Эпизод 1. Вирус

За иллюминатором клубились вспененные холодные облака.

В их просветах проглядывало тусклое утреннее предновогоднее солнце.

* * *

В глубоком удобном кресле сидел черноволосый мужчина с отметинами седины на висках. Он выглядел моложаво, но глаза выдавали в нем многое повидавшего человека.

Мужчина крутил в руках гвоздь «сотку» и раздумывал о чем-то.

К нему бесшумно подошла стюардесса с небольшим подносом:

– Тихомир Петрович! С добрым утром.

Мужчина улыбнулся ей в ответ.

Стюардесса поставила на небольшой столик заварник, чашку и блюдце с медом:

– Пожалуйста – отвар костянковского травяного сбора и алтайский мед. Все как вы любите.

Он с благодарностью кивнул.

Зная привычки Тихомира Петровича Медведя, уходя тихой поступью по мягчайшему персидскому ковру с высоким ворсом, она мимоходом включила телевизор.

* * *

Новостной канал Al Jazeera привлекал Тихомира Петровича минимальным присутствием рекламы при максимальном количестве репортажей, записанных вне студии – прямо с места событий. Кроме того, ему было интересно узнавать новости именно на арабском языке.

Но в этот раз новости были как раз из студии:

– ...Вспышка заболеваемости от неизвестного вируса зафиксирована в Ухане...

Глаза Тихомира Петровича напряженно прищурились, а руки сами собой закрутили гвоздь в спираль.

Он нажал на кнопку громкой связи с пилотом:

– Илья. Запроси посадку в Шанхае. И пусть арендуют вертолет.

* * *

Когда реактивный двухмоторный Gulfstream G550 лег на крыло и круто развернулся на восток, Тихомир Петрович тихо и медленно сам себе сказал:

– И снова все повторяется...

Металл обшивки блеснул на червленом солнце.

Эпизод 2. Близнецы

– Только на той стороне реки семь храмов насчитала, – прошептала Марфа на самое ухо Тихомиру и в очередной раз перекрестилась, с восхищением глядя на высокую колокольню древней монастырской обители.

Посмотрев на левобережный монастырь, Тихомир задумчиво вспоминал образы, которые ему еще на Валдае объяснял слепой Старец Афанасий:

– Обитель, обитатель, обитать, обретать, обретение.

* * *

Они остановились возле уже знакомых ворот у некрашеного палисадника старого трехэтажного бревенчатого терема. Несмотря на частичный новодел, терем с приметной полигональной кладкой фундамента был как белая ворона среди своих соседей – двухэтажных отштукатуренных кирпичных «близнецов».

В покоях их встречал Старец.

Тихомир и Марфа с удивлением смотрели в ясные глаза Старца.

Тихомир подошел к нему:

– Старец Афанасий, ты прозрел?

– Старец? – широкоплечий белобородый старик прищурил свои умные живые глаза и, рассмеявшись на вопрос Тихомира, жестом пригласил гостей присесть.

* * *

Тихомир, казалось, равнодушно, быстро осмотрел покои.

Лишь на секунду его взгляд остановился в одной точке, он еле заметно улыбнулся сам себе и что-то прошептал под нос.

Если бы Марфа наблюдала за ним в этот момент, то искренне бы удивилась тому, что Тихомира заинтересовала Божница в красном углу.

* * *

Она, наоборот, все внимательно осмотрела.

Первым делом Марфа перекрестилась на темный лик Божьей Матери с обилием надписей на полях. Марфе было невдомек, что эта редкая старообрядческая икона получила название «Огневидная», потому что ее яркие – красные, оранжевые и алые – тона символизировали кровь Христа, принявшего смерть ради всех людей.

Она очень удивилась тому, что Пресвятая Дева была изображена без Младенца на руках и ее голова – «эка невидаль» – повернута в правую сторону, но промолчала.

* * *

Покои, казалось, не менялись уже несколько веков – все носило на себе следы древности.

Некоторые из окон с резными наличниками были прикрыты снаружи деревянными ставнями, поэтому внутри царил полумрак.

Деревянные дощатые стены были без какой-нибудь отделки. Вдоль них стояли простые видавшие виды лавки. Рассохшиеся шкаф и горка с хозяйственной утварью были украшены затейливой резьбой. На полу, негромко поскрипывающем под шагами, была уложена массивная доска с уже давнишними потертостями да разошедшимися швами. Под потолком – темные балки, на которых висело несколько расшитых среднего размера бело-желто-красных мешочков. Марфа принюхалась – с травами. Широкая труба печного дымохода, идущего от нижней горницы, была облицована изразцами с цветочной росписью под изрядно потрескавшейся обожженной глазурью.

Вход в какое-то соседнее помещение отделяла не дверь, а тяжелая занавесь.

Занавесь колыхнулась. Тихомир и Марфа одновременно затаили дыхание и насторожились.

Они с облегчением выдохнули, когда из-под занавеси размеренно, по-хозяйски, вышел большущий черный кот с пушистым хвостом. Контур его белой манишки на груди и таких же белых носочков подчеркивал плавность неторопливых движений.

– Это – Бася, – сказал Тимофей и, пригладив подошедшего к его ногам кота, пояснил: – Сокращенно от Басилевс и Василий-Вася.

Марфа с улыбкой потянулась к коту:

– Ба-ся!

Тот недовольно зашипел, и она спешно одернула руку.

* * *

Петр на руках Марфы, до этого сосредоточенно рассматривавший потолок, начал засыпать.

Марфа, уже уставшая держать его на руках, скромно спросила:

– Мне бы куда сыночка положить?

Тимофей молча кивнул на занавесь:

– Там для вас все приготовлено.

Тихомир и Марфа напряглись и удивленно переглянулись: «Вдвоем?!»

Тимофей сделал вид, что не заметил их короткого замешательства.

* * *

За занавесью оказалась крохотная опочивальня. Окон не было. На высокой кровати с резными спинками, укрытой лоскутным покрывалом, возвышались многочисленные подушки, сложенные стопками «от большей – к меньшей». Рядом с кроватью стояли сундук и лавка.

«Одним словом – каморка», – подумал Тихомир.

* * *

– Афанасий брат мне кровный. Близнецы мы. А меня Тимофеем нарекли. По батюшке мы с ним, стало быть, Астафьевичи, а фамилия наша – Грузовы. Прародители наши были тысяцкими да посадниками Славенского конца города из числа новгородского боярства. – Старик пригладил окладистую бороду.

* * *

Тихомир взгрустнул, вспомнив матушку, единственного оставшегося родного человека: «Где она сейчас? Приехала ли в Москву? Уже три дня прошло, как отца отпели. Как она переживет его смерть?»

Марфа почувствовала настроение Тихомира и придвинулась к нему поближе, прикрыв его руку своей.

Тихомир нежно посмотрел на нее в ответ.

Эпизод 3. Маман

Самый русский германский город Висбаден, утопающий в июньской зелени, просыпался поздно. Точнее, поздно просыпалась отдыхающая там аристократия, в особенности та ее часть, которая устраивала для себя ночные посещения казино Spielbank Wiesbaden, а вся прислуга из местных и сезонные наемники просыпались еще до зари.

Этим ранним утром не спал и местный почтальон, который спешно доставил в роскошный отель Nassauer Hof срочную телеграмму для фрау Medved.

Принимавший телеграмму кельнер по слогам прочитал «Elizaveta», а затем с большим усилием выдавил из себя «Timofeyevna», после чего закатил глаза.

Почтальон понимающе кивнул и хлопнул лямками с перемычкой, украшенными вышивкой с эдельвейсами и поддерживающими кожаные штаны чуть выше колена – ледерхозен.

Содержание короткой телеграммы было на французском, поэтому осталось без их внимания.

Но в самом ее конце кельнер, теперь уже почти бегло, прочитал подпись «Tikhomir».

* * *

Фрау Елизавета Тимофеевна Медведь ничем не отличалась от других «отдыхающих» на термальных источниках, поэтому спустилась на завтрак только после полудня.

* * *

Чашка из тончайшего майсенского фарфора с горячим свежеприготовленным ароматным йеменским кофе средней обжарки выпала у нее из рук и разбилась вдребезги, когда она прочитала телеграмму Тихомира.

* * *

Елизавету Тимофеевну, всегда такую веселую и легкомысленную, в недоумении обступили почти все поздние посетители ресторана.

Слышались многочисленные вопросы, но она только и смогла выдавить из себя:

– Mon mari est mort...

* * *

Со временем сочувствующие разошлись.

Но она все сидела, сидела и ждала его.

* * *

Он подошел к ней сзади, положив загорелую сильную правую руку с длинными пальцами и ухоженными ногтями на ее изящное плечико.

– Я слышал печальную новость, – сказал он на французском с легким итальянским акцентом, – чему быть, того не миновать.

Она, может быть несколько и наигранно, всплакнула и посмотрела на него:

– Альфонсо! Ты поедешь со мной в Москву?

Он обошел ее и, приподняв лицо за подбородок, так, чтобы посмотреть прямо ей в глаза, мягко произнес:

– Конечно, Amore Mio. Я сделаю все, что ты пожелаешь.

Она прижалась щекой к его левой руке, на которой не было фаланги мизинца.

* * *

Елизавета Тимофеевна спешила собираться – столько вещей!

«Еще надо бы успеть заскочить в церковь заказать поминание», – подумала она между дел.

Елизавета Тимофеевна торопливо, то и дело приподнимая шуршащие юбки, взбиралась по крутой извилистой дороге, ведущей к храму между виноградников.

Проходя мимо большого православного кладбища, она не смогла сдержаться и разрыдалась.

Присев в густую траву, усыпанную небольшими, но яркими и разноцветными горными цветами, она закрыла лицо руками:

– Вернусь в Москву одна! Как мне можно было так поступать... К черту Альфонсо!

Собравшись с силами, она подняла голову, посмотрела на позолоченные купола и мелко перекрестилась на православные кресты, увенчивающие главы высоких ребристых «кокошников».

* * *

Подойдя ближе к храму, она посмотрела на его фасады, декорированные медальонами со скульптурными портретами православных Святых.

Здесь и сейчас все напомнило ей родную Москву.

* * *

– К черту Германию! К черту Европу! Скорее, скорее в Россию – на Родину-матушку, – твердо решила она.

* * *

Альфонсо очень удивился, когда увидел, как Елизавета Тимофеевна, не предупредив его, как договаривались, усаживается в фаэтон с одним только небольшим саквояжем да ридикюлем.

Он смотрел на нее во все свои огромные черные глаза, но она даже и не обернулась.

Альфонсо гневно проворчал какое-то странное ругательство...

* * *

Ни Елизавета Тимофеевна, ни Альфонсо и подумать не могли, что за ними пристально наблюдают. Это был один из недавних постояльцев отеля, который вел себя так скромно и уединенно, что на него не обращал внимания даже самый мелкий обслуживающий персонал. Единственной отличительной чертой неприметного мужчины средних лет, кроме военной выправки – идеально прямой спины, присущей только кавалеристам, можно было считать легкое прихрамывание на правую ногу, и то если хорошенько присмотреться.

Эпизод 4. Страсть

Елизавета Тимофеевна все-таки, по-женски, краешком глаза, видела остолбеневшего любовника.

Мурашки пробежали по ее телу, когда она вспомнила его атлетический торс с трапециевидной спиной, разукрашенной татуировками с причудливыми животными и странными символами.

* * *

Она прикрыла глаза и, под неторопливый цокот копыт, придалась воспоминаниям.

* * *

Их первая встреча состоялась здесь – в Висбадене, на каком-то очередном фуршете.

Елизавета Тимофеевна до сих пор не могла вспомнить, кто представил их. Она периодически казнила себя, что это, наверное, был сам Дьявол.

Она вспомнила, как учащенно билось ее сердце, когда он, без умолку тараторя, временами переходя на излишне эмоциональный, но такой певучий итальянский, рассказывал ей про музыку, композиторов. Ей было глубоко наплевать на все это, но, когда он первый раз сыграл ей на скрипке, она готова была безответно выполнить любые его желания.

Дальше все было как в тумане...

* * *

Как-то раз Альфонсо срочно куда-то засобирался.

Елизавета Тимофеевна не хотела отпускать его:

– Альфонсо, любовь моя, скажи, что случилось?

Он, сначала отпираясь, поведал ей:

– Пришел мой черед сопровождать гроб великого маэстро и учителя Никколо Паганини.

Она, конечно же, слышала о музыканте, и не самое лестное, но бывать на его концертах ей не доводилось, и уж не так она интересовалась модными течениями в музыке и самими музыкантами, чтобы быть осведомленной о смерти одного из них, пусть даже любимчика своего дорогого Альфонсо. Она вообще ревновала его ко всем и всему. С одной стороны, ей очень льстило, что практически все присутствующие дамы провожали его томными взглядами, а с другой – она не собиралась делить его ни с кем, и в том числе даже с каким-то там мертвым учителем:

– Я сочувствую твоей утрате. А когда он умер?

Альфонсо грустно усмехнулся:

– 27 мая 1840 года.

Она непонимающе переспросила:

– В 1840 году?

Он ответил:

– Да, эта трагедия произошла двадцать два года назад.

Она удивилась:

– Так почему же он не похоронен?

Он с грустью в глазах начал печальную историю:

– Во всем виновно Провидение. Когда Никколо выходил на сцену с бесстрастным лицом и брал в руки скрипку, то мгновенно преображался. Его губы складывались в сардоническую улыбку, глаза метали молнии, поза его была некрасива, неестественна, корпус невероятно искривлен. Его худоба была настолько подчеркнута, что, когда он кланялся, казалось, кости его скрипят и вот-вот рухнут грудой наземь. Во время игры Паганини раскачивался как пьяный, подталкивал одну ногу другой, выставляя ее вперед. Он то вскидывал руки к небу, то протягивал их к людям, взывая о помощи в своей великой скорби, и зал приходил в исступление...

Она удивленно спросила:

– Паганини всю жизнь был таким?

Он отрицательно покачал головой и, эмоционально жестикулируя, продолжил вдохновенный рассказ:

– Сохранился портрет маэстро в ранней юности, где он и красив, и строен. Но прошло время, и фигура музыканта изменилась самым страшным образом. Тысячи скрипачей изнуряли с утра до ночи свой организм теми же упражнениями, но лишь тело Паганини было перекроено таинственным портным на особый демонический лад. Впалая грудь его с левой стороны, где он держал скрипку, значительно расширилась, а рука заметно вытянулась. Пальцы, вроде бы и не длиннее, чем у обычных людей, во время игры растягивались, удлиняясь вдвое. Руку в локте Никколо легко поворачивал назад. А кисть! Она жила самостоятельно – просто отрывалась от предплечья. И как легко извлекал он из одной и той же струны самые высокие и самые низкие ноты!

Она была под впечатлением и прослезилась:

– Паганини был не такой, как все, а лучше всех!

Он, теперь уже проникновенно, продолжил:

– Его игра на скрипке была настолько виртуозной, что породила невероятные слухи – скрипач заключил договор с Дьяволом, а вместо струн на его скрипке натянуты кишки замученной им женщины. Паганини действительно играл так, что, казалось бы, это выходит за пределы человеческих возможностей, его успех у женщин был ошеломительным, а его персона была окружена ореолом таинственности.

После смерти Паганини епископ Ниццы Доменико Гальвано обвинил его в ереси: «Нечестивец, он перед смертью отказался принять святое причастие!» – и на этом основании запретил церковное захоронение его останков на местном кладбище: «Вот оно, последнее и несокрушимое доказательство дьявольской сущности скрипача, о которой все говорили уже давно!»

Послушные епископату церковники то и дело отказывали в погребении тела – несколько раз останки хоронили и выкапывали вновь. Началась жуткая одиссея праха великого музыканта. На кораблях он бороздил моря, на простых телегах могильщиков и на мрачных катафалках отправлялся с одного места на другое, но всякий раз словно неприступная стена вставала на его пути к кладбищу.

Она возмутилась:

– Почему епископ назвал Паганини еретиком?

Он усмехнулся:

– Думается, что до этого времени светлые головы официальных служителей Христа не могли понять, что это сам Господь, но никак не Дьявол дал этот талант великому скрипачу!

Паганини оказался жертвой хитрости и сутяжничества недоброжелателей, которые постарались сделать так, чтобы дурная слава маэстро затмила его несравненную одаренность и светлые стороны натуры великого музыканта.

Посмертное завещание Никколо Паганини заканчивалось так: «Запрещаю пышные похороны. Не желаю, чтобы артисты исполняли реквием по мне. Пусть будет исполнено сто месс. Отдаю мою душу великой милости моего Творца». Написавший эти строки, разумеется, не мог быть еретиком, и уж тем более неверующим человеком.

Как он мог в 1827 году удостоиться ордена Золотой шпоры – второй по значимости награды Ватикана, которую выдает только сам Папа Римский и только за «значительный вклад в дело распространения католической веры и иные деяния во славу святой Церкви», а после быть кинутым в пропасть отверженности?

Она снова прослезилась и спросила:

– Почему же все-таки епископ сказал, что Паганини оказался принять святое причастие перед смертью?

