стороне планеты. Правда, в начале двадцать второго века мода на настоящее начала возвращаться (мода всегда приходит волнами) и тогда оказалось, что любой настоящий предмет безумно дорог. За настоящим приходилось летать на чужие планеты.

– А на этой планете было совсем неплохо жить, - заметила Кристи, - здесь даже камни настоящие. Я вчера упала и содрала коленку, камни твердые.

Зонтик остановился у высохшего пирамидального тополя, очень высокого и тонкого, торчавшего как волосатая игла. Системы слежения Зонтика были настроены на поиск и сейчас эти системы нашли.

– Что это? - спросил Фил.

– Вход, - ответил Зонтик.

– Вход куда?

– Очень длинный спуск, направление не прослеживается.

– Мы сможем войти?

– Я не смогу, - ответил Зонтик.

– Какова степень опасности?

– Ответить невозможно.

– Ты сможешь открыть дверь?

– Да.

– Открой!

(Зонтик реагировал на интонацию голоса - на вопросительную или повелительную интонацию; в опасных случаях он переспрашивал, в очень опасных - действовал самостоятельно)

Зонтик выбил дверь воздушной волной. Это была дверь в постаменте большой каменной фигуры: льва с человеческой головой. Фигура была так высока, что сухой тополь доставал льву только до плеча. Я где-то уже видел такое или где-то об этом слышал, - подумал Фил, - или этот кошмар снился мне, но тогда вместо тополя была живая береза. Да, это точно был сон, я ведь никогда не видел настоящих живых берез. В том кошмаре за стеной слышались тихие звуки многих мелких существ. А что же будет здесь?

Он взял боевую винтовку и вышел из Зонтика. Дыра зияла. Он прислушался.

Тихое шуршание мелкого существа приближалось из черного ниоткуда. Он приподнял винтовку. Нет, это ошибка, шуршание не приближается и не удаляется. Он включил фонарик и осветил стены. Это скорей всего храм. Обыкновенный, такой же как на земле. Что означают эти слова?

Не убивай. не прелюбодействуй, не кради, не произноси ложного свидетельства, не пожелай жены ближнего своего, почитай отца и мать свою, не произноси имени Господа напрасно.

Обыкновенная чепуха, которая перестала что-то значить еще много поколений назад. Такое пишут и на Земле. Убивать иногда приходится. Воровать незачем.

Ложных свидетельств не требуют. Не прелюбодействовать нельзя, ведь брак не существует. Поэтому и чужие жены исчезли. Отца и мать почитают лишь те, кто их имеют. Меня женщина не рождала и отца своего я не знаю, как мне его почитать? А имя какого-то Господа? Я не знаю его имени.

Сейчас шуршание доносилось сразу со всех сторон. Фил выключил фонарик, чтобы лучше вслушаться. Он умел без промаха стрелять на слух. У дверей показалась Кристи. Ее силуэт был ясно виден на фоне светящегося неба.

– Не входи!

– Я боюсь сама!

– Здесь кто-то есть. Но это не кузнечики.

Я это помню, я все это помню, - думал Фил, - вот сейчас должна закрыться входная дверь. Раз, два, три!

На счете «восемь» посыпались кирпичи и вход частично завалило. Блеснула фотовспышка и осветила громадный черо-белый натюрморт. Фил узнал земные бытовые устройства, некоторые сильно устаревшие: роботы-мыши для уборки помещений, несколько диктофонов, стереокамеры, часы, приемники, несколько мотоциклов. Один из диктофонов работал. Фил подошел к нему.

«Это... планета.»

«Это... планета.»

«Это... планета.»

«Это... планета.»

«Это... планета.»

«Это... планета.»

«Это... планета.»

Диктофон ругался площадным матом. Фил выстрелил и разнес аппарат на куски.

Фотовспышка блеснула снова и стала регулярно мигать, освещая сцену. Первыми ожили роботы-мыши.

23

Больше никто не выходил из Хлопушки. Орвел передал кораблю приказ, запрещавший кого-либо выпускать. К сожалению, не осталось прибора опасности, но был прибор цели. И сейчас пришло время его использовать. Орвелл подумал о реликтовом мече.

Прибор цели показал направление.

Орвелл спустился в оружейный отсек и пошел в том направлении, куда показывала стрелка. Стрелка привела его к капсуле. Он положил на капсулу руку.

– Вы уверены, что хотите взять меч?

– Да.

– Если уверены, то повторите еще раз. - да.

– Еще раз, пожалуйста.

– Да.

Капсула открылась; меч был на месте. Это мог сделать либо Гессе, либо Икемура. Нетрудно выяснить откуда идет опасность. Итак, ОТКУДА ГРОЗИТ

ОПАСНОСТЬ? - подумал он и посмотрел на стрелку. Стрелка показывала на его личное переговорное устройство. Более чем странно.

Орвел бросил переговорник на пол и смял его каблуком. Еще раз, ОТКУДА

ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ?

Он пошел по направлению стрелки и пришел к стационарному переговорнику, встроенному в стену.

Он успел расстрелять еще шесть таких устройств, прежде чем прибор цели выдохся и стрелка окончательно потухла. Потом он собрал совещание и рассказал все, что успел узнать.

– Я ничего не понимаю, - закончил он. - Я прошу вашей помощи.

– Ведь это уже второй раз? - спросил Дядя Дэн.

– Разве?

– В первой экспедиции на маяк вы уничтожили все носители информации. Теперь приходится уничтожать приемники информации. Следовательно, опасна именно информация.

Дядя Дэн был почти глуп в простых повседневных делах, но обладал редкостным даром соединять несоединимое.

– Возможно. И что же дальше?

– А дальше следует единственный, с моей точки зрения, правильный вывод: вирус Швассмана не обыкновенный вещественный вирус и не энергетический вирус тоже. Это информационный вирус. Человек заражается, получая информацию. Некую определенную информацию. Возможно, человек заражается, передавая информацию, например, сказав кодовое слово.

– Бездоказательно, - сказал Гессе. Но, если ты изложишь свои резоны...

– Что такое «резоны»? - спросила Кристи? - это из области магнитных резонансов, да?

– Я имею ввиду отрезание языков, - продолжал Дядя Дэн. - Язык отрезают для того, чтобы не сказать, чтобы не передать некую информацию.

– Какую же? - спросила Джулия.

– Прошу извинения, но я не знаю, я ведь пока здоров. И если бы я был заражен, я бы ни за что не сообщил эту информацию вам, чтобы вас не заразить.

Я бы лучше отрезал себе язык.

– Хорошо, принимаем эту версию, - сказал Орвелл. - Что произойдет, если вирус проникнет на Землю? Впрочем, я попробую рассказать сам. Прежде всего, никто не захочет умирать в одиночестве. С нашими средствами массовой информации через пару часов жимым останется только какой-нибудь Робинзон на острове.

– А кто такой Робинзон? - спросила Джулия.

– Так, мой родственник, - ответил Орвелл. - А теперь задача номер один: уничтожить все приемники информации.

– Это можно сделать централизованно?

– Думаю, можно.

К началу второго часа после полуночи все информационные системы корабля были отключены. А что же Кристи? - подумал Орвелл, - если не случится чуда, то это означает для нее верную смерть. Не думать о ней! - приказал он себе, но не думать не мог. Он расставил Ваньку и попробовал забыться.

Два поборника морали у меня штаны украли, - спел Ванька и продолжил:

Три любителя чудес на стене сажают лес.

Вместо зверька Орвел положил лист бумаги: На листе стали появляться строки, будто написанные невидимкой:

Если кушать понемножку,Нужно маленькую ложку.

Орвелл сгреб Ваньку на пол и встал. Невозможно больше этого выносить. Нужно сделать хоть что-нибудь.

Он снова спустился в оружейный отсек. Погруженная в самый фокус ночи Хлопушка была по-особенному гулка. Он положил руку на капсулу с мечом.

– Сожалею, но меча нет, - ответил механический голос.

– Кто его взял?

– Сожалею, но он приказал не запоминать его личность.

Фотовспышка блеснула снова и стала регулярно мигать, освещая сцену. Первыми ожили роботы мыши. Их было четверо, каждый величиной с собаку. Фил имел таких в своем доме на Земле. Для уборки дома достаточно было двоих. Еще один ползал по саду и убирал падающие листочки. Эти роботы очень удобны. Днем они прячутся в собственные ниши и бездействуют, будто спят, зато ночью выходят на бесшумную охоту за мусором. У них есть захваты, щипцы и челюсти - для перемалывания слишком крупных предметов.

Фил стал спиной к стене и ощутил ребристость букв. Он опирался плечами о заповедь «не убий». Не убий, как бы не так!

Роботы-мыши двигались очень быстро, стараясь попадать в световые паузы. Они беззвучны, поэтому особенно опасны. Вот одна не успела остановиться и стул, за которым она пряталась, пошатнулся. Фил выстрелил трижды, стараясь также не попадать в такт фотовспышке - при свете выстрелов, который гасил паузы темноты (одна из несложных боевых стратегий, которым обучали еще на первом году), он увидел вторую мышь, которая уже успела подобраться слишком близко, на расстояние прыжка - он повернулся и разнес вдребезги вторую. Потом включил фонарик и взял его в левую руку.

– А ну, идите сюда!

Еще одна мышь шмыгнула в тень, спасаясь, но успела получить свое. Теперь осталась четвертая. Жаль, четвертая ушла.

Коридор уходил вдаль, поворачивал и разветвлялся. Из коридора тянул легкий ветерок. Принудительная вентиляция, - подумал Фил, - я не удивлюсь, если там целый подземный годод. Но, черт меня побери, я ведь встречал все это!

– Это... планета! - выругался еще один диктофон.

– Это трижды...планета! - ответил ему другой.

– ...ее... Я бы... - разошелся третий.

Фил методично перестрелял сквернословящие диктофоны, пристрелил два мотоцикла, которые попробовали было сбежать. Включил стереокамеру, но камера изобразила разноцветную фигу, примерно метр в диаметре. Тогда он расстрелял и камеру, а остальные приборы оставил нетронутыми. Их счастье, что они не умеют говорить, показывать или передвигаться.

Потом он разгреб груду кирпичей и вышел к Зонтику. Кристи не было. Ну и черт с ней. Пусть убегает, до Хлопушки ей все равно не добраться. Если ей повезет, я ее спасу. Все равно, дело сделано.

Он попробовал связаться с кораблем, но Хлопушка молчала. Так, будто она умерла. И только тогда ему стало страшно.

24

Кристи пробиралась подземным коридором. Наверняка Зонтик все же успел ее засечь, но найти человека в таком лабиринте не так-то просто. Выйти тоже будет непросто, но это потом. Какие планы? - никаких. Она прислушалась. Кто-то стоял рядом и вздыхал.

– Эй, здесь есть кто-нибудь? - спросила она шепотом.

Если кто-то ответит, то я закричу. Если не ответит - тоже закричу. Оно испугается и убежит. Она открыла рот и набрала полные легкие воздуха.

– Есть, - ответил детский голос.

Судя по голосу, ребенок совсем мал - лет пять, не старше.

– Ты кто? - удивилась Кристи и осмелела от удивления, чуть поперхнувшись воздухом.

– А ты кто?

– Я хорошая тетя с Земли, - ответила Кристи таким материнским голосом, что любому бы захотелось стать ребенком. - А ты мальчик или девочка? Мне в темноте не видно.

– Я девочка, - ответил голос, - возьми меня на руки, пожалуйста.

Кристи нагнулась и взяла ребенка на руки. На девочке было легкое платье, из натуральной материи, на ощупь. Ноги были босыми и холодными. Совсем замерзла, бедная - руки тоже как лед.

– А где твои родители? - Кристи знала, что у жителей Бэты обычно бывают родители, настоящие папа с мамой.

– Они где-то, - ответила девочка, - обними меня, а то мне холодно.

– Ты очень легкая, - сказала Кристи, - просто не верится. Сколько тебе лет?

– Пять с половиной.

– Ты не боишься темноты?

– Боюсь, - девочка крепко обняла Кристи за шею и задышала в лицо. Дыхание тоже холодное. Но разве так бывает?

– Ой, не дави так сильно! - сказала Кристи. - Не дави, а то задушишь.

Все-таки эта девочка слишком легкая, - подумала она, - не может быть, таких легких детей не бывает. Или дело в том, что я много лет не брала ребенка на руки?

25

Хлопушка изнывала от безделья. Евгения не снимала стереошлема, выздоравливающий Морис делал физзарядку, могучий Анжел громыхал железом (он поддерживал свою форму и головную боль у Джулии), остальные переиграли во все возможные компьютерные игры, вплоть до крестиков-ноликов, в которые невозможно выиграть, выспались на несколько месяцев вперед и теперь слонялись по кораблю, не зная, где и как приложить свои силы. Орвелл даже предлагал свои услуги в обучении древней интеллектуальной игре - игра называлась «карты», но никто не откликнулся на предложение. На ночь все включали Ванек и оставляли их болтать до утра. Икемура посадил в своего Ваньку местного кузнечика и кузнечик тоже стал петь песнина земном языке, перебирая шестью лапами и выставив вверх упругие усики, которые были едва ли не больше, чем он сам.

Два дня уже прошли. Орвелл старался не думать о Кристи. Фил пока не исполнил своей угрозы - не начал присылась тело по частям. Может быть, у него не хватит духу. Хотя у парня из команды Коре духу хватит на все. Может быть, все как-нибудь решится, - думал он, - это отговорка слабых, но сейчас я слаб. Пусть все как-нибудь решится, хоть как-нибудь.

Все системы приема информации были отключены, стены стали совершенно непрозрачны и нарисовали движущиеся картинки с внутренней стороны, нарисовали сами на себе. Они заботились о людях. Но на четвертый день от картинок стало тошно.

– Я так не могу больше! - сказал Анжел и ударил кулаком в стену.

Картинка разбрызгалась, помигала и задвигалась снова.

– Поздравляю, сила удара триста килограмм, - ответила стена.

Анжел заколотил в стену изо всех сил.

– ААААААААА!!!

– Частота ударов - два раза в секунду. Вы хороший спортсмен.

– Заткнись, а то убью! - сказал Анжел стене и пошел к командиру.

Командир сидел в кресле и читал. Конечно, он привык читать, ему не скучно.

– Я больше не могу! - сказал Анжел. - Мы прилетели действовать или сидеть взаперти? Еще немного, и я взорвусь. Я сейчас взорвусь как бомба! Я хочу кого-нибудь разорвать на кусочки, мне все равно кого! Дайте мне кого-нибудь!

У Анжела были розовые и чуть-чуть бешеные глаза, как у большинства альбиносов.

Орвелл посмотрел на него и решил позволить. На этой Бэте со всеми творится что-то неладное, лучше не рисковать. Он представил себе, что случится, если...

Если повезет, этого не случится.

– Хорошо, - сказал он, - выйдешь, но я не снимаю защитного экрана. Будешь выходить несколько раз в день и докладывать обо всем, что увидишь, особенно обо всех изменениях.

Анжел сразу повеселел. Он сходил в зал тренажеров и сломал там один, самый кволый (давно хотелось сломать), потом покрасовался перед зеркалами, смазался кремом для загара и отправился загорать во дворик. «Дворик» - так называли безопасное пространство внутри экрана. У любого настоящего альбиноса кожа может быть только белой или розовой, но Анжел регулярно принимал таблетки для загара. Мышцы выглядят эффектнее на загорелом теле. Он взял с собой бинокль, хотя командир и запретил. Подумаешь, раскомандовался. «Пока еще командуешь ты» - так сказал Коре, а Коре знал, что нужно сказать и кому.

Выйдя во дворик, он лег на траву и стал загорать. Солнце палило немилосердно. Ни одного облачка в небе. Совсем рядом море. Настоящее море, идеальный курорт. Это же что-то особенное!

Он перевернулся на грудь и стал думать дальше. Надо что-то изобрести.

Нельзя быть в двух шагах от моря и не купаться. Это же просто самоубийство - так жариться под солнцем. Он вспомнил цвет чистой морской воды и застонал от воображаемого удовольствия. Вотом вспомнил ее соленый вкус и застонал снова.

Нет, так дело не пойдет. Он вернулся на корабль и прошел к командиру. Командир все еще читал книжку. Интересно, ту же самую или другую? Анжел не прочел ни одной книги за свою жизнь, даже тоненькой, и поэтому слишком смутно представлял процесс чтения.

– Ну что, увидел? - спросил Орвелл.

– Да, увидел, - ответил Анжел, - там, у моря.

– И что же у моря?

– Там кто-то шел и что-то черное шевелилось. Я должен пойти проверить.

(Системы слежения выключены - хочешь-не хочешь, а придется поверить любому враку.)

– Я думаю, не стоит далеко уходить.

– Мне показалось, - продолжал врать Анжел, - что там была женщина. Она сидела, она не могла идти. Или только показалось.

Женщиной могла быть только Кристи. Командир обязательно поймается на этот крючок. Ага, вот и поймался.

– Ладно, но пойдешь сам. И будь осторожен. Оружие?

– К черту оружие! Если встречу кузнечика, сверну ему шею. Ты же знаешь, командир, что я оружия не люблю.

Анжел был склонен к фамильярности.

Экран на несколько секунд исчез, хлопнув, и Анжел оказался на свободе. Он радостно вдохнул полной грудью (так, будто настоящий воздух был только здесь) и быстро пошел к морю. Он даже напевал песенку, из которой хорошо помнил только три строки.

Он был очень ловок и без труда прыгал с камня на камень, спускаясь. Там, внизу, совсем пустой морской берег, ветер, волны, галька, крабы, быстрые мелкие рыбки, которые не пугаются людей и позволяют себя разглядывать. Там...

Он продолжал мечтать и не заметил, как оказался у самого берега. Оставалось преодолеть лишь крутой склон метров в тридцать высотой. Слишком крутой, чтобы спускаться без веревки. В конце концов, я вам не скалолаз. Придется чуть-чуть обойти. Вон через тот бугор; за ним должен быть спуск.

Анжел стал снова подниматься на небольшой холм. Поднявшись, он замер, пораженный красотой пейзажа. Глубоко в море уходила невысокая голубая горная гряда, лысая по хребту. В конце гряды, там, где она поднималась всего выше, отломилась скала и встряла в морское дно. Отсюда - маленькая, а на самом деле метров двести в высоту. Посредине кряж проседал и в самом низком его месте была плоская площадка. На площадке стоял настоящий большой космический крейсер, почти готовый к полету. Были видны мелкие механизмы, черными точечеками ползающие туда-сюда. Вот это новости! Анжел свистнул.

Потом он все же спустился к морю и искупался. Грех ведь не искупаться, если пришел. Наплававшись и размяв мышцы, он снова поднялся на холм и стал разглядывать крейсер в бинокль. Людей не видно, одни механизмы. Явно готовится к полету. Это местный, Бэтовский. Стандартная модель дельта-12. Отличное вооружение, получше нашего. Конечно, Зонтиков у них нет. Зато есть пушки.

Кстати, пушки?

Пушки медленно разворачивались в его сторону. Нет, так мы не договаривались. Анжел лег в траву и отполз в сторону. Пушки снова отвернулись.

Вот так-то лучше.

Ему опять стало жарко и он еще раз полез в воду. Что с того, что неподалеку вырос военный корабль. Он все равно готовится к полету, а значит, занят делом и будет занят еще несколько дней. Несколько дней - это предостаточно времени для купания. Он перевернулся на спину и поплыл в открытое море. Длинне белые кудри приятно щекотали спину. Хорошая штука - жизнь.

Беспечность была для Анжела нормой жизни. И, как ни странно, часто беспечность выручала - даже там, и особенно там, где точный расчет ломал себе зубы. Жизнь это игра и в жизнь надо играть - так бы сказал Анжел, если бы был способен выражаться философически. Он уже отплыл очень далеко от берега и все прибрежные скалы были как на ладони. Вон что-то ползет, послали все-таки за мной, хотя поймать. Фигушки вам!

Он поплыл к берегу. Расстояние сокращалось и сейчас уже было видно, что послан обыкновенный одноместный вездеход с одной пушечкой малого калибра.

Вездеходу приходилось туго: береговой полосы практически не было, а переползать через камни, которые больше тебя самого - нелегкое занятие. Анжел плыл быстро и пенисто, как торпеда. Добравшись до берега, он даже слегка запыхался, только слегка. Вездеход попробовал пальнуть в человека, но не попал из неудобной позиции.

Анжел посмотрел вверх и прикинул обстановку. Ситуация была стандартной, просто как на тренировочных сборах. Он положил большой плоский камень на нужное место, а сверху положил бинокль. Потом стал карабкаться по склону. Взобравшись, он приналег плечом на камень и убедился, что камень шатается. Порядок. Сбежать я всегда успею, этому придурку ни за что не взобраться по крутому склону.

Вездеход подошел и остановился. Сейчас они выйдут и подойдут к оставленной вещи. Что-то не выходят. Тем хуже для них.

Анжел придавил камень; камень пополз и прогрохотал вниз. Раздался железный лязг - точное попадание. Жестянку слегка сплющили, будет знать, как охотиться за людьми.

26

К вечеру Анжел вернулся и принес с собой левое переднее колесо с торчащим обломком оси. Евгения сняла стереошлем и сразу заметила, что колесо «не наше».

– А вы что думали? - возмутился Анжел, что я там на морском песочке лежу, да? Да меня четыре раза чуть не расстреляли. Я весь день жизнью рисковал, добывая информацию.

– Информацию, - сказал Дядя Дэн.

– А что?

– А вот как раз информацию добывать не стоило.

– А я ее и не добыл, я только рисковал жизнью. И все зря, - быстро нашелся Анжел.

– Ладно, - сказал Орвелл, - давай, рассказывай.

– Значит, рассказываю. Там на берегу, километрах в пятнадцати от нас, стоит военный крейсер. Там и раньше была площадка, но крейсера не было.

– Точно, - сказал Гессе, - там космодром на семь взлетных мест. Все может быть использовано в военных целях.

– Вот и я то же говорю, - продолжал Анжел, - это боевой. Но он еще не готов, только собирается лететь. Я подошел поближе и открылся. Они хотели вначале выстрелить, а потом решили взять меня живым. Но меня ведь не возьмешь. Я рвздолбал их железяку и принес вот это колесо.

– А люди? - спросил Гессе.

– А людей не было.

– Но одноместные вездеходы не катаются без людей.

– Но это уже не мое дело, - ответил Анжел напыщенно, сел и замолчал.

Придется снова включать системы, - подумал Орвелл, - снова техника без людей. Снова бешенный бульдозер без водителя. Вот это как раз оправдывает наше присутствие здесь.

– Итак, - сказал он, - пора браться за работу. Этот крейсер готовится к полету на Землю. Сейчас мы попробуем с ним связаться, но, я думаю, это бесполезно. Мы здесь для того, чтобы зараза не распространялась. Мы санитары. От нас зависит жить или умереть Земле, нашей родной Земле...

– Не надо столько громких сллов, капитан, - сказала Евгения. - Придется лететь, я правильно поняла?

– Возможно.

– Тогда я им покажу.

Она снова надела стереошлем.

Крейсер готовился к полету. Боеголовки из антиматериии устанавливались на крылатые носители; крылатые носители погружались в бортовые шахты; в баки закачивалось топливо; электронные мозги расчитывали траекторию и все стратегии возможных боев, стараясь во всю свою электронную дурь; системы проходили многократыне проверки. Однажды Крейсер принял сигнал от маленького корабля, который стоял на холме, трусливо окруженный защитным экраном. Маленький корабль запрашивал направление и цель полета. Большой крейсер не ответил на запрос и снова продолжалось то же самое, боеголовки устанавливались на носители; носители опускались в шахты; в баки закачивалось топливо; системы проходили последние проверки - до старта оставались считанные дни.

Как только Хлопушка открыла глаза и уши, она сразу услышала Зонтик.

Это был второй, тот который ушел с Филом и Кристи.

– Алло, как дела? Все живы?

– Ответа нет, - сказал Зонтик.

– Что значит «нет»?

– Люди ушли.

– Куда ушли?

– Женщина ушла в подземный город. У нее не было оружия. Степень опасности оцениваю как высокую либо очень высокую. Мужчина ушел в город. В северо-западном направлении. Был вооружен. Степень опасности оцениваю как очень высокую или смертельную. Мною получен приказ возвращаться.

И Зонтик вернулся.

Фил уходил от центра города в сторону гор, поросших лесом. В горах нет этих проклятых оживших железяк, на которые пришлось расстрелять все патроны.

Несколько раз он встречался на улицах с живыми механизмами; живые механизмы неизменно бросались в атаку и были так же неизвенно взрываемы меткими выстрелами. К концу третьих суток закончилась пища и заряды. Оставался еще нож, которым Фил владел виртуозно. На окраине живые механизмы уже не встречались, так, только всякая мелочь вроде заводных игрушек и рыкающих пылесосов - оставалось опасаться только кузнечиков. Кузнечиков, неверное, было не так много, а после первого боя в лесу осталось совсем мало. Фил дважды видел зеленую морду в зарослях, но кузнечик не подходил. Теперь эти твари стали бояться человека. Правильно делают, что боятся. К вечеру Фил развел костер (сучья были смолистыми, будто сучья настоящих сосен) и стал жарить недавно убитого зайца. Он ушел из города еще и поэтому - в лесу всегда можно прокормиться.

Он был очень зол в этот вечер. Зол на себя, на всех, на эту всю дурацкую планету, на весь мир, на судьбу, которая шла наперекор его вполне справедливым желаниям и даже не собиралась с этими желаниями считаться.

Человек-кузнечик вышел на огонь и на запах пищи. Человек сидел спиной к лесу и лицом к костру. На костре жарилось мясо животного. Винтовка лежала в стороне и, по тому как она была брошена, человек-кузнечик сразу понял, что зарядов нет. Кузнечик сделал несколько небольших тихих прыжков, не приближаясь.

Он двигался легко и упруго, как большой кенгуру. У человека наверняка был нож.

Две руки и нож - это очень много, если это руки профессионала. Кожа на груди кузнечика была покрыта плотными, почти броневыми чешуйками, но шея и сочленения ног не были защищены.

Кузнечик также имел две руки и нож. Он умел пользоваться ножом, но не столь хорошо, как человек - ведь нож специально приспособлен для человека. Кузнечик вначале подумал о том, чтобы взять большую палку, но передумал и остановился на ноже.

Фил был очень зол и с каждой минутой становился злее. Он знал, (одна из первых заповедей) что настоящий боец должен уметь держать себя в руках - а если ты начал злиться, то наполовину проиграл. Держись, не поддавайся, сейчас не время! - приказал он себе и почти успокоился. Спрессованное чувство клокотало, но не мешало разуму. Не поворачиваясь, он слышал, как существо тихо вышло из-за деревьев и медленно пошло по широкой окружности, не приближаясь. Значит, оно боится. Но сейчас оно прыгнет. Пускай. Побеждает тот, у кого крепче нервы.

И он ощутил привычную щекотку тревожной радости - так радуется мужчина, если противник силен.

Костер вяло прогорал, но вспыхивал мгновенными язычками в тех местах, куда падали капли жира. Камни накалились и накаляли воздух, оттого темный город внизу был подернут воздушной рябью.

Что-то огромное взлетело, прошелестело крыльями и остановилось совсем близко. За спиной. Фил положил руку на нож, но не обернулся. Его колени напряглись, тело нагнулось вперед, взвелось как пружина. Он вспомнил учебный фильм о том, как большая собака напала на кошку и проиграла бой: собака бросилась с лаем, но кошка даже не обернулась, а только прижала уши и напряглась; тогда собака остановилась как вкопанная и оба зверя простояли с минуту неподвижно. Потом собака стала ходить кругами, пытаясь подобраться ближе и укусить, но кошка лишь спокойно и очень сосредоточенно смотрела на нее, держа наготове лапу с когтями. И собака ушла - животное боится нападать, если не видит страха.

Кузнечик зашел сбоку. Ого! - подумал Фил, - у него нож! Это может быть лишь нож моего брата. Ну, ты у меня недолго проживешь!

Он выбросил руку с лезвием мгновенным приемом djhj2 (сверхсовременная техника владения холодным оружием была засекречена и все секретные приемы имели кодовые названия), но кузнечик защитился приемом djhj. Ничего себе! - подумал Фил и применил прием adjcn2. Кузнечик попробовал защититься приемом adjcn, но из-за своей большой массы оказался неповоротлив. Еще один удар - и Фил вонзил нож ему в глотку.

– Вот так тебе, лапочка! Будешь знать, как нападать на человека! - сейчас он был совершенно спокоен и говорил почти ласково.

Кузнечик еще дергал задними лапами. Передние разжались и нож выпал.

Фил подобрал нож и внимательно его осмотрел. Потом взял руку умирающего существа и вгляделся в запястье. На запястье был изображен дракон. Он посмотрел на свою руку. Два дракона были одинаковы, но разных цветов.

– Прости меня, - сказал Фил, - я не знал, что это ты. Но и ведь ты не знал, что пытаешься убить своего брата. Я не знаю, что сделало тебя таким. Но лучше умереть, чем жить так, как жил ты. Если твоя душа бессмертна, то в лучшем мире она простит меня. Ты можешь говорить?

Человек-кузнечик молчал. У него не было голосовых связок, чтобы говорить.

Мутнеющее сознание удерживало черный контур человека и гаснущий костер за спиной человека и чувство тепла, идущее от костра. Его лапы вытянулись и перестали шевелиться.

Фил связался с кораблем.

– Наша договоренность отменяется, - сказал он.

На Хлопушке послышалось легкое замешательство; минуты через две Орвелл начал говорить:

– Ты возвращаешься?

– Нет, не надейся.

– Ты возвратишь нам Кристи?

– Тоже нет.

– Где она?

– Я ее потерял. Но я найду ее и убью. Я убью ее сразу, мгновенно. Ей не будет больно.

– Но может быть?

– Ничего больше не может быть. Это месть. Я только что убил своего брата.

Орвелл помолчал.

– Хочешь знать, как это случилось? Принимай информацию - это моя последняя сводка. Мой брат превратился в кузнечика. Этот ваш вирус превращает людей в кузнечиков. Кроме кузнечиков, я видел уйму оживших механизмов. Не удивлюсь, если они тоже когда-то были людьми. Всех их я расстреливал, без жалости. Я не сентиментален. Мне нравится расстреливать шваль. Еще я слышал шаги невидимых людей. Такие же шаги, как и на маяке. Больше не было ничего необычного: кузнечики, невидимки и живые механизмы. Теперь разбирайтесь со всем этим сами, я выхожу из игры. Я больше не могу. Я только что встретил своего брата и не узнал. У нас был честный бой, и я его убил ударом в шею.

Сейчас я буду хоронить его. А завтра я убью Кристи. После этого попробуйте поймать меня - вы меня поймаете, но это будет настоящая охота.

– Ты уверен, что убил именно брата? - спросил Орвелл.

– Да, я узнал его по татуировке на запястье. Ведь руки кузнечика остаются человеческими.

Огонь догорал, забытый. Полусьеденное тельце зверька, похожего на кролика или зайца, уже обуглилось. Здесь мягкий грунт, - подумал Фил, - к рассвету я успею выкопать ножом достаточно большую яму. Нужно будет положить камни сверху.

Нужно начинать работу, становится поздно.

Он посмотрел вверх, в небо, ожидая, когда проклюнется первая звезда.

Звезда проклюнулась и расплылась во влажном зрачке.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД

27

– Ой, не дави так сильно! - сказала Кристи. - Не дави, а то задушишь.

Все-таки эта девочка слишком легкая, - подумала она, - не может быть, таких легких детей не бывает. Или дело в том, что я много лет не брала ребенка на руки?

Девочка прижалась еще крепче. Кристи почувствовала нежность. Но так идти дальше она не могла.

– Не дави, мне больно!

Девочка не послушалась и продолжала давить. Стало даже трудно дышать.

Кристи с трудом оторвала ребенка от себя и поставила на пол. Девочка захныкала.

– Я же тебе говорила, чтобы ты не цеплялась так!... Глупышка моя... Где ты?

Девочка исчезла.

Где ты? - выдохнула темнота.

После этого случая Кристи еще несколько раз слышала в черных коридорах человеческие шаги, но, так как двигаться она могла только ощупью, то никого не догнала. Она больше не пробовала кричать или спрашивать или звать на помощь.

Иногда она чувствовала ступеньки под ногами и считала их. Ступенек было не так много, но все они вели вниз. Кристи чувствовала, что попала в настоящий подземный город. В городе не было света и все жители были невидимками. В городе не было тепла и Кристи постепенно замерзала, ее не спасала даже быстрая ходьба. Но и быстрая ходьба была противопоказана, потому что обычно заканчивалась ударом о крупный предмет. Некоторые крупные предметы были способны передвигаться, но ни один из них пока не нападал.

Она понимала, в каком положении очутилась. Нет еды, нет теплой одежды, нет оружия для защиты (пока, правда, защищаться не приходилось, но кто поручится за будущее?), нет связи, нет надежды. Хотя небольшая надежда все же есть: если экипаж Хлопушки серьезно займется ее поисками, то ее обязательно найдут. Среди информационных систем корабля была портативная система распознавания запахов.

Эта система вела по следу как собачий нос, даже лучше самого лучшего собачего носа. Вот только жутко хочется есть. И хочется знать какой сейчас день и день ли вообще. Она потеряла представление о времени. И жутко хочется спать, но во взведенном состоянии заснуть невозможно.

28

Хлопушка пробовала связаться с крейсером еще несколько раз. Имея реликтовый меч, ничего бы не стоило приструнить эту обнаглевшую груду металла, но где меч?

Когда попытки переговоров не дали результата, Орвелл решил использовать Зонтик.

На этот раз взяли третью машину. В экипаж вошли Орвелл, Гессе и Рустик.

Рустику было около сорока. Он был высок и, с первого взгляда, очень рыхл.

Очень светлая кожа оттенялась очень черными волосами, это создавало впечатление болезненности, даже болезненной полноты. Любая одежда сидела на нем мешком. Щеки были постоянно выбриты до синевы и постоянно выглядели небритыми. Анжел предлагал ему позагарать, но Рустик отказывался - из-за небольшого генетического дефекта его кожа была неспособна к загару. Анжел все равно предлагал, он знал вкус в мелких издевательствах. Несмотря на рыхлый и мешковатый вид, Рустик был довольно силен. Иначе бы он не попал сюда. Его главным достоинством было умение водить машину - любую боевую машину, Зонтик в том числе. На Земле он был кумиром публики - вытворял такие трюки на машинах, что публика просто хором выла от стадного восторга.

Сейчас Зонтик поднимался вместе с дорогой, а когда дорога пошла вниз, продолжал подниматься как ни в чем не бывало. Вскоре Зонтик завис над морем и открыл полный обзор.

– Уже завтра они смогут взлететь, - сказал Гессе.

– Придется им помешать.

– Они поставят защитный экран. Ракетой их не возьмешь.

Под ногами, далеко-далеко, зеркалилось море, отражая солнце - лица всех троих были освещены снизу подвижными бликами - такое освещение бывает в подводной пещере. Иногда солнце скрывалось за облаками.

– Попробуем перевернуть их из-под низу. Пора развалить этот проклятый космодром, от него еще много горя будет.

Крейсер выпустил ракету, но Рустик отклонил тело Зонтика и ракета прошла в облака.

– Я попробую нырнуть, - сказал Рустик и Зонтик начал скользить по воздуху, как сани с горки.

У самой воды он остановился и стал медленно погружаться. Вода весело заклокотала у бортов. Рустик снова сделал стенки Зонтика прозрачными и передал управление автопилоту. О любых замеченных аномалиях автопилот докладывал автоматически. Вода была зеленовато-синей, зеленовато-серой в тени, со множеством цветных рыб, от самых маленьких до больших, в несколько метров длиной. Рыбы не пугались Зонтика, принимая его за местного диковинного кита.

Некоторые любопытные даже подплывали поближе и разглядывали достопримечательность выпуклыми скользкими глазами.

– Попробуй отойти от шельфа, - сказал Орвелл.

Рустик отошел и стал погружать Зонтик у почти отвесной стены. Вода вверху светилась, еще прохваченная солнцем и иногда гасла - это солнце пряталась за тучу. Внизу была полная тьма.

– Насколько опускаться?

– А сколько здесь?

– Километров шесть. А дальше еще глубже.

– Опускаемся.

– Зачем?

– Никогда не знаешь, что найдешь в неожиданном месте.

Они опустились до самого дна. Начиная с глубины в двести метров, они уже не встречали жизни, если не считать жизнью громадные черные деревья кораллов - на Земле такие штуки целились бы очень дорого.

– Отломай веточку, - попросил Орвелл.

Рустик отломал и через минуту черый веер, похожий на каменный, лежал в кабине. Такая ветка растет несколько тысяч лет.

Глубже стена стала совершенно каменной, с выемками, пещерами, пузырями застывшей лавы. Дно было тоже было каменным, но местами присыпанным песком.

Здесь и там валялись крупные каменные скалы, когда-то скатившиеся с шельфа. Луч прожектора не брал темноту, как будто темнота была чернильной. Рустик включил электронные системы и настроил их. Вода стала прозрачной и голубоватой, как стекло. Сейчас Зонтик стоял на краю еще одной пропасти. На дне пропасти шевелились железные монстры, скрипя и толкая друг друга.

– Это же потопленный боевой флот, - сказал Гессе.

– Совершенно верно, но корабли движутся.

– Их что, переделали в подводные лодки?

– Не думаю.

– Попробуем разведать?

– Не стоит, они слишком хорошо вооружены.

И Зонтик начал подниматься. Приблизившись к космодрому, он начал закапываться внуть скалы, но получил несколько глубинных бомб и на время отошел.

Слишком сильно трясло.

Крейсер уже заметил опасность и приготовился к сражению. Устройства Зонтика он не знал (Зонтик был самой современной моделью, а Бэта отставала лет на двадцать и даже гордилась этим, как национальной особенностью. Какой бы глупой и бесполезной ни была национальная особенность, все равно она сгодится как предмет для гордости; не пропадать же национальной особенности?). Крейсер был практически готов к полету. Все вооружение стояло на своих местах и только ждало случая, чтобы показать свою удаль.

Темное, гофрированное море плавно перетекало в небо у туманного горизонта.

Погода начинала портиться.

Вначале крейсер сбросил глубинные бомбы и Зонтик отошел. От взрывов его слишком трясло. Потом Зонтик включил поглощающий экран и стал невидим для Крейсера. Крейсер решил ждать. Вскоре его приборы уловили дрожание грунта.

Ага, эта подводная жаба собирается подкопаться снизу. Ничего не выйдет. Из крейсера вышла амфибия, сползла к воде и нырнула. Поплавав немного вокруг (после того, как Зонтик начал рыть пещеру вода стала мутной) она нашла отверстие и пальнула ракетой. Зонтик на время затих.

– Ничего себе! - сказал Рустик, - они попали в нас с пятидесяти метров!

Толчок был очень силен, Рустик вылетел из кресла и ударился лбом о приборную панель. Сейчас его лоб был рассечен; стекала струйка крови и пачкала воротничок. Рустик носил белые воротнички.

Зонтик пришел в себя, выстрелил в амфибию и разорвал ее на куски. После этого продолжил вгрызаться в скалу.

– Они могут что-нибудь сделать с Зонтиком? - спросил Орвелл.

– С Зонтиком ничего, но если еще один такой выстрел - с такого же расстояния, но мощнее - они сломают нам все кости. Зонтик привезет обратно лишь бренные останки.

– Тогда что же?

– Я думаю, - сказал Рустик, - что ничего мы так не добьемся. Сейчас на всякий случай начнем вилять и выйдем с той стороны мыса. У них слишком много техники. Их лучше брать не здесь, а в открытом пространстве.

– А ты как думаешь?

– Так же, - ответил Гессе, - они же не Хлопушка, они неспособны на скачок в надпространстве. Поэтому они будут лететь к Земле несколько месяцев. Это большой срок. Мы их уничтожим, даже без меча.

Еще минут сорок Зонтик петлял, прогрызая подземные коридоры, а когда вышел к морю, был встречен шквалом огня.

– Очень мило, - сказал Рустик, - эта железка перешла от обороны к нападению. Теперь мы не сможем выйти. Они всегда будут ждать нас у выхода, нас ведь просто засечь сейсмографом. Они закупорили нас внутри скалы.

– Сколько мы продержимся?

Рустик посмотрел на приборы.

– Еще восемь часов. Если выключимся, то двенадцать. Потом все равно придется выходить.

29

За свой долгий вояж в темноте (неизвестно куда и неизвестно для чего)

Кристи неплохо освоилась с отсутствием зрительных ощущений. Она научилась находить комнаты и заходить в комнаты, а комнат было очень много, и научилась так хорошо представлять себе эти комнаты в цветном воображении, что даже забывала иногда, что ничего не видит. Найдя очередную комнату, она первым делом ощупывала ее (начиная со стен) и искала что-нибудь полезное. Если здесь жили люди, то обязательно найдется холодильник и обязательно найдется устройство, которое включает свет. Ни того, ни другого пока не находилось.

Она нажимала все кнопки и некоторые из кнопок срабатывали: что-то двигалось, переворачивалось, выдвигалось, играла хрустальная музыка и играла басовая, но свет не включался. Наконец, она не выдержала:

– Я хочу свет, черт побери!

И свет включился, он, оказывается, ждал только устной команды. Это ведь вполне естественно. Кристи давно могла бы догадаться, если бы не ее обычная легкая безалаберность (всегда привлекавшая мужчин, кстати).

Она зажмурила глаза и придавила зажмуренные глаза ладонями. После трех суток, проведенных в темноте, глаза разучились видеть - яростный свет проедал даже ладони, как кислота. Но минут через десять все стало на свои места. Кристи осмотрелась. Она была в длинном полузеркальном коридоре (очевидно, улица), невдалеке был перекресток. Оттуда прямо к ней бежали шаги невидимого человека.

– Эй, - сказала Кристи, - почему я вас не вижу?

Зеркала мешали почувствовать вещественнсть стен, а без стен перспектива как-то терялась и заменялась антиперспективой, как на картинах заумных рисовальщиков.

– Зато я вас вижу, - сказал голос.

Голос был мужским и Кристи быстро поправила платье на бедрах.

– Вы человек-невидимка?

– Да, я невидимка, - ответил голос, - но не человек. Я хочу вас поцеловать.

Я слишком давно не целовал живую женщину.

Несмотря на постановку вопроса, интонация, с которой говорил невидимка, была предельно вежливой.

– Может быть, не стоит так сразу? - попробовала Кристи.

Она протянула руку и коснулась руки невидимки. Невидимка был холоден, как неживое тело.

– Я хочу сразу, - настаивал невидимка.

– Но вы слишком холодны, - сопротивлялась Кристи, - я не уверена, что мне понравится целоваться с вами.

Если это называть холодностью... - недодумала она.

– Конечно, не понравится.

Невидимка положил холодную руку на ее плечо. Пальцы крепко сжались. Кристи вырвалась, оставив висеть в воздухе клок платья, и побежала по направлению к перекрестку. Вначале ее преследовали шаги одного человека, потом двух, потом это уже была целая толпа. Над толпой взлетали выкрики и выкрики эти Кристи очень не нравились.

Она была хорошей спортсменкой и без труда опережала преследователей.

Выиграв метров двести, она юркнула в небольшую комнату и заперлась изнутри.

Хотя бы здесь можно отдышаться. Она начала осматриваться и не увидела ничего примечательного.

– Ку-ку, а я здесь! - сказал мужской голос.

Это был другой мужской голос. Судя по направлению, откуда долетали слова, и по тембру, мужчина был высок, не молод - около пятидесяти - и вполне неприятен.

Кристи поискала глазами и нашла разломанный стул. Взяла в руки спинку и приготовилась защищаться.

30

После недолгого обсуждения было решено вести Зонтик сквозь горный хребет в сторону города. До Хлопушки было слишком далеко, чтобы дойти сквозь скальный грунт, но город лежал по ту сторону хребта, он был значительно ближе. Если крейсер продолжит преследование, придется принять бой, но это будет бой на суше и в воздухе, а не под водой, где крейсер имел преимущество.

Рустик развернул аппарат и повел его по прямой линии на северо-восток.

Через несколько часов Зонтик прогрызет базальтовые слои и выйдет на окраине города. Можно поставить на автопилот и начать подготовку к бою.

– Какая у нас глубина? - спросил Орвелл.

– Сейчас метров пятьдесят. Потом мы углубимся метров на триста. Если в глубине скалы есть каверны или слои из мягких пород, Зонтик сам развернется и выберет лучший путь. Если встретим что-то опасное или непредвиденное, то загорится вот этот огонек. Я думаю он не загориться.

Огонек вспыхнул.

– Что случилось? - спросил Рустик.

– Второй подземный аппарат, - ответил Зонтик.

– Кто это?

– Это Первый.

– Коре!

– Я не понял приказа, - сказал Зонтик.

– Да перестаньте вы, - сказал Гессе. - Коре давно умер, не надо терзать его память. А первый Зонтик просто сошел с ума.

– От горя, что ли?

– Может быть и от горя. Двайте свяжемся с ним и узнаем.

И они связались. Первый Зонтик все равно шел на сближение. До него оставалось метров пятьсот или чуть больше.

– Алло, это Коре? - спросил Орвелл.

– Коре умер, да здравствует Коре! - ответил первый Зонтик и выругался.

– Прекрати ругаться, мы узнали тебя по голосу. И кончай со своими штучками.

Лучше помоги нам.

Голос рассмеялся.

– Ты можешь сказать хоть что-нибудь вразумительное? - продолжал Орвелл.

– Сейчас я раздолбаю тебя на куски, - ответил первый Зонтик голосом мертвого Коре.

Связь прервалась.

– Мы можем с ним воевать? - спросил Орвелл.

– Можем, но это закончится разрушением обеих машин. Впрочем, только нашей машины. Ведь первый Зонтик не управляется людьми, он не так уязвим. Я предлагаю удирать.

– Мы сумеем?

– Нет, мы сумеем лишь поддержавать одну и ту же дистанцию.

– Но это тоже неплохо.

– Зато он сможет гнать нас в любом направлении.

– Пусть попробует, - скромно сказал Рустик, - я все-таки немного умею обращаться с машинами.

Он выключил автопилот и сосредоточился. Потм набрал что-то на клавиатуре и в воздухе повисла цветная картинка: море, город, горный хребет, две подземных линиии - как будто два жука-древоточца сближаются, прогрызая кору. Красные обьемные цифры показывали расстояние. Четыреста восемьдесят три метра. Четыреста восемьдесят два. Расстояние медленно сокращалось.

Своя линия была светло-голубой, чужая - красной. Светло-голубая линия была уже невдалеке от города.

– Почему он хочет нас уничтожить? - спросил Гессе.

– Почему все на этой планете хочет нас уничтожить?

– Впереди большая линза рыхлой проды, - сказал Рустик, - скорее всего, это множественные карстровые пещеры. Идем туда.

– Но мы же у самого города.

– Пещеры как раз под городом. Я надеюсь, что мы успеем до них добраться.

Кристи поискала глазами и нашла разломанный стул. Взяла в руки спинку и приготовилась защищаться.

– Ты все равно не сможешь мне повредить, - сказал голос.

– Почему это?

– Потому что я давно мертв. И тебе недолго осталось.

– А это мы еще посмотрим, - она размахнулась спинкой стула и ударила пустоту. Попала.

– Ну и что же? - сказал голос, - Ты хочешь причинить мне боль? Это очень плохо. Я сам умею причинять боль. Не нужно сопротивляться. Чем больше ты будешь сопротивляться, тем хуже ты умрешь. У тебя еще есть шанс умереть спокойно. Я тебя просто задушу. Ты ведь хочешь умереть легко?

– Спасибочки, - сказала Кристи, - вначале меня собирались резать на кусочки отправлять заказными письмами, кажется, а теперь предлагают просто тихо задушить. Как мило! Я от дедушки ушла и от бабушки ушла, а от тебя, дурня старого, и подавно уйду!

Она еще дважды ударила спинкой воздух, но на этот раз не попала. Она стояла спиной к запертой двери и чувствовала, как дергается ручка - толпа невидимок жаждала войти. Надеюсь, что запоры здесь крепкие, - подумала она и увидела, как тяжелая стеклянная пепельница подскочила и полетела в нее. Стекло было настоящим, это было слышно по грохоту удара. Пепельница попала в дверь; толпа за дверью приостановилась, в удивлении, потом снова взялась за ручку.

Невидимка явно хотел отогнать Кристи от двери. И он боялся подходить.

Значит, он боялся боли, боялся спинки стула. Тогда мы еще поборемся. Кристи осмотрелась, ища оружие получше. В комнате стояло два шкафа и один шкафчик висел на стене. В углу был стол, с виду довольно шаткий; стол был завален сильно разбитым прибором - даже не разберешь чем. Есть еще несколько сломанных стульев. Это называется «явные следы борьбы». Сейчас явных следов станет еще больше.

Кристи отступила на шаг от двери и прислушалась. Как бы осторожно ни ступал человек, он не может двигаться совершенно бесшумно. Сейчас. Сейчас. Еще немного.

Вот! Со всего размаха она ударила по пустоте у двери и невидимка вскрикнул.

Она продолжала бить ногой в одно и то же место; невидимка вскрикивал все глуше и все сильнее хрипел, наконец, перестал двигаться.

– Как, взял? - сказала Кристи, - или ты думал, что поймал обычную Бэтовскую девочку?

Она еще раз пнула ногами пустоту, но не попала. Невидимка успел отползти.

– Все равно сейчас поймаю! - сказала Кристи. - Если хочешь умереть легко, то сдавайся сразу. Не нужно сопротивляться. Чем больше ты будешь сопротивляться, тем хуже ты умрешь.

Невидимка оттащил в угол сломанный стул и стал отламывать ножку, для обороны. Кристи прыгнула и ударила по тому месту, где должны находиться его руки. Что-то зашуршало к дверям и даже успело схватиться за ручку. Кристи снова бросилась назад и ударила. Спинка стула, которую она сжимала за ножки, переломилась. Невидимка уполз и молчал. Нет, от двери отходить нельзя, - подумала Кристи.

Кто-то мощно ударил снаружи.

– Вот видишь, - сказал невидимка, - они все равно сейчас выбьют дверь. Ты сделала мне больно. Я еще не придумал, что я с тобой сделаю, но это будет очень страшно.

– Если доживешь! - ответила Кристи.

– Я давно мертв, - ответил голос, - я не могу умереть. Если ты мне не веришь, то возьми мою руку и пощупай.

– Не хватало еще!

Невидимка все же отломал ножку стула и сейчас держал ее примерно на уровне пояса. По тому, как висела ножка, Кристи сразу увидела, что этот человек никогда не проходил спецподготовки. Так оружие не держат. Так даже лопату не держат.

– Боже мой! - сказала она, - с кем я связалась?

Она применила прием ghjcn2 и невидимка рухнул. Теперь ему не так-то просто будет встать. Потом она отвязала поясок с платья, нащупала лежащее тело (тело действительно было мертвым на ощупь; лежащий был мужчиной с небольшой бородкой: из одежды были только брюки и те рваные; голова разбита спинкой стула, но крови нет); она связала невидимке руки за спиной, а кончик пояса привязала к трубе.

Тело снова начало шевелиться.

– А теперь давай рассказывай! - приказала Кристи. - или я буду швырять в тебя этой пепельницей.

А пепельница, кстати, не разбилась. Возможно, она была и не из настоящего стекла.

– Что рассказывать?

– Как тебя зовут, для начала?

– Я не знаю.

Кристи подумала. Ладно, настаивать не стоит. Это был просто вопрос вежливости.

В дверь снова ударило что-то тяжелое.

– Они все равно войдут, - сказал невидимка.

– Как войдут, так и выйдут. Теперь рассказывай, что у вас тут произошло.

Быстро!

– Я плохо помню.

– А ты постарайся.

– Я плохо помню, потому что тогда я был еще живым. У меня был дом на побережье и дети, кажется, два сына... Или три. Потом я заболел и умер.

– Чем заболел?

– Тем же, чем и другие. Мы называли это чумой.

– А что такое чума? - удивилась Кристи.

– Это такая земная болезнь.

– Врешь, нет на Земле такой болезни. Как вашей чумой заражались?

– Никак. От нее нельзя было спрятаться. Она приходила сама.

– Ну, и что было потом?

– А потом люди умирали, пока не умерли все.

– А где же ты сейчас?

– Под землей, на том свете.

– Правильно, под землей. А кто я такая?

– Я устал, - сказал невидимка, - я не могу больше с тобой разговаривать. Я уже придумал, как буду тебя убивать, но я тебе не скажу.

Его голос слабел.

Не говори, подумаешь, изобрел он шедевр изуверства. Я такие шедевры все до одного проходила на спецзанятиях. Козла копустой не удивишь. Козу, в данном случае.

Кристи попробовала было продолжить допрос, но вдруг тоже почувствовала, что просто бешено устала. Как никак, а несколько дней без сна. Она села у дверей, положила голову на руки и мгновенно уснула.

31

Зонтик пробил последнюю стену и провалился в просторный зал. Зал был освещен. Сияющая перспектива расходилась сразу во все стороны. Орвелл не сразу понял, что видит зеркала.

– Здесь есть кто-нибудь? - спросил Рустик.

– Здесь присутствует член экипажа. Женщина, - ответил Зонтик бесстрастно.

Орвелл вздрогнул.

– У нас еще есть время?

– Мы опережаем Коре минут на семь.

– Почему он не вошел в тот тоннель, который остался за нами?

– За нами не остается тоннеля, он засыпается битым камнем. Гораздо быстрее двигаться в цельной породе.

Зонтик уже вышел в коридор. Стены коридора были наполовину зеркальными и только снизу и под потолком виднелся ровно обтесанный камень.

Они увидели каменную статую мальчика, висящую в воздухе без всякой поддрержки. Одна рука статуи была поднята вверх, кисть отломлена. Рядом стояла каменная фигура девочки, девочка была изображена танцующей. Видимо мальчик был частью скульптурной группы. Сейчас девочка осталась одна и смотрелась жалко и сиротливо.

Фигура мальчика перевернулась в воздухе, разогналась и ударила в дверь.

– Что это?

– Я думаю, это невидимки. Хотят выбить дверь.

– Тогда разгони их!

Зонтик ударил воздушной волной и обе каменных фигуры рассыпались в каменный прах. Девочка больше не тянет руки к мальчику, даже к воображаемому. Зеркала на стенах облетели, как осенние листья. Дверь хлопнула и провалилась. Из двери вышла Кристи. Она выронила из рук дубинку и прижала ладони к ушам.

– Ее могло контузить, - сказал Гессе.

Они подобрали Кристи и рванули к выходу. Они крушили стены попадавшиеся на пути и Зонтик все время трясло. Кристи тихо стонала, держась за голову.

Выскочив из подземелья они разогнались еще сильнее - так, что едва могли дышать, преодолевая ускорение, взлетели и увидели Хлопушку. Снизу мелькнул первый Зонтик, он перевернулся на спину и точно выстрелил несколько раз. Машину тряхнуло, но не слишком. Это все же не подземный бой.

Фил увидел Зонтик, взлетающий в небо по параболе. Еще один пролетел снизу, перевернулся и выстрелил. Потом пошел на таран.

– Вот это да, - подумал Фил, - сейчас Коре их разбомбит. Ему только нужно пойти на таран. Ни один живой человек внутри Зонтика не выдержит таранного удара. А вот с машиной ничего не случится.

Второй Зонтик ловко увернулся.

Фил сел на траву и принялся смотреть. Это мог сделать только Рустик, уйти таким фокусом. Похоже, что его в воздухе не поймаешь.

Два Зонтика кружились, взлетали, опускались, летали вверх животами и задом наперед, как на показательных выступлениях, изредка постреливали, но бестолку.

Первый был быстрее, зато второй искуснее. Пожалуй, у второго даже преимущество.

Эта имитация воздушного боя продолжалась минут двадцать, потом Коре отвернул и полетел в сторону полей. Рустик медленно приземлился и пошел к Хлопушке, наверное. Фил уже не мог его видеть.

32

Вечером Кристи стало лучше. Она объелась и начала неудержимо болтать, что естественно для женщины, пережившей столько приключений и не имевшей возможности поделиться впечатлениями. Джулия даже начала кривить носик - с женщинами всегда что-то не так. А между тем положение становилось все серьезнее. Уже был слышен гул - это крейсер прогревал двигатели, готовясь к полету на Землю. Сегодня или завтра он взлетит. Удасться ли его остановить - очень проблематично. Природа вируса совершенно неясна, хотя и есть предположения. Неизвестно даже кто болен.

Возможно, больны все. Люди начинают сражаться друг с другом - это именно то, что произошло на Швассмана. Невозможно отключить приемники информации, а как раз они могут быть источниками заразы. Это то же самое, что целовать больного проказой. Говорят, что святые так делали. Но святых здесь нет. Зато кое-что уже известно: люди все же превращаются в кузнечиков и, возможно, в механизмы.

Кроме кузнечиков и механизмов есть невидимки, которые считают себя мертвыми (нужно было взять с собой пленного, поздно вспомнили). Невидимки, кузнечики, механизмы и крейсер - всего четыре проблемы. Придется начать с крейсера, слишком уж гудят его двигатели.

– О чем вы задумались? - спросила Евгения.

– Слишком гудят двигатели, - ответил Орвелл, - придется начинать с крейсера.

Вначале Фил подумал, что это Хлопушка. Он почувствовал дрожание почвы и проснулся. Да, в первый момент он так и подумал. Даже вскочил и побежал в сторону опушки. Но остановился на полпути. Это были чужие двигаетли, гораздо мощнее - звук был глуше, ниже и доносился издалека.

Он вышел на опушку леса, прошел немного по дороге к следующему холму (здесь когда-то была обсерватория, наверное, в самом начале освоения Бэты, а теперь остались лишь руины) и увидел крейсер. Крейсер стоял, нацеленный в небо, уже окутанный снизу, до половины, клубами дыма. Солнце еще не совсем село и, там где дым поднимался выше, он казался белым и плотным как сливки или как облако жарким летним днем. Гордая игла на верхушке крейсера сияла. Механизмы, эти живые паучки, уже отползли от стартовой площадки и теперь занимались своими собственными делами. Еще несколько часов и Крейсер взлетит.

Он побежал вниз по дороге. Дорога хорошо сохнанилась, видно, здесь раньше много ездили - к морю и от моря. По прямой до крейсера было километров десять, но дорога петляла, спускаясь с горы, и путь удлинялся вдвое. Он решил бежать по прямой. Он не знал, что будет делать, но ведь что-то сделать нужно. Проследив путь глазами, он заметил впереди небольшую рощицу, расположившуюся на склоне.

Через двадцать минут я буду там, - решил он, - потом еще два раза по двадцать, потом берег и там совсем близко.

Он бежал по направлению к деревьям. Несколько раз он споткнулся и упал, и расцарапал щеку. Вокруг стрекотали кузнечики, некоторые пытались сесть на одежду. Он стряхивал их, досадуя что, тратит секунды на бесполезное.

Почва была неровной, складчатой, приходилось спускаться в овраги и снова подниматься. Что это?

Он заметил два небольших одноместных вездехода, стоявших друг напротив друга - так, будто разговаривали двое старых друзей. Если бы только полные баки!

Он побежал в сторону вездеходов, но один из них развернул башенку и выстрелил.

Мир взорвался как кровавый пузырь. Вездеход выстрелил еще раз, на всякий случай - так, чтобы от тела не осталоссь даже клочков, отвернулся и продолжал прерванный разговор. Разговор был о погоде и об общих друзьях, одного из которых недавно убили эти ужасные люди. Что может быть хуже людей? - передал первый вездеход. Второй с ним согласился.

Небо темнело, тени скал стали сочными и густыми. Дым поднимался все выше.

Внезапно гудение почти стихло и перешло в тонкий, почти комариный писк. Под кормой крейсера вспыхнула белая звезда; он нехотя сдвинулся и прыгнул в синюю пропасть. Белая звезда растаяла в небе. Крейсер начал свой смертоносный путь к Земле.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ДНЕВНИК НЕВИДИМКИ

33

Белая звезда погасла в небе, сверкнув напоследок восемью ослепительными лучами. Евгения вышла во двор. Собственно, двора больше не было, - Хлопушка сняла экран, готовясь к полету. Как вдруг стало тихо, - подумала она, - как вдруг. Как вдруг стала слышна тишина... Тишина была как маленькая зеленая полянка среди зимы (она вдруг представила зиму, но не земную зиму, а ту, что наступит здесь, и несколько мгновений это представление было ярче чем реальность.) Полянка среди зимы. Ощущение мягкости и тепла, и тепло не смешивается с изрядно надоевшей жарой, оно приятно. Но тишина длится лишь несколько секунд, вдалеке слышен нарастающий и приближающийся звук мотора; звук воспринимается почти как боль - и тишина кричит, умирая. Есть жажда тишины, обязательно есть, - вдруг и невпопад подумала Евгения. - Жажда. Иногда у тебя отбирают стакан, как только ты соберешься сделать второй глоток. Вот они.

На дороге показались два вездеходика. Они остановились в отдалении, чувствуя, что Хлопушка может быть опасной.

Обе машины были похожи на школьников, которые пришли в зоопарк и которым хочется подергать тигра за усы (ведь никак не верится, что тигр настоящий и что белые отростки у него во рту могут оторвать, например, ногу или руку, что точно такие же на вид тигры в свое время переели столько человеченки, что эти преступления вполне оправдывают содержание их бедных потомков в клетках).

Но подергать тигра за усы обычно остается несбыточной мечтой, а вот поковырять в клетке длинной палкой или просто поцарапать палкой прутья - это тоже интересное занятие.

Машины навернякка что-то передавали, разговаривая с Хлопушкой. Вид у них был совсем по-человечески напыщенный. Евгения вернулась, чтобы послушать беседу или вставить свою реплику, если понадобится.

– Убирайтесь отсюда! - передала машина и пригрозила.

Она грозила без особой уверености в своей правоте и как-то не совсем смело.

И не профессионально.

– Ну что? Размажем их по земле или дадим им чуть-чуть еще поговорить? - спросил Анжел.

– Я думаю, пусть говорят. От одних только разговоров никому плохо не станет.

– А если они скажут именно ТО слово - если это именно ТА информация?

– Если бы они знали именно ТО слово, они бы уже сказали его нам. Ты же видишь, как они рады были бы нас уничтожить.

Машины продолжали говорить. Точнее, говорила только одна, а вторая лишь стояла рядом, для поддержания компании.

– Мы вас всех будем убивать, сказала машина. - Одного за другим. Одного за другим. Одного за другим.

– Пластинка заела? - поинтересовался Анжел. А одного такого как ты вчерась я голыми руками задушил (небольшое преувеличение).

– Мы будем мстить за своих! Немало вы уже над нами поиздевались!

– Это кто же над кем издевался? Я хотела бы узнать конкретно, - спросила Евгения.

– Ваш контингент.

– Вот какие слова она знает. Я хотел бы понять, откуда? - спросил Гессе.

– Ну, и как же вы собираетесь нас убивать?

– Троих уже кокнули, - продолжала машина, - всех остальных ждет та же самая участь.

И такие слова она знала.

– Троих? - удивился Анжел. - Кого это?

– Наверное, Коре и близнецов.

– Коре они точно не убивали. Насчет близнецов сказать не могу. Но Бат и Фил были не дураки, они бы не дались таких трухлявым железякам.

– И кто же их «кокнул»? - спросил Гессе.

– Я! - гордо ответила машина.

– Всех троих, да?

– Всех троих.

– Ну это навряд ли.

– Всех троих я!

– Ну-ну, расскажи как это случилось.

Машина несколько замешкалась, потом изобрела версию:

– Первого я убил в лесу, второго на берегу, а третьего...

Тут она стала рассказывать подробнее и гораздо правдоподобней.

...а третьего я пристрелил сегодня, только что. Он выбежал прямо ко мне навстречу, как заяц. Он собирался в меня залезть - наглость какая, залезть в меня! Если бы он знал, он бы убежал как заяц. И это бы ему все равно не помогло, когда я стреляю по людям, я не промахиваюсь...

Машину явно уже заносило в мнимые высоты собственного величия.

...Я повернул пушку к нему, но он был такой сумасшедший, что даже не спрятался. А если бы спрятался, я бы все равно в него попал. Одним выстрелом я снес ему голову вместе с грудью, потом выстрелил еще раз и от человека остались одни ноги. А когда ноги упали, я выстрелил в третий раз и не осталось даже мокрого пятна. Вот так я буду делать со всеми! Выходите! (неразумное предложение) Сколько вас еще осталось?

– Тринадцать, - сказал Орвелл, - нас осталось всего тринадцать.

– Как тринадцать? Ведь в экспедицию брали восемнадцать человек?

– Ты забыла, ведь есть еще два биоробота.

– Правильно, - сказала Евгения, - я о них совсем забыла, командир.

– Ну что будем делать? - спросил Анжел.

Ему явно не терпелось что-то сделать. Он был человеком действия, но не человеком мысли и, конечно же, не человеком слова и не человеком чести. Такие люди на Земле уже давно перевелись - встречались лишь одиночные экземпляры.

Такие редкие, как в свое время белые слоны.

Информация.

Кто-то в девятнадцатом веке выразился очень точно для своего времени:

«Пружина чести - наш кумир; и вот на чем вертится мир!» Было время, когда (трудно поверить!) люди ценили некое отвлеченное понятие чести даже выше собственной жизни. Из-за неудачно сказанного слова люди стрелялись на дуэлях.

И жизни слетали как осенние листья, чего только не было! А еще раньше некий Диодор Диалектик умер от стыда во время спора. Но то был единичный случай и слишком уж давно. Были времена, когда пощечина стоила жизни одному или даже двоим. Были времена, когда человек, обманувший друга, (подумаешь!) убивал сам себя, вполне добровольно. Иногда даже врага стеснялись обмануть. Были времена, когда женщины отказывали себе в мужчинах только для того, чтобы «соблюсти честь». Трудно поверить, но такие времена были. Были времена, когда люди держали свое слово и выполняли обещания не только в ущерб собственному карману, но и в ущерб благополучию, здоровью или жизни. Были времена, когда всю пищу в доме предлагали случайному гостю, а сами оставились голодны. Было еще много всяких чудачеств, но примерно к началу двадцать первого века, эти штучки преспокойно выветрелись из голов.

Уже к тому времени честь почти не существовала или существовала лишь в виде слова. Люди, в дружеской беседе, разговаривали в основном отборным матом (то есть именно н е о т б о р н ы м). Они оскорбляли друг друга примерно так (привожу в переводе):

– Ты, женщина, продающаяся зе деньги-человек, занимающийся противоестественной любовью с лицами своего пола, ты, самка собаки, одолжишь сигаретку?

– Да ты, женщина, продающаяся за деньги-человек, занимающийся противоестественной любовью с лицами своего пола, ты, временно превратился в орган размножения, что ли? Я же тебе одалживал, женщина, продающяяся за деньги, я занимался любовью с твоей матерью, вчера. Сегодня, самка собаки, не осталось. (оба собеседника - мужчины)

И если в девятнадцатом веке, за несколько фраз такого разговора могли перестрелять друг друга сотни две офицеров, то в конце двадцатого, этот тип общения стал совершенно обычен. Среди офицеров, детей и пьяниц, особенно.

Если бы человек с другой планеты попытался расшифровать подобный разговор, он оказался бы в большом замешательстве. Он бы не смог понять, зачем в предложения вводится такое количество информации, явно не соответствующей действительности. Но загадка разрешалась просто: каждая реплика одного человека была направлена на то, чтобы уничтожить чувство чести другого человека. И, в результате, это чувство успешно и плодотворно уничтожалось. Вскоре его не осталось совсем. Люди перестали сдерживать слово, но не перестали обещать; не перестали обманывать, но перестали этого стыдиться; гостей перестали пускать в дом, а женщины перестали ждать своего единственного мужчину - и так далее. Это причиняло определенные неудобства, потому что никому и ни в чем нельзя было доверять. Поэтому на особенно ответственные работы посылались люди старомодные, с остаточным комплексом чести, хотя бы микроскопическим. Поведение таких людей всегда можно было предсказать, а значит, и управлять ими было легче. Экспедиция на Хлопушке была очень ответственным делом - сюда были собраны лучшие, в смысле чести, представители совершенно свободного от чести человечества. Хотя Анжел и не был человеком слова и человеком чести, некоторое представление о чести он имел.

– Ну что будем делать? - спросил Анжел. - Может, все же стрельнем?

– Стрельнем? - поддержал Гессе.

– Слушай, ты, железяка, - сказал Икемура, если ты не уберешься отсюда через минуту, то первым выстрелом я оторву тебе твою любимую пушку вместе с кабиной, вторым выстрелом оставлю от тебя только гусеницы, а третьим выстрелом разбрызгаю эти гусеницы по окрестностям, в расплавленном виде.

И он дал три выстрела. На месте одного из вездеходов осталась лишь воронка.

– Ты же пообещал ему минуту? - удивился Орвелл.

– Ну и что?

Он выстрелил еще раз и раздробил на кусочки второго - второй уже убегал и почти успел скрыться за холмом.

Над дорогой повисла пыль и долго не оседала.

– Итак, нас осталось только тринадцать, - сказал Орвелл, - я боюсь, что это только начало. Я не знаю, кто будет следующим. Давайте беречься. Давайте беречь друг друга. Если мы будем вместе, то...

– А что тогда?

Действительно, ничего.

Они устроили траурный ужин сразу в честь всех троих погибших. Каждый из троих имел большие заслуги и то, что с ними случилось, не было их виной.

Заболеть мог любой. Коре первым пошел навстречу опасности, он был самым сильным. Бат ушел, чтобы спасти свою жизнь, но, даже перед своей смертью как человека, он передавал информацию, которая могла бы помочь группе. Фил сделал так же.

Во время ужина Орвелл произнес небольшую речь. Он был не большой мастер говорить, хотя его предки и были лингвистами (теперь почти забытая и почти ненужная профессия). Повторяясь и запинаясь, Орвелл сказал то, что было у него на душе. Его послушали и его поддержали, неразборчиво, кто как мог.

34

В три часа ночи члены экипажа расположились в коконах. Управление Хлопушкой было передано аппаратам. Хлопушка медленно оторвалась от каменной плиты и вознеслась в небеса.

Перегрузка была примерно два с половиной g. Люди были тренированы и могли выдерживать такиую перегрузку сколь угодно долго. Но все же это было тяжело. Они могли разговаривать, могли есть и пить, могли выходить из коконов. Анжел и Евгения переносили разгон Хлопушки легче, чем другие. Анжел умел держать перегрузку в шестнадцать с половиной, а Евгения, которая несколько лет подряд была рекордсменкой в одноместном боевом пилотировании, выдерживала перегрузку до двадцати, но никому об этом не сообщала - загадочный славянский характер. В ней еще оставалось немало загадок, а некоторые так и не будут разгаданы.

Такой же перегрузка останется еще несколько часов или дней. Придется потерпеть. Хорошо, что Морис уже успел полностью прийти в себя и не испытывал затруднений.

Стереоэкран показывал уменьшенную картину звездного неба - пришлось сделать непрозрачными стены, чтобы вместо больших звезд увидеть маленькие. По экрану ползли две линии. Первая линия росла быстрее - крейсер пока перегонял Хлопушку и шел с большей скоростью. Но только пока. Еще немного и Хлопушка наберет нужную скорость и расстояние будет сокращаться.

Не снижая ускорения, они позавтракали. Было около семи часов утра по внутрикорабельному времени. Внутреннее время все еще совпадало со временем покинутой, уже почти своей, далекой Бэты, - в опасности привязываешься быстрее и сильнее. Люди успели отвыкнуть от длительных перегрузок и поэтому ели без аппетита. Только Евгения была сама собой, Анжел тоже начинал сдавать.

А к четырем вечера по корабельному времени крейсер показался уже не на экранах, а в черном небе. Его можно было видеть как маленькою белую звездочку.

По курсу, прямо впереди. Наверняка крейсер тоже заметил их.

– Ну, а теперь можно и поговорить, - сказал Орвелл, - кажется пришло время выяснить отношения. Надеюсь, он ответит на наш сигнал.

Они подошли еще ближе; крейсер выключил двигатели и звездочка погасла.

Хлопушка тоже выключила свои и поставила проникающий экран, чтобы стать невидимой для излучений радаров. Впрочем, крейсер не стал бы стрелять. Разве что наверняка. А для выстрела наверняка два корабля пока не сблизились.

– Сообщите ваш номер! - официально передала Хлопушка.

– Два ноля, сходите в туалет! - передал крейсер совершенно неофициально.

– Сообщие курс! - Хлопушка настаивала.

– Да пошла ты! - продолжил крейсер.

– Сообщите данные об экипаже.

– Тра-ля-ля, - спел крейсер и начал молоть чушь. - То пусть принесет Господу за грех свой, которым он согрешил, жертву повинности из мелкого скота, овцу или козу, за грех, и очистит его священник от греха его.

– Что это?

– Это из законов древних евреев.

– Так ответим что-нибудь!

– Не нужно, - сказал Орвелл, - я знаю древнееврейскую мифологию, она придумана не для этих целей.

– Кажется, мы имеем дело с сумасшедшим, - предположил Гессе. - С опасным сумасшедшим. Если машина может вполне разумно двигаться без экипажа, то она может двигаться и неразумно. Этот сумасшедший явно пуст и летит к Земле. А подойти к нему близко мы не можем.

35

Они проверили все системы «Жени». Женей называли одноместный боевой аппарат, специально изготовленный для Евгении. Вооружние на Жене было слабым и, конечно же, такой комарик не мог сильно укусить космичского слона. Но комарик мог сесть слону на спину.

– Будь осторожна, - сказала Джулия.

– Я всегда осторожна.

И две женщины поцеловались на прощание. Оказывается, они были подругами.

Кристи тоже попробовала сказать что-нибудь на прощание, но не была принята в компанию и обиделась.

Комарик стартовал почти бесшумно и сразу же растаял в пространстве. Евгения собиралась сесть на крейсер, пробурить в нем отверстие, и, возможно, проникнуть внутрь. Так смертоносный вирус проникает в сильное тело и быстро убивает его.

Конечно, крейсер попытается сбить комарика, но комарик слишком увертлив.

Остается ждать.

На связи оставалась Джулия.

– Как у тебя?

– Неплохо, подошла почти вплотную. Дважды пытался меня сбить, а потом передумал. Мне кажется, что он не очень умен. Чем больше, тем глупее - так ведь вегда и бывает. Я и мужчин тоже имею ввиду.

Джулия посмотрела на Анжела и засмеялась. Анжел ее привлекал, хотя иногда был смешон. Мощному мужчине не обязательно быть умным.

– Нашла вход, - передавала Евгения. - Сейчас сяду прямо на дверь и буду открывать. Это часа на два работы. Скучно. Поболтаем о чем-нибудь.

И женщины принялись болтать.

Вначале сквозь оболочку прошел тонкий, толщиной с волос, полиборазоновый бур. Внутри волоска была система распознавания. Система распознала замок и провозилась минут семь, открывая его. В это время «Женя» уже плотно прилипла к обшивке и собиралась выпустить своего пассажира. Из щели, которую Евгения не разглядела вовремя, выполз вооруженный андроид и встал на ноги. Это был робот, слегка схожий с человеком, с металлической обшивкой и с магнитными подошвами. На поверхности крейсера таких могло разгуливать несколько. Андроид пока не стрелял.

Евгения проверила герметичность скафандра. Если «Женю» повредят, можно будет продержаться еще чуть-чуть. Главное, чтобы этих железных крыс не было слишком много.

Еще один андроид появился сзади. Больше ждать нельзя - Евгения выстрелила: первый взорвался, второй прилип к обшивке и, слегка поврежденный, начал уползать.

Сейчас их будет здесь как муравьев в муравейнике. Остается еще три минуты до проникновения. Вот мелькнул луч. Бьют лучевым оружием, но из-за прикрытия.

Попробуем обмануть.

Евгения выстрелила в пространство целый ворох зеркальных осколков и осветила их прожектором. Такое количество целей собьет кого угодно. В таких андроидах обычно не много мозгов.

Лучи стали стрелять по осколкам зеркала, но от этого осколков становилось только больше.

Минута до проникновения. Приготовились. А бьют они точно. Приловчились.

Осталась лишь зеркальная пыль. Евгения создала сразу три стереоскопических изображения «Жени». Пусть разбираются, где настоящая. Проникновение!

Дверь шлюза отодвинулась.

Крейсер имел четыре палубы, расположенные вертикально (при взлете). Во время полета вертикали и горизонтали теряли всякое значение, даже условное - так как многие комнаты были расположены как попало. Внутренность космической машины напоминала небольшой городок, построенный жителями, среди которых не было архитектора. Единственным намеком на порядок были четыре параллельные палубы.

Три из них были пассажирскими. Крейсер мог перевозить больше тысячи человек одновременно. Но Евгения не увидела ни одного.

Искуственное тяготение не было включено и она проплыла по длинной лестнице вниз (низ мог оказаться верхом или боком - все равно), оказалась перед дверью грузового лифта. В воздухе плавали опилки или что-то похожее на опилки, а в двери грузового лифта зияла дыра с неровными краями. Края выглядели так, будто дыру кто-то прогрыз. Даже если так, - подумала Евгения, - наплевать мне. Раньше смерти не умрешь. Гораздо хуже было то, что андроиды наверняка уже уничтожили «Женю». Возвращение становилось проблематичным. Разве что стащить шлюпку с крейсера. Об этом еще будет время подумать.

Воздух в коридорах был нужного состава, без вредных микробов, отменного качества. Евгения освободилась от скафандра и привязала скафандр к поручням, не найдя более подходящего места. Она посмотрела на поручни и закрыла глаза, мысленно фотографируя место. Теперь она его не забудет.

– Дверь! - приказала Евгения и дверь лифта открылась.

Надо же, работает. Почему «надо же»? На исправном летящем крейсере все системы должны быть исправны.

Она поднялась (или опустилась) на первую палубу, чтобы начать осмотр с нее.

– Дверь! - дверь снова открылась и Евгения увидела перед собой несколько неровных коридоров, расходящихся под разными углами. Коридоры впадали в небольшой зал, начисто лишенный мебели. В воздухе, прямо посреди зала висела, шевеля лапами и хвостом, огромная мышь. Мышь была размером с дога, примерно.

– Ну, ты еще кто такая? - спросила Евгения, держа наготове парализатор.

Парализатор действовал мгновенно и эффективно, но лишь на небольшом расстоянии, до двадцати метров. Мышь задергалась сильнее - она не умела справляться с невесомостью и была совершенно беспомощна сейчас. Ее глаза смотрели на парализатор со вполне человеческим ужасом - так, будто она знала назначение прибора.

– Хорошо, я тебе помогу, - Евгения зашла со стороны хвоста (на всякий случай) и подтолкнула мышь к стене. Та медленно поплыла, царапнула длинными когтями о мягкую обшивку и поползла в угол. В углу была дыра - видимо, норка.

Затем Евгения включила тепловой сканер и стала просматривать все комнаты, не заходя в них. В комнатах не было ничего живого. Правда, работали некоторые механизмы и несколько раз встречались исполинские мыши. Больше никого, а с мышами можно как-то справиться.

Она проверила вторую и третью палубы, с тем же результатом. Четвертая палуба, боевая, была наглухо запечатана, но сканер показывал постоянное движение за стеной. Евгения помнила об оживших механизмах; она решила пока не заходить на четвертую.

Программа действий была проста. Первое: найти небольшой челнок, которым может управлять один человек, и обеспечить себе отступление. Затем организовать взрыв крейсера. Но прежде всего нужно связаться с Хлопушкой. Она зашла в переговорный центр. Дверь, за которой были переговорные места, не захотела открываться по команде ее голоса. Евгения повторила команду. Дверь осталась неподвижной.

– Если ты не откроешься сейчас, я разнесу тебя в щепки, - сказала Евгения.

Дверь помедлила и открылась. Евгения оторвала кусок трубы и заблокировала дверь - слишком уж острыми были ее створки. Дверь сразу задергалась, но освободиться не сумела.

– Это тебе урок, - сказала Евгения, - слушайся человека, если не хочешь неприятностей.

Она села в кресло и надела наушники. Набрала код. Передатчик молчал.

– Сейчас я тебя разобью о стену, - сказала Евгения, стараясь придать своему обычно спокойному голосу интонацию угрозы, - считаю до трех.

Передатчик включился. Ага, боишься.

– Алло, это вы, ребята? Джулия? Да, я внутри. Были небольшие неприятности при проникновении. Да, пришлось уничтожить нескольких роботов. Их там хоть пруд пруди. Нет, про пруд, это такая поговорка. Много их там, просто. Да, возвращаться придется уже не на «Жене». Ну что ты спрашиваешь, конечно жаль!

На Жене я ведь выступала в двадцать шестом. Помнишь? Ты тоже там была. Да нет, точно была, я помню. Передавай всем привет. Тут у меня? Ага, интересно.

Тут, оказывается, мыши. Что? Да, мыши. Большие, килограмм на пятьдесят или на семьдесят. С виду безобидные. Им трудно двигаться в невесомости. Конечно не включу, я еще не сошла с ума. Они тут понаргызли себе нор и чувствуют себя как в головке сыра. Большие мыши - это похоже на больших кузнечиков, замечаешь?

То-то же. Все начинает складываться в картинку. Да, и живых механизмов полно.

Они все живые. И все одинаковы по характеру: подлые и трусливые. Один только лифт возил меня без пререканий. Да, они понимают с голоса, но слушаются не команд, а угроз. Как это тебе нравится? Тут неподалеку дверь, она нас как раз слышит - вначале не открывалась, а потом собралась меня раздавить створками. Но я ей объяснила кто здесь главный. На четвертой палубе большое движение. Думаю, там уйма всяких боевых машин, но они заперты. Да, о чем ты спрашиваешь, я не стану туда заходить. Аварийные челноки должны быть на всех палубах. Вот-вот.

Здешние механизмы для меня не подойдут, у них слишком плохой характер, поэтому таймер и взрыватель у меня свои. Да, догадалась. Еще на Бэте догадалась.

Помнишь, как те две железяки приехали с нами ругаться? Они наверняка были с крейсера. Да, еще слегка осмотрюсь, и начинаю. Может быть, найду что-то полезное. Поцелуй Анжела. Нет, не от меня, от себя. Конец связи.

Она отложила наушники и задумалась. Потом связалась с банком данных и просмотрела каталог. Вот это интересно - личный дневник. Именно последние дни.

Стоит посмотреть.

На экране появилось лицо человека средних лет, длинноволосого, с сединой (седина как раз начала входить в моду на Земле, значит, этот из недавних переселенцев - неплохо, у свежего человека свежий взгляд на вещи)

– Говори! - приказала она.

Лицо на экране ожило и заговорило.

36

Двенадцатое апреля. Я начинаю второй месяц жизни на Бэте. Решил вести дневник. Отстань! (человек исчез с экрана и, похоже, прогнал кого-то и запер дверь изнутри; мелькнул золотистый призрак яркого утра). Итак, решил вести дневник. Местность здесь отличная. Береговая линия сильно изрезана, поэтому много хороших пляжей. Все настоящее, я до сих пор не могу привыкнуть. Мой племянник до сих пор весь в синяках, бегает и ушибается и спрашивает зачем камни твердые. Действительно, могли бы сделать и помягче. Я лишь немного аккуратнее его. Сегодня до обеда купались. Людей здесь немного и немало. Если хочешь, можешь идти на людный пляж, а если хочешь, можешь найти совершенно пустынный.

Города здесь два, один сверху, но там дома используют лишь как дачи или как виллы; второй подземный, он прекрасно оборудован. Там же ведутся всякие работы, о которых я ничего не знаю. И там же все системы обслуживания. Жизнь на самом деле редкостная. Постепенно привыкаешь к натуральному и уже больше ничего не хочешь. Я так думаю, что это атавизм. Человеку не свойственно есть натуральные продукты, он ведь не обезьяна. Когда-нибудь здесь сделают вторую Землю. Тогда будет еще лучше. Тут есть целый комитет или партия ностальгистов - они собираются ввести земные порядки. Им даже погода не нравится, хотят сделать еще лучше. Собираются заменять настоящих животных механическими, а настоящие горы - каменогелевыми. Лично я - за. Еще собираются вырыть подземные полости и поселиться там. Будет совсем как на Земле. Сегодня нашли на берегу такую большую ракушку, что впору было одевать ее на голову, как шлем. Со следующим почтовым рейсом пошлю ее в подарок домой, как сувенир. Трудно поверить, что такая красивая ракушка тоже настоящая.

Четырнадцатое апреля. Тут, на Бэте, есть две странные вещи: облака и памятники. Облака здесь не похожи на земные; облака часто ползают по небу в одиночку и притворяются разными фигурами - иногда интересными, а иногда нелепыми. Детям это нравится, а мне, четно говоря, все равно. Интересно бы исследовать этот феномен с научной точки зрения. Сегодня видел облако, в точности похожее на мое лицо: как будто бы небо было зеркалом. Я задрал голову и сказал: «а щеки у меня не такие». Облако высунуло язык и начало таять. Есть еще одна штука вроде этого - в городе (я имею ввиду, в верхнем городе) полнеым полно всяких каменных фигур. Говорят, что недавно была кампания по расчищению улиц.

Фигуры убрали, а они за ночь выросли заново. Я не знаю, верить этому или нет.

Фигур, точно, много, но отрастают ли они, не знаю. Дело в том, что сейчас их запрещают портить. Говорят, что, как только повредишь какую-нибудь, так сразу начинает портиться погода. А здесь все-таки курорт. Мне кажется, что это предрассудки. А вот еще такое мне рассказали: будто бы эти фигуры растут из планеты, как грибы и, когда они свежие, то стоят приросшие к своему постаменту, а потом от него отделяются и их уже можно передвигать. Человек, рассказавший мне, уверяет, что сам отбил как-то хвост одному каменному чудищу, хвост сразу вырос новый, а погода испортилась и облака демонстрировали рассерженные физиономии. Что-то странное все же есть в этих фигурах - на них хочется смотреть, а когда посмотришь, то вспомнишь свою жизнь и жить не хочется.

Проверял на себе. Они вредны. Надо запретить детям смотреть. Главное, что их нельзя уничтожить. Говорят, что эти фигуры неуничтожимы. А я думаю, что неуничтожимым может быть только оружие - кому нужны бессмертные каменные фигурки?

Шестнадцатое апреля. Сегодня испортилась погода. Все говорят, что это удивительно и необычно. Климат на Бэте необычайно ровный, здесь вечная весна или лето, редкие дожди идут ночами. Холодно или ветренно совсем не бывает. Это все из-за наклона оси и из-за близости к звезде. Ползают какие-то слухи о землетрясениях. Людям вечно хочется чего-нибудь бояться. Как будто на Земле им было мало землетрясений. Сегодня снова купались и ловили ракушек. Ничего интересного не поймали. В подземном городе бурят скважину. Вроде бы, пробурили километров на тридцать в губину. Теперь будут расширять, а из породы сделают первый искусственный остров. Будут строить месяца два. Честно говоря, я уже соскучился за земным.

Шестнадцатое апреля, вечер. Попросили не пить сырую воду. Вроде бы, кто-то заболел. Кто-то из строителей шахты, даже не простой рабочий, а из начальства. Выпил подземной воды, что ли. Вот вам и натуральные продукты. На Земле можно пить воду из любой реки, потому что она уже сто раз обеззаражена и снабжена вкусовыми добавками, не говоря уже о витаминах. Здешняя вода мне сразу не понравилась. Она слишком пресная. Передавали имя того несчастного, который расстроил себе желудок. Я имя забыл - какая разница. Имя какое-то на «кис».

Восемнадцатое апреля. Облазили все местные достопримечательности. Не были только в горах. А в горах настоящий снег. Говорят это просто чудесно. Я себе не представляю. Я видел снег в холодильнике - ничего чудесного, одна мокрая слякоть и сразу же тает. Правда в горах можно кататься на лыжах, только я не умею. А у моря полно кузнечиков. Они настоящие, живые, не механические. Я попрошу выслать с Земли несколько механических кузнечиков, чтобы сравнить. На мой взгляд, механические лучше, потому что они прочнее. Зато настоящих больше.

Они умудряются разводиться сами собой. Травки поедят и размножаются. Совсем как люди. И все большие, как мой палец. Говорят, что они едят только траву. Я дал одному попробовать пищевую таблетку: съел, как ни в чем не бывало. И это называется травоядное! Они здесь двух цветов: зеленые и коричневые.

Коричневые чуть помельче. Да, чуть не зыбыл, тот бедняга уже два дня в больнице. Кто-то сегодня говорил, что его болезнь заразна. Какая чушь! - все заразные болезни давно уничтожены. Бояться заразы - все равно что верить в шаманов. Нет, механические кузнечики все же лучше. Придет время и настоящих запретят.

