Пу Сунлин

Монахи-волшебники

© Алексеев В. М., наследники, перевод на русский язык, предисловие, комментарии, 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

О Пу Сунлине

Пу Сунлин (по фамилии Пу, по имени Сунлин), давший себе литературное прозвание, или псевдоним, Ляо Чжай, родился в 1640 году и умер в 1715 году в провинции Шаньдун, находящейся в Восточном Китае, близ морского побережья, с которого простым глазом видны очертания Порт-Артура. Место действия его рассказов почти не выходит за пределы Шаньдуна, и время их не отступает от эпохи жизни самого автора. Вот что о нем рассказывает его, к сожалению, слишком краткая биография, находящаяся в описании уезда Цзычуань, в котором он родился и умер.

«Покойному имя было Сунлин, второе имя – Люсянь, дружеское прозвание Люцюань. Он получил на экзамене степень суйгуна в 1711 году и славился среди своих современников тонким литературным стилем, сочетавшимся с высоким нравственным направлением. Со времени своего первого отроческого экзамена он уже был известен такой знаменитости, как Ши Жуньчжан, и вообще его литературная слава уже гремела. Но вот он бросает все и ударяется в старинное литературное творчество, описывая и воспевая свои волнения и переживания. В этом стиле и на этой литературной стезе он является совершенно самостоятельным и обособленным, не примыкая ни к кому.

И в характере своем, и в своих речах покойный проявлял благороднейшую простоту, соединенную с глубиной мысли и основательностью суждения. Он высоко ставил непоколебимость принципа, всегда называющего только то, что должно быть сделано, и неуклонность нравственного долга.

Вместе со своими друзьями Ли Симэем и Чжан Лию, также крупными именами, он основал поэтическое содружество, в котором все они старались воспитать друг друга в возвышенном служении изящному слову и в нравственном совершенстве.

Покойный Ван Шичжэнь всегда дивился его таланту, считая его вне пределов досягаемости для обыкновенных смертных.

В семье покойного хранится богатейшая коллекция его сочинений, но „Рассказы Ляо Чжая о чудесах“ („Ляо Чжай чжи и“) особенно восхищают всех нас как нечто самое вкусное, самое приятное».

Итак, перед нами типичный китайский ученый. Посмотрим теперь, каково содержание его личности как ученого, то есть постольку, поскольку это касается воспитания и вообще культурного показателя. Остальное – не правда ли? – уже сообщено в вышеприведенных строках исторической справки.

Китайский ученый отличается от нашего главным образом своею замкнутостью. В то время как наш образованный человек, – не говоря уже об ученом, – наследует в той или иной степени культуру древнего мира и Европы, являющуюся вообще сборным соединением разных отраслей человеческого знания и опыта, начиная с религии и кончая химией и чистописанием, – образованный и ученый китаец является – и особенно являлся в то время, когда жил Пу Сунлин – Ляо Чжай, – наследником и выразителем только своей культуры, причем главным образом литературной. Он начинал не с детских текстов и легких рассказов, а сразу с учения Конфуция и всего того, что к нему примыкает, иначе говоря – с канона китайских писаний, к которым, конечно, можно применить наше слово и понятие «священный», но с надлежащею оговоркой, а именно: они не заимствованы, как у нас, от чуждых народов и не занимаются сверхъестественным откровением, а излагают учение «совершенного мудреца» Конфуция о призвании человека к высшему служению. Выучив наизусть – непременно в совершенстве – и научившись понимать с полною отчетливостью и в согласии с суровой, непреклонной традицией все содержание этой китайской библии, которая, конечно, во много раз превосходит нашу хотя бы размерами, не говоря уже о трудности языка, – той библии, о которой в нескольких строках нельзя дать даже приблизительного представления (если не сказать в двух словах, что ее язык так же похож на тот, которым говорит учащийся, как русский язык на санскрит), – после этой суровой выучки, на которой «многие силу потеряли» и навсегда сошли с пути образования, китаец приступал к чтению историков, философов разных школ, писателей по вопросам истории и литературы, а главным образом к чтению литературных образцов, которые он, по своей уже выработанной привычке, неукоснительно заучивал наизусть. Цель его теперь сводилась к выработке в себе образцового литературного стиля и навыка, которые позволили бы ему на государственном экзамене проявить самым достойным образом свою мысль в сочинении на заданную тему, а именно доказать, что он в совершенстве постиг всю глубину духовной и литературной китайской культуры тысячелетий и является теперь ее современным представителем и выразителем.

Вот, значит, в чем заключалось китайское образование. Оно вырабатывало человека, отличающегося от необразованного, во-первых, тем, что он был в совершенстве знаком с тайною языка во всех его стадиях, начиная от архаической, понятной только в традиционном объяснении, и кончая современной, сложившейся из непрерывного роста языка, который впоследствии прошел еще целый ряд промежуточных стадий. Во-вторых, этот человек держал в своей памяти, – и притом самым отчетливым образом, – богатейшее содержание китайской литературы, в чтение которой он ведь был погружен чуть ли не двадцать лет, а то и больше! Таким образом, перед нами человек со сложным миропониманием, созерцающий всю свою четырехтысячелетнюю культуру и со сложным умением выражать свои мысли, пользуясь самыми обширными запасами культурного языка, ни на минуту не знавшего перерыва в своем развитии.

Таков был китайский интеллигентный человек времен Пу Сунлина. Чтобы теперь представить себе личность самого Ляо Чжая, автора этих «странных рассказов», надо к вышеизложенной общей формуле образованного человека прибавить особо отличную память, поэтический талант и размах выдающейся личности, которой сообщено столь сложное культурное наследие.

Все это и отразилось на пленительных его рассказах, в которых прежде всего заблистал столь известный всякой литературе талант повествователя. Там, где всякий другой человек увидит только привычные формы жизни, прозорливый писатель увидит и покажет нам сложнейшую и разнообразнейшую панораму человеческой жизни и человеческой души. То, что любому из нас, простых смертных, кажется обыденным, рядовым, не заслуживающим внимания, ему кажется интересным, тесно связанным с потоком жизни, над которым, сам в нем плывя, только он может поднять голову. И, наконец, тайны человеческой души, видные нам лишь постольку, поскольку чужая душа находит себе в наших бледных и ничтожных душах кое-какое отражение, развертываются перед поэтом во всю ширь и влекут его в неизбывные глубины человеческой жизни.

Однако талантливый повествователь – это только ветвь в лаврах Ляо Чжая. Самым важным в ореоле его славы является соединение этой могучей силы человека, наблюдающего жизнь, с необыкновенным литературным мастерством. Многие писали на эти же темы и до него, но, по-видимому, только Ляо Чжаю удалось приспособить утонченный литературный язык, выработанный, как мы видели, многолетней суровою школой, к изложению простых вещей. В этом живом соединении рассказчика и ученого Ляо Чжай поборол прежде всего презрение ученого к простым вещам. Действительно, китайскому ученому, привыкшему сызмальства к тому, что тонкая и сложная речь передает исключительно важные мысли – мысли Конфуция и первоклассных мастеров литературы и поэзии, которые, конечно, всегда чуждались «подлого штиля» во всех его направлениях, – этому человеку всегда казалось, что так называемое легкое чтение есть нечто вроде исподнего платья, которое все носят, но никто не показывает. И вот является Ляо Чжай и начинает рассказывать о самых интимных вещах жизни таким языком, который делает честь самому выдающемуся писателю важной, кастовой китайской литературы. Совершенно отклонившись от разговорного языка, доведя это отклонение до того, что поселяне-хлебопашцы оказываются у него говорящими языком Конфуция, автор придал своей литературной отделке такую высоту, что члены его поэтического содружества (о котором упоминалось выше) не могли сделать ему ни одного возражения.

Трудно сообщить русскому читателю, привыкшему к вульгарной передаче вульгарных тем, и особенно разговоров, всю ту восхищающую китайца двойственность, которая состоит из простых понятий, подлежащих, казалось бы, выражению – простыми же словами, но для которых писатель выбирает слова-намеки, взятые из обширного запаса литературной учености и понимаемые только тогда, когда читателю в точности известно, откуда взято данное слово или выражение, что стоит впереди и позади него, одним словом – в каком соседстве оно находится, в каком стиле и смысле употреблено на месте и какова связь его настоящего смысла с текущим текстом. Так, например, Пу Сунлин, рассказывая о блестящем виде бога города, явившегося к своему зятю как незримый другим призрак, употребляет сложное выражение в четыре слова, взятых из разных мест «Шицзина» – классической древней книги античных стихотворений, причем в обоих этих местах говорится о четверке рослых коней, влекущих пышную придворную колесницу. Таким образом, весь вкус этих четырех слов, изображающих парадные украшения лошадей, сообщается только тому, кто знает и помнит все древнее стихотворение, из которого они взяты. Для всех остальных – это только непонятные старые слова, смысл которых в общем как будто говорит о том, что получалась красивая, пышная картина. Разница впечатлений такова, что даже трудно себе представить что-либо более удаленное одно от другого. Затем, например, рассказывая о странном монахе, в молодом теле которого поселилась душа глубокого старца, Пу пользуется словами Конфуция о самом себе. «Мне, – говорит китайский мудрец, – было пятнадцать – и я устремился к учению; стало тридцать, – и я установился...» Теперь фраза Пу гласит следующее: «Лет ему (монаху) – только ни установиться, а рассказывал о делах, случившихся восемьдесят, а то и больше лет тому назад». Значит, эта фраза понятна только тем, кто знает вышеприведенное место из Конфуция, и окажется, что монаху было тридцать лет, следовательно, перевести эту фразу на наш язык надо было бы так: «Возраст его был всего-навсего, как говорит Конфуций: „когда только что он установился“, а рассказывал» и так далее. Одним словом, выражения заимствуются Пу Сунлином из контекста, из связи частей с целым. Восстановить эту ассоциацию может только образованный китаец. О трудностях перевода этих мест на русский язык не стоит и говорить.

Однако все это – еще сущие пустяки. В самом деле, кто из китайцев не знал (в прежнее, дореформенное время) классической литературы? Наконец, всегда можно было спросить даже простого учителя первой школы, и он мог или знать, или догадаться. Другое дело, когда подобная литературная цветистость распространяется на все решительно поле китайской литературы, задевая историков, и философов, и поэтов, и всю плеяду писателей. Здесь получается для читателя настоящая трагедия. В самом деле, чем дальше развивает отборность своих выражений Пу Сунлин, тем дальше от него читатель. Или же, если последний хочет приблизиться к автору и понимать его, то сам должен стать Пу Сунлином, или, наконец, обращаться поминутно к словарю. И вот, чтобы идти навстречу этой потребности, современные издатели рассказов Ляо Чжая печатают их вместе с толкованиями цветистых выражений, приведенными в той же строке. Конечно, выражения, переведенные и объясненные выше как примеры, ни в каких примечаниях не нуждаются, ибо известны каждому мало-мальски грамотному человеку.

Таким образом, вот тот литературный прием, которым написаны повести Ляо Чжая. Это, значит, вся сложная культурная ткань древнего языка, привлеченная к передаче живых образов в увлекательном рассказе. Волшебным магнитом своей богатейшей фантазии Пу Ляо Чжай заставил кастового ученого отрешиться от представления о литературном языке как о чем-то важном и трактующем только традиционные темы. Он воскресил язык, извлек его, так сказать, из амбаров учености и пустил в вихрь жизни простого мира. Это ценится всеми, и до сих пор образованный китаец втайне думает, что вся его колоссальная литература есть скорее традиционное величие и что только на повестях Ляо Чжая можно научиться живому пользованию языком ученого. С другой же стороны, простолюдин, не имевший времени закончить свое образование, чувствует, что Ляо Чжай рассказывает вещи, ему родные, столь милые и понятные, и одолевает трудный язык во имя близких ему целей, что, конечно, более содействует распространению образования, нежели самая свирепая и мудрая школа каких-либо систематиков.

В повестях Ляо Чжая почти всегда действующим лицом является студент. Китайский студент отличается от нашего, как видно из сказанного выше, тем, что он может оставаться студентом всю жизнь, в особенности если он неудачник и обладает плохою памятью. Мы видели, что и сам автор повестей Пу выдержал мало-мальски сносный экзамен лишь в глубокой старости. Мягко обходя этот вопрос, историческая справка, приведенная на предыдущих страницах, не говорит нам о том, что составляло трагедию личности Пу Сунлина. Он так и не мог выдержать среднего экзамена, не говоря уже о высшем, и, таким образом, стремление каждого китайского ученого стать «государственным сосудом» встретило на его пути решительную неудачу. Как бы ни объясняли себе он, его друзья, почитатели и, наконец, мы эту неудачу, сколько бы мы ни говорили, что живому таланту трудно одолеть узкие рамки скучных и вязких программ с их бесчисленными параграфами и всяческими рамками, выход из которых считается у экзаменаторов преступлением, все равно: жизнь есть жизнь, а ее блага создаются не индивидуальным пониманием людей, а массовой оценкой, и потому бедный Ляо Чжай глубоко и остро чувствовал свое жалкое положение вечного студента, отравлявшее ему жизнь. И вот он призывает своим раненым сердцем всю фантастику, на которую только способен, и заставляет ухаживать за студентом мир прекрасных фей. Пусть, думается ему, в этой жизни бедный студент горюет и трудится. Вокруг него порхает особая, фантастическая жизнь. К нему явятся прекрасные феи, каких свет не видывал. Они подарят ему счастье, от которого он будет вне себя, они оценят его возвышенную душу и дадут ему то, в чем отказывает ему скучная жизнь. Однако он – студент, ученик Конфуция, его апостол. Он не допустит, как сделал бы всякий другой на его месте, чтобы основные принципы справедливости, добра, человеческой глубины, человеческого духа и вообще незыблемых идеалов человека были попраны вмешательством химеры в реальную жизнь. Он помнит, как суров и беспощаден был Конфуций в своих приговорах над людьми, потерявшими всякий масштаб и в упоенье силы начинающими приближаться к скоту, – да! – он это помнит и свое суждение выскажет, чего бы это ему ни стоило. И как в языке Ляо Чжая собрано все культурное богатство китайского языка, так и в содержании его повестей собрано все богатство человеческого духа, волнуемого страстью, гневом, завистью и вообще тем, что всегда его тревожило, – и все это богатство духа вьется вихрем в душе вечно юного китайского студента, стремящегося, конечно, поскорее уйти на трон правителя, но до этих пор носящего в себе незыблемо живые силы, сопротивляющиеся окружающей пошлости темных людей.

Кружа, таким образом, своей мыслью около своей неудачи и создавая свой идеал в размахе страстей жизни, бедный студент сумел, однако, высказаться положительно и вызвал к себе отношение, далеко превышающее лавры жалостливого рассказчика. Исповеданные им конфуцианские заветы права и справедливости возбудили внимание к его личности, и, таким образом, личность и талант сплелись в одну победную ветвь над головой Ляо Чжая. И настолько умел он захватить людей своей идейностью, что один император, ярый поклонник его таланта, хотел даже поставить табличку с его именем в храме Конфуция, чтобы, таким образом, сопричислить его к сонму учеников бессмертного мудреца. Однако это было сочтено уже непомерным восхвалением, и дело провалилось.

Содержание повестей, как уже было указано, все время вращается в кругу «причудливого, сверхъестественного, странного». Говорят, книга сначала была названа так: «Рассказы о бесах и лисицах» («Гуй ху чжуань»). Действительно, все рассказы Ляо Чжая занимаются исключительно сношением видимого мира с невидимым при посредстве бесов, оборотней-лисиц, сновидений и так далее. Злые бесы и неумиренные, озлобленные души несчастных людей мучают оставшихся в живых. Добрые духи посылают людям счастье. Блаженные и бессмертные являются в этот мир, чтобы показать его ничтожество. Лисицы-женщины пьют сок обольщенных мужчин и перерождаются в бессмертных. Их мужчины посланы в мир, чтобы насмеяться над глупцом и почтить ученого умника. Кудесники, волхвы, прорицатели, фокусники являются сюда, чтобы, устроив мираж, показать новые стороны нашей жизни. Горе злому грешнику в подземном царстве! Сколько нужно сложных случайностей и совпадений, чтобы извлечь его из когтей злых бесов! А главное – судьба! Да, судьба, – вот общий закон, в котором тонет всё и тонут все: и бесы, и лисицы, и всякие люди. Судьба отпускает человеку лишь некоторую долю счастья, и как ни развивай ее, дальше положенного предела не разовьешь. Фатум бедного человека есть абсолютное божество. Таков крик исстрадавшейся души автора, звучащий в его «книге сиротливой досады», как выражаются его критики и почитатели.

Как же случилось, что все эти химерические превращения и вмешательства в человеческую жизнь, все эти туманные, мутные речи, «о которых не говорил Конфуций», – не говорят и все классики, – как случилось, что Пу Сунлин избрал именно их для своих повестей, и не только случайно выбрал, но – нет, – собирал их заботливо всю свою жизнь? Как это совместить с его конфуцианством?

Он сам об этом подробно говорит в предисловии к своей книге, указывая нам прежде всего, что он в данном случае не пионер: и до него люди такой высокой литературной славы, как Цюй Юань и Чжуан-цзы (IV век до н. э.), выступали поэтами причудливых химер. После них можно также назвать ряд имен (например, знаменитого поэта XI века Су Дунпо), писавших и любивших все то, что удаляется от земной обыденности. Таким образом, под защитой всех этих славных имен Пу не боится нареканий. Однако главное, конечно, не в защите себя от нападок, а в собственном волевом стремлении, которое автор объясняет врожденной склонностью к чудесному и фатальными совпадениями его жизни. Он молчит здесь о своей неудаче в этом земном мире, которая, конечно, легла в основу его исповедания фатума. Однако из предыдущего ясно, что Пу в своей книге выступает в ряду своих предшественников с жалобой на человеческую несправедливость. Эта тема всюду и везде, как и в Китае, вечна, и, следовательно, мы отлично понимаем автора и не удивляемся его двойственности, без которой, между прочим, он не имел бы той литературной славы, которая осеняла его в течение этих двух столетий.

Предисловие переводчика¹

С тех пор как человек перестал быть только животным; с тех пор как окончательно выработалась его речь, победившая все преграды животного мира; с тех пор, одним словом, как человек, уйдя из просто животного состояния, перешел в состояние, так сказать, сверхживотного, в нем сейчас же загорелась мечта о существе еще более совершенном, нежели он, мечта о сверхчеловеке. И действительно, чувствуя себя царем природы и свое ни с чем не соизмеримое отличие от животного, человек не мог не видеть, что царь природы в то же время и раб ее. Природа управляла им с неумолимой непостижимостью, и, объясняя себе ее явления, то есть, иначе говоря, переводя на скудный язык своих мыслей то, что не имело аналогий в его собственной власти над вещами, человек не мог не остановиться на представлении о сверхсуществе, сверхчеловеке, божестве, которое управляет и им, и прочим миром. С этих пор необъяснимое явление внешней или своей внутренней природы он поставил над собой как реальную силу и в зависимости от того, была ли она ему страшна или желательна, выработал к ней то или иное отношение. Он боялся грозного чуда, разрушающего его жизнь, и звал к себе чудо, благоприятствующее жизни, ее созидающее.

Стремясь оградить себя от чуда злого и умолить сверхсущество о чуде всеблагом и не умея сам сноситься с миром, который был ему непонятен, человек, естественно, пришел к мысли о предстателе-заступнике, каковым может быть только сверхчеловек, но зримый, доступный его пониманию и, так сказать, говорящий на обоих языках: и с ним, и с божеством. И вот вырабатываются два типа зримого сверхчеловека: жрец-святитель и жрец-заклинатель, иногда, впрочем, легко соединимые в один. Поставив теперь над собой жреца и вверив ему свою судьбу, человек стал спокойнее относиться к чуду, от которого его уже прочно заслонял предстатель.

Однако ожидание благого чуда и боязнь чуда-лиха владели им неотступно, и, вверив себя опеке предстателя, человек тем не менее наблюдал за ним и выказывал свое к нему отношение. Он не мог не видеть, что место предстателя, являющегося по основной идее сверхчеловеком, начинает заниматься простыми людьми, пользующимися своею властью для обмана и эксплуатации при совершенном бессилии сделать то, что полагается предстателю. И очень скоро бедный человек выработал в себе двоякое к нему отношение. Нуждаясь в нем для сношений с незримым миром, он приурочивал человека к месту, им занимаемому, и чтил его как того именно сверхчеловека, которому себя вверял; с другой же стороны, он ненавидел его, озлобленный за явное несоответствие человека месту и за глумление над одураченным.

Так, в русской жизни наряду с почитанием святительства, являющего и хранящего благое чудо, видим глумление и издевательство над иереем, которому, между прочим, присваивается также очень характерное для данного явления двойственное название: батюшка и поп. Кому неизвестны издевательские русские пословицы, приуроченные к жрецу, занимающему место чудотворца, но чуда не производящему? С другой же стороны, кто не знает примет, связанных со встречей священника или монаха и, следовательно, свидетельствующих о невольном страхе перед местом предстателя, которое он занимает?

Вот это соединение издевательства с невольным почтением, характерное, конечно, для всех народных масс, мы можем наблюдать и в китайской жизни, рассказам о которой посвящается содержание этой книжки.

«Хэшан (так называют в Китае буддийского монаха) не бывает из знатной, богатой семьи», «Держит вверх ногами свою книгу – читает, невнятно бормочет», «Кто нас убивает – хэшан, кто нас уничтожает – сэн (настоящее название монаха-буддиста)», «Хэшан сидит на лошади: ослиная голова поверх лошадиной», «Плешивый осел – вот хэшан» и целый ряд непристойных пословиц и загадок говорит о невоздержанной жизни жрецов, от которых ожидается пример усмирения плоти. Однако все это самым мирным образом уживается с боязнью монаха и невольным к нему почтением, которое при малейшем к тому поводе разрастается до культа святителя.

Кто же эти китайские жрецы, от которых народ ждал руководства в тех сторонах жизни, кои не умещались в разуме и опыте?

Это прежде всего монахи-буддисты: сэны, или сэнгы (от санскр. «санга»), хэшаны, шамэни (санскр. «шрамана»), бикю [бицю] (санскр. «бикшу») и так далее. Это преемники и последователи тех индийских учителей буддизма, которые начиная с I века н. э. усердно распространяли в Китае свою веру и религию. Бессильные, как и жрецы прочего мира, творить зримое и осязаемое чудо, они предпочитали проповедовать и ниспосылать чудо незримое и неощутимое, то есть главным образом чудесное вызволение души на том свете от мук, которые предварительно ими перечисляются с должной обстоятельностью. Монах усаживается перед гробом и с особой музыкой начинает свой похоронный канон, который просит Будду, явившего миру благодеяние и «переправившего все живые существа через море скорбей», стать таким же «милосердным судном» для души покойного. Да разверзнет Будда и его милосердный бодисатва двери ада, таящего в себе неслыханные мучения душ усопших пламенем, льдом, горой мечей, деревьями ножей и так далее. Да даст он душе покойного силу явиться перед судом подземного царя и да примет наконец бедную душу в свое лоно Западного Неба (то есть рая). Вот все, что могут сделать монахи, исполняя свои обязанности предстателей. То же, чем они занимаются в своих храмах, их очередные богослужения, не предназначенные для народа, им и не учитываются: в них нет обещания ни зримого, ни даже незримого чуда.

Тем не менее история Китая свидетельствует нам о непрерывном увлечении буддизмом всего народа, начиная с царей и кончая неграмотными массами. Несмотря на резкие осуждения со стороны ученых-рационалистов, культ монаха-буддиста доходил до последних пределов человеческого обожания, сменяясь, конечно, в силу двойственности человеческих отношений к жрецу безмерным озлоблением и гонениями. Прошли века, истекает и второе тысячелетие, а ничто не изменилось. Как ни свидетельствовал обыкновенный жрец свою немощь в служении божеству, которое могло бы принести благой плод, но до сих пор весь Китай переполнен монастырями и монахами; вера в незримое сверхсущество, боязнь остаться один на один с ним без предстателя и непрерывное вековое ожидание какого-то благого яркого чуда сохраняют жизнь ненужных людей.

Кроме монахов-буддистов жречество представлено в Китае еще монахами-даосами, которые, впрочем, часто выходят из монашества, оставаясь все же духовенством. Это даоши (или даосы в диалектах Китая), или лао дао (почтеннейший даос), как их называет народ.

Если религия Будды, перенесенная из Индии в Китай, дала на этой чуждой для нее почве новые всходы, то только благодаря необыкновенной энергии ее духовенства, рассчитанной на самый широкий прозелитизм. В непонятных формах новой веры и еще более непонятных словах, тяжелых, тягучих, неуклюжих, которыми она излагалась, было важно самое главное: буддизм дал Китаю бога, которого в нем не было ни в мысли, ни в слове. Это стало понятным, и сюда устремилось все. Монах как представитель божества торжествовал в совершенно понятных формах.

Иное встречаем мы в даосской религии, выросшей на китайской почве, казалось бы столь доступной и родной. Родившийся из крайнего философского отвлечения, исповедующий крайнее эгоистическое совершенство, недопускаемое к распространению в свет, даосизм во всех своих дальнейших судьбах вел себя точно так же, как и буддизм. Он предоставлял кому угодно притекать к источнику своего познания, но анархически обходился без систематизации огромных уже религиозных накоплений, предоставляя все естественному течению дел. Когда появился буддизм с его строгой дисциплиной и с удивительно развитым каноном, даосизм сейчас же построил все свое на чужой лад, в полной параллели всего содержания религии, – и оказалось, что существуют даосские монахи, которые в общем делают то же, что буддийские, а именно главным образом молятся об освобождении души от загробной скверны. Сидя рядом с буддистами, они испрашивают покойнику аудиенцию перед Тремя Чистейшими и Яшмовым Владыкой², а также о его благополучном прохождении по тюрьмам и загробным канцеляриям, начиная от местного божества, хватающего душу непосредственно по ее выходе из тела, и кончая богом Восточной Горы (Тайшань), где ей должно быть дано окончательное воздаяние по делам ее.

Не менее буддистов удалось даосам возбудить к себе почитание и, наоборот, презрение, с тою разницей, что они начали свою жизнь в Китае, вероятно, на целое тысячелетие ранее буддистов и, следовательно, видели и то, и другое от вверенных их предстательству людей гораздо больше, чем их собратья.

Эти два главных типа китайского духовенства, пользуясь своим успехом и положением, заняли все самые живописные уголки Китая, построили себе великолепные храмы, являющиеся высшим достоинством китайской архитектуры, и украсили их лучшими произведениями китайского искусства ваяния и живописи. Они живут в своих роскошных храмах, столь гордо и величественно возвышающихся среди жалких и смрадных лачуг четырехсотмиллионной массы, совершают непонятные обряды, бормочут и поют некитайские или, во всяком случае, необычные слова; то бреют себе голову, то отращивают волосы, заплетенные в древнюю китайскую прическу, и этим уже резко отличаются от народных масс; они носят необыкновенное одеяние – вообще живут совершенно иной жизнью, нежели все прочие люди Китая. В их кельях и храмах нет женщин – и, значит, никаких так называемых хозяйственных подробностей, так что к ним можно прийти отдохнуть в просторных покоях, среди кипарисов и мраморных бассейнов, под эгидой стерегущих от лиха великолепных золоченых статуй. Чистые, опрятные, строго выдержанные, отменно воспитанные и вежливые, озаренные терпимостью к самым разнообразным людям и положениям, они рады иностранцу, ибо и сами-то наполовину иностранцы, и многие из нас, китаеведов, не могут не вспомнить их с чувством благодарности, ибо они давали нам приют там, где «заморскому бесу» всякий другой китаец отказал бы в простейшем одолжении³.

Итак, вот кто является главным жречествующим сословием в Китае⁴. Сам собой напрашивается теперь вопрос: как же случилось, что такая безличная масса тунеядных людей, над которыми с откровенным бесстыдством издевается «народная мудрость», могла столь долгое время – на протяжении чуть не трех, а то и более тысячелетий – морочить мир, неизменно сохраняя свое положение и неуклонно вербуя себе все новых и новых прозелитов, ибо, будучи безбрачными, монахи не могут ведь поддержать себя родовитою традицией? Неужели же гонения на монахов, истребление их и прочие невзгоды не могли с ними покончить разом и навсегда?

Ответ на это и прост, и сложен сообразно тому, как мы воспринимаем дело веры и дело факта.

Нужно, конечно, признать, что бесконечное злоупотребление своим местом жреца, имеющего несравненно больше преимуществ и обеспеченности, нежели жизнь рядового обывателя, – это злоупотребление, являясь сплошным, могло бы все-таки уничтожить всякий авторитет жречества. Однако этот авторитет поддерживается появлением «высоких монахов», то есть таких, которые, как выражается одна древняя китайская надпись, «являются особым родом людей, воспитавших в себе чистоту и воздержание, – монахами, достигшими высшего идеала», которые пребывают «монахами великой доблести». Таких святителей, с честью и достоинством оберегающих в себе светоч великой веры, которая идет от Великого Учителя, явившего миру свет в далекой от Китая Индии; святителей, которые всею своей жизнью засвидетельствовали свое полное перерождение из оболочки съедаемого грубой жизнью человека; тех, следовательно, людей, которые, став на место, уготованное высшему существу, не дали ожиданию людей диссонанса, – таких святителей Китай знал многое множество: они-то и спасли китайских монахов от нравственного, а может быть, и физического вымирания. За время от I до X века жизнеописания «высоких монахов», китайские Четьи Минеи, дают нам сведения о 1611 монахах. Европейской литературе эти жизнеописания, за небольшими исключениями, почти неизвестны, и нет сомнения, что перевод этих буддийских сказаний значительно расширил бы опыт человеческой мысли и фантазии.

Итак, китайское святительство пришло на помощь рядовому жречеству и заслонило его от заслуженного им озлобления. Святительство окружило монашеские места таким почетом и обаянием, что даже упорно разрушающие его скверные монахи не могли его окончательно сокрушить, и на их кельях видим надписи прихожан, которые свидетельствуют своему предстателю волнующие их чувства и ожидания:

вот что говорят эти надписи (прихожан), независимо от личности (монаха), живущей среди них. Легкомысленное во многих отношениях человечество не легко мыслит о разлуке с необходимыми (ему) миражами.

Итак, китайский буддийский монах явился перед китайским народом, из которого большею частью и сам выходил, или в виде единичного святителя, возбуждающего пламя веры и в нем сгорающего, или же в виде тунеядствующего наймита, приставленного для отправления суеверных обрядностей.

Однако эта двойственность, вызвавшая, как мы видим, и заслуженное двойственное к себе отношение со стороны народа, рассматривалась до сих пор с точки зрения неграмотных масс. Посмотрим же теперь, как относился к буддийскому монаху ученый и культурный китаец, конфуциански образованный интеллигент.

Как известно, Конфуций не любил говорить о сверхъестественных явлениях и божествах (гуай и шэнь), и не только сам не любил, но и запрещал это другим, издеваясь над теми, кто, не зная, как надо жить, заботился о том, что будет после смерти. Верный заветам своего Учителя, образованный китаец вообще смотрел на религию как на заведомое ничтожество, отдаваемое на потребу глупых женщин и некультурных людей. Буддизм ему был особенно противен своей иностранщиной, проявляющейся решительно во всем и оскорбляющей его чувства националиста, а тем более своим каноном, написанным не по-китайски, а на особом переводном жаргоне. Тем более презирал он буддийское монашеское отребье, нищенствующее по дворам и молящее у гроба о «переправе души через море скорбей». Что касается святительства, то он склонен был, конечно, читать стилистически выдержанные жизнеописания «высоких монахов», хотя, разумеется, в меру. Однако благодаря культурной восприимчивости, развитой и воспитанной сложным образованием, образованный китаец давно уже успел найти третий тип монаха, с которым можно было сговориться, не уклоняясь в противный ему экстаз веры, с одной стороны, и не якшаясь с явно плохим элементом – с другой. Китайская интеллигенция нашла, так сказать, чистую культуру буддийского монаха вне его исповедной окраски. Это был монах с богатым внутренним содержанием, с широким кругозором мысли, а главное – монах-поэт, поэтический тип.

Монах не от мира сего, монах истинный, то есть истинно-праведный, – прекрасный собеседник поэта:

Он живет где-то в высях гор:

Он – спутник поэтического вдохновения:

Пусть даже он пьян – что за беда, если он – талант?!

Такому пьяному монаху – пусть судят его как хотят – честь и слава. Его фигура просится на кисть:

Монах – сирота среди людей, как и поэт. Невольно одна душа тянется к другой:

Как красиво его величавое одиночество! Он так одинок и так своеобразен:

Он – настоящий пустынник и вечно блуждает:

С кем он дружит? Ни с кем, а впрочем:

Он опростел, стал дичиться людей, стал сам «диким», элементарною частью природы:

Чем он может угостить, бедный житель полей?

Как ни прекрасна вокруг него природа, но краса природы – только он:

Люблю в нем свободу, беспечность, как в одиноком облаке – покой: еще бы, ведь он поэт! Уединенное созерцание так близко и родно поэтическому прозрению:

Все поэты идут за вдохновеньем в горы, а я:

Он – верный друг:

Монах – друг и за стихом, и за шахматами:

Наконец, я сам монах, хотя и не с виду:

Но поэзия не только в одиноком монахе. Там, где они живут, в их великолепных храмах также сплошная поэзия:

Таким образом, вот где нашли ученые китайцы приемлемость буддийского монаха. Но не того ждал народ, ждал долго и успел свое ожидание вылить в слово: он создал рассказы о монахах-чудотворцах и в этих рассказах подрисовал фигурам монахов столь недостающую им для полноты народного упования нравственную и физическую мощь. В бесчисленных рассказах этого рода он привел их в соприкосновение со всем тем, что знает о внемысленном и загробном мире, и дал монахам власть пользоваться своей силой и местом жреца для претворения незримой силы в зримое выполнение. Так, «божественный хэшан» является во сне императору и спасает страну от засухи. Душа монаха, вырвавшись из дряхлого тела, поселяется в теле юноши, торжествуя сейчас же над плотью. Хэшан морочит любострастного посетителя, заставив его испытать в химере и любовь, и дикий ужас в расплату за нее. Вот он, наконец, воплощение бодисатвы и спасает бедную женщину от ее несносной связи с предыдущим рождением. В этом волшебном вихре фантазии, замещающей назойливые повести о былых чудесах, которым велят верить, народ находит некоторое успокоение, иначе слишком несносна убогая действительность монашества, а особенно для неграмотного китайца, который не может читать всего, что написано о святительстве.

Однако этой стороной религиозной жизни опять-таки заинтересовался китайский интеллигент. Ему понравилось сплетение химеры с действительностью, и он создал из рассказов, ходящих в народе, ряд литературных повестей под титлом «То, о чем не говорил Конфуций»⁷, то есть странное, причудливое, сверхъестественное чудо. Появляется великолепный талант Пу Сунлина (Ляо Чжая) – народная фантазия облечена в литературную форму, и его повести сейчас же получают всекитайскую известность. Народ и ученая каста сошлись наконец на чуде, творимом, хотя бы только по рассказам, в нашей настоящей жизни. Этого чуда ждали от монахов и, создав его, к ним же и приурочили. Народ творил, ученый облекал в литературную форму и размышлял вместе с отцом китайской истории Сыма Цянем над вековечным вопросом: есть ли на земле справедливость? «Небесный путь – прав он или нет?» Да разрешит же этот вопрос чудотворец-монах, разрубая узлы жизни своим велением сверхъестественной силе!

Что же касается даосизма, то, обратив, как уже говорилось, свой стереотипно-религиозный вид к неграмотному народу, он сохранил свою идеологию и все свое достояние исторически привлекательным в глазах ученого китайца, которому, не в пример буддийским книгам, книги даосские родны и чрезвычайно близки. Если китайский интеллигент, моргая от скуки, слушает буддийского монаха, рассказывающего про чудеса Будды, или, зевая, читает книги, написанные невозможным для приятного чтения языком, и в заключение всего предпочитает взять от буддийского монаха только его чистоту, уединенность и, буде окажется, поэтичность, то при общении с даосским монахом ему не требуется никакой предварительной выучки или даже начитанности.

Ему известно учение о великом дао, изложенное в творениях Лао-цзы, Чжуан-цзы и других учителей даосизма. Он знает всю идейную историю учения не менее точно, чем его фактическую историю. Величая даоса «пернатым гостем», то есть порхающим в небесах, «летающим небожителем» и так далее, китаец чувствует свою близость к нему: ведь мечта-феерия и у него самого может воплощаться только в даосские формы. В самом деле, наитие поэта наводняет его душу даосским отвлечением, которое, преломляясь во всех возможных фазисах, в зените своем имеет вековечное дао. И вся «Поэма о поэте», написанная поэтом же Сыкун Ту в IX веке, есть поэма о дао в его душе. Следовательно, незачем тут китайскому ученому прибегать к чистой культуре высевок из данного материала, как это было им сделано с буддийским монахом, чтобы получить приемлемый культурный образ даосского монаха, ибо этот последний представляется ему как образ того же китайского ученого, но с определенным уклоном в религиозную мистику.

Точно так же как буддийскому монаху вежливый прихожанин пишет, не моргнув глазом, самые высокие идейные хвалы, словно настоящему святителю, он же напишет их и даосу – опять-таки нисколько не задумавшись над правотою своей оценки, как, впрочем, и над тем, к какой в заключение всего религии он сам-то принадлежит. Он изменит при этом, конечно, формулу похвал в даосском духе, например так:

Однако китайский ученый и тут точно так же подал руку народному творчеству в области столь напряженно ожидаемого всеми китайцами от монаха – равно буддиста и даоса – чародейства. Здесь пальма первенства, конечно, за даосом. Вся фантастика, наслоившаяся за три с лишним тысячелетия даосской религии, настолько проникновенно китайская, настолько известна и настолько, повторяем, есть как бы общекитайский фонд, что ученому пришлось дать лишь литературную форму всем понятному рассказу, а главное, и самому присочинить, глаголя, так сказать, в духе, тем более что с глубокой древности известна всем особая секта даосства («фанши» – «маги»), занимающаяся исключительно чудесами, или, скажем скромнее, фокусами. Они занимались прежде всего изысканием способов продлить человеческую жизнь и превратить смертного в бессмертного. Этим путем они отправили своими снадобьями на тот свет не один десяток китайских государей, не желавших умирать, как все; однако помимо грубой прозы фактов остается, как известно, апологетическая фантастика. И в ней, конечно, неисследимое море сюжетов для повествования, которыми пользовались китайские ученые-поэты всех времен. Еще при династии Тан поэт Бо Цзюй-и сплел причудливую фантастику любви на почве феерии бессмертия вокруг дряблого монарха и распутной наложницы⁸. Что же говорить о рассказах, не предъявляющих таких больших и редких претензий, как поэма крупного мастера?!

Другой тип фокусников-даосов занимался исключительно изгнанием бесов приемами разных магий и, между прочим, заклинательной графикой. Затаив дыхание, погрузившись в особое наитие, даос схватывал кисть и писал талисман, который имел силу разрушить чары лисы, убить оборотня, исцелить все болезни и так далее. Еще в 1908 году пишущий эти строки слышал собственными ушами, как солидный начетчик, профессиональный преподаватель в высшей школе грамоты сообщал ему конфиденциально, что он видел и знал такого даоса, который мог, написав талисманные графики, вызвать из своего ящика змею, медленно переползавшую тотчас же через двор. И здесь, значит, фантазия неисчерпаема; рассказывать подробности можно было бы бесконечно.

Так же как и буддист, являющийся среди людей как бы милосердным бодисатвой, даос, «крылатый гость» небес, приходит, чтобы покарать злых и восстановить справедливость. Он может зачаровать всех общим миражом, властно смешав действительность с химерой и в конце концов наказав порок или глупость. Он уничтожает разницу между сном и действительностью, приводя человека в полное недоумение. Он может поменять свой лик на чужой, воздвигнуть здания на пустыре, пройти сквозь стену и провести новичка, сиять луной в комнате и вызвать из луны фею. Он поможет хорошему, стойкому в своей добротности человеку. Он превратит его в то существо, которое наилучшим образом достигает своих целей; он устроит пир на весь мир из простого чайника вина; он даст приют влюбленным в складках своего рукава или же в разрушенных чудесным образом стенах. Но он покарает за алчность, повесив человека в воздухе или раздав то, над чем он трясся, всем, кому не лень брать, и так далее. Он морочит и мучит человека за его несовершенство, но вечным спасителем ему не будет, предоставляя этим заниматься милосердному бодисатве в лице бритого хэшана.

Итак, вот прошел перед читателем китайский монах: наймит, святитель, поэт, чародей и фокусник. Остается еще рассмотреть, как к нему относится автор переводимых в этой книжке повестей – Пу Сунлин (он же Ляо Чжай), о котором все, что нужно, сказано в предисловии к вышедшему в свет тому «Лисьих чар» (1922). Как и в тех рассказах, где лисица-фея является к людям, чтобы, смешав действительность с миражом, резко и определенно отделить достойного человека от злодеев, так и в этих рассказах о монахах-волшебниках автор пользуется ими, чтобы ответить на вековечный вопрос о том, есть ли на земле правда. Монах является в них, как deus ex machina⁹ у древних греков, и его чародейство приводит в движение чрезвычайно сложный сонм фигур реальной жизни, которые иначе тонули бы в беспросветной житейской кутерьме. Дать сильный реактив тускло бродящему настою жизни, проявить свой гений в живых штрихах повествования, сообщить краски и колорит еле внятному лепету толпы – вот за что брался Ляо Чжай и что он выполнил с таким блестящим успехом.

Из предисловия переводчика к сборнику «Монахи-волшебники»¹⁰

Монахи, о которых идет речь в этих рассказах Пу Сунлина, писавшего под псевдонимом Ляо Чжай, вмешиваются в человеческую судьбу на правах волшебников. В чарах их волшебства поток событий принимает совершенно обратное естественно ожидаемому направление, и этим автор выигрывает в фабуле.

Народная фантазия, давшая Ляо Чжаю канву его рассказов, представляет себе монаха в двух видах: с одной стороны, это презренный тунеядец, обманщик и смешной человек; с другой – это святитель, знающий магические приемы и потому опасный, заслуживающий всяческого почитания и не подлежащий оскорблениям. Ляо Чжай взял, конечно, вторую версию отношений народа к монахам, ибо рассказы его, считающиеся шедеврами литературного творчества, не анекдоты и не пасквили.

Китайский монах – это прежде всего монах буддийской религии, сэн, тамынь, на разговорном языке – хэшан. Он, как преемник и последователь учения Будды, малодоступного во всей своей сложности простому человеку, идеализуется главным образом как святитель, вмешивающийся в тайны перерождения одной формы бытия в другую. Запутав фабулу рассказа до безвыходности, Ляо Чжай берет монаха-сэна, как некоего deus ex machina античного театра, и заставляет его распутать весь узел событий, невидимая ткань которых была, как всегда оказывается, единственно реальною. Омрачение же людей мира состояло в том, что они, отнесясь к монаху с насмешкой и пренебрежением, не усмотрели в нем проникновенной личности и чудотворца.

Затем, это монах даосской веры, начавшейся, как и буддизм, с философии отрицания мира и бога и вместе с ним превратившейся в служение миру и богу. Идеальная личность монаха этого толка предполагает, точно так же, постижение им тайн сверхбожества, отвлеченного и непостижимого простыми людьми Дао, а потому и вооруженного против зол жизни, которая для него проста, как для фокусника фокус. Этот монах главным образом фокусник и есть, хотя и компетенция в перерождении форм бытия ему не чужда.

Таким образом, вся группа рассказов, объединенных в этом сборнике, разрешает свою интригу вмешательством хэшана или даоса, святителей, чудотворцев, гипнотизеров и фокусников. Перед нами вопрос: как нам отнестись к этим рассказам и их автору? Верил ли он сам во все это, – хотя бы и в начале XVIII века, – при какой обстановке и зачем он их писал?

Решаясь выступить с огромным сборником подобных рассказов, он написал очень интересное к нему предисловие.

Все предисловие есть как бы извинение перед читателем и сообщение ему оснований, по которым Ляо Чжай пал так низко. В Китае такое предисловие было необходимо. Вряд ли оно было бы необходимо у нас, где гоголевский «Вий», «Ундина» Жуковского, «Русалка» Пушкина не нуждаются в оправданиях. А между тем при переводе их на китайский язык пришлось бы китайскому читателю очень многое сказать по поводу этих тем и точно так же задать вопрос: верили ли наши писатели в то, о чем писали? В сущности говоря, вопрос одинаково нелеп как в первом, так и во втором случае, и на нем приходится останавливаться, исключительно чтобы избежать недоразумений, могущих мелькнуть в уме неподготовленного читателя.

Расписная стена

Мэн Лунтань из провинции Цзянси был как-то наездом в Пекине, вместе с кандидатом Чжу. Случайно, во время прогулки, забрели они в буддийский храм. Видят: его здания, пристройки, монашеские кельи и прочее, в общем, не очень обширны. Кругом – никого. Сидит только старик хэшан¹¹, повесив рядом свою хламиду. Увидев посетителей, он ушел к себе, оделся как следует и вышел им навстречу; затем повел их осматривать храм.

В главном храме стояла глиняная статуя, изображавшая святителя Бао Чжи¹². Обе стены, прилежащие к статуе, были покрыты тонкою прекрасною росписью, и люди на ней казались живыми. На восточной стене была изображена Небесная Дева, сыплющая цветы¹³, а в ее свите – какая-то девушка с челкой, которая держала в руках цветы и нежно улыбалась. Ее губы-вишни, казалось, вот-вот зашевелятся, а волны ее очей¹⁴ готовы были ринуться потоками.

Чжу долго-долго стоял перед картиной, не сводя с нее глаз. Он весь застыл в упорной думе, голова кружилась, и он не заметил, как душа его заколебалась и рассудок словно кто-то отнял. И вдруг его тело стало легким-легким, вспорхнуло и полетело, как на облаке... Глядь, он уже на стене. Видит перед собой громадные храмы, величественные здания, которые тянутся бесконечной чередой. «Очевидно, – подумал он, – здесь уже не человеческий мир».

Смотрит дальше – видит: сидит на кресле старый хэшан и проповедует учение Будды. Вокруг него стоят, на него взирая, монахи-ученики, одетые в хламиды с закинутыми за одно плечо концами. Монахов было очень много. Чжу смешался с их толпой и стал слушать учителя.

Через некоторое время ему показалось, что кто-то слегка дергает его за рукав так, чтобы этого не заметили другие. Оглянулся, – оказывается, это девушка с челочкой. Засмеялась и убежала. Чжу сейчас же бросился за нею по следам, обогнул извивы палисадника и очутился в небольшом домике. Здесь он остановился в нерешительности, не смея двинуться дальше. Девушка обернулась, подняла перед собой цветок, что был в руке, и стала издали махать ему, как бы призывая. Чжу побежал за ней следом и оказался в комнате. Кругом было тихо, ни души. Чжу бросился ее обнимать. Девушка еле сопротивлялась, и Чжу слился с ней в бесстыдной любви.

Затем она закрыла дверь и убежала, причем велела Чжу сидеть тихо и даже не кашлять. Ночью она снова пришла к нему, и так продолжалось два дня. Однако подруги девушки пронюхали и отыскали нашего кандидата.

– Маленький паренек у тебя в брюшке уже порядочно вырос, – смеялись они над девушкой, – а ты все еще продолжаешь распускать волосы, изображая невинность, сидящую в тереме!

Тотчас же поднесли ей шпильки, булавки, серьги и велели поскорее взбить прическу замужней дамы. Девушка, застыдясь, молчала.

Затем одна из подруг спохватилась и сказала:

– Сестрицы, нам нельзя здесь долго быть. Смотрите, как бы на нас не было нареканий!

И все убежали.

Чжу посмотрел на свою милую. Тучи ее волос высоко крутились над головой, и с них свешивались вниз булавки и фениксы. Она стала еще красивее, чем с челкой. Увидев, что никого вблизи нет, он подошел к ней и стал интимно ласкаться. Запах мускусных духов напоил ему душу...

Не кончив еще своего наслажденья, они вдруг услыхали грозный и решительный стук кожаных сапог¹⁵, резко и громко отдающийся в воздухе. Оглушающим звоном бряцали цепи... Затем послышался смешанный гул, чьи-то резкие голоса...

Девушка в испуге вскочила и стала вместе с Чжу глядеть в щель двери. Они увидели воина в золотых латах, с черным, словно лаком намазанным лицом, с булавой и цепями в руках. Его окружали девушки.

– Все вы здесь? – спросил воин.

– Да, все, – отвечали девы.

– Если у кого-нибудь из вас спрятан здесь человек из нижнего мира, сейчас же выдать мне его головой! Смотрите – не навлекайте на себя горя!

Все опять хором отвечали, что таких нет. Воин обернулся, окинул всех недоверчивым взглядом и как будто собирался искать спрятанное.

Дева, в сильном испуге, с лицом, похожим на мертвый пепел, в крайнем смятении велела Чжу быстро спрятаться под кровать. Затем открыла маленькую дверь в стене и быстро выбежала.

Чжу, лежа под кроватью, не смел дохнуть. Вдруг он слышит шаги кожаных сапог уже в спальне. Затем из спальни вышли, и понемногу шум и крики стали удаляться. На сердце Чжу полегчало. Однако за дверями все еще ходили и разговаривали, и Чжу пришлось еще долго лежать, не разгибаясь. И вот он уже чувствует, как в ушах у него жужжат цикады, а из глаз рвется огонь. Выдержать долее не было сил, а он все терпеливо прислушивался и ждал, не вернется ли дева. Наконец он перестал помнить, откуда он сам-то сюда попал.

А в это время Мэн Лунтань, стоя в храме и заметив исчезновение Чжу, в недоумении обратился с вопросом к хэшану.

– Пошел слушать проповедь, – смеясь отвечал тот.

– Куда?

– Да недалеко отсюда!

Вслед затем хэшан постучал пальцем в стену и закричал:

– Послушайте, благодетель Чжу, что это вы так загулялись? Даже возвратиться не желаете!

И сейчас же на картине появилась фигура Чжу, который, стоя напряженно и приникнув ухом, к чему-то прислушивался, словно желал что-то разобрать.

– Ваш приятель давно уже ждет, – закричал опять хэшан.

И вслед за этими словами Чжу быстро слетел со стены вниз. Он стоял теперь как истукан, с замершим, как зола, сердцем и неподвижными глазами. Ноги его не слушались, словно размякли.

Мэн сильно изумился и стал осторожно расспрашивать. Оказывается, Чжу, лежа под кроватью, услышал, как кто-то стучит, словно громом, над его головой. Он и вышел из спальни, чтобы посмотреть и прислушаться.

Оба стали теперь смотреть на девушку, державшую на картине цветы. Ее прическа была взбита кверху, как раковина, челки уже не было. Чжу, растерявшись, поклонился хэшану в пояс и спросил, как это могло случиться.

– Чудесное рождается от самих же людей. Где мне, старому монаху, это понимать? – смеялся хэшан.

У Чжу душа как-то сселась, поблекла. Сердце Мэна исполнилось тревоги и потеряло нить. Они сейчас же поднялись, спустились с крыльца и пошли прочь.

Послесловие рассказчика

«Чудесное рождается от самих же людей!» В этих словах, пожалуй, есть глубочайшая правда.

Если у человека блудливая душа – она создает развратную обстановку. Если у человека душа развратная – она рождает все, что наводит страх.

Бодисатва волшебной рукой перерождает человеческие заблуждения, и разом создаются тысячи химер... Но все они возбуждаются самим же сердцем человека.

Буддийской мудростью окрепло сердце старого монаха. Как жаль, что оба приятеля не услышали за его словами величайшего прозрения!

Тогда они, наверное, растрепали бы свои волосы и устремились в горы¹⁶...

Как он садил грушу

Мужик продавал на базаре груши, чрезвычайно сладкие и душистые, и цену на них поднял весьма изрядно. Даос в рваном колпаке и в лохмотьях просил у него милостыню, все время бегая у телеги. Мужик крикнул на него, но тот не уходил. Мужик рассердился и стал его ругать.

– Помилуйте, – говорил даос, – у вас их целый воз, ведь там несколько сот штук. Смотрите: старая рвань просит у вас всего только одну грушу. Большого убытка у вашей милости от этого не будет. Зачем же сердиться?

Те, кто смотрел на них, стали уговаривать мужика бросить монаху какую-нибудь дрянную грушу: пусть-де уберется, но мужик решительно не соглашался. Тогда какой-то мастеровой, видя все это и наскучив шумом, вынул деньги, купил одну грушу и дал ее монаху, который поклонился ему в пояс и выразил свою благодарность. Затем, обратясь к толпе, он сказал:

– Я монах. Я ушел от мира. Я не понимаю, что значит жадность и скупость. Вот у меня прекрасная груша. Прошу позволения предложить ее моим дорогим гостям!

– Раз получил грушу, – говорили ему из толпы, – чего же сам не ешь?

– Да мне нужно только косточку на семена!

С этими словами он ухватил грушу и стал ее жадно есть. Съев ее, взял в руку косточку, снял с плеча мотыгу и стал копать в земле ямку. Вырыв ее глубиной на несколько вершков, положил туда грушевую косточку и снова покрыл ямку землей. Затем обратился к толпе с просьбой дать ему кипятку для поливки.

Кто-то из любопытных достал в первой попавшейся лавке кипятку. Даос взял и принялся поливать взрытое место. Тысячи глаз пристально наблюдали за ним... И видят – показался тоненький росток. Вот он все больше и больше – и вдруг это уже дерево, с густыми ветвями и листвой. Вот оно зацвело. Миг – и оно в плодах, громадных, ароматных, чудесных.

Вот они уже свисают с ветвей целыми гроздьями.

Даос полез на дерево и стал рвать и бросать сверху плоды в собравшуюся толпу зрителей. Минута – и все было кончено. Даос слез и стал мотыгой рубить дерево. Трах-трах... Рубил очень долго, наконец срубил, взял дерево – как есть, с листьями, – взвалил на плечи и не торопясь удалился.

Как только даос начал проделывать свой фокус, мужик тоже втиснулся в толпу, вытянул шею, уставил глаза и совершенно забыл о своих делах. Когда даос ушел, тогда только он взглянул на свою телегу. Груши исчезли.

Теперь он понял, что монах раздавал сейчас его собственные груши. Посмотрел внимательнее: у телеги не хватает одной оглобли, и притом только что срубленной.

Закипел мужик гневом и досадой, помчался в погоню по следам монаха, свернул за угол, глядь: срубленная оглобля брошена у забора.

Догадался, что срубленный монахом ствол груши был не что иное, как эта самая оглобля.

Куда девался даос, никто не знал.

Весь базар хохотал.

Послесловие рассказчика

Мужик грубый и глупый. Глупость его хоть рукой бери. Поделом смеялся над ним базар.

Всякий из нас видел этих деревенских богачей. Пусть лучший друг попросит у него риса – сейчас же сердится и высчитывает: этого-де мне хватит на несколько дней.

Иногда случается его уговаривать помочь кому-либо в беде или накормить сироту. Он опять сердится и высчитывает, что этого, мол, хватило бы на десять или пять человек. Доходит до того, что отец, сын, братья между собой все высчитывают и вывешивают до полушки...

Однако на разврат, на азартную игру, на суеверие он не скупится – о нет, – хотя бы на это ушли все деньги. Ну-ка, пусть его голове угрожает нож или пила – бежит откупаться без разговоров!

Даос с гор Лао¹⁷

В нашем уездном городе жил студент, некто Ван, по счету братьев – седьмой. Семья была старинного рода, зажиточная. Ван с ранней молодости увлекался учением о Дао¹⁸. И вот, зная по рассказам, что в горах Лаошань¹⁹ живет много святых людей, он взвалил на себя котомку с книгами и направился туда, чтоб побродить и посмотреть на святых.

Взошел на одну гору. Видит перед собой уединенный, тихий храм. На рогожке сидит даос. Седые волосы падают ему на шею. Проникновенный взор полон священного озарения, устремлен куда-то вдаль.

Ван поклонился старцу до земли и стал с ним беседовать. И то, что таилось в словах старца, как-то особенно привлекало его своей непостижимостью. Ван стал просить старца быть ему наставником.

– Я боюсь, – молвил тот ему в ответ, – что ты балованный и ленивый человек. Ты не сможешь нести тяжелую работу.

Ван стал уверять, что справится.

У старца оказалось очень много учеников, которые к вечеру собрались в храм, и Ван каждому поклонился до земли. Так он остался в храме.

Перед рассветом даос крикнул Вана и велел ему идти. Дал топор и послал рубить дрова вместе с остальными. Ван смиренно и с усердием принял послушание.

Через месяц после этого руки и ноги бедного студента покрылись толстыми мозолями. Работа была ему нестерпима, и он уже стал подумывать о возвращении домой.

Однажды вечером он приходит в храм и видит, что два каких-то человека сидят с учителем и пьют вино. Солнце село, а свечей еще не было. Учитель вырезал из бумаги круг, величиной с зеркало, и налепил его на стену. Миг – и сияние луны озарило стены, лучи ее осветили все, до тончайших волосков и пылинок.

Ученики стояли вокруг стола, бегали, прислуживая, туда и сюда.

Первый гость сказал:

– Эту прекрасную ночь, это восхитительное наслаждение нельзя не разделить со всеми.

С этими словами он взял со стола чайник с вином и дал его ученикам, велев им всем пить допьяна.

«Нас семь или восемь человек, – думал про себя Ван. – Как может на всех хватить одного чайника вина?»

Каждый побежал за чаркой, и все торопливо выпили по первой, перехватывая друг у друга и боясь остаться с пустой чаркой, все время наливали и выпивали, – а в чайнике вино нисколько не убывало.

Ван диву дался.

Говорит учителю другой гость:

– Учитель, ты пожаловал нас светом полной луны. И что же? Мы сидим и в молчании пьем. Почему бы нам не позвать сюда фею Чан-э²⁰?

Сказав это, взял одну из палочек, которыми ел, и бросил в луну. И вот все видят, как из лучей луны появляется красавица, сначала маленькая, не выше фута, а затем, очутясь на полу, в полный рост человека. Тонкая талия, стройная шейка...

Запорхала в танце фей, одетых в зарницы. Протанцевав, запела:

Пела чистым, звонким голосом, переливающимся отчетливою трелью, словно флейта.

Пропела, покружилась, вскочила на стул, на стол – и на глазах изумленных зрителей снова стала палочкой.

Все трое хохотали.

Первый гость говорит опять:

– Нынешняя ночь доставила нам отменное удовольствие. Однако с винной силой нам не справиться... Проводи-ка нас в лунный дворец. Хорошо?

И все трое стали двигать стол, мало-помалу въезжая в луну. Все видят теперь, как они сидят в луне и пьют. Виден каждый волосок, каждая бровинка, словно на лице, отражаемом в зеркале.

Прошло несколько минут – и луна стала меркнуть. Пришли ученики со свечой... Оказалось, что даос сидит один, а гости исчезли.

Впрочем, на столе все еще оставались блюда и косточки плодов. Луна же на стене оказалась кругом из бумаги в форме зеркала.

Только и всего.

Даос спросил учеников, все ли они вдосталь напились.

Те отвечали, что совершенно довольны.

– Ну, если довольны, то ложитесь пораньше спать. Не сметь у меня пропускать время рубки и носки дров!

Ученики ответили: «Хорошо» – и ушли спать.

Ван от всего этого пришел в полный восторг и всей душой ликовал, перестав думать о возвращении домой. Однако прошел еще месяц, и работа опять стала невыносимой. Между тем даос так и не передавал ему ни одного из своих волшебных приемов. Душа больше ждать не могла; Ван стал отказываться от послушания.

– Я, – говорил он, – твой смиренный ученик, прошел сотни верст, чтобы принять от тебя, святой учитель, святое дело. Допустим, что я не могу постичь волшебных путей, ведущих к долговечности. Но даже какое-нибудь незначительное волшебное наставление и то доставило бы утешение моей душе, которая ведь так ищет восприятия твоих учений. Между тем вот уже прошло два, даже три месяца, а что я здесь делаю? Только и знаю, что утром иду за дровами, а вечером прихожу домой. Позволь тебе сказать, учитель, что я у себя дома такой работы никогда не знал.

– Я ведь твердил тебе, – отвечал даос с улыбкой, – что ты не можешь у нас работать. Видишь – сбылось. Завтра утром придется тебя отпустить. Иди себе домой.

– Учитель, – продолжал Ван, – я здесь трудился много дней. Чтобы мое пребывание не оставалось без награды, дай мне, пожалуйста, овладеть хоть каким-нибудь чудесным приемом.

Даос спросил, о каком именно приеме он просит.

– А вот о каком, например, – отвечал Ван. – Я вижу, что, куда бы ты ни пошел, на пути твоем никакая стена не преграда. Вот хоть этим волшебным даром овладеть – с меня было бы достаточно.

Даос с усмешкой согласился.

Он стал учить Вана заклинанию и велел наконец ему произнести эти слова самостоятельно. Когда Ван произнес, даос крикнул: «Входи!» Ван, упершись лицом в стену, не смел войти.

– Ну, пробуй же, входи!

Ван и в самом деле легко и свободно опять начал входить, но, дойдя до самой стены, решительно остановился.

– Нагни голову, разбегись и войди в стену, – приказывал даос. – Нечего топтаться на месте!

Ван отошел от стены на несколько шагов и с разбегу бросился в нее. Когда он добежал до стены, то вместо нее было пустое место, как будто там ничего и не было. Обернулся, смотрит – он и на самом деле уже за стеной.

Пришел в восторг, пошел благодарить старца.

– Смотри, – сказал ему тот, – дома храни эту тайну в полной чистоте. Иначе – не выйдет.

Вслед за этим даос дал ему на дорогу всего, что нужно, и отправил домой.

Ван пришел домой и стал хвастать, что знает святого подвижника и что теперь никакая стена, как ни будь она крепка, ему не препятствие. Жена не поверила. Ван решил показать, как он это делает. Отошел от стены на несколько шагов и с разбегу ринулся.

Голова его ударилась в крепкую стену, и он сразу же повалился на пол. Жена подняла его; смотрит, а на лбу вскочил желвак величиной с большое яйцо. Засмеялась и стала дразнить мужа.

Ван сконфузился, рассердился.

– Какой бессовестный этот даос, – ругался он.

Тем и кончилось.

Историк этих курьезов тут скажет так:

Услыхав про такие дела, кто, право же, не захохочет! Меж тем мы слишком часто забываем, что Вану подобных людей еще очень немало.

И вот является какой-нибудь дурак, которому приятней жить в отраве и болях, но он боится камня, что лечит нас.

А за таким идут еще другие, что в рот возьмут хоть чирей и язву пососут, расхваливая мощь и славу своего патрона, стараясь угодить его мечтам. Да еще ему врут, что с этими приемами-де можно идти куда захочешь, по всей земле; никто как есть тебя не остановит, да и препятствий никаких...

Действительно, сначала, когда испробует на ком-нибудь такое, кой-где и будет результат, хотя бы и ничтожный сам по себе.

А он сейчас же уж кричит, что в мире нашем поднебесном, во всей великой широте его земли, везде, везде нам надо действовать вот так!

И до тех пор, пока он не дойдет до случая боднуть, нагнувшись, головой в упор о каменную стену и кувыркнуться прямо на пол, не остановится никак.

Душа чанцинского хэшана

Хэшан из уезда Чанцин отличался высокою религиозною нравственностью и чистотою жизни. Ему было уже за восемьдесят, а он был все еще бодр. В один прекрасный день он вдруг упал и не мог встать. Хэшаны сбежались со всего монастыря ему на помощь, а он уже, как говорят буддисты, погрузился в «полное безмолвие».

Между тем сам хэшан не знал, что он умер, и его душа выпорхнула и полетела к границе соседней губернии Хэнань. А там в это время знатный молодой человек с десятком конных слуг охотился с соколами на зайцев. Вдруг лошадь понесла, он упал и убился насмерть. И вот душа монаха как раз в это время встретилась с бездыханным телом, прильнула к нему и слилась с ним. Тело стало оживать.

Слуги обступили его кругом и участливо спрашивали, как он себя чувствует. Молодой человек открыл глаза и сказал:

– Как это я сюда попал?

Его подняли и принесли домой. Как только он вошел в ворота, его обступили накрашенные, насурмленные черноглазые наложницы, наперерыв засматривали ему в глаза и расспрашивали.

– Да ведь я монах, – воскликнул он в крайнем изумлении. – Зачем я здесь?

Домашние, видя, что он заговаривается, брали его за ухо и старались внятно говорить, чтоб он понял, где он и кто он. Но хэшан не дал себе труда объяснить, чего хотел, закрыл глаза и не стал больше говорить.

Когда ему давали есть обмолоченный рис, то он ел, а мясо и вино от себя отталкивал. Ночью он один, не принимая услуг ни от жены, ни от наложниц.

Через несколько дней ему вдруг вздумалось походить. Все сильно обрадовались. Вот он вышел, затем отдохнул, и сейчас же к нему явилась целая толпа слуг с денежными счетами и хозяйственными делами, друг перед другом прося его просчитать и проверить. Барич сказал, что он болен и устал, и всех их отпустил. Он только спросил их, не знают ли они дорогу в уезд Чанцин, Шаньдунской губернии. Слуги отвечали, что знают.

– Мне скучно, мне здесь не по себе, – сказал им хозяин. – Я хочу туда съездить, посмотреть на те места. Сейчас же соберите меня в дорогу.

Слуги и домашние стали указывать ему на то, что человеку, только что выздоровевшему, не следовало бы пускаться в далекий путь, но он не слушал их и на следующий же день отправился. Доехав до Чанцина, он уже смотрел на эти места, как на только что вчера покинутые, никого расспросами не беспокоил, как и куда ехать, а прямо направился к своей обители.

Братия, увидев, что приехал знатный посетитель, встретила его с низкопоклонством и чрезвычайною почтительностью.

– Куда ушел старик хэшан? – спросил гость.

– Наш учитель, – отвечали ему хором, – давно уже преставился.

Гость спросил, где его могила. Его провели. Смотрит: перед ним одинокая могила в три фута вышиной, еще не вполне покрытая травой. Монахи недоумевали, что все это значит, а он уже велел запрягать и перед отъездом наставительно говорил им:

– Ваш учитель был хэшан сурового воздержания. Вам следовало бы благоговейно чтить и соблюдать даже следы его рук, как заветы отца, не допуская, чтобы они нарушались и пропадали.

Монахи вежливо поддакивали. Гость уехал. Когда он вернулся домой с омертвелой, словно холодная зола, душой, уселся, как истукан, и никакими домашними делами не занимался.

Так прошло несколько месяцев. Раз он вышел из ворот и побежал прямо к старой обители. Там он заявил своим ученикам, что он их учитель. Те, думая, что он все еще находится в заблуждении, переглядывались и пересмеивались. Тогда прибывший стал рассказывать, как вернулась к жизни его душа, что и как он делал всю свою жизнь. Все было совершенно точно, и братия поверила. Посадили его на прежний одр и стали служить ему, как служили раньше.