Он с болью прикрыл глаза:

– Перед самой внезапной кончиной приступ кашля чахотки вдруг скрутил Никколо. Он поднял было руку, чтобы осенить себя крестом и... не успел. Не хватило какого-то мига. Рука, что сорок лет, послушная гению, вдыхала человеческую душу в кусок безжизненного полированного дерева, та, что сделала миллионы и миллионы могучих взмахов, приподнялась и плетью упала вниз...

* * *

Она, тронутая романтичным рассказом, уже навзрыд заплакала и сквозь слезы предложила:

– Что я могу сделать для тебя?

Он, смутившись, попросил:

– Мне нужны деньги для сопровождения праха. А скрипкой сейчас много не заработаешь...

И, вздохнув, посмотрел на обрубок мизинца:

– Да и я – не Паганини.

Она поцеловала его искалеченную левую кисть и прижала ее к лицу:

– Ты прекрасно освоил технику игры правой рукой.

Он отмахнулся.

Она еще раз прикоснулась губами к его руке:

– Почему ты не хочешь рассказать мне, как случилось, что ты потерял мизинец? Любовь моя!

Глаза Альфонсо внезапно сделались жесткими:

– Когда-нибудь ты узнаешь об этом.

Елизавета Тимофеевна настаивала:

– Поведай мне сейчас!

Он немного смягчился:

– Это было наказание.

Она охнула и прикрыла ротик ручкой в белоснежной перчатке до локтя.

* * *

Когда она прижалась к нему, он горько усмехнулся:

– Скорее это было не наказание, а предупреждение.

Глаза Елизаветы Тимофеевны расширились, и она еще плотнее прижалась к нему:

– А какое может быть наказание?

Альфонсо очень тихо на самое ее ушко сказал:

– Смерть.

Елизавета Тимофеевна в ответ с любовью прошептала на ухо ему:

– Я дам тебе столько денег, сколько пожелаешь.

Он страстно поцеловал ее в губы.

Елизавета Тимофеевна улыбнулась, но затем стала серьезной:

– Мой муж обладает большим влиянием не только в России, но и в Европе. Он – «оружейный барон». Позволь мне обратиться к нему за помощью. Я думаю, что его связи помогут найти место для умиротворения праха твоего кумира.

Он горячо обнял ее:

– Не только я, но и все ученики великого маэстро были бы тебе обязаны до конца жизни!

Она кокетливо прощебетала:

– Меня интересуешь только ты...

* * *

Елизавета Тимофеевна была очень возмущена, когда на, кажется, простую просьбу принять участие в захоронении давно почившего скрипача получила очень быстрый и очень грубый ответ, да еще и на русском языке:

«Дорогая моя супруга! В ответ на Ваше письмо сообщаю, что моя помощь в этом деле невозможна. И не только потому, что я не могу, а скорее потому что не имею ни малейшего желания участвовать в этой фантасмагории по выколачиванию денег.

Настоятельно рекомендую Вам отказаться от общения с людьми, которые в силу Вашей доброты хотят ввергнуть Вас в пучину бед. Вы не понимаете, насколько серьезные дела происходят рядом с Вами, и Вам действительно стоит опасаться.

Убедительно прошу, даже приказываю Вам немедленно вернуться в Москву».

* * *

Елизавета Тимофеевна и не подумала отвечать мужу, сделав вид, что обиделась.

Конечно же, в ее головке пролетела мысль: «А что он станет делать?» – но она уже не хотела ничего менять.

Теперешняя жизнь очень отличалась от прежней – московской, где она не видела ничего для себя, для своей тонкой души...

Да, были театры, балы и приемы, но они были скучны и обыденны.

Муж, Андрей Георгиевич Медведь, все свое время проводил в труде, совершенно не уделяя ей внимания. Да, средств мужа было достаточно, и даже больше, чем требовалось для новых нарядов и модных вещиц...

Но ей хотелось новой жизни, ей было тесно и душно в том замкнутом мирке.

Она мечтала о новых ярких впечатлениях, ощущениях, эмоциях...

Эпизод 1. Иезуиты

– Медведь, говоришь? – переспросил Тимофей.

Тихомир кивнул:

– Медведь! Боярин! Беяр – от рыка его!

Тимофей загадочно улыбнулся:

– Да... Язык наш в звуках своих есть верный подражатель природы! Я почитаю язык наш столь древним, что изводы его теряются во мраке времен! Природа безгранична, поэтому и наш язык столь изобильный в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий и вместе столь сложный и простой, что каждый говорящий им может разговаривать особыми, приличными своему званию словами.

От такого пояснения Марфа удивленно приоткрыла рот.

Тимофей, глядя на нее, усмехнулся и, прищурив глаза, продолжил:

– Язык наш столь правильный, что наблюдательный ум часто видит в нем непрерывную цепь понятий, рожденных одно от другого, и по этой цепи может восходить от последнего до первоначального ее, весьма отдаленного звена.

– Мне много рассказывали про изводные слова нашего языка. И я начинаю понимать его, – поддержал Тихомир.

Тимофей внимательно посмотрел на Тихомира и вновь усмехнулся:

– А в Москве, небось, на французском объяснялся?

Тихомир смутился:

– В обществе – да. Но дома, с отцом – только на русском.

Тимофей качнул головой и с некоторым отчаяньем сказал:

– В том нет твоей вины! И у многих русских нет в том вины, что дети их позабыли родной язык. А знаешь почему?

Тихомир покачал головой.

– Иезуиты, – негромко промолвил Тимофей.

Тихомир оживился:

– Имеется в виду католический орден иезуитов?

Тимофей согласно наклонил голову:

– Официальное название ордена – «Общество Иисуса».

В христианстве существует традиция монашества. В первые века аскетизм или даже смерть за веру считалась для учеников самой большой радостью. Сначала это было пустынножительство, то есть верующие добровольно становились отшельниками. Потом монахи стали объединяться в общины. Они жили, подчиняясь одному лишь своему уставу и руководствуясь единой духовностью, связанной с традициями, заложенными их основателем. Появление новых монашеских общин и орденов напрямую связано со знамениями времени, которые диктовались самой церковью.

Тихомир сказал:

– Католичество создавало много различных орденов под своими знаменами, но все они были воинствующими – тамплиеры, госпитальеры, тевтоны.

Тимофей не согласился:

– Ты сейчас говоришь про крестоносцев, которые несли свое бремя в сообществах рыцарских орденов, правильнее сказать – в духовно-рыцарских орденах. Их занятием было охранение границ христианского мира да защита пилигримов на пути в Святую землю, а также участие в крестовых и других походах – против ислама на Святой земле, в Испании или у осман, против язычников в Литве, Пруссии...

Тихомир было нахмурился, как Тимофей глубоко вдохнул и со смыслом произнес:

– Но не всего можно добиться войной или применением физической силы. Хитрость Католической церкви заключалась в создании ордена, которому предстояло апостольское служение в разных сферах и разных формах, в качестве миссионерской, научной и христианско-просветительской деятельности.

Тихомир наклонился вперед:

– Такими стали иезуиты?

Тимофей так же наклонился ближе к Тихомиру, почти шепча:

– Система морали, разработанная иезуитами, ими самими называлась «приспособительной», так как давала широкую возможность в зависимости от обстоятельств толковать основные религиозно-нравственные требования. Для большей успешности их деятельности многим иезуитам разрешалось вести светский образ жизни, сохраняя в тайне свою принадлежность к ордену. Папство дало иезуитам широкие привилегии, освободив их от многих религиозных предписаний и запрещений и закрепив ответственность только перед орденским начальством. Орден возглавлял пожизненно избранный и утверждаемый самим Папой генерал.

Тихомир переспросил:

– Генерал? Почему – генерал, если это был не военный, а рыцарский орден?

Тимофей хитро улыбнулся:

– Это – загадка! Почему духовно-рыцарские ордена возглавляли Великие магистры, или как было принято говорить – «гроссмейстеры», а научно-просветительский орден иезуитов – генерал?

Эпизод 2. Игнатий

Жарким летним вечером из церкви Святого Петра на Монмартре вышли шестеро.

Их лица были суровы. Каждый молчал, видимо обдумывая слова мессы, призывающей противостоять Реформации, корни которой уже вовсю расползались по всей Европе.

Прищурившись на хоть и заходящее, но яркое после полумрака покрова церкви солнце, один из них вышел вперед и повернулся лицом к другим. Он поднял правую руку, призывая остальных к вниманию.

– На этом месте – у самой древней церкви Парижа – предлагаю создать группу, посвященную служению Христу, – громко сказал он.

Последние слова Игнатия де Лойолы утонули в звоне, доносящемся с высокой четырехгранной колокольни церкви, увенчанной крестом.

Звон, как знак свыше, добавил сверхъестественной торжественности моменту.

Все вздрогнули, подняли головы ввысь и перекрестились.

* * *

Старинные бронзовые врата, украшенные изображениями сцен жизни Святого Петра, Богоматери и Святого Дионисия, тяжело проскрипели, когда из церкви вышел священник, читавший проповедь.

Увидев его, все оживились.

Священник Пьер Эмииль Лазаар Фавр широко улыбнулся в ответ, и от этого его черты чистокровного француза обострились.

Один из присутствующих, португалец с очень яркими глазами, Симан Родригиш ди Азеведу, восхищенно, по-свойски называя его, сказал:

– Петр! Твоя проповедь произвела огромное впечатление и, наконец, поставила точку для принятия решения! Игнатий предложил создать группу противоборства еретикам-реформаторам.

Петр благодарно улыбнулся и посмотрел на Игнатия:

– Отдаюсь делу всем сердцем и душой!

Другой из семерых, смуглокожий испанец с иудейскими чертами, обратится к Игнатию:

– Игнатий, ты знаешь – я всегда буду с тобой!

Игнатий подошел к нему и положил руку на плечо:

– Диего Лаийнес, ты будешь моей правой рукой!

Все остальные наперебой начали говорить слова одобрения.

Игнатий посмотрел на каждого и торжественно произнес:

– Я, Игнатий де Лойола, на этом святом месте даю обет в нестяжании, целомудрии и паломничества в Святую землю!

Диего Лаийнес выступил вперед:

– Присоединяюсь к данному обету, и пусть меня ждет геенна огненная, если нарушу эту клятву!

За ним выступил богато одетый испанец:

– Я, Франциск Ксаверий, уповаю на Царство Небесное и отрицаю все земные богатства, все имущество!

После него продолжил еще один испанец, красавец, на которого то и дело поглядывали проходящие мимо молодые парижанки:

– Я, Альфонсо Сальмерон, даю обет моральной добродетели в полном воздержании и избавляю себя от рабства похоти плоти!

Следующий, и видно, что самый горячий из них испанец, энергично топчущийся на месте в ожидании слова, эмоционально выкрикнул:

– Николас де Бобадилья присоединяется к обету. Я совершу паломничество в Святую землю! Буду миссионером! Буду обращать в христианство неверующих везде, куда пошлет меня Христос.

Все шестеро обнялись.

Петр подошел к замкнутому кругу и, обняв всех широко раскинутыми руками, проговорил:

– Клянусь.

* * *

Спускаясь с самого высокого холма Парижа, они прошли рядом с четырьмя античными колоннами с коринфскими капителями, чудом сохранившимися после разрушения римского храма бога Марса, где была возведена церковь.

Игнатий остановился, подошел к ближайшей капители. Порыскав глазами вокруг, он поднял кусок обугленной головешки и начертал на основании три большие латинские буквы – J. H. S.

Развернувшись к остальным, он выкрикнул на латыни:

– Наш девиз: «Jesus Hominum Salvator».

Друзья повторили:

– Иисус людей Спаситель!

Эпизод 3. Орден

Когда Игнатий и его немногочисленные соратники были рукоположены в священники, состоялось общее собрание.

Все внимательно слушали красноречивого Лойолу:

– Небо закрыло нам путь в Землю обетованную с той целью, чтобы отдать нам весь мир. Немного нас для такого дела, но мы умножаем наши силы. Однако никогда отдельные члены не окрепнут в достаточной степени, если между ними не будет общей связи. Поэтому необходимо создать Устав для семьи, собранной здесь во имя Бога, и дать не только жизнь новорожденному обществу, но и вечность. Помолимся же вместе и каждый отдельно, чтобы воля Божья исполнилась. Мы, рыцари, призваны самим Богом, чтобы духовно покорить весь мир, чтобы наше товарищество образовало боевую дружину, способную просуществовать до конца мира. Сомневаться же в вечности мы не имеем права, потому что она обещана нам Богом и Иисусом Христом. Решено – создать орден. Если вы мне доверяете, то мы назовем наше товарищество Обществом Иисуса. Это название выше других, и оно внушено мне свыше в видении. Поэтому, дорогие братья, не ищите другого названия.

Раздались взволнованные голоса:

– Игнатий! Мы с тобой. Но найдем мы поддержку наместника Господа на земле?

Эпизод 4. Аудиенция

В глубине высоких папских апартаментов раздались гулкие шаги.

Двое швейцарских гвардейцев в полосатых красно-сине-желтых камзолах под кирасами, подняв головы в шлемах «морион» с красным плюмажем, раскрестили алебарды перед выходящим из дверей личной библиотеки Папы.

Человек в длинном черном одеянии нахлобучивал на себя черную шляпу с очень широкими полями, когда увидел поджидающего его кардинала.

Тот нетерпеливо теребил одну из тридцати трех пуговиц красной сутаны – «по числу лет земной жизни Иисуса».

Человек гордо поднял голову и пронзительно посмотрел на кардинала. По всему было видно, что он полностью удовлетворен аудиенцией Папы.

Кардинал кивнул ему – тот кивнул в ответ и, по-военному чеканя шаг, поспешил на выход.

Кардинал еще немного постоял, поразмыслив, и сделал знак гвардейцам впустить его.

* * *

Папа Павел III, стоявший у окна, обернулся и приветствовал гостя:

– Кардинал Джанпьетро Караффа!

Кардинал подошел и, приложившись губами к кольцу Рыбака, взволновано сказал:

– Ваше Святейшество, вы говорили с этим человеком больше часа. Я уповаю на вашу мудрость! Еще нет и трех лет, как вы пребываете на престоле святого Петра, а уже принялись за реформы, которые никто не поддерживает. Кардиналы находятся в недоумении и считают, что вы нарушаете договоренности, данные на конклаве – никаких реформ обычаев папской курии. Кардиналы закрывают глаза на привилегии, которые вы дали своим родственникам. Начиная с того, что доверили вашему сыну Пьетро Луиджи должность гонфалоньера, и теперь он главнокомандующий папской армией...

Папа жестом велел ему замолчать. Он медленно отошел от окна и уселся в резное высокое кресло, обитое нежнейшим красным бархатом.

Расправив белоснежную сутану, Павел III с ехидной улыбкой посмотрел на кардинала:

– Я понимаю, что вы пришли, в первую очередь радея за себя.

Кардинал стушевался.

Папа еще шире улыбнулся:

– Я помню свое обещание сделать вас Верховным инквизитором.

Кардинал наигранно возмутился:

– Ваше Святейшество! Я не радею за себя – я радею за курию! Моя цель – исправление нравов духовенства!

Папа успокоил его:

– Вы будете Верховным инквизитором!

Кардинал учтиво поклонился, но все же спросил:

– Когда Святейший Отец соблаговолит оказать мне такую честь?

Папа внимательно посмотрел на находящегося в затяжном поклоне кардинала:

– Я думаю, что потребуется год или два, чтобы получить полное согласие курии и договориться с испанцами.

Караффа прищурил глаза:

– Я уверен, что курия безоговорочно согласится. Мне многое известно о каждом из кардиналов...

Павел III возвел глаза и поднял руки к небу:

– Пусть Отец наш будет милостив к нам и поможет в переговорах с Испанской инквизицией.

Довольный кардинал распрямился.

* * *

Возвращаясь к началу разговора, Павел III сказал:

– Не вы ли, кардинал Караффа, еще будучи в Венеции, сами рекомендовали на рукоположение в священники Игнатия де Лойолы и его последователей?

Кардинал покорно склонил голову.

Папа продолжил:

– Игнатий де Лойола в свои сорок девять лет прошел тернистый путь. Он происходит из древнего баскского рода. Отличился в ратном деле. Был паломником в Иерусалиме.

Кардинал возразил:

– Такой путь прошли многие!

– Многие, но не каждый! Не каждый понял, что для апостольской деятельности необходимы знания. Почему только именно в тридцать три года Лойола начал обучение?

А после постиг многие науки: получил ученую степень по философии и грамматике, диплом магистра арифметики, геометрии и астрономии, а после курсов богословия прошел докторские испытания, – парировал возражение Папа.

Кардинал вопросительно посмотрел на него.

Отвечая на немой вопрос кардинала, Папа добавил:

– Являясь фанатично преданным Вере, Лойола собрал возле себя многих таких же, как он, ученых мужей. Все они на редкость образованные и обходительные люди, готовые, не щадя сил, защищать Папский престол. Поэтому они будут подчиняться только мне и никому больше!

Караффа удивленно смотрел на Папу.

Павел III многозначительно понизил голос:

– С их помощью мы изменим мир, изменим саму всемирную историю!

Кардинал, кажется, начал понимать Папу, но его все-таки терзали личные сомнения, и он решил уточнить:

– Зачем создавать орден для борьбы с протестантством в Европе, если вы собираетесь учредить Римскую инквизицию – Центральный инквизиционный трибунал. Зачем дублировать функции?