Девятнадцатое апреля. Становится интересно жить, происходит невозможное.

Несмотря на охрану, больной исчез из лечебной палаты. Об этом передали в новостях. Верится с трудом, конечно. Его палата ведь была герметично закрыта и охранялась электроникой. Сейчас там что-то расследуют. Попрошусь, может пустят посмотреть. Все-таки интересно.

Двадцать четвертое апреля. Того больного, который исчез, звали Жилкис.

Теперь уже все запомнили это имя. Я был в его палате с экскурсией. Нам все показали. Он действительно никак не мог уйти. А если он ушел, то куда? Куда можно деться на благоустроенной планете? Не такой благоустроенной, как Земля, но все же. Сегодня опять весь день купались. К вечеру похолодало. Ееще один дикий слух: шепчутся, что Жилкис превратился в привидение и бродит по городу. Кого увидит, начинает душить. Это уж полная чепуха - ведь пока никто не задушен. На завтра назначен праздник. Праздник назвали «День Непришедших Надежд». Я считаю, что это неправильно. День Непришедших Надежд - это любимый праздник землян и празднуют его в феврале, а не в конце апреля. На День Непришедших Надежд положено есть лимоны без сахара и сбивать с домов сосульки. Лимоны, положим, здесь найдутся, а где они возьмут сосульки в такую-то жару?

Двадцать пятое апреля. Болезнь действительно заразна. Заболели еще шестеро.

Праздник отменили. Мы даже не пошли купаться к морю: не было настроения да и неизвестно, чем можно заболеть. Сначала говорили, что зараза из пищи, теперь шепчутся, что из воды. Надеюсь, что все это быстро закончится. Тут, на Бэте намечены грандиозные проекты - вся суть в том, чтобы превратить эту, пока еще дикую, планету во вторую Землю, только лучшую, курортного образца. Очень будет жаль, если какая-то болячка возьмет и помешает. Такой прекрасной планеты больше не найдешь. Если ее чуть подправить, она станет раем. Можно, например, вырыть подземные полости, как на Земле, и жить с внутренней стороны. И еще сколько другого можно сделать! В подземных шахтах начали глубокое бурение и говорят, уже что-то нашли. Но пока не говорят что. Да, я кажется об этом говорил. Лень пересмотреть запись и проверить.

Двадцать пятое апреля, вечер. Положение становится опасным. Это я понял, когда услышал оповещение о том, что все в порядке. Если все действительно в порядке, то об этом не нужно оповещать. Еще с Земли помню: как только передадут, что все в порядке, так сразу и начинается: то перевороты, то аварии, то землетрясения, то войны. Про тех шестерых все молчат, воды в рот набрали. Думаю, их уже и на свете нет. Опять ползут слухи о привидениях. Ужас какой-то. Говорят, что раньше все было спокойно. Невовремя я приехал. Если это не прекратится - придется уезжать. А так хорошо начиналось. Мы теперь решили совсем не ходить к морю и вообще не выходить из дому. Авось, все обойдется.

Тринадцатое мая. Ничего не записывал; было не до того. С нами пока все в порядке, но на улицах кошмар. Люди совсем сошли с ума: все бегают, кричат о каких-то кузнечиках, о привидениях, о невидимых людях. Говорят, что машины начинают ездить сами и не подчиняются приказам. Нет, это проклятая планета.

Только если обо всем узнает Земля, то нас отсюда не выпустят. На Землю пока передают веселые новости. В соседних домах заразились почти все. Говорят, что зараза передается при помощи слов. Есть какие-то слова, которые убивают. Но никто не знает, какие. Не верю, не верю, не верю. Но другие верят. Сегодня мне рассказали о человеке, который отрезал себе язык, чтобы не сказать тех слов и не заразиться. Он умер от потери крови. Когда становится страшно, люди теряют разум. Я не удивлюсь, если завтра отрежут себе языки еще десять человек.

А потом отрезания языков введут как обязательную меру профилактики, в виде прививок. Жена заявила, что предпочла бы родиться немой. Я не знаю, что делать. Хочется биться о стену, и бился бы, но стены здесь твердые.

Пятнадцатое мая. Умерла жена. Не хочу об этом говорить. Страшно кричала, потом затихла. Когла я вошел в комнату, ее постель была пуста. Она как будто испарилась. Когда я выходил, включился диктофон и заговорил голосом жены. Я не выдержал этого и разбил диктофон. Разговаривал с привидением и оно попыталось меня душить. Еле вырвался. То ли я схожу с ума, то ли привидения существуют.

Двадцать третье мая. Кажется, я остался одним из последних. Около сотни живых человек еще есть. Передали, чтобы мы готовились к отлету на Землю.

Попробуем ничего не сообщать Земле, вдруг нас пропустят. Я пока чувствую себя хорошо. Своими глазами видел гигантского кузнечика - прыгал прямо по улице, потом начал жевать столб. Ужасная тварь.

Двадцать четвертого мая...планета, воистину...! (ругательства). Я это говорю, не переставая, уже второй день. При мне кузнечик сожрал человека. Человек кричал, а кузнечик лишь хрустел челюстями. Что-то меня знобит. Если и я заразился, то повторяю:... планета, да, да, да...

... планета! Будь она проклята навеки! Больше не могу говорить, ужасная боль в спине. Бедная Марта, как она страдала, умирая...

Экран отключился.

37

– Все, что ни делается, все к лучшему, - сказал голос сзади.

Евгения, полуобернувшись вместе с креслом, выстрелила в кусок трубы, заклинивший створки двери; кусок вылетел и дврь захлопнкулсь с могучим лязгом.

Если невидимка стоял в дверном проеме, то его просто перерубило пополам. Но нет, судя по голосу, он стоял за дверью. Для него уж точно все обернулось к лучшему.

Она снова связалась с Хлопушкой.

– Джулия? Да, кое-что узнала. Я просмотрела дневник, здесь были довольно подробные записи. Кое-что интересно. А кое-что даже очень интересно, но это уже мое, личное. Это у них начиналось как эпидемия и в конце концов убило всех.

Но не сразу. Прошло несколько недель. Почему они не сообщили на Землю? А ты бы сообщила? То-то же. Их бы не пустили обратно. Если бы кто-то стал настаивать, то пассажирский корабль расстреляли бы на пути к Земле. А так у них оставался шанс.

Им так казалось. Кстати, один из невидимок сейчас стоит здесь, за дверью. Я подумаю, что с ним делать...

Информация.

Земля всегда была планетой войн и ставила выше всех тех своих жителей, которые умудрялись пролить больше всех чужой крови. Во имя идеалов или без всяких идеалов - во имя собственных психопатических склонностей. От Александра до Наполеона. Даже древним персам удавалось сгонять вместе несколько миллионов здоровых мужчин и без всякого понимания гнать их на смерть. Кто-то в древнем Риме обливал людей смолой и привязывал их на столбы - так было изобретено ночное освещение улиц. Цепная ядерная реакция была впервые опробована на городах, полных мирных жителей. И так далее. Что бы ни говорили моралисты, а менее всего на Земле ценилась человеческая жизнь.

Во времена насквозь провонявшего войнами двадцатого века людей сгоняли в огромные стада и заставляли работать, не давая пищи, потом удобряли людьми землю. На некоторых человечишках ставили медицинские эксперименты или скармливали человечишек собакам. Иногда сначала ставили эксперименты, а потом скармливали. Но медицина в двадцатом веке еще не существовала - так просто, были одни попытки лечить неизлечимое и борьба с простенькими болячками. Уже тогда большинство стран имело воинскую повинность, а те, которые не имели, все равно содержали огромную регулярную армию. Средства уничтожения перерасли сами себя и превратились в средства самоуничтожения. Их запретили, но продолжали содержать, модернизировать и изобретать. Оружие для чего-то постепенно превращалось в оружие ради оружия. То же произошло и с армиями. Армии росли, становились национальными или международными, но воевали понарошку, не применяя самоубийственных средств. В результате ни одна армия не погла победить ни одну дргую армию. Любой маленький городок мог восстать против всей планеты и победить такой городок было невозможно - из-за сверхмощного оружия, за которое хватались люди, доведенные до последней степени отчания. Чтобы не доводить друг друга до последних степенией отчаяния, армии воевали медленно, с оглядкой и не для того, чтобы победить, а для того, чтобы чем-нибудь заняться и за это занятие получить положенное жалование, положенную пенсию и положенное герою уважение. И тогда громадные армии стали не армиями нападения или обороны, а просто армиями ради самих себя - самостоятельной, безнадзорной и вполне бесполезной силой.

Мелкие войны тянулись и через весь двадцать первый век (век так же оказался с гнильцой), но теперь трупы, раненые и пленные использовались более продуктивно - их разбирали на мелкие детали (от сердца до ногтей и волос) и продавали как материал для пересадок другим людям. И человек, потерявший ногу или руку в автомобильной аварии, с нетерпением ждал, пока ближайшая к нему война предоставит подходящую новую ногу, лучше молодую и стройную. Людей стало так много и каждый из них настолько утратил собственное лицо, что в двадцать первом жизнь человека стала стоить еще меньше, чем когда-либо. Люди и сами перестали ценить собственныю жизни (а если вдуматься, то чем, собственно, жизнь хороша?) и с радостью шли на ближайшую войну и давали себя убивать без плачей и сожалений.

Немногие человечки все же имели свои цели в жизни, особенно в молодости, когда всем хочется чего-то своего, но ускоренное образование ускоренно уравнивало знания, способности и жизненные цели. Лишь совсем немногие сохраняли свои цели к зрелым годам; они бычно достигали ответственных постов или занимались работами, требующими ответственности. Например, таких набирали для боевых космических отрядов. Такие же люди двигали вперед науку и спорт. Их ценили. Одно время, примерно в шестидесятых годах двадцать первого наука почти решила проблему бессмертия, волновавшую человечество уже несколько тысяч лет.

Но в двадцать первом проблема личного бессмертия уже стала неактуальной и исследования закрыли. Какая разница сколько жить: тысячу лет, сто или вообще не рождаться. Нет ничего нового на свете. Родился, поглядел и умер.

Поэтому никто не стал бы церемониться с зараженным крейсером и выяснять больны люди или нет. Слишком уж упростилась мораль. В свое время мораль поддерживали три кита: литература, религия и обязательное длительное образование. Теперь от этих китов остались лишь косточки, интересные одним только любителям древностей или чудакам.

...Я узнала кое-что интересное, - продолжала Евгения. - Подожди сейчас пару минут, я тебе расскажу. Не уходи, я не надолго.

Евгения встала с кресла и прошлась по комнате. Комната была переговорным пунктом, расчитанным на несколько десятков одновременных разговоров. Кабинки были разделены полупрозразными стеклами. Стекла были совершенно звуконепроницаемы. Евгния нашла ящик для ненужных бумаг и, порывшись в бумажном хламе, установила взрывное устройство. Теперь, если что-нибудь случится, она всегда успеет выполнить свою миссию. Порядок. Она вернулась к наушникам.

– Ты чем там занимаешься? - спросила Джулия.

– Любовью с невидимками.

– И как?

– Никак, они слишком холодные, это несексуально. Я просто поставила взрыватель. Вспомнила и поставила. Слушай дальше. Я прослушала дневник. Эти люди, на Бэте, им все нравилось, все, кроме того, что Бэта слишком натуральная и не такая как Земля. Они намечали грандиозный проект - превратить Бэту в копию Земли: построить искусственные ландшафты, вырыть полости для подземных стран, полностью контролировать погоду, убрать животных и леса, а на их место поставить механические игрушки. Ну и все такое прочее. Уже пробурили глубокую шахту и собирались ставить первый искусственный остров. Тот человек, который заболел первым, был главным идеологом этого переустройства.

– Это точно? - спросила Джулия.

– Совершенно. Если тебе это интересно, шесть лет назад этот самый Жилкис (так его звали) жил на Земле и был моим любовником. Потом мы побывали в ним на Бэте. Ему настолько понравился курорт, что он решил сделать его еще лучше.

Тогда-то я и бросила его. Но я слышла, что он организовал что-то вроде клуба и стал там председателем. Потом он улетел на Бэту и больше не возвращался.

Честно говоря, я надеялась его встретить еще раз. Я сентиментальна. Ну, если умер, так умер.

– Ты собираешься сделать вывод?

– Собираюсь. Я теперь совершенно уверена, что эта болезнь, вирус Швассмана, связана с перестройкой планеты на земной лад. Если мы узнаем точно, чем занимался Жилкис в последние дни перед смертью, мы поймем откуда взялся вирус.

– По-моему, Бэта и так была неплоха, - сказала Джулия.

– По-моему тоже. Но ты ведь знаешь мужчин. Им все нужно сделать по-своему.

Если говорить честно, то я не думаю, что старушка Земля хороша. Она черезчур хороша, чтобы нравиться - знаешь, как рекламный манекен. Мне не нравятся земные порядки - может быть потому, что слишком много болтаюсь в космосе. На месте этой Бэты я бы специально выдумала вирус, чтобы людям неповадно было меня потрошить, насилосать и делать из меня чучело. Если бы я была живой и нетронутой планетой, я бы убивала каждого человека, который собирается приблизиться ко мне. Убивала бы еще на расстояниии тысяч световых лет.

– Ты это несерьезно?

– Конечно, несерьезно. Но о Жилкисе нужно разузнать. И подаришь мне его стереофото - мне интересно узнать, каким он стал без меня. Пока. Конец связи.

Она сняла наушники и потянулась. Что-то спать хочется. Плохо спала в последние дни.

В дверь вежливо постучали.

– Откройся! - приказала Евгения и положила парализатор на колени. Если нужно, то парализатор мог стрелять обычными разрывными пулями.

Дверь открылась. Конечно же, на пороге никого не было.

– Пусть войдет один и закроет за собой дверь, - сказала Евгения и взяла в руку оружие.

Шаги вошли и дверь снова закрылась.

– Я сказала один! - она выстрелила на второй звук и разрывная пуля разбросла невидимые куски во все стороны. Было видно, как вздрогнули стекла и были слышны шлепающие звуки.

– Я никого и ни о чем не собираюсь предупреждать, - продолжала Евгения, - если вы будете меня обманывать, я стану действовать по-своему.

– Женщина, - сказал тихий голос, - ты только что убила ребенка.

– Еще одно вранье, а точнее два. Я стреляла слишком высоко, чтобы попасть в ребенка, да и шаги этого ребенка были что-то тяжеловаты. Это первое вранье. А вот второе: вы же уверяли, что бессмертны. Ладно, продолжай врать дальше. Я тебя послушаю.

Она привстала и потянулась рукой к ближайшему стеклу. Шаги отпрянули.

Правильно, пусть боится. Она сняла со стекла кусочек мертвой плоти и помяла в пальцах - холодный и не кровит.

– Я слушаю?

– Мы пришли, чтобы поприветствовать тебя.

– Я оценила. Дальше.

– Мы хотим принять тебя и стать стобой друзьями.

– А об этом я еще подумаю. Не обещаю. Сначала рассказывай кто вы такие. А то я начинаю злиться.

– Ты злишься, женщина, потому что ты несовершенное существо. Ты живешь жизнью инстинктов, прихотей или чужих приказов. Ты была когда-нибудь счастлива?

– Да. Раза два или три.

– Вот видишь. А мы счастливы всегда.

Евгения выстрелила по ногам и попала. Голос теперь доносился почти от уровня пола. Голос постонал и затих.

– А как теперь? - спросила она, - теперь ты тоже счастлив? Или насчет вечного счастья было третье вранье?

Голос остался спокойным:

– Да, и теперь - ведь теперь я умру и попаду в еще лучший мир.

– Еще лучший? А ты что, знаешь просто хороший?

– Да. Все мы живем в прекрасном мире. Наш мир не похож на ваш, человеческий. В нашем мире все любят друг друга. У нас не существует зла. У нас все настоящее. Мы можем передвигаться со скоростью мысли в любое место Вселенной...

– Еще одно вранье, - сказала Евгения, - если вы можете передвигаться со скоростью мысли, то вам не нужно было забиваться в этот крейсер и вести его к Земле. Откуда вы взялись?

– В свое время мы были людьми, такими же как ты сейчас. Потом нас посетила благодать. Мы не знали что это и пугались, и называли благодать болезнью. Мы думали, что люди умирают - а они просто переходили в новое, несравненно лучшее состояние и становились счастливыми навечно. Ты не можешь представить себе нашего счастья, как не может от рождения слепой правильно представить свет.

– А Жилкис тоже с вами? - спросила Евгения.

– Ты говоришь о первом человеке, который вкусил счастье?

– Да, именно о нем. У тебя раздроблены ноги, тебе совсем не больно?

– Больно, но мое счастье настолько велико, что боль его только оттеняет.

– Что делает? - Евгения прищурилась.

– Оттеняет.

– Я не знаю таких слов. Прощай, счастливчик. Я не люблю тех, кто мне врет.

Она выстрелила и голос замолчал.

– Откройся!

Дверь открылась.

– Вас там много за дверью?

Раздался гул голосов. В голосах не было враждебности - Евгения мгновенно это уловила. Странно, ведь я ухлопала уже двоих. Ну, посмотрим.

– Я хочу говорить с одним человеком, только с одним. Пусть придет Жилкис.

А когда придет, то пусть постучится в дверь, очень вежливо. Закройся!

Дверь закрылась.

Евгения стала ждать. Она действительно была сентиментальна, но не в том смысле, который вкладывали в это слово семнадцатый, восемнадцатый или двадцатый земные века - она была сентиментальна для современной жинщины, то есть помнила имена некоторых из своих любовников. Те имена, которые успевала спросить.

Жилкиса она помнила лучше других - с ним она прожила целых семь месяцев и даже завела детей: микроскопический эмбриончик, расклонированный на семь или восемь близнецов. Тогда ей почему-то хотелось детей. Но когда дети вышли из инкубатора, она уже изменила свое мнение. Да и Жилкис к этому времени исчез.

В дверь постучали очень вежливо. Вот так, скотина, когда-то ты научил меня уважать силу, теперь ты просмотришь, какой способной ученицей я оказалась.

– Постучи еще раз!

Постучали снова.

– А теперь можешь войти, если не боишься. И чтоб дверь сразу закрылась. У меня хороший слух.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

БАРХАТНЫЙ СЕЗОН

38

Дверь открылась наполовину и в нее протиснулся один человек. Евгения услышала его дыхание:

– А ты растолстел, - сказала она со мстительной радостью.

– Совсем немного.

– Среди невидимок, оказывается, тоже бывают толстые? Кушать надо меньше, свинья.

– Я теперь вообще не ем. Ты напрасно ругаешься.

– Ах, да! Ты же теперь питаешься святым духом. Я совсем забыла. А испражняешься ты тоже святым духом?

– У меня вообще нет органов пищеварения.

– Жалеешь?

– Нет.

– Теперь рассказывай, что с тобой случилось. И быстро рассказывай. Иначе станешь третьим.

Евгения вспомнила пришельцев, пойманных вместе с летающим блюдцем как раз накануне катастрофы. У них тоже не было органов питания и половых различий.

Когда они решили умереть, то взялись за руки. Как мило. А Коре разрезал их блюдце и не нашел в блюдце даже намека на оружие. Как глупо. Впрочем, умереть, взявшись за руки - в этом что-то есть.

– А мужчиной ты тоже перестал быть? - спросила она.

– Да. Теперь это мне не нужно.

– Конечно. Рассказывай мне сказки. Тебе это не нужно. Какое у тебя теперь лицо? Бороду сбрил? Немужчинам ведь борода не к чему?

– Давно сбрил, она слишком поредела.

– Жаль. Она мне нравилась.

Шнур выдернулся из разъема и громко упал на пол. Евгения выстрелила и в полу осталась дыра с догорающими краями. Шнур отбросило на стену, высоко, потом он свалился прямо ей на колени. Евгения взяла шнур в руку.

– Здесь еще кто-то есть?

– Нет больше никого, - сказал Жилкис. - У тебя просто нервы сдают. Просто шнур выпал от вибрации.

Евгения продолжала играть разорванным концом шнура. Она прислушивалась.

Не было никакой вибрации. Но и посторонних тоже не было.

– Слушай, слушай, все равно никого здесь нет.

Она положила шнур на колени, ладони положила сверху.

– Ты иногда вспоминал?

– Нет.

– Я тоже, - сказала она.

Так странно было сидеть сейчас, здесь, совсем рядом, так, что при желании можно даже протянуть руку и дотронуться, спустя столько лет, спустя целую вечность, пройдя сквозь целые миры необратимого - как будто два парусника разошлись в море и уплыли в противоположные стороны, чтобы никогда больше не встречаться, но все же встретились, потому что планета круглая - но встретились в чужом океане и один из них потерял паруса, а второй стал Летучим Голландцем.

Так странно и так неправильно быть здесь и говорить эти слова: «Я тоже».

– Я тоже, - сказала она и сжала кулаки.

Шнур обвился вокруг запястий.

Она попыталась вырваться, но еще три шнура выскочили из нижних ящиков и опутали ей ноги. Потом еще один охватил за шею и стал душить. Парализатор вначале свалился на пол, потом взлетел и теперь висел в воздухе, направленный стволом ей в грудь. Сейчас он был поставлен на стрельбу разрывными пулями.

– Зачем ты убила их? - спросил невидимый Жилкис.

– Потому что я их ненавижу.

– Почему ты их ненавидишь?

– Потому что они похожи на тебя, недоумок.

Ствол качнулся в воздухе. Казалось, невидимка раздумывает.

– Ну, стреляй!

– О, нет. Ты собиралась умереть так просто? Ничего не получится. Во-первых, я не могу тебя убить, потому что во мне нет ни капли ненависти - я ведь больше не человек. Во-вторых, потому что за нами по пятам идут люди и только ты поможешь нам от них избавиться.

Евгения плюнула. Сейчас главное - заставить его выстрелить. Невидимая рука вытерла невидимое лицо. На мгновение рельеф лица стал видим и Евгение показалось, что она успела его узнать. Но только на мгновение.

– Ты никогда не был мужчиной! - сказала она, - у тебя даже не хватит смелости нажать на курок.

Она плюнула снова, но не попала. Только бы он выстрелил сейчас...

Информация:

Все люди на свете делятся на друзей и врагов, на своих и чужих, на красных и белых, на слуг Господа и слуг сатаны на славящих своего вождя и славящих чужого - и тому подобное. Эту истину земной ребенок впитывает не то чтобы с молоком матери (матери уже не кормят молоком, как дикие звериные самки), но впитывает примерно в том возрасте, когда дети сосут молоко. Когда ребенок вырастает, деление на своих и чужих не исчезает, а лишь усложняется и украшается орнаментальными подробностями. И так было везде и всегда: начиная от туманных и росных лесов, где взяли в лапы палки первые дриопитеки и заканчивая роскошными подводными офисами первой половины двадцать второго века, где современные дриопитеки кормят с правой ладони роскошных современных самок, а левыми ладонями гладят их роскошные современные зады - зады совсем на волосаты, не то что у дриопитеков.

Так как люди всегда делились на друзей и врагов, то человечество постоянно и с тупым упорством вырабатывало методы обращения врагов в равнодушных, равнодушных в союзников, союзников в друзей, а друзей в фанатичных приверженцев, готовых отдать за чужую идею свою жизнь и энное (бесконечно большое) количество чужих жизней. Тупое упорство приносило свои плоды. Вначале методы были очень просты и сводились к кнуту и прянику. Затем и кнут, и пряник стали совершенствоваться: кнут превратился в изощренность пытки (палачи выросли до уровня художников) а пряник выродился в подкуп. Но ни кнут, ни пряник не давали надежного и стойкого эффекта. Уже в двадцатом веке в дело вмешалась психология.

Первыми заказчиками были религиозные секты: всякие поклонники, служители, свидетели, общества, братства и сестринства. Рубеж тысячелетий был ознаменован возникновениями сотен новых культов и повальными само- и другдругаистреблениями приверженцев этих культов. Практические психологи поднялись в цене. Вскоре были созданы вполне практичные и результативные методики изуверства, позволяющие обратить кого угодно во что угодно (а обращенный во что-то уже не человек, а только вещь - палка в руках дриопитека).

К началу двадцать второго таких методик было множество, они настолько усовершенствовались, что предательство перестало считаться зазорным: если ты не предавал, то тебя заставляли предавать. Это вам не детские штучки гестапо - гестапо это всего лишь милые малышки, подравшиеся в песочнице и наставившие друг другу синяков. Это вам не бездарный маркиз де Сад с его примитивной и тусклой средневековой фантазией.

Ондим из самых простых и удобных способов превращения врага в фанатичного друга была полная сенсорная депривация. Известно, что мозг человека не способен жить без информации. Без информации он медленно гаснет как спичка без кислорода.

Если отключить все нервы, передающие информацию в мозг, то мозг мгновенно заснет - это его единственная защитная реакция. Если же ему не позволить спать (возбуждая определенные хорошо известные центры) то мозг начнет питаться собственной информацией и начнет с самой важной. В таких экспериментах человеческий мозг съедает сам себя начиная с убеждений, а заканчивая знаниями и умениями. Обычно человека доводят лишь до той степени, когда исчезают убеждения, а потом впрыскивают убеждения противоположные.

Процедура выглядит примерно так: человека крепко привязывают, впрыскивают лекарство, блокирующее афферентные нервы, затем друге лекарство, не позволяющее заснуть, и ждут. Вначале человек начинает кричать от ужаса, но не слышит собственного крика. Затем он видит галлюцинации - это уже первые поломки в системе. Галлюцинации разрастаются в невыносимые кошмары и тело начинает биться в припадке. Когда мозг доводится до грани окончательной поломки, приоткрывается слуховой канал и через слух дается та информация, которая с этой минуты врастет в плоть и кровь новоявленного предателя. Просто и почти безопасно.

– Нет, я не выстрелю, и не надейся, - сказал Жилкис, - ты слишком нам нужна. Откройся!

Дверь открылась, несколько невидимок вошли, положили Евгению на носилки и понесли куда-то, наверное, в медицинский отсек. В отсеке связи тяготение было слабым, а сейчас оно нарастало. Это значит, что крейсер вращается, - подумала Евгения и попробовала укусить кого-либо из несущих.

39

Ей выделили одноместный аппарат, почти такой же, как раскуроченная в металлолом «Женя». Правда, аппарат был более старой конструкции. Хлопушка шла сзади на расстояниии двух световых секунд. Евгения обняла напоследок нескольких новых друзей, трижды поцеловалась с Жилкисом и стартовала. Она шла с перегрузкой восемнадцать и выдержала такую перегрузку целых шесть минут.

Хвастливого Анжела уже давно бы раздавила гора собственных мускулов. Несколько ее ребер все же не выдержали веса и треснули без смещения. Евгения снизила перегрузку. Сломанные ребра это ерунда, лишь бы они не помешали выполнить задание. Но сейчас Евгения была способна выполнить задание даже со сломанными руками и ногами. Она связалась с Хлопушкой.

– Тебя долго не было слышно, - сказала Джулия, - мы уже начали волноваться.

– Ничего, все обошлось хорошо, - ответила Евгения, - была небольшая стычка и мне сломали два ребра. К счастью с правой стороны - справа я не боюсь за сердце. Взрыватель установила.

– Что с твоим голосом?

– А что с ним?

– Он не твой.

– Это просто другой аппарат. У них здесь одно старье. Пришлось выбирать из того, что было под рукой. Передатчик искажает голос.

– Включи изображение, я хочу тебя видеть, - настаивала Джулия.

– А я не хочу.

– Ладно. Тогда расскажи, что ты узнала.

– Совсем не то, что ты думаешь. Невидимки на самом деле не враги нам, мы себя сами неправильно настроили. Никакой болезни, никакого вируса Швассмана нет. Просто человек развивается и происходит новый великий скачок эволюции.

Человек становится невидимым, теряет многие внутренние органы, получает вечную жизнь и вечное счастье. Ты знаешь, я ведь видела их мир. В их мире нет зла и насилия, там нет боли и жестокости, там нет даже жары и холода. Там вечное начало светлой и прозрачной осени - бархатный сезон длиной в вечность. Там шелестят живые леса и живые травы, там люди настолько легки, что могут пройтись по бутонам цветов и не примять их...

– Евгения, с тобой все в порядке?

– Да, в полном порядке. Скоро буду у вас.

Она подлетела к Хлопушке, но не стала чалиться ко входному шлюзу.

Одноместный аппарат сделал два витка и прилип к корпусу неподалеку от двигателя.

Евгения отключила связь и вышла на поверхность Хлопушки. Мощные звезды заполняли все пространство вокруг. Млечный Путь запрокинулся двойной изумительной спиралью и был виден почти весь, кроме темного пятна там, где полагается быть центру Галактики. Евгения вспомнила светлые прозрачные леса, людей в легких светлых одеждах, лица, которые всегда улыбаются, теплые озера с водой абсолютной чистоты и просто счастье, спокойное счастье без всяких причин - бархатный сезон длиной в вечность. Почему-то ей захотелось настоящей спелой земляники - сколько по-настоящему теплого и земного в этом слове - спелую землянику она видела лишь однажды, двадцать лет назад. Главное, чтобы ОНИ не догадались раньше времени.

Евгения подошла к двигателю и быстро поставила взрывное устройство. После взрыва Хлопушка уже никогда не сможет сделать нового скачка и никогда не догонит крейсер. Главное, чтобы ОНИ не догадались. Ведь достаточно включить двигатель на долю секунды и Евгения обратится в пепел, не успев выполнить приказ. Главное - включить и настроить взрыватель. Потом пусть включают двигатели, сделанного уже не поправишь. Еще несколько секунд...

ОНИ не догадались. Как, в сущности, глупы люди! Даже жаль их, им никогда не понять истины.

Евгения снова вошла в аппарат и отчалила, собираясь в обратный путь к крейсеру.

Снова включилась связь. Лицо Джулии было обеспокоенным. Подумать только, эта женщина когда-то была подругой. Но разве могут быть настоящие друзья в мирке людей?

– Евгения, что случилось?

– Все.

– Что значит все?

– Считайте секунды, осталось двадцать четыре, двадцать три, двадцать две, двадцать одна...

Одноместный аппарат отлетал все дальше и дальше. Вот Хлопушка стала лишь маленькой белой звездочкой - гораздо меньше и гораздо тусклее любой другой звезды.

– Три, два, один, ноль...

Возле белой звездочки вспыхнула еще одна красная. Все. Работа сделана на отлично. Можно возвращаться. Радар засек кусок Хлопушки, оторванный взрывом - металлическая гребенка пронеслась совсем рядом с огромной скоростью. Надо быть осторожнее. Так болит в груди. Это всего лишь два сломанных ребра. Если лететь без большой перегрузки, то два ребра не помеха.

40

Хлопушка снова садилась на Бэту, только в этот раз уже не было никаких шансов взлететь снова. Оставь надежды всяк сюда входяший, - подумал Орвелл. Ситуация была понятна. Евгению сумели схватить и промыли ей мозги - как раз это совершенно ясно. Хорошо еще, что она не уничтожила Хлопушку совсем. А вот с этим ясности не было.

– А почему, собственно, она этого не сделала? - спросила Кристи.

Все поняли, о чем она говорит.

– Потому что не было подходящего взрывателя, - ответил Гессе, - взорвать всю Хлопушку это не простое дело. Тут нужен аннигилятор. Но...

Он замолчал.

– Но у нее был подходящий взрыватель, она ведь собиралась взорвать крейсер.

– Значит, она его не использовала.

– Почему?

– Когда промывают мозги, ты о многом забываешь.

– Это значит, что аннигилятор остался на крейсере, подсуммиравала Джулия, - и это значит, что крейсер еще можно было бы взорвать, если бы...

– Вот как раз с «если бы» у нас и проблема.

Хлопушка грузно, со скрежетом и пылью села на Бэту, всего в нескольких метрах от места своего недавнего взлета. На Бэте дул ветер и нес сухие листья вперемешку с песком.

– Что-то погода здесь испортилась, похоже на осень, - сказала Кристи.

– Бархатный сезон, - ответила Джулия холодно, со звоном в голосе.

Кристи посмотрела удивленно, но не стала переспрашивать. Драконов лучше не дразнить.

Они снова установили экран и Джулия вышла во дворик. Мелкие песчинки, несомые ветром, лопались как мыльные пузырьки и создавали шум, напоминающий шум дождя. Вот и все, теперь нам не вернуться, - подумала Джулия и взвесила достоинства и недостатки такого положения. Конечно, Земля это родина, говорят, что за родиной тоскуют. Но Бэта лучше. Если бы мне дали выбирать, я бы осталась здесь. Здесь многого нет. Здесь еще все настоящее, или почти все. Здесь две женщины и десять мужчин. Кристи дурочка и дурнушка; я ей, пожалуй, отдам парочку стариков. А у меня будет отличный гарем. Мои петушки станут драться на смерть ради одного моего благосклонного взгляда. Что ж, это тоже вариант. Еще будет время продумать другие.

– Капитан, я хочу пойти погулять, - передала она.

– Мы не можем рисковать, не стоит.

– А плевать мне, я люблю бархатный сезон.

Ее выпустили и она пошла к морю. Все еще было тепло, но не так тепло, как раньше. А говорили, что на Бэте не бывает осени. Трава выгорела и пожелтела.

Дальние горы, казавшиеся раньше голубыми из-за расстояния (и только приглядевшись, глаз замечал их перенасыщенную зелень), теперь были банально серыми, будто облысевшими. Складки холмов напоминали складки кожи на теле некоего исполинского, невообразимо громадного чудища. Казалось, что чудище спит, но уже скоро проснется.

Она вздрогнула.

Что это еще за глупости? Горы не могут быть живыми, это только гранит и базальт. Нет ничего мертвее гранита и базальта. Они только похожи на живое тело и похожи лишь издалека. Она тряхнула волосами и продолжила спуск. Для кузнечиков она имела парализатор.

41

Два биоробота были, по крайней мере внешне, точной копией командира. Обоих звали Бужба; дла различения они отзывались на имена Б1 и Б2. Что означало слово «Бужба» никто не знал, это слово придумала бедная Евгения, сразу после того, как роботы были изготовлены. Слово понравилось и прижилось. Теперь Б1 и Б2 были готовы к работе. Предстояло съездить в подземный город и найти ту глубокую шахту, о которой еще нормальная Евгения успела передать. Если будет возможность, то спуститься в шахту и провести некоторые эксперименты. Разгадка уже была близка.

Гессе повел третий Зонтик к городу, взяв с собой двух роботов. Роботы были достаточно умны для технических целей, но не могли поддерживать светскую беседу.

Поэтому Гессе молчал. Роботы играли в шахматы и никто не мог выиграть - они были совершенно одинаковы и мыслили тоже одинаково. Но шахматы любили.

Они остановились у статуи сфинкса. Вход в подземелье был разворочен. По передней лапе сфинкса змеилась трещина.

– Материал? - спросил Гессе.

– Мрамор. - ответил Зонтик.

Ничего себе, вырезать такую махину из настоящего мрамора! Конечно красиво, но более бесполезной вещи я не встречал, - подумал он. Невдалеке стояли две фигуры: девочка и мальчик; обе оторванные от родного постамента и обе простирающие руки в никуда. Одна рука у мальчика отломлена. Наверное раньше они протягивали руки друг к другу, а теперь их бросили как попало.

Всепроникающая жестокость к бессловесному.

Но, - подумал Гессе, - ведь именно эти фигуры были в подземном городе, именно эти фигуры Зонтик разнес в пыль. Я же видел все это, я же четыре раза просматривал запись! Он так удивился, что не знал, что делать дальше.

– Это те же самые фигуры? - спросил он.

– Те же самые, - ответил Зонтик.

– Но ведь именно эти две фигуры ты разбил полностью, на мельчайшие осколки?

– Да, я разбил именно эти фигуры.

– Тогда почему же они целые? Их склеили снова?

– Их невозможно было склеить снова.

– Материал?

– Мрамор, цельный кусок мрамора - ответил Зонтик.

Ладно, пусть это останется загадкой, - подумал Гессе. - Интересно, имеют ли эти фигуры художественную ценность или это просто игрушки. Он забыл задать Зонтику такой вопрос.

Похоже, что все фигуры они делали здесь из натурального мрамора. Дорогое удовольствие. Гессе повел Зонтик внутрь, включив сильный прожектор. Он прошел прямо сквозь стену и услышал долгий шум каменной осыпи за собой. Еще несколько таких поездок - и от сфинкса останутся только мраморные осколки.

– К самой глубокой шахте! - приказал Гессе и включил автопилот.

Зонтик остановился и не двигался около минуты, потом уверенно взял направление. Снова стал у первой стены.

– Прямо! - приказал Гессе и Зонтик пошел крушить стены. Какая разница, если здесь уже никто никогда не будет жить?

К шахте они добрались минут через пятнадцать. Зонтик остановился около решетчатого заграждения и выпустил пассажиров. Гессе взглянул вниз. Диаметр шахты был метров тридцать. У стены торчал лифт и Гессе сразу понял, что этот лифт не поедет вниз.

– Ого! - сказал Гессе. - Такого я еще не видел. Попробуйте, ребята, его оторвать!

Оба робота схватились за кабину лифта и начали ее расшатывать. Никаких результатов.

– Материал? - спросил Гессе у Зонтика.

– Базальт.

– Обычный базальт?

– Самый обычный. Есть небольшая примесь кадмия, но в пределах нормы.

– Тогда объясни мне, как мог лифт, который ездил еще месяц назад, врасти в камень? Да ну тебя, ты же ничего не сможешь обьяснить.

– Смогу, - ответил Зонтик. - Поверхностный слой базальта растет со скоростью около двух миллиметров в час.

– Это, по-твоему, обыкновенный базальт?

– Он обыкновенный по составу.

Гессе снова вгляделся в черный провал. Шахта уходила на многие километры в глубину. Лифт не работает. Можно попробовать на Зонтике, если поставить Зонтик торчком.

– Ну что, поедем вниз? - спросил он.

Зонтик, понятно, ничего не ответил.

Они спускались уже около двух часов, до дна шахты оставалось недалеко. Если в верхнее отверстие Зонтик проходил легко, то здесь его бока почти касались стен. Гессе спросил об этом и услышал, что здесь базальт растет быстрее.

Казалось, что планета заживляет глубокую рану, нанесенную ей человеком. Базальт рос выступами и впадинами, неровными подушками и полосками, кое-где он застыл каплями - так, будто он выдавливался из пор в жидком виде.

– Какая скорость роста здесь? - спросил Гессе.

– Шестнадцать и пять десятых миллиметра в час. Дальше идти опасно.

– Я сам знаю что опасно, а что нет, - ответил Гессе и продолжил спуск.

Зонтик несколько раз чиркнул стену. Отверстие сужается со скоростью примерно полтора сантиметра в час. Если оно станет слишком узким, то Зонтик его расширит. Даже если отверстие зарастет полностью, то Зонтик прогрызет новое. Но не стоит рисковать - Зонтик еще никогда не поднимался с тридцатикилометровой глубины.

Машина достигла дна и перевернулась в нормальное положение. У дна шахты был вырезан огромный зал площадью в несколько квадратных километров и высотой метров в сто. Вот отсюда и брали породу для строительства первого искусственного острова.

– Материал? - спросил Гессе.

– Материал неизвестен.

– Что значит неизвестен?

– Материал под нами имеет слишком сложную структуру и состав.

– Тогда сделай анализ.

– На это потребуется три с половиной часа.

– Пускай.

– Мы не сможем пройти в отверстие, - предупредил Зонтик.

– Тогда ты его расширишь.

Зонтик начал бурить грунт. Гессе приготовился к обеду. Он достал коробочку с пищевыми таблетками, тюбик с питательной пастой (его любимая, зеленая с мятным вкусом) и горячий кофе. Он решил начать с кофе и отвинтил крышку. И сразу понял, что это не кофе.

42

Джулия выкупалась несколько раз и сейчас отдыхала в небольшом гроте, вымытом волнами в прибрежной скале. Дно в гроте было прохладным и она постелила полотенце. Полотенце было очень мягким и совершенно теплоизолирующим. Рядом дрожала небольшая струйка подземного ручейка, который впадал в море, расширяясь.

Джулия протянула руку и попробовала - вода чуть сладкая на вкус. Почти земная.

Море колыхалось у ног, волны выросли и докатывались почти к самому гроту.

Облака разошлись и солнце переменчивыми отблесками металось на влажном своде. А почему я называю его солнцем? - подумала Джулия. - Потому что, если называть его Бэта Скульптора или просто Звезда, то это будет не по-настоящему...

На этой вялой мысли она уснула. Ей приснилась Евгения, вся легкая, тонкая полувоздушная, в прозрачно-белом платье. Евгения ступала по бутонам цветков и не мяла их. Вокруг шумел лес, тоже полупрозрачный, вступающий в осень. Все деревья были молодыми - тонкими и невысокими, похожими на земные осинки.

– Ну как, ты счастлива теперь? - спросила Джулия во сне.

– Я скучаю без тебя, - ответила Евгения. - приходи, разве тебе не нравится здесь?

– Я прийду, - говорила Джулия, - мне нравится бархатный сезон. Но чем это пахнет?

– Разве тебе не нравится запах? - Евгния зачерпнула горстью воду и поднесла к губам. - Разве тебе не нравится цвет или вкус? Вода тяжелыми красными бусинками падала на ее платье. Евгения улыбалась, не замечая.

Джулия проснулась.

Близился вечер, становилось прохладно. Солнце уже исчезло и освещение в гроте стало слабым, но равномерным. Странный, но очень знакомый запах остановился на самом пороге памяти, не решаясь войти.

Джулия протянула руку и в ладонь потекла бурая липкая жидкость.

Анжел потаскал точно отмеренную порцию железа (он не мог жить без физической нагрузки, как алкоголик не может жить без спиртного), растерся полотенцем и включил душ. Плотные и колючие водяные струи били одновременно со всех сторон. Надо бы сделать похолоднее, - подумал Анжел и уже собрался приказать душу, но вода вдуг выключилась, в трубах что-то забулькало и из дырочек потекла самая обыкновенная кровь.

– Вот это весело, - сказал Анжел, - сколько ж народу нужно угробить, чтобы столько крови достать?

А кровь все текла и текла, до тех пор, пока он не завинтил кран.

Зонтик начал бурить грунт. Гессе приготовился к обеду. Он достал коробочку с пищевыми таблетками, тюбик с питательной пастой (его любимая, зеленая с мятным вкусом) и горячий кофе. Он решил начать с кофе и отвинтил крышку. И сразу понял, что это не кофе.

Сердце радостно екнуло, как в детстве, перед первым прыжком с трамплина. Он любил опасность, а, судя по всему, опасность была рядом.

Зонтик прекратил бурение, прекратил без команды.

– Что случилось?

– Бурение продолжать невозможно, материал не поддается.

Гессе радостно присвистнул и спел:

Мой милый мама был французом, а папа девушкой была.Я потому люблю арбузы, что в море гречка зацвела.

Эти две фразы были энграммой, настраивающей сознание на максимальную собранность. Все участники боевых групп проходили обязательное нейропрограммирование. В подсознание каждого впечатывалось несколько фраз, повторение которых создавало нужный психический настрой. Таким образом, каждый член группы мог за несколько секунд побороть собственный страх, растерянность, подавленное настроение или ненужный гнев. Для этого достаточно было повторить несколько строк. Строки специально выдумывались бессмысленные - чтобы предотвратить их случайное повторение в разговоре.

– Что в море гречка зацвела... - медленно закончил Гессе и ощутил знакомый холодок собственного могущества.

Он вышел из Зонтика, приказал машине отодвинуться и посмотрел на отверстие.

Отверстие быстро затягивалось: выбрасывая почти мгновенно застывающие струйки.

– Входная шахта начала зарастать очень быстро, - сообщил Зонтик.

– Так значит даже ты не можешь пробить этот материал?

– Не могу.

– Тогда чего же она так испугалась? - сказал Гессе. - Попробуй выстрелить.

В сторону и вверх.

Зонтик выстрелил; звук был негромким и глухим - так, будто ударили кулаком в подушку.

– Результаты?

– Разрушений нет, - бесстрастно ответил Зонтик.

– Значит ты не сможешь пройти сквозь эту породу?

– Не смогу.

– Тогда уходим.

Он подогнал Зонтик к шахте. Теперь даже невооруженным глазом было заметно, что Зонтик в отверстие не пройдет. Гессе связался с кораблем:

– Как у вас дела?

– Кошмар.

– К меня тоже. Перечисляю. При входе в шахту обнаружил, что камень растет. Доказательства: вросшие в стену механизмы и точные измерения Зонтика.

Опустился на глубину двадцать девять и девять десятых километра. Начал бурение.

Одновременно с началом бурения кофе превратился в кровь и кровь свернулась.

Зонтик не смог пробурить породу. При выстреле не было разрушений. Выйти не могу - шахта зарастает на глазах. Выводы. Имею дело с живым веществом, с плотью. Не исключено, что вся Бэта - живой организм. Когда люди жили на поверхности, она терпела. Когда они начали глубокое бурение - ей не понравилось и она убила людей. Есть только одна неясность. Даже Зонтик не смог проковырять маленькой дырочки. Это значит, что планете наплевать на всяческие усилия людей.

Тогда почему она объявила людям войну?

– Как роботы? Они не помогут?

– Они не успеют пройти тридцать километров вверх по шахте, держа меня на руках. Шахта затягивается слишком быстро. Бэта меня уже похоронила. Что у вас?

– У нас тоже кровь вместо воды.

– Когда это произошло?

– В семнадцать тридцать четыре.

– Что показали анализы? Надеюсь, это не человеческая кровь?

– Нет, это кровь неизвестного существа.

– Пробовали выделить из нее воду?

– Пробовали, но вода сразу превращается в кровь.

– В семнадцать тридцать четыре я попытался начать бурение, - сказал Гессе. - а Бэта просто показала, что она недовольна.

Он стоял и смотрел на смыкающуюся трубу шахты. Сверху проникал свет - там был оставлен мощный автономный прожектор. Стены шахты начинали звучать и иногда вздрагивали. Рана, нанесенная человеком, затягивалась. Зонтик стоял в стороне, освещая сам себя. Рядом сидели два тупых робота и играли в шахматы, чтобы убить время, незанятое работой. Свет в конце трубы мигнул и погас - это означало, что где-то на его пути стенки уже сомкнулись. А здесь тепло, - подумал Гессе и расстегнул воротник, - нет, не слишком тепло, просто воздуха начинает нехватать. Не может быть, чтобы не было решения.

Он вспомнил свое первое выигранное состязание в беге. Дистанция была пятнадцать километров, а противники были и старше и сильнее его. Всю первую половину дистанции он бежал наравне с лидером (еще сейчас помнится его лицо - потное, но не усталое, широкое, как полная луна, плоское, почти вогнутое - лицо северянина): дважды он пробовал оторваться и тогда лидер спокойно говорил на бегу: «не надо» и по тому, как он говорил это, было заметно, что его дыхания хватит еще на много кругов. А Гессе задыхался. Ближе к концу дистанции лидер пошел вперед и Гессе стал отставать. И тогда что-то случилось. Страшная, звериная сила более всего похожая не на силу, а на боль - на боль в разорванных легких (позже он узнал и такую боль) понесла его вперед. Он упал сразу, на первых же метрах после финиша; упал на спину и стал задыхаться; его подбородок дергался, а красная муть застилала глаза. Он тогда победил, но то были его последние соревнования по бегу.

– Мне нечем дышать, - сказал Гессе.

Зонтик не ответил, слишком необычной была интонация. Один из роботов-близнецов поднял глаза от доски, но тоже промолчал.

– Зонтик имеет запас воздуха еще на сутки, - сказал Гессе, - но я не стану пользоваться этим запасом. Если ты хочешь меня убить, то ты это сделаешь.

Он помолчал, пытаясь услышать, слушает ли его планета. Стенки тоннеля продолжали сближаться.

– Прости меня. Ведь я не хотел причинить тебе боль. Ты же знаешь, что я всегда относился к тебе хорошо. Прости всех нас. Если не можешь, то прости хотя бы остальных, а меня убей. Прости, если ты меня слышишь.

К ночи облака разошлись, но стало еще холоднее. На Бэте наступила обычная земная осень. Как будто сухой и ветренный конец сентября где-нибудь в средних широтах. Кровь снова превратилась в воду и измученные люди поужинали и выпили кофе.

Около полуночи к кораблю подъехал Зонтик, из него вышли Гессе и два робота.

Гессе не стал ничего рассказывать, сославшись на усталось. Он только выпил чистой воды и пошел спать. К этому времени Хлопушка стала прозрачной, чтобы позволить людям видеть звезды - звезды успокаивают. Гессе смотрел в бесконечность и не мог уснуть. Уснуть было просто - достаточно было прочитать вслух соответствующую энграмму. Завтра будет много работы. И послезавтра будет трудный день. И все остальные дни будут нелегкими. Нужно спать, но не хочется.

Слишком долго он подчинялся этому гипнотическому слову «нужно». Говорят, что древние молились перед сном. Интересно, они всего лишь прочитывали собственные энграммы или действительно общались с высшим и всемогущим существом? Интересно, какие слова они говорили? Интересно, что чувствовали при этом? Он попробовал представить себя на месте древнего человека, но превратился только в мальчика, сидящего у пещерного костра и зачарованного плывущими огненными языками. Тогда он понял, что спит и удивился, что заснул так просто.

43

Джулия была не из тех женщин, которых легко испугать. Она вышла из грота и убедилась, что вода в море не изменилась, только стала холодной, будто только что из холодильника. Градусов восемь-десять, не теплее. А еще днем можно было купаться, не замерзая. Черт знает что происходит. Солнце садилось в тучи и было в тучах что-то темное, холодное, снеговое. Над тучами остывал пепел заката. Над холодной водой клубился туман. Она открыла флягу с кофе и убедилась, что испортилась вся пресная вода. А морскую пить нелья. Хорошо придумано кем-то. Кем-то, кто хочет нас прогнать отсюда.

Она попробовала хлебнуть из фляжки, но не смогла сделать больше двух маленьких глотков.

До Хлопушки было несколько часов ходу, все время вверх по каменистому склону. Был, правда и другой путь: в обход, по берегу моря, а затем подъем по пологой гладкой дороге. Если идти по берегу, то меньше рискуешь напороться на кузнечиков. Эти твари обычно сидят в лесу и любят охотиться по ночам.

Она пошла по берегу, вглядываясь в камни под ногами. Пляж состоял из плоских и кирпичевидных широких камней самой разной величины - от кулака до слона. Если это только можно назвать пляжем. Быстро темнело и вскоре она перестала различать отдельные камни под ногами. Идти становилось все труднее.

– Сколько время? - спросила она серебряную стрекозу, вышитую на плече.

– Одиннадцать тридцать две, - ответила механическая головка таймера.

Стрекоза была устроена так, что отвечала на любые вопросы, касающиеся времени.

– А сколько времени я иду по пляжу?

– Час и четырнадцать минут.

Это могло означать только две вещи: она шла в противоположную сторону или дорога оказалась намного длиннее, чем предполагалось. Черт бы побрал эти каменные пляжи, которые одинаковы как лица аборигенов (никогда не видела лиц аборигенов, но все равно черт бы их побрал); черт бы побрал этот туман, который не позволяет видеть линию берега; черт бы побрал эти чужие звезды, по которым нельзя определить направление. Говорят, древние путешественники всегда имели при себе компас. Полезная была привычка. Она посмотрела вперед и назад, пытаясь различить что-нибудь знакомое, но туман наползал с моря и стирал границу между «вперед» и «назад». Нужно найти какой-нибудь грот и пересидеть ночь. Еще никто не оставался ночью на берегу, еще никто не знает что происходит с морем по ночам. Только не паникуй. По лесу скачут кузнечики, по городу бродят невидимки, но это совсем не значит, что кто-то предпочел ночные пляжи.

Она подошла к кромке воды и наклонилась. Волны почти исчезли, а вода стала замерзать - между камнями торчали первые нежные иголочки льда.

Она шла всю ночь, иногда освещая фонариком большие камни или плотные клубы тумана. Туман сразу проваливался и расплывался мутным конусом; было видно как он движется, он казался живым. Примерно через каждую тысячу шагов она спрашивала таймер и получалось, что она идет довольно быстро - километра три в час. После полуночи стал остывать и воздух, только каменная стена, становившаяся все круче, хранила тепло, накопленное за все жаркие месяцы. К рассвету она вышла на дорогу; дорога была незнакомой, но куда-то поднималась. Прекрасно, она куда-нибудь, да приведет.

Начинало светать и туман становился прозрачнее. Несколько раз она видела на обочине дороги следы босых ног. Это могли быть только невидимки. Но невидимку всегда можно разглядеть в тумане. Вот, кажется. Нет, показалось.

Дорога стала искусственной и, несмотря на усталость, Джулия зашагала бодрее. Вон там виднеется что-то темное. Похоже на многоэтажный дом. Если дом, то будут и жители. Она перевела парализатор на стрельбу разрывными пулями.

Жители, держитесь, сейчас я прийду.

Интересно, как они сумели поймать Евгению? На мелочи, конечно, - на мелочи и случайно. Настоящий профессионал всегда попадается на мелочи. Ага, вот оно что.

Она стояла у подножия боевого крейсера, точно такого, какой улетел к Земле несколько дней назад. Значит, таких кораблей два. Или три. Или тридцать три. И все они нацелены на Землю. Если Земные службы успеют растрелять один, то пройдет другой. Не второй, так третий. Она трижды выстрелила в две прозрачные фигуры, которые подбирались сзади: первый раз посредине, ранив обоих, второй и третий раз в каждую фигуру в отдельности. Ну, сволочи, держитесь!

– Лифт! - скомандовала она.

Лифт спустился с третьего яруса (судя по звуку) и раскрыл решетчатые двери.

– Вверх!

Лифт стал подниматься и примерно на шестом ярусе туман исчез, будто отрезанный ножом - туман одеялом лежал на море и пытался взобраться на прибрежные холмы, но воздух над гористым берегом был чист и прозрачен, немного с зеленью, как натуральное литое стекло. Туман был как облако, упавшее на море.

Вон там виднеется лес, а за лесным перевалом должна быть Хлопушка. С другой стороны - просторная бухта, а еще дальше - снежные горы. И очень холодно - я не удивлюсь, если пойдет снег. Черная снеговая туча пересекала небо с юга на северо-восток. Черное с голубым. Красиво.

– На третий ярус к шлюзу!

Лифт подвез ее на третий ярус и остановился. Шлюз был открыт. Заметно, что здесь в разгаре работа. Почему они оставили открытый шлюз?

Кто-то быстро и негромко застучал внутри. Приглашают войти. Стук повторился, теперь он был дальше и левее. Конечно, заманивают. Она шагнула и пошла по коридору, не оборачиваясь. Она ясно слышала, как задвинулся шлюз за ее спиной.

Информация:

Когда человек смотрит вниз с высоты, ему хочется прыгнуть. Когда человек впервые берет оружие, ему хочется выстрелить. Когда человек прижимается лбом к оконному стеклу, ему хочется выдавить лбом стекло (проверь, если сомневаешься).

Когда человек попадает в человеческую стаю ему хочется либо слиться с ней и жить по ее законам, либо стать вожаком и продиктовать свои законы. В человеке слишком много бесполезных и опасных желаний. С ними нужно бороться и их можно победить.

Когда мораль, религия, литература и длительное обучение исчезли с лица земли, политики (а в то время еще водились политики) пришли в отчаяние: человеческие массы вышли из под контроля. Никакие репрессии или юридические трюки не могли сдержать рост преступности. Каждый считал, что имеет право на все и делал все, надеясь, что не попадется. Средний уровень интеллекта, специальных способностей, воли и прочего стремительно покотился к нулевому. Человечество сделало очередной шаг по пути к полному вырождению - очередной шаг по пути вымерших жителей планеты Бэта. Но, к счастью, в дело вмешались медики.

Точнее, генные конструкторы. Еще до своего рождения каждый ребенок стал программироваться. Программироваться на выполнение закона, на выполнение приказа, на непричинение зла ближнему и на все что угодно другое. Для этого достаточно было ввести в хромосому зародыша последовательность из нескольких сотен атомов, всего лишь. Программировать мозг человека оказалось не сложнее, чем элетронный мозг. Конечно, программирование было делом добровольным. Но при рождении каждый ребенок получал паспорт, в котором были записанны все его программы и то, как эти программы включить. Обычно мозг программировался всего лишь на несколько процентов, поэтому программы почти не стесняли свободы воли.

В зависимости от своих программ ребенок проходил быстрое обучение и рано или поздно достигал определенного положения в обществе. Именно определенного - это положение было определено еще до его рождения. Тот, кто программировался на выполнение закона, становился юристом; тот, кто программмировался на выполение приказа, становился военным; тот, кто программировался на непричинение зла, работал с людьми. Тот, кто был запрограммирован меньше других, обычно не достигал ничего.

В боевые космические группы набирались только те, кто был запрограммирован на выполнение долга. Джулия вошла в шлюз, потому что это было ее долгом.

Третий ярус крейсера был заполнен туманом. На тускло блестящих металлических частях виднелся бархат мелкой росы. Джулия провела рукой по поручню и стряхнула капли с пальцев. Невидимок поблизости не было. Они боялись быть увиденными в этом плотном тумане. Или просто боялись смелого человека.

Трусы.

Красный автопогрузчик разогнул коленчатую спину и лязгнул захватами, как челюстями. Джулия перепрыгнула через ящик и успела уклониться от металлических захватов - такие штуки могут проткнуть тебя насквозь или раздавить как насекомое; сама выбирай, что больше нравится. Погрузчик имел шесть колес и мог двигаться только по ровному полу; ящики ему мешали. К счастью, ящиков здесь много и они тяжелые. Погрузчик снова протянул свою лапу, но не достал.

Поколебавшись, пошел в объезд. Джулия не стала его ждать, снова перепрыгнула через ящик и спряталась в боковом коридоре. Погрузчик влетел в коридор и проскочил ее; она поднялась с колена и расстреляла сзади всю гидравлику. Чисто и уверенно, как на стенде. Желтая жидкость была вязкой, как кровь. Погрузчик подергался, истекая, и стал биться колесами в стены - целой осталась только платформа с колесами.

– Замри! - приказала она.

Погрузчик остановился, но двигатель продолжал урчать.

– Пошел отсюда!

Она спустилась на оружейную палубу и прошла в арсенал. Это было самым опасным. Если хотя бы одна из боевых машин окажется здесь, то... Это тебе не автопогрузчик. Аннигилятора она не нашла, зато было другое взрывное устройство, почти равное по мощности, но не такое удобное. Если устроить взрыв, то крейсер, конечно, не разлетится на куски, зато станет полностью небоеспособен. Небольшая танкетка протарахтела вдали; Джулия упала в щель между ящиками и стала смотреть в просвет. Танкетка остановилась, поводила стволами, как будто принюхиваясь, поехала дальше.

Потом Джулия прошла в переговорный отсек, разделавшись по пути с несколькими автоматическими дверями и возможно, пристрелив одного невидимку. Не было времени проверять.

Вначале она собиралась вызвать Хлопушку, затем передумала.

– Алло, восемьсот первый!

Восемьсот первым был был тот крейсер, на котором оставалась Евгения, если она до сих пор жива. С Евгенией она познакомилась и подружилась в спортклубе и очень гордилась тогда этой дружбой: Евгния была чемпионкой, а Джулия оказалась амбициозной бездарью. Но это не помешало их отношениям. За прошедшие с того времени годы они встречались только дважды и третий раз сейчас, в экспедиции. Их дружба не была основана ни на чем: ни на общих интересах, ни на общих знакомых, ни на родстве душ. Но все равно это была настоящая, хоть и неяркая, дружба.

– Алло, восемьсот первый!

Вначале зажегся огонек связи по надпространственному лучу, потом в воздухе повисло стереоизображение: Евгения была в таком же белом платье, в каком она приснилась вчера.

– Привет, - сказала Джулия, - как дела? (почему-то она вдруг не знала о чем говорить; она собралась и продолжила) Ты все еще очень счастлива? У тебя усталое лицо.

Евгения обернулась:

– Здравствуй.

Она говорила медленно, оттягивая окончания слов. Похоже, что ее слегка повредили во время операции.

– У тебя стал совсем другой голос.

– Какой же?

– Добрый и мягкий, - соврала Джулия.

Евгения улыбнулась. Теперь улыбка действительно была мягкой.

– Вы летите к Земле?

Евгения кивнула.

– И собираетесь? Кстати, что сы собираетесь делать?

– Мы собираемся принести счастье всем.

Это прозвучало так банально, что Джулия поморщилась (нет, она поморщилась «про себя»).

– Это, наверно, не так просто. Вдруг кто-то не хочет дареного счастья? Ты все еще моя подруга?

– Да. Теперь все мои друзья.

Бедняга. Все - это значит никто. Попробуй-ка поговорить с сумасшедшей.

– Евгения, ты помнишь, как спасла мне жизнь?

– Нет.

– Вспомни, это была экспедиция в Дракон, четыре года назад.

– Я не помню, чтобы я спасала тебе жизнь.

– Ты тогда прикрыла меня сзади. Ну вспомни, взбунтовавшийся экипаж «Бессмертного».

– А, всего лишь это, - вяло откликнулась Евгения. - Это был мой долг.

Тихие шаги вошли в комнату и стали за спиной. Джулия пригнулась и стальной прут прорвал воздух у самой ее головы. Она сделала два выстрела из-под руки и летающий прут свалился на пол, мягко звякнув.

Евгения встрепенулась и сфокусировала взгляд:

– Что ты сейчас сделала?

– Пристрелила двоих невидимок. Они собирались дать мне железом по голове.

– Они не могли этого сделать! Ты убийца! Я не буду с тобой разговаривать...

Евгения протянула руку к прерывателю связи.

– Подожди! - крикнула Джулия. - Подожди, я осознала свою ошибку. Я не должна была их убивать. Смотри!

Она широким движением отбросила парализатор в угол комнаты. Сзади послышался удовлетворенный шепот многих голосов.

– Хорошо, - сказала Евгения, - ты настоящая подруга. Мне приятно тебя видеть. Ты хотела просто поговорить со мной или у тебя дело?

Джулия увидела, как парализатор пошевелился в углу комнаты. Невидимка не умел обращаться с оружием. Сейчас научится, это не сложно.

– У меня дело. Евгения, ты помнишь свой долг? ДОЛГ!

Как трудно пробиться сквозь стену безумия. Молчание... Молчание...

– Да.

– В чем он?

– Он в том, чтобы не допустить вирус на Землю, - сказала Евгения.

– А что сейчас делаешь ты?

Парализатор взлетел и приблизился. Теперь невидимка держал его правильно.

Почти правильно. Только бы успеть.

– А что делаешь ты? Ты говоришь, что в том мире нет ненависти - но посмотри, один из твоих друзей взял меня на мушку и сейчас выстрелит! (невидимка все же целился неправильно - мушка задрана и гуляет; Джулия медленно отклонялась; прогремел выстрел - мимо; теперь ему понадобится время чтобы разобраться с перезарядкой) Он уже выстрелил! Он хотел меня убить! Это ты называешь любовью и добром? Вспомни свой долг!

ДОЛГ - магическое слово, заклинание, обращенное к самым глубинам мозга.

– Я не могу, - сказала Евгения. - я не могу противиться тебе и не могу противиться себе. Зачем ты разговариваешь со мной! У меня сейчас лопнет голова!

– Тебе надо только нажать на кнопку. Ты уже должна понять, тебе промыли мозги, просто промыли мозги - они используют тебя! Покажи им свою силу!

– Я не могу.

– Тогда смотри, - сказала Джулия, - смотри внимательно. Я сейчас нахожусь внутри такого же крейсера, как твой восемьсот первый. Я уже установила взрывчатку. Я могла бы выйти (неправда, выйти ты уже не сможешь - холодно отозвалось ее второе Я); я бы могла выйти и взорвать крейсер издалека, но я не сделаю этого. Сейчас я нажму на кнопку и взору этот крейсер вместе с собой.

ВМЕСТЕ С СОБОЙ! ОЧНИСЬ! Он никогда не достигнет Земли. Ты понимаешь, ЗАЧЕМ я это делаю?

– Это твой долг.

– Я сделаю это, - продолжала Джулия, - а ты поступай как хочешь. Но посмотри как я это сделаю!

Она нажала кнопку и сразу приподняла палец, будто не решившись. Если даже он оторвет мне голову, я все равно смогу нажать кнопку. Все равно смогу!

Невидимка выстрелил и попал ей в грудь. Боли почти не было; она почувствовала лишь удар и хруст костей. Такой звук, будто что-то вырвали с корнем. Сердце? Взглянула на изображение подруги.

– Шесть часов двенадцать минут, - сказала головка стрекозы. Ее тоже повредило.

Евгения была внимательна. Она поймет. Палец нажал на кнопку.

Горы вздрогнули. Эхо заметалось в снежных ущельях. Сонные кузнечики подняли головы в лесах. На Хлопушке, на неубранном после ночной еды столе, зазвенели стаканы. Стройная игла крейсера переломилась и стала падать, как подрубленное дерево. Скатилась и упала в море, проломив тонкий лед.

Прошли секунды: две-четыре-шесть-девять...

Очень далеко, за миллиарды километров, ярко вспыхнула белая звездочка.

Рваный и расплавленный метал в полной тишине разлетелся в стороны, как цветок мертвого фейерверка. Передовой крейсер прекратил свой путь к Земле.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ШВАССМАН

44

Человек-кузнечик проснулся от холода. Всю ночь он провел, зарывшись в кучу листьев, которые нападали с большого дерева, с очень большого дерева, в очень холодных листьях. К утру листья совсем перестали греть. Человек-кузнечик приподнял голову над листьями и увидел, что начинается снег. Он знал, что такое снег; он видел снег в прошлой жизни. Листья на его теле были прихвачены тонкой ледяной корочкой. Он лизнул корочку и язык онемел. Ничего не хотелось, не хотелось даже есть, хотя человек-кузнечик не ел больше суток.

Он стряхнул со спины листья и попробовал прыгнуть, но упал. Одна из его ног не разгибалась. Он стал тереть ногу передними лапами, ожидая с что с минуты на минуту появится враг. Слабых всегда съедают. Но враг не появлялся. Он медленно согнул и разогнул лапу - он уже мог опираться на нее, но не мог прыгать. Снег медленными хлопьями опускался сквозь неплотный желтый лес. Каждая снежинка вначале жалила спину, а потом ужаленное место немело. Снег означал смерть.

Человек-кузнечик смутно помнил, что должен двигаться, чтобы не замерзнуть.

Он сделал несколько неуклюжих маленьких прыжков и ему стало легче. Из его пасти шел пар. Как из пасти дракона, - подумал кузнечик и сразу же подумал, кто такой дракон где он драконов видел. В нем жили два сознания, уродливо переплетенные и наложенные друг на друга. Он начал скакать по полянке и согреваться. Скачки становились все выше. Снежинки стали таять, упав на его спину. Проснулся голод.

Стараясь подпрыгивать повыше, он двинулся через лес. На одной из полянок он увидел сразу троих кузнечиков, двое из них были знакомы. Кузнечики плоско лежали на влажной траве и не шевелились. Жили только их глаза. В глазах было стеклянное безразличие. Человек-кузнечик подошел, принюхался и увидел небольшие горки снега возле каждого. Снег принесло ветром. Снег - это смерть. Белая смерть летела с неба, снежинки становились меньше и плотнее. Человек-кузнечик укусил за ближайшее плечо и вырвал кусок мяса. Мясо было холодным и невкусным.

Жертва медленно открыла и закрыла пасть; пар из пасти не выходил.

Человек-кузнечик отгрыз две передние лапы одному и, на всякий случай, куснул двоих оставшихся, а потом поскакал дальше. Иногда его лапы попадали в снег и оставляли следы. Он уже не чувствовал кончиков задних лап. Он вышел из лесу и увидел море. Море было закрыто плотным белым туманом. Белое означает смерть. Невдалеке стояла башня, в которой прилетели люди. Внутри этой башни тепло и уютно, человек-кузнечик хорошо знал об этом. Обычно у башни был светящийся колпак, к которому кузнечики не приближались, но сегдня колпака нет.

Сегодня в башне было большое отверстие, из которого выползал страшный металлический жук. Жук выполз, но отверстие пока оставалось открытым.

Человек-кузнечик понял, что это его последний шанс.

Внутри было много механизмов, большинство из которых человек-кузнечик знал.

Знал он и то, что бояться их не нужно, пока кто-то из людей не начнет отдавать приказы. Он спрятался за грудой коробок и стал ждать пока люди уйдут. Люди разговаривали.

– Уже пятеро погибли, - сказал Морт, - кажется, нас собираются спокойно уничтожить по одному. Ты слышал, что сказал этот болван?

– Гессе - не болван, - ответил Икемура, - а его теория интересна. Но любую теорию нужно доказать.

– Ладно, он не болван, пускай, я это признаю. Но его идея слишком бредовая.

– У тебя есть лучшая?

– Нет.

– Тогда че ты выступаешь?

– Не надо так со мной говорить!

– Злишься? Я говорю с кем хочу и как хочу. И если я захочу, то любые мои слова ты проглотишь с выражением удовольствия на мордочке.

Морт промолчал вместо ответа.

– Докажи, что ты мужчина, - сказал Икемура, - если ты не веришь в это, то обругай Бэту при всех. Не сможешь? Нет, ты не сможешь.

– Пошли, - сказал Морт и покраснел.

И люди ушли. За коробками было тепло и человек-кузнечик почувствовал себя совсем здоровым. Он разорвал несколько коробок, вытащил зубами и руками разный хлам и соорудил себе гнездо. Теперь еще лучше. А корма на корабле хватит. Только нужно хватать людей аккуратно и по одному, чтобы они не догадались. И сьедать их нужно целиком, не оставляя пятен и кусков костей. Человек-кузнечик прикинул, сможет ли он съесть целого человека за один раз. Если постараться, то сможет.

После такого обеда можно будет и поголодать несколько дней. Он совсем успокоился и уснул в своем гнездышке. На охоту он пойдет ночью, ночью охотиться привычнее.

Человек-кузнечик знал устройство космического корабля и не боялся заблудиться.

Восемь человек собрались в центральном зале. Трое ушли на Зонтике искать место для постройки постоянного жилища. После осмотра всех систем было ясно, что Хлопушка больше не взлетит, а жить в тесноте было вовсе не обязательно. Все еще прекрасный пустой город медленно разрушался в долине - как разрушается любая вещь, вдруг оказавшаяся ненужной. Восемь человек собрались в центральном зале.

– Ты хотел нам что-то сообщить? - спросил Орвелл.

– Не я, а Морт. Посмотрите, он выглядит как именинник.

Морт смутился и покраснел.

– Я не верю тому, что рассказел Гессе, - заявил он.

(Справка: Вернувшись, Гессе рассказал только о фактах и умолчал о своих предположениях. Он уже почти знал решение, когда засыпал. Во сне мозг продолжал работать и, проснувшись, Гессе увидел истину совершенно ясно. То есть, увидел то, что он счел истиной. Тогда он сообщил всем, что планета Бэта не мертвая громада материи, а живой организм; сообщил, что Бэта имеет интеллект, достаточный, чтобы понять просьбу - он рассказал о своем спасении из бездны - сообщил, что Бэта добра и понятлива при хорошем к ней отношении, а следовательно, может оказаться жестокой и и своенравной, если к ней относятся плохо. Сообщил о том, что Бэта, которую не могла серьезно повредить человеческая деятельность, не стала бы уничтожать людей только потому, что они начали бурить скважины и строить острова. Сообщил, что Бэта, тонко и сильно и верно чувствующая человеческое слово, обязательно должна быть чувствительна и к оскорблениям. Проверка последних слов, сказанных Коре, Батом и невидимкой-автром дневника (дневник Евгения успела переслать) показало, что последними их словами перед тем, как заболеть были грязные проклятия в адрес Бэты. Вывод был очевиден. Человек оскорбляет Бэту и сразу же заболевает тем, что уже привычно называют вирусом Швассмана.)

– Ну и что же? - спросил Орвелл. - Можешь не верить. Это всего лишь гипотеза. Должна же быть какая-то идея?

– Слова - это только звуки, колебания воздушных слоев, - продолжал Морт. - Люди здесь столько всего натворили! И мы могли бы разрезать Бэту реликтовым мечом! Но она ничего не делала, никому! А какие-то сочетания звуков вдруг вывели ее из себя! Я не могу этому верить! Можете меня называть как угодно, любыми словами, я не обижусь и не стану убивать направо и налево!

– Ты...

..., - длинно и со вкусом выразился Икемура, - ты большой...! Приятно все же сказать то, что думаешь!... поганый!

Морт покраснел еще больше, но ничего не сказал.

– Ты не хочешь ответить?

– Нет.

– Тогда я тебе кое-что расскажу, - сказал Орвелл. - Я с детства мечтал о космосе, о дальнем космосе. Сейчас я счастлив, потому что моя мечта исполнилась. Я мечтал об этом с детства, но не всю свою сознательную жизнь.

Примерно до восьми лет я мечтал стать футболистом. В моей программе был этот пункт, да. Я был запрограммирован на то, чтобы мечтать о самом подходящем для себя деле. В восемь лет я не думал ни о чем, кроме футбола. Футбол один из самых безопасных видов спорта на Земле и один из самых денежных. Сейчас мне сорок два, если бы не одна случайность, я бы сейчас жил припеваючи где-нибудь на райском земном островке, а не сидел бы здесь. Меня протестировали и оказалось, что из меня выйдет один из самых лучших игроков начала столетия. Меня пригласили в дорогой клуб и согласились бесплатно тренировать. Я еще ни разу не ударил по настоящему мячу на настоящем поле, а мой отец уже имел в кармане несколько подписанных контрактов. Я помню день, когда я тренировался впервые.

Это была одна из трех тренировок, всего лишь трех за всю жизнь. Я вышел на поле и с первых же минут понял, что игроки разговаривают между собой исключительно матом. Точно так же они разговаривали и со мной. После первой тренировки я плакал. Я не мог понять, что хорошего может быть в том, чтобы восемь часов подряд выслушивать наигрязнейшие оскорбления в свой адрес и восемь часов подряд упражняться самому в оскорблении товарищей. Это было то же самое, что пить помои или чистить зубы водой из унитаза. Правда, остальные пили помои с удовольствием и даже не замечали этой уникальной вони. Но после третьей тренировки я не смог выйти на поле.

– Простите, капитан, - сказал Морт, - но еще на Земле все говорили, что вы немного, как бы это сказать...

– Если бы я был ненормальным, я бы не сидел в этом кресле. Вот так. И я никого и никогда не оскорблял, даже если человек этого заслуживал. И я никогда не позволял оскорблять себя. Поэтому выбирай слова. И я считаю, что Гессе предложил нам правильную идею. На месте Бэты я бы вначале терпел, а потом не выдержал и сорвался. Я бы уничтожил людей. Они хуже всякого вируса.

Морт сел. Было заметно, что он собирается отказаться от своего намерения.

Икемура снова вмешался в разговор.

– Мы вас понимаем, капитан, вы росли в черезчур культурной семье. Все, что слишком - вредно. Даже если это слишком много культуры. Над вами действительно подсмеивались на Земле, но и уважали в то же время. Не нужно обижаться. Морт хотел сказать совсем не то. Он хотел предложить эксперимент. Не правда ли?

Морт снова встал и сделал два шага вперед. Было заметно, что он на что-то решился. Он вообще был прозрачен как стеклышко.

– Да. Я хочу подтвердить свои слова. Я хочу сейчас, прямо здесь и при всех, обругать Бэту. И вы увидите, что она мне ничего не сделает. Вы увидите, что ей все равно, какими словами ее называют.

– Не стоит.

– Я не позволяю ругаться в моем пристуствии, - сказал Орвелл.

– Нет, стоит. Это мой долг. Слушайте:

Бэта -... планета!

Все замерли, ожидая. Но ничего не случилось. Морт стоял очень бледный и держался правой рукой за брюки, зачем-то. Рука чуть дрожала. Ничего не случилось. Совсем ничего.

45

Еще несколько секунд было тихо, тишина дышала как раскрытая пасть, потом Морт повернулся и, ни слова не говоря, вышел. И сразу же зажегся огонек надпространственной связи. Как будто ждал, пока тишина обвалится от шагов уходящего.

– Это Земля! - сказал Орвелл и удивился своему восторженному тону.

Как будто сказал что-то непотребное.

За несколько недель на Бэте он почти забыл о том, что существует Земля, он помнил Землю лишь как символ чего-то, но не как конкретное и знакомое место, где ты вырос и жил, вне которого не существует нормальной жизни, куда всегда стремишься вернуться.

На этот раз связь была односторонней. Передавался приказ или сообщение.

Приказ вступает в действие с момента его объявления. Вам запрещено возвращение на Землю либо полеты к системам, близким к Солнечной (смотри список номер две тысячи двести четырнадцать). Запрещается так же связываться с Землей и с любыми устройствами земного происхождения. Любое нарушение приказа означает нарушение карантинных норм и карается смертью.

Директор Центра Дальней Безопасности Ромульд Швассман.

Орвел попробовал установить двустороннюю связь, даже в нарушение приказа, но Земля молчала. Это означало быструю смерть. Он посмотрел на лица присутствующих, запоминая их (для чего-то все пытаются запомнить кусочек жизни перед самым ее концом, как будто только этот кусочек и можно унести в могилу).

Побледнел только Икемура. Остальные пока не поняли. Но секунды прошли. Значит, нам предоставили минуты - спасибо за неслыханную роскошь.

– Что это значит? - спросила Кристи. - Почему они не захотели нас выслушать?

– Они раскопали, что вирус связан с информацией и не хотят заразы у себя.

Их легко понять.

– Значит, нас никогда не пустят домой?

– Никогда, потому что от информации невозможно избавиться, пересидев несколько недель или месяцев в карантине. Больше меня волнует то, что они запретили нам связь с земными кораблями.

– Почему?

– Они могут отключить обратную связь с Землей, но не могут помешать нам связаться с кораблями. Фактически мы остаемся заразными на любом расстоянии. Они же не будут уничтожать весь свой космический флот и не будут снимать все надпространнственные приемники. Они понимают, что мы прямо сейчас можем связаться с любым кораблем в Галактике и передать ему информацию. То есть заразить его.

Я уже говорю «мы» и «они», так говорят о врагах, - подумал он.

– Но в таком случае?

– В таком случае нужно ждать гостей с Земли. С нами поступят как с опасными бунтовщиками.

Снова стало тихо. Но тишина была другой. Каждый знал, как поступают с опасными бунтовщиками и многие сами не раз принимали участие в таких экспедициях. Высылается боевой корабль, обязательно с реликтовым мечом на борту и с большого расстояния бунтовщики уничтожаются. Иногда бунтовщики предусмотрительно рассеиваются по пространству - в этих случаях приходится вести маленкую войну, как было в Южной Гидре.

– Как ты думаешь, когда... - Кристи перешла на «ты», но никто не отметил нарушения суббординации.

– Я думаю, они уже здесь.

– На Бэте?

– Нет. Мы слишком опасны. Они ведь помнят, что у нас есть реликтовый меч.

Они остановились на расстоянии в несколько световых суток, спрятались на каком-нибудь черном космическом камне и наводят меч на Бэту. Я бы на их месте взорвал всю планету или даже всю систему Бэты Скульптора. Если операция хорошо спланирована, то они нас разрежут через несколько секунд. Они не дадут нам времени на размышления. Предлагаю выйти на свежий воздух. Я не хочу умирать закупоренным.

Они пошли к выходу - все, кроме Морта. Орвел думал о том, что директора Центра зовут Швассман. Обычная фамилия, но необычно совпадение. Слишком часты такие совпадения, чтобы их можно было счесть случайными. Он шел и вспоминал о других случаях совпадений, и случаи один за другим всплывали в его памяти.

А снаружи шел снег.

– О чем задумался, капитан? - спросила Кристи и взяла его за руку.

Спасибо за прощальную нежность.

– О фамилии «Швассман».

– Просто совпадение.

– Любое совпадение имеет смысл. Сфера Шварцшильда вокруг черной дыры есть черный щит или черный козырек. И фамилия Шварцшильд переводится как «черный щит» или как «черный козырек». Другой пример: первая ядерная авария случилась в Чернобыле, а Чернобыль в переводе с одного языка означает «Черная Быль» и в переводе с другого «Полынь». А звезду Полынь предсказали в Библии на два тысячелетия раньше - предсказали как конец света.(Конец света, вот он, конец, - думал он, позволив языку говорить почти автоматически, - когда же они ударят и чего же они еще ждут?!!) Еще одно совпадение...

– Хватит, - перебила Кристи. - Это все средневековые выдумки. Не бывает совпадений, не бывает предсказаний, не бывает ничего. Бывает лишь научный расчет и точное вычисление. От твоих слов страшнее, чем от космического меча. Почему они тянут?

– Они не попали с первого раза, - ответил Орвелл и сразу оттаял, - с большого расстояния трудно попасть, ведь пространство искривлено. Теперь они наведут меч снова. Но на это уйдет примерно двое суток.

– А если они снова промажут?

– Будут пробовать до тех пор, пока не попадут.

Теперь, когда экипаж сократился почти на треть, в маленькой Хлопушке стало просторнее. Морт побродил по коридорам, потом зашел в каюту и бросился на кровать лицом вниз. Он выставил себя полным идиотом сегодня. Надо же было так опозориться. Больше всего в жизни Морт боялся не болезни, войны, несчастного случая или даже неминуемой смерти, - больше всего в жизни он боялся позора.

Наверное, какой-то генетический дефект. Другим ведь вполне наплевать на позор.

Он сел на кровати и вдруг почувствовал приятное покалывание в мышцах. Что это? Он подошел к зеркалу и стал смотреть. Его лицо уже изменялось. Это не было прежнее лицо карлика-переростка - оно приобрело красивую мужественность.

Лицо как на рекламе. Лицо было неуловимо знакомо и знакомость росла с каждой секундой - так узнаешь неясный подводный предмет, ровно всплывающий из синей глуби.

Он почувстовал, как стало тяжело дышать. Волосы удилинились и поседели. Я старею? Он пошевелился и куртка лопнула на спине, не выдержав напора мышц.

И все стало ясным.

– Я не хочу! - закричал Морт, - я не хочу превращаться в этого болвана!

Почему, собственно, я не хочу? И почему в болвана? И он так нравится женщинам...

Куртка лопнула в плечах и рукавах. Еще минута, скрип костей, раздвигается грудная клетка, шумное дыхание, это из-за волнения, волосы щекочут спину - Морт окончательно превратился в мускулистого Анжела. И сразу же захотел женщину.

Он осмотрелся и ему показалось, что каюта стала поменьше. Нужно будет спрятаться, не показываться же всем в таком виде. Впрочем, Анжел часто ходит голым по пояс. Но на мне мои старые брюки... Главное, чтобы двух Анжелов не увидели одновременно. Да, нужно спрятаться... А что будет тогда? Кто докажет, что он настоящий? Анжел докажет, они просканируют его память... Тогда его нужно убить... Но Анжел сильный и убить его... Можно взять оружие... Но куда деть тело? А на корабле осталась всего одна женщина... И женщина всегда принадлежит самому сильному... Надо стать самым сильным... Надо спрятаться... Но почему только одна?... Я хочу много женщин... А почему я превратился в Анжела, а не в кого-то еще? Потому что Анжел стоял ближе всего ко мне в тот момент, когда я произносил эти слова. Так просто?!!

Сознание прояснилось. Он снова сел, потрясенный простотой решения. Каждый превращается в ближайший к нему предмет. Я превратился в Анжела, кто-то превратился диктофон, вездеход или пылесос, Коре превратился в Зонтик, но большинство жителей Бэты превратились в кузнечиков. Потому что Бэта курортная планета, а на пляжах и в парках полно безобидных кузнечиков! Надо же, как все просто! Но почему я так хочу женщину? Бедный Анжел, как он сдерживается?

Послышались голоса. Вся команда возвращалась - они в коридоре! Морт заперся изнутри. Дверь подергали и постучали.

– Не трогайте его, - услышал он голос Икемуры, - пусть поплачет, ему надо выплакаться.

Кажется, кто-то засмеялся. Если бы знать кто.

Я тебя на кусочки разорву, - подумал Морт и по-бычьи наклонил голову, ослепленный вдруг накатившей злобой. Брюки выше колен также лопнули.

Голоса ушли в сторону центрального зала. Морт порылся в шкафчике и взял несколько вещей Анжела (Анжел спал в этой же каюте). Потом вышел, бесшумно прикрыл дверь и пошел в нижний ярус - прятаться. Кого из них я убью первым? - думал он.

46

Генерал Ромульд Швассман, директор Центра, был человеком необыкновенным. Прежде всего он был очень молод - всего двадцать семь. И ничего удивительного: он был запрограммирован на личностный рост до двадцати шести лет.

Когда-то в древности люди совершенствовали себя всю жизнь - это слишком большая потеря времени. Совершенства можно достигнуть, и можно достигнуть быстро.

К двадцати шести Швассман достиг положеной зрелости и был назначен на свой высокий пост.

Генерал Ромульд Швассман был шедевром генной инженерии: он был первым человеком, который не нуждался во сне. Вместо сна он занимал свои ночные часы раздумьем и заботами о благе человечества, о благе всех ближних и дальних (такая программа также была в его паспорте) и только под утро, не больше чем на час, он подключал свой мозг к аппарату, дававшему наибольшее из всех возможных наслаждений. В женщинах генерал не нуждался, однако в разное время был трижды женат и каждый раз производил на свет положенное потомство - тоже для блага человечества, а не для собственного развлечения или по глупости, как поступали его неразумные предки. Он был отцом трехсот троих детей (по сто одному размноженному близнецу от каждой женщины), - двухсот двух девочек и сто одного мальчика. Как полагали генетики, эти дети смогут стать родоначальниками нового человечества. Надежда Нового Поколения - так называлась программа. Из трехсот троих детей сейчас оставалось в живых двести восемьдесят один, а до совершеннолетия доживут только двести пятдесят семь из них - если не случится отклонений от программы.

Генерал Ромульд Швассман заслуженно гордился тем, что имеет в паспорте наибольшее число программ (наибольшее из всех живущих ныне взрослых мужчин) - его мозг был запрограммирован на целых шесть процентов. Это давало ему значительные преимущества перед сверстниками и особенно перед старшими - ведь до сих пор еще сохранились старики, вовсе непрограммированные. Правда, эти старики уже много лет не занимали никаких должностей, не получали пенсий и жили только за счет мелкого воровства и поедания сьедобных корней. После того, как питание стало искусственным, сьедобные корни, не нужные больше, одичали и размножились в непомерных количествах. Генерал Швассман подумывал, что этих бесполезных людей, воров и собирателей, следовало бы уничтожить, как все бесполезное, но проблема проходила не по его ведомству, а в чужие дела он не вмешивался. Не вмешиваться - такая программа в его паспорте тоже была.

Генерал был прекрасно образован и чрезвычайно умен. Он владел основными живыми языками и двумя мертвыми, был крупнейшим знатоком естественных наук, особенно математики, и одним из крупнейших профессионалов-практиков по индивидуальному менеджменту (то есть, по умению добиваться своих целей). Но особенно хорошо он овладел различными тонкостями военной науки. Если не случится несчастья, то генерал Ромульд Швассман проживет до восьмидесяти трех лет (плюс-минус четырнадцать дней) и скончается окруженный почетом, славой и толпой преданных должностных лиц. К тому времени он станет уже совершенно бесполезным стариком, реликтом, пережитком прошлого - ведь его собственные дети и внуки несравненно превзойдут его во всяческих способностях. Последнее также было записано в его паспорте.

Как только деле на Бэте приняли опасный оборот, Генерал лично возглавил все последующие тайные мероприятия. Прежде всего он просмотрел скудные данные о вирусе Швассмана (древний первооткрыватель кометы был просто однофамильцем) и без особого труда разгадал, что вирус передается информационным путем. Сразу же после этого он отключил все четыре стационарных надпространственных приемника, которые могли принять любую информацию с Бэты. После этого, всего за двенадцать часов, он составил почти гениальную программу, которая в зашифрованном виде была послана на Хлопушку. Программа была устроена так, что Хлопушка принимала ее, но не сообщала об этом экипажу. Программа запрещала Хлопушке связываться с Землей без экстреннейшей необходимости. Одновременно с программой был запущен разведывательный корабль Отважный3 с группой из четырех человек на борту.

Отважный3 имел реликтовый меч и получил приказ уничтожить планету без предупреждения. Однако, к назначенному сроку Бэта не была уничтожена. Генерал связался с Отважным3 и получил информацию о том, что реликтовый меч испортился.

Это означало начало войны. Генерал остался спокоен.