Затем из барского дома стали часто приезжать и слезно упрашивать его вернуться. Хэшан не обращал на них никакого внимания.

Прошел еще год. Жена его отправила в обитель слуг с разными подарками. Золото и шелк он возвратил, оставив себе лишь холщовый халат.

Один из его друзей, побывав в тех местах, посетил его и выказал ему знаки уважения. Перед ним сидел человек, сурово молчащий, весь проникнутый истиной и большою волей. Возраста он был, как говорит Конфуций, того, когда люди только что «устанавливаются»²¹, а рассказывал о делах, случившихся более чем восемьдесят лет тому назад.

Послесловие рассказчика

Человек умирает – душа исчезает. Если же она не исчезает, промчавшись тысячи верст, это значит, что нравственная ее природа совершенно утвердилась.

Я удивляюсь не тому, что этот хэшан дважды родился, а тому, что он, очутившись в месте, где царили красота и роскошь, сумел отрешиться от людей и убежать.

А то ведь если все это сверкнет в глаза, и мускусные женские духи попадут человеку в сердце, то бывает, что он смерти ищет от них и не находит. Тем более странно видеть такую вещь в монахе!

Превращения святого Чэна

Студент Чжоу из уезда Вэньдэн с самого детства учился вместе со студентом Чэном и был ему, как говорится, товарищем «по кисти и туши»²². Оба решили быть друзьями «ступы и песта»²³. Чэн был беден и чуть не целый год пользовался поддержкой Чжоу. Он был моложе Чжоу по годам и называл его жену своей старшей золовкой. При домашних церемониях, например при выходах в горницу по праздникам, они оба держали себя, как члены одной семьи.

Жена Чжоу родила сына и после родов внезапно скончалась. Чжоу взял вторую жену из семьи Ван.

Чэн, как младший, никогда не просил своего старшего друга представить его новой жене.

Однажды Ван, ее брат, пришел навестить сестру, и они все сидели в ее комнате и выпивали. Как раз в это время зашел Чэн. Прислуга прямо прошла туда доложить. Чжоу велел пригласить его, но Чэн не вошел, отказался от приглашения и пошел обратно. Чжоу велел перенести стол в гостиную, погнался за ним и вернул.

Только что они уселись, как пришли доложить, что слуга Чжоу, живший на его даче, был сурово наказан палками по приказу местного уездного начальника. Дело было в том, что незадолго перед этим работник в доме Хуана, служившего в Министерстве Чинов, прогнал коров по полям Чжоу, за что и был слугою Чжоу изруган. Тогда работник побежал к хозяевам и пожаловался. Слугу Чжоу схватили и потащили к уездному начальнику, а тот велел дать ему палок.

Расспросив об этом происшествии подробно, Чжоу сильно рассердился.

– Как? – кричал он. – Этот свинопас Хуан и вдруг посмел... Да ведь его отец был слугой у моего покойного отца. Теперь он скоро добьется чиновного положения, и что ж, значит, для него никто и не существует?!

Гнев сдавил ему горло и грудь. Он вскочил и бросился к Хуану. Чэн схватил его за руку и стал удерживать.

– В этом мире насилия никогда не было черного и белого. Стоит ли тем более считаться с нынешними чиновниками, из которых половина – грубые разбойники... Кто из них, скажи, не грозит нам оружием?

Чжоу ничего не хотел слышать. Чэн старался всячески его унять, наконец, сам расплакался, и тогда только Чжоу остановился, но гнев его отнюдь не прошел, и он всю ночь до утра проворочался на постели. Утром он заявил семье:

– Хуан меня оскорбил. Он мне враг. Пусть! Оставим его... Но начальник-то ведь нам дан правителем от царя, а не от разных влиятельных господ. Если двое заспорили, то ведь надо же выслушать обе стороны! Можно ли дойти до того, чтобы, как пес, бросаться на человека, на которого тебя натравливают? Вот и я возьму да напишу прошение, чтобы он наказал Хуанова работника; посмотрим, как он тогда поступит?

Все в семье принялись его подзадоривать, и он наконец решился. Написал бумагу, отнес ее к начальнику, но тот разорвал ее и выбросил. Чжоу вспылил и оскорбил начальника словами. Тот возмутился, велел схватить Чжоу и связать.

Днем Чэн зашел повидать Чжоу и узнал от домашних, что тот поехал в город подать жалобу. Чэн бросился за ним бегом, чтобы отговорить его, но нашел Чжоу уже в тюрьме.

Потоптался, потоптался Чэн, но ничего придумать не мог.

Как раз в это время поймали троих пиратов. Начальник и Хуан подкупили их, приказав им показать на Чжоу как на сообщника. На основании их словесных заявлений пришел приказ снять с Чжоу костюм ученого и жестоко наказать палками. Чэн пришел в тюрьму, посмотрел на Чжоу с острой жалостью и посоветовал ему обратиться к государю.

– Меня сторожит здесь целая свора тюремных псов, – сказал Чжоу. – Я как птица в клетке. Хоть и есть у меня младший брат, но ведь у него хватит сил лишь на то, чтобы доставлять мне в тюрьму пищу.

– Я берусь за это, – смело сказал Чэн. – Это мой долг. Не помочь человеку в беде – зачем тогда иметь друга?

Сказал и вышел. Брат Чжоу хотел дать ему на дорогу денег, но Чэн, оказывается, уже ушел.

Добравшись до столицы, он увидел, что проникнуть с жалобой во дворец у него путей нет. Но как раз в это время пошли слухи о том, что на днях выезжает на охоту царский поезд. Чэн постарался заранее спрятаться на дровяном дворе.

Вот проходит мимо него царский поезд. Чэн выскакивает, падает ниц, корчится, стонет и громко кричит... Его выслушивают, и он получает нужное разрешение.

Императорский приказ сейчас же спешной почтой был отправлен в столицу и послан в надлежащее учреждение, которому предписывалось вникнуть в дело, разобрать и сделать донесение.

К этому времени прошло уже более десяти месяцев, и Чжоу был, несмотря на свою невинность, приговорен к казни. Когда палата получила императорский указ, чиновники сильно перепугались, и велено было произвести личные дознания. Хуан тоже перепугался и решил убить Чжоу. С этой целью он подкупил тюремного надзирателя, чтобы тот лишил Чжоу пищи.

Теперь, когда брат Чжоу приходил с едой, надзиратель запрещал ему свидание. Чэн опять побежал в палату и громко кричал о несправедливости. Наконец ему удалось добиться, чтобы было произведено дознание, но Чжоу уже умирал от голода и не мог вставать. Правитель палаты рассердился и велел забить надзирателя тюрьмы палками насмерть.

Хуан опять сильно перепугался, сейчас же дал кому следует несколько тысяч лан²⁴, чтобы только как-нибудь все устроить и выпутаться. Действительно, ему удалось этим путем кое-как замазать дело и устраниться от суда. Но уездный начальник за преступление и нарушение закона был присужден к изгнанию, а Чжоу отпущен домой.

Теперь он еще больше привязался к Чэну, а тот после всех этих судов и тюрьмы окончательно умер для мира и его дел. Он стал настойчиво звать Чжоу уйти с ним вместе от мира. Но Чжоу, весь утонув в любви к своей молодой жене, только смеялся над его чудачеством и не соглашался. Чэн не возражал, но в мыслях своих уже принял твердое решение.

Прошло несколько дней с тех пор, как они расстались после этого разговора, а Чэн не появлялся. Чжоу послал к нему на дом узнать, что с ним, но домашние Чэна решили, что он сидит у Чжоу, и, таким образом, ни там, ни здесь никто ничего о нем не знал.

Чжоу начал подозревать, что Чэн исполнил то, о чем говорил, и, зная о его странностях, послал своих людей разыскивать следы его местопребывания. И вот обшарили буквально все монастыри, как буддийские, так и даосские, все горы и долы в окружных местах, но Чэна не нашли.

Чжоу от времени до времени из жалости и любви к сыну Чэна давал ему золото и шелка...

Так прошло лет восемь-девять.

Вдруг как-то неожиданно Чэн сам появился в желтой шапке и шубе из перьев²⁵, с возвышенно устремленным выражением лица – настоящий даос! Чжоу ему сильно обрадовался, схватил за руки и сказал:

– Дорогой мой, куда ты исчез? Ты заставил меня обыскать чуть не весь мир!

– Одинокое облако и дикий журавль, – говорил ему на это Чэн, – останавливаются и гнездятся где придется. Нет у них определенного места. С тех пор как расстались с тобой, я, к счастью, все время был цел и здоров.

Чжоу велел подать вина, стал рассказывать, как и что тут было. Он хотел, чтобы Чэн хоть ради него оставил свой даосский наряд и сменил его на прежнее платье. Чэн улыбался и молчал.

– Глупый ты, – продолжал Чжоу. – Как можно так бросить жену и детей, словно они не люди, а рваные туфли?

– Неправда, – смеялся Чэн. – Это люди хотят меня бросить, а не я людей.

Чжоу спросил друга, где же он поселился, и услышал в ответ, что он пребывает в Верхнем Чистом Храме, среди гор Лао.

Затем они улеглись спать, поставив свои кровати рядом. Чжоу приснилось, будто Чэн совершенно голый лежит на его груди и давит так, что Чжоу не может дышать. В крайнем изумлении Чжоу спрашивает, что он делает, но тот не отвечает, молчит... И вдруг Чжоу в сильном испуге проснулся и окрикнул Чэна. Чэн не отозвался. Чжоу сел на лавку и начал искать, но место было пустое, и куда Чэн исчез – было неизвестно.

Через некоторое время, слегка оправившись от испуга, Чжоу вдруг заметил, что лежит на кровати Чэна.

– Как странно, – дивился он. – Вчера я пьян не был. Как это вдруг получилась такая путаница?

Позвал домашних. Вошли, зажгли огонь. Смотрят – он совершеннейший Чэн!

У Чжоу всегда было на лице много волос. Пощупал рукой – жидко, жидко, всего несколько волосков. Схватил зеркало, посмотрелся и в испуге вскричал:

– Чэн вот здесь, а куда же девался я?

И понял Чжоу, понял на этот раз глубоко и ясно, что Чэн волшебным способом зовет его уйти от мира.

Затем ему захотелось пройти к жене, но его брат, видя его необыкновенную наружность, воспротивился и не пустил его. Чжоу не мог, конечно, ничем доказать, что это он сам.

Тогда он велел слуге оседлать лошадей и поехал искать Чэна. Через несколько дней он уже был в горах Лао. Лошадь Чжоу шла быстро, слуга не мог за ним поспевать. Тогда он остановился под каким-то деревом и стал отдыхать. Видит, мимо него ходит много «пернатых гостей»²⁶. Один из них пристально посмотрел на Чжоу. Тот воспользовался этим, чтобы спросить о Чэне. Даос улыбнулся и ответил:

– Я слышал о нем, знаю его по имени. Кажется, он живет в Верхнем Чистом Храме.

Сказал и пошел дальше. Чжоу проводил его глазами и увидел, что на расстоянии полета стрелы даос остановился и заговорил с каким-то человеком, а потом опять отправился в путь.

Когда человек, с которым даос разговаривал, подошел к Чжоу, он узнал в нем одного студента, своего земляка и товарища. Увидев Чжоу, тот сильно изумился:

– Сколько лет мы не видались! – восклицал он. – Как же это так? Люди говорят, что вы погрузились в изучение Дао на святых горах, а оказывается, вы весело разгуливаете среди нас, смертных!

Чжоу рассказал свою чудесную историю. Студент в совершенном изумлении сказал:

– Да ведь тот, с которым я только что встретился... это кто же? Ведь я думал, что это были вы! Впрочем, он ушел недавно и, вероятно, не должен быть далеко отсюда.

– Как странно, – бормотал совершенно сбитый с толку Чжоу. – Своего собственного лица и не узнать!

Подъехал наконец слуга, и они помчались, но никаких следов и признаков ушедшего не обнаружили. Куда ни глянь – всюду было просторно и пустынно, и трудно было решить, идти ли вперед или обратно. Чжоу, помня, что у него теперь нет дома и что деваться ему все равно некуда, твердо решил искать до конца.

Однако его крайне смущала крутизна окружающих гор, по которым верхом пробираться было уже невозможно. Тогда он отдал свою лошадь слуге и отпустил его домой, а сам пошел куда глаза глядят, то прямо, то сворачивая в сторону.

Как-то он заприметил мальчика, сидящего в одиночестве, и устремился к нему, чтобы спросить дорогу. Рассказал ему, куда идет и зачем. Мальчик сказал ему, что он ученик Чэна, взял у него его одежды, припасы и понес. Чжоу пошел за ним.

Идти пришлось очень далеко. Под звездами ели, в росе спали. Только через три дня пришли к храму, но оказалось, что это вовсе не Верхний Чистый Храм.

Стояла уже десятая луна, даже в середине, но горные цветы покрывали все дороги, так что было совершенно непохоже на начало зимы.

Мальчик пошел доложить о госте, и Чэн сейчас же вышел к нему. Тут только Чжоу узнал свою собственную наружность. Чэн взял его за руки, ввел к себе, поставил вина, и они стали беседовать за вином.

Чжоу увидел птиц с перьями причудливых, невиданных цветов, которые слушались человека и не боялись его. Их голоса напоминали флейту. По временам они садились на кресла и пели. Чжоу сильно дивился, видя их. Однако мирские заботы и чувства крепко владели его помыслами и ему не хотелось здесь оставаться.

Чэн посадил его с собой на рогожный коврик, лежавший рядом с другим таким же на полу, и вот после второй стражи²⁷ все бесчисленные человеческие заботы в Чжоу окончательно замолкли, и он вдруг, как ему казалось, на мгновение смежил очи и вздремнул, причем сейчас же почувствовал, что он поменялся с Чэном местами. Усомнившись в себе, он хватился за подбородок, а длинные, длинные пряди бороды были опять на прежнем месте.

С рассветом он опять размечтался о доме и захотел отсюда уйти. Чэн всячески старался его удержать, но через три дня сказал ему:

– Прошу тебя, сосни немного. Утром я тебя отправлю в путь.

Только что Чжоу закрыл глаза, как слышит, что Чэн кричит ему:

– Вещи собраны!

Чжоу встал и пошел за ним. Пошли они совершенно иной дорогой, не той, что прежде, и, как показалось Чжоу, через очень короткое время родное село было уже перед ним. Чэн сел у дороги и ждал, пока Чжоу уйдет домой. Он хотел, чтобы друг его шел один, но Чжоу тащил его силой идти вместе. Однако это ему не удалось, и Чжоу поплелся одиноко.

Дойдя до ворот своего дома, он постучал, но не мог достучаться. Тогда ему вздумалось перелезть через забор, и вдруг он почувствовал, как тело его стало легким-легким, словно лист в ветре. Он легко подпрыгнул и оказался по ту сторону забора. Со двора на двор он точно так же перепорхнул через несколько стен и наконец добрался до спальни. Свечи горели, жена еще не спала, а с кем-то тихонько разговаривала.

Чжоу лизнул оконную бумагу, промочил ее и, сделав отверстие, заглянул в комнату. Он увидел тогда, что его жена пьет вино из одной чарки со слугой, и вид у обоих самый непристойный.

Чжоу закипел гневом, словно его зажгли, и уже хотел накрыть их, но подумал с опаской, что одному ему трудно будет справиться. Тогда он тихонько открыл ворота, вышел из дома, побежал к Чэну, рассказал ему все, что видел, и просил прийти на помощь. Чэн с полной готовностью пошел за ним. Они прошли прямо к спальне.

Чжоу поднял камень и бросил им в дверь. Внутри страшно засуетились. Чжоу ударил еще крепче. Дверь закрыли еще плотнее. Тогда Чэн ткнул ее мечом, и она разом открылась. Чжоу вбежал в спальню. Слуга бросился в открытую дверь и побежал, но Чэн, стоя за дверью, ударил его мечом и отсек ему плечо с рукой. Чжоу схватил жену и стал требовать ответа. Выяснилось, что как раз в то время, когда муж был забран, она вступила в связь со слугой.

Чжоу взял у Чэна меч и отрубил ей голову, а кишки намотал на дерево, росшее во дворе. Затем вместе с Чэном вышел. Они разыскали дорогу и вернулись в храм...

И вдруг Чжоу проснулся, словно его встряхнули. Оказалось, что он лежит на кровати.

– Какой странный я видел сон, – сказал он в испуге Чэну, – какой причудливый и страшный! Он так напугал меня, что я весь дрожу.

– Ты свой сон считал действительностью, – отвечал с улыбкой Чэн, – ну, а настоящую-то действительность придется все-таки считать твоим сном.

Чжоу выразил недоумение и спросил, как это понять. Тогда Чэн вынул меч и показал ему: струи крови так и остались на клинке. Чжоу трясся от страха чуть не до обморока и думал про себя, что Чэн морочит его своими чарами. Тогда тот, зная уже его мысли, стал торопить его собираться в путь и проводил до дому.

Вяло добрели они до ворот села.

– Помнишь, – спросил Чэн, – ту недавнюю ночь, когда я с мечом в руке ждал тебя здесь? Не на этом ли это месте было? Мне противно глядеть на подлость и грязь. Позволь, я опять останусь тебя здесь ждать. Если ты после полудня не придешь, я уйду один.

Чжоу пришел домой. Дом оказался запертым и заброшенным, как будто здесь никто не жил. Чжоу зашел в дом к брату. Тот при виде Чжоу заплакал.

– Когда ты ушел, братец, – говорил он, роняя на землю слезы, – вор ночью убил твою жену, вырезал кишки и убежал... Мне так горько и обидно... А до сих пор власти так и не нашли злодея!

Чжоу, очнувшись, словно от сна, рассказал брату все, как было, и предупредил его, чтобы дальше злодея не разыскивали. Брат долго стоял в полном изумлении.

Теперь Чжоу спросил о своем сыне. Брат велел няньке принести его.

– Это существо, лежащее здесь в пеленках, – говорил Чжоу, – важно для продолжения рода наших предков. Ты хорошенько присматривай за ним, а я хочу распроститься с миром и людьми.

Поднялся и пошел в путь. Брат бросился за ним, со слезами умоляя остаться, но Чжоу шел, смеясь и не обращая внимания. Вышел за околицу в поле, нашел Чэна и пошел вместе с ним. Затем уже издали повернул голову и крикнул брату:

– Терпение – вот высшая радость!

Брат хотел что-то сказать, но Чэн, расправив свой широкий рукав, поднял Чжоу, и оба стали незримы.

Брат Чжоу печально постоял и затем весь в слезах вернулся домой.

Он оказался слишком простым, нерасторопным, непригодным к устройству дома и порядка в нем. Не умел и наживать добро, так что через несколько лет семья обнищала.

Сын Чжоу тем временем подрастал. Однако нанять ему учителя дядя уже не был в состоянии и учил его сам. Однажды рано утром, войдя в кабинет, он нашел на столе пакет с письмом, запечатанным весьма плотно.

На конверте была надпись: «Вскрыть Чжоу второму». Посмотрел внимательно: почерк брата. Вскрыл – в пакете не оказалось ничего, кроме одного ногтя длиной в два с лишком пальца. Подивился, недоумевая, что это значит, и положил ноготь на камень для растирания туши, а сам вышел спросить у домашних, откуда взялся этот пакет. Никто не знал.

Вернулся в кабинет, посмотрел на ноготь, – а камень, на котором он лежал, так и сиял: он превратился в желтое золото. Пробовали его на меди и на железе – верно – золото!

Чжоу разбогател. Сейчас же дал тысячу лан сыновьям Чэна.

Теперь все говорят, что обе эти семьи владеют тайной делать золото.

Даос Цзюй Яо-жу

Цзюй Яо-жу жил в Цинчжоу. Жена у него умерла, он бросил дом и ушел.

Через несколько лет после этого он появился в даосской одежде, неся на себе молитвенную циновку.

Проведя одну ночь, собрался уходить. Родня и родственники силком оставили дома его одежду и посох. Цзюй сказал, что пойдет побродить, и дошел до конца деревни. Вышел он в поле, и вот все его одежды и вещи плавно-плавно вылетели из дома, устремившись за ним вслед.

Остров блаженных людей

Ван Мянь, по прозванию Миньчжай, из Линшаня, был очень талантлив, и неоднократно на литературных экзаменах его имя значилось первым. Мнения о себе он был очень высокого, любил издеваться над другими, и многим приходилось терпеть от его нападок и оскорблений.

Как-то раз попался ему навстречу некий даос, который посмотрел на него и сказал:

– Твое лицо являет признаки высших будущих почестей. Однако от скверного легкомыслия и недоумения тебе придется потерять их, – и, может быть, все до конца. Если же с твоим умом и талантом ты отвернешься от земли и обратишься к совершенствованию в себе Дао, то ты еще, пожалуй, сможешь попасть в книгу бессмертных.

– Знаешь что, – ответил Ван, смеясь над даосом, – счастье и блага земные, сказать по правде, знать не дано. А разве в нашем мире существуют бессмертные, блаженные люди?

– Ай, как мало ты видел! – возражал даос. – Нечего и искать их где-нибудь в других местах...

Вот я, например, как раз такой вечно блаженный человек.

Ван начал еще пуще прежнего хохотать над нелепостью даоса.

– На меня, – продолжал даос, – дивиться не стоит. А вот если ты можешь пойти за мной, то сейчас же увидишь настоящих бессмертных, и не один десяток!

– Где же это? – спросил Ван.

– Да вот, не далее фута от тебя.

С этими словами даос взял свой посох, сжал его между ногами, а другой конец подал студенту, веля ему сделать такой же жест. Затем он приказал ему закрыть глаза и крикнул:

– Вздымайся!

Ван почувствовал, как посох стал толще, чем мешок в пять мер, и они вместе взвились в пустоту. Ван стал потихоньку нащупывать: чешуйчатая броня так и торчала зуб за зубом. В страхе, в ужасе он уже более не решался пошевелиться.

Через некоторое время даос опять крикнул:

– Стой!

И тут же выдернул посох. Они опустились среди очень большой резиденции, в которой высокие дома шли рядами, дворцы так и тянулись. Похоже было на царское местопребывание.

Терраса возвышалась более чем на сажень от земли. На ней покоились чертоги в одиннадцать колоннад, обширные, прекрасные, ни с чем не сравнимые. Даос потащил гостя за собой, велел отрокам накрыть столы и звать гостей. И вот в зале наставили несколько десятков столов, накрыв их так, что слепило глаза. Даос переоделся в великолепное платье и стал ждать гостей.

Вскоре из пустот начали прибывать гости, кто верхом на драконе, кто на тигре, кто на фениксе-хуане, кто на фениксе-фыне²⁸, и так далее, – все по-разному. Каждый нес с собой по музыкальному инструменту. Среди них – женщины, мужчины. У тех и других ноги босы.

Особенно выделялась одна красавица, сидевшая на ярко-красочном фениксе, одетая и причесанная как придворная дама. При ней был отрок-слуга, державший в руках музыкальный инструмент. Это было нечто размером более пяти футов: не то цинь, не то сэ²⁹ – неизвестно, как назвать.

Вино обошло гостей, и сейчас же стали появляться самые роскошные кушанья, которые имели восхитительный вкус и чудесный запах, совершенно необыкновенные для ежедневных блюд.

Ван сосредоточенно молчал и сидел неподвижно, уставив глаза на красавицу. Сердце его уже принадлежало женщине, но ему все же хотелось послушать ее музыку. Он втайне боялся, что ей не придется ни разу во весь вечер поиграть.

Кончили пить вино. Какой-то старец первый взял слово и сказал:

– Мы удостоились от вас, Объятый Истиной Цуй, лестного приглашения... Сегодня, могу сказать, наше собрание великолепно, и, само собою разумеется, наслаждение нужно исчерпать полностью. Прошу поэтому всех, у кого инструменты одинаковы, собраться по группам и исполнить свои мелодии.

Тогда каждый из гостей присоединился к той или иной группе, и вот полились звуки струнных и других инструментов, проносясь по тучам и Звездной Хани³⁰. Оставалась одна лишь всадница на фениксе, у которой не было партнера по искусству, и только когда все звуки смолкли, отрок открыл расписной шелковый футляр и положил инструмент поперек стола. Женщина вытянула свою яшмовую ручку, придав ей положение, точно играла на гитаре чжэн. Прозрачностью звука этот инструмент во много раз превосходил лютню цинь. Яркий, сильный тембр волновал душу человека. Мягкий, нежный тон мог захватить все существо.

Она поиграла не меньше чем половину времени, нужного для закипания воды, но вся зала так и замерла: никто даже не кашлянул... Кончая, она взяла аккорд – будто ударила по чистозвучному цину³¹.

Все бросились хвалить игравшую, восклицая:

– Дама с Юньхэ³², ваша музыка вне сравнений!

Затем гости поднялись всей толпой и стали прощаться... Закричали их аисты³³, завыли драконы – и сразу все разлетелись в разные стороны.

Даос велел поставить дорогую кровать и накрыть ее парчовой постелью, приготовив Вану для почивания.

Когда Ван впервые увидел красавицу, у него сразу взволновалась вся душа. Теперь же, когда он услышал ее музыку, его мысли и чувства всколыхнулись с особенной силой. Ему представилось, что с таким талантом, как у него, заполучить, как говорится, «синее и пурпуровое» будет не труднее, чем подобрать травинку³⁴, а коль скоро он станет богат и знатен, то можно ли представить себе что-нибудь такое, чего он захотел бы достать и не получил?

И в один миг сотни мысленных картин пронеслись в хаотическом беспорядке, словно кучи пырея или пучки конопли...

Даос, по-видимому, уже знал это.

– Слушай, – сказал он Вану, – ты в своем предыдущем рождении был моим товарищем по даосскому учению, но потом за неверность мыслей и настроений был свергнут в мир праха и всяческих тенет. Я вовсе не чураюсь тебя и искренне хотел бы вытащить тебя из злостной гущи мира... Однако я не ожидал, что твое заблуждение, твоя омраченность оказались такими глубокими, такими мутными, как тяжелый сон, от которого невозможно пробудить человека. Придется сейчас же проводить тебя в путь... Нельзя, конечно, утверждать, что не настанет время, когда мы увидимся еще раз, но, для того чтобы тебе стать блаженным в небесах, придется ждать еще целую вечность!

С этими словами он указал Вану на длинную плиту, лежавшую у крыльца, и велел сесть на нее, зажмуря глаза... Затем настойчиво повторил, чтобы он не смел смотреть.

Ван сел, даос взял плеть и стегнул камень, который взвился вверх. Шум ветра потоком хлынул в уши Вана.

Сколько времени продолжался полет, Ван не знал. Вдруг ему пришло в голову, что он так и не рассмотрел, какова область нижнего мира, и вот он тихонько, еле-еле, на одну ниточку приоткрыл оба глаза. Он увидел огромное море, мутное и безбрежное. В крайнем ужасе он сейчас же снова закрыл глаза, но уже вместе с камнем падал в море... Шлеп! И с этим звуком он нырнул в воду, словно чайка.

К счастью, Ван, с малолетства живя у моря, кое-как умел нырять и плавать... И вот он слышит, как кто-то, хлопнув в ладоши, кричит:

– Красиво, ай как красиво упал!

В самый опасный миг какая-то дева спасла его, втащив в лодку.

– Счастье, счастье твое! – приговаривала она. – Кандидат наш насквозь мокрый!

Посмотрел на нее Ван: лет ей семнадцать-восемнадцать, лицо сверкает красотой и привлекательностью... Выйдя из воды, Ван трясся в ознобе и попросил дать ему огня посушить платье.

– Идемте ко мне, – сказала дева, – я вас устрою... Если вам там понравится, не забудьте обо мне.

– Что это за речи? – возразил Ван. – Я признанный талант Срединной Равнины³⁵ и если случайно попал в такое смешное положение, то, как только это пройдет, я готов отблагодарить вас хоть жизнью... Можно ли говорить о том, только чтобы не забыть вас?

Дева гнала лодку веслом с быстротой ветра, который гонит дождь. Глядь – они уже пристали к берегу. Дева захватила с кормы пучок лотосов, ею набранных, и повела за собой Вана. Через полверсты они вошли в деревню. Ван увидел красные ворота³⁶, раскрытые на юг, вошел и проник за девой через несколько дверей. Дева побежала вперед, и вскоре из покоев вышел какой-то человек, лет за сорок, который сделал Вану приветствие и, поднявшись с ним на крыльцо, велел слуге принести Вану шапку, халат, чулки, туфли и дать переодеться.

Едва он стал спрашивать Вана, чей он и откуда, как тот сейчас же ответил:

– Я не обманываю вас: о моих талантах и моем имени можно слышать везде. Объятый Истиной Цуй, любя меня и относясь ко мне как к близкому, вызвал меня в небесные чертоги. Однако, зная, что для меня получить высокий пост и славу, как говорит Конфуций, не труднее, чем повернуть ладонь, я не пожелал устроиться в этом гнезде уединения.

Человек встал с места и сказал с полным почтением:

– Это место называется Островом Почтенных Людей. Остров наш лежит вдали от человеческого мира. Я Вэньжо, ношу фамилию Хуань... Все время живу в этом скромном захолустье; как счастлив я, что мне удалось повидать знаменитость!

С этими словами он принялся усердно ухаживать за Ваном и велел подать вина.

– У вашего покорного слуги, – сказал он между прочим и нисколько не подчеркивая, – есть две дочери. Старшую зовут Фан-юнь³⁷. Ей шестнадцать лет, однако до сих пор ей не встречалось подходящей пары. Мне хотелось бы отдать ее человеку, как вы, высоких достоинств, и пусть она имеет счастье служить вам. Что вы на это скажете?

Ван решил, что это, конечно, та самая, которая рвала лотосы, вышел из-за стола и изъявил ему свою благодарность.

Хуань велел вызвать из села двух-трех лиц постарше и подостойнее, а затем, обернувшись, позвал дочь. Не прошло и нескольких минут, как ворвались густой струей необыкновенные духи, и более десятка красавиц вошли, ведя под руки Фан-юнь. Своей сияющей красотой и ослепляющим очарованием она напоминала цветущий лотос, освещенный утренним солнцем.

Она поклонилась гостю и села. Толпа красавиц разместилась тут же сбоку, служа ей. Оказывается, та, что срывала лотосы, была также среди них. Когда вино обошло уже несколько раз, из покоев вышла девушка с нависшей челкой, которой было не более десяти-одиннадцати лет, но красота и изящество манер уже соединились со стройным сложением и привлекательностью. Она с улыбкой подошла и прильнула к локотку Фан-юнь, а осенние волны ее глаз так и изливались потоками...

– Почему ты, девочка, не в своей комнате, – спросил Хуань, – за каким это делом ты сюда вышла? Это, – добавил он, обратясь теперь к гостю, – Лу-юнь³⁸, моя младшая дочь. Она очень сметливая и способная, помнит наизусть всех древних классиков.

И велел ей продекламировать гостю стихи. Девочка стала читать третью часть песни «Бамбуковых ветвей»³⁹. Читала мило, грациозно, слушать – одно удовольствие! Когда она кончила, отец велел ей сесть в углу возле своей сестры.

Вслед за этим Хуань обратился к гостю.

– Господин Ван, – сказал он, – вы человек с талантом от неба. У вас, наверное, обильный запас готовых произведений. Не дадите ли вы вашему покорному слуге возможность услышать и, так сказать, поучиться?

Ван с полной охотой продекламировал одно свое стихотворение в современном стиле и смотрел на всех с сознанием своего могущества. В этом стихотворении были, между прочим, следующие две строки:

Старец, сосед Вана, повторил эти строки нараспев раза три. Фан-юнь тихо заявила:

– Первая строка – это путник Сунь, уходящий от Пещеры Огненных Туч. Вторая же – это Чжу Ба-цзе⁴¹, переходящий реку Сына и Матери.

Все в зале захлопали в ладоши и громко захохотали. Хуань попросил Вана прочесть еще что-нибудь. Ван тогда стал читать и объяснять свои стихи «Речные птицы». Он дошел до слов:

и вдруг забыл следующую строку. Только он стал сосредоточиваться, стараясь вспомнить, как Фан-юнь, склонившись к сестре, зашептала ей что-то на ухо тихо-тихо, а затем закрыла рот рукой и стала смеяться. Лу-юнь обратилась к отцу:

– Она продолжала стихи моего зятя, – сказала маленькая, – и дает вторую фразу так:

Весь стол так и засверкал зубами, а Ван горел от стыда. Хуань поглядел на Фан-юнь гневным взором, а лицо Вана стало понемногу принимать нормальный цвет.

Хуань стал снова просить Вана прочесть что-нибудь из его изящной прозы. Ван решил, что люди, живущие вне мира, наверное, не знают о восьмичленных изложениях⁴².

И вот он похвастался своим сочинением, которое, как говорится, сделало его «венцом войска экзаменующихся». Темой была следующая фраза: «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзы-цянь!»⁴³

Развитие темы у Вана гласило так:

Лу-юнь сказала, обращаясь к отцу:

– Совершенный человек ни разу не величает своих учеников по их прозванию⁴⁵. Фраза «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзы-цянь!» – это как раз чужие слова.

Слыша это, Ван почувствовал, как вдохновенное настроение разом пропало, он потускнел и приуныл. Хуань улыбнулся.

– Девочка, что ты понимаешь? – сказал он дочери. – Не в этом дело... Суди исключительно о литературных качествах!

Ван опять принялся за декламацию. Но как только он произносил несколько фраз, каждый раз сестры непременно шептали что-то друг другу, по-видимому, критиковали и осуждали его. Впрочем, их шепот был неясен, ничего нельзя было разобрать.

Декламируя, Ван дошел до самого красивого места и заодно передал слово рецензии, положенной патриархом литературы⁴⁶. В рецензии, между прочим, была следующая фраза: «Что ни знак, то больно подходящ!»

В этот момент Лу-юнь заявила отцу:

– Сестра говорит, что надо бы вычеркнуть слово «подходящ».

Публика не понимала. Однако Хуань, боясь, как бы эти слова не были издевательством, не решился расспрашивать далее.

Ван кончил декламировать и опять сообщил общий отзыв о сочинении, в котором было написано следующее:

Фан-юнь опять, прикрыв рот, говорила с сестрой, и обе они так смеялись, что не могли поднять головы.

Лу-юнь снова сказала вслух:

– Сестра говорит, что барабан из гэ должен бы, собственно, ударить четыре раза!

Публика опять не поняла. Лу-юнь открыла рот, желая сказать, но Фан-юнь, сдержав смех, крикнула на нее:

– Посмей только сказать, девчонка! Забью насмерть!

Публика пришла в большое смущение, и все стали друг перед другом высказывать догадки... Лу-юнь не вытерпела.

– Вычеркнуть слово «подходящ» – это значит тогда: «Что ни знак, то больной, и, следовательно, не идет»⁴⁸. «В барабан ударить четырежды» – это значит: «Не идет, и опять не идет»⁴⁹.

Публика хохотала.

Хуань сердито выбранил дочь. Затем он встал со своего места и налил Вану чарку, извиняясь перед ним бесконечно...

Раньше Ван, хвастаясь и кичась своим талантом и своею славой, совершенно искренне не признавал тысячелетий... Теперь же, когда дошло до такого унижения, дух его как-то осекся, упал... Он сидел и только потел, потел неистово.

Хуань, желая польстить Вану и утешить его, сказал:

– У меня, кстати, есть одна фраза: «У почтеннейшего Вана на теле нет ни одной крапинки, которая напоминала бы яшму»⁵⁰. Прошу всех за столом дать ответное построение!

Еще не успела публика справиться с антитезой, как Лу-юнь, в тон отцу, уже говорила:

– У досточтимого Миня на голове, – еще проведи он полвечера, – сейчас же образуется черепаха⁵¹.

Фан-юнь⁵² усмехнулась, но сердито прикрикнула и ущипнула девочку за бока.

Лу-юнь выскользнула и убежала.

– Разве я вмешиваюсь в твои дела? – сказала она. – Ты же ругаешь его все время и не считаешь это проступком... А если фраза от кого другого, так уж и не позволяется?

Хуань крикнул ей, чтоб убралась, и она наконец со смехом ушла.

Соседи-старцы стали прощаться. Служанки проводили мужа и жену во внутренние покои, где их окружали лампы, свечи, ширмы, постели и всякая другая изысканная и отборная мебель. Ван поглядел еще и увидел в самой спальне, в альковах, целые этажерки костяных застежек⁵³: нет такой книги, которой бы здесь не было. Стоило осведомиться о чем-либо трудном, как бы незначительно то ни было, книги, как эхо, отвечали бесконечностью⁵⁴. Вот тут только Ван уразумел, наконец, безмерную безбрежность⁵⁵ и познал стыд.

Дева позвала Мин Дан, и сейчас же в ответ на зов прибежала та, которая рвала лотосы, после чего Ван только и узнал ее имя.

Вану неоднократно приходилось сносить от жены насмешки и оскорбления, и он уже стал бояться, что на женской половине он лишается уважения. К счастью, хотя Фан-юнь на словах была резка, но в самой спальне, за занавесями, все-таки любилась и миловалась.

Вану жилось покойно. Делать было нечего – и он декламировал и напевал стихи. Жена сказала ему раз:

– У меня, дорогой муж, есть для вас хороший совет. Не знаю, согласитесь ли вы только его достойно принять?

– Что же это за совет? – спросил Ван.

– Начиная с сегодняшнего дня не писать стихов, это один из путей, ведущих к прикрытию своей грубости.

Ван был сильно посрамлен и с этих пор, как говорится, «оторвал кисть»⁵⁶.

С течением времени Ван стал все чаще заигрывать с Мин Дан и как-то раз заявил жене:

– Мин Дан – моя благодетельница: она спасла мне жизнь. Я бы хотел, чтобы мы обратили на нее внимание и словом, и делом.

Фан-юнь была согласна; и теперь всякий раз, как в комнатах чем-нибудь развлекались, звали Мин Дан принять участие. У нее и у Вана чувства разгорелись еще сильнее. Иногда он давал ей понять это не только взглядом и выражением лица, но и жестом руки. Фан-юнь стала понемногу замечать это и осыпала мужа упреками и бранью. Ван только отмахивался, употребляя все усилия, чтобы как-нибудь от нее отвязаться.

Однажды вечером он сидел с женой и пил вино. Ему показалось скучно, и он стал уговаривать жену позвать Мин Дан, но та не согласилась.

– Милая, – сказал тут Ван, – нет ведь такой книги, которой бы ты не читала. Что же ты не помнишь эти слова: «Одному наслаждаться музыкой...»⁵⁷ и так далее?

– Я уже говорила вам, – отвечала Фан-юнь, – что вы бестолковы! Сейчас это вы доказали с еще большей очевидностью: вы не знаете, кажется, где в этой фразе полуостановка и остановка. Надо прочесть так: «Один хочешь, – да, это веселее, чем если другие хотят. Спроси об удовольствии: кто его хочет? – Отвечу: не я!»⁵⁸

Засмеялась и прекратила разговор.

Как-то раз случилось, что Фан-юнь с сестрой отправились в гости к соседней девушке. Ван воспользовался их отсутствием, сейчас же вызвал Мин Дан, и они предались наслаждению. К вечеру Ван почувствовал в низу живота небольшую боль. Боль прошла, но передняя тайная вещь целиком вобралась внутрь. Страшно напуганный, Ван сообщил об этом Фан-юнь.

– Это уж, конечно, милая благодарность Мин Дан, – сказала она ему.

Ван не смел скрыть и изложил все начистоту.

– Скажу тебе по правде, – отвечала она, – эту беду, которую ты сам же наделал, нет возможности поправить никакими мерами. Раз не болит, терпи.

Прошло несколько дней, улучшения не было. Ван пребывал в тоске и унынии, радостей стало маловато. Фан-юнь понимала его настроение, но не интересовалась и не расспрашивала. Она только глядела на него в упор, и осенние воды ее глаз так и струились, светлые, чистые, словно утренние звезды.

– Про тебя, милая, – говорил ей Ван, – можно сказать словами: «Если на душе чисто, то зрачки прозрачны».

– Про тебя, милый, – отвечала смеясь Фанюнь, – можно сказать словами: «Если на душе нечисто, то прозрачность исчезла».

Надо заметить, что слово «му»⁵⁹ – «нет», как, например, в выражении «му-ю» – «не имеется», небрежно читают вроде «моу» – «зрачок»⁶⁰. Этим она и воспользовалась для шутки.

Ван проронил улыбку и стал жалобно умолять дать ему какого-нибудь снадобья.

– Вы, сударь, – отвечала она, – не изволили слушать хорошие слова. Неправда ли, раньше, до этого, вы думали, что я ревную, не ведая того, что эту прислугу никогда нельзя было к себе допускать. До этого я вас действительно любила, а вы вели себя словно «весенний ветерок, подувший коню в уши»⁶¹. Вот поэтому-то я и плюнула на вас, бросила и нисколько не жалела... Однако делать нечего: полечу вас, так и быть. Впрочем, врачу полагается непременно осмотреть поврежденное место!

И вот она полезла в одежду и стала приговаривать:

– Желтая птичка, желтая птичка! Не сиди в шиповнике!⁶²

Ван не заметил, как расхохотался вовсю. Похохотал и... выздоровел.

Через несколько месяцев Ван стал думать, что отец у него стар, а сын мал, эти мысли не давали ему покоя. Наконец, сказал об этом жене.

– Что ж, – промолвила она, – вернуться тебе домой нетрудно. Только уж соединиться нам снова не придется.

Ван заплакал, и слезы покатились по обеим щекам. Он стал упрашивать ее идти домой вместе с ним. Тогда она стала раздумывать так и этак; наконец согласилась.

Старый Хуань перед их отъездом дал прощальный обед. На обед пришла Лу-юнь с корзиночкой.

– Нам с тобой, сестра, приходится проститься перед дальним путем. Мне нечего подарить тебе. Однако я все боялась, как бы вы, добравшись до южного берега моря, не остались без дома, и вот дни и ночи я сидела над изготовлением для вас помещений... Не осуди ж меня за неуклюжую работу!

Фан-юнь приняла подарок с поклоном и стала внимательно его рассматривать. Оказалось, что сестра из тонких трав сделала дома и терема. Те, что побольше, были величиной с душистый лимон, а те, что поменьше, – с мандарин. В общем, таких домиков она сделала больше двадцати штук, причем в каждом из них все части: балки, стропила, столбы, скрепы, – хоть считай: так искусно и четко сработано. Мебель в комнатах – вроде пологов, кроватей, диванов и тому подобного, – была величиной с зерно конопли.

Ван отнесся к этому, как к детской забаве, но в душе изумился такому мастерству.

– Я должна вам, сударь, теперь признаться. Мы все здесь являемся земными блаженными⁶³. Так как у нас с вами была заранее предопределенная судьба, мне пришлось с вами соединиться. Правда, мне не хотелось бы пойти по «красному праху»⁶⁴, и, только приняв во внимание, что у вас есть старик отец⁶⁵, я не позволила себе воспротивиться. Подождем, пока небо не решит его годы, и обязательно вернемся сюда.

Ван выразил ей свое уважение и согласился.

Хуань спросил:

– Вы как поедете? По суше или в лодке?

Зная, что морские волны представляют опасность, Ван пожелал ехать сухим путем. Только они вышли из дому, как кони и экипажи уже ожидали их у ворот. Простились, откланялись, сказали: «Поехали!»

Мчались с огромной быстротой. В мгновение ока очутились уже на берегу моря. Видя, что нет более сухого пути, Ван приуныл. Тогда Фан-юнь вынула отрез белого шелка и бросила по направлению к югу, – шелк превратился в длинную плотину шириной в несколько сажен. Миг – и проскакали через нее. Теперь она начала понемногу сдавать, и в одном месте ее уже размывал прилив. Куда ни глянь, на все четыре стороны расстилались бесконечные дали.

Фан-юнь остановила коней, слезла с повозки и, вытащив из коробочки изделия из соломы, вместе с Мин Дан и другими служанками разложила и расставила их, как требовалось. Не успел Ван отвернуть глаза, как все это превратилось в огромные постройки.

Муж с женой вошли, переоделись, не видя ни малейшей разницы с той обстановкой, которая была у них на острове. Даже в спальне столы, кровати и остальная мебель выглядели премило.

Дело было уже к вечеру, они тут и остались ночевать.

Рано утром жена велела Вану пойти встретить и привезти того, кого собиралась кормить-поить. Ван велел оседлать коня и помчался в родное село.

Прибыв туда, он увидел, что его дом принадлежит уже другой семье. Стал расспрашивать односельчан и узнал, что мать и жена для живых людей уже ушли в прошлое. Отец-старик был еще жив, но так как сын Вана пристрастился к азартной игре и вся земля с хозяйством исчезла, то он, видя, что у своего родного внука нечего искать пристанища, временно нанял себе угол в деревушке к западу от них.

Когда Ван ехал домой, мечты о службе и славе в его душе еще не остывали. Теперь же, слыша о всех этих делах, он почувствовал глубокую боль и огромную печаль.

«Пусть даже богатство и знатность, – думал он, – мне удастся захватить... Чем это будет отличаться от пустого цветка?»

Погнал лошадь к западной деревушке. Увидел на отце грязную рваную одежду... Он был дряхлый, хилый, жалкий. Встретились отец с сыном, и давай рыдать до потери голоса.

Ван спросил, где его негодный сын. Оказывается, он пошел играть и до сих пор еще не вернулся.

Ван посадил отца в повозку и поехал с ним обратно.

Фан-юнь явилась на поклон, потом велела разогреть воду и пригласила старика вымыться. Поднесла ему парчовые одежды и поместила в надушенных покоях. Мало того, велела привести к нему, невзирая на даль, его приятелей, стариков, чтобы ему было с кем потолковать и выпить. Она угощала его и ухаживала за ним лучше, чем то бывает в какой-либо знатной и родовитой семье.

Вдруг неожиданно в один прекрасный день в этих местах появился сын Вана.

Ван отказался его принять: не велел даже впустить его. Дал двадцать лан, велев передать ему через людей, чтобы он взял эти деньги и купил на них жену и начал сам добывать средства к жизни. Если же он еще раз появится, то, мол, под ударами плетей тут же умрет.

Сын заплакал и ушел.

С тех пор как Ван приехал домой, он с людьми не очень-то охотно вел знакомства. Однако, если случайно к нему заходил кто-нибудь из друзей, он обязательно принимал и угощал роскошно и щедро, в смиренной вежливости уйдя далеко от своих прежних дней.

Был только один друг, некто Хуан Цзы-цзе, который в былое время учился с ним вместе и был, между прочим, один из знаменитых, но застрявших на пути ученых стилистов. Его Ван оставлял у себя как можно дольше и постоянно говорил с ним по душам, одаряя его при этом и деньгами и прочим в высшей степени щедро.

Так они прожили года три-четыре. Отец умер. Ван израсходовал десятки тысяч на гадателей⁶⁶, выбиравших для могилы подходящее место, и затем похоронил отца со всей положенной сложностью обряда.

К этому времени сын Вана уже успел взять жену, которая забрала его в руки, и он стал играть уже с некоторыми перерывами. И вот в день похорон, подойдя к гробу, он, наконец, получил возможность быть признанным со стороны второй матери; Фан-юнь, увидя его, тотчас же признала, что он может вести дом, и подарила ему триста лан, чтобы он купил поля и обзавелся хозяйством.

На следующий день Хуан и Ванов сын отправились к Ванам навестить их. Глядь – все постройки и здания исчезли, и куда все делось – неизвестно.

Талисман игрока

Даос Хань жил в храме Небесного Правителя⁶⁷, находящемся в нашем уездном городе. Он делал много волшебных превращений, и все звали его святым гением. Мой покойный отец был особенно дружен с ним и всегда, когда бывал в городе, его навещал.

Однажды он и покойный дядя направились в город и решили проведать Ханя. Как раз он им встретился на дороге, дает ключ и говорит:

– Пожалуйста, идите вперед, откройте дверь и усаживайтесь. Через самое небольшое время я тоже приду.

Следуя его указаниям, они являются в храм, отпирают замок, – а Хань уже сидит в комнате. И вещей в таком роде было очень много.

Один из моих родственников – давно уж это было – имел пристрастие к азартным играм. Через моего покойного отца он тоже познакомился с Ханем. Как раз в это время в храме Небесного Будды появился некий хэшан, специализовавшийся на игрe в домино. Игру он вел очень широко, и вот мой родственник увидел это и пристрастился. Собрал все свои деньги и пошел играть. Последовал крупный проигрыш, после которого душа его загорелась еще сильнее. Переписал, заложил землю и хозяйство – опять пошел. К концу ночи все было спущено. Побрел с унылым, грустным видом неудовлетворенного человека и на пути зашел к Ханю. Настроение у него было тяжелое, безрадостное, говорил, теряя нить и порядок мыслей...

Хань стал расспрашивать – и человек рассказал ему все как есть.

– При постоянной игре, – смеялся Хань, – не бывает без проигрышей. Вот если ты мог бы перестать, закаяться, – я б тебе все это вернул.

Мой родственник сказал ему тогда:

– Если только удастся, как говорится, жемчужинам вернуться в залив Хэ⁶⁸, то я железным пестом разобью кости вдребезги.

Тогда Хань взял бумагу и написал талисман, вручил его родственнику для ношения в поясе и сделал ему наставление:

– Можешь только вернуть свои прежние вещи, и сейчас же остановись. Не смей, как говорится, «взяв Лун, мечтать о захвате Шу»⁶⁹.

Кроме того, он вручил ему тысячу мелких монет, условившись, что он выиграет и отдаст.

Мой родственник пришел в полный восторг и отправился играть. Хэшан, посмотрев его деньги, нашел, что это ничтожно и что не стоит по мелочам играть. Однако тот настаивал, приглашая бросить хоть раз. Хэшан с улыбкой согласился. Родственник поставил сразу целиком всю тысячу, как одну монету. Хэшан бросил: ни выигрыш, ни проигрыш. Родственник поставил две тысячи – и опять проиграл. Затем стал мало-помалу увеличивать и догнал до десяти с чем-то тысяч. При этом явно лежат черняки, крикнет – и вдруг все они становятся белым жиром.

Родственник прикинул: оказалось, что все то, что он ранее проиграл, в мгновение ока полностью вернулось. И стал втайне думать, что выиграть еще несколько тысяч было бы тоже очень хорошо: опять стал играть, но кости уже стали хуже и хуже. Удивился, встал, посмотрел в пояс – талисман, оказывается, уже исчез.

Сильно перепугался и перестал играть. Забрал деньги, пришел в храм. Оказалось, по общей раскладке, что за вычетом долга Ханю и того, что он проиграл в самом конце, как раз выходит то, что он имел до игры. Обнаружив это, со стыдом стал извиняться перед Ханем за свой грех – потерю амулета.

– Он уже здесь, – сказал с улыбкой Хань, – я ведь крепко наказал тебе не жадничать, а ты не изволил, сударь, слушаться. Вот я и убрал его.

Послесловие рассказчика

Историк этих необыкновенных вещей сказал бы при этом следующее:

В нашей Поднебесной⁷⁰ нет более быстрого способа повергать ниц и уничтожать семьи, нежели азартная игра. Нет более сильного средства разрушать добродетель, чем азартная игра. Увлечься ею – это как бы погрузиться в море причудливого, необыкновенного: где дно – ты не знаешь.

В самом деле, и люди торговые, и люди сельские имеют свое основное дело. Люди «од и историй»⁷¹ тем более, как говорят, «дорожат полудюймом тени»⁷². Да, тащить на себе соху или «хватать поперек книги»⁷³ – несомненно, самый правильный путь к основанию своего дома. Однако и так называемая «чистая» беседа⁷⁴ за вином, в умеренном количестве, тоже дело хорошее: оно сообщит полет мысли и даст опору вдохновению.

А ты, игрок, связываешься с порочными друзьями и все ночи напролет, не отрываясь, сидишь за игрой. Выворачивая мошну, вытряхивая короб, ты вешаешь золото среди опасных утесов и ломких вершин. Крича чет, выкрикивая нечет, ты ищешь чуда у блудящей и глупой кости. Вертясь, кружась возле этих пяти деревяшек⁷⁵, ты мнишь себя шествующим среди круглых жемчужин. Держа в руке несколько костяшек, ты напоминаешь человека с круглым веером. Влево кинешь взгляд на других, вправо заглянешь к себе, просмотришь до дыр любые зрачки, будь они хоть дьявольские. Наружно выказываешь себя слабым, а тайком действуешь, как силач, истрачиваясь до конца на сатанинские уловки.

У ворот твоих ждет гость, а ты все еще любовно жмешься у притона. Над домом твоим вздымаются дым и пламя, а ты остаешься погруженным, влипшим в свой поднос. Забываешь о еде, разрушаешь сон, надолго втягиваешься и становишься маниаком. Язык лопнул, потрескались губы, посмотреть на тебя – ты словно черт!

Когда же все твои войска окончательно будут биты, горящие глаза твои напрасно всматриваются... Глядишь на игру – и вдруг горе твое прорывается в плаче и стенаниях.

Взглянешь на дно своей мошны: связки монет⁷⁶ исчезли – и, как пепел, мертвеет стужей сердце крупной личности.

И вот, вытянув шею, бродишь, блуждаешь, весь полный сознания беспомощности пустых своих рук. Понуря голову, в тяжком унынии возвращаешься домой уже в глухую ночь...

К счастью, тот, кто будет тебя ругать, спит, и ты боишься разбудить собаку – как бы не залаяла. На горе, в желудке, давно уже пустующем, голод: посмей-ка убедить его, что похлебка вся!

Однако ты уже продал детей, заложил землю и все еще надеешься на возвращение жемчужин в залив Хэ. И вдруг нежданно-негаданно, прежде чем огонь спалит бровинку, окажется, что ты все время ловил луну в реке Цан⁷⁷.

Теперь, после того как ты потерпел аварию, дай, думаешь, рассужу, как и что, – оказывается, ты уже слишком низко пал... Спроси-ка у игроков, кто из них наиболее пристрастился к азартной игре, они хором выдвинут из своей среды тебя, беспорточного господина. Самое же скверное, это когда, затрудняясь терпеть в животе своем пустоту, ты отправляешься в гнездо свирепых громил...

И вот, почесав в голове, не зная, что предпринять, ты дойдешь до мольбы о помощи у коробки с духáми⁷⁸.

О, горе тебе! Разрушаешь свое доброе начало, губишь свое честное поведение, уничтожаешь имущество и теряешь сам себя...

Что, как не азарт, является путем ко всему этому?

Девица из Чанчжи

У Чэнь Хуань-лэ, человека из Чанчжи в уезде Лу, была дочь, умная и красивая.

Какой-то даос, проходя за подаянием, бросил на нее косой взгляд и ушел. С этих пор он, со своей чашкой в руке, каждый день подходил к их дому.

Случилось один раз, что от Чэней вышел слепой. Даос нагнал его и пошел вместе, спросив его, зачем он сюда приходил. Слепой сказал, что он зашел к Чэням определить судьбу⁷⁹.

– Я слышал, – сказал даос, – что в их доме есть девица. Мой родственник хочет искать случая посвататься и породниться, но дело в том, что он не знает, сколько ей лет и как расположены ее знаки⁸⁰.

Слепой рассказал ему, даос попрощался и отошел.

Через несколько дней после этого девица вышивала у себя в комнате. Вдруг она почувствовала, как ноги стали неметь, деревенеть. Вот уже дошло до бедер, дальше, выше – дошло до поясницы, до живота. Миг – и в полном обмороке свалилась на пол.

Прошло, наверное, не меньше четверти часа, прежде чем она, еле сознавая что-либо, все же могла встать. Пошла искать мать, чтоб рассказать ей. Выйдя за двери, смотрит – среди широких, необъятных черных волн, как нить, вьется дорожка... В ужасе попятилась она обратно, а уже двери, постройки и весь дом были затоплены и исчезли в черной воде. Смотрит дальше, – на дороге прохожих очень мало, и только медленно идет перед ней даос. Девица издали поплелась за ним, рассчитывая, что раз он из одних с ней мест, то что-нибудь ей расскажет.

Пройдя несколько ли, вдруг она видит какой-то деревянный дом. Присмотрелась – да это ее же родной дом.

– Как, – вскричала она в крайнем изумлении, – я в такую даль бежала, неслась, а нахожусь в своей деревне? Как это я все время была в таком омрачении?

Радостно вошла в дом. Отец с матерью еще не вернулись. Опять, как и раньше, прошла в свою комнату: оказывается, вышитые башмаки по-прежнему лежат на постели.

Теперь она сама почувствовала, что от этого стремительного бега она пришла в крайнее изнеможение. Подошла к кровати и села отдохнуть. Даос схватил ее и прижался. Девица хотела закричать, но видит, что онемела и не может подать голоса.

Даос быстро достал острый нож и вырезал ей сердце. И вот девица чувствует, как ее душа взлетела, вспорхнула, отошла от своей оболочки и так осталась. Посмотрела на все стороны: комната и дом исчезли совершенно... Но появилась какая-то обвалившаяся глыба скалы, накрывающая ее, как шляпой.

Взглянула на даоса. Он взял кровь ее сердца и кропил на деревянную куклу. Вслед за этим он сложил пальцы и стал творить заклятие. Девица почувствовала, что теперь деревянный человек с нею сливается.

– С этих пор, – приказывал повелительно даос, – ты будешь слушаться и служить мне, куда ни пошлю. Не сметь сопротивляться и делать не то, что надо!

С этими словами он взял ее и стал носить с собой. Когда у Чэней пропала дочь, весь дом был в тревоге и смятении. Стали искать. Дошли до гор Нютоу и там только узнали от поселян, что, по слухам, под горой лежит какая-то мертвая девица с вырезанным сердцем. Чэнь помчался туда, осмотрел труп: да, действительно, это его дочь. Весь в слезах, он обратился с жалобой к местному начальнику. Тот велел связать людей, живших под горой, и дать им по нескольку палок. Однако в конце концов никаких улик и нитей не добился, так что велел временно всех их задержать до тех пор, пока не будет произведено дознание.

А тем временем даос отошел от горы на несколько ли⁸¹ и уселся у дороги под ивой.

– Послушай, – обратился он вдруг к деве, – сегодня я посылаю тебя на первую службу. Ты пойдешь подслушивать, как в городе будут разбирать уголовное дело. Когда пойдешь туда, то тебе придется укрыться наверху, в теплой комнате. Если только заметишь, что чиновник взял печать⁸², сейчас же убегай. Хорошенько запомни, не забудь. Даю тебе срок такой: пойдешь в час чэнь⁸³, придешь в час сы⁸⁴. Если опоздаешь на четверть часа, я возьму иглу и уколю твое сердце, чтобы причинить тебе живую боль. Опоздаешь на две четверти, уколю двумя иглами. Если ж на три четверти часа опоздаешь, я доведу твою душу до полного уничтожения.

Слыша это, дева в испуге и ужасе тряслась всеми конечностями, затем вспорхнула, как ветер, и полетела. Мгновение – и она была уже в канцелярии правителя. Там, как было ей сказано, она улеглась наверху. Как раз в это время поселяне с подножия горы на коленях были расставлены под возвышением камеры. Допрос еще не производился, но чиновнику случайно пришлось взять печать для скрепления официальной бумаги. Дева не успела скрыться, как печать была уже вынута из чехла. И вот она почувствовала, что тело ее тяжелеет и мякнет. Бумажные рамы потолка как будто уже не могут ее выдержать и с шумом захрустели. Вся камера посмотрела туда удивленными глазами. Чиновник велел еще раз поднять печать, – зашумело, как в первый раз. Подняли в третий раз – дева свалилась вниз головой на пол. Все в камере это слышали. Чиновник встал и, обратясь к деве, сказал тоном заклинания:

– Это обиженный бес⁸⁵. Ты сейчас же должна все здесь изложить начистоту. Я смою твою обиду, обелю тебя!

Дева, рыдая и глотая слезы, прошла вперед и рассказала всю историю, как даос ее убивал, как он ее посылал.

Чиновник послал казенных служителей, велев им бегом бежать к иве. Даос действительно оказался там. Его схватили и привели в камеру.

При первом же допросе он сознался. Тогда чиновник отпустил задержанных, испросил деву, куда она направится после того, как теперь ее обида смыта.

– Я хочу, – сказала она, – идти к вам, большой человек⁸⁶.

– Да, но у меня в канцелярии, – отвечал тот, – нет места, куда бы тебя деть. Не лучше ли будет, если ты все-таки вернешься в свой дом?

Дева довольно долго молчала. Потом заявила:

– Эта канцелярия и есть мой дом. Дайте я пройду!

Чиновник стал было ее расспрашивать, но она исчезла: даже шаги ее смолкли.

После службы он ушел к себе в покои. Оказывается, жена его родила девочку.

Врачебное искусство Чжана

Бедный простолюдин Чжан из Ичжоу как-то встретил на дороге даоса, который отлично владел так называемым «отражением духа»⁸⁷.

Даос рассмотрел его лицо и сказал:

– Ты, должно быть, будешь богат от искусного дела.

– Чем же мне заняться? – спросил Чжан.

Даос опять посмотрел:

– Врачебным искусством, – ответил он.

– Я знаю только, как говорится, знаки «чжи» и «у»⁸⁸, – возразил Чжан. – Как же я могу им овладеть?

Даос засмеялся.

– Чудак ты! – сказал он. Разве для знаменитых врачей обязательно помнить много знаков?⁸⁹ Знай себе действуй!

Вернулся Чжан домой. Дом был бедный, и делать ему тут было нечего. И вот он начал искать и подбирать врачебные рецепты, так сказать, «идущие с моря»⁹⁰, и затем продавать их в своей лачуге.

В доме он подмел пол, приспособил помещение для торговли и открыл лавку «Рыб, зубов и пчел»⁹¹, в которой, торгуясь и пререкаясь, стал промышлять себе меры и мешки хлеба. Однако никто этому не удивлялся.

Как-то случилось, что начальник Цинчжоуской области захворал, стал кашлять и послал людей с казенным нарядом по всем подвластным ему местам, требуя лекарства. Ичжоу всегда был горным захолустьем, в котором было мало врачебных дел мастеров. Однако местный начальник, боясь, что не будет никакой возможности исполнить наряд, послал, в свою очередь, по деревням распоряжение самим доставить в его канцелярию сведения о врачах. Тогда общим голосом выдвинули Чжана, и начальник велел его сейчас же позвать.

Как раз в это время Чжан сам страдал удушьем и не мог себя вылечить. Узнав о приказании, сильно испугался и стал наотрез отказываться. Начальник тем не менее не слушал и кончил тем, что с почтой отправил его к месту назначения.

Дорога шла через глубокие горы. Чжана мучила сильнейшая жажда, и припадки удушья все усиливались. Въехав в деревню, он стал просить воды, однако в этих горах цена на воду была вровень с ценой на яшмовый сок⁹², и Чжану, который всюду ходил и выпрашивал воды, никто ее не давал. И вот, видя, что какая-то женщина промывает полевые овощи, – причем овощей-то было много, а воды мало, так что жижа в чашке была густа и мутна, как слюна, – Чжан, которого жажда палила отчаянно, до того, что он еле мог терпеть, тут же выпросил оставшуюся от промывки жижу и выпил ее.

Жажда быстро была утолена. Так же быстро вдруг остановилось и удушье. Чжан подумал про себя: «Вот оно, чудесное снадобье!»

Когда он приехал в областной город, то лекари со всех городов уже давно испробовали все свои средства к излечению, но больному нисколько не было легче. Вошел Чжан. Потребовал какого-нибудь потайного места для изготовления своих средств. Рецепт свой он отдал на рассмотрение всем: и домашним, и посторонним, – и затем послал человека достать у поселян гороха, бобов и прочих овощей. Промыв их, он в виде сока преподнес это начальнику.

После первого же приема болезнь сильно сдала, и начальник, чрезвычайно обрадовавшись, одарил Чжана самым щедрым образом и дал ему на вывеску золотом писанную доску⁹³.

С этих пор имя Чжана разнеслось и твердилось всюду. У ворот его всегда было – словно на базаре. К чему бы он ни приложил свои руки – никогда не бывало, чтобы не получалось полного исцеления.

Какой-то больной простудой пришел рассказать о болезни и просить лекарства. Чжан в это время был пьян и по ошибке дал ему лекарство от лихорадки. Затем, проспавшись, он осознал промах, но не посмел кому-либо об этом сказать. Через три дня к нему с визитом появляется человек, одетый в самое нарядное платье, и благодарит его. Чжан осведомился, кто он такой, – оказывается, тот самый, кто болел простудой. Его, видите ли, сильно рвало, потом сильно пронесло – и он поправился.

Случаев в этом роде было великое множество, и Чжан с этих пор прослыл знатным богатеем.

Он теперь стал еще больше ценить себя за свою известность и доходы. Если те, кто его приглашал к себе, не давали больших денег и не присылали удобной повозки, он не ехал.

Воскресший Чжур

У богатея – поселянина Ли Хуа – была земля в Чанчжоу. Ему перевалило уже за пятьдесят, а сыновья у него не рождались. Имелась только дочь, по имени Сяо Хой, девушка красивая, тонкая. Муж и жена ее любили и дорожили ею больше всего на свете, но четырнадцати лет она вдруг захворала и умерла. Стало мертво, безмолвно в ее домике и спальне; у бедных родителей стало еще меньше смысла в жизни.

Взяли прислугу-наложницу, и та через год родила сына.

Теперь они берегли его, как древние люди большую чудесную яшму, и назвали его Чжур, что значит жемчужина. Мальчик рос крупным, сильным, – любо было смотреть. Однако был неразвит и слабоумен: так, в пять и даже в шесть лет не мог отличить бобов от пшеницы, да и говорил с большим трудом, все время запинаясь. Но отец все же любил его и знать ничего не хотел о его недостатках.

В это время в деревне появился кривой хэшан. Он ходил по улице и просил милостыню, обещая подавшему блаженную буддийскую судьбу. Оказалось, что он знает, у кого что делается дома, даже самые потайные женские дела. Поселяне, изумленные и напуганные этим, считали его божеством и передавали при этом еще, что он умеет давать человеку жизнь или смерть, посылать на него беду или же, наоборот, награждать его счастьем. И он вызывал каждого из поселян, назначая, сколько тот должен дать денег: десятки, сотни дяо⁹⁴ требовал с криком, и никто не смел ему отказать.

Зайдя к Ли, он потребовал у него сотню дяо. Ли, затруднившись такой суммой, предложил ему десять лан, но хэшан не брал.

Тогда Ли стал набавлять и дошел уже до тридцати лан, но хэшан сказал ему сурово:

– Чтоб было сто дяо! Меньше – ни деньги!

Тут Ли рассердился, взял свои деньги, повернулся и ушел. Хэшан яростно вскочил и крикнул ему:

– Ну, смотри, раскаешься!

Не прошло нескольких дней, как у Чжура заболело сердце, он ползал по кровати и скреб ее ногтями, а лицо его стало землисто-пепельного цвета. Ли испугался, схватил восемьдесят лан и побежал к хэшану, умоляя его о помощи.

– Много денег – много и хлопот, – смеялся хэшан. – Однако что может для тебя тут сделать бедный горный монах?