Папа успокоил его:

– Деяния инквизиции не будут перекликаться с миссией, которую я возложил на «Общество Иисуса». Вы будете двигаться коллинеарно. Вы – огнем и мечом, а он – силой знаний.

Караффа все равно утвердительно заявил:

– Великая инквизиция требует единоличного руководства!

Папа кивнул и добавил:

– Да будет так. Но завтра я издам буллу о принятии предложения Лойлы создать «Общество Иисуса» для борьбы с ересью. Иезуиты получат дозволение проповедовать во всех церквях.

* * *

По всему было видно, что кардинал остался доволен, и он поклонился в ответ.

Папа Римский внезапно стал очень серьезен:

– Но их настоящая миссия останется секретом, между нами.

Кардинал принял высочайшее решение еще одним молчаливым поклоном.

Павел III указал ему на стопку бумаг, лежащую на невысоком изящном столике у его кресла:

– Ознакомьтесь сами и ознакомьте кардиналов с уставом «Общества Иисуса».

Папа прикрыл глаза, давая понять, что аудиенция окончена.

* * *

Кардинал Джанпьетро Караффа начал читать устав прямо на ходу, только ступив за папскую дверь: «Товарищество, или „Общество Иисуса“, состоит из тех, которые во имя Бога желают быть вооруженными знаниями под знаменем Креста и служить одному Господу и Первосвященнику римскому – его викарию на земле. Принятые в общество должны дать обет целомудрия, бедности, послушания Генералу ордена и повиновения правящему церковью Папе. Генерал ордена не ограничен в своей власти, но он обязан составить конституцию или устав Общества с согласия большинства сочленов, в управлении же делами Общества ему представляется полная свобода...»

Дочитав устав до конца, Караффа оценил его безапелляционное составление и понял, чего добился иезуит. Но, хорошо зная Лойлу, он понимал, что тот не мог бы самостоятельно разработать стратегию миссии, а это была дальновидная идея Павла III, а может быть, даже и не его...

* * *

Немного погодя, когда кардинал Джанпьетро Караффа ушел, Павел III встал и в раздумьях начал медленно прохаживаться по библиотеке. Он осматривал темные от времени корешки книг, по некоторым из них провел рукой. Затем остановился.

Тяжело вздохнув, он подошел к небольшому бюро из мореной лиственницы.

Взяв небольшой лист бумаги, он провел пальцем по водяному знаку с личным гербом Папы Павла III, изображающему щит с синими лилиями на золотом фоне, расположенный на скрещенных папских ключах и увенчанный тиарой.

Помедлив, он обмакнул перо в чернильницу, сделал короткую запись: «Дело сделано». Положив письмо в конверт с ювелирным оттиском личного герба, он позвонил в колокольчик... и потребовал сургуча.

Письмо было незамедлительно доставлено по секретному адресу в Венеции.

Эпизод 5. Миссия

Тихомира все-таки одолевал вопрос, и он переспросил:

– Так почему Лойола стал генералом?

Тимофей рассмеялся:

– Для пущей важности и загадочности! На самом деле Лойола был избран первым генеральным настоятелем ордена, сокращенно – «генералом». Орден должен был раскинуть свои сети по всему миру, а в каждой стране должен был быть свой настоятель ордена.

И, действительно, по плану Папы Павла III одной Европы было недостаточно, и для последующего расширения влияния католицизма иезуиты развернули активную миссионерскую деятельность в Южной Америке, Африке, Индии, Китае и даже в далекой Японии.

Тихомир, довольный собой, сделал вывод:

– А над всеми настоятелями, конечно же, стоит генеральный настоятель!

Тимофей согласился:

– В дальнейшем и по сей день генералы ордена избираются на Генеральной конгрегации и исполняют эту роль пожизненно. И, как и первый генерал Лойла, находятся в прямом подчинении Папы Римского и никого другого.

Довольный собой, Тихомир стал слушать дальше:

– При том, что сам орден действовал внутри церкви, внутри него существовала четкая иерархия и военная дисциплина. У монахов было три обета: обет целомудрия, обет бедности и обет послушания генералу. Беспрекословное повиновение генералу и начальникам нашло выражение в их формуле, записанной в уставе ордена иезуитов: «Каждый из вступивших в орден должен предоставить Провидению в лице своих начальников так управлять собою, как если бы он был трупом, которому можно придать любое положение».

Тихомир задумался и спросил Тимофея:

– А каков был план папы?

Тот очень серьезно ответил:

– Папа Павел III понял, что «просвещением» можно добиться большего, чем мечом, и цели ордена содержались в строжайшем секрете. Хочешь подчинить себе людей – «просвети» их, как тебе надо, и особенно неокрепшие умы – детей!

После создания ордена иезуиты ввели бесплатную систему образования, основанную сначала на глубоком изучении Святого Писания, греческого, латинского языков и литературы. Эта образовательная система была внедрена почти во всех странах, а преподавание в иезуитских коллегиях велось на очень высоком уровне. После оно затронуло самые разные сферы. Среди иезуитов было немало богословов, но основу составляли мужи, весьма образованные в области математики, естествознания, астрономии, военного дела, картографии, знания иностранных языков. Умы всегда притягивают к себе другие умы, умные люди всегда тянутся к более умным, поэтому в этих коллегиях учились и Мольер, и Лопе де Вега, и Вольтер.

Тихомир удивленно спросил:

– А Россия? Россия ведь православная страна!

Тимофей выпрямился и повел плечами:

– Когда влияние иезуитов в Европе возросло, представителей «Общества Иисуса» подвергли гонениям. Под давлением европейских королей и светских особ тогдашний папа римский был вынужден запретить деятельность ордена. После роспуска общества в Европе иезуиты перебрались на территорию далекой Российской империи под покровительство Екатерины II.

Тихомир удивился:

– А зачем это надо было императрице?

Тимофей развел руками:

– Много есть загадок в нашей истории... И только потому, что иезуиты продолжали свою деятельность в Российской империи, в 1814 году орден был восстановлен во всей Европе.

Тихомир сосредоточился:

– Чего же добились иезуиты своей просветительской деятельностью в России?

Тимофей нахмурился:

– С одной стороны, они занимались образованием, и тут, очевидно, не может быть замечено ничего плохого. В иезуитских коллегиях дети постигали знания. Конечно же, это не были дети простолюдинов. К примеру, в иезуитской коллегии Санкт-Петербурга воспитывались дети только из аристократических семей. Многие иезуиты были друзьями, советниками и духовными наставниками представителей аристократии. Некоторые русские аристократы стали иезуитскими священниками, несмотря на то что в те времена это влекло за собой потерю всех имущественных прав.

Марфа охнула.

Тимофей кивнул ей:

– Да! Законы, связанные с переходом православных в католичество, были довольно суровы.

Тихомир спросил:

– А с другой стороны?

Тимофей внезапно переменился и эмоционально высказал:

– Хочешь погубить народ – истреби его язык! С чего начать? С воспитания.

С иезуитов это и имело свое начало! Есть ли в наше время хоть один дом, кроме самых бедных, в котором бы детей наших не воспитывали французы? Это обыкновение так возросло и усилилось, что уже надо быть героем, чтобы победить предрассудок и не последовать общему течению! Попытайтесь сказать, что языку нашему, наукам, художествам, ремеслам и даже нравам принятое по несчастию всеми правило наносит вред?!

Тихомир, недопонимая, спросил:

– А что плохого в том, чтобы изучать французский язык?

Тимофей укоризненно покачал головой и на одном дыхании, возбужденно выпалил:

– Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам?

Для того, чтобы приобресть познания. Но тогда все языки нужны! На греческом писали Платон и Гомер, на латинском – Вергилий и Цицерон, на итальянском – Данте и Петрарка, на английском – Мильтон и Шекспир. Для чего ж без этих языков мы можем быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем – иначе за что нам все другие и даже свой собственный язык так уничижать перед французским, что мы их едва разумеем, а по-французски ежели не так говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться? Стало быть, мы не по разуму и не для пользы обучаемся ему, что ж это иное, как не рабство?

* * *

Тимофей немного успокоился и отдышался:

– Скажут: да он потому необходимо нужен, что сделался общим и употребительным во всей Европе. Я о Европе сожалею, но еще более о России сожалею. Потому-то, может быть, Европа и пьет горькую чашу, что прежде, нежели оружием французским, уже была побеждена их языком. В переведенной с французского книге «Тайная история нового французского двора» описывается, как их министры, обедая у принца своего – Людвига, рассуждали о способах искоренить Англию. Один из них, Порталис, говорил: «Всеобщее употребление французского языка служит первым основанием всех связей, которые Франция имеет в Европе. Сделайте, чтоб в Англии также говорили по-французски, как в других краях. Старайтесь истребить в государстве язык народный, а потом уже и сам народ. Пусть молодые англичане тотчас посланы будут во Францию и обучены одному французскому языку, чтоб они не говорили иначе, как по-французски, дома и в обществе, в семействе и в гостях, чтоб все указы, донесения, решения и договоры были писаны на французском языке. И тогда Англия будет нашею рабою».

* * *

Тимофей замолчал и отвернулся к окну.

* * *

После долгой паузы Тихомир спросил:

– Так что же русский язык?

Тимофей, уже, казалось, совершенно успокоившись, посмотрел на него и ответил:

– Я всего себя самого посвятил изучению русского языка, или лучше сказать – славяно-русского языка! Теперь боюсь, что мне одному остатков жизни не хватит восстановить забытый корнеслов и оживить для всех на земле древо жизни.

Наш язык – древо, породившее отрасли иных наречий!

Исследование языков привело меня к одному первобытному языку и открыло: как ни велика их разность, она не оттого, чтоб каждый народ давал всякой вещи свое особое название. Одни и те же слова, первые, коренные, переходя из уст в уста, от поколения к поколению, изменялись, так что теперь сами на себя сделались не похожими, пуская от этих изменений своих тоже сильно измененные ветви. Слова показывают нам, что каждое имеет свой корень и мысль, по которой оно так названо.

Правильность и непрерывное течение мыслей, видимое в словах славяно-русских, так велики, что ежели бы человеческие умы открыли, объяснили для себя их изводы, то знание всех вообще языков озарилось бы непроницаемым доселе светом. Светом, освещающим в каждом слове первообразную, произведшую его мысль.

* * *

Тихомиру очень ясно вспомнились слова Знахарки: «...Вторые принесли с собой очень много бед, и самое страшное то, что они разделили единый язык на многие и переврали истинное значение слов...»

* * *

Тимофей тем временем продолжал:

– Ни один язык, особливо из новейших европейских, не может равняться по этому преимуществу с нашим. Иностранным словотолкователям, для отыскания первоначальной мысли в употребляемых ими словах, следует прибегать к нашему языку. В нем ключ к объяснению и разрешению многих сомнений, который они тщетно будут искать в своих языках. Мы сами можем увидеть во многих употребляемых нами словах, почитаемых за иностранные, что они только по окончанию чужеязычные, а по корню – наши собственные.

Не надлежит слово человеческое почитать произвольным изобретением каждого народа, но общим источником, текущим от начала рода чрез слух и память от первейших предков до последнейших потомков.

Как род человеческий от начала своего течет подобно реке, так и язык с ним вместе. Народы размножились, рассеялись и во многом изменились лицами, одеждою, нравами, обычаями. И языки тоже. Но люди не престали быть одним и тем же родом человеческим, равно как и язык, не престававший течь с людьми, не престал, при всех своих изменениях, быть образом одного и того же языка.

Тихомир нетерпеливо перебил его:

– А как же древние языки – греческий или латинский?

Тимофей покачал головой:

– Все древние языки, кроме славянского, сделались мертвыми или малоизвестными, и хотя новейшие ученые мужи и стараются приобретать в них познания, но число их мало, и сведения в чуждом языке не могут быть столь обширны. Новейшие же языки, заступившие на место древних, потеряв первобытные слова и употребляя только их ветви, не могут более быть верными путеводителями к своим началам.

* * *

Где-то невдалеке раздался колокольный звон.

Тимофей встал и перекрестился на икону.

Его примеру торопливо последовала Марфа.

Эпизод 1. Заветы

Тихомир с удивлением увидел, как Тимофей перекрестился:

– А брат твой, Афанасий, в Бога не верует!

Тимофей отмахнулся:

– Знаю я: верит он в Высший разум!

История эта длиною в жизнь, в мою жизнь и в его, стало быть...

Мы с ним сызмальства были не разлей вода. Вместе постигали языки да науки. Особливый интерес имелся у нас к священным писаниям да лицевым летописным сводам. Думалось нам в ту пору: откуда род людской на земле народился да откуда язык человеческий проявился?

Старые писания довелось нам держать в руках – писанные еще до расколов церквей.

И на древнегреческом, и на древнеиудейском, и на латыни читали мы древние книги.

Тихомир непроизвольно провел рукой по карману, где лежал компактный томик Ветхого Завета Масоретского издания Русской православной церкви, который внимательно изучал по дороге:

– Священные Писания?

Тимофей подтвердил:

– Появление первого Священного Писания ведется от святого пророка Моисея.

Тихомир вполголоса переспросил:

– Пророка Бога или пророка Господа?

Тимофей, помолчав, сказал:

– Это стало самым первым что ни на есть противоречием между мной и братом – Бог или Господь, Элохим или Яхве...

* * *

Возникла пауза.

Марфа заерзала на лавке, и та скрипнула.

* * *

Тимофей встрепенулся и тяжело вздохнул:

– Дальше – большее последовало... раскол...

Тихомир вопросительно посмотрел на Тимофея, тот, отведя взгляд, продолжил:

– Мы спорили, кем было написано первое Священное Писание.

Тихомир удивился:

– Так все знают, что Моисей получил откровение и записал его.

Тимофей кивнул:

– Сказано, что Бог воззвал к Моисею, призвав вывести народ Израиля из Египта.

Тихомир прищурился:

– Бог или Господь?

– Чтобы не было между нами споров, будем говорить «Всевышний» – «Аз есмь сущий»! – Тимофей затряс головой. – В другой раз, уже после Исхода из Египта сынов Израиля, Моисей получил от Всевышнего каменные Скрижали Завета с десятью заповедями. Так был заключен завет между Всевышним и избранным народом.

Тихомир переспросил:

– Заключен завет?

Тимофей объяснил:

– Завет – это договор.

Тихомир понимающе кивнул.

Видно было, что Тимофею было тяжело ворошить былое, и он тихо, еще находясь в своих мыслях, произнес:

– Я считал, что вместе с заветом Моисею были открыты истины Священного Писания, после чего он изложил свое Пятикнижие, записав на свитках пергамента.

Тихомир подтолкнул Тимофея к ответу:

– А брат твой, Афанасий, думал, что это не так?

Тимофей тяжело вздохнул:

– Брат считал, что Пятикнижие было написано несколькими авторами и уже после жизни Моисея. Он справедливо замечал, что в Священном Писании указаны цари, жившие после Моисея, что в нем описывается земля Израиля, или так называемая Палестина, какой она была уже во времена самих иудеев, объясняется происхождение названий мест. Брат рассуждал, что Моисей не мог знать тех царей и никогда не бывал в той земле – так мог ли он об этом знать, а после – написать?

Тихомир выразительно посмотрел на Тимофея.

Тот ответил:

– Я на то время думал, что Моисей, как Пророк, мог все видеть наперед!

Тихомир спросил:

– И из-за этого между вами возникла ссора? Раскол длиною в целую жизнь?

Тимофея покоробил вопрос, но он ответил, глядя прямо в глаза собеседнику:

– Пятикнижие являет собой пять первых книг Ветхого Завета, писанных на древнем иудейском языке. Пятикнижие на древнеиудейском языке называется Тора, что означает «учение». Изучая Тору, многократно переписанную в разные времена, мы поняли, что произошла подмена «учения» и текст Пятикнижия далек от исходного. От этого и Новый Завет, который ссылается на писания Ветхого – неправедный!

Тихомир удивился:

– Как так могло получиться?

Эпизод 2. Птолемей

Царь Египта Птолемей II Филадельф внимательно, и уже который вечер кряду, слушал, как ему читают «Священную книгу» на греческом языке.

Когда чтение было закончено, автор – историк и жрец Манефон – низко поклонился царю.

К тому времени Птолемей II уже прослушал многие труды Манефона: «Эпитому» – по физике, обширную «Апотелесматику» – по астрологии, исторические «Древнюю хронику» и «О празднествах» и исторический шедевр – «Египтику».

Царь был доволен:

– Ты порадовал меня, Манефон! Это наилучший твой труд, за исключением «Египтики».

Автор первой написанной истории Египта упал на колени и поклонился в землю.

Царь жестом приказал ему подняться:

– Сейчас среди греков стало много приверженцев «единого Бога», которого исповедуют иудеи. Я знаю, что иудеи составили свои «священные писания»...

Выдержав паузу, Манефон, поклонившись, сказал:

– Великий царь! Я выполню все, что ты пожелаешь.

Птолемей II приподнял руку, требуя внимания:

– Эти священные писания есть только на иудейском языке. Мне интересно и важно знать, как веруют в Иерусалимском храме. Я желаю, чтобы ты перевел их мне.

Манефон с поклоном ответил:

– Великий царь! Я с гордостью выполню твой приказ. Эти писания выполнены на арамейском языке, и я переведу их для тебя на эллинский язык.