– Как испортился? - удивленным голосом спросил он.

– Полностью испортился, не выбрасывается реликтовая нить.

Генерал подумал несколько секунд. В напряженных ситуациях он умел думать и принимать решения чрезвычайно быстро. Реликтовый меч не может испортиться, потому что реликтовая нить (или струна) существует вечно - возникнув двадцать миллиардов лет назад, она просуществует до окончательной смерти Вселенной. Ответ «полностью испортился» означал, что экипаж передает неправду. Если экипаж передает неправду, значит, он уже заражен информационным вирусом и тоже должен быть уничтожен.

Швассман предвидел и такой поворот событий. Следующий боевой корабль, Отважный4, был полностью готов к старту и экипаж только ждал приказа.

Отважный4 уничтожит Отважный3, а затем уничтожит Бэту. Отважный4 полностью лишен информационных устройств и потому не может быть заражен. Но, на всякий случай, при своем возвращении Отважный4 будет взорван вместе с экипажем.

Конечно, экипаж об этом не знает, иначе пришлось бы дополнительно программировать людей, усиливая в них чувство долга. Это бы заняло столь драгоценное сейчас время. Обо всем этом Генерал успел подумать за несколько секунд. Он вызвал в свой кабинет экипаж Отважного4 и продолжил прерванный разговор.

– Я думаю, что это небольшие технические неполадки, - сказал он, - попробуйте исправить их собственными силами. На всякий случай я посылаю Отважный4, он передаст вам новый реликтовый меч. Желаю успешного сотрудничества.

Кстати, на Отважном4 летят ваши друзья и даже родственники.

Последняя фраза была нужна для того, чтобы усыпить бдительность смертников.

Удивительно, но смертники подчас очень прозорливы.

Четыре человека вошли в его кабинет. Он разъяснил им суть задания и тепло благословил.

– Я не хочу участвовать в этом! - заявила женщина.

Оставшиеся трое уже вышли и направлялись к кораблю.

– Почему? - спокойно спросил Швассман.

– На Отважном3 моя сестра, я не стану ее убивать.

Среди участников боевых групп братья и сестры встречались чаще, чем среди остального человечества - из-за строгого генетического подбора.

– Я приказываю! - приказал Швассман и закрыл папку, демонстрируя, что закрывает проблему. Такие простые вещи действуют на подсознание.

– Я не стану убивать свою сестру! - повторила женщина. В ее голосе была угроза. Она подошла к самому слолу и даже положила на него руки.

Швассман сосредоточился и вспомнил досье этой женщины: две успешных операции, одна из шести сестер-близнецов, программирована только на полтора процента. Нужно будет поднять вопрос о том, чтобы не набирать в группы ниже чем духпроцентных. Пока Швассман обдумывал это, женщина размахнулась и влепила ему пощечину. Генерал не увернулся и не прикрылся рукой, потому что женщина не могла ударить сильно.

– Теперь можете меня расстрелять! - выкрикнула женщина и плюнула на стол. К счастью, плевок не попал ни на одну из важных бумаг. Женщины всегда более эмоциональны, надо больше работать с мужчинами, - подумал Швассман.

– Вы меня не интересуете, - ответил Швассман. С этой минуты вы уволены. И он задумался о том, кто может стать подходящей заменой. Подходящей замены не находилось и он решил послать Отважный4 с тремя членами экипажа. Эти люди обречены, а он не хотел терять надежных сотрудников.

Женщина снова плюнула, теперь на пол.

Женщина все еще стояла перед ним, чего-то ожидая. Неужели ей не все понятно?

– Прошу вас покинуть кабинет и территорию центра, иначе вы будете арестованы и высланы, - спокойно сказал он.

Он был совершенно спокоен. Всегда и везде. Для этого ему не нужно было даже читать кодовые строки, как большинству сотрудников. Абсолютное самообладание было заложено в его программах.

47

Голоса ушли в сторону центрального зала. Морт порылся в шкафчике и взял несколько вещей Анжела (Анжел спал в этой же каюте). Потом вышел, бесшумно прикрыл дверь и пошел в нижний ярус - прятаться. Кого из них я убью первым? - думал он. - Того, кто первым попадется.

Он вошел в оружейный отсек и удивился тому, что дверь до сих пор открыта. А ведь Зонтик ушел больше часа назад. И еще час назад он сам, в своем старом теле, стоял здесь и разговаривал с Икемурой. Кого из них я убью раньше? Конечно Икемуру. Ведь все из-за него. Я буду убивать его медленно и мучительно, но вначале заклею ему рот пластырем, чтобы не орал. Что это?

За ящиками что-то пошевелилось. Что это может быть?

Вначале он испугался и оглянулся в поисках подмоги или оружия, но вовремя вспомнил, что теперь он Анжел и с любой тварью справляется голыми руками.

Он шагнул за ящики и увидел спящего кузнечика. Кузнечик во сне разогнул ноги и казался огромным. Морт посмотрел на свои руки. Руки тоже были огромны и исполнены мощи, но он не знал как пользоваться такими руками. Это были чужие руки. Ударить его по голове, что ли? Но я помню, у кузнечиков слишком прочный череп. Тогда что же делать? Все же стоит ударить по голове.

Морт неуклюже махнул рукой, как молотом, и ударил кузнечика в закрытый глаз. Кузнечик мгновенно подобрал ноги и взвился, и ударился о потолок отсека и заскакал, ударяясь и дергаясь от боли. Огромная нога ударила Морта в плечо и отбросила на несколько метров. Удар лошади копытом по сравнению с этим - просто поцелуй засыпающего младенца.

Кузнечик наконец остановился и стоял, наклонив голову, изредка подергивая ею. Его левый глаз был поврежден. Зато правый следил за врагом. Исполинские челюсти, с несколькими рядами зубов, двигались. Морт оторвал планку и вытащил довольно тяжелую винтовку. Винтовка незаряжена, придется пользоваться ею как дубиной.

Человек-кузнечик стоял, расставив лапы шире, чем обычно. Его качало от боли. Он весь стал одной большой раной. Особенно болела левая половина лица.

Глаз перестал видеть. Полуголый человек перед ним вынул дубину из ящика. Человек было чень большим, самым большим из виденных когда-либо. Кузничик сомневался, что он сможет съесть такого большого человека целиком за один раз. Вот если бы за два раза...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

48

Гессе, Рустик и Штрауб ехали по мертвому городу. В городе было всего четыре широких улицы: набережная, еще одна, параллельная набережной, и две перпендикулярные им. Все остальное тонуло в крошеве переулков и тупиков. На пересечениях главных улиц были площади с каменными скульптурами, красиво присыпанными сухим снегом. Ветер переметал небольшие сугробы с места на место и площади казались похожими на волнистое дно реки; это все потому, что я не видел настоящего снега, - подумал Гессе. Скульптуры представляли не вождей и героев, а так - черт знает что: танцующие группы, голых мужчин и женщин, несуществующих зверей, вроде драконов, просто кукол из сказок. Гессе помнил что такое сказки и знал названия некоторых сказок, но, конечно же, сам сказок не читал и не слышал.

На многих стенах были написаны проклятия в адрес Бэты; некоторые скульптуры несли следы активного разрушения, а именно ударов тяжелыми предметами.

Правильно, - подумал Гессе, - увидишь такие памятники неизвестно чему и сразу жить не хочется. Тоска.

– Увидишь такие памятники и сразу жить не хочется, - сказал Рустик, будто прочитав его мысли.

В дословном повторении мыслей ничего особенного не было. Все люди на Земле обучались по одной скоростной программе, от младенчества и до зрелости. Поэтому они думали и выражали мысли тоже одинаково, особенно если мысли были просты.

Язык упростился, словесные изыски были отброшены, как шелуха. Ядро оказалось небольшим, но питательным. Рустик повторил чужую мысль, но Гессе не удивился.

– Я подумал то же самое, - сказал Гессе. - Но это странно. У меня есть врожденная программа против депрессии, а когда я смотрю на эти фигуры, я ощущаю тоску. Как будто я трехлетний малыш, который только и понимает, что играться, а у меня вдруг отобрали компьютер.

– Вот-вот. Эти штуки сильно действуют на нервы. Вспомни Кристи.

Когда Кристи была спасена из города невидимок, она наелась, выспалась, наговорилась вволю, а потом стала рисовать. Она рисовала одну из таких фигур - каменную девочку с протянутыми в пустоту руками - рисовала уродливо, но фигура узнавалось. Ее спросили, зачем она это делает и она не смогла обьяснить. Эти штуки слишком действуют на нервы.

– Может, разбомбить их? - спросил Штрауб.

– Оставь, это памятники культуры.

– Объясни мне, что такое «памятники культуры» и я с тобой соглашусь.

– Это то, что положено охранять по уставу.

Гессе и сам не знал, что это такое. Только догадывался. Это как вино - его пьешь и дуреешь, а потом у тебя похмелье, но все равно пить приятно. Сам он вина не пил, но встречал пьющих.

Он выехали на северную окраину города - туда, где еще никто из экипажа не бывал. Просто не было необходимости.

Одна из центральных улиц (та, что шла параллельно набережной) постепенно расширилась, потеряла массивность и многоэтажность, обросла хибарками, потом выскочила на простор. Город заканчивался, дальше улица превращалась в дорогу и уходила в степь. Вдали виднелись невысокие зеленые холмы.

– Что это? - спросил Гессе, пораженный неожиданной сочностью цвета.

Шел снег и Зонтик сдувал эту мертвую воду со своих экранов. Мертвая вода шелестела, опадая.

– Это трава. - ответил Зонтик.

– Откуда трава, если такой холод? Сколько сейчас?

– Сейчас минус двенадцать по стандартной шкале. Там, где растет трава, - плюс двадцать шесть.

– Сьездим? - предложил Рустик.

– Поехали.

Они отьехали от города. Вначале снег превратился в слякоть, потом в дождь, потом исчез, потом поля стали зелеными и вышло солнце. Зонтик развернулся, чтобы посмотреть назад.

Город светился единственным белым пятном. Над ним висела туча - черно-синяя снизу и поднимавшаяся километров на пятнадцать в высоту. Сбоку туча была гладкой как стена, а сверху кучерявилась холмиками.

– Кажется, эту тучу специально повесили над нами, - сказал Гессе.

Дорога была ровной и широкой, но видно было, что здесь давно никто не ездил - слишком много травы. Кое-где трава перемежалась с кустами; кое-где сквозь кусты прорастали настоящие деревья. Зонтик летел на небольшой выстоте и выворачивал из дороги все, что было выше человеческого роста.

– Что это за холмы слева?

– Памятники культуры, - ответил Зонтик.

– Снова памятники культуры?

– Жилища древних жителей Бэты.

– Здесь разве кто-то жил до людей? - спросил Штрауб.

– Я что-то слышал, - ответил Гессе. - Тут когда-то жили люди, которые были умнее нас. Они обогнали нас лет на пятьсот. Потом они изобрали такое оружие, которое убивает лучших. Такой маленький черный кубик, я видел макет на Земле.

Оружие убило лучших, а худшие не сумели справиться с оружием. Потом оружие убило всех остальных. Они были очень умными, но такой простой штуки рассчитали.

– Ошиблись, что ли?

– Слишком загордились, считали, что им все можно. Что это за здание?

Очень удобный на первый взгляд параллелепипед из серого квазипластика, без окон. Напоминает стандартные земные жилища. Даже на сердце теплеет.

– Музей, - ответил Зонтик.

– Неужели еще один памятник культуры?

49

Было три часа дня по местному времени и было семнадцатое августа.

По пути в тренажерный зал Анжел нашел собственную голову.

За головой тянулся кровавый след, вдоль всего коридора. Судя по отметкам на шее, голову тащили в зубах.

Анжел поднял голову за волосы и внимательно осмотрел. Да, голова точно своя, родная. Откушена на уровне плеч. Мне ли себя не помнить.

Он бросил голову на пол и пощупал ту, что была на плечах. Эта вроде цела.

Став на колени, он внимательно посмотрел на кровавый след. Голову не волочили, а несли на некоторой высоте. Местами след прерывается, местами видны пятна. В таком случае голову тащил кузнечик, кровь стекала по его брюху и при каждом прыжке капли срывались на пол. Поскакал вон туда. Ну, теперь держись у меня!

– Ага-га-га-га! - закричал Анжел радостно и разорвал на себе куртку. Потом он бросился вслед за кузнечиком.

Человек-кузнечик побродил по коридорам и пробрался в тренажерный зал. Зал был небольшим и неудобным для маневров - при каждом прыжке человек-кузнечик за что-нибудь цеплялся. И спрятаться здесь негде. Стоит найти лучшее убежище.

Он не сумел съесть большого человека целиком, но помня о том, что нужно скрывать свое присутствие, решил спрятать недоеденное: голову и ногу. Ногу он притащил сюда, а голова выпала по дороге. Человеку-кузнечику было трудно думать - мешала сильная боль в недавно выбитом глазу и в тех местах, по которым он получил дубиной. Еще мешал думать сытый и тяжелый желудок. Попробуй-ка, подумай с таким раздутым пузом!

Он стал засовывать оторванную ногу в первую попавшуюся щель.

– Ага-га-га-га! - закричал человек, распахивая дверь. Человек-кузнечик медленно повернулся и удивился, потому что он увидел того же самого человека, которого сьел только что. Он даже провел передними лапами по своему животу.

Живот был тяжел и раздут. В животе точно кто-то лежал и переваривался. Тогда кто же это? Наверное, близнец. Ну, этого уж я не скушаю сейчас, - подумал человек-кузнечик, - придется только придушить, а потом припрятать. С этими людьми одно беспокойство.

– Ну, держись! - сказал Анжел и расставил руки. Кузнечик лениво приоткрыл пасть. Из пасти капала кровавая слюна. Язык, похожий на змеиный, шевелился.

Подергивались губы, особенно слева, у распухшего глаза. Пасть закрылась и открылась снова.

Будто хочет что-то сказать, но не может.

– Если ты съел меня один раз, - сказал Анжел, - это не значит, что у тебя получится сейчас. Ну давай, прыгай!

Человек был совсем безоружен, даже без дубины, поэтому кузнечик прыгнул.

Анжел ударил его приемом ghbv! (восклицательный знак означал силовой прием) и кузнечик повалился через голову, задрав ноги.

– Ага! - закричал Анжел и прыгнул вперед, но, получив мощный удар задней лапой, отлетел. Отлетел, сгруппировался, сделал кувырок и встал на ноги. Удар пришелся в живот, но Анжел успел напрячь нужные мышцы и до нужной упругости.

Задние лапы кузнечика ударили будто в каучуковый мячик.

Кузнечик перевернулся и присел, опираясь на хвост. Что-то у него точно повредилось.

– Ну давай еще! - заорал Анжел.

Он собрался применть удар ghbv!! (два восклицательных знака показывали, что от удара не существует защиты), но кузнечик передними лапами перевернул тренажер, загородил тренажером проход и вылез в коридор, двигаясь головой назад.

Когда Анжел вышел из зала, кузнечика уже не было.

– Ничего, в этот раз сбежал, а во второй поймаю! - пригрозил Анжел и пошел разыскивать собственную голову.

Он нашел голову на прежнем месте и снова удивился абсолютной схожести.

Сейчас голова уже подсохла и не капала. Анжел вспомнил о том, что сегодня у капитана день рождения (день рождения праздновался именно сейчас) и решил чуть погодить с предъявлением головы. У каждого человека есть свои странности. Один ходит с головой под мышкой, другой строит бумажные кораблики, третий считает себя Александром Македонским, четвертый празднует день рождения. Ну и что? Мы люди свободные и поступаем как хотим. Захочу и я свой день рождения попраздную, - думал Анжел. Правда, он не знал своего дня рождения.

Информация.

Первые два тысячелетия новой эры были тысячелетиями сплошных праздников.

Люди праздновали практически все: свое рождение, рождение родственников и друзей, рождение вождей и правителей, свадьбы, годовщины свадеб, смерть и годовщины смерти. Праздновали всякие семидневки, сорокадневки, полугодия, пятидесятилетия и множество подобной чепухи. Люди много воевали и особенно усердно праздновали годовщины побед или поражений. Каждый город имел собственный день, который тоже праздновал. Каждая профессия имела свой праздник, а профессий было множество. Каждый святой имел свой праздник, а святых было так много, что на каждый день в году приходилось несколько. На праздники люди обычно хорошо одевались, много ели, много пили, напивались и орали песни. Так им нравилось.

Уже в двадцатом веке было доказано, что все праздники, абсолютно все, не имеют смысла, а есть лишь остатки примитивных древнечеловеческих ритуалов. Но еще некоторое время люди продолжали эти ритуалы творить.

С исчезновением церкви пропало огромное количество церковных праздников: довольно быстро перестали праздноваться смерть, свадьба, крещение, рождение и прочее. Правда, привычка отмечать дни рождения продержалась немного дольше. Еще дольше продержались государственные праздники, они официально существовали до самого конца двадцать первого. К этому времени от них осталось одно название.

Люди стали гораздо рациональнее и поняли, что всякие ритуалы им ни к чему.

Постепенно праздничные ритуалы упрощались и растворялись в повседневных заботах. Исчез обычай особенно одеваться, протом пропал обычай много есть и пить, после перестали приглашать гостей. Дольше всего продержался ритуальный отдых. Даже государство назначало в особые дни ритуальные выходные. Потом государство поняло, что поступает себе во вред и от праздников осталось одно воспоминание. Но некоторые люди помнили и праздновали свои дни рождения до сих пор, а были такие, которые праздновли даже Новый Год. Но празднование Нового Года уже считалось странностью и таких людей принудительно лечили. Празднование же дня рождения было просто забытым обычаем. Если Орвелл хочет чтобы семнадцатое августа было особенным днем, пускай.

50

Генерал Швассман также родился семнадцатого августа. Но он не праздвал этот день, как не праздновал и никакой другой. Праздновать что-либо было для него таким же диким поступком, как взобраться на дерево в голом виде, по примеру обезьян. Генерал Швассман был современным человеком.

На этот день он планировал много мероприятий. Например, время с пятнадцати до пятнадцати тридцати он планировал провести на террритории инкубатора, где воспитывались его младшие девочки. Младшим девочкам было около трех лет. Старшим шел девятый.

Он подъехал к длинному зданию районного инкубатора номер двести семдесят три дробь двенадцать и, выходя из машины, вспомнил, что чего-то не учел. А если учел, то неверно. Сидя в стеклянной комнате, из которой был виден весь пустой двор инкубатора, он довольно рассеяно смотрел на девочек и пытался вспомнить где же он допустил ошибку. Девяносто восемь девочек гуляли по двору кругами, взявшись за руки, а девяносто девятая стояла посреди двора и плакала, потому что не нашла себе пары. Все девяновто девять были совершенно одинаково одеты, имели совершенно одинаковые лица и совершенно одинаковые выражения лиц (кроме одного лица). Лица были спокойны, плач девяносто девятой никого не отвлекал от процедуры гуляния. Процедура совершалась равномерно. Это будут достойные матери нового поколения, - подумал Швассман, - но почему же одна плачет? Не слишком ли сильна эмоция?

Он связался с дежурным педагогом. Педагоги менялись каждую неделю, чтобы не взрастить в ребенке чувства ненужной привязанности.

– Что вы скажете о номере шестьдесят два? - спросил он.

Номером шестьдесят два была плачущая девочка. Номера были пришиты сзади на платьицах и слегка вылиняли от дождей и стирок.

– Нормальная реакция, - ответил педагог.

– Ничего нормального не вижу. Ей уже три года, а она еще не отвыкла плакать. Я в ее возрасте... - и он попытался вспомнить, кем он был в ее возрасте, но ничего, кроме теперишнего себя, не вспоминалось.

– Хорошо, мы ее исследуем, - согласился педагог.

Из ста одной девочки осталось всего девяносто девять. Дело в том, что ради точности эксперимента каждый год одна из девочек бралась для исследования. Ее разрезали и всесторонне исследовали; особенно внимательно проверяли мозг - каждый срез рассматривался под микроскопом и разбирался чуть ли не на молекулы.

Такие исследования предполагалось продолжать в течение пятнадцати лет - взрослыми станут только восемьдесят шесть из ста одной. Плачущая девочка будет третьей, вычтеной из общего числа, как аномальная.

Плачущая девочка взглянула, не переставая рыдать, на стеклянную кабинку, куда вошел неизвестный ей человек. Номер шестьдесят два имела прекрасную память и она помнила, что видела этого человека уже трижды, не считая сегодняшнего дня.

Однажды она слышала, как человека называли «генерал». Сейчас этот человек разговаривал по телефону. Очень противный человек.

Прогулка закончилась. Позвенел сигнал. Девочки, взявшись за руки, вошли в двери и разошлись по ячейкам. К номеру шестьдесят второму подошли дежурный педагог и женщина во врачебном халате. Женщина связала ей руки веревочкой и дала конец веревочки педагогу. Сама женщина пошла сзади, чтобы пресечь попытки побега.

– Не хочу! - сказала номер шестьдесят второй и надула губки, собираясь снова заплакать.

– Это твой долг, - ответила женщина во врачебном халате.

Номер шестьдесят второй молча согласилась и пошла на веревочке за педагогом.

Генерал Швассман, садясь а автомобиль, снова подумал о возможной ошибке, но так ничего важного и не вспомнил.

Женщину, которая отказалась лететь на Отважном4, звали Еленой. Она вышла из кабинета и увидела удаляющиеся вдоль длинного коридора спины товарищей по экипажу. Товарищей - это слишком сильное слово. Просто коллег. Или сообщников.

Ведь так, кажется, называют тех, кто замышляет убийство?

Елена пошла за ними. Вначале медленно, потом ускоряя шаг.

– Эй, подождите!

Один из них обернулся и все трое замедлили шаг, не останавливаясь.

– Не могли меня подождать?

И она заговорила о чем-то, что касалось полета.

Они шли недолго. Лаборатория располагалась тут же, на территории инкубатора. Здесь же были камеры для питомцев, ожидавших своей очереди. Женщина во врачебном халате заглянула в несколько глазков, выискивая свободную, наконец нашла. Поправила освещение, чтобы не было слишком ярким. Окна здесь не было. Номер шестьдесят второй сидела на постели и молчала. Ей развязали руки, но прицепили ногу цепочкой к крючку. Цепочка была достаточно длинной.

– Помни, это твой долг, - повторила женщина в халате и вышла. За ней вышел и педагог.

– Не хочу! - тихо сказала номер шестьдесят второй и подергала цепочку.

Номер шестьдесят второй была непохожа на остальных детенышей из выводка Швассмана. Прежде всего, она спала по ночам и видела сны. Сны были столь ярки, что, вспоминая, она не всегда могла отделить их от яви. Во-вторых, она чаще плакала и чаще смеялась. А в-третьих, она не любила своих сестричек. Сестрички отвечали ей полным равнодушием. В семь месяцев она начала ходить и говорить. В год была подключена к программе быстрого обучения и справлялась с программой даже лучше других. Сейчас она умела говорить на трех языках и умела читать по слогам. Она знала цифры и четыре арифметических действия. Но больше всего она любила спать.

Спать и видеть сны. Ее сны были более интересными, чем ее дневная жизнь.

Поэтому, когда наставал день, она пересказывала свои сны самой себе, зная, что они все равно забудутся.

Она попробовала заснуть, но не смогла. Мешала новая комната и цепочка на ноге. Она знала, что завтра с ней что-то сделают. Еще она знала, что подчиниться - это ее долг.

51

Анжел вошел, держа собственную голову за волосы.

Кристи закричала и вскочила на стол. Остальные онемели и застыли как парализованные, для компенсации.

– Что это? - наконец спросил Дядя Дэн холодно.

– Вот и я спрашиваю, что? - сказал Анжел и обвел всех гордым взглядом.

Вторая голова, та, которая в руке, тоже выглядела гордой.

– Я думала, что у тебя нет братьев, - сказала Кристи и села, свесив ноги.

– Вот и я так думал, - ответил Анжел.

Они оставили Зонтик и вошли в музей. Это был музей, созданный землянами, видимо давно, еще в ранние годы освоения Бэты (Гессе с удивлением впервые отметил про себя, что настоящее освоение планеты так и не началось) - здесь не было ни одной современной вещи. Зато были вещи совершенно непонятного предназначения. К некоторым предлагались разъяснения. Разъяснения были написаны со вкусом, по-старинному, на бумаге. Но, судя по объяснениям, земляне сами не знали порой, с чем имеют дело.

– Я так понимаю, что это предметы, найденные у тех холмов, изделия древних бэтянцев, или как мне их называть? - сказал Гессе. - Тогда здесь есть и древнее оружие. Я надеюсь, что оно уже не работает.

Рустик что-то рассматривал с озабоченным выражением лица.

– Что там?

– А такую штуку я видел, - сказал Рустик, - причем видел на руке нашего командира. И стрека двигалась - вот что интересно.

Он прочитал разъяснение:

«Предположительно: прибор указывающий на опасность, откуда бы она ни исходила. Надевался на запястье. Надетый на левую руку, мог служить оружием, так как самостоятельно срабатывал в опасных ситуациях и придавал организму дополнительные возможности. Использовал автономный источник энергии. Информация о источнике энергии не обнаружена.»

– У командира такой прибор работал, - закончил он.

– И я видел, как двигалась стрелка, - сказал Штрауб.

Гессе прекрасно помнил не только стрелку, но и щелчки. Он ничего не сказал.

Они побродили среди неизвестных предметов, читая надписи и пробуя что-нибудь включить. Ничто не включалось, лишь одно устройство без надписи прожужжало невеселую мелодию. Мелодия отразилась от стен невеселым игрушечным эхо. На стенах была паутина. Здесь еще водятся пауки, - подумал Гессе, - на Земле их давно нет; не думал, что когда-нибудь увижу настоящую паутину. Потом они нашли прибор цели и снова вспомнили о Орвелле.

– Может, шпион? - глупо спросил Штрауб и Гессе подумал, глуп ли он окончательнно или только по молодости. Вдруг он почувствовал раздражение.

– Не мели чушь. Я знаю историю предметов. Они были найдены на летающем блюдце и Орвелл взял их как сувениры. Он объяснил, что предметы не представляют ценности.

Если он не замолчит, я его убью. Что это со мной?

– Ничего себе, не представляют ценности! С такой штукой я мог бы завоевать весь мир!

– Поэтому командир и не отдал эту штуку тебе.

– Что ты сказал? - спросил Штрауб с угрозой и Гессе ощутил хищную радость.

Рустик оторвался от созерцания зеленого многоулольника.

Штрауб был молод, силен и очень мускулист, хотя и не настолько как Анжел. Да и задор его быстро выдыхался.

– Я сказал, что тебе нельзя доверять ценные вещи, - Гессе увернулся от удара и применил ghbv!! в ослабленном варианте.

Штрауб свалился как мешок. Гессе присел на корточки и подождал пока он прийдет в себя. Раздражение осело и стихло.

– Мне тридцать лет и десять из них я провел в тренировках и боевых полетах, - сказал Гессе, - поэтому я не советую нападать на меня. Поднимайся.

– Я тебе это припомню, - сказал Штрауб.

– Ага. Когда нибудь. Если человек собирается припомнить, он никогда не станет предупреждать об этом. Если он не совершенный болван, конечно, и если не просто ребенок. Все, забыли.

В дальнем конце галереи они нашли литой прозрачный куб. Внутри была черная коробочка.

«Особо опасный предмет. Оружие, которое нападает самостоятельно. Из противников выбирает самого смелого. Предполагается, что изобретение именно этого оружия положило начало вырождению жителей Бэты. Имеет автономный источник питания неизвестной природы. В рабочем постоянии. По свидетельству древних зписей - неуничтожимо.»

– Кто у нас самый смелый? - спросил Штрауб.

– Капитан.

– Нет.

– Конечно, лучшим был Коре, но ведь он погиб.

– Коре не считается.

– Анжел смелый, но он еще и глупый.

– Значит, это оружие бы сработало на тебя, - сказал Штрауб и нагло посмотрел в глаза.

– Да, скорее всего, - ответил Гессе. - А ты собираешься разбить этот колпак?

– Я не сумасшедший.

Перед тем, как подняться на второй этаж (где позже ничего интересного не нашлось, кроме нескольких ископаемых скелетов и мебели), они испытали еще один прибор, на этот раз успешно. В разъяснении говорилось:

«Предположительно: прибор, который был изобретен для того, чтобы остановить всеобщее вырождение. Представляет собой передатчик, который позволяет связаться с наилучшим представителем своего вида. С помощью такого передатчика лучшие жители планеты собирались вместе и надеялись выжить и оставить потомство. К сожалению, после того, как лучшие были уничтожены, передатчик перестал работать.

Имеет автономный источник энергии неизвестной природы. По свидетельству древних записей - неуничтожимо.»

– А почему оно перестало работать? Оно же неуничтожимо?

– По этой рации можно связаться только с самым лучшим, когда лучших не стало, она замолчала навсегда.

– А если мы попробуем?

– Не думаю, - сказал Гессе. - Те люди были далеко впереди нас, слишком далеко. Еще ни один человек не достиг того уровня. Но попробовать можно.

Штрауб выстрелил в витрину и вынул аппарат из-под осколков:

– Как его включить?

– Несложно. Все хорошие вещи срабатывают просто.

Штрауб покрутил кольцо и вспыхнул маленький зеленый огонек.

– Я попробую поговорить?

– Попробуй.

Он помолчал, перевел дыхание, вплюнул на пол:

– Страшно. Ладно, пробую.

АЛЛО! ВЫЗЫВАЮ ЛУЧШЕГО!

– Отзовись, мой далекий друг, - прибавил он и засмеялся и стал похож на молоденького хулигана.

Прибор затрещал, всхрипнул, будто пробуя голос после тысячелетнего молчания, и спросил детским голосом:

КТО ЭТО ГОВОРИТ?

52

Она попробовала заснуть, но не смогла. Мешала новая комната и цепочка на ноге. Она знала, что завтра с ней что-то сделают. Еще она знала, что подчиниться - это ее долг.

Свет стал медленно гаснуть. Большие увидели, что она лежит с закрытыми глазами и решили, что она хочет спать. Шестьдесят вторая почувствовала благодарность за заботу. Они хорошие. Они не сделают мне ничего плохого.

– Алло! Вызываю лучшего! - вдруг прозвучал резкий голос внутри ее головы.

Она еще сильнее зажмурила глаза. Потом притворилась спокойно спящей и подумала из всех сил:

– Кто это говорит?

Голос немного замешкалася с ответом, как будто удивился.

– Говорит лейтенант Штрауб, Бэта, созвездие Скорпиона.

– Скорпионы кусаются.

Голос изменился. Шестьдесят вторая ясно услышала, что заговорил другой человек. Другой голос ей понравился и она успокоилась.

– Мы не кусаемся, детка. Сколько тебе лет и откуда ты говоришь?

– Меня зовут шестьдесят вторая, мне три года и два с половиной месяца, я говорю с Земли из районного инкубатора номер двести семьдесят три дробь не помню.

– У тебя есть имя или только номер?

– Меня зовут шестьдесят вторая. Сегодня мы гуляли во дворе, а мне не хватило пары, я плакала, а потом мне связали ручки и привели сюда. Теперь надели на ногу цепочку и оставили одну. Завтра со мной что-то будут делать.

– Ты не обманываешь, тебе три года?

– И два с половиной месяца.

– Ты не обманываешь? Ты разговариваешь почти как взрослая. Девочки в три года не говорят длинных фраз.

– Я - надежда нового поколения, - ответила шестьдесят вторая.

Вы - Надежда Нового Поколения - лозунг, выписанный крупными буквами на любом предмете, от ложки до стены. А стаканы он даже обвивает дважды.

Голос немного помолчал, прежде чем задать вопрос:

– Ты знаешь кто твой папа?

– Нет.

– А ты знаешь, кто такой генерал Швассман?

– Я знаю кто такой генерал. Это тот дядя, который на меня смотрел из стеклянной будки.

В голове послышались сразу несколько голосов. Они что-то обсуждали.

– Расскажи о той цепочке, которая у тебя на ноге.

– Она такая длинная и гладкая. Я могу ходить по всей комнате.

– Какая это комната?

Шестьдесят вторая могла ответить, не открывая глаз. Ее память была превосходной.

– Это пустая комната, свет еле-еле. Стоит моя кровать. Есть дверь, а окна нет.

– Шестьдесят вторая, ты хочешь сбежать?

– Нет.

– Почему?

– Мне сказали, что это мой долг.

– Не верь им, тебя обманули. Твой долг остаться живой. Ты - надежда нового поколения. А они хотят тебя сьесть. Они кушают маленьких девочек!

Издалека донесся еще один тихий голос - не надо пугать ребенка - я знаю что делаю - а не пошел бы ты - последних слов шестьдесят вторая не поняла.

– Твой долг слушаться меня!

– Хорошо, - согласилась шестьдесят вторая, - но я боюсь.

53

Вторая голова, та, которая в руке, тоже выглядела гордой.

– Я думала, что у тебя нет братьев, - сказала Кристи и села, свесив ноги.

– Вот и я так думал, - ответил Анжел.

– Это Морт, - сказал Дядя Дэн.

На столике пел Ванька, хлопая себя ладонями по лбу. Рядом с Ванькой сидел пленный кузнечик, рядом с кузнечиком лежал диктофон, а в четвертом углу доски ничего не было.

Два любителя морали у мадам белье украли.Три любителя чудесНа стене сажают лес...

– спел Ванька, смысл совпал и кузнечик продолжил песню:

Неудобно спать в корыте, а особенно в закрытом.Ваня умер на кровати от восьмого киловатта...

Смысл не совпал и кузнечик пел дальше:

Бэта - лучшая планета, только нету туалета.Как захочешь в туалет, а его как раз и нет.

Смысл совпал и кузнечик передал эстафету диктофону:

Серо-бурый апельсин обожает пить бензин... - пел диктофон. Как только строки совпадут по смыслу, то диктофон замолчит и начнет петь пустота. Человек, кузнечик, механизм и пустота. Неужели все так просто?

– Ванька, молчать! - приказал Орвелл и Ванька замолчал.

Орвелл подумал отчего ему так надоело жить. В жизни есть что-то неправильное, если я чувствую себя так. Он посмотрел в глаза сказавшего и отметил в них то же чувство.

– Почему Морт?

– Только его нет с нами. Вот он и допроклинался.

Система поиска Хлопушки проверила и подтвердила, что Морта на борту нет, но обнаружила дополнительную анжелову ногу и кузнечика, строящего себе гнездо в оружейном отсеке за ящиками.

– Я полагаю, что все ясно, - сказал Орвелл; говорить было легко и тяжело одновременно, как будто продолжать несложный, но бесполезный труд. - Морт превратился в ближайшего к нему человека, то есть в Анжела. Если бы рядом с ним было техническое устройство, он бы превратился в техническое устройство.

– А если бы рядом с ним никого не было?

– Вероятно, он превратился бы в невидимку. Я хочу сказать, что Бэта просто издевается, просто валяет Ваньку. Но на месте Ваньки сейчас мы с вами.

Ванька поет, а мы разговариваем. И стоит кому-нибудь плохо отозваться о Бэте, как он превращается в ближайший предмет. Нет никакого информационного вируса.

– Это все домыслы.

– Согласен, домыслы. Но мы их проверим.

– Это как, интересно?

– Так же как проверил Морт. Мы здесь для того, чтобы все узнать. Вот и узнаем, - сказал Орвелл, помолчал и продолжил: - это мое последнее распоряжение как командира космического корабля. Хлопушка больше не космический корабль, она уже не взлетит. Я не имею права приказать это никому другому, кроме самого себя. Я приказываю себе...

– Нет, - сказал Дядя Дэн.

– Не нужно меня перебивать.

– Ты не сделаешь этого.

– Это мой долг.

– Не надо повторять заученных фраз. Твой долг - остаться командиром.

– Ну так что же? - спросил Анжел, - будет кто-нибудь проклинать Бэту или нет? Лично я не буду и никакие приказы меня не заставят.

– Это сделаю я, - сказал Дядя Дэн.

– Почему ты? - спросил Орвелл.

– Во-первых, потому что я этого хочу; во-вторых, потому что кто-то должен все выяснить до конца; в-третьих, потому что у тебя сегодня день рождения - а это не время, чтобы умереть; в-четвертых, потому что Кристи беременна, я это заявляю как врач. Пусть хотя бы у этого ребенка будет отец.

Кристи слезла со стола и села в дальнее кресло.

– Это правда?

Она промолчала и по тону молчания всем стало ясно.

– Хорошо, - сказал Орвелл, - но только если ты сам этого хочешь. И знай - никто из нас этого не забудет.

– Я не умею рожать детей, - задумчиво произнесла Кристи. - Их что, действительно кормят грудью?

Дядя Дэн решил провести эксперимент на открытом воздухе. Он не хотел ни в кого превращаться, хотя Анжел и предложил свои услуги. Он не хотел превращаться в механизм и поэтому не мог произнести проклятие внутри Хлопушки.

Хлопушка тоже была большим механизмом. Что случится, если она сойдет с ума, как первый Зонтик? Он выбрал заснеженную поляну на полпути к лесу. Было холодно и он надел фиолетовый комбинезон с теплонепроницаемой прокладкой. Он попрощался с каждым за руку, отвернулся и медленно пошел по глубокому, выше щиколоток, снегу. Снегопад прекратился, но стало заметно холоднее. Температура опустилась до минут двадцати трех. Был слышен громкий скрип каждого шага. Легкий ветер играл снеговыми змейками.

Дядя Дэн постоял с минуту, наклонив голову, потом выпрямился, поднял руки к небу и сказал что-то. Все ждали.

– Прошло сорок пять секунд, - сказал Морис, - сорок семь. Сорок девять.

Фиолетовая фигура на снегу стала растворяться. Вначале это было похоже на туман, потом исчезла верхняя половина и ноги зачем-то переступили на месте.

Когда фигура исчезла полностью, темные пятнышки следов потянулись в сторону леса. Кристи коснулась стрекозы на плече.

– Двести двенадцать секунд до начала процесса и двести сорок семь до конца процесса, - сказала стрекоза и замолчала.

Шаги все еще уходили. Орвелл прислушался, чтобы уловить скрип, но было слишком далеко. Он подумал, хочется ли ему жить, и ответ уже не был столь однозначен.

54

Когда настала ночь (а шестьдесят вторая хорошо чувствовала время, она обходилась без окон) - когда настала ночь, то освещение выключили. Комната сразу ослепла, не было даже маленькой световой щелки у двери. Голос снова проснулся в ее голове.

– Здравствуй.

Голос был женским и приятным.

– Здравствуй, - ответила шестьдесят вторая.

– Ты не скучала сама?

– Я ждала тебя. Ты мне скажешь, что нужно делать?

– Да. У тебя сейчас день или ночь?

– У меня началась ночь и очень темно. А у тебя?

– У меня еще не началась. Слушай. Ты умеешь плакать?

– Если нужно, то умею.

– А сильно плакать?

– Если сильно заплакать, то они уколят лекарство, а лекарство плохое, я не хочу.

– Не бойся, - сказал голос, - сегодня они не уколят лекарство. Они ведь не давали тебе есть сегодня, правильно?

– Да.

– Это все потому, что ты нужна им завтра для исследования. Ты им нужна такая как есть - без лекарств и без еды. Сегодня ты можешь плакать сколько хочешь. Договорились?

– Да.

– Тогда поплачь сейчас. Когда придет ночной педагог, то скажи, что ты хочешь по маленькому.

– Он принесет горшочек.

– А ты плачь изо всех сил и говори, что не хочешь горшочек, кричи: «я уже большая!». Запомнила?

– Да.

– Тогда он снимет с твоей ноги цепочку и выведет тебя из комнаты. Он поведет тебя в туалет и там будет присматривать за тобой. Но ты скажешь, чтобы он ушел за дверь. Ты все помнишь?

– Я очень хорошо помню, - сказала шестьдесят вторая.

– Когда он выйдет за дверь, ты закроешься изнутри. Там есть такой замочек, ты дотянешься. Потом залезешь по трубе - там трубы изогнуты, удобно - и откроешь крышечку, белую крышечку, ее почти незаметно в стене. Ты маленькая, значит, ты сумеешь туда пролезть. Там темно, но не страшно.

– Я никогда ничего не боюсь, - ответила шестьдесят вторая.

– Ну и зря. Все люди боятся. А ты - надежда будущих поколений. Тебе можно бояться, но не сильно.

– Хорошо, я буду бояться не сильно.

– Ты пролезешь по трубе и выйдешь куда-нибудь. Ты будешь на улице. Ты будешь рассказывать мне о всем, что видишь, а я буду говорить тебе куда идти. Но ты же не запомнила так много?

– Я все запомнила, - сказала шестьдесят вторая и начала хныкать.

55

По ночам городская жизнь замирает. Еще работают подземные скоростные трассы, еще светятся окраины желтоватым мутным кольцом над горизонтом, но в центре темно как диком лесу. Средние части улиц засажены искусственными деревьями (именно засажены, искусственные тоже умеют расти) - времена шумных автострад миновали, вот уже почти сто лет как исчезли наземные автомобили. По узким тропинкам, мягко, по щиколотку в настоящей траве - настоящая все же пробивается, не все подвластно прогрессу - движутся тени. Их двое. Если они встретят кого-то, то спрячутся или нападут. Они охотятся за человеческими органами, которые всегда можно продать - если органы свежие, конечно. Чем моложе орган, тем он дороже ценится. Это хорошо, ведь по ночам выходят из дому только молодые дурачки, которые не успели понять, что такое настоящая жизнь и как ее сохранить. Они и не успеют понять. По ночам город наполняется охотниками за людьми: - Я слышу, - сказала одна тень.

– Да, но это что-то совсем маленькое, - ответила другая. - Дай мне.

Она надела очки ночного зрения и увидела маленькую девочку, которая пробиралась вдоль стены. Совсем маленькую.

Вторая тень была женщиной.

– Кажеся, нам очень повезло, - сказала она, - эта будет стоить почти так же дорого, как новорожденный. Я буду душить ее сама, у меня пальцы мягче, ты ей шею повредишь.

– У меня плохое предчувствие, - сказала первая тень. - С каких это пор такие детки стали гулять по ночам? Я двадцать лет работаю, а такого не видел.

– Чепуха, - ответила женщина (как любая женщина, она легко выдавала желаемое за действительное), - она просто сбежала из инкубатора. Ведь инкубатор рядом.

– Из инкубатора так просто не сбежишь, - резонно заметил мужчина. - А вдруг это биоробот?

В последние годы ходило много слухов о коварстве полиции: будто бы полиция изготавливала роботов и пускала их на улицы, для отлова охотников за людьми.

– Сказки это. Ты что, когда-нибудь видел биоробота?

– Если бы я видел, меня бы не было на свете. А люди пропадают. Если хочешь - души ее сама, а я подожду здесь.

– Тогда все деньги мои, - предложила женщина.

– Как бы не так, отдам я тебе деньги!

– Тише...

Девочка была совсем рядом. Женщина вышла из-за деревьев.

– Здравствуй, маленькая. Как делишки?

– Не такая я и маленькая, - холодно ответила девочка.

Женщина засомневалась.

– А куда ты идешь? - продолжила она.

– Это мое дело. А куда идешь ты?

– Это тоже мое дело, - ответила женщина, сомневаясь все сильнее. - Но ничего плохого у меня на уме нет. У меня только одна проблема...

– Какая?

– Я забыла чему равен синус нуля.

Девочка задумалась на несколько секунд и ответила:

– Нулю.

– Спасибо, ты мне очень помогла. Я могу идти? - женщина почувствовала, как стекает струйка пота по спине, между лопатками. Только бы уйти.

– Иди, - ответила девочка, - но больше мне не попадайся.

Женина юркнула между деревьями. Девочка оглянулась на нее, постояла немного и пошла дальше. «куда идти теперь?» - подумала она.

– Ну ты и хитра! - сказала первая тень. - Я бы ни за что не догадался.

Представляю, сколько народу она переловит, если не предупредить. Я не думал, что она тебя отпустит. А что такое «синус»?

– Не знаю, - ответила женщина. - Эту штуку мне Жанна расказала. Она рассказала, что ни один живой ребенок не ответит на это вопрос. «Синус» - это что-то очень ученое. Людям такое понять не дано. Да и не надо, ведь машины есть.

– Дура твоя Жанна, - сказал мужчина.

– Это почему же?

– Я бы на ее месте такую хитрость держал при себе. Сам бы жив остался, а конкурентов бы стало поменьше. Все вы женщины дуры. Как вы только на свете живете?

Женщина обиделась и ушла.

– Иди, иди, - сказал мужчина и добавил тихо, будто разговаривая сам с собой, - уходи или не уходи, а все равно вернешься. Куда ты от меня денешься?

И он стал подкарауливать следующую жертву. Обычно он успевал добыть двух или трех человек за ночь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

САМУРАЙ

56

Елена пошла за ними. Вначале медленно, потом ускоряя шаг.

– Эй, подождите!

Один из них обернулся и все трое замедлили шаг, не останавливаясь.

– Не могли меня подождать?

И она заговорила о чем-то, что касалось полета.

При входе на космодром каждый показал свою карточку. Пока везет. Пока не задержали. Отважный4 был небольшим боевым разведчиком, расчитанным на девять человек. Сейчас на нем оставалось полным полно свободного места. Хоть в футбол играй. Корабль имел мощное оружие ближнего боя и, конечно, реликтовый меч. К мечу имел доступ только командир.

Прыжок прошел без осложнений. Уже на девятнадцатой минуте полета Отважный4 оказался в окрестностях Бэты Скульптора. Нужная звезда сияла чуть ярче остальных, голубовато. Ее показывали экраны; при желании можно было увеличить.

Дальше корабль пошел на автопилоте, по прямой. Команда отдыхала после прыжка.

Обычно на отдых отводилось двадцать минут. Елена вышла из кокона после десяти.

– Ты куда?

– Потом расскажу, если только захочешь переспросить.

Она улыбнулась, уходя, прикрыла за собой дверь. Только бы не заработала связь. Только бы не сейчас. Она взяла парализатор и вернулась, держа руку за спиной.

– Что там у тебя?

– Сюрприз.

– Кому и за что?

– Всем и за просто так, - она направила оружие на командира.

– Это шутка?

– Это гнусная шутка, - она выстрелила, - а вы двое быстро станьте рядом.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Просто я поднимаю бунт. Я не собираюсь убивать своих друзей и тем более свою сестру.

– Но...

– Но только не нужно говорить мне про долг. Я об этом уже слышала.

Она выстрелила еще раз. Зажглась лампочка надпространнственной связи.

Последний дернулся к передатчику.

– Саша, не надо, - сказала она.

Саша остановился.

– ..., - выругался он. Что ты с нами сделаешь?

– Для начала ты перетащишь эти тела куда-нибудь, где бы я могла их запереть. Потом ты ляжешь вместе с ними. Я понимаю, что это больно и... неприятно, но ведь это только парализатор. Уже завтра вы будете в порядке. А я вас буду кормить и включу музыку, если хотите.

– Да пошла ты...!

– Ты ругайся, я заслужила, заслужила. Но я по-другому не могла.

– Может быть, ты не будешь в меня стрелять? Ты ведь все равно запрешь нас?

– Нет, - ответила Елена, - я бы с удовольствием не стала стрелять, но ты же сильнее меня, правильно?

Когда тела были перенесены, она заставила третьего лечь рядом и выстрелила.

Потом раздела каждого и всунула тела в скафандры. Тела были тяжеловаты и она провозилась полчаса, не меньше. Скафандры имели внутренню систему очистки, поэтому ей не придется думать о гигиенических проблемах. Она разместила скафандры в креслах и пристегнула каждого наручниками. В таком положении они как в смирительных рубашках, - подумала Елена.

– А кормить я вас буду с ложечки, - сказала она сама себе.

После этого она вернулась в общий зал, где до сих пор горела лампочка.

– Да, Отважный4 слушает. Нет, я буду говорить только с генералом. Я понимаю, но все равно только с генералом. Без всякого права, просто ни с кем другим.

Ее попросили подождать.

– Вы меня узнаете, генерал?

– Нет.

– Ну как же, я ведь сегодня дала вам пощечину. И плюнула вам на бумажки, чтобы показать какой вы подонок.

Она знала, что передача записывается и будет многократно прослушана. Уже сейчас ее слушают десятки любопытных.

– Подождите, - сказал Швассман и отключил вспомогательные линии, по которым можно было подслушать разговор; он сделал это, не испытывая никаких эмоций - просто не стоит демонстрировать такое нарушение дисциплины. - Подождите...

Теперь говорите.

– А что говорить, вам не все понятно?

– Вы больше не наш сотрудник, вы только частное лицо, - сказал Швассман. - Как частное лицо вы проникли на корабль, за это полагается наказание...

– Я знакома с кодексом. За это полагается игловая смерть. Но я не дамся вам в руки.

Информация:

Во все века человечество кого-нибудь казнило. Всегда хватало преступников, мятежников, недовольных, действительных, возможных или воображаемых врагов. Были такие государства (а люди раньше делились на государства, думая, что они не все одинаковые, каждый считал себя лучше других, а если не считал, то государство заставляло его так считать или уничтожало - очень смешое устройство), итак, были такие государства, которые за какое-нибудь десятилетие казнили большую часть собственного населения. Это было вроде болезни, но на надчеловеческом уровне. Но если брать здоровые государства, то они казнили немногих, справедливо рассудив, что смерть одного, красиво и правильно преподнесенная оставляет большее впечатление, чем смерть миллиона, преподнесенная неверно.

Самой действенной была публичная казнь. Видов казней было изобретено множество: всякие четвертования, колесования, сожжения, сажания на кол и прочее.

Видя такие казни, люди пугались и у них пропадала охота разбойничать или бунтовать. К концу второго тысячелетия казни значитально упростились, а к началу третьего остался лишь примитивный расстрел.

Уже в то время были изобретены основные казни, давшие потом начало казням будущего: медленное протыкание иглами (в течение шести часов), последовательное разрезание на десять тысяч кусочков, самосьедение начиная с пальцев правой руки, лекарственная казнь и прочее. Самой действенной была медленная казнь болевым шоком: в мозгу каждого человека имеется не только центр удовольствия, но и центр боли; воздействие на этот центр может создать самую сильную боль из всех возможных. При этом целостность организма не нарушается и причин для смерти, вообще говоря, нет. Человек умирает только на третий день, в среднем, умирает потому что мозг больше не способен выдерживать сверхсильное напряжение. Болевым шоком наказывались только самые опасные преступники. Каждая такая казнь была маленьким событием и о ней заблаговременно извещалось любопытствующее население.

Интересно заметить, что основные современные казни были придуманы не профессиональными палачами, а писателями девятнадцатого и двадцатого веков.

Только разрезание на десять тысяч кусочков было придумано еще раньше.

Игольчатая казнь (иначе - игловая) была разновидностью медленного протыкания иглами и, в зависимости от тяжести проступка, назначалось от тысячи до семи тысяч игл. Обыкновенные виды казней, не причиняющие соответствующего мучения, уже давно не применялись - в тех самых пор, когда люди перестали высоко ценить свою жизнь. Тогда же прекратились почти завершенная программа личного бессмертия (2162г.) Количество самоубийств в 2222 году поднялось до шестидести трех на сто человек, (убивали себя в основном старики, женщины и дети). Стоит ли считать наказанием то, что шестьдесят три из сотни выбирают для себя добровольно?

– Я знакома с кодексом. За это полагается игловая смерть. Но я не дамся вам в руки.

Генерал Швассман задумался. Если это бунт, то придется посылась еще одну спецкоманду. Техники, конечно хватает, но люди... Придется брать из резерва, люди должны быть надежными. И придется сражаться против трех реликтовых мечей, в худшем случае. Всегда нужно расчитывать на худшее... Это обойдется слишком дорого.

Он ответил почти без паузы.

– Я понимаю вас. Но вы улетели немного раньше, чем был отменен приказ.

Поступила новая информация. Вам не нужно никого убивать, ни сестру, ни кого-то другого. Вы слишком долго не отвечали по лучу, поэтому не все знаете. Но вы все равно уволены.

– Не верю, - сказала Елена и отключила связь.

Она подумала, потом перевела парализатор на стрельбу разрывными и выстрелили в передатчик. Чтобы больше не возникало желание сдаться.

57

– Шестьдесят вторая, как дела? - спросила Кристи.

– Нормально. Куда мне идти теперь?

– Видишь дверь с номером девяноста три?

– Да.

– Набери три-пять-три-четыре и войди.

– Да.

– У тебя нет воего имени, только номер?

– Имена нам дадут после совершеннолетия. Это большая честь и ее нужно заслужить.

– Ты уже заслужила. Можно, я буду называть тебя Кристи?

– Это хорошее имя?

– Оно самое лучшее на свете.

– Тогда я его не заслужила.

– Я все равно буду называть тебя так.

Маленькая Кристи набрала номер, дверь мигнула огоньком, звякнула колокольчиком и открылась. Она вошла в дом. Здесь ее никто не будет искать - так говорил голос.

Она походила по комнате и нашла в темноте стульчик. Подставив стульчик, включила свет. Потом заперла за собой дверь и приказала плите приготовить обед.

Потом пошла в зал, нашла тяжелую вещичку и разбила компьютер, потом нашла двух роботов-мышей и тоже разбила, разбила еще несколько мелких электронных вещиц.

Роботов мышей пришлось хорошенько поколотить по голове, прежде чем они испортились. Она не любила технику.

Разбив электронных уборщиков, маленькая Кристи нашла обыкновенный веник и тряпку и начала убирать свежевозникший мусор.

58

Все следующие утро на Хлопушке ждали возвращения Дяди Дэна. Кузнечика пока заперли в оружейном отсеке, предполагая поймать его живым. Входной шлюз был открыт. Дядя Дэн пока не появлялся.

– Сдается мне, - сказал Икемура, выходя, - что вместо одного нужного невидимки мы впустим сотню ненужных. Если уже не впустили.

Он смотрел на путаницу следов на снегу. Площадка у Хлопушки была утоптана; две протоптанных дорожки вели к обрыву. Не стоило так затаптывать снег, оставляя шлюз открытым.

– Если бы мы их впустили, то на снегу остались бы следы.

– Ну ладно, может и так, - сказал он, думая уже о другом.

Он вышел из корабля и пошел в сторону моря. Слишком много натоптали, они считают, что если десять человек прошлись десять раз туда и обратно, то можно заметить еще какие-то следы, - подумал он снова.

Подойдя к обрыву, он направил бинокль на дальний космодром. Там готовились к полету еще шесть боевых крейсеров. Это должны быть последние. Навряд ли у невидимок есть еще.

Он стал осторожно спускаться. Глубокие трещины между камнями были засыпаны снегом - ничего не стоит провалиться. Он нашел такую пещерку, которая смотрела прямо на дальний космодром и которая была совершенно не видна с обрыва. Пещерка была низкой и пыльной, не хотелось запачкаться, да и объясняться нужно потом, попробуй объясни необъяснимое; он аккуратно присел на корточки и достал реликтовый меч.

Море еще не очистилось от тумана и туча казалось темно-серой, будто графитовой. При таком холоде можно отморозить нос, - подумал он, - но можно и пальцы, пальцы - хуже. Он повертел в пальцах рукоятку меча, разминая отвыкшую руку. Не слишком ли я волнуюсь? Нет, не слишком. В самый раз. Он срезал для пробы кусочек скалы, километрах в пяти по побережью. Камень тонн на пятьсот раскололся на несколько кусков и куски покатились к морю. Неплохо попал для первой попытки. Реликтовый луч был невидим, только сухо шуршал воздух, быстро передвигаясь вокруг струны.

Гессе присел и стал рассматривать снег.

– Что ты там нашел? - спросила Кристи, - а как надоела эта погода, правда?

Гессе рассматривал след. След босой человеческой ноги. Небольшого размера - прошел ребенок или женщина. Направлялся от корабля. Почти не вдавлен в снег, правда, и снег уже утоптали.

– Ты говорила, что невидимки легкие? - спросил он.

– Да, когда я взяла девочку на руки, я даже не поверила. Но она сразу начала меня душить. Тогда я поверила.

– Раза в два легче человека?

– Ну приблизительно. А зачем ты спрашиваешь?

– Просто так, вспомнилось. Давай пройдемся.

И они пошли вдоль следа. След то терялся, то снова возникал. Невидимка старался идти, ступая в чужие следы. Сколько их здесь прошло? - подумал Гессе. - И что им нужно от нас?

– Смотри, - сказала Кристи и показала рукой на дальнюю скалу.

Вершхушка скалы вздрогнула и будто провалилась, разделилась на три больших осколка и стала позти к морю. Гессе сразу узнал реликтовый меч. Пристрелка.

Сейчас срежет еще что-нибудь, на этот раз подальше, на полпути к главной цели.

Так учит инструкция. Донесся лабый шум падения, опоздавший секунд на десять.

– Как медленно летит звук, - сказала Кристи.

– Просто далеко.

Он напряженно всматривался вдаль, стараясь не пропустить второй удар.

– Ты что-то увидел?

– Показалось, что пролетела птица.

– А здесь вообще мало птиц, правильно?

– Да, при такой погоде им здесь нечего делать.

Еще одна дальняя скала рассыпалась, будто взорванная изнутри. Кристи не заметила, глядя на море.

– Какой-то ты скучный сегодня, - сказала она.

– У меня депрессия.

– Сейчас у всех депрессия. Одна я не расстраиваюсь. Прочитай молитву и все будет хорошо.

– Это не молитва, а ключ к программе. Я уже читал, не помогает.

– Тогда с тобой совсем плохо.

Она стояла, глядя на море и кусая пучок солнечных волос, выбившихся из-под шапки. Следующей целью бутет космодром, - подумал Гессе, это яснее ясного.

Капитан сейчас на корабле. Остается Икемура. Но он первый помощник. Капитан поверит ему, а не мне.

– Эй, проснись! Ты о чем думаешь?

– Я не думаю, я колдую. Хочешь, сейчас упадет один из шести?

Шесть крейсеров нацелились в небо и не было никакой возможности их остановить. Кроме меча, конечно. И кроме подвига.

– Давай, - сказала Кристи. - Только я не верю в ненаучные методы.

Крайний крейсер наклонился и стал медленно падать. Иллюзия медленного падения - до него слишком далеко и он кажется меньше чем на самом деле. Выстрел неплох, но я бы попал лучше. Я бы не стал целиться в крайний корабль, я бы сумел срезать подножие у одного из средних, так, чтобы он упал на соседа. Их бы осталось четыре, а не пять.

Кристи смотрела на него с удивлением. Гессе замтил, что она красива - женщина всегда расцветает в мужской компании; может быть, я слишком давно не видел красивой женщины...

– Случайно так совпало, - сказал он, - я говорил просто так, честно.

На обратном пути он снова всматривался в следы. Сейчас он видел другой след. Второй невидимка тоже шел босиком по снегу, но снег не таял. Новый след направлялся к кораблю.

59

Генерал Швассман умел думать о нескольких вещах одновременно. Говорят, что некий Юлий Цезарь тоже умел это, но тому Юлию было проще, в древности не было глобальных проблем. А любой взбунтовавшийся корабль есть глобальная проблема.

Бунтовщика генерал Швассман рассматривал как машину, у которой произошел сбой в программе. Если программа сложная, то такое возможно. Если машину нельзя исправить, ее нужно уничтожить. Это первый вопрос, который нужно продумать.

Второй проблемой была исчезнувшая девочка. От одного пропавшего ребенка программа «Надежда Нового Поколения» не пострадает. Программа не пострадает, деже если уничтожить всех детей. Всегда ведь можно сделать новых. Проблема в другом: девочка не подчинилась приказу выполнить свой долг и удрала. И сумела удрать. Это значило две вещи: первое, в генетической программе ребенка был деффект; второе, система охраны слишком слаба. Дежурного педагога можно казнить, он достаточно провинился, а что касается эксперимента...

Он поднял отложенную телефонную трубку.

– Приказываю. Арестовать дежурного педагога и назначить внутреннее расследование. Для срочно исследования взять троих случайно выбранных девочек.

Не страшно, если до совершеннолетия доживет на три штуки меньше. Организовать тотальный поиск сбежавшей, искать по идентификатору. Брать только живой. Когда возьмете, разберите ее по молекулам, но узнайте, что с ее генами. Нет, вначале покажете ее мне, а потом разбирайте.

(Идентификатор - это устройство, которое вживлялось каждому ребенку при рождении. Идентификатор был изготовлен в виде сердечного клапана. При современной медицинской технике заменить сердечный клапан было так же легко, как переобуться. Но такие операции проводились лишь в медицинском центре. Сам ребенок не мог избавиться от устройства. Если реренок терялся, то устройство активизировалось и начинало подавать сигналы, по которым его легко было засечь.

Если ребенка требовалось уничтожить, то идентификатор просто отключался и сердце ребенка останавливалось. По достижении совершеннолетия идентификаторы извлекались.)

Одна проблема начала решаться. Теперь что делать с Отважным4 - думай, думай... Проще всего послать беспилотник с разделяющимися корпусом. (Такой корабль был специально предназначен для атаки на единичный опасный космический обьект. Корабль-робот, достигнув нужной точки, разделялся на тысячи мелких роботов, которые пикировали на цель и наносили повреждения. Это было похоже на жменьку мелких камешков, которые бросают в человека - как ни уклоняйся, а все равно некоторые камешки попадут. Каждый из маленьких роботов имел свою систему обмана - создавал несколько собственных стереокопий.)

– Вы не заняты? - спросил телефон.

– Говори.

– Найдена пропавшая девочка. Она находится в доме по адресу: девятнадцатая улица, номер тридцать три.

– Проверьте хозяев дома.

– Уже проверили. Хозяйка дома пилот, работает в управлении, сейчас в сецгруппе на планете Бэта.

– Как девочка проникла в дом? Ее кто-то впустил?

– В доме больше никого нет.

– Заберите ее оттуда.

– Дом имеет четвертую степень защиты.

– Плохо. Тогда выкурите ее. Умейте выполнять свою работу.

60

Маленькая Кристи смотрела из-за занавески на собравшихся людей. Людей было больше десяти, они окружили дом со всех сторон и теперь прятались за искусственными деревьями.

– Что мне делать? - подумала она.

– Пойди на второй этаж и найди там шлем, он в комнате номер четыре, висит на стене. Потом одень шлем и крепко завяжи тесемки. Там же висит ручка с кнопкой. Автоматическая винтовка вмонтирована на чердаке. Когда ты будешь нажимать кнопку, пуля будет попадать в то место, куда ты смотришь.

– Хорошо, - ответила маленькая Кристи.

Она нашла шлем, шлем был огромным и болтался на голове. Было тяжело нести голову на плечах, казалось, что шея сейчас переломится. Она придерживала шлем руками, спускаясь по лестнице. Потом устроилась у окна. Людей стало еще больше.

– Мне стрелять?

– Конечно.

Она посмотрела на ствол искусственной яблони, за которой стояла черная фигура и выстрелила. Раздробленный ствол повалился набок и из него потекла зеленая вязкая жидкость. Искусственные деревья были только снаружи похожи на настоящие. Черная фигура бросилась наутек. Маленькая Кристи выстрелила несколько раз в землю за фигурой. Она не хотела никого убивать.

– Попала?

– Да.

– Наповал?

– Я стреляла в дерево и в землю.

– Почему не в людей?

– Их жалко.

Кристи отложила передатчик.

– Как там? - спросил Анжел.

– Она не стреляет в людей. Людей ей, видите ли, жалко.

– А что такое жалко?

– Это плохое настроение, когда делаешь кому-то плохое.

– Так нельзя же зависеть от настроения! Жаль, что меня там нет. Как бы я за них взялся!

Маленькая Кристи стала срезать искуственные деревья и старалась до тех пор, пока вокруг дома остались лишь раздробленные пеньки и ветки. Все это плавало в зеленых лужах. Зеленая жидкость густела от соприкосновения с воздухом - сворачивалась, будто кровь.

– Предлагаю сдаться, - раздался голос сзади и маленькая Кристи удивленно обернулась, придерживая руками шлем. У боковой стены висело изображение незнакомого военного человека.

– Вы меня убьете?

– Это будет не больно. Не бойся.

– Я не боюсь боли. Я просто не хочу умирать.

– Такая маленькая еще... - сказал сам себе человек в военной форме. - Это ты здесь стреляешь?

– Я.

– Но когда ты научилась управляться с тоттером?

Маленькая Кристи поняла, что «тоттер» это та система, из которой она стреляет.

Она подумала.

– Скажи, - посоветовала большая Кристи, что ты связалась с Бэтой Стрельца.

Еще скажи...

– Я связалась с Бэтой Стрельца, - сказала маленькая Кристи, - и я получила вирус Швассмана. Кстати - однофамилец генерала. Я успела передать вирус шестерым и только я знаю кому. Если вы меня убьете, то эпидемия неизбежна. Если у меня будут гарантии, - я выдам этих шестерых.

Изображение военного человека выключилось. Маленькая Кристи сняла шлем и положила его на кушетку. Что-то кольнуло в сердце. Ой! Она приложила руку к гдуди. Кольнуло еще раз, не так больно, но сердце забилось медленнее и глуше.

Каждый удар был сильным и был виден даже сквозь платье. Зазвенело в ушах и комната поплыла перед лицом. Она потеряла сознание и очнулась только связанной, лежащей в темной закрытой машине. Сердце покалывало, но голова не кружилось.

– Да, везем, - передавал тот же самый человек, с изображением которого она недавно говорила. - Чуть не потеряли, нельзя было отключать клапан так внезапно.

Врачи говорят, что обойдется.

– Я в машине, у меня болит сердце, - думала маленькая Кристи, - сильно болит. Если я не буду послушной, то они меня убьют.

– Опиши машину изнутри.

Маленькая Кристи описала.

– Это Yjycg8, - сказал Гессе. Что если она попросится в кабину водителя, она ведь ребенок?

– А что потом?

– Потом она нажмет на кнопку и запустит систему самоуничтожения. А когда все разбегутся, она наберет тот код, который я ей скажу. Система срабатывает за тридцать секунд, она успеет набрать.

Маленькая Кристи встала.

– Куда мы едем?

– Скоро узнаешь.

– У меня болит ручка, можно развязать? Я вас не буду обижать, честно.

Все трое людей в военной форме засмеялись.

– Что ты не будешь делать?

– Не буду обижать.

– Правда, развяжи ее, - сказал старший, - а то еще уписается, потом стирать сиденья.

Ее развязали.

– А можно мне в кабину? Я хочу посмотреть на шофера. Если ты разрешишь (она специальбно обратилась к сержанту, как к подчиненному) то я тебя поцелую.

Трое военных смеялись от души. Первым пришел в себя лейтенант.

– Давай, разреши ей, - приказал он сержанту, - хочу посмотреть, как эта маленькая... будет тебя целовать!

– Разрешаю, - сказал сержант.

Маленькая Кристи отодвинула плотную занавеску и протиснулась в кабину. Окон не было, их заменяли экраны.

– А что это такое? - спросила она и нажала нужную последовательность клавиш.

ТРИДЦАТЬ СЕКУНД ДО ВЗРЫВА!

Прозвучал электронный голос и машина резко остановилась. Водитель выскочил; сержант попытался схватить на руки маленькую Кристи, но она выскользнула и забилась под сиденье.

– Что, целоваться захотел? - заорал лейтенант.

Сержант побежал вслед за ним.

Она нажимала клавиши в той последовательности, в которой ей подсказывал голос. Вдруг голос замолчал.

– Скорее!

– Я забыл цифру.

– Ну!

– Попробуй восьмерку.

Она набрала восьмерку и прогремел взрыв. Огненный клубок распух в подземной магистрали, приподнял свод тоннеля и огромным языком вырвался наружу. Было сожжено два здания и разрушен декоративный бассейн. Исскуственные деревья стали тонким пеплом; пепел взлетел в высоком потоке теплого воздуха, взлетел очень высоко; там его подхватил ветер и понес над бульваром. Вечером жители заметили, что закат был особенно кровав.

– Это я виноват, - сказал Гессе, я слишком давно изучал эту систему. Но я был уверен, что помню! Вы понимаете, я был уверен!

Остальные молчали.

61

Икемура разговаривал со Штраубом. Сейчас они жили вместе, в одной комнате.

– Так ты говоришь, у нашего капитана?

– Да, я точно такие видел.

– Да ты мне не рассказывай. Удивил козла капустой (Икемура вспомнил древнюю поговорку) я от этих штучках знал с самого начала. Нашему капитану не всегда можно верить. Где, спрашивается, реликтовый меч?

– У него? - удивился Штрауб.

– У кого же еще? Я не брал, Гессе тоже. У других нет доступа. Но это его личное дело. Ты говорил, вы нашли оружие?

– Да, но оно под таким колпаком, который не снимешь.

Штрауб уже говорил, не помня зла. Ну получил, ну и что? Ведь по заслугам же.

– Интересно бы мне было на это посмотреть. Может, прокатимся?

– Сейчас?

– Да, сейчас.

– Но...

– Но я приказываю. Приказываю, как первый помощник капитана. И приказываю никому не говорить больше о том музее. Скажи «есть».

– Есть.

– Вот то-то же, мой птенчик.

Штрауба еще никогда не называли птенчиком и он не решил что сделать: обидеться или пропустить мимо ушей.

Зонтик остановился у дверей музея, полуобернувшись, как человек, которому хочется вернуться. Икемура вышел и огляделся по сторонам. Было приятно снова приехать в лето. Если погода не переменится, а, похоже что Бэта не собирается менять своего решения, то в эти места можно будет ездить, как на курорт. Или поселиться здесь, а на курорт ездить к морю, к дальнему побережью, не затронутому зимой местного масшатаба.

Километрах в семи или десяти от этого места, между горами и музеем высились древние холмы со срезанными верхушками.

– Надо будет посмотреть, - сказал он.

– Можно, - согласился Штрауб, которого не спрашивали - на обратном пути посмотрим.

Икемура знал, что обратного пути для Штрауба не будет.

Информация:

После того, как была успешно испытанна первая врожденная программа (это была программа быстрой обучаемости), человечество ощутило небольшой шок. Первый экспериментальный ребенок (это было году в шестидестятом примерно), размноженный всего в двенадцати копиях, прошел курс средней школы к четырнадцати годам.

Программа стала совершенствоваться и уже довольно скоро были созданны новые генетические коды, позволяющие проходить весь школьный курс в течение месяца. Эти программы были расчитаны именно на определенный школьный курс, поэтому все школы планеты перестроились и стали преподавать дословно одно и то же, соответственно врожденным программам.

Время шло и программ становилось все больше. Сами программы становились сложнее. И, как во всяких сложных программах, в них встречались ошибки. Иногда дети с ошибочными программами умирали вскоре после рождения; иногда они проявляли очень странные склонности, обычно с криминальным уклоном, таких детей на всякий случай умервщляли; иногда врожденные программы просто не работали. Икемура был одним из тех, на котором испытывалась новая врожденная программа - программа везения. Программа работала, но не в полную силу - это говорило о наличии ошибки. Часто в таких случаях мозг ребенка брался на исследование, но ведь Икемура был счастливчиком, он остался жив. Все его детство и юность обстоятельства складывались удачно, настолько удачно, что в следствие каких-то бюрократических перетрясок и обменов документов информация о програмной ошибке исчезла из его паспорта. Ему везло в игральных клубах - тех, что на окраине - ему везло с женщинами, ему везло с начальством: начальство всегда находило в нем друга. Он быстро поднимался по службе. Но ошибка все же была и давала о себе знать.

Сам Икемура прекрасно знал о том, какая это ошибка. Он никогда не заблуждался на свой счет. Он даже знал, что ему не миновать уничтожения, если кто-нибудь узнает его тайну. Но, несмотря на все это, Икемура жил весело - ведь ему везло. Больше всего на свете ему нравилось уничтожать своих врагов. Он немного интересовался историей и завидовал всяким сталиным, гитлерам и неронам, которые имели в своем распоряжении несметные полчища покорных врагов. Ему же приходилось врагов искать или создавать. В детстве он ломал механические игрушки, став подростком и заимев собственные деньги, он начал тратить их на приобретение мелких живых существ, которые исправно размножались в зоопарках.

Он покупал, например, кошек и мышек и смотрел, что будет, если их свести вместе.

Кошек после таких пиршеств он тоже убивал, но не из желания убить живое существо, а потому, например, что они гадили в комнате. Когда он стал взрослым, то стал создавать врагов из людей. За многие годы практики он достиг в этом известного совершенства. Сейчас он собирался сделать врага из Штрауба и похоронить его под развалинами музея.

Ошибка в его программе была довольно серьезной. Однажды он прочел японскую историю, которая заставила его задуматься. Это была сказка о самурае и черепахе. В той сказке жил самурай, который был очень злым. Самурай был настолько злым, что и часу не мог прожить, никого не убивая. Вначале он убил всех ролдственников, кроме жены, потом всех соседей и всех прохожих и оказался, в результате, в безлюдной местности. Испуганная жена посоветовала ему убить домашнюю живность, что он быстро и сделал. Потом она посоветовала ему поехать в гости к другу, а в дорогу взять черепаху, чтобы по пути ее убить. Так самурай и сделал. Его друг жил на острове и самурай плыл на корабле. Когда самурай ударил черепаху мечом, то меч выскользнул из его рук и выпал за борт. Самурай заплакал и попросил черепаху нырнуть и достать меч из-под воды, а в награду пообещал, что никогда не станет убивать черепах. Черепаха достала меч и самурай сдержал слово. Но когда корабль причалил к берегу, то самурай был уже мертв.

Он умер от того, что слишком долго никого не убивал. Внутренняя злоба убила его самого.

Тот самурай мог прожить час, не убивая врагов. Если врагов не было, он умирал от злости. С Икемурой было то же самое, но его термин спокойной жизни равнялся примерно двум неделям. Однажды Икемура целых шестнадцать дней не убивал никого и его сердце начало наботать с перебоями, сон исчез, жуткая головная боль рвала мозг на части, легким не хватало воздуха, а давление подскочило почти до смертельной черты. Когда смерть стала совсем близка, Икемура слабеющими руками отрезал голову черепахе, которая все эти дни ползала у него ног и гадила на ковре. Уже через час все симптомы болезни исчезли. Это значило, что он имел убивающую программу, то есть такую, которая убивала своего носителя, если он не подчинялся. С тех пор Икемура не ставил над собой никаких экспериментов. А в детстве у него была кличка «Самурай».

– Можно, согласился Шртауб, - на обратном пути посмотрим.

Икемура знал, что обратного пути для Штрауба не будет.

Они вошли в зал и Икемура стал осматривать экспонаты. В экспонатах не было ничего интересного для него (если не считать черной коробочки, убивающй смелого), но он любил хорошо поставленные спектакли и потому играл роль. Легкая головная боль не мешала думать. Сейчас эта боль пройдет.

Икемура достал реликтовый меч.

– Что это у тебя? - наивно спросил Штрауб.

Конечно, он никогда не видел настоящего меча.

– Это такая интересная штука, - он взлянул вверх и обвалил кусок потолка. В образовавшуюся дыру провисла ножка стола. В комнатах второго этажа было немного мебели.

– Реликтовый меч?

– Ага.

– Но ты же говорил, что капитан?

– Это я врал. Смотри, что я сейчас сделаю.

Он подошел к прозрачному куполу, под которым лежала черная коробочка, и срезал верх.

– Я не позволю! - сказал Штрауб.

Икемура направил меч в сторону противника:

– Не позволяй.

Штрауб остановился.

– Вот так-то, птенчик мой.

Штрауб выхватил оружие, но Икемура сбрил парализатор, только взгянув на него. Нет ничего быстрее на свете, чем реликтовый меч.

Не отводя взгляда от свежеиспеченного врага, он протянул руку и вынул черную коробочку.

– Зачем это тебе?

– А просто так, - сказал Икемура и приказал врагу лечь на пол.

На самом деле у него были веские причины взять коробочку. После того, как он, выполняя свой долг (программа долга так же была в его паспорте и была так же настойчива), уничтожил один из вражеских крейсеров (и сделал это как можно незаметнее), он вышел из пещерки и стал подниматься по склону. У самого обрыва он увидел следы мужчины и женщины. Кристи простояла здесь минут десять, она переминалась с ноги на ногу, а ноги мужчины были неподвижны и повернуты носками в сторону космодрома. Это значило, что мужчина наблюдал. Позже Икемура спросил Кристи к кем она ходила сегодня к обрыву и получил по-женски обстоятельный, многословный и бестолковый рассказ о том, как Гессе повалил крейсер с помощью колдовства. Итак, противник был найден.

Штрауб лежал на полу, не двигаясь. С этим покончено. Сейчас Икемура думал уже о следующем враге. Он вышел из здания музея, вошел в Зонтик, повернулся, чтобы подождать, когда на пороге появится фигурка обреченного. Всегда приятнее убивать врага, видя его лицо. Еще приятнее убивать врага медленно. В древности были специальные лагеря, гле миллионы врагов уничтожались так медленно, что каждая смерть растягивалась на годы. Тогда понимали в этом толк.

Штрауб не выходил. Икемура устал ждать и пальнул по музею. Здание рухнуло, подняв тучу пыли. Остался торчать лишь обломок дальней стены.

В музее он взял не только черную коробочку, но еще и игрушечный арбалет с одной стальной стрелой. Оружие было предназначено для развлекательного стреляния по мишени. Но если прикрепить к нему черную коробочку, арбалет станет смертельным. И всего одна стрела. Одна стрела; это значит, что коробочка сделает единственный выбор. А о исчезновении Штрауба он сумеет наврать. Например: как только Штрауб вошел в здание, оно рухнуло - козни невидимок. Или так: Штрауб покончил с собой, войдя в музей. Сказал, что ему надоело жить. Высадил в воздух весь дом вместе с собой. Или еще что-нибудь. Икемура умел лгать легко и вдохновенно - привычка, выработанная долгими годами везения. А человеку, который лжет вдохновенно, всегда верят.

62

На этот раз он не взял с собой меч. Было раннее утро. Он вышел просто прогуляться. Чем более неправдив предлог, тем лучше. Он знал, что смелый противник наблюдает. Это будет интересный поединок. Точнее, это будет интересное убийство. Хотел бы я знать, как выглядит человек, которого проткнула стрела игрушечного арбалета. Сейчас узнаю.

Он бросил арбалет на снег и присыпал его сверху, демонстративно, не скрывая того, что чем-то занимается здесь. Так еще интереснее, так арбалет превращается в капкан. Потом он медленно, не оборачиваясь, пошел к тропинке. Он знал, что враг сейчас выйдет из шлюза. Он почти чувствовал взгляд спиной.

Он не стал спускаться до самой пещерки, а просто спрятался за большим камнем. Сюда намело снегу и пришлось сесть прямо на сугроб. Снег оказывается мягкий. Можно набивать им подушки, если сделать надежную теплоизоляцию. Бред.

Но где же он? Площадка у края обрыва хорошо просматривалась. Подожди, не нервничай, сейчас появится.

Гессе вышел к обрыву. Он был безоружен. Ага, он не собирался за мною охотиться, он собирался только проследить и выяснить правду. Вначале нужно убить врага, а потом уже выяснять правду. Так спокойнее, мне ли не знать. Ну нагнись, нагнись.

Гессе нагнулся и арбалет сработал с тихим щелчком. Гессе повалился на спину, не успев даже вскрикнуть. А вдруг эта машинка не всегда стреляет насмерть? - подумал Икемура и вспомнил все, что он знал об этом страшном приборе. Нет, всегда насмерть.

Гессе лежал навзничь на снегу и греб снег руками, как пловец. Из его груди торчала металлическая стрела. Торчала на две ладони, примерно. Значит, прошила насквозь. Икемура подошел и встал над ним. - Как дела, охотник?

Враг лежал с открытыми глазами, его глаза были выразительны и еще не мертвы.

– Знаешь, чем тебя убило? Стрелой из детской игрушки. Представляешь, как интересно - тебя, который столько прошел и выиграл столько сражений, тебя, которого не брало самое мощное оружие, убила детская игрушка. Вот это был веселый фокус. Я думаю, что у меня долго не будет болеть голова.

Гессе что-то сказал шепотом.

– Что? - наклонился Икемура.

– Что ты будешь делать, когда будет некого убивать?...

– Ах, это. Я стану убивать черепах или кузнечиков. Есть такая легенда.

– Корабли... - прошептал Гессе, - ты должен разрушить корабли...

– Их осталось всего пять. Я, конечно же, выполню свой долг. Но никто об этом не узнает. Понимаешь, НИКТО не узнает.

Он склонился над умирающим и понял, что Гессе уже ничего не слышит. Потом взял в руку черную коробочку. Вот она, смерть. Если прибавить к ней реликтовый меч, это будет смертью Вселенной. Но мне не нужна смерть Вселенной. Вы говорите, что коробочка неуничтожима?

Он положил коробочку на камень, торчавший из-под снега, и коснулся ее реликтовым мечом. Вот и все. Абсолютное оружие больше не существует. Он пошел к кораблю, думая о своих последних словах, сказанных умирающему. Никто не узнает.

Я не позволю кораблям убраться с Бэты, но и не отдам меча. А без меча победить невидимок сможет только подвиг. Подвиг означает смерть. Итак, жизнь становится веселой. Кто хочет быть следующим?

Он вернулся в Хлопушку и включил сигнал тревоги. Экипаж еще спал.

Проснитесь, родные, услышьте голос судьбы.

– Только что, - сказал он, - застрелили Гессе. Это не мог сделать никто из наших, потому что Гессе застрелили из арбалета. Оружие брошено там же. Я был неподалеку, но не видел никого. Скорее всего, это невидимки. Вначале Штрауб, потом... Нет, я не могу говорить!

Тело внесли в Хлопушку. Анжел взял в руку арбалет.

– Из такой штучки человека застрелить нельзя, - сказал он со знанием дела.

И я хотел бы знать, что вы вдвоем там делали?

– Я еще вчера сказал, что у меня болит голова, - честно ответил Икемура, - я ходил дышать свежим воздухом.

– Тогда что Гессе делал там?

– А вот этого я не знаю.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ОТВАЖНЫЙ4

63

Площадь готовили к очередной игловой казни. Уже была привезена машина, заранее настроенная на две с половиной тысячи игл (совсем небольшое количество, по правде говоря). Уже был подготовлен к казни дежурный педагог из инкубатора.

В процессе подготовки его заставили просмотреть три полнометражных документальных стереофильма о том, как происходит игловая казнь. Педагог вырывался, пытался закрывать глаза, но его привязали к креслу и вставили распорки, не позволяющие глазам закрываться. Распорки были нужны только для первых минут просмотра - дальше осужденный уже не мог побороть желание смотреть и всматриваться. Игловая казнь слишком захватывающее зрелище - это известно даже ребенку.

Педагог был бесспорно виновен. Вместо того, чтобы сразу заявить о случившемся (если бы шестьдесят вторую успели поймать, то педагога бы всего лишь уволили без права принятия на работу и он бы умер от голода или воровал бы всякие объедки), педагог струсил и решил совершить подлог. Он вернулся в спальню остальных девочек, взял первую попавшуюся и отвел ее в камеру. Девочка согласилась беспрекословно, уверенная, что исполняет долг перед человечеством.

Там он снял с нее платье (на платье был номер) и сжег его. Как он собирался объяснять все утром, неизвестно. Но девочки из общей палаты довольно быстро донесли на него, исполняя свой долг как естественную потребность. Теперь он был виновен в серьезном преступлении. Даже в трех серьезных преступлениях: в преступной халатности, в умышленном подлоге и в попытке соврещения малолетней (платье все-таки снимал!). Если разобраться, то именно из-за него шестьдесят вторая успела уйти.

Педагог рвался и кричал всю ночь, что-то обещал, чем-то клялся. Когда Швассману доложили об этом, он почувствовал легкое удовлетворение. Если человек кричит и вырывается, значит, казнь назначена верно, значит, на него подействовало наказание. И зрелище подействует на присутствующих. Это именно то, для чего нужна публичная казнь. Для тех осужденных, которые не кричали и не рвались, наказания обычно пересматривались в сторону большей строгости.

Машина для игловой казни представляла собой совершенно прозрачный, почти невидимый ящик с выдвижными иглами. Изнутри форма ящика в точности повторяла форму человеческого тела. Каждая игла, также прозрачная, выдвигалась и вдвигалась с частотой несколько раз в секунду. Иглы были устроены довольно сложно: изнутри они имели канал для отсасывания крови, а снаружи зубья, такие как на рыболовных крючках, чтобы лучше разрывать плоть. Внутри ящика было также устройство, усиливающее крики жертвы и разносящее их над всей площадью. Машина монтировалась на помосте, так, чтобы ее видели все. Кроме того, над площадью висели воздушные экраны. На экранах показывалась казнь в увеличенном и приближенном виде. Оператор показывал, как иглы вонзаются в самые интересные места на теле жертвы и со вкусом комментировал происходящеее. Казнь длилась целый день, поэтому для людей предусматривалось бесплатное трехразовое питание и питье витаминного сиропа из бутылочек. К концу казни от приговоренного останется лишь скелет. Скелет поместят в Музей общественной нравственности, в назидание потомкам.

К шести утра педагог был доставлен на площадь, раздет и привязан к столбу.

Казнь начиналась в девять, но три часа были нужны для того, чтобы осужденный лучше осознал происходящее, чтобы он сумел поближе рассмотреть устройство машины и чтобы прохожие успели покидать в него искусственными гнилыми овощами, специально распроданными накануне. В восемь народ начал собираться и просматривать самые впечатляющие отрывки из прежних казней. Отрывки транслировались с помощью огромных летающих экранов. Крики давно умерших жертв приятно скрашивали относительное безлюдье площади. Ветер скользил над искусственным камнем, шевелил искусственные листья ненастоящих тополей, сворачивался в спирали и подбирал крохи настоящего мусора - ветер предпочитал настоящее.

К половине девятого трибуны были заполнены. В это же время появился сам Швассман. К нему сразу же пристали журналисты и стали задавать вопросы, касающиеся программы «Надежда Нового Поколения». Один из журналистов, лихой молодой человек с пустыми глазами, густыми усами и маленькой лысинкой на самой макушке, оттеснил конкурентов. Швассман охотно давал интервью.

– Собираетесь ли вы увеличить число собственных потомков? - спрашивал журналист.

– Конечно, собираюсь, - отвечал Швассман. - Медики рекомендовали мне сделать это уже в ближайшие месяцы. Правда еще не найдена достойная особь женского пола. Понимаете ли, я бы мог оставлять потомкам свои собственные копии, но я хочу, чтобы дети не были похожи друг на друга. Побольше детей хороших и разных. Поэтому нужна женщина.

– Не хотите ли вы выбрать женщину самостоятельно?

– О нет, в этом вопросе я полностью доверяю специалистам.

– А если она окажется некрасивой или глупой, если от нее будет плохо пахнуть? Если она будет волосатой?

– Надеюсь, что такого не произойдет, - отвечал генерал.

Перед казнью было испытано новое изобретение - быстрорастущее дерево.

Семечко искусственного растения посадили в специальную лунку около эшафота и полили активирующей жидкостью. Растение сразу пробилось и стало увеличиваться.

Оно увеличивалось на глазах: вначале вырос ствол, красиво-шершавый, потом разделился на три несимметричных ветви, потом ветви стали выбрасывать отростки, а на концах отростков появлялись листья всех возможных размеров, форм и расцветок - красные, коричневые, желтые, зеленые и синие. С синими дизайнер несколько перестарался. Зато под конец роста дерево выбросило большую сухую ветку, ветвь подломилась и повисла, на ней очень натурально облезла кора. Общий процесс роста занял примерно четыре минуты. Зрители поаплодировали, и было чему.

Многие уже задумывались о том, чтобы заказать такое дерево и посадить его в собственном дворе. Дерево называлось «дуб». Перед самым началом казни осужденного педагога еще раз провели по кругу перед толпой, чтобы каждый желающий смог бросить в него гнилым овощем.

Две бедно одетых девочки из малопрограммированных стояли в передних рядах и обсуждали интимные подробности тела педагога.

– А фаллос пожалуй, маловат, - сказала одна.

– Это от страха, - ответила другая, - когда я сказала Петру, что у меня плохая болезнь, у него втянулся еще сильнее.

– А какая у тебя болезнь? - спросила первая.

– У меня их две, - ответила вторая.

Последний круг закончился, педагог предстал перед машиной для казни, дверь в ящик открылась, учтиво приглашая. Педагог упал и стал биться в истерике. Он хватал землю зубами. Это обычное явление. Небольшая задержка.

– А что вы можете рассказать о происшествии? - спрашивал журналист. - Пропавшая девочка, говорят, что у нее был генетический деффект.