Когда Ли пришел домой, Чжур был уже мертв. Ли в сильном горе подал обстоятельную жалобу уездному начальнику. Тот приказал схватить хэшана и стал его допрашивать. Монах наговорил много разных, не идущих к делу, слов, и начальник велел дать ему палок, но удары по его телу производили такое впечатление, словно били по туфле.

Тогда начальник велел его обыскать, и были найдены при нем две деревянные куклы, маленький гробик, пять похоронных флажков.

Начальник разгневался, сложил свои пальцы, как это делают заклинатели, поднял руку и показал хэшану. Тогда тот перепугался, бросился в ноги начальнику и кланялся ему несчетное число раз, но начальник не слушал его, дал ему еще палок и забил насмерть.

Ли повалился начальнику в ноги, всячески выражая свою благодарность, и вернулся домой.

Когда он пришел, уже вечерело. Он сел с женой на кровать и так сидел. Вдруг видит, что в комнату входит, еле ступая, какой-то маленький мальчик и говорит:

– Дедушка, что это ты так быстро шел? Я бежал изо всех сил, а догнать тебя не мог!

Ли посмотрел на него. Судя по росту и сложению, ему можно было дать лет семь-восемь. Испугался Ли... Только что он хотел его расспросить, как заметил, что мальчик то скрывается из глаз, то вновь появляется и, вообще, виден в каком-то тумане, неясной мгле, словно кажется темному сознанию. Пока Ли то так, то сяк его рассматривал и к нему приступал, мальчик уселся на табурет. Ли столкнул его. Ребенок упал беззвучно.

– Дедушка, зачем ты так делаешь? – сказал он и в мгновение ока был снова на табурете.

Ли испугался и бросился вместе с женой вон.

– Папочка, мамочка, – плакал и кричал им вослед ребенок, но Ли вбежал в комнату наложницы и сейчас же крепко запер дверь.

Обернулся, смотрит – а ребенок уже у его колен.

– Что ты тут делаешь? – кричал Ли вне себя от удивления.

– Я из Сучжоу, – отвечал ребенок. – Моя фамилия Чжань. Когда мне было шесть лет, я потерял отца, а дядина жена меня не хотела взять и прогнала меня жить у деда по матери. Как-то раз я играл у ворот. Пришел злой хэшан, околдовал и убил меня под тутовым деревом. Потом стал мной помыкать, как тигр духом⁹⁵. Обида моя была заперта в родниках могилы; сам я не мог высвободиться и превратиться в живого, но вот, к моему счастью, благодаря тебе, дедушка, начисто смыта несправедливость, и я хочу стать твоим сыном.

– Человек и мертвый дух, – сказал ему в ответ Ли, – идут разными путями. Разве могут они жить друг с другом?

– Дай мне, – продолжал настаивать мальчик, – малюсенькую комнатку, хоть с ящик величиной, поставь мне туда кроватку, постели постельку и вливай мне по чашечке в день холодной жидкой каши с соусом, а об остальном уж не заботься.

Ли согласился, чем привел мальчика в восторг. И вот он лег один спать в своей комнатке, а утром то входил к родителям, то выходил из их комнат, совершенно так, как все другие.

Затем он услыхал, как наложница горевала об умершем сыне, и спросил, сколько дней прошло с тех пор, как умер Чжур. Она ответила ему, что уже восьмой день.

– На дворе лютая стужа, – сказал мальчик. – Труп, должно быть, не гниет. Попробуем разрыть могилу. Откроем гроб и посмотрим: если он еще не начал тлеть, то мальчик должен ожить.

Ли с радостью пошел с мальчиком к могиле. Отрыли яму и стали внимательно рассматривать мертвеца. Покровы тела были совершенно как у живого. Ли предался глубоко горестному раздумью... Потом оглянулся – нет мальчика! Удивленный этим внезапным исчезновением, Ли взял труп сына и принес домой. Только что он положил его на кровать, как у мертвеца зашевелились веки, и он открыл глаза. Немного спустя он потребовал кипятку. Выпив воды, он вспотел, а вспотев, встал. Все страшно обрадовались, видя, что Чжур снова жив. К тому же он стал теперь гораздо смышленее, толковее и проворнее, чем прежде.

Однако ночью он опять лежал вытянувшись и без малейшего дыхания. Вокруг него стояли и смотрели: он был темен и суров, словно мертвец. Думая, что он опять умер, дались диву. Однако как только стало светать, он проснулся, как будто от какого-то сна. К нему подошли и стали расспрашивать.

– Когда я был при колдуне-хэшане, – рассказывал он, – я был не один; со мной вместе был еще мальчик, по имени Гэцзы. Вчера он тоже побежал за папой; но не мог за ним поспеть, и мне пришлось с ним проститься. Он теперь на том свете усыновлен крупным чиновником Цзяном, и живется ему богато и весело. Вчера ночью он по этому случаю позвал меня пойти с ним поиграть и на прощание подарил мне лошадку с белой мордой. С ней я и вернулся.

Мать воспользовалась случаем, чтобы спросить, не видел ли он на том свете Чжура⁹⁶.

– Чжур ваш, – отвечал он, – там уже переродился. Ему, знаете ли, с папой не было дано судьбой быть сыном и отцом. Он ведь был всего-навсего нанкинский Янь Цзыфан, пришедший потребовать свой долг в сто десять дяо, оставшийся без выплаты!..

Надо сказать, что в свое время Ли торговал в Нанкине и задолжал Яню за товар. Выплатить стоимость этого товара он так и не успел, ибо Янь умер. Однако об этом решительно никто не знал, и Ли, услыхав, что говорил мальчик, сильно подивился.

Мать спросила его, не видел ли он своей сестрицы Хой.

– Не знаю ее, – отвечал он. – Схожу еще раз, наведу справки.

Дня через два он рассказывал матери:

– Сестрица Хой на том свете живет прекрасно. Она вышла замуж за младшего сына чуцзянского князя. Жемчугом и бирюзой полны ее нарядные волосы. Выйдет за двери – сейчас же десятки и сотни слуг ее свиты кричат впереди и откликаются сзади⁹⁷.

– Почему же она ни разу не придет проведать нас? – спрашивала мать.

– Раз человек умер, – говорил ей в ответ сын, – у него вообще с родными по крови не остается никаких связей. Однако если с ней немного поговорить о том, что было в ее прежней жизни, то она словно проясняется и начинает вспоминать и задумываться. Вчера я просил Цзяна ввести меня к ней. Когда я вошел, она велела мне сесть на коралловый диван. Я стал с ней говорить о том, как отец и мать о ней помнят и думают, но она слушала меня, словно во сне.

– Когда ты, сестрица, была жива, – говорил я ей, – ты любила вышивать цветами-супругами⁹⁸, и как-то раз ты ножницами порезала себе под ногтем, так что кровь залила весь шелк. И тогда ты вышила тучи в красной воде. Эта вышивка до сих пор еще висит у мамы на стене перед кроватью. Она смотрит на нее и думает о тебе, – ты так и не выходишь у нее из сердца. Ты забыла об этом, сестрица? – Когда я ей это рассказал, она вдруг затосковала и была тронута до глубины души.

– Надо сейчас же заявить мужу, – сказала она, – что я иду проведать маму.

Мать спросила, когда же она придет, но мальчик не знал, но вот однажды он зовет ее и кричит:

– Сестрица идет!.. Близко уже! При ней целая свита слуг. Надо приготовить вина и напитков, да побольше!

Через несколько минут он уже кричал, вбежав в комнату матери:

– Сестрица прибыла!

Взял диван, перенес в гостиную и сказал:

– Сестрица, посиди, отдохни пока!

Был чуть слышен плач, но никого не было видно. Мальчик распоряжался, чтобы в честь гостьи пожгли бумагу⁹⁹, потчевал вином слуг за воротами. Затем он вернулся и сказал:

– Пусть твоя свита пока уйдет!

Дочь спросила, цело ли еще зеленое шелковое одеяло, которым она раньше покрывалась: там еще была дырочка, величиной с горошину, прожженная свечой. Мать сказала, что оно еще цело, сейчас же открыла сундук и вынула.

Затем мальчик обратился к матери.

– Сестрица, – сказал он, – велит мне постлать ей в ее прежней комнате. Она утомилась и хочет лечь. А завтра она снова будет с тобой говорить, мама!

Дочь соседей Чжао была раньше подругой Хой: они вместе работали над вышиванием. И вот, как раз в эту ночь, она видит во сне, что Хой является к ней в головном уборе высокопоставленной дамы и в пурпурной шали, смотрит на нее, говорит и смеется, как живая.

– Я теперь уже существо иного мира, – сказала она ей при прощании. – Отец и мать видят меня теперь так же, как видят отсюда Желтую реку или гору Тай¹⁰⁰. Я хочу воспользоваться тобой, милая сестрица, чтобы в твоем образе говорить с моими родными. Ты не пугайся и не бойся!

И вот утром, только что дочь Чжао заговорила с матерью, как вдруг ударилась об пол и в обмороке замерла. Очнулась она только через некоторое время.

– Я – ваша маленькая Хой, – говорила она. – Сколько уж лет прошло с тех пор, как я рассталась с вами. Смотрите, у вас уже появились белые волосы!

– Дитя мое, – вскричала в испуге мать, – ты больна, ты с ума сошла.

Девушка откланялась и сейчас же вышла. Мать, поняв, что тут что-то неладно, бросилась за ней и прошла прямо к Ли. Ее девочка сидела там, обняв старуху Ли, и горько плакала. Ошеломленная, Чжао не понимала, что все это значит.

– Я вчера пришла к вам, – говорила девушка, – сильно усталой и ни слова не успела вам сказать. Какая я скверная дочь! Среди пути я покинула ваш милый дом и умерла во цвете сил, заставив вас горевать и думать обо мне с тоской. Можно ли, скажите, чем-либо выкупить такое злодейство?

Старуха Чжао теперь поняла и заплакала.

Ли расспрашивала дочь:

– Я слышала, что ты теперь такая знатная дама! Как это отрадно материнскому сердцу! Однако раз ты поселилась в княжеском доме, как тебе удалось прийти сюда?

– Мой супруг, – отвечала ей дочь, – со мною очень нежен. Свекор и свекровь тоже любят и балуют меня. Ни ревности, ни злобы я не вижу ни в ком.

Хой при жизни, бывало, любила подпирать лицо рукой. И теперь, говоря с матерью, девочка делала то же самое. И вообще все манеры остались прежние, и душа ее проявлялась совершенно так же, как при жизни.

Во время этого разговора вдруг вбежал Чжур.

– Сестрица, за тобой пришли, – кричал он. Девочка вскочила, поклонилась матери, заплакала и сказала:

– Прощайте, я ухожу!

С этими словами она снова упала в обморок и только потом очнулась.

Через несколько месяцев Ли сильно занемог. Лечили его, ни одно снадобье не действовало.

– Не сегодня-завтра преставится, – говорил мальчик. – Боюсь, ничто не спасет его. Смотрите, вон два черта сидят около его постели. У одного в руках железная палка, а другой уже тянет за пеньковую веревку длиной футов в пять. Я с утра до ночи умоляю их уйти, но бесплодно.

Мать заплакала. Затем стала приготовлять одежду и покрывало.

Когда уже стемнело, мальчик вдруг ворвался в комнату с криком:

– Эй вы, посторонние женщины, убирайтесь отсюда! Муж моей сестры идет навестить дедушку!

И вдруг забил в ладоши и захохотал.

– В чем дело? – спрашивала мать.

– Мне смешно на этих двух чертей. Когда они услыхали, что зять придет, то оба поползли и спрятались под кровать, словно черепахи.

Через минуту он, обращаясь к кому-то в пространство, приветствовал и спрашивал зятя о здоровье. А потом опять захлопал в ладоши.

– Смотрите, оба беса-то! Умолял их уйти, так они не уходили. А теперь – как хорошо – ушли за ворота!

Выпроводив бесов, мальчик вернулся и сказал:

– Зять уехал. Оба черта у него привязаны к седлу. Теперь папина болезнь пройдет, наверное! Ведь зять обещал, когда вернется к себе, доложить великому царю и просить папе с мамой по сто лет каждому.

Весь дом ликовал. Действительно, к ночи больному стало значительно легче, а через несколько дней он окончательно поправился.

Отец пригласил к сыну учителя. Юноша оказался очень понятливым и восемнадцати лет уже прошел на уездных экзаменах. Он, между прочим, умел рассказывать о том, что бывает на том свете. Если кто-нибудь в деревне хворал, он сейчас же указывал, где сидит бес или другая нечистая сила. Тогда жгли это место, и больному всегда становилось лучше.

Потом как-то его вдруг схватило. Кожа на теле потемнела, стала багровой.

– Мне мстят черти за то, что я их разоблачаю, – объяснил он.

После этого он уже больше не стал ничего говорить.

Даос угощает

Студент Хань происходил из древней известной семьи и отличался гостеприимством. Некий Сюй, живший в той же деревне, часто сидел у него за вином. Как-то раз, когда он был у Ханя, у дверей дома появился неизвестный даос со своей чашкой и просил милостыни. Ему бросили денег, потом крупы – он, однако, не брал и при этом все же не уходил. Слуга рассердился и ушел в дом, не обращая на него более никакого внимания.

Хань, слыша все продолжающийся стук в дверь, спросил слугу, в чем дело, и тот стал рассказывать. Но не окончил он еще своих слов, как даос уже был в комнате. Хань пригласил его сесть с собой. Даос поднял руки вверх¹⁰¹ и сделал приветствие сначала хозяину, а потом и гостям. Затем он сел. Хань стал его расспрашивать и узнал, что он только что поселился в заброшенном храме, находившемся в восточном конце деревни.

– Скажите, – изумлялся Хань, – когда вы успели, как говорят, «дать приют святому журавлю»¹⁰² в этом храме? Я ровно ничего об этом не слыхал и не знаю. Простите, что я не сделал, что полагается хозяину по отношению к прибывшему гостю!

– Простите и вы, – отвечал даос, – меня, человека полей и лесов, за то, что, прибыв недавно сюда и не имея ни друзей, ни знакомых, я осмеливаюсь попросить вас напоить меня вином... Я слышал о вашей широкой натуре и щедром гостеприимстве...

Хань предложил ему свою чарку. Оказалось, что он мог пить сколько угодно.

Сюй, видя на монахе грязную и рваную одежду, отнесся к нему с весьма заметным высокомерием и еле с ним говорил. Хань тоже держал себя с ним, как с заморским торговцем. А тот быстро выпил одну за другой более двадцати чарок и тогда только откланялся и ушел.

С этой поры каждый раз, как у Ханя были гости, даос уже был тут. За обедом обедал, за вином пил. Ханю его назойливость стала надоедать. И вот раз, сидя за вином, Сюй, желая поиздеваться над ним, сказал:

– Послушайте, даосский настоятель, вот вы тут каждый день в гостях. Что ж вы ни разу не пожелаете быть сами нашим хозяином?

– Даос, – отвечал тот, смеясь, – в этом смысле совершенно похож на вас, почтеннейший: у того и другого над парой плеч имеется по глотке. Так ведь?

Сюю стало стыдно, и он не нашелся ничего возразить.

– Впрочем, – продолжал даос, – я уже очень давно об этом думаю. Придется воспользоваться данным случаем, чтобы как-нибудь понатужиться и угостить вас смиренной чаркой воды, что ли...

Когда они кончили пить, монах твердил им:

– Завтра в полдень, надеюсь, вы осчастливите меня своим высоколестным посещением!

На следующий день Хань и Сюй решили идти вместе, думая, что он, конечно, ничего не устроит. Однако монах уже ждал их по дороге к храму. Когда они вошли в двери, то увидели, что все дворы и здания были отделаны совершенно заново и целый ряд строений прихотливо извивался, одно за другим, словно тучи или лианы. Оба приятеля сильно изумились этому зрелищу.

– Действительно, – говорили они монаху, – мы уже давно здесь не были. Но когда же вы начали все это строить?

– Да не так давно закончили мы работы, – отвечал даос.

Теперь вошли в келью и увидели, что мебель блещет красотой и ни у какого магната в доме такой не найти. Хань и Сюй приняли серьезный вид и засвидетельствовали монаху свое почтение.

Сели за стол, и сейчас же стали подавать вино и носить блюда. Смотрят: суетятся проворные юноши лет шестнадцати, не более, одетые в атласные халаты и красные сапоги. Вино и яства чудесно пахнут, великолепны. Наставлено притом же всего в крайнем изобилии.

Когда кончили обедать, подали еще легкий десерт. Тут были какие-то дорогие фрукты, причем гости не знали даже названий большинства из них.

Фрукты лежали в чашах, сделанных из горного хрусталя и дорогих камней, так и сиявших на весь стол. Пили из стеклянных чар, чуть не больше фута в обхват.

– Позвать сюда сестер Ши! – сказал даос.

Слуга ушел, и сейчас же появились две красавицы. Одна была высокая и тонкая, нежная, словно ива. Другая была ростом пониже и, очевидно, очень молоденькая. Обе были бесконечно привлекательны и грациозны.

Даос велел им петь и угощать гостей вином. И вот младшая ударила в кастаньеты и запела, а старшая вторила ей, играя на сквозной флейте. И голос, и звук их были чистые, тонкие...

Когда они кончили, даос поднял в воздух свою чару и настаивал, чтобы гости пили до конца, а потом велел налить всем снова.

– Вы, кажется, давно не танцевали, – обратился он к красавицам. – Не разучились еще?

Сейчас же появился мальчик, который разостлал на полу, у самого стола, большой ковер, и обе певицы, став друг против друга, начали танцевать. Теперь их длинные платья веяли вокруг по воздуху, и душистая пыль неслась всюду.

Кончив танцевать, они небрежно облокотились на расписные ширмы. У Ханя и у Сюя в сердце стало свободно и хорошо, и душа их куда-то полетела. Незаметно для себя они окончательно охмелели. Впрочем, даос тоже не обращал на своих гостей внимания, перестал поднимать свою чару и приглашать их пить, поднялся и сказал:

– Будьте любезны, наливайте себе тут одни, а я пойду прилягу. Потом приду.

Отошел от стола и поставил к одной из стен диван, сделанный из прихотливого перламутра, а девушки сейчас же постлали ему тут парчовую постель. Затем они помогли ему лечь.

Даос притянул к себе старшую и лег с ней на одной подушке, приказав младшей стать у постели и чесать ему спину.

Видя такую картину, приятели потеряли всякое хладнокровие.

– Слушай, ты, даос, – кричал на него Сюй, – так бесчинствовать нельзя!

С этими словами он направился к монаху и хотел его растормошить, но тот быстро вскочил и убежал. Сюй подошел к дивану и видит, что младшая из сестер все еще стоит у постели. В пьяном раже он схватил ее и потащил к дивану, стоявшему у стены напротив, и, обняв ее, улегся вместе с нею. Затем, увидя, что красавица, лежавшая на расшитой постели даоса, все еще спит, он посмотрел на Ханя и сказал:

– Послушай, что ты за диковинный чудак!

Хань мигом бросился к кровати, лег на нее и хотел вступить с красавицей в бесстыдную близость, но та крепко уснула, и, как он ни расталкивал ее, она даже не повернулась. Делать нечего – Хань обнял ее и уснул с ней вместе.

Рассвело. Пьяный сон проходил. Хань чувствовал у своей груди какой-то холодный, леденящий все тело предмет. Взглянул: оказывается, он обнял какой-то длинный камень и лежит под крыльцом.

Он бросился теперь искать Сюя. Тот еще не проснулся, и Хань увидел, что он лежит головой на камне, полном испражнений, и сладко спит в развалинах отхожего места. Толкнул его ногой – тот поднялся... Посмотрели друг на друга, полные недоумения, а вокруг них был двор, весь заросший бурьяном, развалины дома в две комнатки – и больше ничего.

Шантаж¹⁰³

Студент Ли жил в Цзясяне. Он был хороший лютнист. Как-то случайно, проходя по восточному предместью города, он увидел, что рабочие, копавшие землю, нашли древнюю лютню. Ли воспользовался случаем и купил ее задешево.

Стер с нее грязь – она засверкала каким-то необыкновенным блеском. Укрепил струны, стал играть. Чистота ее, звучность были также совершенно необычны. Радости Ли не было пределов. Ему казалось, что он приобрел знаменитую обхватную яшму¹⁰⁴.

Ли положил ее в парчовый мешок и запер на хранение в потайной комнате, не показывая ее никому, даже самым близким родственникам.

На свою должность в этот город прибыл только что назначенный сюда правитель Чэн. Он послал свой именной листок и сделал Ли визит. У Ли было обыкновенно мало знакомств, но раз начальник первый сделал этот шаг, то Ли ему визит отдал.

Прошло всего несколько дней, а начальник уезда уже пригласил его на вино. Ли пошел лишь после настойчивых просьб со стороны Чэна. Чэн оказался необыкновенно изящным, тонким человеком, совершенно отрешенным от всякой пошлости. Он судил и беседовал, прямо брызгал своим остроумием и образованностью, так что Ли он полюбился, и через день-два он тоже, в свою очередь, загнул листок¹⁰⁵ и сделал ему ответное приглашение. За угощением обоим было очень весело, смеялись и еще более сошлись. С этих пор не было лунного вечера или цветочного утра, чтобы они не провели их вместе.

Так прошло более года. Как-то случайно Ли увидел в квартире Чэна лютню, обернутую в вышитый мешок. Она лежала на столе. Увидев ее, он сейчас же достал ее из мешка и стал со всех сторон рассматривать.

– Ах, ты тоже в этом понимаешь толк? – спросил Чэн.

– Да не то чтобы очень, – сказал Ли, – но я всю жизнь любил лютню.

– Как, – воскликнул изумленный Чэн, – мы с тобой друзья не первый день. Почему же ты ни разу не дал мне послушать своего отменного искусства?

С этими словами он пошевелил в жаровне, основательно раздул глубокий фимиам¹⁰⁶ и стал упрашивать Ли сыграть какую-нибудь вещицу. Ли из уважения исполнил просьбу.

– Очень, очень высокая рука¹⁰⁷, – вскричал Чэн. – Теперь я хочу тебе представить и свое ничтожное умение... Не смейся только над мелким колдуном¹⁰⁸.

И заиграл песню о «Едущем в вихре»¹⁰⁹... Звуки бурно-бурно помчались, в них зазвучало нечто порвавшее с миром, ушедшее от бренного праха...

Ли почувствовал себя еще более ниспроверженным, чем слушавший его перед тем Чэн, и выразил ему желание служить, как служит учителю ученик.

С этой поры обоих их связала дружбой лютня, отчего их взаимные чувства стали еще прочнее и сильнее.

Прошел еще год, в течение которого Чэн передал Ли полностью все, что умел сам. Тем не менее, когда приходил Чэн, Ли неизменно давал ему в руки свою обыкновенную лютню, все еще не желая обнаружить перед ним своего тайного сокровища.

Однажды вечером они сидели, порядочно захмелев.

– А я, знаешь, – сказал начальник, – только что сочинил пьеску. Не хочешь ли послушать?

И заиграл о Сянских женах¹¹⁰. Взял глубокий тон тайной скорби: лютня словно плакала. Ли бросился выражать свое одобрение.

– Досадно, – сказал Чэн, – что нет у нас хорошей лютни. Если бы хорошую лютню достать, то и тон, и звук были бы еще превосходнее!

Ли просиял радостью.

– А у меня, – сказал он, – хранится тут одна лютня, сильно отличающаяся от обыкновенных инструментов... Но раз мне удалось повстречать Чжун Ци¹¹¹, посмею ли я долее скрывать ее в тайнике?

Открыл шкаф и принес лютню вместе с мешком на спине. Чэн отер рукавом пыль, устроил лютню на столе, дал два-три удара по струнам... И ответили ритму тон твердый, тон нежный... Чудесный мастер, казалось, достиг божественного совершенства...

Ли слушал его и все время отбивал рукою такт, не переставая.

– Вот что я тебе скажу, – промолвил Чэн, – моя жалкая, мелкая, грубая игра оскорбительна для этого превосходного инструмента. А вот ежели бы дать сыграть на нем моей дубине¹¹², хоть разок, – то звук-другой, должно быть, послушать стоило бы!

– Как, – удивился Ли, – у тебя, сударь, в женских покоях тоже в этом преуспевают?

Чэн улыбнулся.

– Да вот, – сказал он, – то, что я сейчас играл тебе, воспринято мною, как говорится, от «тоненького государя»¹¹³.

– Экая досада, что это в твоих женских покоях, – сказал Ли, – мне, несчастному, так и не удастся, значит, послушать¹¹⁴!

– Ну, – возразил ему на это Чэн, – мы с тобой, как говорится, прошли до семей¹¹⁵... В самом деле, не стоит класть тебе запрет из-за внешних условий. Завтра, будь добр, принеси ко мне лютню, я заставлю тебе поиграть, усадив свою – эту самую – за занавеской¹¹⁶.

Ли возликовал и на следующий день побежал к нему, взяв в обхват свою лютню. Чэн устроил угощение, стали весело пить. Немного погодя Чэн унес лютню в комнату, сейчас же вышел и уселся. Тут же Ли увидел в занавеске мелькающий открытый, красивый облик.

Миг – и из комнаты полились звуки... Еще немного – и тихо начался струнный рокот... Ли слушал и не знал, откуда это, из какой мелодии, но ощущал душевное волнение и нежность, охватывающую прямо до костей... Душе и жизни, казалось, надо было лететь за какие-то грани и пределы...

Пьеса кончилась, и кто-то опять подошел взглянуть через занавес. Теперь не было сомнений: перед Ли стояла красавица лет двадцати, что называется – отделившаяся от современного¹¹⁷...

Начальник взял большой белый¹¹⁸ кубок и просил Ли осушить его. В это время там, в комнатах, перестроили лады и заиграли теперь «Оду приволью»¹¹⁹. У Ли вся душа была охвачена смятением, передавшимся и его телесным ощущениям. Он пил и пил. Упившись выше меры, вышел из-за стола и начал прощаться. Затем просил отдать ему лютню.

– Вот что, – сказал начальник, – ты пьян: как бы тебе не споткнуться. Свалишься еще, тогда гляди. Сделай милость, пожалуй ко мне завтра еще раз. Я велю тогда моей теремной половине выложить тебе все, в чем она особенно сильна.

И Ли пошел домой.

На следующий день он явился к начальнику, но нашел в его помещении полную тишину, какое-то безлюдье. К дверям вышел один очень старый сторож.

– В чем дело? – спросил Ли.

– Да вот о пятой страже¹²⁰ забрал всю семью и уехал, а зачем, не знаю. Сказал только, что вернется, вероятно, дня через три.

Ли пошел к указанному сроку караулить. День уже склонился к вечеру, а никаких признаков и никаких сведений не было. И приказные, и сторожа не знали, что и думать.

Доложили по начальству. Начальство явилось, взломали замки, заглянули в комнаты. Комнаты оказались совершенно пусты. Стояли лишь диваны и столы.

Поехали довести об этом до сведения высших властей губернии: там тоже не понимали, что все это значит и как это объяснить.

Потеряв свою лютню, Ли разрушил себе и пищу, и сон. И вот, не стесняясь дальностью расстояний, он поехал на родину Чэна наведаться в его семью, хотя это и было за несколько тысяч ли.

Чэн был уроженец страны Чу¹²¹. Три года тому назад он, что называется, «пожертвовал» деньги, и за это ему дали должность в Цзясяне¹²². Теперь Ли, имея в руках все сведения о его фамилии, имени и так далее, явился в родные веси Чэна и стал там повсюду наводить справки. Оказалось, что в Чу такого лица вовсе и не было.

Затем ему сказали, что там жил некий даос Чэн, большой мастер играть на лютне. Про него говорили также, будто он обладал секретом творить золото¹²³. Года три тому назад, – сообщили Ли, – даос вдруг исчез из виду, так что не этого ли человека он ищет.

После таких сообщений Ли стал внимательно прослеживать год рождения даоса, его наружность, лицо – все совпадало, как друг с дружкой две губы. Ошибки не было. И Ли теперь понял, что даос принял назначение единственно ради лютни.

Да! Знали друг друга, дружили больше года, а о музыке даже не заходила речь. Еще немного – и появилась лютня. Дальше еще – и выложил человек свое умение. Еще, еще – и ослепил человек своего друга красотой женщины...

Целых три года так исподволь да помаленьку просачиваться и долбить...

Страсть даоса была посильнее, чем страсть Ли.

В Поднебесной земле обманы и шантажи творятся на много ладов, но то, что выкинул даос, из всех таких историй является самым тонким обманом.

Сян Гао в тигре

Сян Гао, по прозванию Чудань, из Тайюаня, был очень близок и дружен со своим старшим братом, рожденным от наложницы, Чэном. Чэн имел любовницу-гетеру, по имени Босы, с которой был связан клятвенным обещанием и союзом: они дали друг другу слово, как бы руку на отсечение. Однако ее мать брала с него слишком дорого, и их союз не состоялся.

Как раз в это время мать Босы хотела выйти из сословия и стать честной женщиной. Для этого она сначала хотела отправить Босы. И вот граф Чжуан, всегда благоволивший к Босы, просил дать ему ее выкупить с тем, чтобы взять в наложницы.

– Вот что, – сказала она тогда матери, – раз мы обе хотим уйти от этого зла, то значит, мы стремимся выбраться из ада и подняться в небесные чертоги. Если же он берет меня как наложницу, то далеко ли это уйдет от нынешнего? Если уж я соглашусь кому отдаться всей своей душой, то студенту Чэну – только ему!

Мать изъявила согласие и сообщила Чэну решение дочери. Чэн как раз в это время потерял жену и еще не женился вторично. Он был страшно рад: вынул все свои сбережения, посватался к Босы и женился на ней.

Об этом узнал Чжуан и сильно рассердился на Чэна, который отнял увлекшую его женщину. Как-то случайно они повстречались на дороге, и граф начал ругать и поносить Чэна. Чэн не стерпел... Тогда граф натравил на него людей из свиты, и те наломали палок и стали его бить. Били до тех пор, пока он не умер, а затем поехали дальше.

Узнав об этом, Гао прибежал, посмотрел – брат его был уже мертв. Вне себя от горя и гнева, он написал жалобу уездному начальнику, но Чжуан всюду, где нужно, совал большие взятки и добился того, что Гао справедливости восстановить не удалось. Гао затаил в себе гнев, который так и засел ему в сердце, но жаловаться было уже некому. Он только и думал теперь, как бы на какой-нибудь проезжей дороге зарезать Чжуана. У него весь день был при себе острый нож. Он лежал в засаде средь травы возле горных троп.

Замысел его, однако, стал известен Чжуану, который стал теперь выезжать не иначе как с большой осторожностью. Затем ему сказали, что в Фэньчжоу есть некто Цзяо Дун, отважный и ловкий стрелок. Он призвал его сейчас к себе в телохранители и дал ему большое жалованье. Гао был лишен возможности осуществить свой замысел, но все-таки ежедневно подстерегал своего врага.

Однажды, когда он лежал в своей засаде, вдруг полил сильный дождь, и он весь промок сверху донизу, застыл и продрог, терпя сильные мучения. После дождя сразу же поднялся со всех сторон резкий ветер, и с ним посыпал ледяной град... Все тело Гао как-то потеряло способность ощущать боль и зуд.

Он вспомнил, что на перевале раньше был маленький храм, посвященный горному духу. И вот, сделав над собой усилие, вскочил и бросился туда. Вошел он в храм – и вдруг увидел, что там сидит его знакомый даос, который бывал у них в деревне за подачками и которого Гао подкармливал. Даос, конечно, его сейчас же узнал и, видя, что одежда Гао промокла насквозь, дал ему холщовый халат.

– Смените, – сказал он, – пока хоть на это.

Как только Гао переменил платье, он вдруг как-то преодолел озноб и сел на ноги, как сидят собаки... Посмотрел на себя и видит, что у него сразу наросла кожа и шерсть: что такое? – он превратился в тигра. А даос уже исчез, и неизвестно куда.

Испугался Гао – в душе заныла досада. Но затем ему пришло на мысль, что теперь-то он, уж наверное, поймает врага и полакомится его мясом, так что в конце концов все это было ему в высшей степени на руку. Он спустился с горы, дошел до места своей засады и видит, что его труп лежит в зарослях травы. Гао понял, что его первое тело уже умерло. Однако, боясь, что придется схоронить себя в зобы ворон и коршунов, он от времени до времени расхаживал вокруг и стерег свое тело.

Через несколько дней случилось проехать здесь Чжуану. Тигр выскочил, схватил Чжуана с лошади, свалил на землю, отгрыз ему голову и проглотил ее. Тогда Цзяо Дун пустил в него сзади стрелу, которая попала ему в брюхо. Тигр свалился и тут же издох.

Гао лежит теперь в густой траве и что-то смутно ощущает, как будто просыпаясь ото сна. Прошла еще ночь; наконец он встал и мог идти. Он тихо зашагал домой.

Дома все были напуганы тем, что Гао не возвращался несколько ночей кряду, и не знали, что думать. Увидя наконец его, обрадовались и бросились к нему с вопросами и ласковыми словами, но Гао лег на постель в крайнем изнеможении и не был в состоянии отвечать.

Вскоре дошли вести о Чжуане, и родные наперерыв подходили к Гао и поздравляли.

– Да ведь тигр – это был я! – сказал Гао и описал всю свою чудесную историю, которая сейчас же распространилась по деревне.

Чжуанов сын сильно горевал о смерти отца. Слыша теперь рассказы о Гао, он возненавидел его и подал жалобу. Начальник, однако, оставил жалобу без рассмотрения, ввиду невероятности дела и за отсутствием доказательств и улик.

Злая жена Цзян-чэн¹²⁴

Студент Гао Фань с детства отличался сообразительностью и к тому же обладал красивым лицом и изящными манерами. Четырнадцати лет он уже выдержал первый кандидатский экзамен. В богатых семьях все наперебой стремились выдать за него своих дочерей, но он выбирал с большим капризом, так что очень часто восставал против воли отца. Отца его звали Чжун-хун. У него Фань был единственный сын, и отец, конечно, любил его и жалел, не имея сил перечить ему ни в чем, какой бы то ни был пустяк.

Несколько лет тому назад в восточной части их села жил некий Фань, уже пожилой человек, занимавшийся преподаванием начальной грамоты малолетним на улицах и площадях. Он поселился с семьей у Гао, сняв у них помещение. Его дочь, которой дали прозвание Цзян-чэн, была одних лет с Гао Фанем, и тогда, значит, ей было лет восемь-девять. Дети целыми днями играли и забавлялись вместе тихо и дружно, без ссор и неприятностей. Потом девочка вместе с отцом переехала в другое место. Прошло лет пять; вестей друг другу о себе семьи не подавали.

Однажды студент Гао увидел в одном узком переулке какую-то прелестную девушку, красоты такой, что среди обыкновенных людей совершенно не встречается. При ней была маленькая служанка, лет семи-восьми. Гао не посмел поглядеть на нее как следует, а только бросил несколько косых взглядов. Девушка же остановила на нем глаза и как будто имела намерение с ним заговорить. Тут он рассмотрел ее пристальнее: оказалось, что это Цзян-чэн. До того они были изумлены, до того друг другу сразу обрадовались, что не могли вымолвить ни слова и глупо стояли, воззрившись один на другого. Только через некоторое время они простились, взволнованные и бесконечно влюбленные.

Уходя, студент нарочно обронил на землю красный платок. Девочка-служанка подобрала его и весело передала госпоже. Тогда та вытащила свой платок из рукава, подменила его и, сделав вид, что здесь нет ничего особенного, сказала девочке:

– Кандидат Гао – не чужой человек. Нельзя нам прятать вещь, которую он обронил. Беги, верни ему это.

Девочка нагнала студента и передала ему платок. Гао взял его с огромным удовольствием. Вернувшись домой, прошел к матери и попросил ее начать переговоры о браке.

– Послушай, сын, – говорила ему старуха, – у них ведь нет ни полкомнаты своей. Только и знают, что перебираются с места на место, то на север, то на юг. Что это тебе за пара?

– Так я хочу, – заявил он ей, – и, значит, никогда и ни в чем раскаиваться не буду.

Мать долго возражала, но осталась в нерешительности и пошла посоветоваться с мужем. Тот ни за что не хотел согласиться. Гао, услыша об этом, погрузился в унылую апатию. Ему кусок в горло не шел, и он перестал есть. Старуха была в большом горе и говорила мужу:

– Правда, что Фань беден, но не шпион же какой-нибудь или бесстыжий маклак! Позволь мне пройти к ним в дом. Если их девицу можно вообще взять замуж, то что за беда, что они бедны?

Муж согласился, и вот старуха, сделав вид, что желает идти вместе помолиться и возжечь свечи в храме Горного Владыки, явилась в дом Фаней. Она увидела сама, что у девушки чистые глаза, чудесные зубы – как есть красавица! Она сразу же ей сильно полюбилась; старуха тут же сделала роскошные подарки золотом и парчой, а затем прямо сказала, зачем пришла. Старуха Фань из вежливости отказывалась, отклоняла предложение, но потом приняла его, и дело было решено.

Студент, узнав от матери о том, что случилось, сейчас же повеселел и улыбнулся. Прошел год. Выбрали счастливый день, и юноша встретил дома свою молодую жену.

Супруги друг к другу подходили и жили в большой радости. Однако жена любила сердиться и, сердясь, отворачивалась от мужа, словно от незнакомого. При этом язык у нее все время трещал без умолку, буквально оглушая человека. Студент, любя ее, готов был все стерпеть и вынести, но родители его, услышав как-то, не одобрили и потихоньку от нее сделали сыну выговор. Она, однако, услыхала, приняла к сердцу и стала браниться пуще прежнего. Тогда муж начал кое-как отвечать ей на бранные выкрики. Она рассвирепела еще больше, поколотила его и выгнала за дверь, а дверь захлопнула.

Студент покряхтывал за дверью, не смея в нее постучать; обхватил колени, так и проспал под крышей всю ночь. С этих пор жена глядела на него как на врага. Раньше еще можно было, постояв довольно долго на коленях, дать ее гневу пройти, но теперь дела пошли все хуже и хуже: как ни гни колена, ничто не действовало. Бедному мужу становилось с ней все труднее и труднее.

Старики Гао пробовали слегка ее пожурить, но она так резко ответила, что разговаривать с ней было уже невозможно, и старики, сильно разгневавшись, потребовали, чтобы сын дал ей окончательный развод. Старики Фань, боясь стыда и срама, просили кое-кого из друзей умолить Гао, чтобы он не делал этого, но Гао отказал, и дело было сделано.

Так прошло около года. Студент как-то раз встретил тестя; тот схватил его за рукав и притащил к себе в дом. Здесь он принялся просить прощения и просто не знал, как извиниться. Вышла нарядная дочь, – супруги посмотрели друг на друга и сами не заметили, как растрогались.

Фань послал за вином и давай угощать зятя, потчуя его изо всех сил. Тут вскоре наступил вечер. Фань настойчиво оставлял его ночевать, постлал отдельную постель и пригласил мужа и жену лечь спать вместе.

На рассвете студент вернулся домой, но об этом не посмел сообщить ни отцу, ни матери и только, как говорится, «прикрывал и подшивал». С этих пор, дня через три, дней через пять, он приходил к тестю и ночевал у него в доме, а старики сидели у себя, ничего не зная.

В один прекрасный день Фань сам явился к старику Гао. Тот сначала его не принял, но так как Фань настойчиво требовал, то Гао велел его ввести. Фань ползал на коленях и умолял Гао, но тот ни за что не соглашался, ссылаясь на сына.

– Мой зять, – заявил ему Фань, – вчера ночевал у меня в доме, и я не слыхал, чтобы он говорил против меня.

Гао, в крайнем изумлении, спросил, когда же он успел там спать, и Фань рассказал все как было. Гао, красный от стыда, извинился и сказал:

– Я, конечно, этого не знал. Но раз он любит ее, зачем я один стану ей врагом?

Фань ушел. Гао призвал сына и стал его бранить. Студент стоял, понурив голову и не дыша, а в это время Фань уже привел дочь.

– Я не могу, – сказал при этом старик Гао, – ради жены моего сына потакать его проступкам. Пусть лучше каждый из нас живет в своей половине. А вас, Фань, я попрошу потрудиться быть хозяином при этом торжестве восстановления нарушенного брака.

Фань принялся его уговаривать, но Гао не слушал. Старики поселились теперь на отдельном дворе и только послали молодым от себя служанку.

Прошел месяц. Супруги жили тихо, и старики стали как будто успокаиваться. Однако вскоре молодая жена опять начала себя распускать. У студента на лице иногда появлялись следы от ногтей. Старики, конечно, отлично знали, откуда это, но терпели и не спрашивали сына, пока однажды он, не выдержав побоев, не прибежал к родителям, чтобы спрятаться от жены. Вид у него был при этом растерянный – такой запуганный, словно у воробья, которого заклевывает коршун. Только что старики принялись его расспрашивать и утешать, удивляясь и охая, как невестка уже входила к ним, колотя палкой по чему попало и преследуя мужа. Она прямо прошла к старику, схватила приникшего к отцу мужа и стала его бить. Старики вскипели гневом и принялись ее ругать, но она не обращала на них ни малейшего внимания и продолжала бить мужа. Нанеся ему несколько десятков ударов палкой, она наконец в сердцах удалилась.

– Я хотел избежать скандалов, – говорил отец, прогоняя от себя сына, – и поэтому расторг ваш брак. Ты, однако, скандалы такие очень любишь. К чему же ты убегаешь от них?

После того как его прогнал отец, студент уже совершенно не знал, куда приткнуться и к кому пойти. Старик, боясь, как бы он, удрученный и изломанный, не причинил себе смерть, велел ему жить одному и только посылал пищу ему. Затем он позвал Фаня и велел ему проучить свою дочь. Тот вошел к ней и начал ее на тысячи ладов усовещивать, но дочь не только отказывалась слушать, но даже в ответ засыпала отца оскорбительными, скверными словами. Фань отряхнул платье и ушел, поклявшись, что между ними все кончено. Вскоре он от гнева захворал и умер, а вслед за ним умерла и старуха. Молодая, однако, из ненависти к отцу, не пошла на похороны, а только и знала, что громко поносила его и бранила, нарочно стараясь, чтобы старикам Гао через стену было все слышно. Гао оставлял все это без внимания.

С тех пор как студент стал жить один, ему показалось, что он вырвался из кипящего котла. Однако ему стало как-то скучно, и вот он потихоньку позвал к себе сваху Ли, дал ей денег и велел привести к нему на дом гетеру. Та стала теперь приходить и уходить по ночам. Так продолжалось у них довольно долго. Однако жена мало-помалу да прознала; явилась к мужу в комнату и принялась ругаться оскорбительными словами. Студент с жаром принялся доказывать ей, что это неправда, клялся небом и днем... Наконец она удалилась к себе, но с этого дня стала все время подсматривать у входа к мужу.

Как-то раз только что сваха вышла от студента, как наткнулась на его жену, которая резко ее окрикнула. Сваха так изменилась в лице, что у жены все подозрения сразу окрепли.

– Говори прямо, – кричала она, – что ты тут делаешь? Тогда я тебя еще, пожалуй, помилую. Если же что-нибудь скроешь, то твоим волосам придет конец.

Сваха, трясясь от страха, стала ей докладывать:

– За полмесяца здесь была два раза только одна Ли Юнь-ян, из веселого дома. А сегодня как раз барин сказал мне, что он на горе Юйцы увидел женщину из дома Тао; у ней острые и маленькие ножки, которые ему чрезвычайно полюбились. Он велел мне позвать ее. Правда, что она не из честных, но ей все же пока неудобно быть ночною посетительницей. Поэтому еще неизвестно, выйдет ли это дело.

Молодая сочла слова свахи правдивыми и поэтому обошлась с ней великодушно. Однако когда та уже собралась уходить, она снова задержала ее, а с наступлением сумерек стала ей приказывать:

– Ты ступай вперед и потуши у него свечу, а сама скажи, что пришла женщина от Тао.

Сваха так и поступила. Молодая быстро вошла к студенту, который, сильно обрадовавшись, схватил ее за руки и торопил сесть. Затем стал подробно рассказывать о том, как он жаждет ее. Женщина молчала, не проронив ни слова. Студент стал впотьмах искать ее ноги.

– С тех пор как там на горе я увидел твое лицо, милая фея, – шептал он, – в моей душе живет только любовь, и только к тебе.

Женщина все молчала.

– Давнее-давнее мое желание, – продолжал он, – вот наконец сегодня может исполниться... Как можно допустить, чтобы смотреть тебе в лицо и не распознавать его черт?

Схватил свечу, зажег. Смотрит – это Цзян-чэн. Перепугался насмерть, побледнел, выронил из рук свечу на пол, стал на колени и от страха качался из стороны в сторону, как будто над шеей был занесен меч. Она взяла его за ухо и так притащила домой. Там она достала иглу и исколола ему сплошь все верхние части ног. Затем положила спать на низкую кровать. Когда же он проснулся, то она принялась его ругать несчетное число раз. Студент стал бояться ее, как тигра или волка. И даже тогда, когда она по временам дарила его взглядом, то на постели с ней он дрожал, робел и ничего, как люди, делать не мог. Она хлестала его по щекам и, накричав на него, гнала прочь. После этого он ей опротивел еще более, и она совершенно перестала считаться с ним как с человеком. Студент, живя среди духов, цветов и женщин, чувствовал себя как человек, сидящий в тюрьме среди грубых и зверских тиранов-смотрителей и взирающий с надеждой и страхом на тюремного старосту.

У жены Гао были две сестры, вышедшие замуж за студентов. Старшая была тихая и хорошая. Она заикалась и часто не уживалась с сестрой. Вторая – замужем за студентом Гэ – была, наоборот, хитрая, сметливая спорщица и острая на язык. Она любовалась собой, кокетничала, но по красоте была несравненно ниже Цзян-чэн, что вызывало в ней по отношению к сестре зависть и ревность. Когда сестры сходились, у них не было других разговоров, кроме как о власти своей половины над мужскою. Каждая торжествующе рассказывала о себе, и на этом обе тесно сблизились. Когда студент хотел идти к родственникам и друзьям, то жена кричала на него и сердилась, и только идя к Гэ, он знал, что она заведомо ничего против этого не имеет.

Однажды он сидел и пил у Гэ. Оба напились пьяными.

– Чего ты так ее боишься? – смеялся Гэ над Гао.

– Много в мире есть непонятного, – отвечал ему с усмешкой Гао. – То, чего я боюсь, – понятно: я боюсь ее красоты. А ведь кой у кого красавица похуже моей, а боится он ее так же, как и я. Этакое омрачение будет, пожалуй, посерьезнее!

Гэ страшно смутился и не нашелся возразить. Служанка подслушала этот разговор и донесла жене Гэ. Та рассвирепела, схватила палку и выбежала к ним. Студент, видя, в каком она состоянии, бросился к своим туфлям и хотел бежать, но палка уже взметнулась и ударила его по спине. Три раза она опускалась ему на спину, и три раза он падал с ног. Подняться уже не мог, и она нечаянно угодила ему прямо по голове. Сейчас же потекла кровь, словно сок из плода. Затем она ушла, а студент кое-как заковылял домой.

Когда он вернулся, жена, донельзя удивленная его видом, стала расспрашивать, как и что, но Гао, боясь сказать что-нибудь против свояченицы, не смел сообщить ей все сразу, и только когда она пристала к нему с вопросами, он наконец рассказал все, как было.

Сейчас же она повязала ему шелковым платком голову и сказала в сердцах:

– Кто ее просил бить чужого мужа?

Засучив рукава, подобрала платье, сунула за пазуху деревянный пест и с прислугой устремилась к сестре. Когда она пришла, та встретила ее приветливо и смеясь, но она, не говоря ни слова, ударила ее пестом так, что та упала; разорвала ей штаны и стала бить... Вышибла зубы, рассекла губы... Брызнула моча, выскочил кал.

Жена Гао ушла. Избитая сестра, не зная, что делать от стыда и злости, послала своего мужа к студенту Гао с жалобой. Тот выбежал ему навстречу и участливо соболезновал.

– Слушай, – сказал тот, отведя Гао в сторону, – я сюда пришел просто потому, что иначе поступить не мог. Я страшно доволен, что хоть чужими руками, да удалось проучить мою нахальную, бессердечную бабу. А нам-то с тобой враждовать, скажи, зачем?

Однако жена Гао успела это подслушать, выбежала и, тыча пальцем в лицо Гэ, ругалась и кричала:

– Паршивый вор! Жена дома страдает, бедная, а он тут перешептывается с чужими людьми, чтобы на этом подружиться! Ну как не забить такого мужа насмерть?

Крича изо всей мочи, побежала за палкой, но Гэ, почуя большую беду, бросился к двери и быстро удрал.

С этих пор у студента не стало никого, к кому можно было бы пойти.

Зашел к нему как-то раз его товарищ по занятиям Ван Цзы-я, и он упросил его с ним посидеть. За вином Ван стал шутить и острить насчет его женской половины, густо уснащая речь непристойностями. Жена Гао, увидя, что у него сидит гость, подслушала эти речи и, незаметно подбросив гостю в суп ядовитый боб, подала на стол. Вскоре после этого Вана стало рвать, больно, нестерпимо, так что, казалось, еле-еле оставалось, чем дышать. Жена Гао послала служанку спросить его, посмеет ли он еще быть таким непристойным. Тут Ван понял, откуда пришла болезнь, застонал и умолял смилостивиться. Взглянул на стол – перед ним уже стоял суп из чечевицы лу и ждал его. Съев суп, больной почувствовал облегчение, и рвота остановилась.

После этого все сверстники и товарищи Гао друг друга предупредили, и уже никто не решался прийти к нему выпить.

У Вана была винная лавка, в которой росло много красных слив.

Однажды он устроил пирушку, созвав товарищей и приятелей. Гао доложил супруге, что у него назначено литературное собрание, и тоже пошел к Вану. Под вечер, когда все уже охмелели, Ван сказал приятелям:

– Здесь как раз гостит знаменитая певица из Наньчана. Можно будет позвать ее сюда к нам, пусть выпьет с нами!

Все изъявили полное удовольствие, но Гао сейчас же отодвинулся от стола, встал и начал прощаться. Публика бросилась его задерживать и тащила обратно.

– Правда, что у тебя дома уши и глаза берут далеко, но сюда-то они уж не проникнут!

И поклялись наложить печать на свои рты. Тогда наконец Гао вновь уселся на свое место.

Скоро к ним действительно вышла певичка. Лет ей было семнадцать-восемнадцать. Чудесно бряцали на ней безделушки из драгоценных камней.

Облака прически лежали прекрасным узором, словно выхваченные из резьбы. Спросили, как ее зовут. Оказалось, что фамилия ее Се, а именуют ее Фан-лань¹²⁵. Ее восклицания и речи были полны высшего изящества и тонкой привлекательности, так что весь стол сходил с ума. А между тем она обратила особое внимание на Гао и часто давала ему это понять выражением своего лица. Публика скоро это заметила и потащила студента к ней, усадив их рядышком, плечом к плечу.

Фан-лань взяла его руку и написала пальцем на его ладони знак су¹²⁶. Студент хотел уйти – не мог, хотел остаться – не смел. В сердце все перемешалось, словно путаные нити в клубке.

Словами он ничего не мог выразить, а, наклонив голову, слушал, что она шептала. Уже давно охмелев от вина, он теперь все более и более терял голову в безумном волнении и сразу забыл о спящем дома нарумяненном тигре.

Вскоре послышались звуки водяных часов, уже сильно подвинувшихся к ночи. Гости в лавке поредели и вскоре все ушли. Только в дальнем углу сидел за столом какой-то красивый молодой человек и пил один при свече. Маленький слуга-отрок, с салфеткой в руке, ему прислуживал. Пировавшие за столом обратили внимание на высокое изящество этого юноши и обменивались потихоньку мнениями. Вскоре затем юноша кончил пить и ушел, но слуга вернулся и, подойдя к Гао, сказал:

– Мой хозяин ждет вас на пару слов.

Публика так и не узнала, кто это был, но Гао, резко изменившись в лице и не имея даже времени попрощаться, быстро-быстро убежал. Юноша, конечно, оказался его женой, Цзян-чэн, а отрок – слугой Гао.

Он пошел за ней домой, лег и покорно подставил себя под удары плети и палки.

С этих пор она стала его держать еще строже, и даже простые визиты к ним по случаю траура или радостных событий совершенно прекратились.

Приехал окружной экзаменатор и открыл сессию. Гао за неверное понимание канонического текста был из кандидатов разжалован в низшую степень.

Однажды он о чем-то заговорил со служанкой. Жена, заподозрив его в связи с ней, схватила винный жбан, надела ей на голову и давай по нему колотить. Затем связала мужа с ней вместе, взяла вышивальные ножницы, отрезала у них на животе по куску мяса и пересадила от одного к другому. Затем развязала их и велела каждому сделать перевязку самому. Говорят, что прошло больше месяца, прежде чем заплаты срослись с живым телом в одно целое.

Бывало, она голыми ногами топчет блин, бросит в грязь и велит мужу подобрать и съесть. И такие шутки выделывала с ним на каждом шагу.

Мать Гао, случайно придя к ним ради сына и увидя, как он высох и изможден, вернулась домой и стала горько рыдать, ища смерти. Ночью она увидела во сне какого-то старца.

– Не надо мучиться и горевать, – заявил он ей. – Это всё дела их предыдущей жизни. Цзянчэн на самом деле долговечная мышь, которую кормил покойный хэшан Цзин Е, а господин Гао, твой сын, был в своей первой жизни ученым. Однажды он случайно заехал в храм и нечаянно раздавил мышь. И вот теперь она ему мстит. Человеческой силе здесь нечего делать. Ты вставай теперь пораньше и сердцем, полным веры и благоговения, читай священные слова молитвы к Гуань-инь¹²⁷. Читай их по сто раз, и по молитве твоей будет тебе воздаяние!

Старуха проснулась и рассказала сон мужу. Тот подивился, но вместе с ней стал послушно исполнять то, что было внушено.

Прошло еще около двух месяцев. Жена Гао свирепствовала по-прежнему. Кроме того, она теперь стала как-то особенно неистовствовать и сходить с ума. Услышит на улице военный барабан – бежит сейчас же в чем попало, со взъерошенными волосами, и, глупо уставясь, вытягивает шею и глазеет. Хоть тысяча человек тут будь и указывай на нее пальцами, не обратит внимания. Старики, родители сына, краснели за нее, но запретить ей не могли и должны были ограничиться безмолвным порицанием.

Однажды является в село старик хэшан, останавливается у ворот Гао и начинает проповедовать о воздаяниях за дела прежней жизни. Слушатели стояли стеной вокруг него. Хэшан стал дуть в кожу на барабане, подражая мычанью коровы, и вдруг жена Гао выбежала из ворот. Видя, что людей так много, что нет возможности взглянуть через толпу, она велела служанке принести из дома диван, влезла на него и стала смотреть. Все глаза уставились на нее, но она делала вид, что не замечает.

Монах, кончив проповедь, попросил чашку чистой воды и, взяв ее в руку, обратился к жене Гао со словами:

– Не злись, не злись! Прежняя твоя жизнь – не ложь. Нынешняя твоя жизнь – не истина. Брысь! Мышь, мышь, спрячь голову, беги! Смотри, чтоб не погнался кот!

Проговорив все это, он набрал в рот воды и прыснул прямо ей в лицо. Румяна и белила так и потекли вниз, запачкав всю одежду.

Публика ахнула, ожидая, что женщина сейчас же придет в ярость, но та ровно ничего не сказала, вытерлась и пошла домой. Хэшан вслед за этим тоже ушел.

Войдя к себе, женщина села и сидела, как помешавшаяся: грустно-грустно так смотрела, словно чего-то лишилась. Целый день ничего не ела, постлала себе постель и сейчас же легла.

Вдруг среди ночи она разбудила мужа. Тот, думая, что ей нужно, как говорится, обронить, бросился подавать ей ночной горшок, но она оттолкнула это и в темноте схватила мужа за руку, таща его под одеяло. Студент повиновался... Все члены тела его дрожали от испуга, словно ему предъявили царский указ.

– Я довела тебя до такого состояния, – говорила она, волнуясь, – можно ли меня считать за человека?

Стала теперь рукой гладить его по всему телу и каждый раз, как нащупывала следы от ножа или палки, всхлипывала и роняла слезы, впиваясь сама в себя ногтями и изливая досаду, что нет на нее смерти. Студент, видя ее в таком состоянии, совершенно не мог вынести этого, бросился ее успокаивать всякими ласковыми словами.

– Я думаю, – сказала она, – что этот хэшан, наверное, сам бодисатва, принявший вид человека. Как только его чистая вода на меня брызнула, у меня все внутри как будто переменилось. Теперь я вспоминаю то, что я до сих пор делала, и все это мне кажется каким-то миром вне меня. Уж не была ли я раньше не человеком, а чем-то другим? И что у меня была за душа! Была мужу жена и не могла дать ему радости. Свекрови своей не умела служить¹²⁸. Завтра же переедем опять к старикам и будем с ними вместе жить по-прежнему! Мне так удобнее, пожалуй, будет за ними ухаживать!

И так она говорила всю ночь: слова лились, словно сучилась нить; будто беседовала с ним после десятилетней разлуки.

Рано утром она встала. Сейчас же сложила платье, собрала вещи, велела служанке тащить сундук, а сама понесла одеяла и матрацы и торопила мужа идти вперед, стучаться к старикам. Старуха вышла, посмотрела, страшно удивилась и спросила, что все это значит. Сын сказал ей, как и что. Старуха нерешительно медлила и имела вид сбитой с толку, но невестка с прислугой уже входили в дом. Мать за ней. Цзян-чэн упала на землю, рыдала вся в слезах, умоляя старуху не дать ей только умереть. Видя теперь ее искренность, старуха тоже заплакала.

– Дитя мое, зачем ты это делала? – говорила она.

Сын тогда рассказал матери во всех подробностях, что случилось, и та поняла, что прежний ее сон сбылся. Сильно обрадовалась и сейчас же велела слугам приготовить супругам их прежнее помещение.

С этих пор молодая стала приветливой к старикам и послушной, куда больше, чем любой почтительный сын. Когда она кого-нибудь встречала, то краснела, словно новобрачная. Иногда ей в шутку напоминали о прошлом: краска заливала тогда ей лицо. Кроме того, она оказалась бережливой и прилежной.

Прошло три года. Старики не занимались делами, а их богатства сильно возросли.

В этом же году студент прошел на высших экзаменах.

Жена теперь часто говорила ему:

– Ты до сих пор ведь еще помнишь девицу Фан-лань, хотя и видел ее всего раз!

Однако студент, не принимая теперь уже никаких огорчений, был во всех своих желаниях вполне удовлетворен, так что разные вздорные мысли уже не смели рождаться в голове, и он отвечал ей кое-как.

Потом ему пришлось для следующих экзаменов ехать в столицу.

Вернувшись через несколько месяцев, он вошел к жене и увидел, что Фан-лань сидит с его женой и играет в шахматы. Вне себя от изумления, спросил – как это понять? Оказывается, она выкупила ее за несколько сот лан.

Я познакомился с Ван Цзы-я в Шаосине. Он мне рассказал это со всеми подробностями. Целую ночь говорил!

Послесловие рассказчика

Человек в своей жизни плод дел своих знает: он пьет или ест, – нам непременно за что-нибудь воздается.

Однако те возмездия, которые нам учиняются в наших спальнях, напоминают чирей, проросший на кости. Злостность такой штуки особенно ужасна!

Все мы знаем, что в мире добрых жен – одна на десяток, а злых – девять на десяток. Все это чтоб нам показать, как мало таких, кто средь нас умеют дела настоящие, добрые делать!

Богиня Гуань-инь! Твоя сила в обете, даваемом нами, огромна и повсеместна! Так почему ж тебе не взять, как здесь, воды из чашки и не спрыснуть все наши тысячи людей, живущих в этом самом мире?

Волшебник Гун

Даос Гун не имел ни имени, ни прозвания. Неизвестно также, откуда он был родом. Раз он пришел ко дворцу луского князя и просил разрешения повидать его. Привратники не стали и докладывать.

В это время вышел из дворца какой-то чиновник. Даос сделал ему приветствие и стал просить о том же. Чиновник, видя, что монах грязен и оборван, велел его прогнать, но, как его ни гнали, монах приходил снова. Чиновник рассердился, велел его поколотить и вытолкать.

Добежав до места, где никого не было, даос вдруг засмеялся, вынул сто лан желтого золота и попросил человека, который за ним гнался, передать это чиновнику и сказать, что он и не собирался свидеться с князем, а только, прослышав, что во втором саду дворца есть цветы и деревья, башни и террасы, – верх человеческого великолепия, – хочет, чтобы его проводили туда погулять, так что если это возможно, то он сочтет себя на всю жизнь удовлетворенным. Сверх золота он дал еще серебра гнавшемуся за ним человеку. Тот был весьма доволен и исполнил поручение. Чиновник тоже просиял и повел даоса через задние службы в сад.

Там он походил с ним по всем интересным местам, а затем поднялся с ним на башню. Чиновник прислонился к окну, и как раз в это время даос его толкнул. Тот почувствовал, что падает с башни вниз и что его у поясницы охватывает лишь тонкая веревка. Вися таким образом в воздухе, он взглянул вниз: было так высоко и так глубоко внизу, что у него закружилась голова и помутился взор; веревка уже как будто скрипит и рвется.

В ужасе он стал громко кричать. Сейчас же прибежало несколько дворцовых смотрителей, которые также сильно перепугались, видя, как высоко от земли он висит. Взбежали на верх башни и увидели, что конец веревки прикреплен к крыше, но если отвязать ее и спустить висящего, то веревка слишком тонка и напряжения не выдержит. Стали всюду искать даоса, но тот исчез. Руки были, таким образом, у всех связаны, и никто ничего не мог придумать.

Пошли доложить об этом князю. Тот пришел и сильно подивился всей этой истории. Велел набросать травы у башни внизу, разложить вату и затем уже оборвать веревку. Только что кончили работать, как пеньковая веревка оборвалась сама собой: оказалось, что человек висел всего на фут от земли. Переглянулись и не могли удержаться от смеха.

Князь велел отыскать даоса. Кто-то слышал, что он живет у студента Шана. Князь послал к нему за справками, но оказалось, что даос ушел гулять и с тех пор не приходил. Наконец его встретили на дороге и притащили к князю, который сейчас же усадил его и стал милостиво угощать. Затем он начал его упрашивать показать какой-нибудь фокус.

– Ваш покорный слуга, – отвечал на это монах, – человек полей, грубый, неотесанный, и никаких особенных талантов у меня нет. Но раз меня удостаивают такого богатого угощения, то я позволю себе предложить вашему великокняжеству послушать, как артистки будут петь вам о вашем многолетии.

С этими словами он залез к себе в рукав, поискал там и вытащил красавицу, которую и поставил на пол. Она тут же поклонилась князю в ноги. Даос велел ей приготовиться к исполнению пьесы «Пир у Яшмового озера» и пророчить в ней князю десятки тысяч лет жизни. Певица поднялась на подмостки и начала петь. После нескольких ее слов даос снова вынул фигурку, которая сказала, что она Сиванму¹²⁹. Вслед за тем вышли, одна за другой, из рукава монаха и Дун Шуан-чэн, и Сюй Фэй-цюн¹³⁰, и все бессмертные феи. Наконец появилась Дева-Ткачиха¹³¹. Она подошла к князю, поздоровалась и поднесла ему небесную одежду. Золото и краски этого платья блестели, сияли, играли и переливались, наполняя всю комнату лучами.

Князю показалось, что одежда фальшивая, и он потребовал, чтобы ему ее показали. Даос резко сказал: «Нельзя!» – но князь не послушался и в конце концов осмотрел. Действительно, это оказалось платье без единого шва, которое человеческие руки, конечно, сделать не могут.

Даосу это не понравилось.

– Ваш покорный раб, – сказал он, – сделал решительно все, что мог, по всей своей искренности, чтобы услужить вашему великокняжеству. Я даже на время одолжился у Небесной Внучки¹³², чтобы добыть это платье. Теперь же оно замарано нечистым духом... Как я теперь буду его отдавать прежней его владелице?

Князь опять сказал, что эти певицы, наверное, все бессмертные феи, и подумал, что недурно было бы ему оставить у себя одну-другую из них. Однако, всмотревшись в них пристальнее, он увидел, что все они – певицы из его же собственного дворца.

Затем князю показалось, что пьесы, исполненные певицами, как будто не совсем те, что входили в их прежний репертуар. Он спросил их, и действительно оказалось, что они сами по себе их не знают и даже не представляют себе.

Даос взял платье, положил в огонь и обжарил, а затем убрал к себе в рукав. Стали его обыскивать, шарили-шарили – платья уже не было.

С этих пор князь проникся к даосу особенно глубоким уважением и хотел, чтобы тот остался жить во дворце.

– Я человек дикий, – говорил ему на это даос. – Мне дворцовые хоромы представляются чем-то вроде клетки. Мне гораздо лучше жить у студента: там мне свободно!

И каждый день под вечер отправлялся к себе домой. Порой же, когда князь особенно усердно оставлял его ночевать, он иногда оставался. Тогда он за ужином в шутку переделывал цветы и растения разных времен года в обратный порядок и этим забавлялся.

Князь задал ему по этому поводу вопрос:

– Правда ли, скажите, что бессмертные и святые люди, как я слыхал, все-таки не могут забыть о своих человеческих чувствах?

– Бессмертные – да, может быть, – отвечал даос, – но я не святой. Вот отчего сердце мое напоминает засохшее дерево!

Однажды, когда он ночевал во дворце, князь послал молоденькую певичку пойти на него посмотреть. Она вошла в комнату, несколько раз окликнула; даос не отзывался. Зажгла свечу: оказывается, он сидит с закрытыми глазами на кровати.

Стала его тормошить. У даоса сверкнул зрачок, и веко опять закрылось. Стала теребить еще и еще – раздавался только сап. Девица толкнула его: он послушно повалился, куда двинула рука, и лежал, как пьяный или оглушенный громом. Постучала ему по лбу – крепкий лоб: палец так и отскакивает, и – гудит, словно железный котел.

Певица побежала и рассказала князю. Князь велел уколоть его иглой. Игла, однако, не входила. Толкнули его. Тело стало таким тяжелым – нельзя было и пошевелить. Потребовалось больше десяти человек, чтоб его поднять и бросить у кровати... У людей было такое впечатление, словно то был камень пудов в двадцать пять, который упал на землю.

Наутро посмотрели на него опять: он спал на полу. Проснулся и засмеялся.

– Всю ночь были дурные сны. С кровати свалился и то не заметил! – говорил он весело.

Вслед за сим женщины во дворце стали забавляться тем, что трогали его, когда он сидел или лежал. В первый раз тронут – он еще мягок, а дальше – уже становится словно железо или камень.

Даос жил у студента Шана и часто по ночам не возвращался. Шан как-то запер дверь на замок. Утром открыл; видит, что монах спит себе в комнате.