Птолемей II почувствовал, что Манефон чего-то не договаривает:

– Слушаю тебя.

Историк поклонился:

– Великий царь! Позволь мне выразить свое мнение.

Птолемей II раздраженно посмотрел на него, но кивнул, предоставляя такую возможность.

Манефон с поклоном сказал:

– Великий царь! В Александрии множество мудрецов, которые без сомнения могут сделать перевод иудейских писаний, в том числе и твой покорный слуга. Но позволь предложить тебе, чтобы перевод сделали именно иудейские мудрецы из Иерусалима.

Птолемей II, не поворачивая головы, перевел глаза на Деметрия Фалерского – одного из основателей Александрийской библиотеки, до сих пор стоявшего в небольшом отдалении.

Тот низко поклонился:

– Великий царь! Теперь я понимаю, зачем ты призвал меня.

Птолемей II кивнул ему на Манефона.

Деметрий поклонился еще ниже:

– Великий царь! Я согласен с Манефоном – пусть перевод сделают иудеи из Иерусалима. Первосвященник Элеазар побоится передать тебе искаженный перевод, и ты будешь уверен в его истинности.

Птолемей II недолго был в раздумье:

– Будет так. Но пусть перевод будет сделан здесь – в Александрии.

Ты, Деметрий, напиши письмо в Иерусалим, чтобы Элеазар прислал ученых мужей.

А тебе, Манефон, поручаю проследить за их работой.

* * *

Когда Царь поднялся, чтобы уйти, Манефон и Деметрий одновременно упали наземь.

Глядя ему вслед, они переглянулись...

* * *

Птолемей II с гордо поднятой головой прошел мимо статуи Таис Афинской, так люто ненавидимой всеми женами его отца. Когда-то он пообещал отцу – Птолемею I Сотеру, другу и полководцу великого Александра Македонского, основателю династии царей Египта Птолемеев – сберечь скульптуру великого Праксителя от посягательств родни.

* * *

Манефон и Деметрий продолжали молчаливо стоять. Когда в дальнем углу дворца появилась тень, они с опаской низко поклонились.

– Ты все слышал. Мы сделали так, как ты велел, – сдавленно произнес Манефон.

Эпизод 3. Септуагинта

Тихомир вопросительно смотрел на Тимофея.

Тимофей объяснил:

– Иерусалимский первосвященник Элеазар очень рьяно взялся за дело и превзошел все ожидания царя Птолемея II.

В Александрию прибыли семьдесят два ученых, по двенадцать от каждого колена Израилева, которые привезли с собой для перевода подлинник Торы. Каждый переводчик получил отдельную комнату и не мог общаться с другими переводчиками. На удивление Манефона и Деметрия, по окончании переводов выяснилось, что все семьдесят два перевода совершенно одинаковы. Этот перевод получил название Септуагинта – «перевод семидесяти».

Тихомир спросил:

– Это был истинный перевод Торы – Ветхого Завета на древнегреческий язык?

Тимофей ответил:

– Да, Септуагинта была истинным переводом Торы на древнегреческий!

Тихомир спросил:

– А Новый Завет – это новый договор?

Тимофей ответил:

– После воскресения Христа начали появляться Евангелия – Евангелие от Марка, от Луки, от Матфея... которые мы знаем как Новый Завет. Первая часть Священных Писаний признается как иудаизмом, так и христианством и называется Ветхий Завет, другая часть получила название Новый Завет, она прибавлена христианами и признается только ими. Считается, что договор – Ветхий Завет, заключенный Всевышним с иудейским народом через Моисея, – сменен, благодаря явлению Исуса Христа, Новым Заветом, заключенным уже со всеми народами.

Тихомир и Марфа молча слушали.

Тимофей посмотрел на их заинтересованные лица и продолжил:

– Во времена Исуса Христа, которые сейчас знаменуются началом новой эры, Иудея оказалась под властью Рима.

Иудея страдала под римским гнетом, что приводило к многочисленным восстаниям, а после – к Иудейским войнам. Последнюю из них, по приказу римского императора Нерона, начал полководец Тит Флавий Веспасиан, а закончил его сын, получивший при рождении имя своего отца – Тит Флавий Веспасиан. Так, через сорок лет после воскресения Христа, или в 70 году новой эры, в результате войны был разрушен Иерусалим.

Тихомир сказал:

– А какое отношение это имеет к подмене?

Эпизод 4. Раввин

Утренний порывистый ветер ещё не успел разогнать дымку, перемешанную с ядовито-черным воздухом пожарищ Иерусалима – почти полностью разрушенной крепости, еще недавно защищенной величественной тройной линией стен с четырехугольными массивными башнями из белого мрамора, окруженной скалистыми обрывами и рвами.

* * *

Из походного шатра у подножья Елеонской горы вышел сын великого полководца Тит Флавий Веспасиан – в недалеком будущем второй римский император из династии Флавиев. Тит осмотрел разрушенные метательными машинами стены крепости.

Перевел взгляд на свою армию, переданную ему отцом полгода назад. Армия стояла тремя лагерями – двумя на севере и третьим на юге – и включала в себя четыре тысячи легионов и большое количество союзников-сирийцев. Это было более шестидесяти тысяч человек против городского гарнизона в двадцать четыре тысячи в начале осады.

К вечеру у южных ворот Иерусалима собралась большая толпа.

Иудеи держали на плечах гроб, наспех сколоченный из обломков нетесаных досок.

Разносились стенания:

– Великий рабби Иоханан бен Заккай стал жертвой заразной болезни...

Стража ворот, выполняя зилотский приказ, преградила путь.

Ученики раввина силой пытались прорваться:

– Мы хотим похоронить его на кладбище за стенами города!

Но стража не поддавалась.

Началась потасовка, и стражники призвали лидера зилотов – Иоанна Гискальского.

Тот поразился преданности учеников Заккайи, от бессилия едва державшихся на ногах, и, учитывая известность фарисея, разрешил:

– Пусть идут только самые близкие. А когда захоронят, пусть вернутся – под страхом казни родственников.

Ученики раввина согласились:

– Да будет так!

Один из стражников захотел было открыть гроб, чтобы убедиться в подлинности смерти фарисея, но оттуда исходил такой смрадный запах, что он отказался от этой мысли.

* * *

Стража наблюдала за процессией, которая вышла за стены Иерусалима и направилась в сторону Елеонской горы, где располагалось древнее кладбище.

Из-за кустов начинающего зацветать красноватыми бутонами тамариска вышло пятеро римских легионеров.

Один из них, с глубоким шрамом через все лицо, без шлема, в тунике поверх доспехов, оберегавшей их от лучей солнца, криво улыбнулся. Он жестом приказал опустить гроб. Иудеи повиновались.

«Лицо со шрамом» подошло к гробу и сильно, с ударом, толкнуло его. Гроб перевернулся на бок, крышка, прибитая кривыми проржавевшими гвоздями, отвалилась в сторону.

Когда Иоханан бен Заккай выпал из гроба, раздался раскатистый смех нападавших.

Его ученики сгруппировались возле раввина, но боялись близко подойти к вооруженным.

Их глаза в ужасе расширились, когда «лицо со шрамом» поднесло к шее раввина обоюдоострый короткий меч.

* * *

За спинами послышалось громкое:

– Римлянин! Убери свой гладиус!

Все оглянулись на властный голос.

На небольшой возвышенности стоял невзрачный человек с иудейскими чертами лица, но в высших римских доспехах.

Римляне узнали в нем Иосифа Флавия, приближенного Тита.

Флавий жестом приказал им убраться, и воины беспрекословно ретировались.

* * *

Ученики бросились к Иоханану бен Заккайе и подняли его на ноги:

– Великий рабби!

Флавий с трудом узнал в растрепанном оборванном человеке, среди разлагающихся трупов крыс с невыносимой вонью, раввина, с которым встретился еще в начале войны.

Тогда Иоханан бен Заккай предрек Веспасиану быть императором.

* * *

Флавий и Заккай смотрели друг другу в глаза.

* * *

В голове Иосифа Флавия промелькнули воспоминания о том самом дне:

«Представ перед Веспасианом, Иоханан бен Заккай сказал:

– Мир тебе, о – царь! Мир тебе, о – царь!

Веспасиан сурово ответил ему:

– Ты дважды заслужил смерть: одну – я не царь, а ты назвал меня царем. А вторую – если я царь, почему не предстал предо мной раньше?

Тогда Иоханан бен Заккай сказал ему:

– Что до слов твоих, что ты не царь – истинно, что ты царь, ибо не будь ты царем, Иерусалим не был бы предан в руки твои, ибо сказано: «Ливан падет от сильного». Нет «сильного», кроме царя, как сказано: «И будет царь его из его народа, и сильный его выйдет из среды его».

А Заккай вспоминал, как сделал предложение великому Веспасиану, от которого тот не смог отказаться...

...И спустя несколько дней Веспасиан был отозван в Рим, чтобы принять императорский титул.

Иоханан бен Заккай, обнявшись, простился с учениками, которые были вынуждены вернуться в город, и долго смотрел им вслед, шепча губами молитву.

Флавий сказал ему:

– Помолись за себя!

Заккай обернулся к нему.

Флавий объяснил:

– Тебя ждала незавидная участь многих, стремящихся покинуть город. Алчность римлян, подогреваемая злобой к стойким и отважным защитникам Иерусалима, так велика, что они взрезают животы пытавшихся уйти из города, разыскивая, не найдется ли проглоченных золотых монет в их желудке.

* * *

Иоханан бен Заккай стоял на коленях перед Титом. Тот полубоком, с презрением глядя на него, слушал Иосифа Флавия, который нашептывал на ухо:

– Это тот самый раввин, который предсказал твоему отцу, великому Веспасиану, что он станет императором.

Тит пребывал в хорошем настроении.

Он призвал к себе Иосифа Флавия и, когда тот с поклоном вошел в шатер, сказал:

– Пиши, мой верный иудей.

Будущий император Рима надиктовал:

– Мой великий отец! Иерусалим исчез с лица земли! Готовь триумф для победителя!

Тит стал прохаживаться по шатру, формулируя мысли.

Флавий знал, что Тит, как и все римляне, презирал иудейский народ. Он был отличным полководцем, но недальновидным политиком.

После некоторых раздумий Тит действительно сделал знак – записывать дальше:

– Я сделал, что ты просил. Этот раввин жив, и я позволил ему открыть новую школу. Я не понимаю, зачем тебе уничтожать Иерусалимский храм и иудеев сейчас, чтобы строить их школы потом? Я надеюсь получить объяснения о христианах. Их община очень малочисленная, и с ней легко можно справиться тотчас же. Почему ты не хочешь искоренить веру христиан? Эти две веры, хотя враждебны одна другой, имеют одно и то же основание, потому что христиане произошли из иудеев.

Флавий записал «слово в слово» и ожидал, что полководец продолжит диктовку.

И Тит продолжил:

– Но разве уже не было много говорено о христианах в Риме при пожаре Нерона?

Я знаю, что Нерон был безумным, но не могу понять, что могло повлиять на него так, чтобы он отказался от императорского трона, принял иудаизм и безвестно удалился. Надеюсь, что ты поведаешь мне ответ при встрече.

* * *

Закончив писать, Флавий с поклоном, пятясь задом, вышел из шатра. Щурясь на уходящее солнце, его лицо растянулось в широкой улыбке.

Эпизод 5. Синедрион

Тимофей рассказывал дальше:

– ...И если спасти Иерусалим было невозможно, то для спасения традиции ожидания Машиаха через искажение библейских текстов созрели все условия.

Тихомир переспросил:

– Ожидания Машиаха?

Тимофей ответил:

– В иудаизме слово Машиах означает Мессия или Спаситель. Иудеи верят, что Спаситель, потомок царя Давида, будет послан Всевышним, чтобы осуществить избавление иудейского народа от власти других, а избавление иудеев принесет уже избавление и исправление народам всего мира.

Тихомир удивился:

– Так Спаситель же известен – это Иисус Христос!

Тимофей ответил:

– В христианстве Спасителем является Христос. Но иудеи его Мессией не признают. Хотя в христианском богословии роль Христа-Мессии, так же как и у иудеев, распространяется на все человечество.

Тихомир спросил:

– Поэтому и потребовалась подмена Торы?

Тимофей ответил:

– Именно для этого! Возьмем древнегреческую Септуагинту – текст преизобилует пророчествами о Христе, тогда как в подмененной Торе – текст от них очищен.

* * *

Настала очередь Марфы:

– А кто такие зилоты?

Тимофей пояснил:

– Зилоты – по-гречески ревнители. Они считали себя защитниками законов Всевышнего и всего иудейского народа. Сначала от греческого, а затем и от римского владычества, обосновывая это тем, что иудеями может управлять только Мессия.

Тихомир нетерпеливо подтолкнул Марфу, чтобы она не вклинивалась:

– А что дальше было с тем раввином?

Тимофей немного помолчал и ответил:

– Иоханан бен Заккай основал первую академию в небольшом городке Ямнии, недалеко от Средиземного моря. Так мудрецы иудейские подыскали себе новый центр, чтобы оттуда управлять своим народом и беспрепятственно совершать работу по исправлению священных текстов.

Тихомир спросил:

– Иудейский центр перешел в Ямнию?

Тимофей подтвердил:

– Да. Центр книжной учености из Иерусалима перешел в Ямнию. Здесь же, после разрушения Иерусалима, обосновывался и Великий синедрион.

Тихомир спросил:

– Великий синедрион?

Тимофей кивнул:

– Синедрион по-гречески – совместное заседание. Это верховный орган политической, религиозной и судебной власти у иудеев под председательством первосвященника.

Марфа перекрестилась.

Тимофей посмотрел на нее, перекрестился сам и продолжил:

– В Ямнии велась подготовка новых учителей – рабби, после которой они могли становиться «пастырями своих овец». Но, одновременно с этим, возродилась и стала развиваться идея ожидания прихода Машиаха.

Тихомир осторожно спросил:

– Ты сказал, что мудрецы из Ямнии управляли иудейским народом?

Тимофей развел руками:

– Да. Новая академия в Ямнии являлась хранительницей иудейских преданий, а Иоханан бен Заккай стал во главе Синедриона. А сам Синедрион состоял из фарисейских книжников, единственных оставшихся сплоченными среди общего разложения иудейского государства.

Синедрион имел право надзора за синагогами всего мира, решал все вопросы, касавшиеся вероучения, назначал или сменял старейшин племен. Его судебная власть была весьма обширна, он не только имел право судить лично или через своих судей, разбирать тяжбы, но и ведал делами уголовными, что давало ему право приговаривать к штрафам, тюремному заключению и ко всем видам телесного наказания.

Тихомир осторожно спросил:

– И к смертной казни?

Тимофей улыбнулся:

– Я понимаю, о чем ты хочешь спросить! Да, Синедрион мог выносить смертные приговоры, но на исполнение их требовалось согласие римских прокураторов. И, если верить хронологии Евангелий, Христос был осужден на смерть по приказу Синедриона, утвержденному Понтием Пилатом – прокуратором Иудеи.

Марфа заинтересовано спросила:

– Ты говорил о фарисеях, но кто они?

Эпизод 6. Фарисеи и саддукеи

Тимофей почему-то посмотрел вверх – в потолок, как будто бы возвел глаза к небу:

– Во времена иудейского государства, помимо прочих, было два основных течения – саддукеи и фарисеи, которые вели между собой непримиримую войну.

Саддукеями была часть иудеев, состоящая из священников и иерусалимских аристократов. Они стремились к богатству и занимали влиятельные позиции. Саддукеи пытались сохранить мир, принимая решения Рима, и были больше озабочены политикой, чем своей верой. Поскольку они с Римом не конфликтовали и принадлежали к богатому высшему классу, то их мало интересовали простые люди, которые также были невысокого мнения о них.

В отличие от саддукеев фарисеи были средним классом – торговцами и ремесленниками – и больше общались с обычными людьми. Фарисеи считали себя самыми ревностными исполнителями законов Всевышнего. Простые люди уважали фарисеев значительно больше, чем саддукеев.

Тихомир переспросил:

– Так различие между саддукеями и фарисеями было лишь в сословии по рождению и в их деятельности? Можно представить, что главным для саддукеев была политика, а для фарисеев – религия.

Тимофей несогласно покачал головой:

– Нет. Это не так! Основное отличие было в признании священных писаний!

Саддукеи признавали один только писанный закон Моисея – Тору, отвергая все народные обычаи, накопившиеся в течение столетий, и все постановления позднейших законоучителей, целью которых являлась изоляция иудейского народа и ограждение его от иноземного влияния. Но они были настолько самодостаточны, что отрицали участие Всевышнего в мирской жизни людей, отрицали и воскресение мертвых, и загробную жизнь, считая, что души умирают при смерти, и, как следствие, отрицали существование наказания или награды после земной жизни.

Фарисеи же считались искуснейшими толкователями закона, признавали, наравне с саддукеями, что Тора не отменима, но все свои усилия приложили к тому, чтобы примирить ее законы с жизнью. Целым рядом искусственных толковательных приемов и введением разного рода фикций они придавали букве закона не свойственный ей смысл. Они приравнивали устные предания к самой Торе. С течением времени эти предания добавлялись к священным писаниям, и фарисеи стремились строго следовать им.

Тихомир внимательно слушал и молчал, чувствуя, что Тимофей еще не все ему сказал.