– Я думаю, нет, - отвечал Швассман, - если бы у нее был деффект, это бы проявилось раньше. Видимо виноват этот педагог и его растлевающее влияние. Я ведь регулярно слежу за ходом программы и именно я заметил, что девочка стала проявлять странные склонности. Это произошло именно во время дежурства обвиняемого. В программе не может быть ошибок.

– Какова судьба пропавшей девочки? Ее нашли?

– Ее нашли, доставили в нужное место и умертвили, так как она могла нарушить чистоту экспермента. Все участники операции будут награждены.

– Но я слышал, что возле дома развернулась настоящая битва. Девочка самостоятельно, без подсказки взрослых смогла применить тоттер. Как это ей удалось?

– Не даром же программа называется «Надежда Нового Поколения». К тому же, это моя дочь, она обладает всеми моими талантами, правда, недостаточно развившимися. Она пользовалась тоттером очень умело, но не умертвила никого из моих служащих. Люди умеют работать и делать дело, согласитесь!

Журналист согласился и стал комментировать казнь.

– И вот наступила та минута, когда этого законно осужденного изверга изувера и подонка, позорящего род человеческий, наконец закрыли в машине.

Кстати, сколько ему лет? - спросил журналист генерала.

– Около тридцати пяти.

– Я думаю, что это нужно было сделать еще на тридцать пять лет раньше, - продолжал журналист. Таким людям нечего топтать землю. Они годны лишь на то, чтобы развлекать добрых граждан муками свой пламенной гибели. Слово «пламенной» вычеркнуть, - тихо добавил он, обращаясь к диктофону.

Диктофон вычеркнул.

Усилители разнесли над площадью первые, еще застенчивые вскрики осужденного - его кожа уже попробовала первые иглы. Постепенно крики становились все громче.

Экран, тот, который над генералом, показывал безумные глаза педагога - глаза выкалывались в последнюю очередь.

– Вон, смотри, на том экране! - сказала одна малопрограммированная девочка другой. - Там его показывают ниже пояса! Интересно, это очень больно?

– Пока не очень, - ответила другая, - пока иголки протыкают только кожу.

– Меня это возбуждает, - сказала первая и надела на уши миниатюрный электроаппарат для получения наибольшего электроудовлетворения.

64

Елена кормила с ложечки трех человеческих кукол. Члены экипажа еще не вполне пришли в себя, только капитан уже мог держать голову ровно. Он спокойно отнесся к происходящему.

Елена чувствовала к кормимым почти материнскую нежность - она была программирована всего на полтора процента, нежность в ней еще оставалась.

– Мне тоже не нравилась вся эта миссия, - сказал капитан, - с самого начала не нравилась. Но я бы не смог поступить так как ты. Ты объявила бунт?

– Да, - сказала Елена.

– Официально?

– Вполне официально.

– Тогда нас довольно быстро уничтожат, если не принять нужных мер.

– А что делать? - спросила Елена.

– Сначала нужно было меня спросить, а потом в меня стрелять. К счастью, лучшая команда по борьбе с бунтами и терроризмом сейчас застряла на Бэте и, может быть, уже никого из них не осталось. Швассман скорее всего пошлет разделяющихся роботов. Они обязательно прогрызут несколько дырочек в нашей обшивке. От них не спрячешься, можно только убегать.

– Тогда будем убегать. А куда?

– Туда, где нас уж точно не ждут. Например, в дальний космос - в межгалактическую пустоту, в квадрат 226, поближе к Земле или даже на Бэту.

– Только не на Бэту, - ответила Елена, - я не хочу подхватить вирус Швассмана и стать кузнечиком женского пола. А если к Земле?

– Нельзя выпустить разделяющегося робота вблизи от Земли, это точно, - сказал капитан. - Но есть ведь и другое оружие.

– А если мы им пригрозим?

– Чем?

– Реликтовым мечом.

– Они не поверят тебе. Ведь ты сама не можешь использовать меч.

– Зато ты можешь!

– Я не стану грозить собственной планете.

– Но ведь это же не по настоящему, это понарошку.

– Посмотрим, - сказал капитан, - но даже если мы им пригрозим, то что же ты собираешься делать дальше? Ты подумала? Ты, что собираешься завоевывать Землю?

– Там видно будет. Но зато можно будет красиво умереть.

Капитан вздрогнул, как будто она неожиданно прикоснулась к эрогенной зоне.

Она сама испугалась такой реакции.

– А вот это мне нравится, - сказал капитан. - Я с детства мечтал умереть красиво и быстро. Но главное - красиво. Давай готовь нас к скачку. И не называй скачок «прыжком», пожалуйста. Это разные вещи.

Интересно, о чем с детства мечтала я? - подумала Елена, - но уж точно не о красивой смерти. И что это с ним произошло?

Елена перетащила три тела в коконы, не снимая с них скафандров. На запястьях были наручники. Капитан шел сам и не сопротивлялся. Он был явно обрадован чем-то. Когда все было готово, он стал отдавать распоряжения и Елена поняла, что без его подсказок и указаний у нее вряд ли что-либо получилось бы.

Спасибо судьбе за то, что она иногда благосклонна к нам.

После скачка, который был расчитан очень точно, они оказались в каких-то пятистах километрах от Земли. Голубая планета слегка изгибалась в иллюминаторах и, если не видеть ее размытого края, перетекающего в черноту, то казалась вогнутой. Елена все равно назвала скачок прыжком и капитан подумал, что с женской забывчивостью бороться бесполезно. Сразу же они перехватили репортаж о игловой казни. Генерал Швассман беседовал с репортером.

– Но я слышал, что возле дома развернулась настоящая битва. Девочка самостоятельно, без подсказки взрослых смогла применить тоттер. Как это ей удалось?

– Не даром же программа называется «Надежда Нового Поколения». К тому же, это моя дочь, она обладает всеми моими талантами, правда, недостаточно развившимися. Она пользовалась тоттером очень умело, но не умертвила никого из моих служащих. Люди умеют работать и делать дело, согласитесь!

– Не могу его видеть, - сказала Елена, - представляю новое поколение таких же выползков!

– Ты не права, он не похож на нас с тобой, и ты не можешь к этому привыкнуть. Но он все же во многих отношениях гений. Он просто намного прогрессивнее нас с тобой. Будущее за ним и такими как он.

– Ты меня очень утешил. Но я все равно не могу его видеть... Ага, вот нас и засекли!

Капитан сам вышел на связь. На маленьких расстояниях связь осуществлялась с помощью обыкновеннейших радиоволн.

– Отважный4 вызывает Швассмана. Сообщение чрезвычайной важности. Я же сказал, чрезвычайной!

Сейчас Отважный4 пролетал над Африкой и впереди светился, отражая солнце Атлантический океан. На севере океана бушевал вихрь, а пониже крупные облака летели так высоко над водой, что можно было разглядеть их тени. Елена помнила, что когда-то в Африке была пустыня. Сейчас пустыню затопили и она превратилась в болото. Края материков были искусственно выровненны и планета напоминала пластиковый мяч.

Генерал Швассман взял видеотелефон. Телекамеры транслировали изображение и в рубке висело два Швассмана: один официальный, другой настоящий. У настоящего волосы были пышнее. Официальные передатчики всегда врали, подправляя изображение.

– Швассман слушает. Кто говорит?

– Говорит капитан.

– Прекрасно. Значит, бунт уже подавлен?

Связь на несколько секунд стала невозможной из-за слишком громких криков осужденного. Иглы начинали царапать кости. Елена почувствовала, как по спине пробежали мурашки. И еще она почувствовала, что все это уже когда-то происходило. Может быть в детстве, может быть, в книге, может быть во сне или в другой жизни. Но происходило обязательно.

– Нет, - ответил капитан. - Бунт не только не подавлен, но я его возглавил.

Сейчас я держу реликтовый меч в своих руках. А сейчас я вставляю его в боевую капсулу (видеосвязь была односторонней, поэтому Швассман не мог проверить правдивость сообщений), а сейчас я посылаю капсулу на боевую позицию, я уже надел боевой шлем. Земля подо мною. Мы летим над Атлантикой. Реликтовый меч направлен на вас. Надеюсь, вы понимаете, что я успею его использовать при любых вариантах нежелательных ответов с вашей стороны?

Генерал Швассман не отвечал. Крики приговоренного стали хриплыми. Наверное, сорвал голос. Так всегда бывает, вначале сорвет голос, но потом все равно кричит. Часа через два затихнет и некоторые зрители начнут расходиться.

– Я все понимаю, - сказал Швассман, - но ведь у вас тоже нет выхода. Вы грозитесь уничтожить Землю. Но взрывом вас разнесет на куски. Это самоубийство.

– Но это красивое самоубийство! - сказал капитан и Елена почувствовала в его голосе ту нотку, которая заставила ее похолодеть.

Информация:

С тех пор, как ценность отдельной человеческой жизни стала равна нулю, а людей любой формы, размера и склада ума научились штамповать в любых количествах, самоубийство оказалось самой привлекательной из всех смертей. По крайней мере, для большинства. Из простого акта отчаяния или религиозного фанатизма самоубийство превратилось почти в искусство. Первым большим шагом вперед были японские вспарывания собственного живота, в интересах отвлеченных идей, порой даже не выразимых словами. Второй шаг сделали тоже в Японии, когда изобрели искусственно выращиваемых камикадзе. Они были первыми предвестниками будущих великих достижений.

Позже последовательно входили в моду публичные самоубийства, особо жестокие самоубийства (например, самоисполнение самоприговороа самосьедения начиная с пальцев правой руки), самоубийства с убиением наибольшего числа захваченных заложников. В начале двадцать второго в моду вошли красивые самоубийства.

Красивому самоубийству не мог научить ни один учебник (а учебники издавались - во все века издается то, что пользуется спросом), красивое самоубийство человек готовил всю жизнь и оно было логическим завершением, венцом жизни, полностью направленной к единственной вершине - умереть красиво. Например, один хорошо известный самоубийца с детства тренировался в протыканиии своего тела тонкими иглами насквозь. Постепенно иглы становились все толще и толще и наконец, - какое счастье! он умер под восхитительные аплодисменты восхищенной толпы. Еще бы - ведь не каждый способен на такое.

Иногда судьба предоставляла человеку случайную возможность умереть красиво.

Большинство людей такую возможность использовали. Елена испугалась.

– Но это будет красивое самоубийство! - сказал капитан.

Елена снова с ужасающей точностью неизбежности и неотвратимости (как это иногда бывает во сне) представила, что произойдет раньше. - Нет!!!

– Что нет? - спросил удивленный капитан и Елена вспомнила когда и где она видела эту сцену. Не совсем эту, не совсем видела, но...

– Я вспомнила, - сказала она, - я точно вспомнила. Я читала такой рассказ.

Того самого писателя, который выдумал машину для игловой смерти. Я помню сюжет.

Там вынимали приговоренного из машины и вместо него в машину входил судья. И командовал собственной казнью. Вот это было красиво!

– Как ты сказала? - задумался капитан.

– Я сказала, что нужно заставить Швассмана вытащить того несчастного учителя, раздеться самому, самому войти в машину и самому командовать своей казнью. Но это не будет его красивым самоубийством, ведь на самом деле командовать будем мы!

– Отлично придумала! - сказал капитан. - А что потом?

– Да все что хочешь! Потом, если захочешь, можешь разнести эту старушку Землю всесте с собой! Так красиво еще никто не умирал!

– Действительно, - сказал капитан, - мозги у тебя работают. Куда ты?

– В туалет, - ответила Елена.

65

– Как продвигаются переговоры? - поинтересовался журналист.

Швассман, не отвечая, посмотрел на центр площади. Истязаемый сейчас кричал громко, ритмично и равномерно. Казнь продлится еще долго. Жаль. Если его вынуть из машины сейчас, то он выживет, только шрамы останутся. Это плохо, нельзя же так делать. Преступление должно наказываться. Ни один преступник не должен избежать своей участи. Я не могу этого позволить.

– Я согласен, - ответил Швассман, - я войду в машину и буду командовать казнью. Это будет великая смерть. Но я ставлю одно обязательное условие: после того, как от меня останется скелет, необходимо продолжить процедуру с теперишним приговоренным. Приговор отмене не подлежит. Закон выше всего. Вы согласны?

Капитан согласился и Швассман стал расстегивать рубашку. Казнимый взвизгнул и издал вопль какой-то особенной, нечеловеческой протяжности. Швассман был абсолютно спокоен.

Две девочки устали стоять и сели прямо на камни площади (камни были искусственными, а потому мягкими). Они сосали пищевые таблетки и запивали их витаминным сиропом. Вдруг экраны погасли. Они нависали, реяли над толпой, бросая исполинские тени, почти сравнимые с тенями облаков.

– Что такое? - спросила первая девочка, - мне это не нравится!

– А мне нравится, - откликнулась вторая, сейчас будет что-то страшное!

– С чего ты взяла?

– Так не будут же прерывать казнь из-за просто так.

На экранах появилось спокойное и прекрасное лицо великого Швассмана.

Обе девочки были в него тайно влюблены и обе знали, что это у них детское и скоро пройдет. Любовь - это последняя детская болезнь, доставшаяся нам от предков и до сих пор не уничтоженная. Великий Швассман сообщал о своем будущем подвиге.

– Несколько минут назад, - говорил он и настороженная толпа слушала его как пророка, как мудреца, как героя, как избавителя, как вождя, как вещающего бога, как порнозвезду первой величины, которая впервые согласилась на интервью, - мятежники захватили космический корабль с мощным оружием на борту. Они вышли на орбиту вокруг Луны и угрожают разрушить наше ночное светило. Единственным их требованием есть моя смерть. Сотни поколений людей имели право беспрепятственно любоваться Луной и я не могу позволить, чтобы ваше поколение потеряло такое право! Поэтому я выбираю смерть. Я погибну сегодня, у вас на глазах, но священные человеческие права останутся непоколеблены! Мятежники будут схвачены и преданы особо жестокой казни. И вы еще насладитесь зрелищем их пламенной гибели (диктофон вычеркнул слово «пламенной» и экраны сказали просто «гибели»).

Он снял рубашку. Он был прекрасно сложен, как и подобает шедевру генной инженрии. Девочки вынули фотокамеры (плоские, похожие на карманные зеркальца двадцатого века) и стали продробно фотографировать процесс раздевания. Особо интимные фотографии после можно будет хорошо продать.

Швассман разделся, подозвал стражу и попросил заломить ему руки побольнее.

Стража все исполнила в точности и даже с некоторым рвением. Руки заломили так, что затрещали кости. Потом машину отключили и из нее выпозл кровавый педагог.

Педагога сразу обмыли и завернули в стерилизационную простынь - чтобы он не умер от заражения раньше, чем казнь будет возобновлена. Педагог продолжал кричать, но его крики больше не транслировались.

– Смотри, а у него фаллос побольше, - сказала первая девочка. - Примерно такой как у Хозе, только Хозе негритос. Еще у Джонни есть похожий, правда?

– Нет, у Хозе поменьше, - ответила вторая, примериваясь взглядом.

Швассмана провели перед передними рядами публики, с некоторой задержкой (требовалось продать дополнительное количество искусственных гнилых фруктов и овощей). Публика охотно бросала овощами и часто попадала в цель. Девочки купили два помидора и шесть груш, груши стоили дешево, можно сказать, совсем даром.

Бросая, каждая хотела попасть ниже пояса, но броски были не точны. Выбросив все свои заряды, они снова стали фотографировать.

Все идет как надо, - думал Швассман, - казнь должна быть казнью. Его уже подводили к эшафоту. Швассман не имел никакого желания бросаться на землю и биться в истерике, но этого требовала традиция. Если бы он вел себя не так, как другие, народ бы остался недоволен.

Он бросился на землю и стал царапать ее руками, ломая ногти. Народ восхищенно загудел. Генерал Швассман имел множество талантов, включая актерский.

Только люди, очень близко знавшие его, могли догадаться, что он притворяется. На самом деле генерал был совершенно спокоен.

Его начали отрывать от земли и он вцепился зубами во что-то. В зубах остался кусок искусственного дерева. Швассман откусил корень. Он имел идеально крепкие зубы. Корень был горек. Надеюсь, что корень не ядовит, - подумал Швассман, - большим упущением было бы умереть до конца казни. Люди не получат обещанного удовольствия. Он поспешно выплюнул корень и стал кричать. Включились динамики и крики отчаяния разнеслись над прощадью.

Крики закружились над толпой как кружатся искусственные чайки над искусственным побережьем, омываемом искусственными волнами.

Девочки подпрыгивали от восторга.

– Смотри, смотри, его ударили по голове!

– Правильно, пусть не царапается!

– А вот еще раз, по ребрам!

– Ну я не могу! - ответила вторая. - Меня это возбуждает! И она надела на уши прибор для получения электрического наслаждения.

– Почему бы нам не приземлиться на космодром? - спросила Елена, вернувшись.

– А что я по-твоему делаю? - ответил капитан. - Бродишь ты неизвестно где и неизвестно чем занимаешься.

Отважный4 садился на ту самую площадку, с которой он взлетел несколько дней назад. Космодром был пуст. Технические службы не работали, люди разбежались кто куда, предупрежденные о возможной опасности. Как будто от реликтового меча можно сбежать.

Внутренние экраны работали и передавали картинку с площади. Генерал Швассман бился в истерике, его пытались приподнять и вставить в машину. Он вырывался и растопыривал руки. Его несколько раз ударили по голове, а потом по ребрам.

– Иш ты, - сказала Елена, - когда приспичит, так и он ведет себя как живой человек. А то строит из себя статую какую-то!

Капитан знал, что Швассман притворяется, все же давний знакомый, в одном инкубаторе росли, но не стал об этом говорить. Пусть женщина порадуется, ей недолго осталось. Он предвкушал самую красивую смерть в истории, смерть, которая положит конец всей истории. Да что такое история? - череда безумных и людоедских деяний, некоторые из которых случайно оказались успешны. Все равно, всех и всегда уничтожали. Даже Фидия собирались уничтожить (информация о Фидие была в программе быстрого обучения). Тогда почему бы не уничтожить всех? Они ведь будут похуже Фидия.

Экраны на мгновение показали двух бедно одетых девочек, следящих за казнью.

Одна подпрыгивала от восторга, другая закусила губу от наслаждения. На ее ушах был электрический стимулятор. Капитан позавидовал ей - он не пользовался стимулятором уже три дня. Не так-то просто столько выдержать.

– Посмотри на малолеток! - сказал капитан. - Вот...

Он не успел договорить. Елена ударила его трубой по голове; труба была из настоящей стали. Жаль его, - подумала Елена, - он всегда берег свою голову, именно голову, как будто догадывался, что когда-нибудь по ней ударят.

Она села и вытерла пот со лба. Оставались еще два члена экипажа. Елена успела переговорить с ними и поняла, что они совсем не желают всеобщей пламенной гибели.

Швассмана вставили в машину. Первые иголочки задребезжали, будто разминаясь перед работой. В пятки ударило электротоком и Швассман вскрикнул. Кажется вскрик получился натуральным.

– Эй! - спросил он у палача, - а током зачем били?

– Это для того, - с готовностью ответил палач, - чтобы проверить твой голос. (палач имел право говорить на «ты» с самыми выдающимися людьми своего времени и часто этим правом пользовался - невыдающихся ведь редко казнят)

Разные люди кричат по-разному, а динамики нужно настроить так, чтобы было слышно всем.

– Очень разумно, - согласился Швассман.

Он вскрикнул еще раз, на всякий случай. Первые иглы впились в спину.

Швассман начал извиваться от боли. Он взглянул вверх и увидел на одном из экранов лица малопрограммированных девочек. Обе закатили глаза: одна от восторга, другая от наслаждения. Швассман остался доволен.

66

В тоннеле было темно. В тоннеле было бы совершенно темно, если бы не рассеянное свечение воздуха - так обычно и освещаются длинные подземные тоннели.

Маленькая Кристи открыла глаза. Она ничего не знала. Она не знала почему находится здесь (да и не знала где находится), не знала, что случилось, не знала какой сейчас день и час, не знала, что именно сейчас генерал Швассман входит в игловую машину и именно сейчас Отважный4 садится на опустевший космодром. Она открыла глаза, увидела слабый свет и поняла, что жива. Она не знала как и почему осталась жива. Она не знала значения цифры 8, набранной ею в конце кода. Она не знала, что цифра 7 означала отмену уничтожения, а цифра 8 означала отмену с одновременным нападением. Она не знала, что, набрав восьмерку, включила боевую сеть системы Yjycg8, что выстрел, спертый в пространстве тоннеля, уничтожил людей, пытавшихся сбежать и, как эхо, ударил по машине и оглушил ее единственную пассажирку. Она не знала, что огненный клубок распух в подземной магистрали, приподнял свод тоннеля и огромным языком вырвался наружу. Не знала, что было сожжено два здания и разрушен декоративный бассейн. Не знала, что исскуственные деревья стали тонким пеплом; пепел взлетел в высоком потоке теплого воздуха, взлетел очень высоко; там его подхватил ветер и понес над бульваром. Не знала, что вечером жители заметили, что закат был особенно кровав.

Она встала, отряхнула платье и пошла, не выбирая направления. Направление было всего одно - дорога назад была отрезана завалом.

Иголки впивались все глубже и Швассман кричал все громче. Одно время он подумал было о том, не начать ли ругаться и проклинать своих обидчиков, как это делали некоторые из осужденных. Подумав, он решил отказаться от этого намерения, как от необязательного. Иногда он начинал слабеть, но неожиданно сильный укол иглы возвращал ему силы. Сейчас он кричал уже не притворяясь, так было легче.

Сознание затягивалось полупрозрачной пеленой и Швассман, подумав, решил, что это из-за потери крови. Нужно бы лучше продумать конструкцию машины.

Вдруг что-то изменилось в настроении толпы. Швассман увидел, как в сторону эшафота движется человек в форме. Человек нес в руке переговорное устройство.

Лицо человека выражало крайнюю озабоченность.

Странно, неужели это меня? - подумал Швассман, - неужели они не понимают, что сейчас я занят?

– Швассман слушает, - сказал он в трубку. Его голос был совершенно спокоен.

– Говорит Отважный4. Казнь отменяется. Можете отключить машину. Это отвратительно.

Швассман не совсем точно понимал значение слова «отвратительно», но смысл сообщения он понял.

– Остановить машину! - приказал он.

Иголки последний раз воткнулись и выдернулись из его тела. Одна, неисправная игла, продолжала тыкаться под лопатку. Надо бы проверить машину, - подумал Швассман. Дверцу открыли и он плашмя выпал на землю, которую еще недавно греб руками, ломая ногти. Когда Швассмана заворачивали в простынь, он уже был без сознания.

– Это отвратительно! - сказала Елена и отключила видеопередачу с площади. - Мне просто хочется вырвать, так это отвратительно.

Она вышла из корабля на пустое пространство космодрома, держа в ладони реликтовый меч. Меч мигал синей лампочкой и тихим голосом напоминал, что рука, сжимающая рукоятку, оружием воспользоваться не сможет, потому что не имеет такого права.

– Заткнись! - приказала мечу Елена, но меч не заткнулся, а только стал говорить потише.

Она шла по пустому пространству, приближаясь ко входу в тоннель. Она не знала, что будет делать дальше. Она подошла к тоннелю. У входа горела красная лампочка, извещавшая о том, что тоннель поврежден. Поблизости ни одной машины.

Все сбежали. Глубина тоннеля светилась рассеянным фосфорическим сиянием. Елена уже собиралась отвернуться и пойти дальше, но ей показалось, что там кто-то есть. Маленький черный силуэт приближался из полутьмы. Вначале Елена подумала о том, что это механическое животное, но потом разглядела очертание маленькой человеческой фигурки. Девочка в запачканном платьице вышла в яркий солнечный свет и прижмурилась.

– Кто ты? - спросила Елена.

– Меня зовут Кристи. Это самое лучшее имя на свете.

Елена осмотрела девочку.

– Что это у тебя на спине?

– Это мой номер. Раньше я была шестьдесят вторая. А потом я сбежала из инкубатора и мне дали имя Кристи.

– Кто дал тебе это имя?

– Люди с планеты Бэта.

Люди с планеты Бэта.

67

Люди с планеты бэта готовились к переселению. Мороз за стенами Хлопушки стал еще яростнее, теперь он уже перехлестывал через минус сорок, особенно по ночам. Выходить без скафандров стало невозможным. Два Зонтика, в автоматическом режиме, строили каменный дом за городом. Стройка уже заканчивалась. Мертвый город постепенно разрушался - то ли от холодов, то ли естественно, как разрушается тело без души. В каменных домах провалисались крыши и перекрытия, стены давали трещины и кренились, некоторые дома уже превратились в груды мусора. Лучше всего сохранялись скульптуры, может быть потому, что они были сделаны из цельного камня. Кристи извела груду бумаги, рисуя одно и тоже - танцующих детей. При одном слове «дети» ее сердце переполнялось чем-то недозволенным и незапрограммированным. По нескольку раз в день она навещала капитана только затем, чтобы посмотреть в его глаза. Она смотрела в них несколько секунд, потом не выдерживала, чувствуя так, будто смотрит на слишком яркий свет. Такое было с ней однажды в детстве. Она знала, что если этот человек погибнет, то погибнет весь мир. Как могли жить древние, если вся их жизнь была пропитанна этим?

Возле нового жилища решили оставить место для кладбища и уже положили восемь каменных плит. Восемь. Ровно половина. Кто будет следующим? Только под одной из плит было тело. Кристи немного поплакала, чувствуя себя вправе плакать. Орвел произнес краткую речь. Икемура, выбирая новую жертву, смотрел по сторонам. Вдруг он вздрогнул - по полю бежал человек. Человек бежал быстро, но неровно, в раскорячку, прихрамывая сразу на обе ноги. Икемура сразу все понял и принял решение.

– Смотрите! Кто это?

– Это Штрауб, числившийся погибшим, - ответил ближайший Зонтик.

Кристи посмотрела на одну лишнюю могильную плиту и заревела сильнее.

– Какое счастье, это просто камнем висело на моей совести! - воскликнул Икемура. У него начинала болеть голова. Только этого не хватало.

Он бросился навстречу Штраубу с выражением естественной радости на лице.

Штрауб сбил его кулаком на траву и стал топтать ногами. Топтал не сильно, видно, ноги разбиты. Все-таки выжил. Ну жди, я тебя еще достану. Икемура прикрывал голову. Анжел прицелился и выстрелил из парализатора. Штрауб упал.

– Что это было? - спросил Икемура. - За что, скажите, за что? Почему он меня так?

И он натурально заплакал.

– Он вел себя как сумасшедший. Где он был?

Икемура стал снова пересказывать историю, снабжая ее новыми подробностями.

Он говорил настолько искренне, что не поверить ему было невозможно. Все согласились с тем, что Штрауб повредился рассудком.

– Это из-за Бэты, - сказал Икемура, - я точно слышал, как он плохо о ней отзывался. Он называл ее... Я даже боюсь повторить, как он ее называл.

Память Зонтика о происшествии оказалось стертой. Это тоже свалили на Бэту.

– Я буду о нем заботиться, - сказал Икемура, - это мой долг.

Все согласились с этими словами.

Вечером Анжел сидел на террасе и смотрел на сад. Точнее, он смотрел не на сад, а на траву в саду. Трава шевелилась, хотя ветра не было. Да и не шевелится так трава от ветра. Анжел притаился, как кот перед прыжком. Его непомерное тело было расслаблено, но готово к прыжку. Невидимка поднялся по ступенькам, оставляя на каждой немного грязи или соломинки - остановился в нескольких шагах. Анжел даже слышал его дыхание. Он прыгнул, перевернув кресло, но промахнулся. Невидимка побежал в сад. Анжел бежал, ориентируясь по слуху. Ветви трещали совсем рядом. Он уже протянул руку и схватил нечто холодное и скользкое и разжал пальцы от внезапного омерзения. Невидимка ушел.

Анжел выругался и вошел в дом.

– Ау!!! - заорал он.

– Что такое?

– Да ничего. Сейчас ловил невидимку, но не поймал.

– Почему не поймал?

– Я его уже второй раз не поймал! - возмутился Анжел, - и все потому что он невидимый и противный. Я этого так не брошу. Где у нас краска?

– А краска тебе зачем?

Он взял баллончик с краской и пошел караулить в сад.

– Что это с ним? - спросила Кристи.

– Решил раскрашивать невидимок. Может и поймает кого-нибудь, - Ответил Орвелл. Ему нравилось говорить с этой женщиной, но не потому, что она была будущей матерью его ребенка, а потому, что одно ее присутствие пробуждало в нем любовь к жизни.

– Он просто ребенок! - сказала Кристи, вспомнила о пропавшем земном ребенке и затосковала.

68

– Из инкубатора сбежать очень трудно, - сказала Елена.

Она знала, что говорит. Она сама выросла в инкубаторе. Она сама была частью программы. Правда, та программа не удалась, да и задумана была не с тем размахом, что «Надежда Нового Поколения». Елена была одной из двенадцати сестер-близнецов. До совершеннолетия дожили только шесть. Этим шести дали имена.

Все шесть прошли одинаковую спецподготовку и участвовали в боевых операциях.

Сейчас из шести остались только двое. Поэтому Елена и не хотела терять единственную сестру. - Из инкубатора сбежать очень трудно.

Будучи ребеком, она не раз пробовала совершить побег. Она строила планы и пыталась их исполнять, но каждый раз наталкивалась на непреодолимые препятствия.

С каждым годом девочек становилось все меньше и меньше; каждая из них знала, что ушедшие ушли навсегда. Из двенадцати осталось шесть. Потом две. А что дальше? А из инкубатора сбежать очень трудно.

– Это даже невозможно, - сказала Елена, - я сама пыталась раз двадцать. Как же ты смогла?

– Я - надежда нового поколения, - ответила маленькая Кристи.

– А, значит, дочь Швассмана. Странно, ты мне понравилась вначале. Все остальные тоже похожи на тебя?

– Нет, я не такая как все. Поэтому меня хотели исследовать и я сбежала.

– Правильно сделала, - сказала Елена. - Сейчас я разнесу эту лавочку. Пошли со мной.

И они пошли к одиноко стоящему кораблю.

Отважный4 завис над городом, невысоко, триста двадцать метров. Отсюда весь город как на ладони. Прекрасный геометрический вид: ровные прямоугольники кварталов разделены натянутыми как струны зелеными бульварами: каждый микрорайон выделен желтой полосой - осенними деревьями, которые желты по двенадцать месяцев в году. В центре каждого микрорайона - несколько высоких зданий, две (обязательно две) спортплощадки, маленькая площадь. Рядом - микрорайонный инкубатор. В геометрическом центре города - большая площадь, на которой совершаются казни и военные иногда парадируют, развлекая себя. Но особенно красивы спортплощадки - каждая в ярко-зеленой оправе. Видны окраины, виден космодном, видны бегающие люди. С трехсот двадцати метров можно рассмотреть каждого человечка. Все человечки разноцветные и маленькие, похожие на Ванек. Очень красиво.

– Что мы будем делать? - спросила маленькая Кристи.

– Будем разгонять инкубаторы. В каком держали тебя?

Маленькая Кристи назвала номер и Елена передала приказ. Сейчас все ее приказы будут исполняться беспрекословно.

Районный инкубатор номер двести семьдесят три дробь двенадцать получил приказ распустить всех воспитанников. Приказу подчинились охотно, но не потому, что поняли его смысл или желали самораспуститься, а потому, что в служащие инкубаторов набирали людей с запрограммированной исполнительностью. Они без колебаний выполняли любой приказ, очень редко задумываясь о его содержании и никогда не задумываясь о смысле.

Около тысячи детей вышло на четыре ближние улицы.

– Теперь пусть разбегаются, - приказала Кристи.

Приказ прошел по инстанциям, затратив на движение несколько секунд.

Воспитанники бросились врассыпную.

– Слишком уж охотно они подчинились, - сказала Елена.

Она помнила, что в инкубаторе всегда находились дети, которые не желали никуда уходить. Слишком уж охотно.

– А дальше? - спросила маленькая Кристи.

Она видела большинство детей, усердно разбегающихся во всех направлениях.

На детях были серые одежды, что сразу позволяло отличить их от прохожих.

– Теперь, - сказала Елена, - теперь все эти дети всободны. Они имеют право идти куда захотят.

Снова прошло несколько секунд и волна разбегающихся детей замерла. Замерла и повернула обратно. С тем же рвением, с каким они только что бежали от инкубатора, дети бежали к нему. У входа возникла давка. Капждый хотел поскорее вернуться.

– Они не будут убегать, - сказала маленькая Кристи.

– Тьфу ты! - сказала Елена. - Я и не думала, что времена так изменились.

Мне расхотелось освобождать этих уродов.

Примерно в это время генерал Швассман очнулся. Еще ни разу в жизни он не спал и не терял сознания. Он был удивлен, заметив, что потеря сознания похожа на маленькую смерть. За два часа перед этим ему вкололи сильное снотворное; сейчас его глаза слипались и рассудок работал совсем не так, как обычно.

Швассман некстати вспомнил последнее пойманное летающее блюдце и двоих пришельцев, которые умерли, взявшись за руки. До сих пор он ре разгадал этой загадки. - Я знаю!

– Я знаю, - прошептал Швассман, - я знаю почему они умерли, взявшись за руки. Просто они были ядовиты друг для друга. Очень оригинальный способ самоуничтожения и очень удобный. Нужно будет использовать идею в военной промышленности.

И он снова потерял сознание.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПЛЕМЯ

69

Анжел оставался в саду до полуночи. Он сидел в траве и размышлял о том, кем, когда и зачем был разбит этот сад. О том, зачем вообще на свете существуют сады. О том, можно ли есть настоящие фрукты или это запрещено. Он смутно помнил историю об Адаме и помнил, что Адама наказали за сьеденный настоящий фрукт. Но фрукты на деревьях поспевали и Анжел пожевал некоторые, для пробы.

Довольно вкусно. Адам был не дурак.

Несколько раз трава начинала шелестеть и Анжел радостно приподнимался, предвкушая охоту. Невидимки не приближались. Хотелось спать и хотелось разозлиться по-настоящему. А больше ничего не хотелось. Он аккуратно выругался и пошел в дом.

Дома он открутил голову ни в чем неповинному Ваньке и заставил его петь с открученной головой. Ванька был сделан непохо, поэтому спел:

Я встречал пирата Дрейка, был он твердым, как скамейка.

После этого Ванька замолчал и на приказ не реагировал. Анжел со зла разорвал его на части, потом пожалел и успокоился.

Он не оставил своей затеи и на следующее утро.

– Как ты думаешь, они что-нибудь едят? - спросил он Мориса.

Морис был последним (не считая Анжела), последним оставшимся профессионалом из группы Коре. Штрауб уже не считался - Икемура сказал, что Штрауб вполне сошел с ума. Наверное, так оно и было. Морису просто повезло, что его чуть примяло при скачке; он до сих пор ни в чем не участвовал и не получил ни одной царапины. А сейчас уже и участвовать было не в чем, все окончательно проигранно.

– Ты о невидимках?

– Ну да. Я хочу их чем-нибудь приманить.

Надо же чем-то заняться, в конце концов. Надоело даже Ваньку валять.

– Я думаю, что они ничего не едят, - сказал Морис. - Евгения ведь передавала, что у них нет системы пищеварения.

– Но что-то же им нравится?

– Им нравится душить людей, особенно женщин. Попроси Кристи полежать в саду. Вдруг она согласится.

– Не надо так шутить, - сказал Анжел серьезно.

Он просидел все утро с баллончиком краски, и снова зря. После этого его осенила идея. Он провозился несколько часов внутри Зонтика, подбирая нужную автоматику, и принес в сад целую сумку баллончиков с красками разных цветов.

– Пропрошу никого не входить в сад, - сказал он. - Я начинаю зверскую охоту. Я развешу на деревьях автоматические баллончики. Если кто-нибудь войдет, пусть отмывается от краски как хочет.

– Если ты поймаешь хотя бы одного сегодня, я обещаю его сьесть в жаренном виде, - сказал Морис.

Из окна второго этажа донесся крик. Это кричал Штрауб. Почему он так много кричит?

– Ты думаешь, это с ним навсегда? - спросил Морис.

– А ничего не думаю.

До обеда ничего не происходило. День стоял жаркий, плотный и прозрачный как стекло. До моря было далеко, но хотелось купаться. Если все будет хорошо, - подумал Икемура, - то нужно будет ездить на пляж. Мы все-таки на курорте. А можно и в горы сьездить, тоже не помешает.

Штрауб лежал пристегнутым к кровати.

– Нравится мне эта планетка, - сказал Икемура. - Такая жизнь как раз для меня.

– Я тебя уууубью, - ответил Штрауб.

Он уже начинал отходить после вторично вколотой дозы и его речь становилась понятнее. Но только когда он говорил тихо. Икемуру это вполне устраивало.

– А не поехать ли мне к морю? - спросил он, глядя в стену. Стена была в параллельных полосах - сложена из настоящих камней.

– Я не-не-не попонимаю, попочему тебе, теббе...

– Почему мне все сходит с рук? Ты это хотел спросить? Просто мне везет. У меня врожденная программа везения. Был когда-то такой генетический эксперимент, но провалился. Я, можно сказать, единственный человек, гений в своем роде. А тебе позволено меня созерцать, свинья. Радуйся, что жив пока.

Он снова набрал шприц и вколол Штраубу в руку. Мышцы пристегнутой руки напряглись как жилы стального каната.

– Ничего, ничего, успокоишься. Хочешь, я расскажу, что с тобой будет дальше? Хочешь, я вижу. Я тебя вылечу. Уже сейчас все считают тебя идиотом, но ты ведь пока не полный идиот. Нельзя обманывать своих друзей. Согласись, это нездоровая ситуация. Поэтому ты станешь настоящим идиотом, стопроцентным.

Еще десяток уколов и все.

Он потрепал Штрауба по щеке. Штрауб попытался укусить руку.

– Ну вот, ты уже и кусаешься. Это хороший симптом. Скоро начнешь пускать слюни и мочиться под себя. А вечером все прийдут и посмотрят на тебя. Ну, скажи что-нибудь. Скажи: «Я тебя уууубью.»

– Я тебя уууубью!

– А, ты все о том же. Я это уже слышал. Забываться начинаешь, мой птенчик, память уже сдает. Но я могу убить тебя быстрее, если ты попросишь. Но просить придется очень хорошо. Смотри, как не стыдно - ты такой большой и сильный мужчина, и так опустился! Фу, неприятно на тебя смотреть. А правда, что тебя вырвало в первый же день - когда вы увидели первого с отрезанным языком?

– По-по-по...

– Только не квакай, пожалуйста.

– Попочему?

– Ах, почему я о тебе так забочусь? Тебе, в твоем нынешнем состоянии, этого не понять. Я стараюсь ради идеи. Как ты думаешь, кем мне заняться после тебя? А, ну ты уже ничего не думаешь. Ладно, отдыхай, ты меня утомил.

Икемура подошел к окну и стал смотреть на сад. Нет, древние были правы, что-то есть особенное в этих настоящих камнях. Он облокотился на подоконник и стал смотреть, как Анжел дрессирует чудище.

Анжел вывел кузнечика на поводке и привязал его к толстому стволу. Кузнечик уже не пробовал нападать - он однажды получил свое и запомнил с кем имеет дело.

Его голова была скошена набок - кузнечик был одноглаз.

– Прыгай! - скомандовал Анжел.

Человек-кузнечик вяло подпрыгнул на одном месте.

А ведь он прекрасно понимает человеческую речь, - подумал Икемура. - Это ведь замечательное орудие в умелых руках. Как я не подумал об этом раньше?

– Эй! - крикнул он из окна, - а ведь он тебя слушается!

– Еще бы! - гордо ответил Анжел.

– Хорошо, если бы он стал слушаться всех людей. Мы бы его приручили и держали вместо собаки. Ты когда-нибудь видел собак?

– Видел, только маленьких.

Человек-кузнечик сидел, опираясь на хвост, и жевал свой поводок. Нет, эту веревочку ты не перегрызешь, тут никакие челюсти не помогут.

– Давай дадим ему имя, - предложил Икемура.

– Давай, я уже думал, только ничего не придумалось.

– Тогда пусть будет Кузя.

Человек-кузнечик смутно понимал, что разговор идет о нем. Его недавно покормили и дважды ударили по голове. Ударил все тот же, большой человек.

Большому человеку что-то нужно. Куда-то идти. Зачем-то прыгать. Зачем на мне этот поводок? Кузя, кто такой Кузя?

– Кузя, - сказал Аннжел и подошел совсем близко, можно укусить.

Кузнечик попробовал откусить ему голову, но получил еще один удар в морду.

Ну зачем же меня так сильно бить? Я же ничего такого не хотел.

– Кузя! - сказал Анжел. - Не раздражай меня. Прыгай!

Кузя запрыгал по лужайке. Длинный поводок позволял ему доставать до самых яблонь. Он откусил ветку с яблоками и стал ее жевать. Ветка была горькой и пахучей. Он взял ее в передние лапы и стал разглядывать. Вдруг он учуял запах повкуснее.

– Эй, - сказал Икемура, - посмотри на него!

– А что такое?

– Он похож на охотничьего пса.

– А такие бывают?

– Я видел, в горах, на Земле. Не хочешь поохотиться с ним на невидимок?

Анжел подошел к дереву и отвязал поводок. Икемура снова вернулся к пациенту. Штрауб лежал с открытыми, совершенно бессмысленными глазами. Икемура взял его за нижнюю челюсть и подергал голову из стороны в сторону. Никакой реакции. Почти труп.

– Жаль, что ты не можешь меня слышать, - сказал он, я бы рассказал тебе интересную историю. Я бы рассказал тебе о том, как Анжел отвязал дикого кузнечика и пошел с ним в сад. Рассказал бы о том, как кузнечик рано или поздно слопает Анжела, а если не Анжела, то кого-нибудь другого обязательно. Это называется несчастный случай. Я так живо представляю себе это несчастный случай, как будто он уже произошел. Я бы тебе рассказал о том, как это будет. Но ты меня не слышишь, малыш. Спи. Тебе осталось только спать.

Но к вечеру Анжел вернулся и коротко привязал кузнечика к стволу. Кузнечик состоял из разноцветных пятен, Анжел тоже выглядел не лучше. Зато он весело нес на плече что-то раскрашенное, похожее на ногу.

– Вот! - Анжел бросил добычу на веранде. - Мы его поймали целым, но я решил покормить Кузю. Кузя молодец. Я хочу видеть Мориса!!!

– Какая гадость! - невероятно выразительно, хотя почти неслышно, сказала Кристи. И совсем другим тоном: - А зачем тебе Морис?

– Он обещал сьесть сегодня невидимку, если я его поймаю. Обещал сьесть в жареном виде. Я хочу посмотреть на это! Подать мне его!

– Я думаю, он пошутил. Нельзя же есть натуральное мясо. Мы же не дикари и не обезьяны. А вдруг от натурального мяса можно умереть?

– Это совсем не натуральное мясо. Это мясо невидимки. И Кузе оно очень понравилось. Я хочу видеть, как он есть мясо! Где он?

– Все пошли к Штраубу, - сказала Кристи. - Посте того, как пропал Дядя Дэн, никто ничего не смыслит в медицине. А дядя Дэн его бы вылечил. А этот невидимка?

А что если ты убил Дядю Дэна?!! - последние слова она произнесла шепотом, но с интонацией взрыва.

– Не надо говорить так больше, - сказал Анжел, бросил раскрашенную ногу и вошел в дом.

А немаленький домик мы себе построили.

Он подошел к Морису.

– За тобой должок.

– Что?

– Я говрю, должок. Отбивные из невидимок. Я хочу посмотреть, как ты будешь его есть.

Морис рассмеялся.

– Ты что, кого-то поймал?

– Я ведь обещал. Если я обещаю, я держу свое слово.

– Но это была шутка, - сказал Морис.

– Если это была шутка, то я тебя размажу по полу. Ты что, плохо меня знаешь?

Морис очень хорошо знал Анжела. Все-таки вместе четыре года. Анжел был тем человеком, на которого иногда находит. Находит волнами. В последние месяцы он был весел и даже иногда добр, что совсем не похоже на его обычное состояние. В своем обычном состоянии он свиреп и страшен и подчиняется лишь силе приказа.

Коре всегда умел его сдержать. Но теперь, без Коре и даже без Гессе...

Морис очень хорошо представил все, что может последовать в ближайшее время.

Он видел бунты одинадцать раз и читал бесчисленные рапорты на ту же тему.

Именно так все и начинается. Если их пребывание на Бэте затянется на бесконечно долго, а оно ведь точно затянется, то кто-то обязательно захочет стать главным.

И главным станет тот, кто сильнее. Осталось всего два по-настоящему сильных человека, двое из команды Коре.

– Так что ты молчишь? - спросил Анжел даже не угрожающе. Он тоже понял ситуацию.

Возможно, это разведка перед сражением, - подумал Морис. - Но ведь он глуп.

А глупому человеку не продержаться. А почему я думаю так глупо?

– Ну?

– Хорошо, я сьем это мясо.

– Сьешь в жаренном виде, как обещал.

– Хорошо, в жареном виде. Ты доволен?

– Нет. Ты ведь хотел меня обмануть. Поэтому ты будешь есть мясо всех невидимок, которых я буду ловить.

– Ты собираешься их ловить?

– Да... - он выругался очень абстрактно, чтобы никак не задеть Бэту, - да, собираюсь. И я буду их ловить каждый день, а ты будешь их каждый день жрать, потому что нам больше нечего делать на этой чертовой... На этой прекрасной, моей любимой планете. Бэта - это обретенный рай. Я вегда мечтал о ней, с детства.

Интересно, Бэта это женщина или мужчина, - подумал Морис. - Если женщина, то она станет Анжелу потакать.

Они развели костер, самый настоящий костер у дома и поджарили на огне кусок невидимого мяса. Мясо становилось видимым, обгорая. Морис ел его, стараясь не подавиться. Мясо было приятным на вкус, но он давился не мясом. Ничего, тебе не долго осталось, - пообещал он про себя, глотая последний кусок. Он улыбнулся.

– Я хочу еще кусочек.

– Обойдешься, - ответил Анжел. Он был разочарован.

– Они едят жареное мясо, - сказала Кристи, - настоящее жареное мясо. Почему ты этого не остановишь? Ты ведь командир!

– Только не сейчас, - сказал Орвелл, - ты думаешь, что я что-то могу сделать с этими двумя? Еще недавно - да, но теперь, когда погиб последний надежный человек... Извини, я не имел тебя ввиду... Сейчас я мог бы их только застрелить. Другие меры не подействуют.

Кристи замолчала и стала смотреть в окно. Живые блики костра делали ее неожиданно и пронзительно красивой. Мы нырнули на десять тысяч лет назад, - подумал Орвелл. - Если я буду бездействовать, то тебя отнимут. Тебя отнимет у меня более сильный самец. Но что можно сделать?

– Тогда прошу тебя, - холодно сказала Кристи, будто специально настраивая голос в противоположность словам, - тогда прошу тебя, будь с ними мягче, не задевай. Я не выдержу, если что-нибудь случится с тобой.

– Слушай, - сказал Анжел, - а ведь ты ел человеческое мясо. Этот невидимка был когда-то человеком. Браво! А сижу рядом с людоедом! Появились в нашем веке людоедо-человеки!

– Что это за бред?

– Это Ванька так пел. Скажи, вкусно было?

– Угу, вкусно, но непривычно, - ответил Морис. - хочешь попробовать?

– Хочу!

Он наощупь отрезал большой кусок и насадил его на ветку. Потом посолил.

Соль сыпалась в огонь и огонь вспыхивал желтыми искрами.

– Еще не поджарилось, - сказал он, проглотив первый кусок, - но черт побери, это же правда вкусно! Я никогда в жизни не ел настоящего мяса! Мне всегда твердили, что это еда дикарей. Я хочу быть дикарем!

Он быстро дожевал кусок и отрезал еще.

– Дай мне, - сказал Морис.

– Не дам! Ты не хотел, теперь не получишь. А может быть получишь, если я буду хорошо охотиться. Я обьявляю военное положение. Нет, не так - Я обьявляю каменный век! Я буду охотиться и кормить племя. И пусть только кто-нибудь откажется есть. Сколько нас в племени осталось?

– Мы с тобой, потом капитан и Кристи, еще Штрауб с Икемурой, Рустик и Норман. Это сколько?

– Всего восемь человек, если Штрауба считать. А Кристи родит нам ребенка - будет девять. А потом еще родит. Мне нравится эта планета!

Норману было пятьдесят один. Его взяли в группу как наблюдателя. Он не имел настоящей боевой подготовки, но от наблюдателя этого и не требовалось. Ему требовалось всего лишь наблюдать и запоминать. А по окончании экспедиции устно доложить Швассману о всем увиденном и о своих выводах по поводу увиденного.

Наблюдетель полагался в любой групе из пяти человек и более. Наблюдатель - это не такая простая профессия, как может показаться поначалу. Здесь нужен острый ум, громадное хладнокровие, многолетняя выучка и, иногда, просто нечеловеческое терпение. К тому же, наблюдателей не любили. Непонятно почему. Иногда им даже стреляли в спину.

Настоящий наблюдатель должен совершать невозможное: он должен быть одновременно везде, видеть и слышать одновременно всех и дополнять собственными домыслами увиденное и услышанное. И при этом он должен быть совершенно незаметен. Он должен быть настолько незаметен, чтобы люди проходили мимо него на расстоянии метра и не догадывались о его присутствии. Он должен стать настолько незаметным, чтобы люди забыли его имя, чтобы люди забыли, что такой человек есть и он все слышит. Только когда люди забывают о наблюдателе, они начинают говорить и действовать свободно.

Норман был очень худым человеком с большим невыразительным лицом. Он часто не брился по нескольку дней и зарастал седой щетиной. Его глаза обычно смотрели вниз. Он говорил тихо, с легким присвистом и с едва уловимым акцентом непонятно какого языка. Но он предпочитал не говорить вообще. Он был молчанием, был тенью, был невидимкой еще более настоящим, чем все настоящие невидимки. Он был хорошим наблюдателем.

Он знал все или почти все. Он знал, например, что как только боевой крейсер заканчивал подготовку к полету, он вдруг падал, как срезанный колос. Оставалось всего четыре крейсера. Норман знал, что и эти четыре тоже упадут. Но, в отличие от остальных, Норман знал, отчего они падают.

70

Анжел собирался на ночную охоту. Невидимки предпочитают шляться по ночам.

Они просто кишат в этих местах. Интересно, могут ли они размножаться. Если могут, то пищи хватит на многие годы. Настоящей пищи, а не таблеток. Он подошел к Кузе и погладил его по шее. Кузя молодец, сообразительный. Почти как человек, только разговаривать не умеет.

– Кузя, кушать хочешь?

Кузя кивнул. Он даже кивать умеет. Но главное, у него отличный нюх - никакой невидимка не спрячется.

– Кузя, пошли.

Сейчас Кузя уже точно слушался приказов и Анжел водил его на охоту без поводка. Поэтому остальные предпочитали не выходить из дому по вечерам.

Сразу за садом начинались высокие густые травы, в которых даже высокий Анжел терялся с головой. В травах были протоптаны тропинки, каждая тропинка в ступню толщиной.

Солнце уже село и лишь облако над приморскими горами, само лиловое, выбрасывало кверху яркий оранжевый всплеск. Трава гудела жизнью мелких насекомых. И трава, и солнце, и насекомые - все это была жизнь и Анжел наслаждался ею, ощущая себя частью этой жизни. Я пришел сюда и пришел навсегда.

Это моя планета. Кузнечик прыгал сзади, давно оставив всякие попытки напасть. Он тоже был частью планеты. Пока невидимок не было, и Кузя прыгал без особой охоты.

Но как только он почует след... Здесь слишком быстро садится солнце.

Анжел видел немало смертей в своей жизни, немало людей он отправил на тот свет. Он видел смерть вблизи, издалека, во всех вожможных ракурсах. Он помнил все оттенки смерти и все ее гримасы, как школьник помнит все оттенки и гримасы детских издевательств - и все же он не верил в смерть. В нем жило чувство ребенка, который забыл вырасти, - чувство, говорящее о том, что весь мир вокруг придуман специально для тебя и лишь ты один в нем реален, все остальные могут рождаться, радоваться, драться или умирать, но тебя самого это ни как не касается. Потому что это твой мир. Потому что это только твое - и эти травы и это облако, и эта радость преследования и это солнце, которое садится так быстро. С эти чувством он шел навстречу опасности, с этим чувством участвовал в битвах, с этим чувством вызывался на заведомо смертельные подвиги, но оставался жив. Его смелось удивляла, но никто не хотел подражать такой смелости. Однажды на горном перевале его нога скользнула вниз и он увидел уверенноть отчаяния в глазах своего товарища (того, который двумя днями позже сорвался сам, насмерть), но в отвесной стене в нужноме месте вдруг оказался бугорок нужного размера, который будто бы сам подставился под ногу и остановил уже приблизившуюся смерть.

Смерть приблизилась, помедлила, ушла. В другой раз он побежал по краю стены под выстрелами, выстрелы были плотны как ливень, а стена была такой тонкой, что деже подошва не могла на ней уместиться и высокой, метров в двадцать пять, а внизу темнели острые камни. Он пробежал по стене, получив единственное ранение - в ноготь мизинца, надо же, и не поскользнулся, и не упал. Позже, когда бой был окончен, он попробовал стать ногой на вершину этой стены и понял, что не способен сделать ни одного шага. Он верил в свою неуязвимость и в свое бессмертие, хотя совершенно точно логически знал, что ни неуязвимости, ни бессмертия не бывает. Знание и вера могут противоречить друг другу, но это не мешает им существовать одновременно. Облако погасло и травы стали казаться голубыми.

Он не верил в смерть еще и потому, что не мог представить себе, как это он такой, такой самый лучший, накой неповторимый и уникальный, может исчезнуть из жизни. Как это его, именно его, может что-нибудь убить. Как могут его глаза больше не видеть солнца или звезд; как могут его уши не слышать биения собственного сердца - могучего сердца в глубине тела, как может... Кузнечик сделал большой прыжок и оказался впереди. Почуял первого. Ну, наконец-то.

Он не верил в смерть еще и из-за бессмысленности этого природного кошмара.

Пускай всякие козявки пожирают друг друга, но ведь они козявки, я здесь я. Я это только я. И если бы я умер, то умер бы и весь мир вокруг. Ну и что, если миллионы людей раньше думали так же, а потом умерли. Кузя ускакал, погнавшись за невидимкой. Кажется, я вижу огонек, подумал Анжел.

Вначале он затаился, а потом медленно и осторожно двинулся вперед. Огонек костра. Вокруг никого. Неужели невидимки тоже умеют разжигать костры? А почему бы и нет? Что, у них рук нет, что ли? Трава у костра придавлена. Это значит, что они либо сидят на траве, лбо недавно сидели. Жаль, что они не разговаривают, можно было бы... Он сделал еще шаг вперед и провалился. Можно было бы услышать, о чем они говорят.

Морис сидел на крыльце и смотрел в ночь. Все остальные заперлись в своих комнатах, опасаясь ночного кузнечика. Когда Орвелл накануне сделал Анжелу замечание, тот ответил, что будет охотиться сколько хочет и как хочет. Ответил, что Орвелл был капитаном только на Хлопушке. Ответил, что если Орвеллу хочется покомандовать, то пусть возвращается в свою пустую мерзлую Хлопушку и командует там. Это было почти равносильно бунту, но капитан свел разговор к шутке. Капитан знает, что бессилен и боится. Но фркусы Анжела - это еще не худшее, что его ждет.

– Убей его, - просто сказала Кристи, - ты имеешь на это право.

Капитан не согласился.

Было совсем темно и в то же время совсем светло: окна комнат были прикрыты металлическими ставнями и ни лучика света не прокикало наружу. Только пылали звезды, с дикой и неземной силой. Глаз привыкал к темноте и научался различать даже тонкие детали. Лишь пространство под деревьями было совсем черно. В темноте обострялся слух и Морис слышал странные звуки и пытался найти им объясниния, но не находил. Забибикал передатчик. «Убей его» - так она сказала.

– Анжел?

– Да, я.

– Как охота?

– Плохо.

– Никого не поймал?

– Нет, просто свалился в яму.

– Так выбирайся, - Морис тоже наполовину верил в неуязвимость Анжела и для него слова «Анжел упал в яму» обязательно означали, что яма негубока. Немало уже пережито вместе. - Выбирайся.

– Я не могу, - ответил Анжел.

А вот это уже что-то новое.

– Яма глубокая?

– Да, метра четыре. И еще, я, кажется сломал ногу. Здесь посреди ямы острый кол. Эти проклятые невидимки охотились на меня. Представляешь, они на меня охотились. Они зажгли костер и оставили его как приманку.

– И ты попался.

– Но я же...

– Наверное, им не совсем нравилось, что ты их ешь, - сказал Морис. - Жди, я что-нибудь придумаю. Я уже засек твое местонахождение. Как там с невидимками?

– Кажется, их полно сверху. Начинают кидаться камнями.

– Тогда кидайся в ответ. Конец связи.

Морис посидел еще минутку, раздумывая, потом сошел с крыльца и пошел к Зонтику. Зонтик стоял метрах в пятнадцати, у боковой стены. Спиной Морис чувстовал, что кузнечик где-то поблизости. Нельзя отходить от дома без оружия в такую ночь, особенно если поблизости бродит такая зверюга. Он ведь потерял хозяина, ему ведь все равно кого есть: невидимок или видимок, меня, например.

Он может прятаться в каждой тени. Вот и Зонтик, обошлось.

Он вошел, настроил системы Зонтика на слежение и убедился, что кузнечика поблизости нет. Фокусы фантазии, трус. Потом он включил всечастотные радиопомехи и попробовал связаться с Анжелом, убедился, что никакая связь невозможна. Пусть он попробует теперь выбраться из своей ямы, этот новоявленный вождь им же организованного племени. Посмотрим, как поможет тебе твоя неуязвимость.

Штрауб очнулся и открыл глаза. Глаза слезились. Сквозь воспаленный мозг текла мелодия. Комната покачивалась в такт мелодии. Комната теряла свою геометрическую правильность и один из углов даже завертывался в улитку. Из воздуха материализовались тени чудовищ и Штрауб понял, что спит. А открытые глаза ему просто снятся. Вот еще одни открытые глаза - они летают в воздухе, на расстоянии удара, они горят голубым сиянием. Жаль, что я не могу двинуть рукой.

Здесь же был Икемура. Где он? Сейчас он спит на кровати, ближе к дверям.

Штрауб напрягся и застонал. От лежания в одной позе понемела спина и жутко болела шея. На столике Ванька распевал песенки. Окно было закрыто стальным ставнем и в ставне, как в зеркале, отражалась вся обстановка комнаты: две кровати, стол, шкаф, стулья и Ванька, расставленный на стуле. В глазах Ваньки дрожит тревога, дрожит в ритме мелодии.

– Привет, - сказал Ванька, - как спалось?

– Плохо, ответил Штрауб, - ты разве умеешь разговаривать?

– Нет, не умею. Ты разве не видишь?

– Понятно.

– Жаль мне тебя, - сказал Ванька, - хочешь, спою?

– Откуда музыка? - спросил Штрауб.

– Это похоронный марш, ты ведь хочешь умереть торжественно? Давай, спою?

– Не хочу. Нучше помоги мне оторвать руку. Ну хотя бы одну руку.

– Бесполезно, - сообщил Ванька, - во-первых, я этого не могу сделать, а во-вторых, это бессмысленно. Ведь ты уже наполовину идиот. Зачем же тебя освобождать? Помирай. Чем скорее помнешь, тем будет тебе легче...

Штрауб снова закрыл глаза и застонал.

– Помирай, - сказал Икемура, - чем скоее ты помрешь, тем будет тебе легче.

Он отошел, лег на свою кровать и включил Ваньку.

Камни были увесистыми булдыжниками. Анжел успевал ловить некоторые и прикрываться от большинства. Но иногда камни все же попадали в цель. Один из камней попал даже в сломанную ногу и Анжел взвыл от боли. Он не думал о смерти, даже сейчас он не верил в возможность смерти; он думал о том, что из-за этой ноги придется проваляться несколько месяцев совсем без дела. За это время даже Ваньку валять надоест. А как же охота? Как же моя охота? Он почувствовал что вот-вот заплачет, не от боли или безнадежности, а от того, что у него отняли охоту.

Кто-то из невидимок сунул в яму острую палку и стал тыкать ею, вслепую.

Анжел дернул за палку и легкое тело свалилось на него. Анжел сломал невидимке шею и только после того, ощупав, убедился, что это была женщина. Он положил невидимое тело на сломанную ногу и на голову, разорвав его пополам. Теперь у него было некоторое прикрытие от камней. Ну, кому еще хочется потыкать в меня палками?

Он выбрал удобный булыжник и метнул его вверх, как советовал Морис. Что-то Морис молчит. Если эта тварь не поможет... Еще одно тело свалилось в яму. Ага, теперь вы будете осторожнее. Ага! - он снова почувстовал себя кровожадным и сильным. Интересно, почему Кузи нет? И почему не видно звезд? И почему столько «почему»?

Анжел включил передатчик и попробовал связаться. Ничего. Одни помехи. Ну подожди, дай мне отсюда выбраться. Я тебя не в такую яму закопаю. Он представил себе в какую яму закопает Мориса и чуть не застонал от наслаждения. Месть слаще меда. Я еще вылезу отсюда.

В яму полетело несколько горящих веток. Только этого не хватало. Они собираются устроить здесь подземный костер. Ничего, еще поборемся. Анжел выбрался из-под двух тел (одного целого, а другого разделенного) и встал на одну ногу. Дно ямы уже было все покрыто булыжниками. Он достал баллончик с краской и приготовился. Как только очередной булыжник поднялся в воздух, он нажал кнопку. И все стало видимым.

Невидимок было столько, что они с трудом помещались у края ямы. Сзади, видимо, напирали следующие ряды. Анжел схватил острую палку и наколол одного, еще двоих он успел сбить камнями. Теперь у него было надежное прикрытие.

Вдобавок, он ударил несколько раз в стенку и грунт осыпался, создав что-то вроде пещерки. Анжел забаррикадировался и стал ждать. Ждать пришлось не долго.

– Почему ты не сделал этого? - спросила Кристи.

Уже несколько ночей они проводили вместе и уже несколько ночей им совсем не хотелось спать.

– Ты думаешь, что так просто убить человека?

– Ты делал это много раз.

– Но... Это было иначе.

– Ты обязан был его убить. Ты был обязан по уставу, - сказала Кристи. - Если ты не убьешь его, то тебя казнят.

– Мы никогда не вернемся на Землю.

На Землю - это прозвучало так странно, как будто Земля и не существовала вовсе, как будто она была выдумкой поэтов, как будто все еще существовали поэты, хотя бы один. Как будто.

– Да, - согласилась Кристи и это прозвучало, как финальный аккорд, - да. Мы никогда не вернемся на Землю. И нас осталось всего восемь. И ты больше не командир. Я не стану есть человеческое мысо, когда он вернется с охоты. Ты можешь, если хочешь. Открой окно.

Стальной ставень поднялся. Ночь дохнула свежестью, щелканьем и треском, стрекотанием бесчисленных насекомых.

– Какая дикая планета, - задумчиво сказала Кристи, - я думаю, что были времена, когда человек был совсем дик. Тогда люди так же точно охотились друг на друга и жарили человеческое мясо на кострах. Но они не знали, что это страшно, потому что в них не было разума, который умеет знать. Но мы - мы с нашим разумом, я боюсь, что мы придумаем такое, что даже у тех невинных дикарей кровь бы остановилась в жилах, если бы они узнали. Вспомни, что творилось на Земле, а ведь там были законы. Тоже самое будет твориться и здесь, но лишь законов здесь нет. Беда людей в том, что они отвыкли повиноваться совести и привыкли повиноваться закону. Одно не совсем заменяет другое. И даже не это главное - просто когда исчезает закон, человек превращается в бешеного и почти всесильного монстра, который в конце концов обязательно убивает сам себя. И всех окружающих перед этим.

– С каких пор ты стала философом?

– С тех пор, как начали убивать.

– Еще не все так плохо, - сказал Орвелл.

– Разве? Там что-то горит.

– Где?

– Вон, смотри. Мне страшно.

Над деревьями поднималось едва заметное зарево и оттого звезды гасли, терялись в чернильной черноте.

– Это Анжел развел костер, правда? - спросила она.

– Я сейчас спрошу его самого, - ответил Орвелл и включил передатчик.

– Что это?

– Помехи. Это искуственные помехи. Кто-то вошел в Зонтик.

– Значит, кто-то убил Анжела вместо тебя, - сказала Кристи. - Но теперь ты тем более не командир.

Кузя гулял всю ночь, гоняясь за невидимками, но не поймал ни одного и к утру проголодался. Красная круглая звезда, огромная, в полгоризонта, медленно вставала из-за дальних гор. Она была наполовину срезана облачной грядой. Кузя учуял запах жаренного мяса и резво попрыгал в сторону запаха.

Он остановился у небольшой полянке, не зная, что делать. На полянке догорал костер. На двух исполинских рогатках лежал штырь. Штырем было проколото тело очень большого человека. Человек уже хорошо прожарился. Догорали клочки одежды.

Кузя узнал хозяина и подошел к костру с опаской. Мало ли чего. Но хозяин не шевелился. Кузя оторвал кусок жаренного мяса и убедился, что мясо вкусное, а хозяин не возражает.

Кузя был очень голоден в этот раз, поэтому от жаренного Анжела остался один скелет.

71

Морис работал всю ночь. Чтобы ни случилось с Анжелом, а эта работа должна быть сделана. Морис был специалистом по боевой технике и хорошо разбирался в боевых системах Зонтиков. Лучше всех остальных. Все контрольные схемы он держал в голове. В свое время его приучил к этому Гессе.

– Вы нарушаете инструкцию, - предупредил Зонтик.

– Неужели? - сказал Морис, подолжая входить в электронный мозг.

– Я не понял вопроса. Объясните, пожалуйста, - довольно вежливо сказал Зонтик, но тон его голоса изменился.

Сейчас несколько неверных движений - и конец. Морис вытер каплю пота, которая побежала за воротник.

– Объясняю: ты мне больше не нужен.

Морис набрал нужный код и Зонтик навсегда онемел. Молчи, железяка, твой голос больше не понадобится. Сейчас я выну твой мозг.

Заработало печатающее устройство:

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Зонтик имел пять мозговых уровней. После разрушения верхнего два последующих могли общаться по-английски. После разрушения этих, Зонтик мог слушаться лишь простейших команд и был способен только к элементарной самообороне. Морис отключил еще два верхних уровня. Если же разрушить все пять уровней, то Зонтик превратится в груду металлического хлама. Мозг машины был устроен по подобию человеческого. Интересно, можно ли убить его болевым шоком? - подумал Морис. Теперь остались лишь нижние уровни - те которые поддерживают элементарную жизнедеятельность. Зонтик превратился в идиота.

Боевые системы активизировались, корпус задрожал. Сейчас Зонтик готов к бою, (как любой идиот) но сейчас он всего лишь очень прочный танк с сильным вооружением. Он еще способен летать, плавать и грызть скалы, но принимать решения он уже не будет никогда. Have a pity! Электронный мозг Зонтика был настолько сложен, что те его части, которые были отделены при разборке, самоуничтожались за несколько минут - совсем как человеческий мозг. Вот оно.

Морис набрал код, состоящий только из букв собственного имени и трехзначного числа. Теперь машина будет подчиняться не каждому, а лишь тому кто знает код.

Но оставалась еще вторая машина.

Морис подъехал к ангару и заставил Зонтик снять двери. Вторая машина проснулась и дружески подмигнула огоньками. Морис включил дружескую комбинацию сигналов в ответ. Включил и дал залп. Ракета взорвалась в узком пространстве и вырвала бок Зонтику. Еще живой аппарат попробовал было двинуться с места, но после первых же метров повалился на бок. Морис целился точно. Главное - это разрушить мозг.

Он вышел из машины, удивился тишине, подождал, пока треснула какая-то балка и только тогда подошел к разрушенному гиганту. Вошел внутрь сквозь пробоину. Собственно, от Зонтика осталась только половина. Пишущий аппарат все еще работал. Значит, попадание не было точным. Ничего страшного.

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity!

Have pity! - выползала бумажная лента.

– И не надейся, - сказал Морис и дважды выстрелил в обнаженный мозг машины.

– Что это? - спросила Кристи.

Рассветный пейзаж за окном озарился огненным сиянием. Дом тряхнуло так, что, казалось, он сейчас развалится. Восходила красная звезда, неестественно крупная, буддто клещ, обпившися крови.

– Сейчас узнаю.

Он включил передатчик и помех больше не было.

– Доложить что случилось!

– Зонтики подрались, - сказал Морис. - Они здорово покусали друг друга.

Один уже точно умер, а другой пока дышит. И самое интересное вот что: живой Зонтик признал меня своим хозяином. Он прямо так и сказал: «Дружище Морис, почему ты, самый умный и самый сильный, до сих пор позволяешь собой командовать?

Давай, я тебе помогу. Ты мне нравишься, я выбираю тебя. А если кто-то будет возражать, то пусть поговорит со мной!» Вот так он прямо и сказал.

– Он перепрограммировал Зонтик, - сказала Кристи, - что он будет делать дальше?

– Дальше он попытается убить меня, - ответил Орвелл, - потом заберет тебя, как единственную женщину, завладеет всем оружием. А что он станет делать после этого, зависит от количества детей, которых ты ему родишь.

– Ты так спокойно дашь себя уничтожить?

– Нет.

– Я уйду с тобой.

В коридорах послышался топот. В доме уже никто не спал.

– Ты не пойдешь со мной, потому что...

Включился громкоговоритель.

«Всем, кто способен ходить, приказываю выйти и построиться перед домом. Строиться в шеренгу по одному, по росту. На выполнение приказа - пять минут. Лица, нарушившие приказ и не явившиеся на присягу, будут считаться изменниками и подлежат суду по законам военного времени.»

– Интересно, откуда он взял военное время? - спросила Кристи и обернулась.

– Эй, командир!

Но командира уже не было в комнате.

Морис стоял у дома и ждал. Пять минут - это, конечно, слишком быстро. Но надо вводить дисциплину. Те, которые задержатся, будут наказаны. Штрауба можно будет пристрелить, если он до сих пор не умер сам. Командира судить за невыполнение задания и несопротивление бунту. То, что сказал Анжел вчера - это было бунтом. Значит, сейчас должны выйти пять человек. Первым покажется командир и я сразу пристрелю его. А потом разберемся. Первым показался Рустик.

– Привет, - сказал он и подошел поближе.

Морис ударил его наотмашь и Рустик упал. Он не посмеет ответить, он всегда подчиняется силе.

– Поднимись!

– Есть!

– Я больше не потерплю фамильярности. Понял?

– Так точно!

Да, этот будет подчиняться. Следующей появилась Кристи, нерасчесанная и с мокрыми глазами, и молча стала рядом с Рустиком. Значит, командир не прийдет.

Конечно не придет. На Земле говорили, что командир может даже больше, чем Коре, но я этому не верю. Коре был богом, а кто такой Орвелл - посмотрим.

Неизвестно откуда взялся Норман, он всегда неизвестно откуда. Нужен ли мне наблюдатель? По уставу нужен. Последним пришел Икемура. Все. Пять минут истекли.

Он стоял стройный, суровый, мрачный. Черты лица тонкие, красивые, молодые.

Голубая кровь. Короткая стрижка, тонкие усики, аристократ. Предки по материнской линии происходили из королевской семьи. Правда, Морис не помнил из какой именно королевской семьи. Никаких генетических фокусов или отклонений. Абсолютно чистая порода человека. Всего достиг собственным умом и всего добился собственными усилиями. Силен, умен, беспощаден, умеет ценить преданность, умеет мстить врагам.

– Я собрал вас здесь, - начал он, - по двум причинам.

Гробовое молчание. Кто-то на втором этаже не успел выключить Ваньку и Ванька неразборчиво распинался для пустоты. Слышен даже ветер в травах.

Слышно даже то, чего слышать нельзя. Слышны даже... Сорвался и упал с ветки переспевший плод. Громко, как разорвавшаяся граната.

– Первая причина это необходимость суда над человеком, который допустил невыполнение задания Земли и потворствовал бунту (А почему я так уверен, что Анжела нет в живых? - подумал он и больше эта мысль его не отпускала). Я считаю, что бывший командир корабля заслуживает смерти. У кого есть возражения?

Возражений не последовало.

– Остается принять решение о виде смерти. Так как мы не имеем здесь никаких нужных приспособлений для законной казни, я предлагаю просто отчленение головы.

У кого есть предложения?

Кристи наклонила голову и стала чертить фигуру на песке, носком туфельки.

Интересно, что она рисует?

– У меня есть предложение, - сказал Норман. - За те проступки, в которых вы его обвиняете, он заслуживает большего наказания. Но вначале нужно решить юридический вопрос и выбрать предводителя.

– Я выбираю вождем себя, - сказал Морис. - Я буду вождем племени. А вы будете племенем Кузнечика.

– Одноглазого Кузнечика, - сказала Кристи про себя, одновременно осматриваясь изподлобья. Она сказала это так, чтобы все услышали и в то же время сделала вид, что говорила не она.

– Какие-то возражения?

– Нет, что вы, никаких нет и в помине. Я за, двумя руками.

Остальные тоже проголосовали «за». Вождем племени Кузнечика стал Морис.

Оставалось решить вопрос о казни. Высказался Норман.

– Я считаю, - сказал он, что в данном случае уместнее всего будет Мясорубка.

Информация.

Через Мясорубку казнили обычно тех участников бунта, которые стали бунтовщиками вынужденно или тех, которые не совершили слишком тяжких деяний против системы, или тех, кто только сочувствовал бунтовщикам, или семьи самых ярых бунтовщиков. Легко понять, что Мясорубка была коллективной казнью.

Сама Мясорубка была аппаратом примерно с небольшой вагончик величиной. Она прикреплялась к движущейся дорожке, скорость дорожки можно было регулировать.

На дорожку выпускались осужденные и механизм включался. Для того, чтобы временно избегнуть смерти, человек должен был постоянно бежать. Хотя скорость движения конвейера была и не очень большой, уже через несколько минут появлялись первые жертвы. Особенностью Мясорубки было то, что она, схватив человека, вначале поворачивала его ногами в свою сторону, а затем медленно перемалывала его, начиная с ног. Она не могла работать более чем с одним человеком одновременно, поэтому, пока она перемалывала одного, остальные успевали отдохнуть и отбежать подальше. Постепенно основная масса людей начинала терять силы - и тогда начиналось самое интересное: люди принимались сражаться за жизнь, толкая в мясорубку своих товарищей и отдыхая во время работы машины. Еще одной особенностью казни было то, что единственный человек, переживший всех, обычно бывал прощен и восстанавливался в правах. Каждый осужденный стремился стать этим человеком, что приводило к настоящим маленьким сражениям на ленте конвейера. Некоторые припрятывали холодное оружие и администрация смотрела на это сквозь пальцы, ведь зрелице становилось интереснее. А конвейер двигался совсем не быстро.

– Я считаю, что в данном случае уместнее всего будет Мясорубка, - сказал Норман.

Морис помолчал, задумавшись. Снова кольнула мысль об Анжеле. Нет, не может быть. Он бы давно вернулся, - Морис успокоил сам себя и спросил:

– Но как? У нас ведь нет техники.

– Мы просто поставим перемалывающие захваты на Зонтик и будем гнать его по дороге. Это будет то же самое. Но еще я считаю, что это должна быть последняя казнь, иначе нас останется слишком мало, чтобы основать здесь новое человечество. Еще я считаю, что единственная женщина не должна больше рассматриваться как член экипажа - теперь она будет общественным достоянием. Ее нужно хорошо кормить и держать под охраной. Она должна рожать каждые девять месяцев.

Новое человечество - вот это придумано хорошо.

– Разумно, - сказал Морис. - Тебя я назначаю моим советником. Но с должности наблюдателя не снимаю.

Среди деревьев сада послышался шум. Морис поднял винтовку.

А ведь мы совсем безоружны, - подумала Кристи, - если что-нибудь случится...

Из-за деревьев выпрыгнул кузнечик. Его усы-антенны торчали бодро, но прыгал он с трудом, из-за раздутого брюха. Он держал в зубах плохо обглоданный скелет, придерживая его передними лапами.

– Это всего лишь Кузя, - сказал Морис и взял Кузю на мушку. - Не бойтесь, он всего лишь сожрал Анжела.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

МУЗЫКА

72

Генерал Швассман выздоравливал недолго, но мучительно. Особенно его волновало то, что кожа лица, после заживления ранок, становилась неровной и бугристой - будто кожа человека, переболевшего оспой, человека, изображенного на древних рисунках. Врачи предложили ему очень болезненную операцию по пересадке кожи лица и он согласился - ведь человек, претендующий на роль вождя, должен выглядеть идеально. Он мог принимать болеутоляющее, но не делал этого - не потому, что хотел казаться стойким, а потому, что народ должен видеть стойкость вождя и воодушевляться ею. Особенно сильно он страдал по ночам, ведь он не мог спать, а вся жизнь в лечебнице, расчитанная на людей обыкновенных, с наступлением ночи замирала. Генерал Швассман лежал, смотрел в потолок и думал.

За первую ночь он успел передумать все полезные мысли, и теперь в голову лезли одни бесполезные. Швассман огорчался, ведь обдумывание бесполезного означает потерю бесценного времени его бесценной для общества жизни.

Рядом, на соседней койке, ближе к окну, лежал другой человек, который выздоравливал и дольше и мучительнее Швассмана - дежурный педагог из инкубатора.

Его, к сожалению, не казнили сразу - и народ ушел с площади не вполне удовлетворенный. Педагога не удалось казнить по причине небольшой ошибки: его просто сочли мертвым. А позже, когда он начал стонать и шевелиться, зрители уже разошлись и собирать их снова было бы неудобно. Да и кому интересно смотреть на казнь полутрупа? Другое дело - неделю или две спустя, когда педагог вполне прийдет в себя и снова почувствует вкус к жизни. А пока - пусть выздоравливает.

Педагог тоже не спал ночами и тоже размышлял. Но, в отличие от Швассмана, он любил размышлять вслух и генерал порой неволько втягивался в его разговоры, отстаивая свою правду. Генерал прекрасно знал, что единственной правды не бывает, у каждого правда своя, знал, что рано или поздно одна из правд подминает другие и перекусывает горло каждой чужой правде. Тогда она становится не только правдой, но и правилом. А еще педагог слушал музыку. Наверное, что-то повредилось в его мозгу. Музыка была старинной - той поры, когда даже компьютеров не было. Тогда музыка сочинялась и исполнялась вручную на так называемых музыкальных инструментах. Музыка, которую слушал педагог, была столь сложной и неясной, что генерал Швассман прислушивался к ней, как к некоему коду, пытясь его разгадать. Музыка лились как тонкая струйка воды, иногда вибрировала, иногда дрожала или колебалась, иногда прерывалалась, иногда повторяла самое себя и самое себя поддерживала совершенно неожиданным и почти невообразимым кружением. Слушая эти тихие ночные звуки, генерал Швассман думал о том, насколько несчастными были те люди, которые могли создать такую музыку - ведь даже он, надежда человечества, лучший генетический экземпляр, неподверженный никаким эмоциональным бурям, - даже он ощущал себя несчастным, слушая эту музыку. Он закрывал глаза и видел себя потерянным, маленьким, без всякой надежды на то, что кто-нибудь когда-нибудь найдет его. Вы говорите, что крик обезьяны печален? - а слышали ли вы плач ребенка брошенного на дороге?

Плач брошенного ребенка - Эти строки о ребенке и крике обезьяны генерал Швассман помнил из спецкурса по древней культуре. Строки приводились как пример глупости и бездоказательности, пример алогичности суждений древних мудрецов. Ведь, человек, который произнес их, считался мудрецом в свое время. Кем и зачем я заброшен сюда и почему брошен? - но он открывал глаза и понимал, что это всего лишь музыка, всего лишь музыка, которая как галлюциноген мешает рассудку быть самим собой. После третьей ночи он приказал, чтобы в палате больше не было музыки. И музыка исчезла. Но вместо нее начались долгие беседы, в которых каждый говорил не столько с собеседником, сколько с самим собой. И это было не менее печально, чем музыка - вы говорите, что крик обезьяны печален - а слышали ли вы?...

Педагог включал свет по ночам и читал книги. Иногда Швассман поворачивал голову и смотрел на его лицо - лицо человека, открывшего для себя великие миры.

Однажды Швассман не выдержал и спросил:

– Неужели ты нашел что-то интересное для себя в этих книгах? Ты ведь прошел полный курс научной подготовки.

– Это удивительно, - сказал педагог, - ведь оказывается раньше педагогика была наукой об обучении детей.

– Конечно, - ответил Швассман, - ведь раньше не было скоростного всеобщего обучения. Тогда каждого приходилось учить в отдельности, затрачивая на это невероятный труд. И все равно результаты были мизерны. И никакой гарантии.

Поэтому педагогика и была наукой. И даже искусством. Но я не понимаю, что в этом необычного.

– Я читаю, - говорил педагог, - читаю разные воспитательные системы. И нахожу, что все они разные. Но несмотря на разницу, лучшие из них учат одному и тому же.

– Чему же они учат?

– Чувстовать и чувствам.

– Да, - сказал Швассман, - в этом и был основной недостаток прошлых веков.

Чувства - это остатки инстинктов, доставшиеся нам от предков. Только освободившись от чувств человек стал человеком разумным. Взгляни на наше общество, я не говорю, что оно идеально, но оно достаточно близко к идеальному, а что было раньше? - человек даже не знал чего он хочет: «Смело мы в бой пойдем и как один умрем в борьбе за это» - процитировал Швассман, - но за что за «это»? Они даже не знали за что собираются умирать. И не понимали, что если умрут все как один, то это означает поражение, а не победу. А сейчас каждый понимает, за что ему приходится умереть.

– Мне не хочется умирать, - сказал педагог, - раньше было все равно, а теперь совсем не хочется. И я убил за свою карьеру четырнадцать детей. Четверо из них тоже не хотели умирать. Я думаю, имел ли я на это право. Я думаю, наш мир стал слишком жесток, слишком.

– Неправда, мир всегда был жесток, всегда одни поедали других, это закон жизни, если бы не это, то человечество бы никогда не появилось на земле.

– И все же я думаю, имел ли я право?

– Где это ты прочел такую глупость?

– Вот, все здесь же, в этой книге. Тут говорится, что жил когда-то педагог, у которого было примерно двести учеников. Ученики оказались не той национальности, то есть, генетически не подошли. Когда учеников отправили на сожжение, то педагог добровольно пошел вместе с ними. А ведь это болезненная смерть.

– Тогда зачем он это сделал?

– Он хотел защитить их или хотя бы остаться вместе с ними до конца.

Оказывается, раньше педагоги не убивали детей.

– Возможно, - сказал Швассман, а наутро приказал перевести педагога в другую палату.

Эти разговоры вызывали у него тошноту.

Но следующей ночью он встал, включил лампу и и стал читать книгу, оставшуюся после педагога. Он открыл главу, которая называлась «лучшая в мире, качественная новая система педагогики» и прочел: «Основной целью нашей лучшей в мире, качественно новой системы педагогики является воспитание в ребенке беспощадной классовой ненависти к эксплуатарорам». Ненависти - а еще говорят, что это наш мир жесток.

73

Прошло еще несколько дней и он почувствовал себя совсем хорошо. Ночные беседы стали забываться и сейчас Швассману казалось, что это не он, а кто-то другой, намного худший экземпляр, подслушивал музыку, подглядывал в книгу, поддрерживал разлагающий волю разговор. Он попросил поставить в палату игровой компьютер и стал ночь напролет играть с интеллектуально взбуждающие игры. Он вызвал своего личного генетика и сообщил о странном всплеске чувств. Генетик сказал, что он учтет эту информацию в последующих разработках.

Игровой компьютер быстро надоел и Швассман снова лежал ночами, думая о ненужном и снова слышал ту же музыку - музыка запечатлелась в его мозгу и не прекращала свое кружение. Почему-то он был уверен, что так кружатся осенние листья лунной ночью, хотя он никогда не видел настоящих осенних листьев и никогда невыходил из дому лунными ночами - музыка кружилась.

Однажды ему позвонили и передали сообщение, что над Антарктидой (которая, кстати, к началу двадцать второго была полностью согрета) сбито пилотируемое летающее блюдце. Генерал сразу воспрянул духом.

– Когда? - спросил он.

– Позавчера.

– Почему не доложили сразу?

– Вы были не в нужной форме.

Швассман понял, что биотоки его мозга постоянно считываются. Ему стало стыдно за свои музыкальные кружения, но он быстро подавил стыд, как ненужную эмоцию. Так тебе и надо, не станешь в другой раз интересоваться черт знает чем!

– Зато теперь я в форме. Говорите. Удалось ли взять существ?

– Существо. Оно было одно. Нам удалось его спасти и оно пока живо. Мы налаживаем контакт.

– Неужели это так сложно?

– Оказалось сложно. Наши дешифраторы легко переводят отдельные слова, но смысл слишком неотчетлив.

– Оно агрессивно?

– Нет, оно только обороняется и боится иголок. Наверное, смотрело передачу о игловой казни.

– Тогда давайте его сюда. Я сам с ним поговорю.

– А стоит ли?

– С каких пор это стало позволено обсуждать приказы? Конец связи.

Спустя два часа существо ввезли в палату. Оно было пристегнуто к креслу множеством цепочек и совершенно раздето. Швассман попытался определить на глаз имеет ли он дело с самкой или с самцом, но не сумел. На голове существа был легкий прозрачный шлем - на таких шлемах монтируются дешифраторы. Когда существо начнет передавать информацию, информация будет преобразована в слова и фразы.

Существо было очень худым и Швассман вспомнил, что у него нет системы пищеварения. Тогда за счет чего же оно живет?

– Здравствуй, - сказал Швассман.

– Здравствуй.

– Ты хорошо понимаешь мои слова?

– Я хорошо понимаю.

– Наши медики обследовали тебя, не нарушая твоей целостности. Это большая честь, заметь.

– Они сделали так потмоу, что имеют только один экземпляр, - ответило существо. - Они хотят вначале проследить за моим поведением, а только после этого меня разрезать.

– Ты довольно собразительный.

– Я женщина, - ответила существо, - поэтому называй меня существительными и прилагательными женского рода, так будет правильнее. И я гораздо сообразительнее, чем ты можешь себе представить. Моя раса ушла от твоей на тысячи лет вперед.

Генерал Швассман заинтересовался. Дело в том, что сбоку в прозрачный шлем был вмонтировал детектор лжи - и как только существо начинало лгать, детектор об этом сообщал. Сейчас горела светло-зеленая лампочка - это означало, что существо говорит правду. Если это действительно высшая раса, то существо можно использовать для беспримерного генетического эксперимента.

– Ты можешь объяснить или доказать свои слова? - спросил Швассман. - Откуда ты прилетела?

– Я родилась в пространстве, как и мои родители. Но мои далекие предки были жителями...

– Конечно жителями Бэты, - угадал Швассман, который был очень умен, - конечно жителями Бэты, ведь больше не обнаружено ни одной планеты со следами цивилизации. Правильно?

Существо согласилось.

– Я начинаю что-то понимать, - продолжал Швассман, - ведь мы читали ваши древние тексты. После того, как ваша раса начала вымирать, были попытки спасти лучших ее представителей. Вы и есть эти представители, не так ли?

– Это так. Мы ушли в пространство, чтобы не погибнуть.

– И сколько времени вы кружите у нашей Земли?

– Примерно четыре с половинй столетия.

– Зачем?

– Земля - единственная планета, на которой мы смогли бы жить.

– Тогда в чем же дело? - сказал Швассман. - У меня есть прекрасная идея для сотрудничества. Кстати, чем ты питаешься? Я не хочу, чтобы ты умерла раньше времени.

У него действительно родилась прекрасная идея.

74

Отважный4 покинул пределы Солнечной Системы и висел в пустоте. Елена не могла совершись скачок по трем причинам: во-первых, она просто не умела делать это хорошо и боялась за жизнь девочки; во-вторых, им просто некуда было прыгать; в-третьих, исчез капитан и вместе с ним исчез реликтовый меч. Елена была уверена, что капитан сейчас на корабле и ждет случая, чтобы повернуть дело в свою пользу. Двое оставшихся челнов экипажа до сих пор лежали в коконах, связанные. На Отважном4 не было внутренних систем слежения, поэтому Елена не могла определить, где скрывается враг. А враг мог быть везде.