Студент Шан незадолго перед этим подружился и сблизился с певицей Хой Гэ. Они дали друг другу слово и стремились пожениться. Хой отличалась своим умением петь и своей гитарой затмевала всех сверстниц. Луский князь, услыхав о ней, призвал к себе во дворец и заставил у него служить. Шану пришлось теперь прекратить свидания, и хотя он неотвязно о ней думал, но сообщаться не было возможности, – это его сильно мучило.

Однажды вечером он спросил у даоса, не видел ли он Хой Гэ. Тот отвечал, что видел всех певиц, но не знает, которая из них Хой Гэ. Тогда Шан описал ему ее наружность и сказал, сколько ей лет. Даос вспомнил. Шан стал просить его передать ей пару слов.

– Я человек не от мира, – отвечал даос, – и не могу исполнять для вас подобные обязанности любовного почтаря.

Шан умолял его неотступно. Тогда даос, раскрыв свой рукав, сказал ему:

– Если уж так хотите с ней увидеться, пожалуйста, полезайте сюда!

Шан заглянул в рукав. Там было просторно, как в комнате. Он вполз туда, и вдруг яркий свет пронизал все помещение, которое стало теперь обширным, как настоящий зал присутственного места или же храм; при этом здесь ни в какой мебели не было недостатка: столы всех сортов, диваны, кровати – все было налицо. Шан сидел в комнате без малейшего стеснения или неудовольствия.

Даос пришел во дворец и сел играть с князем в шахматы. Увидя подходящую к ним Хой Гэ, он сделал вид, что хочет стереть рукавом пыль, и Хой Гэ уже сидела в рукаве. Между тем никто этого не заметил.

Шан сидел в комнате один и сосредоточенно мечтал о Хой Гэ. Вдруг с потолка падает красавица. Шан смотрит – она и есть: Хой Гэ! В крайнем изумлении, сменившемся радостными восторгами, они слились друг с другом в плотнейшую близость.

– Эту странную сегодняшнюю нашу судьбу, – говорил ей студент, – нельзя не запечатлеть. Прошу тебя, милая, припиши свой стих к моему!

И он написал на стене:

Хой продолжала:

Шан давал следующий стих:

Она отвечала:

Только что они кончили писать, как сразу же вошло пять человек в остроконечных шапках и розовых костюмах. Всмотрелись – совершенно неизвестные люди, никогда им не встречавшиеся. Не говоря ни слова, молча поторопили Хой Гэ уйти, а бедный Шан в крайнем смятении и ужасе не понимал, откуда все это.

Даос вернулся домой и крикнул Шану, чтоб выходил. Стал расспрашивать, как дела и прочее. Шан кое-что скрыл, рассказал не обо всем, но даос с тонкой улыбкой расстегнул халат, вывернул рукав и показал. Шан стал пристально всматриваться: в рукаве оказались еле-еле заметные знаки, тоненькие, маленькие, словно блохи: то были те самые стихи, которые писал он с Хой Гэ!

Дней через десять Шан опять попросился в рукав и в общем побывал там раза три.

– У меня в животе уже шевелится, – говорила ему Хой Гэ. – Мне это ужасно неприятно. Я, положим, всегда туго затягиваю талию, но у нас во дворце ушей и глаз больше, чем нужно. Если в одно прекрасное утро мне придется разрешиться, куда, скажи, я упрячу крик ребенка? Пожалуйста, будь добр, поговори со святым Гуном. Пусть он придет мне на помощь, когда увидит, что мою талию распирает во все стороны.

Шан согласился исполнить ее просьбу, прошел к даосу, пал перед ним на землю и так лежал, не вставая. Даос поднял его и сказал:

– То, что вы хотите сказать, я уже знаю, хорошо знаю. И, пожалуйста, не беспокойтесь. Ведь ваш род только на этой ниточке и будет держаться. Неужели же я позволю себе отказать вам в этой ничтожной услуге? Тем не менее теперь уже вам не следует больше ко мне влезать... И то, что я делаю из благодарности к вам, никоим образом не связано с вашей чувственностью!

Прошло еще несколько месяцев. Как-то даос приходит домой и говорит:

– Вот, принес барчонка! Тащите сюда скорей пеленки!

Жена Шана, очень умная и хорошая женщина, была уже лет тридцати или около этого, но, родив несколько раз, имела в живых только одного сына. Только что перед этим у нее была девочка, которая умерла, когда ей едва исполнился месяц. Теперь, слыша, что говорит Шан, в радостном изумлении она выбежала к даосу, а тот поискал в своем рукаве и вынул младенца, который как будто сладко-сладко спал. Пуповина еще не была перевязана. Жена Шана сейчас же приняла ребенка, запеленала, и он тут же зауакал и разразился плачем.

Даос снял свое платье и сказал:

– Родильные крови все платье мне испачкали. Это мы, даосы, ненавидим больше всего. Вот теперь из-за вас, сударь, приходится в одно прекрасное утро бросить милую вещь, которую носил двадцать лет.

Шан дал ему переменить платье.

– Эту старую штуку вы не бросайте, – наставительно говорил ему даос. – Если взять и отрезать от нее кусок величиной с деньгу, это может помочь при трудных родах и дать выход мертвому младенцу.

Шан принял это к сведению.

Так прожили еще довольно долго. Вдруг даос говорит студенту:

– От этой, помните, моей старой рвани, что у вас хранится, вы оставьте себе небольшой кусок для собственного употребления. После моей смерти все-таки об этом не забудьте!

Шану показалось в этих словах что-то зловещее, но даос больше ничего не сказал и ушел. Он прошел во дворец к князю.

– Я собрался умирать, – заявил он.

Князь сильно удивился, стал расспрашивать, но даос твердил свое:

– Это уж так предопределено! Что об этом говорить?

Князь не хотел верить и стал силой его удерживать, предлагая сыграть партию в шахматы, но даос быстро встал, и, как его князь ни останавливал, он попросился пройти куда-нибудь из зала.

Князь разрешил. Даос устремился вон и в одной из комнат лег. Смотрят – он уже мертв. Князь похоронил его весьма торжественно, сделав ему гроб и все прочее.

Шан плакал у гроба, и по всему было видно, что у него в душе глубокий траур. Теперь только он понял, что даос это в своих недавних речах предсказывал.

Он стал теперь пользоваться старой хламидой даоса для ускорения родов; и действие было поразительное: словно эхо на звук, – так что ищущие этого средства попадались у ворот Шана непрерывно, один за другим. Сначала он давал только от измазанного рукава, а затем стал отрезать от воротника и из пол – и не было случая, чтобы не последовало исцеление. Кроме того, слыша, что ему наказывал перед смертью даос, он решил, что, наверное, у его жены будет с родами плохо, и потому отрезал кусок окровавленной ткани величиной с ладонь и стал беречь его, как драгоценность.

Затем как-то раз любимая наложница князя три дня не могла разродиться. Искусство врачей пришло к концу. Кто-то сказал о Шане.

Сейчас же послали за ним. Он пришел, дал свое средство, и роды кончились. Князь был очень рад, подарил студенту серебра, атласа, шелков – всего в большом изобилии, но Шан от всего этого отказался и не принимал. Князь спросил тогда, чего же он хочет.

– Не смею сказать, ваше великокняжество, – сказал Шан.

Князь стал упрашивать. Тогда Шан упал в ноги.

– Если вы, князь, – молил он, – хотите простереть на меня свою небесную милость, пожалуйте мне вашу старую певицу Хой Гэ. Больше мне ничего не надо.

Князь велел позвать ее. Спросил, сколько ей лет.

– Я, ваше великокняжество, поступила во дворец восемнадцати лет, и вот уже четырнадцать лет, как я нахожусь здесь.

Князь, считая, что ей лет уже порядочно, велел созвать всех певиц и предоставил Шану выбирать, кого он захочет, но тому решительно ни одна не нравилась.

– Дурак ты, ученый муж, вот что, – смеялся князь. – Что ты, десять лет тому назад, что ли, решил на ней жениться?

Шан тогда рассказал все начистоту. И вот князь велел заложить лошадей в роскошные экипажи и все, что дарил студенту и от чего тот отказывался – все эти шелка и атласы, – дал в приданое за Хой Гэ. Затем, провожая ее, лично сам вышел за двери.

Сына от Хой Гэ назвали Сю-шэн¹³³, имея в виду, что Сю напоминает по звуку другое слово – «рукав».

К этому времени ему было уже одиннадцать лет. Он каждый день вспоминал о милости святого человека и ежегодно, в весенний праздник чистой и светлой погоды¹³⁴, приходил на могилу даоса.

Как-то раз один из местных торговцев, давно уже разъезжающий по губернии Сычуань, встретил на дороге даоса, который дал ему сверток с прописью.

– Это вещь из вашего там дворца. Когда я сюда пришел, то все хлопотал, и некогда было вернуть хозяину его драгоценную вещь. Не откажите, пожалуйста, снести и передать ее.

Торговец, вернувшись домой, услыхал, что даос уже умер, и не посмел сам довести об этом до сведения князя, а Шан пошел и доложил. Князь развернул свиток, смотрит – и в самом деле это то самое, что даос брал на просмотр. В полном недоумении, не умея объяснить себе, что тут произошло, князь велел вскрыть его могилу. В ней оказался пустой гроб.

Затем умер маленький сын Шана от жены, и весь его род продолжался теперь только через Сю-шэна¹³⁵. Пришлось лишний раз преклониться перед ясновидящим Гуном.

Послесловие рассказчика

«Небо и земля в рукаве» – это, конечно, иносказание, взятое из древнего автора. Разве на самом-то деле так бывает?

Но как это замечательно! В рукаве, оказывается, есть и небо, и земля; есть и солнце, и луна! Можно жениться там, рожать детей, и при этом нет никаких мучений за ускорение родов, да и вообще нудных и тревожных человеческих дел!

В таком случае, вши в рваной одежде даоса ничем не отличаются от собак и кур обетованного рая, описанного в известном «Персиковом источнике»¹³⁶.

Что, если бы в этот рукав можно было часто ходить?! Даже умереть в подобном месте – и то счастье!

Колдовство хэшана

Студент Хуан принадлежал к родовитой семье и обладал весьма значительными способностями, так что уже с детства он строил большие планы, рассчитывая сделать карьеру.

За селом был буддийский храм, в котором жил хэшан. С этим хэшаном у Хуана давно установились глубоко искренние отношения. Затем хэшан отправился странствовать по губернии Юньнань и пропадал там лет десять. Наконец он вернулся и явился к Хуану.

– Я уже думал, что вы давным-давно в высоких должностях, – сказал он со вздохом сожаления, – а оказывается, вы все еще простой студент в белом кафтанчике. По-видимому, счастья в вашей судьбе определено мало! Позвольте-ка я подкуплю в вашу пользу главного правителя того света. Скажите, можете ассигновать на это десять дяо?

– Нет, не могу, – отвечал Хуан.

– Ну, вот что, – сказал тогда хэшан. – Пожалуйста, постарайтесь как-нибудь достать половину этих денег, а остальную половину придется уж мне вам достать где-нибудь в долг. И положим трехдневный срок. Хорошо?

Студент согласился и стал напрягать все усилия, чтобы достать деньги; прибег даже к залогу вещей – наконец достал столько, сколько было нужно. А через три дня хэшан в самом деле принес пять дяо и вручил их Хуану.

У дома Хуанов был старый колодец, в котором вода была всегда глубока и не иссякала. Говорили, что колодец этот сообщается с рекой и морем. Хэшан велел Хуану связать деньги и положить их на край колодца.

– Дайте мне дойти до храма, – говорил он наставительно, – и затем сейчас же столкните деньги в воду. После этого, – так, через половину того времени, что требуется для кипячения воды, – всплывет на поверхность медная монета. Нужно будет ей поклониться и уйти.

Хуан не мог понять, что это за фокус. Затем он решил, что выйдет из этого что-нибудь или нет – еще неизвестно, но десять дяо жалко. Поэтому девять дяо он припрятал, а один бросил. Вскоре на воде вскочил огромный пузырь и со звоном лопнул. Тут же всплыла на поверхность деньга, огромная: величиной с колесо телеги.

Хуан страшно перепугался и, поклонившись, вытащил еще четыре дяо и бросил туда же. Деньги упали, и слышно было, как звякнули, ударившись о большую деньгу, которая им перегородила путь. Так они и не могли погрузиться в воду.

К вечеру пришел хэшан и стал его ругательски ругать.

– Зачем вы не бросили все деньги? – кричал он.

– Я все бросил, – отвечал Хуан.

– Нет! Человек, посланный от владыки того света, унес только одну тысячу. К чему врать?

Тогда Хуан рассказал все начистоту.

– Скряга, – вздохнул хэшан, – никогда не будет большим человеком. Таков, значит, ваш удел! Вам, очевидно, полагается кончить на вашей второй студенческой степени. Нет смысла сдавать экзамены попусту.

Хуан стал сильно каяться и просил хэшана еще раз за него помолиться. Но хэшан решительно отказался и ушел.

Хуан посмотрел в колодец. Деньги там все еще плавали. Он взял колодезную веревку и вытащил деньги обратно. Тогда большая деньга потонула.

В этом году Хуан получил всего вторую степень. Так и вышло, как говорил монах.

В погоне за бессмертной Цин Э

Хо Хуань, он же Хо Куанцзо, жил в Шаньси. Его отец был начальником уезда и рано умер, оставив сына малолетним. Это был умный и способный мальчик, совершенно исключительный. Одиннадцати лет он уже выдержал, на правах гениального мальчика, первый кандидатский экзамен. Мать любила и берегла его выше всякой меры, запрещая ему даже выходить за пределы дома. И вот мальчику было уже тринадцать лет, а он не умел различать, кто и с чьей стороны ему дядя или племянник.

В том же селе жил некто У, служивший по судебной части. Увлекшись даосской религией, он ушел в горы и с тех пор не возвращался. У него была дочь Цин Э, четырнадцати лет, красавица на редкость. Она смолоду тайком читала отцовские книги, была сильно увлечена образом и жизнью бессмертной феи Хэ Сянь-гу¹³⁷, и, после того как отец ее ушел в горы, она твердо решила, что никогда не выйдет замуж. Мать ничего не могла с ней поделать.

Однажды наш студент заметил ее у ворот дома. Хотя это было всего только одно мгновение и хотя он, как ребенок, ничего еще не понимал, все-таки он ясно почувствовал, что полюбил ее до бесконечности. Высказать этого он не умел, но прямо заявил матери, что хочет, чтобы она сватала ему девушку. Так как мать знала, что к этой девушке свататься нельзя, то сообщила ему о своем затруднительном положении. Студент был вне себя от отчаяния и затосковал. Тогда мать, боясь идти против желания сына, попросила кое-кого из общих знакомых довести до сведения госпожи У о ее желании. У, конечно, не согласилась. Бедный студент ходил и думал, сидел и строил планы, но ни на чем остановиться не мог.

Случайно у его ворот очутился какой-то даос с небольшой мотыгой в руках, длиной немного больше фута. Студент попросил у монаха дать поглядеть. Посмотрел и спросил, к чему нужна такая вещь.

– Это для выкапывания лекарственных трав, – отвечал даос. – Вещь эта хотя и не велика, но может войти в любой твердый камень.

Студент не особенно-то поверил, но даос сейчас же взял ее и стал колоть камни в стене, которые действительно падали вслед за ударами мотыги, словно то были не камни, а гнилье. Студент пришел в крайнее изумление, схватил мотыгу, стал ею любоваться и не хотел выпускать из рук.

– Если вам, молодой господин, эта вещь так нравится, то позвольте ее поднести вам в подарок.

Студент принял вещь с большим восторгом и предложил даосу в оплату деньги, но тот не взял и ушел. Студент с мотыгой вошел к себе и стал пробовать ее на камнях и кирпичах – никаких решительно препятствий не оказывалось. Ему сейчас же пришло в голову, что если пробуравить мотыгой стену, то можно будет увидеть красавицу девушку... Он совершенно не понимал при этом, что таких вещей делать не полагается, и вот, с наступлением ночной стражи, он перелез через свой забор и направился прямо к дому У.

Пришлось пробить две стены, прежде чем он дошел до внутренних помещений. Здесь он увидел, что в малом флигельке еще горит огонь. Припал к окну, подсмотрел – оказывается, Цин Э снимает уже свой вечерний костюм. Через несколько минут свеча погасла. Стало тихо-тихо, ни звука. Студент проковырял окно¹³⁸ и влез в комнату. Девушка уже сладко спала. Он проворно скинул обе туфли и бесшумно влез на постель. Боясь, однако, что в случае, если девушка испугается и проснется, она, наверное, примется его бранить, и его выгонят, он тихонечко прикорнул у края ее вышитого одеяла, и, еле улавливая ее ароматное дыхание, он чувствовал, как все его душа ласково затихла.

Усталый от работы, он едва успел на мгновение закрыть глаза, как незаметно для себя заснул.

Девушка проснулась от его посапывания. Открыла глаза, видит: в стене сквозная брешь, сквозь которую идет свет. Страшно испугалась, быстро вскочила и впотьмах стала будить прислугу, потом открыла дверь и проворно выбежала, стуча в окна и сзывая всех домашних женщин. Те прибежали с огнем и с палками в руках и увидели маленького студентика, еще в детской прическе, который сладко спал на расшитой постели. Всмотревшись в него, сейчас же узнали студента Хо, стали его расталкивать и, наконец, добудились. Он быстро вскочил, и глаза его загорелись, словно падающие звезды, причем не видно было, чтобы он был сильно испуган и вообще чего-либо боялся. Только, весь зардевшись, он не проронил ни слова.

Все бросились к нему и, тыча пальцем, трусливо кричали: вор. Тогда он со слезами, выступившими на глазах, сказал:

– Я не вор! Если хотите знать правду, то я из любви моей к девушке хотел хоть раз приблизиться к ее благодатной красоте.

Собравшиеся выразили тогда недоумение по поводу того, что мальчик вряд ли мог проковырять несколько стен, но студент вынул свою мотыгу и рассказал о ее чудесных свойствах. Стали пробовать, – так и ахнули, восклицая, что это, несомненно, подарок бога.

Решили идти и доложить госпоже, но девушка, наклонив голову и погрузившись в думу, по-видимому, не склонна была одобрить такое решение. Заметив это и догадавшись, что она думает, стали советовать ей:

– Этот мальчик пользуется громкой славой и у нас, и по всей округе, ни одного позорящего пятна на нем нет. Не лучше ли отпустить его – пусть себе уходит и пусть снова посылает свататься. А утром мы скажем госпоже, что был вор... Хорошо, барышня?

Девушка не отвечала, и студента стали торопить, чтоб только ушел. Он стал искать свою мотыгу.

– Глупый мальчик, – смеялись над ним женщины, – ты все еще не забыл о своем проклятом инструменте?

Студент усмотрел, что рядом с подушкой лежала узорная шпилька-феникс, и незаметно сунул себе в рукав. Однако одна из служанок это успела заметить и сейчас же сообщила своей барышне. Та ничего не сказала, но и не рассердилась. Одна старуха похлопала студента по шее и сказала:

– Ну, не говорите, чтобы он был глуп! Этакий маленький, а что за удивительные у него фантазии.

И потащила его, ведя выйти по-прежнему через отверстие в стене.

Придя домой, Хо не смел рассказать обо всем этом матери, а только велел ей снова послать сваху. Мать не решалась отказать ему, но стала отовсюду приглашать свах, которые могли бы ему найти какую-нибудь другую подходящую пару. Об этом узнала Цин Э и сильно заволновалась. Она послала одну из своих близких женщин к старухе Хо, предостерегая ее от ложных поисков.

Старуха обрадовалась и послала к ним сваху. В это время одна из молодых служанок проговорилась о том, что было ночью и о чем все молчали. Госпожа У, полная стыда, не могла побороть в себе охвативший ее гнев. Когда пришла сваха, это еще более ее распалило. Она взяла палку и провела на земле черту, за которую просила не переходить, затем стала ругать студента вместе с его матерью.

Сваха в испуге поспешила исчезнуть, пришла к Хо и все рассказала. Теперь мать студента, в свою очередь, тоже сильно рассердилась.

– О том, что наделал мой негодный сын, я совершенно не знала. Однако зачем же так над нами бесчинствовать? Почему же она тогда, когда молодые переплели свои ноги, почему она, говорю, не схватила прелюбодея и развратницу и не убила их обоих?

С этого дня старуха Хо, увидя кого-нибудь из их близких и знакомых, сейчас же принималась об этом рассказывать. Услышав об этом, Цин Э почувствовала смертельный стыд, да и старуха У стала сильно раскаиваться в том, что сделала, но воспретить старухе Хо болтать повсюду не могла. Тогда девушка тайно от матери послала к старухе Хо человека с приветом и ласковыми словами и велела передать, что она поклялась ни за кого другого замуж не выходить. Эти грустные и искренние слова очень тронули мать студента, и она перестала рассказывать. Однако дело с женитьбой остановилось.

В это время господин Оу из Цинь был назначен правителем уезда. Увидав сочинения нашего студента, он отнесся к ним как к глубоко талантливым и стал от времени до времени приглашать его к себе во дворец, выказывая ему при этом самое высокое внимание. Однажды он спросил, женат ли Хо? Тот отвечал – нет. Начальник стал его подробно расспрашивать, но Хо ответил только, что у него с молодой девушкой, дочерью судьи У, был клятвенный уговор, но что затем, из-за пустяшных недоразумений, вышло так, что дело на середине остановилось.

– Ну-с, а теперь, – спрашивал его начальник, – все еще хотите ее или нет?

Студент весь зарделся и молчал.

– Ну, я вам это устрою, – сказал начальник и сейчас же послал к У уездного учителя со свадебными подарками, преподносимыми при сговоре. Старуха весьма обрадовалась, и свадьба была решена.

Через год Хо женился. Когда молодая вошла в его дом, она бросила на землю мотыгу и сказала при этом:

– Эту разбойничью вещь можешь выбросить!

– Не забудь, – отвечал с улыбкой муж, – что она нас сосватала!

И по-прежнему дорожил мотыгой, как драгоценностью, никогда с ней не расставался.

Молодая жена оказалась милым, хорошим человеком. Она отличалась при этом молчаливостью. Три раза в день она являлась к свекрови свидетельствовать ей свое почтение, а потом запиралась и сидела молча. На хозяйство она обращала лишь небольшое внимание. Однако если старуха отправлялась куда-нибудь из дому с визитом, все дела дома были сделаны образцово, как следует.

Через два года Цин Э родила сына Мэн-сяня и всецело предоставила его попечению кормилицы; по-видимому, не очень-то им дорожила.

Так прошло еще лет пять. Вдруг она обращается к мужу со следующими словами:

– Вот уже восемь лет, как мы связаны с тобой дружбой и любовью. Теперь свидание наше кратковременно, а разлука будет длинна. Как нам с тобой поступить?

Вне себя от изумления, студент бросился спрашивать, что это значит, но она молчала. Затем оделась в нарядное платье и пошла поклониться свекрови. От старухи она прошла к себе. Хо бросился за ней, но она легла на кровать лицом вверх и умерла.

Мать и сын в глубоком горе купили гроб и похоронили ее.

Старуха была уже совершенно дряхлой. Держа на руках внука, она думала о его матери, и все ее внутренности словно кто резал или молол. С этого времени она стала хворать и, изнуренная болезнью, не могла больше вставать с постели. Пищу не принимала и не подпускала к себе, считая все вредным и думая только о рыбьей ухе. Однако вблизи нигде нельзя было достать рыбы, и только верст за сто можно было еще ее купить. Как раз в это время все верховые были отправлены по казенным делам, но студент, отличавшийся искренней любовью к матери и сыновнею покорностью, не мог ждать ни минуты, взял денег за пазуху и пошел один, не останавливаясь ни днем, ни ночью.

На обратном пути он шел через горы. Солнце село, и стало темно. Он уже хромал на обе ноги и не мог дальше идти ни шагу. Его нагнал какой-то старик.

– А что, разве на ногах твоих нет пузырей? – спросил он студента.

– Да, есть! – ответил тот.

Старик перенес его к обочине дороги, и они сели. Старик высек огонь и, свернув из бумаги трубочку с лекарственным порошком, окурил студенту обе ноги, а затем велел ему попробовать ходить. И у студента не только совершенно прекратились боли, но он почувствовал себя крепче и здоровее обыкновенного. Он самым искренним и сердечным образом стал выражать старику благодарность.

Тот спросил, за каким это делом он так спешит. Студент отвечал, что у него больна мать, и рассказал ему все.

– Почему вы снова не женитесь? – спросил старик.

– Все еще не могу найти лучше, – отвечал тот.

Старик указал ему на горную деревушку и сказал:

– Вот там есть одна красавица. Если можете сейчас идти за мной, я вам буду сватом.

Студент отказался, сказав, что больная мать ждет рыбы и что сейчас ему некогда. Тогда старик сложил руки в прощальное приветствие и пригласил его как-нибудь в другой раз зайти в деревню, где спросить старика Вана; простился с ним и ушел.

Студент пришел домой, сварил рыбу и накормил мать. Ей стало уже лучше, а через несколько дней больная и совсем поправилась. Тогда студент велел слуге заложить лошадь и ехать с ним искать старика. Доехали до того самого места, но где деревня, найти было невозможно. Пока метались туда и сюда, время шло, и вечернее солнце уже стало падать. Горные ущелья были перепутаны донельзя, да и видеть вдаль не было возможности. Студент решил взойти со слугой на гору, один в одном направлении, другой – в другом, и оттуда посмотреть, где деревня. Однако горные тропы были крайне неровные и ехать по ним верхом уже больше нельзя было. Кое-как начали взбираться пешком.

Теперь мгла была охвачена туманом, и, как ни топтался студент из стороны в сторону, глядя вокруг, никакой деревни не было. Он стал опускаться с горы, но сбился с дороги и не знал, как теперь идти обратно, а в сердце жгло, словно там горело пламя. Засновал туда-сюда и в темноте упал с крутого откоса вниз. На его счастье, тут же, несколькими футами ниже, была полоска поросшего травой выступа, он упал на нее и так лежал. Выступ был узенький, только-только хватало, чтоб ему поместиться. Взглянул вниз – черно, дна не видать. В ужасе, превосходящем описание, он не смел даже пошевельнуться.

К его счастью, по скату откоса росли всюду небольшие кусты, и он мог прильнуть к ним всем телом, как к перилам. Так прошло некоторое время. Он оправился – и видит, что у его ног сбоку есть вход в небольшую пещеру. В сердце закралась радость. Он уперся спиною о камень и вполз в пещеру, как червяк. Теперь его мысли приняли более спокойный оборот, и он стал надеяться, что с рассветом можно будет кричать и звать на помощь.

Вдруг в глубине пещеры показался свет, мерцавший, словно звездная точка. Студент стал понемногу подходить к нему и версты через две вдруг увидел перед собой какие-то строения. Не было никаких ни свечей, ни фонарей, а свет сиял, словно на картине. Из дома вышла какая-то красивая женщина. Посмотрел на нее – Цин Э!

Увидя студента, она, вся в изумлении, испугалась.

– Муж, – вскричала она, – как мог ты сюда попасть?

Студент не стал объяснять, а только схватил ее за руки и громко зарыдал. Она принялась его останавливать и уговаривать. Затем спросила о свекрови и сыне. Студент стал рассказывать ей о том, как им горько теперь приходится, и Цин Э была также крайне удручена.

– Скажи, милая, – спросил ее студент, – вот уже больше года, как ты умерла... Уж не на том ли я свете?

– Нет, – отвечала жена, – это стан бессмертных людей. А год тому назад я, в сущности, и не умирала. То, что вы похоронили, была бамбуковая палка. Теперь, раз ты сюда появился, ты примешь участие в моей судьбе бессмертной феи.

С этими словами она повела его на поклон к отцу. Перед студентом в большой зале сидел важный муж с длинной бородой. Студент устремился к нему и поклонился до земли.

– Вот пришел Хо, мой муж!

Старик выразил крайнее удивление, встал с места, взял студента за руку и стал ему рассказывать о себе.

– Как отлично, что вы пришли сюда, зятек! Значит, судьба ваша – оставаться здесь!

Студент стал отказываться, говоря, что мать его ждет и что он не может долго оставаться.

– Я, конечно, уже знаю об этом, – отвечал ему старик. – Однако какая беда, если вы у нас задержитесь дня на три, на четыре?

И стал его потчевать всякими вкусными вещами и вином. Тут же велел служанке поставить ему кровать в западном зале и застлать ее парчовой постелью.

Выйдя от стола, студент потащил жену лечь с ним спать, но она упиралась.

– Разве здесь место, где можно позволить себе подобное бесстыдство? – негодовала она.

Но студент не отпускал ее и все тащил за руку. А за окном служанка хихикала. Цин Э овладел стыд, и она изо всех сил сопротивлялась. И вдруг в это самое время вошел старик отец.

– Ты, подлая кость, – кричал он на студента, – ты осквернил наш грот, нашу обитель! Сейчас же убирайся отсюда!

Студент, не привыкший уступать и всегда сознававший свое достоинство, не мог вынести подобного срама и сейчас же сделал гневное лицо.

– Чувство мужчины к женщине, – сказал он, – для людей неизбежно. А вот пожилым людям разве полагается подсматривать их и выслеживать? Мне ничуть не трудно будет сейчас же уйти, но извольте велеть вашей дочери сейчас же собраться и идти со мной!

Старику нечего было на это сказать, он позвал дочь и велел ей идти с мужем. Затем открыл заднюю дверь и проводил их, но, когда студент вышел за дверь и отошел, он обманул его и, оставшись с дочерью, захлопнул дверь.

Студент обернулся – перед ним был крутой утес, угрюмо вздымавшийся сплошной стеной, без малейшей щели и просвета, и только его одинокая тень мелькала по стене там и сям. Идти теперь было совершенно некуда. Взглянул на небо: там высоко маячила косая луна, а звезды и Ковш¹³⁹ уже бледнели. Долго так стоял он в грустном-грустном забытьи. Потом, измучившись горем, вдруг почувствовал прилив острой досады, стал лицом к утесу и принялся звать и кричать, но сколько ни кричал – никто не отзывался.

Тогда, в гневном исступлении, он отвязал от пояса свою мотыгу и стал ковырять камень, пробираясь все вперед и вперед. С бранью на каждом шагу, он в мгновение ока уже вошел в пещеру на три-четыре фута глубины и где-то очень далеко слышит голос:

– Ох, горе мое, ох, наказание!

Студент, удвоив силы, стал ковырять и долбить еще свирепее. Вдруг в глубине пещеры открылись две двери, из которых кто-то вытолкнул его жену и сказал:

– Ну иди, иди же!

Затем стена снова закрылась и срослась.

– Если ты любишь меня, – негодовала Цин Э, – и хочешь, чтоб я была тебе женой, зачем же ты так обращаешься с тестем? Кто так поступает? И откуда явился тот даос, который дал тебе этот проклятый инструмент? Эта штука, кажется, насмерть меня свяжет и замучит!

Добыв жену, студент успокоился: все, что нужно, у него было, и он не стал больше спорить и рассуждать. Его теперь заботило только, что дорога трудна и опасна, как им ехать домой. Тогда Цин Э сорвала две ветки, и каждый из них оседлал по одной, после чего ветки тут же превратились в коней, которые помчались, – и в мгновение ока супруги были дома.

Оказывается, прошло уже семь дней с тех пор, как студент исчез.

Когда студент и слуга потеряли ночью друг друга, слуга стал его искать, но найти не мог; вернулся домой и рассказал старухе. Та отправила несколько человек, но как они ни шарили повсюду по горам и падям – не было ни малейшего следа. Старуха затосковала, загрустила, не находя себе места, – и вдруг слышит, что сын вернулся. Бесконечно обрадованная, она побежала ему навстречу и вдруг, подняв голову, увидела Цин Э. От испуга она чуть не умерла. Студент рассказал ей вкратце, как было дело... Старуха окончательно повеселела и успокоилась.

Цин Э решила, что ее вид и ее дела слишком необыкновенны и странны, так что, чего доброго, можно людей напугать, – поэтому стала просить свекровь куда-нибудь перебраться, и та согласилась. У них в другом уезде был отдельный дом, и вот в один прекрасный день они переехали, причем никто ни о чем так и не узнал.

Супруги прожили вместе еще восемнадцать лет. У них родилась дочь, которую выдали за земляка – некоего Ли. Вслед за тем старуха скончалась. Жена сказала мужу:

– У нас дома, среди бурьяна, сидит птица на восьми яйцах. Вот там можно будет похоронить нашу мать. Когда вы с сыном свезете гроб и закончите похороны, то пусть наш сын – он ведь уже взрослый – так и останется там жить при могиле. Незачем ему снова сюда приходить!

Студент сделал, как она сказала, и после похорон вернулся домой один. Через месяц Мынсянь пришел проведать родителей, но они, оказывается, исчезли. Спросил старую служанку, но та сказала, что они оба уехали хоронить и еще не вернулись. Поняв, что тут есть что-то необычайное, он принялся плакать и безутешно горевать.

Мын-сянь своими образцовыми сочинениями был очень известен: все о нем кричали. Тем не менее он в экзаменационной келье засиживался подолгу, и, бывало, дней сорок сидит, а работы не подает. Наконец он получил степень багуна¹⁴⁰ и поехал в столицу на следующий экзамен. Здесь Мын-сянь познакомился с молодым студентом, лет так семнадцати-восемнадцати, который был его соседом по келье. Он ему сильно понравился своею необыкновенной, блестящей интеллигентностью и недюжинной талантливостью. Взглянул в его тетрадь – там стояло следующее: младший студент из Пекина, Хо Чжун-сянь. Наш студент от крайнего изумления вытаращил глаза¹⁴¹ и сказал, что его зовут Хо Мын-сянь. Чжун-сянь тоже ничего не мог понять и спросил подробнее о его родных местах и семье. Мын-сянь рассказал ему все по порядку. Чжун-сянь пришел в восторг.

– Знаешь что, – говорил он, – когда я поехал в столицу, отец сказал мне, что если я на экзамене встречусь с Хо из Шаньдуна, то это его родственник, и велел нам сблизиться. А теперь ведь так и вышло! Однако как могло статься, что наши имена настолько совпадают?

Мын-сянь осведомился теперь, как звали его прадеда, деда и, наконец, отца с матерью, и, узнав, воскликнул:

– Да ведь это мои родители!

Чжун-сянь усомнился, оказав, что годы как будто не подходят, но Мын-сянь ответил ему:

– Мои родители – оба бессмертные люди, небожители. Можно ли определить их возраст по виду?

По этому случаю Мын-сянь рассказал со всеми подробностями о своей жизни, и Чжун-сянь наконец поверил. После экзаменов им некогда было отдыхать; они заказали лошадей и поехали домой вместе. Только что доехали до ворот, как слуги вышли им навстречу и заявили, что как раз в эту самую ночь господин и госпожа исчезли, никто не может понять куда. Оба студента сильно испугались. Чжун-сянь бросился в дом и стал спрашивать у жены.

– Еще вчера вечером, – говорила та в ответ, – мы сидели вместе и пили. Матушка сказала мне: «Вы оба с мужем ни о чем дома не заботитесь – молодые еще, – а вот завтра приедет ваш старший брат, и мне нечего бояться». Рано утром я вошла в их комнату, а там уже никого не было.

Братья, слыша это, затопали с досады ногами и предались горькой скорби. Чжун-сянь все хотел бежать за родителями и догнать их, но брат сказал ему, что это бесполезно, и тот послушался.

В этом году Чжун на экзамене получил высшую степень сан-цзяня и, так как могила родителей была в Шаньси, он поехал туда вместе с братом. Он все надеялся, что родители живут еще где-нибудь среди людей, и, где бы ни случилось ему бывать, повсюду о них расспрашивал, но не нашел ни малейшего следа!

Монахи-иноземцы

Хэшан Ти Кун рассказывает, что в Цинчжоу он видел двух монахов-иноземцев. Их наружность была причудливая какая-то, несовременная. В ушах висело по кольцу. Одеты были в желтый холст. Волосы вились кудрями.

По их собственным словам, они пришли из западных стран и явились к тамошнему губернатору, так как слышали, что он чтит Будду.

Губернатор послал двух курьеров из канцелярии, чтобы они проводили монахов в монастырь. Настоятель Линпэй встретил их не очень-то приветливо. Тогда курьеры, видя, как необыкновенно странны эти люди, угостили их за свой счет и остались с ними ночевать.

Один из них спросил иноземцев:

– В ваших западных краях много необыкновенных людей... Вот что, архат¹⁴², нет ли у вас в запасе каких-нибудь фокусов – нам показать?

Один из монахов раскатисто захохотал. Потом высунул из рукава руку, и на ладони у него оказалась маленькая пагода, высотой еле-еле до фута! Она была вся в резьбе – прелесть что за вещь!

На стене, в самой отдаленной и высокой части комнаты, был маленький киот для фигуры божества. Монах бросил туда пагоду – и она прямехонько, ровно и определенно туда встала, нисколько не скосясь, не наклонясь... Смотрят теперь: на пагоде лежат мощи Будды и излучают свет, ослепительно сияя на все помещение. Затем он поманил пагоду к себе рукой, и она снова упала в ладонь.

Другой монах засучил рукав и вытянул левую руку, да так, что она удлинилась футов на шесть, на семь. Зато правая рука стала сокращаться и сошла на нет. Затем он вытянул правую руку, и с ней произошло то же, что с левой.

Бо Цю-лянь любила стихи

В Чжили жил студент My Чжань-гун, сын купца My Сяо-хуаня. Это был умный и способный юноша, имевший пристрастие к чтению. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, то отец, считая ученое дело непрактичным, отправил его учиться делу торговому. И вот он поехал с отцом в страну Чу¹⁴³. Но как только в лодке дел никаких не было, он сейчас же принимался громко распевать стихи¹⁴⁴.

Доехали до Учана¹⁴⁵. Отец оставил его в гостинице стеречь склад. Студент, воспользовавшись тем, что отец ушел, вынул книги и стал читать стихи, звонко отчеканивая рифмы и цезуры. И в это время он видел в окне какой-то неустойчивый силуэт, словно там был человек, старавшийся незаметно его подслушать. Впрочем, My на это не обращал особого внимания.

Однажды старик отправился вечером куда-то пить и долго не возвращался. Студент напевал стихи с особым усердием; за окном кто-то все это время прохаживался взад и вперед, и луна освещала эту фигуру с полною отчетливостью. My это показалось, наконец, странным; он быстро выбежал за дверь, смотрит, а там стоит красавица лет пятнадцати-шестнадцати, и такая, о которых в свое время было сказано, что они могут губить целые города. Как только она взглянула на студента, сейчас же убежала и скрылась.

Дня через три отец с сыном погрузили товары и повернули на север, к дому. Вечером им пришлось остановиться на берегу озера. Старик куда-то ушел. Появляется какая-то пожилая женщина и говорит студенту:

– Милостивый государь, вы убили мою дочь!

Страшно растерявшись, студент стал спрашивать, что это значит.

– Моя фамилия, если позволите, Бо, – говорила она ему в ответ. – У меня есть молоденькая дочка, которую зовут Цю-лянь. Она отлично понимает литературу и рассказала мне, что ей пришлось в городе услышать ваше чистое чтение стихов. И вот до сих пор она вся в мечте... Доходит до того, что теряет сон и аппетит. Она хочет, видите ли, быть вашей, быть вам женой, и я ничего с ней больше не могу поделать!

Студент в душе своей, конечно, ее уже любил, но, боясь, что отец на него накричит, высказал женщине все это с полною откровенностью. Та не верила и настойчиво требовала, чтобы он дал слово. Студент не соглашался. Женщина пришла в раздражение.

– Послушайте, – кричала она, – у людей бывает так, что если девушка понравится, то сами ищут случая посвататься, засылают сваху – и ничего не получают. А теперь я, старуха, сама иду сватать дочь, – а он, не угодно ли, не изволит соглашаться! Где еще можно больше осрамиться?.. Пожалуйста, не извольте и думать, что проедете на север!

С этими словами она ушла. Вскоре пришел старик My. Студент, всячески выбирая выражения получше, сообщил ему о том, что тут было, втайне рассчитывая на согласие. Но старик сказал, что они уже далеко отплыли.

– Да к тому же, – добавил он со смехом, – о чем тут вообще разговаривать? Разве это серьезно? Просто-напросто у этой девицы, как поется в древних стихах, «в груди весна». – Сказал и прекратил разговор.

Место, где они вечером пристали с лодкой, было очень глубокое, так что все весло уходило в воду. Но вдруг ночью со дна поднялись один за другим песок и камни, и лодка села – двинуться дальше было невозможно.

Каждый год на этом озере обязательно оставался кто-нибудь из купцов зимовать на острове и стеречь его. Весной же, когда, как говорит поэт, «персика воды»¹⁴⁶ разливаются и когда никакие другие товары еще не подоспели, все, что доставляется в лодке, можно продать в сто раз против себестоимости. Ввиду этого старик не особенно тужил о таком промедлении, да и не дивился тому, что случилось. Он думал только об одном, как бы на будущий год приехать снова на юг, и, рассчитывая, что придется, пожалуй, опять везти товар, оставил сына здесь, а сам поехал домой. Сын был в душе этому очень рад и только сильно досадовал, что не расспросил, где живет старуха.

Как только свечерело, старуха явилась и вместе со служанкой ввела к нему девушку. Они раздели ее и уложили в постель.

– Вот до чего дошла болезнь у человека, – укоризненно обратилась к нему старуха. – Нечего высокомерно кривляться и делать вид, что вы тут ни при чем!

С этими словами обе ушли. Студент был все время, пока старуха говорила и пока вообще это происходило, в крайнем замешательстве. Теперь он встал, взял свечу и подошел взглянуть на девушку. Она лежала перед ним больная, но полная невинной прелести, осенние волны ее чистых глаз так и катились...

Студент стал осторожно ее расспрашивать. Девушка очаровательно улыбалась, тихо и мило. Студент приставал к ней, чтобы она сказала хоть слово. Девушка проговорила:

– Ради тебя я страдаю, мой друг, стыдно мне все же тебя¹⁴⁷. Можете пропеть это обо мне!

Студент пришел в бешеный восторг и готов был уже приникнуть к ней, но, охваченный жалостью к ее хрупкому и слабому телу, стал трогать ее груди и играючи целовать. Девушка, как-то незаметно для себя, повеселела, расцвела и стала шутить.

– Вот если вы, господин, – сказала она, – прочтете мне три раза, знаете, эти стихи Ван Цзяня о «газовом платье в листиках-листиках»¹⁴⁸, то моя болезнь пройдет!

Студент исполнил ее просьбу, и только что он прочел стихи два раза, как девушка схватилась за платье, приподнялась и села.

– Я выздоровела, – сказала она.

Он прочел еще раз, и она стала повторять за ним, грациозно покачиваясь. У студента захватило дух, который куда-то летел и мчался, все выше и выше... Он задул свечу и лег с ней.

Еще не светало, а она уже поднялась.

– Сейчас придет мама, – сказала она.

Действительно, не прошло нескольких минут, как вошла старуха. Увидя, что дочь сидит такая красивая, нарядная и радостная, старуха тоже обрадовалась и успокоилась. Затем она предложила девушке уйти. Та, наклонив голову, молчала. Тогда старуха ушла одна, сказав ей на прощание:

– Раз тебе приятно забавляться с господином, то сама и отвечай!

Теперь только студент стал подробно расспрашивать ее, где и как она живет.

– Мы с тобой, – сказала ему девушка, – друзья, так сказать, попутчики. Поженимся или нет – пока еще не наверное. Зачем тебе нужно знать, где я живу?

Однако парочка слюбилась на диво, и они дали друг другу крепкие клятвы.

Как-то ночью она встала, зажгла лампу и вдруг почему-то взялась за книгу, раскрыла ее, а сама стала грустная-грустная: слезы на глазах так и сверкали. Студент быстро вскочил и спросил, в чем дело.

– Наш отец, – сказала она, – едет и скоро будет здесь. О нашем с тобой деле я как раз гадала по книге: где откроется. И вот мне попалась «Песня о Цзян Нань» Ли И¹⁴⁹. Смысл этих строф нехороший!

Студент принялся утешать ее и объяснял ей смысл стихов:

– Смотри, милая, – говорил он, – первая фраза: «Замуж я вышла – муж мой цюйтанский торговец» – ведь она очень для нас счастлива. Уже первая фраза! Что тут для нас нехорошее?

Дева чуть-чуть повеселела. Поднялась и стала прощаться.

– Ну, пока что разреши, как говорится, «разнять руки», а то утром, того и гляди, на меня тысячи человек будут глазеть и пальцами тыкать.

Студент схватил ее за руки. К горлу подступило, и он не мог выговорить ни слова.

– Если, – спросил он потом, – наше милое дело сладится, скажи, где тебя найти, чтобы сообщить тебе?

– Я часто буду посылать кой-кого следить, – отвечала дева. – Сладится или нет, все мне будет известно.

Студент хотел было сойти с лодки, чтобы проводить ее, но она решительно воспротивилась и ушла.

Сейчас же, и в самом деле, прибыл My. Студент постепенно рассказал ему все свои дела. Отец решил, что он, очевидно, зазвал к себе гетеру, рассердился и давай его бранить и казнить. Однако, произведя точную ревизию в лодке, он обнаружил, что никаких недохваток и выемок не оказалось. Тогда он перестал ругаться.

Однажды вечером, когда старика в лодке не было, вдруг явилась дева. Они свиделись нежнонежно, хотя ни один не знал, как и что теперь решить.

– Вот что, – сказала она, – быть нам с тобой вверху иль внизу, – на то судьба. Подумаем-ка о том, что у нас перед носом. Я временно задержу твою лодку на два месяца, а там поговорим, как поступать дальше.

Перед тем как проститься, они решили, что условным знаком свидания будет пение стихов, и с этого дня, как только старик куда-нибудь уходил, студент сейчас же начинал во весь голос петь стихи, и дева сама собой появлялась.

В четвертой луне судоходство прекратилось, цены на товар упустили свое время: купцы не знали, что делать. Они собрали между собой деньги и отслужили моление в храме Речного Духа. И вот после летнего праздника Прямого Солнца¹⁵⁰ хлынули дожди, и лодки наконец прошли.

Студент, вернувшись домой, весь погрузился в воспоминание, которое довело его до болезни. Старик My, встревожившись, звал знахарей и врачей, но студент шепнул матери, что эту болезнь не вылечат ни лекарства, ни заклятия, – есть только Цю-лянь, – ее приход поможет. Старик сначала рассердился на такие речи. Однако чем дальше, тем больной тощал и худел все сильнее и сильнее, так что старик наконец испугался, нанял телегу и повез сына.

И вот они снова прибыли в Чу и причалили с лодкой к прежнему месту. Тут они стали наводить справки у местных жителей, но никто не знал старуху Бо. К счастью, тут очутилась какая-то старуха, державшая руль к берегу озера. Она вышла и взяла на себя устроить это дело.

Старик влез в лодку и, взглянув на Цю-лянь, остался ею в душе своей весьма доволен. Однако, расспросив старуху о месте родины и о происхождении, выяснил только, что у них есть лишь плавучий дом, жилье на воде – и больше ничего.

Затем, пользуясь случаем, старик сообщил о болезни сына и о ее причине, выразив при этом надежду, что дочь старухи придет к ним в лодку и побудет там некоторое время, чтобы дать пройти запущенной болезни. Старуха сказала, что свадьба не решена, она не может дать согласия.

Дева, высунувшись половиной лица, внимательно и усердно слушала, что они говорили. В глазах ее стояли слезы, вот-вот готовые упасть на пол. Старуха, видя такое печальное лицо и слыша к тому же, как просит и умоляет старик, тут же согласилась.

С наступлением ночи старик ушел, и дева в самом деле пришла. Она стала у кровати и заплакала.

– Бедный друг мой, – говорила она, – неужели то, что было со мной в прошлом году, пришло теперь и к тебе? Видишь ли, дело в том, что нельзя было не заставить тебя понять и познать, на что это похоже и чем это пахнет. Однако твое изнурение, дошедшее до таких пределов, конечно, одним приемом вылечить нельзя... Позволь мне тебе пропеть стишок!

Студент принял это предложение с благодарностью, и дева пропела ему те же стихи Ван Цзяня, которые он прежде пел ей.

– Но ведь это касалось тебя и твоего сердца, – говорил студент. – Разве можно этим лечить обоих нас и достичь успеха? Тем не менее, когда я слышу звук твоего голоса, мой дух уже крепнет и оживает. Попробуй-ка теперь спеть мне, знаешь, это: «Тысячи-тысячи ивовых веток к западу все протянулись»¹⁵¹.

Дева исполнила.

– Ах, как чудесно! – воскликнул больной и похвалил ее. – А вот что, помнишь, милая, как один раз, когда ты читала мне стихи, там встретились слова девушки, срывающей лотосы: «Лотос в бутонах, а запах душистый за десять цинов¹⁵² несется»¹⁵³. Я этого стиха не могу забыть. Позволь попросить тебя спеть это своим милым голоском.

Дева пропела, и только что она стала заканчивать, как студент подпрыгнул, вскочил и закричал:

– Слушай, да разве ж я был когда-нибудь болен?

С этими словами он кинулся к ней, заключил ее в объятия и слился с нею в нежность. От его тяжелой болезни не осталось и следа.

Спросил ее, что говорил отец, когда виделся с ее матерью, и удастся ли сладить дело. Дева, уже зная, какой оборот примут теперь мысли старика, отвечала прямо, что дело не сладится. Затем она ушла.

Когда появился отец, он увидел, что его сын уже встал, и сильно обрадовался.

– Вот что, сын, – говорил он ему просто из желания подбодрить и утешить, – девица-то она очень милая. Однако ей пришлось с самого раннего детства стоять у руля, грести и петь. Я уже не говорю о том, насколько это занятие ничтожно и недостойно, – ведь она уж и не девственница.

Студент молчал. Затем, когда старик вышел, дева явилась опять, и он стал ей передавать, что думает отец.

– Я это хорошо видела! – сказала она. – В мире всегда так: чем вещь нужнее, тем она дальше, и чем больше к ней стремишься, тем меньше она дается. Надо, значит, сделать теперь так, чтобы его мысли сами собой приняли иное направление и чтобы, наоборот, он сам пришел меня просить!

Студент спросил, как это она думает осуществить это.

– У всякого купца, – отвечала она, – все цели жизни в наживе. Я знаю средство, как определять цены товарам. Те вещи, которые я только что видела в вашей лодке, никакого дохода не дадут. Ты вот что, скажи старику от меня, что если он оставит вот эти вещи, то наживет втрое, а если вон те, то и вдесятеро. Затем отправляйтесь домой, и, если мои слова оправдаются, то, значит, я буду отличной женой. Когда ты снова приедешь, тебе будет восемнадцать, а мне семнадцать лет. Будет еще время нам с тобой друг другу порадоваться. Не надо грустить.

Студент сказал отцу, какие и на какой товар будут цены, – все это со слов девы, – но тот решительно отказался верить, и только уж так, куда ни шло, решил на лишние деньги наполовину сделать, как было сказано. Когда же они вернулись домой, то оказалось, что те товары, которые он закупил сам, принесли ему огромный убыток. К счастью, он все-таки, хотя и в небольшом размере, послушался советов девы и от этих товаров получил очень крупный барыш, так что, в общем, свел концы с концами. Это заставило его уважать Цю-лянь и чтить ее, как фею.

А студент стал пуще прежнего ее расхваливать. Он сообщил старику, что она ему сама говорила, будто может сделать его богатым. Тогда старик забрал как можно больше денег и опять приехал на юг. Приехав к озеру, он провел несколько дней в ожидании, не проедет ли старуха Бо, но не видел ее. Прошли еще дни, и наконец он усмотрел ее лодку под ивами. Он сейчас же воспользовался случаем, чтобы, как говорят, положить ей птицу¹⁵⁴ и посвататься. Однако старуха никаких брачных подарков не стала принимать, а озаботилась исключительно выбором счастливого для брака дня. Когда этот день настал, она проводила дочь к жениху. Старик нанял еще одну отдельную лодку и устроил молодым «соединение чаш».

Дева теперь велела старику ехать еще южнее, а те товары, которые нужно было оставить здесь, она записала и записку вручила ему. Со своей стороны, старуха пригласила зятя оставить свою лодку и поселиться у нее.

Старик вернулся через три месяца и привез в Чу товары, на которые здесь сейчас же нагнал цену вдесятеро против того, что ему стоило. После этого он решил вернуться домой на север. Цю-лянь попросила позволения взять с собой в лодку озерной воды, и, когда они приехали домой, она стала, хоть немного, но непременно добавлять этой воды в каждое кушанье, словно то была приправа или соя. И вообще с этих пор каждый раз, как они ездили на юг, они привозили ей несколько жбанов этой воды.

Года через четыре Цю-лянь принесла сына. Однажды она заплакала и сказала, что хочет к себе домой. Тогда старик вместе с сыном и с ней поехали опять в Чу. Доехали до озера, но не могли отыскать, куда делась старуха Бо. Цю-лянь принялась стучать о борт лодки и звать ее. Вид у нее при этом был растерянный, унылый. Не докричавшись, она послала мужа поскорее обежать озеро, спрашивая и ища старуху. Тут как раз студенту попался рыбак, вытащивший из воды белого карпа, которого, как известно, из почтения именуют «белым конем». Студент подошел поглядеть, – смотрит: огромная штука и по виду совершенно напоминает человека, причем и груди, и женское место развиты полностью. Студент удивился этому чрезвычайно и побежал сказать жене. Та изобразила на лице крайний испуг и сказала, что ею давно уже дан обет отпустить живым пойманное существо, так что пусть он купит эту рыбу и отпустит ее в воду. Студент пошел говорить с рыбаком, но тот потребовал огромную цену.

– Я в твоем доме, – сказала тут Цю-лянь мужу, – достала своими советами много денег, десятки тысяч серебра. Чего же ты скупишься из-за пустяка? Если ты мне этого не сделаешь, я сейчас же брошусь в озеро и утоплюсь!

Студент испугался, но не посмел сказать об этом отцу, а украл у него деньги, купил рыбу и отпустил ее. Однако, когда он вернулся в лодку, жены не было видно. Искал, искал – найти не мог. Она явилась только поздно ночью, когда все стражи уже были отбиты.

– Куда ты ходила? – спросил он.

– Я только что была у матери!

– Где же она?

Цю-лянь покраснела.

– Ну, теперь я уже не могу не сказать тебе все по правде, – сказала она. – То, что ты выкупил, и была моя мать. Ей до этого был приказ от Дракона-князя¹⁵⁵ заведовать в озере Дунтине путешествующими. В последнее время хотели набирать для его дворца наложниц, и вот какие-то болтуны расхвалили меня князю, и он тут же велел моей матери непременно и безотлагательно меня вытребовать. Мать моя доложила ему все, что было, но князь не пожелал ее выслушать и пустил ее к южному берегу, где ей пришлось голодать чуть не до смерти. Тут она и попалась. Хотя сейчас опасность для нее уже миновала, но наказание еще не сложено... Если ты меня любишь, пойди, умоли за нее Истинного Владыку¹⁵⁶, этим можно ее избавить от кары. Если же теперь ты на меня смотришь, как на тварь, а не на человека, позволь тогда вернуть тебе твоего сына, а я удалюсь... Уход за мной в Драконовом дворце вряд ли будет не в сто раз лучше, нежели то было у тебя в доме.

Студент был испуган донельзя и только выразил опасение, что ведь Истинного Владыку ему нигде не увидеть, но жена продолжала:

– Завтра днем, часа в два, Истинный Владыка должен сюда прийти. Как только ты увидишь хромого даоса, сейчас же поклонись ему. Он в воду – и ты за ним! Истинный Владыка любит ученых литераторов и, конечно, сжалится над тобой и согласится все сделать.

Затем она достала кусок ткани из рыбьих внутренностей и добавила:

– Если он спросит, о чем ты хлопочешь, ты тут же вынешь этот кусок и попросишь его написать слово: «Освободить!»

Студент стал ждать, как она сказала. И действительно, он увидел какого-то ковыляющего даоса, который подходил к нему. Он бросился на землю и поклонился. Даос сейчас же стал уходить. Студент за ним. Даос бросил в воду палку и вскочил на нее. Студент решительно последовал за ним и тоже вскочил. Оказывается, это уже не палка, а лодка! Студент опять склонился перед монахом, который спросил, что ему нужно. Студент вынул ткань и просил написать. Даос развернул, посмотрел и сказал:

– Это плавник «белого конька». Где ты его повстречал?

Студент не посмел скрыть и изложил все от начала до конца. Даос расхохотался.

– Это создание отличается необыкновенным изяществом, тонким и совершенным. Неужели ж она достанется Дракону на дикий разврат?

С этими словами он вынул кисть и бегло написал слово: «Освободить!». Писал он ловко, в виде талисманных график... Затем повернул лодку к берегу и велел студенту сойти. И тот видит, как даос плывет по воде на палке. Мгновение – и он исчез.

Студент вернулся к себе в лодку. Жена была очень довольна и только велела ему не проронить об этом ни слова перед отцом и матерью.

Все трое вернулись опять на север. Года через два-три старик опять поехал на юг и долго, несколько месяцев, не возвращался. Вода, привезенная с озера, вся кончилась; ждала-ждала ее Цю-лянь, так и не дождалась. И вот она стала хворать. Днем и ночью стонала и тяжело дышала.

– Если я умру, – сказала она мужу, – ты меня не хорони, а в часы мао, у и ю¹⁵⁷ читай мне разок стихи Ду Фу о том, как он видел во сне поэта Ли Бо¹⁵⁸. И тогда я умру, но не буду гнить. Затем подожди, пока не приедет из озера вода. Тогда ты налей этой воды в таз, запри двери, расстегни мне платье, обними меня и влей... Я оживу!

После этого она стонала и мучилась еще несколько дней и наконец умерла.

Недели через две приехал старик My. Студент сейчас же сделал, как она велела. Вливал ей воду в течение часа с чем-то, и она стала понемногу оживать.

С этих пор она все думала о том, чтобы вернуться на юг. Старик умер, и тогда студент исполнил ее желание. Они переселились.

Нищий хэшан

В Цзинане жил какой-то хэшан. Откуда он, никто не знал. Ходил босой, весь в лохмотьях и каждый день сидел в ресторанах, то в «Ненюфаре», то в «Светлом озере», бубнил свои молитвы и вещал о судьбе, собирая милостыню.

Однако когда ему давали вино, кушанья, деньги, рис, – всего этого он не брал. Спрашивали, что же ему нужно, – он не отвечал, и целый день никто не видел, чтобы он ел или пил.

– Послушай, учитель, – говорили ему, – если ты не ешь скоромного и не хочешь вина, тебе бы надо идти за милостыней куда-нибудь в горную деревушку или в какой-нибудь глухой переулок. Что за смысл тебе каждый день шляться по шумным местам, куда все льнут, словно муравьи на баранье сало?

Хэшан продолжал сидеть, сложа молитвенно свои ладони и бормоча напевы молитв. Ресницы по-прежнему были опущены, – длинные-длинные, с палец, если не больше. Сидел и делал вид, что не слышит.

Через некоторое время ему повторили вопрос. Тогда он вдруг раскрыл глаза и грозным голосом сказал:

– А я хочу просить именно так!

Потом опять принялся за бесконечный напев. Посидев еще довольно долго, вышел и поплелся прочь. Кто-то решил идти за ним и стал настойчиво от него домогаться, почему именно так он желает просить. Монах шел, не отвечая. Человек спросил его раза четыре. Тогда он опять резко ответил:

– Этого тебе знать не дано. Старый монах хочет именно так просить!

Через несколько дней он вдруг вышел за ворота южного города и улегся у дороги, как чурбан, не шевелясь в течение целых трех дней. Жители, боясь, что он умрет с голоду и доставит предместью хлопоты, пришли толпой уговаривать его перейти куда-нибудь в другое место. Если он хочет есть, его покормят, денег захочет – дадут! Но хэшан лежал с закрытыми глазами и не отвечал.

Тогда толпа стала его тормошить. Хэшан рассердился, выхватил из своих лохмотьев короткий нож и распорол себе живот. Залез туда рукой и разложил кишки рядами по дороге. Вслед за этим испустил дух.

Толпа ахнула от ужаса. Побежали в местное правление сообщить о случившемся. Затем похоронили монаха в бурьянных зарослях.

Потом как-то прорыли яму собаки, и рогожа обнажилась. Наступили на нее ногой – она была словно пустая. Разрыли – смотрят: нет, рогожа зашита по-прежнему и все же мнется, словно пустой кокон.

Пока варилась каша

(Продолжение старой истории)¹⁵⁹

Кандидат второй степени Цзэн из провинции Фуцзянь одержал на экзаменах в Южном Дворце столицы блестящую победу и сейчас же с двумя-тремя товарищами по экзамену, тоже только что получившими степень, отправился гулять за город. Совершенно случайно они узнали, что в храме Будды Вайрочаны живет какой-то астролог, и вот сели вместе на коней, чтобы ехать туда погадать о своей судьбе.

Приехав, они вошли к астрологу в комнату и расселись. Тот, видя, каково их настроение, начал льстиво разглагольствовать. Цзэн сидел, обмахиваясь веером, и слегка улыбался.

– Скажите, – спросил он прямо, – есть у меня в судьбе «змей и яшма» первого министра¹⁶⁰?

Гадатель сделал важное, серьезное лицо и сказал:

– Будете в течение двадцати лет первым министром в царствование великого мира.

Цзэн был очень рад.

Стал накрапывать легкий дождь. Цзэн с товарищами зашли укрыться от дождя в келью хэшана. Там был какой-то старый монах с глубоко посаженными глазами и высоким носом. Он сидел на молитвенном коврике, смотрел надменно и не обратил на вошедших никакого внимания. Те тоже, сделав ему кое-как приветствие, залезли на диван и стали разговаривать между собой, причем поздравили Цзэна со званием первого министра. Душа молодого человека была охвачена высочайшим подъемом, и он, обращаясь к своим спутникам, говорил им:

– Когда я буду великим министром, знай, Чжан Нянь-вэнь, я тебя устрою в губернаторы на юг; тебя, свояк, – в генералы... Даже тебя, старина, моего слугу, и то устрою так, что у тебя будут тысячи. Тогда все мои желания будут удовлетворены. Довольно с меня!

Весь диван покатился со смеху... Дождь за дверями лил все сильнее и сильнее. Цзэн устал и прилег на диван. Вдруг он видит, что к нему являются двое императорских секретарей и вручают ему собственноручно подписанный указ государя, призывающего великого министра и наставника Цзэна к разрешению государственных задач. Цзэн, крайне удовлетворенный, сейчас же кинулся во дворец. Войдя к государю, он был принят лично и посажен пред его лицом. Государь говорил с ним очень долго и ласково и в заключение всего распорядился, чтобы все чины, начиная от третьего класса и ниже, зависели от его назначений и увольнений. Государь пожаловал ему расшитый змеей «ман» халат и яшмовый пояс, а также великолепного породистого коня, Цзэн облачился, поклонился государю и вышел.

Когда он пришел к себе, то перед ним был уже не тот старый дом, в котором он жил ранее... Расписные балки, резные скульптурные перекладины – все это было доведено до совершенства красоты и внушительной серьезности. Цзэн думал и не мог понять, как все это и с такой быстротой могло достичь такой чудесной перемены.

Однако, не подавая вида, он покрутил свою бороду, слегка крикнул – и сейчас же ему в ответ, как гром, прокатилось эхо ответных кликов свиты. Появились сановники всех степеней с подарками, состоящими из заморских вещей. Согнувшись, с раболепными приветствиями входили они к нему и выходили шеренгами. Теперь, когда приходили главы министерств, то он, как говорится, спешил им навстречу, «надев туфли задом наперед»¹⁶¹. Когда приходили их секретари и помощники, он делал им простое ручное приветствие и сейчас же заговаривал. Тех же, кто был ниже их, он встречал кивком головы – не больше.

Шаньсийский губернатор прислал ему десять певиц, и все они были девственницы, честные девушки. Из них две особенно были хороши. Одну звали Няо-няо, а другую Сянь-сянь. Обе они были удостоены Цзэном особого фавора. И вот он с ними, непричесанный, связав кое-как в узел волосы, сидел, развлекаясь и купаясь, проводя весь день среди пения и музыки.

Однажды ему пришло на память, что, когда он был еще неизвестным ничтожеством, Ван Цзылян, влиятельный человек в его городе, оказывал ему всяческую помощь и содействие. Теперь, когда он вознесен, как говорится, до «темных туч», бедный Ван все еще топчется на мелких чиновничьих местах. Почему бы не протянуть ему руку? И вот в один прекрасный день Цзэн пишет доклад государю, представляя Вана к должности советника и контролера при министерстве. Сейчас же получается на его имя указ, и Ван тут же назначен на должность.

Затем ему приходит на мысль, что шталмейстер Го в прежние времена, бывало, смотрел на него недоброжелательно. И вот он призывает к себе цензора Люй-я и государственного прокурора Чэнь Чана, сообщает им свои желания, диктует, что надо написать, – и через день оба чиновника уже сразу подают государю доклад, обвиняющий Го в преступлениях. Приходит на имя Цзэна указ о лишении Го чинов и должностей и об удалении его со службы. Таким образом, теперь его благоволение и его злоба получили определенное выражение, что доставило ему огромную радость.

Однажды, когда он проезжал за городом, какой-то пьяный человек задел одного из его носильщиков, шедших впереди с его флагом. Сейчас же он распоряжается послать человека, веля ему связать пьяницу и передать столичному градоначальнику. И преступник тут же под палками умирает.

Соседи по дому и имению, боясь его силы и влияния, отдают ему теперь самые жирные угодья, и с этих пор его богатства могут сравняться только с царскими.

Вскоре одна за другой умирают любимые им Няо-няо и Сянь-сянь. Цзэн с утра до вечера предается горестной думе, но вдруг вспоминает, что когда-то давно, еще в прежние годы, он видел у соседа необыкновенно красивую дочь и все хотел ее купить себе в наложницы. Но пока он был слаб и беден, от этого давнишнего желания приходилось отказаться. А теперь ему повезло: он, значит, сейчас же может осуществить, что задумал. И вот он посылает своих наиболее опытных слуг и велит им насильно вручить соседу деньги. Через самое короткое время носилки с девушкой уже в его доме. Смотрит – а она стала куда красивее прежнего, когда он только что впервые ее увидал. И вот, смотря на свою нынешнюю жизнь, он видит, что все, чего он желал, исполнено и его удовлетворяет.

Прошел год. У придворных чинов начались какие-то перешептывания, как будто они в нем чего-то втайне не одобряли. Однако каждый из них стоял перед ним, словно игрушечный конь, и Цзэн, по-прежнему надменный и высокомерный, не задумывался над этим и не считался с ними.

Вдруг академик Бао, состоящий при дворцовом учреждении Лунтугэ, подает государю доклад, в котором, между прочим, говорит следующее:

Доклад пошел к государю. Узнав об этом, Цзэн в ужасе, захватившем дух, весь затрясся и дрожал, словно глотнул ледяной воды. На его счастье, государь отнесся к этому великодушно и снизошел к Цзэну, оставив доклад у себя и не дав его распубликовать. Однако вслед за этим докладом все цензоры и высшие сановники с разных сторон, один за другим, явились к трону с обличениями по его адресу. И что же? Даже те самые люди, что раньше кланялись ему у ворот и стен его дома и называли его своим вторым отцом, вдруг отвернули от него лицо и показали спину.