Тимофей ухмыльнулся:

– Любые добавления к Заповедям Всевышнего, указанным в Торе, запрещены самой Торой!

Тихомир удивился:

– Получается, что и саддукеи, и фарисеи жили не по Законам Всевышнего!

Тимофей развел руками:

– Если саддукеи по праву рождения возвышались над простыми иудеями, то фарисеи возвысили себя над другими сами. Само слово фарисей означает отделенный от всех прочих иудеев, не живущих по столь строгим правилам. И действительно, фарисеи старались жить очень праведно.

Тихомир задумался:

– Но фарисеи достигли высот только благодаря тому, что упорно учились и постигли священные писания!

Тимофей пожал плечами:

– Простые люди с ними считались, почитали их за учителей Закона, их гнева боялись и никогда не дерзали с ними спорить о предметах веры.

Тихомир вклинился:

– Фарисеи имели духовный авторитет!

Тимофей просмеялся:

– На поверку этот авторитет оказался во многом сомнительным и безосновательным. Так, раздавая милостыню нищим, фарисеи имели обыкновение собирать вокруг себя толпу зрителей, чтобы те могли наблюдать за их щедростью. Соблюдая пост, они одевались в поношенные одежды и нарочно выкрашивали лица белой краской, чтобы окружающие могли убедиться в их изможденности от постных подвигов. Во время храмового богослужения фарисеи вставали в самый первый ряд молящихся, чтобы подчеркнуть свое превосходство.

Увлекаясь подобным, фарисеи почти утратили главный смысл священных писаний, которые они взялись толковать перед простыми людьми. Вместо любви и милости к ближнему они сделали главной целью своего благочестия мелочное следование различным обрядовым подробностям. И очень тем гордились, что соблюдают эти обряды.

Тихомир попросил:

– Расскажи больше про саддукеев?

Тимофей вздохнул:

– Название их происходит от имени Садок. Так звали священника, возглавлявшего богослужение в Иерусалимском храме во времена Соломона – великого царя, правившего иудеями за тысячу лет до пришествия на землю Христа. Саддукеи называли себя так потому, что считали, будто их традиция идет от этого первосвященника. И действительно, на протяжении многих столетий именно саддукеи занимали все главные посты в иерархии иудеев. Даже в период захвата Иудеи римскими войсками саддукеи, будучи первосвященниками, могли по-прежнему распоряжаться всеми сокровищами Иерусалимского храма, а это были огромные деньги.

Обладавшие властью саддукеи были подвержены искушениям, обычным для людей власти. Бесконтрольно управляя пожертвованиями на храм, они порой опускались до откровенных махинаций и обмана.

Тихомир спросил:

– В Евангелии указано, что Иисус Христос изгнал торговцев и менял из храма!

Тимофей закивал:

– Их изгнание из храма было по своей сути прямым обличением саддукеев в творимом ими беззаконии. Это в первую очередь касалось налога дидрахмы.

– Налог дидрахмы? – вопросом перебил его Тихомир.

Тимофей пояснил:

– Это налог на храм, как приношение Всевышнему.

Дело в том, что ежегодный налог на Иерусалимский храм и вообще любое денежное пожертвование на нужды храма можно было принести только специальными монетами – храмовыми сребрениками, на которых не было изображения римского императора. Считалось, что такое изображение осквернит сокровищницу. Поэтому паломникам сначала нужно было поменять свои деньги на сребреники и лишь после этого приносить пожертвование. Эту операцию выполняли менялы, которые ставили свои столы прямо у входа в Иерусалимский храм. За свои услуги они брали грабительскую комиссию, которая составляла почти две трети от обмениваемой суммы.

Но на этом изъятие денег у паломников не заканчивалось. Далее, на полученные сребреники они должны были тут же, во дворе храма, приобрести животных для принесения в жертву, как этого требовал иудейский закон. Стоили они здесь в разы дороже, чем в городе, но паломники готовы были платить эту завышенную цену. Дело в том, что храмовые служители проверяли все принесенные жертвы на отсутствие дефектов, а за проверку также приходилось платить. Чужой товар после такой экспертизы крайне редко получал положительное заключение. Чтобы избавиться от этой процедуры, люди вынуждены были покупать животных для жертв именно здесь, платя втридорога. Поэтому Христос и назвал меновщиков и продавцов скота разбойниками, обирающими богомольцев. Но разве смогли бы меновщики и торговцы устроить такое грабительское безобразие без разрешения первосвященников-саддукеев?

В их руки шла львиная доля прибыли от всех этих махинаций. А между тем у такой саддукейской жадности к деньгам и власти имелось свое «богословское» обоснование.

Тихомир удивленно посмотрел на Тимофея.

Тот поднял брови:

– Как ты должен помнить, в отличие от фарисеев, саддукеи не верили в загробное существование души и грядущее воскресение мертвых. Поэтому они стремились наполнить свою земную жизнь всевозможными благами, не надеясь на посмертное воздаяние. Этому способствовало и учение о том, что земное богатство Всевышний посылает лишь праведникам, в награду за их благочестивую жизнь. Узнав, что народ пошел за Христом, как за обещанным Мессией, первосвященники-саддукеи испугались, что новый царь лишит их привычной «кормушки», в которую они превратили свое служение. И решили его убить. Дальше – ты знаешь...

* * *

После этих слов Марфа расплакалась и, захлебываясь, прошептала:

– Саддукеи убили Иисуса...

* * *

Тихомир и Тимофей замолчали.

Казалось, что каждый думает о чем-то своем, но и тот и другой вспоминали Афанасия. Одному – брата, а второму – учителя.

* * *

Первым опомнился Тихомир:

– Тимофей! Так что там дальше произошло с Иохананом бен Заккайем?

Тимофей развел руками:

– Люди, по своей сути, не меняются...

После падения Иерусалима саддукеи перестали существовать.

Иоханан бен Заккай и фарисейские мудрецы, как и во времена саддукеев, посылали своих гонцов во все иудейские колонии Рима и взимали налог дидрахмы. Налог дидрахмы исправно вносился в казну Синедриона в Ямнии несмотря на то, что Рим немедленно, по разрушении храма, требовал уплаты его в пользу казны.

Тихомир неодобрительно покачал головой:

– Снова деньги... Всевышнему всегда нужны деньги...

Тимофей серьезно посмотрел на Тихомира, казалось, что он что-то хотел сказать, но промолчал.

Тихомир вслед своим словам удовлетворенно кивнул:

– Теперь я понимаю, как во времена Рима иудейские мудрецы управляли своим народом!

Тимофей откашлялся:

– Цепко взяв в свои руки соплеменников, фарисеи занялись совершенствованием свода своих законов и распространением их на всех иудеев, что и нашло свое выражение в составлении новых основ священных писаний и создании множества синагог, рассеянных по всему миру.

Тихомир спросил:

– Фарисеи начали редактировать Септуагинту?

Эпизод 1. Масореты

Тимофей замотал головой и возразил:

– Нет. Фарисеи редактировали Тору! Тору на древнеиудейском языке. Септуагинта была написана на древнегреческом языке и к тому времени – больше чем за триста лет – разошлась уже по многим странам, народам, и ее уже невозможно было изменить. Они стали редактировать ту Тору, которая была им подвластна, и на территории тогда уже разрушенной Иудеи при малом количестве народа были возможны изменения.

Тихомир спросил:

– А для чего они это делали?

Тимофей ответил:

– Они это делали для того, чтобы предотвратить переход иудеев в христианство.

Множество иудеев, убежденных проповедями апостолов и текстами Евангелия, стало веровать во Христа. Иудеи становились христианами, и синагога стала терять свою паству. То есть им надо было сделать Евангелие, которое появилось в новой эре, неправдоподобным писанием, то есть писанием, которому иудеи не должны доверять. И для этого они стали менять Тору, потому что в Евангелии десятки ссылок на Тору. Ссылается и сам Христос, и апостолы, и евангелисты на Тору, на закон, на пророчества.

Тихомир начал понимать:

– Масореты все это стали убирать из Торы? Тогда выходило бы, что Евангелие ссылается на несуществующие места Торы, то есть не имеет подтверждения в Ветхом Завете!

Тимофей согласился:

– Так оно и получилось! Но только спустя время. Потребовалось время, чтобы забылась старая Тора, выросло другое поколение и новая Тора уже не соответствовала бы Евангелию.

Тихомир задумался.

Тимофей посмотрел на него:

– Тора еще много раз будет редактироваться в последующие времена, но тогда была необходимость очень быстро внести изменения. Именно поэтому, почти сразу после обоснования в Ямнии, Иоханан бен Заккай передал свое место в Великом синедрионе другому раввину. После чего сам всецело отдался работе по внесению изменений в тексты и систематизации Торы и, соответственно, созданию новых правил, обрядов, преданий, проистекающих из нового текста. Эта работа, как сейчас можно сказать – «в первой редакции», была закончена в 100 году новой эры, или 5608 году от Адама. Синедрион провел канонизацию не только нового текста, но и отбросил целый ряд писаний как несозвучных с новыми представлениями о Машиахе и могущих пролить свет на искажения в хронологии.

Тихомир удивился:

– Целые писания были исключены?

Тимофей согласно закивал:

– Да. Вместо пятидесяти изначальных Священных Писаний стало тридцать девять новых! Как пример, в состав священных книг не включили исторические книги Маккавеев, повествующие о восстании Маккавеев в 165 году до новой эры, а, следовательно, явно уличающие новую хронологию в неточности. Их не признали священными.

Книжники-масореты, неутомимые труженики новой академии, изъяли из всех синагог во всем мире списки Священных Писаний, а сами Священные Писания – уничтожили!

Их заменили своими собственными. В дальнейшем ни одна книга Священного Писания не могла быть отдана в синагогу под страхом проклятия без того, чтобы двенадцать книжников не сверили ее по каждой букве с новыми текстами.

Тихомир покачал головой:

– Удивительно, что Иоханан бен Заккай в одиночку сумел организовать такое.

Тимофей раздраженно поморщил нос:

– Он и не делал все в одиночку. Одним из самых известных книжников, подъявших великий труд в этом отношении, был раввин Акиба бен Иосиф. Именно раввин Акиба впервые взялся за классификацию и собрал воедино устные предания, которые до сих пор ходили среди иудеев в виде разрозненных сведений и тайных свитков. Раввин Акиба насильно внес традицию в сам текст Торы, что искажало ее истинный смысл!

Тихомир задумался и сказал:

– Я понимаю! После разрушения иудейского государства необходимо было всеми способами укрепить власть фарисеев над иудейским народом.

Тимофей помотал головой:

– Но на этом фальсификации не закончились! Христианство все больше и больше распространялось среди иудеев, говоривших по-гречески. Сильным орудием в борьбе христианства с искаженными новоиудейскими представлениями о Мессии была именно Септуагинта, которая с логической непреложностью разъясняла иудеям все обстоятельства жизни Мессии и признаки его пришествия, его благодатного царства. Имея перед собой этот богодухновенный перевод древних ученых, новые мудрецы и книжники оказывались бессильными перед лицом истины. Вот почему раввину Акибе нужен был новый греческий перевод Святого Писания, который вполне соответствовал бы новоиудейскому пониманию священных книг и исключал бы всякую возможность их христологического истолкования и хронологии!

Тихомир сосредоточенно спросил:

– Хронологии?

Тимофей закивал:

– В Торе счет времени ведется от Сотворения мира, а рода человеческого – от создания Адама. И так дальше...

* * *

...В Септуагинте записано, сколько лет жил Адам, и указано, что он родил сына Сифа в 230 лет, прожил после этого 700 лет, и родил еще сыновей и дочерей, после этого умер в возрасте 930 лет. А в поддельной Торе сказано, что Адам родил Сифа не в 230, а в 130 лет, потом прожил еще 800 лет и умер.

Тихомир не понял:

– Так и тут тоже в сумме получается 930 лет. Какая разница?

Тимофей возмутился:

– Разница в том, что 100 лет от летоисчисления украдено. Всяко, дальнейший счет лет уже от Сифа – на сто лет от Сотворения мира меньше. Масореты то там, то сям изменяли летоисчисление и сокращали количество лет, прошедших от Сотворения мира.

Тихомир все еще непонимающе смотрел на Тимофея.

Тот разволновался еще больше:

– Пророками было предсказано, что первое пришествие Мессии произойдет в 5500 году от Сотворения мира. Именно в этом году в точном соответствии с пророчествами и было первое пришествие Христа. Для того чтобы обмануть иудеев, что распятый Христос не есть настоящий Мессия, и стали менять летоисчисление в Торе, уменьшая количество лет жизни упоминаемых в Писании так, чтоб получилось, что до пришествия Мессии еще очень далеко. Так в новой Торе раввина Акибы получилось, что до 5500 года еще аж 1700 лет!

Тихомир понимающе и заинтересованно закивал:

– А что дальше сделал раввин Акиба для фальсификации?

Тимофей развел руками:

– Масореты перевели свою новую Тору на древнегреческий язык!

Тихомир нахмурился:

– Раввин Акиба создал новую Тору для иудеев, говоривших на греческом языке!

Тимофей подытожил:

– То, что написал раввин Акиба, – искривленная, искаженная и неправильная Тора!

То есть это не Библия, а лжебиблия, которая была написана для того, чтобы обмануть иудеев-христиан. Раввин Акиба сохранял иудейский народ внутри синагоги, говоря, что Христос был не Мессия!

Тихомир заинтересованно спросил:

– Так что же было дальше?

Эпизод 2. Вульгата

Тимофей пожал плечами:

– Дальше был перевод Библии на латинский язык. Он был признан правильным в Риме и, под названием Вульгата, стал священным текстом католиков. Но, наверное, и сейчас он продолжает редактироваться и трансформироваться.

До этого тихонько сидевшая Марфа непонимающе повторила чудное слово:

– Вульгата?!

Тимофей улыбнулся:

– Да. Вульгата включает в себя не только Ветхий, но и Новый Завет. Ветхий Завет на основе масоретского текста, а Новый Завет – по греческим манускриптам.

Марфа спросила:

– А почему Вульгата?

Тимофей посмотрел на Марфу, потом на Тихомира и приглушенно сказал:

– Перевод был сделан на латынь не тем изящным языком, на котором говорили образованные и ученые люди тогдашнего латинского мира, а наоборот, языком простым, так называемым «вульгарным». В разговоре коренной римлянин пользовался формой языка, называемой «вульгарной латынью». Слово вульгарный в данном случае не несет ничего отрицательного, а означает просто народный. Классическая латынь являлась языком письменным, использовавшимся в судах, риторике и в административных целях, но не для неформальных бесед.

Тихомир понятливо кивнул, но Тимофей продолжил:

– Именно эту обиходную версию римская армия пронесла по Европе, и именно «вульгарная» латынь породила романские языки: итальянский, французский, испанский, португальский...

Тихомир спросил:

– А что послужило началом для создания Вульгаты?

Эпизод 3. Папа

* * *

В ходе первого тайного совещания вновь избранный Папа Сикст V назначил авторитетную комиссию для составления образцового издания Вульгаты и сам принял в ней участие.

* * *

По ходу в личные покои он приказал тотчас же принести ему разогретый сургуч.

* * *

Зайдя в библиотеку, он подошел к большому бюро из мореного дуба.

Взяв большой лист бумаги с водяным знаком, изображающим щит с приподнявшимся на задние лапы золотым львом на синем фоне, пересеченный слева направо красной лентой с шестиконечной звездой, расположенный на скрещенных папских ключах и увенчанный тиарой – личный герб Папы Сикста V, он обмакнул в чернильницу перо.

Папа каллиграфическим почерком написал: «Дело сделано. Рукописей Иеронима больше нет». Сложив письмо в конверт с изысканным оттиском личного герба, он запечатал его и позвонил в колокольчик.

* * *

Письмо было молниеносно доставлено в Венецию специальным курьером под охраной папских гвардейцев.

* * *

И уже через несколько дней последовал ответ, «пришедший» под охраной посланников.

Ответ представлял собой дряхлую сморщенную старуху, одетую в какое-то бесформенное длинное рубище черного цвета, которая, на удивление бодрым шагом и вызывающе амбициозно, шествовала к главному входу в Апостольский дворец.

Подойдя к Бронзовым вратам, она прошла сквозь строй швейцарских гвардейцев. Цепкими черными глазами внимательно разглядывая каждого, она молча ткнула пальцем в двоих из них. Те переглянулись, но, повинуясь суровому взгляду своего команданта, безропотно последовали вслед за «ведьмой».

Перед входом в часть дворца, приспособленную под казарму, старуха обернулась и ткнула указательным пальцем с длинным крючковатым грязным ногтем в грудь самого команданта.

* * *

Сердце старого бравого, закаленного в многочисленных баталиях вояки бешено заколотилось, на лбу выступили крупные капли пота, когда он, по приказу старухи, начал расстегивать потайные крючки командирского пурпурного камзола из мягкого бархата с золотистыми складками на широких рукавах.

«Ведьма» жестом приказала команданту лечь на ложе и не двигаться.

Из потайного кармана она извлекла ореховую скорлупу, наполненную какой-то вспененной жижей. С помощью большой иглы она занесла заразу в вену команданта, а после перевязала рану. Такая же процедура повторилась и с выбранными по какой-то причине, известной одной старухе, гвардейцами.