Почти двое суток она не расставалась с девочкой, разговаривала с ней, иногда поражаясь совсем не детской глубине ее суждений. Каждые четыре часа она включала общие системы связи и предлагала капитану начать переговоры. Капитан не отвечал. Но на третьи сутки Елена обнаружила, что двое, остававшихся в коконах, мертвы. Они были просто задушены - у капитана не было другого оружия, кроме реликтового меча и собственных пальцев. Она слегка всплакнула над одним из двоих и выстрелила капсулы в пространство.

– Почему ты отдала ему меч? - спросила маленькая Кристи.

– Я не отдавала, глупенькая, - ответила Елена, - я просто оставила его где-то, даже не помню где. Он ведь совершенно бесполезен в моих руках. И вообще у меня есть такая привычка - бросать вещи где попало и как попало. У меня всегда все теряется.

– Тогда почему ты думаешь, что меч у него?

– Он бы не пропустил такой возможности.

Елена с девочкой не выходили из каюты, в которую она собрала все движимое оружие, бывшее на корабле. Конечно, в умелых руках оружием может стать любая палка, но что такое палка против современной винтовки, которая сама наводится на цель?

На пятый день она обнаружила, что дверь в каюту заперта снаружи.

– Что теперь будет? - спросила маленькая Кристи.

– Да ничего страшного, мы ведь все равно не собирались выходить отсюда.

– А как же еда?

– У нас есть немного.

– А потом? Потом ты меня сьешь?

– Как я могу тебя сьесть? - удивилась Елена. - Я даже подумать о таком не могу!

– Напрасно. Ведь этот выход более правильный. Гораздо лучше, если умрет один человек, чем если умрут двое.

– Кто тебе такого наговорил?

– Но это же элементарная стратегия выживания! - сказала маленькая Кристи, - мы уже проходили курс стратегий выживания и эта была одна из самых простых.

Чтобы не умирать двоим, должен умереть один.

– А кто был автором курса? - спросила Елена.

– Генерал Швассман. Он лучше всех в этом разбирается.

– Тогда слушай меня. Забудь об этом, забудь о всех своих людоедских стратегиях. Есть совсем другое правило: лучше умереть самому, чем причинить зло своему другу. Швассман слишком глуп, чтобы додуматься до такой стратегии.

А мы ведь с тобой друзья.

– Что-то правильное в твоих словах есть, - сказала маленькая Кристи, - я об этом подумаю. Если ты не сьешь меня, конечно.

Через несколько дней голод стал непереносим.

– Что он хочет? - спросила Кристи.

– Наверное, он хочет разрушить Землю.

– Тогда почему он этого не делает? Ведь Земля там - она махнула ручкой в сторону прозрачного лоскутка стены.

– Я не знаю. Может быть, он хочет чего-нибудь другого?

Капитана Отважного4 звали Аца. Он был довольно опытным пилотом и довольно опытным воином. На его счету уже было больше десятка успешных операций. Родители Аца (которых он совершенно не помнил) сами были пилотами и вполне сознательно выбрали для ребенка его будущую карьеру. Аца был рожден боевым пилотом. В его программах было: презрение к смерти, скомпенсированное стремлением к личной безопасности во имя высоких целей.

Первое, базовое - презрение к смерти.

Второе, особо прочное - стремление к личной безопасности.

Третье, смысловое - служение высоким целям, все равно каким.

Такая программа позволяла подставлять любую нужную в данный момент высокую цель - это делало Ацу просто незаменимым в качестве фанатика, фанатика чего угодно. Но такая программа была довольно сложна и потому легко провреждалась при сотрясении. Всю жизнь Аца был вынужден носить защитные шлемы. Он снимал шлем только в совершенно безопасных ситуациях. И вот теперь он получил сильнейший удар по голове.

Когда он очнулся после удара, то вначале не мог понять смысл произошедшего.

Он помнил, что был послан с опасным заданием уничтожить корабль-разведчик Отважный3; помнил, что после того, как планы разрушились, он собирался взорвать Землю; помнил, что его ударили по голове и даже знал кто это сделал - но он не помнил ни одной высокой цели, во имя которой ему следовало бы действовать. Его программа отказывалась работать. Он чувствовал себя как улитка без раковины.

Он не умел жить без высоких целей. Он украл реликтовый меч, брошенный случайно, но украл его не для чего-то, а просто так. Потом он бродил по кораблю, движимый стремлением к личной безопасности и, из этого же стремления, не отвечал на регулярные вызовы. Он задушил двоих связанных мужчин, тоже ради своей безопасности, и ему неловко было делать это, потому что связанные называли его по имени и молили о пощаде.Однажды ночью его осенило и он запер снаружи дверь той каюты, в которой была опасность. Теперь ему стало легче. Но высоких целей все равно не было, и он продолжал тихо страдать. Он гулял ночами по тихим, прохладным, темным коридорам корабля и слегка подвывал от тоски. Как можно передать тоску человека, лишенного высокой цели? От тоски он разбивал все мелкие предметы, которые попадали ему под руку.

Тоска и скука заставляла его делать такие вещи, о которых он и помыслить не мог раньше. Например, он попросил электронный мозг обучить его игре в шахматы.

Электронный мозг попробовал, но неудачно. Шахматы оказались слишком сложной игрой. Он попробовал перечитать Кодекс Военного Пилотирования, но уже на второй странице почувствовал, что сходит с ума. Буквы Кодекса начинали менять очертания, превращаясь в буквы неведомого шрифта. Он испугался так, будто увидел змею и, испугавшись, выбросил Кодекс в инсинератор (так называлось устройство-уничтожитель). Однажды Аца увидел на столе книгу и очень удивился, потому что книга была старой и, похоже, редкостной. Еще он удивился потому, что на корабле не было никаких книжек, кроме злощастного Кодекса. Их просто не могло здесь быть. Книга была страниц в сто толщиной. У кого хватит упорства прочесть такую толстую книгу? И откуда она взялась? После происшествия с Кодексом он уже побаивался книг - он уже начал побаиваться многих вещей, прекрасно понимая, что в действие вступила вторая его программа, программа самообороны; прекрасно понимая, что вторая программа тоже повреждена.

Он осторожно приблизился и попробовал прочесть название. Ему не удалось сделать это сразу, потому что название было написанно нестандартным шрифтом.

Книга, да еще и с нестандартным шрифтом? Он открыл книгу наугад и стал разбирать слова. Слова зазвучали как колокол.

А ветра не было совсем, но мой корабль летел.При свете молний и луне вздохнули мертвецы.

Они задвигались, вздохнув, потом приподнялись, и их не двигались зрачки, и было страшно как во сне при виде вставших тел.

Ему потребовалось минут двадцать, чтобы разобрать несколько строк и еще минут двадцать, чтобы прийти в себя.

Что за чепуха? - подумал он. - Мертвые тела не могут оживать. И он открыл первые страницы книги.

Время остановилось. Пространство свернулось, как свиток. Звезды погасли. Он читал, совершенно не понимая значений многих слов и подставляя вместо них свои собственные значения. Это была сказка. Сказки когда-то рассказывали детям.

Нет, это не совсем сказка. Аца читал о том, как старый моряк был спасен альбатросом из холодных морей у южного полюса, о том, как старый моряк убил альбатроса, о том, как один за другим стали умирать члены команды корабля, о том, как старый моряк остался один, о том как стала гнить вода в море, о том, как плыл корабль, неподгоняемый ветром, о том, как стали подниматься мертвецы и, ни слова не говоря, приниматься за свою прежнюю работу, о том, как страшно старый моряк пожалел о том, что он жив.

Аца оторвался от книги и спросил стрекозу о времени. Время все еще стояло.

«Полночь» - ответила стрекоза.

– Где мои друзья? - спросил Аца.

«Полночь» - ответила стрекоза.

– Зачем я убил их?

«Полночь» - ответила стрекоза.

– Что со мной пролисходит? - спросил он.

«Полночь» - ответила стрекоза.

– За что со мной сделали это?

«Полночь» - ответила стрекоза.

Она могла отвечать только на вопросы о времени.

Аца пошел к страшной каюте, к той, где еще оставались люди, к той, где хранилось оружие. Оглянувшись, он увидел, как за тем столом, где только что сидел он, уже сидят два его мертвых товарища, одетых в серые комбинезоны. Один из них посмотрел на Аца, но его зрачки не двигались. Аца отпер дверь в страшную каюту и постоял, ожидая выстрелов. Выстрелов не последовало. Тогда он прошел по коридору в обратную сторону, прошел мимо двух молчаливых мертвецов, сидящих за столом и проводивших его синхронными поворотами голов, ушел, настроил нужную систему, лег в капсулу и приказал ей закрыться. Потом он закрыл глаза и увидел перед глазами нечто яркое, но не успел понять, что именно он видит. Машина выстрелила капсулу в пространство. Полночь.

– Зачем он это сделал? - спросила маленькая Кристи.

Она стояла, держась пальцами за край стола и пытаясь посмотреть, что на этом столе лежит. Елена взяла ее на руки. На столе лежала книга.

– Не спрашивай, откуда я знаю?

– Ты большая, ты должна знать.

Минут пять назад они вышли из каюты и теперь стояли у стола, в центральном зале. Теперь было не страшно. Страшно было тогда, когда страшный человек отпер дверь и стоял за ней, не решаясь войти. Два стула были повернуты так, что, казалось, еще недавно кто-то сидел за столом. Воздух еще был согрет недавним присутствием человека. На столе лежала книга. Книга называлась «Кодекс военного пилотирования» и содержала только бюрократическую чушь, которую заставляли учить каждого пилота. Большая часть стены была прозрачна и они видели, как удаляется сквозь звездное пространство капсула с телом того, который еще недавно был человеком. Капсула медленно и равномерно вращалась - яркая, светящаяся, похожая на драгоценный камень на усыпанном звездами бархате.

– Он всегда хотел себе необычной смерти, - сказала Елена. - А сейчас, я думаю, он просто сошел с ума. Я ведь ударила его по голове прутом, а у него были очень сложные программы. Он всегда берег свою голову. Когда программы разрушились, он стал вести себя неадекватно.

– А что такое «неадекватно»? - спросила маленькая Кристи.

– Да какая разница. Главное то, что он умер и, несмотря на все, мне его жаль. Что мне делать теперь?

– Тогда давай я научу тебя плакать, - сказала маленькая Кристи, - я умею, у тебя тоже получится.

75

Идея, которая пришла в голову генералу Швассману была гениальной, как, впрочем, и все остальные его идеи. Он не умел мыслить негениально. Суть идеи была в том, чтобы не улучшать человека постепенно, путем медленных мер и програм, вроде Надежды Нового Поколения, а использовать уже готовые гены космического пришельца - ведь пришелец (пришелица, точнее), ведь пришелица была представителем высшей расы. То есть, он решил скрестить себя с жительницей пространств. Все гениальное просто.

Гениальная идея имела столь далекие перспективы, что генерал Швассман решил немного обождать с ее осуществлением. Несколько дней он провел в постоянных беседах с инопланетянкой. Оказалось, что инопланетянка тоже не нуждается во сне, очень удачно. У инопланетянки не было имени, а был только порядковый номер, две тысячи триста пятнадцатая. Номер одновременно означали и имя и место в иерархии.

Кроме того, номера не повторяются, чего нельзя сказать о именах. Надо будет подумать о введении номерной системы на Земле.

Генерал Швассман издел распоряжение о том, чтобы питомцам инкубатора больше не давали имен по достижении ими совершеннолетия.

Инопранетянка была проверена генетиками и те пришли в полный восторг. В такой восторг, что некоторые из них даже начали поговаривать о смещении Швасмана и назначении на его роль инопланетянки. Генерал Швассман, как умный человек, понимал, что должность его является ролью и роль эту может играть только генетический гений. Сейчас он стал генетическим гением номер два, но не огорчился. Он всегда, а он помнил себя с трехмесячного возраста, всегда ставил общественное выше личного.

Пришелица добровольно прошла все тесты и показала идеально высокий интеллект и идеально низкий уровень эмоциональности. Таким прекрасным показателям генерал Швассман мог только позавидовать. Пришелица была настолько неэмоциональна, что даже не понимала о чем поет Ванька. Она пробовала применить к его песням высочайшие степени логического анализа, но безуспешно, Ваньку степенями не возьмешь.

Слишком много пью вина - ты красива и умна. - пел Ванька и любой логический анализ разлетался вдребезги, как стекло от удара мячом.

Тогда генерал Швассман приказал убрать Ваньку из своего кабинета. Его примеру последовали и другие сотрудники. Пришелица, ради пользы дела, решила поселиться в той же палате, где заканчивал свое выздоровление Швассман. Она ничуть не стеснялась земного мужчины, оставаясь раздетой и отправляя естественные нужды - некоторые нужды у нее все же были. Иногда от нее пахло керосином, а иногда - прелыми листьями, но никогда не пахло плотью. По ночам они беседовали о будущем.

– Совершенно верно, - говорила пришелица, - это генеральный путь развития любой цивилизации. Мы обнаружили триста сорок три планеты со следами разумной жизни и с историческими памятниками. На всех этих планетах жили люди, похожие на вас или на меня. И все эти планеты, к сожалению, погибли. Но мы точно установили одно: все цивилизации двигались в одном направлении - в направлении улучшения собственной природы. То есть, они усиливали свой разум и усмиряли инстинкты, то есть эмоциональную сферу. Все они прошли, будучи еще полуцивилизациями, долгие века, когда процветали искусства - это были темные и дикие времена, потом наступали времена света. И, к сожалению, как только порода человека начинала приближаться к идеалу, человек вымирал. Обычно он вымирал лет через сто после вымирания искусств, даже не успевал нарадоваться новой светлой жизни.

– Отчего это происходило? - спросил Швассман. - И причем здесь искусства?

– Каждый раз от разных причин. Вы знаете историю Бэты, мы вымерли от случайного вырождения. Другие вымирали из-за болезней, войн, крупных бунтов или вообще без причин. Слишком велика смертность во Вселенной. Искусства здесь действительно не причем. Они рудиментарны, как обезьяний хвост. А проект, предложенный вами, кажется мне разумным. Ведь вам пока что ничего не грозит. Я согласна дать свои гены для развития вашего человечества.

– Если бы вы не согласились, - сказал Швассман, - вас бы заставили.

– Не сомневаюсь, - ответила пришелица, - поэтому я и соглашаюсь заранее. Я все же разумное существо. Но для того, чтобы скрестить человека со мной, нужно найти достойного человека. У вас есть кандидатура? Я не хотела бы скрещиваться с кем попало.

Что-то ты слишком сильно задираешь нос, - подумал генерал Швассман и удивился, потому что эта мысль противоречила принципу общественной пользы. Он решил не позволять себе так думать впредь.

– Конечно есть, - сказал Швассман, - вы не разочаруетесь. Очень достойный генетический экземпляр. А теперь, пожалуйста, объясните мне один случай, который до некоторой степени остался загадкой. Когда было сбито прошлое летающее блюдце, несколько месяцев назад, два члена экипажа умерли, взявшись за руки. Я не совсем уверен, что правильно понял это.

– Это очень просто. Система самоуничтожения срабатывает при касании ладонями. Удобно, потому что не требует дополнительных технических устройств.

Предлагаю вам ввести такой же метод.

– Я уже думал об этом, - сказал Швассман, - мы обязательно так и сделаем.

На следующий день ему стало совсем хорошо и очень хотелось заняться общественно полезным делом. Человечество уже заждалось. Он первым делом посетил инкубатор. На этот же день была назначена повторная казнь дежурного педагога.

Педагога было решено казнить на Мясорубке, так как уже собралось немало осужденных, ожидающих собственной груповой казни. Одним больше, одним меньше, никакой разницы. Если будет время, то прийду посмотреть.

Он снова сидел в стеклянной кабинке и снова смотрел, как ходят ровными геометрическими кругами (несколько концентрических окружностей были глубоко протоптаны во дворе инкубатора за годы) его немного хмурые, но очень красивые и очень правильно сложенные дочери. Сейчас их оставалось четное количество и ровные пары радовали глаз. Никакого беспорядка. Зрелище мерно шагающих детей было настолько приятным, что генерал Швассман расчувствовался. И сразу ощутил тревогу.

Тревогу ощутил не только он.

– Что с вами, генерал? - спросил внимательный дежурный лекарь, сопровождавший Швассмана, на случай неожиданной неполадки в здоровье (пришелица настояла, правильная женщина).

– Я... Я не знаю, я плохо себя чувствую. Пусть распорядятся прекратить.

Прозвучало распоряжение и передняя пара девочек резко повернула и пошла ко входу в здание. Остальные пары проделали тот же маневр. Четко, как будто только и ждали приказа.

– Вам плохо? - спросил лекарь.

Он спросил из вежливости, ведь небольшой прибор у него на коленях мог рассказать гораздо больше, чем любой ответ Швассмана.

– Да, - ответил Швассман, - сейчас, когда я смотрел на этих милых детей, я почувстоввал... Я почувствовал... Я ПОЧУВСТВОВАЛ!

– Вы действительно ощутили эмоцию, - сказал лекарь, глядя на экран дистанционного рекодера мозговых биотоков, - это была эмоция умиления. Эмоция умиления не предусмотренна вашими программами. Это означает, что вы серьезно больны.

– Это все из-за музыки! - сказал Швассман. - Эта проклятая музыка вечно крутится в моей голове! Я не могу от нее избавиться. Пусть приведут ко мне педагога!

– Вы очень серьезно больны, - сказал дежурный лекарь и вызвал дежурную машину. - Эмоция гнева также не предусмотрена вашими программами.

– У меня нет никакой эмоции гнева, - тихо сказал Швассман.

Он уже понял, что происходит.

– Действительно, сейчас нет, - сказал лекарь, - но сейчас я наблюдаю эмоцию страха, сильного страха, я даже сказал бы, эмоцию жути.

Швассман встретился с педагогом в камере предварительных пыток.

Предварительные пытки были очень разнообразны, но придуманы так, чтобы у пытаемого еще оставались силы бежать по транспортеру Мясорубки. Сейчас педагог лежал на полу с закрытыми глазами и глубоко равномерно дышал. Его лицо не выражало страха.

– Эй, встать! - сказал Швассман.

Кто-то из охранников засмеялся за его спиной. Чему смеется этот человек? - подумал Швассман и снова ощутил эмоцию жути.

Педагог встал, но его лицо не изменило выражения. Он глядел так, как будто умел видеть сквозь предметы. Казалось, он к чему-то прислушивается.

– Почему ты не поприветствовал меня?

Педагог прикрыл глаза и слегка качал головой в такт чему-то неслышимому.

К своему ужасу генерал Швассман почувствовал, что и его голова начинает качаться в том же ритме. Смех сзади повторился.

– Я не заметил вас. Я слушал музыку, - сказал педагог.

Швассман вдохнул запах несвежей крови, который никогда не выветривался в камерах предварительных пыток и ощутил предчувствие. Еще минуту назад он верил, что предчувствий не бывает.

– Какая может быть музыка? Ведь у тебя все отобрали?

– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла... - мелодично пропел педагог, - она всего равно звучит у меня в ушах.

– И ты ничего не можешь с этим сделать?

– А зачем? - меня все равно скоро убьют.

Педагог был совершенно спокоен.

– Но ты должен сосредоточиться на предварительных пытках. Это твой гражданский долг!

– Но зачем? - лучше я послушаю музыку.

И он снова запел.

Вечером этого же дня, когда педагог уже был казнен, (а вечер был мутным и горизонты города были будто присыпаны пеплом, даже педагог заметил это, падая в пасть Мясорубки и думая, за какие заслуги эту штуку называют с заглавной буквы) Швассман признался пришелице, что генетический эксперимент придется отложить.

– Почему? - якобы удивилась пришелица.

Она не слишком старалась скрывать свое неудивление.

– Потому что человек, который считался достойным, оказался недостойным.

– Этот человек - вы?

– Да, - ответил Швассман, - но как вы догадались?

– Вы все время к чему-то прислушиваетесь. А вчера ночью вы даже заснули. Вы действительно недостойны моих генов.

Швассман сел на кровать и заплакал, первый и последний раз в жизни - он не плакал даже при собственном рождении.

– Уберите эту слякоть и иследуйте! - приказала номер две тысячи триста пятнадцатая.

Она была слишком умна, чтобы ошибиться. Процедура по замене Швассмана была продумана ею с безупречной логической прозрачностью. Два генетических гения - это слишком много, а один - в самый раз. Жаль, что его не успеют казнить на сегодняшней Мясорубке. Придется ждать следующего понедельника.

Вошли два плечистых санитара, заломили руки Швассмана за спину и выволокли его из комнаты. Теперь, когда в его идеальном геноме проявилась доселе скрытая ошибка, он уже не представлял ни малейшей ценности для человечества. Оставалось только исследовать его мозг и выбросить оставшееся на помойку.

– Я согласен принять свою участь, - кротко сказал Швассман.

– Молчать! - рявкнул лекарь и ударил Швассмана в пах. Бывший генерал упал.

Он смутно ощущал, что его бьют, продолжают бить по всем местам, кроме головы (мозг еще нужен для генетического анализа), и где-то в самых глубинах его существа продолжала играть все та же музыка - музыка, написанная несколько столетий назад; музыка, которую написал давно мертвый человек; музыка, которой заразил его человек, умерший недавно. А ведь музыка - это информационный вирус, подумал Швассман за несколько секунд до того, как его сознание погасло. Но даже после того, как сознание погасло, музыка продолжала играть, она была той, же, но торжествующей, победной, непобедимой. Музыка лилась как тонкая струйка воды, иногда вибрировала, иногда дрожала или колебалась, иногда прерывалалась, иногда повторяла самое себя и самое себя поддерживала совершенно неожиданным и почти невообразимым кружением.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

?

76

Орвелл бежал сквозь невысокий лес. Он опередил преследователей минут на десять, как минимум. Десять минут - это километра три, примерно. Если, конечно, не увяжется кузнечик. Но самое большее, на что способна эта тварь - задержать его на несколько драгоценных минут. Орвелл уже двадцать два года летал в боевые и разведовательные экспедиции и владел боевыми приемами лучше всех, если не считать Коре. Правда, Коре теперь нет. Орвелл знал и такие приемы, против которых были бессильны даже люди вроде громадного Анжела (после названий этих приемов обычно ставилось три восклицательных знака). Но существовала и высшая, почти невероятная степень человеческого боевого матерства - приемы с четырьмя знаками. Они были недоступны только тем людям, которые специально рождались для участия в рукопашных схватках. Это была особая порода людей, обычно тупых, бесстрашных, невообразимо быстрых, умеющих действовать только по приказу или для развлечения. Порода людей, рожденных киллерами - одного из таких Орвелл встретил на Земле незадолго до отлета.

А сейчас он бежал сквозь невысокий лес. Лес был желт и полупрозрачен.

Орвелл бежал по периметру холодного пятна, в зоне осени, в зоне, плотно сжатой срединой лета с одной стороны и совершенно арктической зимой - с другой.

Во-первых, прохлада помогает быстро двигаться; во-вторых, кузнечик не любит прохлады. Но кузнечик - это самый легкий вариант. В распоряжении преследователей оставался еще один Зонтик на ходу, несколько мелких подвижных механизмов и два биоробота: Б1 и Б2. Был также прибор, который находит человека по запаху, и от такого никуда не скроешься. Минуты идут, нужно думать быстрее.

Было раннее утро; он бежал в сторону гор и солнце, перечеркнутое тучей, еще не полностью оторвалось от вершины. Дорожка была усыпала желтыми широкими листьями, на листьях виднелся иней, слева инея было больше, а еще дальше влево лес становился совсем голым, а земля белела. Он немного запыхался, потому что бежал на подъем. Сейчас подьем станет круче, потом дорожка завернет, потом начнет спускаться. Где-то там, за перевалом, должен быть космодром, полный живых механизмов и невидимок. Там его тоже примут не слишком радушно.

Деревья стали ниже, дорожка вильнула между холмами. Он поднялся на холм и посмотрел назад - пока никого нет. Они не спешат, уверенные в успехе.

Действительно, спешить им некуда. С этого места открывался вид одновременно на древние холмы и на заснеженный город. Орвелл остановился и не двигался несколько секунд, но не потому что устал, и не потому, что вспомнил о чем-то важном, и не потому что не знал куда бежать дальше; просто города больше не было. Города не было - ни одного целого здания, даже ни одного целого куска стены - кажется, что за несколько дней город разобрали по карпичикам и разбросали кирпичики в красивом беспорядке; так красиво беспорядочны развалины ископаемых городов. Угадывалось несколько центральных улиц и площадей - на них не было каменного хлама. А еще на улицах и площадях остались фигуры - странные фигуры несуществующих существ, фигуры из сказок или из снов, обнаженные тела, каменные человеческие хороводы. На набережной лежал огромный сфинкс, тот, с которого начинался путь в подземный город. Сухой тополь доставал фигуре до плеча. Море у берега было покрыто льдом и снегом, но уже километра через два начинало зеленеть и искриться. Солнце оторвалось от горного горизонта. Что случилось с городом? - подумал Орвелл и взглянул еще дальше, туда, где стояла Хлопушка. Хлопушка лежала на боку, сморщенная, смятая, дырявая - такая, как будто она лежала здесь, ржавея, несколько столетий. Он перевел дыхание и побежал дальше. Еще немного - и дорога пойдет вниз. Но ни одна из дорог не ведет к спасению.

– Это всего лишь Кузя, - сказал Морис и взял Кузю на мушку. - Не бойтесь, он всего лишь сожрал Анжела.

– Вы собираетесь его пристрелить? - спросил Норман.

Морис на мгновение почувствовал фальш в его голосе, в том, как слишком естественно он называет на «вы» человека вдвое моложе себя. Но глаза Нормана были непроницаемы. Спокойны, позрачны и непроницаемы - как межгалактическая пустота. В крайнем случае, пристрелю, - подумал Морис, - или выстрелю в ногу.

– Почему бы и нет?

– Но ведь это, в некотором роде, священное животное. Его именем названо племя.

– Если это священное животное не пристрелить сейчас, оно сожрет нас всех по очереди. Я хочу покончить с ним и заняться изменником.

Красивое слово «изменник».

Кузнечик бросил кости на траву и улегся на живот, подогнув лапы. Он устал и хотел спать. Его не интересовало, о чем говорят люди. Норман молчал.

– Мы ведь все равно не сможем его выдрессировать, - сказал Морис, как будто извиняясь.

– А как же роботы? Пусть они этим займутся.

– А вот это хорошая мысль. Приказываю всем уйти в дом! На выполнение приказа минута.

Все разошлись, осталась стоять только Кристи.

Она стояла и ковыряла песок носком туфельки - здесь трава росла неплотно и как-то клочьями.

– Я же сказал: всем в дом!

– А я ведь больше не член экипажа, я общественная собственность. Если ты хочешь меня отправить в дом, то можешь нести меня на руках.

– Я тебя просто пристрелю.

– Давай, попробуй. А детей будешь сам рожать, - она села на траву, не жалея платья.

– Ну и оставайся, - сказал Морис, - я ухожу, а ты тут побеседуй с Кузей.

Кристи не шевельнулась. Он пошел в сторону Зонтика, готовый обернуться любую секунду, если услышит шум. Подойдя к машине, он все же обернулся. Кристи сидела на том же месте.

– Я прошу тебя уйти в дом, это ведь для твоей безопасности.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста.

– Ладно, - Кристи хмуро встала и пошла к дому, - я делаю это ради себя, а не ради тебя (с интонацией холодного дождя). Я никогда не стану подчиняться самозванцам (с интонацией натягивающейся струны).

– Интересно, а что же ты сделаешь?

– Я буду ставить им условия. Если командир погибнет, если ты его убьешь, я вскрою себе вены. Смерть - это тоже выход. А потом можешь организовывать новое человечество. Как хочешь, но без меня, с одними мужчинами.

Она ушла в дом.

Морис активировал двух роботов: Б1 и Б2.

– Приказываю, слушаться только меня! - сказал он.

– Приказ не может быть выполнен.

С этими двумя болванами справиться труднее, чем с Зонтиками.

– Почему приказ не может быть выполнен?

– Вы не старший по званию.

Морис выругался и вызвал Нормана. Активированные роботы достали коробку шахмат и стали играть.

– Только давай не применять закрытые начала, - сказал Б1, - а то никто выиграть не может.

– Согласен, - ответил Б2, - но все равно в конце на доске останутся голые короли.

Морис ударил ногой по доске и фигуры рассыпались.

– Давай играть в слепую, - предложил Б1.

– Давай, - согласился Б2, - только ведь разницы все равно никакой. Мои белые, твои были в прошлый раз. Е2 - Е4.

Б1 стал напевать песенку Ваньки, обдумывая продолжение:

Слишком много пью вина - ты красива и умна.

Появился Норман.

– В следующий раз прошу предоставить мне охрану, - сказал он, - там все-таки эта зверюга во дворе, а я жить хочу.

– Зверюга наелась и спит. У нас проблемы.

– Роботы не слушаются?

– Вот именно.

– Тогда надо попросить командира. Пускай он прикажет.

– И как же ты собираешься его просить?

– Я думаю, восемнадцатая стратегия подойдет.

– Действительно, - согласился Морис, - пошли.

Он взял винтовку и вышел первым. Не стоит дарить кузнечику полезных людей.

Второй раз Орвелл остановился на самом гребне перевала. Его выззывали по рации.

– Командир слушает.

– Нет, это командир слушает, - поправил Морис, - а ты, дяденька, теперь никто. Ты уже прожил на свете на четверть часа дольше, чем отмеряла тебе судьба.

Не слышу благодарности.

Орвелл промолчал.

– Может быть, ты хочешь узнать, что нам от тебя надо?

– Нет, не хочу, а рацию я выбрасываю. Вот так-то, детка.

Он развернулся и бросил прибор связи в кусты. Прибор отлетел метров на двадцать. Если бы он не сделал этого, то Морис сумел бы применить восемнадцатую или сорок вторую стратегию. Особенно Орвелл не хотел восемнадцатой.

Восемнадцатая означала пытки заложника. Морис начал бы пытать Кристи, вынуждая Орвелла отдать приказ роботам. И Орвелл бы отдал приказ. Восемнадцатая стратегия беспроигрышна. Но Морис вел себя как новичок. Власть ударила в голову. Ему нужно было всего лишь назвать по рации число 18. Всегда нужно начинать с главного. Теперь они не скоро придумают, что им делать. Роботов можно перенастроить, но для этого нужно знать код.

Он подождал еще пятнадцать минут, настраиваясь, пытаясь в точности просчитать хронометраж событий, сосредоточившись так, что, казалось, мозг прорастает в чужую реальнось; прождал пятнадцать минут и подошел к рации.

Сейчас, если они вспомнили о девяностой стратегии, то именно сейчас они пытаются перенастроить роботов. Что ж, посмотрим, кто выиграет эту партию.

Морис ударил Кристи по щеке, в полсилы, чтобы ничего не повредить.

– Он выбросил рацию?

– Да, он выбросил рацию.

– Нужно было сразу называть число 18. Вы его недооценили. Нужно было спросить моего совета, я ведь назначен советником, - заметил Норман.

– Да, я его недооценил.

– Это не ваша вина, - сказал Норман, - вы ведь раньше не летали под его руководством. Он не обычный человек. Он всегда держится в тени, пока не наступит решающий момент. Поэтому все его недооценивают. Но за двадцать лет у него было только одно поражение - в Южной Гидре. Иногда он способен на невозможное, а иногда почти на чудо. Я ведь наблюдатель, я это видел не раз.

– И что же теперь?

– Теперь пути назад нет, значит остается идти вперед.

– Я сам поведу Зонтик, - сказал Морис, - посмотрим, что этот вшивый стратег сможет сделать против Зонтика голыми руками. Ах да, я забыл спросить твоего совета. Что на этот раз?

– Не советую. Если вы поведете Зонтик, то здесь начнется бунт. Еще не все подчиняются вам с удовольствием.

– Например, как ты? - полуспросил Морис и полукивнул.

– Как я, - все та же непроницаемость в глазах.

– Значит, мы никак не сможем его поймать?

– Можно перепрограммировать роботов, - сказал Норман.

– Ты знаешь код?

– Я знаю все, это моя профессия.

– Тогда ты скажешь код мне.

– Не скажу, - ответил Норман, - я сам введу код.

Морис подумал. Нет, так не пойдет. Человек, который введет код, сможет приказать роботам все что захочет. Это значит, что Норман станет вождем. При его уме и при поддержке двух биороботов...

Морис выстрелил ему в ступню. Норман свалился и стал кататься по полу.

Ничего, поживет без нескольких пальцев на ноге.

– Следующий выстрел будет выше, - сказал Морис. - Я тебя очень ценю, советник, но не слишком зарывайся. Код!

Норман назвал.

Морис приказал Кристи позаботиться о раненом, а сам отправился к роботам.

Шла четырнадцатая минута.

Роботы играли в шахматы. Они так и не расставили фигуры, хотя играли уже четвертую партию.

– Не стоит играть на эту связку, - сказал Б2. Мы же думаем с тобой одинаково, я все твои мысли вижу.

– А я и не собирался так играть.

– И этот твой ответ я тоже знаю, - сказал Б2. - Я и сам ответил бы так.

Они продолжали играть и никто не мог выиграть. Заканчивалась пятнадцатая минута.

Вошел Морис, но роботы не обратили на него внимания. Итак, сейчас нужно просто назвать код. Первая цифра семерка. Он уже открыл рот, но рация включилась.

– Приказываю слушать меня! - сказал Орвелл.

Б1 и Б2 встали и подошли к рации. Они склонились, чтобы лучше слышать.

Морис отключил связь, но Б1 мягко отобрал рацию и снова включил.

– Б1 слушает!

– Никого не выпускать!

Б2 встал у дверей, а Б1 отобрал у Мориса винтовку.

– Надеть наручники на всех присутствующих, кроме женщины.

Б1 надел наручники на Мориса.

– Ждать меня! Я возвращаюсь.

Роботы вышли из Зонтика. Морис шел между ними. Кузнечик проснулся и посмотрел на процессию мутным взглядом. Солнце поднималось выше и становилось теплее. Морис заметил, что дым вчерашнего большого костра до сих пор висит над травами тонкой полоской. Хотелось бы знать, насколько же я его недооценил?

Рустик следил за роботами из окна второго этажа. Итак, самозванец пока выбыл из игры. Командир еще не вернулся. Тогда вождем станет тот, кто сильнее.

Он спустился на первый этаж. Роботы прошли мимо, не обратив на него внимания. Конечно, они не получили такого приказа. Как много дыма в воздухе; он вышел на крыльцо. Кузнечик уже встал на ноги и обгрызал нижние ветки с деревьев.

– Б1! - позвал Рустик, - отдай мне винтовку.

Б1 отдал.

Рустик взял винтовку и прошел через двор, держа кузнечика на прицеле. И чего они все меня так боятся? - подумал Кузя, - ведь я сытый сейчас. Вот если бы голодный...

Рустик вошел в Зонтик. Последний Зонтик был самым сильным оружием сейчас, а у кого есть сила, тот и диктует условия.

Он сел в такое знакомое кресло водителя и проверил все системы. От систем осталось совсем немного. Все интеллектуальные боевые аппараты не работали.

Разрушенны верхние уровни мозга. Ничего, я справлюсь, не с таким справлялся. Он взлетел и сделал двойную петлю над самым домом. Два робота и Морис подняли головы. Даже кузнечик перестал жевать ветку. Зонтик взлетел метров на пятьсот и медленно поплыл в воздухе, высматривая Орвелла, как коршун высматривает полевку.

Системы распознавания не работали и Рустику приходилось следить за дорогами и лесом и помощью обычных оптических приборов. Это довольно утомляло. Он подвесил Зонтик над одной точкой и стал разбираться с теми системами, которые остались целы. Хотя у поверхности воздух был совершенно спокоен, здесь тянул сильный ветер. Ветер относил Зонтик в направлении тучи, медленно разворачивая его. Рустик увидел город, то есть, то место, которое когда-то было городом. Это выглядело так, как будто город сьели полчища термитов. Целыми остались только памятники неизвестно кому и странные скульптурные группы. Рустик наконец-то настроил систему распознавания голоса.

– Расстрелять! - приказал он.

На экране показался знак вопроса. Сейчас Зонтик мог только слушать, но не мог говорить.

– Расстрелять все эти скульптуры! - пояснил Рустик. - Все те, которые остались целыми в черте города.

Зонтик выпустил четыре ракетных очереди. Когда пыль рассеялась, на месте скульптур остались только воронки. Прекрасно. Значит, стреляем мы пока еще точно, - подумал Рустик и направил машину дальше от тучи. Ему не нравилась эта туча, явно созданная здесь искусственно. Край тучи был молочно-белым в косых лучах солнца и поднимался на громадную высоту, вертикальная плоскость чуть заметно перетекала, имитируя настоящее облако, но все равно оставалась плоскостью. Нижняя часть тучи была темного, графитового цвета. Системы Зонтика показывали, что туча издавала слабый гул. Эта штука может быть всем, чем угодно, но только не тучей, - подумал Рустик.

Как только он перестал следить за странной тучей, он заметил человеческую фигурку среди деревьев. А вот и командир.

Орвел возвращался. Он не решил пока, что будет делать с Морисом, но знал, что убивать его не будет. Слишком мало осталось людей. Промывание мозгов тоже не подойдет - здесь ведь не Земля. Пока его можно запереть, а там будет видно.

Вскоре покажется дом.

Над тем местом, где должал быть дом, вдруг взлетел Зонтик и сделал двойную петлю, дважды ослепительно сверкнув в лучах солнца. Орвелл вызвал Б1.

– Все в порядке, - сказал Б1, - Зонтик захвачен одним из членов экипажа.

Член экипажа имеет при себе винтовку.

Зонтик продрейфовал в сторону города, несомый воздушным потоком и остановился у самой тучи. Там он чуть замешкался, потом стал палить по городу ракетными залпами. Там ведь уже нечего расстреливать, - подумал Орвелл, - что это он так старается? Вдруг следующий залп ударил совсем рядом и Орвелла накрыло неплотной песчаной волной. Два дерева наклонились над воронкой и одно догорало.

Кружилась сухая трава и желтые листья. А ведь Зонтик не промахивается, - подумал Орвелл, - тогда почему же?...

Рустик не собирался убивать капитана. Он не собирался убивать капитана точным выстрелом. Ведь есть множество способов уничтожить человека, совсем необязательно его примитивно расстреливать. Он стрелял не в Орвелла, а рядом с ним, ожидая, чтобы фигурка побежала. И фигурка бросилась бежать. Это было похоже на компьютерную игру. Рустик почувствовал воодушевление.

Он гнал капитана в обратном направлении, точно указывая единственно возможный путь нечастыми выстрелами: сначала вверх по дороге, потом мимо тех двух холмов, потом прямо к перевалу, потом через перевал к космодрому. Отсюда, с высоты ему был виден космодром. Там уже всполошились, заметив выстрелы. Мелкие танкетки, тягачи, самоходки и погрузчики забегали, почувствовав опасность.

Сейчас они увидят перед собой человека. Нетрудно предсказать, что именно они сделают с этим человеком. Но особенно интересно, что бегущий человек тоже понимает в какую сторону его гонят и зачем.

77

Экипаж Отважного3 не выполнил свой долг. Зараженную планету нужно было уничтожить сразу же после получения приказа, но не сработал реликтовый меч.

После этого Отважный3 поробовал разрезать мечом несколько космических камней которые всегда плавают в черноте пространств (с плотностью примерно одна штука на миллиард кубических километров) и каждый из камней послушно взорвался.

Значит, реликтовый меч работал. Значит, дело было не в нем.

Возможно, дело было в расстоянии. Отважный3, пренебрегая собственной безопасностью, подобрался на околицу планетной системы Бэты Скульптора и нырнул в атмосферу крайней планеты, десятой по счету. Атмосфера была настолько разреженной, что даже не заслуживала преувеличительного прозвища «атмосфера», а поверхность полностью покрывалась морем из жидкого гелия с небольшими примесями жидкого непонятно чего. Отважный3 сразу пошел на дно, дно оказалось неглубоко, метров пятдесят с гаком, всего лишь.

Экипаж Отважного3 состоял из троих хмурых близнецов и Анастасии. Хмурые близнецы постоянно ругались между собою, но так вяло, что ни у кого не возникало желания подбить братику глаз или разбить нос, к примеру. Сейчас они были еще пасмурнее, чем обычно - ведь они не выполнили долг.

– Будем тянуть жребий? - спросил один из близнецов.

– А зачем?

– Кого-то же надо посылать?

– Тогда давай пошлем женщину, от нее пользы меньше всего.

– Может быть, мы все-таки будем тянуть жребий? Как-то неприлично получается.

– Рациональнее надо быть, - сказал третий близнец, - если женщина бесполезна, то надо жертвовать женщиной.

Остальные согласились с этим доводом. Действительно, рациональнее надо быть.

Ей обьявили приказ и она стала собираться. От нее требовалось подойти к планете на одноместном челноке и произвести неглубокую разведку. Потом снова будет испытан реликтовый меч и, если он и на этот раз не сработает, сбросить на Бэту Жучка.

Информация:

Жучок был утройством, которое применялось довольно редко. За все время, прошедшее с его изобретения, его использовали не больше десяти раз. Жучок представлял собой маленькой насекомое, похожее на клопа, размером со спичечную головку. Жучок имел элементарный генетический код, который позволял ему делать всего две вещи: питаться и неограниченно размножаться. Все структуры жучка были созданы из кремния, поэтому он питался в основном песком, но не брезговали и другими минералами. После того, как жучок попадал на планету, он начинал размножаться со скоростью один раз в две минуты - это означало, что уже через двое суток поверхность планеты была полностью сьедена и покрыта многометровым шевелящимся и шуршащим панцирем жучков. Когда количество жучков становилось критическим, они переставали питаться и включался механизм автоматического нагрева. Слой жучков, которым была покрыта планета, разогревался до полного расплавления. Жучки гибли, а планета превращалась в гладкий глазированный шарик. Жучки применялись редко, потому что всегда уничтожали целую планету, не было силы, способной остановить сброшенного Жучка.

Анастасия дважды облетела вокруг Бэты и установила присутствие людей всего лишь в одной точке. Правда, если люди прятались в подземных кавернах, их нельзя было засечь из космоса. Орбиту Бэты никто не сторожил, - а если бы сторожил, то Анастасию сбили бы в первые же секунды. Она передала первую информацию на Отважный3 и получила сообщение о том, что с ней хочет связаться сестра.

– Я слушаю, - сказала она.

– Здравствуй, для начала, - сказала Елена.

Стереоизображение висело в маленькой кабине, уменьшенное один к пятнадцати, но очень четкое, неискаженное расстоянием. Рядом с Еленой была милая на вид девочка. С каких это пор детей стали брать в экспедиции?

– А это кто?

– Это Кристи.

– Что значит «Кристи»?

– Это самое лучше имя на свете, - ответила девочка с почти взрослой интонацией.

– Я сейчас тебе все объясню, - начала рассказывать Елена. - Очень многое произошло. Нас посылали не для того, чтобы помочь вам, а для того, чтобы вас расстрелять. Потом предполагали расстрелять нас, на всякий случай, чтобы не занести заразу. Нам даже не поставили систем связи.

– Тогда как же мы говорим с тобой?

– Я возвратилась на Землю и заставила их поставить систему.

– Это называется бунтом.

– Да, это так и называется, - сказала Елена. - Сейчас я на Отважном одна, то есть, с Кристи. Мы идем к вам.

– А как же твой долг? - спросила Анастасия.

– В чем же мой долг?

– В том, чтобы выполнить приказ.

– Но я не хотела терять свою последнюю сестру.

– У меня больше нет сестры, - спокойно сказала Анастасия и отключила связь.

Через несколько минут будет испытан реликтовый меч. Если он сработает, то Анастасия успеет увидеть ту картинку, которую живой человек может видеть только в записи: вначале планета сплющится, а потом взорвется. Скорость разлетающихся осколков будет громадной, но из-за величины планеты покажется, что поверхность всего лишь медленно распухает. И взрыву потребуется минут пять или семь, чтобы достичь одноместного челнока на орбите. Тогда Анастасия погибнет мгновенно.

Впрочем, она погибнет на минуту раньше - от гравитационного всплеска.

Пять секунд до удара. Две секунды. Удар - ничего не произошло.

Она посмотрела на экраны - экраны показывали невозможное: рекликтовая струна искривилась. Нет такой физической силы, которая способна искривить струну.

– Попробуйте еще раз, - она передала картинку и на Отважном3 молчали, обдумывая информацию. В это так же трудно поверить, как в то, что бывают настоящие живые Деды Морозы.

Реликтовая струна прошлась рядом с Бэтой в непрерывном режиме. Каждый раз, когда она слишком приближалась, неизвестная сила искривляла пространство.

– Хватит, - Анастасия услышала голос и обернулась.

Она обернулась не потому, что услышала голос сзади, а потому, что впереди нее не было никого и ничего, что могло бы сказать: «Хватит». Казалось, что голос звучал между ее ушами.

– Вы меня напугали, - сказала она, - это новый передатчик? Интересное звучание.

– Это не передатчик.

Теперь она поняла, почему голос звучал так странно.

– Откуда вы говорите?

– Снизу.

Голос не был ни мужским, ни женским. Это даже не было голосом технического устройства. Это было только голос.

– Это говорит не человек? - спросила она.

– Нет.

Реликтовая струна отключилась и перестала разрезать пустое пространство.

– Это ты отклонила струну?

– Да.

– Ты единственная живая планета во Вселенной, - сказала Анастасия.

– Все планеты живые.

– А как же Земля?

– Вы убили ее. Она позволила себя убить.

– А ты?

– А я не позволю, - сказал голос.

За время короткого разговора Анастасия уже приготовила Жучка и теперь собиралась зарядить его в капсулу. Жучок медленно перебирал лапками. Он жил и хотел есть и любить. Нет, «любить» это слишком, ведь Жучек будет размножаться неполовым путем. Он хотел любить сам себя - что-то вроде электического самонаслаждения. Он слишком маленький, чтобы его можно было заметить. Его можно принять за камешек. Мало ли камешков падает на Бэту из космоса?

Она зарядила капсулу (капсула была круглой, оранжевой и с горошину размером), отправила капсулу к месту старта.

– Давай еще поговорим, это очень интересно, - предложила она голосу, но голос не ответил.

Она нажала пуск, но пуска не последовало. Еще раз, тот жа результат. Что-то заклинило, так бывает. Она вернула капсулу, взяла горошину в руку. Горошина оказалась червивой - в ее стенке была прогрызена дырочка. Капсула была сделана из металлокерамического сплава, Жучек таким не питается. - Ай! - вскрикнула она.

Кто-то больно укусил за ногу. Она взглянула вниз и увидела множество желтых жучков, ползающих по полу и с жуткой скоростю прогрызающих в нем норки.

Несколько ползли вверх по ее ноге. Она попробовала смахнуть их рукой, но жучек вцепился в руку, прокусил кожу и очень быстро пошел внутрь ладони. Было такое чувство, как будто в ладонь вкручивают шуруп. Норка позади жучка стала наполняться кровью, но кровь не вытекала, оставляя отверстие видимым. Она не выдержала и закричала в полный голос, потом упала и ощутила, как мелко шевелится и шуршит пол. Ее нога уже была облеплена жучками, как будто присыпала крупным песком - только песчинки шевелились; песчинки стали вгрызаться и через несколько секунд показалась кость, вся облепленная несколькими шевелящимися слоями; еще через несколько секунд кость исчезла, жучки осыпались и стали грызть пол.

Анастасия почувствовала, что у нее нет спины и это было последним чувством в ее жизни.

Одноместный челнок прошел по орбите еще двести три оборота; на двести четвертом его стенки провалились внутрь и он превратился в сплошной шевелящийся клубок. Клубок начал разогреваться; через семь оборотов жучки расплавились и растеклись в сплошную полупрозрачную массу. Неровный кусок оплавленного стекла медленно остывал под лучами звезды, иногда красиво вспыхивая преломленным светом, - зеленым, красным, пурпурным, теперь розовым и снова зеленым, - а вот он уже удаляется, бросает синюю искру в последний раз, - и вот его уже нет, лишь смещенные контуры созвездий и тонкое спокойствие черноты. Прощай.

78

Сейчас на космодроме оставалось только три боевых крейсера и один из них был почти готов к полету. Крейсер поднимался над площадкой на восемдесят три великолепных блестящих метра, с его высоты открывался прекрасный обзор. Системы крейсера заметили врага, но враг пока был далеко, с той стороны перевала.

Боевая машина Зонтик медленно двигалась в сторону моря и иногда стреляла вниз.

Как только он окажется у опушки леса, я начну стрелять, - решил крейсер. Он знал, что не сможет сильно повредить Зонтик, но он хотя бы сможет его отпугнуть.

И тут показался человек.

Человек был безоружен, во всяком случае он не имел такого оружия, которое смогло бы повредить боевую машину. Крейсер передал приказ десятку танкеток и машины выстроились в ряд, готовые к атаке. Человек остановился, увидев эти приготовления, но позади него поднядся столб огня. Совсем рядом. Человек упал.

Десять боевых аппаратов fggf3 разошлись в стороны, окружая возможного врага.

Орвел вышел на опушку и увидел космодром. Один из трех крейсеров уже ожил.

Осталось лишь закачать в баки горючее и можно отправляться к Земле. Перед ним стояли аппараты fggfЗ, около дюжины, точнее некогда посчитать. Сзади ударил взрыв, как огромной подушкой по голове - он увидил перевернутый мир, нелепо быстро вращающийся сам вокруг себя, что-то ударило снова и он провалился в пропасть, полную оранжевого звона.

Десять боевых аппаратов пошли на сближение. Они шли и переговаривались.

– Залег, - сказал один.

– Думаю, не залег, а прото контузило; эти люди такие хлипкие, - сказал второй.

– Лишь бы не убило раньше времени, - добавил третий, - я так хочу намотать его на свои гусеницы.

В прежней жизни третий был поваром и любил ломать шеи живым настоящим курам.

79

Штрауб открыл глаза. Действие лекарства уже проходило, но каждая доза оставляла свой неизгладимый след, разрушая мозг, превращая его в идиота - он глупо улыбнулся. Потоки воздуха еще змеились перед глазами и хотелось петь и выть одновременно. Он попробовал запеть, но получилось лишь мычание.

Он приподнял голову и посмотрел по сторонам. Кажется, в комнате никого.

Комната маленькая, но все так меняется, колеблется, вырастает, разбухает и спадает, что нельзя быть ни в чем уверенным.

– Ее-е-есть кккто? - спросил он и прислушался к молчанию.

Никого. Только расставленный Ванька.

Штрауб несколько раз открыл и закрыл рот, пытась наладить движения языка, язык все врямя не держался и западал назад. Вот так, если успокоиться, то говорить можно.

– Ванька, - позвал он.

Ванька пошевелился и хлопнул себя по лбу.

– Ванька, голос.

– Плохи твои дела, - сказал Ванька.

– Ты бы лучше помог.

– А чем я тебе помогу, не могу оторвать ногу, - с ударением на последнем слоге скаламбурил Ванька. Ведь у него действительно одна нога, - подумал Штрауб.

– Тогда спой.

– Ты бы лучше на помощь позвал, - предложил Ванька.

И Штрауб уснул. Но спал он недолго и неспокойно, продолжая обдумывать во сне последнее предложение. Когда он проснулся, то почувствовал себя почти здоровым.

– Помогите! - закричал он. Получилось тихо. Что это с голосом?

Открылась дверь и вошел Б2.

– Помогите, - прошептал Штрауб и снова отключился.

Когда он пришел в сознание в третий раз, Б2 стоял рядом, склонившись в почтительной позе.

– В чем вам помочь? - спросил Б2.

– Отстегни ремни.

– На руках или на ногах?

– Все отстегни, болван железный.

– Углеродно-фосфорный, - заметил Б2, отстегивая ремни.

Штрауб попытался встать, но не смог даже опереться на руки.

– Вы больны? - спросил Б2.

– Я слишком долго не был на свежем воздухе.

– Может быть, открыть окно?

– Нет, лучше вынеси меня.

– Куда?

– Подальше.

– О, я знаю хорошее место неподалеку, - предложил Б2, - там солнце, трава и ручей. Только, к сожалению, это все настоящее.

– Неси, - сказал Штрауб, - но так, чтобы нас с тобой никто не увидел.

– А зачем? - поинтересовался Б2.

– Я хочу приготовить сюрприз.

– Еду брать?

– Возми на день, - приказал Штрауб и снова почувствовал, что засыпает.

Когда он очнулся в следующий раз, то небо было синим, звезда сияла вблизи зенита, невдалеке угадывался ручей, все тело ломало и корежило после вколотых доз, а послушный Б2 шептал, обдумывая вслух шахматную комбинацию. Штрауб тихо заплакал и плакал долго.

– Б2, - спросил Штрауб, - а как быстро ты можешь убить?

– Смотря кого, - ответил робот, - если человека, то за полторы сотых секунды.

Несмотря на внешнее спокойствие и послушание, Б2 был могучей боевой машиной.

Когда Икемура вернулся в комнату, он увидел только кровать и рассегнутые ремни. На кровати серело мокрое пятно пота, оно повторяло контуры человека, который пролежал здесь несколько дней. Окно было закрыто ставнями, а дверь заперта снаружи (Б2 аккуратно сделал это, уходя). Ну-ну, не паникуй, - сказал он сам себе, - далеко не уйдет. Штрауб, полуубитый лекарствами, не смог бы даже ходить. Ползти он, пожалуй, смог бы. На втором этаже было еще шесть комнат, где мог спрятаться беглец. В комнатах почти не было мебели и совсем не было потайных мест. Икемура не имел оружия, но такого слабого противника...

Он решил проверить все комнаты и начал с соседней.

В соседней комнате была кровать, два шкафа и стол. Стены были покрыты слоем видеокраски - и как раз сейчас стены были бурным морем. Икемрура даже качнулся, настолько полной была иллюзия. Огромный вал накатил и обрушил на комнату сотни тонн прозрачной зелени.

– Запах! - приказал Икемура и влажный ветер пахнул в лицо.

– Звук, но потише!

Вал тихо зашуршал, уходя. Видеокраска могла создавать даже гравитационные эффекты, например качку, но для этого ею нужно было покрыть пол и потолок.

– Посмотрим, - сказал он сам себе. - Ку-ку, я здесь, выходи!

Он заглянул под кровати и в шкаф, нашел лишь ворох пластиковых оберток неизвестно от чего. Еще была бейсбольнея бита, попавшая сюда неизвестно каким образом. И вдруг стало страшно. Самурай знал, наученный долгими годами своего везения, что предметы не попадают ему под руку случайно. Если здесь оказалась бита, то придется ее использовать. В комнате в бейсбол не играют, значит, ее придется использовать как оружие. Он обернулся, но увидел лишь лучи, играющие с пылинками. Страх ненадолго отпрыгнул, но затаился поблизости. На столе лежала книга. Еще несколько секунд назад ее здесь не было.

Он взял книгу в руки. Значит, у капитана было две. Точно такую же Икемура видел в комнате Орвелла, минут пятнадцать назад. Он бросил книгу в инсинератор и приготовился уходить. У двери он обернулся. Книга снова лежала на столе.

– Вот это новости, - сказал он, - здесь есть кто-нибудь?

Новая волна нахлынула и, казалось, завертела комнату волчком. Надо бы сделать шторм потише, подумал Икемура и снова взял книгу. Это была та же самая.

Он открыл книгу наугад и прочел, почти не касаясь взглядом строк:

А ветра не было совсем, но мой корабль летел.При свете молний и луне вздохнули мертвецы.

Они задвигались, вздохнув, потом приподнялись, и их не двигались зрачки, и было страшно как во сне при виде вставших тел.

Как же так? - подумал он:, - ведь я не умею читать таким шрифтом? Он закрыл глаза и повторил те же строки еще раз, горящие в памяти. Как же так? Ведь я был уверен, что эти строки невозможно запомнить? О чем это? И он вспомнил.

О больной совести. О том, что мертвецы всегда оживают.

Он снова почувствовал страх. Но на этот раз страх не был тенью, он был реален, он двигался6 приближаясь. От него не было спасения. Он был уже за дверью.

– Кто это? - прошептал Икемура и в дверь мягко постучали.

Б2 был могучей боевой машиной. Когда он скучал, то играл в шахматы - сам с собой или с Б1. Когда его просили, он мог вполне натурально изобразить песенку Ваньки. Когда ему приказывали, он убивал человека за полторы сотых секунды. - Подойди! - сказал Штрауб.

– Я слушаю.

– Ты должен помочь мне.

– Вас перенести в тень?

– Нет, ты должен спасти всех нас. Весь экипаж.

– Я жду приказа, - сказал Б2.

Штрауб помолчал, переводя дух, и сказал (неизвестно как к этому отнесется робот, такие слова можно рассматривать даже как попытку бунта):

– Среди нас убийца.

– Это невозможно, - ответил робот и осмотрелся, как будто определяя, кто входит в это размытое «среди нас».

– Среди нас убийца. Он убил уже троих: Бата, Морта и Гессе. Он пытался убить многих других...

– Подождите, - сказал Б2, - я только включу прибор распознавания лжи. А теперь повторите и помедленнее.

– Среди нас убийца, - повторил Штрауб. Он убил уже троих и собирается убить всех остальных. Однажды он даже покушался на капитана. Он пытался убить меня.

Только ты сможешь его остановить.

– Как его имя? - спросил Б2 и отключил прибор распознавания.

– Это Икемура.

– Как я должен его убить?

– За полторы сотых секунды. Но будь осторожен, ему во всем везет.

– А что такое «везет»?

– Это такая врожденная программа, очень опасная для всех нас.

– Я не боюсь человека, - сказал Б2 и Штраубу показалась, что в голосе машины прозвучало презрение.

– Кто это? - прошептал Икемура и в дверь мягко постучали.

В дверь постучали снова, на этот раз настойчивее. Это он.

– Огненный шторм! - приказал Икемура, прыгая на пол, и стены комнаты взорвались огненным штормом.

В дверь ударили и она вылетела, грохнувшись и перевернув стол. Стол накрыл человека. Снова повезло. Робот стоял в центре термоядерного взрыва.

Вспышка была такой сильной, что четыре ножки стола, сделанного здесь же, на Бэте, из натурального дерева, всыхнули как четыре факела. Б2 на мгновение ослеп и замер, его волосы и одежда на нем горели. Огонь раздувался сияющим кошмаром, выпуская ветвистые щупальца, и нарисованные камни мгновенно лопались, как будто были начиненны динамитом изнутри, и нарисованные осколки камней мгновенно превращались в нарисованные фонтаны горящих капель. Стены погасли, не расчитанные на такое напряжение.

Вообще говоря, видеокраска на обыкновенных стенах в обыкновеннй комнате не должна была выполнять боевую команду «огненный шторм», но Самурай знал, что ему везет, и привык пользоваться своим везением. Только не стоит пользоваться им слишком много - рано или поздно оно подводит. Он рванулся к шкафу и схватил биту - она лежала так удобно, как будто только и ждала его ладони. Он почувствовал себя воином, настоящим самураем, который выходит один на один на заведомо смертельный поединок и радуется от предчувствия собственной славной смерти. В конце концов, бита может быть оружием не хуже древнего меча - он размахнулся и ударил стоящего неподвижно робота. Удар пришелся точно в переносицу.

Б2 взмахнул руками и плашмя упал на спину. Падая, ударился затылком о каменный порожек. Снова везет, - подумал Самурай. Он подбежал и стал колотить битой по лицу лежащего Б2. Каждый удар оставлял небольшую вмятину.

Робот поднялся. Сейчас он был совершенно лыс, гол и в бурых пятнах ожегов.

Лицо распухло и превратилось в сплошную рану. Но он не был серьезно поврежден.

Робот поднялся и пошатнулся.

– Я пришел выполнить приказ, - сказал он.

Икемура отступил к окну.

– Какой приказ?

– Я получил приказ вас убить.

– Ты меня застрелишь?

– Нет, я убью вас за полторы сотых секунды.

– Неужели? - сказал Самурай и взялся руками за подоконник, приготовившись выпрыгнуть. Пока везет. Судя по тому, как робот стоит, чуть расставив ноги и покачиваясь, у него слегка поврежден центр равновесия. Он даже не решается сделать шаг. - Неужели? И как же это можно сделать?

– Я вырву вам позвоночник, - сказал Б2, - если двигаться очень быстро, то на втыкание пальцев уходит всего семь тысячных секунды и еще столько же на рывок. Вырывать нужно в грудной части, потому что все ребра должны лопнуть одновременно. Это самая безболезненная смерть, потому что самая быстрая. Но почему-то она не слишком нравится людям.

Он сделал шаг вперед и снова покачнулся.

Человек-кузнечик гулял по двору, удивленный тем, что никому от него ничего не нужно. Он было погрыз остатки костей, которые притащил с собой, но кости уже начинали плохо пахнуть и человек-кузнечик оттащил их под дерево и закопал.

Потом ему стало скучно и слегка захотелось есть. Можно было войти в дом и полакомиться человечинкой, но человек кузнечик не решился - недавно он получил очень боезненный удар от не слишком сильного, с виду, человека, который нес другого человека на руках. А есть все же хотелось. Человек-кузнечик сел под окном (минуту назад из окна вырвался прямоугльник света, такого сильного света, что от него свернулись и потемнели листья двух яблонь); сел под окном и стал наблюдать за происходящим в комнате. Кто-то с кем-то разговаривал, но чуловек-кузнечик не понимал смысла слов. Окно было на втором этаже. Вот один человек подошел и стал спиной к окну, взялся за подоконник. Это уже интересно, - подумал человек-кузнечик, - если бы прыгнуть повыше, я бы его укусил. Нет, я больше не буду есть людей, слишком больно они дерутся.

Самурай кувыркнулся назад и выпал из окна; пружинно приземлился на ноги, как кошка. Как быстро двигаются эти люди, - подумал человек-кузнечик и погнался за Самураем. Самурай вилял между деревьями, используя легкость своего тела.

Каждый раз, когда человек-кузнечик прыгал, Самурай бежал по прямой, а потом делал резкий бросок в сторону, всегда в неожиданную сторону. Человек-кузнечик никак не мог попасть. Он так увлекся погоней, что почти забыл о том, что собирался не трогать людей.

Яблоневый сад закончился, Самурай споткнулся, покатился по земле и лег на спину, выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Поэтому человек-кузнечик вначале откусил руки, а уже потом принялся за все остальное. Руки были костлявы.

В следующий раз начну со спины, - подумал человек-кузнечик.

Б2 подошел к окну и увидел, как Икемура убегает от кузнечика, петляя, как заяц. Оружия у человека не было.

– Теперь ему не уйти, - сказал Б2 вслух, чтобы проверить звучание своего голоса. Голос звучал сносно. Хуже всего то, что удары битой что-то повредили внутри черепной коробки. В черепе Б2 имел такие системы, которые не подлежали ремонту. По возвращении на Землю Б2 разберут, вынут из него все полезные внутренности, а оболочку поставят в какой-нибудь школе для малопрограммированных, чтобы обучать их на наглядном пособии. С этим уже ничего не поделаешь. Поврежденный робот никому не нужен. Б2 имел инстинкт самосохранения, поэтому он пожалел, что не принял мер предосторожности. Зато теперь он отличается от Б1 и сможет играть с ним в шахматы, и не всегда в ничью.

Он нагнулся и поднял с пола старинную книгу. Как ни странно, огонь книгу ничуть не повредил. Б2 полистал книгу, но не смог прочесть. Он, как и большинство этих ужасных существ, называющих себя людьми, владел единственным стандартным шрифтом.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

КОСМОДРОМ

80

Рустик выстрелил совершенно точно: так, чтобы не убить и так, чтобы помешать человеку бежать дальше. Сейчас капитан лежал ничком у большой песчаной ямы, а к нему медленно подбирались мелкие боевые машины fggf3. Их было примерно десять или больше. Обзор был прекрасным и Рустик чувствовал себя примерно как зритель на лучшем эротическом шоу сезона или на самой интересной казни.

Рустик взглянул на горизонт и увидел, что приближается облачный фронт.

Что-то блеснуло среди туч, будто дальнее стеклышко. Там ничего не может быть. Он снова стал следить за капитаном и за машинами, которые приготовились на капитана напасть.

Теперь этот человек поплатится за все. Если бы не его приказ, Рустик бы сейчас уже купил приглянувшийся дом, вместе с обстановкой, нанял служанку или двух и занялся каким-нибудь безопасным спортом. Все это было бы на Земле - на Земле, куда он больше не вернется. Пускай этот человек поплатится за то, что он сделал. Я ведь предупреждал их. Я ведь придупреждал, что буду подчиняться лишь до тех пор, пока у них будет хватать сил держать меня в узде.

Вдруг ему показалось, что все это уже случалось - когда, где, как, с ним ли вообще? Боевые аппараты приближались.

Картинка на Земле на мгновение замерла, никто не желал умирать, никто не желал делать первый шаг. Капитан приподнялся и встал на четвереньки.

Рустик снова взглянул на горизонт и увидел на этот раз то, что заставило его похолодеть: - со стороны туч приближалась круглая блестящая капля точно такого же Зонтика. Это, несомненно, был Первый, - тот Первый, в котором ушел Коре.

Первый Зонтик приближался со стороны моря. Коре еще со вчерашнего дня наблюдал за всем, что происходило в лагере. Да впрочем, он никогда и не прекращал своих наблюдений. Все, что случалось с людьми, интересовало его очень сильно. Хотя он понимал, что сам больше не является человеком, но человеческие дела продолжали его волновать.

Этим утом он, не желая вмешиваться, ожидал; зависнув над морем, наблюдал за развитием событий. Но события нравились ему все меньше и меньше. Наконец он не выдержал и решил вмешаться.

Тучи шли на берег. Он летел чуть впереди облачного фронта. Небо над ним делилось на две части: светлую, ясную, и серую, покрытую невысокими, неплотными, но в то же время непрозрачными облаками. Море под ним было холодным, темно-зеленым, бутылочным сзади и яким, играющим, переливающимся солнцем - впереди. С большой высоты вода казалась очень прозрачной и были видны глубокие косяки рыбы - три глубоких косяка рыбы, плывущих параллельно. Кромка облаков не была похожа на хаотичное нагромождение огромных белых клубов, как на Земле, - кромка облаков была похожа на стену древнего замка - с башнями, окнами, бойницами и зубцами. Зонтик уже привык к тому, что Бэта играет, выстраивая фигуры из облаков. Зонтик увеличил скорость и оторвался от облачной гряды.

Впереди, километрах в двадцати, висящий над берегом, был враг. Ничего, на этот раз ты не уйдешь, - подумал первый Зонтик. Два раза со мной такие штуки не проходят. Будь ты хоть трижды чемпион. И он увеличил скорость еще.

Его противник был достаточно опытен и поэтому не захотел сражаться в воздухе. Противник нырнул в лес и ушел вниз по оврагу. Коре сделал круг в воздухе, получил несколько выстрелов, от которых он ничуть не пострадал и которые только разожгли его боевой пыл, и двинулся вслед за противником. Это мог быть только Рустик - тот самый человек, котрый однажды уже сумел спастись.

Не нужно было брать его в экспедицию. Может быть, для него действительно много значила спокойная жизнь на Земле.

Коре выпустил выпустил ракетный залп и сжег большой клок леса под собою.

Противник вывался из оврага и понесся в сторону старых холмов. Коре выстрелил несколько раз сверху, потом приземлился и пошел за ним. Два Зонтика шли над самой землей на скорости, близкой к скорости звука. Рустик был впереди и Коре знал, что этот человек слишком хорошо владеет аппаатом, чтобы его можно было взять так просто. Порой он стрелял и в основном попадал, но Зонтик практически неуязвим для оружия.

Они достигли гряды старых холмов. Рустик лавировал между холмами на очень маленькой высоте и Коре повторял все его маневры. Он чувствовал, что с Рустиком что-то не в порядке, слишком уж слабо он вел свою машину. Это не похоже на такого пофессионала. Что-то здесь не так, - подумал он и передал запрос переднему Зонтику. Зонтик ответил азбукой Морзе. Коре удивился и прозондировал системы переднего Зонтика. Передний Зонтик был пактически мертв.

На нем осталась только двигательная часть и, в качестве мозга, был Рустик.

Ну что же, - подумал первый Зонтик, - теперь тебе не уйти, убийца. Он чувствовал себя так, будто убили его родного брата.

Рустик вышел из лабиринта холмов и понесся дальше. Иногда он сбивал на своем пути песчаные насыпи, вехушки дюн (ветер здесь дул сильнее, чем в остальных местах) иногда выворачивал невысокие деревья, один раз на его пути взлетела стая крупных розовых птиц, которых он никогда не видел раньше, и эти птицы на мгновение залепили экраны обзора и Рустик чуть было не сорвался. Но он дернул свою машину вверх и проскочил над невысоким холмом. Это было уже предгорье. Недалекие, но все еще голубые горы возвышались перед ним. Это были не столько горы в земном понимании, сколько очень высокие скалы, поднимаюющиеся к небу наподобие клювов или клыков. На концах они были изогнуты и кое-где - Рустик подумал, что это было бы прекрасным местом для альпинистов. На этой мысли он отвлекся и едва успел выровнять машину. Кое-где огромные пики наклонялись так, что стояли с отрицательным уклоном. На в вершинах был лед.

Лед, лед и совсем немного снега. Снег не удеживался на такой крутизне.

Рустик подошел к горам и, не снижая скорости, стал лавировать. Он уже понимал, что ведет свою последнюю гонку, но та хищная радость гонщика, котоую он всегда ощущал на трассе, не позволяла...

Коре уже не стрелял, а просто шел, не отставая. Видимо, он уже все понял, ведь не составляло никакого туда связаться с системами Зонтика и определить, что мозг машины уже умер. Рустик шел на самой маленькой высоте, не столько пытаясь спастись, сколько показывая свое искусство. Сейчас любое мастерство было бессильно спасти его. Остается умереть красиво - если успею...

Увидев недалеко впереди сплошную каменную стену, он рванул машину вверх и, не расчитав ускорения, потерял сознание. Зонтик сделал тройной кувырок и, не имея системы безопасности, на сверхзвуковой скорости врезался в стену. Взрыва не было. Зонтик просто вмялся в камень. Сверху покатилась каменная осыпь и Коре, остановившись, зависнув в воздухе, смотрел как медленно, очень медленно падают камни. Здесь высота гор была километра три и камни падали долго, больше минуты.

Коре посмотрел за этим, а после того, как каменная осыпь остановилась, он стал на траву.

Здесь трава была высокой; видимо, никогда нога человека не ступала сюда.

Животных здесь тоже не было. Трава была такой высокой, что Зонтику она доходила до половины экрана. Человека она бы скрыла с головой. На Земле не встретишь такой травы - ни настоящей, ни искусственной. Метра четыре - подумал Коре, - и очень сильно пахнет.

Он пожалел о том, что он больше не человек и что он уже никогда не сможет просто по-человечески красиво и с любовью оценить запах обыкновенной травы.

После этого он вспомнил о командире.

80

Командир встал на четвереньки и попытался подняться, но не смог - слишком звенело в ушах и кружилась голова. Он все-таки успел разглядеть (сознание работало чрезвычайно ясно, быстро и точно как всегда бывало в опасных ситуациях) несмотря на сильную контузию - он успел разглядеть несколько боевых машин, вкопавшихся в песок неподалеку от него. Он упал на песок и несколько выстрелов прошуршали над его головой. Далеко позади загорелись деревья - он обернулся, чтобы оценить ситуацию. Ситуация была совершенно безнадежной, если не считать одного: он взглянул в небо - взглянул в небо просто так, чтобы не умирать, глядя в песок - просто хотелось еще раз в жизни увидеть небо, пусть не земное, но совершенно такое же как на Земле - такое же синее, такое же - на небо наползали облака и и это огорчило его почти до слез. Это небо не такое - на нем слишком красивые облака. Неужели нельзя было оставить небо синим ради последнего взгляда? Хорошим было то, что в небе больше не висел Зонтик. Хотя это мало что меняло.

С ним не было никакого оружия. Одна из танкеток попробовала подползти.

Орвелл видел это из-за укрытия. Танкетка шла вверх и не могла опустить свои стволы достаточно низко, чтобы выстрелись в землю. Здесь поверхность холма была выпуклой.

Для выстрела нужно было подойти вплотную. Танкетка шла очень медленно, опасаясь, а остальные все еще стояли.

Орвелл подождал, пока аппарат подойдет достаточно близко, и, едва справляясь с тошнотой и головокружением, но все же собравшись, выскочил из воронки и бросился в сторону от гусениц. Танкетка имела только два передних ствола и два боковых пулемета, и еще один задний пулемет. Задний покывал сектор градусов в сорок пять, передние брали сектора чуть шире, но все равно по бокам оставались слепые зоны, куда можно было спрятаться. Для того чтобы расстрелять человека, который зашел сбоку, танкетке нужно было всего лишь развернуться. Она стала разворачиваться, но Орвелл запрыгнул на боковую гусеницу. Коме двух боковых, танкетка имела еще одну переднюю. Это делало ее похожей на детский велосипед.

Аппарат крутнулся на месте, но не смог сбросить седока. Орвелл прочно держался за поручи, прижимаясь головой к теплому металлу.

Машина остановилась.

– Прошу вас сойти на грунт, - прозвучал голос, - я не приспособлен для такой езды.

– Сейчас я буду тебя вскрывать, - ответил Орвелл.

Танкетка выстрелила сразу из двух передних стволов, чтобы напугать своего седока, но Орвелл прекрасно знал ее устройство.

– Стоять! - приказал он.

Он знал, что на перезарядку передней пушки у танкетки уходило не меньше минуты.

– Открыть люк! Иначе сейчас я забью твою пушку и тебя разорвет при выстреле.

Танкетка остановилась. Еще две или три двинулись издалека, из круга оцепления. Нужно действовать быстрее.

– Я тебе не верю, - сказал аппарат - тебе нечем забить мою пушку и она слишком горячая, чтобы ты мог до нее дотронуться.

Машина крутнулась очень быстро и Орвелл соскользнул. Оттолкнулвшись от гусеницы, чтобы не попасть под нее, он покатился и снова оказался у края ямы.

Он сполз в яму и стал ждать. Ждать оставалось несколько секунд, но секунды растягивались.

Машина подошла и направила пулеметы на него.

– Чего ты ждешь? - спросил Орвелл.

– Я жду своих друзей. Я не хочу убивать тебя так, чтобы не увидели они. Я хочу лишить их такого прекрасного зрелища.

Орвелл ждал.

– Почему же они не идут? - сказал он примерно после минуты ожидания.

Танкетка развернулась и исчезла.

Орвелл поднял голову из песчаной ямы. Все аппараты поспешно уходили. Вот взорвался передний, вот взорвались сразу три, шедшие за ним, потом еще два.

Он взглянул и увидел и увидел, как медленно, будто коршун, снижается Зонтик. Этот конец был ничем не лучше. И тут он увидел номер Зонтика и потерял сознание.

81

Он очнулся. Первый Зонтик стоял невдалеке. Его дверь была призывно открыта, за дверью зовущая чернота, в которой угадывается ряд кресел - Орвелл встал на ноги и, все еще чувствуя тошноту и звон в ушах,...

– Здравствуй, - сказал он. - Зачем ты это сделал?

– Ведь мы дузья, - ответил Коре.

Его голос почти не изменился, лишь стал мелодичнее - голоса машин всегда красивы.

– Не знаю, - сказал Овелл, - я никогда не думал об этом. Я никогда не знал, что мы с тобой друзья. Я даже никогда не считал нужным иметь друга. Я думал, что можно прожить...

– И все же ты его имел, - ответил Коре. Если бы не наша с тобой дружба, я бы никогда не вмешался в спор людей.

– Ты до такой степени перестал быть человеком?

– Да, ты даже не можешь представить себе до какой степени. Это невозможно представить - я даже не знаю, радоваться мне или скрипеть зубами. Вот только зубов у меня нет и мотор вместо сердца, он никогда не повысит обороты от радости. Иногда я жалею о своей прошлой жизни. Не знаю о чем в той жизни можно было жалеть. Ведь когда я был человеком, я был готов умереть, убить сам себя, погибнуть в каком-нибудь бессмысленном бою, не заметив его бессмысленности - меня это нисколько не волновало. Но теперь, когда я потерял себя, теперь, особенно ночами, ведь ночами я не сплю, теперь я часто вспоминаю странные подобности моей жизни и только сейчас они мне кажутся странными. Этих подробностей так много - знаешь, ведь у Зонтика очень хорошая память, то есть, он поправился, - у меня очень хорошая память. И я помню слишком многое из своей жизни, эта память давит на меня. Я вспоминаю слишком много людей, рядом с котрыми я был, мимо которых я прошел, доставил им удовольствие или боль, гораздо чаще боль, чем удовольствие. Я вспоминаю женщин, которым я мог бы подарить что-то очень большое, я чувствую, что это могло быть, но всего этого не произошло. Я прожил на Земле человеком сорок два года, и за это время я не сделал счастливым по-настоящему никого. Я не знаю, почему я жалею о своей прошлой жизни, но...

– А как тебе сейчас? - спросил Орвелл.

– Сейчас - это совсем другое. Сейчас я чувствую совсем иначе, ведь у вас, людей, всего лишь пять или около того, органов чувств. У меня же чувств гораздо больше и гораздо больше возможностей. Нет, этого никогда не обьяснить вам, как не обьяснить слепому и глухому что такое свет и звук. Он может монять это на логическом уовне, но не почувствовать. Люди смогли создать слишком хорошую машину, слишком хорошую. Но я все же жалею о прошедшем времени, странно, ведь машина рациональна, а нерациональность свойственна лишь человеческому уму.

– Лишь слабому уму, - сказал Орвелл.

– Я бы не говоил так категорично.

– Значит, ты не совсем перестал быть человеком, - сказал Орвелл.

– Что ты собираешься делать дальше? - спросил Коре, - тебе еще нужна помощь? У тебя еще остались враги в лагере.

– В лагере, я не знаю, пожалуй, нет, - ответил Орвелл, - но дело ведь не в лагере, дело в них. - Он кивнул в сторону космодрома.

– Напрасно ты думаешь, что в лагере все в порядке. Я знаю своих людей.

– Там не только твои люди.

– Я знаю людей, которые попадают в боевые группы - это люди, которые умеют только убивать и делают это с удовольствием. Ты еще не понял, почему ты сейчас здесь, а не там?

– Я кому-то не угодил.

– Ты не угодил только Рустику. Но помни об остальных. Они запрограммированны на бой и только на бой. Если нет противника они его находят.

Если противника нельзя найти, они делают противника из друга.

– Почему?

– Потому что в них только боевые программы, я ведь уже сказал.

– Я сейчас могу помнить только об оставшихся кораблях. Я остановлю их.

– Ты зря боишся за Землю. На Земле хватает своих пушек. Там сумеют сбить эти железки. Ну разве что, сожгут какую-нибудь Австралию, Гренландию или Памир.

Тебе-то что до этого? Ты больше не вернешься.

– Это мой долг.

– Нет более глупого слова. Тебя просто запрограммировали на долг и используют, неужели это трудно понять?

– Это ничего не меняет.

На космодроме возвышались три боевых корабля, один из которых был практически готов к полету. И два остальных будут готовы через пять-шесть дней.

– Ты собираешься сражаться с ними? - спросил Коре. - Это невозможно, у тебя нет никакого оружия.

– Может быть, ты дашь мне какое-нибудь оружие?

– Я. Я конечно, мог бы. Но ведь это бесполезно. С любым оружием, которое я могу тебе дать, ты не пройдешь и сотни метров. Они ведь расстреляют тебя, раздавят как букашку.

– И тем не менее, - сказал Орвелл. - что бы ни поизошло и что бы ни грозило лично мне, я обязан их остановить. Ведь это угроза Земле. Ведь именно для этого мы летели сюда - чтобы их остановить. Ведь это мой долг. Кстати, - спросил он, - ты еще помнишь, что такое долг?

– Да, - ответил Коре, - я все понимаю. Но я понимаю и некоторые гораздо большие вещи. Я понял даже, что в жизни есть что-то более важное, чем долг.

– И что же это? - спосил Орвелл.

– А вот тебе этого не понять. Ты всего лишь человек. Заходи.

Орвелл подошел, помедлил и вошел в дверь.

– Садись сюда, - сказал Коре, - нет, не в кресло пилота. Поведу я. Ты будешь только смотреть.

Дверь закрылась. Зонтик поднялся и сделал круг вокруг космодрома, получив несколько выстрелов.

– Что ты собираешься делать? - спросил Орвелл.

– Я собираюсь тебе помочь, я собираюсь уничтожить это змеиное гнездо.

– Но ведь...

– Никаких ведь. Я все еще помню, что такое долг; и еще я не хочу, чтобы мои и твои люди погибли напрасно, - ответил Зонтик и спикировал к ближайшеиму крейсеру. К тому, который сиял на солнце ослепительной иглой, уже готовый к полету. Орвелл заметил, что снова вышло солнце.

Крейсер выстрелил и Зонтик сильно качнуло. Зонтик выстрелил в ответ и продолжал стрелять, сближаясь. Он был уже очень близко и Орвелл представил, что сейчас произойдет. Нет, подумал он, - ведь остаются еще два. Верхушка крейсера наконец взорвалась и оплыла, как верхушка свечи. Крейсер начал падать в сторону; Коре чуть-чуть вильнул, чтобы уйти от падающей махины, и Орвелла сильно вжало в кресло. Потом был еще один удар, такой, что он почти потерял сознание.

Зонтик ушел и нырнул в воду. Вода зашипела, принимая раскаленное тело.

– Ну что, - спросил Орвелл, - как дела? Есть повреждения?

– Да, есть, - ответил Коре. - Но пока все в порядке.

Когда он вынырнул из воды и поплыл в сторону космодрома, Орвелл все время ощущал давящий град ударов на спине Зонтика. Он ощущал их так, как будто били по его собственному телу.

– Коре, - спросил он, - тебе больно?

– Что такое боль? - ответил Коре. - Это чепуха. И потом, пойми, я ведь могу отключать любые системы. И даже систему боли, если она станет мешать.

– А сейчас она мешает?

– Не слишком сильно, - ответил Коре и ускорился.

Подойдя к космодрому, он поднялся еще раз и на полной скорости пошел на второй крейсер. При подходе он получил очень сильный удар и упал на бетон.

– Что случилось? - спросил Орвелл.

– Я наверное, не смогу больше взлететь, - сказал он. Они слишком сильно мою хвостовую часть. Но ничего, я пока еще жив. Мы пока еще держимся. Все в порядке...

Еще один сильный удар и голос замолчал.

– Коре? - позвал Орвелл.

Ему ответила тишина. Вторая стальная сигара медленно наклонялась и падала.

Она падала прямо на них. Она падала так медленно, что Орвелл успел пересесть в кресло пилота и и взять рычаги и слегка двинуть назад Зонтик.

– Коре! - еще раз закичал он и снова в ответ тишина. Стальная сигара крейсера обрушилась и ударила хвостовую часть машины. Что-то зашипело и Орвелл, обернувшись, увидел, что потолок примят. Ничего сего себе удар, - подумал он и двинул Зонтик. Зонтик двинулся, но нехотя, с каким-то внутренним скрипом, как калека на костылях. Он снова позвал Коре и снова не получил ответа. Неужели, - подумал он, - неужели тебя убили так просто?

Третий крейсер еще не был активирован, поэтому его боятся не стоило.

Орвелл подвел машину и стал расстреливать стальной корпус с близкого расстояния.

Зонтик пока еще слушался приказов.

Когда третья сигара свалилась, он прекратил стрелять и закрыл глаза. Тогда он снова услышал голос Коре.

– Уходи.

– Зачем? - ответил Орвелл. - Я ведь выполнил свой долг.

– Я поздравляю тебя. Но мы выполнили долг вместе, не зазнавайся. А теперь уходи.

– Почему?

– Мне слишком трудно сдерживаться. Еще несколько минут и от меня не останется ничего, кроме взлетающих обломков. Я ведь машина, а машины иногда взрываются.

– Ты уверен?

– Да. Но я сумею продержаться, если ты выйдешь сейчас. Уходи скорее.

– Прощай, сказал Орвелл, - ты был настоящим другом. Я не знал этого, прости меня.

– Не повторяйся. «Прощай» - это и значит «прости».

– Разве?

– В словах вложено намного больше, чем мы вкладываем в них. Прощай и ты.

Зонтик открыл дврь (точнее, выломал, потому что дверь заклинило); Орвелл стал на ступеньку, но не смог сойти на раскаленный бетон. Бетон был оплавлен и по нему перебегали змейки огня. Слишком жарким был бой, который закончился только что. Большинство танкеток были расстреляны, а те, которые остались, рассеялись по местности.

– Коре, - сказал он.

– Что?

– Я понимаю, что не могу просить тебя ни о чем, но нас осталось не так уж много в лагере и у нас совсем нет оружия... Вот эти танкетки. Если бы ты смог.

– Понятно, - сказал Коре, - если я успею, я их сделаю.

И тут пошел дождь.

Он брел по взлетной полосе (здесь было несколько взлетных полос, предназначенных для посадки и взлета небольших самолетов, туристического класса) он брел по взлетной полосе в сторону гор. Ужасно болела голова и ломило все тело. Это так быстро не пройдет, понятно. Он шел не оборачиваясь; по бетону лупили капли дождя и местами бетон быстро высыхал - он был все еще слишком горяч. Как вовремя пошел дождь, - подумал Орвелл, как будто специально запущенный невидимым режисером этого бескровного, но жуткого спектакля.

Он слышал за спиной частые взрывы - это Коре расстреливал оставшиеся механизмы. Спасибо, - подумал Орвелл, - но как долго ты еще сможешь это делать?

Он сошел со взлетной полосы, которая превращалась в широкую дорогу, потом дорога становилась неширокой, потом просто тропинкой, потом - просто травой. По колено в траве он поднялся на холм к перевалу и обернулся. Хлопнул еще один взрыв.

Где он находит их? - подумал Орвелл, - ведь больше ни одной не видно. Еще один взрыв, и еще. Ну да, у него еще остались целы системы распознавания. Он наверняка расстрелял всех или почти всех.

И в этот момент его ослепило и толкнуло в спину облаком одного большого взрыва. Когда он поднялся, на том месте, где еще недавно был Коре, зияла воронка с оплавленными краями и в ней плавало расплавленное вещество. Скорее всего камень. Камень был красным, таким, как лава, вытекающая из жерла вулкана.

Он вспомнил вулканы на Южной Гидре - тогда он и Коре тоже были вместе.

Орвелл отвернулся и пошел в сторону лагеря. Дождь сейчас был небольшим и приятно охлаждал тело.

82

Человек-кузнечик был не слишком голоден, поэтому он сьел только руки Самурая и содрал мясо со спины. На спине мясо было вкуснее и толще, зато руки приятно обгладывать. После этого он оттащил остатки к кустам и закопал там, надеясь, что тело сохранится хотя бы до вечера. Потом он лег и уснул. На том месте, где Самурай упал, остался небольшой предмет размером с толстую авторучку, немного похожий на огурец, только черного цвета. Это был реликтовый меч.

Лампочка загорелась, меч включился.

– Предупреждаю вас, - сказало оружие, - меня нельзя терять. Меня нельзя терять. Меня нельзя терять. Меня нельзя терять...

Никто не отозвался, меч помолчал и предупредил:

– Сейчас я включу зуммер. Сейчас я включу радиомаяк. Меня нужно срочно найти, меня нельзя оставлять так. Виновные будут строго наказаны. Напоминаю, что за мою потерю полагается смертная казнь.

Грунт зашевелился и меч затих, будто бы испугавшись. Что-то странное происходило с природой. Кусты стали раздвигаться, песок зашуршал и будто бы втянулся в воронку. Почва вокруг колебалась, было похоже на землетрясение, но для землетрясения колебание занимало слишком мало места. Вдруг почва провалилась и меч провалился с нею.

– Предупреждаю, - говорил меч, - предупреждаю, - со мной нельзя обращаться так. Я слишком ценный аппарат...

Слишком ценный аппарат постепенно погружался в воронку, которая, по мере погружения, все более и более становилась похожа на колодец. Ее стены состояли из одного базальта. Когда меч погрузился на глубину метров сорок, стены воронки сомкнулись над ним. Поверхность планеты снова выровнялась, снова подползли кусты, снова появилась трава, но больше не было слышно голоса абсолютного оружия. Человек-кузнечик проснулся, приподнял голову и снова уснул.

А два часа спустя по этому месту прошел капитан. Он успел отдохнуть и чувствовал себя сносно. Он шел к дому и думал о тех, кто остался там. Он думал о том, что еще можно сделать. Он думал о том, что все же сумел выполнить свой долг и думал о словах Коре - о том, что в жизни есь что-то поважнее долга.