Пришел приказ конфисковать его имущество и сослать его в юньнаньские¹⁶⁴ солдаты. К сыну его, занимавшему должность пинъянского префекта, тут же был послан чиновник для допроса.

Узнав об указе, Цзэн впал в ужас и уныние. Но вот является несколько десятков солдат с саблями и пиками, идут прямо к спальне, срывают с него платье и шапку министра, связывают его и с ним вместе жену. Тут же он видит, как несколько человек выносят на двор его богатство: целыми миллионами золото, серебро, деньги. Целыми сотнями ведер жемчуга, дорогие цветные камни, яшмы и агаты. И все, что было в альковах, за занавесями, на постелях – тысячи разных вещей, даже таких, как детские пеленки и женские башмаки, – все было выброшено на дворовые крыльца. Цзэн взглянет сюда, посмотрит туда – сердце щемит, колет глаза.

Еще минута – и вот солдат вытаскивает красивую наложницу, которая, вся растрепанная, тоненьким нежным голоском так и плачет, а яшмовое личико полно растерянности. Цзэн, весь пылая жалостью, сжигавшей душу, скрывает свой гнев и не смеет ничего сказать.

Закрыли и запечатали все строения, здания, кладовые и амбары, а затем крикнули Цзэну, чтоб убирался. Приставленный к ним надсмотрщик, связав мужа и жену, потащил их к выходу. И вот они оба двинулись в путь, глотая звуки. Стали было просить дать им какую-нибудь клячу и хоть скверную телегу, чтобы как-нибудь избежать пешего пути, но и это оказалось невозможным. Так прошли верст пять. У жены Цзэна ноги ослабели, и она уже готова была свалиться, но Цзэн от времени до времени давал ей руку и так ее поддерживал. Так прошли еще верст пять, а то и больше. Теперь Цзэн и сам чрезмерно устал.

Вдруг перед ними высокие горы, прямо воткнувшиеся в небо, в Звездную Хань¹⁶⁵. Цзэн, с грустью сознавая, что у него не хватит сил подниматься на горы и переваливать через них, по временам, таща за собой жену, оборачивался и плакал. Но являлся надсмотрщик, свирепо смотрел на них и не позволял остановиться ни на минуту. К тому же Цзэн заметил, что косое солнце уже упало, а им негде искать пристанища. Но делать нечего, кое-как, шатаясь и ковыляя, шел да шел. Дошли до середины горы. Тут силы у жены Цзэна истощились, она села у дороги и стала плакать. Цзэн тоже сел отдохнуть, предоставив надсмотрщику кричать и браниться, сколько ему угодно.

Вдруг раздаются сотни голосов: появляется толпа разбойников, каждый с острым ножом в руке, и нападает на них. Надсмотрщик в ужасе бросается бежать, а Цзэн, стоя на коленях, говорит, что он осиротевший человек, сосланный в далекие места, и что в мошне у него ничего порядочного нет.

Говорил и слезно просил сжалиться и не убивать его. Разбойники же, вытаращив от гнева глаза, кричали ему со всех сторон:

– Мы все беженцы, которых ты погубил. Нам ничего от тебя другого не нужно, мы желаем получить голову льстивого вора – и больше ничего!

Цзэн тут вскипел гневом.

– Эй, вы, – закричал он, – правда, что я отбываю наказание, но все-таки я царский министр. Как вы смеете, негодяи?

Разбойники тоже осерчали и огромным топором ударили Цзэна по шее. И вот он чувствует, как голова падает со стуком на землю. В ужасе, ничего не понимая, вдруг он видит перед собой двух чертей. Они связали ему руки, заложив их за спину, и погнали его вперед.

Пройдя так некоторое время, он вошел в какой-то большой город. Еще миг – и он видит перед собой дворцы и залы. В одной из зал сидит какой-то безобразный с виду царь, который, склонясь над столом, распределяет кары и блаженства. Цзэн пополз перед ним на коленях и просил дать ему приговор, сохраняющий жизнь. Царь стал проглядывать его книгу. С первых же строк он закипел гневом:

– Здесь преступник, обманувший государя и морочивший всю страну! Положить его за это в котел с маслом!

Тысячи чертей разом отозвались, и голоса их напоминали раскаты грома. Сейчас же появился огромный черт, который схватил Цзэна и стащил вниз, под крыльцо. Цзэн увидел треножник – котел, высотой футов в семь, а то и больше. Со всех сторон пылали угли, так что ноги котла были сплошь красны. Цзэн, бодаясь от страха из стороны в сторону, жалобно стонал и плакал, но скрыться было решительно невозможно. Черт ухватил его левой рукой за волосы, а правой за щиколотку ноги и бросил в котел. Цзэн почувствовал, как все его тело сжалось в комок и стало всплывать и тонуть вслед за движениями волн масла. Кожа и мясо горели и жарились с такой силой, что боль шла ему прямо в сердце. Вот кипящее масло попало в рот, и стали вариться легкие и все внутренности. Всеми его помыслами овладело теперь желание поскорее умереть, но как он ни придумывал, не мог добиться смерти.

Прошло примерно полчаса или час – время, нужное, чтоб поесть, – появился черт и огромной вилкой вытащил Цзэна и опять поставил его перед столом царя. Царь стал опять разбирать Цзэновы списки.

– Как? – вскричал он в гневе. – Пользоваться своей властью, чтобы угнетать народ? За это следует получить муки ножовой горы!

Черт опять схватил Цзэна и унес. Цзэн видит теперь перед собой гору, не очень большую и широкую, но откосы ее и зубцы стоят стеной, а на них во все стороны торчат острые лезвия – целыми пачками здесь и там, словно густые ростки бамбуков. Цзэн видит также, как несколько человек перед ним уже повисли на горе своими намотавшимися кишками и пропоротыми животами. Их стоны и крики разрывали скорбью всю душу и сокрушали глаза. Черт стал погонять Цзэна в гору, но тот зарыдал, попятился и весь съежился. Тогда черт взял шило, намазанное ядом, и вонзил ему в мозг. Цзэн, весь подавленный страданием, умолял сжалиться, но черт рассвирепел, поднял Цзэна и бросил его в пространство. И вот Цзэн чувствует, как он летит куда-то за тучи, в небеса, и вдруг с головокружительной быстротой разом падает. Острия ножей одно за другим вонзаются ему в грудь, и муки боли так сильны, что их не выразить, не описать.

Прошло опять некоторое время. Тело стало свешиваться вниз своею тяжестью, раны от ножей стали понемногу все шире и шире – и вдруг он сорвался и упал. Все члены тела у него скрючились, словно извивы червяка. Черт опять погнал его к царю. Царь велел сосчитать, сколько он за свою жизнь получил золота и денег от продажи чинов и своего имени, за нарушение закона, грубое присвоение имущества и так далее. Сейчас же явился бородатый человек с планками и счетами в руке.

– Три миллиона двести десять тысяч, – доложил он.

– Если он все это накопил, – сказал царь, – велим ему это выпить!

Тут быстро стали набирать золото и деньги и громоздить их в кучу. Получилось что-то вроде холма или даже горы. Затем стали мало-помалу бросать все это в железный котел и расплавлять на сильном огне. Потом несколько чертей-подручных стали поочередно вливать ему расплавленное ложкой в рот. Полилось по щекам – кожа воняла и трескалась; вошло в горло – внутренности закипели, забурлили. Пока был жив, Цзэн все тужил, что этих самых вещей у него было мало, а теперь, наоборот, так скорбел, что их много! Прошло полдня, и только тогда влили все, что было положено.

Царь велел теперь тащить его в Ганьчжоу и сделать женщиной. И вот, пройдя несколько шагов, Цзэн видит на подставке железную перекладину, в несколько футов обхватом, к которой привязано какое-то огромное колесо, не счесть даже, сколько сотен и тысяч верст в окружности. Оно все в пламени, которое так и родит пятицветную радугу, а свет сияет в тучи и небо. Черт ударил Цзэна, веля войти в колесо, и только что он, закрыв глаза, вскочил, как колесо тут же под его ногами завертелось, и ему показалось, что он как будто стремглав падает. Затем во всем его теле родилась какая-то прохлада. Открыв глаза, посмотрел на себя – он уже младенец, да к тому же девочка! Посмотрел на своих родителей – висят лохмотья, словно на крыльях перепелки, торчит рваная вата... А в землянке висят ковши и стоят палки. Цзэн понял, что он теперь дочь нищих.

Каждый день девочке пришлось бегать за нищими мальчишками с чашкой в руках. В животе так и урчало от голода, но часто не приходилось поесть и разу. Одевалась она в рваное платье, и ветер часто пронизывал ее до костей.

Четырнадцати лет ее продали студенту Гу в наложницы. Теперь ее платье и пища, хотя и были грубы, но их, в общем, ей хватало. Однако жена студента была очень злая женщина и каждый день, с плетью и палкой в руках, заставляла ее работать, а то иначе – гладила ей раскаленным докрасна железным утюгом грудь и сосцы. На ее счастье, хозяин очень жалел ее и любил, так что она несколько приободрилась и утешилась.

Как-то, неожиданно для нее, сосед, скверный молодой человек, перелез через забор, подобрался к ней и стал принуждать ее к сношению с ним. И вот вспомнила она, как за злые дела своей первой жизни она поплатилась, приняв от черта кару, – и подумала: как можно этакое повторить? Подумав так, она громким голосом закричала на весь дом. Хозяин с женой и все в доме проснулись. Тогда только мерзавец убежал и скрылся.

Вскоре после этого студент пришел к ней в комнату ночевать. Тогда, лежа с ним на одной подушке, она начала рассказывать про свое горе и про свои обиды... И вдруг раздался потрясающий резкий крик. Двери комнаты распахнулись, и вбежали два разбойника с ножами в руках, желая, очевидно, отрезать студенту голову и набрать в узлы платья и других вещей. Женщина свернулась в клубок и притаилась под одеялом, не смея пикнуть.

Затем разбойники ушли, и она с громким воем побежала к жене студента. Та сильно испугалась и со слезами на глазах пришла и стала осматривать. Потом она заподозрила женщину в том, что это она убила ее мужа по подстрекательству подлого любовника, и подала на нее жалобу губернатору. Тот велел ее строго допросить, и по допросу присудил ее к жестокой казни, определив, что по закону полагается растерзать ее на куски.

Ее связали и повели на место казни...

Обида захватила ей грудь, пресекла дыхание, сжала ее и сдавила ее. Запрыгав, заскакав, она во весь голос кричала о своей обиде, кричала и сознавала, что во всех девяти мрачных странах ужаса и в восемнадцати адах мучений нет нигде такого темного мрака.

И вот, вопя от горя и ужаса, Цзэн слышит, как попутчики окликают его:

– Послушай, друг, вставай – ты в кошмаре, что ли?

Цзэн открыл глаза, очнулся, видит: старый хэшан по-прежнему сидит, подобравшись, на своем месте, а спутники наперебой зовут его:

– Смотри, солнце уже клонится к вечеру, в брюхе пусто, чего ты так долго спишь?

Цзэн поднялся с грустным и безучастным видом, а хэшан сказал ему, чуть-чуть улыбаясь:

– Ну-с, как же? Сбылось гаданье о первом министре или нет?

Цзэн ничего не понимал, лишь все более и более дивился и пугался. Склонился перед хэшаном и просил наставить его.

– Питай в себе доброе начало и твори дела милосердия; тогда, даже среди огненной ямы, может появиться зеленый лотос Будды... Я только горный монах. Откуда мне это понимать?

Цзэн пришел сюда с гордым и высокомерным видом; теперь же, незаметно для себя, потерял все хорошее настроение и с убитым видом пошел домой. С этого времени мечты о высоких хоромах и террасах поблекли и сменились равнодушием.

Он ушел в горы и чем кончил жизнь – неизвестно.

Чары Бо Юй-юя

У Юнь, по прозванию Цин-гань, с ранних лет уже был известен как ученый стилист, и сановник первого класса Гэ, просматривая его сочинения, хвалил и умилялся. Он передал студенту через одного из друзей приглашение побывать у него, и, когда тот явился, то сановник, внимая его блестящим, живым и одухотворенным речам, воскликнул:

– Как это может быть, чтобы такой талантливый человек, как студент У, постоянно терпел лишения и был так беден?

Затем он велел кое-кому из соседей и друзей довести до сведения студента, что если У, как говорится, взлетит вместе со своей мечтой к тучам в небесах¹⁶⁶, то он даст свою родную дочь для прислуживания ему, так сказать, при мытье и причесывании¹⁶⁷.

Сановник действительно в это время растил дочь, необыкновенную красавицу, и студент, услыхав такие слова, пришел в большой восторг и стал крепко в себя верить. Однако на осенних экзаменах он провалился и велел передать сановнику следующее:

– То, что я буду знатным и богатым, совершенно несомненно. Единственно, что мне неизвестно, – это когда именно, скоро или нет. Прошу вас ждать меня три года¹⁶⁸. Если у меня опять не выйдет, пусть девушка выходит замуж за другого!

С этих пор он стал еще суровее, еще более подвижнически заниматься, напрягая всю свою волю.

Однажды ночью, когда он сидел под луной, к нему явился какой-то студент, с белым-белым благородным лицом и маленькими усиками. У него была тонкая талия и длинные ногти. У спросил, откуда он. Студент назвался Бо Юй-юем. Стали понемногу беседовать, разоткровенничались, и новый знакомец так и раскрывал У душу, так и веял свободой в его грудь. У полюбил его и оставил у себя ночевать. Уже поздним утром тот собрался уходить, и У наказывал ему заходить при случае почаще. Бо был очень тронут выказанным ему расположением, искренним и сердечным, и тут же пожелал нанять у студента помещение. Условились о сроке и на этом распрощались.

В назначенный день первым явился слуга с кухонными принадлежностями, а за ним вскоре и сам Бо, сидевший на породистом скакуне, настоящем драконе. У поместил приятеля в отдельном доме, а Бо отдал слуге коня, веля его увести, и стал проводить с У дни и ночи. Оба нашли друг друга и были полны радости.

У заглянул в книги, которыми занимался Бо, – все они были какие-то необыкновенные, во всяком случае не из тех, что постоянно встречаются или упоминаются. Но у него совершенно не оказалось так называемых сочинений нового стиля¹⁶⁹. Это вызвало со стороны У крайнее изумление, и он спросил, чем объяснить это странное отсутствие.

– У каждого из ученых, – отвечал с улыбкой Бо, – свои интересы. Я не из тех людей, что живут славой и почестями.

По ночам он приглашал У с ним пить. Раз как-то он достал книгу и вручил У. В ней проповедовалось искусство выдыхания и вдыхания¹⁷⁰, и многое для У было совершенно непонятно. Считая все это ненужным чудачеством, У отложил книгу, решив просмотреть ее как-нибудь потом.

Однажды Бо сказал ему:

– То, что я вам, помните, как-то раз дал, – главное положение «Желтого Дворца»¹⁷¹. Это лестница и спасительный корабль святителей!

– То, что мне нужно, – смеялся на это У, – находится совсем не здесь. Кроме того, тот, кто ищет святительства, должен непременно отрешиться, раз и навсегда, от чувств и связей мира, чтобы достичь полного замирания миллионов волнующих человека дум. К сожалению, этого я пока не могу сделать!..

Бо спросил о причине этого, У сказал, что его тревожит и занимает мысль о продолжении своего рода.

– Хорошо, – сказал Бо, – почему же вы тогда так долго не женитесь?

– «Смиренный, но недостаток имею; смиренный, но женщин люблю»¹⁷², – смеялся в ответ У.

– Ваше высочество, попрошу отрешиться от любви к мелкой красоте¹⁷³, – хохотал Бо в свою очередь. – А какова же та, кого изволите любить?

У изложил тут ему все свои дела. Бо выразил сомнение в том, чтобы девушка была действительно красива.

– Ну, положим, – сказал ему на это У, – про то знают все – и ближние, и дальние. Нельзя сказать, чтобы в этом был только мой личный жалкий вкус!

Бо хихикнул еще разок и замолк.

На следующий день он неожиданно начал торопиться с укладкой вещей и пришел откланяться. У, полный грусти, беседовал с ним. Слово за словом, – так и не могли друг от друга оторваться. Тогда Бо велел слуге идти с багажом вперед, а сам стал с приятелем беседовать дальше, приникнув к нему всем своим любящим существом.

Вдруг У увидел, как на стол с криком упала зеленая цикада, и Бо стал сейчас же прощаться.

– Экипаж уже подан. Позвольте теперь проститься. Если вспомните обо мне, смахните с моей постели и лягте на нее...

Только что У хотел его порасспросить, как Бо во мгновение ока стал маленьким, с палец величиной, вспорхнул, сел верхом на цикаду и унесся в ее жужжании прямо к тучам, где и пропал. У понял теперь, что это был необыкновенный человек, и в долгом раздумье и недоумении предался бесконечной грусти.

Прошло несколько дней. Было ненастье, сыпал мелкий дождь. У углубился в воспоминания о своем Бо. Взглянул на его кровать; там были мелкие следы мышей. Вздохнул глубоко и, быстро смахнув с кровати, положил постель и лег спать. Вдруг видит мальчика – слугу Бо, пришедшего, чтобы его пригласить к хозяину. С радостью сейчас же за ним пошел. Тут же появился феникс с удуна¹⁷⁴ и сел у его ног. Мальчик схватил его и сказал:

– По черной тропе нам будет трудно идти. Можете сесть на эту птицу, и пусть она заменит вам ноги.

У выразил опасение, что такая хрупкая и малая птица не сумеет справиться с ношей, но мальчик твердил ему:

– Сядьте, попробуйте!

Студент сделал, как его просили, и вдруг стало просторно-просторно: места еще сколько угодно! Мальчик тоже примостился на хвосте птицы, крикнул, и они взвились в воздух. Не прошло и нескольких минут, как показались какие-то красные ворота. Мальчик слез первый. Потом помог слезть и студенту, который спросил, что это за место.

– Это врата в небо, – ответил мальчик.

У ворот студент увидел огромного тигра, лежащего на лапах, и был объят ужасом, но мальчик заслонил его собою. Теперь что ни шаг, то картины природы были совершенно не похожи на те, что видны в мире... Мальчик вводил его в просторный студеный дворец Луны.

В этом дворце каждое крыльцо было сделано из горного хрусталя и идущий по ним человек был как бы среди зеркал. Два коричных дерева¹⁷⁵ стремились ввысь и были еле-еле в обхват. Аромат цветов вслед ветру веял всюду без перерыва. Дома и павильоны были снабжены красными окнами. Через них все время выходили и входили красивые женщины, прелестные лица которых и стройный тонкий стан во всем мире, конечно, не имеют себе равных. Мальчик сказал студенту, что во дворце Сиванму есть женщины еще красивее этих. Однако он тут же выразил опасение, что хозяин давно уже их ждет и что им, следовательно, нельзя задерживаться. Вслед за этим мальчик вывел его из дворца, и они пошли дальше.

Через некоторое время У увидел Бо, который ожидал его у ворот, взял за руки и ввел в дом. У взглянул в окно: перед ним, за домом, расстилались чистые воды и белый песок. Слышно было нежное-нежное журчание струй. Лестница была из дорогого камня, балюстрады все в резьбе – положительно все напоминало знаменитый Коричный дворец¹⁷⁶.

Только что гость сел, как сейчас же явилась очаровательная служанка лет шестнадцати и подала ароматный чай. После этого Бо велел принести вино. Появились четыре красавицы с подобранными платьями¹⁷⁷ и с поющими камнями на поясе. Они стали справа и слева и прислуживали. Стоило У почувствовать, что спина у него как будто слегка чешется, как красавица сейчас же полезла к нему под платье своими тонкими пальцами с длинными ногтями и стала ему чесать. У испытал такое ощущение, словно все, что было в душе и сердце, закачалось и куда-то потянуло, приведя его в полное беспокойство. Он стал слегка хмелеть и мало-помалу перестал себя сдерживать, посмотрел с улыбкой на красавицу, обнял ее, прильнул и стал беседовать. Но та сейчас же со смехом вырвалась...

Бо велел красавицам петь песни и приглашать гостя пить. И вот одна из них, одетая в коричневый шелк, подняла свою чару и обратилась к гостю; потом подошла к столу и стала кокетливо петь своим чистым голосом, а остальные красавицы, кто на флейте, кто на других инструментах, вторили ей со всех сторон, как бы откликаясь эхом.

Когда она кончила, другая девушка в платье цвета зимородковых перьев точно так же налила гостю вина и тоже запела. Оставались еще две красавицы, одна в лиловом платье, другая в бесцветно-белом нежном шелке. Они все время пересмеивались и потихоньку, чтоб никто не видел, друг дружке уступали очередь, не желая идти вперед. Бо велел одной из них петь, а другой наливать. Тогда девушка в лиловом подошла к У с чаркой. Студент, сделав вид, что он берет от нее чарку, игриво схватил ее за тонкую руку. Она засмеялась, разжала руку – чарка с вином упала и опрокинулась. Бо принялся бранить ее. Девушка подобрала чарку и, вся полная смеха, наклонила голову и прошептала строку из стихов:

Бо захохотал и в наказание велел ей самой и петь, и танцевать. Когда она протанцевала, то другая, в бледном шелке, в свою очередь взмахнула перед У чаркой, но тот отказался, сказав, что не в силах опорожнить свою. Девушка с вином в руке имела сконфуженный вид, и У через силу выпил. Теперь он стал внимательно разглядывать всех четырех девушек и нашел, что все они имеют какой-то порхающий, летучий вид, и притом ни одну из них нельзя было не признать совершенно исключительною для земных женщин.

– Получить даже одно такое чудесное, особенное для людей создание для меня так трудно! – сказал У хозяину. – А вы собрали тут у себя целый прекрасный букет. Не можете ли вы, как говорится, дать мне «настоящую душеубийцу»¹⁷⁸?

Бо засмеялся.

– Послушайте, – сказал он, – ведь у вас и так в голове сидит красотка! Разве может эта девица угодить такому взыскательному вкусу?

– Теперь только я познал, – отвечал У, – как неширок был мой кругозор!

Тогда Бо созвал всех дев и дал ему самому выбирать. У сходил с ума и не мог остановиться сам ни на одной. Бо решил, что он, схватив за руку лиловую деву, очевидно, почувствовал влечение именно к ней, тут же велел ей постлать ему постель и услужить. Дева постлала, и любовь средь подушек и одеял свилась у них всепоглощающим, бесконечным клубом...

У потребовал, чтобы она что-нибудь ему подарила. Дева сняла золотое запястье и отдала ему.

Вдруг вошел мальчик и сказал:

– Пути бессмертных и смертных различны. Вам нужно сейчас же уйти!

Девушка быстро поднялась и убежала. У спросил, где хозяин.

– Он рано утром ушел во дворец «ждать часов»¹⁷⁹ и, уходя, велел мне проводить гостя.

У с грустным чувством пошел за мальчиком, который повел его по прежнему пути. Только что они подошли к Небесным Воротам, как У оглянулся, а мальчик уже, оказывается, ушел, и неизвестно когда. Тигр с рычанием быстро вскочил... У в страхе помчался прочь. Глядь – бездна! А ноги уже бегут: упал...

В сильном испуге У проснулся. Смотрит: утреннее солнце уже краснеет. Только что начал встряхивать и оправлять платье, как на постель упал, скользнув по складкам, какой-то предмет. Глядь – браслет! Душа его все более и более исполнялась недоумения перед чудесными явлениями, и с этих пор его прежние мечты остыли, как зола; ему хотелось теперь только отыскать себе второго Чисуна¹⁸⁰ и идти с ним блуждать. Однако мысль о продолжении рода его все еще мучила.

Прошло десять месяцев. Однажды он спал днем и во сне увидел фею в лиловом, явившуюся к нему откуда-то со стороны с ребенком на груди.

– Это ваша кость и ваша кровь, – сказала она. – На небесах трудно эту вещь держать, и я с полным почтением вручаю ее вам.

С этими словами она положила младенца на постель, подтянула одежду студента и накрыла. Потом заторопилась уходить, но У насильно заставил ее дать ему удовольствие.

– Первый раз это случилось, – говорила ему фея, – в виде, так сказать, брачной чаши; теперь еще раз – в знак вечной разлуки. Отношения мужа и жены сотней лет исчерпаны. Впрочем, если у вас будет желание, мы еще, пожалуй, свидимся!

Студент проснулся. Смотрит – ребенок лежит на тюфяке. Запеленал его и сообщил своей матери. Та обрадовалась, наняла ему кормилицу... Дали младенцу имя Мын-сянь, что значит «фея во сне».

Теперь студент послал к сановнику Гэ сообщить, что он собирается уйти в горы на пустынножительство и предоставляет ему искать для своей дочери другую подходящую пару. Тот не соглашался, но студент стоял на своем и отказывался. Гэ сказал об этом дочери. Та дала такой ответ:

– И далекие, и близкие все уже об этом знают, и я уже обещала отдать себя господину У. Теперь изменить это – значит, как говорится, создать два неба¹⁸¹.

Старик довел об этом до сведения студента.

– У меня, – отвечал тот, – не только пропало всякое стремление к почестям и славе, но вместе с этим исчезли чувства, влекущие к любви. И если я не ухожу сейчас же в горы, то не почему-либо другому, как потому, что жива еще моя старуха мать.

Старик Гэ опять стал говорить по этому поводу с дочерью.

– Господин У беден, – отвечала она, – но я охотно буду есть его горох и бобы. Господин У уходит – я буду служить его матери. Я твердо решила ни за кого другого замуж не выходить.

Посланный для переговоров ходил туда и сюда раза три-четыре, но к окончательному результату так и не пришли. Тогда, дав гадателю выбрать счастливый день, приготовили лошадей и экипажи, наряды и подарки и водворили девушку в качестве наложницы в дом студента. Студент был очень растроган ее доблестным поведением и сосредоточил на ней и любовь, и уважение. Она же начала служить свекрови с чисто дочерним благоговением, всячески стараясь угодить ей и сделать по ее вкусу. В работе была проворнее любой женщины из бедного дома.

Через два года старуха умерла. Молодая женщина заложила свое приданое и приготовила все, что нужно для погребального обряда.

– Вот какая ты у меня милая! – похвалил ее студент. – Чего же мне теперь горевать? Меня заботит только, как бы мне, достигшему лично Дао, «взлететь в воздух вместе со всем домом»¹⁸². Я собираюсь уйти далеко и все здесь передаю в твои руки.

Женщина выслушала его совершенно спокойно, отнюдь не стараясь его удерживать, и студент ушел. И вот она стала управляться с делами студента и учить его осиротевшего сына, проявляя во всем этом образцовый порядок и систему.

А Мын-сянь тем временем рос, был умным и способным из ряда вон. Четырнадцати лет он уже получил на экзаменах вторую кандидатскую степень по праву гениального мальчика, а пятнадцати лет уже входил в состав академии ученых. Однако всякий раз, как, повышаясь в чинах, он получал для своей матери почетные титулы¹⁸³, он, не зная ее фамилии, ограничивался тем, что писал ей фамилию Гэ.

В день, когда с наступлением холодных рос и инея поминают усопших, Мын-сянь спросил, где находится отец. Мачеха сообщила ему все, и он хотел сейчас же бросить службу и отправиться на поиски, но она сказала ему:

– Твой отец ушел от нас и из мира вот уже более десяти лет тому назад. Я думаю, что он уже отошел в бессмертие. Где ты будешь его искать?

Впоследствии Мын-сянь по высочайшему повелению поехал приносить жертву Южной горе¹⁸⁴ и как-то на дороге подвергся нападению разбойников. В общей панике и смятении вдруг появляется какой-то даос с мечом в руке и врезается в толпу. Все разбойники тут сейчас же полегли, как трава, и нападение было отбито. Мын-сянь, восхваляя даоса и чувствуя к нему почтение и благодарность, стал давать ему на прощание деньги, но тот не хотел брать и только вынул конверт с письмом, вручая его со словами:

– У меня есть один старый друг, живущий с вашим превосходительством в одном селе. Позвольте побеспокоить просьбой вас передать ему как-нибудь этот мой привет.

– А как его имя и фамилия?

– Ван Линь.

Молодой ученый стал по этому поводу рыться в памяти, но такого имени не знал.

– Он незаметный, незнатный, совсем простой деревенский человек, – сказал ему на это даос. – Конечно, где вашему превосходительству знать его!

Перед тем как уйти, даос вынул какой-то золотой браслет.

– Эта вещь, – сказал он, – относится к женским украшениям, а человек Дао, видите, подобрал ее, хотя она ему совершенно не нужна. Позвольте мне поднести вам ее в благодарность за услугу.

Мын-сянь посмотрел на браслет: на нем были наложены и награвированы украшения тонкости совершенно исключительной. Он спрятал в карман, а вернувшись домой, вручил жене. Той вещь сильно полюбилась, и она заказала хорошему мастеру сделать браслету точную пару¹⁸⁵.

Однако этой тонкости искусства мастер так и не мог достичь.

Мын-сянь опросил в селе решительно всех, но никакого Ван Линя не было. Тогда он позволил себе вскрыть конверт. В письме стояли прежде всего следующие слова:

В конце же письма было написано:

Мын-сянь, прочтя письмо, так и не понял, о ком здесь речь. Взял и показал мачехе.

Та держала письмо и плакала.

– Это известие от твоего отца, – говорила она. – Линь – это мое имя!

Теперь только Мын-сянь понял, что слова Ван Линь были только шарадой¹⁸⁶. Раскаянию и досаде его не было конца. Он тут же показал мачехе и браслет.

– Это наследие твоей матери, – сказала она. – Когда твой отец еще жил в этом доме, он мне его как-то давал посмотреть.

Потом стали рассматривать шарик. Он был с горошину.

– Мой отец – святой человек! – вскричал Мын-сянь в восторге. – Значит, если эту штуку съесть, то непременно получишь долгую жизнь!

Однако мачеха не стала есть шарик сейчас же, а припрятала его. Как-то раз сановник Гэ пришел повидать дочь и ее пасынка. Она прочла ему письмо У и затем поднесла ему шарик с пожеланием долговечности. Сановник разрезал и съел его пополам с дочерью. Мгновение, и силы старика вдруг ярко взыгрались. Ему было уже семь десятков, и он был очень дряхл. Теперь же внезапно он почувствовал, как в мясе и коже налились дополна силою жилы. Сейчас же он оставил экипаж и пошел пешком, и притом так бодро и быстро, что слуги могли его догнать лишь с учащенным дыханием.

Так прошел год. В столице как-то произошел пожар. Огонь целый день не могли унять, и ночью никто не смел лечь спать, а все собрались во дворе и смотрели, как сила огня все разбрасывается и разбрасывается... Вот уже огонь начинает задевать соседские строения. Весь дом Мын-сяня не знал, что предпринять, и все метались из стороны в сторону. Вдруг золотой браслет на руке у хозяйки дома как-то хрустнул, сорвался с руки и улетел. Все воззрились в него, а он стал большой, большой, в несколько, пожалуй, десятков десятин, и со всех сторон накрыл дом У, приняв вид, напоминающий лунообразную ограду, причем его отверстие было повернуто к юго-восточному концу и было отчетливо заметно. Все были необычайно поражены. Вдруг огонь подошел к дому с запада, но, приблизившись к ограде, скосился, перескочил через нее и пошел дальше на восток.

Когда огонь ушел уже далеко, Мын-сянь подумал про себя, что браслет потерян безвозвратно. Но вдруг видит, как радужное сияние сократилось, и браслет со звоном упал к его ногам. Оказалось, что в столице выгорели тысячи и десятки тысяч домов. Вокруг дома У со всех сторон были лишь пепел и зола, и только он один остался неповрежденным, за исключением, впрочем, пристройки в юго-восточном конце – там именно, где было отверстие браслета и прорыв общей ограды и заслона.

Мачехе Мын-сяня Гэ было уже за пятьдесят, а те, кто видел ее, давали ей по виду всего лет двадцать с небольшим.

Фокусы даоса Даня

Господин Хань принадлежал к родовитой семье нашего уезда. Некий даос Дань умел ловко делать фокусы, и этот барин любил его за искусство, так что принимал даоса, как гостя.

Каждый день случалось так, что Дань, бывало, сидит или гуляет с другими людьми – и вдруг становится невидимым. Наш магнат все хотел, чтобы Дань передал ему эту тайну, но даос не соглашался. Хань настаивал, умолял, но Дань говорил ему на это следующее:

– Я не скуп на свое искусство. Боюсь только погубить путь моей правды. Если б тот, кому я вручу мою тайну, был благородный, достойный человек, то я не прочь... Иначе же некоторые возьмут да воспользуются этим средством для воровства... Вы, сударь, конечно, вне всяких на этот счет подозрений... А все же, может статься, что вы, выйдя из дому и увидев какую-нибудь красавицу, влюбитесь и, скрыв свое тело, проникнете в чужую спальню... Тогда, значит, я помог преступлению и сею разврат! Нет, я не смею исполнить ваше приказание.

Магнат не мог принудить Даня силой, но в душе затаил злобу и тайком подговорил своих слуг побить даоса и осрамить его. Однако, боясь, что он убежит и скроется, Хань велел по всему пшеничному полю посыпать мелкой золой. Он рассуждал так, что если, как говорится, «левые пути»¹⁸⁷ и могут скрыть человеческое существо, то, во всяком случае, от его туфель непременно останутся отпечатавшиеся следы, по которым можно будет нагнать его и жестоко избить.

Затем он зазвал к себе Даня и велел своим слугам взять бычьи кнуты и выдрать его. Дань вдруг стал невидимым, но на золе действительно оказались следы туфель. Слева и справа набросились и стали бить, где попало, но через минуту следы уже смешались... Хань вернулся домой. Пришел и Дань.

– Мне больше жить здесь нельзя, – сказал он, обращаясь к слугам. – Все это время я утруждал вас хлопотами... Теперь я пока расстанусь с вами, но думаю, что следует чем-нибудь вас отблагодарить!

С этими словами он вытащил из своего рукава полный кувшин чудесного вина. Полез опять и достал целую корзину закусок. Все это он расставил на столе, а затем опять стал искать в рукаве, и так искал там раз десять. На столе уже было полным-полно... Вслед за этим даос пригласил собравшихся выпить. Все напились допьяна. Дань брал теперь одну вещь за другой и совал их обратно в рукав.

Хань, услыша об этом необычайном фокусе, велел ему проделать еще что-нибудь. Дань нарисовал на стене город. Ткнул рукой – и городские ворота разом открылись. И вот он взял свой мешок с одеждами, сундук с вещами и бросил все это в ворота, а затем сделал прощальное приветствие, сказав:

– Я ушел!

С этими словами он впрыгнул в город, и городские ворота сейчас же захлопнулись. Даос сразу исчез.

После этого были слухи о том, что он в Цинчжоу на улице учил ребят рисовать тушью на ладони кружки и затем, шутя, бросать их в шедших навстречу. И вот эти кружки, куда бы их ни направляли – на лицо или на одежду, – сейчас же отделялись от ладони, падали и отпечатывались на них.

Говорили также, что он был мастер на шутки по части супружеских спален. Мог, например, сделать так, что нижние части пили горячее вино, осушая целый кувшин. Хань как-то раз лично это испробовал.

Студент Чжун и осел

Чжун Цин-юй, известный в Ляодуне ученый, поехал на юг¹⁸⁸ держать экзамены второй степени. Там он услыхал, что у одного князя живет даос, который знает, суждено ли человеку доброе или злое, – и его потянуло пойти туда.

После второго экзамена он пошел и у знаменитого шаньдунского фонтана встретил даоса. Монаху было уже за шестьдесят. У него были длинные усы, спускавшиеся за грудь... Белый-белый такой даос! Возле него стеной стояла толпа вопрошавших о счастье и беде, и он всем давал ответы в неуловимых, загадочных выражениях. Заметив среди окружавших людей студента, даос выразил удовольствие и взялся с ним за руки.

– Я могу только уважать вас, сударь, – сказал он при этом, – за ваши душевные расположения и за вашу честную жизнь.

С этими словами он потащил его за руку во дворец и поднялся с ним вверх, чтобы поговорить без людей.

– Нет ли у вас желания знать свое будущее? – спросил он.

– Пожалуй, да! – отвечал Чжун.

– Ваша счастливая судьба слишком незначительна. Однако надеюсь, что на этом экзамене будет успех. Боюсь только, что, вернувшись домой со всеми отличиями, вы уже не увидите более своей досточтимой матери.

Чжун отличался своим искренним почитанием родителей, так что, когда он это услыхал, слезы у него так и закапали. Он тут же выразил желание прервать экзамен и ехать домой, но даос сказал ему:

– Если вы потом поедете, пропустив эту сессию, то и одной степени не получите!

– Мать умрет, – отвечал Чжун, – а я ее не увижу... Человеком просто-напросто мне быть и то уже нельзя. Что ж мне прибавит, если я даже буду министром или вообще сановником?

– Вот что, – сказал даос, – ваш покорный слуга с вами, сударь, имеет связь судьбы еще с прежней жизни¹⁸⁹. Мне придется теперь во что бы то ни стало сделать для вас все то, что в моих силах!

С этими словами он вручил студенту пилюлю.

– Пошлите ее, – продолжал он, – с человеком, и пусть он скачет домой и днем, и ночью. Если примут пилюлю, то удастся продлить жизнь на семь дней, так что, когда вы, закончив экзамены, приедете, то матери с сыном можно будет еще свидеться!

Студент спрятал пилюлю и поспешно ушел, с упавшим духом и потерянной волей.

«Наступает время траура моей жизни на этом свете, – размышлял он. – Стоит мне вернуться домой днем раньше, и я смогу лишний день послужить матери».

И вот он взял с собой слугу, нанял осла и сейчас же отправился на восток. Проехал этак с полверсты, как вдруг осел побежал обратно. Хлестали плеткой – не слушается. Стали тянуть за поводья – лег наземь. Студент потерял голову, и от волнения пот с него катился дождем. Слуга стал уговаривать его оставить это, но Чжун не слушал, нанял другого осла, но и с тем случилась та же история. А солнце уже коснулось горы, и студент окончательно потерял голову.

– Завтра, – уговаривал его слуга, – как раз заканчиваются экзамены. Стоит ли урывать эти какие-то сутки? Позвольте, барин, я пойду вперед, и дело будет прекрасно!

Студент был в безвыходном положении и согласился, но на следующий день кое-как наспех закончил все свои дела и сейчас же отправился в путь. Ехал без еды и отдыха – некогда было останавливаться, – торопливо двигался под звездным небом и наконец приехал.

Оказалось, что мать сильно расхворалась, ослабела и дошла до полного изнурения, но лишь только приняла волшебное лекарство, как начала выздоравливать и чувствовать себя сносно. Чжун вошел к ней поздороваться, стал у постели и заплакал, но мать махнула ему, чтобы он перестал, взяла его за руки и стала весело рассказывать:

– Я только что видела во сне, словно я нахожусь в подземном суде. И вот вижу я, как у царя лицо стало ласковым и ясным. Говорит он будто мне: «Я просмотрел твою жизнь, в ней нет больших грехов; я хорошо знаю, какой у тебя прекрасный, любящий сын, и дарую тебе еще дюжину лет жизни!»

Студент тоже повеселел. И действительно, через несколько дней мать стала ровной и бодрой, какой была всегда.

Не прошло и нескольких дней, как студенту сообщили о его успехе на экзамене. Он простился с матерью и поехал в Цзи¹⁹⁰. Прибыв туда, он сунул придворным деньги и велел сказать даосу, зачем он тут. Даос вышел к нему радостный, и студент тут же повалился ему в ноги с приветливыми словами.

– Вот видите, – сказал даос, – вы одержали, как говорится, высокую победу на экзамене, да и почтеннейшая сударыня, ваша матушка, получила продление жизни! Все это получилось благодаря вашим совершенным добродетелям; при чем тут усилия даоса?

Студент опять выразил крайнее изумление, как это монах мог все это наперед узнать, и воспользовался случаем, чтобы поклониться и спросить о том, как сложится вся его жизнь.

– Никаких особо почетных мест для вас нет, – говорил ему монах. – Единственно, что вам будет, это лет семьдесят-восемьдесят жизни, этим и довольствуйтесь! Вы, скажу я вам теперь, в предыдущей своей жизни были вместе со мной буддийским монахом и моим другом. Как-то раз вы бросили в собаку камнем и нечаянно убили лягушку, которая уже успела переродиться в осла. Судя по тому, что предопределено за такие вещи, вам бы следовало иметь насильственную смерть. Однако в данном случае ваша сыновняя добродетель тронула божество, – и уже в звездах это устроено, в судьбу вашу внесено – так что, наверное, никакой болезни у вас не будет. Вот только супруга ваша в предшествующем своем рождении была неверной женой, и ей, собственно, полагалось бы остаться молодой вдовой. Однако опять-таки вы за свои добродетели имеете продленную жизнь, что не соответствует ее судьбе, так что я боюсь, как бы через год не рухнула, как говорит поэт, «яшмовая терраса»¹⁹¹.

Студент погрузился в грустное раздумье, а затем спросил, где теперь та, что продолжит ему семью. Даос сказал, что она живет в Чжунчжоу и что теперь ей четырнадцать лет.

– В случае, если вам представится какая-либо опасность или вообще придется круто, имейте в виду, что вам следует бежать на юго-восток!

Прошло более года. Жена Чжуна действительно захворала и умерла. Дядя его служил областным начальником в Сицзяне, и мать послала его проведать брата. Путь лежал как раз близ Чжун-чжоу, так что он решил проехать по этим местам, желая идти навстречу прорицанию о второй жене. И вот он проезжал как-то через одну деревню, когда там шло представление актеров из Линьхэ. В толпе было много нарядных дам, и Чжун уже собирался проехать мимо них, корректно подобрав поводья мула, как вдруг появился сорвавшийся с узды осел и стал бежать за ним следом, заставив мула брыкаться и бить. Чжун обернулся и плеткой ударил осла по ушам. Осел испугался и бросился стремительно бежать. Как раз в это время княжеский сын шести или семи лет сидел на руках у кормилицы у набережной. Осел помчался прямо на него, и так быстро, что окружавшая челядь не успела помешать: осел сбросил ребенка в реку. Все стали громко кричать и хотели задержать Чжуна, но тот пустил мула галопом и, вспомнив сразу слова даоса, стал изо всей мочи гнать его на юго-восток. Верст этак через десять он въехал в какую-то горную деревушку. У одних ворот сидел старик. Чжун слез с мула, пошел и сделал приветствие. Старик пригласил его войти. Он назвался Фаном и тут же спросил, откуда студент едет. Тот упал перед ним на землю и рассказал ему все, что случилось. Старик сказал, что это не беда, и пригласил Чжуна остановиться у него на некоторое время, пока сыщики не уйдут.

К ночи в деревню дошли вести о случившемся, и Чжун тут только узнал, что то был княжеский сын. Старик был испуган донельзя.

– Если б кто другой, – восклицал он, – я мог бы еще постараться что-либо для вас сделать, но это был искренне любимый сын... Никак нельзя вам помочь!

Студент бросился умолять старика и без конца упрашивал его. Старик стал обдумывать.

– Ничего тут не поделать, – сказал он. – Пожалуйста, ночуйте эту ночь, пусть эта напряженность несколько ослабнет, тогда можно будет, пожалуй, еще потолковать!

Студент в страхе и унынии так всю ночь и не прилег. На следующий день, прислушавшись к разговорам, он узнал, что уже вышел приказ о розыске виновного и гонцы объявляют, что тот, кто примет и скроет его у себя, будет казнен и брошен на площади. Старик выразил на лице тревогу, не сказал ни слова и ушел к себе. Студент в полном недоумении, весь объятый страхом, решительно не знал, как поступить.

Среди ночи старик постучал к нему и вошел. Посидев некоторое время, он вдруг спросил его:

– Каков возраст вашей супруги?

Студент отвечал, что он вдовец.

– Ну, вот, – сказал повеселевший старик, – мои планы, значит, осуществляются!

– Как так? – спросил студент.

– Дело, видите, вот в чем, – говорил старик. – Муж моей сестры, увлекшись исканием веры, повесил, как говорится, свой посох¹⁹² в Южных горах. Да и сестра-то уже умерла, оставив после себя девочку-сироту, которая воспитывается у меня. Очень, знаете, умная девочка! Вот если б ей, как говорится, услужить вам по уборке комнат¹⁹³, – что вы на это скажете?

Студент был рад тому, что все это совпадает со словами даоса, да и надеялся к тому же, что, породнившись так близко со стариком, он, может быть, добьется от него всего прочего.

– Я, ничтожный студент, конечно, искренне счастлив, – сказал он. – Только ведь я преступник, да еще из дальних краев. Я боюсь, как бы не вовлечь в беду дорогого тестя!

– Вот в этом именно я и вижу для вас выход, – отвечал старик. – Муж сестры моей достиг высшей святости в делах своей веры, но давно уже ни в какие человеческие дела не вмешивается. Но после того, как вы вместе выпьете свою брачную чашу, он, конечно, с вами и женой подумает о деле и, наверное, найдет средство выпутаться.

Студенту это еще более понравилось, и он поселился у тестя.

Жене его исполнилось шестнадцать лет. Красоты она была поразительной, равной не сыскать! Студент, сидя с ней, бывало, нет-нет да и вздохнет.

– Если я даже плоха, – обижалась молодая, – то за что же все-таки ты меня так невзлюбил и презираешь?

– Жена милая, – извинялся и ласково говорил студент, – ты – святая фея, и быть тебе парой я считаю за счастье. Однако есть тут одно несчастье, которое, боюсь, отвратит тебя от меня и разъединит нас!

И рассказал все, как было.

– Какой же подлец мой дядя! – негодовала жена. – Он не мог сам ничего придумать против этого несчастия, заполнившего тебе все небо, и, ничего мне прямо не говоря, бросил меня в глухую яму!

Студент стал перед нею на колени и не поднимался.

– Милая, – говорил он ей, – это ведь я, ничтожный твой студент, умолял твоего дядю о спасении от смерти. Дядя твой добрый, милосердный человек, но у него иссякли все способы помочь мне, и я только от него узнал, что ты, милая, сумеешь оживить мертвого человека и покрыть мясом белую кость!.. Я, по совести говоря, недостоин того, чтобы быть подходящим тебе супругом, однако мой дом, к счастью, ничем не запятнан и не опустился, так что если мне удастся благодаря тебе снова, так сказать, возродиться, то будь уверена, что близок день, когда в моем доме я буду чтить тебя, как бодисатву, пахучими цветами и дарами.

– Ну, раз так, – вздохнула жена, – какие еще тут разговоры? Дело, однако, в том, что с тех пор, как мой отец обрил голову в своей чжао-ти¹⁹⁴, моя дочерняя привязанность к нему совершенно иссякла. Однако нечего делать, пойдем вдвоем умолять его. Боюсь, знаешь, придется вытерпеть от него немалые унижения!

И вот однажды ночью она не легла спать, а стала из сукна и ваты делать толстые наколенники, которые вложила себе и мужу в нижние части одежд, а затем наняла носилки, в которых они двинулись к Южным горам.

Прошли по горам верст пять, а то и больше. Чем глубже уходили в горы, тем изломаннее был путь, опасный до последней степени, так что нельзя уже стало долее сидеть в носилках... Слезли... Однако молодой женщине на каждом полушаге пришлось испытывать серьезные затруднения, и студент тащил ее за руку и поддерживал. Выбиваясь из последних сил, спотыкаясь и карабкаясь, наконец добрались доверху и сейчас же увидели ворота горного храма. Сели отдохнуть. Женщина запыхалась, была вся в поту, который с нее так и струился, а за ним стекали вниз ее румяна и белила. Муж посмотрел на нее – и ему стало невозможно тяжело.

– Ради себя, несчастного, – говорил он, – я заставил тебя, милая, подвергаться таким огорчениям и неприятностям!

– Боюсь, – отвечала она с грустью в голосе, – что это еще не все.

Отдохнув немного, супруги вошли в ланьжо¹⁹⁵, сделали молитвенное склонение перед статуей Будды и стали продвигаться дальше. Кружа по переходам, вошли они наконец в келью монахов, где увидели старого хэшана, сидевшего поджав ноги и как бы с уснувшими глазами. Мальчик держал в руках метелку от мух и служил ему. На пространстве квадратной сажени¹⁹⁶ все было в келье выметено, вычищено, – так и сияло чистотой.

Однако перед лавкой, на которой сидел хэшан, были сплошь насыпаны мелкие камешки, словно кучи небесных звезд. Женщина не посмела выбирать и вошла в келью на коленях прямо по камням. За ней следом – студент.

Хэшан открыл глаза, взглянул и сейчас же снова их закрыл. Женщина промолвила:

– Давно уже я не приветствовала вас, родитель... Теперь я уже замужем... И вот мы вместе с мужем явились...

Хэшан долго сидел молча. Потом открыл глаза, взглянул и сказал:

– Ты, девчонка, сильно надоела человеку!

И больше не стал разговаривать. Муж и жена остались стоять на коленях. Прошло долгое время. Силы мышц окончательно ослабели, а камни, казалось, готовы были вдавиться в кости. Боль была совершенно нестерпимая.

Через некоторое время хэшан опять заговорил: – Мула привели или нет? – спросил он.

– Нет, – отвечала жена.

– Муж с женой, сейчас же уходите, – продолжал он, – и быстро приведите мула.

Супруги поклонились, поднялись и заковыляли в путь. Затем, вернувшись домой, исполнили волю хэшана в точности. Хотя они и не понимали, в чем тут дело, но ограничились тем, что пали на землю и повиновались.

Через несколько дней прошел слух, что виновник найден. Его казнили, и муж с женой стали друг друга поздравлять.

Прошло еще некоторое время... С гор прислали мальчика, который вручил студенту сломанную бамбуковину.

– Умерший вместо вас, – передал он, – вот этот государь¹⁹⁷...

Затем мальчик передал студенту приказание похоронить бамбуковину и совершить похоронное жертвоприношение, чтобы разрешить таким образом обиду бамбука-дерева.

Студент осмотрел палку. На отломленном ее конце были следы крови. Он прочел молитвенное обращение и похоронил.

Муж и жена не решились дольше здесь жить и, спеша в пути день и ночь, вернулись к себе в Ляодун.

Змеиный питомник

В горах уезда Сышуй издавна уже существовал «двор погружения в созерцание»¹⁹⁸. Вокруг, на все четыре стороны, – ни деревеньки, и людские следы вели сюда редко. В храме, как в гнезде, жил какой-то даос. Поговаривали, что внутри храма много больших змей, и путники старались обходить это место как можно дальше.

Как-то раз молодой человек пришел в эти горы, чтобы расставить силки для соколов. Забрался он в горы очень глубоко и на ночь нигде не мог найти себе приюта. Но вот вдали он усмотрел ланьжо и сейчас же устремился туда, ища ночлега.

– Господин, послушайте, – вскричал в испуге даос, – зачем вы сюда пришли? Счастье ваше, что деточки¹⁹⁹ вас не заметили!

Затем сейчас же усадил гостя и сварил ему кашу. Гость еще не кончил есть, как вползла огромная змея толщиной обхватов в десять. Подняв голову, она уставилась на гостя, и гневные глаза ее метали молнии. Гость был в ужасе... Даос ударил змею ладонью по лбу и крикнул: «Вон!» И змея, опустив голову, поползла в восточную келью, причем долго вилась-извивалась, прежде чем все тело ее наконец убралось. В келье она свернулась блюдом и заняла собой все пространство.

Гость в сильном страхе трясся и трепетал.

– Эту я выкормил сам, – говорил даос. – Если я здесь, то не беда. Горе вам было бы, если бы вы один ее повстречали!

Только что гость уселся, как опять вползла змея, несколько меньше первой, обхватов так приблизительно на пять, на шесть. Увидя гостя, она сейчас же остановилась, засверкала, заметала глазами, высунула язык, – как и та, первая. Даос опять прикрикнул на нее, и она точно так же убралась в ту же комнату. Однако там ей не было места, чтоб улечься, и целая половина ее стала виться по балкам. Штукатурка стены так и шуршала, осыпаясь под ее движениями. Ужас все более и более охватывал гостя, и он не спал всю ночь, поднялся пораньше и собрался уходить.

Даос пошел его провожать. Выйдя за двери кельи, гость увидел змей на стенах, крыльцах, толщиной с чашку, чайную или винную, которые то ползли, то лежали в бесконечном количестве. Увидя незнакомого человека, они приняли угрожающие позы, готовясь съесть его.

В ужасе гость шел, прижавшись к локтю даоса, который проводил его к выходу из ущелья и пошел обратно.

Сумасшедший даос

Помешанный даос – не знаю ни фамилии его, ни имени – пребывал в Мэншаньском храме. Он то пел, то плакал, не проявляя постоянства, и никто не мог его разгадать. Однажды кто-то видел, как он варил себе на обед камень.

Как-то на празднике «двойной девятки»²⁰⁰ один из представителей местной знати, захватив с собой вина, поехал в горы, причем велел накрыть повозку зонтом²⁰¹. После попойки он проезжал мимо этого храма. Лишь только он поравнялся с дверями, как даос, босой и в рваной хламиде, раскрыв над собой желтый зонт, выбежал из храма. Он кричал, чтобы все сторонились и дали ему дорогу, и вел себя вызывающее, почти с издевкой.

Магнат, сконфуженный и разгневанный, велел слугам прогнать его. Даос захохотал и пошел обратно. За ним быстро погнались... Он бросил свой зонт, и слуги смяли его и стали рвать... И вот клочок за клочком весь зонт превратился в ястребов, которые стаями разлетелись во все стороны.

Не успели преследовавшие оправиться от изумления, как палка от зонта превратилась в огромного змея с красной чешуей и сверкающими пламенем глазами. Все ахнули и в ужасе бросились было бежать, но один из соучастников остановил бегущих.

– Это не более как прием помрачения, – сказал он, – нам застилают глаза. Разве может такой змей есть людей?

С этими словами говоривший выхватил нож и прямо пошел вперед. Змей раскрыл губы и свирепо ринулся ему навстречу, схватил в рот и проглотил. Общий ужас усилился... Подхватили магната и бросились бежать.

Версты через две остановились отдохнуть. Магнат отрядил несколько человек, велел им осторожно пробраться и разузнать. Те потихоньку подобрались к храму, вошли – ни человека, ни змея уже не было. Собрались было идти назад, как вдруг слышат, кто-то задыхается внутри старой акации, порывисто дыша, как осел. Сильно перепугавшись, сначала не решались подойти, но затем, всячески стараясь заглушить свои шаги, стали пробираться поближе и увидели, что в прогнившем дереве образовалось дупло с отверстием величиной с блюдце. Попробовали дотянуться, заглянули – оказалось, что в дупло всунут ногами вверх человек, дравшийся со змеем.

Отверстие дупла величиной своей позволяло лишь просунуть две руки, и вытащить его оттуда не было ни малейшей возможности. Тогда быстро решили расщепить дерево ножом. Дерево раскрылось, но человек был уже мертв. Впрочем, через некоторое время он начал понемногу отходить. Его на руках понесли домой.

Даос же скрылся неизвестно куда.

Хуань Нян у лютни

Вэнь Жучунь, из циньских²⁰² родовитых богачей, смолоду страстно любил играть на лютне, так что даже в пути, останавливаясь в разных гостиницах, не расставался с лютней ни на минуту.

Как-то ему случилось быть проездом в Цзинь. Его путь шел мимо одного древнего храма, и вот он, привязав коня у ворот, решил зайти туда на время, чтоб отдохнуть. Войдя в храм, он увидел какого-то человека Дао²⁰³, одетого в холщовую хламиду, который сидел в пристройке, поджав под себя ноги²⁰⁴. Его бамбуковый посох был прислонен к стене, цветной холст охватывал мешком лютню. Вэнь, увидев любимую вещь, спросил монаха:

– А что, вы тоже хорошо ею владеете?

– Нет, – отвечал даос, – я еще не могу никак достичь искусной игры и все хочу идти к настоящему мастеру и поучиться.

С этими словами он вынул лютню и передал ее Вэню. Тот осмотрел ее: узоры дерева были прекрасны, прямо очаровательны. Тронул слегка струны, они зазвенели совершенно необыкновенным звуком, чистым, уходящим куда-то за все грани. Вэнь с наслаждением сыграл монаху коротенькую вещь. Даос еле заметно улыбнулся, по-видимому, не особенно-то одобряя. Тогда Вэнь сыграл все самое лучшее из того, что ему особенно удавалось.

– Недурно, недурно, – ухмылялся даос. – Только все же этого недостаточно, чтобы стать учителем для бедного даоса!

Вэнь решил, что его слова – хвастовство, и стал, в свою очередь, просить его сыграть. Даос принял от него лютню, положил ее на колени и только успел тронуть струны, как Вэнь ощутил, как сам собою повеял милый ветерок. Еще мгновение – и сотни птиц целыми стаями прилетели и расселись, заполнив собой все деревья, росшие во дворе. Изумлению Вэня не было пределов. Он поклонился даосу, прося разрешения принять от него учение. Даос повторил пьесу три раза, а Вэнь склонил свое ухо, вылил все сердце. Он наконец едва-едва начал понимать – ритм и мелодию. Даос решил испытать его и дал ему попробовать. Во время игры он делал замечания, исправлял и оживлял ритм.

– Ну, – сказал он в заключение, – для бренного мира и такая игра вне сравнений!

С этой поры Вэнь всем ядром своего сердца врезался в указанные ему глубины и прославился, как непревзойденный мастер.

К вечеру на обратном пути в Цинь, когда он был уже всего в нескольких десятках ли от дома, полил сильный дождь. Деваться было некуда, и он устремился в небольшую деревушку у дороги. Выбирать особенно было некогда, и он быстро вбежал в первые попавшиеся ворота. Поднявшись в горницу, он обнаружил, что в доме нет как будто людей. Но вдруг вышла девушка лет семнадцати-восемнадцати, наружностью напоминавшая божественную фею. Она подняла голову, увидела гостя и ушла обратно в комнату.

В это время Вэнь был еще не женат, и его чувство было задето девушкой чрезвычайно глубоко.

Вскоре к гостю вышла старуха и спросила, что ему надо. Вэнь назвался и просил дать ему ночлег.

– Ночлег дать можно, – сказала старуха, – в этом неудобства нет. Вот только у нас не хватает кровати. Если не погнушаетесь, то можно будет дать вам на подстилку соломы.

Через некоторое время она пришла со свечой и постлала на земле солому. Вид у старухи был весьма приветливый. Вэнь спросил, как ее фамилия.

– Чжао, – отвечала она.

– А кто эта девушка? – продолжал спрашивать Вэнь.

– Это Хуань Нян. Она мне вторая, как говорится, дочь²⁰⁵.

– Не соразмеряя того, как я беден и убог²⁰⁶, – сказал Вэнь, – я хочу искать у вас поддержки, чтоб связать меня с ней²⁰⁷. Что вы об этом думаете?

Старуха нахмурилась, растерянно замялась.

– В этом, видите ли, – отвечала она, – я уже не решусь принять вашего приказания²⁰⁸.

– В чем же дело? – допрашивал ее Вэнь.

– Трудно мне вам это сказать, – промолвила старуха и, горестно задумавшись, прекратила разговор.

Когда она вышла, Вэнь посмотрел на подстилку: она была сырая и вонючая. Не решаясь на нее лечь, он сел, согнувшись, и заиграл на лютне, чтобы как-нибудь скоротать длинную ночь. Вскоре дождь перестал, и он по мокрой дороге пошел домой.

В уездном городе, где жил Вэнь, находился в это время господин Гэ, видный министерский чиновник, удалившийся, как говорится, «в тень рощи»²⁰⁹. Он любил ученых литераторов. Вэнь случайно посетил его и по его воле стал играть на своей лютне. А там, за занавесом двери, происходил в это время тайный разговор. Очевидно, кто-то из семьи Гэ смотрел и слушал. Вдруг, при движении ветра, занавес приоткрылся, и Вэнь увидел девушку исключительной красоты в возрасте причесывающихся²¹⁰.

Дело в том, что у Гэ была дочь, которую дома звали Лян Гун, что значит «искусница». Она отличалась умением писать стихи и песни – и в то же время славилась своей красотой. У Вэня дрогнуло сердце, и, вернувшись домой, он стал говорить об этом с матерью. Сваха сообщила Гэ, но тот, считая положение Вэня, как говорится, «ах, жалким»²¹¹, согласия не дал. Однако с тех пор, как его дочь услышала лютню Вэня, ее сердце тайно и всецело уже склонилось к обожанию. Она все время надеялась, что ей еще раз удастся послушать такую чудную игру. В то же время Вэнь ввиду того, что его брачное дело не сладилось, отклонился от мечты, перестал думать о девушке и ходить к ним в дом.

Однажды девушка подобрала в своем саду листок какой-то старой бумаги, на котором была написана песнь: «Жалость к последним остаткам весны»²¹²:

Девушка стала их читать и напевать; прочла раза четыре и всем сердцем полюбила их, спрятала на груди и принесла домой. Дома она достала парчовой бумаги и с большим благоговением написала их на целом свитке, который и положила на стол. Через некоторое время хватилась их, но найти не могла и решила, что бумагу унес порыв ветра.

Гэ, случайно проходя через комнату дочери, подобрал бумагу и решил, что это сочинение Лян Гун. Он пришел в негодование от этих развратных слов, сжег бумагу, но не хотел сказать об этом дочери. Им овладело теперь желание поскорее выдать ее замуж.

Сын правительственного комиссара из города Линьцзы, некоего Лю, как раз в это время прислал, чтобы, как говорится, спросить ее имя²¹⁹. Гэ это пришлось по сердцу, но ему все-таки хотелось взглянуть разок на жениха. И тот явился в нарядном платье, стройный, красивый, с наилучшими манерами. Старику Гэ молодой человек очень понравился, и он усердно его угощал, выказывая ему самое большое внимание. Когда же тот простился и ушел, то под тем местом, где он сидел, оказался оброненным крючочек женского башмачка²²⁰. Гэ тут же вознегодовал на легкомыслие и распущенность молодого человека, позвал сваху и сообщил ей об этом обстоятельстве. Молодой человек горячо протестовал против этой клеветы, но Гэ его не слушал, и дело на этом прекратилось.

У Гэ давно уже были семена зеленой хризантемы, которые ему жаль было кому-либо давать. Лян Гун посадила их у себя в комнате. Вдруг на дворе у Вэня одна или две хризантемы превратились в зеленые. Друзья Вэня, услыхав об этом, сейчас же явились к нему, чтобы посмотреть на них и полюбоваться. Вэнь тоже стал дорожить ими.

Как-то утром он побежал на них взглянуть и на газоне нашел бумажку, на которой была написана песнь: «Жалость к последним остаткам весны». Он стал читать стихи, еще и еще раз возвращаясь к началу, но не понимал, откуда они туда попали. А так как слово «весна» являлось его собственным именем, то его недоумение возросло еще более. Он подсел к столу и стал аккуратно наносить, как говорится, красное и желтое²²¹, причем его примечания носили характер затрапезных вольностей. Как раз в это время до Гэ дошла весть об изменении хризантем Вэня в зеленые, и он лично явился к нему в дом. Увидев эту песнь, он схватил ее и начал просматривать, но Вэнь, ввиду вольного характера своих к ней замечаний, выхватил у него бумагу и скомкал ее. Гэ удалось взглянуть лишь на одну-две фразы, но это и были те самые стихи, что он нашел в женских комнатах своего дома. Сильно заподозрив здесь неладное, он и относительно этих семян зеленой хризантемы тоже пришел к догадке, что их подарила Вэню Лян Гун.

Вернувшись домой, он сообщил об этом жене, веля ей допросить по этому поводу Лян Гун. Та заплакала и сказала, что хочет умереть. Дело, однако, так и осталось без ясных свидетельств: ничего существенно важного нельзя было добыть. Супруга Гэ, боясь, что это станет все более и более обнаруживаться, думала, что, пожалуй, лучше отдать девушку за Вэня. Гэ согласился, что это так, и разными окольными путями довел об этом до сведения Вэня.

Вэнь был вне себя от радости и в тот же день, созвав гостей, устроил обед зеленых хризантем. На этом обеде он зажег благовонные свечи и играл на лютне. Разошлись только поздней ночью.

Когда он пошел спать, то мальчик, прислуживавший ему в кабинете, сообщил ему, что он слышал, как лютня сама собой издавала звуки. Сначала он было думал, что это проказы слуг, но, убедившись, что это играет человек, доложил Вэню. Вэнь пошел туда сам, и в самом деле – мальчик не лгал. Звук у лютни был какой-то напряженно-неровный. Похоже было на то, что подражают ему, но еще неумело. Зажег огонь и внезапно вошел в комнату: пусто, никого не видать. Тогда Вэнь унес с собой лютню, и всю ночь лютня безмолвствовала.

Все это навело его на мысль, что тут лисица, и он определенно представлял себе, что она желает, как говорится, сделать поклон у дверей и стен его дома²²². Поэтому он каждый вечер стал играть для нее по одной вещи, а затем ставил струны и предоставлял играть, являясь таким образом как бы ее учителем. И каждую ночь, притаившись, слушал ее. Наконец, на шестую или седьмую ночь, как будто бы начала выходить и вся вещь, и даже так мило, что стоило послушать.

Встретив свою молодую жену²²³, Вэнь рассказал ей и она ему всю предыдущую историю с той самой песней. Из нее Вэнь узнал о том, через что прошла эта крепкая любовь, но откуда эти стихи, так и не мог понять.

Узнав о странных явлениях с играющей лютней, Лян Гун пошла послушать.

– Нет, – сказала она, – это не лисица. Мелодия грустна и горька – в ней звук мертвого духа!

Вэнь не особенно этому поверил. Тогда Лян Гун сообщила ему, что у нее в доме имеется древнее зеркало, имеющее свойство отражать бесовский лик. На следующий день послали человека за этим зеркалом и, выждав, когда раздадутся звуки лютни, быстро вошли с зеркалом в руках. Засветили огонь, и, действительно, там была девушка. С растерянным видом забилась она в угол комнаты, но уже никуда больше укрыться не могла. Вэнь рассмотрел ее внимательно – оказывается, это Хуань Нян от Чжао! В совершенном изумлении Вэнь стал ее расспрашивать, докапываясь до всего. Девушка плакала навзрыд.

– Послушайте, – говорила она – я ж ведь вам была той, что, как говорится, служит «выправительницей хромания»²²⁴, так что нельзя сказать, чтоб ничего вам хорошего я не сделала. За что же вы меня преследуете?