К концу дня гвардейцы почувствовали неимоверную слабость, затем их начало лихорадить. Лихорадка захватывала их все больше и продолжалась ровно три дня. После болезнь проходила легко, и на восьмой день они чувствовали себя прекрасно.

Старуха повторяла процедуру пять раз подряд.

Она позволяла себе отойти от подопечных только в короткие минуты, постоянно наблюдая за симптомами.

* * *

К середине мая процедуру претерпели все без исключения гвардейцы и основная часть курии, включая самолично Римского Папу.

* * *

В следующем году, после появления первой редакции «нового издания» Вульгаты, Папа Сикст V получил из Венеции короткое письмо: «Рекомендую осушить Понтинские болота. Следующей будет – малярия».

Марфа с любопытством спросила:

– А что у нас? Что русские?

Эпизод 4. Флорентийский собор

Тимофей ответил:

– В православной Византии, православной Руси и во всех без исключения православных церквях использовали только Септуагинту. На русский язык Септуагинта и Новый Завет были переведены Кириллом и Мефодием.

Довольная праведностью русской веры, Марфа стала размеренно креститься:

– Слава Богу!

Тихомир, вспоминая объяснения старца Афанасия о Кирилле и Мефодии, хитро улыбнулся.

Тимофей обратил внимание на иронию Тихомира, но не подал виду.

* * *

Он поднял руку, привлекая внимание:

– Но! В 1439 году во Флоренции на Вселенском соборе Папой Римским Евгением IV, византийским императором Иоанном VIII Палеологом и тридцатью тремя православными иерархами была подписана так называемая Флорентийская уния. Этот акт провозглашал объединение Православной и Католической церквей при главенстве Рима.

Византия тогда доживала свои последние дни – почти все владения ее попали уже в руки османов, и лишь одна надежда поддерживала императора – надежда на Европу. Подписывая унию, Иоанн надеялся при поддержке папы вернуть время крестовых походов.

С помощью объединенной армии европейских католических стран он рассчитывал разгромить османов и вернуть былое величие своей империи.

Свой интерес преследовал и Рим. С помощью новой унии папа рассчитывал укрепить авторитет Ватикана, который на тот момент сильно пошатнулся из-за грядущего раскола церкви. Реформация вскоре ввергла Европу в пучину раскола и религиозных войн.

И тогдашний папа надеялся остановить все это с помощью объединения христианских церквей.

Под давлением императора унию подписали почти все греческие епископы, присутствовавшие на Соборе.

Марфа перекрестилась и, как в прошлый раз, спросила:

– А что же русские?

Тимофей посмотрел на нее и ответил:

– Русская церковь заслуживает отдельного разговора. В те времена ее так же сотрясали смуты. Начались они еще при князе Дмитрии Донском и митрополите Алексее. Литовский князь Ольгерд не мог терпеть, чтобы его православные подданные подчинялись московскому митрополиту, потому что Литва была в постоянной вражде с Москвой. В итоге он сумел добиться того, что для юго-западной Руси, подвластной тогда Литве, константинопольский Патриарх поставил отдельного от Москвы митрополита. Так Православная русская церковь поделилась на две митрополии: киевскую и московскую. Они то соединялись, то вновь разделялись. Митрополиты присылались из Византии и родом были, обыкновенно, греки. Последним московским митрополитом из греков был Исидор.

Марфа спросила, перекрестившись:

– А почему Исидор был последний?

Тимофей развел руками и ответил:

– Исидор и стал последним как раз потому, что подписал акт во Флоренции.

Русское духовенство и великий князь Московский Василий II Темный отказались признавать Флорентийскую унию, в результате чего Исидор был низложен. Вместе с его низложением канула в Лету и сама практика назначения греков на русский митрополичий престол.

Тихомир переспросил:

– Получается, что Русская православная церковь в итоге отказалась признавать верховенство Ватикана?

Тимофей утвердительно кивнул:

– Да, Русская церковь пошла по совершенно самостоятельному пути и прекратила всяческие литургические отношения с греками.

Тихомир резюмировал:

– Получается, что и католики, и греки исповедуют Ветхий Завет на основе ложного масоретского текста, а русские – по праведной Септуагинте!

Марфа вжала голову в плечи и стала быстро креститься:

– Слава Богу... Слава Богу!

Тимофей остановил ее:

– Подожди и слушай дальше.

По возвращении в Константинополь большинство православных иерархов, которые согласились на унию во Флоренции, отказались от нее, заявив, что их насильно принудили к соглашению с латинянами. Греческое духовенство и народ пришли в раздражение, узнав об унии. Униатов начали считать за еретиков. И в 1443 году на Иерусалимском соборе всех приверженцев унии отлучили от церкви.

Марфа снова стала креститься.

Тимофей посмотрел на нее:

– В самой Византии в 1450 году произошло повторное осуждение восточными патриархами Флорентийской унии на соборе в Константинополе. Тогда же был низложен патриарх Константинопольский Григорий, являвшийся униатом.

Тихомир сказал:

– Таким образом, вся Православная церковь в итоге отказалась признавать верховенство Ватикана!

Тимофей подтвердил:

– Да, а после того, как в 1453 году Константинополь был взят османами, о Флорентийской унии просто перестали вспоминать.

Марфа расплакалась.

Тихомир спросил:

– Получается, что католики – еретики?

Эпизод 5. Ересь и грех

Марфа нахмурилась:

– Но простые католики! Откуда же им знать, что они исповедуют неправедную веру? Они не виноваты, что стали еретиками!

Тимофей стал очень серьезен:

– Ты задала очень сложный вопрос! Думается мне, что ответ на него дать будет не просто.

Ересь – это не просто ошибка или заблуждение, в которое впадает человек из-за незнания или неверного вывода.

Многие из людей родились и выросли в вере. Это относится и к Православной, и к Католической церкви, и ко всем религиям мира. Принадлежность к церкви воспринимается ими как нечто само собой разумеющееся. При таком отношении они не вникают в «тонкости».

Все эти «экзотические» представления скорее есть следствие незнания подлинной традиции, а не сознательного противления учению Церкви. Таких людей Церковь прежде всего должна наставлять, просвещать. Часто бывает, что простые прихожане имеют неправильное представление, но после объяснения спокойно осознают свою неправоту и принимают церковное учение. Не все прихожане владеют догматической терминологией, но я думаю, что можно пусть и не уметь объяснить суть собственной веры, но веровать при этом, переживать духовный опыт. Человек может иметь правильную духовную жизнь, но при этом не владеть какими-то богословскими или философскими терминами.

Теперь уже Тихомир очень серьезно спросил:

– Так что же такое ересь?

Тимофей так же серьезно ответил:

– Ересь – это сознательное искажение Священного предания, подрыв фундаментальных истин веры, догматов.

Тихомир ответил вопросом на свой вопрос:

– Получается, что ересь – это отклонение от норм господствующей религии, противоречащее церковным догматам?!

Тимофей согласно кивнул.

Марфа в порыве вклинилась:

– Тогда простые католики думают, что православные – еретики, а простые православные думают, что католики – еретики.

Тимофей кивнул:

– Все так и происходит. Католики, веруя в Бога и служа ему, думают, что умирают христианами. А православные думают про них, что после смерти католиков схватят бесы и затащат в ад, потому что они всю жизнь служили кому-то другому, думая, что служат Богу.

И наоборот.

Марфа перекрестилась:

– Грех-то какой!

Тимофей слегка улыбнулся, видя, что Марфа находится на грани:

– Не волнуйся так, Марфа. Простые верующие, что православные, что католики или какие-то другие, – не будут еретиками! За них в ответе их Пастыри! Ты же – люби Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя!

Тихомир спросил у него:

– Так веруешь ты?

Тимофей твердо сказал:

– Так верую я!

* * *

Марфа горько зарыдала и, захлебываясь, что-то пыталась сказать, но не смогла.

Тихомир уже давно понял, что эта простая русская баба все делает искренне, а значит, имеет высокую духовную чистоту с полным отсутствием каких бы там ни было низменных мыслей и чувств, до чего ему самому еще надо расти, и приобнял ее.

Она прильнула к нему.

* * *

Тимофей поднялся и, подойдя к ней, погладил по голове.

Марфа немного успокоилась и, промокнув кончиком наголовного платка крупные слезы, вопросительно посмотрела на Тимофея.

Тот очень ровным, успокаивающим голосом произнес:

– А вот грешниками люди могут быть! Ересь – это не грех, и грех – это не ересь!

Марфа широко раскрыла заплаканные глаза.

Тимофей добавил:

– Грех – это нарушение законов церкви. Грех – это когда ты знаешь, что делаешь против закона, но делаешь.

Тихомир сосредоточился и спросил:

– А кто же тогда контролирует самих Пастырей?

Тимофей спокойно ответил:

– Сам Бог!

Тихомир на это улыбнулся, а Тимофей продолжил:

– Есть и церковные правила по поводу ереси и греха. Скажем, есть правила, установленные Константинопольским собором. Четырнадцатое правило – как надо относиться к грехам Епископа, – то есть не ваше дело, как Епископ грешит, с ним Бог разберется. А пятнадцатое правило – как относиться к ереси Епископа, – то есть, как только услышал кто-то открытую проповедь ереси от Епископа, любой прихожанин тут же должен относиться к этому Епископу как к собаке, а не как к Епископу, безо всяких Соборов. Вот такая разница между грехом и ересью.

Марфа спешно перекрестилась троеперстием.

Тихомир не унимался:

– Так самое главное в вере – это догматы?

Эпизод 6. Догматы

Тимофей согласно кивнул.

Тихомир хитро прищурился:

– Меня старообрядцы учили, что после реформы Никона богослужение стали вести по новым греческим канонам. И тогда произошел раскол Русской православной церкви. Тогда была подмена догматов, и основного из них – перстосложения.

Тимофей оградил себя двуперстным крестным знамением:

– Да, что касается перстосложения, то в этом огромный догматический смысл, потому что на кресте был Христос, и, вспоминая Христа, истинно креститься двумя перстами.

Марфа ойкнула.

– Средний палец означает его человеческое начало, а указательный – его Божество! А вот эти три пальца – большой, безымянный и мизинец – это символ Пресвятой Троицы, – показывал Тимофей, объясняя.

Тихомир повторил:

– Два перста – это символ двух Ипостасей Спасителя – истинный Бог и истинный человек, в то время как три перста – символ Святой Троицы.

Тимофей был очень серьезен:

– И истинно вспоминать именно Богочеловека на кресте, потому что если креститься тремя перстами, как делают никониане, то надо утверждать, что на кресте было Божество – Пресвятая Троица!

Тогда получается, что никониане подчинили себя новой греческой церкви, а те еще раньше – католической с догматом о Пресвятой Троице!

Тихомир спросил:

– А что это за догмат о Троице?

Тимофей еще более серьезным голосом объяснил:

– «Филиокве», от латинского filioque, что переводится как «и от Сына». Догмат о Троице – об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но «от Отца и Сына»!

Тихомир осторожно промолвил:

– У старообрядцев Бог является единственным источником Святого Духа, а католики и, вслед за ними, никониане – новые православные христиане – полагают, что Святой Дух еще исходит и от Иисуса.

Тимофей кивнул и перекрестился двуперстием.

Тихомир напряженно спросил:

– Так в чем же выражается существенная разница?

Тимофей еще раз перекрестился:

– Если бы мы крестились тремя перстами, то мы бы утверждали, что на кресте было распято Божество – Пресвятая Троица, а Божество не может страдать!

* * *

Марфа внимательно слушала. Она хотела было перекреститься, но отдернула руку и, немного пригнувшись, прижала ее к животу, уперев глаза с вновь накатившими слезами в землю.

* * *

Тихомир задумался и спросил у Тимофея:

– Еще старообрядцы учили меня, что правильно говорить Исус, а не Иисус.

Тимофей помолчал, раздумывая, и ответил:

– Порой всего одна буква в слове, спор о том, ставить ее в нем или нет, могут послужить причиной очень глубокого раздора. Конечно, само слово должно быть для этого очень важным, иметь исключительное значение. До никоновской реформы наши предки первую часть имени Христа произносили как Исус, а писали как Iсус. Имя Христоса как Помазанника пишется по-древнегречески как ὁ Ἰησοῦς, или Iisus. Это имя иудейского происхождения и значит Спаситель. В русском языке два первых звука «и» имени и, соответственно, две первых буквы слились в одну. Так греки и русские стали писать и произносить имя Христа по-разному. Никон решил изменить некоторые сложившиеся к тому времени богослужебные обряды, а также исправить некоторые богослужебные тексты, чтобы привести их в соответствие с греческими. В том числе в имя Ісус добавили еще одну букву, и оно стало писаться Іисус.

Марфа тихонечко проговорила:

– Иисус... Исус...

Тихомир был настойчив:

– А твой брат Афанасий объяснял мне, зачем патриарх Никон и царь Алексей Романов на самом деле задумали церковную реформу!

Эпизод 1. Сефарды

Тимофей призадумался, видно, вспомнив брата:

– То и мне известно. Царю деньги нужны были, а Никону – наследство престола Константинопольского. Но ничего нового они не придумали.

Немного помолчав, он процитировал Ветхий Завет:

– Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Тихомир со своей стороны возразил:

– История повторяется – она циклична, но есть движение – как по спирали вверх. Каждый новый виток которой – это новое время.

Тимофей вопросительно посмотрел на него.

Тихомир добавил:

– А память – память надо сохранять.

Тимофей хитро улыбнулся:

– Вся память – в русском языке!

* * *

Тимофей продолжил:

– В то время в Испании было много иудеев, которые в основном занимались торговлей и нажили в своей общине приличные состояния.

Тихомир спросил:

– А как иудеи оказались в Испании?

Тимофей ответил:

– Вспомни Тита. После разрушения Иерусалима иудеи начали переселяться в Европу.

Большинство из них осело в Испании. Они называли себя сефардами, потому что Испания на иврите – Сефарад. В римском обществе иудеи считались не этническим сословием, а религиозной сектой, которая в месте своего пребывания образовывала общины.

* * *

Марфа наклонилась ближе к Тимофею, чтобы лучше слышать рассказ.

Эпизод 2. Ход королевы

Альгамбра, теперь уже бывшая резиденция халифов, была расположена на холмистой террасе в восточной части города Гранада. В состав обширного комплекса XIV века, заключенного в крепостные стены с башнями, помимо дворцов, входили мечети, бани, сады, кладбище.

* * *

Ранним утром из внутреннего дворика дворца, выходящего в сад, появилась королевская чета.

Среднего роста и плотного телосложения, с темными волосами до плеч и прямо выстриженной челкой, Фердинанд II Арагонский вел под руку свою супругу:

– Как мы будем отдавать деньги?

Изабелла I Кастильская, невысокая миловидная женщина с прелестными каштановыми волосами и зелеными глазами, внимательно рассматривала убранство сада.

Вода играла решающую роль в общей композиции. Она пенилась в каскадах, сверкала брызгами фонтанов, резво бежала по каналам, наполняя пруды. Все это чудо было в окружении кипарисовых аллей, апельсиновых деревьев, цветущих клумб на фоне покрытых вечными снегами горных вершин и ярко-голубого неба.

Изабелла ответила нежным голосом:

– Я все придумала.

Фердинанд отвернулся, чтобы сдержать улыбку.

Теперь Изабелла рассматривала керамические изразцы, резьбу по камню и дереву, причудливые растительные орнаменты и арабскую вязь, образующие пышное декоративное убранство арок, сводов, изящных столбиков, стройных колонн.

Фердинанд остановился в ожидании ответа.

Изабелла посмотрела куда-то в глубину неба и нараспев, чтобы лучше запомнить текст, начала цитировать заранее подготовленную речь:

– Из-за великого ущерба для христиан от общения, разговоров и связи с иудеями, относительно коих известно, что они всегда стараются всевозможными способами и средствами отвратить верующих христиан от католической веры и отдалить их от нее и привлечь и совратить их в свою нечестивую веру...

Эпизод 3. Эдикт

На крытый балкон зала Двух сестер, выходящий во дворик дворца Львов, с видом на долину реки Дарро, вышли Изабелла I Кастильская и Фердинанд II Арагонский. Следом за ними вышел глашатай – Хуан де Колома, секретарь короля и королевы.

Центральное – двойное арочное – и боковые одинарные окна, расположенные низко к полу в расчете на сидящих на полу по-арабски, были празднично украшены яркими живыми цветами.

* * *

Снизу вверх на них смотрели многочисленные подданные и гости.

Слышались приветственные крики и торжественные аплодисменты.

* * *

Хуан де Колома начал, торжественно провозгласив:

– Короли Фернандо и Исабель, божьей милостью короли Кастилии, Леона, Арагона и других владений короны... принцу Хуану, нашему дорогому и любимому сыну, герцогам, маркизам, графам, религиозным орденам и их магистрам... сеньорам Кастилии, кабальеро и всем иудеям любого возраста, а также всем, кого касается это послание – здоровья вам и милости.

Все в полной тишине, затаив дыхание, слушали эдикт.