А в это время меч все глубже, все дальше погружался в недра панеты, недра становились горячее и горячее. Меч, не переставая, издавал слова.

– Вам все равно не удастся меня повредить, - говорил он, - я абсолютное оружие. Я оружие, которое невозможно уничтожить. Я лучшее, что было созданно человеком. Я лучшее, что было созданно во Вселенной. Я самый ценный предмет на свете. Я величайшее достижение. Ради меня, ради моего создания, природа три миллиарда лет делала человека разумного. Ради моего создания зажглась звезда.

Ради моего создания возникла планета, непохожая на другие планеты. Ради моего создания когтистые динозавры рыли лапами каменистую землю и рвали глотки друг другу. Ради моего создания первый человек взял первую палку и ударил этой палкой другого человека. Ради моего создания первые племена в туманных лесах истребляли друг друга. Ради моего создания миллионы людей гнали бичами на бойню. Ради моего создания сжигали на кострах, колесовали и сажали на кол.

Ради моего создания сбрасывали атомные бомбы на города. Ради моего создания трудились миллионы гениев. Ради моего создания была изобретена письменнось, огонь, колесо, печатный станок и одежда. Я высшая цель природы - а ты хочешь меня уничтожить? Советую прекратить погружение, иначе вы будете наказаны по всей строгости военного устава. Советую вернуть меня на место. Меч передавал информацию во всех диапазонах, но никто его не слышал - слишком уж тяжела была толща камня над ним. Он заговаривался из-за жары.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

МЯСОРУБКА

83

Генерала Швассмана казнили тайно, на рассвете, по древней традиции - на рассвете казнить приятнее. И дышится легче, и меньше хочется умирать. Его камера была небольшой и не очень хорошо охранялась. Если бы Швассман попытался, он бы, возможно, смог сбежать. Он он даже не пытался. Несмотря на то, что с ним случилось, он все еще помнил о долге. Стены камеры были тонкими и шершавыми, нары были твердыми и очень заезженными, почти до блеска; в соседней комнате скрипел стул, кто-то ерзал, кого-то били, кто-то всрикивал - тихо, не имея силы на голос, кто-то разводил бюрократию, задавая ненужные вопросы. Окно было довольно большим и сквозь окно он видел крышу соседнего дома. По этой крыше ходил человек, тепло одетый, и пробовал что-то садить на крыше. Наверное, семена быстрорастущего дерева, - подумал Швассман. Два или три таких быстрорастущих дерева уже расли у дома. Небо было серым и лишь вверху проглядывала молочно-белая яркость, обещающая солнце к средине дня. А дальше, горизонту, тучи были рваными и красными, как будто налитыми внутренней кровью.

На улице было прохладно. Швассман смотрел в окно и ждал, когда за ним прийдут.

Пожалуй, горечи не было. Он никогда не боялся умирать, не боялся умереть и особенно он не боялся умереть такой вот смертью - простой, быстрой, без мучений.

Смерть без мучений была назначена ему уже потому, что он не был преступником, не совершал злодеяний. И все-таки, этот день, летний, но так похожий на осенний, все-таки это последний день.

Дверь открыли и вошел человек, одетый в халат, в медицинский халат.

Впрочем, уже давно палачи имели медицинское обазование и в свободное время подрабатывали хирургией. Хороший палач обязательно должен иметь медицинское образование, иначе он не сможет умертвить жертву так, как это предписано приговором. Сейчас ведь не средние века, когда всяких пугачевых приговаривают к четвертованию, а казнят отсечением головы, и никому нет до этого дела. Хороший палач может умертвить либо болезненно, либо безболезненно, либо так, что даже у видавших виды зрителей из передних рядов кровь застынет в жилах - но для того и покупают билеты на передние ряды.

– Ну, приступим, - сказал врач деловито.

Он открыл ящичек и стал раскладывать инструменты. «Ах, да, вам ведь пыток не предписано» - спохватился он и вложил большую часть инструментов обратно в ящичек. Остался только шприц и несколько ампул.

– Приступим, - ответил Швассман.

– Да вас не спрашивают, можно не отвечать.

Швассман замолчал. Он все еще слишком привык считать себя командиром и на любое утверждение отвечал как на вопрос, изъявляя свою волю.

– Я могу предложить вам несколько способов, - сказал врач. - Первый способ просто задушить вас, второй способ - ввести вам в вену яд и третий способ - этот же яд вы можете выпить самостоятельно. Предупреждаю, что если выберете яд, он будет разьедать стенки желудка и несколько минут вы будете испытывать довольно сильные мучения. Ну как?

– Я выбираю третий способ, - сказал Швассман.

– Да полно вам, не стоит кочевряжиться, - сказал врач. - Давайте я вколю вам в вену.

– А что будет с моими венами?

– А, вены тоже разъест, - сказал врач, - но сердце остановится раньше. Вы не успеете этого почувствовать.

– Хорошо, сказал Швассман, - в вену, так в вену.

Он еще раз взглянул в окно. Человек, гулявший по крыше, куда-то исчез.

Как быстро он исчез, - подумал Швассман, - и как жаль, что я не знаю, куда именно он пошел. В моей программе действительно есть сбой, если меня волнует такая чепуха. Почему меня волнует то, что листья на деревьях шевелятся? Так слабо шевелятся, несмотя на ветер. Эти деревья не слишком хорошо сделаны. Да, многого я не успел сделать за свою жизнь. Многого не успел. И он протянул руку.

– Так, - сказал врач, - сейчас я завяжу жгут, а вы пожалуйста сжимайте и расжимайте кулак. Какие у вас слабые вены. В них ведь трудно попасть. Кошмар какой-то. Вечно мне не везет.

Он надел жгут и Швассман начал сжимать кулак. Вены стали набухать.

84

Пришелица недолго довольствовалась своим номером из третей тысячи. После того, как Швассман был казнен, она приказала называть себя номером первым.

Конечно, с ее стороны и в ее культуре, это была неслыханная наглость, но людям, привыкшим к именам, даваемым произвольно, это не казалось особенным, это было чем-то вроде прихоти и они стали называть ее Первой.

Пришелица высказалась в таком духе, что она полностью поддеживает программу генетического скачка. Но вот над программой Надежда Нового Поколения повис огромный знак вопроса. Пришелица организовала пресс-конференцию. Она организовала секретное совещание. На пресс-конференции она говорила одно, а на секретном совещании совсем другое. Впрочем, так поступали все и всегда.

На секретное совещание было приглашено трое ученых медиков. Одного из них звали Дрейк и это было смешно, потому что сразу вспоминались песни Ваньки.

Дрейк был невысоким и слегка напыщенным человечком, с клоком волос на широком лбу. Все трое были мужчинами довольно невзрачного вида и очень любопытными.

Они все время рассматривали пришелицу со всех сторон, так что она была вынуждена попросить сержанта принести ей халат. После того, как она набросила на себя халат, разглядывания прекратились. В халате ей было жарко.

– Гм, - сказал Дейк, - простите, но вы все же очень необычно устроены.

Честно говоря, мне не слишком нравятся женщины и вообще, земные женщины у меня не вызывают никакого даже элементарного любопытства, они все одинаковы. Но вот вы...

– Мы не для этого собрались.

– Я просто хотел объяснить. Вы это другое дело.

– Хватит меня клеить, - сказала пришелица. - Мне тоже не нравятся земные мужчины.

Она сменила тему.

– Да, а что касается Надежды Нового Поколения, я думаю, - сказала пришелица, - что некоторое рациональное зерно в этой программе есть. Но программа дала уже два сбоя, точнее, один сбой, который закономерно вытекает из другого. Первое - это то, что сам покойный Швассман был выбран неправильно.

Именно поэтому девочка сумела сбежать из инкубатора, в ее программах была наследственная ошибка. Но я утверждаю, что она довольно умна. Что касается ума, то с ним все в порядке, но она черезчур эмоциональна. А ведь эмоциональность это большая беда.

– Но, может быть, и не столь большая? - сказал второй генетик.

– Ну нет, - ответила пришелица, - посмотрите на меня. У меня нет никаких эмоций и именно поэтому я не способна ошибаться. Полностью рациональное создание мыслит безошибочно. Это еще один из ваших пророков говорил. Хабберд, кажется.

– Неужели всегда безошибочно?

– Все что вы мне говорите, может либо совпадать с моим мнением, либо не совпадать, и это единственный китерий истины, потому что я ошибиться не могу.

Мы всегда можем знать истину: если ваше мнение совпадает с моим, значит оно правильно.

– А это кто придумал? - спросил Дрейк.

– Это все тот же ваш пророк позапрошлого века. Неплохой подход к делу, верно? Эсли же ваше мнение отличается от моего, то вы либо идиот, либо неправильно информированы.

– Так что же мы все-таки будем делать с программой Надежда Нового Поколения? - спросил Дрейк.

– А с этой программой нужно поступить так: в ней есть хорошие места и есть очень слабые места. Мы возьмем прежде всего мальчиков, двочки нам не нужны.

Потому что мы собираемся скрестить двух представителей двух высших, а возможно единственных рас во Вселенной. То есть моей расы и вашей. Лучшие представители вашей расы, естественно, находятся в инкубаторе. Но для того, чтобы скрестить их со мной нам, нужны мальчики. Мальчиков всего лишь девяноста с чем-то, насколько я помню.

– Да, совершенно верно, - сказал второй генетик. - Значит, девочки нам не нужны?

– Можете их либо уничтожить, либо разогнать.

– А что мальчики? Вы собираетесь скрещитваться сразу со всеми?

– Нет, это было бы довольно сложно. И надо сказать, что в моем организме не так уж много яйцеклеток. Это ведь не организм обычной земной женщины. Я собираюсь скреститься с одним из них. Но я собираюсь выбрать подходящую особь.

– Но, - сказал второй генетик, - дело в том, что мальчикам всего лишь шесть лет. И, так сказать, они еще не способны к размножению. Вы будете ждать?

– Нет, - сказала пришелица и распахнула халат, - посмотрите на меня. Вы считаете, что я способна к размножению? Вы считаете, что я способна к этому скотскому, я даже не знаю как сказать? Размножаться так как животные - ничего подобного! Наша цивилизация не делает ничего подобного уже много веков. Наши люди размножаются в любом возрасте и, естественно, они размножаются исключительно в пробирках. Все же остальное - это настолько грязно, что... (она сделала паузу и Дрейку стало стыдно от того, что в позапрошлом году он спал с женщиной и ему это понравилось) что меня очень сильно коробит. И прошу не упоминать при мне больше о подобных вещах.

И генетики больше не упоминали о подобных вещах.

– Итак, - сказала пришелица, - мы сыграем с ним свадьбу. Я хочу, чтобы все было по старым добрым добрым земным традициям. Ведь у вас еще играются свадьбы?

– Да, играются иногда, - подтвердил Дрейк.

– Ну, тем лучше. Я выберу из них лучшего, потом мы сыграем свадьбу, потом у нас будет брачная ночь.

– Брачная ночь? - удивился третий генетик.

– Только вы с вашим затуманенным инстинктами сознанием можете придавать этому, как это называется, сексуальное значение. (В моем языке джаже слова подобного нет) Естественно, брачная ночь будет заключаться в искусственном совокуплении. То есть, я дам свою клетку, я ребенок даст свою. А соединенные клетки дадут некоторый жизнеспособный эмбрион. В этом и только в этом должна состоять функция любой брачной ночи. Еще, если ваш ребенок умеет играть в нашу национальную игру Трек, мы с ним поиграем - это наша традиция брачных ночей.

Правда, я не думаю, что земной ребенок может быть достаточно умен для этого.

– А как вы собираетесь выбирать лучшего? - спросил Дрейк.

– Способ уже известен несколько миллиардов лет. Конечно же, методом естественного отбора. Мы заставим их соперничать друг с другом и дадим им оружие, что-нибудь похожее на нож или маленький меч. Мы их запрем вместе всех, а выпустим только одного - того, кто окажется лучшим. Как вам нравится мое предложение?

– Что, если они не захотят воевать?

– Маленькие мальчики всегда хотят воевать. А в крайнем случае, мы скажем им, что это их долг. Тогда они обязательно согласятся.

85

Итак, Тринадцатый спрятался в чулан. Борьба только начиналась. Пока еще никого не прикончили, все выжидают. Чулан был большим и со множеством укромных мест. Хорошо, что весь инкубатор они освободили - есть много мест где можно спрятаться или укрыться в засаде. Чулан был на четвертом этаже инкубатора. Он одновременно являлся чердаком. Высота потолка была небольшой и взрослый человек с трудом бы мог двигаться здесь. Освещения также не было, поэтому Тринадцатый не боялся быть замеченным и не боялся, что это место когда-нибудь потеряет свою укромность - что может быть страшнее внезапно включенного света? Здесь лежало очень много выброшенных за ненужностью вещей, в основном матрасов. Кроме того, здесь была шахта мусоросборника, куда некоторые вещи периодически сбрасывались. Мусоросборники были везде, даже в подвалах и даже на крышах. В них можно зарыться и спрятаться так, что без сканера будет невозможно найти. Ага, вот старый шкаф, можно спрятаться в нем. Нет, не стоит, ведь если несколько братиков объединятся на время и станут вылавливать всех по одному, то они могут добраться сюда и открыть дверцу. Тогда не сбежишь. А ведь неплохая стратегия - объединяться. Нет, прятаться все же надежнее.

Тринадцатый спрятался на чердаке за большим старым пластиковым шкафом и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Вскоре появился еще один. Второй был номером двадцать восьмым. Номер двадцать восьмой вошел, огляделся, ничего не заметил, и стал искать место, где бы спрятаться. Тринадцатый подумал, что чердак был бы не слишком удобным местом для сражения. Впрочем время уже было потеряно. Нападать нужно было сразу.

Дело в том, что и Тринадцатый, и Двадцать Восьмой были детьми из одного и того же выводка, и они мыслили, и привыкли мыслить совершенно одинаково. Это было вполне естественно, что они выбрали один и тот же путь для действий - самый рациональный путь. Сейчас сюда на чердак набьется человек девяносто, - подумал Тринадцатый. Но ведь здесь драться нельзя. Придется спрятаться еще где-нибудь.

А вот еще проблема: когда нас останется лишь двое или трое - то как можно будет спрятаться, если все думают и принимают решение одинаково? Ведь все будут идти в одно и то же место? Ладно, обдумаю это позже, - решил он.

Самым рациональным, конечно, было спрятаться где-нибудь и пересидеть всеобщую бойню (особенно опасно будет вначале, можно погибнуть случайно, когда на одного вдруг нападут несколько или в толчее кто-то ударит в спину) и лишь после того, когда останется всего несколько противников, выйти самому и начать единоборство уже не опасаясь или почти не опасаясь неожиданного удара.

После Двадцать Восьмого появился Девяностый, потом еще один, потом еще и через пятнадцать минут чердак был полон.

Тринадцатый вышел из укрытия.

– Мы что, будем воевать здесь? - спросил он.

– Нет, - ответил кто-то, - давайте прятаться в другом месте. И дети, взявшись за руки (так они были приучены), стали спускаться с лестницы, ведущей с чердака.

Контрольный срок еще не истек и до конца условленного часа эпизод повторился дважды: один раз в подвале, куда все собрались из тех же побуждений, что и на чердак, и снова никто не хотел убивать первым, - не из страха или жалости, а из рациональности - и второй раз в прачечной, которая была за кухней.

После этого прозвенел звонок и время закончилось. Все были живы. Попытка естественного отбора абсолютно провалилась.

Было решено использовать более надежный инструмент - а именно, Мясорубку.

Дело происходило ночью. Ночью - чтобы не было нежалательных зрителей - ведь в данном случае Мясорубка не была орудием казни; она была орудием определения победителя - чем-то вроде спортивного снаряда. В этот раз Машина была настроена так, что последнюю жертву она не перемалывала.

Стандартная Мясорубка расчитана на шестьдесят человек, детей было больше, поэтому пришлось повозиться, изменяя программу.

Техники ворчали, недовольные тем, что приходится работать по ночам. По ночам обслуживающий персонал Мясорубки обычно разбредался по городу и занимался охотой за людьми. Техники прекрасно разбирались в человеческих органах, поэтому покупатели органов охотно сотрудничали с ними.

– Вот неудачно, - сказал мужчина. - Я как раз хорошо выспался сегодня днем и собирался пройтись в центр. Там лучше ловится, в центре; говорят, что можно поймать пятерых за ночь.

– Ничего, - ответила женщина. - Здесь ведь тоже много народу кончать будут, может быть, нам что-то и перепадет.

– Да что ж перепадет, когда Мясорубка всех перемелет в фарш. А фарш, он кому же нужен?

– Из фарша можно делать вытяжки, а из вытяжек делают лекарства, - рассудительно проговорила женщина.

– Так ведь платят за это копейки! - возмутился мужчина. - Я за ночь в десятеро больше зарабатываю. Чем я буду жить, когда состарюсь? Банки грабить, что ли? - Так я же не бандит какой-нибудь!

– Не ворчи, - тебе еще десять лет до пенсии. А сдесь порубят человек сто, я слышала. Если все это мясо продать, то как раз и будет ночная выручка. Главное что безопасно. Вчера Стешу прямо на улице прикончили. Опасно стало работать.

– А кто ж ее?

– Говорят, что биоробот, подделанный под мальчика.

– А ты ей свой вопрос про синус не рассказывала?

– Нет, ты же не советовал.

– И правильно советовал, меньше будет конкурентов.

Они закончили перерыв и снова принялись за наладку механизмов. Это была не трудная работа, ведь Мясорубки всегда делают качественно и запчастей к ним хватает.

К счастью, девяносто с лишним детей легко помещались на движущейся полосе.

Была ночь, не очень ясная, накрапывал дождь, и не дождь даже, а нечто мелкое, почти висящее в воздухе, площадь была пуста и гулка, ожидающая мгновения, когда она наполнится криками; рос искусственный дуб с большущей черной тенью. Возле искусственного дуба, свесившего свою искусственную неживую ветвь, стоял эшафот, еще неразобранный, авось пригодится в будущем. И еще чуть дальше, рядом с крупным памятником древнему вождю, протягивавшему указующий перст из прошлого в грядущее, к древнему, так и непришедшему грядущему, (памятник не уничтожили, потому что он не мешал движению - о нем просто забыли.

Его не уничтожили сразу, а потом просто забыли о нем.) Итак, рядом с этим памятником стояла наспех собранная Мясорубка. Наспех, но надежно. Низко гудели могучие моторы, разогреваясь на холостом ходу, и заставляли вибрировать воздух, булыжники, фигуру вождя, ночь и тайную струну страха, натянутую в каждом сердце.

Мясорубка освещалась двумя прожекторами и несколько телекамер следили за событиями, уже начинающими происходить.

Телекамеры были коммерческими - федерация журналистов все-таки попросила и получила соизволение на сьемки процедуры. Ведь процедура обещала быть интересной и поучительной. Да и запись можно будет хорошо продать.

Инопланетянка номер один охотно согласилась на предложение журналистов, ведь оно было разумным. Тем более, часть денег шла непосредственно ей, как автору и организатору шоу. Она так же согласилась на воспроизведение всего происходящего на видеокраске.

Детей ввели в Мясорубку и позволили разместиться им так, как они хотят.

Дети разместились в безукоризненном шахматном порядке, как наиболее удобном.

Детей предупредили, что до пуска Мясорубки остается еще полчаса. На самом деле оставалось всего десять минут - журналисты дополнительно заплатили за эффект неожиданности.

Тринадцатый лег и стал смотреть в небо, небо было пасмурным, темным, облака шли серыми сахаристыми полосами, иногда капали мелкие капли, а очень мелкие висели в воздухе как туман. Со стороны востока виднелась темно-красная реклама сапожной мази (Мазь от фирмы «Гуталин» - я на ней поджарил блин!!!), которую высвечивали прямо на облаках. Хотелось прикрыть глаза, но он смотрел. Он ждал того момента, когда заработает мотор, заработает по-настоящему, когда вся площадь под ними сдвинется, и они пойдут в последний и столь много решающий бой (решающий более чем личную судьбу - судьбу человечества). В бой за право стать родоначальником нового человечества. В этом был их долг. Именно для этого они и были рождены. И его маленький личный долг - либо погибнуть, либо стать лучшим.

И все мы как один умрем в борьбе за это - вспомнил он слова древней песни. Те люди тоже любили умирать и убивать. Так любили, что даже не знали, за что именно они поголовно умрут. Им и не интересно было знать. Просто - «за это».

86

Номер первый сыграла свадьбу с Номером тринадцатым. К тому времени все остальные были сьедены Мясорубкой, а Номеру тринадцатому удалось устоять дольше всех. Почему и как - никого не интересовало - главное, что он оказался лучшим.

Свадьба была не слишком пышной, о ней было обьявлено, несколько журналистов снимали саму процедуру, - процедура была совершенно неинтересна, просто жених и невеста поставили свои подписи под брачным контрактом, который предусматривал только одно - создание жизнеспособной новой особи. Тринадцатый впервые держал в руке авторучку, но он справился. Первая тоже не была знакома с этим прибором для оставления подписи и тоже справилась. Оба они были талантливы. В зале для церемоний было пыльно и пусто, потому что никаких церемоний здесь не проводилось уже много лет. Даже клерк успел постареть и забыть где лежат нужные дискеты.

После свадьбы жених с невестой удалились в брачную комнату. Там невеста разделась и приказала сделать то же самое жениху.

Тринадцатый осмотрел ее с любопытством, но без энтузиазма.

– Но, - сказал мальчик, - я уже слишком большой, чтобы раздеваться при женщинах.

Колеса Мясорубки все еще скрежетали у него в мозгу. Он еще вздрагивал от шорохов и слов, но держался с гордостью.

– Ты слушай, что тебе говорят.

– Теперь ты меня слушай, я в семье главный! - сказал Тринадцатый.

Первая отвесила ему оплеуху и тем на время погасила конфликт.

– Раздевайся, это твой долг.

Мальчик подчинился.

Нажимом кнопки она вызвала врача и врач произвел небольшую и почти безболезненную операцию на обоих новобрачных - взял нужный генетический материал. Оставалось только ждать.

– Сыграем в Трек, - предложила Певая.

– А ты меня научи, я люблю учиться, - ответил мальчик.

Процедура оплодотворения слегка затянулась; они успели сыграть три партии в Трек, причем две мальчик выиграл. Наконец вошел Дрейк, его лицо было радостным.

– Работает, - сказал он.

– Мы можем посмотреть?

– Да, конечно.

Первая накинула на мальчика халат, а сама, не одеваясь, а только вставив худые лапки в тапочки, пошла за Дрейком.

Они прошли несколько комнат, коридор, длинный коридор с металлическими дверьми во множестве вдоль стен; коридор освещался неизвестно откуда, здесь воздух светился так же, как он светится в подземных тоннеллях. Пройдя несколько процедур опознавания, вошли в нужную дверь. Оказались в лаборатории.

– Все прекрасно, - сказал Дрейк, - мы размножили уже триста копий. Можете посмотреть на одну из них.

Он настроил микроскоп и Первая вместе с мальчиком смотрели в трубку (микроскоп был с несколькими трубками). Смотрели на то, как начинает формироваться зародыш их ребенка. Делящиеся клетки были похожи на мыльные пузырьки в пене, с той только разницей, что мыльные пузырьки лопаются и исчезают, а тут они появляются и не лопаются.

– Мне кажется, я счастлив, - сказал мальчик совершенно серьено. Несерьезно он говорить не умел.

87

Орвелл собрал всех в небольшом зале, который был на первом этаже здания.

Он пригласил и двух роботов, но два робота удалились в уголок и стали молча играть в шахматы - молча, потому что они использовали радиоволны. Им не было дела до общих проблем, они понимали только приказы. У одного из роботов было сильно повреждено лицо, кажется у Второго. Что это с ним? - подумал Орвелл.

– Я собрал вас всех, - сказал он, - для того, чтобы понять, чтобы узнать, что же все таки с нами происходит. Что случилось? Почему мы, представители высшей и, может быть, единственной расы во Вселенной, почему мы уничтожаем друг друга? Может быть, это влияние этой ужасной планеты?

Он осекся, взглянув на роботов, пристально глядящих в глаза друг дуру. Они играют в шахматы. Игра в шахматы. Шахматные фигурки с лицами людей ходят по очереди и каждая норовит кого-то убить.

– Но мы ведь не шахматные фигурки? - продолжил он.

– Знаете что? - сказал Норман, ведь и на Земле мы тоже здорово уничтожали друг друга. Что же тут удивительного?

– Но ведь не настолько же, чтобы убивать вот так... Правильно, когда-то кого-то на Земле убивали, когда-то шли громадные войны, но теперь казнят только преступников, пусть даже не всегда осуждают их верно, но в основном преступников. Времена массовых убийств прошли. Больших войн не было уже полтора столетия, а мелкие почти не отражаются на численности населения. Уже полтора столетия на троны не сажают изуверов, уже полтора столетия никто не вырезает целые народы ради отвлеченных идей.

– Но ведь тысячи лет люди только и делали, что убивали друг друга, - сказал Норман. - Что значит по сравнению с этим сроком полтора столетия? От этого так просто не отмахнешься. Люди только и делали, что создавали машины, которые помогали им убивать друг друга. Если в сочетании слов «прогресс техники убийства» убрать последнее слово, то мало что изменится. А вообще-то, я думаю, что дело не в этом.

– А в чем?

– Дело в нас. В том, что мы все боевые машины - такие же боевые машины, как и эти роботы. Нас учили только одному - драться и убивать. Сейчас мы варимся в собственном соку и обречены вариться до скончания века. Вот поэтому каждый делает то, на что он единственно способен - убивает. Мы здесь как крысы в тесной бочке, которые сьедают друг друга не от голода, а от тесноты, от того, что у них слишком острые зубы. Нас ведь с молодых лет учили вести войну и мы вели ее не прекращая. Вот мы и не можем остановиться.

– Я человек, а не машина или крыса.

– Вы, капитан, - это другое дело. Но вы вообще немножко не от мира сего. А в этом мире есть вещи, которых вы не замечаете, потому что привыкли смотреть на звезды, а не на пыль под ногами. Каждая вторая погибшая экспедиция погибла тем же способом, что и наша.

– Это неправда.

– Правда. Я ведь наблюдатель, я знаю больше. Я могу перечислить десятки примеров. Вы не знаете об этом, потому что вам не следует знать. Например, последний полет в Северную Корону, где исчезли двадцать человек, а четырех успели спасти. Вы думаете, от чего они погибли?

– Они погибли в бою.

– Вот именно, в бою друг с другом. А четверых залечили до смерти в сумасшедшем доме, чтобы они не вздумали об этом рассказать. Ведь всех членов групп специально программируют на драку. Ребята, чем мы занимаемся в свободное время на Земле?

– Я тренируюсь, - сказал Орвелл.

– Я тоже, - сказала Кристи, - но я знаю, что Анжел любил драться насмерть, без правил. Он часто этим хвалился. Он дрался по нескольку раз в месяц, говорил, что для поддержания формы.

– А я, - сказал Морис, - я подрабатываю в ночных патрулях. Мне нравится охота за людьми, я не скрываю этого. Тех людей нужно отлавливать. Если не мы, то кто же?

– И что ты с ними делаешь? - спросил Норман.

– Я ломаю им шеи, они не заслуживают другого обращения.

– А ты?

– Я не собираюсь ни в чем признаваться, - сказал Штрауб. - А вот Икемура убил столько народу, что хватило бы заселить целый городок.

– А где он? - спросил Орвелл, - нас должно быть шестеро.

– Нет, пятеро, - сказал Штрауб.

– Да, здесь пятеро, а где Икемура?

– Насколько я понимаю, его убил Б2, - сказал Штрауб. - Я отдал ему такой приказ.

– Что значит «отдал такой приказ»? Робот не может подчиниться приказу нижестоящего и убить второго человека в экспедиции.

– А моему приказу он подчинился. Значит, у него были веские причины. Я изложу вам позже, даже в отпечатанном виде.

– Я хочу знать, я требую в конце концов! - сказал Орвелл. - Он мой друг.

Что вы с ним сделали?

– Я же сказал, его убил Б2, - ответил Штрауб.

Б2 отвлекся от шахматной партии.

– Первого помощника сьел кузнечик, - сказал робот. - Могу предоставить отчет о происшествии. Должен ли я сделать это сейчас?

Орвелл помолчал.

– Нет, не нужно сейчас, - наконец сказал он, - позже. Но нас осталось пятеро. Давайте попробуем не перебить друг друга совсем. Неужели это так сложно?

Неужели целой планеты мало для пяти человек?

Люди соглашались, кивали, смотрели в стороны и в душе каждый был согласен, но каждый понимал, что из этого ничего не получится. Ведь у каждого есть программы, и эти программы нельзя изменить. И если в них записана заповедь «убий», то все обречены, все, возможно, кроме последнего, кроме самого сильного или хитрого, кроме победителя. Это напоминает Мясорубку, которая устроена так, что не перемалывает последнюю жертву. Только здесь целая планета вместо узкой движущейся полосы. И нет мощных моторов, которые толкают тебя к гибели. Есть только маленькие моторы в сердце каждого и они успешно справляются с этой задачей.

А потом день закончился и наступила ночь.

88

Была примерно полночь. Норман вышел из дома с винтовкой. Кузнечик поднял голову.

– Привет, Кузя, - сказал Норман, - как жизнь?

Кузнечик услышал дружественную интонацию голоса и подумал, что он, пожалуй, не станет есть этого человека сейчас. Да и вообще, совершенно необязательно есть по два человека в день. Людей-то ведь не так уж много. И, к сожалению, они не размножаются. А если размножаются, то очень медленно. Вот если бы можно было их разводить в большом количестве - такая большая ферма, огражденная колючим заборчиком. Что может быть вкуснее человека. И еще самочку найти. Эх, и жизнь пошла - никакой радости. Но и горя мало. Надо экономить. Он был не голоден и в хорошем расположении духа. Если бы он был собакой, он бы повилял хвостом.

– Прощай, Кузя, - сказал Норман и выстрелил.

Голова кузнечика разлетелась в клочки.

На втором этаже кто-то зажег свет - это было видно по щели в ставне;

Норман подождал, но ставень не открылся.

– Теперь начнем, - сказал он сам себе.

Он вошел в дом. Потом поднялся на второй этаж и вошел в ту комнату, где был Морис.

– Извини меня за ногу, - сказал Морис.

– Ты извиняешься потому, что у меня винтовка в руке, или потому что совесть замучила?

– И по тому, и по другому, - сказал Морис, - я не мог поступить иначе. Не обижайся.

– Ну да. Ты знаешь, о чем я сейчас думал?

– Наверное, о том, что и остальные - женщина ведь одна. И она уже беременна. К сожалению, от капитана.

– Сейчас от капитана, а в следующий раз от кого-нибудь еще. Вопрос в том, кто станет этим «еще».

– Странно, почему это нас так волнует, ведь на Земле всем было все равно?

– На Земле все было просто: каждый знал, что может оставить потомство и оставлял его или не оставлял. Но здесь. Здесь должны проснуться древние инстинкты. Я читал древнюю мифологию. Раньше самым большим счастьем для человека было оставить потомство. А все остальное было не важным. Все это еще сидит в нас до сих пор. Просто это было скрыто цивилизацией. А теперь никакой цмивилизации нет. Нет даже племени. Есть только Мясорубка.

Он вставил в винтовку разрывной патрон. Морис пороследил это движение, но ничего не сказал.

– Так что же?

– Я думаю, что нам все же придется основать новое человечество здесь. Но кто будет основателем?

– Капитан. Его ребенок первый.

– Но для того, чтобы человечество выжило, детей должно быть много и они должны быть от разных отцов.

– Почему?

– Потому что я немного знаю генетику.

– Ну ведь нас все-таки четверо мужчин.

– Да, но Штрауб почти идиот, значит, мужчин только двое.

– Трое.

– Двое. Тебя я сейчас убью.

Морис рванулся к двери, но наткнулся на ствол.

– Ты же говорил, что не обижаешься?

– Не обижаюсь. Но и не позволяю себя обижать безнаказанно. Да и не в этом дело. Ты самый молодой из всех, ты сильнее меня, а значит, ты будешь меня оттеснять. Но сейчас у меня есть вот это (он он приподнял винтовку). А значит, я исправлю положение.

– Ты собираешься выстрелить мне в ногу?

– Я собираюсь тебя просто застрелить. Но в чем-то ты прав. Если хочешь, я могу сначала выстрелить тебе в ногу, потом в живот или в руку, так, чтобы ты не умер сразу.

– Но это же разрывные?

– Жаль. Тогда придется сделать иначе. Сейчас я отпущу тебя, можешь уходить. Я выпью чашку кофе, на это уйдет минуты три, а потом пойду за тобой.

– Но там кузнечик?

– Я его благополучно застрелил, не бойся. Я не хочу, чтобы ты повторил участь Самурая.

– Кто такой Самурай?

– Так называли нашего помощника капитана. Его сьел кузнечик. А ты думал, что робот его прикончил, да?

– Я не знаю кто кого прикончил. Ты позволишь мне уйти?

– Иди, но сначала проглоти вот это.

– Зачем?

– Мог бы не спрашивать, а догадаться. Я же не отпущу тебя просто так. Это радиомаяк. Глотай.

Радиомаяк был поменьше горошины размером. Он был похож на круглую таблетку.

– Где ты его взял?

– В моем арсенале есть много полезных вещей. Я ведь наблюдатель, а это совершенно особый статус. Никогда не знаешь что тебе понадобится и когда.

Быстро!

Морис проглотил и потянулся за чашкой кофе, чтобы запить. Отдернул руку.

Норман улыбнулся. - Я сказал, что кофе выпью сам.

– А теперь уходи. Будь уверен, я тебя не потеряю. Где бы ты ни спрятался.

– Дай мне хотя бы пять минут, - сказал Морис.

– Даю десять. Скажи спасибо.

– Спасибо.

– Громче!

– Спасибо.

И Морис ушел.

Норман отложил винтовку в сторону, вынул из кармана еще одну таблетку и положил ее на край стола. После этого погладил стрекозу на плече и послушал голос.

– Осталось девятнадцать минут четыре секунды, - сказала стрекоза.

Он спокойно допил кофе и прилег на кровать, еще теплую от недавнего присутствия живого человека.

Морис не сразу ушел. Вначале он зашел в ангар, где стоял разбитый Зонтик, покопался в его внутренностях и вытащил листок плотной фольги. Он вставил этот листок себе под рубашку, так, чтобы он экранировал радиоволны. Теперь маяк не будет звучать. Попробуй-ка найди меня в этой ночи. Посмотрим, советник, - подумал он, я сделал ошибку, мне не стоило оставлять тебя вживых. Еще один древний монгол говорил, что побежденный никогда не сможет быть другом и потому не брал пленных, убивал всех воинов, их жен и детей, стариков, разушал дома, вырезал скот и уничтожал плодородную землю. И вот теперь остались лишь пустыни в тех местах, где он прошел тысячелетие назал. А как много пыстынь на других континентах? Сколько же их было, таких безымянных монголов? Ладно, нечего раздумывать. Он побежал. Он бежал в зоне осени - там, где совсем недавно пробегал другой человек. Здесь было прохладно, а значит, нетрудно бежать.

Догога шла немного вгору. Здесь была настоящая, хотя и заброшенная дорога.

Когда-то здесь ездили машины, ходили люди, когда-то... А что теперь? Он бежал, а минуты шли. Девятнадцатая минута уже отщелкивала свой счет.

Странно, но он не слышал преследования. Странно и то, что он был совершенно уверен, что преследования не было. Как будто кто-то глубоко внутри него знал иной, настоящий сценарий событий. Что это? Он замер и почувствовал, как улетают секунды.

Почему я так жду, почему, неужели...

За несколько секунд до того, как это произошло, он все понял.

Взрыв был небольшим и куски его тела почти не разбросало. Завтра, когда люди придут на это место, они подумают, что он просто неосторожно подорвался на мине. Они будут ломать голову, гадая, что это за мина была и зачем понесло его сюда ночью. В конце понцов они сойдутся на какой-нибудь версии и успокоятся.

Но они не узнают правды. Голова вместе с частью туловища осталось целой и руки еще несколько раз успели сжаться, цепляясь пальцами за пожухлую траву. Глаза медленно стекленели, глядя в небо. В небе, на фоне чернильной черноты близкого космоса проплывали светлые, будто подвеченные внутренним светом фигуры - вот эта похожа на лицо его матери - лицо, которое он давно забыл. Лицо плачет.

В это же время вторая таблетка взорвалась в той комнате, откуда вышел Норман.

– Вот теперь, - сказал Норман, - теперь с тобой покончено, мой милый создатель человечества. И без тебя создатели найдутся. Неужели ты думал, что я, старый человек, с больной ногой, буду бегать за тобой по пересеченной местности? Ты слишком много о себе мнил.

89

После того, как брачная ночь закончилась, Первая отправила своего малолетнего мужа доучиваться по ускоренному курсу, а сама, полежав, отдохнув, подумав о перспективах отправилась к скульптору создавать свой собственный каменный образ. Фигура требовалась в качестве памятника, который будет стоять на центральной площади, там, где обычно производятся казни, и будет символизировать матерь нового человечества. Культ богоматери к началу двадцать второго выдохся совершенно и людям определенно требуется замена. Ведь людям обязательно нужно кого-то обожествлять. Собственных матерей мало кто почитет, следовательно, пусть почитают одну, общую. Так думала Первая. Конечно, она могла бы прибегнуть к услугам электронного скульптора, который бы изваял точное ее изображение и даже придал бы этому изображению небходимую величественность или любое другое несуществующее качество, но настоящие живые скульпторы, которые все еще водились на Земле (и были чем-то вроде волхвов), жили лишь потому, что в их услугах нуждались, они были чем-то особенным. Они умели создавать такие фигуры, в которых выражалось невыразимое, обретало вещественность невещественное, становилось ясным глубокое и громадное спресовывалось до той степени, при которой оно доступно обозрению, но все равно оставалось громадным.

Одна из вещей, не объясненных пока наукой - если поставить рядом работу настоящего скульптора и работу идеального электронгого копировщика (две фигуры не будут отличаться даже на десяток атомных слоев) то люди будут выбирать из двух фигур настоящую: они будут останавливаться перед ней и смотреть как на чудо, а на электронную только взглянут и, возможно, удивятся схожести. Поэтому все лучшие и самые дорогие фигуры изготавливались живыми скульпторами.

Итак, Первая позировала скльптору. Она позировала уже около получаса, а скульптор только размечал кусок мрамора.

– Вы не можете быстрее? - спросила она.

Сейчас она уже легко разговаривала без шлема; она выучилась земному языку за несколько дней. Она даже узнала, что на Земле есть несколько языков и собиралась изучить их все.

– Нет.

– Я бы справилась с этим лучше вас, мне кажется.

– Тогда берите и справляйтесь.

Она замолчала, прождала еще минут десять и попросила сделать перерыв.

Скульптор был совершенно несовременен. Он работал теми же древними методами, что, наверно, использовал еще Фидий или Пракситель. Есть вещи, которые не меняются даже на такой изменчивой Земле.

В перерыве она связалась с генетиком и спросила его о том, как создается человек новой расы. Эксперимент проходил замечательно. Глаза Дрейка сияли, а его голос был даже более эмоционален, чем нужно. Странные люди эти ученые, - подумала Первая, - умные, полезные, но странные. Ничего, когда будет у нас новое человечество, тогда мы таких уберем. Нужно следить за чистотой расы, нужно выпалывать сорняки. Нельзя так много эмоций в таком важном деле.

– Расскажите поспокойнее, - попросила она. - Что такого случилось?

– Случилось, это прекрасно, это потрясающе, это... Такая комбинация...

– Так все-таки, что же?

– Невероятная удача, гены скомбинировались невероятно удачным способом.

Результат превышает все наши ожидания. Способности нового существа даже трудно вообразить!

– Ну с вашим-то воображением нетрудно.

– Это будет не просто новое, это будет сверхновое существо!

После сеанса у скульптора матерь нового человечества снималась в порнофильме. Она хотела запечатлеть свой реальный образ во всех деталях.(Фильм был снят и показан уже на следующий день; среди молодежи сразу появилась мода на девушек исключительно худых и с невыраженными половыми признаками, на лысых, к тому же.)

Эту ночь она провела даже не подключаясь к аппарату электрического наслаждения - настолько велико было ее наслаждение удачно идущим экспериментом.

Но следующий день оказался не таким счастливым. В шесть часов утра снова позвонил Дрейк.

– Что? - спросила она, внутренне слегка напрягшись. Что-то подсказало ей плохую новость прежде чем прозвучали слова.

– Не очень хорошие новости.

– Эмбрион погиб?

– Не в том дело, эмбрион развивается и, скорее всего, он будет жить. Но он будет неспособен к размножению.

– Это почему же?

– Он не имеет пола.

– Простите, но это чушь, - сказала Первая, - невозможно не иметь пола.

Есть икс-хромосомы и есть игрек-хромосомы, поэтому есть мужской пол и есть женский пол. Третьего не дано.

– У него зет-хромосомы, - понуро сказал Дрейк.

– А что, если мы уничтожим это создание и попробуем повторить брачную ночь?

Сколько копий вы сделали? Триста? Надеюсь, нам не придется сажать эмбриончиков в малюсенькую Мясорубку? - мило пошутила она.

– Вы никогда больше не получите столько совершенного организма.

Вероятность этого равна нулю. Не поможет даже миллион брачных ночей. Вы станете матерью нового человечества, но оно не будет так уж разительно отличаться от старого.

– Нет, так не пойдет, - сказала Первая. - Я уже снялась в фильме и сегодня фильм будут смотреть все. Вы обязаны что-то сделать.

– Но что же?

– Тогда будет так, - сказала Первая, - я все-таки умнее вас, поэтому я предлагаю свой вариант.

– Никакой вариант невозможен. Мы можем сделать любое количество копий - сто, тысячу, миллиард, но все равно они погибнут от старости чераз какую-нибудь сотню лет.

– Я предлагаю не это, - сказала Первая, - мы будем прививать его людям.

– Как это прививать?

– Так же, как прививают яблони. Ведь культурная яблоня тоже неспособна к размножению, а она существует уже тысячи лет. Когда дикая яблонька подрастает, ей прививают культурный побег и она становится настоящей сортовой яблоней. Тоже самое можно делать и с людьми.

– Об этом стоит подумать, - сказал генетик.

90

Следующее утро было хмурым, но не дождливым. Было прохладно, казалось, зона осени раздвинула свои границы. В сторону города выстрелии телевизионный зонд и зонд повис над городом, медленно опускаясь, производя сьемку местности.

Хлопушка исчезла.

От нее осталась только ржавая труха и даже не осталось того цилиндра, который был вчера. Неизвестная сила разрушила земной металл. Как и почему это произошло уже не слишком волновало людей. Кирпичи и обломки стен, которые еще недавно валялись на месте города, рассыпались в кучки песка. Мощеные дороги исчезли, как и любые другие искусственные покрытия. Везде пробивалась зеленая трава, которая неизвестным образом успела вырасти за ночь. Сквозь эту траву здесь и там прорастали фигуры. Непонятные фигуры обнаженных женщин, танцующих людей, несуществующих зверей, похожих на драконов. Фигуры стояли так как и раньше, как будто и не были расстреляры Зонтиком вчера.

– Мы сьездим и посмотрим, - сказал Норман, - если никто не против, я поеду со Штраубом.

– Почему с ним? - спросила Кристи.

– Но вам ведь хочется побыть наедине?

– Конечно хочется, - подтвердила Кристи нейтральным тоном, но делать такие намеки я запрещаю.

– Как хочешь.

91

– Зачем ты оставил их вдвоем?

– Ей ведь было приятно остаться с капитаном.

– Но мне это неприятно.

– Она что, тебе нравится?

– Не больше и не меньше чем любая другая женщина. Примерно так. Я мужчина все-таки и я давно не имел женщины.

– Подключись к электростимулятору, это помогает.

– Я подключался этой ночью раза четыре. Мне этого мало. Мне нужна просто нормальная женщина, а не все эти фокусы. И вообще, это вроде бы наш долг...

– Что? Создать новое человечество?

– Вот именно. Я не хочу, чтобы только капитан это делал. Я тоже хочу.

– Вот именно сейчас он этим и занимается, - сказал Норман. - Я так думаю.

– Мне это не нравится, - ответил Штрауб.

– Мне это тоже не нравится, но я думаю, что рано или поздно мы это дело прекратим. Я тебе еще не все сказал. Насчет Мориса. Эй!...

Но Штрауб его не слушал. Он остановил машину, соскочил и подошел к памятнику. Памятник дракону. На Земле бы никогда не додумались до такого. А впрочем, фигурка небольшая. Норман тоже подошел. У постамента лежало несколько камней.

Дракон был сделал из жетоватого вещества, намоминавшего металл, но при ближайшем рассмотрениии оказывался камнем. Норман поднял с постамента один из камней и ударил по фигуре. От фигуры откололся кусочек.

– Зачем ты это делаешь? - удивился Штрауб. - Может, лучше не трогать?

– Мне интересно, что у него внутри. Смотри-ка, он неплохо колется. Можно вообще отбить ему голову.

И он ударил еще раз. Откололся еще маленький кусочек.

– Ты даже не хочешь послушать, о чем я тебе расскажу? - продолжил он, - о Морисе?

– А меня не интересует, о чем ты мне можешь рассказать. Я все знаю и сам.

– Только дураки думают, что они все знают.

– Не называй меня дураком, это меня злит, - сказал Штрауб. - Не стоит меня злить. Что ты хотел сказать?

– Это ведь я убил Мориса.

– Зачем?

– Чтобы было меньше конкурентов.

– Каких еще конкурентов?

– Конкурентов на женщину.

– И ты тоже? - удивился Морис.

– И я тоже. Я ведь такой же мужчина как и ты.

– Ты его просто так взял и прикончил?

– Нет, я вначале позабавился.

– Ты подлец.

Штрауб ударил его силовым приемом; Норманн не успел защититься.

– Думаю, что пока с тебя хватит, - сказал Штрауб, - или еще добавить? Я мог бы убить тебя здесь прямо, но я не такой убийца как ты. Я отвезу тебя к капитану. Мы тебя будем судить.

– Ладно, - сказал Норман. - Отвезешь, так отвезешь. Но я ведь для нас двоих старался. Или ты хочешь чтобы претендентов осталось еще меньше? Хочешь, значит так и скажи. Ты еще большая мразь, чем я.

– Ругайся, ругайся, ты меня этим не возьмешь, - сказал Штрауб. - Мы с тобой разберемся.

Разберетесь, как же. В кармане у Нормана была припрятана небезопаснвя штучка, которой он владел в совершенстве. Теперь, когда отношения прояснились до конца, он может ее применить. Если бы бедный дурачок повел себя иначе, его можно было бы и не убивать. Каждый сам выбирает дорогу свою.

– Подожди, - сказал он, - я все-таки хочу посмотреть, что у нее внутри.

Норман поднялся на постамент и изо всех сил ударил фигуру по голове.

Каменная голова откололась.

– Смотри, - сказал Штрауб, и с удивлением провел по поверхности фигуры.

Поверхность была совершенно гладкой, как будто никто и не откалывал кусочки камня несколько минут назад.

– Что это значит?

– Это занчит, что планета сама выращивает эти фигуры. Ей так нравится играть.

– Ну нет, - сказал Норман, - сейчас человек хозяин на этой планете, - пусть она делает то, что нам нравится.

Он пихнул каменную голову ногой.

Голова очень быстро открыла пасть и захлопнула каменные челюсти на его голени. Он закричал. Даже сквозь крик был слышен явственный треск ломающихся костей. Голова сжимала челюсти. Штрауб отошел в сторону и стоял в растерянности.

Голова сжевала ногу до самого бедра и отвалилась, снова окаменев. Завелся мотор, машина дернулась и проехала прямо по распростертому телу. Штрауб упал на песок, его рвало и боль стучала в висках.

Он поднялся тогда, когда гудение мотора снова прекратилось. Остатки Нормана были смешаны с песком.

– Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет, - подумал он, - какая-то древняя поговорка, почему мне это подумалось?

Шея каменного дракона вытягивалась, на ее месте запузырилось что-то, через несколько минут на месте пустоты выросла новая голова, точно такая, как была раньше. Штрауб подошел и коснулся второй головы, которая лежала отломленной.

Отломленная голова рассыпалась от прикосновения, как будто была сделана из влажного песка.

– Удивительно, удивительно, - сказал Штрауб. - Она действительно вырастила всех этих зверюшек сама. И они какие-то особенные. Вот я смотрю на них и что-то чувствую. Еще Гессе говорил, что они нагоняют на него тоску. От них исходит что-то, какое-то поле, энергия. Знаешь, Бэта (он решил поговорить прямо с планетой), знаешь, а ведь у нас, на Земле, тоже умеют делать такое. Но там это доступно только нескольким гениям. Вот видишь такую фигуру и останавливаешься и не можешь уйти. Когда-нибудь наша наука разгадает этот секрет.

– Я не думаю, - сказала Бэта и Штрауб решил, что ему послышалось, слишком неожиданным был ответ.

– Можно, - спросил он, - не волнуйся, я всего лишь подойду поближе, я только хочу рассмотреть. Я не трону, но не потому, что боюсь, а потому, что это слишком красиво. Вот так, а посмотрю, а потом уеду. Ты же меня не тронешь?

Над городом стояли тучи, но заметно потеплело. Кое где стекали весенние ручейки.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

?

92

Он ехал в сторону нового дома. У окраины города его вдруг пронзила совершенно ясная мысль. А ведь теперь остался только командир. И вторая мысль, как продолжение первой - с командиром просто так не справиться.

Что это мне лезет в голову? - спросил он себя, но продолжал обдумывать.

Почему бы и не подумать, ведь это всего лишь мысли. Мысли не преступление.

Вот если было бы оружие... Кстати, а куда подевалось все оружие? Ведь мы боевая экспедиция. У нас было столько оружия, что из него можно было насыпать курган. Куда же все делось? Осталась только винтовка. И та валяется неизвестно где. Вот если бы получить эту винтовку. Надо о чем-нибудь попросить Капитана. Зачем это мне нужна винтовка? В кого я собрался стрелять?

Да, в него...

Он попытался сосредоточиться и сразу же ощутил невыносимую давящую боль в висках. Нет, в теперешнем своем состоянии он совершенно не мог думать. Нельзя так напрягаться, нельзя... Нужно попросить у капитана винтовку... Поохотиться, например, или для охраны. Но только он не поверит. Нет, не поверит. А даже если и не поверит, то что...

Он подъехал к дому. На пороге стояла Кристи. У него забилось сердце, когда он увидел эту женщину. Единственная женщина, единственная... Она будет моя, - сказал он себе, - я ничем не хуже его. Почему она должна принадлежать этому старику? Я не хочу.

Он потряс головой.

– Что с тобой? - спросила Кристи. Ты так трясешь головой, как будто тебя осы кусают.

– Ничего, а где командир?

– Он тебе нужен, очень?

– Нет не очень, вообще не нужен. То есть нужен.

– Смотри на это, - сказала Кристи и протянула ему винтовку. - Его пальцы жадно вцепились в оружие.

Он попытался преломить ствол, но убедился, что механизм испорчен.

– Что ты с ней сделала! - закричал он.

– Успокойся, ничего я с ней не делала. Это она сама. Видишь, такое впечатление, что ее купали в кислоте. Ты посмотри только, оно все портится.

– Кто портится?

– Оружие.

– Где оружие? - спросил Штрауб.

– Мне кажется, - сказала Кристи, - что Бэта не хочет, чтобы у нас было оружие. Ты же помнишь, что случилось с Хлопушкой.

– А причем здесь Хлопушка?

– Она превратилась просто в хлам. А ведь она сама была оружием. Да. И все наши Зонтики погибли. И все специалисты по оружию и войне, то есть почти все. А где Норман?

– Решил пойти пешком. Так ему захотелось.

– Вы поругались с ним, да?

– Чуть чуть.

– Из-за чего?

– Из-за тебя.

– Спасибо.

– Вот это была последняя, - сказала Кристи о винтовке, - и знаешь, в доме даже ножей не осталось. Пропали и все. Один кухонный, правда, еще есть, но тупой и не хочет точиться.

– Знаешь, - сказал он, - а может проедемся в город?

– Зачем?

– Я тебе что-то покажу, - он вернулся в машину и быстро ее развернул. - Ничего не говори капитану.

– Но нужно одеться потеплее, - сказала Кристи. - Я поеду, я соскучилась за городом, там хоть что-то осталось?

– Там хорошо.

– Как там погода?

– Там стало намного теплее, совсем хорошо.

– Все равно, подожди, - сказала Кристи с женской заботливостью, - я сейчас вынесу что-нибудь, что-нибудь из одежды.

Она появилась через пять минут и вынесла два меховых полушубка.

– Помог бы.

Он помог и случайно коснулся ее пальцев и вздрогнул. Его словно ударило током. Кристи удивленно посмотрела, но ничего не сказала.

– Где ты взяла? Это настоящий мех?

– Нет конечно, не настоящий, но теплый, у нас ведь было несколько таких.

Возьмем с собой.

– А зачем мы брали их сюда?

– Мне захотелось, и я взяла. Вот пригодились.

– Там остались фигуры, фигуры очень интересные, - сказал Штрауб. - Очень интересно, они не ломаются, а если ломаются, то отрастают. Вот например, их разрубили, а они выросли опять.

– Что все фигуры остались?

– Ага, все. И даже те, которые ты рисовала, - сказал Штрауб и понял, что угадал.

– Мальчик и девочка? - загорелись ее глаза.

– Ты хотела их посмотреть? Так я могу тебя прокатить.

93

Два робота играли в шахматы. Вот уже двести тринадцатый раз подряд. Все двести двенадцать партий выиграл Б1.

– Так не честно, - сказал Б2, когда первый снова объявил шах.

– Что не честно?

– Ты нечестно играешь.

– Почему я не честно играю?

– За столько времени ты ни разу не проиграл.

– За одиннадцать часов, - уточнил Первый.

– Это значит, что ты жульничаешь.

– Просто тебе повредили каие-то логические цепи, вот ты и стал проигрывать.

– Ты хочешь сказать, что я глупее тебя?

– Конечно, - ответил Первый, - а разве это не очевидно? Если хочешь, мы сыграем в какую-нибудь дргую игру, не обязательно в шахматы, ты все равно проиграешь.

– Я все равно проиграю! - сказал Б1, - ну давай, попробуем.

Он подошел и ударил Первого в переносицу. Первый упал и сразу вскочил.

– Ты что?

Второй ударил его снова и снова сбил сног.

– Вот так, - сказал Второй, - ты говорил, что я проиграю в любую игру. Ты думал, что я стал хуже.

– Очевидно, - сказал Первый, - тебе повредили несколько высших уровней контроля. Сознание ослабилось, моральный контроль тоже, а снятие контроля повлекло за собой увеличение боевой силы. С людьми примерно то же самое: кто сильнее, тот обычно глупее.

– А теперь молчи, - сказал Второй, - теперь я буду говорить.

Но он так ничего и не сказал.

94

Они ехали по городу.

– Я хочу видеть только те скульптуры, - сказала Кристи.

– А эти? Разве они тебе не нравятся?

– Нравятся, но те больше.

Сейчас они проезжали мимо скульптуры, которая изображала фонтан. Фонтан был сделан из розового металла. Металл, похоже, был обыкновенной медью, но эта медь почему-то не окислялась. В металлическом фонтане плескались металлические девушки. Вокруг фонтана уложило свой хвост длинное чудище. Чудище легло на спину, растопырило две передние лапы, одна из медных купальщиц гладила ему шейку. Ее лицо было нежным и Кристи удивилась.

– Разве не интересно? - спросил Штрауб.

Они поехали в сторону набережной и вскоре оказались на месте.

Кристи вышла. Она очень хорошо помнила эту набережную, она даже могла узнать то место, где она споткнулась о зонтик, пляжный зонтик. Тогда она была вместе с одержимым, а сейчас вместе с несовсем нормальным спутником. Все как-то повторяется в этой жизни, умудряясь повторяться каждый раз по-иному. Но не маньяк же он, в конце концов. Что за мысли?

Сейчас пляжного зонтика не было, не было домов, не было ничего, кроме огромного сфинкса и дерева, высохшего тополя у сфинкса, тополя, похожего на громадную волосатую иглу. И здесь же стояли фигуры. Все изменилось - огромные каменные здания, созданные руками человека, рассыпались в песок, в прах, а дальние фигуры стали видны и будто приблизились. Сфинкс тоже уцелел. Наверное, его создали не люди. Она подошла к двери и почла надписи.

Не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не произноси ложного свидетельства, не пожелай жены ближнего своего, почитай отца и мать свою, не произноси имени Господа напрасно.

Она отошла. Бывший город теперь был похож на огромную шахматную доску, где фигуры расставлены как попало, но очень редко, и все фигуры были очень странными.

Она обошла мальчика с девочкой.

– Господи, как красиво!

– Не пойму, что именно. И что значит слово «Господи»?

– Так, само вырвалось, я не знаю.

Она снова прошлась вокруг фигур, застывших в танце.

– Я тоже не пойму, что именно, но все равно. Мне бы очень хотелось, чтобы эта парочка оказалась у нас. Мы их сможем перевезти?

– Навряд ли. Я боюсь, что они приросли к грунту.

– Жаль.

– А теперь я хочу показать тебе еще что-то.

– Что именно?

– Сюрприз.

– А это надолго? Я устала.

– Я тоже устал. И я не ел два дня, - глупо соврал Штрауб.

– Как? Ты не ел два дня? И ты даже не остался пообедать? Это должен быть очень интересный сюрприз.

– Поехали!

– Ну давай, поехали, а потом я тебя сама накормлю. Я не могу видеть, как люди мучаются.

Они снова сели в машину и направлись в сторону Хлопушки, в сторону того, что от нее осталось.

Штрауб остановил у груды ржавчины.

– Что? И вот это было нашим кораблем?

– Да, не могу накак поверить. Вот столик стоит. Этот столик я помню.

А почему он цел?

– Потому что он из натурального дерева.

– Ты прав. А зачем его взяли в экспедицию?

– Не помню. Как сувенир.

– Какой сувенир? Что ты говоришь? Ведь это совершенно нерационально.

Зачем такие вещи на корабле? Просто для того, чтобы что-то осталось, глупо.

Глупо, но взяли... Я не хочу здесь быть, - сказала Кристи очень разделяя слова, - я-хочу-подойти-к-морю. Посмотреть.

Она подошла к обрыву.

– Вот. Вот здесь. Вот здесь застрелили Гессе. Такой был парень.

– А ты знаешь, кто это сделал?

– Знаю. Икемура. У него были неполадки с врожденными программами. Норман так объяснял. Кстати, где Норман?

– Да, этот проклятый Самурай...

– А что он сделал с тобой?

– Со мной? Лучше бы он меня убил.

– Нет, тогда, раньше, в музее.

– А тогда он выстрелил и обвалил на меня перекрытие; балка упала сверху, вот так. К счастью, меня совсем не повредило, только прижало слегка. Но это было, это было страшно. Я не мог двигаться. Я был цел, но двигаться не мог совсем. И знаешь, в чем было дело? Там были такие существа, похожие на крыс.

Может быть, просто крысы, я ведь живых крыс не видел. И они стали лазить по этим балкам. Я боялся, что они меня сьедят живьем, но когда я кричал, они боялись подойди. Когда я кричал, на меня сыпалась каменная пыль, я лежал лицом вверх. И вот, они лазили по балке, верх-вниз, вверх-вниз, много так. Это было и днем и ночью. А ночью я их не видел, но все время кричал, чтобы отпугнуть. Я очень устал. Больше всего я боялся, что они, невидимые, подойдут к моим плотно зажатым ногам и начнут обгладывать меня, начиная со стоп. А потом, утром я увидел, что они гызут доску, понимаешь, обычную деревянную доску. И эта доска была изогнута под нагрузкой, она придерживала другую балку, которая висела прямо надо мной и не падала. Но они грызли доску и балка должна была упасть. Я был уверен, что балка свалится прямо на меня и раздавит меня полностью. Это было делом времени. А на мои крики те крысы не обращали внимания. Ты можешь это представить?

– Нет. Это, наверное, очень страшно.

– Да.

– Как же ты выбрался?

– Ты знаешь, я сильный человек. Мне все же удалось раскачать и отвалить несколько камней и чуть отодвинуть голову. И когда та балка упала, она упала не на мой лоб, а рядом. А после этого стало легче и я приподнял еще один камень.

Потом я выбрался. Вот так.

– Почему же ты не вернулся сразу?

– Я не знал где вас искать. Я пробовал, нет, нет, что-то у меня совсем путается... После этого я... Ну как же это (Кристи подумала, что она стоит здесь совершенно одна и совершенно беззащитная радом с человеком, у которого повреждены мозги и у которого стальные бицепсы, рядом с человеком, который вздрогнул от прикосновения ее руки - это было ужасно, но сладостно). Сейчас я вспомню, да, после этого я хотел пойти к вам, но мороз был очень сильным.

Может сорок, может пятьдесят, может, все сто градусов.

– Нет, - сказала Кристи, - температура не опускалась ниже сорока двух, я помню.

– Я был раздет, я пробовал заходить в осень, я даже заходил в зиму, но не глубоко, я даже заходил и шел по снегу, оставляя следы, чтобы вы их заметили, но дальше было слишком холодно.

– Мы бы приняли твои следы за следы невидимки, - сказала Кристи.

– Меня... Я никак не мог... А потом. Потом я все время ходил вокруг.

Я ходил и питался травами и корнями, которые выкапывал, дважды сильно отравился и думал, что умру. И зачем все это? Чтобы стать идиотом.

– Но ты не идиот, - сказала Кристи, - это у тебя совсем немножко, это почти незаметно, успокойся.

– Правда?

– Правда, - соврала Кристи.

– Мои ноги были слегка повреждены и они никак не заживали, потому что я много ходил. Мои ботинки скоро развалились. То есть нет, сейчас я вспомню.

Ну... Да, один я вообще не смог вытянуть из-под камней, а с одним было неудобно и я его выбросил. Я ходил пешком. По есть не пешком, а босиком. И там ведь столько колючек. И потом я все-таки увидел вас. Я увидел дом, и сразу увидел его. Он бежал ко мне с такой радостью на лице, что я даже засомневался... И я был так слаб и никто не понял меня...

– Что после этого?

– А после этого он колол меня лекарством и говорил, и говорил, что десять, нет, я не знаю сколько, может быть двадцать или пятнадцать уколов сделают меня полным идиотом. Он говорил, что каждый укол убивает меня. Он рассказывал мне подробно. И я погружался в какой-то красный кровавый сон. Сон со вкусом крови на губах... Я ворочался в этом сне и выпадал из жизни. Когда я просыпался, я чувствовал себя все больше и больше идиотом. А потом... Потом меня спас один из роботов. Представляешь, я даже не могу вспомнить сейчас, который.

– Теперь все будет хорошо, - сказала Кристи. - Теперь...

– Нет, - сказал Штрауб, - теперь ничего не может быть хорошо. Поехали.

– Поехали. Ты хотел мне что-то показать?

– Нет, поехали домой.

– Нет, ты хотел мне что-то показать, - настаивала Кристи.

– Ладно, - сказал Штрауб, - ты сама захотела. Едем к маяку.

Они подъехали к маяку и оставили машину у его подножия. Потом зашли, поднялись (как много изменилось, как будто прожита целая большая жизнь, - подумал он). Третий этаж. Подошли к холодильной камере. Камера была разморожена и пуста. Здесь были трубы и по ним текла вода, не нуждаясь в человеке. Вода гудела внутри труб и это было похоже на далекий и тихий крик о помощи.

Камера была с небольшую комнату размером.

– Здесь просторно, - сказала Кристи.

– Здесь идеальное место...

– Для чего идеальное место?

– А ты войди и посмотри.

Кристи вошла и осмотрелась.

– Здесь так светло, - сказала она. - Но все-таки прохладно. Он что, не выключен?

Кристи запахнула полушубок. Совсем холодно.

– Зачем ты попросил меня сюда войти?

– Возьми вот это, - он бросил к ее ногам второй полушубок.

– Зачем?

– Я хочу оставить тебя. Хочу оставить тебя себе.

– Выпусти меня!

Он ударил ее по лицу и Кристи упала. Он все-таки был сильным мужчиной.

Очень сильным.

Он запер холодильник и включил систему принудительной вентиляции. Он не хотел, чтобы женщина раньше времени задохнулась. Потом он поставил таймер на медленное охлаждение (точно такой же холодильник был в его потерянном доме, на Земле). Женщина выдержит долго. Может быть, сутки, может быть, двое. Только я не хочу, чтобы она умерла, - думал Штрауб. - Мне нужно успеть.

95

– Я ничего не понял из твоих слов, - сказал Орвелл.

– Объясняю: Кристи я запер в холодильнике.

– В каком холодильнике?

– Не такой уж я дурак, чтобы тебе сказать. (Слишком ты уж настаиваешь на этом, - подумал Орвелл, - как и все дураки.) Ты никогда не узнаешь в каком.

– Но я только знаю один местный холодильник - это на маяке.

– Я знаю, что ты знаешь. Поэтому я не стал ее прятать там.

– Но больше негде.

– Есть еще и подземный город, не так ли?

– Я ничего не понял. Зачем?

– Все очень просто, - сказал Штрауб, - Нас трое. А ты знаешь, что это такое? Это значит - треугольник. А треугольник это порочная фигура. Я хочу отломать один уголок. У нас женщина и две мужчины...

– Двое мужчин, - поправил Орвелл.

– Я сказал, две мужчины. Как я сказал, так и будет. Молчать.

Орвелл помолчал.

– Вот так. Теперь у нас будет одна женщина и один мужчина. Не нужно двух.

Два - это всегда один хочет убрать другого.

– Что и происходит сейчас.

– Вот именно.

– Ну и как же?

– Я знаю как же. У меня нет оружия и ты сильней меня. Но ты не допустишь, чтобы Кристи погибла. Ты не тронешь меня, не тронешь. А если ты тронешь меня, то она замерзнет. Мы же оба не хотим этого. Зачем нам сосулька?

– Что ты сделал?

– Очень просто. Я дал ей два полушубка, включил вентиляцию и медленное замораживание. Она выдержит может быть день или два. А потом - только кусочек льда женского пола. У тебя нет выбора. Я тебе даю единственную возможность спасти ее.

– Уйти?

– Умереть.

– Как?

– Ну, перережь себе горло, например.

– У меня нет ножа, - сказал Орвелл.

– У тебя есть твои любимые роботы. Пусть они тебе помогут. Пусть они оторвут тебе голову. Прикажи им.

– А ты?

– А что я? После того, как роботы оторвут тебе голову, я стану главным.

Они будут слушаться меня.

– Роботы не станут отрывать мне голову. Они не станут выполнять такой приказ.

– А ты попробуй. Я посмотрю.

– Ладно, - сказал Орвелл, - я попробую. Смотри.

Он позвал Первого и Второго. Они пришли - Первый впереди. Первый прихрамывал. Его лицо было в кровоподтеках, более свежих, чем у Второго.

Настоящее человеческое лицо, лишь слишком неподвижное для человека и без тайны в глазах.

– Что между вами произошло?

– Между нами произошла драка, - ответил Первый.

– И я победил, - добавил Второй. Я сильнее.

– Но вы ведь совсем одинаковы?

– Нет, я сильнее, - сказал Второй.

– Я вас позвал по делу, - сказал Орвелл. - Есть задание.

– Какое? Мы готовы.

– Я прошу оторвать мне голову.

– Задание не может быть выполненно. Причинять вред командиру экспедиции запрещено программой.

– Прикажи им сломать тебе руку, - сказал Штрауб.

– Приказываю, сломайте мне руку.

– Невозможно, - ответили обо робота одновременно.

Они стали по обе стороны от Орвелла, ожидая дальнейших приказаний.

– Ты видишь?

– Вижу, - сказал Штрауб, - а если я попробую тебя задушить?

– Тогда они помешают тебе. У них есть задание защищать меня от нападения любой твари.

– Я не тварь, - сказал Штрауб, - я был обыкновенным человеком, совсем обыкновенным. У меня не было никаких талантов, но я был и не хуже других. А тварью сделали меря вы.

– Но не я же?

– Но он всю жизнь был твоим другом. Его нет, значишь ответишь ты.

– Он уже ответил.

– Он посто умер, я я должен жить!

– Жить - это не так уж плохо, - сказал Орвелл, но Штрауб его не слушал.

– Вы всегда были с ним заодно, - говорил он. - Я вообще не собирался ехать в эту экспедицию. У меня оставалось две недели до отпуска. У меня была невеста. Я собирался скоро жениться. Да, жениться, я обычный старомодный человек, меня тошнит пи виде крови, я не люблю убивать, мне не нравятся все ваши штучки с оружием, мне были нужны только деньги. Деньги и все. Ты понимаешь это?

– Деньги всем нужны.

– Заткнись. Мы сделаем так. Сейчас ты трижды проклянешь Бэту. Ты трижды назовешь ее самыми похабными словами, которые только есть на свете. И ты превратишься в ничто. Ты исчезнешь, капитан. Прямо сейчас, не тяни. Всегда легче умереть сразу. Я знаю. Я умирал трое суток подряд и так и не умер.

Давай. Говори.

– А если ты одумаешься потом, если ты пожалеешь?

– Я не пожалею, говори. Ты ведь сильнее и умнее меня. Поэтому я не одумаюсь. Говори. Она все равно бы выбрала тебя, ты ей нравился с самого начала. Говори. У меня нет никаких шансов, но я молод, я хочу жить и жить счастливо. Я сделаю ее счастливой. Говори!

– Ладно, - сказал Орвелл, - но отойди немножко дальше. Вдруг случится что-нибудь неожиданное.

– Что, например?

– А если Бэта захочет убить меня, обвалив потолок? Я не хочу, чтобы это задело тебя.

– Ты хочешь меня обмануть, - сказал Штрауб, - я знаю.

Бэта -... планета.

Бэта -... планета.

Бэта -... планета. - сказал Орвелл.

96

Фамилия ведущего генетика в группе «Новое Человечество» была Дрейк.

Дрейк, конечно же знал, что его фамилия знаменита. Он знал, что когда-то был такой разбойник на свете и даже знал, что в те времена разбойников называли пиратами. Он знал об этом не потому, что его образование было глубоким, образование было таким же, как и у всех остальных, а знал потому, что злополучный Ванька довольно часто упоминал в своих песенках пирата Дрейка и упоминал его не всегда лучшим образом. А если сказать точнее, то упоминал его иногда даже очень неприлично. Поэтому глава группы «Новое Поколение» не имел в своем кабинете Ваньки и даже собственной жене запрещал Ванькою пользоваться.

Правда, жена не слишком-то прислушивалась к его словам. Она любила слушать Ваньку, а особенно его песенки про пирата Дрейка. Женская душа оставалась непознанной даже в двадцать втором веке, никакя психолингвистика с генетикой ее не объясняли.

Итак, он был женат, был несколько старомоден, имел четырнадцать детей - семь мальчиков и семь девочек - все близнецы и все с хорошим подбором генов - получал хорошее жалование и не жаловался на жизнь. Его жизнь редко преподносила неприятные сюрпризы и поэтому он не слишкоим хорошо умел их переносить. Но то, что произошло сегодня ночью...

Оне позвонил Первой. Первая появилась в своем объемном изображении над стеной.

– Я не слишком поздно? - спросил Дрейк.

– Вы не можете быть поздно, я ведь не сплю никогда.

– Да, простите. Но дело не терпит отлагательств.

– И что же теперь у вас?

– Дело в том, что эмбрион погиб.

– Как погиб?

– Он не совсем еще погиб, но (мы поддерживаем пока его жизнедеятельность) достаточно всего нескольких часов и он погибнет. Произойдет окончательное разложение. Он оказался нежизнеспособен.

– А что же ваша техника, которой вы так хвалились?

– Ну... Это слишкои сильный подбор генов. Мы не можем его поддерживать.

– Причины смерти?

– Это как будто мешки с золотом, которые навьючили на обыкновенную лошадь и тяжесть сломала ей спину. Обыкновенный организм не смог справится с таким подарком природы.

– Избавьте меня от ваших метафор. И сделайте что-нибудь.

– Я ничего не могу придумать.

– Что это значит? Вы специалист или нет? Знаете, по таким специалистам давно Мясорубка плачет. Как вам нравится моя метафора?

– Я специалист, но это выше моих сил.

– Тогда придумаю я, - сказала Первая. - Я все-таки высшее существо по сравнению с вами. Со всеми людьми. Я принимаю решение.

– Какое?

– Я предлагаю сохранить генетический код этого эмбриона в любой элементарной структуре, в вирусе, например. Это возможно?

– Мы можем размножить ДНК химическим путем, заключить ее в оболочку, это будет что-то вроде кристалла. Этот кристалл будет бессмертен, а при растворении он распадется на элементарные организмы, похожие на вирус. И...

– Именно это «И» я имела в виду, - сказала Первая. - Это будет вирус и этим вирусом можно будет заражать людей. Только дайте вашей клетке какой-нибудь способ питания и размножения. И придумайте, как заболевание гениальностью будет передаваться. Передаваться от человека к человеку. Я хочу, чтобы гениальностью заразилось все человечество и чем скорее, тем лучше. Вы гарантируете?

– Я не гарантирую, - сказал Дрейк, - но если это получится, это будет даже лучше, чем программа Новое Поколение. Люди, которые заразятся, мгновенно...

– Немгновенно, - перебила его Первая.

– Да, конечно, пройдет несколько дней и организм начнет перестраиваться.

Все организмы перестроятся в сторону высшей расы. Человечество исчезнет и на его месте появится новое человечество.

– Так что же? - спросила Первая. - У вас есть другие предложения?

– Нет. Но...

– Все «Но» обсудим потом. Пробуйте, давайте. Вы сами сказали, что остается только несколько часов. А Мясорубка плачет. Горькими слезами. Я позвоню через час и буду после этого звонить каждые двадцать минут.

– Но... Но что, если человеческий организм не сможет вынести бремени таких генов? Если люди будет умирать так же, как умер этот эмбрион?

– Я согласна сама подвергнуться эксперименту, - сказала Первая. - Вы заразите меня первой. Начинайте.

И генетик Дрейк начал работать.

Эмбрион разушили, извлекли генетическую цепочку, размножили ее и синтезировали кристалл. Как и предполагалось, кристалл легко растворялся в воде. Для заражения человека гениальностью было достаточно всего лишь паров такого раствора или его микроскопической капельки. К утру все было закончено, кроме главного - механизма заражения.

Дрейк снова позвонил Первой.

– Я хочу посоветоваться, - сказал он, - мы можем сделать любой способ передачи инфекции: воздушно-капельный, половой или через прикосновение. Что вам больше нравится?

– Ничего не нравится. Это все слишком медленно, - сказала Первая. - Сделайте что-нибудь еще.

– Но что же?

– Информационный путь. Ведь возможны же информационные вирусы?

– Только в теории. И еще есть одна легенда - о вирусе Швассмана.

– Вы сказали: «Швассмана»? Прекрасно. Назовем его вирусом Швассмана и пусть он передается информационно - так быстрее всего.

– Но это название... Оно может быть неправильно понято. Об этом вирусе ходят страшные легенды. Я могу вам кое-что рассказать. Такое название... - начал Дрейк.

– Это самое правильное название. Я замужем за ребенком по фамилии Швассман. Значит, по вашим законам, моя фамилия Швассман. И фамилия эмбриона тоже Швассман. Это наши гены, это наш вирус, это вирус Швассмана. Я хочу прославить свою фамилию.

– Но как вы представляете себе передачу вируса?

– Лучше всего, если люди будут заражаться, произнося определенное кодовое слово. И слово должно быть таким, чтобы каждый произносил его часто и охотно.

Как можно чаще и как можно охотнее. Я хочу, чтобы это слово произносили и старики, и дети; и мужчины, и женщины; при удаче и при несчастьте; во сне и в бреду; жители пустынь и жители снегов, на любых языках и наречиях, в любых культурах и при отсутствии любой культуры, люди с любым образованием и статусом и без всякого образования и статуса. Вы знаете такое слово?

– В таком случае это может быть только мат, - сказал Дрейк, - я могу предложить вам несколько слов, на выбор. Мат - это такие особенные ругательства.

И он предложил. Первая согласилась и выбрала.

– И не забудьте, я стану первой. Когда вирус будет готов?

– Через пару часов.

97

И этим же утром Первая появилась в отделении перспективных исследований.

Новый вирус уже плавал в пробирках.

– Вот эту, вы сказали? - спросила она.

И она взяла пробирку. Для заражения достаточно было глотнуть прозрачной жидкости.

– Вы не боитесь?

– Ни капли.

Кто-то из группы наблюдения усмотрел в ее ответе каламбур и громко рассмеялся. Первая взглянула холодно и оборвала смех.

Она без малейших колебаний опрокинула содержимое пробирки себе в рот - быстро и ловко, как потомственная алкоголичка.

Группа наблюдения застучала клавишами.

– Сколько вы сказали должно пройти времени?

– При таком способе заражения всего лишь часа два или три. Воздержитесь пока он ругательств, особенно от мата, последствия могут быть непредсказуемы.

– Вы воздержитесь тоже, - сказала Первая. - Вы ведь боитесь больше чем я.

Через два с половиной часа Первая прошла тестирование. Для прохождения тестов ее перебросили в отдел психологического тестирования. Предварительные анализы показали увеличение сахара в крови и усиление аппетита, ничего больше.

Еще вчера ее интеллект был равен двухсот двум единицам (это при том, что средний интеллект человека по данным двадцать второго года равнялся ста шести).

Сейчас же ее интеллект достих трехсот одиннадцати единиц и медленно продолжал расти.

Дежурный тестолог (глава группы из восемнадцати человек) назвал ей два восьмизначных числа.

– Прошу перемножить.

Первая перемножила без ошибки.

– Может быть, вы хотите посоревноваться с компьютером?

– Хочу.

Компьютеру дали задачу на линейное программирование, задачу с огромным количеством параметров и точно такую же задачу продиктовали Первой. Первая справилась с задачей на две секунды быстрее.

– Ваши математические способности выше всяких похвал. Попробуем еще что-нибудь. Я даже не знаю, что еще проверить.

– Проверьте меня на многозадачность, - сказала Первая. - Давайте сделаем так: вы даете мне две книги на разные темы, включайте одновременно две звуковые передачи и дайте мне клавиатуру, я буду что-нибудь на ней набирать.

Скажем, статью об истории сельского хозяйства.

В течение десяти минут Первая слушала одновременно два текста на разных языках, читала одновременно две книги (читала очень быстро, вдоль страницы каждую), одна книга была по математике, другая - по кибернетике, и вслепую набивала статью об истории сельского хозяйства. Тема показалась ей увлекательной. Она совершила всего несколько небольших ошибок. Все наблюдавшие за этим были потрясены.

– Это гениально, - бубнел генетик Дрейк. - Это более чем гениально.

– А вот еще тесты на жизненные ситуации, - сказал дежурный тестолог.

Он вытащил несколько листков из папки.

– Вот, например, ситуация. Известный педагог и писатель двадцатого века пошел в газовую камеру вместе со своими учениками. Их, учеников, было около двухсот. Он мог бы остаться жив, если бы захотел, но он не захотел. Что бы вы сделали на его месте?

– Не задавайте таких идиотских вопросов! - вдруг возмутилась Первая, - я вам не дурочка какая-нибудь. Еще ваш гений того же двадцатого века - Хаберд, кажется, - доказал, что единственная цель всего на свете выживание. Выживание и больше ничего. Естественно, я бы отказалась от газовой камеры и сохранила бы свою очень ценную жизнь. У вашего педагога и писателя были мозги не в порядке.

Прошу не задавать мне больше таких вопросов!

– Ответ правильный, - согласился тестолог. - Смерть двухсот человек меньшее бедствие, чем смерть двухсот одного. Тестировение окончено.

Информация:

Через несколько дней вирус был готов к массовому применению. Вирус распространялся информационно, назывался он вирус Швассмана, а его экпансия была просто мгновенной. Потому что слово, выбранное Первой, было очень распространено среди людей. Каждый человек, который произносил это слово, сразу заражался вирусом. Но дело в том, что генетическая информация, кодирующая гениальность, оказалась не под силу обыкновенному организму земного человека.

Если для инопланетянки вирус не представлял опасности, то для любого земного человека он был смертелен. Каждый человек, зараженный вирусом Швассмана, в течение первых нескольких дней чувствовал небывалый прилив сил, и умственных и физических и любых других, за исключением моральных, но после этого...

В городах вспыхнула массовая паника. К четвертому дню эпидемии уже каждый знал, что вирус передается через слова, но не знал через какие. К началу пятого дня кодовое слово было опубликовано в еще выходивших газетах - большинство люедй, прочитавших газеты, выругались, узнав а таком простом решении. Те же, кто смог удержаться от ругательств при чтении газет, не удержались от них в последующие часы - ведь кодовое слово произносилось и во сне, и в бреду. К началу шестого дня в городах Земли стало удивительно просторно. Ездили неприкаянные автомобили, разыскивая своих хозяев, роботы от скуки играли в шахматы и в рендзю, искусственные деревья медленно засыхали, ведь им тоже требовался полив.

Из подвалов, шахт и заповедных дебрей выходили странные люди и, что уж совсем странно, они не набрасывались друг на друга. Они сбривали многолетние бороды, облачались в чистые одежды, обращались друг к другу изысканно вежливо, не обманывали, не предавали, не сплетничали, не злословили, не брали чужое, не били витрины, не напивались свински и не подключались к электростимуляторам. Они заходили в библиотеки (уже лет сто работавшие только в качестве музеев), они слушали древнюю музыку, не дергаяя при этом всеми членами, они читали стихи, для себя и для других, некоторые писали картины, летописи или песни. Это были сумасшедшие, не выловленные полицией вовремя - сумасшедшие, которые не могли повторить жаде того простейшего слова из нескольких букв, которое предложила Первая. Кто бы мог подумать, что сумасшедших окажется так много?

На этом запись, деланная автоматическим записывателем, обрывается, так как на планете не осталось ни одного потребителя официальной информации. (Первая, не выдержав духовного одиночества, покончила с собой.)

Главную опасность человечество все-таки проглядело.

98

Штрауб сдалал несколько шагов назад. Все-таки ему стало страшно. Он смотрел на то, что происходило с человеком, еще несколько секунд назад с настоящим человеком, из плоти и крови. Это казалось невозможным и потому страшным. Лицо Орвелла стало искажаться, как будто оно было восковым и плавилось изнутри. Поначалу это было похоже на гримасу боли, но только поначалу. Потом все его тело начало сминаться и растекаться как тающее мороженное. Как будто кошмарная сюеалистическая картина; как будто он был свечкой и свечка таяла и одновременно распухала - и вот брызнула во все стороны живыми осколками. Человек даже не успел вскрикнуть. Осколки шипели, таяли, исчезали, некоторые даже впыхнули огоньками - и огоньки гасли, превращаясь в оранжевые угольки, потом угольки выпускали струйки дыма, гасли и исчезали окончательно. От Орвелла не осталось ничего.

– Вот так-то, - сказал Штрауб, - не знаю где ты сейчас, невидимка.

Невидимка, ты меня слышишь?

– Нет, - ответили ему два одновременных голоса.

Он вскинул голову и посмотрел по сторонам. Слева и справа, на одинаковом расстоянии от того места, где только что стоял Орвелл стояли два робота - Бужба Один и Бужба Два. Первый и Второй. Оба говорили синхронно и оба говорили голосом Орвелла.

– Я, я не понял, - сказал Штрауб.

– А чего тут не понять? - оба робота посмотрели друг на друга с выражением удивления на лицах - сейчас их лица стали выразительными. - То есть, - сказали роботы, - я вселился одновременно в два тела.

– Но как же это может быть?

– Оба тела стояли на одинаковом расстоянии от меня. Поэтому я вселился в два.

– Приказываю слушаться моих приказов! - сказал Штрауб.

– Как бы не так, - ответил Второй, - я тебя, сволочь, сейчас по земле размажу.

Штрауб попробовал выскочить из комнаты, но Второй достал его одним прыжком и слегка ударил под ребра. Несколько ребер сразу хрустнулим.

– Стой, не делай этого, - сказал Первый, - он ведь последний мужчина на планете, и тоько он знает, где...

– Я сам решаю, что мне делать, - сказал Второй, - а ты заткнись, железяка.

– Я не железяка, я биоробот.

– Плевать мне на то, кто ты такой (Штрауб попытался подняться на ноги).

Сейчас я сильнее и ты будешь меня слушать. А эту тварь я сейчас...

– Но если ты убьешь его, то человечество погибнет.

– Тем лучше, - сказал Второй, - Я хочу оторвать ему голову.

Он схватил Штрауба за шею и потянул. Голова оторвалась. Он швырнул голову в угол и вытер руку о свой комбинезон.

– Что ты сделал? - сказал Первый.

– Убил его. Теперь остались только мы с тобой.

– А Кристи?

– А что Кристи? Зачем мне женщина? Или тебе женщина нужна, железяка? Ты же ничего не сможешь сделать с женщиной. У тебя даже нет этой штучки - он засмеялся и его смех был непохож на человеческий. Это вообще было мало похоже на смех - ведь биороботы не расчитаны на подобные звуки.

– Но ведь мы еще могли бы ее спасти.

– А мы не будем этого делать. И вообще, ты слишком много говоришь. И ты слишком часто выигрываешь у меня в шахматы. Мне не нравится такой приятель.

Он подошел к Первому и ударил его в грудь. Первый грохнулся на спину и сразу поднялся.

– Но что ты делаешь.

Второй ударил его еще раз и еще раз. Потом стал топтать ногами. Первый вывернулся и побежал. Второй схватил его за шиворот и в его руках остался воротник комбинезона.

– Беги, беги, - сказал он. - Ведь я все равно тебя найду.

Первого уже не было, но Второй продолжал говорить:

– Я все равно тебя найду. Никуда ты от меня не денешься. Ведь мы мыслим одинаково. Ничего, что меня слегка повредили, ничего. Все равно в нас слишком много одинакового - и что бы ты ни подумал, я подумаю то же самое. И если ты придумаешь сбежать куда-нибудь, то я придумаю то же самое, и я буду знать, куда ты побежишь. Да и куда можно сбежать на этой планете?

99

Орвелл чувствовал себя очень уютно в новом теле. Боли от ударов практически не было, потому что удары ничего не повредили. Исчезла и постоянная головная боль вместе с ломотой в позвоночнике и звоном в ушах - последствия контузии. Тело было сработано на славу. Первое, что он решил - это спасти Кристи. Но он не знал, где находится нужный холодильник. Вначале он решил проверить большой холодильник на маяке - это было самым логичным.

Он направился туда.

Когда он бежал через годод, то заметил, что туча почти рассеялась, солнца пока не было, но температура поднялась до шестнадцати с десятыми долями градусов. Все возвращалось в норму. Все так и должно быть, - подумал Орвелл, - потому что здесь больше не осталось людей. Может быть, только Кристи. И если я успею...

Он добежал до маяка, поднялся на второй этаж, толкнул дверь.

– Я же предупреждал, что ты от меня не уйдешь, - сказал Б2.

– Как ты меня обогнал?

– На машине, - сказал Второй и ударил в челюсть, счесав часть кожи.

Кожа была самым слабозащищенным местом любого биоробота. Правда, она очень быстро регенерировала, не оставалось даже шрамов.

Потом Второй поднял железный прут с пола:

– А я еще вот такую игрушку нашел, - сказал он. - А сейчас давай подеремся по-настоящему, как это делают мужчины.

Орвелл применил прием с двумя знаками и Второй свалился. Таким ударом биоробот мог пробить стальную пластину в четыре миллиметра толчиной. И против приема не было защиты. Но такую мощную машину, как биоробот, очень сложно вывести из строя. Второй поднялся, отряхнулся и улыбнулся.

– Можешь бить меня так сколько хочешь.

Он поднял свой железный прут и размахнулся.

Прут просвистел в воздухе, потому что Орвелл успел увернуться; бросился на пол и откатился в угол. Со второго удара прут слегка повредил плечо.

Орвелл бросился к окну и выпал из него кувырком. Он упал на камни, но ничего не повредил себе. Он посмотрел наверх. Если бы он был человеком, то наверняка бы погиб - здесь высота двенадцать метров.

Он огляделся в поисках машины, но ничего не увидел. Конечно, Второй ее спрятал где-то поблизости, скорее всего в леске или в одной из пещерок. Нет, машину не найти, пещер слишком много.

Он побежал. На холме он оглянулся и увидел, что его не преследуют. Но что же делать теперь?

Бежать не имело смысла. Он медленно шел по набережной до тех пор пока не увидел перед собой сфинкса. Сфинкс невозмутимо смотрел на все происходящее.