Вэнь просил ее обещать, что, если уберут зеркало, то она не ускользнет. Она дала согласие. Тогда Вэнь спрятал зеркало в футляр, и дева, усевшись подальше, стала рассказывать:

– Я – дочь губернатора, умершая тому назад уже сто лет. Смолоду я любила лютню и гусли. На гуслях я уже играла очень хорошо. Только вот на этом инструменте мне так и не удалось достать себе законного наставника. И это меня мучило даже там, за рядами истоков²²⁵. Когда вы пожаловали нас своим посещением, мне довелось услышать ваше прекрасное исполнение, и с опрокинутой душой я устремилась к вам. Досадуя, что как существо иного мира я не могла, как говорится, услужить вам по части одежд²²⁶, я тайно от вас сладила вам достойную подругу. Этим я хотела отблагодарить вас за чувство любви ко мне и привета. И вот помните женский башмачок сына Лю, а равно и простые строфы «Жалости к последним остаткам весны», – все это дело моих рук, так что нельзя сказать, чтобы я не потрудилась как следует, чтобы отблагодарить своего учителя.

Муж с женой поклонились ей и стали благодарить.

– Вашу мелодию, – сказала Хуань Нян, – я уже более чем наполовину осилила. Вот только самый дух, самую основную суть ее я еще не постигла окончательно. Пожалуйста, сыграйте мне еще разок!

Вэнь исполнил ее просьбу, причем тут же занялся подробнейшим изложением своих способов игры. Хуань Нян охватила неописуемая радость.

– Я уже все поняла! – воскликнула она.

С этими словами Хуань Нян встала, простилась и хотела уйти, но Лян Гун, давно уже умевшая играть на гуслях, узнав от нее о ее мастерском владении этим инструментом, выразила желание прослушать ее разок. Хуань Нян не отказывалась. Ее мелодии и музыкальные фразы были не из тех, что можно одолеть в этом бренном мире. Лян Гун, отбивая такт, в свою очередь просила дать ей уроки этого искусства. Дева взяла кисть, дала ей волю и написала учебник игры, заключавший в себе восемнадцать статей. После этого она снова поднялась и стала прощаться. Муж с женой пытались удерживать ее, усерднейше упрашивая, но она грустно-грустно сказала:

– Ваша любовь с женой, дорогой мой, словно лютня цинь с цитрой сэ²²⁷, и вы оба, конечно, звуки друг у друга, как говорится, понимаете²²⁸. А мне, человеку с такой жалкой судьбой, разве иметь когда-либо такое счастье? Впрочем, если будет на то судьба, мы в следующей вашей жизни еще раз будем вместе!

С этими словами она вручила Вэню какой-то сверток.

– Вот вам мой маленький портрет²²⁹. Если не забудете своей свахи, повесьте его у себя в спальне и, когда будете в хорошем расположении духа, зажгите благовонную свечу и сыграйте предо мной одну из ваших вещей. Я тогда всем существом своим восприму это!

Затем вышла за двери и исчезла.

Жизнь Ло Цзу

Ло Цзу жил в Цзимо. Он с детства был беден, но любил показывать свою храбрость. Нужно было, чтобы из их семьи кто-либо отправился ратником на охрану северной границы. Семья послала Ло Цзу.

Когда он прожил на границе несколько лет, у него родился сын. Местный начальник обороны в обращении с ним выказывал ему сугубое внимание. Затем случилось так, что этот воевода был перемещен помощником главнокомандующего в Шэньси, и он захотел увезти с собой и Ло. Тогда Ло передал жену и сына попечению своего приятеля, некоего Ли, а сам поехал на запад. Прошло с тех пор три года, а ему все еще не удалось вернуться к жене.

Однажды помощнику воеводы понадобилось отправить письмо на северную границу. Ло вызвался это сделать, прося разрешения попутно навестить жену и сына. Помощник воеводы разрешил.

Ло прибыл домой. С женой и сыном его ничего худого не случилось, они были здоровы, и Ло был этим очень утешен. Под кроватью оказались оставленные мужчиной туфли. В Ло закралось подозрение.

Он зашел к Ли и выразил ему свою благодарность. Ли поставил вина и оказал ему усердное радушие. Жена же, в свою очередь, описала всю любезность и внимание, выказанные ей со стороны Ли. Ло не мог даже выразить всей глубины своей признательности.

На следующий день он сказал жене:

– Я поеду исполнять поручение начальства и к вечеру вернуться не успею. Не жди меня!

Вышел из дома, сел на коня и отъехал. На самом же деле он скрылся поблизости и с наступлением стражи вернулся обратно домой. Слышит: жена лежит с Ли и разговаривает. Рассвирепел, сорвал дверь. Оба лежавших испугались и поползли перед ним на коленях, прося о смерти. Ло вынул нож, но сейчас же вложил снова в ножны.

– Я, – заявил он, – сначала считал было тебя человеком. Теперь же и при таких обстоятельствах убить тебя – значило бы осквернить мое лезвие. Вот тебе мое решение: жену и сына возьмешь ты. В списки внесешь свое имя тоже ты. Лошадь и все, что нужно, имеется полностью. Я уезжаю!

И удалился. Жители села довели об этом до сведения правителя. Тот велел дать Ли бамбуков. Ли тогда показал все, как было, но проверить это дело не было возможности, да и свидетелей никаких не было. Стали искать Ло и поблизости, и вдалеке, но он окончательно скрылся вместе с именем своим и всеми своими следами. Правитель, заподозрив здесь убийство на почве прелюбодеяния, наложил на Ли и жену Ло еще более сильные оковы. Через год они оба умерли в ручных и ножных кандалах. Тогда отправили сына Ло по этапу на родину в Цзимо.

Впоследствии дровосеки из лагеря в Шися, забираясь в горы, увидели даоса, сидящего в гроте. Даос никогда не просил пищи. Это всем казалось необыкновенным и странным. Стали приносить ему крупу. Кое-кто признал его: это был Ло.

Грот был заполнен приношениями, а Ло и не думал кушать. Шум ему, по-видимому, надоедал. Люди видели это, и приходящих становилось все меньше и меньше.

Прошло несколько лет. За гротом бурьян и лопух разрослись в целый лес. Кто-то из жителей пробрался потихоньку, чтоб подсмотреть отшельника, и нашел, что он продолжает сидеть на том же самом месте в прежней позе.

Протекло еще много времени. Люди видели, как он выходил гулять по горам. Только к нему подойдут – глядь, исчез! Пошли, заглянули в пещеру. Оказалось, что пыль покрывает его одежду по-прежнему. Дались диву еще больше.

Через несколько дней опять направились к нему. Смотрят, «яшмовый столбик»²³⁰ свис к земле, а он в сидячем положении давно уже преставился.

Местные жители воздвигли ему храм, а каждый год в третьей луне люди шли друг за другом по дороге к нему с благовониями и бумажными вещами²³¹ в руках.

Туда же направился и сын Ло, которого стали называть маленьким Ло Цзу. Весь доход от храмовых свечей отходил к нему. Его потомки еще до сих пор ходят туда раз в год, чтобы собирать деньги этого благочестивого оброка.

Лю Цзун-юй из Ишуя рассказывал мне все это во всех подробностях.

– Слушай-ка, – смеялся я, – благочестивые милостивцы нашего времени не ищут, чтобы стать совершенством или мудрою добродетелью. Все их упование в том, чтобы сделаться буддийским патриархом. Будь добр, скажи им, что, если им желательно устроить себе прудок и стать Буддой, пусть они всего-навсего опустят свой нож и удалятся, как Ло Цзу!

Министр литературного просвещения

Ван Пин-цзы из Пиньяна поехал на пекинский экзаменационный двор²³². В столице он снял помещение в храме «Воздающего стране»²³³. В этом храме уже до него поселился некий студент из Юйхана, и Ван, как сосед, занес ему свой визитный лист. Студент на это не ответил, и когда Ван по утрам и вечерам встречался с ним, то студент держал себя с ним зачастую совсем бесцеремонно. Вана рассердила такая наглость, и всякие отношения меж ними прекратились.

Однажды в храм зашел некий молодой человек, одетый в белое²³⁴, от нижней части до шапки, и с виду самостоятельный такой, решительный. Ван подошел к нему и вступил в беседу. И то, что он говорил, оказалось полным остроумия и примечательным, так что Ван внутренне проникся к нему симпатией и уважением. Стал расспрашивать, – откуда он родом и кто у него в семье. Молодой человек сказал, что он из Дэнчжоу и что фамилия его Сун.

Ван, пользуясь этим случаем, велел слуге поставить кресла, сел с ним и стал весело беседовать. Как раз в это время прошел юйханский студент. Оба сидевшие поднялись со своих мест и уступили ему каждый свое. Студент преспокойно уселся на верхнее²³⁵ место, не делая, в свою очередь, никаких вежливых отступлений и скромных отказов.

– Слушай, ты, – обратился он внезапно к Суну, – ты тоже из идущих на экзаменационный двор?

– Нет, – отвечал Сун. – При моих способностях старой клячи у меня уже давно исчезло стремление взвиваться ввысь, подобно резвым скакунам.

После этого студент спросил его еще, из какой он губернии. Сун сказал.

– Тебе ни за что не пройти на экзаменах, – заметил на это студент. – Довольно я знал высоких и светлых умов. Среди них нет ни одного из Шаньцзо и Шанью²³⁶, которые были бы известны как стилисты.

– Конечно, – возразил Сун, – среди людей севера мало всем известных знаменитостей. Однако нет необходимости, чтобы этим неизвестным оказался именно ваш покорный слуга. Наверное, среди южан много известных имен. Тем не менее среди них не обязательно находится тот, у чьих ног имею я счастье быть.

Сказав это, он захлопал в ладоши. Ван к нему присоединился, и вся зала наполнилась смехом.

Студент сконфузился и рассердился. Потом гордо поднял брови, взмахнул рукой и важно спросил:

– Дерзнешь ли ты тут же сейчас дать тему и выказать свое искусство писать сочинения?

Сун, отвернувшись в сторону, усмехнулся.

– А почему бы, скажите, мне и не дерзнуть? – ответил он.

Студент устремился к себе, достал классиков и вручил Вану. Ван открыл, где взяла рука, и, указав место, прочел:

– Отрок из деревни Цюе носил его распоряжения...²³⁷

Студент поднялся с места и пошел за кистями и бумагой.

– Можно ведь и устным порядком изложить, не правда ли? – сказал Сун, удерживая его. – У меня уже готов разлом темы: «В том месте, где приходят и уходят гости, вдруг увидели ничего решительно не понимающего человека...»²³⁸

Ван схватился за живот и громко захохотал. Студент рассердился.

– Ты совершенно не владеешь стилем, – сказал он Суну. – Тебе только и дело, что бесцеремонно браниться! Можно ли тебя считать за человека?

Ван старался изо всех сил уладить неприятность и предложил дать еще одну тему. Перелистал и прочел:

– Инь имела трех настоящих людей!²³⁹

Сун тотчас же дал ответ:

– Три мужа, – скандировал он²⁴⁰, – не были схожи меж собой в своей правде, но устремление их было одно и то же: это истинно человеческое достоинство. Благородный муж тоже исключительно человечен, в этом и все... К чему непременно быть одинаковым с другими?²⁴¹

Студент после этих слов не стал уж сочинять свое, поднялся и сказал:

– У этого человека имеется некоторый талант!

И ушел.

Ван стал еще более уважать за это Суна, пригласил его войти в занимаемое им помещение, где стал приветливо с ним беседовать, и беседой двигались часы²⁴². Ван извлек все, что написал. Сун тек взглядом с исключительной быстротой, так что прошла какая-нибудь четверть часа, а он уже покончил с сотней глав.

– Вы, между прочим, – сказал он, – глубоко зашли на пути знания. Тем не менее в то время, когда вы приказываете своей кисти, у вас нет мысли, что вы непременно добьетесь искомого, вы питаете какую-то надежду получить его каким-нибудь счастливым случаем. Это и уронило вас, так сказать, в «последнюю повозку»²⁴³.

С этими словами он взял то, что просмотрел, и стал одно за другим критиковать и делать замечания. Ван сильно обрадовался и уже служил ему, как учителю. Он велел своему повару сделать на воде с тростниковым сахаром углы²⁴⁴. Сун поел их и нашел, что это вкусно.

– Во всю жизнь свою я еще не знал этого вкусового ощущения. Разрешите утрудить вас просьбой сделать их еще раз!

С этих пор они друг друга нашли и были очень этому довольны. Сун стал приходить каждые три-пять дней, и Ван обязательно готовил ему водяные углы.

Юйханский студент иногда встречался с ними, и хотя не особенно-то откровенно беседовал, но горделивая заносчивость и косой взгляд уже успели смягчиться. Однажды он показал Суну литературные труды своего окна²⁴⁵. Сун увидел, что все листы были густо исписаны кружками²⁴⁶ и комплиментами друзей, пробежал взглядом и отложил на стол, не сказав ни слова. Студент решил, что Сун не прочел еще, и снова обратился с просьбой прочесть. Сун ответил, что он просмотрел все до конца. Тогда студент выразил свое сомнение в том, что он разобрался.

– Да в чем тут особенно разбираться? – ответил Сун. – Просто нехорошо!

– Позвольте, – сказал студент, – откуда вы знаете, что это нехорошо? Ведь вы только раз пробежали по красным и желтым пометкам!

Сун сейчас же прочел на память его сочинения. Читал и критиковал. Студент топтался в замешательстве. Пот так с него и лил. Не сказал ни слова и ушел.

Через некоторое время, когда Сун ушел, студент опять пришел в комнату и стал настойчиво просить у Вана его сочинений. Ван не давал. Студент против воли хозяина стал шарить, нашел и, увидев, что у текста стоит много кружков и точек, улыбнулся и сказал:

– Эти штучки сильно напоминают водяные углы²⁴⁷.

Ван всегда отличался простоватостью и неумением сказать вовремя. Он покраснел – и только.

На следующий день появился Сун. Ван изложил ему все происшедшее. Сун рассердился.

– Я считал, – сказал он, – что, как говорится, «южный человек больше уже не будет бунтовать»²⁴⁸. Как смеет такие вещи говорить эта дрянь из Цанчу²⁴⁹? Ну, за это он еще поплатится!

Ван стал усердно излагать ему доводы против легкомысленных и необдуманных поступков, стараясь подействовать на его здравый смысл. Сун был очень этим тронут и проникся к Вану уважением.

После экзаменов Ван показал Суну свое сочинение. Сун отозвался в высшей степени одобрительно.

Как-то раз они бродили вместе по экзаменационным зданиям и увидели слепого хэшана, сидящего у одной из галерей. Он расставил перед собой ряд лекарств и продавал рецепты. Сун, пораженный им, воскликнул:

– Это замечательный человек! Он очень хорошо понимает литературный стиль. Вам надо хоть раз попросить у него совета.

И велел ему вернуться к себе и забрать свои упражнения. По дороге Ван встретился с юйханцем и пришел вместе с ним. Ван назвал хэшана учителем и предстал пред ним с достодолжной почтительностью. Хэшан решил, что его спрашивают о врачебном совете, и стал задавать вопросы о болезни и ее ходе. Ван доложил ему с полной отчетливостью о своих намерениях просить у него поучения. Хэшан рассмеялся.

– У кого это такой болтливый рот? – сказал он. – Разве может человек видеть без глаз?.. Как же ему рассуждать о стиле сочинений?

Ван попросил его заменить глаза слухом.

– Трижды прослушать две тысячи, а то больше слов – кто это вынесет? Не лучше ли будет сжечь бумаги, а я буду нюхать носом – это еще туда-сюда!

Ван послушался его, и после каждого раза, как он жег одно из своих произведений, монах нюхал и одобрительно кивал головой.

– Вы, сударь, – говорил он, – сначала подражали великим авторам²⁵⁰, и хотя не слишком-то близко подошли к их настоящему духу, все же были недалеки от сходства с ними. Я, видите ли, только что восприял это своей селезенкой и спросил там: можно ли этому пройти? Ответ был такой, что это уже прошло прямо к сердцу!

Юйханский студент не очень-то глубоко поверил монаху и начал с того, что, желая его испытать, сжег сочинения древних крупных авторов. Хэшан раз, другой понюхал и сказал:

– Очаровательно! Этот стиль я воспринял сердцем. Кто, кроме Гуй или Ху²⁵¹, сумеет так написать?

Студента это чрезвычайно изумило, и он приступил к сожжению своих вещей.

– Мне только что дали одно произведение, – сказал монах, – и я даже не успел, как говорится, рассмотреть всю барсову шкуру²⁵². Зачем же вдруг подменили прежнее чем-то другим?

Студент сказал, что это были сочинения его друга.

– А вот это – так написано моим ничтожеством, – добавил он.

Хэшан понюхал оставшийся от сожженного пепел, закашлялся, поперхнулся несколько раз и сказал:

– Нет, больше не подавайте мне таких вещей! А то пищит-пищит там внутри, а не проходит вниз – не может... Пришлось силком принять до внутренней перепонки. Еще раз сожжете – будет тошно!

Студент сконфузился и отошел.

Через несколько дней были вывешены списки экзаменовавшихся. Студент в конце концов получил, как говорится, рекомендацию достойного²⁵³, а Ван провалился. Сун вместе с Ваном отправились сообщить это хэшану. Тот вздохнул и сказал:

– Ваш покорный слуга хотя и слеп на глаза, но не слеп на нюх, а вот те, что сидят за дверными пологами²⁵⁴, и на нюх слепы.

Подошел и юйханец, который прямо расцвел от довольства.

– Эй ты, слепой хэшан, – сказал он, – ты что, тоже жрешь чужие углы, варенные в воде? Ну, что теперь скажешь, а?

Хэшан засмеялся.

– Я, – ответил он, – судил о чем? – о стиле! И вовсе не собирался говорить с вами о вашей судьбе! Вот попробуйте, сыщите сочинения ваших экзаменаторов, возьмите по одной главе из каждого и сожгите: я сейчас же узнаю, кто был вашим учителем!

Студент отправился с Ваном искать. Нашли сочинения всего лишь восьми или девяти экзаменаторов.

– Хорошо, – сказал студент, – ну, а если ты ошибешься, как тебя тогда наказать?

Хэшан вскипел гневом.

– Можешь выковырять мне слепые зрачки! – крикнул он.

Студент стал жечь. Что ни глава, то хэшан все твердил: «Не то!» Дошли до шестой вещи. Вдруг он повернулся к стене; его стало сильно рвать, а снизу так трахнуло, словно гром. Стоявшие улыбнулись. Хэшан вытер глаза и повернулся к студенту.

– Вот это и есть твой учитель! Сначала-то я не распознал и ретиво нюхнул. В носу закололо, в живот впилось иглами, мочевой пузырь не смог вобрать, – так прямо с задней части и вышло²⁵⁵...

Студент рассвирепел и ушел.

– Завтра, – сказал он, – все обнаружится. Смотри, тогда не покайся!

Прошло дня два-три, а он так и не появился. Заглянули к нему – оказывается, он уже успел переехать. И поняли тогда, что он был действительно учеником этого автора.

Сун утешал Вана.

– Мы, ученые люди, читающие и изучающие, – говорил он, – не должны критиковать чужие промахи, а только бороться со своими. Если не будешь искать ошибок в другом, то нравственная сила в тебе приобретет еще больший размах. Если сумеешь с самим собой справиться, то наука твоя пойдет вперед все дальше и дальше. То, что ты недавно перед этим провалился, это, конечно, только несовпадение в счете твоих судеб. Рассудим со спокойным сердцем и признаем, что и литературный стиль не сразу вылезает на берег. С сегодняшнего же дня садись и точи себя, как точат брусок. И, конечно, в нашей Поднебесной стране найдутся и не слепые!

Ван с серьезным видом встал и засвидетельствовал ему свое уважение. Затем он узнал, что на будущий год будут снова произведены так называемые областные экзамены, и поэтому домой не поехал, оставил Суна у себя и пользовался его наставлениями.

– Здесь, в столице, – говорил тот, – дрова словно коричное дерево, а рис – как жемчужины. Ты не тревожься о своем содержании. За твоим помещением есть замурованные слитки серебра. Можешь достать и воспользоваться для своих расходов.

И тут же показал ему место. Ван благодарил и отказывался.

– В свое время Доу и Фань²⁵⁶, будучи бедными, сумели сохранить свою честность. Я же человек, имеющий возможность достать себе что нужно, – посмею ли я себя позорить!

Однажды Ван, напившись допьяна, уснул днем. Его слуга с поваром тайком разрыли яму. Вдруг Ван очнулся. Слышит за домом какой-то шум. Крадучись, вышел за дом; глядь, груды серебра лежат на земле. Намерения были ясны, и дело обнаружено. Оба вора в страхе припали к его ногам. Только что он принялся их разносить и бранить, как вдруг заметил золотой кубок, на котором, по-видимому, было награвировано много надписей. Всмотрелся ближе – все знаки имени его покойного деда. Дело в том, что дед когда-то служил товарищем министра в Сычуани, потом приехал в столицу и жил здесь, пока внезапно не захворал и не умер. Серебро, таким образом, было его наследством. Ван возликовал. Взвесил – оказалось восемьсот с чем-то лан серебра. На следующий же день он довел об этом до сведения Суна, причем показал ему кубок и выразил готовность поделить с ним все на части, как тыкву. Сун решительно отказался, и на этом дело кончилось. Ван взял сто лан и пошел подарить их слепому монаху, но тот уже ушел.

Прошло несколько месяцев. Ван ревностно сидел над своими упражнениями, занимаясь все усерднее и усерднее. Наступало время экзаменов.

– Ну, если и в этой битве тебе не победить, – сказал Сун, – то такова уж действительно твоя судьба!

Оказалось, что Ван был вычеркнут из списков за проступок против основных экзаменационных положений. Он все-таки не сказал ни слова, а Сун громко и неудержимо зарыдал.

Ван же бросился утешать его, рассеивать грусть.

– Я, – говорил ему на это Сун, – терплю на себе ненависть Созидающего Вещи²⁵⁷, и поэтому до самого конца моей жизни меня будут преследовать всякие стеснения и препятствия. Теперь же еще оказывается, что мои путы распространяются и на моего лучшего друга. О, это рок! Это рок!

– Во всех человеческих делах, – сказал Ван, – обязательно живет счет судьбы. Ты же, учитель, не имеешь ведь никаких стремлений к продвижению и захвату карьеры, так что вовсе это и не роковое!

Сун утер слезы.

– Давно я хочу иметь с тобой разговор, – сказал он, – да все боюсь тебя напугать и неприятно изумить. – Я – не человек, я – блуждающая душа, которая то порхнет в пространство, то бросает где-нибудь якорь. В молодости своей я пользовался репутацией таланта, но не получил искомого успеха в экзаменационной комнате, и в безумном забытьи пришел в столицу, надеясь найти здесь человека, который бы меня понял, как друг. Я распространял уже свои сочинения, как вдруг в год «цзя» и «шэнь»²⁵⁸ я кончил тем, что попал в беду. И вот теперь, из года в год, я ношусь в воздухе, как перекати-поле. На мое счастье, ты меня узнал и полюбил, а я за это употребил все свои силы, чтобы проделать, как говорит классическая ода, «работу на той горе»²⁵⁹. Я самым серьезным образом желал, чтобы неосуществленные обеты всей моей жизни взыграли хоть раз радостью в личности моего чудесного друга. А раз теперь с твоим литературным успехом дело обстоит так скверно, то как, скажи, можно молчать и дальше?

Ван тоже растрогался и плакал.

– Что же тебя здесь задерживает? – спросил он друга.

– В прошлом году, – отвечал Сун, – Верховный Владыка дал повеление Распространителю Совершенства²⁶⁰ и королю Янь Ло²⁶¹ произвести основательную ревизию среди свирепых бесов. Те, кто оказывался сортом повыше, назначались на различные должности, а остальных тут же заставляли вращать колесо²⁶². Мое скромное имя уже попало в списки, и если я не направился еще туда, то только потому, что хотел взглянуть разок на радость «взлетающих гнедых»²⁶³. Теперь же позволь с тобой расстаться!

– На какую же должность ты будешь экзаменоваться? – поинтересовался Ван.

– В Цзыдуне²⁶⁴, видишь ли, есть вакантное место министра, заведующего литературным делом. Она временно, по повелению свыше, замещена глухим отроком, который подписывается и кладет печать, чем и объясняется то, что судьбы литературного дела идут как-то вверх ногами. Вот если так случится, – один шанс против десяти тысяч, – что мне повезет и я добуду себе эту должность, то я непременно сделаю все, чтобы учение Совершенного²⁶⁵ воссияло в людях и просветилось!

На следующий день Сун пришел радостный, ликующий.

– Ну, – сказал он, – вышло по моему желанию. Распространитель велел мне написать рассуждение о природе человека и о верховном пути истины. Потом посмотрел его, и на лице его изобразилось удовольствие. По его мнению, я могу заведовать литературными делами. Однако Янь Ло, рассмотрев свои списки, изъявил желание, чтобы я за грехи моего рта был откинут; но Распространитель Совершенства вступил с ним по этому поводу в спор, и мне удалось спастись. Я распластался по полу и благодарил. После этого меня опять позвали поближе к столу, и мне было сказано следующее: «Из внимания к твоему таланту выбираю тебя сегодня на должность чистую, светлую и ответственную. Ты должен исполнять свои обязанности, омыв предварительно душу. Смотри, не ступай по стезе своей прежней греховности». Из этого можно вывести, что в обители мрака чтут нравственную доблесть еще больше, нежели литературную ученость. Ты, конечно, в совершенствовании своей стези не дошел еще до высоты. Умножай теперь добрые дела и не ленись. Тогда все будет хорошо!

– В самом деле? – спросил Ван. – Ну а где же добрая нравственность у юйханца?

– Этого я не знаю, – ответил Сун. – Важно то, что награды и наказания на том свете, в темном царстве, действуют без малейшего промаха. А вот слепой хэшан тех былых дней тоже некий мертвый дух. Он был знаменитым автором предыдущей династии, но во время своей жизни слишком много выбрасывал писаной бумаги²⁶⁶, и за это был в наказание сделан слепым. Он сам пожелал лечить человеческие болезни и мучения, чтобы искупить свои предыдущие прегрешения, и вот делает теперь это под видом разгуливающего по базару торговца.

Ван велел подать вино.

– Не надо, – сказал Сун. – В этом году мне осталось досаждать тебе только одну четверть часа; приготовь-ка мне водяных углов – вот и хватит с меня!

Ван, охваченный горем и тоской, не ел, сидел и просил гостя кушать. В какой-нибудь миг Сун опустошил три полных подноса, взял себя за живот и сказал:

– Такого обеда хватит на три дня. Я хочу отблагодарить тебя за твою доброту: все, что я за это время у тебя поел, лежит за твоим домом и уже поросло грибами. Сохраняй их для приготовления лекарственных снадобий. Ими можно будет придать любому мальчику понятливость.

Ван спросил о следующей встрече.

– Боюсь, при исполнении служебных обязанностей встреча может навлечь неприятность!

– Ну, а если в Цзыдунском храме тебе возлить вина и помолиться, то может или нет дойти до тебя мой зов?

– Нет, все это бесполезно. Девять Небес²⁶⁷ слишком далеки отсюда. Ты только очищай свое существо и усиленно работай над проведением своей чистоты в жизнь. Тогда, понятно, земные надзиратели и власти сделают об этом сообщение, а я тоже вместе с другими непременно узнаю об этом.

Сказав так, сделал прощальное приветствие и пропал.

Ван взглянул за дом – и действительно, там выросли пурпурно-красные грибы. Ван собрал их и сложил для сбережения. Рядом с ними вздымался какой-то бугор свежей земли. Оказалось – это водяные углы: так и лежат!

Ван поехал на родину, где стал заниматься с еще большим усердием и суровой сосредоточенностью. Однажды ночью ему приснился Сун, явившийся к нему в богатом паланкине.

– Ты, сударь, – сказал он, – в былые времена, разгневавшись из-за пустяка, нечаянно убил какую-то служанку и за это был списан с листа чиновных людей, получающих от государства жалованье. Теперь, однако, твое усердное самоусовершенствование уже уничтожило эту немилость. Тем не менее судьба твоя ничтожна: ее не хватит на то, чтобы дать тебе служить и продвигаться вперед!

В этом году Ван победил на областных экзаменах. На следующий год в военной сессии победил опять. Но служить после этого уже не стал.

У него родилось двое сыновей. Один из них был неимоверно туп. Отец покормил его грибами – и вдруг он сильно поумнел.

Впоследствии он как-то по делам побывал в Цзиньлине и в гостинице повстречался с юйханским студентом, который с величайшим вниманием стал говорить о столь долгой их дружеской разлуке, причем глубоко себя принижал и скромничал.

А на его висках уже пестрело.

Апельсинное дерево

Господин Лю из Шэньси служил начальником области Синхуа. К нему явился какой-то даос и преподнес ему дерево в горшке. Лю взглянул – оказывается, это маленький апельсин, тоненький, всего с палец величиной. Лю отказался от подарка.

У Лю была маленькая дочка, которой было лет шесть-семь. Как раз в этот день справляли в первый раз день ее рождения.

– Эта вещь, – сказал даос, – недостойна того, чтобы поднести ее вашей высокопоставленности для чистого любования. Позвольте ж ею пожелать молодой госпоже счастья и долговечности!

И Лю принял. Девочка взглянула на деревцо и не могла побороть своей к нему любви и жалости. Поставила к себе в комнату и ухаживала за ним с утра до вечера, боясь лишь, как бы его не повредить.

Когда срок службы Лю истек, деревцо было в полный кулак и в этот год впервые дало плоды. Отбирая вещи перед отъездом, он решил, что апельсин обременит его лишней тяжестью, и надумал его бросить. Но дочь обхватила деревцо и стала капризно плакать. Домашняя прислуга, обманув ее, сказала:

– Уйдем лишь на время... Потом снова сюда придем!

Девочка поверила, и ее слезы прекратились. Однако, боясь, как бы кто-нибудь из сильных людей не унес дерево на себе, она стояла и смотрела, как прислуга пересаживала деревцо к крыльцу. И тогда только ушла.

Вернувшись на родину, девочка была просватана за некоего Чжуана. Чжуан в год «бин» и «сюй»²⁶⁸ прошел в «поступающие на службу»²⁶⁹, снял, как говорится, холстины²⁷⁰ и был назначен начальником Синхуа. Супруга его была этому очень рада, хотя и думала про себя, что за эти десять, а то и больше лет деревцо уже, вероятно, погибло.

Когда они приехали, то оказалось, что дерево уже обхватов в десять и плоды на нем висят тысячами.

Госпожа осведомилась у старых слуг. Те в один голос засвидетельствовали ей, что с тех пор, как господин Лю отбыл, апельсин роскошно цвел, но не давал плодов, и те, что она видит теперь, появились на нем впервые. Госпожу это очень удивило.

Три года служил Чжуан, и обилие плодов было неизменным явлением. На четвертый год дерево поблекло, захирело, не дало ни малейшего цветения.

– Ну, значит, тебе недолго уже служить здесь, – сказала госпожа мужу.

И действительно, с наступлением осени Чжуан сдал должность.

Винный червяк

Лю из Чаншаня имел жирное тело и до страсти любил пить. Бывало, сидит один и наливает – глядь, кончен целый жбан! Из трехсот му²⁷¹ земли, лежащей у самого города, он почти половину засевал просом шу²⁷². Однако семья была богатая, позволяла себе решительно все, и его пьянство ее не стесняло.

Какой-то инородец-хэшан увидел его и сказал, что в его теле сидит необыкновенная болезнь. Лю сказал на это, что никакой болезни нет.

– Когда вы пьете, то ведь часто не пьянеете, не так ли?

– Да, бывает!

– Так вот, это винный червяк!

Лю остолбенел и стал просить монаха излечить его.

– Это легко, – заверил тот.

Лю спросил, какое тут потребуется лекарство, но монах сказал, что лекарства не нужно, и лишь велел ему лечь ничком на солнце, связал ему руки и ноги и на расстоянии приблизительно полуфута от головы поставил сосуд с отличным вином.

Едва прошло несколько минут, как Лю стала палить жажда и желание выпить. Аромат вина входил в нос. Алчный огонь жег внутренности. А он лежал и мучился тем, что не может выпить.

Вдруг он ощутил в глотке внезапно появившееся щекотанье. Он рыгнул, и вышла какая-то тварь, так прямо и свалившаяся в вино.

Развязали ему путы. Смотрят: красное мясо, длиною дюйма в три, вьется, движется, словно гуляющая в воде рыба. И рот, и глаза – все есть, как полагается, полностью.

Лю, пораженный зрелищем, бросился благодарить монаха и предложил ему денег, но тот не брал, а просил лишь отдать ему червяка.

– А что же вы будете с ним делать?

– Это, видите ли, живая суть вина. Набрать полный жбан воды, ввести туда червя, помешать – и получится чудеснейшее вино.

Лю попробовал. И в самом деле, так и есть! С этой поры Лю возненавидел вино как своего врага. Тело стало худеть, да и дом с каждым днем все нищал и нищал, так что впоследствии не на что было ни пить, ни есть.

Грызет камни²⁷³

Раньше у досточтимого Ван Цинь-вэня из Синьчэна жил в доме слуга, которого тоже звали Ван. Он еще в молодые годы ушел в горы Лао, чтобы изучать там Дао²⁷⁴.

Прожив там долгое время, он не ел ничего, приготовленного на огне, а питался только сосновыми шишками и белыми каменьями. По всему телу у него стала расти шерсть.

Так прошло несколько лет. Затем он вспомнил, что у него мать уже старуха, и вернулся к себе в деревню, где стал понемногу снова есть с огня.

Тем не менее по-прежнему употреблял в пищу камни. Посмотрит, бывало, их на солнце и сейчас же знает, который из них сладкий, который горький, кислый или соленый, словно ел дикий картофель «юй».

Когда мать умерла, он снова ушел в горы. Это было лет семнадцать-восемнадцать тому назад.

Речь птиц

В районе Чжунчжоу какой-то даос попросил в деревне накормить его. Поев, он услыхал крик иволги и сказал хозяину, чтобы тот был поосторожнее с огнем.

– А в чем дело? – спросил хозяин.

– Птица, видишь ты, говорит:

Все, бывшие тут, смеялись, а хозяин не обратил на его слова внимания.

На следующий день и в самом деле произошел пожар. Пламя переметнулось на соседние постройки, и несколько домов сгорело один за другим.

Теперь прониклись к даосу удивленным обожанием и считали его божеством. Назойливые любители приключений пошли за ним, догнали его и стали величать святым.

– Я просто знаю птичьи речи, – сказал даос. – Какой я святой?

Тут как раз запел на дереве черноцветник.

– Что он поет? – спросили окружающие даоса.

– А вот что:

Думается мне, что в этом доме родились двойни. Сегодня у нас десятое. Но пройдет дней пять-шесть, и наверняка оба умрут.

Разузнали: действительно, двое мальчиков. Потом оба умерли, причем дни вполне совпали.

Начальник уезда, услыхав об этом замечательном даре даоса, пригласил его к себе и принял, как гостя.

В это время проходило стадо уток. Начальник, воспользовавшись представившимся случаем, спросил даоса. Тот ответил:

– Ваша светлость, у вас во внутренних покоях, должно быть, драка. Утки говорят:

Начальник проникся величайшим к даосу уважением! Дело в том, что жена и наложница у него, что называется, выворачивали друг в друга губы, и сам он, оглушенный скандальными криками, только что от них ушел.

Он оставил даоса жить у себя при канцелярии, обходясь с ним самым приветливым и вежливым образом.

От времени до времени даос распознавал птичьи речи, и часто это было необыкновенно удачно. Сам же даос был простой человек, грубый, некультурный. Начнет разглагольствовать, так ровно ничем не стесняется. Начальник, между прочим, был человек чрезмерно жадный и все вещи, ему подносимые для пользования, менял на деньги и совал в карман. Однажды они сидели как-то вместе, и в это время опять пришли утки. Начальник снова спросил даоса. Тот отвечал:

– То, что они нынче говорят, не похоже на прежнее. Они сегодня для вашей светлости счетчики!

– Что ж они считают?

– Да вот, видите ли, что они говорят:

Начальник смутился. Даос просил позволения уйти, но начальник его не пускал.

Через несколько дней начальник принимал гостей. Вдруг послышался голос кукушки. Гость спросил даоса.

– Вот что птица говорит, – отвечал тот:

Присутствующие побледнели, да так и замерли.

Начальник сильно разгневался и сейчас же прогнал даоса.

Но прошло немного времени, как и в самом деле за свою недобросовестность начальник был прогнан.

Укрощение Цуй Мэна

Цуй Мэн, по прозванию Умын, происходил из родовитой знати Цзяньчана. Нрав у него был резкий, своевольный. В ранней молодости, бывало, если кто-нибудь из мальчишек на школьной скамье хоть чем-нибудь его заденет, так он сейчас же вскипит и лезет драться с кулаками. Учитель часто делал ему замечания, но он не исправлялся, и потому учитель дал ему прозвание²⁷⁶ «Не смей свирепствовать».

Годам к шестнадцати-семнадцати Цуй был исключением среди своих сверстников: сильный и воинственный, как никто из них. К тому же он обладал еще умением вскакивать с длинной жердью в руках на высокие дома. Он с радостью брался смывать несправедливость, и за это все односельчане его уважали. Бывало, все крыльцо и все помещения у него в доме заполнены просителями, которые хотели жаловаться или подать прошение. И Цуй, сокращая насильников, поддерживая слабых, не старался избегать злобы и ненависти. Стоило лишь кому-нибудь сделать ему наперекор, как сейчас же на ослушника обрушивались и камни, и палки, так что все тело, все конечности у бедного бывали сильно повреждены. И всегда, когда им овладевал сильный гнев, никто не решался его уговаривать. Но матери своей он служил с сыновним усердием, и стоило ей прийти, как гнев проходил. Мать напускалась на него со всеми, какими только могла придумать, укорами и порицаниями. Цуй говорил: «Да, да», – слушал, потом выходил за ворота и тотчас же забывал.

У его соседа была строптивая жена, которая каждый день оскорбляла свою свекровь. Свекровь голодала и была, что называется, на краю смерти. Сын тайком кормил ее, но узнавала жена – и злостная брань на все тысячи ладов так и неслась по соседским дворам. Цуй рассвирепел, перелез через стену, прошел к ней и отрезал ей все: и нос, и уши, и губы, и язык. Она тут же и умерла.

Узнав об этом, мать Цуя пришла в ужас, позвала соседского сына, выказала ему ласковое сочувствие, дала ему в подруги молодую служаночку – и дело замяли.

Мать в гневе и не стала принимать пищи. Цуй перепугался и на коленях умолял ее о разрешении принять удары ее палки, заявляя ей о своем раскаянии. Мать плакала, не обращая на него внимания. Жена Цуя, из фамилии Чжоу, тоже стала на колени вместе с ним, и наконец мать побила сына палкой. После этого она еще вдобавок взяла иглу и выколола ему на руке начертание знака ши²⁷⁷, замазав ранки киноварью, чтобы знак не изгладился. Цуй и это вытерпел. Тогда мать стала принимать пищу.

Она находила удовольствие в прикармливании хэшанов и даосов, постоянно давая им есть до отвала. Как раз в это время у нее сидел какой-то даос. Цуй вошел в дом. Даос посмотрел на него и сказал:

– Знаете что, господин, в вас много злой строптивости. Боюсь, что вам трудно будет сохранить себе возможность умереть спокойно и прилично. В доме, где накапливается хорошее, не следовало бы вести себя таким образом.

Цуй, только что получивший от матери урок, выслушал даоса, привстал с места и сказал с почтительным видом:

– Я тоже так о себе думаю. Все дело в том, что стоит лишь мне увидеть какую бы то ни было несправедливость, как уже кажется, что мне себя не сдержать. Что, если я постараюсь исправиться, можно будет мне избежать того, что вы предсказываете, или нет?

Даос усмехнулся.

– Вы пока не спрашивайте, можно вам избежать того, о чем я говорил, или же нет. Спросите, пожалуйста, прежде всего себя о том, можете вы исправиться или нет. Одно скажу: вам придется помучиться, чтобы себя смирить. Вот если у вас есть эта готовность, хотя бы в одной части на десять тысяч, то я сообщу вам один из способов устраниться от смерти!

Цуй всю свою жизнь не верил никаким заклятиям и молебнам. Он на эти слова только усмехнулся и ничего не сказал.

– Я отлично знаю, – продолжал даос, – что вы не веруете. Но, видите ли, то, о чем я говорю, не имеет ничего общего со знахарством и колдовством. Если будете это исполнять, то явится мощный нравственный подъем, так что, пусть даже все это ничем не кончится, – все равно дело это вам вреда не принесет.

Цуй стал просить.

– Вот что, – сказал даос, – как раз сейчас за вашими воротами находится один из, так сказать, «позже рожденных»²⁷⁸. Вам следует принять его самым радушным образом и сдружиться с ним. Когда вы попадете в уголовщину, за которую полагается смерть, этот человек сможет дать вам жизнь!

С этими словами он крикнул Цую, ведя ему выйти, и пальцем указал на человека, о котором шла речь. Оказывается, это был сын Чжао, которого звали Сэн-гэ.

Чжао сам был из Наньчана, но из-за неурожая временно поселился в Цзяньчане. Цуй на основании этих слов завязал с Чжао глубокую дружбу и пригласил его поселиться у него в доме, где стал содержать его самым богатым и щедрым образом. Сэн-гэ было двенадцать лет. Он поднялся в приемный зал и сделал поклонение матери Цуя, дав обет быть ему младшим братом.

Через год на востоке дела улучшились. Чжао с семьей уехал, и с тех пор всякие, как говорится, «звуки и вопросы»²⁷⁹ совершенно прекратились.

После смерти жены соседа мать стала распекать Цуя с особенной настойчивостью, и если появлялись у них какие-нибудь жалобщики, то она отстраняла их и ворчала. Однажды умер ее младший брат, и Цуй поехал с ней на похороны. По дороге им попались навстречу какие-то люди, тащившие связанного мужчину, кричавшие на него, бранившие, погонявшие, чтобы он шел, и сыпавшие на него удар за ударом. Дорога была запружена смотревшими на это зрелище, так что телеге Цуев трудно было пробраться вперед.

Цуй спросил, в чем дело. Те, кто узнал Цуя, наперебой старались рассказать ему всю историю. Дело было, оказывается, так. За несколько времени до этого некий господин, сын большого чиновного лица, позволявший себе по всему округу всякую беззастенчивость и наглость, поглядел как-то, что жена Ли Шэня обладает красотой, и захотел ее отнять. Законного пути к этому не было. И вот он велел одному из слуг заманить Ли в азартную игру, дать ему в долг денег и наложить на них тяжелый процент, с тем чтобы он заставил свою жену подписать вексель. Когда деньги кончились, то дал Ли еще, и к концу ночи Ли оказался должным несколько тысяч. Через полгода ему насчитали, как говорится, «сына с матерью»²⁸⁰ тысяч на тридцать, а то и больше. Шэнь не мог этого выплатить. Тогда богач силком, при содействии большого количества людей, отнял у него жену. Шэнь стал плакать у ворот. Магнат осерчал, втащил и привязал его к дереву, велел бить палками, колоть иглой, с тем чтобы принудить его составить протокол о том, что он отдал жену добровольно.

Услыхав об этом, Цуй почувствовал, как гнев взвился в нем волной, вышиной с гору, хлестнул лошадь и бросился вперед, желая хорошенько задать им и проявить свою воинственную отвагу, но мать его, подняв занавеску телеги, крикнула:

– Эй ты, опять захотел того же?

И Цуй остановился.

Вернувшись с похорон, он перестал разговаривать, а также принимать пищу. Сидел истуканом и смотрел прямо перед собой, словно что-то такое высматривал. Жена приставала с вопросами – не отвечал. С наступлением ночи, как был, в одежде улегся на кровать и проворочался до утра. На следующую ночь то же самое. Открыл дверь, вышел и сейчас же вернулся и лег. И так повторил раза три-четыре. Жена не посмела обратиться к нему с вопросами, дрожала и прислушивалась. Наконец он вернулся после долгого промежутка, закрыл двери и крепко заснул.

Как раз в эту самую ночь кто-то убил богача на его же постели, выковырял внутренности, распластал струями кишки. Жена Шэня также лежала голым трупом у кровати. Начальник уезда заподозрил Шэня: его схватили, повели на расправу и подвергли самым тяжелым истязаниям, так что даже показались кости щиколотки. Однако он все-таки ни слова не сказал. И так прошло больше года... Выдержать этого он больше не мог и дал ложное сознание. Его приговорили к смертной казни.

В это время умерла мать Цуя. Окончив погребение, Цуй заявил жене:

– Скажу тебе правду: убил богача я. Все дело в том, что старуха мать была жива, я не посмел открыться. Теперь же, по окончании важных дел²⁸¹, зачем мне за мою собственную вину губить другого человека? Я поеду к властям!

Жена в испуге бросилась его удерживать... Оторвал рукав и ушел. Пришел на двор к начальнику и принес свою голову. Начальник так и ахнул. Велел заковать его и отправить в тюрьму, а Шэня освободить. Шэнь не соглашался и упорно принимал вину на себя. Начальник не мог дать окончательного приговора и велел взять в тюрьму и того и другого.

Родные и друзья набросились на Шэня с насмешками и бранью, но он сказал им на это:

– То, что сделал этот барин, я хотел сделать сам, но не сумел. Он сделал это за меня, а я, по-вашему, должен сидеть и смотреть, как он умрет? Могу ли я это вытерпеть? Да ведь до сих пор, говорят, барин и не выходил... Вот и дело с концом!

На этом стоял, никаких иных речей не вел, а только упрямо спорил с Цуем. Так прошло довольно много времени. В ямыне²⁸² уже все знали, в чем дело, и силком его удалили, а Цуя засадили вместо него под ответ за преступление, и дело было накануне окончательного исхода.

В это самое время правительственный комиссар, на котором лежали обязанности филантропической инспекции в уголовном деле, секретарь министра, некий Чжао, по делам прибыл в город и стал осматривать тюрьму. Дойдя до имени Цуя, он выслал людей и велел позвать его. Цуй вошел. Поднял глаза, посмотрел на того, кто сидел в кресле в зале, – то был Сэн-гэ. И Цуй, то горюя, то радуясь, рассказал ему всю правду. Чжао в нерешительности заходил взад и вперед и по прошествии довольно продолжительного времени велел посадить его обратно в тюрьму, но отдал приказание тюремным сторожам обращаться с ним получше.

Вслед за этим, рискуя собственной головой, сократил Цую наказание, назначив в юньнаньские солдаты²⁸³. Шэнь ушел с ним, как слуга. Не прошло, однако, и года, как им дано было прощение, и они вернулись. Все это было сделано усилиями Чжао.

Вернувшись, Шэнь так и остался при Цуе – не уходил от него и промышлял ему средства к жизни. Цуй давал ему деньги – он не брал. Тогда Цуй купил еще жену и дал во владение землю, предоставив таким образом возможность заниматься тем, что Шэню особенно было по душе – искусством лазать на столбы и ловко драться.

Сам Цуй с этой поры напрягал все усилия, чтобы изменить свое прежнее поведение, и, поглаживая следы уколов на руке, всякий раз проливал слезы. Поэтому когда между соседями односельчанами происходили драки, то Шэнь тут же сам разрешал и разнимал без ведома Цуя и не докладывая даже ему о том, что делал.

Поблизости жил некий студент Ван. Семья была богатая и не соблюдавшая никакой меры. В их дом входили и оттуда выходили безнравственные и беспринципные люди со всех четырех сторон, а люди, известные в городе как твердые и положительные, часто терпели от них, подвергаясь грабежам и побоям. Иной, правда, восставал и сопротивлялся, но Ван тотчас же посылал грабителя убить этого человека где-нибудь на дороге.

Его сын был точно такой же развратник и наглец. У Вана жила вдова младшего брата, с которой они оба – и отец, и сын – жили в кровосмесительной связи. Жена Вана, из рода Чоу, протестовала и старалась мешать, но Ван ее удавил. Тогда ее братья подали начальнику жалобу. Ван дал взятку, подсказал правителю решение, и тот за клевету посадил на скамью подсудимых обоих жалобщиков. Обида и злость братьев не имели никакого выхода: тогда они явились к Цую, ища защиты. Шэнь отстранил их, велел им удалиться.

По прошествии нескольких дней пришел какой-то гость, и как раз в это время не оказалось слуги. Цуй велел Шэню вскипятить чай. Шэнь молча вышел.

– Мы с Цуй Мэном друзья, – сказал он кому-то на дворе, – пойду за ним хоть за десятки тысяч ли, и никто не скажет, что не дойду. И что же? Никогда не давая мне пропитания, он все-таки распоряжается мной, словно слугой, наймитом! Это мне не нравится, не по вкусу!

С этими словами он в гневе ушел.

Об этом передали Цую. Тот воскликнул от изумления, но в то же время принял это известие как нечто само собой разумеющееся.

Вдруг оказывается, что Шэнь подал в присутствие жалобу, обвиняя Цуя в том, что он за три года не давал ему жалованья. Цуй был вне себя от удивления, явился в суд на очную ставку, давая словесное показание. Шэнь стал яростно с ним препираться. Правитель не счел Шэня правым, выругал и прогнал его.

Прошло еще несколько дней, и вдруг Шэнь ночью забирается в дом Вана, убивает отца, сына, его жену – всех решительно – и наклеивает на стену бумажку, на которой сам же написал свою фамилию и свое имя. Когда бросились за ним в погоню, чтобы схватить, то уже, оказывается, он бесследно куда-то унес свою жизнь, сгинул. Ваны высказали подозрение, что подстрекателем здесь был Цуй, но правитель не поверил. Теперь только Цуй понял, что вся затеянная Шэнем тяжба была вызвана не чем иным, как опасением, чтобы Цуя не привлекли после убийства к ответу.

И вот с казенной бумагой стали обходить все прилежащие области и города, гоняясь за Шэнем с настойчивостью, чтоб его арестовать. Но тут как раз произошел мятеж, и разбойничьи банды нарушили покорное небу правление. И вслед за этим дело было прекращено.

Через некоторое время минские треножники были свержены²⁸⁴, Шэнь вернулся с семьей обратно и стал жить с Цуем по-прежнему, как друг.

В это время в окрестностях объявилось много бандитов. Ванов племянник Дэ-жэнь собрал всех негодяев, привлекавшихся в дом его дядей, захватил горы и, став мятежным вором, жег, грабил деревни и поля. И вот однажды он явился со всей своей бандой под предлогом мести. Цуй в это время куда-то ушел, а Шэнь узнал об этом, лишь открыв ворота. Он перепрыгнул через стену и притаился в темном месте. Разбойники стали искать Цуя, но найти не могли: убрали Цуеву жену вместе со всем имуществом и ушли.

Шэнь вернулся. Дома был всего лишь один слуга. От гнева и крайнего волнения Шэнь не мог найти себе места. И вот он разрезал веревку на несколько десятков частей, из которых те, что были покороче, вручил слуге, а те, что подлиннее, засунул себе за пазуху, и велел слуге обойти разбойничье гнездо, подняться до половины горы, поджечь веревки и разбросать их по кустам и зарослям, а затем вернуться и не обращать больше ни на что внимания. Слуга согласился и отправился выполнять поручение.

Шэнь подсмотрел, что все разбойники повязываются красным кушаком, а к шапке привешивают красную тряпку, и оделся в подражание им точно так же. Нашел старую кобылу, которая только что жеребилась и которую разбойники бросили у его ворот. Шэнь связал жеребенка, сел на кобылу, взял с собой затычку для рта и выехал из деревни.

Он направился прямо к разбойничьим пещерам. Те в это время захватили какую-то богатую деревню. Шэнь привязал кобылу за околицей, перескочил через загородь и вошел в деревню. Видит, разбойники бродят кучами в полном беспорядке, но в руках у них копья, которых они еще не сложили. Шэнь потихоньку расспросил у них и узнал, что жена Цуя находится у Вана.

Тут же он услышал приказ расположиться на отдых. Разбойники эхом грохнули в ответ... Вдруг какой-то человек донес, что на восточной горе пожар. Разбойники стали туда глядеть. Сначала то была точка, другая, а за ними появилось много других, что напоминало звезды на небе. Шэнь во весь голос резко закричал:

– В восточном лагере тревога!

Ван сильно перепугался, оделся, опоясался и вышел вместе с другими. Шэнь воспользовался случаем, чтобы исподтишка выйти вслед за ним, но потом вернулся и прошел в занимаемый им дом. Там он увидел, что спальню стерегут два разбойника. Шэнь решил обмануть их.

– Генерал Ван, – сказал он им, – забыл свой привесный нож!

Оба бросились искать. Тогда Шэнь рубанул сзади, и один разбойник повалился. Другой обернулся, чтоб взглянуть, но Шэнь рассек и его. Он взвалил на плечи жену Цуя, перелез с нею через забор и убежал. Выйдя из деревни, он отвязал кобылу, дал женщине вожжи и сказал:

– Ты, госпожа, дороги не знаешь. Не беда – опусти поводья!

Кобыла устремилась к своему жеребенку и быстро поскакала. Шэнь побежал за ней следом. Когда они выбрались из узкого прохода, Шэнь зажег свои веревки и развесил их повсюду. После этого он возвратился к себе.

На следующий день приехал Цуй. Он счел случившееся большим для себя бесчестьем, так и заплясал в такт сердечному волнению и решил ехать один укрощать разбойников, но Шэнь стал резко возражать и остановил его. Затем он собрал поселян и вступил с ними в переговоры. Те сильно перетрусили, и ни один не решился дать ему ответ. Шэнь объяснял, внушал, два раза, четыре раза, наконец нашлось человек двадцать, отважившихся с ним пойти. Ко всему прочему они еще присоединили ворчанье, что нет никакого оружия.

Тем временем у одного из родственников Дэ-жэня схватили двух шпионов. Цуй хотел их убить, но Шэнь не позволил, а велел этим двадцати ребятам взять в руки по белой палке и выстроиться перед ним. Затем он отрезал шпионам уши и отпустил. Ребята вскипели гневом.

– Послушай, – кричали они, – мы и то боимся, как бы разбойники не узнали, что у нас этакие вот солдаты, а ты нарочно еще им показал... Что, если они привалят сюда всей ордой? Ведь деревню от них не спасешь!

– Я как раз этого и хочу, пусть придут, – ответил Шэнь. – А того, кто будет держать у себя разбойников, я казню!

С этими словами он послал людей во всех четырех направлениях, достав каждому по луку со стрелами и по огневому ружью. Затем он явился к начальнику уезда и взял у него на время две больших пушки.

Когда стемнело, он со своими молодцами подошел к ущелью и установил обе пушки, велел двум из людей скрыть огонь и притаиться, а когда увидят разбойников, то стрелять.

Затем он прошел к восточному концу ущелья, срубил несколько деревьев и свалил их на утесе. После этого он вместе с Цуем взял по десяти человек, и оба залегли, каждый у своего утеса.

Близилась к концу первая стража²⁸⁵, когда до них издали донеслось ржание коней. Осторожно выглянули – действительно, то пришли разбойники, и в громадном числе, так и тянулись бесконечными вереницами. Переждав, пока они все не вошли в ущелье, Шэнь с друзьями свалили сверху вниз деревья, чтобы таким образом отрезать путь отступления. Тут же загремели пушки, и крики, стоны, взвившиеся ввысь, прямо потрясли горы и долы. Разбойники с перепугу бросились отступать, давя друг друга и шагая через своих же. Добежав до восточного выхода, они увидели, что им не выбраться, и скопились так, что не было свободного клочка земли. С обоих утесов грянули в них ружья и стрелы, – картина получилась такая, словно была буря с дождем... В канавах легли грудами, одни над другими, оторванные головы, обломанные ноги...

Осталось человек двадцать, которые стали на колени и, стоя так все время, умоляли о жизни. Шэнь послал людей связать их и привести в деревню.

Одержав победу, Шэнь тут же прошел в самое гнездо, но те, кто его охранял, услыхав уже о грозе, скрылись. Обшарили все, что у них было, и полегче, и потяжелее, и вернулись домой.

Цуй был страшно рад и стал допытываться у Шэня, в чем состоял его план с пожаром.

– Я устроил, видишь ли, – отвечал Шэнь, – пожар с востока, боясь, как бы они не погнались на запад. Что касается того, зачем я наделал веревок покороче, то я просто хотел, чтобы они поскорей сгорели дотла. Я боялся, скажу тебе, как бы их шпионы не дознались, что людей-то ведь нет. Затем мы засели у входа в ущелье.

Вход этот чрезвычайно узок, так что перерезать его может даже один человек. Я и думал, что, даже если их погоня прибудет туда, то увидит пожар и придет в смятение. Все это, конечно, нестоящие штуки, годные разве лишь для того, чтобы справиться с такой опасностью.

Допросили захваченных разбойников. Действительно, так и оказалось: они в погоне за Шэнем вошли в ущелье, где увидели пожар, испугались и попятились...

Этим двадцати разбойникам отрезали нос, уши и отпустили их на свободу.

После таких дел слава о могучем Шэне громко прогремела повсюду, и к нему стали собираться, словно на рынок, все беженцы, как идущие издалека, так и из близлежащих мест. Из них он устроил ополчение человек в триста, и никто из сильных разбойников, откуда бы то ни было, не смел уже нарушать спокойствие в этой местности.

Благодаря Шэню все наслаждались миром.

Историк этих странностей сказал бы при этом вот что:

Быстрая корова непременно сломает телегу. Это о Цуе. Характер у него был резкий, решительный: скажу прямо – таких мало. Однако, желая, чтобы в Поднебесной стране исчезли все несправедливости, не выказал ли он, что его намерения превосходили его умение?

Ли Шэнь – какой ничтожный простолюдин, а мог, как оказалось, помочь прекрасному делу. По столбу лазая, он ворвался, как птица, остригши, словно ножницами, скотов в самой глубине алькова. Отрезал пути, напав со всех сторон; уничтожил он эту мразь в узкой долине. Дать бы ему знамя в пять сажен – и пусть бы рискнул жизнью за государство! Разве не была бы в этом для него возможность повернуть лицо к югу и сесть царем на трон?

Как он выгнал привидение

Чаншаньский Сюй Юань-гун был студент еще при прежней династии Мин. После того как треножники²⁸⁶ были от нее отрешены²⁸⁷, он бросил конфуцианскую школу и обратился к даосизму. Мало-помалу он выучился искусству заклинать нечистую силу и приказывать ей, так что его имя прогремело среди ближних и дальних жителей.

Некий господин Цзюй из какого-то города прислал ему вместе с шелками, как подарком, очень искреннее и приветливое письмо, приглашая его приехать на верховом коне. Сюй спросил, с какой целью он приглашается. Слуга не знал.

– Мне, маленькому человеку, велено всего-навсего передать, чтобы вы обязательно дали себе труд удостоить нас своим посещением.

И Сюй поехал. Когда он прибыл на место, то увидел, что среди двора был накрыт роскошный стол. Его встретили с большой церемонией и крайней почтительностью. Тем не менее так и не сказали, по какому случаю его так встречают. Сюй наконец не вытерпел и спросил:

– Чего, собственно, вы от меня хотите? Сделайте мне удовольствие, устраните сомнение из моей души.

Хозяин поспешил сказать ему, что ничего особенного нет, и сам взял чарку вина, заставил его пить – и только. При этом речь его была вся яркопламенная... Сюй решительно ничего не понимал.

За беседой он не заметил, как уже завечерело. Хозяин пригласил Сюя пить в саду. В саду все было устроено чрезвычайно красиво. Но бамбуки нависли густой сетью, так что картина получалась мрачная, словно лес! Было много разных цветов, которые росли сплошными купами и наполовину тонули в траве.

Сюй подошел к какому-то зданию, с дощатого настила которого свисали пауки, ткавшие всякие узоры, то поднимаясь, то опускаясь, – крупные и мелкие, в неисчислимом множестве.

Вино обошло всех уже много раз, и день потемнел. Хозяин велел зажечь свечу, и они снова стали пить. Сюй отказался, уверяя, что не может больше справиться с вином. Хозяин сейчас же велел дать чай. Слуги торопились, метались с уборкой посуды, причем всю ее они сносили на стол, находившийся рядом в левой комнате.

Еще не допили чай, как хозяин под предлогом какого-то дела неожиданно вышел, а слуга сейчас же со свечой в руке провел Сюя на ночлег в левой комнате, поставил свечу на стол, быстро повернулся и вышел. Все это он делал как-то слишком суетливо. Сюй думал, что, быть может, он захватит с собой постель и придет лечь с ним вместе, но прошло довольно много времени, а человеческие голоса совершенно замерли. Тогда Сюй поднялся, сам закрыл дверь и улегся.

За окном сияла светлая луна, входившая в комнату и падавшая на кровать. Разом закричали ночные птицы, осенние жуки. Сюю стало так грустно на душе, что сон бежал от него.

Минута – и вдруг по настилу топ-топ, – как будто послышались шаги, стучавшие очень грозно. Вот они сходят по спасательной лестнице, вот у дверей спальни...

Сюй испугался. Волосы встали ежом. Он быстро натянул на себя одеяло и закрылся с головой. А дверь уже – трах – открылась настежь. Сюй отодвинул угол одеяла и стал слегка поглядывать. Оказалось, что то была какая-то тварь с головой животного и телом человека. Шерсть шла вокруг всего тела, длинная такая, словно конская грива, и глубокого черного цвета. Зубы сверкали горными вершинами, глаза пылали двумя факелами.

Дойдя до стола, тварь припала к нему и стала слизывать с блюд остатки кушанья. Пройдет язык – и разом несколько блюд чисты, словно выметены.

Кончив лизать, тварь устремилась к постели и стала нюхать одеяло Сюя. Сюй сразу вскочил, повернул одеяло и накрыл им голову призрака, надавил и стал безумно вопить. Призрак, застигнутый врасплох, высвободился, открыл наружные двери и скрылся.

Сюй накинул одежду, встал и убежал. Двери сада оказались запертыми с наружной стороны, так что выйти он не мог. Он пошел вдоль забора, выбрал место пониже, перелез... Оказывается: хозяйские конюшни. Конюхи переполошились. Сюй рассказал им, в чем дело, и просил дать ему переночевать у них.

Перед утром хозяин послал подглядеть за Сюем. Сюя в комнате не было. Хозяин сильно перепугался. Наконец Сюя нашли в конюшне. Он вышел в сильном раздражении и сказал с сердцем:

– Я не привык заниматься изгнанием призраков. Вы, сударь, послали меня туда, держа дело в секрете и ни слова мне не сказав! А у меня в мешке был спрятан крюк, действующий по желанию!²⁸⁸ Мало этого, вы даже не проводили меня до спальни. Ведь это значило послать меня на смерть.

Хозяин принялся извиняться.

– Мне казалось, – бормотал он, – что если вам сказать, то как бы вы не затруднились... Да я и не знал вовсе, что у вас в мешке спрятан крюк! Дайте ж мне счастье и простите все десять смертных моих грехов!

Но Сюй все-таки был недоволен, угрюм, потребовал, чтобы ему дали лошадь, и поехал домой.

Однако с этих пор привидение исчезло, и когда хозяину приходилось собирать гостей на пир в своем саду, неизменно улыбался и говорил гостям:

– Я не забуду трудов студента Сюя!

Лотосы в месяц стужи

Цзинаньский даос, – не знаю, откуда он был, да и фамилия его не выяснена, – зимой и летом одевался всего-навсего в какой-то простой, без подкладки, халат, подпоясанный желтой тесьмой, помимо же этой одежды не имел ни штанов, ни зимней куртки. Он пользовался половинкой гребня, которым сначала причесывался, а потом втыкал его в волосы наподобие шапки. Целые дни бродил он, как говорится, красными ногами²⁸⁹ по площадям, а ночью укладывался на улице, и тогда на расстоянии нескольких футов от его тела стаивали до конца и лед и снег.

Когда он появился впервые, то сразу же начал проделывать перед толпой морочащие людей фокусы, и все, кто бывал на площадях, наперебой старались его задаривать.

Какой-то местный шалопай подарил ему вина и просил сообщить ему его искусство. Даос не соглашался. Тогда, воспользовавшись случаем, когда даос купался в реке у переправы, он быстро подбежал, схватил одежду даоса и стал вынуждать у него согласие.

Даос сделал ему вежливое приветствие и сказал:

– Прошу вас, соблаговолите вернуть мне платье. Я уж не поскуплюсь на мое искусство!

Шалопай, боясь, что он обманет, ни за что не соглашался выпустить одежду из рук.

– В самом деле, не отдадите? – спросил даос.

– Нет.

Даос замолчал, больше уж не стал с ним разговаривать. Вдруг шалопай видит, что желтая тесьма превратилась в змею, обхватом в несколько ладоней, которая раз шесть, а то и семь обернулась вокруг его головы, сделала злые глаза, подняла вверх голову и высунула жало прямо на него.

Человек сильно перепугался, стал на колени и так стоял. Лицо позеленело, дыхание заторопилось. Стоял на коленях и умолял о жизни. Тогда даос взял от него тесьму, которая, как оказалось, вовсе и не была змеей. Но появилась действительно змея, особая, новая, которая, свиваясь и крутясь, вползла в город и там исчезла.

С этой поры слава даоса заблистала еще ярче. Услыхав о всех этих его необыкновенных штуках, местная знать стала приглашать его к себе, и теперь он стал заходить в гости к господам, пользовавшимся, как старшие, во всей округе уважением. Начальник особого ведомства всей этой области, в ушах которого уже было имя даоса, привлекал его к себе всякий раз, как у него собирались гости.

Однажды даос, желая отблагодарить всех своих досточтимых знакомых за вино и угощение, пригласил их в беседку «Водного Лона»²⁹⁰. Когда наступил назначенный день, то каждый из них на своем письменном столе нашел пригласительное письмо даоса. Откуда оно появилось, было непонятно.

Гости направились в означенное место к обеду. Даос, изогнувшись в приветливую позу, выходил им навстречу. Однако, войдя в помещение, они увидели лишь пустую беседку, совершенно безлюдную, в которой еще не было поставлено ни диванов, ни столов. Всякий из них решил тогда, что даос позвал их зря.

– У бедного даоса нет прислуги, – сказал он, обращаясь к представителям местной власти, – позвольте утрудить вас просьбой одолжить мне на время пришедших с вами слуг, чтобы несколько сменить меня в суете и беготне!

Все сановники дали свое согласие. Тогда даос нарисовал на стене пару ворот, ударил в них рукой, и там появился сторож, который встал и загремел ключом. Все бросились смотреть. Видят – там суетливо и беспокойно бегают туда-сюда люди, а ширмы, пологи, диваны и столы – уже все наготове. Сейчас же подошел человек, который стал вещь за вещью передавать за дверь, а даос велел чиновничьим слугам принимать их и расставлять в павильоне. При этом он запретил им обмениваться словами с теми, кто был внутри, за дверью, и вот, одни подавали, другие принимали – посматривали, улыбались – и только. Прошло несколько минут – и мебель заполнила собой весь павильон; красота, роскошь превзошли все возможные пределы.

Превосходное вино распространяло свой чудесный аромат, и от жаркого шел вкусный запах. Все это появлялось по передаче из стены. Ни один из сидевших гостей не мог удержаться, чтоб не ахнуть от изумления.