Глашатай заговорил, нарочито растягивая слова:

– Хорошо известно, что в Наших пределах живут некоторые плохие христиане, которые иудействовали и отрекались от Святой Католической Веры, что было вызвано, в основном, контактами между иудеями и христианами. По этой причине в 1480 году Мы приказали, чтобы иудеи были отделены от христиан в городах и провинциях Наших владений и чтобы были выделены для них отдельные кварталы, в надежде, что вследствие этого разделения ситуация исправится. Мы также приказали создать в этих районах инквизицию.

За двенадцать лет существования инквизиции Мы выявили многих виновных. Инквизиторы и другие люди сообщали Нам о большом вреде, причиняемом общением иудеев с христианами. Эти иудеи пытаются любыми способами подорвать Святую Католическую Веру и создают препятствия на пути верующих христиан в приближении к ней. Эти иудеи обучают этих христиан своим обрядам и наставляют их в своей вере, делают обрезание их детям, дают им книги для их молитв, объявляют им дни постов, собирают их, чтобы учить их своим законам, сообщают даты праздника Пасха и затем дают им хлеб без дрожжей и мясо, приготовленное церемониальным образом, и рассказывают им о продуктах, от которых им стоит воздерживаться в области питания, и иное, требуемое для соблюдения законов Моисея, убеждая их в том, что не существует никакого иного истинного закона, кроме этого. Основываясь на показаниях как этих иудеев, так и тех, кого они совратили, можно понять, что Святой Католической Вере был причинен большой вред и ущерб.

Хотя Нам было известно истинное средство избавления от этих пагубных явлений и сложностей, а именно прервать всякое общение между вышеупомянутыми иудеями и христианами и выслать их за пределы всех наших владений, Мы удовлетворились изгнанием вышеозначенных иудеев из всех городов и деревень Андалусии, где они нанесли, по всей видимости, наибольший вред, веря в то, что этого будет достаточно, и в этих и иных городах, городках и деревнях, находящихся под Нашей властью и в Наших владениях, эти меры окажутся действенными, и эти явления прекратятся. Но Нам сообщают, что этого не произошло, и суды, произведенные над несколькими из вышеупомянутых иудеев, которых нашли наиболее виновными в вышеуказанных преступлениях против Святой Католической Веры, не оказали должного воздействия, чтобы искоренить и эти преступления и правонарушения. И кажется, что иудеи с каждым днем увеличивают свое зло и вредную деятельность против Святой Католической Веры в местах своего проживания. Для того, чтобы не дать им возможности еще более оскорблять нашу Святую Веру, как в тех, кого Бог до сих пор хранил, так и в тех, кто пал, но исправился и вернулся в лоно Святой Матери Церкви, но вследствие слабости человеческой природы может поддаться соблазну дьявола, постоянно ведущего против нас борьбу, Мы устраняем основную причину, и вышеназванные иудеи, если не крестятся, должны быть изгнаны из королевства. Поскольку в случае совершения отвратительного и тяжелого преступления некой группой разумно, чтобы данная группа была распущена и уничтожена и чтобы меньшие были наказаны вместе с большими, один за другого, те, кто не дает добрым и порядочным людям спокойно жить в их городах и может своим общением нанести вред другим, должны быть изгнаны из среды людей и за меньшие проступки, наносящие ущерб государству, а уж тем более за эти опасные и заразительные преступления. По этой причине Высокий Совет, состоящий из старейшин, кабальеро и иных добросовестных людей, решил после долгого обсуждения, что все иудеи должны покинуть наше королевство, и им никогда не будет дозволено вернуться обратно.

Толпа одобрительно заулюлюкала!

Хуан де Колома стал говорить подчеркнуто громко:

– Касательно этого, Мы приказываем данным эдиктом, чтобы иудеи всех возрастов, находящиеся в Наших владениях и на Наших территориях, покинули их вместе с сыновьями и дочерями, слугами и близкими и дальними родственниками всех возрастов в конце июля этого года, и не смели возвращаться в наши земли, и не проходили через них, так что если какой-либо из них окажется на этих территориях либо вернется в них, то будет казнен, а его имущество конфисковано. И Мы приказываем, чтобы ни один человек в Нашем королевстве, любого общественного статуса, включая знать, не укрывал у себя и не защищал ни одного иудея прилюдно или тайно с конца июля и в последующие месяцы в своих владениях или иных местах, с риском потерять, в качестве наказания, все свои наделы и укрепления, привилегии и наследственное имущество. И для того, чтобы иудеи могли распоряжаться своими домами и всем своим имуществом, Мы берем их под свою охрану и опеку так, чтобы к концу июля они смогли продать или обменять свою собственность, мебель и любой иной предмет свободно по своему разумению. В этот промежуток времени никто не имеет права как-либо ущемлять их, оскорблять, или относиться к этим людям несправедливо, или посягать на их имущество, а те, кто нарушит этот указ, подвергнутся каре за пренебрежение к Нашей королевской защите.

В толпе начали раздаваться отдельные возмущения.

Глашатай посмотрел на королеву и быстро затараторил:

– Мы даем право и разрешение вышеназванным иудеям забрать с собой из Наших владений свое имущество и увезти его по морю или по суше, за исключением золота, серебра, чеканных монет, а также иных предметов, запрещенных к вывозу законами королевства, не включая разрешенные предметы и ценные бумаги.

Мы приказываем, чтобы этот эдикт был провозглашен на всех площадях, и во всех местах собрания всех городов, и во всех основных городах, и деревнях, и населенных пунктах епископств, через глашатая, в присутствии общественного писца, и чтобы никто не поступал обратным образом под страхом наказания со стороны Нашей Королевской Милости, снятия с должностей и конфискации имущества нарушителей. Мы также приказываем, чтобы подписанное свидетельство о выполнении эдикта было представлено суду.

* * *

Толпа разразилась овациями!

* * *

Кажется, эдикту не радовался только один человек. Это был иудейский ученый, а в то время – министр финансов Дон Ицхак бен-Иегуда Абрабанель.

Эпизод 4. «Ход конем»

Первым заговорил Абрабанель:

– Ваше Величество! Весь иудейский народ будет благодарен вам, хотя еще и не понимает того, что вы для него сделали.

Фердинанд пожал плечами:

– Я и сам не понимаю, зачем тебе это надо. Ведь только благодаря деньгам, которые ты собрал с иудейских общин, Мы одержали победу в Реконкисте! И Мы давали тебе королевское слово, что за такую большую помощь никогда не будем чинить препятствий иудейскому народу.

Абрабанель хотел было что-то сказать в ответ, но передумал и только низко поклонился.

Видя состояние министра, Фердинанд предложил:

– Я могу сделать для тебя личное исключение, и ты останешься с Нами.

Абрабанель, теперь уже ни мгновения не раздумывая, ответил:

– Ваше Величество! Я предпочту разделить участь своих братьев...

Фердинанд понятливо кивнул:

– Тогда напоследок сделай для меня еще одно.

Абрабанель снова поклонился:

– Все, что будет в моих силах, Ваше Величество!

Фердинанд вздохнул:

– Наша полоумная Изабелла хочет оказать помощь этому пройдохе Колумбу, который уже всем заморочил голову возможностью открытия Индий.

Абрабанель улыбнулся:

– Как будет угодно Их Высочествам.

* * *

Вечером того же дня Абрабанель скрытно прибыл в отдаленный и самый высокий район города – Пуэнте-де-Вальекас.

Он неспеша прохаживался по спускам и подъемам длинных аллей деревьев, разгораживающих широкие луга парка Cerro del Tío Pío.

Абрабанель не понимал, почему встреча назначена именно здесь: несмотря на то, что отсюда открывались лучшие виды на Мадрид, освещенный в это время множеством огней, это все-таки был район трущоб.

Но одно он знал точно – тот, кто назначил ему эту встречу, ничего просто так не делает, и необходимо быть очень внимательным в разговоре, всегда учитывая по его итогу место встречи.

От мыслей его оторвал сухой кашель сзади.

Абрабанель обернулся и низко поклонился человеку в длинной черной накидке с надвинутым на лицо капюшоном.

Черная накидка тихим голосом спросила на латинском:

– Дело сделано?

Абрабанель утвердительно ответил:

– Все, как и договаривались. Эдикт будет оглашен 31 марта, а уже с 1 апреля – начнется...

Черная накидка молчала, и Абрабанель поспешил добавить:

– Весь иудейский народ будет вам благодарен за урок еще долгие и долгие годы. Только благодаря вам мы сплотимся и станем сильнее и, в конце концов, обретем полную независимость...

Черная накидка перебила его:

– Как сказал ваш пророк: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Абрабанель вопросительно смотрел на черную накидку:

– Я понимаю, что такие страшные гонения были еще до времен Исхода, были при Риме! Сейчас мы задумали изгнание из Испании, чтобы, как и в те времена, сплотить разрозненных иудеев, чтобы сохранить единство народа. Но неужели и в будущем цена единства будет такой высокой?

Черная накидка, уходя, ответила:

– Что было, то и будет...

Абрабанель сделал несколько широких шагов за ней:

– У меня есть еще одна просьба к вам. Но это не моя просьба, а просьба королевы...

Эпизод 5. Условие

На празднование провозглашения эдикта королевская семья не поскупилась.

* * *

Ближе к концу гуляний Изабелла I скрылась из виду и торопливо направилась вглубь сада. Хорошо изучив расположение его сооружений во время ежедневных прогулок, она почти в полной темноте безошибочно добралась до места встречи.

* * *

Подумав, что ей назначили встречу именно возле бани, чтобы в очередной раз принизить ее, она слегка нахмурила свой по-гречески слегка длинноватый носик: «Время еще покажет, кто из нас умнее...»

На несколько мгновений из-за туч выступила убывающая луна, и Изабелла увидела поджидающую ее тень:

– Я все сделала, как ты сказал.

Тень молчала.

Изабелла начала волноваться:

– Все будет так, как мы договаривались?

Тень тихим низким голосом ответила на латинском:

– Дело сделано!

Королева облегченно улыбнулась.

Уловив, что тень двинулась, Изабелла заторопилась:

– У меня есть еще одна просьба!

Тень остановилась.

Немного помолчав, Изабелла продолжила:

– Я дала королевское слово Кристобалю Колумбу, что помогу ему с экспедицией. Он обещал найти для короны западный морской путь в Индию. Нам нужно больше золота!

Тень не издала ни звука.

Королева в сердцах выпалила:

– Помоги мне. Нужны еще деньги!

Тень ответила:

– Я дам больше, чем деньги. Я дам карты в Новые земли.

Королева благодарно поклонилась.

Тень добавила:

– Но и у меня есть одно условие...

Эпизод 6. Алчность

Тихомир сказал:

– Королевская чета издала эдикт, который предписывал иудеям Испании в трехмесячный срок либо креститься, либо покинуть пределы страны. Оставшиеся после этого срока объявлялись вне закона.

Марфа попросила пояснить:

– Как понимать «вне закона»?

Тимофей грустно ухмыльнулся:

– Смысл указа состоял в лишении иудеев защиты закона, то есть делал беззащитными от преступных посягательств и лишал права на законный суд. Разумеется, в таких условиях была невозможна никакая торговля, являвшаяся основным занятием испанских иудеев.

Тихомир решил уточнить:

– Так в чем же повторение истории?

Тимофей пояснил:

– Главным из условий для иудеев, покидающих Испанию, было то, что они должны были оставить все свои накопления и богатства Испанской короне.

* * *

Тихомир хлопнул себя по коленке:

– Так это же был чистой воды грабеж!

Тимофей кивнул:

– Этим миром правит алчность – власть и золото! И молодая испанская чета просто захотела пополнить казну, прикрываясь своей религиозностью при прямой поддержке Католической церкви.

Тихомир был в негодовании:

– Так царь Алексей Романов и Никон повторили историю!

Тимофей просто развел руками.

* * *

Марфа с жалостью спросила:

– И много их было, иудеюшек этих?

Тимофей на минуту призадумался:

– Как будто – двести тысяч иудеев перешли в католичество, и столько же были изгнаны.

Марфа заплакала снова:

– И куда же они, горемыки, подевались?

Эпизод 7. Султан

Великий визирь Османской империи Херсекли Ахмед-паша, заслуживший репутацию человека, говорящего правду, подкараулил султана, когда тот прогуливался по парку, разглядывая красочные цветочные клумбы.

Увидев, что султан одет по-простому – только в ферадже из ангорской шерсти, отороченном мехом горностая, а на его лице играет улыбка, Ахмед-паша понял, что у того хорошее настроение и сейчас самое время образумить повелителя:

– Великий султан! Позволь мне задать тебе вопрос.

Баязид действительно был в приподнятом настроении и, предвидя вопрос, утвердительно сказал:

– На землях, которыми я управляю, иудеи будут свободно исповедовать свою религию и говорить на своем языке.

Ахмед-паша в очередной раз поразился проницательности султана, но решил высказать свое мнение:

– Простите мою дерзость, повелитель, но в дальнейшем это приведет к ужасным последствиям! Приехавшие иудеи нарушат стабильность. Спокойствие империи окажется под угрозой.

Султан остановился возле стола, на котором рядами стояли горшки с приготовленными к посадке разнообразными цветами: белыми, желтыми, оранжевыми, красными и розовыми.

Пригладив белую бороду, он улыбнулся и спросил у визиря:

– Что скажешь об этих цветах?

Ахмед-паша, не полностью понимая вопроса, ответил:

– Буйство красок поражает, повелитель.

Султан подозвал садовника:

– Убери вот эти три ряда.

Садовник молниеносно бросился выполнять приказ, убирая оранжевые, красные и розовые цветы.

Продолжая улыбаться, султан спросил у визиря:

– А сейчас?

Тот искренне ответил:

– Так хуже, повелитель.

Баязид положил руку на плечо визиря, покрытое наградным мехом черной лисицы:

– Всевышний любит разнообразие, Херсекли, иначе бы он создал лишь один вид цветов, один вид птиц, одинаковых людей. Однако взгляни – все мы очень разные. Этот стол был красив, потому что на нем были самые разные цветы. На землях, которыми я управляю, все, независимо от языка и вероисповедания – и христиане, и мусульмане, и, разумеется, иудеи – должны жить вместе счастливо и мирно, как и эти цветы. Мир разнообразен. Это великий дар небес.

Ахмед-паша низко поклонился султану в ответ.

Чуть позже султан удивил визиря, когда провел обеденный намаз значительно дольше от обычного времени, рассчитанного мудрецами от восхода солнца. При этом моление происходило с большим числом ракаатов и было завершено не как начато – в сторону Каабы в Мекке, а намного западнее.

Херкесли второй раз был удивлен и даже озадачен, когда Баязид II приказал принести бумагу и перо и собственноручно написал письмо, чего уже давно не было...

Эпизод 1. Тайник

Беседа затянулась до утра.

Тихомир бы еще долго слушал Тимофея, но уснул сидя, вслед за Марфой, уставшей после хлопотливой дороги.

* * *

Уже днем Марфа разбудила его:

– Тихомирушка, перебирайся в опочивальню.

Через приоткрытые веки Тихомир посмотрел на нее и улыбнулся в ответ.

Ее голубые глаза, в которых раньше отражалась печаль и переживания, ожили, и теперь в них горели радостные огоньки. Вся она была какая-то простая и домашняя. В прямом цветочном сарафане на тонких бретелях, слегка приоткрывающих высокую грудь, с заплетенными в тугие косы русыми волосами, уложенными по округлым плечам, она полностью гармонировала с окружающей обстановкой и привносила в атмосферу уют и спокойствие.

* * *

Тихомир вздохнул и, расправив затекшие спину и конечности, встал с лавки – голова была тяжелой, мысли путались, уж больно много накануне было переговорено.

Отодвинув занавесь каморки, Тихомир увидел угугукающего Петра.

Тот сыто улыбался.

У Тихомира засосало под ложечкой.

Он пощекотал сына за щечку:

– Первый мой... Раз!

* * *

Послышался скрип открываемой двери, и в покоях молниеносно распространился аромат пирогов. Живот Тихомира призывно заурчал.

* * *

В каморку вошла Марфа:

– Пойдем в горницу – стол уже накрыт.

Тихомир вопросительно огляделся.

Марфа разгадала его мысли:

– Пожитки уже сложила в сундук.

И со вздохом добавила:

– Только вот это все сам ложи.

Сабля, завернутая в тряпицу, лежала на лавке.

Тихомир развернул ее – блеснуло серебро узорчатой рукояти.

Затем Тихомир развернул еще один сверток и погладил рукой отцовский револьвер.

Он улыбнулся с прищуром – теперь с собой был компактный, но увесистый ящичек с патронами.

* * *

Тихомир выглянул из-за занавеси – никого:

– Иди первой, я немного попозже – за тобой.

Когда Марфа вышла, он быстро на цыпочках зашагал к красному углу, по пути доставая из-под привязанного под мышкой неприметного мешочка какой-то сверток в черной плотной бархатке.

Прислушавшись, он быстро встал на лавку и упрятал сверток за образ.

Эпизод 2. Остолопы

После они сидели на заднем дворике в тени среднерослых яблонь раннего белого налива с шаровидной от старости кроной. Яблони были редко усажены созревающими плодами, скрытыми под листвой. Листья были крупные, и через них с трудом пробивалось краснеющее к закату солнце.

* * *

Тихомир вспоминал объяснения Афанасия:

– Слово плод одного извода со словами площадь, область, облако и...

Марфа, словно в продолжение его мыслей, указала Петру на дерево:

– ...Яблоко!