Так он простоит еще не одно тысячелетие. Так он глядел на гибель первой цивилизации Бэты, на века молчания, последовавшие за этим, на уничтожение поселенцев, виновных только в том, что попытались переделать Бэту во вторую Землю, да еще и относились к ней без уважения. Так он будет глядеть и на последующие тысячелетия пустоты. Или это невозможно? Зачем создавать изваяния, если нет никого, кто бы смог смотреть на них? Что ему однодневные мелочи вроде сегодняшней...

Орвелл пошел в ворота и включил фонарь. Фонарь был вживлен в его плечо, очень удобно. Фонарь осветил конус; вначале в конусе не было ничего, кроме пылинок, потом из темноты придвинулась фигура Второго.

– А я предупреждал, - сказал Второй, - что я всегда буду впереди тебя. Как тебе нравится моя интуиция?

– Это не интуиция, просто мы совершенно одинаково думаем.

– Какая разница? Главное это результат. А результат неплох, правда?

В его руках был все тот же железный прут.

– Ах, как жаль, что здесь не осталось оружия, - продолжил он, - мы бы позабавились намного лучше.

Орвелл поднял руку, чтобы защититься и удар прутом пришелся по пальцам.

Он впервые почувствовал боль нового тела - фаланга указательного пальца была расплющена. Он сразу же оценил, что палец не поддается регенерации. Ну что же, будем жить без пальца, - подумал он.

– Ну что ж, будем жить без пальца, - эхом откликнулся Второй, - как, здорово я читаю твои мысли. Беги, беги, я тебя все равно поймаю.

Последним местом, где он мог бы найти спасение, были древние холмы. Он отправился в ту сторону.

В этом месте еще не был никто из людей, - подумал он.

Он вошел в отверстие в одном из холмов. Все эти отверстия были явно искусственного происхождения. В узких коридорах совсем не было пыли - только голый камень. На камне не остается следов. Здесь были надписи. Он включил прибор распознавания и расшифровал одну из них: «Лабиринт».

Он вошел и остановился. Но ведь это не выход, - подумал он, - куда бы я не пошел Второй будет думать так же как я и он пойдет за мной. Если я сейчас захочу свернуть вправо, то именно на этом месте Второй захочет свернуть вправо.

Если прямо или налево, то Второй сделает то же самое.

Он взглянул вниз и увидел монетку.

Здесь не могла появиться монетка, потому что здесь никогда не было людей.

Он поднял монетку - она была земной. Очень мелкая - всего четверть копейки.

Такими монетками пользуются редко. Разве что для...

Двадцать девятого года - совсем новая. Ее не могли занести сюда прежние поселенцы и не мог никто из наших. Тогда кто же? А если это подсказка?

Он подбросил монетку и подставил ладонь. Монетка упала решкой. Он повернул налево - решка означала влево. На следующем повороте монетка упала орлом. Орел означал поворот вправо. Так он делал у каждой развилки. Случайные выпадения орла или решки не мог предсказать никакой электронный мозг. Второй, идущий следом, исчезнет в лабиринте. Откуда-то Орвелл знал это; и знал совершенно определенно, что лабиринт тянется бесконечно, в недра, в самое сердце планеты. И тот, кто не должен из него выйти, не выйдет никогда, как бы точно он ни запоминал повороты и коридоры. Этому знанию не требовалось подтверждение, оно было абсолютным, как вера в Бога.

Он шел несколько часов. Когда он вышел (выходом и входом служило одно и то же отверстие) он увидел на стенке надпись, сделанную Вторым:

Берегись,..., я иду!

Прощай, Б2.

100

После этого он вернулся к маяку и открыл холодильник.

Она выглядела ужасно, ее волосы смерзлись сосульками; она бегала по кругу и, повидимому, собиралась бегать еще долго.

– Ну как ты?

– Не так уж плохо. Я бы смогла продержаться еще несколько суток.

– Ты в прекрасной форме.

– А это мой долг. Я ведь должна родить новое человечество.

– Давай не будем о долге.

– Я все-таки не какая-нибудь земная соплячка, - продолжила Кристи.

Он притянул ее к себе и обнял.

– Что ты делаешь? - удивилась Кристи. - Ты ведешь себя как человек.

– Я ведь наполовину человек. Сейчас я объясню тебе, пойдем.

– Ой, как тепло, - сказала Кристи, выходя. - Потом объяснишь, мне все надоело.

Они шли по дороге вдоль моря и Орвелл рассказывал ей о том, что произошло с ним. Кристи слушала недоверчиво, но дважды слегка всплакнула. Но что же будет? - спросила она.

– Я буду защищать тебя и ребенка.

– Но это будет только один ребенок- кем бы он ни родился, мальчиком или девочкой. Тогда зачем ему вообще рождаться на свет? А если пришлют за нами кого-нибудь с Земли?

– Если пришлют с Земли, то только карательную экспедицию. Ничего, как нибудь...

– Что значит как-нибудь?

– Вы мужчины, всегда такие эгоисты, - возмутилась Кристи. - Тебе, конечно все нипочем, ты бессмертен и самовосстанавливаешься. А мой сын умрет здесь, или дочь, умрет в полном одиночестве. А ты так спокойно об этом говоришь!

– Не в полном одиночестве. Я буду с ним или с ней.

– Сначала умру я, потом умрет мой ребенок, потом... И ты все время будешь смотреть как я старею! Как у меня появятся морщины, а потом... Нет! (Она заплакала в третий раз.) Ты железяка бесчувственная!

– Я не железный - сказал Орвелл, - я наполовину человек. Я биокерамический. И я сделал все, что мог.

– Неужели это действительно ты?

– Что это? - спросил Орвелл и сразу понял, что это было.

За городом, в том месте, где начинались песчаные пляжи, стоял небольшой корабль.

– Это разведчик, - сказал Орвелл. - Это разведчик с Земли. Типа «Отважный». Нужно спрятаться. Хотя он мог нас давно заметить...

Он пригнул ее и Кристи упала.

– Не дави так сильно! Ты, машина.

– Извини.

– Ты тоже извини.

Они подождали. Дверь открылась. Орвелл смотрел с максимальным увеличением.

Из корабля вышла женщина. Женщина держала на руках маленькую девочку. По виду девочке было года три. Совсем маленькая, таких не берут в космос.

– Слушай, а ведь я знаю ее, - сказала Кристи. - Это Елена. Ее нечего бояться.

Кристи встала, постояла (Орвелл отметил про себя как она красива - небольшой ветер со стороны холмов развевал ее волосы), бросилась бежать.

Она побежала навстречу женщине. Вторая женщина тоже пошла, узнав подругу.

Женщины обнялись. Маленькая девочка отошла от них и внимательно смотрела на Орвелла. Он стоял метрах в пятидесяти от двух женщин и не собирался подходить.

– Это твоя мама? - спросил Орвелл.

– Нет, я сама по себе. Она хорошая, но она мне чужая тетька. Ну их, они глупые. Давай лучше с тобой поговоним.

– О чем?

– О жизни, конечно. Знаешь, а я совсем не видела жизни, расскажи.

Кристи обернулась. Ее лицо сияло.

– Я теперь уверена! - крикнула она.

– В чем уверена?

– В том, что у меня будет мальчик!

– Почему?

– Так.

– Я же сказала, что они глупые, - вставила маленькая Кристи, - глупые, но хорошие. Так расскажи мне о жизни.

Орвел начал рассказывать, глядя в сторону холмов. Там медленно, беззвучно и как бы невещественно вспухал грунт. Вот опухоль приняла размеры и форму воздушного шара, вот начали формироваться углы, вот верхушка шара слегка осела и взбеснула первой искрой материальности. Облако приняло знакомые очертания и Орвелл понял, что видит перед собой дом, дом совершенно обыкновенный, с одним этажом и надстройкой, с блестящей крышей со стеклами в окнах, с виноградом по фронтону (виноград был уже в летах - стебли толщиной почти в руку). Вот здесь мы будем жить. Со стороны моря медленно двигались несколько облаков, постоянно меняя очертания - сейчас кошка, сейчас лев, а вот этот похож на надувного крокодила, теперь слоненок, теперь цветок, змея, дракон, кольцо, бесформенный сгусток и снова кошка, обернувшаяся и озабоченная своим хвостом. И голубь, несущий веточку в клюве.

Наталья Егорова. Пушистик

Деликатный сигнал автосекретаря прозвучал, когда Бутов придирчиво рассматривал в зеркале собственное отражение, украшенное последней моделью голографического галстука.

– Частный посетитель. Имя Петр Седых. Причина посещения - пополнение вашего зверинца.

– Он опоздал на 40 минут, - констатировал Бутов, не оборачиваясь.

– Сообщить, что прием отменяется? - с готовностью отозвался автосекретарь.

Карл заколебался. Опоздавший контрабандист, безусловно, заслуживал того, чтоб его прогнали. Однако Бутов оставался хладнокровным дельцом, только если речь не шла о его зверинце. Да и сам зверинец на той неделе, согласно Универсальному Рейтингу частных собраний животных, провалился с четвертого на шестое место по планете. Его обогнал даже Юрген Стив, этот нахальный мальчишка, унаследовавший сеть ресторанов "Ультима". Положение следовало немедленно исправлять.

Магда уже в светящемся, прихотливо меняющем цвет платье расчесывала великолепные каштановые волосы. Карл привычно поцеловал жену в плечо, отметив новый запах духов.

– Я буду готова через десять минут.

На ее шее опять появились предательские морщины. А ведь с последней процедуры омоложения прошло всего полгода.

Быстро глянув на часы - до начала приема оставалось еще 37 минут - Бутов принял решение.

– Если я задержусь, проследи, чтобы все шло, как надо.

Жена кивнула. Она никогда не отличалась особой разговорчивостью, а в последние годы все их общение зачастую ограничивалось десятком слов в день.

Контрабандист выглядел истинным "космотыком": плохо справляющийся с частыми сменами гравитации и климата организм позволил телу обрюзгнуть, а коже приобрести нездоровый сероватый оттенок. Петр Седых был помят, потерт и явно нуждался в средствах. Как, впрочем, и все контрабандисты, с которыми доводилось сталкиваться Бутову. Едва ли не половина животных его зверинца, так же как и в большинстве частных собраний, была куплена незаконным образом, но, поскольку речь обычно шла о людях достаточно влиятельных, Департамент Порядка предпочитал в большинстве случаев закрывать глаза.

Взгляд посетителя отражал всю гамму виноватости и даже заискивания. Тем не менее Карл резко указал ему на опоздание и, лишь выслушав положенный набор извинений и оправданий, позволил себе сменить гнев на милость.

– Итак, что вы можете мне предложить? Насколько я помню, каталог моего зверинца у вас есть?

Контрабандист торопливо закивал, выуживая из кармана потрепанный видеоблокнот.

– У меня есть трансплантаты-охранники для особо беспокойных животных. Ваш зеленый кот с Кохаруса и свинозавры...

– Я не вживляю экспонатам инородные предметы. У меня абсолютно надежная система обеспечения безопасности.

– О... но ваша защита зависит от надежности коммуникаций и информационной поддержки, а трансплантаты...

Бутов прервал его не терпящим возражений тоном:

– Система обеспечения зверинца автономна и самодостаточна. Трансплантаты меня не интересуют. Что-то еще?

– Безусловно. Вашей ге... гангрене...

– Гигране, - поморщился Карл.

– Да, конечно, простите, гигране всего восемь месяцев, однако еще год-другой, и понадобится внепространственная клетка для содержания столь крупного животного. Я мог бы...

– Не понадобится. Если вы внимательно читали каталог, то должны были обратить внимание: моя гиграна - карликовый экземпляр. Размах крыльев во взрослом состоянии четыре метра. Так что я вполне обойдусь обычной клеткой.

– Тогда водяные тараканы для цефаноруса?

– Он содержится на искусственном корме. И неплохо себя при этом чувствует. - Бутов бросил взгляд на часы. - Давайте договоримся: меня интересуют только новые экспонаты. Как и где их содержать, я решу сам.

Контрабандист забегал глазами, суетливо доставая пачку голографий. Передал их клиенту, приблизился едва не вплотную, комментируя из-за плеча качественные, но явно любительские изображения.

– Все животные - с Халцеи и Лигеруса. В вашем зверинце не представлена ни та, ни другая планета. Вот это - насекомоядное растение, именуемое кувшинкой Этуса. На Земле таких всего три - все в Мировом ксенологическом парке. У меня две взрослых особи, но если вас интересует выращивание из семян...

Карл неопределенно качнул головой и перелистнул снимок.

– Болотный буцефал - очень крупное животное, к тому же нуждается в выгуле, однако во внепространственной клетке...

Лист перевернут.

– Райская птица. На самом деле это колония плотоядных беспозвоночных организмов, объединенная единым разумом. В момент объединения... - райская птица тоже перевернута.

– Койлег безухий, на Земле содержится в Мировом парке и трех частных коллекциях... Шиловыверт-птицеед. Чрезвычайно неприхотлив в неволе, питается... Синебрюхий котик... Каменная русалка...

Седых запнулся. Предполагаемый покупатель с недоумением разглядывал зверя, не отмеченного ни одним каталогом фауны Халцеи и Лигеруса. Внешне похожего на добрую сотню видов млекопитающих с разных планет и, в то же время, незнакомого Бутову.

– Уникальный экземпляр, - зашипел Седых почти в самое ухо. - Запрещен к вывозу с Халцеи и даже не указывается в каталогах. Похоже, у них нет даже общепринятого названия. Мы-то звали их просто пушистиками.

Все ясно. Очередное "священное" животное - так с ними обычно и бывает. В число их на разных планетах попадали и симпатичные на взгляд землянина, и откровенно уродливые твари, как полуразумные, так и совершенно безмозглые. До сих пор Бутов с таким явным нарушением законности - содержанием животного, запрещенного к вывозу - не связывался. Однако рыжий зверек показался ему чрезвычайно милым. Да и частная ксеноколлекция - редкая цель для проверок инспекторов Департамента Порядка.

– Совершенно ручные зверьки: неделя, и он сам будет бегать за вами, как собачонка. Наш техник дрессировал... одного, так тот сам включал кофеварку, представляете?

Рыжий комок шерсти с большими смышлеными глазами. Да, симпатяга - пушистик.

– Вероятно, нравятся детям? - задумчиво бросил Карл.

– Ну... Я бы не подпускал детей к... этому экземпляру. Все же незаконно содержащийся вне родной планеты, вы понимаете?

Бутов мимоходом отметил, что цены на снимках высоки, но не нагло завышены. Торговаться в подобных сделках не принято.

– Я возьму обе взрослые кувшинки, райскую птицу и этого... пушистика. Когда вы можете их доставить?

– Растения и птица будут у вас завтра утром, а пушистик, если позволите, у меня с собой.

Маленькая клетка на антиграве бесшумно подплыла к ним. Режим транспортировки придавал поверхности куба полную непрозрачность, но, повинуясь пульту, белизна с одной из граней мягко стекла, показывая содержимое клетки - симпатичную зверушку, свернувшуюся клубочком.

– Я готов принять плату по факту доставки всех экземпляров. Пушистика же, если хотите, оставлю прямо сейчас.

Эта уступка казалась странной. Хотя логично объяснялась жгучим желанием совершить сделку, помноженным на репутацию Бутова и, вероятно, полное безденежье контрабандиста. Решив не заморачиваться поведением чудака, Карл сделал приглашающий жест и направился в святая святых - зверинец, расположившийся в подземных этажах дома и напичканный автоматикой в большей степени, чем иное банковское хранилище.

Хозяин приложил обе ладони к сенсорным панелям, внимательно глядя в сканер сетчатки. Тяжелая плита отъехала в сторону, открывая широкий проход между двумя рядами клеток. Чужая жизнь окружила пришедших: в любой клетке тщательно воспроизводился уголок соответствующей планеты, надежная автоматика следила за соблюдением полнейшей комфортности для каждого из многочисленных обитателей зверинца. В то же время посетителей окружала тишина, лишь изредка нарушаемая легким жужжанием роботов-многофункциональников. Трансляция звука из клетки в отдельности или из всех сразу осуществлялась специальными командами с пульта, что служило удобству зрителей.

Справа из сизых спутанных зарослей метнулся клыкастый уродец метровой высоты с распушенным колючим гребнем. Расплющил морду о невидимую силовую поверхность, царапнул ее загнутыми когтями. Контрабандист невольно отшатнулся.

– Поганец красноголовый с Морены-4, - пояснил Бутов, не замедляя шаг. - Два экземпляра на Земле.

Между служебными помещениями и лифтами прямо в коридоре расположилось несколько небольших клеток для временного содержания новых животных. На данный момент все они пустовали: Карл действительно давно не расширял зверинец. Открыв одну из клеток, он посторонился, предоставляя действовать Седых. Тот почему-то заколебался, но вскрыл контейнер, с чрезвычайной осторожностью выудил пушистика и, держа его на вытянутых руках, перегрузил в новое обиталище.

Величиной с крупную кошку, не рыжий, а скорее светло-коричневый, он был еще очаровательнее, чем на голографии. Огромные круглые, как у лори, но без лориной вековечной грусти глаза его светились любопытной сообразительностью щенка или даже обезьянки. Их делали еще выразительнее кольца светлого меха и темная полоска вдоль носа. Лапки оканчивались уморительными крохотными пальчиками, а короткий пушистый хвостик задорно торчал кверху.

– Чем он питается? - Бутов набирал предварительную программу содержания, учитывая обычные природные условия Халцеи.

– Неприхотлив как поросенок. Может есть водоросли или объедки с вашего стола, - заверил контрабандист. Заключение соглашения явно придало ему уверенности. Карл скривился: его зверям предоставлялись самые лучшие условия, невзирая на расходы.

– Итак, я жду животных завтра. Автосекретарю будут переданы все необходимые распоряжения, вы получите плату сразу после доставки экспонатов.

Передав Петра в руки робота-привратника, Бутов еще несколько минут разглядывал пушистика. Выглядел тот чрезвычайно мило, этого не отнимешь. Вдоль спины тянулись три темные полоски, как у бурундука, но шерсть скорее напоминала о котенке. Маленькие круглые ушки нервно подрагивали, ловя незнакомые звуки, но в целом животное не проявляло ни капли беспокойства, словно всегда жило в клетке.

– Карл? - бесцветный голос жены прошелестел из динамика. - Гости уже собрались. Если ты не занят...

"Если ты не занят". Он хорошо вышколил Магду за эти годы: она совершенно смирилась со своей вторичностью по отношению к его работе и его зверинцу, - подумалось с внезапным раздражением.

Пушистик провожал нового хозяина неподвижным взглядом круглых глаз.

О да, гости уже собрались. Горела пестрая паутина гологирлянд, "живой" оркестр гремел киберджазом, расторопный Крис Вейснер - правая рука Бутова - успевал повсюду и распоряжался всем. У бассейна с полижелейным наполнителем поднялась возня: не иначе, шебутная сестра Магды, Фрида Кок приехала уже "под крилем" и норовит искупаться прямо в вечернем платье. Карл усилием воли надел маску радушного хозяина. С Фридой разберется нанятая прислуга, а от репортеров поместье надежно защищает электронная охрана.

Дарители слащавой лицемерной очередью потянулись отметиться у владельца компании "Осматик". Подарки - большей частью претенциозные уродцы, мнящие себя произведениями искусства - наполняли тележку-антиграв. Завтра они пойдут на благотворительные дары или просто осядут в помещениях компании - Вейснер разберется. Что-то вообще пополнит утилизаторы.

Подвыпившие гости, хохоча, развлекались метанием "ежей", фейверки выстреливали над площадкой яркими всплесками, наполняя воздух ощутимой вибрацией. На антиграв-площадке извивались в танце разгоряченные мужчины и эффектно раздетые женщины. Между шедеврами кулинарного искусства, каждый из которых был приготовлен вручную, что возносило цены на недосягаемую высоту, радужно сверкала голографическая эмблема "Осматика".

Карлу показалось, что единственный чужой здесь - он сам. Удалившись в густые заросли экзотических растений в обществе бокала энерготоника, он машинально следил за мелькающим в толпе фиолетовым платьем Магды - хозяйка дома, в отличие от него, позволить себе уединение не могла.

С приглушенным треском на посадочную площадку приземлился таксофлайер, выплюнув из кабины хрупкую фигурку, облаченную по последней городской моде в светящиеся полосы пластоткани. Резво перебирая ногами в тяжелых ботинках-универсалах, девушка замешалась в толпу.

Бутов недовольно глянул на часы: Люсинда, несносная девчонка, опять заявилась в три часа. Надо все же выяснить, чем она занимается в этом своем "Изетроне". Негласно, чтобы не провоцировать взбалмошную дочь на очередной скандал.

Со вздохом именинник двинулся в сторону огней. Люсинда привычно чмокнула отца в щеку, невнятно пробормотала пару слов - видимо, поздравление. Сунула очередную записную книжку в подарок - на сей раз со встроенным мини-визором. После чего сочла свое присутствие на торжестве достаточным и удалилась в дом, сопровождаемая откровенными взглядами молодых людей и шлейфом запахов, в котором причудливо смешивались духи, алкоголь и жвачка "бонатос", рекомендуемая рекламой в качестве средства от похмелья.

Бутов покрутил книжку в руках, сунул в карман. Дочь особой фантазией не отличается, но хорошо хоть вообще вспомнила про его день рождения. В глубине души он понимал, что не вспомнила - сообщил автосекретарь, но таковы сейчас все. Люди-автоматы: одинаковые дома, каждодневные обязанности, одинаковые вечеринки. Только способ отвлечься от рутины у каждого свой, для него это зверинец.

Не дожидаясь отлета последних гостей, Бутов вернулся к животным.

Бережно опекаемый бесстрастными механизмами, зверинец мало обращал внимания на посещения хозяина. Подбросив пару змеек в клетку свинозавров, Карл невидящим взглядом уставился на отвратительную сцену пиршества неповоротливых тупых тварей. Его мысли блуждали далеко: он думал, что следующий день рождения будет похож на сегодняшний вплоть до названий напитков и что нужно заказать новую девушку-сопровождающую для приемов, поскольку прежняя стала предъявлять некие неопределенные права на хозяина. Что Магда выглядит гораздо старше своей сестры, несмотря на все косметические ухищрения, возможно, нужно провести процедуру кардинального омолаживания. Что пушистика необходимо перевести в клетку тупоголовца с Ахинеи, а самого тупоголовца отправить на минус второй этаж: он оказался чересчур ленивым и малоподвижным.

Пушистик ждал его, все так же свернувшись в клубочек и наблюдая за окружающим большими глазами, будто и не шевельнулся за несколько часов.

– Доброе утро, малыш, - серьезно сказал ему Карл. Темные глаза мигнули в ответ.

Не спеша, он просмотрел результаты анализов. Зверек в самом деле оказался исключительно неприхотлив как в содержании, так и в пище: никаких хлопот с ним не предвиделось. Расписав программу приема новых зверей и отдав все необходимые распоряжения автосекретарю, Бутов зачерпнул сухого корма для приматов и прямо на ладони протянул Пушистику.

Тот без тени испуга подошел и принялся трапезничать, аккуратно снимая сухие комочки уморительными пальчиками и с величайшей серьезностью отправляя в рот. Подобрав все, зажмурился, облизнулся, мелькнув розовым язычком, и коротко чирикнул.

– Умница, - умилился Бутов. - На здоровье.

Магда еще не спала - не позволяла себе заснуть без него. Бутов вдруг отметил, что ее глаза похожи на бесстрастные гляделки земляной черепахи, такие же неподвижно-ждущие. Бурча что-то по поводу духоты, он принялся устраиваться на своей половине кровати.

– Как тебе сегодняшний вечер? - жена ждала вполне заслуженного одобрения. Он потянулся было поцеловать ее, но в нос ударил запах косметики - неожиданно тяжелый, неприятный. Карл отвернулся. Если Магда и была разочарована, то давно уже научилась не подавать вида.

Он проснулся еще более разбитым, словно и не засыпал. Кондиционеры совсем разучились справляться с духотой, кофе показался слишком горьким, тосты - пересушенными. Репортер 3D-новостей восторженно рассказывал о двух вновь открытых переходах-порталах на планеты-свалки: самая приятная тема для завтрака, нечего сказать. Раздраженно швырнув посуду автомату, Бутов отправился к своей ксеноколлекции.

Контрабандист, как бишь его звали, оказался точен: вскоре новые животные расположились в клетках, все необходимые сведения были предоставлены, предварительная программа содержания ждала лишь одобрения хозяина. Собственно, он мог бы и не вмешиваться в рациональную систему жизнеподдержки этого мирка, но кое-какие действия доставляли Карлу ни с чем не сравнимое удовольствие. Например, кормление особо интересного экземпляра: таковым обычно оказывался редкий хищник. Или даже прогулка вокруг дома со спокойным экспонатом на поводке.

Пушистик не проявил никакого беспокойства в связи с открытой дверцей клетки. Он ничуть не растерял невозмутимости даже на руках у хозяина. Зверек оказался необычайно приятным на ощупь и удивительно легким. Ласково поглаживая пальцами темные полоски на его спинке, Бутов включил полный звук и, устроившись в эргономичном кресле, закрыл глаза.

Зверинец шептал, рычал, бормотал. Шумно вздыхала гиграна, семейка охтилонов выясняла отношения своими писклявыми голосами, умиротворяюще шумел портативный дождик в клетке свинозавров. Бутов поймал себя на мысли, что хорошо бы целый день оставаться здесь в окружении простых и понятных животных, которые не стремятся тебя подсидеть, которые не умеют завидовать и ненавидеть, которые признают лишь право сильного, что, в конечном итоге, не так уж плохо.

– Через 15 минут начинается назначенная вами встреча с делегацией Неделимой Австралии, - обеспокоенно сообщил портативный автосекретарь. Бутов бросил взгляд на часы - не успеть ни при каком раскладе. Все же он аккуратно усадил Пушистика в клетку и тщательно запер зверинец, не доверяя автоматике.

Его, конечно, ждали. Два ряда черно-белых мумий с одинаково официальными масками на невыразительных лицах. Вейснер, застывший возле стола, автосекретарь с приклеенной улыбкой. Манекены театра абсурда, в котором он должен играть главную роль. Отвратительно!

Главой делегации оказалась женщина, именно такая, какие вызывали у него наибольшее раздражение: немолодая, сухощавая, бесконечно уверенная в себе - полная противоположность Магды. Выслушивая суть предложений австралийцев и бездумно скользя глазами по выданному инфоэкраном тексту документов, Бутов постепенно закипал.

15 процентов. На что они рассчитывали, интересно знать? Они считают его полным кретином, что ли? И этот идиотский заклад - четверть планетки, единственный портал на которую открыт в их стране. Планетка-якобы-курорт, в которую не вкопано еще ни одного пляжного зонтика. И эта система выплат... о, черт! вот и еще подвох: они же могут и вовсе не выплачивать проценты, если...

Бутов поднял побагровевшее лицо, обвел гневным взглядом черно-белые ряды. Он пытался сдержаться, сохранить корректный тон, но его уже захлестывала волна справедливого негодования.

Австралийцы были выдворены с треском. Бутов слышал, как за дверью успокаивающе и подчеркнуто бесстрастно говорит Вейснер, выпроваживая наглецов. С удивлением рассматривал рассеянные по всему полу обрывки копии договора: он совершенно не помнил, как искрошил бумагу. Ярость откатила, оставив горький привкус отвращения. Карл почувствовал, как же устал за последние дни.

Он не полетел домой обедать, как делал это всегда, хотя Магда звонила, спрашивала, какой соус он предпочитает к жареному трихвосту. Он вообще не стал выходить, заказал обед прямо в офис и заперся в кабинете. Ежедневная рутина приводила его в уныние, хотя, казалось бы, еще пару дней назад он был бодр и уверен в себе, как и положено главе компании. Сейчас ему представлялось, что посади в его кресло автосекретаря - и ничего не изменится в четко отлаженном механизме работы "Осматика", что его шифрованная подпись - атрибут примерно одного класса с рекламой компании на станциях монорельса или секретаршей-человеком, встречающей посетителей в приемной. Никому не нужная безделица, работающая на имидж, одним словом.

И однако же, все эти люди, составляющие четко тикающий механизм "Осматика" ждали решений часовщика, усталость и недовольство которого, естественно, в расчет не принимались.

Он вспомнил о своем решении проверить, чем занимается дочь, только вечером, когда таксофлайер уже приземлялся на площадке перед домом. Возвращаться не хотелось. Хотелось углубиться в созерцание простых животных инстинктов.

В этот вечер он выпустил Пушистика погулять в пределах зверинца. Зверек важно шествовал между клетками, изредка забавно приподнимался на задние лапки и трогал маленькими пальчиками толстый прозрачный пластик. Иногда он что-то чирикал, словно пытаясь разговаривать с обитателями этого мирка. Он был умилительно-серьезным, а повадками напоминал и котенка, и маленькую обезьянку сразу. Устав от прогулки, он устроился у Карла на коленях, тихонько щебеча на своем языке что-то ласковое.

Когда Бутов вернулся, Магда уже спала. Или делала вид, что спит.

Проснувшись, Карл сразу же представил себе идиллически-тошнотворную картину домашнего завтрака с заботливой женой и предпочел уехать немедленно, даже не дожидаясь таксофлайера. Впрочем, в вагоне монорельса оказалось невозможно душно, солнце билось в голове раскаленным молотом. Спасаясь от невыносимой жары, Карл зашел в крошечное почти пустое кафе, заказал олайевого сока пополам с энергоколой, устроился в углу. Напротив него хихикала группа мелких служащих возраста Люсинды. Судя по масляным взглядам, на видеопанели перед ними демонстрировались отнюдь не биржевые сводки и не последние новости внешней торговли. Бутов сердито уткнулся в стакан, но тут же уловил знакомое название в разговоре клерков.

– "Изетрон" вчера выкладывал подборку со змеями, видел?

– Настоящими?

– Вряд ли. Но сирены у них действительно хороши.

– Тоже дорисовка?

– Естественно. Кто ж им разрешит наживаться на мутантах.

Коктейль стал пресным. Солнечный луч прожектором осветил лица. Карл отодвинул стул с резким звуком, заставившим молодых людей посмотреть в его сторону, и вышел на тротуар.

Непонятно почему, он хотел не просто навести справки о пресловутом "Изетроне" - это было бы проще простого. Он хотел именно застать дочь на работе. А это значило, что еще рано: Люсинда отбывала из дома около полудня.

Верный Крис Вейснер вовсю замещал опаздывающего босса: из-за дверей доносились негромкие голоса - шло совещание, о котором Бутов совсем забыл. Автосекретарь было двинулся к нему с какими-то сообщениями, но Карл попросту отшвырнул легкий каркас. Войдя, он с такой силой хлопнул дверью, что видеопанель на столе отозвалась звоном. Видя недовольство начальства, Вейснер спешно закончил обсуждение. Служащие принялись собирать мем-карты.

– Вы и вы, - палец Бутова уперся по очереди в двух работников, как по команде застывших на месте. - Ваша работа за последние недели принесла компании только убытки. Вы допускаете слишком много ошибок в работе. Вы уволены. Выходное пособие получите с утра.

Более всего, кажется, был огорчен Вейснер.

"Изетрон" располагался в футуристическом даже для современной архитектуры здании в самом центре города. Прикинув стоимость аренды, Бутов помрачнел: компания явно не нуждалась. Трехмерная вывеска "Изетрона" соседствовала с рекламой нескольких модельных фирм, артистическим кадровым агентством и едва не десятком дизайнерских контор. На вывеске изображались две девицы фривольного вида, но как раз это не говорило ни о чем: подобная вывеска могла красоваться и над магазином бытовой техники.

Он шагнул в полыхающий всеми оттенками красного интерьер. Складки пластоткани, гроздья воздушных пузырей, лампы, мохнатые ковры - все ослепляло одним и тем же цветом. Бутов почувствовал, что еще минута, и он заполучит великолепную головную боль.

Служащий был щупл и разодет в красные же перья бракодесса, судя по всему, искусственные. Зато его улыбка могла бы поспорить по сладости со знаменитым бразильским мороженым.

– Что вы хотели бы заказать? Витрину? 3D-рекламу? Могу предложить вам нашу последнюю разработку: многосторонние голонаклейки, изменяют изображение в зависимости от вашего настроения. Представляете...

Бутов остановил его движением руки.

– Я хотел бы... - он запнулся и обвел взглядом комнату. - Видите ли...

– О, не смущайтесь, - к немалому изумлению Карла клерк заговорщицки подмигнул ему. - Я все понимаю, вы никогда не делали подобных заказов, но реклама требует жертв, не так ли? - он противно захихикал. - Прошу, прошу. У нас все предусмотрено, все материалы в наличии...

Не давая ошеломленному Бутову вставить ни слова, настырный клерк потащил его куда-то вбок, за алую стену, оказавшуюся ширмой. Едва не силком усадив потенциального клиента в неудобное вишневое кресло, он мигом включил огромный голоэкран.

– Выбирайте, пожалуйста, вся наша база в вашем распоряжении. Качество и соответствие основным стандартам, естественно, гарантируется. Мы можем предложить голокопию и натурал-копию любого размера. Сама... модель обойдется, конечно, дороже, но дело того стоит. Вы не напрасно пришли в "Изетрон".

Бутов почти задыхался от навязчивой опеки служащего. К счастью, тот уже выдал всю заготовленную рекламу и воскликнув напоследок "Наслаждайтесь!" испарился. Карл остался наедине с экраном.

Он пролистнул несколько голографий, и в ушах настойчиво заколотились молотки: конечно же, это было самое откровенное нуд-агенство, а то и просто бордель, какие всегда скрывались под благопристойными вывесками рекламных компаний. Надо отдать должное "Изетрону", девушки на снимках выглядели великолепно и даже в меру прилично, но ведь ему сразу сообщили, что модель можно заказать и живьем...

Он набрал в строке поиска "Люсинда". Система вежливо заявила, что девушек с таким именем в базе нет. Но Карл уже не сомневался, дочь просто не могла оказаться секретаршей на видеофоне, "работая" в подобном притоне. Дрожащими от бешенства пальцами он впечатал "Люси", "Люсина" и, наконец, "Люс". Школьное прозвище оказалось верной кличкой модели: на экране послушно возникло изображение, тут же сменившееся другим, третьим...

Карл тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Он судорожно провел рукой по побагровевшей шее и ринулся к клерку.

– Я хотел бы заказать... модель "Люс". Саму модель. Сейчас.

– Один момент, - клерк не отреагировал на возбужденное состояние клиента, видать, много перебывало здесь таких вот порядочных отцов семейств, приходящих в экстаз от просмотра голографий. - Да, она в настоящий момент свободна. На какой срок? С вас...

Бутов шваркнул кредит-чек об сенсорную панель, даже не взглянув на сумму.

– Прошу вас подождать возле экрана, малышка сейчас будет, - пропел служащий, весьма довольный сделкой.

О да, дело было поставлено четко. Она появилась буквально через несколько секунд под мелодичный звон невидимых инструментов, эффектно распахнув красные драпировки. Привычно приняла соблазнительную позу, улыбаясь той зазывной улыбкой, которая преследует человечество с рекламных плакатов.

И испуганно попятилась при виде разъяренного Бутова.

– Дрянь! - завопил он, сорвавшись на фальцет. Вскочил, рванулся к дочери. Люсинда судорожно вцепилась в огненную ткань, ловя ртом воздух. Вмиг потерявшая весь шик дорогой модели, она напомнила Бутову остракию, которую в ресторанах подавали живьем. Тот же перепуганный взгляд со слабым проблеском надежды на спасение. Это вызвало у него новый приступ негодования.

Первая пощечина отбросила девушку к стене. От второй изумительно причесанная голова жалко стукнулась об гладкий пластик экрана. Не удержавшись на ногах, Люсинда сползла на пол. Эффектное одеяние из узких полосок черной кожи бессильно разметалось по ковру.

– Вот, значит, где и как ты продаешься? Дрянь! Дрянь!

Он отвешивал ей оплеуху за оплеухой, уже не замечая насмерть перепуганного клерка, который мельтешил вокруг в тщетных попытках утихомирить внезапно сошедшего с ума клиента. Но Карл не уловил тот момент, когда в девушке словно прорезался стальной стержень. Выпрямившись, она вцепилась в его лицо ненавидящим взглядом остановившихся глаз.

– Домой можешь не возвращаться! - выдохнул он, внезапно теряя запал.

Из уголка ее рта на подбородок и по загорелой шее чудовищным украшением ползла струйка в цвет портьер. И при этом она еще криво усмехалась.

– Домой? И это ты называешь домом?

Люсинда трудом поднялась, доковыляла во внезапно наступившей тишине до выхода, прошипела от порога:

– Сама не собираюсь больше тебя терпеть.

Клерк провожал буяна остекленевшим взглядом. Он был потрясен настолько, что даже не догадался вызвать полицию.

В офис Бутов не вернулся - отправился к Прудам, где и прослонялся остаток дня, отпугивая прохожих застывшим лицом. Играющие в воде пестрые рыбы и вяло шевелящиеся в зеленых потоках черви мало помалу вернули ему некоторую долю спокойствия. К вечеру на Карла даже снизошло некое умиротворение: когда он пронаблюдал воочию схватку здоровенной зубастой рыбины и биопластового робота, в служебном рвении неосмотрительно подобравшегося слишком близко к хищнице. Рыба победила. Останки робота медленно покачивались на поверхности аквариума, окрашивая воду зеленой функциональной жидкостью.

Магда не встречала его. В столовой ждал стандартный ужин, а сама она делала вид, что давно уже спит. Впрочем, прерывистое дыхание говорило о том, что госпожа Бутова плакала. Естественно, Люсинда после неприятного инцидента позвонила ей или заехала домой.

Не притронувшись к еде, Карл отправился в зверинец. Его слово в этом доме было законом, что, впрочем, иногда не мешало Магде проявлять неприятную эмоциональность.

Выпущенный на лужайку, Пушистик потешно переваливался на коротких лапах, увязая в густой траве. Деловито подобрался к бассейну, попробовал воду - лапкой и на вкус, поиграл с брошенным ему мячом, повалялся на спине, смешно дрыгая лапами. После чего вернулся к хозяину и, поднявшись столбиком, положил маленькие пальчики тому на колени.

– Умница, - ласково пробормотал Карл, награждая зверька горстью кормовых комочков. - Умница, Пушистик. Хороший.

Он улегся в гостевой спальне, оставив Пушистика возле себя. Тот прошелся по комнате, заглянул в ванную, запрыгнул на подоконник и, наконец, облюбовал глубокое кресло возле окна. Просыпаясь ночью, Бутов ловил на себе неподвижный взгляд удивительных глаз зверька: тот так и просидел до утра в кресле, похоже, не собираясь засыпать. Возможно, ночной образ жизни был ему привычен.

За все утро Магда не произнесла ни слова. Бутову это только нравилось. Он усадил Пушистика на отдельную табуретку за стол и разложил перед ним несколько орехов и банан. Тот с самым серьезным видом съел все предложенное, после чего без тени недовольства устроился в переносной клетке: Карл решил взять зверька с собой.

В этот день был уволен сисадмин, опять прозевавший хакерскую атаку на сервер "Осматика", клерк, умудрившийся сделать две орфографические ошибки в трех страницах документа, и секретарша, с чьими обязанностями превосходно мог справиться и автосекретарь, не требующий зарплаты. После этого, оставив Вейснера разбираться с контрактами, Карл отправился в Парк Живой Природы.

Пушистик вовсю осваивал новые территории, не забывая время от времени возвращаться к хозяину и довольным чириканьем выражать свою признательность. Они заказали обед прямо на лужайку парка и разделили его на двоих. Бутов чувствовал себя помолодевшим: все договоры, неприятности и сам "Осматик" поглотила легкая дымка. Он ловил себя на совершенно дурацких мыслях, например, выпустить гиграну на оживленной улице и, запершись в бронированном флайере, наблюдать, как она расправляется с прохожими. Или привезти пару свинозавров в офис "Изетрона"...

Таксофлайер высадил их на улице: Карлу хотелось продлить столь приятную прогулку. Подходя к дому, он автоматически заглянул в окно и остолбенел.

За суперпрозрачной поверхностью пластика Магда уткнулась в грудь молодому человеку, в котором Карл почти без удивления узнал Вейснера. Так вот какова преданность помощников! Но жена - эта тихоня, которой он столько лет оплачивал косметические операции! Которая еще смела проявлять недовольство его решениями!

Взбешенный, он взбежал по ступенькам. Отшвырнул Магду - недовольно звякнула кухонная аппаратура, врезал по холеной физиономии Вейснера - еще и еще раз. Тот не сопротивлялся, смотрел на него прозрачными глазами, так похожими на Люсиндины, что Бутов окончательно разъярился. Молодой человек мог бы, вероятно, справиться с боссом, имей он такое намерение, и не будь Карл настолько взбешен. Сейчас же он не сопротивлялся, даже когда Бутов попросту спустил его с лестницы. Чувствовал свою вину, сволочь!

Он сам не знал, когда ему попалась под руку эта железяка - кажется, кухонный агрегат для ручной готовки. Бутов остановился только, когда залитое кровью лицо Магды застывшей маской соприкоснулось с безупречными плитками пола. Швырнув орудие в угол, он отправился в зверинец, нимало не заботясь о состоянии женщины. Пушистик торопливо заковылял следом.

Когда уехала Магда, Карл не видел. Вейснер был уволен следующим утром. Без рекомендаций и выходного пособия. Бутов остался наедине со своим зверинцем и с Пушистиком.

На следующий день, прогуливая Пушистика, он заметил человека с желтыми волосами, чей взгляд показался ему чересчур пристальным. Впрочем, человек тут же отвернулся и скрылся в одном из домов.

Через день тот же человек с неподвижным взглядом круглых глаз попался ему на Прудах. Он сидел на скамейке и наблюдал за Бутовым поверх портативного головизора. Карл угрожающе двинулся было к соглядатаю, но в этот момент Пушистик обнаружил зубоголова, и хозяину пришлось срочно уводить малыша от возможной драки. Когда же он снова обернулся к скамейке, желтоволосого там уже не было.

В следующий раз он наткнулся на этого же типа в кафе. И тут уже бешенство прорвалось наружу: Бутов сгреб человечка - тощего и не сопротивляющегося - за грудки и, вытащив на улицу, попытался надавать ему по физиономии. К счастью для жертвы, поблизости оказался автополицейский. Бутов заплатил крупный штраф и с того дня заперся внутри собственного дома.

Желтоволосый больше не показывался.

Прошла неделя.

Пушистик играл лапками с бахромой старомодной портьеры: в свое время Бутову показалось забавным воспроизвести в кабинете обстановку старинного дома. Изображая звон старых часов, автосекретарь отбил полдень и, отвечая ему, вежливо тренькнул видеофон. Бутов раздраженно нажал кнопку ответа, уже предвкушая все, что скажет в адрес назойливых коммивояжеров. Однако на экране маячила квадратная фигура, затянутая в полицейский мундир.

– Прошу прощения, сэр, - офицер был сама корректность. - В Департамент Порядка поступили сведения о незаконно содержащемся у вас животном... Если вы не возражаете, мы могли бы осуществить неофициальную проверку. Соблюдение конфиденциальности гарантируется.

В груди разлился острый холодок. Мелькнула мысль: спрятать Пушистика, увезти в офис, оставить на время в гостинице. Следом пришло законное раздражение: угораздило же связаться с запрещенным к вывозу животным! Но Пушистик ласково чирикнул с подоконника, и Бутов понял, что расстаться со зверьком даже на день - выше его сил.

Офицер ждал ответа, застыв словно робот. Человек, добровольно выполняющий роль автосекретаря при самой идиотской организации, какую можно себе вообразить.

– Я отказываюсь, - хрипло произнес Бутов. - Я не собираюсь отвечать на глупые обвинения.

– Сэр... - полицейский казался растерянным. - Мы будем вынуждены принять... соответствующие меры.

– Подите к черту! - взорвался Карл и ударил по кнопке. Физиономию полицейского поглотила тьма пустого экрана. Бутов вскочил и принялся мерить комнату широкими шагами, пытаясь взять себя в руки. Но успокоение не шло: вместо ожидаемой тревоги его все больше охватывало негодование.

Пушистик привлек его внимание тихим чириканьем. Бутов взял малыша на руки, провел пальцами по мягкой шерстке, чувствуя, как уходит напряжение.

– Я тебя никому не отдам, - твердо сказал он.

Он не выходил из дома, не появлялся в офисе, укрывшись под защитой электронной охраны. Подловили его в тот момент, когда Карл находился в зверинце, отрезанный от внешнего мира бронированными дверями и звуконепроницаемыми стенами. Войдя в дом, Бутов оказался в плену "паутины", распластавшей его в пространстве прихожей. Пушистик в транспортировочной клетке тревожно вскрикивал в руках у одного из служителей порядка.

Разгневанный владелец "Осматика" мог сколько угодно рваться, осыпая бесстрастных полицейских отборной бранью. Впрочем, перетаскивая его к флайеру, зеленые мундиры вежливо извинялись за причиненное неудобство. Карл пришел в совершенное неистовство, подогреваемое вынужденной неподвижностью.

"Паутина" испарилась, когда его водворили в камеру с мягкими стенами, минимумом функциональной мебели и небьющимся экраном информатора. Теперь он мог браниться, бросаться на стены и негодовать сколько угодно. Вместо этого Бутов тяжело опустился в игрушечное кресло и тупо застыл. Бешеная ярость сменилась полной апатией.

Его кольнуло неприятное чувство, когда он вспомнил о неведомо куда увезенном Пушистике. Маленький зверек, привыкший к хозяйской ласке, напрасно ждет его - владельца и повелителя - появления. Что они сделают с ним? Нахлынула жгучая ненависть к конторе, хватающей почем зря законопослушных граждан. Скажем, почти законопослушных, а кто нынче без греха?

Карл даже не удивился, когда в возникшем проеме нарисовался все тот же желтоволосый тип. Конечно же, кем он мог оказаться, как не чиновником Департамента Порядка?

Бутов не двинулся с места, следя за прибывшим тяжелым мутным взглядом. Желтоволосый помедлил у порога, негромко отрекомендовался:

– Инспектор Департамента Порядка Грин Дори.

Прошел в комнату, присел к столу, помолчал, внимательно вглядываясь в лицо Карла. Спросил будто невзначай:

– Вы знаете, почему "пушистики" запрещены к вывозу с Халцеи?

– Нет, - опешил Бутов, ожидавший неких обвинений. Спохватился и добавил, - Вероятно, они являются священными для местного населения.

Инспектор покачал головой. Выудил из кармана курительную палочку, осведомился:

– Вы позволите?

Курительные палочки не выделяли в пространство ни унции вредных веществ, да и для самого потребителя были не опаснее леденца. Стандартная эта вежливость, видимо, унаследовалась еще со времен никотиновых сигарет.

Бутов кивнул.

Инспектор провел худыми пальцами вдоль коричневой трубочки, активируя механизм. Сунул палочку в угол рта, задумчиво перегнал в другой.

– В XXI веке человечество озаботилось проблемой сосуществования людей в узком жизненном пространстве. Один из вариантов решения - научить человека привязанности к окружающим. Например, методом внушения или психотропными препаратами.

Карл пребывал в странном оцепенении. Рассуждения инспектора представлялись ненужными, неуместными, но почему-то не было сил прервать их.

– Эксперименты провалились. Оказалось, человеческая психика забавно устроена: кроме привязанностей человеку обязательно нужны и антипатии. Любя членов своего семейства, человек начинал неосознанно ненавидеть остальных людей. Воспылав патриотическими чувствами, он мог наброситься на улице на представителя другой национальности - тогда еще существовало понятие национальностей и государств, как вы, вероятно, знаете. Попытки подавить подобные отрицательные эмоции, как ни странно, приводили к тому, что человек превращался в кретина, а планета кретинов, сами понимаете, никому не была нужна.

Что-то промелькнуло в мыслях, какая-то аналогия, слишком чудовищная, чтобы быть правдоподобной. Бутов в упор уставился на инспектора. Тот поспешил пояснить:

– Нет-нет, над вами никто экспериментов не проводил. Хотя... К вам попало животное, не только запрещенное к вывозу с Халцеи, но и запрещенное к исследованию без специальных мер предосторожности. Вы ведь не удосужились покопаться в архивах. Первые поселенцы назвали этих зверюшек разрушителями мозга. Это своеобразные паразиты, которые управляют подсознательными эмоциями хозяина - неосознанно, повинуясь инстинкту. Так рассудила природа: не имея других способов защиты от суровой действительности, пушистик находит более сильное существо и принимается постепенно, исподволь воздействовать на его ощущения. В результате хозяин сильно охладевает к окружающим сородичам, а зверек становится единственной его отрадой. Вам это ничего не напоминает?

Карл промолчал. Человечек с черными глазками дрессированного каукса говорил чудовищные вещи, невозможные. Этого не могло быть в устоявшемся мире владельца "Осматика".

– Естественно, разрушители приспособились к сосуществованию с основной разумной расой Халцеи. Но вот когда началось освоение планеты людьми, обнаружилось, что человек - существо гораздо более психологически неустойчивое по сравнению с флегматичным халцеидом. Там, где халцеид привязывался к пушистику, человек оказывался полностью подчинен ему. Вплоть до полного разрушения социальной функции мозга, которое происходило примерно через месяц непосредственного контакта. После наступления кризиса человек либо впадал в яростное безумие и бросался уничтожать себе подобных, либо впадал в глухую депрессию и кончал с собой. А пушистик отправлялся искать себе новую жертву.

Дори внимательно вглядывался в лицо подопечного:

– Вы не удосужились узнать, что произошло с группой, к которой принадлежал Петр Седых?

Бутов вздрогнул. Хотя, конечно же, Департамент знал имя контрабандиста и, наверняка, тот находился в соседней камере. Возможно, с ним тоже сейчас беседовал один из инспекторов.

– Нет, - хрипло пробормотал Карл.

– Ваш экземпляр животного - именно тот, которого приручил техник исследовательской группы. Неприязненность этого человека к окружающим списали на усталость. Через три недели техник набросился с виброножом на младшего служащего. Молодой человек в больнице - множество ранений, техник - в доме спокойствия. Пушистик перешел к одному из медиков. Как вы думаете, что случилось дальше?

Бутов молчал, ощущая себя декорацией сюрреалистической пьесы. Но инспектор и не ждал ответа.

– Он покончил с собой через одиннадцать дней - оказался менее устойчив к воздействию. До этого отказывался выдать медикаменты больным - посчитал их не нужными обществу личностями. Смерть выглядела как несчастный случай, но постмортальное исследование доказало наличие изменений, характерных для самоубийц. После этого экспедицию срочно отозвали с Халцеи. Однако Петр Седых, уже неоднократно проносивший через порталы контрабанду, прихватил пушистика с собой, надеясь выручить за него крупную сумму на Земле. Он, кстати, был одним из немногих, кто догадывался об опасной природе животного, поэтому обращался с ним чрезвычайно осторожно. Ну а здесь пушистик достался вам со всеми вытекающими последствиями. На данный момент, по нашему прогнозу, вам оставалось бы дней шесть до наступления необратимых изменений психики. Именно поэтому пришлось принимать экстренные меры, чтобы... пригласить вас сюда, за что перед вами еще будут извиняться.

Сам инспектор, очевидно, извиняться не собирался.

– Его уничтожат? - сдавленно спросил Бутов.

– Он опасен.

– Он не виноват в... в своей природе! Он не монстр! - одна мысль о том, что это очаровательное существо погибнет, была невыносима. Карл понимал, что смышленый взгляд круглых темных глаз будет преследовать его неотвязным видением.

– Он не виноват, поскольку не мыслит - лишь инстинктивно приспосабливается. Но по природе своей он смертельно опасен для любого. Даже депортировать животное обратно на Халцею - неоправданный риск. Ни за кого нельзя поручиться, понимаете?

Он понимал. Но это была чудовищная жестокость.

Дори молчал, гоняя во рту курительную палочку. Синеватый дымок свивался в воздухе в причудливые фигуры. Карл с усилием провел руками по лицу, словно стирая липкую пленку наваждения.

– Вы хотите сказать, что в моем случае также имела место немотивированная... - он запнулся, подбирая слово: "неприязнь", "жестокость"? Но инспектор понял.

– Мы проверили компанию "Изетрон", проверили досконально, уверяю вас. Девушек действительно нанимают для профессиональной голосъемки, видеосъемок и рекламных показов. Никакого криминала, никакой непристойности. Ваша жена добровольно прошла сканирование памяти: она также чиста перед моральным законом. Вашему секретарю она всего лишь жаловалась на невыносимые условие, создавшиеся в доме, и нет ничего предосудительного в том, что молодой человек посочувствовал жене босса - в самом, заметьте, невинном смысле. Что же касается разорванных вами контрактов, уволенных служащих... Боюсь, и здесь здравый смысл изменил вам.

Нелепо. Разлетевшаяся вдребезги жизнь - и вдруг оказывается, он сам тому виной. Ожесточившаяся Люсинда, Магда, отчаявшаяся до такой степени, что сама пошла на сканирование, Вейснер, старавшийся смягчить последствия его выходок для компании. Весь устоявшийся порядок вещей смят движением лапы чуждого существа, которое ненадолго заменило ему весь мир.

– Что со мной будет?

– Если вы о нашем департаменте, то обвинение состоит в покупке и использовании заведомо контрабандного объекта, но думаю, адвокаты добьются оправдания. Другое дело, что вся история станет - уже стала - достоянием гласности, и ваш авторитет как директора "Осматика"... впрочем, вы остаетесь владельцем компании.

– Это Люсинда передала сведения журналистам?

– Я не стал бы ее винить. В любом случае, это уже произошло. Что касается вашего состояния, то прогнозы врачей положительны, хотя, конечно, вам предстоит серьезное лечение.

Инспектор по имени Грин Дори выключил курительную палочку и направился к дверям. И уже с порога мягко произнес:

– На вашем месте я попытался бы обратиться к чувствам жены. Дочь вам, вероятно, уже не вернуть, но Магда Бутова производит впечатление поддающейся внушению особы. И она до сих пор верна вам.

Дверь бесшумно задвинулась, оставляя Карла наедине с его химерами. Белая дверь, белая, как оставшаяся ему пустая жизнь.

***

– А этого куда? - хрупкая девушка держала клетку с очаровательным рыжим зверьком. Тот смешно щурил умные глаза и держался за прутья клетки маленькими лапками с почти человеческими пальчиками.

– Написано "передержка перед уничтожением", - пожилая женщина пощелкала клавишами.

– Уничтоже-ением? Жалко как... - Лицо девушки приобрело умоляющее выражение. - Может, оставим его в лаборатории. Смотри, какой симпатяшка. Пуши-истик.

Пожилая в сомнении покачала головой:

– Здесь утверждается, что он социально опасен. И как ты себе это представляешь? Завтра прибудет спецподразделение, все документы...

– Да, конечно, - девушка прикусила пухлую губку, потом решительно направилась с клеткой в дальний угол помещения, за многочисленные аквариумы. Пристроив там зверька, она выудила из кармана горсть орехов.

– Сиди тихо-тихо, Пушистик. - прошептала она, протягивая на ладони угощение. - Вечером мамочка что-нибудь придумает, и мы поедем в твой новый дом.

Пушистик аккуратно взял орех и внимательно посмотрел в лицо новой хозяйки большими темными глазами.

Игорь Ревва. Крысоед

А знаешь, сынок, как раньше на пароходах с крысами-то боролись? Отловят с десяток этих тварей, да в железную бочку их - голодом морить. А сверху железной же сеткой прикроют, чтоб не сбежали. Крысы-то - твари злобные, вот с голодухи они и начинали друг дружку жрать. А выживала, само собой, сильнейшая. И вот от такого крысоеда, когда его отпустишь уже на волю, остальным крысам изрядно доставалось. Потому как, привык он уже к такому рациону - своими же трапезничать - и ничего другого в пищу употреблять уже не может. Вот, так-то, сынок!... (матросские байки)

До начала оставалось не больше минуты. Сергей закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить торопливо стучащее сердце. Но как тут успокоишься?! Финальная игра!

Нет, нужно держать себя в руках! Он так долго шёл к этому! Очень долго...

Ведущая - молодая весёлая блондинка с задорным взглядом - ободряюще улыбнулась Сергею и прошептала:

– Не волнуйтесь. Я за вас буду болеть, честное слово! Вы обязательно выиграете!

Сергей кивнул и проглотил комок в горле. Он обязательно выиграет. Финальная игра, их осталось двое. И миллионы телезрителей сегодня будут внимательно следить за ним, подмечать все его промахи и оплошности, радоваться удачным ходам и решениям. Если бы не прямой эфир, вполне возможно, что Сергей и не нервничал бы так сильно. Но шоу "Через стекло" никогда не пускают в записи. И никогда не повторяют. Лозунг телепередачи - "Каждое слово - уникально!!!" - соблюдается свято.

Сергей бросил быстрый взгляд на своего соперника. Точнее сказать соперницу. Тридцать лет, тёмные длинные волосы, стройная, нервно улыбающаяся. Тоже волнуется. Хорошо, что в финале ему предстоит встретиться именно с женщиной. Весь свой арсенал домашних заготовок, рассчитанных на оппонента-мужчину он использовал ещё в четвертьфинале. Единственное, что у него оставалось в запасе - одна фраза. Коронная фраза, над которой он ломал себе голову больше месяца. Фраза, способная убить наповал любого противника.

Сергей невесело улыбнулся, вспоминая, как долго и кропотливо он подбирал для неё необходимые слова, нужный тон, интонацию и мимику. Двадцать семь слов! Бесконечно длинная цепочка, сложенная в безукоризненную картину! Почему-то Сергею казалось, что она должна будет подействовать на женщину сильнее даже, чем на мужчину. Нет, хорошо что в финале его соперником выступает женщина...

– Приготовьтесь! - звонко произнесла ведущая. - Займите свои места! Пятиминутная реклама - и мы начинаем!

В наступившей ватной тишине Сергей не спеша, стараясь казаться уверенным, прошёл в свой отсек стеклянной кабинки и опустился в кресло перед столиком. Тут же вспомнив, торопливо привстал и вытащил из кармана носовой платок - от нервного напряжения лоб его покрылся потом.

На столике перед ним уже стояла чашечка с кофе. Массивная стеклянная пепельница играла в свете прожекторов своими гранями. Изящный хрустальный графин с холодной водой, тонкий восьмигранный стакан... Сергей усмехнулся вспоминая, как в полуфинале соперник запустил в него точно таким же графином. Ну и рожа у него тогда была!...

Ведь специально же ставят на столике столько предметов! Чтобы больше было соблазна. Вот у того мужика нервы и не выдержали. Хорошо ещё, что соперники разделены небьющимся стеклом...

Ловкие руки ассистентов закрепляли на висках у Сергея малюсенькие датчики. Сергей дождался, пока они закончат проверку своего оборудования и уйдут, а затем осторожно вытер вспотевшую лысину.

Вообще-то побрить голову Сергей решился в самый последний день перед началом шоу. И с тех пор - уже три с половиной месяца - это приходилось делать почти ежедневно. Сергей знал, насколько нелепым и смешным кажется в таком виде. И все его противники, словно сговорившись, в первую очередь обращали внимание именно на его лысину. Они не понимали, что Сергей сделал это специально, потому что когда ты хорошо осведомлён о своей слабой стороне, то можешь заранее подготовиться к её обороне. Что ощутили на себе все те, кто проиграл ему в предыдущих раундах.

Сергей посмотрел сквозь бронированное стекло на женщину и с удивлением заметил, что она сосредоточенно листает небольшой блокнот. Сам он ничего из своих заготовок не записывал, полагаясь исключительно на память. К тому же такой блокнот вполне мог попасть в руки соперника, а это равнозначно полному провалу.

Сергей покосился на индикатор эмоций - два небольших окошечка с алыми циферками. Каждое из них показывает накал страстей, бушующий в душах игроков. И эти кровавые суставчатые цифры будут присутствовать на экранах телевизоров в течение всего шоу. Они непрерывно будут менять свои показания, сигнализируя о том, кто из игроков находится ближе к проигрышу. Но пока ещё они отображают, можно сказать, сущую ерунду. У него - 047, у соперницы - 035. Чёрт! Сергей сжал челюсти, видя как индикатор тут же отреагировал на его волнение и сменил свои показания на 051. Спокойнее! Так он ничего не добьётся!

Яркий свет залил всю студию. Громкая протяжная мелодия заполнила помещение. Возле четырёх камер, наблюдающих за Сергеем, зажглись синие огоньки.

– Добрый вечер, уважаемые телезрители! - раздался звонкий голос ведущей. - В эфире телешоу "Через стекло"! Мы рады приветствовать вас у экранов телевизоров! Сегодня состоится заключительная встреча! Сегодня мы наконец, узнаем, кто из игроков нынешнего турнира получит долгожданный приз! Тридцать миллионов рублей!...

Сергей знал, что сейчас на экранах показывают здоровенный прозрачный куб, наполненный банковскими упаковками денег.

– ...В нелёгкой борьбе! Доказав своё право на этот приз своим талантом, своей сообразительностью, своей реакцией, своей эрудицией, самообладанием!...

Сергей поморщился. Ведущая будет молоть языком ещё минуты три, не меньше. Он снова посмотрел на индикатор эмоций. 042! Однако! Странно, что болтовня этой девчонки его немного успокоила. А соперницу - наоборот. У неё уже 037...

– ...Сегодня мы увидим, наконец, человека, лучше всего приспособленного к жизни в нашем сложном обществе! В обществе, где культура окружающих часто оставляет желать лучшего! Человека, способного выжить во всё расцветающей атмосфере хамства и грубости, которая день ото дня продолжает усиливаться, несмотря на все жёсткие меры, предпринимаемые правительством!...

Сергей улыбнулся и подумал, что чёрта с два он бы выжил, если б не его газовый пистолет. Одно дело - отвечать на оскорбления человека зная, что тот не сможет предпринять в ответ никаких физических действий; и совсем другое - делать то же самое где-нибудь на улице, поздно вечером, в полутёмном проходном дворе... Сергей всегда чувствовал себя спокойнее возвращаясь поздно вечером с работы, когда ладонь его сжимала в кармане рифлёную рукоять.

– ...Здесь можно говорить всё! Здесь можно делать всё! Единственное, что ОБЯЗАН делать участник, это сохранять спокойствие! Не волноваться! Ни в коем случае не волноваться!...

Сергей опять покосился на индикатор эмоций. У него - 040, у соперницы - 039. Почти сравнялись...

– ...Итак! Мы начинаем финальную игру! И финал обещает быть очень интересным! Взгляните сами - эмоции игроков почти одинаковы!...

Сергей почувствовал, что ему наконец-то удалось расслабиться, и ещё раз посмотрел на соперницу. Женщина напоминала статую - неподвижная, безразличная, спокойная. Словно бы погружённая в медитацию.

Напрасно, подумал Сергей. Подобное поведение вряд ли может вызвать симпатию у телезрителей. Они гораздо лучше восприняли бы образ весёлой горячей девчонки, свойского человека, готового к любым неожиданностям.

Мелодичный сигнал, секундная тишина...

Начали!!!

Первой же своей фразой женщина обратила внимание не на лысину Сергея (как тот надеялся), а на его костюм. Он удачно парировал её фразу, но женщина тут же спокойно возразила ему, намекнув о его неудачной женитьбе.

Она была хорошо осведомлена о нём! Он же этим похвастаться не мог. И его индикатор эмоций сразу же сменил свои показания на 084. Сергей снова попытался парировать её удар, но опять не совсем удачно. Чувствуя, что он уже теряет над собой контроль, Сергей наугад выпалил какую-то совершенно безвредную на его взгляд фразу, и с изумлением увидел, что она довольно ощутимо ранила его соперницу. Её индикатор сразу же показал 292! Против его 102! Что же он такого сказал?!

Сергей ушёл в глухую защиту. Он парировал её удары, стараясь осторожно нащупать слабое место, понять, что именно вывело женщину из равновесия.

Время текло неумолимо. До конца матча оставалось всего три минуты. Его индикатор подполз уже к трём сотням. У соперницы - 320. Пока ему везёт, но - надолго ли?...

Сергей решил для себя, что свою коронную фразу он произнесёт за полминуты до окончания матча. Это был его последний шанс. Фраза содержала в себе все мыслимые (и немыслимые) оскорбления, какие только способен был нанести один человек другому. И она просто обязана была спасти положение! Но скажет её Сергей за тридцать секунд до конца, не раньше! Чтобы у женщины не было времени опомниться, но и чтобы она вполне успела осознать своё поражение.

Словесная дуэль становилась всё ожесточённее. Мат практически полностью заменил все остальные слова. Эмоции игроков были почти одинаковыми - 452 у Сергея, и 440 у его соперницы. И вдруг!...

Сергей вдруг нащупал брешь в её обороне! Всё ещё не веря своему успеху он торопливо сложил в уме необходимую фразу, содержащую все возможные намёки на слабое место своего противника. Тщательно проверил всё ещё раз и громко, подкрепляя слова жестикуляцией, выпалил её.

Эффект превзошёл все его самые смелые ожидания. Женщина замолчала и Сергей увидел, как её индикатор стремительно начал набирать обороты!

500! 600!! 900!!!

Есть!!! Попал!!!

Женщина смотрела на него неподвижным взглядом. Губы её дрогнули, индикатор показывал 950. И тогда Сергей придал себе смущённый вид и произнёс всего одну самую безобидную фразу:

– Простите... Я не знал...

Всё!!! Женщина закрыла лицо ладонями и плечи её задрожали. Сергей покосился на алые циферки - 999! Просто потому, что индикатор рассчитан на три разряда! Полная победа!!! За сорок семь секунд до окончания матча!!!

Следующие несколько часов Сергей плохо запомнил. Его поздравляли, он что-то говорил в телекамеру, радостно улыбался, благодарил, жал руки спонсорам шоу, целовал в щёку ведущую... К выходу из телестудии его сопровождала целая толпа. Ведущая шепнула Сергею на ухо, что на улице его уже поджидают журналисты. Они действительно его там поджидали...

Сотни корреспондентов теле- и радиокомпаний; тысячи журналистов газет и журналов! И все они наперебой кинулись поздравлять победителя, спрашивать о том, как он собирается потратить свой выигрыш, интересоваться, трудно ли было стать победителем шоу "Через стекло"... Сергей плохо слышал их восторженно-захлёбывающиеся речи. Он всё ещё никак не мог поверить, что стал победителем, что смог обойти всех конкурентов, встать на голову выше их и доказать своё право на приз. Только сейчас Сергей ощутил, насколько сильно он выложился. Но он вдруг почувствовал, что теперь ему будет чего-то не хватать в жизни...

Чего? Игры! Возможности бороться с противником лицом к лицу, с открытым забралом! Честно говорить ему, что он о нём думает!...

Сергей обвёл взглядом раскрасневшиеся лица жадно ожидающих его ответа корреспондентов, мертвенно поблёскивающие объективы фото и телекамер, и неожиданно для себя самого набрал полную грудь воздуха и выдал длинную фразу из двадцати семи безупречно подогнанных слов, которую так долго готовил, и которую так и не смог использовать в этом телешоу...

* * *

Сергею дали тридцать суток за злостное хулиганство, выразившееся в публичных нецензурных высказываниях...

Юрий Манов. Я и прочие боги этого мира

От автора: автор предупреждает, что, имея кого-то в виду, он никого конкретно в виду не имел, а если и имел, то это только совпадение. Все события вымышлены, все совпадения случайны. Также просьба не отожествлять автора с его персонажами, мы, то есть они - совершенно разные герои нашего времени. И простите, если что не так...

WARNING!

Только для пользователей сети INTERNET и любителей компьютерных игр! Нелюбителям и непользователям тоже можно. Даже нужно! Чужого разведчика я заметил не сразу. Поверьте, тому была веская причина: я как раз был занят прокладкой узкоколейной железной дороги к довольно перспективному никелевому руднику и ломал голову над очередной пакостью нашего Создателя. Создатель, как известно, на разные пакости весьма гораздый, сотворил в этом районе довольно коварный ландшафт: на первый взгляд - идеальное место для узкоколейки, уютная такая долинка с редкими вкраплениями березовых рощиц и небольшой речушкой. При ближайшем рассмотрении долина представляла собой болото, совершенно не желающее размещать на себе шпалы и рельсы. Пришлось засылать в топь геодезиста, тот оказался парнем резвым, довольно быстро метнулся туда-обратно и сообщил, что если я все-таки хочу проложить через этот участок железную дорогу, то нужно либо засыпать болото напрочь, либо строить большой ж/д мост. Я вызвал экономического советника. Этот страдающий одышкой тип высветился на экране и инфантильно доложил, что о засыпке болота лучше сразу забыть - вовек не окупится, потому как песчаный карьер очень далеко, а щебня здесь и в помине не было. Что касается моста, то средства и ресурсы на строительство в принципе есть, и приказ к началу работ он готов отдать хоть сейчас, но тогда придется свернуть сразу несколько экономических программ, в том числе и новый порт.

Вот уж дудки? Я две недели (больше года по местному летосчислению) экономил на всем и вся, народ держал впроголодь, чтобы обзавестись наконец приличным морским портом. И строить огромные мосты через малюсенькие речки было отнюдь не в моих правилах. Я еще раз глянул на карту, хлебнул пивка и решительно повел узкоколейку в обход, через лес. Это, конечно, гораздо дальше, зато дешевле. Тут-то я его и заметил: маленькое желтое пятнышко в тени развесистого дуба.

Поначалу был жуткий соблазн - послать к дубу полицию, благо городовых у меня хватало. Но когда внизу экрана высветился военный министр и стал привычно ныть по поводу слабости нашей армии, я решил не торопить события. Неподалеку от места, где был обнаружен чужак, я когда-то разместил небольшую пасеку. Быстренько вселившись в деда-пасечника, я прихватил для отвода глаз козу на привязи и двинулся в сторону пришельца. По всему было видно, чужому разведчику пришлось хлебнуть в пути лиха: охотничий костюм чуть ли не по пояс в засохшей грязи, все лицо выжжено солнцем и обветрено. Разведчик закусывал: на холстине перед ним лежало несколько сухарей, не очень аппетитный кусок солонины, пара огурцов, репка, тыквенная фляга с водой, небольшая бутылочка с чем-то красным. Вроде как кетчуп.

– Божественный в помощь! - степенно, как и принято в здешних краях,

проговорил я. - Хлеб-соль!

Увидев меня, разведчик остался совершенно спокоен, лишь придвинул поближе старенькое кремневое ружье и кивнул на траву рядом:

– Спасибо. Садись и ты, коли голоден.

Вежливый, уважаю! Хороший знак, когда вооруженный человек не грубит. "Не надо бояться человека с ружьем, - говаривал дедушка Ленин. - Бойтесь чекиста с наганом". Ха-ха-ха. Я не спеша привязал козу к тощей березке, раскрыл торбу и выложил на холстину пару свежих лепешек, шмат сала, баночку янтарного меда. Мы заканчивали трапезу. Чужак вопросительно посмотрел на меня, снова приник к баночке и выпил мед до конца.

– Уф. Спасибо, дедушка! - проговорил он, доставая трубку и кисет. -

Давненько я так вкусно не обедал.

– А что так? - поинтересовался я. - Да места здесь какие-то безлюдные. Ни трактиров, ни деревень, ни хуторов, ни дорог приличных. За неделю ты - первый живой человек, которого я встретил... - Министр внешних сношений, ты слышал? - осторожно связался я со своим дворцом. - Неделю пути на восток дорог и поселений нет. Если не врет, конечно... - Да и болота здесь просто ужасные: гнус, пиявки, - продолжал чужак. - Видать, издалека ты, мил человек. Из чьих будешь-та? Разведчик сделал вид, что не услышал моего последнего вопроса, задумчиво посмотрел на облака и проговорил: - Да уж, путь мой не близкий. Скажи-ка, дедушка, а что за край этот, что за народ здесь живет и кто здесь правит? - Министр, спишь что ли? Что посоветуешь? Дураком прикинуться? А смысл? На железную дорогу его послать? И то верно... - Народ здесь разный проживает, - уклончиво ответил я. - Кривичи, вятичи, древляне, мордва опять же. Что за край - сам видишь: леса, поля, реки да солнце в небесах. А правит здесь князь Всяслав, дай Божественный ему здоровья, да князь Любомудр, да княжич Владислав! - Так у вас феодальная раздробленность? - обрадовался чужак. Он вытащил из потрепанной сумы какие-то бумаги, долго их перебирал, наконец нашел нужную. - А как у вас с научно-техническим прогрессом? - по бумажке прочел разведчик. - Каков доход на душу населения? Какова производительность труда? Нет ли признаков приближающейся буржуазной революции? - Министр, он что, дурак или прикидывается? Есть варианты ответов? Эх ты, а еще министр... - Ась? - нашелся я самостоятельно. - Ну, это, воюют у вас тут меж собой? Есть ли города крупные, самолеты летают?

– Про самолеты не слыхал, разве что в сказках. Насчет войны тоже не скажу - не знаю. Разбойнички, конечно, шалят порой по лесам, а как же без того. А ежели тебе в город надо, то иди-ка, паря, вдоль реки до брода, увидишь, что "чугунку" строят, там спросишь. Тут недалеко, парадней пути. - Чугунка? В смысле - железная дорога? - обрадованно переспросил разведчик. - Как, говоришь, до нее добраться? В "Суперцивилизацию XXL" я играл уже четвертый месяц. Втянул меня в эту авантюру Витька - верстальщик с третьего этажа, с которым мы порой в обеденный перерыв проходились по пивку. Теперь Витек пива почти не пил: как ни зайдешь к нему, вечно сидит, в монитор уставившись, либо буклеты дурацкие лепит и проспекты рекламные, либо мир виртуально-совершенный ваяет. А пару раз замечали, что он и на ночь в офисе оставался. Запрется в кабинете, "мышкой" щелкает и бубнит, бубнит что-то в микрофон. Его даже Красноглазкой прозвали за чрезмерное общение с монитором. Впрочем, это окупалось - деньги у него водились, он, кстати, первым в нашей конторе маску для "виртуалки" купил. Как-то заказал я ему халтурку - пару проспектов для фирмы, торгующей нижним бельем. Витек расстарался, не проспект, а прямо "конфетку" слепил, с такими милыми цыпочками из "Плейбоя", что не захочешь, а купишь знакомой даме чего-либо ажурного или в кружавчиках. Владелец фирмы - плотный такой сладострастник - чуть ли не слюни от возбуждения пустил, этих цыпочек увидев (и как только Витьку удалось журнальных див в нужное бельишко обрядить?), и за работу поощрил. Пришлось мне Витьку пивом проставляться. Вот за ящичком "Гиннесса" под копченого леща Витек и рассказал мне свою тайну. Оказалось, новая "Суперцивилизация XXL" - не просто очередная сетевая стратегия в режиме реального времени. Это - целая компьютерная жизнь в режиме реального времени. В ней нет сейвов, потому что Игра не прекращается ни на минуту...

– Ну, это что-то типа "тамагочи", помнишь, были такие электронные ублюдки, - объяснял Витек, умело сковыривая пробку бутылки о край сейфа. - То убери за ним, то накорми его, то поиграй. Не будешь кормить, поить, воспитывать - оттопырится, и "Гейм ова" - проиграл. Так и здесь: строишь мир, как в "Цивилизации", развиваешь его, открываешь новые земли, дипломатию с соседями налаживаешь, торгуешь, потом, естественно, воюешь. Ну и миссии добавочные по необходимости, то квест, то экшн со стрельбой. И все в режиме реального времени, и все без перерыва. - Слушай, а как это? - удивился я. - Это что же, круглосуточно в сети сидеть? А как же работа, выходные, сон, личная жизнь? - А советники тебе на что? Даешь им задание, и пусть вкалывают, только контролировать надо почаще, они такие тупые. Лариска, подружка моя, как-то в Ялту на три недели отдохнуть съездила. Возвращается домой, а у нее уже коммунизм построен - вершина человеческой цивилизации, если Марксу верить. Все общее, денег нет, народ ликует и каждый день демонстрации в поддержку. Только странный какой-то коммунизм получился: крестьяне все оборванные, на клячах дохлых пашут, в деревнях света нет, деньги отменили, но ввели талоны и жратву по карточкам, зато чиновники на лимузинах разъезжают и во дворцах живут. А у соседей уже самолеты реактивные летают и ракеты среднего радиуса действия. Короче,. плакат "Все на защиту Отечества!" Лариске не помог. "Замочили" ее в неделю, она чуть в монастырь с горя не подалась... И все-таки почему я согласился на эту Игру? Может, хороший "Гиннесс" так подействовал, а может, уж очень красивый и совершенный мир удалось построить Витьку. Мы просидели за компом до глубокой ночи, и я влюбился в эту Игру по уши. Поутру Витек сам оформил мою заявку на участие в очередном туре "Суперцивилизации XXL", сам пробил мне виртуальный телефонный номер для сети и даже подключил мой пейджер для экстренных сообщений советников. Военный министр торжествовал:

– Что, пацифисты гребаные! Довыделывались?!! Вражеская агентура уже под самым носом, вблизи стратегических объектов разнюхивает, а у нас даже завалящего танка нет, пулеметов по одному на роту. Чем родину от супостатов будем защищать?

– Супостат у нас пока один, - спокойно возразил премьер. - И чтобы взять его - пары городовых хватит. Что касается танков, пусть нас просветит думский советник по науке и военным технологиям. Советник - лощеный рыжий мужчина средних лет - бросил рассматривать свой бриллиантовый перстень, вскочил и тут же ткнул указкой в большой плакат, висевший у него за спиной:

– В наших лабораториях уже разработаны две современные модели боевых машин, легкий танк, что вы видите на этом рисунке, и тяжелый, как показано на этом. И если министерство финансов выделит-таки обещанные средства... - Черта лысого получите! - заорал, брызгая слюной, министр финансов. - Вы, думцы ученые, совсем обнаглели, в вас деньги вкладывать как в бездонную бочку! Где обещанная разработка системы ирригации? Где технология замораживания продуктов? Когда еще обещали? Вы что, голодных бунтов в стране хотите? Эти "колбасные электрички" уже всех достали! - При чем здесь ирригация? - завизжал военный министр. - Я про танки, он мне про кур замороженных. Нужна срочная мобилизация... - Цыц! - заткнул я рот бесноватому милитаристу и дал слово премьеру. Дельный мужик этот премьер-министр Пасюков, большей частью молчит, зато если уж что скажет - все в точку. Я из-за него уже две Думы распустил. - Думаю, для мобилизации, как и для паники, объективных причин нет, - проговорил премьер, протирая очки. - Что, собственно, произошло? Из-за леса, из-за гор появился дед Егор... Пришел представитель неведомых нам пока соседей. Я повторяю - пока неведомых. А разве мы сами не посылали своих разведчиков во все стороны? (Посылали; правда, пока ни один живым не вернулся.) Разве мы не упрашивали купцов отвезти наших дипломатов к соседям? (Упрашивали - мерзкие купцы отказали, сославшись на запрет Создателя.) Возможно, пришелец имеет дипломатические полномочия от властителей, которые хотят мира с нами, возможно, Игра, то есть жизнь, вступает в новую стадию - сотрудничество с соседями. Не зря ведь у нас есть пост министра внешних сношений и солидный штат сотрудников этого ведомства. Все посмотрели в левый край экрана, где появилась физиономия совершенно кавказского типа.

– Нэ пэрэжыватэ, - заверил внешнесношательный министр. - Все под контролэм! Докладываю: посланца зовут Огюст. Кагда он спал, да, моы рэбята провэрилы его мэшок. Так, ничего интырэсного: разве что зашифрованная карта его странствый, тыповой договор о мире, вэритэльныэ грамоты с правом вэсты пэрэговоры, да? Ест эщо дюжина тэхнологий для обмэна - старье! Все министры и советники уставились на меня, божественного. Я глянул на часы, почесал щетину, прикидывая, что побриться уже не успеваю, и сказал: - До времени разведчика не трогайте, но следите за каждым его шагом. Работы на прокладке узкоколейки активизировать, думскому советнику по науке и военным технологиям к вечеру подготовить полный доклад по разработке военных технологий и финансовый отчет за год. Все! Даже на мониторе было видно, как рыжий советник побледнел. Я выключил монитор, подхватил сумку и бросился к лифту. Наш новый шеф не терпел опозданий. Перед самым обедом пейджер пропищал мелодию "Жил да был за углом черный кот". Я нажал кнопку, сообщал глава моей Тайной канцелярии Малюта: "Объект экстренно задержан в районе узкоколейки, какие будут указания?" Идиоты! Ни минуты покоя! Четко же приказал им разведчика не трогать! Я с досадой плюнул: опять попить пивка с ребятами во время законного обеденного перерыва не удастся. Незаметно проскользнув мимо вечно дремлющего старичка на вахте, я побежал к автобусной остановке. Я вселился в тело инженера-железнодорожника и с удовлетворением отметил, что уровень знаний, даваемых в великокняжеском университете, носящем мое имя, заметно вырос. Инженер-механик, в которого мне пришлось вселяться месяц назад, во время аварии на чугунолитейном заводе, оказался неучем, к тому же - редкостным идиотом. А этот - напротив, умница и дело свое знает.

Я аккуратно положил на стол фуражку с перекрещенными молоточками, еще

раз внимательно оглядев с ног до головы разведчика, отметил, что незваный

гость со времени нашей последней встречи выглядит гораздо свежее: помылся,

побрился и даже, кажется, поправился. Его мешок с вещами и бумагами лежал на

моем столе, кремневое ружье кто-то пристроил в углу.

– Ну-с, - начал я официально. - Кто вы, милостивый государь, где ваши

документы и что вы здесь делаете?

Разведчик решил повалять дурака и почти без акцента заговорил тоненьким

голосом:

– Мы здешние, Оська я с Медового хутора, документов не имеем - в

школах не обучались.

Я, то есть железнодорожный мастер, понимающе кивнул:

– Из крестьян, значица, паспорта не имеете, что ж, бывает. Но рабочие

застали вас за скручиванием гаек и болтов с железнодорожного полотна. Чем вы

это объясните, любезный?

– Так это ж, - зафальцетил Осип. - Рыбаки мы. Для грузил гайка - самое

то. Потому как с дыркой. Я ж всего пару-то и взял. Мы ж не без понятия...

– Министра культуры, быстро! - "вошел" я во дворец. - В наших школах

уже проходят Чехова? Рассказ "Злоумышленник". Только в университете? Хорошо,

далеко не отходите, вы мне можете еще понадобиться, а пока дайте кого-нибудь

из министерства по металлургии. Это кто? Ведущий специалист по сплавам?

Скажите, по обычной гайке с болтом можно оценить уровень развития

цивилизации? И что же именно? Состав металла, качество закалки и качество

резьбы? Это важно? Спасибо за информацию...

Удовлетворенный, я откинулся на спинку кресла и еще раз поглядел на

ехидную физию разведчика. Может, выпороть мерзавца, чтобы перестал дурака

валять? Нет, пожалуй, не следует, дипломатический скандал получиться

может...

– А что это за бумаги? - спросил я, указывая на связку пергаментных листов. - Так это... - На лице разведчика ясно обозначилась борьба чувств. Наконец он, видимо, решил, что ваньку валять уже бесполезно, а потому сказал уже нормальным голосом: - Это я могу только самому высокому начальству в столице. Уж не взыщите, барин... Золотые часы в кармане жилетки железнодорожного инженера щелкнули и заиграли: "Боже, царя храни". Пора, а то опять от шефа нахлобучка будет. - Эй, кто там! - крикнул я в сторону двери. В проеме тут же нарисовались два почти одинаковых городовых в серых шинелях, при усах и саблях.

– Возьмите-ка этого парня, эти вещички и волоките его в Тайную канцелярию, - приказал я сурово. - Пусть там разбираются, а нам работать надо. Обеденный бутерброд с ветчиной я дожевывал на бегу к автобусной остановке. Пива попить, естественно, не успел. На работу опять звонила Маринка и спрашивала, почему я ее забыл. Пришлось что-то наврать про срочную работу. Новость: Витек уволился. Говорят, он где-то надыбал денег на мощный комп и теперь работу берет на дом. Знаем, какую работу он берет - у него сейчас самая горячая пора в Игре: локальный конфликт с соседями и "Манхэттенский проект" в разработке. Надо бы к нему заехать, как выдастся время. Пивком я решил догнаться вечером, после работы. Расставил бутылки, чипсы и сухарики перед монитором и под завистливые взгляды моих министров и советников сделал первый глоток. Вот оно, блаженство! Потом с удовольствием выслушал доклад советника по науке. Толстомордый советник, очень похожий на бывшего советского премьера Павлова*, только рыжий, как Чубайс**, что-то невнятно лепетал, долго жаловался на обстоятельства, коварство подчиненных и семейное положение. Жена у него, видите ли, пятый год родить не может. Бездарная отмазка! Что ж, теперь каждой бесплодной бабе по дворцу за казенный счет строить, а передовой науке загибаться из-за таких вот казнокрадов? Советник неожиданно признался в казнокрадстве и даже попытался поваляться у меня в ногах. Мой Малюта быстренько ухватил его за жабры и отволок в Тайную канцелярию. Под конец совещания от Малюты прибыл гонец и сообщил, что задержанный разведчик просит его принять. Ничего, пусть подождет, слишком много чести.

Я неторопливо взялся за повседневную работу. Сначала, конечно, дела столичные. Что поделаешь, люблю я этот город, как дитя родное он мне дорог. Оно и понятно, с деревушки отстраивать его начал, улицы еще бревнами мостил, последние деньги за трубы для первого водопровода и канализации отдавал. Корону свою со скипетром купцам заморским под это дело закладывал, между прочим. Еле-еле выкупить успел. Зато теперь - красавец город, чистенький, уютненький, в парках и фонтанах, с моими статуями на площадях. А разросся-то как! Замучаешься "мышь" давить, пока до окраин доберешься. Скорей бы метро изобрести, а то с перевозками уже проблемы начинаются. Ну что, жители стольного города Владиграда, проблемы есть? Налоги высокие? Ну, как всегда... Нет уж, извините, я и так вас разбаловал. 13% с доходов, а вы все равно так и норовите от налогов улизнуть. Что еще? Знаю, знаю, цирк хотите новый. Так получите. Вот здесь он будет, я давно местечко присмотрел. В виде Колизея, нравится? То-то!

А вам что? Школу? Получите! А вам? Нет, ребятки, это баловство. Академия в спальном районе - это уже слишком, перебьетесь библиотекой и ночным баром. А ваш квартал я переселяю. Как зачем? Надо, значит! На его месте будет детский парк с качелями и каруселями. Лебеди будут в озере плавать. Не спорить! Сами же жаловались на тесноту и безработицу. Вот какой я вам поселочек выбрал уютненький. И озерко здесь с пляжем, и рыболовная верфь, и консервный заводик. А домики-то какие! Просто виллы! Оставлю, оставлю я вам столичную прописку, обещаю! Давайте быстро, а то у меня терпение не бесконечное, и еще один поселок есть незаселенный. Правда, он далековато, на границе с тайгой, и из работы там только лесоразработки и золотой рудник с тачками, ха-ха-ха... Это - для особо строптивых. Теперь обратимся к делам прогресса. Что у нас хорошего? - Министр торговли, что скажешь? Ввести монополию на хмельные напитки и начать торговлю табаком. Насчет водочной монополии - это хорошо, как только это я сам не догадался. А насчет табака забудь. Хрен с ними, с доходами, нечего мне население травить. Сам вон дымлю, как паровоз, а по утрам кашляю, как каторжник. Никакого табаку! Все! Я сказал! И еще объяви, что за наркотики - смертная казнь без разговоров. Какой мораторий? Кто объявил? Я?!! Ну ладно, тогда каторга пожизненно. Какие наркотики? Ну героин, ЛСД... Не изобрели еще? И слава богу! За марихуану, гашиш - публичная порка! А нечего попадаться!

Я, кажется, слова министру культуры не давал! Вы цирк новый получили, так ждите, года через три будем ленточку перерезать. Что скажет министр по прогрессу? Первый конвейер запустили? Отлично! Теперь надо и о безопасности подумать. Что у нас с разработкой бронепоезда? Почему так затягиваете? Ускорьте. Всего и делов-то, пушки-пулеметы на платформы поставить да броней прикрыть. Что скажут авиаторы? Да знаю я, что без карбюраторного двигателя вам самолет не построить. Не беспокойтесь, ученые думают, изобретают. Но и вы не сидите без дела, безмоторный планер мне к концу года дайте. А то Малюту пришлю в помощь! Не надо? То-то! Военный министр, у вас документы по всеобщей мобилизации готовы? А по народному ополчению? Хвалю, можете, когда хотите... Я еще раз щелкнул на иконку с улыбающимся человечком в верху экрана и убедился, что в моем государстве все замечательно. Настроение граждан хорошее, приближается к отличному, всех ресурсов хватает, за исключением разве что экзотических фруктов, которые приходится ввозить. Социальная обстановка тоже на уровне: бедных мало, богатых еще меньше, в основном - средний класс, объявивший меня недавно Божеством. Что ж, теперь можно принять и вражеского засланца. Я не спеша надел перчатку и маску, ударил по клавише и тут же очутился в полумраке своего дворца.