Павильон выходил своею задней стороной на озеро, и всегда в шестой луне десятки цинов²⁹¹ были покрыты лотосами, так что – куда ни глянь – нет конца. Пир происходил в самую острую пору зимних холодов. За окнами была безбрежная пустыня вод, туманно зеленело – и только. Один из чиновников вздохнул и сказал:

– Смотрите, какой сегодня чудный у нас день... А жаль, что ко всему этому вдобавок нет лотосов!

Все присутствующие поддержали его.

– Да, да, конечно, – восклицали они.

Мгновение, – и человек в синем²⁹² вбежал с докладом о том, что пруд уже полон листьями лотоса. Все были повержены в бесконечное изумление, раскрыли окно, стали всматриваться, – и, действительно, видят, что все поле зрения занято зеленеющими луковицами лотосов. Миг – и на десятках тысяч стеблей разом раскрылись тысячи бутонов. На гостей подул северный ветер, и аромат лотоса всочился им в самый мозг. И все решили, что это – чудо.

Послали слугу на ялике рвать цветы. И вот видят, как он вдалеке въехал в гущу цветов. Через небольшой промежуток времени он повернул ялик и греб обратно, пришел и явился с белыми руками²⁹³. Чиновник спросил, в чем дело.

– Ваш маленький человек поехал туда на лодке. Вижу – цветы там вдали, на горизонте. Стал это я потихоньку подъезжать к северному берегу, глядь, а они, наоборот, далеко-далеко, там, в южной заводи!

– Это, знаете ли, – смеялся даос, – пустые цветы-миражи!

Вскоре вино кончилось. И лотосы тоже опали и завяли. Налетел северный ветер, смявший, сломавший лотосовые крыши, и от них ничего не осталось.

Цзидунский генерал-надзиратель²⁹⁴, преисполнившись к даосу симпатии, взял его с собой в свою резиденцию и стал забавляться с ним каждый день.

Однажды генерал сидел с гостями и пил. У него было прекрасное вино, родовое наследие, для которого им была положена мера в доу²⁹⁵, и пить его много он не позволял. В этот день, о котором речь, гости, выпив этого вина, нашли его очень вкусным и настойчиво просили, чтобы хозяин им вылил все до дна. Генерал решительно отказал под тем предлогом, что вину уже конец. Даос засмеялся и сказал, обратясь к гостям:

– Вы, господа, непременно хотите наполнить, как говорится, свои почтенные утробы. Потребуйте этого от бедного даоса – и он исполнит вашу просьбу.

Гости стали просить. Даос взял винный чайник²⁹⁶, всунул его в рукав и через самое короткое время вытащил. Вытащил и стал наливать всем сидевшим за столом. Ни малейшей разницы с тем, что было запасено у генерала! Пили во все свое удовольствие – и, наконец, кончили.

Генерала взяло подозрение. Он пошел к себе посмотреть винный жбан. Оказывается, запечатано, как полагается, крепко-накрепко, но пусто – внутри ничего! Стало стыдно, разозлился; велел схватить даоса, считая его бесом, и дать ему палок. Но только что палки коснулись даоса, как генерал почувствовал внезапную боль в ляжках. Дали еще – мясо на ягодицах готово было треснуть. И выходило так, что, хотя даос стоном ревел у крыльца, генерал исходил кровью у себя на троне.

Остановил, велел перестать бить и отпустил.

Даос после этого ушел из Цзи в неизвестном направлении. Впоследствии кто-то повстречал его в Цзиньлине. Он был одет так же, как и раньше.

Человек стал было его расспрашивать, но даос только смеялся и ничего не отвечал.

Студент Сунь и его жена

Студент Сунь, мой земляк, женился на девице Синь, происходившей из старого рода. Только что она вошла в ворота дома, как оказалось, что на ней надеты глухие штаны и много бинтов. Все тело было зашнуровано, обвязано в высшей степени плотно. Она сопротивлялась мужу и не ложилась с ним на общую постель; у своей же кровати, в изголовье, постоянно ставила ящик с шилом и длинной булавкой для самообороны. Сунь частенько бывал исколот, и вот ему пришлось уйти спать на отдельную кровать.

Так прошло больше месяца. Сунь не решался уже, как говорится, спрашивать насчет треножных котлов²⁹⁷, и даже, когда они встречались белым днем, жена ни разу, бывало, не обратится к нему с лишним словом, не улыбнется.

Все однооконники²⁹⁸ Суня это знали, и один из них по секрету спросил его:

– Ну, а как твоя дама, умеет пить или нет?

– Пьет немного, – отвечал Сунь.

– Вот что, – сказал товарищ, – у меня есть средство примирить вас, остановить эти фокусы.

– Какое же?

– Всыпь в вино одуряющего снадобья, обманом дай ей выпить – и тогда делай с ней что только захочешь!

Сунь засмеялся, но в душе согласился, что это придумано отлично. Спросил у лекаря, достал, осторожно сварил в вине аконит²⁹⁹ и поставил на стол.

С наступлением ночи он процедил себе другого вина, выпил в одиночку несколько чарок и улегся спать. И так делал он три вечера, а жена не пила совсем.

Однажды ночью Сунь лег спать. Через некоторое время он видит, что жена все еще сидит молча. Сунь испустил притворное сопение. Тогда жена слезла с кровати, взяла вино и стала нагревать его на жаровне. Сунь в душе ликовал. Вслед за тем она потянула к себе полную чарку и опять налила, выпив более половины. Остальное же она опять влила обратно в чайник. Затем взялась за кровать и улеглась.

Прошло довольно долгое время, а никаких звуков не было. Между тем свеча пылала пламенем, все еще не погашенная. Думая, что она все еще не спит, Сунь громко крикнул ей:

– Олово тает на подсвечнике!

Жена не отвечала. Крикнул опять – не отвечает по-прежнему. Белым телом пошел посмотреть – оказывается: спит пьяная, как слякоть. Раскрыл одеяло, тихонечко забрался в него и оборвал все перевязи, слой за слоем. Жена это чувствовала, но не могла ни пошевельнуться, ни что-либо сказать. И предоставила ему вволю потешиться и уйти.

Очнувшись, она исполнилась отвращения, полезла в петлю и удавилась. Сунь слышит во сне какой-то рев. Вскочил, побежал взглянуть, а язык у нее уже вылез больше чем на дюйм. Перепугавшись донельзя, обрезал веревку, подтащил к кровати. Наконец через некоторое время она очнулась.

С этой поры Сунь стал ненавидеть и презирать ее изо всех сил. Муж и жена ходили, избегая путей друг друга. Когда ж встречались, то каждый опускал голову вниз. Так прошло года четыре, а то и лет пять. Они не перекинулись ни словечком. Бывало, жена сидит в комнате, шутит, смеется с другими, а как только завидит, что идет муж, сейчас же изменится в лице, которое станет ледяным, напоминая иней и снег.

Сунь стал жить в своем кабинете, и часто бывало, что целый год не возвращался домой. Даже когда его заставляли прийти, то упрется лицом в стену и через некоторое время, помолчав, идет к подушке. Родители, видя это, очень горевали. Однажды к ним в дом зашла какая-то буддийская монахиня, которая, увидев жену Суня, стала расточать по ее адресу самые лучшие похвалы. Мать, не промолвив ни слова, ограничилась тяжелым и сильным вздохом. Монахиня стала спрашивать, в чем дело, и старуха сообщила ей все.

– Ну, знаете, – сказала она, – с этим справиться легко!

Мать повеселела.

– Если бы вы сумели повернуть как-нибудь в голове жены ее мысли, я бы не поскупилась на благодарность!

Оглядевшись и увидя, что в комнате никого нет, монахиня шепнула ей в ухо:

– Будь добра, купи одну штуку «весеннего дворца»³⁰⁰, и дня через три я тебе устрою «завал лиха»³⁰¹!

Когда ушла монахиня, мать исполнила то, что она сказала, купила «весенние дворцы» и стала ждать. Через три дня монахиня и в самом деле явилась.

– С этим, – сказала она тоном наставления, – надо быть осторожным и держать в секрете, отнюдь не допуская, чтобы муж и жена это прознали!

Она взяла ножницы и вырезала из картины фигуры людей. Затем достала три иголки, пучок дикой астры и все это крепко-накрепко завернула в белую бумагу, на которой начертила несколько линий, напоминающих червяков. Затем она велела обманным путем вызвать куда-нибудь жену и незаметно для нее взять ее подушку. В подушке она распорола шов и вложила туда, что сделала, – вложив же, снова зашила и положила подушку на прежнее место. Затем монашка ушла.

Когда наступил вечер, мать принудила сына прийти спать домой. Работница в доме, зная про эти дела, пошла украдкой к спальне, приникла и стала слушать.

К концу второй стражи³⁰² она слышит, как жена окликнула Суня по его детскому имени³⁰³. Сунь не отвечал. Через небольшой промежуток жена снова заговорила. Сунь в отвращении отрыгнул, будто его тошнило.

На рассвете мать вошла к ним в спальню. Видит – муж и жена лежат, повернувшись друг к другу спиной и отворотив лица. Поняла, что средство монахини – чепуха, вызвала сына в угол, где никого не было, и стала ласково его убеждать. Сунь, услыхав имя жены, сейчас же рассердился и заскрежетал зубами. Мать, тоже в сердцах, принялась его бранить. Сунь, даже не взглянув на нее, ушел.

Через несколько дней пришла монахиня. Мать рассказала ей о том, как из этого ничего не вышло. Монахиня выразила свое крайнее в этом сомнение. Тогда служанка-работница сообщила ей то, что сама слышала. Монахиня засмеялась.

– Видите ли, – сказала она, – прошлый раз вы мне говорили, не правда ли, о том, что жена не терпит мужа. Я и устроила вам частичный завал. Теперь, как сами видите, расположение жены уже перевернулось в обратную сторону, так что тот, у кого оно еще не обернулось, это – мужчина! Пожалуйста, в таком случае, будьте добры, дайте проделать способ двойного действия. Поможет непременно!

Мать сделала, как было сказано. Опять монахиня потребовала, чтобы ей дали подушку сына, вшила туда талисман, закрыла, зашила... Мать снова приказала сыну, чтоб шел домой ночевать. Прошло так около стражи с тех пор, как они легли, а на кроватях все еще слышен был шум ворочающихся с боку на бок тел и по временам покашливание. По-видимому, оба не могли уснуть. Через некоторое время слышно стало, что оба очутились на одной кровати и ворковали что-то, впрочем неразборчивое, ибо голоса были тихие, придушенные. Стало уже светать, а все еще доносился смех, слышались шутки... «Ха-ха-ха!» – раздавалось беспрерывно...

Работница сообщила это матери. Та, воспылав симпатией к монахине, щедро ее одарила.

С этого дня Суни, муж и жена, стали жить в любовном ладу, словно цитра цинь с лютней сэ.

Теперь им каждому уже за тридцать. У них родились один мальчик и две девочки. Вот уже в течение десяти, а то и больше лет, как меж ними никогда не происходило никаких перебранок.

Приятели интересовались втихомолку, как это так вышло. Сунь усмехался и говорил:

– До этого самого – взгляну, бывало, на ее силуэт – и начинаю кипеть гневом. После ж этого – слышу ее голос – и уже рад... Сам, знаете, не пойму, что за настроение!

Разрисованная кожа

Студент Ван из Тайюаня шел как-то поутру и встретил на дороге девушку с узелком под мышкой. Она куда-то бежала одна-одинешенька и сильно затруднялась ступать. Ван устремился за ней, нагнал. Оказывается – красавица лет шестнадцати. В душу Вана проникли любовь и умиление.

– Зачем это вы, как говорится, «в ночную рань совсем, совсем одна бежите сиротливо»³⁰⁴? – спросил Ван.

– Вы – прохожий с дороги, не можете рассеять мою грусть, мое горе. Стоит ли давать себе труд меня спрашивать?

– А в чем же ваше горе, милая? Быть может, я мог бы приложить некоторые усилия, чтобы вам помочь?

– Отец мой и мать жадны до денег, – сказала она, темнея от печали, – они продали меня в красные ворота³⁰⁵. Там оказалась очень ревнивая жена, которая по утрам меня ругала, а по вечерам секла и всячески позорила. Этого я не в силах была вынести и вот хочу бежать от них подальше!

– Куда же вы направляетесь?

– Послушайте, да разве у человека, очутившегося в бегах, есть какое-либо определенное место?

– Видите ли, – сказал студент, – неподалеку отсюда находится клетушка вашего покорного ничтожества... Уж не обессудьте, дайте себе труд завернуть к недостойному!

Дева с радостью согласилась. Студент понес ее вещи и повел к себе. Дева, увидя, что в доме никого нет, спросила:

– Почему у вас отсутствует семья?

– Здесь кабинет, – отвечал Ван.

– Это великолепное место, – сказала дева, – и если вы меня любите, если хотите дать мне жить, то нужно будет держать дело в строгой тайне, отнюдь не разглашать и не проговориться.

Студент обещал и тут же лег и соединился с ней. Он устроил ее в тайничке, так что прошло уже несколько дней, а никто о ней не знал.

Затем он сказал о ней по секрету жене. Жена его, по девичьей фамилии Чэнь, высказала подозрение, уж не наложница ли она из какого-либо знатного, большого дома, и советовала отпустить ее. Но студент не слушал.

Как-то раз, идя по базару, он столкнулся с каким-то даосом, который, поглядев на него, выразил крайний испуг и спросил:

– Слушайте, с кем это вы водитесь?

– Ни с кем не вожусь, – отвечал Ван.

– Видите ли, сударь, – продолжал даос, – в вас крутится и кружит нечистый дух. Как же вы говорите – ни с кем?

Студент опять категорически заявил прежнее. Даос ушел.

– О, омрачение, – сказал он на прощание. – Оказывается, что в жизни все-таки есть люди, к которым уже подходит смерть, а они все еще не прозревают.

Студенту эти слова даоса показались странными, и он сильно усомнился в своей деве. Однако тут же подумал про себя: «Она совершенная, яркая красавица. Откуда вдруг ей стать ведьмой?» И решил, что этот даос из тех, что при помощи своего заклинательного искусства охотятся за обедом.

Вскоре после этой встречи он подошел к дверям своего кабинета. Двери были заперты изнутри, так что войти было нельзя.

«Что она там делает?» – недоумевал он. Перелез через стену там, где она разрушалась... Оказывается, двери спальни также заперты. Он встал на цыпочки и заглянул в окно. Видит – сидит какой-то свирепый черт с сине-зеленым лицом, цвета перьев зимородка. Зубы у него торчат углами, словно у пилы. Черт разостлал на кровати человеческую кожу и с цветною кистью в руке стоял и разрисовывал ее. Кончив красить, он бросил кисть, поднял шкуру, как берут для надевания платье, и, накинув на себя, тотчас же превратился в деву. При виде этой картины Ван пришел в ужас, пополз, как животное, к выходу и бросился догонять даоса. Не зная, куда тот девался, он стал повсюду искать его следов и наконец набрел на него в поле. Стал прочно на колени и умолял спасти его.

– Пожалуйста, прогоните ее, – сказал даос. – Однако этой твари тоже пришлось довольно плохо. Она только что с большим трудом нашла себе жертву, так что я тоже не решусь повредить ее жизни!

С этими словами он передал студенту мухогонку и велел повесить ее на дверях спальни³⁰⁶. Перед тем как расстаться, он назначил студенту свидание в храме Зеленого Царя³⁰⁷.

Придя домой, студент не решился пройти в кабинет, а лег спать во внутреннем помещении своей жены, повесив там предварительно мухогонку. Вскоре после первой стражи³⁰⁸ за дверями послышался какой-то повторный писк: цзи-цзи. Студент, не осмеливаясь взглянуть сам, послал посмотреть жену. Та увидела только, что дева подошла, воззрилась на мухогонку и не смела идти дальше. Постояла, скрежеща зубами, довольно долго и затем удалилась.

По прошествии некоторого небольшого времени она пришла снова и разразилась бранью:

– Даос меня стращает... А все-таки по его воле не будет... Неужто, в самом деле, когда мне вошло уже в рот, я возьму да и выплюну?

Схватила мухогонку и изорвала ее в куски. Затем сломала дверь спальни, ворвалась туда, прямо полезла на кровать к студенту, распорола ему живот, выхватила сердце и убежала. Жена студента закричала... Пришла служанка, зажгла свечу. Студент был уже мертв. Из его туловища беспорядочно лилась кровь. Чэнь в диком испуге роняла слезы, не смея издать ни звука.

На следующий день она послала брата студента к даосу. Тот помчался бегом и все рассказал. Даос рассердился.

– Как, – кричал он, – я нарочно ее пожалел, а она, чертова дочь, этакое посмела!..

И сейчас же явился в сопровождении брата студента. Оказалось, что дева уже куда-то пропала. Даос поднял вверх голову, оглядел все четыре стороны и сказал:

– К счастью, она удрала недалеко. Скажите, чей это дом отсюда на юг?

– Это дом вашего покорного слуги, – отвечал брат.

– Она сейчас находится в вашем доме, – сказал даос.

Брат остолбенел от удивления и сказал, что ее там еще никогда не бывало.

– А скажите-ка, – спрашивал даос, – не приходил к вам какой-нибудь незнакомый человек?

– Я, видите ли, – отвечал брат, – бегал в храм Зеленого Царя и совершенно об этом не осведомлен. Надо будет сходить домой, там спросить.

Через самое короткое время он вернулся и сказал:

– Действительно, приходили. Утром явилась к нам женщина наниматься в прислуги. Жена оставила ее подождать, так что она еще у нас.

– Эта самая тварь и есть, – сказал даос.

И отправился вместе с братом покойного к нему в дом. Даос взял в руки деревянный меч³⁰⁹, стал в самом сердце двора и закричал:

– Эй, бесовское отродье, отдай мне мою мухогонку!

Женщина, сидевшая в комнате, заметалась, заторопилась в страхе, став с лица совершенно бесцветной, выбежала за ворота и хотела убежать. Даос бросился за ней и ударил ее. Женщина растянулась, а человеческая кожа так с нее и слезла, словно под резцом. Она превратилась в злого беса, который лежал и визжал, как свинья. Даос насадил на свой деревянный меч ее голову, а туловище превратилось уже в густой дым, разостлавшийся по полу и склубившийся в кучу. Даос вынул какую-то узкую тыкву³¹⁰, вытащил пробку и положил ее в дым. И вот вихрем-смерчем, ровно то рот вдыхал воздух, в мгновение ока весь дым исчез. Даос закрыл отверстие пробкой и вложил тыкву в мешок.

Тут все обратили внимание на кожу человека. Все было без изъяна: и брови, и глаза, и руки, и ноги.

Даос скатал кожу с шумом, напоминающим скатывание картин на ось³¹¹, и точно так же положил в мешок. Затем простился и хотел уже уходить, как Чэнь поклонилась ему и обратилась у двери с приветом. Она плакала и просила, нет ли у него магического способа вернуть к жизни покойного мужа. Даос извинился и сказал, что этого он сделать не может. Чэнь еще сильнее загрустила, пала на землю и не поднималась. Даос сказал в глубоком раздумье:

– Мое искусство не глубоко, и я говорю тебе правду, что не могу воскресить мертвого. Но я укажу тебе на одного человека, который, пожалуй, может это сделать. Поди попроси его!

– Что же это за человек? – спрашивала женщина.

– Среди людей на базарной площади есть один помешанный, который все время лежит в навозной куче. Вот попытайся поклониться ему в ноги и обратиться к нему с жалобной мольбой. Только если он будет над тобой издеваться и позорить тебя, – не гневись, госпожа!

Второй Baн хорошо знал этого человека; он откланялся даосу и отправился вместе со снохой. Они увидели нищего, который сидел и орал на дороге сумасшедшие песни. Сопли из носа торчали у него на три фута, мерзость такая, что нельзя подойти. Чэнь стала на колени и поползла по направлению к нему... Нищий хохотал.

– Красавица, да ты, никак, меня полюбила? – сказал он.

Чэнь сообщила ему, в чем дело. Он опять громко захохотал:

– Да всякий ведь тебе будет мужем. Зачем оживлять прежнего?

Чэнь настойчиво молила нищего.

– Странно, – сказал он, – человек умер, а меня просят его оживить... Что я, Янь Ло³¹², что ли?

Осерчал и ударил Чэнь палкой. Чэнь приняла удар и вытерпела боль. Мало-помалу стали собираться люди, бывшие на базаре, и стали вокруг них стеной. Нищий отхаркнул мокроту и выплюнул ее целой пригоршней. Затем поднес ее к губам Чэнь и оказал:

– Съешь!

Краска залила Чэнь все лицо, на котором изобразилась нерешительность. Однако, подумав о том, что велел делать даос, она заставила себя через силу это съесть. И почувствовала, как, войдя в горло, оно стало твердым, словно моток шелковых оческов; погудело, погудело и прошло вниз, застряв узлами в самой груди.

– Смотрите, красавица меня полюбила! – опять захохотал нищий.

С этими словами встал, пошел, не обращая на нее внимания. Она пошла за ним хвостом и, войдя в храм, все настойчивее и настойчивее его молила, но вдруг он исчез неизвестно куда. Искала впереди, искала позади, шаря в самых тайных местах, – ни намека, ни признака. Чэнь, полная стыда и досады, вернулась домой. Вся в скорби по погибшем муже и горя стыдом за съеденную харкотину, она мотала головой то вниз, то вверх и жалобно рыдала, желая теперь только одной смерти.

Затем она решила дать стечь крови и прибрать труп.

Домашние стояли поодаль и смотрели на нее, но подойти поближе не решался никто. Чэнь охватила труп и стала разбирать кишки. Расправляла их и плакала. Плач перешел все пределы, и голос стал рычащим. Вдруг ее потянуло на рвоту, и то, что село узлом в ее внутренностях, тотчас выскочило, и не успела она отвернуться, как оно уже упало в тело. В испуге посмотрела – глядь, а это человеческое сердце! Оно в теле – тук-тук – так и прыгало, а горячий пар несся вверх дымными столбами.

В крайнем удивлении, она быстро прикрыла тело обеими руками и изо всех сил принялась обнимать труп и сдавливать. Стоило ей лишь немного ослабить свои усилия, как дух уже валил из разреза паром. Она стала пороть шелк и быстро перевязывать тело, а рукой все время держалась за него. Тело стало мало-помалу теплеть. Она накрыла его одеялом и периной. Среди ночи открыла, взглянула: в носу уже появилось дыхание. К утру тело совершенно ожило.

Студент забормотал неразборчиво, словно во сне. Он ощущал лишь боль в сердечных тайниках. Чэнь осмотрела место разреза. Там был след, как от чирья, с медяк величиной.

Вскоре студент совсем выздоровел.

Мертвый хэшан

Один даос, блуждая, как облако³¹³ на закате солнца, остановился на ночлег в храме, стоявшем в глуши. Видя, что келья хэшана заперта на замок, он разостлал свой камышовый кружок³¹⁴ в коридоре, поджал ноги и уселся.

Когда наступила ночная тишина, он услыхал шум распахиваемой двери и увидел, что к нему направляется какой-то хэшан. Все его тело было измазано кровью. Глазами он делал вид, что не замечает даоса. Даос тоже притворился невидящим его.

Хэшан прямо прошел в храм, взлез на престол Будды, обнял голову Будды и засмеялся. Побыл в таком положении некоторое время и тогда лишь ушел.

На рассвете даос посмотрел на келью: дверь ее была по-прежнему заперта. Это его удивило. Пошел в деревню и рассказал, что видел. Отправились толпой в храм, вскрыли замок, стали осматривать.

Оказалось, что хэшан убит и лежит мертвый на полу. В келье – его постель, сундуки – все повернуто вверх дном. Ясно, что он стал жертвой грабителей.

Затем всем показалось, что мертвый дух смеялся неспроста. Пошли осматривать голову Будды. И там, на затылке, увидели еле заметную зарубку. Расковыряли – и внутри оказались спрятанными тридцать с чем-то лан. На эти деньги и похоронили хэшана.

Историк этих странностей скажет по этому поводу следующее:

Есть пословица, что деньги слиты с жизнью. Не попусту, знаете, так сказано!

Подумайте: человек экономит, скряжничает, копит, запасает, чтоб отдать все это неизвестно кому. И это глупо! А что сказать тогда про монаха, у которого нет даже этого неизвестного?

Он, видите ли, при жизни своей не решался воспользоваться деньгами, а по смерти любовался на них и смеялся... Вздоха заслуживает такой раб денег!

Будда говорил: деньги с собой не унесешь, лишь дела твоей жизни пойдут за твоим телом.

Это он не о нашем ли хэшане?

Исцеление Ян Да-хуна

Господин Да-хун, он же Ян Лянь, в период своей еще незаметной жизни³¹⁵, был известным чуским³¹⁶ конфуцианским литератором. Считая себя недюжинным, он после экзаменов услыхал голос выкрикивающего кандидатов первой степени и с набитым ртом (он как раз в это время обедал) выбежал спросить, нет ли в списках Яна такого-то. Кричавший ответил, что такого нет. Ян невольно испустил крик отчаяния и себя, что называется, потерял. Пища из глотки прошла в грудь и там застряла больным комом. Ян давился, ком его стеснял и доставлял большие страдания. Окружающие старались убедить его сесть в повозку и ехать в «Учет оставшихся талантов»³¹⁷. Но Ян тревожился из-за отсутствия денег. Тогда публика сложилась, дала ему десять лан и проводила.

Перемогая болезнь, отправился. Ночью вдруг он видит во сне, что какой-то человек обращается к нему и заявляет:

– На пути вашем встретится человек, который вашу болезнь вылечит, только нужно будет просить его самым усердным образом.

Перед тем как уйти, этот человек подарил ему еще стихи, в которых, между прочим, встречалось такое двустишие:

На следующий день в дороге он и впрямь увидел даоса, сидящего под ивой, и, увидев, сейчас же поклонился ему в ноги и обратился со своей просьбой.

– Сильно ты ошибся, – засмеялся даос в ответ, – куда мне исцелять болезни? Вот ты просишь раза три сыграть – это можно!

С этими словами он вынул флейту и стал на ней играть.

Убедившись, как все это сходится с его сном, Ян все более и более усердно кланялся даосу и молил его. Наконец вытряхнул всю мошну до дна и преподнес монаху.

Тот взял деньги и швырнул их в воды реки. Покойный, помня, как нелегко эти деньги достались, разинув рот от изумления и пожалел пропавшее.

– Ах, значит, вы еще не можете стать равнодушным! – сказал даос. – Серебро ваше на берегу. Пожалуйста, подберите сами!

Ян пошел, увидел, что так и есть, и еще больше дался диву. Стал величать даоса блаженным духом. Даос вяло указал ему куда-то пальцем и сказал:

– Я не блаженный дух... А вон блаженный идет оттуда!

Таким образом он заставил Яна повернуть голову в ту сторону, а сам сильно ударил его по затылку, сказав при этом:

– Эх ты, пошлятина!

Получив удар, Ян раскрыл рот и крикнул. Его вырвало, из горла что-то упало на землю комком. Там была еще засевшая в красных нитях пища.

Болезни словно и не было.

Обернулся, а даос уже исчез.

Писавший эту странную историю скажет при этом так:

Ян при жизни своей был рекой и горой, а по смерти стал солнцем и звездами³¹⁸. К чему бы ему, кажется, стремиться к долгой жизни?

Некоторые, пожалуй, выразят сожаление: он-де не сумел отрешиться от мирских чувств и не стал поэтому небесно-блаженным.

А я, знаете, так скажу. Пусть уж лучше на земле прибавится один мудрец и вообще достойный человек, чем появится на небе одним блаженным больше.

Тот, кто это понимает, не скажет, разумеется, что мои слова несправедливы.

Друг монахов, студент Ли

Шанхэсец Ли пристрастился к даосизму. На расстоянии приблизительно версты от его деревни стоял ланьжо³¹⁹. Он выстроил там себе, как говорится в таких случаях, «Жилище Ядра-духа»³²⁰ полосы в три³²¹ и стал там сидеть в позе монаха с поджатыми под себя ногами.

Бродящие в поисках пропитания черные и желтые³²² заходили, бывало, переночевать, и Ли сейчас же начинал разговор, изливая душу, угощал и снабжал их без отказа.

Однажды в большой снег и резкий холод зашел какой-то старичок хэшан с мешком за плечами и просил дать ему на ночь кровать. В словах монаха было что-то неуловимо чудесное.

Переночевав, он уже отправился было в дальнейший путь, но Ли упрямо удерживал его, и тот остался еще на несколько дней.

Случайно студент отлучился по каким-то делам домой. Хэшан наказал ему прийти пораньше, надумав с ним распрощаться. Пропели петухи, и студент постучал в ворота – никто не отвечает.

Перелез через забор, вошел во двор. Видит – в комнате мерцает свеча. Заинтересовавшись, что там монах делает, он тихонько заглянул в комнату. Оказывается, монах укладывается. К подсвечнику привязан какой-то тощий осел. Вгляделся пристальнее – не похоже что-то на настоящего осла, а скорее всего напоминает то, чем провожают при похоронах³²³. Однако уши и хвост у осла время от времени шевелятся и дыхание слышно.

Вскоре сборы были закончены. Монах открыл дверь и вывел осла. Студент неотступно следовал за ним.

У выхода из гор было большое озеро. Хэшан привязал осла к дереву у озера, а сам разделся донага и вошел в воду, где стал обмывать все свое тело, черпая воду пригоршнями. Затем он оделся и повел в воду осла, которого тоже стал мыть.

Выкупав осла, он навьючил на животное груз, вскочил и сел сам. Помчался с невероятной быстротой. Студент наконец окликнул его. Но монах лишь издали сложил руки в приветствие и изъявил свою благодарность. Слова еще не долетели до ушей Ли, как монах был уже далеко.

Это рассказывал Ван Мэн-у. Ли – его приятель, и он к нему заходил. В гостиной у Ли висит доска с надписью³²⁴: «Дом поджидающего смерть».

Проникновенный, ученый человек этот Ли.

Бесовка Сяо Се

В доме вэйнаньского Цзяня, служившего секретарем в одном из министерств, стали появляться массами бесы и домовые, часто морочившие и изводившие людей. Тогда он переехал, оставив сероголового³²⁵ сторожить ворота. Но тот умер, и, сколько раз ни меняли привратников, все они умирали. Тогда Цзян забросил дом окончательно.

В том же селе жил студент по имени Тао Вансань. Он с ранних пор отличался свободным, ничем не стесняющимся нравом. Был охоч до любезничанья с гетерами, но когда вино кончалось, он их сейчас же отсылал. Друзья-приятели подсылали ему гетер нарочно, и они бежали к нему, льнули. Тао только смеялся и принимал без возражений и недовольства. На самом же деле всю ночь проводил без всякой нечистоплотности.

Как-то он ночевал в доме у секретаря министра. Ночью к нему прибежала служанка. Студент решительно ее отстранил, не стал чинить беспорядка. За это секретарь стал дружить с ним и уважать его.

Семья Тао была самая бедная, да тут еще жили родственники по удару в таз³²⁶. В этих крытых соломой помещениях, всего в несколько столбов, когда наступали парные жары, Тао не был в состоянии выносить духоту и обратился к секретарю с просьбой временно одолжить ему заброшенный дом. Секретарь, имея в виду живущие в доме привидения, отклонил его просьбу. Тогда студент написал рассуждение «О том, что чертей нет» (продолжение предыдущих)³²⁷ и представил его секретарю, добавив при этом:

– Что могут сделать черти?

Уступив его настойчивым просьбам, секретарь согласился. Студент пошел в дом, убрал приемную и кабинет, а с наступлением вечера принес туда свои книги. Потом пошел за прочими вещами. Хватился книг – уже исчезли. Подивился, лег вверх лицом на постель и затаил дыхание, чтобы посмотреть, каковы будут дальнейшие перемены.

Прошло этак с время, нужное для обеда. Послышались шаги: кто-то шел в туфлях. Тао взглянул. Видит: из спальни вышли две девушки и вернули на стол пропавшие книги. Одной из них было лет двадцать, а другой, пожалуй, лет семнадцать-восемнадцать. И та и другая были отменные красавицы.

Стоя возле кровати, на которой лежал студент, они нерешительно топтались, переглядывались, пересмеивались. Студент лежал тихо, не шевелясь. Тогда старшая подняла ногу и толкнула студента в живот, а младшая, зажав рот, тихо смеялась. Студент чувствовал, как сердце его волнуется волной и что, по-видимому, ему не выдержать. Он стал думать о вещах неколебимой правоты, быстро стал серьезен и решительно не обращал больше на дев внимания. Тогда дева левой рукой стала дергать его за усы, а правой рукой легонько хлопать по щекам. Послышались слабые звуки: это младшая смеялась еще веселей. Студент быстро вскочил и заорал на них:

– Эй, как ты смеешь, дьявольское отродье! Обе девушки в испуге убежали и скрылись. Студент, боясь, что придется всю ночь терпеть подобные мучения, хотел уже переехать обратно домой, но затем устыдился, что слова его не будут покрыты, зажег лампу и принялся читать. В мрачном пространстве бесовские тени реяли вокруг него беспрерывно, но он не обращал на них ни малейшего внимания.

К полуночи он зажег свечу и улегся спать. Только что смежил он вежды, как почувствовал, что ему попало в нос что-то тонкое. Стало невероятно щекотно, и он сильно чихнул. И вот слышит, как в темных углах сдержанно смеются.

Студент, ничего не говоря, притворился, что уснул, и стал выжидать. Вдруг видит, что младшая дева взяла бумажный кружок, свернула его тоненьким коленцем и подходит к нему, то шествуя, как аист, то замирая, будто цапля.

Студент разом вскочил и закричал на нее. Вспорхнула и скрылась. Только что улегся, как ему опять полезли в ухо. И всю ночь его таким образом теребили, прямо невыносимо. Но как только пропели петухи, стало тихо, звуки исчезли, и студент наконец сладко уснул.

Весь день не было ничего ни слышно, ни видно. Как только солнце пало вниз, появились какие-то призраки. Тогда студент принялся ночью стряпать, решив дотянуть стряпню до утра. Старшая мало-помалу подошла к столу и оперлась на него локтями, наблюдая, как студент занимается. Затем взяла да закрыла студенту книгу. Студент рассердился, хвать ее – она уже вспорхнула и растворилась в темноте.

Через самое малое время она опять стала его трогать. Студент положил руку на книгу и продолжал читать. Тогда младшая, подкравшись с затылка, закрыла сложенными руками студенту глаза. Мгновение – и отбежала. Стояла поодаль и смеялась.

Студент, тыча в нее пальцем, бранился:

– Вы, чертовы головушки! Уж если поймаю – так сразу убью!

Девы и не подумали пугаться. Тогда он сказал насмешливо:

– Даже если проводите меня в спальню, я все равно не умею... Так что бесполезно ко мне приставать!

Девы усмехнулись. Потом повернулись к печке, стали щипать растопку, мочить рис и вообще готовить студенту пищу. Студент поглядел на них и похвалил.

– Ну, скажите ж мне обе, – спросил он, – неужели ж это не лучше, чем глупо скакать и прыгать?

Скоро кашица уже была готова. Обе девы наперерыв бросились класть на стол ложки, палочки и глиняные чашки.

– Я очень тронут вашей услугой, – сказал студент. – Чем только мне отплатить за вашу доброту?

Девы засмеялись.

– Да, но в каше-то моча с мышьяком, – сказала одна.

– Послушайте, – ответил студент, – ведь у меня с вами никогда никаких недоразумений не было: ни ненависти, ни злобы. Зачем вам так со мною обращаться?

Кончив есть, девы опять наполнили чашки и бегали, усердно хлопоча и соревнуясь. Студент ликовал. Так привыкли делать постоянно. С каждым днем осваивались все ближе и ближе. Сидели уже рядышком и говорили, изливаясь, по душам.

Студент стал подробно расспрашивать, как их зовут.

– Я, – сказала старшая, – называюсь Цю Жун³²⁸. Фамилия моя: Цяо. А она – из дома Жуаней. Сяо Се³²⁹.

Затем студент полюбопытствовал узнать подробнее, откуда они обе.

– Глупый какой мужчина, – смеялась Сяо Се. – Мы еще не смеем ему отдать свое тело, а он... Кто тебе велит, скажи, спрашивать о наших домах? Что мы, замуж идем или ты на нас женишься, что ли?

– Вот что, – сказал студент, сделав серьезное лицо, – если передо мной прелестное существо, то неужели с ним можно обойтись без свойственных человеку отношений? Теперь так: если дух из мрачных мертвых сфер ударит в человека, то тот обязательно умрет. Так что кому не нравится со мной жить, что ж, пусть уходит. А кому нравится – примирись, и дело с концом. Если я вам не нравлюсь, к чему вам, таким красавицам, пятнать себя? Если ж нравлюсь по-настоящему, зачем, скажите, вам смерть какого-то шалого студента?

Девы переглянулись, и на лицах их выразилось движение. С этих пор они не очень уж приставали к нему с шутками и издевками. Тем не менее от времени до времени они лезли руками к себе в груди, снимали штаны и клали их на пол. Студент оставлял без внимания, более не дивясь.

Однажды он что-то списывал с книги, но не кончил и вышел. Когда ж вернулся, то нашел Сяо Се припавшей к столу и с кистью в руке ему дописывающей. Увидав студента, она бросила кисть и засмеялась, искоса на него поглядывая.

Студент подошел к столу, посмотрел. Хотя и плохо, а все же строки расположены в строгой правильности. Студент похвалил.

– Ты, милая, человек тонкий, – сказал он. – Если это тебе доставляет удовольствие, то я тебя буду учить!

Прижав ее к груди, взял ее руку и стал учить писать.

В это время вошла со двора Цю Жун. Она изменилась в лице, по-видимому, ревнуя.

– Когда я была еще ребенком, – сказала, улыбаясь, Сяо Се, – я училась у отца писать. Давно не занималась и теперь вот словно вижу сон!

Цю Жун молчала. Студент, угадав, что у нее на уме, притворился, что не замечает, обхватил и ее, дал кисть и сказал:

– Ну-ка, я посмотрю, можешь ли ты это делать?

Написав несколько знаков, он встал.

– Цю, милая, – вскричал он, – да у тебя очень хороший почерк!

Цю Жун выразила радость.

Студент сложил две бумажки в виде линеек и велел обеим списывать, а сам взял себе отдельную лампу и стал заниматься, втайне довольный тем, что у каждой теперь было свое дело и, значит, тормошить его и лезть к нему они обе не будут.

Кончив списывать, они в благоговейной позе встали у стола и слушали замечания студента. Цю Жун никогда не умела читать и наваляла ворон³³⁰ так, что нельзя было разобрать. Когда разбор кончился, она увидела, что у нее хуже, чем у Сяо Се, и сконфузилась. Студент хвалил ее, ободрял, и наконец лицо ее прояснилось.

С этих пор девы стали служить студенту, как своему учителю. Когда он сидел, они чесали ему спину. Когда ложился спать, они укладывали ему ноги. И не только не смели больше над ним издеваться, но наоборот – взапуски ухаживали, стараясь угодить.

Прошло несколько дней, и Сяо Се стала списывать совершенно правильно и хорошо.

Студент как-то похвалил ее, а Цю Жун сильно застыдилась, ресницы стали мокрыми, и слезы висели нитями. Студент принялся на все лады утешать ее и развлекать. Наконец она перестала плакать.

Затем студент стал учить их классикам. Сметливы и остры они оказались необычайно. Стоило раз показать, как второй раз уж ни одна не спрашивала. И обе наперебой занимались со студентом, часто просиживая всю ночь напролет.

Сяо Се привела еще своего брата Третьего, который поклонился студенту у двери. Лет ему было пятнадцать-шестнадцать. Красивое лицо дышало тонкой привлекательностью. Он преподнес студенту золотой крюк «чего хочешь»³³¹. Студент велел ему читать по одной с Цю Жун книге. Вся комната наполнилась звуками «и-и-у-у»³³². И вот, значит, студент устроил, так сказать, «шатер для бесов»³³³.

Когда секретарь об этом узнал, он был рад и стал от времени до времени давать ему жалованье натурой.

Так прошло несколько месяцев. Цю Жун и Третий уже умели писать стихи и иногда друг другу ими вторили. Сяо Се по секрету наказывала студенту не учить Цю Жун. Студент обещал. Цю Жун же наказывала не учить Сяо Се. Студент тоже обещал.

Однажды студент собрался ехать на экзамены. Обе девы, проливая слезы, держались за него и прощались.

– На этот раз, знаете, – сказал Третий, – вам можно бы под предлогом болезни избежать этого путешествия. Иначе, боюсь, как бы вам не пришлось пойти по стезе беды!

Студент, считая позором сказаться больным, отправился.

Надо заметить, что студент давно уже имел страсть в стихах своих высмеивать действительность, чем навлек на себя беду со стороны обиженного им знатного в уезде человека, который каждый день о том лишь и думал, чтобы повредить студенту в его успехах. Он втихомолку подкупил инспектора по учебной части, и тот оклеветал студента в нарушении экзаменационных правил. Его задержали, посадили в тюрьму. Деньги, взятые с собой на расходы, у него все вышли, и он выпрашивал пищу у тюремщиков. Он уже приговорил себя к тому, что никаких оснований для жизни у него не осталось.

Вдруг кто-то к нему впорхнул. Оказывается, это Цю Жун. Покормила студента обедом, обернулась к нему и горько зарыдала.

– Наш Третий выразил ведь опасение, что с вами будет несчастье, – говорила она, – вот видите, и действительно, он не ошибся. Третий, знаете, пришел вместе со мной. Он отправился в присутствие искать права в вашем деле!

Сказала еще несколько слов и вышла, причем никто ее не видел.

Через день начальник присутствия вышел, и Третий, загородив ему дорогу, громко заявил о несправедливости. Бумагу от него приняли, а Цю Жун прошла в тюрьму сообщить об этом студенту. Потом ушла, чтобы проследить далее, и три дня не приходила. Студент горевал, голодал, был вне себя от неудовольствия, и день ему казался годом.

Вдруг явилась Сяо Се в смертельном унынии и горе.

– Цю Жун, – рассказывала она студенту, – на возвратном пути проходила мимо храма Чэн Хуана³³⁴ и была силком схвачена черным судьей из западной галереи³³⁵. Он вынуждал ее поступить к нему в наложницы. Цю Жун не сдавалась. И вот теперь тоже сидит в одиночной тюрьме. Я бежала сотню ли, бежала так, что сильно устала. Когда же добежала до северного пригорода, то наколола ногу на старый терновник. Боль въелась в сердце и дошла до костного мозга. Боюсь, что уже больше не смогу прийти!

Тут она показала свою ногу. Кровь густо и темно краснела на ее «мчащейся по волне»³³⁶. Она достала три лана серебра, заковыляла и исчезла.

Ввиду того, что Третий никаким образом не приходится подсудимому родственником и, следовательно, не имеет оснований за него хлопотать, судья-сановник постановил дать ему палок. Когда же наказание хотели привести в исполнение, то он ударился о землю и исчез. Сановник был поражен этим диковинным случаем. Просмотрел жалобу. Дело в ней было изложено в словах, полных скорби и сострадания. Велел позвать студента для дачи личного показания и спросил его, что за человек этот Третий. Студент сфальшивил и сказал, что не знает. Сановник увидел ясно, что студент не виноват, и велел его освободить.

Студент пришел домой. Целый вечер никого не было. К концу стражей появилась наконец Сяо Се.

– Наш Третий, – сказала она с грустью в голосе, – был схвачен в канцелярии сановника духом присутственных зданий³³⁷ и отправлен под стражей в судилище Тьмы³³⁸. Царь Тьмы, видя чувство долга, проявленное Третьим, велел ему сейчас родиться в одном знатном и богатом доме. Цю Жун давно уже томится взаперти. Я подала было жалобу богу Стен и Рвов³³⁹, по меня тоже задержали, и проникнуть в присутствие мне не удалось. Ну что ж я буду теперь делать?

Студента охватил гнев.

– Ах вы, черные старые бесы! Да как же вы смеете так поступать? Вот завтра же я сброшу на пол ваши изображения и растопчу их в слякоть. Выскажу все Чэн Хуану и даже ему выражу порицание. Что, в самом деле: подьячие у его стола так жестоко обнаглели, а он спит, что ли, и видит пьяный сон?

Скорбя и гневаясь, сидели они друг с другом, не заметив даже, что уже четвертая стража³⁴⁰ на исходе. Вдруг впорхнула Цю Жун. Оба были радостно поражены и бросились к ней с вопросами.

Цю Жун плакала.

– Вот, – говорила она, обращаясь к студенту, – пришлось-таки мне нынче за вас претерпеть десяток тысяч казней. Судья каждый день приставал ко мне с ножом и палкой³⁴¹. Но вдруг сегодня вечером он отпустил меня домой, сказав при этом следующее: «Я ведь ничего, я все это любя... Но раз ты не хочешь, то я, конечно, не буду тебя грязнить и бесчестить. Потрудись, пожалуйста, передать Осеннему министру Тао³⁴², чтобы он меня не карал».

Услыхав это, студент несколько повеселел. Затем он выразил желание лечь вместе с девами.

– Ну, – сказал он им, – теперь я хочу от вас умереть!

– Нет, – отвечали они, – мы в свое время получили от вас открывающее пути наставление и глубоко сознаем, чем вам обязаны и как к вам надо относиться. Неужели мы можем допустить, чтобы, любя вас, мы вас же погубили?

И ни за что не согласились, хотя в то же время привлекли к нему свои шеи, склонили головы и вообще выказывали супружеские чувства. Обе они после беды совершенно изгнали из себя всякую ревность.

Как-то студенту случилось встретить на дороге одного даоса, который, взглянув на него, сказал, что в нем сидит бесовский дух. Студенту эти слова показались странными, и он рассказал даосу все.

– Нет, – сказал даос, – это бесы хорошие. Не стоит с ними ссориться!

И, написав два талисмана, вручил их студенту.

– Вот что, – сказал он при этом, – вы вернетесь домой и передадите эти талисманы обоим бесам: пусть они обогащают свою судьбу! Если они услышат за воротами плачущую деву, то пусть проглотят талисманы и быстро ринутся из дома. Та, что раньше добежит, может воскреснуть.

Студент поклонился даосу, принял от него талисманы, вернулся домой и вручил их девам.

Прошло этак с месяц. И действительно, послышался плач девы. Обе девы, обгоняя друг друга, выбежали из дома... Но Сяо Се второпях забыла проглотить свой талисман.

Увидев проходящий мимо них траурный балдахин, Цю Жун вышла, влезла в гроб и умерла. Сяо Се не удалось влезть, и она с горькими рыданиями вернулась домой.

Студент вышел взглянуть. Оказывается, это богатый дом Хао хоронил свою дочь. И вот все видели, как какая-то девушка влезла в гроб и там пропала. Только что зрители, пораженные удивлением, стали высказывать свое недоумение, как в гробу послышался голос. Спустили балдахин с плеч, открыли, освидетельствовали, а девица вдруг воскресла. Поставили ее у кабинета студента и стали стеречь. Вдруг она открыла глаза и спросила про студента Тао.

Хао стали ее допрашивать.

– Да, я не ваша дочь, – отвечала она. И рассказала всю историю.

Хао не очень-то верили и хотели уже снести ее к себе домой, но дева не соглашалась, а встала и прямехонько прошла к студенту в кабинет. Там она повалилась и не желала вставать.

Хао тогда признали Тао своим зятем и ушли. Студент подошел взглянуть на лежащую. Правда, что черты лица были другие, но светлая красота не уступала Цю Жун. Радость, ликование студента перешли границы всяких чаяний, и вот она принялась рассказывать ему всю свою жизнь.

Вдруг в это время послышался плач беса: у-у-у!

Оказывается, то плакала в темном углу Сяо Се. Всей душой жалея ее, студент взял лампу и подошел к ней, стал разными хорошими словами сообщать ей о своем сочувствии, но ворот и рукава у ней намокли волнами, и рассеять ее больную тоску не удалось. Ушла лишь к рассвету.

Утром Хао прислал со служанками туалет и приданое, так что они вполне стали теперь тестем и зятем.

Едва студент вечером забрался под полог, как Сяо Се опять стала плакать. И так продолжалось ночей шесть-семь. Муж с женой были охвачены горестным волнением... Так и не могли совершить брачную церемонию соединения в чаше.

Студент, полный беспокойных дум, не знал, что предпринять.

– Знаешь что, – сказала ему Цю Жун, – наш даос – бессмертный волшебник. Пойди еще раз к нему, попроси: быть может, он пожалеет нас!

Студент согласился, проследил местопребывание даоса, поклонился в землю, распростерся и изложил свое дело. Даос энергично заявил ему, что на это у него нет средств. Студент умолял, не переставая.

– Глупый ты студент, – рассмеялся даос, – как ты любишь к людям приставать! Должно быть, у меня с тобой связная судьба. Давай уж испытаю до конца все, что умею.

И пришел со студентом домой. Там он потребовал, чтобы ему отвели спокойное помещение, закрыл двери, уселся и запретил обращаться к нему с вопросами. Так просидел он дней десять. Не пил, не ел. Подкрались, подсмотрели. Он сидел, закрыв глаза, словно спал.

Однажды утром он встал. Вдруг какая-то молоденькая девушка вошла к нему, подняв занавес. У нее были светлые глаза и блестящие белые зубы – красота такая, что прямо ослепляла людей.

– Всю ночь, – смеялась она, – топтала я свои башмаки. Устала страшно. Но ты меня опутывал и тянул неотступно, так что я пробежала больше сотни верст и наконец добралась до хорошего дома!

Даос привел ее в дом студента, дал ей войти и передал ему из рук в руки.

Когда наступили сумерки, пришла Сяо Се. Дева быстро вскочила, бросилась ей навстречу, обняла ее и вдруг слилась с ней в одно существо, которое грохнулось наземь и вытянулось.

Даос вышел из своего помещения, сделал знак приветствия и быстро удалился. Студент с поклонами его проводил. Когда же вернулся, дева уже ожила. Подняли ее, положили на кровать. Дух и тело стали понемногу расправляться. Только все держалась рукой за ногу, стонала и говорила, что у нее боли в ноге. Наконец через несколько дней она уже могла подниматься.

После этого студент прошел на экзамене в «проведенные по спискам»³⁴³. Некий Цай Цзыцзин был с ним в одной группе, зашел к нему по делу и остался на несколько дней. В это время вернулась от соседей Сяо Се. Цай, пристально на нее воззрившись, быстро побежал ей наперерез. Сяо Се посторонилась и старалась от него убежать, разгневанная таким легкомысленным приставанием.

– Вот что, – заявил Цай студенту, – у меня есть к вам дело... Боюсь, оно сильно напугает вас, когда вы услышите... Можно говорить или нет?

Студент стал расспрашивать.

– Дело, видите ли, в том, – отвечал Цай, – что года три тому назад у меня в раннем возрасте умерла младшая сестра. Прошло две ночи, и вдруг тело ее пропало. Так до сих пор мы ничего не могли понять, думали, думали... И вдруг я увидел вашу супругу... Откуда такое глубокое сходство, скажите?

– Моя горная колючка³⁴⁴, – засмеялся студент, – груба, неудачна... Стоит ли сравнивать с вашей сестрицей? Впрочем, раз уж мы товарищи по группе, чувства у нас должны быть самыми близкими. Что помешало бы отдать даже жену с детьми?

С этими словами он вошел в комнаты и велел Сяо Се принарядиться и выйти к гостю. Цай был страшно поражен.

– Серьезно говорю – это моя сестра! – И заплакал.

Студент рассказал всю историю от начала до конца. Цай повеселел.

– Ну, раз ты, сестричка, не умерла, то мы с тобой поскорее поедем домой, утешим строгого и милостивую³⁴⁵.

И уехал с ней.

Через несколько дней явилась вся семья, и с той поры установили отношения вроде тех, что были с Хао.

Историк этих странностей скажет здесь так:

Красавицу, в мире исключительную, – одну и то трудно сыскать... Как это вдруг он достал сразу двух? Такую вещь увидишь разве один раз в тысячу лет, и случиться она может лишь с тем, кто не бегает к девчонкам зря.

Даос – святой, что ли? Откуда такая божественная у него сила?

Если такая сила есть, то сойтись можно и с уродливой бесовкой.

Комментарии

Предисловие переводчика

¹ Предисловие переводчика приводится по изданию 1978 года (в сборнике трудов В. М. Алексеева «Китайская литература»).

² Тремя Чистейшими и Яшмовым Владыкой – Трое Чистейших (Сань Цин) – в китайской даосской космогонии это три сферы высшего мира: Юйцин (нефритовая чистота), Шанцин (верхняя чистота), Тапцин (великая чистота) – и одноименные им божества. Яшмовый Владыка (Юй-хуан, Юй-ди) – в даосской и поздней народной мифологии это Верховный Владыка, которому подчинены небеса, земля и подземный мир, а также все божества и духи.

³ Описание китайского буддийского монастыря см.: Алексеев В. М. Русские путешественники в странах Востока // В старом Китае: Дневники путешествия 1907 г. М., 1958. Гл. I.

⁴ Жречествующим сословием в Китае... – В этом предисловии не будет речи о ламах, ахунах, монахинях, а равно о христианском духовенстве, ибо это не статья о китайских монахах вообще, а только предисловие к избранным рассказам о них Ляо Чжая.

⁵ Не несут на себе... брена... – В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» (Вып. 1. М., 1975; издается Институтом русского языка АН СССР/РАН) и у В. Даля приводится слово «брение» (глина, тина, грязь; тление, разрушение). В других словарях даются только две формы: прил. «бренный» (глиняный, взятый от земли, от праха; легко разрушающийся) и сущ. «бренность».

⁶ Гудит канон, хоть в триста слов... – Здесь «Шицзин» переведен как «Канон Трехсот» (эта классическая книга содержит немногим более 300 стихотворений).

⁷ «То, о чем не говорил Конфуций». – Скорее всего, имеется в виду собрание коротких рассказов Юань Мэя (1716–1798), названное им первоначально «О чем не говорил Конфуций». Узнав, что в XIII–XIV веках было составлено сочинение под таким названием (никаких сведений о нем в доступных нам справочниках не содержится), Юань Мэй изменил его на «Новые записи Ци Се». См.: Юань М. Новые записи Ци Се (Синь Ци Се), или О чем не говорил Конфуций (Цзы бу юй) / пер. с кит., предисл. и прил. О. Л. Фишман. М., 1977. С. 41. (Памятники письменности Востока. LV).

⁸ Еще при династии Тан поэт Бо Цзюй-и сплел причудливую фантастику любви на почве феерии бессмертия вокруг дряблого монарха и распутной наложницы... – Речь идет о поэме «Вечная печаль». См.: Бо Цзюйи. Стихотворения. В переводах с кит. Л. Эйдлина. М., 1978. С. 261–270.

⁹ Deus ex machina – букв. «Бог из машины»; искусственная, неправдоподобная развязка пьесы, романа, рассказа вследствие вмешательства непредвиденного обстоятельства; случайное лицо, благоприятно влияющее на исход событий; волшебный помощник, избавитель.

Из предисловия переводчика к сборнику «Монахи-волшебники»

¹⁰ Из предисловия переводчика к сборнику «Монахи-волшебники» – приводится по изданию 1923 года.

Расписная стена

¹¹ Хэшан – буддийский монах.

¹² Статуя, изображавшая святителя Бао Чжи. – Монах Бао Чжи (ум. 514) был найден ребенком в гнезде коршуна. Вся его жизнь была сплошным причудливым подвижничеством. Поклонение ему началось тотчас же после его смерти.

¹³ Небесная Дева, сыплющая цветы... – В одном из буддийских канонов («Вималакирти») читаем: «И была среди нас Небесная Дева, сыплющая небесные цветы. Она раскидывала их среди бодисатв (святых) – и все цветы падали на землю. Когда же она стала бросать их на учеников, то цветы пристали к ним и уже не падали. Небесная Дева сказала тогда: „Земные привязанности, овладевшие вами, еще живут, вот почему цветы к вам пристали. Они не пристанут к тому, у кого узлы привычек земли совершенно развязались“».

¹⁴ Волны ее очей – образ нежного чарующего взгляда, распространенный в старой китайской литературе.

¹⁵ Стук кожаных сапог... – Кожаные сапоги и в начале XX века казались диковинными в толпе китайцев, обутых в холщовые туфли на холщовой же подошве. Куда бы ни приезжал в 1907 году экспедиционный отряд Шаванна, в котором я имел счастье быть, нас всюду встречали возгласы: «Кожаные сапоги!» Глаза устремлялись сначала на сапоги, потом на нас.

¹⁶ Растрепали бы свои волосы и устремились в горы – то есть стали бы отшельниками.

Даос с гор Лао

¹⁷ Даос с гор Лао. – Начало новеллы и послесловие переработаны В. М. Алексеевым ритмически.

¹⁸ Увлекался учением о Дао – то есть учением о сверхбожестве, непознаваемом и абсолютном начале вселенной, изложенном в трактате Лао-цзы «Дао дэ цзин» («Книга о Дао и Дэ») IV–III веков до н. э.

¹⁹ В горах Лаошань... – Горы Лао находятся в провинции Шаньдун, вблизи от побережья.

²⁰ Чан-э – или та же Хэн-э, фея луны. Она украла у своего мужа Стрелка И снадобье бессмертия, взлетела ввысь и поселилась в чертогах Широкого Студеного дворца – луны.

Душа чанцинского хэшана

²¹ Когда люди только что «устанавливаются» – то есть тридцати лет.

Превращения святого Чэна

²² Был... товарищем... «по кисти и туши» – то есть, иносказательно, соучеником, товарищем по школе.

²³ Решили быть друзьями «ступы и песта». – В «Истории поздней Хань» в «Жизнеописании У Ю» рассказывается, что в древние времена один достойный юноша Гунша My пришел в столицу учиться, но, не имея никаких средств к жизни, переоделся батраком и поступил поденщиком к некоему У Ю, у которого подрядился толочь в ступе зерно. Однажды хозяин разговорился со своим рабочим и пришел в крайнее изумление от его тонкого ума. Они стали друзьями навек, назвав свою дружбу, по месту встречи и знакомства, дружбой «ступы и песта».

²⁴ Лан – старая денежная и весовая единица, равная примерно 580 граммам серебра.

²⁵ Появился в желтой шапке и шубе из перьев... – В подражание перьевому покрову бессмертных.

²⁶ Много «пернатых гостей»... – «Пернатые гости» – поэтическое название даосских монахов, уподобляющее их порхающим в небе бессмертным, в которых они веруют и блаженства которых добиваются.

²⁷ После второй стражи – то есть после одиннадцати часов вечера.

Остров блаженных людей

²⁸ Кто на фениксе-хуане, кто на фениксе-фыне... – Феникс – мифическая птица; фын – самец; хуан – самка.

²⁹ Не то цинь, не то сэ... – Цинь – малострунная лютня; сэ – многострунная.

³⁰ Проносясь... по Звездной Хани – по Млечному Пути.

³¹ Ударила по чистозвучному цину... – Цин – музыкальный камень (литофон), дающий особый прекрасный звук, высоко ценимый китайцами, которые вообще склонны к любованию природными достоинствами вещей, преимущественно перед искусственными.

³² Юньхэ – название горы, где растет знаменитое дерево, из которого в древности делались музыкальные инструменты.

³³ Аисты – согласно преданию на аистах особой породы, бессмертных и величаво-одиноких, не знающих стаи, блаженные гении уносятся в небесные пространства.

³⁴ Заполучить... «синее и пурпуровое» будет не труднее, чем подобрать травинку... – По древнему регламенту династии Хань (III век до н. э. – III век н. э.) князья первой и второй степени имели право подвешивать к своим большим печатям пурпуровые шнуры, а сановники первых степеней – синие. С тех пор и пошла эта пословица: тому, кто постиг классическое учение, так же легко добиться почестей, как подобрать травинку.

³⁵ Срединной Равнины – то есть Китая.

³⁶ Красные ворота издавна считались признаком жилья именитого человека. Все дворцовые здания, а также все храмы и монастырские строения отделывались деревом золоченым и выкрашенным в яркокрасный цвет.

³⁷ Фан-юнь – Цветущее Облако.

³⁸ Лу-юнь – Зеленое Облако.

³⁹ «Бамбуковых ветвей»... – «Бамбуковые ветви» – название одной из народных песен, впервые отделанных в литературном стиле знаменитым поэтом Лю Юй-си (772–842). В оригинальном виде эти песни сопровождались музыкой и танцами. Конечно, литературная обработка устремила все внимание на словесную фактуру.

⁴⁰ Немного выпив, могу заставить глыбу камней растопиться... – Намек на известного поэта нашей эры Жуань Цзи (III век), о котором говорили: «У него в груди глыбы камня... Нужно поливать их вином», чтобы растаяла его застывшая тоска.

⁴¹ Путник Сунь... Чжу Ба-цзе... – Пример так называемых параллельных, или двойных, строк. Чтобы понять главную пародиальную основу этого и всех последующих издевательств, надо иметь в виду следующее. Китайцы сызмальства приучались подбирать соответствующие друг другу слова и фразы. Вторая, параллельная, фраза составлялась из слов, имеющих антитетическое строение и стоящих грамматически (синтаксически) строго на тех же местах. В старинном слоге этот параллелизм соблюдался как нечто особенно украшающее речь. И много веков протекло в упражнениях, ведущих к овладению этим своеобразным искусством, но мучавших детей, учившихся писать. Именно с составления параллельных фраз начинались уроки литературы, и вкус к этим хитрым словопостроениям оставался на всю жизнь. В подобранной Фан-юнь фразе нарочно фигурируют обезьяна Сунь и свинья Чжу Ба-цзе – герои знаменитого фантастического романа «Путешествие на Запад», которые в образе людей совершали подвиги. Объясняя напыщенные строки начетнического творчества Вана самыми вульгарными, всем доступными образами, Фан-юнь явно издевается над ним. Так она поступает и в дальнейшем.

⁴² О восьмичленных изложениях – восьмичленные изложения – сочинения на тему, взятую из классического конфуцианского канона, как называли их в просторечии. Они создавались на основе строжайшего параллельного расположения частей и даже слов в строфе. Части эти группировались приблизительно следующим образом: отвлеченному противопоставлялось реальное, маловажному – значительное и так далее. Студент приучался в этой манере писать сочинения, стараясь использовать любое слово из классического текста для развития разных тем. С 1487 по 1902 год стали проводиться государственные экзамены, выдвигавшие кандидатов на государственные должности. Чиновники-экзаменаторы установили стандарт: ввели деление на восемь членов в качестве обязательного трафарета для писания сочинений. Восьмичленные сочинения были канонизированы и превратились в шаблонную тренировку, о которой Лу Синь говорил: «Шаблонный стиль восьмичленных сочинений есть порождение тупости».

⁴³ «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзыцянь!» – это строка из § 4 главы 11 «Изречений» Конфуция. Бывали случаи, когда из классических книг давалось только одно слово и учащийся, зная его окружение, должен был написать соответствующее сочинение.

Но так как Конфуций обыкновенно называл своих учеников по имени, то эта фраза по традиции считается искаженной.

В рассказе Вану ставится на вид его неосведомленность.

⁴⁴ Совершенный человек... – Конфуций, который, передав потомству заветы совершенных государей древности, сам стал для потомства совершенным. Благодарные императоры награждали его титулами вроде: Первоучитель, Распространитель Просвещенности, Высшее Совершенство и так далее.

⁴⁵ Ни разу не величает своих учеников по их прозванию... – Действительно, Конфуций называл своих учеников по имени, и фраза, приведенная Ваном, считается, по традиции, искаженной. Вану, таким образом, еще раз ставится на вид его неосведомленность.

⁴⁶ Патриархом литературы... – Патриарх литературы, или начальник литераторов – собственно, это не кто иной, как сам Конфуций, «учитель тысяч веков», но в литературе эти названия также даются начальнику экзаменационной сессии. То есть литературным судьям-экзаменаторам, назначенным на данную сессию.

⁴⁷ Гэ – особо выделанная баранья шкура, из которой в Западной Азии делали наилучшие ударные инструменты. Инструмент этот накладывался на костяную подставку, и в него били двумя палками. Говорят, что знаменитый танский император Мин-хуан (Сюаньцзун, 712–756) играл на этом барабане с величайшим искусством и увлекался им. Как-то раз весной, когда только что прошел ливень и вся природа сияла свежестью, государь составил новую мелодию и ударил в барабан... И вдруг ива и абрикос сразу же раскрылись. «Скажите, – обратился государь к сановникам, – ну разве ж нельзя назвать меня князем небесным?»

⁴⁸ «Что ни знак, то больной, и, следовательно, не идет». – Слово «тун», как по-русски слово «больно», имеет два значения, положительное и отрицательное. Вычеркнув последнее слово из вышеприведенной рецензии, имеем: «Что ни слово, то больное». Кроме того, здесь еще есть непередаваемый каламбур («тун цзэ бу тун»).

⁴⁹ «Не идет, и опять не идет!» – Каламбур продолжается. Здесь слова «бу тун» – «не идет», то есть не проходит насквозь, не выходит из тупика, примененные сначала образно к слову на своем месте, в смысле удачной легкости, достижимой легким стилем, – применены, теперь уже более буквально, к звукам барабана, не проходящим наружу, неслышным и, значит, требующим повторения.

⁵⁰ У почтеннейшего Вана на теле нет ни одной крапинки, которая напоминала бы яшму. – В буквальном переводе эта фраза звучит так: «Если возле иероглифа „Ван“ нет одной точки, то он не похож на иероглиф „юй“ (яшма, нефрит)». Иначе говоря, эту шараду можно понимать как простое написание иероглифа, которым изображается фамилия Ван (князь) и который отличается от иероглифа «юй» только тем, что с правого бока у него нет точки.

⁵¹ У досточтимого Миня на голове, – еще проведи он полвечера, – сейчас же образуется черепаха. – Точно так же построенная шарада, обозначающая в буквальном переводе: «Если сверху иероглифа „Минь“ поставить половину иероглифа „си“ (вечер), то получится иероглиф „гуй“ (черепаха)». Минь – это первый из двух именных иероглифов Ван Минь-чжая. При особо почтительном обращении берут первый знак прозвания и прибавляют слово «вэн» («старец»), которое, принимая во внимание китайскую патриархальность, может быть передано, как в переводе. Если прибавить к этому самое существенное для шарады, а именно то, что «черепаха», по очень многим соображениям и данным народной фантазии, есть самое скверное ругательство, означающее особенно часто мужа-рогоносца, то, пожалуй, вся сила и меткость этого издевательства станет вполне очевидной: если он еще так попадет впросак в течение этого вечера, то его женой завладеет более удачливый мужчина. Кроме того, здесь есть еще более непристойный намек, сравнивающий с головой черепахи, вытягиваемой вверх, вещь, не поддающуюся описанию.

⁵² Фан-юнь, которую, если внимательно прочесть предыдущее примечание, ответная шарада касалась в первую голову, ибо атаковала ее супружескую верность.

⁵³ Этажерки костяных застежек... – В старом Китае книги не заклеиваются в переплет, а укладываются в особый складной футляр из папки, обтянутой синим холстом, боковые стороны которого застегиваются костяными и роговыми застежками. Книг (из тонкой бумаги) вкладывается в футляр иногда до шестнадцати, причем каждая может быть в отдельности свободно вынута. Китайская книга, состоящая из нескольких тетрадей тонкой бумаги, охватывается особым складным футляром с пришитыми к лицевой стороне костяшками, которые застегиваются на петли, вшитые на одном из корешков.

⁵⁴ Книги, как эхо, отвечали бесконечностью... – Не говоря уже о безбрежном море китайской изящной литературы, не поддающейся никакой каталогизации, ее осведомительный и научные отделы поставлены так, что о самом Китае все можно знать от самих же китайцев – примечательное достоинство национальной культуры. «Бесконечность» – не гипербола в данном случае.

⁵⁵ Уразумел наконец безмерную безбрежность перспектив знания, выходящих далеко за пределы экзаменационных учебников.

⁵⁶ Оторвал кисть... – Китайцы пишут кистью и тушью по тонкой бумаге. Выражение «оторвал кисть» употреблено впервые о Конфуции, переставшем писать в силу особого знамения.

⁵⁷ «Одному наслаждаться музыкой...» – Цитата из классической книги Мын-цзы, которая целиком звучит так: «„Что более усладительно: одному наслаждаться музыкой или с другими вместе?“ Отвечал: „Ничто не сравнится с наслаждением, разделенным с другими!“» Речь идет о возвышенном действии древней музыки на прояснение государственного ума, насыщаемого, так сказать, величием древности. Ван же, конечно, жонглирует серьезностью текста с чисто мальчишеским задором, что в Китае, как и у нас, и повсюду, в школьном обиходе всегда практиковалось.

⁵⁸ Вы не знаете, кажется, где в этой фразе полуостановка и остановка... «Один хочешь, – да, это веселее, чем если другие хотят. Спроси об удовольствии: кто его хочет? – Отвечу: не я!» – Для того чтобы понять эту шутку, надо иметь в виду две вещи: во-первых, что при абсолютной неизменяемости китайских слов ни по частям речи, ни по родам, числам, падежам и так далее остановка речи не на своем месте создает совершенно иной смысл; во-вторых, что в шаньдунском диалекте, на котором говорил автор этих рассказов, знак «лэ» («удовольствие»), читаемый в значении музыки (в пекинском наречии «юэ»), читается «яо» и как таковой легко смешивается с «яо» («хотеть»). Тем самым женщина проделала с классическим текстом следующее: она остановилась, шутки ради, не там, где следует, снабдила свое чтение вставкой пояснительных (не имеющихся в тексте) слов и затем произнесла слово «юэ» («музыка») в своем наречии, придав ему, однако, смысл «яо» («хотеть»). В тексте рассказа шуточная версия зафиксирована уже с измененными иероглифами, и расшифровать ее нелегко.

⁵⁹ Слово «му» – конечно, в шаньдунском наречии. В Пекине: «мэй».

⁶⁰ «Моу» – «зрачок»... – Помимо этого замечания автора рассказов, переводчик должен указать на то, что Фан-юнь воспользовалась следующей фразой из того же параграфа, ловко подставив вместо слов «моуцзы маоянь» – «лаоцзы моуянь», где все выделенные иероглифы пишутся с одним и тем же определителем «глаз».

⁶¹ «Весенний ветерок, подувший коню в уши»... – Цитата из стихотворения знаменитого поэта Ли Бо (701–762):

Здесь слову «весенний» придан более чувственный характер.

⁶² Желтая птичка, желтая птичка! Не сиди в шиповнике! – Пародия на древнюю оду из «Книги песен» («Шицзин» (I. II. 6)), которая в оригинале читается так:

⁶³ Являемся земными блаженными... – По одному из многочисленных в старом Китае представлений о бессмертии, блаженные, то есть бессмертные люди, делятся на категории небесных, земных, водных и так далее. Всем им присвоено название «сянь» – «блаженный», и только те, которые могут изменить свой вид, как им угодно, называются «шеньсянь» – «святые гении», «бессмертные духи». Читатель уже видел, как Ван за высокомерие был свержен с небесных обителей.

⁶⁴ По «красному праху»... – «Красным прахом», вероятно не без влияния картин лёссовой пыли, в сухие дни застилающей все красно-желтым туманом, называется в поэтико-философском китайском языке жалкий, суетный мир людей.

⁶⁵ Приняв во внимание, что у вас есть старик отец... – Рассказы Ляо Чжая изобилуют примерами почитания старших («сяо») – главной добродетели патриархального Китая, которая лежит в основе всей конфуцианской морали, определяя как семейный уклад, так и общественный, ибо сыновья почтительность простирается и на почитание отца большой семьи – государя.

⁶⁶ Израсходовал десятки тысяч на гадателей... – В соответствии с патриархальной религией и культом предков, смерти в Китае всегда уделялось чудовищное внимание. Похоронный обряд необычайно сложен, тянется мучительно долго. Место, где надлежит похоронить покойника, избирается магическим компасом в руках гадателя-геоманта (конечно, шарлатана), и откупить его надо любой ценой. Гадание о выборе кладбища считается первой обязанностью каждого сына или дочери. Геомант же, разумеется, не торопится, и все это время гроб стоит в доме (только богатые могут переправить его в храм). Гроб делается поэтому с особой заботливостью, и щели его заливаются знаменитым китайским лаком, не пропускающим газов. Панихида может длиться чуть ли не месяц. Для заупокойного служения приглашаются всевозможные служители культа, дабы привлечь побольше духов. Все это стоит денег огромных. Ритуал похорон обставлен с предельной роскошью: покойника несут в тяжелом двойном гробу и тяжелом балдахине, для чего требуется много носильщиков; перед ним несут всякого рода древние символы почтения к важной персоне; женщин сажают в экипажи и так далее. Одна похоронная обрядность могла истощить благосостояние зажиточной семьи надолго. Гаданье по поверхности земли (геомантия), как известно, более всех других стран развито в Китае, где ни одно дело, особенно похороны, не проходит без того, чтобы заинтересованное лицо не потратилось на гадателя, который, важно вращая перед ним замысловатыми чертежами, прорицает то или иное (вернее: то, а не иное) будущее.

Талисман игрока

⁶⁷ В храме Небесного Правителя – Небесный Правитель – один из многочисленных титулов, которыми суеверные императоры и монахи Китая награждали в разные времена князя ада, главного мага и повелителя бесов, божество, ведающее всеми делами преисподней и воздающее по смерти каждому из людей то, что он заслужил. Полный его титул гласит: «Небесный Правитель, Человеколюбец, Совершенный, Великий Царь», Дух Восточной Вершины и так далее. Обычное название этого духа: Дух Восточной Вершины (Тайшань), по месту его пребывания в Шаньдуне.

⁶⁸ Если только удастся... жемчужинам вернуться в залив Хэ... – Намек на историческое повествование I века, рассказывающее о том, как некий Мын Чан, назначенный на должность правителя округа Хэпу (то есть сосланный на южные окраины китайского побережья), где население занималось ловлей жемчужин, устранил хищническую охоту на них прежних алчных правителей, которые заставляли народ без конца добывать жемчуга и тем самым согнавшими жемчужницы с места. Мын Чан запретил ловлю, и жемчужницы снова вернулись в родной залив.

⁶⁹ Взяв Лун, мечтать о захвате Шу. – Также намек на историческое повествование о жадном государе, алкавшем приобретения земель.

⁷⁰ В нашей Поднебесной – в переносном смысле в Китае.

⁷¹ Люди «од и историй» – ученые начетчики.

⁷² Дорожат полудюймом тени – то есть дорожат временем. В книге знаменитого писателя II века до н. э. Хуай Нань-цзы есть строки: «Совершенный человек не дорожит яшмой в фут, но придает значение тени солнечных часов в вершок», то есть каждой минуте. В позднейшем жизнеописании Тао Каня III–IV веков мысль эта развивается и далее: «Великий Юй (первый династийный государь) был совершенство – и жалел каждый вершок тени. Нам же, простой толпе, следовало бы щадить даже полудюйм».

⁷³ «Хватать поперек книги» – образное выражение для понятия «учиться с жадностью». В древних историях упоминается некий знаменитый преподаватель классического канона, ученики которого толпами стекались из разных мест. Они скапливались в таком огромном количестве, что для получения ответа на вопросы и сомнения при первых же ударах колокола, зовущего в класс, они хватали книги поперек и, как попало, раскрывали и мчались, боясь не попасть в ряд и пропустить на этот день совет учителя.

⁷⁴ «Чистая» беседа – то есть отвлеченная, витающая в сферах даосских учений и мистики, вдали от всяких тем и дел земли беседа.

⁷⁵ Кружась возле этих пяти деревяшек... – Из пяти деревяшек или костяшек состоит описанная в рассказе игра в домино.

⁷⁶ Связки монет. – В старом Китае монеты отливались с квадратной дырой посредине. Через нее пропускалась веревка, на которую нанизывалась обыкновенно тысяча монет.

⁷⁷ Ловил луну в реке Цан. – Поэт Ли Бо (VIII век), по преданию, провел свою последнюю в своей скитальческой жизни ночь на реке Цан. Он был совершенно пьян, склонился за борт лодки, желая выловить из воды луну, и, потеряв равновесие, утонул.

⁷⁸ Дойдешь до мольбы о помощи у коробки с духа́ми – то есть прибегнешь к последнему средству, заставив жену заложить приданое.

Девица из Чанчжи

⁷⁹ Зашел... определить судьбу. – Обычное для слепых в старом Китае занятие – гадание.

⁸⁰ Сколько ей лет и как расположены ее знаки. – В старом Китае в непременное условие бракосочетаний входило, чтобы восемь знаков жениха и невесты, то есть по два особых обозначения для года, месяца, дня и часа рождения, гармонировали, не противоречили друг другу. Это якобы предвещало счастье и благополучие в семейной жизни. На это были особые формулы, а главным образом – произвол гадателей.

⁸¹ Ли – мера длины, равная 576 метрам.

⁸² Чиновник взял печать... – Согласно поверью, нечистая сила боится эмблем царской власти, ибо царь может жаловать богов, а те, польщенные, могут уничтожить бесов.

⁸³ Чэнь – время от 7 до 9 часов утра.

⁸⁴ Сы – время от 9 до 11 часов утра.

⁸⁵ Обиженный бес. – «Гуй» (в тексте Ляо Чжая) не бес в нашем смысле этого слова; это скорее неупокоенная душа, которая мечется по земле и всем вредит.

⁸⁶ Большой человек – ваше превосходительство.

Врачебное искусство Чжана

⁸⁷ Владел... «отражением духа» – то есть искусством физиогномики, гадания по чертам лица, сильно распространенным в старом Китае. Литература по физиогномике очень обширна, но, как все оккультные сочинения, написана совершенно непереводимым на обычный язык стилем.

⁸⁸ Я знаю только... знаки «чжи» и «у». – «Чжи» – иероглиф притяжения, глагольных функций и так далее; «у» – отрицание «не», «нет», «без». Это выражение взято из повествования о жизни знаменитого поэта VIII века Бо Цзюй-и, который семи месяцев от роду уже знал эти два очень часто встречающихся иероглифа. Конечно, неграмотный человек не мог сказать такой фразы, и это лишний пример двуязычия повестей Пу Сунлина.

⁸⁹ Разве для знаменитых врачей обязательно помнить много знаков? – Едкая сатира на врачей старого Китая, иногда действительно почти неграмотных, но просто продолжающих отцовское дело. Однако китайская медицина – сложное и серьезное искусство, – если не полноправная наука, – имеющее огромную литературу; вот уже триста лет она привлекает внимание европейских врачей и естествоиспытателей.

⁹⁰ Врачебные рецепты, так сказать, «идущие с моря»... – По-нашему, «с ветру», валяющиеся зря по углам и никому не нужные.

⁹¹ Лавку «Рыб, зубов и пчел»... – То есть по продаже изделий из рыб, костей и меда – общий тип сельских вывесок для лавок, торгующих аптекарскими товарами.

⁹² Яшмовый сок – «яшмовым соком» (в этом выражении слово «яшмовый» не означает, конечно, происхождение сока, а является простым качественным показателем, в смысле «прекрасный», «чудесный») именуется в китайских книгах тот нектар, который, по учениям даосских писателей, может продлить жизнь и вместе с так называемою «золотой киноварью» добывается подвижническими усилиями святых алхимиков. В поэзии под «яшмовым соком» разумеется иногда вино, делающее с человеком чудеса. Так, у поэта VIII века Бо Цзюй-и есть строки:

⁹³ Золотом писанную доску. – В старом Китае клиенты дарили своим лекарям за исцеление покрытые черным или красным лаком доски, на которых огромными иероглифами восхваляли искусство врача в таком, например, роде: «Прикоснулся рукой – родил весну» (то есть новую жизнь) и тому подобное.

Воскресший Чжур

⁹⁴ Дяо – связка в тысячу монет.

⁹⁵ Стал мной помыкать, как тигр духом. – Согласно поверью, когда человек повстречает тигра, то его платье и пояс сами собой расстегиваются, ибо тигр ест только голого человека. Это ему устраивают слуги-бесы. Откуда же они берутся? А вот откуда: когда тигр погубит человека, то его душа потом не смеет никуда уйти и служит тигру, как слуга господину.

⁹⁶ Не видел ли он на том свете Чжура... – То есть Чжура – своего умершего сына, а не того воскресшего, в которого вселилась теперь душа мальчика Чжаня.

⁹⁷ Десятки и сотни слуг ее свиты кричат впереди и откликаются сзади... – Один из признаков богатства и знатности в старом Китае – огромный штат слуг, сопровождавших хозяина при выезде и откликавшихся хором на его зов.

⁹⁸ Вышивать цветами-супругами... – Имеются в виду два цветка на одном стебле.

⁹⁹ В честь гостьи пожгли бумагу... – То есть бумажные изображения разных предметов, которые через огонь претворяются в подлинные вещи, служащие покойнику на том свете.

¹⁰⁰ Видят меня теперь так же, как видят отсюда Желтую реку или гору Тай. – То есть как нечто находящееся очень далеко от них.

Даос угощает

¹⁰¹ Даос поднял руки вверх... – Церемония приветствия в старом Китае, как известно, состоит в том, что приветствующий складывает руки кулаками внутрь и поднимает их снизу вверх, не говоря при этом ни слова. Этим жестом можно выразить, конечно, любое отношение к человеку.

¹⁰² «Дать приют святому журавлю»... – Святой журавль, одинокий, не стаящийся с прочими птицами, считается символом и спутником даосского святителя. Рассказывают, что в VI веке один буддийский и один даосский монах пожелали поселиться в горах, славящихся красотой природы. Они оба просили их ходатайство доложить государю, который также был монах. Государь велел им обоим описать эту местность по знамению свыше. И вот даос вдохновился святым журавлем, прилетевшим на то место, а буддист-хэшан – посохом бодисатвы (Будды-человека), стоявшим среди гор. Государь дал, конечно, предпочтение буддисту, ибо и сам был буддист. В данном рассказе говорится, разумеется, о водворении даоса на место.

Шантаж

¹⁰³ Шантаж – так называлась эта новелла в издании 1923 года, в более поздних публикациях она именуется «Тонкий обман».

¹⁰⁴ Приобрел знаменитую обхватную яшму. – То есть большую, особой формы яшму, из-за которой в удельном Китае совершались неслыханные жестокости, чудовищные злодейства.

¹⁰⁵ Загнул листок – то есть послал приглашение.

¹⁰⁶ Раздул глубокий фимиам... – То есть возжег курильную свечу, сделанную из благовонных смол и зажигаемую в часы чтения великих книг, игры на музыкальных инструментах, удовольствий, близящихся к культу, и тому подобного.

¹⁰⁷ Высокая рука — рука мастера.

¹⁰⁸ Не смейся только над мелким колдуном. – Намек на рассказ в «Истории трех царств» о неком Чжан Хуне, которого за большой литературный талант его последователи назвали великим колдуном. «Я, – писал ему земляк его и почитатель Чэнь Линь, – когда вижу вас, то все думаю: вот как относится мелкий колдун к крупному».

¹⁰⁹ И заиграл песню о «Едущем в вихре»... – «Едущий в вихре» – песня, взятая из даосских притчей о сверхчеловеке, который оседлал вихрь, как коня, и мчался на ветре в бесконечные дали.

¹¹⁰ И заиграл о Сянских женах — то есть об Ин и Хуан, женах легендарного древнего императора Шуня, оплакивавших его на берегу реки Сян, у места его смерти. Излюбленная тема в китайской поэзии.

¹¹¹ Чжун Ци – символ истинного друга. Известна следующая история о Чжун Ци. Древний мастер игры на лютне Юй Бо-я повстречал Чжун Ци и сыграл ему одну из своих вещей. «О, какие там высокие, высокие, далекие, вечные горы», – воскликнул Чжун, в точности угадав настроение музыканта. Юй сыграл еще. «Течет-течет вода и уходит в неизвестные реки», – продолжал Чжун и опять попал прямо в душу играющего. Когда Чжун умер, Юй разбил свою лютню – не для кого было теперь играть. С тех пор истинного друга в литературе нередко величают «понимающим мелодию».

¹¹² Сыграть на нем моей дубине – то есть моей жене. Русский перевод приблизительно передает уничижительное (но исключительно с точки зрения литературной и вообще вежливой проформы, не принимаемой, конечно, всерьез) китайское выражение «человек, сделанный из дикого терновника», соответствующее реальному: моя жена. Уничижение себя и членов своей семьи в разговоре с посторонними – обязательный прием вежливости в старом Китае. Обратное явление вежливого восхваления чужой жены, в той же самой литературной форме эвфемизма, не имеющего реального значения, наблюдаем в словах: «прекрасное зало», то есть прекрасная ваша половина, появляющаяся в роли хозяйки в зале.

¹¹³ От «тоненького государя» – иносказательно, от жены. Известно, что древний поэт и прозаик Ханьской династии (206 до н. э. – 220 до н. э.) Дунфан Шо на званом обеде у императора запрятал себе в рукав лакомый кусок. Это было замечено. «Это я, знаете ли, для моего тоненького государя-повелителя» (то есть для моей женушки), – отвечал поэт. Впрочем, есть писатели, отрицающие такое понимание анекдота и считающие слово Сицзюнь (тоненький государь) собственным именем жены поэта.

¹¹⁴ Так и не удастся, значит, послушать! – В патриархальном Китае жена вообще не смела появиться ни перед каким мужчиной, исключая братьев и самых близких родственников.

¹¹⁵ Прошли до семей – то есть подружились так, что и семьи наши друг другу открыты, словно родственникам.

¹¹⁶ Усадив свою – эту самую – за занавеской. – Имеется в виду жена. В старом Китае жена не смела появиться ни перед каким мужчиной, исключая братьев и самых близких родственников. Верность патриархальному принципу отчуждения женщины доходила до лицемерия. Так, про знаменитую престарелую царицу Цыси, умершую в 1908 году, говорили в декретах: «Изволили слушать из-за занавеса то-то и то-то...»

¹¹⁷ Отделившаяся от современного... – То есть выделяющаяся из всех.

¹¹⁸ Большой белый — то есть кубок с вином.

¹¹⁹ Заиграли теперь «Оду приволью». – «Ода чувству приволья» – любимая тема китайских поэтов, перелагаемая, как видно, часто и на музыку.

¹²⁰ О пятой страже — около пяти часов утра.

¹²¹ Уроженец страны Чу – то есть провинции Хубэй в Южном Китае, до которой из Шаньдуна действительно довольно далеко, что при патриархальных, архаичных способах передвижения и очень чувствительно.

¹²² В Цзясяне — в уезде провинции Шаньдун.

¹²³ Обладал секретом творить золото. – То есть занимался алхимией. Школа древних алхимиков, происхождение которой то признается Китаем, то отвергается, с ранних времен поставила себя под эгиду даосизма, вернее лаосства, возглавляемого – хотя лишь теоретически – «Стариком мыслителем» Лао-цзы. Огромная алхимическая китайская литература живет, по-видимому, идеями Средневековья, которые нам (вероятно, лишь временно) кажутся абсолютно химерическими и даже абсурдными. Жития алхимиков-подвижников («святых») небожителей – увлекательнейшие страницы даосской патрологии, доселе не извлеченной еще по-настоящему из китайской иероглифической оболочки.

Злая жена Цзян-чэн

¹²⁴ Злая жена Цзян-чэн – послесловие этой новеллы переработано В. М. Алексеевым ритмически.

¹²⁵ Фан-лань – Ароматная Орхидея.

¹²⁶ Знак су – означает «останься ночевать».

¹²⁷ Гуань-инь – (сокращенно вместо Гуань ши инь пуса) – переводное имя бодисатвы Авалокитешвары, который в Китае особенно чтится. Сначала он изображался в мужском образе, потом в женском. Не уходя из мира в нирвану – окончательное и блаженное угасание жизни, он, наоборот, жертвует собой, чтобы помочь страждущему. Для этого он является по молитве во всяких бедах, принимая всякий раз форму, нужную для данного случая. Есть книги, издаваемые благочестивыми верующими, в которых эти бесконечные превращения Милосердной Сострадательницы нарисованы и рассказаны на манер наших книг духовного содержания.

¹²⁸ Свекрови своей не умела служить... – Служение свекрови как родной матери – одна из заповедей почитания старших.

Волшебник Гун

¹²⁹ Сиванму – то же, что Ванму – Мать-Царица Запада, бессмертная фея, живущая в мраморных и яшмовых чертогах возле Яшмового озера.

¹³⁰ Дун Шуан-чэн, и Сюй Фэй-цюн – феи – прислужницы Сиванму.

¹³¹ Дева-Ткачиха — фея созвездия Ткачихи. По преданию, седьмого числа седьмой луны она переходит по мосту, сплетенному сороками, через Млечный Путь, чтобы свидеться со своим возлюбленным Пастухом (тоже созвездием).

¹³² У Небесной Внучки — то есть у Ткачихи, обладающей искусством ткать небесную одежду.

¹³³ Сю-шэн – красавец.

¹³⁴ Праздник чистой и светлой погоды – весенний праздник, когда поминают усопших, приходившийся на начало апреля.

¹³⁵ Затем умер маленький сын Шана от жены, и весь его род продолжался теперь только через Сю-шэна. – В рассказах Ляо Чжая постоянно встречается характерная для патриархального Китая боязнь китайца прервать свой род. Тут не только страх за накопленное богатство, но прежде всего страх религиозный: так как только мужчины полномочны совершать жертвоприношения предкам, то без мужского потомства китаец всегда чувствует себя обиженным судьбой. Дочери в счет не идут: не приносят жертвы духу.

¹³⁶ В известном «Персиковом источнике». – Речь идет о замечательном (по влиянию на литературу) произведении Тао Цяня (Тао Юань-мина, 365–427), описывающем особый лучший мир людей, не связанных с современностью. Оно выражает недовольство автора существующей действительностью.

В погоне за бессмертной Цин Э

¹³⁷ Бессмертной феи Хэ Сянь-гу. – Одна из группы «Восьми бессмертных святых», почитание которых сильно распространено во всем Китае. Предание рассказывает, что Хэ Сянь-гу жила в VII веке и при жизни своей была дочерью купца. Как-то случайно повстречался с ней победный дух, воплощающий в себе светлое начало и в жизни именовавшийся Люй Дун-бинь. Он дал ей съесть половину своего персика. После этого она уже никогда не испытывала голода и, кроме того, получила способность определять каждому человеку его судьбу. Когда она умерла, тело ее исчезло. Впрочем, подобных преданий о ней много.

¹³⁸ Проковырял окно – в старом Китае окна делались из промасленной бумаги.

¹³⁹ Ковш – Большая Медведица.

¹⁴⁰ Получил степень багуна... – При династии Цин степень багуна присваивалась студентам, особо отличившимся на внеочередном провинциальном экзамене. Получившие эту степень, как правило, или направлялись в государственное столичное училище Гоцзыцзянь, или – на дворцовые экзамены, после удачного прохождения которых багунам даровались чины и должности.

¹⁴¹ Студент... вытаращил глаза... – Студента звали Хо Мын-сянь, а нового знакомца – Хо Чжун-сянь, то есть словно они были родными братьями (Мын – первый, Чжун – второй).

Монахи-иноземцы

¹⁴² Архат – прямой ученик Будды, первосвятитель. Здесь преувеличенно вежливое обращение.

Бо Цю-лянь любила стихи

¹⁴³ Поехал с отцом в страну Чу – в южные провинции Китая.

¹⁴⁴ Принимался громко распевать стихи. – Китайцы читают свои старые стихи нараспев, приспособляя к ним самые разнообразные мелодии. Стихи не основаны, как у нас, на произносимой речи и потому не связаны ею.

¹⁴⁵ Доехали до Учана – то есть до города на реке Янцзыцзян.

¹⁴⁶ «Персика воды» – выражение, заимствованное из произведения известного поэта Хань Юя (768–824) и целиком означающее: «Персика воды третью луну по весне». Это поэтический образ времени в апреле в третьей луне, когда персик начинает буйно цвести, и его цвет, сбитый дождем, падает в поднявшиеся реки, которые мчатся, покрытые его лепестками.

¹⁴⁷ Ради тебя я страдаю, мой друг, стыдно мне все же тебя. – Отрывок из новеллы «История Ин-ин» поэта Юань Чжэня (779–831). Красавица Ин-ин говорит возлюбленному:

При той изощренной памяти, которая присуща образованному китайцу, знающему наизусть в сотни и тысячи раз больше, нежели мы в России знаем, поэтических произведений, неудивительно, что молодые люди могут говорить, все время заимствуя свою речь из литературы.

¹⁴⁸ Стихи Ван Цзяня о «газовом платье в листиках-листиках»... – Они звучат так:

У Ван Цзяня (751–835), одного из выдающихся танских поэтов, есть также стихи, в которых он воспевает царский дворец, особенно его женскую половину. Вышеприведенные стихи взяты из его сборника «Сто песен о дворце».

¹⁴⁹ «Песня о Цзян Нань» Ли И. – Ли И – очень популярный танский поэт (748–827). Его песни распевались, говорят, по всему Китаю. Вот строфы, которые попались Бо Цю-лянь:

¹⁵⁰ После летнего праздника Прямого Солнца – то есть после пятого числа пятой луны, дня праздника летнего солнцестояния. В старом Китае он всегда праздновался торжественно, с освобождением от работ, наравне с Новым годом, на несколько дней.

¹⁵¹ «Тысячи-тысячи ивовых веток к западу все протянулись» – из стихотворения поэта Лю Фан-пина (VIII век) «Весенняя тоска»:

¹⁵² За десять цинов... – Цин – мера площади, равная 6,1 га.

¹⁵³ «Лотос в бутонах, а запах душистый за десять цинов несется» — стих из поэта Хуанфу Суна (IX век).

¹⁵⁴ Воспользовался случаем, чтобы... положить ей птицу... – Один из свадебных обрядов.

¹⁵⁵ Приказ от Дракона-князя – от Лун-вана, царя драконов.

¹⁵⁶ Истинного Владыку — одного из божеств китайского пантеона, которое, конечно, не имеет ничего общего с христианским богом.

¹⁵⁷ Часы мао, у и ю... – Мао – время от 5 до 7 часов утра; у – время от 11 утра до часу дня; ю – время от 5 до 7 часов вечера.

¹⁵⁸ Стихи Ду Фу о том, как он видел во сне поэта Ли Бо. – У Ду Фу (712–770) есть два стихотворения, объединенных заглавием «Вижу во сне Ли Бо». Первое начинается следующими строками:

Пока варилась каша (Продолжение старой истории)

¹⁵⁹ Пока варилась каша (продолжение старой истории). – Содержание этого рассказа во многом сходно с новеллой танского литератора VIII–IX веков Шэнь Цзи-ци «История о подушке», поэтому Пу Сунлин и дал рассказу такое название.

Вот краткое содержание этой новеллы: даосский святитель Люй зашел раз в гостиницу и там повстречал юношу, который стал жаловаться ему на свою горькую жизнь. Поговорив, он задремал. Люй дал ему подушку, и вот юноша увидел во сне, как он, выдержав экзамены, добился самых высоких почестей и как в конце концов – только умер. Пока он спал, хозяин гостиницы еще не успел даже сварить гостям кашу. Бедный юноша не захотел богатства, а получив от своего спутника внушение, стал таким же, как он, подвижником.

Похожие приключения испытывает и герой рассказа танского Ли Гунцзо «Правитель Нанькэ».

¹⁶⁰ «Змей и яшма» первого министра. – Платье первого министра в древности расшивалось змеем, похожим на дракона, и пояс его застегивался яшмовою пряжкой.

¹⁶¹ Спешил им навстречу, «надев туфли задом наперед». – Как некогда ученый-литератор Цай Юн (133–192), спеша встретить пришедшего к нему в гости знаменитого поэта Ван Цаня (177–217).

¹⁶² Устраивал... подлую историю с оленем и лошадью – идущую от следующего предания: всесильный министр III века до н. э. Чжао Гао, желая похитить трон, устроил следующее испытание. Он подарил молодому государю Эрши-хуану оленя и сказал: «Вот вам лошадь, государь!» Тот засмеялся и сказал: «Вы ошиблись, конечно, министр!» Потом посмотрел на окружающих трон сановников. Некоторые молчали. Некоторые же, из желания польстить Чжао, говорили, что это лошадь. Кое-кто, однако, сказал, что это олень. Этих последних Чжао велел посадить в тюрьму. С этих пор уже все сановники стали бояться Чжао.

¹⁶³ Будет то, что наделали в свое время Цао и Ман! – Ван Ман (I век) и Цао Цао (III век) – знаменитые в истории Китая временные правители, которые, усилившись до необыкновенного могущества, постепенно забрали в свои руки всю власть, а затем убили законных государей и уничтожили законных претендентов. Их имена ненавистны китайской истории и культуре.

¹⁶⁴ Юньнаньские... – Юньнань – южная окраинная провинция Китая, находящаяся в непосредственной близости с Тибетом и состоящая из непроходимых гор, населенная дикими, воинственными народностями, сопротивлявшимися китайскому владычеству, почему туда с давних пор китайскими императорами посылались войска, состоявшие большей частью из преступников.

¹⁶⁵ В Звездную Хань — в Млечный Путь.

Чары Бо Юй-юя

¹⁶⁶ Взлетит вместе со своей мечтой к тучам в небесах – то есть выдержит все экзамены и станет важным чиновником – правителем народа.

¹⁶⁷ Для прислуживания ему... при мытье и причесывании – то есть в жены.

¹⁶⁸ Ждать меня три года – так как государственные экзамены на высшую ученую степень бывали только один раз в три года.

¹⁶⁹ Сочинений нового стиля – то есть сочинений на экзаменационные темы. Эти сочинения называются «современными» в противоположность «старинному стилю», подражающему знаменитым мастерам древности, не знавшим никаких экзаменационных стеснений и, конечно, редко кому доступных в смысле подражания.

¹⁷⁰ Искусство выдыхания и вдыхания – особые упражнения для сообщения человеку чувства отрешенности от мира. «Выдыхать старое и вбирать в себя новое – вот искусство, руководящее высшим стремлением и питающее жизнь человека!» – восклицает даосский философ и поэт IV века до н. э. Чжуан-цзы.

¹⁷¹ «Желтого Дворца» – «Яшмовая книга о внутреннем мире человека, написанная в Желтом Дворце Величайше Высшего Божества» – анонимное сочинение неизвестной даты, трактующее о трансцендентальной медицине. Написано стихами и почитается содержащим великие откровения.

¹⁷² «Смиренный, но недостаток имею; смиренный, но женщин люблю» – отрывок из произведения древнего писателя Мэн-цзы (IV век до н. э.), в котором говорится о том, как он наставлял князя в доблести, поощряя его стремиться к ней по примеру древних императоров. На это князь, именовавший себя по обычаю того времени «малый человек», отвечал вышеприведенной цитатой. Разговор Бо и У весь построен на игре цитатами, что продолжается дальше.

¹⁷³ Ваше высочество, попрошу отрешиться от любви к мелкой красоте... – игра цитатами продолжается.

¹⁷⁴ С удуна... – Удун – дерево (род платана), на котором, по преданию, любит гнездиться легендарная птица феникс.

¹⁷⁵ Два коричных дерева... – Коричные деревья, согласно преданию, растут на Луне и цветут, как и на Земле, осенью. «Достать до ветвей корицы» – то есть достигнуть Луны – значит выдержать экзамены и подняться вверх по служебной лестнице.

¹⁷⁶ Коричный дворец – название древних дворцов I века до н. э. и VII века н. э., устроенных наподобие тех лунных чертогов, о которых рассказывают предания. Во дворцах росли коричные деревья, от которых и идет название дворцов.

¹⁷⁷ С подобранными платьями... – Древний обычай требовал, чтобы сановник, являясь к государю, подбирал свои длинные платья – из почтения и, вероятно, готовности служить как раб. В приложении к женщине это выражение означает безмолвное почтительное приветствие.

¹⁷⁸ «Настоящую душеубийцу»... – «Настоящая душеубийца» – выражение, заимствованное из одного анекдотического предания о талантливом поэте Чжань Тянь-ю, который однажды увидал на пиру красавицу гетеру Фынь-эр и, вдохновленный ее красотой, экспромтом сочинил стихи:

Хозяин подарил поэту гетеру, сказав: «Пусть для Чжань Тянь-ю она будет настоящей душеубийцей!»

Перевод стихов, написанных на тему слов Фынь-эр, рассматриваемых в виде каламбура – как грамматическое явление – и создающих сразу как бы два языка, может считаться, при своей внешней точности, только приблизительным. «Настоящая душеубийца» – так говорится в одном предании о красавице гетере, способной своей красотой отнять душу.

¹⁷⁹ «Ждать часов» – ждать, когда пробьют часы и раскроются двери дворца для впуска сановников на прием к государю.

¹⁸⁰ Чисуна... – Чисун – по преданию, древний святой даос, ушедший из Китая на запад в горы Куньлунь и поселившийся в чертогах царицы Запада, Сиванму.

¹⁸¹ Создать два неба... – Обычный смысл выражения «два неба» совершенно положительный: небо природное и небо – благодеяние человека. Здесь этого смысла, конечно, нет.

¹⁸² «Взлететь в воздух вместе со всем домом» – то есть сделать бессмертными всех членов семьи. Рассказывается, что один бессмертный вознесся в небо со всей семьей и только повозки и занавеси упали обратно на землю.

¹⁸³ Получал для своей матери почетные титулы... – Женам и особенно матерям китайских сановников издавна присваивались жалуемые государем почетные титулы, которые восходили и нисходили не менее сложной иерархией, нежели мужские чины.

¹⁸⁴ Поехал приносить жертву Южной горе... – Китайские императоры приносили жертвы (или посылали своих сановников) пяти горам, которые считались священными хранительницами счастья государства и династии. Эти горы чаще всего назывались по их положению: Северная, Южная, Восточная, Западная и Центральная.

¹⁸⁵ Сделать браслету точную пару... – Известна страсть китайцев к парным предметам – вазам, мебели, даже часам. Считается особенно тонким сделать рисунок на предмете так, чтобы он давал симметричную антитезу.

¹⁸⁶ Слова Ван Линь были только шарадой... – Шарада заключалась в следующем – иероглиф «линь» состоит из двух частей: одна из них читается Ван, другая Линь, что легко могло быть принято за фамилию Ван и имя Линь.

Фокусы даоса Даня

¹⁸⁷ «Левые пути» – нечистая сила.

Студент Чжун и осел

¹⁸⁸ Поехал на юг – очевидно, в Пекин.

¹⁸⁹ Еще с прежней жизни... – По учению буддизма, одной из религий Китая, душа после смерти человека переселяется в другого человека, животное и так далее. Таким образом, человек имеет несколько рождений.

¹⁹⁰ Поехал в Цзи – туда, где жил даос.

¹⁹¹ Рухнула, как говорит поэт, «яшмовая терраса». – Выражение, заимствованное из оды поэта Лю Юй-си (772–842) об умершей жене:

¹⁹² Повесил... свой посох... – Буддийский монах не должен своим посохом касаться земли. Поэтому дома он его вешает на стену, а во время ходьбы размахивает им. Таков строгий ритуал буддистов.

¹⁹³ Услужить вам по уборке комнат... – Вежливо-самоуничижительное выражение для понятия «быть женой», ведущее начало с давних времен, когда ханьскому императору (III века до н. э.) будущий тесть говорил: «У вашего верноподданного, государь, есть молодая дочь, которую я хочу сделать вашей служанкой с метлой и сорным коробом».

¹⁹⁴ Чжао-ти — приблизительная передача санскритского слова «вихара» – храм отшельника.

¹⁹⁵ Ланьжо — название буддийского храма, передающее китайскими иероглифами санскритское слово «лаяна», что значит: место покоя и отдыха.

¹⁹⁶ На пространстве квадратной сажени — то есть на пространстве, какое полагается по ритуалу для кельи монаха.

¹⁹⁷ Этот государь... – Поэтический эпитет бамбука, которому посвящены одни из лучших страниц китайской поэзии.

Змеиный питомник

¹⁹⁸ «Двор погружения в созерцание». – Имеется в виду буддийский храм созерцания (чань).

¹⁹⁹ Деточки — то есть змеи. В китайском разговорном языке даже самое слово «змея» под давлением табу, страха и, вероятно, древнего тотемизма исчезло, заменясь словом «длинный червь».

Сумасшедший даос

²⁰⁰ На празднике «двойной девятки»... – «Двойная девятка» – девятое число девятой луны – праздник глубокой осени и прекрасной хризантемы. По традиции, идущей из древности, в этот день выезжают из города, стараясь забраться повыше в горы.

²⁰¹ Велел накрыть повозку зонтом. – В знак принадлежности к знати.

Хуань Нян у лютни

²⁰² Из циньских — то есть из провинции Шэньси; древнее наименование этой местности – Цинь. Ляо Чжай согласно литературному обычаю любит называть местности их древними именами.

²⁰³ Человека Дао. – Человек дао, то есть служитель дао, объятый Дао человек – одно из литературных названий даосского монаха.

²⁰⁴ Поджав под себя ноги... – Буддийская молитвенная практика созерцания требует, чтобы ноги были перекрещены и вывернуты подошвами вверх.

²⁰⁵ Вторая... дочь — то есть племянница; Ляо Чжай берет выражение из классической книги об обрядах.

²⁰⁶ Беден и убог... – Здесь всего-навсего обычная для старого Китая самоуничижительная форма вежливости.

²⁰⁷ Связать меня с ней... – То есть посватать и женить меня. Ляо Чжай пользуется выражением, заимствованным из исторического повествования (в древней книге «Го юй»), где речь идет о женитьбе.

²⁰⁸ Уже не решусь принять вашего приказания... – Вежливая форма отказа.

²⁰⁹ Удалившийся... «в тень рощи» — то есть в отставку. Ляо Чжай пользуется одним из многочисленных выражений, означающих удаление от дел и «возвращение к полям» и так далее.

²¹⁰ В возрасте причесывающихся – то есть пятнадцати лет.

²¹¹ «Ах, жалким». – В данном случае Ляо Чжай, повинуясь литературному обыкновению, заимствует слово, имеющее значение, которое необходимо для контекста, вместе с простым междометием. В тексте, откуда это заимствуется (ода «Шицзина», древней книги песен), стоит:

²¹² «Жалость к последним остаткам весны». – Проходит яркая весна, и наступает однообразное лето – тема самая излюбленная в китайской поэзии. Под этим заглавием с древних пор существовали стихи, являющиеся, таким образом, как бы вариантами некоей общей темы.

²¹³ Из-за этой досады — то есть из-за того, что уходит весна.

²¹⁴ Цветок хайтан — цветок дикой яблони.

²¹⁵ Я до дна просмотрела осенние воды... – То есть проглядела все глаза, чистые, как воды осени.

²¹⁶ Яшмовые часы — то есть водяные, отмечающие особым звуком чередование часов.

²¹⁷ С ночной стражей... – Ночная стража равна двум часам.

²¹⁸ Переводчик не берет на себя смелость передать соответственными ритмами и рифмами эти прихотливые стихи и, к сожалению, должен остановиться на простой прозаической, буквальной их передаче. Размер этих стихов следующий: «Инь хэнь чэн чи, // Чжуань сы цзо сян, // Жи-жи вэй цин дянь дао. // Хайтан дай цзуй, // Янлю шан чунь, // Тун ши – и бань хуай бао» и так далее.

²¹⁹ Прислал... спросить ее имя. – Брачные обычаи в древности требовали, чтобы от жениха явился сват или сваха с письмом, где вместе со сведениями о женихе запрашивалось об имени, происхождении, годе, месяце, дне и часе рождения невесты, чтобы можно было, вручив все это гадателю, ждать его определенного решения о том, подходят ли они друг другу.

²²⁰ Крючочек женского башмачка. – В старом Китае на искалеченную в виде своеобразного треугольника женскую ногу надевался деревянный башмачок с загнутым вверх носочком. Благодаря незначительным размерам он легко умещался в кармане.

²²¹ Стал аккуратно наносить... красное и желтое... – Читая книгу, многие китайцы любят подчеркивать то, что им нравится, красной, синей, желтой и другими красками. Свое восхищение они выражают кружками и запятыми сбоку текста, а также примечаниями вверху страницы.

²²² Сделать поклон у дверей и стен его дома — тo есть стать его ученицей.

²²³ Встретив свою молодую жену... – Древний обычай требовал, чтобы в день свадьбы жених в нарядном платье, со свитой явился в дом невесты, преподнес обязательные подарки и, возвратившись назад, ждал свадебный паланкин с невестой уже у ворот своего дома.

²²⁴ Служит «выправительницей хромания» – то есть свахой; это одно из многочисленных выражений для этого слова названо так витиевато по древнему чину, предназначенному доисторическим государем Фу Си к исполнению сходных с данной обязанностей.

²²⁵ За рядами истоков — то есть в могиле. Иначе говорят еще: в желтых истоках.

²²⁶ Услужить вам по части одежд — то есть быть вам женой.

²²⁷ Словно лютня цинь с цитрой сэ... – Обычный образ супружеского лада и согласия, напоминающего ладную, гармоничную игру близких друг другу инструментов, в данном случае – цинь и сэ. Цинь – старейший предшественник лютни, сэ – род настольных гуслей.

²²⁸ Звуки друг у друга... понимаете... – Образное выражение «понимать звуки» означает глубокое проникновение в душу друга.

²²⁹ Вручила Вэню какой-то сверток.

– Вот вам мой маленький портрет... – Картины в старом Китае писались на шелке, наклеенном на бумагу, и свертывались в трубку.

Жизнь Ло Цзу

²³⁰ «Яшмовый столбик» — по-видимому, сукровица.

²³¹ С... бумажными вещами. – Имеются в виду разные бумажные вещи, симпатической магией указывающие божеству на цели моления, как, например, изображения пораженных недугом частей тела; кроме того, бумажные кружки, изображающие монеты, которые огнем претворяются перед лицом божества в настоящие деньги.

Министр литературного просвещения

²³² Поехал на пекинский экзаменационный двор – сдавать экзамены.

²³³ В храме «Воздающего стране»... – В старом Китае храмы чаще всего называли по имени главного божества, для поклонения которому их строили (например, храм богини Гуань-инь, храм Дракона). Другие храмы назывались по месту их нахождения (например, «Храм у пруда», «Пещера, покрытая жемчужным наростом»). Кроме того, буддийские храмы наделяли эпитетами, взятыми из буддийского канона (например, «Храм Великого Прозрения Будды», «Храм Будды, лежащего в Нирване»), или эпитетами, указывающими либо причину постройки храма, либо просьбу воздвигающего храм человека или государства к божеству (например, храм «Десятки тысяч лет государю», храм «Охраняющий государство», храм «Воздающий стране»).

²³⁴ Одетый в белое... – Белый цвет в Китае – цвет траура.

²³⁵ На верхнее – на почетное.

²³⁶ Шаньцзо и Шанью – старые литературные названия провинций.

²³⁷ Отрок из деревни Цюе носил его распоряжения... – это первые слова из § 47 главы 14 «Изречений» Конфуция и его учеников (Лунь юй), гласящего полностью следующее: «Отрок из деревни Цюе (где жил Конфуций) носил распоряжения о том, где какому гостю усаживаться. Кто-то спросил Конфуция: „Из него выйдет толк, не правда ли?“ Конфуций отвечал: „Я видел, как он сидел на месте, где полагается сидеть только взрослому. Видел, как он идет вровень со старшими. Не скажу, чтобы он добивался знаний – он из тех, что хотят поскорее закончить свое образование“».

²³⁸ «В том месте, где приходят и уходят гости, вдруг увидели ничего решительно не понимающего человека...» – эту фразу можно понимать двояко. Первоначальный смысл ее таков: «В том месте, где (возле Конфуция) были гости, которые то приходили, то уходили, ученики заметили вдруг отрока, еще ничего не смыслившего в сложной науке своего учителя». Применительно к данным обстоятельствам в рассказе эта же фраза выглядит так: «Здесь, где есть гость, вдруг увидели мы этого ничего не понимающего студента».

²³⁹ Инь имела трех настоящих людей! – Эта фраза взята из § 1 главы 18 «Изречений» Конфуция: «Вэй-цзы, брат развратного и кровожадного тирана, последнего представителя династии Инь, удалился от него. Дядя императора Цзи-цзы служил ему рабски. Другой дядя императора Би-гань сделал ему замечание и был убит. Конфуций сказал: „Инь имела трех настоящих людей!“».

В старом Китае экзаменационные сочинения писались на темы, выбранные из классических книг, вне зависимости от того, насколько они связаны с общим содержанием. Экзаменующийся должен быть настолько знаком с текстом, что даже по одному слову его обязан угадать то место, откуда оно взято, и развить его содержание, не повторяя вместе с тем точных его слов.

²⁴⁰ Скандировал он... – Проза экзаменационного сочинения всегда ритмична.

²⁴¹ Три мужа не были схожи меж собой в своей правде, но устремление их было одно и то же: это истинно человеческое достоинство. Благородный муж тоже исключительно человечен, в этом и все... К чему непременно быть одинаковым с другими? – Речь Суна двусмысленна. Благодаря созвучию слов «истинно человеческое» со словом «человек» она может иметь еще такой смысл: «Мы, трое, не одинаковы, хотя наши стремления одни. Что же нас объединяет? А то, что мы люди... Вы, милостивый государь, тоже человек – и только! Почему бы вам непременно быть одинаковым с нами?»

²⁴² И беседой двигались часы... – Тень по солнечным часам. Соответствует не более как нашему выражению «летели часы».

²⁴³ В «последнюю повозку»... – «Повозкой» называется в буддизме система вероучения, принимаемая одними и отвергаемая другими. Выражение «последняя, или нижняя, повозка» применяется к вероучению общедоступному, а выражение «верхняя повозка» – к вероучению, постигаемому только высшей личностью. В применении к данному тексту выражение «последняя повозка» означает, что Ван, при всей успешности, не поднялся выше общего уровня.

²⁴⁴ Сделать на воде с тростниковым сахаром углы... – Водяные углы – пельмени, имеющие вид треугольника.

²⁴⁵ Труды своего окна – то есть лучшие сочинения, написанные при подготовке к экзамену.

²⁴⁶ Все листы были густо исписаны кружками – в знак одобрения.

²⁴⁷ Напоминают водяные углы... – Кроме кружков около тех мест, которые пришлись по вкусу, употреблялись и треугольники, скругленные кистью и напоминающие углы-пельмени.

²⁴⁸ «Южный человек больше уже не будет бунтовать...» – выражение, заимствованное из следующего предания: знаменитый стратег и национальный герой III века до н. э. Чжугэ Лян, заманив к себе одного из своих опасных врагов, показал ему всю мощь своего войска. Тот воспылал желанием сразиться снова. Чжугэ Лян отпустил его. Семь раз они сражались, и семь раз он был пойман. Наконец, он отказался от сражения, присоединился к Чжугэ Ляну и сказал: «Вы, генерал, обладаете прямо-таки небесным величием. Я, человек юга, больше бунтовать против вас не стану!»

²⁴⁹ Цанчу – уничижительное название места, откуда студент был родом.

²⁵⁰ Подражали великим авторам... – При невероятном количестве первоклассных авторов, которых насчитывает китайская литература, все же установившаяся традиция, сделав строгий между ними выбор, признала так называемыми «большими» писателями сравнительно немногих. Так, всему образованному Китаю известны, например, имена «Восьми больших творцов» эпохи Тан и Сун, а именно Хань Юя, Лю Цзунюаня, Су Сюня, Су Ши, Су Чжэ, Оуян Сю, Ван Ань-ши, Цзэн Гу. Они считаются непревзойденными мастерами прозы.

²⁵¹ Гуй или Ху – Гуй Ю-гуан и Ху Ю-синь – известные писатели XVI века.

²⁵² Не успел... рассмотреть всю барсову шкуру – то есть видел не всю шкуру, а только ее часть – образное выражение для начинающего понимать суть какой-либо вещи, идущее из одного исторического повествования.

²⁵³ Получил... рекомендацию достойного – то есть прошел на экзамене.

²⁵⁴ Те, что сидят за дверными пологами – чиновники, ответственные за экзаменационную сессию.

²⁵⁵ В живот впилось иглами, мочевой пузырь не смог вобрать, – так прямо с задней части и вышло... – В добавление и пояснение этих малолитературных подробностей нужно указать на обычное остроумие китайских школьников, называющих ветрами, изгоняемыми из задних частей, плохие стихи и вообще плохую литературу.

²⁵⁶ Фань. – Предание рассказывает, что некий Фань был так беден, что в день питался лишь чашкой отвара из крупы. Позднее он нашел клад, но прикрыл его и не пользовался, пока к нему не явился некий монах, просивший деньги на постройку храма. Фань показал ему клад и дал его вырыть.

²⁵⁷ Созидающего Вещи – Созидающий Вещи – один из многочисленных эпитетов единого божества, олицетворяющего непознаваемое и абсолютное начало вселенной, Дао, учение о котором изложено в древней книге «Дао дэ цзин».

²⁵⁸ В год «цзя» и «шэнь»... – В старом Китае существовала система летосчисления по циклам. Каждый цикл обозначался особым знаком. Год «цзя» и «шэнь» – очевидно, 1704 год.

²⁵⁹ Проделать, как говорит классическая ода, «работу на той горе»... – «Работа на той горе» – выражение, идущее из оды Шицзина («Книги песен»), в которой есть строфа: «Камнем с той горы можно отделывать яшму». Обработанная яшма – это образ благородного мужа, ученого. В рассказе, следовательно, идет речь о воспитании Вана, которым занимался Сун.

²⁶⁰ Распространителю Совершенства. – Распространитель Совершенства – один из многочисленных посмертных титулов Конфуция, которыми награждали его императоры Китая. Вот наиболее известные из них: Восхваляемый, Первоучитель, Возвысивший Правый Путь, Распространитель Просвещенности, Высшее Совершенство, Культурный Просветитель и так далее.

²⁶¹ Янь Ло – верховный владыка ада.

²⁶² Заставляли вращать колесо... – Согласно народному поверью адское колесо выбрасывает в свет для нового рождения те души, что отбыли свое наказание и владыкой ада Янь Ло присуждены к новой жизни.

²⁶³ Радость «взлетающих гнедых»... – «Взлетающие гнедые» – в переносном смысле, литературные таланты.

²⁶⁴ В Цзыдуне... – Цзыдун знаменит тем, что в нем жил некий Чжан Я, за свои исключительные качества признанный после своей смерти божеством Литературного Процветания, покровителем всех литературных дел и государственных экзаменов.

²⁶⁵ Учение Совершенного – то есть Конфуция. Совершенный – один из многочисленных его эпитетов.

²⁶⁶ Слишком много выбрасывал писаной бумаги... – В старом Китае считалось оскорбительным и предосудительным небрежное обращение с бумагой, на которой было что-нибудь написано или напечатано. Сохранение бумаги от уничтожения в низменных целях считалось делом благочестия. По всему Китаю на дорогах были расставлены печи с надписью: «С благословением и любовью относитесь к бумаге, на которой написаны наши знаки». Полагалось сжигать ненужную уже бумагу, чтобы знаки, изобретенные совершенными людьми древности и переданные Конфуцием во всем их величии, не были употреблены в обиходной жизни.

²⁶⁷ Девять Небес, или Девять Пустынь – термин, означающий небеса всех стран света; иногда – девять ярусов неба.

Апельсинное дерево

²⁶⁸ В год «бин» и «сюй»... – По-видимому, в 1706 году.

²⁶⁹ «Поступающие на службу» — то есть цзиньши, третья и последняя ученая степень кандидата на литературных государственных экзаменах дореформенного Китая.

²⁷⁰ Снял... холстины... – То есть облекся в чиновничьи одежды, сменившие скромный наряд заурядного человека.

Винный червяк

²⁷¹ My — мера площади, одна шестнадцатая (0,061) гектара.

²⁷² Засевал просом шу — то есть тем просом, из которого гонят водку.

Грызет камни

²⁷³ Грызет камни. – Эту историю рассказал Пу Сунлину его друг и современник Ван Юйчи (Цинь-вэнь), который был сначала успешным студентом, выдержавшим все положенные испытания, а потом большим сановником, даже министром. Оба его сына – крупные имена в китайской литературе. Это интересно знать, чтобы видеть источники осведомления Ляо Чжая, которые, таким образом, вряд ли исключительно идут из области безудержной индивидуальной фантазии, но и из народных преданий.

²⁷⁴ Изучать там Дао. – Вернее всего, речь идет о школе овладения принципом борьбы со своей собственной и окружающей природой, ее силами и закономерными явлениями.

Речь птиц

²⁷⁵ Место тю-тю! – Звукоподражание это в оригинале передано так: «дю гуань цюй» – при ударении на обоих крайних словах.

Укрощение Цуй Мэна

²⁷⁶ Учитель дал ему прозвание. – В Китае нет системы шаблонных собственных имен, принятой в христианских и мусульманских странах. Приблизительно всякий грамотный китаец имеет имя оригинальное, очень редко повторяемое. Первое официальное имя дает мальчику тот, кто его обучает начальной грамоте, а друзья или домашние дают второе, которым его называют все, кроме родных и очень близких. Это второе его прозвание обыкновенно находится в каком-либо контексте с первым. В данном случае Мын значит «свирепый», а Умын (второе имя, данное учителем же) значит «не смей свирепствовать».

²⁷⁷ Начертание знака ши... – Знак «ши» (десять) пишется в форме креста.

²⁷⁸ Один из... «позже рожденных» – то есть младших, в противоположность «ранее рожденным», то есть старшим, почтенным учителям в жизни.

²⁷⁹ «Звуки и вопросы» — то есть, иносказательно, письма.

²⁸⁰ Насчитали... «сына с матерью»... – «Сын» это проценты на «мать» – капитал, или, как в данном случае, на основную сумму долга.

²⁸¹ По окончании важных дел — в переносном смысле, после погребения матери, являющегося по сложности своей большим событием.

²⁸² В ямыне — то есть в присутственных местах, таких как канцелярия начальника уезда, и во всех многочисленных, связанных с нею службах, составляющих как бы город в городе, в том числе в резиденции местного правителя.

²⁸³ Назначив в юньнаньские солдаты... – то есть послав в юньнаньские войска. В провинции Юньнань, населенной храбрыми горцами, не желающими признавать над собой власть Китая, целые столетия сражались китайские армии, состоящие большей частью из преступников.

²⁸⁴ Треножники... свержены – условное выражение, означающее падение старой династии и воцарение новой. Древний легендарный император Юй после смерти завещал своим наследникам девять больших треножных котлов, на которых были начертаны карты девяти областей его Китая. С тех пор эта регалия передавалась из династии в династию, пока не исчезла, сохранив лишь след в этом условном выражении. Таким образом, данное выражение соответствовало бы русскому: шапка Мономаха у Романовых свалилась.

²⁸⁵ Близилась к концу первая стража — то есть было около девяти часов вечера.

Как он выгнал привидение

²⁸⁶ Треножники – как выяснено в одном из примечаний к предыдущему рассказу, это была древняя регалия, рано погибшая, но оставившая свой след в данном условном выражении.

²⁸⁷ Треножники... отрешены – условное выражение, означающее воцарение Цинской (маньчжурской) династии в 1644 году.

²⁸⁸ В мешке был спрятан крюк, действующий по желанию! – Прихотливо изогнутый крюк, изображающий, строго говоря, символический гриб линчжи, предвещающий долговечность. Ввиду того, что он по форме напоминает скорописные знаки «жу» и «и» («чего хочешь»), его называют «жуи» и изображают в благожелательных ребусах, замещая таким образом целую фразу одной фигурой.

Лотосы в месяц стужи

²⁸⁹ Бродил... красными ногами — то есть босиком.

²⁹⁰ Пригласил их в беседку «Водного Лона». – Речь идет об одной из беседок на острове среди знаменитого озера Даминху в провинции Цзинань.

²⁹¹ Цин — мера площади, равная ста му.

²⁹² Человек в синем. – На древнем языке это было литературным обозначением слуги.

²⁹³ С белыми руками — то есть с пустыми руками.

²⁹⁴ Генерал-надзиратель – важный провинциальный чиновник особых поручений.

²⁹⁵ Доу – мера объема, равная десяти литрам.

²⁹⁶ Винный чайник – мера емкости около трех фунтов жидкости. В Китае жидкости продаются, как и у нас, по емкости сосуда, то есть по весу.

Студент Сунь и его жена

²⁹⁷ Спрашивать насчет треножных котлов... – Выражение, означающее попытку овладеть чем-то, тщательно оберегаемым. Древний историк передает, что могущественный феодал Чу подошел к границам царского владения и стал осведомляться о подробностях, касающихся династийной регалии – треножных котлов древнего государя Юя. Вызвано это было желанием поживиться драгоценной реликвией.

²⁹⁸ Однооконники — однокашники, товарищи по школе.

²⁹⁹ Аконит – растение из семейства лютиковых, вызывающее, в частности, паралич.

³⁰⁰ Купи одну штуку «весеннего дворца»... – «Весенние дворцы», или «кладези весеннего возбуждения», – китайские непристойные картинки, которые бывают и художественным произведением, и народным лубком. В старом Китае распространение их было весьма значительно. Можно даже сказать, что не было дома, где бы на кухне их нельзя было видеть. Последнее объясняется тем, что изображенные на них отношения двух полов напоминают отношения самца – неба к самке – земле, то есть дождь. А дождь тушит пожар. А пожар начинается обыкновенно с кухни.

³⁰¹ Я тебе устрою «завал лиха»! – Задавить, завалить лихо – назначение китайского талисмана, буквально значит исцелить от недуга или избавить от какой-либо напасти.

³⁰² К концу второй стражи – то есть к 11 часам вечера.

³⁰³ Окликнула Суня по его детскому имени. – В старом Китае этим именем его могли звать только очень близкие люди, а жена – только в минуты самой интимной нежности. Для младших братьев и сестер этого имени как бы не существует.

Разрисованная кожа

³⁰⁴ «В ночную рань совсем, совсем одна бежите сиротливо». – Цитата из классической песни древнего «Шицзина» («Книги песен»). Рассчитывать на понимание ее в изустной цитате Ван, конечно, не мог. Здесь один из бесчисленных примеров двойного языка Ляо Чжая.

³⁰⁵ Продали меня в красные ворота. – То есть, иносказательно, в дом чинов первой степени, знатных и богатых людей. Красные ворота в старом Китае считались признаком жилья именитых людей.

³⁰⁶ Передал студенту мухогонку и велел повесить ее на дверях спальни... – Для заклятия и изгнания злых бесов и всякой нечисти заклинатель пускает в ход не только меч, имеющий силу наносить удары бесам, но и такие невинные принадлежности, как веер и мухогонка. Против незримого мира нечистой силы, таким образом, применяются предметы человеческой действительности.

³⁰⁷ В храме Зеленого Царя... – Зеленый Царь – титул духа весны, называвшегося в древности также Восточным Царем.

³⁰⁸ После первой стражи – то есть после девяти вечера.

³⁰⁹ Деревянный меч – магический меч, главный атрибут заклинателя. Иногда это «драгоценный меч», состоящий из монет с каббалистическими надписями.

³¹⁰ Вынул какую-то узкую тыкву – узкая, с перетяжкой тыква-горлянка, высушенная до полного затвердения, служит сосудом для лекарств. На картинах-иконах изображается как атрибут бессмертных.

³¹¹ Скатывание картин на ось... – Китайская картина рисуется на шелке, наклеенном на бумагу, к которой прикреплена деревянная палка.

³¹² Янь Ло — судья мертвых в подземном царстве.

Мертвый хэшан

³¹³ Блуждая, как облако... – Идеалом даосов является порхающий на облаке небожитель.

³¹⁴ Камышовый кружок — молитвенный коврик монахов для самоуглубления и созерцания.

Исцеление Ян Да-хуна

³¹⁵ Господин Да-хун... в период своей еще незаметной жизни... – В переносном смысле, до того, как он стал государственным деятелем и блистательно себя проявил впоследствии; годы жизни – 1571–1624.

³¹⁶ Чуским... – Он был из провинции Хубэй, которая в древности называлась Чу.

³¹⁷ «Учет оставшихся талантов». – Еще в древности в старом Китае было справедливо подмечено, что далеко не все выдержавшие экзамен суть подлинные таланты. И был учрежден особый «учетный лист» для тех, кто мог, так сказать, быть подобран из оставленных за флагом вследствие неудачи.

³¹⁸ При жизни своей был рекой и горой, а по смерти стал солнцем и звездами – выражение высшей похвалы государственному деятелю. Оно идет от следующей истории: знаменитый патриот XIII века полководец и поэт Вэнь Тянь-сян, посаженный монгольским завоевателем Китая за резкое отношение к новой династии в тюрьму, писал в своей «Песни прямому духу»: «Есть некий прямой дух (несокрушимая прямота), который растекается и пребывает в крайнем смешении. Но на земле он становится Желтой Рекой и Священной Горой (незыблемыми устоями государственной территории), а на небе (после смерти объятого этим духом человека) он становится солнцем и звездами (вечным элементом неба)».

Друг монахов, студент Ли

³¹⁹ Ланьжо — см. примеч. 195.

³²⁰ «Жилище Ядра-духа» – первоначально приют тонкого ученого, сосредоточившего весь свой дух на науке; потом стало означать, как здесь, монашескую келью, где живет сосредоточенная на угасании воли к жизни человеческая душа.

³²¹ Полосы в три... – Китайский дом строится из особых полос – единиц, не совпадающих с нашим делением на комнаты.

³²² Черные и желтые — то есть буддийские монахи в черных хламидах и даосские в желтых шапках.

³²³ То, чем провожают при похоронах. – При похоронах делают из бумаги изображения людей и животных, обслуживающих потребности покойного на том свете, и сжигают эти изображения, чтобы огонь претворил их в потустороннюю действительность.

³²⁴ Висит доска с надписью... – В старину китайцы очень любили украшать свое жилище большими, до полутора метров, лакированными досками с посвятительными надписями, сделанными чаще всего друзьями или же по их заказу наиболее известными каллиграфами. Каллиграфия же в Китае ценится почти наравне с живописью.

Бесовка Сяо Се

³²⁵ Оставив сероголового... – Сероголовым Ляо Чжай, исходя из древнего словоупотребления, разумеет слугу.

³²⁶ Родственники по удару в таз. – У Чжуан-цзы читаем, что, когда у него умерла жена, он сидел и бил в таз, горланя изо всех сил. Друг, пришедший с поминальным визитом, упрекал его за несвоевременную веселость. Чжуан-цзы сказал, что не может плакать по смерти, ибо смерть есть одно из очередных превращений, и в ней особое величие. Таким образом, в рассказе речь идет об умершей жене и ее родственниках.

³²⁷ Студент написал рассуждение «О том, что чертей нет» (продолжение предыдущих)... – До него уже было написано два таких рассуждения: одно Жуань Чжанем (281–310), другое – Линь Юнем (VIII–IX века).

³²⁸ Цю Жун – Осеннее лицо.

³²⁹ Cяо Се – Маленькая благодарность.

³³⁰ Наваляла ворон... – У известного поэта Лу Туна (VIII–IX века) был маленький сын, который любил мазать тушью по книгам отца. Находя у себя на столе подобные сюрпризы, поэт писал добродушные стихи:

³³¹ Золотой крюк «чего хочешь». – Это прихотливо изогнутый крюк, изображающий, строго говоря, символический гриб линчжи, предвещающий долговечность. Ввиду того, что он по форме напоминает скорописные знаки – «жу» и «и», которые означают «чего хочешь», его называют «жуй» и изображают в благожелательных ребусах, замещая, таким образом, целую фразу одной фигурой.

³³² Вся комната наполнилась звуками «и-и-у-у». – Основой первоначального преподавания в Китае было строжайшее заучивание наизусть всего конфуцианского канона. Так как архаический язык его был не по силам начинающему, отстоя от языка, на котором тот уже привык думать и говорить, так далеко, что сходство можно рассмотреть лишь пристальным ученым глазом, – запоминание это происходило чисто формальным порядком, без объяснений, в виде напевания самых прихотливых мелодий по загадочным нотам – иероглифам.

³³³ Устроил... «шатер для бесов» — то есть школу грамоты.

³³⁴ Храма Чэн Хуана... – То есть храма бога города, судьи всех мертвых данной местности, которые поступают к нему от деревенских богов. Точная копия земного правосудия.

³³⁵ Схвачена черным судьей из западной галереи. – В галереях перед входом в нишу бога города стоят статуи его помощников, отправителей правосудия, перед которыми население испытывает суеверный страх, считая их способными к заклятию и к отвращению нечистой силы.

³³⁶ Кровь... краснела на ее «мчащейся по волне». – То есть на ее ступне. У знаменитого поэта Цао Чжи (192–232) в его «Оде фее Ло» читаем в поэтическом описании красот феи:

Здесь «волны» – образ дороги. Отсюда и выражение «мчавшаяся по волне».

³³⁷ Был схвачен... духом присутственных зданий... – На дверях правительственных зданий в старом Китае рисовались обычно две огромные фигуры, одетые в доспехи древних китайских полководцев, с алебардами в руках и искаженно грозным выражением лиц. Это духи, охраняющие входы от вторжения нечистой силы, в том числе, конечно, и лисиц. Впоследствии эти изображения стали официально эмблемой власти.

³³⁸ Судилище Тьмы – подземное царство, где судят грешников.

³³⁹ Подала было жалобу богу Стен и Рвов... – Читателю известно, что этот бог представляет собой инстанцию для суда над грешниками, или родившимися в этом городе, или же препровожденными из провинции. Сообразно земной юрисдикции, в одном и том же городе могут быть два или даже три Чэн Хуана («чэнхуан» – букв. «Стены-рвы»).

³⁴⁰ Четвертая стража — то есть около пяти часов утра.

³⁴¹ Приставал ко мне с ножом и палкой – то есть с пытками.

³⁴² Осеннему министру Тао — то есть будущему министру уголовных дел, несущему людям смерть, как осень несет смерть природе.

³⁴³ Прошел на экзамене в «проведенные по спискам» – то есть в первые чины.

³⁴⁴ Моя горная колючка — то есть вежливо-уничижительно: моя жена.

³⁴⁵ Утешим строгого и милостивую – литературные эпитеты отца и матери.