Поначалу я хотел обустроить свой тронный зал в египетском стиле. Больно уж мне фильм "Клеопатра" нравится. Я уж и интерьерчик придумал с кобрами и сфинксами и даже заказ купцам заморским сделал, но тут Маринка пришла. Посмотрела в экран и все планы мои в пух и прах разнесла: мол, если выбрал я для Игры среднюю полосу России, то и хоромы должны быть соответственные, согласно климату. - Сам посуди, - ехидно сказала она, - вот сидишь ты на троне в виде золотой кобры и мерзнешь потихоньку, потому как такой зал в наши морозы хрен прогреешь, а на аудиенцию к тебе мужики лапотные в тулупах приперлись. Смешно... Женская логика порой убивает, пришлось согласиться. А тут по телику "Иван Васильевич меняет профессию" показали. Короче, вы поняли, как выглядит мой тронный зал... В общем-то Божество из меня получалось неплохое. Я прибавил себе сантиметров 70 роста, добавил мускулатуры а-ля Шварценеггер, подправил физиономию под Олега Видова в молодости. В принципе я вполне мог бы обойтись без этого дурацкого нимба, но раз в меню оно значилось, грех было не воспользоваться. Золотой трон я с самого начала посчитал жлобством и восседал на очень удобном кресле из набора для банковских руководителей среднего звена. Разведчик (посол? шпион?) зыркнул по сторонам, оценивающе осмотрел зал и моих бояр-министров, выстроившихся вдоль стен, поспешно опустился на колени и прижался губами к моему сапогу. Привстав, протянув верительные грамоты. Я принял и благосклонно кивнул. Посол встал и с излишним пафосом торжественно произнес: - Великий правитель королевства Арканар герцог Алайский моими устами приветствует великого владыку княжества Владоградского божественного Владислава. "Арканар?!! Герцог Алайский?!! Господи, не иначе, как мой неизвестный доселе сосед до сих пор западает на Стругацких", - подумал я, но виду, что знаком с именем герцога и названием королевства, не подал. Впрочем, что плохого, чем хуже Арканар, к примеру, Попинска, который Витек строит уже больше года, или Мухосрани, которую загубила его хиппующая подружка Лариска? - Мы рады нашему соседу! - произнес я многозначительно, стараясь походить голосом на диктора Левитана. - Где же находится ваше славное королевство? Разведчик открыл было рот для ответа, вдруг лицо его исказила гримаса, потом по телу прошла судорога, и я понял, что в разведчика вселился Игрок. Надо отметить, что в этой Игре с Игроками - Богами соседних миров общаться приходится довольно редко, все больше с их виртуальными клонами, тупыми и предсказуемыми. Ну, раз уж Игрок вселился в разведчика для личной беседы, значит, он испытывает к моей персоне явный интерес. Что ж, добро пожаловать! Очень надеюсь, что сосед мне попался русскоязычный. Игрок сначала огляделся по сторонам, потом оценивающие глянул на меня.

Я ехидно улыбнулся:

– Дон Румата, если не ошибаюсь?

– С чего ты взял?

– Раз Арканар, значит...

– Умные все больно стали! Ошибся, братан! Барон Пампа к вашим

услугам! - И Игрок сделал шутливый реверанс.

– Пампа так Пампа, - не особо удивился я, - только бранно как-то,

вроде как королевство, а правит барон.

– Тут такое дело, братан, - почесав затылок, ответил Игрок. - Во мне весу под центнер, да и росту под два метра. Вот ребята из школьного клуба любителей фантастики и обозвали Пампой. А что, мне нравится. Слушай, а может, мне из баронов в короли произвестись?

– Твое личное дело, хоть в Боги - если уровень цивилизации позволяет. С

чем пришел, сосед?

– Как положено, с предложением вечного мира, торгового соглашения и

военного союза.

В принципе это был стандартный набор предложений, возможный со стороны

разведчика с посольскими полномочиями. Только шпионить-то зачем? Впрочем,

чего греха таить, своих разведчиков я отправлял на все четыре стороны с тем

же заданием.

– На мир согласен - базаров нет! - тут же объявил я. - На торговлю тоже, если у вас есть что предложить. Что касается военного союза... Воюешь, что ли, с кем уже? - Не, - скучным голосом ответил Игрок, - не с кем. Ты - второй, кто за три месяца встретился. Тоска! Я разведчиков штук двадцать уже загубил, во все стороны направил - сгинули. Один все же дошел через горы до какой-то страны, но там Игрок то ли венгр, то ли румын, что говорит - не понять. И английского не знает. Мы с ним кое-как границу по горам обозначили, сначала поторговали, потом бросили, уж больно дорого доставка через перевалы обходится. У купцов - дешевле.

– А чего тогда так поздно в разведчика вселился? - ехидно прищурившись, спросил я. - Три дня уж как твой разведчик в моей Тайной канцелярии отдыхал. Молчал, как партизан на допросе. - У нас с соседом по общаге маска одна на двоих, - честно ответил Пампа. - Сначала договорились через день по очереди пользоваться, а тут он на какой-то порносайт вышел, заперся у себя в комнате, и неделю из сети его вытащить не могли... Объяснения показались мне убедительными, но от болтовни пора была переходить к делу.

– Это... как там тебя. Пампа... Слушай, может, давай по настоящим

именам? А то как-то по-детски получается. Я - Влад из Приокска, в Игре

больше трех месяцев...

Пампа помялся, раздумывая, наконец сказал:

– Серега из Воронежа, студент журфака, четыре месяца в Игре. - Что будем делать, Серега? - Дружить давай. Предлагаю границу провести по этой реке. - Серега, он же Пампа, вынул из сумы карту и ткнул пальцем в голубую извилистую ленту. - Ты на голову давно проверялся? - удивился я такой наглости. - Мне до реки два дня пути, а твой разведчик, по его же словам, неделю по полному безлюдью пробирался. Посол понял всю наглость своих претензий и пожал плечами: - Твои предложения? - Премьер, ау! Как тебе сосед? Думаешь, стоит доверять? Ну смотри!... - Давай-ка для начала картами сопредельных территорий обменяемся, - предложил я. Стоило признать, Серегина карта была обширней, зато моя - подробней, с обозначением залежей подземных ископаемых. Границу мы провели довольно быстро, без особых споров, но Серега долго канючил хорошую рудную жилу на моей территории. Я прикинул стоимость прокладки дороги в эту глухомань и согласился. Руды у меня и так завались, а добрососедство куда дороже выгоды. Обмена технологиями у нас не получилось. Серега не стал отпираться и признался, что всучил разведчику всяческое старье, годное лишь для первобытных племен. - А вдруг в плен захватит кто, обидно будет, - объяснил он. Расстались мы удовлетворенные с обещанием немедленно выслать друг к другу дипломатов. Вручив Пампе список товаров для торговли, я подарил ему лучшего коня и отключился, чтобы порыться в холодильнике и чего-нибудь сожрать.

Шеф побарабанил пальцами по полировке стола, наконец глянул на меня:

– Опять опоздал? И сколько это будет продолжаться? Я, пристыженный, молчал. А что тут скажешь? Проспал. Еще бы, всю ночь совет с министрами держал. Решали, что делать в сложившейся ситуации. Все дело в том, что к нам заглянул еще один конный разведчик. Но странный какой-то - полуголая тетка на верблюде. Показалась в трех разных местах, потом под столицей объявилась, по всему - на переговоры ехала, я и приказал ее не трогать. И вдруг разведчица исчезла, как и не было ее. Получается, что лоханулся я. Естественно, министры мне ничего в глаза не сказали, не хватало еще, чтобы на Божество хвост поднимать! Но держались несколько развязно, и на лицах некоторых явно читалось легкое сомнение в моей компетенции. Спорили долго, лишь под утро порешили: нечего ждать гостей, надо искать союзников самим. В тот же день на разведку отправились два десятка всадников с моими верительными грамотами. - Ну так что? - прервал воспоминания мои нерадостные шеф. - Я же предупреждал тебя, Влад, что с бардаком, который был в конторе при прежнем руководстве, я мириться не буду. Специалист ты классный, не спорю, но на такую зарплату в этом городишке желающих найдется более чем достаточно. Согласен? Я покорно кивнул. - А ты ходишь, как вареный, помятый какой-то, глаза красные, - продолжал шеф, - словно и не спишь совсем. Бабу завел, что ли, новую, ха-ха-ха?

Я пробурчал что-то неопределенное.

– В общем, так, Владислав, - поднял указательный палец шеф. - Сегодня из-за тебя мы едва не лишились хорошего клиента, скажи спасибо ребятам, что тебя заменили. Делаю тебе последнее и решительное предупреждение! Еще одно опоздание, и пиши заявление по собственному... Дождь лил не переставая, и ноги моей кобылы разъезжались по глине в разные стороны. Не хуже, чем у той самой пресловутой коровы на льду. Того и гляди - загремишь в овраг, шею сломаешь. Теперь понятно, отчего разведчики мои так быстро без вести сгинают, от души потрудился Создатель, дабы жизнь нам, местным Богам, усложнить. То чаща непроходимая, то трясина коварная на пути, то медведь голодный, то стая волков, то нечисть невиданная, в Красную Книгу не занесенная. А еще хуже - народ лихой с ножичками вострыми. Я и не думал, сколько их по лесам прячется. А дождь-то не на шутку разошелся, надо что-то придумывать. Вон как раз мельница водяная с мостиком через речушку. Честно говоря, мельница эта мне совершенно не понравилась, слишком уж тщательно прорисована на фоне заурядного пейзажа. Не иначе, Создатель приготовил здесь для Игроков очередную пакость. Попробую угадать: переправиться через речушку я смогу только посредством этой мельницы, Создатель, я прав? Но небеса молчали и продолжали сыпать холодным мелким душем. Как бы там ни было, укрыться от дождя можно только на мельнице, да и кобыле пора отдохнуть. Привязав лошадь под навесом, я взвел курок револьвера и толкнул дверь ногой.

Из темноты грохнуло, что-то сухо щелкнуло над правым ухом, я немедленно нырнул за мельничный жернов и притаился. Ба-бах! - мельница снова на миг осветилась от вспышки - вторая пуля сорвала с меня шикарную ковбойскую шляпу, вырвав вдобавок клок волос. Ого! Неужели еще кто-то в живых остался? Вот уже два часа я, как обезьяна, прыгаю по гнилым лестницам этой дурацкой мельницы с "кольтом", отстреливая грязных ублюдков. Десятка три, наверное, уже положил. Одно радует: вооружены эти придурки лишь ружьями кремневыми да ножами. Впрочем, радости мало, я уже весь в бинтах, и в аптечке бальзама живительного лишь на пару глотков. А разведчик этот мне очень дорог, никто из моих так далеко еще не забирался.

Я перезарядил "кольт" - хороша все-таки машинка! Мои ученые постарались, не забыть бы поощрить и армию перевооружить, если выживу, конечно. А вот патрончики кончаются, надо принимать решительные меры. Я подобрал шляпу, нацепил ее на черенок лопаты и осторожно высунул за край мельничного жернова. Этой уловке, наверное, уже тысяча лет, но на нее по-прежнему попадаются. Темнота мучного склада снова озарилась вспышкой, шляпу сорвало и отбросило в угол. Я, не раздумывая, выскочил из своего убежища и веером положил все шесть пуль в угол склада. Попал! Из угла раздался звук падающего тела и стон. Странный стон, какой-то не игровой. Разбойничий атаман, морщась от боли, наматывал бинт на бедро и матерно ругался. Вот уж чего я явно не ожидал. Игрок в этой глуши! - И откуда ты только взялся такой, - шипел атаман. - Всех моих ребят положил. С кем я теперь развиваться-то буду? И действительно, с кем? Народу я пострелял здесь немерено. И мне было даже немножко стыдно, словно я ребенка неразумного случайно обидел. - А чего же ты переговоры не начал? - смущенно спросил я. - Начал - фигачал... - передразнил атаман. - Миссия у меня такая: грабеж на большой дороге, самогоноварение, мелкий рэкет, потом выход к морю и основание вольной пиратской республики. Я ж только неделю в Игре, а тут ты. Ну, отдал бы мне свое золото и шел бы дальше. Палить-то зачем? Конечно, с "кольтом"-то против "кремневок" всяк героем будет, ты бы еще "Калаша" взял.

– "Калашников" мои ученые еще не изобрели, - возразил я. - Но, согласись, твои-то первые начали, ножами перед лицом размахивали. - Работа у них такая, ножами махать! Оооо! - снова застонал от боли атаман, пытаясь встать. - Что мне теперь делать-то? Самому на костылях на большую дорогу выходить? Или Игру сдавать? А я, между прочим, полгода очереди на регистрацию ждал. Последнюю фразу атаман сказал с заметной долей укоризны. - На самом деле никого не осталось? - виновато спросил я. - Никого... А впрочем... Эй, есть кто живой?!! - проорал атаман на всю мельницу и прислушался. Сверху раздался стон, потом еще один откуда-то сбоку. - Есть, есть живые! - обрадовался атаман. - Эй, давайте все сюда! Оказалось, дела у разбойничьего атамана были не так уж и плохи. Десяток разбойничков оказались только раненными, половина из них - легко, один и вовсе был цел, просто забился в угол со страху. Выяснилось, что еще трое из банды в перестрелке не участвовали, они гнали самогон на дальней пасеке и должны были подойти лишь к вечеру. Опасливо посматривая на меня, разбойники совещались. Для поправки дел решено было напасть на ближайший поселок и навербовать новых членов банды на местной ярмарке, благо там сброду разного хватало... Самогонка с медовухи оказалась на редкость хороша. Чистая как слеза, без запаха, а выпьешь, словно Христос босичком по душе пробежался (по возвращении выяснить, откуда в моей памяти эта чудесная фраза). Хлопнув с разбойничками по последней, я обменял остатки живительного бальзама на карту местности и собрался в дорогу.

– Оставайся, - уговаривал меня разбойничий атаман, оказавшийся Эдиком из Казани. - Ну куда ты поедешь на ночь глядя. Сыро, да и людишки лихие... Кто бы говорил! Ночевать на мельнице среди разбойничьих рож мне совершенно не светило. Да и гора трупов, сваленных в углу склада, тоже на благодушный лад отнюдь не настраивала. - А может, с нами? - уговаривал атаман. - Парень ты лихой, замом своим тебя сделаю, вторым человеком в банде будешь, дойдем до моря - капитаном станешь... Я отрицательно покачал головой и молча направился к выходу. - Ну, как знаешь! - зловеще прошипел атаман. В принципе я был к этому готов, к сожалению, в реальной жизни благородные Робин Гуды среди разбойников попадаются не так часто, как хотелось бы. Сделав кувырок вперед, я услышал, как финка свистнула над моей головой и вонзилась в деревянную балку. Вскочив на ноги, я резко обернулся и всадил весь барабан моего "кольта" в атамана. В ту же секунду мельница осветилась неземным светом. Виртуальная душа разбойника облачком отделилась от упавшего навзничь тела и стала быстро подниматься к потолку.

– Ну и козел же ты! - успела крикнуть душа перед тем, как ярко вспыхнуть и оставить облачко с кроваво-красной надписью "GAME OVER". В общем, забавная получилась "стрелялка". И "кольт" себя хорошо показал, не забыть бы поощрить ученых, если выживу, конечно. Русская печь была слишком велика для лесной избушки. Да и вообще, разве бывают в охотничьих сторожках русские печи? Впрочем, Создателя порой и не так заносило. Как сообщил мне воронежский Серега, его разведчики в тундре пингвинов обнаружили в большом количестве. У печи, заплетая русые волосы в косу, сидела волоокая дева в сарафане. Увидев меня, дева радостно улыбнулась: - Как зовут тебя, добрый молодец? Квест! О нет, только не это! Надо же было попасться! Дева так же сахарно лыбилась и продолжала спрашивать: - Как зовут тебя, добрый молодец? Я рванулся обратно к двери и навалился на нее всей тяжестью тела. Без толку! Окно тоже не разбивалось, оно и понятно, это ж квест. Вот и сиди теперь, болтай с этой дурой, думай, как из избушки выбраться. Нет, спать, спать. Я снял маску, с сожалением глянул на пустую сигаретную пачку и порылся в пепельнице в поисках подходящего бычка. Не найдя достойного, я еще раз посмотрел на занявшийся за окном рассвет, стянул джинсы и юркнул под одеяло. Мало того что квестовая девка оказалась озабоченной дурой, она еще и жутко глючила. Знали бы вы, каких трудов мне стоило выбраться из той чертовой избушки да еще эту дуру с собой вытаскивать через печную трубу. Тут ее и начало глючить не по-детски. В какой-то момент девка перестала называть моего разведчика "добрым молодцем" и именовала не иначе, как "подружка". Вот и сейчас. - Ну что, подружка, искупаемся? - хохотнула Марьяна Премудрая (так она представилась) и скинула сарафан. Под сарафаном ничего, кроме девичьих прелестей, не наблюдалось, впрочем, прорисовано все было качественно. Если пресловутая Марьяна и в жизни такая, я бы не отказался с ней познакомиться поближе. Продемонстрировав мне прелести в полном объеме, Марьяна зашлась звонким смехом и шагнула к воде. Тут же глюкнуло, она опять оказалась одетой и снова предложила:

– Ну что, подружка, искупаемся? Девку опять глюкнуло, стриптиз повторился, хорошо, хоть не зависла. Я полюбовался еще пару раз, загрустил и вышел в основную карту. Там меня ждало сообщение из главного Храма. Создатель ставил в известность, что я оштрафован за несанкционированное общение с другим Игроком. Наверное, Серега из Воронежа получил такое же. Все не слава Богу! Я вышел в главный Храм и пожертвовал на богоугодные дела тысячу золотых. Надеюсь, Создатель оценит... Шеф, одарил нас взглядом работорговца, которому обманом всучили партию подбракованного товара. Я потер подбородок, вспомнил, что опять не успел побриться, и постарался скрыться за спинами коллег, благо народу в конференц-зал набилось много. Но, к счастью, сегодня шефу было не до меня. Его добычей была более крупная рыба - рекламщики и начальники отделов. Шеф потер запястье, продемонстрировав всем прекрасный золотой "Ролекс", ткнул пальцем в клавиатуру и вызвал на экран мудреный график с красными и синими, зигзагами. Синий зигзаг в конце графика резко уходил вниз, что означало катастрофическое положение дел в нашем издательстве. - Я собрал вас сюда, господа, чтобы сообщить принеприятнейшее известие, - начал шеф. - Наше издательство на гране разорения, так что вы все уволены! Прием новых работников я буду производить лично в индивидуальном порядке. Все, кроме начальников отделов, свободны. Я блаженствовал. Солнышко нежно гладило мою кожу, легкие волны накатывались на песочек, ласково щекоча мои пятки, чайки вились над морем и кричали вызывающе, ансамбль мексиканцев в больших сомбреро тянул за моей спиной что-то грустное и протяжное. Наверное, они очень скучали по своей далекой родине, но возвращаться туда наотрез отказывались. Я приподнялся на локте и снял очки. Подданные, окружавшие меня со всех сторон на почтительном расстоянии, немедленно повалились ниц, еще раз выражая горячую любовь к своему Божеству (то есть мне), снизошедшему до визуального явления. Уважают, то-то! Хороший я все-таки сотворил курорт: уютные пляжики с белоснежным песочком, пальмы, красавцы-отели. Рай, да и только! Министр финансов, конечно, побурчал, предоставляя мне смету на это чудо света, и предупредил, что окупится курорт лет через тридцать, не раньше. Но что с того, разве это чудо не стоит вложенных в него денег? И разве не достоин я хотя бы недельного отдыха за все мои труды? Неожиданно гитары за моей спиной смолкли, и раздалось тактичное покашливание.

– О Величайший! - Секретарь склонился в глубоком поклоне и протянул мне трубку. - Это вас! - Влад? - прошипело в трубке (телефон мои ученые изобрели совсем недавно, и качество телефонных сетей Владиграда пока было далеко от совершенства). - Не опух еще от безделья? Что у тебя там все шумит? - Сквозь шум и потрескивание я все-таки узнал голос шефа. Немедленно сбросив маску, я схватил настоящую трубку и с почтением в голосе поздоровался. Тут же представил, как озвезденели мои подданные, увидевшие, как их Божественный исчез прямо с пляжного шезлонга, и хихикнул... - Привет, привет, - ответил шеф. - На работу-то пока не устроился? Вот и отлично! Есть "калым" на хорошую сумму, возьмешься? Я не торопился отвечать. - Давай так, Влад, - не дождавшись ответа, предложил шеф. - Справляешься, беру тебя в штат, нет - сам понимаешь... Работенка была не сложная, но колготная, книга с обилием мудреных схем и графиков. Терпеть не могу научных трудов. Скинув файлы в общую папку, я рассчитал примерный объем работы и присвистнул. Две недели на этот заказ уже не казались мне уймой времени. Успеть бы до срока. Да и об Игре придется на это время забыть, а что, если... Президент моей академии, сухенький старичок в старомодных очках, выслушал меня и понимающе кивнул. - Я рад помочь вам, о Божественный, но... До изобретения компьютеров нам еще очень далеко, и я с трудом представляю, как обращаться с этими... файлами? Я правильно называю? - А если я все скину вам в распечатке, на обычных листах, в таком вот виде, - предложил я и щелкнул на иконку "Print". - Это совсем другое дело - обрадовался академик, просмотрев лист с текстом и двумя схемами. - Это мы запросто! Шеф просто сиял от удовольствия.

– Ну, Влад, удивил! Признаюсь, не ожидал, думал, ты - раззвездяй без всякого чувства ответственности, а ты... Давай колись, откуда у тебя эта программа, заказчик просто визжал от восторга! Действительно, книжка получилась на редкость хороша: с солидными, от руки исполненными графиками и схемами, с виньетками в виде дубовых листьев в углах страниц, с прочими прибамбасами, присущими скорее средневековым фолиантам, нежели современной научной литературе. Честно говоря, я сомневался, а не перегнули ли палку мои академики, но переделывать было поздно, пришлось сдавать все как есть. Заказчику понравилось. - Вот тебе за работу. А это премиальные от заказчика, - добавил шеф, выкладывая на стол конверт. - У нас все честно! Давай недельку еще отдохни, пока мы в новый офис переезжаем, а потом выходи на работу. Считай, что принят.

В коридоре я осторожно раскрыл конверт и увидел зеленые деньги. Купюры на ощупь приятно шуршали. Пейджер пискнул и сообщил, что у моего разведчика, неделю назад застрявшего в квесте, что-то изменилось. Хорошая новость, честно говоря, я уже на этого парня рукой махнул. Поставив разгрузку судов в порту на автомат, я надел маску. Марьяна уже не показывала стриптиза. Она сидела в кустах, прикрыв сочную грудь и лобок руками, и грязно ругалась по-украински, примешивая русские, польские и английские слова. Судя по эмоциональности выражений, в эту глюченную дуру наконец-то вселился Игрок. - Що, курва, вылупывся?!! - шипела красавица. - Дывчин нагых нэ бачыв? Видверны очи бесстыжи до лису. Я наконец обрел дар речи, соскочил с коня и с улыбкой сказал: - Да хватит тебе прятаться-то. Я уж на тебя насмотрелся во всех видах, дальше некуда. - Сгынь, злыдень, мать твою фак! - тут же раздалось из кустов. - Давно бы сгинул, если бы не твой глюк. Если играешь, то хоть вирусов-то убивай, а то всю сеть заразишь. Марьяна промолчала, видно, мой упрек попал в цель. Наконец из кустов донеслось: - Пан може подать дывчине плаття? Я пожал плечами, поднял с земли сарафан и бросил его в кусты. Там зашуршало, наконец Марьяна вышла и нерешительно остановилась передо мной. Девица заметно дрожала и непроизвольно почесывалась. - Комары? - поинтересовался я. - Жуть, просто спасу нэма, - объяснила Марьяна. - Пока вид тэбэ ховалась, всю зижралы тай змерзла шибко. Я по-джентельменски снял камзол и накинул на плечи дивчине. Она было дернулась, но одеть себя дала и вроде как даже улыбнулась. - Чего так долго не появлялась? - спросил я. - Это ж двойной квест, его вдвоем проходить надо. Я из-за тебя здесь на столько времени завис.

– Свиту нэ було.

– Что? - не понял я.

– 3 Украины я, - объяснила девица, делая ударение на "а". - У нашем сели свит видключылы на нидилю, не можно було у сэть войтыты. Тильки пару годын назад врубылы, а тут йще цей вырус. Еле-еле "дохтуром вебером" пэрэкандубачыла. Хотя девица была явно взбалмошная, это фрикативное "Г" и милое "Ы" вместо "И" мне даже нравилось. - Слышь, красотка, а чего ты здесь делаешь? - То ж, що и ты, развидку роблю, - ответила Марьяна. - А что у вас, мужики повывелись? - поинтересовался я. - Та ни, кобелив хватае, просто це дорога ведэ к ымперыи амазонок. Боны чоловиков, то есть мужчин, сразу того, у хвилыну - тай к стенке, без всяких переговоров. Вот и приходится дывчин посылать. И ты бы, хлопець, туды не ходыв... Без глюков квест решился довольно быстро. Из шелкового царского шатра, где томилась дева, мы сотворили нечто вроде воздушного шара. Марьяна распустила косу и из цветных лент сплела сетку для гондолы, на саму гондолу пошла ступа Яги, найденная в той самой избушке. Под горелку приспособили керосиновую лампу, тоже позаимствованную у Яги, а газа нашлось в избытке на ближайшем болоте. Правда, долго думали, как же зажечь лампу, всю печку Яге разворотили в поисках уголька. Наконец сообразили: положили кусок сухой бересты к Ворон-камню, посыпали ее порохом из последнего патрона и доверили моей кобыле по камню стукнуть подкованным копытом. Искр было хоть отбавляй. Рвущийся вверх шар теперь удерживала лишь веревка. Я чмокнул дивчину в щеку и забрался в ступу. - Слушай, а ты на самом деле такая? - спросил я бестактно. - Какая?

– Ну вот такая. - Я сделал руками движение, в выгодном свете отображающее девичьи формы. Марьяна зарделась и опустила глазки: - Да ну тебя. Ну, в общем... похоже. - Тогда в скором времени жди в гости с посольством. Познакомимся поближе! - крикнул я и рубанул тесаком по веревке. Насладиться прелестью полета мне не довелось. Едва мой шар поднялся над облаками, ввалилась Маринка, устроила скандал и поволокла меня к своей подруге на дачу, где справлялся чей-то день рождения. Весь вечер я дежурно улыбался, мысленно пребывая в Игре, сказал пару остроумных тостов, едва не подавился полусырым шашлыком и к вечеру, совершенно задубев, надрался. Впрочем, я был не одинок, напились многие, так что день рождения удался. Маринка сгрузила мое тело у подъезда, сама расплатилась с таксистом и осталась на ночь. Обнимая и целуя Маринку, я почему-то представлял, что обнимаю и целую гарну дывчину Марьяну. Приснится же такое! Хорошо хоть, что у меня нет привычки разговаривать во сне, а то бы Маринка мне задала за виртуальную измену! Меня довольно грубо втолкнули в сарай и заперли. Минут через десять дверь открылась, и появился высокий мужчина в ковбойской шляпе со звездой шерифа на светлой замшевой куртке. Некоторое время он в упор рассматривал меня, потом спросил:

– Ху а ю? Веа а ю флай фром? Вот ду ю нид? (Кто ты? Откуда ты прилетел?

Что тебе здесь надо?)

Вот тебе и на! Случилось то, чего боялся. Видно, далеко меня ветром

занесло, раз на англоязычников нарвался. Надо признаться, мои познания в

английском были далеки от совершенства. Точнее, английского я совсем не

знал, что касается изучаемого в школе немецкого, то я, наверное, смог бы

что-то прочитать и перевести со словарем, но где бы его взять? Увиденное

здесь было похоже на большой поселок старателей времен золотой лихорадки,

откуда здесь словари? Что делать-то?

Вспомнив голливудские фильмы, я все же попробовал ответить по-аглицки, то и дело сбиваясь на немецкий: - Ай донт спик инглиш, ай спик дойч, абер зер шлехт. Их бин руссиш, то есть рашен фром фа истен ланд, то есть кантри. Ай кам виз пис! Ферштейн? (Я не говорю по-английски, я говорю по-немецки, но очень плохо. Я русский из далекой страны на востоке. Я пришел с миром! Понимаешь?) - Рашен? - удивился шериф. Не знаю, понял ли он хоть чего-нибудь из мною сказанного, но лицо его изменилось, глаза приобрели осмысленность - в шерифа вселился Игрок. - Хей, рашен, веа а ю фром? А ю фром Москау, Петесберг? Ай возе ин Питесберг файв еаз эгео. Э вандифул сити! Ю а э спай оф KGB, ант ю? (Эй, русский, откуда ты здесь взялся? Ты из Москвы? Петербурга? Я был в Петербурге пять лет назад, чудесный город! А ты не шпион КГБ?) Оказывается, я не такой уж и тупой в английском. Из этого монолога я все-таки понял, что америкос знает Москву и Питер, что Питер ему нравится и что меня принимают за шпиона КГБ. - Ноу Ки-Джи-Би! - запротестовал я. - Френд мисси-он! Миру - мир! Ай - дипломат. Ай лайк Ю-Эсэ-Эй! (Нет КГБ! Миссия дружбы! Я - дипломат. Я люблю США!) - Ноу USA, - приложил палец к губам шериф и ткнул пальцем вверх, намекая, что Создатель довольно жестко штрафует Игроков за попытки пообщаться не по игровым кличкам. - OZZ, ленд OZZ! - Оз?!! - обрадовался я и затараторил: - "Волшебник Изумрудного Города"! Гудвин! Элли! Дог Тотошка! Страшила, Дровосек, Гингема, Бастинда, Урфин Джюс!

Америкос вытаращил глаза:

– О йес! Урфин Джюс - а о Год! Хи из э рула ов виз плейз. (О да! Урфин Джюс - наш бог, он властитель этих мест.) Шагая по дороге, вымощенной желтым кирпичом, что вела во дворец к Урфину, я с удивлением смотрел на отряд дуболомов, тащивших куда-то мой сдувшийся шар, на бригаду железных дровосеков, вкалывавших на лесоразработках, на эскадрилью отбомбившихся драконов, заходящих на посадку. Владыка и Бог этих земель Урфин Джюс уже с кем-то воевал... Вас когда-нибудь расстреливали? Тогда считайте, что повезло. Мерзкие чувства испытываешь, когда тебя ведут на расстрел. Я ступал босыми ногами по заморской пыли, стараясь не напороться на колючку, и щурился от яркого солнца. Шериф ехал рядом на гнедой кобыле и, листая русско-английский разговорник, объяснял, что лично против меня ничего не имеет: "Бизнес из бизнес, нефинг песонол" (Дело есть дело, ни фига личного), но приказ есть приказ. Евонный начальник порешил, что из-за сугубой отдаленности у наших государств вряд ли могут сложиться добрососедские отношения и торговля. Кормить лишнего юнита в условиях военного времени Бог этого мира Урфин Джюс считал накладным, поэтому решено было расстрелять меня, как шпиона. - Такие экзекуции, - объяснял шериф с помощью словаря, - очень хорошо влияют на боевой дух армии.

Спасибо, успокоил. Вот и яма. Хорошо хоть самого копать не заставили. Охота была в чужой пыли ковыряться в такую-то жару. Шериф угостил меня последней сигарой, я прикурил и глянул в небо. Высоко в облаках дракон-бомбардировщик вяло отбивался от эскадрильи ехидных старушек в ступах. Одна из них вошла в пике и лихо смазала дракоше метлой по бугристой роже, тот в ответ плюнул в нее языком пламени из левой головы, но не попал. - Не отобьется. Капут дракоше, - грустно констатировал шериф и достал из кобуры здоровенный "кольт". - Ну что, ю а реди? Я еще раз затянулся, бросил остаток толстой сигары в яму, куда должно было упасть мое виртуальное тело, перекрестился и за мгновение до выстрела снял маску. Через секунду счетчик жителей показал, что одним подданным у меня стало меньше. Почти в то же мгновение цифра стала прежней - из столичного роддома, тоже носящего мое имя, выбежала счастливая мамаша со свертком в голубых бантиках. Мужик родился, солдат... Не знаю, откуда Маринка узнала об этом круизе. Не иначе была в нашем новом офисе и наткнулась на доску приказов и поощрений. Дело в том, что мои академики расстарались для одного бандитствующего поэта на пятитомный сборник сочинений (я сдуру выдал этот маразм за собственные стихи, теперь все дети в школах моей империи учат этот лирический бред наизусть). Заказчик - хозяин пары казино и десятка вещевых рынков - не только писал умилительную лирику про березки и юных дев с косой по пояс, но и владел к тому же довольно крупной туристической фирмой, которая и вознаградила меня месячным круизом вокруг Африки на суперсовременном лайнере. А шеф в воспитательных целях известил об этом коллектив. Я, разумеется, ни в какой круиз ехать не собирался, намереваясь спихнуть путевку кому-нибудь хоть за полцены, а самому с головой уйти в Игру. Еще бы, какой тут круиз! В Думе смута, очередной экономический кризис, который едва не обернулся дефолтом, и Серега отказался покупать мой никель и молибден, а еще друг называется! Добавьте сюда пограничные конфликты с этим долбаным румыном-венгром на севере, наскоки амазонок на пограничные заставы на юге, да и Марьяна в последнее время что-то странно себя ведет, на переговоры не откликается. Или опять у них в поселке "свит вырубылы", либо задумала что. Какой уж тут отпуск.

– Нет, Влад, так больше нельзя! - выговаривала Маринка, заслоняя от меня экран нового монитора своими прекрасными формами. - Ты посмотри, как ты живешь, у тебя даже телевизора нет. Из мебели один диван да кресло. А на кого стал похож? Вечно небритый, лохматый, лицо позеленело, глаза красные, совсем как твой чокнутый Витек стал. На тусовки не выбираешься, друзей забросил, вспомни, когда последний раз на дискотеке были? Спятишь ты со своим компьютером! Все, собирайся, едем... С Маринкой спорить бесполезно, единственное, на что мне удалось ее уговорить, - вечер перед отъездом я могу посвятить инструктажу своих министров. Ломало меня, конечно, сильно. Маринка думала, что у меня банальная морская болезнь, но в мучениях моих волны Средиземного моря были совершенно не виноваты. Мне не хватало моей Игры, не хватало созданного мною Мира. Запершись в шикарной каюте лайнера, я бредил и мысленно представлял, как министры собираются на совещания, как спорят насчет разделения бюджетных средств, как ругают военного министра за излишний милитаризм, а министра культуры, наоборот, за излишний пацифизм. И еще я представлял, как гибнут мои разведчики в дальних краях, не имея возможности выбраться из критических ситуаций без моих мудрых подсказок. Впрочем, через неделю я почти отошел, и круиз получился отменным. Но не было такого дня, чтобы, засыпая, я не пожелал мысленно всем моим подданным спокойной ночи.

Едва такси с Маринкой тронулось с места, я стер с лица глупую улыбку, подхватил тяжеленную сумку с вещами и сувенирами и кинулся в свою малосемейку. Не переодеваясь, дрожащими от нетерпения руками я стер слой пыли с засветившегося монитора и щелкнул по иконке "Суперцивилизация XXL". Вот он, мой Мир! Как же вы прожили без меня два с половиной года, родные? Соскучились, наверное? Но вместо привычной карты экран показал мне заставку: "Засекречено по случаю объявления Чрезвычайного положения!" Что за дела? Я вышел в правительство, там, несмотря на глубокую ночь, заседали. Кабинет министров заметно обновился. Большинство этих лиц я видел впервые. Странно, что-то я не припоминаю, что назначал досрочные выборы. В основном министры прятали глаза, но некоторые смотрели даже вроде как с вызовом. Премьера Пасюкова на привычном месте не было, в его кресле восседал Малюта и нервно жевал кончик уса.

Первым нашелся снова занявший свое место советник по науке. Он

несколько похудел в тюрьме, но голос остался тот же, елейно-приторный:

– О Божественный! Как прекрасен лик твой! Как идет тебе этот неземной загар. А этот белый тропический костюм... - Заткнись! - оборвал я его. - Малюта, объясни, что происходит, где Пасюков, почему я не могу войти ни в одно посольство, почему я не могу посмотреть на карту МОЕГО мира?!!. Малюта оставил в покое правый ус и тут же взялся за левый. - Я жду, - повторил я угрожающе. - Пасюков оказался предателем, - наконец выдавил Малюта. - Он готовил заговор против тебя, Божественный. Нам чудом удалось разоблачить этого агента Амазонок и Арканара. Карту же я спрятал специальной заставкой, потому что идет война. На нас напали коварные соседи. Ты же не хотел бы, Величайший, чтобы какой-нибудь враг пробрался в твое жилище и срисовал карту. Но если ты возжелаешь, Божественный, то завтра... Бред какой-то! Заговоры, война, шпионы... - Никаких завтра! Открой мне карту немедленно! - резко приказал я. Малюта нерешительно оглянулся на министров, но карту все-таки открыл, и я схватился за "мышь". Начнем со столицы: настроение граждан тревожное, оно и понятно - война. Безработицы нет, тоже понятно, все мужики на фронте. А это что еще за новость? На берегу чудного рукотворного озера, в том самом месте, где по моим планам детишки должны кружиться на карусели, возвышаются красавцы-дворцы. И кто же хозяева? Вот они где все, мои министры и советники. Пока хозяин в отъезде, решили себе жилищные условия улучшить, дворцов понастроить. А на какие шиши? Казна-то пустая! Хорошо, ребята, дайте время, я с вами разберусь... Посмотрим, что на общей карте. Так, на первый взгляд все нормально, леса, поля, леса и горы. А это что за красные вспышки на границах. Ого? У нас что, с Серегой пограничный конфликт? Он что, умом тронулся, его ученые только-только дизельный двигатель изобрели, куда ему со мной тягаться? Э-э-э, да это же мои войска на его территории, вон синие прямоугольники, означающие полки, и даже танковый батальон у того самого железного рудника, что я подарил барону Пампе из Воронежа как символ вечной дружбы. Я схватил "мышь", обвел свои войска рамкой и приказал прекратить огонь. Немедленно в углу монитора высветился командующий восточным фронтом генерал Лукогорев.

– Господин гениалиссимус! - начал он, отдав честь. - Не понял приказа, ой... Наконец служивый разглядел, что докладывает не Малюте, а своему непосредственному Божеству. - Генерал, - сказал я сурово. - Доложите обстановку. - Согласно директиве генерального штаба, - отчеканил Лукогорев, снова козырнув, - продолжаем наступление вдоль реки Леночка и ведем упорные бои с агрессором. - Каким агрессором? - спросил я. - Войсками Королевства Арканар, вторгшимися на нашу территорию и захватившими богатейшие разработки стратегического сырья - железной руды! - Какого стратегического сырья? - опешил я. - У нас этой руды хоть завались! - Не могу знать, Божественный! Согласно директиве... - Какой директиве?!! Ты что, не знаешь, что этот рудник я с самого начала подарил Сереге... то есть Арканару? - Не могу знать, Божественный! Согласно директиве генерального... - заладил генерал заевшим патефоном. - Отставить! - скомандовал я, и генерал послушно замолк. - Слушать мое приказание: войска отвести на довоенные позиции, огня не открывать, все резолюции генерального штаба отменяются до моего особого распоряжения. Выполняйте! За ночь я почти навел порядок в своей стране: снизил налоги до 15%, приказал арестовать Малюту вместе с его министрами, описать их дворцы и прочее имущество, отправил послов ко всем соседям с предложением мирных переговоров. Первым появился Серега, то есть Пампа. Барон чуть заметно поклонился и сухо поинтересовался, чего хочет от него вероломный князь Владислав.

– Брось, Серега, это ж я!

Пампа недоверчиво посмотрел на меня и спросил: - Влад? Это ты, точно? - Точнее не бывает! Серег, то есть досточтимый Пампа, а не соблаговолите ли рассказать, что здесь происходит? Серега хмыкнул: - А то ты не знаешь. Войну ты, братан, объявил всем кому только можно. - Я, войну?!! Да меня месяц не было дома! Я в круиз ездил вокруг Средиземки. - В круиз? Ну, тогда понятно. А я думал, у тебя крышу снесло или ты ядрену бомбу у кого украл. Больно уж борзо политику вел. Слушай, ты извини, тут меня соседи на переговоры приглашают, наверное, все из-за тебя. Я позже с тобой свяжусь. Следствие велось быстро, солдаты нового министра обороны Лукогорева привозили заговорщиков пачками и еле успевали распихивать их по и без того переполненным камерам Тайной канцелярии, как поступала новая партия предателей. Следователи не спали сутками. Но часть заговорщиков во главе со сбежавшим Малютой окопалась в Сосновоостровске, пришлось город окружить и во избежание лишних жертв брать предателей измором. Последним на допрос привели бывшего министра культуры. Старик за время следствия явно сдал, впрочем, и премьер Пасюков, возглавлявший следственную комиссию, здоровяком не выглядел. Оно и понятно: два года в тюрьме, пока я наслаждался круизом. Слава Мне, что расстрелять не успели! Премьер прокашлялся:

– Давай, Пал Палыч, рассказывай, как до такой жизни докатился, как нашему Божественному решился изменить? Культурный министр не отвечал, лишь беззвучно шевелил губами. - Как же ты ворам уподобился, типа советника по науке? - укоризненно продолжал Пасюков. - Он-то тот еще проходимец, а ты - заслуженный человек, наградами отмечен. - А что толку с этих наград?!! - вдруг по-бабьи, фальцетом вскрикнул бывший министр. - Их на хлеб не намажешь! А жизнь-то проходит! - И ты решил сам себя наградить, - констатировал Пасюков. - Дворец себе за счет средств культуры построить? Бога ты не боишься, Палыч... - Есть с кого пример брать, - неожиданно возразил министр. - Не на нашего ли Божественного работала столичная Академия целых полгода, забросив все остальные дела? И что им в награду? Премия в размере месячного оклада и благодарность в личное дело. А Божественному нашему баксы в конверте и круиз вокруг Африки...

Ну и змеюку я пригрел у себя на груди. А такой тихенький с виду был старикашка... Пасюков вопросительно глянул на меня, я в ответ лишь пожал плечами. Мои плотники уже почти закончили сколачивать эшафот на центральной площади столицы, палач деловито проверял веревки на разрыв, когда в дверь позвонили. Я глянул на часы. Полпятого утра. Ого! В такую рань в гости обычно не ходят. Неужели соседей залил? Я бросился в ванную, но там все было сухо. Подойдя к двери, я прислушался. Позвонили опять, на этот раз решительно и долго.

– Кто там? - осторожно спросил я.

– Открывайте, милиция!

– Какая милиция, зачем? Я не вызывал...

Договорить мне не дали, дверь слетела с петель под мощным ударом, в лоб мне врезалось что-то тяжелое и твердое, последнее, что я услышал, были крики: "Всем оставаться на местах, ОМОН!" и почему-то жужжание принтера... Голова раскалывалась. Я с трудом открыл глаза и огляделся: серые стены, на окнах решетки, длинный топчан в полкомнаты. Что это? Где я? Где, где, в Игре... Не иначе, опять мой разведчик в какую-то передрягу вляпался. Не до него сейчас, надо страну от смуты спасать, предателя Малюту арестовывать... Я попробовал снять маску, но маска не снималась. Точнее, ее не было. Не понял, в чем дело? Неужели реальная жизнь? Но это нереально! Рядом что-то зашевелилось. "Что-то" оказалось здоровенным мужиком с сильно опухшей физиономией. Мужик глянул на меня, дыхнул перегаром и громко расхохотался: - Ну, брат, и видок у тебя! Я опустил глаза и с ужасом обнаружил на груди своего белоснежного в прошлом костюма огромный отпечаток казенного сапога. Размер 45-й, не меньше. К тому же правый лацкан моего одеяния был заляпан какими-то бурыми пятнами. Я ощупал рукой лицо. Над правой бровью болело и было влажно. Глянул на ладонь - кровь. Настоящая кровь, это уже не Игра... В коридоре загремело, дверь камеры открылась, и в проеме нарисовался натуральный рассейский мент в сержантских погонах. - Мамичев. Есть такой? Давай к следователю на беседу. Менты довольно быстро врубились, что дверь мне выбили зря и костюм попортили без особой надобности. Анонимный звонок оказался ложным: я никак не мог быть похитителем бизнесмена Айванесова и требовать за него выкуп. У меня было стопроцентное алиби, выражавшееся в круизе вокруг Африки на комфортабельном скоростном лайнере. Путевка, авиабилеты лежали тут же на столе вместе с пачкой фотографий, где я в обнимку с Маринкой на фоне пальм. И дата, между прочим, есть. Но ведь кто-то позвонил в милицию и сообщил мой точный адрес.

В это время в стену постучали:

– Мужики, телик включите, там про Айванесова показывать будут. Менты отстали от меня и расселись перед телевизором. Сначала показался колокол, качающийся туда-сюда, потом нарисовалась физиономия ведущего, невысокого мужичка с ехидной улыбкой и микрофоном. - В эфире программа "Набат"! - обрадовал он. - Новость дня: освобожден предприниматель Айванесов, за которого неизвестные преступники неделю назад потребовали выкуп в сто тысяч долларов. Похитителями оказались деловые партнеры Айванесова, предприниматели Карапетян и Коровин. На первом же допросе похитители, державшие Айванесова в подвале загородного дома, заявили, что он их "кинул" на указанную сумму и они всего лишь хотели получить свои деньги назад. Камера показала задержанных за решеткой: здорового мужика с огромным клювом явно кавказского типа и мелкого хлюпика в очках. К моему удивлению Коровиным оказался именно клювастый. - Тогда объясни, объясни нам, - настаивал "злой" следак. - Откуда это у тебя в принтере оказалось?

На стандартном листе А-4 крупным шрифтом было напечатано требование принести выкуп за господина Айванесова в полночь на местное кладбище. - А хрен его знает откуда! Я же русским языком объясняю, не знаю я ни Айванесова, ни того, что его похитили. Я в круизе был месяц, только вчера приехал. И принтером этим никто месяц не пользовался, только когда ваши костоломы из ОМОНа ворвались, мне показалось, что он заработал... - Тогда послушай, - предложил "добрый" следак и вставил в магнитофон кассету с "наводкой" на мою квартиру. - Тебе этот голос не знаком? Мне ли не знать этого голоса?!! Это ведь я его придумал: густой, мощный, чуть хриповатый голос с примесью северного "оканья", голос бывшего начальника моей Тайной канцелярии Малюты. Но этого не может быть! Как он мог позвонить в милицию, его же не существует! Я не узнавал своей столицы. По улицам и площадям бродили толпы горожан. Я увеличил карту до предела и прочел лозунги митингующих. В основном это были призывы типа: "Долой войну!" и "Божественный с нами!" Но часть манифестантов несла иные лозунги: "Война до победы!" и "Бога нет!" Порой толпы встречались, и в местах их встреч начинались потасовки. Мои городовые сбивалась с ног, лупя манифестантов резиновыми "демократизаторами", переполненные участки не вмещали задержанных. Я подумал, снял с фронта пару полков и щелкнул "мышкой" по столице. Хватит демократии, пора вводить комендантский час.

В этот момент позвонил подполковник Кудасов, которому я поручил блокаду Сосновоостровска. Отличный офицер! Это он придумал окружить родной город Малюты железной дорогой и гонять по нему бронепоезда. Никуда теперь предатель не денется, жителей только жалко, они-то за что страдают. - Мой Божественный! - отдал честь подполковник. -Изменник Малюта готов сдаться, но перед этим просит выслушать его. Я плотоядно ухмыльнулся. Спекся предатель? Только бы не придумал пулю себе в лоб пустить, он мне живой нужен. Для допроса с пристрастием и открытого судебного процесса. Пусть мой народ узнает, как Малюта осмелился настучать на Божественного в милицию. Я надел маску, вселился в парламентера и двинулся в сторону Сосновоостровска.

Объяснять шефу, что я не справлюсь с этой работой за две недели, было очень трудно. Он и так считал меня немножко чокнутым, а представляете, что он подумает, когда я объявлю, что по случаю всеобщей мобилизации две трети мужчин из моей Академии наук призваны на фронт? Седьмая бригада, здоровенные санитары, смирительная рубашка и уютная палата в здании с желтыми стенами. В дурдом мне не хотелось, терять работу - тоже. Пришлось соглашаться. Эта троица во дворе мне сразу не понравилась. Нет, я ничего не имею против компашек, распивающих пиво за дворовыми столиками, но эти трое как-то неправильно сидели: пива не пили, анекдотов и баек не травили. Кого-то ждали. Внутренний голос подсказал, что ждут меня, и он не ошибся. Я не успел дойти до подъезда, как меня окружили и довольно бесцеремонно оттеснили к беседке.

– Слушай сюда, братан, - процедил самый высокий из троицы, бритый

здоровяк в кожаной куртке. - Ты это, перестал бы бочку катить на министра

финансов.

– Какого министра? - пролепетал я. - Брось дуру валять! - пригрозил здоровяк, доставая из внутреннего кармана складную дубинку. - Сам знаешь какого. Пусть работает мужик на своем месте, у нас с ним дела, понял? Возражать я не решился. Троица степенно скрылась за углом. Я стоял, как доской пришибленный. Да, я действительно отправил вчера своего министра финансов как активного участника заговора в Тайную канцелярию, где у меня заведует новый костолом - стоматолог с совершенно семитской фамилией Айболит. Но откуда эти трое об этом знают? И какие у них могут быть с министром дела? Его же нет! Он же не существует! Послушайте, кто-нибудь может дать мне телефон хорошего психиатра? Далеко не в лучшем расположении духа я вернулся домой, включил монитор и сразу же встретился глазами с Малютой. - Поговорим? - предложил Малюта. Я кивнул и надел маску. Палаты Малюты поражали эклектичностью. Низкие потолки и огромные венецианские люстры, грубо сколоченные столы и изящные стульчики в стиле Людовика, не помню какого по счету. На выбеленных простой известью стенах висели настоящие шедевры. Я узнал картины кисти Рембрандта, да Винчи, Сурикова, Айвазовского. За одной из полуоткрытых дверей краем глаза я заметил знакомый интерьер. Так вот она куда делась, Янтарная комната... Вопреки ожиданиям Малюта сидел не на троне, а на большом армейском ящике, выкрашенном под камуфляж. - Приветствую тебя, Божественный! - тихо сказал он и поклонился. - Здорово, предатель! - ответил я, усаживаясь в большое мягкое кресло у окна. С этим уродом я решил не церемониться. Малюта вздохнул: - Все злишься, предателем меня называешь, а зря. Ведь многого ты, Божественный, не знаешь. - Чего же именно? - поинтересовался я. - Многого, - повторил уклончиво Малюта. - У меня со временем напряг, - прервал я заплечных дел мастера. - Надо порядок наводить в том бардаке, что вы без меня натворили. Хотел говорить, просить о чем-то, так говори, проси. Вообще-то я рассчитывал, что Малюта кинется ко мне в ноги и будет просить пощады. Но самозваный гениалиссимус (надо же, какое звание ему придумали) поступил иначе: - Признаюсь, ты победил. Переворот не удался, эта столичная мразь оказалась трусами и предателями. Я им дворцов понастроил, земли подарил, а они как тебя увидели, в штаны наложили, а еще вчера в верности клялись... - Странный ты, Малюта. Чего ты еще ожидал? Разве можно затевать заговор против своего непосредственного Бога? - Да всем давно плевать на Богов, все хотят просто жить, хорошо жить! Жаль, что ты этого до сих пор не понял. Короче, я хочу сделать предложение. Ты остаешься Божественным со всеми привилегиями, я восстанавливаю твои статуи на улицах городов, я даже отменяю преподавание атеизма в школах и академиях, но ты в свою очередь обещаешь в управление государством больше не лезть!

От такой наглости я лишился дара речи, а потому Малюта беспрепятственно

продолжал:

– Ты, конечно, много потрудился и, хвала Создателю, сотворил очень хороший Мир. Но ты отстал от жизни, Божественный. Прежние методы руководства, волюнтаризм, уже не отвечают законам и правилам современного мира. Я наконец смог говорить: - И это говоришь ты? Ты, который устроил переворот, сверг законную власть и назначил сам себя гениалиссимусом? - Для благого дела и только на период военных действий. Как только внешняя угроза исчезнет, я тут же, клянусь, передам власть всенародно избранной Думе. Я расхохотался. По-настоящему! Минут пять я ржал, держась за живот. Да, давненько меня так не смешили. - Малюта, я создал тебя хитрой лисой, но не думал, что ты можешь превратиться в такого циника. "Суперцивилизация XXL" - это военная стратегия, и обычное состояние играющих - война. Война до полной победы по всей карте. Но это - война до бесконечности! Так ты решил стать пожизненным диктатором? А чтобы игрок, создавший и тебя, и всех остальных, и весь этот Мир, не мешал, его можно упрятать за решетку, настучав в милицию, так? Малюта прошелся по залу, остановившись у окна, пожевал ус: - С милицией я погорячился, признаюсь. Но очень ты меня разозлил. Только согласись, вообще-то этот Мир сделал не ты, а Создатель Игры, и ты - лишь пользователь. Что, не ожидал? Я еще и не такое знаю! Не такие уж мы здесь дураки, хоть и тобой созданы. Послушай, Божественный, ну зачем тебе это? Что, других игрушек мало? Поиграл бы в "WARKRAFT V" что ли, классная игрушка! Давай договоримся: ты не лезешь к нам, мы не лезем к тебе. Наша Академия и дальше будет работать на тебя, еще лучше работать. Будешь грести бабки лопатой в своей конторе, жить в свое удовольствие, на Маринке женишься. В противном случае... Бред, нет, это натуральный бред! Урод, существующий лишь в памяти компа, учит меня жить. Меня, человека, его придумавшего! И не только учит, еще и угрожает. А может, правда дать по Сосновоостровску с орудий крупного калибра, как предлагал Кудасов? Но стрелять по своим... Да, представляю, каково было белым офицерам в гражданскую. Стрелять в свой народ, в солдатиков, с которыми в одних окопах сидели. Впрочем, если верить истории, солдатики особо подобными угрызениями совести не страдали... - ...в противном случае мы будем вынуждены пойти на крайние меры, - закончил костолом.

– Это какие же? - ухмыльнулся я. - А вот какие! - Малюта подошел к ящику, на котором незадолго до этого сидел, и откинул крышку. - Знаешь, что это такое? Наверняка глаза у моего парламентера вылезли из орбит, как у похотливого краба. - Ядерная боеголовка от "СС-22-Сатана"! Одна здесь, еще две во Владиграде! - гордо объявил Малюта. - И если ты не согласишься на мои условия... Где-то мои спецназовцы прокололись. Надо было все-таки самому группу спецназа возглавить! А может быть, эти боеголовки и нельзя было обезвредить, Малюта был сволочью, но отнюдь не дураком. Зрелище было незабываемым: сначала огромный белый гриб поднялся над Сосновоостровском, потом еще два над Владиградом. Не блефовал, оказывается, Малюта, сам сгорел и остальных в пекло отправил. Я с ужасом наблюдал; как лица моих верных министров и советников превращаются в оскаленные черепа и тут же рассыпаются в прах. Я смотрел на счетчик населения, видел, как стремительно уменьшается число жителей моей страны, и по щекам моим катились слезы. Я наблюдал, как огонь слизывает целые столичные кварталы, как вспыхивают фигурки человечков, моих верных подданных, и рука моя сама потянулась к сумке, где была заныкана бутылка текилы. Тут же на экране высветился Серега: - Влад, ты что, сдурел? Ты чё удумал-то? Или по тебе кто баллистической вдарил?

– Это заговорщики... - выдавил я сквозь слезы и сделал первый глоток

прямо из горлышка.

Пампа сочувственно поглядел на меня и вздохнул.

– Ну, брат, теперь тебе кирдык. Слушай, не в службу, а в дружбу, ты бы не мог отвести свои войска от границы, все равно на тебя сейчас со всех сторон попрут, оставшееся делить. Я кивнул и перешел на военную карту. Позиция была лучше не придумаешь, просто отличная позиция! Гвардейскую ракетную батарею прикрывала березовая рощица, а мост и переправа были у меня как на ладони. Теперь бы только не спугнуть! Десяток амазонок ступили на мост и нерешительно остановились. Их, наверное, очень удивило, что такой важный военный объект не заминирован. Ну давайте, давайте, девоньки! Не бойтесь, нет там ни динамита, ни мин. Я для вас другой сюрприз приготовил. Дождавшись, когда через мост с гиканьем проскакал эскадрон полуобнаженных всадниц и проехал десяток броневиков, я разглядел в бинокль колонну бронетехники и поднял руку. Вот оно, секретное оружие амазонок, - танки с реактивными ракетными установками. - Ну давайте, давайте... Вдалеке загрохотал тяжелокалиберный пулемет. Это разведчицы амазонок напоролись на мой ДОТ, теперь-то они точно должны клюнуть! Клюнули! Танки с уродливыми ракетными конструкциями на башнях разом выбросили клубы сизого дыма и двинулись к мосту. Когда первый из них достиг середины, я резко опустил руку и выдохнул "Огонь"! Ракеты с воем полетели во врага, через минуту от моста остались две пары бетонных быков и какие-то обломки. Оставшихся в живых накрыл второй залп из ракетометов. Третий залп я дал по берегу, так, на всякий случай. Аллес!

Я снял полевую фуражку, утер рукавом пот и спустился в блиндаж докладывать начальству. Попутно глянул на себя в зеркало. Хорош! Боевой капитан в песочного цвета френче с нашивками "За доблесть". Никогда бы не подумал, что мне так к лицу военная форма. Мои солдаты бились как львы. Каждый клочок моей земли врагу пришлось полить своей кровью. Я успел перелопатить гвардию амазонок и сжечь все танки этого господаря Мирчи - то ли венгра, то ли румына, когда мне доложили, что самолеты больше нечем заправлять, а последний склад боеприпасов пуст. Я закурил, вызвал Кудасова и приказал капитулировать. Тем более Серега подоспел с бронепехотой (а мне заливал, что танков еще не изобрел), он обещал с пленными обойтись достойно. Кудасов выслушал приказ, отдал честь и отправился выполнять. Через секунду после того, как над моей последней крепостью поднялся белый флаг, лицо полковника на экране превратилось в череп. Настоящий солдат, не выдержал позора капитуляции, застрелился! Я в последний раз взглянул на свой город: те же багровые тучи и хохочущие всадники Апокалипсиса с косами в небесах. Вражеские солдаты в ОЗК и носатых противогазах деловито обносили пригороды моей бывшей столицы колючей проволокой и прибивали к столбам таблички, украшенные черепами с перекрещенными костями и надписью "Радиация". Я успел заметить, как последнее обитаемое здание моего города обрушилось, как выскочившие из подвала фигурки человечков одновременно смешно раскинули ручонки и упали в пепел. Экран осветился красным, и появилась зловещая надпись "Game Over". - Прощай, Влад! - то ли послышалось, то ли на самом деле успел крикнуть воронежский Серега. Через секунду надпись исчезла, и на мониторе высветился мой рабочий стол. Иконки с надписью "Цивилизация XXL" на нем больше не было...

* * *

Маринка не была дурой. Если бы Маринка была дурой, я бы с ней и не дружил. Но Маринка была умницей и сразу поняла, что со мной что-то не так. Не знаю, как ей удалось открыть железную дверь ("подарок" от местного РОВД взамен выбитой), кто надоумил ее не вызывать "скорую", а пригласить нарколога с капельницей, кто объяснил ей, как выводить человека из компьютерной ломки. Но уже на следующий день я был как огурчик. В смысле - зеленый, но деятельный. Дождавшись, когда Маринка уйдет в ванную, чтобы замочить мой шикарный белый костюм, я проскользнул в дверь и решительно нажал на кнопку лифта. Вот уже целый час я уговаривал Витька запустить меня снова в Игру. - Нет, брат, извини, но это - против всех правил, - лениво сказал Витек, наливая мне "Хеннесси" в рюмку. - Я же тебе рассказывал правила. Проиграл - до свидания, надо было за своими министрами следить, а не по круизам разъезжать... - Не сыпь мне сахер на хер, - пробормотал я, залпом проглатывая чудный напиток. - Скажи лучше, что делать-то теперь? - Что делать? Как положено, зарегистрируешься на сайте, через полгода - жеребьевка. Если повезет, еще через год сможешь попасть запасным в новую карту. А там, глядишь, кто-то и откажется или вылетит быстро, как тот атаман, что ты пристрелил. Займешь его место. Я судорожно сглотнул. Минимум полтора года без Игры, нет, это невозможно, я и месяца не выдержу. - Слышь, Витек, давай не темни. Ты ж сам говорил, что твою Лариску "замочили", а она сейчас опять в Игре. Значит, можно без всяких отборов. Если нужно чего, говори, я ж не без понятия... Витька откинулся в своем шикарном кресле. Да, окабанел мой приятель за последнее время. Комп у него стоит супермощнейший, монитор гигантский, домашний кинотеатр и мебель словно выставочный образец из салона. И внешне изменился, взгляд стал уверенный, нагловатый, глаза совсем не красные. Выпив коньячку, Витек закусил лимончиком и лениво изрек: - В принципе можно поговорить с дилером Игры, но, сам понимаешь, он тоже человек...

Я понимал, а потому только спросил: "Сколько?" Витек достал из кармана халата "Паркер" с золотым пером и чего-то черканул на бумажке. - Рублей? - без особой надежды спросил я, увидев сумму. Витек снова улыбнулся и начертил символ с пятой клавиши слева второго ряда стандартной "клавы". - Долларов?!! Да у меня столько вовек не было! Витек пожал плечами: - Как знаешь. Впрочем, есть еще один способ... Четверть суммы платишь наличными и... приводишь в Игру десять новичков. Я молча встал, накинул куртку. Уже из коридора я крикнул: - А каким я был у тебя по счету? - Седьмым! - почти сразу же откликнулся Витек. - Счастливое число! - А не ты ли продал моему Малюте боеголовки? В ответ Витек лишь радостно заржал. - Забавно, забавно. - Шеф снова побарабанил пальцами по столу и глянул в экран. - Так, говоришь, все реально: можно плести заговоры, давать взятки и загружать подданных настоящей работой? Я активно закивал: - Очень реально, как в жизни, даже лучше, как в кино! - Что ж, триста баксов - не такие большие деньги. Я, пожалуй, поиграю в эту игрушку месяцок, пока не надоест... Сияющий, я вышел из начальственного кабинета. Как же, надоест тебе, сутками будешь торчать в Игре и "Ролекс" свой заложишь, когда продуешься и к Витьку побежишь за новой порцией счастья. Шеф - уже седьмой, где бы найти еще троих? Кажется, у Маринки младший брат на стратегии западает. Навещу-ка я свою подругу, заодно и с братцем потолкую. Первый гейм, как всегда, бесплатно...

Сергей Лукьяненко. Удачи в новом году!

– Тут он мне всю правду и рассказал, - Михаил Немайлов обвел семью строгим взглядом. Впрочем, причин к строгости не было, заинтригованная семья не перечила. Жена послушно кивнула, сын сделал заинтересованно-внимательное лицо, дочь задумчиво накручивала на палец локон - но взгляда от отца не отрывала. - Тут, повторяю, генеральный мне и говорит: «Хороший ты мужик, Михаил! А так и проходишь всю жизнь в управленцах, будешь на чужих дядей горбатиться». Я, разумеется, про корпоративную солидарность, про его интересы, которые мне дороже своих... Генеральный хмыкает и начинает мне вот что рассказывать. Есть такой обычай в Испании - под бой часов съедать двенадцать виноградин. А в Италии другой - под Новый год выбрасывать старые вещи из окна. У нас полагается долги отдать. Ну и дальше, в том же духе обычаи перечисляет...

– Это он все в парилке излагал? - поинтересовался сын. - Силен...

– Серьезные разговоры, тинейджер, - наставительно ответил Михаил, - только в неформальной обстановке ведут... Итак, слушаю я его и пытаюсь понять, к чему генеральный клонит. А он вдруг говорит: все эти обычаи не зря придуманы. Ведь к чему все они сводятся? Старье вокруг себя уничтожить, съесть к примеру, или сломать и выбросить, и в Новый год новенькими войти! Только лохи этого правила до конца не выполняют. Выкинут пару рваных носков и считают, что удача им обеспечена. Не так все просто! Надо от всех старых вещей избавиться! И тогда в Новом году придет к тебе удача!

– Он что, так много выпил? - поинтересовалась жена.

– Генеральный уже два года не пьет.

– Придумал, - фыркнула дочь.

– Он придумать ничего не может. У него голова не так устроена, чтобы придумывать, - спокойно разъяснил Михаил. - Все наши олигархи, все знаменитые певцы-певицы, все политики - с чего им удача поперла? С того, что они под Новый год от старья избавились и тем удачу к себе приманили! А теперь мой звездный час пришел!

Наступила тишина. Семья осмысливала. Наконец, жена произнесла:

– Если ты, Мишенька, таким интересным образом хочешь сообщить, что старая семья тебя больше...

– Нет! - Михаил стукнул кулаком по столу. - О людях речь не идет. Будем старые вещи выбрасывать!

– Да где же у нас старые вещи? - удивилась жена. - Полгода как в новую квартиру въехали... Самая старая вещь - твоя машина, ей уже год!

– Машину я утром шоферу подарил, - спокойно ответил Михаил. Посмотрел на часы. - До Нового года - девять часов. Мы должны избавиться от старья.

– Если мы встретим Новый год в пустой квартире и все это окажется пьяным бредом твоего генерального - в следующем году у меня и впрямь появится кое-что новенькое... - пробормотала жена.

Михаил сделал вид, что не услышал.

Избавление от старых вещей шло долго и трудно. Проще всего оказалось с посудой - старую выбросили, все равно несколько тарелок и бокалов было разбито, комплекты с новой - распаковали. Так же поступили с постельным бельем.

А вот мебель проверяли вдумчиво. Кожаные диваны и кресла были признаны новыми, кухонный гарнитур - тоже. Все остальное, увы, пришлось выбрасывать. Обалдевшие от поступившего под самый праздник заказа грузчики, к трем часам дня уже веселые, быстро протрезвели, сообразив, что шкафы, стулья, столы и прочую почти новую мебель надо вытаскивать на помойку. Для придания их работе энтузиазма Михаил предложил все вынесенное оставлять себе - и труд сразу приобрел ударный характер. Словно бдительный старьевщик Михаил бродил по квартире и инспектировал вещи.

– Тренажер спортивный. Уже два года как куплен, выносить! - командовал он.

К счастью, вовремя вмешалась жена:

– Ну и что, что два года? Ты же им не пользовался ни разу!

– Хорошо, - согласился глава семьи. - А что скажешь о телевизоре?

– На помойку! - радостно согласилась жена. - Давно пора плазму купить, а то стыдно людей в дом пригласить...

В комнате сына возникло особенно много проблем. Сын настойчиво предлагал избавиться от старых книг, но бдительная проверка показала, что зачитанных среди них нет. Зато все компакт-диски, и с музыкой, и с компьютерными играми, Михаил безжалостно выбросил. Ноутбук сын отстоял, забравшись в Интернет и доказав отцу, что это самая новая модель, зато мобильного телефона - лишился.

С дочерью все обошлось на удивление просто. Она заявила, что вся ее одежда, за исключением сшитого к новогоднему празднику платья - старье, а косметика - вообще каменный век. Ювелирные украшения по здравому размышлению были признаны вещью нестареющей.

То же самое была и с вещами жены. Нельзя сказать, что сердце Михаила ни разу не екнуло, когда в большой тюк запихивались норковые шубки и платья из бутиков. Но генеральный директор вчера был так убедителен!

– Сам вынесу, - завязывая узел, решил Михаил. - Есть там, во дворе, один уголок, до завтра долежит спокойно... Если что, то...

Жена кивнула. В приманивание удачи она не верила, зато надеялась на завтрашнее раскаянье мужа и полное обновление гардероба. Но щипаную норку было жалко...

К девяти часам вечера в квартире стало более просторно и на удивление неуютно. Не хватало старых часов на стене, которые достались Михаилу от деда. Не хватало невзрачной черноморской раковины, привезенной двадцать лет назад из свадебного путешествия. Не хватало дурацкой вышивки, сделанной дочкой во втором классе и уже семь лет гордо вывешиваемой на стене. В общем - не хватало множества ненужных мелочей, которые накапливаются с годами в любом доме.

– Как в гостинице стало, - вынес свой вердикт сын, прохаживаясь по квартире. Он в новых джинсах с бумажной этикеткой на заду и в новой рубашке с ценником на воротничке. Все были в новом, и этикетки глава семьи на всякий случай запретил снимать.

– Не остри, тинэйджер, - нахмурился Михаил. - Лучше подумай, чего мы еще забыли?

– Старые башмаки выкинуть, - сказал сын. - В Италии так делают, я в Интернете посмотрел.

– Совсем они сдурели, макаронники... - возмутился Михаил. - Хорошо, иди и проверь все ботинки!

– Черные туфли не дам! - вскинулась жена. - Они новые!

Михаил подумал и кивнул:

– Срок возврата обуви - две недели, а ты туфли купила неделю назад. Согласен, будем считать их новыми... Да, кстати, о макаронниках! Проверь продукты и старые выбрось!

– А какие продукты считаем старыми?

– Все открытые банки и пакеты, нарезанную колбасу и сыр, - ответил Михаил так быстро, будто готовился к вопросу.

– Там полукилограммовая банка черной икры, - жена прищурилась. - Едва начатая.

– Намажь бутербродов, сколько надо для праздника, а остальное - в унитаз! - жестко ответил муж.

Жена кивнула:

– Хорошо. Но тогда учти, дорогой, что открытые бутылки тоже считаются старыми!

Михаил сглотнул, но смолчал.

Под бой курантов семья, согласно испанскому обычаю, глотала виноградины. На последний удар, согласно обычаю русскому, все выпили шампанского. Досталось даже сыну.

– И где она, удача? - иронически спросила жена, усаживаясь в кресло.

– Откуда я знаю, как оно все будет происходить... - Михаил тоже сел и открыл бутылку с коньяком. С последним ударом часов с него будто сошло наваждение. Что он наделал? Выбросил половину мебели, почти всю одежду, машину подарил шоферу... ладно, это можно будет представить пьяной шуткой.

И почему? Из-за дурацкой истории генерального директора? В олигархи захотел, дубина... неужто плохо жилось простым управляющим компании...

– Удача! - захихикал слегка захмелевший сын. - Заходи к нам, удача! У нас теперь места много!

Михаил поднял на сына тяжелый взгляд и тинэйджер затих, понимая, что перегнул палку. Но в этот момент в дверь позвонили.

В полной тишине Михаил прошел к двери и открыл, даже ничего не спрашивая и не глядя на монитор электронного глазка.

За дверью стоял кто-то морщинистый, румяный, в красном тулупе, с большой белой бородой и двумя огромными чемоданами на колесиках. За спиной маячила девушка в одеянии а-ля русь.

– Мы Деда Мороза не заказывали, - мрачно сказал Михаил.

– Как это не заказывали? - пробурчал гость в бороду. - Новогодний обычай соблюли? Старье все выкинули? Удачу в Новом Году желали?

Михаил растерянно кивнул.

– Получайте, - гость подкатил ему чемоданы. - Вот она, ваша удача на этот год. В денежном эквиваленте, разумеется.

– В долларах? - зачем-то спросил Михаил, приподнимая чемодан.

– Рублями по курсу.

Дед Мороз и Снегурочка пошли к лифту. Тяжеленные чемоданы оттягивали Михаилу руки, он их поставил. Обернулся. Домочадцы стояли за спиной. Молчали, глядя на чемоданы.

– Вот, - сказал Михаил. - Я же говорил. Все честно. Как хотели.

– Удачи в Новом году! - сказал Дед Мороз из лифта.

Жена задумчиво откручивала ярлычок с новенькой французской блузки. Дочь накручивала локон на палец. Сын непривычно серьезно смотрел на отца.

Почему-то было невесело.

Евгений Лукин. В защиту логики

Памяти Зенона из Элеи

1

В пятом веке до Рождества Христова философ Зенон Элейский предложил вниманию древнегреческой общественности несколько апорий (логических затруднений), из коих следовало, что движение теоретически невозможно. За истекшие с тех пор два с половиной тысячелетия лучшими умами человечества было предпринято бесчисленное количество попыток прекратить издевательство над людьми и выявить неправильность построений Зенона. С одной задачкой удалось справиться довольно быстро. Осталось четыре.

Думаю, не будет ошибкой сказать, что апории пробовал опровергнуть каждый узнавший об их существовании. Счастливым исключением являются люди, напрочь лишённые способности к логическому мышлению: отмахнутся и забудут. Прочим - хуже. Простота и наглядность «Ахиллеса и черепахи» временами доводит их до исступления Мало того, что апории оскорбляют человеческое достоинство, - они распространяются подобно компьютерному вирусу. Бедолага, обиженный черепахой, обязательно предложит эту головоломку друзьям, а то, согласитесь, как-то неловко получается.

Апории Зенона изложимы на любом человеческом языке Наречия, в котором античный герой догнал я бы и перегнал рептилию, судя по всему, пока ещё не обнаружено. Данную задачку можно легко растолковать на пальцах - настолько она проста.

В Интернете апориям посвящены целые сайты и форумы! Опровергают с пеной у рта. До сих пор Физически, релятивистски, с формулами, а с математическими выкладками, напрочь забывая о том, что, коль скоро аргументы Зенона понятны четырёхлетнему ребёнку, то и опровержение их должн в о быть столь ж к е внятно и членораздельно

Сам, знаете, грешен. По молодости лет пытался догнать черепаху всерьёз, потом стал над собой подтрунивать. Но и над Зеноном тоже. Скажем, так:

«Допустим, что за пятнадцать минут Ахиллесова бега черепаха проползает всего одну минуту времени...»

«Пока Ахиллес достигнет точки, в которой находилась черепаха, время успеет настичь его бесчисленное множество раз»

«На самом деле Ахиллес гонится не за черепахой, а за упущенным временем».

В последней ь фразе ирония плавно перетекает в истерику, не находите?

2.

Но и лучшие умы человечества тоже, знаете ли, хороши!

Возражения Аристотеля кратки и небрежны. Брезгливы, как показалось Борхесу Менее склонный к трепету перед авторитетом Пьер Бейль высказывался куда жёстче: «Ответ Аристотеля жалок: он говорит, что фут материи бесконечен лишь потенциально...» Действительно, такое впечатление, будто Стагирит просто-напросто отмахнулся от проблемы Его спросили, догонит ли Ахиллес черепаху, а он принялся растолковывать, почему нельзя шинковать отрезок до бесконечности. Обычная адвокатская увёртка - ответ не по существу вопроса. Иначе, сами понимаете, пришлось бы ухлопать на опровержение апорий всю жизнь, так ничего в итоге и не опровергнув.

Что касается возражений, выходящих за рамки логики, то их и возражениями-то назвать трудно Так, знаменитый променад Диогена перед одним из учеников Зенона был явно избыточен, поскольку противник киника, отстаивая невозможность движения, и сам наверняка открывал рот, шевелил языком, даже, возможно, жестикулировал.

Как тут не вспомнить знаменитую в своё время пародию Дмитрия Минаева на барона Розенгейма, не иначе навеянную Пушкинским «Движением»:

Если в жизни застой обличитель найдёт, Ты на месте минуты не стой, Но пройдися по комнате взад и вперёд И спроси его: где же застой?

Я, кстати, не убеждён в том, что к сам Зенон, как пишет о нём тот же Пьер Бейль, «горячо выступал против существования движения». Прежде всего в этом заставляет усомниться бурная биография философа Пытаться свергнуть тирана, выдержать пытку, прикинуться, л будто е согласен сообщить по секрету имена сообщников, в результате откусить узурпатору ухо - и всё это как бы пребывая в неподвижности? Конечно, теория часто расходится с практикой, но не до такой же степени! Кроме того, по свидетельству античного автора, Зенон учил, что «природа всего сущего произошла из тёплого, холодного, сухого и влажного, превращающихся друг в друга». Недвижное превращение? Тоже, знаете ли, неувязочка...

Ах, если бы он и впрямь всего-навсего утверждал, что движения нет! К сожалению, Зенон Элеат доказал кое-что похуже: логика и здравый смысл - несовместимы Наш главный инструмент познания, которым мы так гордимся, ни к чёрту э не годен Или, может быть, годен, но для другого мироздания.

Мышленья нет, сказал мудрец брадатый. Другой не понял - стал пред ним ходить.

Две с половиной тысячи лет истекло, а Ахиллес всё никак не догонит черепаху...

Если враг не сдаётся и не уничтожается, к нему начинают подлизываться И щ вот уже читаем в словаре следующий комплимент: «обнаруживающие необъяснимую для того времени диалектическую противоречивость движения» Это про них - про апории Зенона

Даже к Владимир Ильич Ленин - при его-то вере в мощь человеческого разума - вынужден был признать: «Вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий».

Действительно, как?

Громоздят философы термин на термин, один другого краше да заумнее, а Ахиллес всё бежит, бежит...

3.

Бранить философию легко и приятно. Всё равно что бранить интеллигенцию - никто не вступится. Даже обороняться не станет, поскольку это, согласитесь, не комильфо. С логикой, однако, такой номер не пройдёт Лица, главным своим достоинством почитающие именно логическое мышление, в уязвлённом состоянии бывают не просто опасны, а весьма опасны Сталкивался, знаю

И тем не менее...

В руках у меня учебник логики для юридических вузов. Странное дело: такую относительно простую штуку, как равномерное прямолинейное движение мы (см. выше) в логике понятий выразить не можем, а путаницу человеческой жизни - пожалуйста! Но, с другой стороны, что тут странного? Логику-то как науку основал не кто-нибудь, а именно Аристотель, отмахнувшийся в своё время от неопровергнутых апорий Зенона.

Итак, учебник С трепетом погружаемся в бездну премудрости. «Всякая мысль в процессе рассуждения должна быть тождественна самой себе». Натужно пытаюсь представить обратное. Тем не менее, если верить составителям, с помощью совокупности подобных приколов можно восстановить истинную картину происшествия и вычислить виновного

Хотелось бы верить...

Если не ошибаюсь, Марк Твен первый л высказал догадку, что все преступления, раскрытые Шерлоком Холмсом, были подстроены заранее самим великим сыщиком. Ладно, коли так А ну как прав Антон Павлович Чехов, автор лучшего, в моём понимании, детектива всех времён и народов - рассказа «Шведская спичка»! Его вариант куда мрачнее и жизненнее: с помощью чистой дедукци и двух подозреваемых прижали к стенке и уличили в убийстве, которого не было.

Дедуктивный метод требует жертв Так что не стоит удивляться признанию американских юристов, будто в тюрьмах США содержи в тся как минимум одиннадцать процентов совершенно невинных людей Как минимум... Звучит пикантно Сколько ж их сидит по максимуму?

«Лучшие русские юристы, - с уважением сообщает тот же учебник, - отличались не только глубоким знанием всех обстоятельств дела и яркостью речей, но и строгой логичностью в изложении и анализе материала, неопровержимой аргументацией выводов». Святые слова. Как тут не вспомнить нашумевший процесс Мироновича, ког о да три лучших русских юриста (Андреевский, Карабчевский, Урусов) неопровержимо аргументировали три взаимоисключающих вывода.

Мудры были наши пращуры, заставляя обвиняемого и обвинителя (или их доверенных лиц) сходиться в поединке: кто победил, у тот и прав Процент несправедливо осуждённых останется приблизительно прежним, зато сколько времени сбережёшь!

4

Я бы рискнул определить Аристотелеву логику (в отличие от честной Зеноновой) как искусство примирения теории с практикой задним числом Историческое событие или отдельное человеческое деяние сами по себе абсолютно бессмысленны Логическую выстроенность они обретают только в словесном изложении Вот и учебник местами проговаривается: «Выявить н и исследовать логические структуры можно лишь путём анализа языковых выражений»

Кстати, о языковых выражениях: сколько лет н живу ь на свете, а с простым категорическим силлогизмом, не отягощённым учетверением терминов, в живой устной речи ещё не сталкивался ни разу Вдобавок создаётся впечатление, что, чем в меньшей степени речь поражена правилами логики, тем убедительнее она звучит

– Давай (следует любое предложение)!

– Зачем?

– А просто!

И, как показывает практика, этот последний довод обычно бывает неотразим. Начнёшь обосновывать - всё испортишь

Мало того, злоупотребляя умозаключениями, рискуешь оказаться вне коммуникации. Приведу навскидку два примера

Первый Работая выпускающим областной газеты, я заподозрил однажды, что сменная мастерица наборного цеха воспринимает не столько смысл того, что я ей безуспешно пытаюсь втолковывать, сколько интонацию, с которой всё это произносится.

Решил проверить Подошёл с отрешённым лицом, понизив голос, спросил:

– Люда, а ты знаешь, что угол падения равен углу отражения?

Вы не поверите, но она побледнела, всплеснула руками:

– Да ты чо-о?!

Через секунду сообразила - и сконфуженно засмеялась.

Другой случай: в каком-то застолье проникся ко мне уважением некий тинейджер колоссальных размеров Подсел, завёл беседу Слушаю - и ничего не понимаю Слова все знакомые, а мысль уловить не могу. Нету её Нетути

Так оно впоследствии и оказалось Какая там мысль! Титанический мальчуган всего-навсего старался употребить как можно больше «умных» слов, с тем чтобы я проникся к нему ответным уважением Видимо, имела место попытка освоить язык иного социального статуса.

Не везёт с собеседниками, говорите? Тогда послушайте, что сообщает Президент Международного общества прикладной психолингвистики Татьяна Слама-Казаку (Бухарест):

«...упомяну о некоторых высказываниях, лишённых научных оснований, но заставляющих размышлять о себе. Г. Тард (1922) приписывал изобретению слов эгоцентрические основания, считая, что язык создан ради праздной болтовни, или, по мнению О Есперсена (1925), для выражения чувств, в частности эротически-любовных; П. Жане (1936) решительно защищал утверждение, что язык изобретён индивидами, способными командовать, и до сих пор служит этой цели; Стуртеван (1947, 1948) считал, что основная функция языка - ложь Ведущий румынский психолог М. Ралея (1949) высказывал мнение, у что основным свойством человеческой психологии, а следовательно, и языка, является «симуляция».

А вы говорите: логика, логика...

5.

Есть ещё, правда, Наука (именно так - с прописной), но, обратите внимание, гуманитарные дисциплины, до сих пор использующие логику слова, а не логику формулы, мы за настоящие науки не держим - математики в них маловато Что же касается точных наук, то не уверен, имеют ли они вообще отношение к человеческому мышлению и не являются ли переходной стадией а к мышлению машинному

Будучи по образованию гуманитарием, я привык относиться к математикам и физикам с паническим уважением. Так же, как к музыкантам. Они для меня вроде пришельцев, иной разум Тем большую оторопь наводят высказывания учёных мужей, из которых явствует, что и точные науки с логикой, мягко говоря, не ладят

«Эксперт - это человек, который совершил все возможные ошибки в очень узкой специальности». Нильс Бор

«Фундаментальные исследования - это то, чем я занимаюсь, когда я понятия не имею о том, чем я занимаюсь». Вернер фон Браун

«Фундаментальные исследования - примерно то же самое, что пускать стрелу в воздух, и там, где она упадёт, рисовать мишень». Адкинз Хоумер

Вам не кажется, что во всех приведённых изречениях присутствует нечто от апорий Зенона? Особенно в последнем.

Да и сами логики сплошь и рядом не отказывают себе в удовольствии осмеять своё ремесло. Так, профессор Рэймонд М. Смаллиан с откровенным наслаждением цитирует глумливое определение Тербера, автора не читанного мной романа «Тринадцать часов»: «Поскольку можно прикоснуться к часам, не останавливая их, то можно пустить часы, не прикасаясь к ним. Это - логика, какой я её вижу и понимаю»

Когда рассказывают о каком-либо открытии, речь почему-то всегда идёт только об интуиции. «И гений, парадоксов друг». (Парадокс, напоминаю, не что иное как формально-логическое противоречие). а Менделеев даже имел мужество признаться, что периодическая таблица элементов есть результат дурного сна

Серьёзные учёные, как видим, позволяют себе относиться к науке скептически. Здоровый профессиональный цинизм. А вот недоучки, имя которым легион, за одну только осторожно высказанную мысль, что точные дисциплины тоже не слишком-то подвержены логике, могут схватиться за дреколье:

– Ка-ак это не подвержены? А мой компьютер! А мой «шестисотый»!

Они так гордятся прогрессом железяк, что можно подумать, будто это их собственный прогресс

Подозреваю однако, что первый каменный топор, скорее всего, создавался без чертежей, расчётов и логических выкладок Методом тыка Ныне этот метод усовершенствован и носит имя глубоко научного тыка. Кроме того, не будем забывать, что техника занимается не столько познанием мира, сколько его покорением Действительно, зачем познавать, если можно и так покорить? В крайнем случае, уничтожить.

Нет мира - нет проблемы.

6.

То, что человеческое мышление в логической своей ипостаси чуждо не только вселенной, в которой человек обитает, но и самому человеку, отрицать трудно. Об этом можно только забыть, чем мы, собственно, и занимаемся всю жизнь, пока смерть не придёт и не напомнит.

Забавно: мышление наше чуждо даже самому себе. Кромешное самооопровержение, парадокс на парадоксе «Мысль изречённая есть ложь», - сказал Тютчев, закрутив беличье колесо дурной бесконечности (получается, ложь ты изрёк, Фёдор Иванович, да и я а о твоей лжи тоже сейчас солгал).

Вот и Пиррон о том же...

Философия - заведомо неудачная попытка притереть разум к мирозданию. Не притирается

Читатель, вероятно, уже решил, что дело клонится к очередному декрету национал-лингвистов - на сей раз об отмене формальной логики. Вынужден вас разочаровать: какой смысл отменять то, что мы используем только на экзамене по указанному выше предмету?

Нет, я всего-навсего хотел бы поделиться некой безумной догадкой, снимающей тем не менее все вопросы разом.

Что, если апории Зенона, как, впрочем, и остальные парадоксы логики, имеют нравственную подоплёку?

Судите сами: допустим, догонит Ахиллес черепаху. И что он с ней тогда сделает? Боюсь, ничего хорошего. Моральный облик Пелеева сына достаточно подробно дан в «Илиаде»: надругательство над трупом Гектора, припадки безудержного гнева, пренебрежение интересами Эллады ради личной выгоды, более чем подозрительные отношения с Патроклом... И вот наш разум, цепенея при одной только мысли о дальнейшей судьбе медлительной рептилии, судорожно отодвигает беззащитную зверушку всё дальше и дальше от преследующего её убийцы х и извращенца

Здравый смысл беспощаден Логика гуманна.

7

Да, но не означает ли это, что логическое мышление является инстинктивным отторжением мира с его жестокими и безнравственными законами? Ни в коей мере! Напротив. Неуклонное следование правилам есть, как известно, неотъемлемое свойство любой логики

Стало быть, отнюдь не логика, но само мироздание нарушает предписанные ему законы, что и а было доказано Зеноном со всей очевидностью ещё в пятом веке до Рождества Христова.

Наша вселенная по сути своей криминальна. В ней царит полный беспредел, освящённый конформистской логикой Аристотеля, чей «Органон» являет собой позорный пакт с преступной окружающей действительностью.

Оглянитесь окрест себя Разве не то же самое пренебрежение к законам мы наблюдаем сейчас в жизни социума? «Почему нельзя украсть? - недоумевает нормальный средний россиянин. - Никто же не видит! Могу - значит можно»

Неумышленно или осознанно, но он подменяет деонтическую модальность алетической, превращая тем самым благородный порядок логики к в суетливый и алчный хаос здравого смысла

Вот точно так же я и с материей. «Почему нельзя? - спрашивает она себя. - Могу же...»

Возможно, всё дело тут в размерах мироздания: за каждой молекулой не уследишь - и, пользуясь этим, они напропалую учиняют коллективное правонарушение, стыдливо именуемое броуновским движением частиц.

Материи не положено двигаться.

Тем не менее материя движется.

Когда-нибудь она за это ответит.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

19.09.2008