Петр внимательно посмотрел в направлении ее руки.

Но Тихомиру показалось, что он смотрит куда-то вдаль, минуя крону – прямо в небо.

По небу реяли редкие облака, и Тихомир полушепотом произнес:

– Реять, роиться, редко, радуга, радость...

– ...Рай, – дополнил его Тимофей.

Тихомир улыбнулся.

Петр резко вскинул голову вверх. Все посмотрели вслед за ним – высоко над головой, широко раскинув могучие крылья, реял красавец орел.

Тихомир гордо произнес:

– Орел и реять – слова одного извода!

Тимофей рассмеялся:

– Видно, ты был хороший ученик в «школе» моего брата Афанасия!

Тихомир, довольный собой, ответил:

– Да, я остолоп!

Тимофей потрепал его по плечу:

– Я знаю, что в древние времена все обучение проходило под деревьями – как и у нас сейчас. А учитель школы был как ствол, как столб этого дерева, и назывался ее столпом – столп школы, столп науки.

Тихомир стал серьезным:

– Позволь мне стать твоим учеником – остолопом!

Тимофей так же посерьезнел:

– Коль готов, так давай...

* * *

Марфа подключилась к разговору и спросила Тимофея:

– Скажи мне, сколько священных писаний ты изучил?

Тот призадумался, как ей ответить.

– Хвала Богу! – начал он и, посмотрев на Тихомира, поправился: – Хвала Всевышнему! Я изучил все возможные священные трактаты. Знаю основы всех мировых религий: христианства, ислама и буддизма, и всех их ответвлений, знаю иудаизм, индуизм и другие национальные религии. Это были и исходные книги, и со временем переделанные.

Марфа восторженно произнесла:

– Ты мудрый человек! Бог дал тебе разум для изучения...

Она посмотрела на Тихомира и, в надежде услышать ответ о любви или о счастье, задала Тимофею очень неожиданный для всех вопрос:

– Скажи, ты понял смысл нашей жизни?

Тимофей не раздумывая ответил:

– Нет!

Марфа была одновременно и разочарована, и удивлена, и уж было открыла рот, как Тимофей продолжил:

– Разницы между неучем и мудрецом – нет. Оба не знают истины. Оба – ничто по сравнению с Всевышним. Но неуч ничего не знает из-за своей лени. А мудрец благодаря своему тяжелому труду осознал, что он все равно ничего не знает, потому что познать Всевышнего невозможно. А Всевышний хочет, чтобы человек это осознал сам. Собственным умом, усилиями, трудом. Поэтому надо много и тяжело учиться и трудиться, чтобы понять, что ты ничего не понимаешь. Это прибавляет скромности хорошим людям, но иногда может вызвать гордыню у нехороших людей. Они начинают гордиться тем, что они выучили много книг, и становятся как мерины, несущие на себе поклажу с книгами, но не понявшие главного, что...

Тихомир, вспоминая прошлое, добавил за него:

– ...Предел высшего знания заключается в том, что познать Творца нельзя.

Тимофей удивленно посмотрел на него.

А Марфа непонимающе нахмурилась.

Тихомир разъяснил:

– Загадка замысла Творца в том, что, сколько бы простой смертный человек ни стремился понять замысел Творца, он не сможет это сделать – Творец не дал ему такого разума.

Марфа понятливо кивнула.

Тихомир добавил:

– Эта загадка посильна только Первым, а каждый Первый должен самостоятельно ее отгадать.

* * *

До этого момента никто из увлеченных беседой не обращал внимания на поведение Петра, который очень внимательно слушал разговор.

Теперь же все разом уставились на него, и он – разулыбался...

* * *

Марфа, не удержав вырывающихся эмоций, выдала:

– Я тоже хочу быть остолопом!

Все дружно рассмеялись.

После Тимофей, глядя на нее, совершенно серьезно сказал:

– Над умными есть разумные, над разумными есть мудрые, над мудрыми есть премудрые, а над премудрыми – святая простота.

Эпизод 3. Мысль

Тимофей рассказывал:

– Вот так мы и разошлись в разные стороны с моим братом Афанасием. Я стал жить по заветам Божьим, а он – по наследию предков. Единое, что связывало, да и сейчас связывает нас, то, что имеем мы одну общую мысль.

Тихомир спросил:

– Какую мысль?

Тимофей пояснил:

– Что все держится на языке первозданном! Правильность и непрерывное течение мыслей, видимые в славяно-русских словах, так велики, что ежели бы человеческие умы открыли для себя их изводы, то знание всех других языков озарилось бы другим светом. Светом, освещающим в каждом слове первообразную, произведшую его мысль.

Тихомир решил поспорить:

– Ты хочешь сказать, что все мировые языки произошли от славяно-русского языка?

Брат твой, Афанасий, думаю, рассуждает именно так. Но вот ты веруешь во Всевышнего, истоки которого идут от иудеев...

Тимофей пояснил:

– Откуда бы ни взяли мы начало человеческого языка, от первосозданного мужа или жены, или от семьи Ноевой, единственной, оставшейся на земле после Потопа, в том и другом случае, как народы, расселявшиеся по земному шару, не престают быть их потомством, так и языки должны быть более или менее отдаленными наречиями того языка, каким говорил первый народ от создания человека. Ной был не вновь созданный человек, он был потомком людей, следственно, если потомство людское не было прервано, то и прохождение языка из уст в уста не могло быть остановлено, потому что сын всегда говорит языком своего отца! Никогда народ, происходящий от другого народа, не бросал языка своих предков.

Тихомир решил продолжить спор:

– А Вавилонское столпотворение?

Тимофей улыбнулся глазами:

– Столпотворение Вавилонское не опровергает этой истины. Для смешения языков не было надобности разделять их на многие первобытные языки, а довольно было из одного и того же языка сделать разные наречия, чтобы люди перестали друг друга разуметь. Впоследствии народы получили разные имена: халдеи, скифы, славяне, персы, но через то они не перестали быть потомками детей Ноевых. Равным образом и языки их.

Тихомир спорил дальше:

– Так почему же сейчас мы не знаем и не понимаем славяно-русского языка?

Тимофей ответил:

– Потому-то и не понимаем, что не знаем его корней! Не только через пятьдесят веков, но часто через один век язык предков становится невразумительным для потомков. Сами названия языков отрицают их первобытность. Ведь истина в том, что языки называются именами говорящих на них народов. А народы не могли получать свои имена прежде, как после своего размножения, когда они начинали различаться один от другого.

Таким образом, первобытный язык исчез сам по себе, но существует во всех языках, в каких-то – больше, в каких-то – меньше. Он существует в них не своими словами, а корнями, из которых каждый язык произвел свои ветви.

Наречия, даже очень отдаленные одно от другого, считаются уже разными языками. Это происходит оттого, что некоторые слова забываются, другие изменяются, третьи вновь выдумываются и входят в употребление. Но забытое слово не престает существовать в произошедших от него ветвях, измененное остается часто не изменившимся в своем корне. Новое всегда производится от старого.

Тихомир решил проверить Тимофея:

– По-французски день будет jour. Ну, и где тут корень?

Тимофей рассмеялся:

– Как бы новейший язык ни отошел далеко от первобытного образа, следы его остаются в нем приметными.

Если постараться, то можно до них добраться: день, динь, дзень, дженъ, диэна, деиц, диэс, диа, деирна, диорнод, джор, джорно, жор, жур, даанг, даг, таг, дагур, дегов, дивес, дай, дэй.

На многих наречиях и языках видно, что все они повторяют одно и то же слово.

Но какая разница между русским день, французским jour и германским tag?

Оба пути, по которым происходило изменение слова, весьма очевидны.

Первый: день, диэна, диэц, диурно, джорно, жур.

Второй: день, дань, даанг, даг, таг.

Тихомир не унимался:

– Ты привел пример похожих слов. Но ведь есть слова, которые на разных языках совершенно непохожи даже корнем! И почему ты считаешь, что именно славяно-русский язык ближайший к первобытному языку?

Тимофей ответил:

– Изучая многие и многие книги, я понял, что древнейший язык пошел от скифов, а те – от Иафета, одного из сынов Ноевых. Само слово скивы или скиты считают славянским, означающим скитание, то есть прохождение от одного места в другое, поскольку первоначальные народы не имели постоянных жилищ. Если даже рассуждать о славянском языке только по историческим событиям, то очевидно, что он был самодревнейший и ближайший к первобытному языку, потому что одно исчисление скифо-славянских народов, известных под тысячами разных имен и расселившихся по всей земле, показывает его глубокую древность.

Тихомир сделал недоверчивое выражение лица.

Тимофей укоризненно покачал головой:

– Я имею уверенность в своей правоте не по слепому пристрастию к моему отечественному языку и не по мечтательным догадкам, а по истинному и точному исследованию многих языков и наречий.

Всем совершенно ясно, что все языки составляются одинаковым образом – посредством приставления к корням разных окончаний и предлогов извлекаются ветви. Содержащееся в корне понятие никогда не переменяется, оно только разнообразится.

Для отыскания корня надобно отделить в слове предлог и окончание, на каком бы языке оно ни было. Затем по оставшемуся корню рассуждать о первоначальном понятии, сохраняющемся во всех произведенных от него ветвях, как на одном, так и на многих языках.

Тихомир предложил:

– Давай начнем сначала!

Тимофей кивнул:

– Разберем твое слово начало. Корень – нач, а ало – окончание?

Тихомир непонимающе замотал головой.

Тимофей приподнял бровь:

– Или возьмем на за предлог, чал за корень, а о за окончание?

Тихомир развел руками.

Тимофей объяснил:

– Все это будет только гадание и не откроет коренного значения или смысла.

Для определения корня нужно сообразить его с другими того же корня ветвями: начать, начинаю. Из них ветвь начинаю покажет, что в ней на – предлог, чин – корень, аю – окончание. Итак, корень есть чин.

Тихомир удивился:

– От корня чин в слове начало осталась одна только буква ч!

Тимофей согласился:

– Начинаю – значит приступаю к произведению в действие предначертанного в моем уме чина, то есть порядка, устройства. Так коренное значение во всех происшедших от этого корня ветвях будет ясно.

Тихомир вздохнул:

– Да, отыскать корень не всегда легко, а еще труднее распознавать предлог и окончание.

* * *

Тимофей начал объяснять:

– В каждом слове любого языка можно различить два понятия или значения, из которых одно назовем коренным, а другое ветвенным. Коренное, относясь ко многим вещам, не определяет ни одну из них, но только показывает нечто всем им сродное или свойственное. Ветвенное, напротив, определяет каждую вещь порознь. Зная первое, мы не можем еще знать второго. Всякая извлеченная из корня ветвь сохраняет в себе его и, следовательно, заимствует от него свое значение. Случается часто, что коренное значение затмевается ветвенным и даже совсем исчезает от очей разума.

Марфа замотала головой:

– Тимофей, объясни еще раз.

Тот улыбнулся:

– Каким образом под именами камень, голубь, гриб мы разумеем такие-то именно, а не другие вещи? Или почему человек, произведя от одного и того же слова понятия висеть, ветви, вишня и виселица, разумеет под ними столь различные между собою предметы?

Марфа ответила:

– Лично мне еще в детстве указали и назвали каждый из них.

Тимофей согласился:

– Правильно. И с тех пор их вид, зримый тобой, остался начертанным в твоем уме, а названия затвердились в твоей памяти и сохраняются в ней чрез всегдашнее повторение и наслышку.

Марфа разулыбалась.

Тимофей покачал головой:

– На таком знании языка может остановиться тот, кто не хочет идти далее.

Марфа нахмурилась.

Тимофей по-учительски улыбнулся:

– Давайте продолжим наши рассуждения. Древность языка и забвение многих первобытных названий не позволяют нам при каждом слове найти начало его и причину.

В слове, например, камень мы не видим или не добрались еще до коренной причины, по которой он так назван, и потому почитаем его первобытным словом, имеющим одно только ветвенное значение.

Тихомир заинтересованно спросил:

– А слово медведь?

Тимофей ответил:

– В слове медведь мы видим два значения: ветвенное и коренное. Первое представляет нам известного зверя, а второе – что зверь этот ведает, где мед, ищет его, любит им питаться. Иностранцу хотя бы и сказать значение слова медведь, но когда ему не известны слова мед и ведать, то он знал бы одно ветвенное его значение, не зная коренного. Получается, что по тем словам, начало которых нам неизвестно, мы можем в своем языке назвать себя иностранцами.

Теперь Тихомир попросил:

– Поясни?

Тимофей привел пример:

– Богемцы от ошибки в произношении переменили букву м в н и вместо медведь пишут nedwed. Следовательно, слово их, потеряв коренное значение, осталось при одном ветвенном.

Марфа попросила:

– А еще примеры?

Тимофей продолжил:

– Сразу приметен смысл во многих простых словах, например, в ягодах: черника, голубика – по их цвету, земляника – потому что растет низко к земле, костяника – потому что имеет в себе косточки. Бич – потому что им бьют, темница – потому что в ней темно, корабль – потому что своим образом походит на короб.

Но есть и такие слова, в которых коренное значение затмевается ветвенным, иногда от изменения какой-нибудь буквы. Например, масло вместо мазло от мазать.

Иногда от сильного устремления нашей мысли на одно ветвенное значение коренное при нем забывается. Под словом голубь мы разумеем птицу, получившую название от голубого цвета своих перьев.

Но, увидев той же породы птицу с перьями белого цвета, можем сказать: белый голубь. То есть помышляем об одном ветвенном значении, как бы забывая коренное, которое бы не позволило нам голубое назвать белым.

Многие совсем не сходные между собой вещи могут иметь одинаковое коренное значение. Имена свинец и синица в ветвенном значении имеют превеликую разность, но в коренном – никакой, поскольку оба произведены из понятия о синем цвете. Свинец – от исходного синец.

Тихомир, помолчав, сделал вывод:

– Ветвенное значение слова известно каждому в своем языке, а коренное открывается только тому, кто рассуждает о началах языка.

Тимофей согласился:

– Именно так, молодец! Всякий, например, знает слово гриб, но почему он назван так, доберется только тот, кто станет рассматривать корень грб, сличая слово с другими. Например, тот же корень с имеющимися ветвями погреб, гроб, гребень, горб. Тогда он увидит, что эти слова не представляют ничего сходного с «грибом» и потому не могли подать мысли к такому названию.

Но горб и гриб имеют между собою великую соответственность, поскольку верхняя часть гриба, шляпка, действительно горбата. Итак, от понятия о горбе произведено имя гриб. Богемец из того же hrb, или горб, произвел две ветви: hrib и herb, из которых hrib значит у него то же, что и у нас гриб, а под второю – hreb – он разумеет то, что мы называем гвоздь. Сходство сих предметов дало ему повод назвать их одинаково, изменив только одну гласную букву.

При сличении славянских слов с иностранным не довольно явного сходства букв и значений, как например, английское brow и славянское бровь, германское grabe и славянское гроб, шведское sister и славянское сестра, французское sel и славянское соль. Подобные слова хотя и показывают некоторое сходство между всеми языками, но их не так много, и притом это не приведет нас к познанию, каким образом от одного и того же языка расплодились столь многие и столь различные между собою наречия.

* * *

Солнце уже стало ярко-красным и пошло на закат.

Марфа начинала позевывать, и Тимофей предложил:

– Давайте, други мои, завтра продолжим.

* * *

Марфа прильнула к Тихомиру и тихонечко проворковала:

– Так, Тихомирушка, мы дойдем с тобой, ну... до полной учености!

Тихомир весело рассмеялся в ответ:

– Завтра продолжим.

Эпизод 4. Ночь

Тихомир уже лежал в постели, когда занавесь колыхнулась и через узкую щелочку в каморку проскользнула Марфа.

Прикрывая рукой огарок свечи, она посмотрела на Тихомира:

– Не спишь?

Поставив свечку на сундук, она повернулась.

По телу Тихомира пробежали мурашки – в отблеске свечи мимолетно проступил силуэт ее фигуры, просвечивающий сквозь тонкую ткань ночной рубахи. Нет, она не была похожа на столичных светских плоскогрудых, болезненно бледных барышень из прошлой жизни Тихомира, утомляющих себя диетами для поддержания осиной талии. Ее крепкое, округлое тело с крутыми бедрами и высокой полной грудью призвало к себе.

Когда она тряхнула головой и ее длинные и густые, заботливо расчесанные русые волосы рассыпались по плечам, сердце Тихомира взволнованно забилось, казалось, что его стук разносится по всему терему...

Марфа смотрела на Тихомира не отрываясь, затем, опустив глаза, она задула свечу и очень медленно, словно чего-то опасаясь, легла в кровать.

* * *

Так близко друг к другу они не были никогда...

Он гладил ее гладкую спину, трепещущую грудь с набухшими сосками, небольшой мягкий животик, целовал округлые плечи, ямочки у шеи. Она легонько постанывала от удовольствия.

Когда его губы коснулись ее губ, Марфа вздрогнула и ответила на поцелуй...

* * *

Все закончилось очень быстро.

Тихомир был разочарован собой и только тяжело дышал. Марфа улыбалась, глядя в темноту, и гладила его по волосам.

Эпизод 1. Вокзал

На скамеечке в тени деревьев небольшого сквера Николаевского вокзала на Каланчевской площади уже третий вечер подряд сидел тучный широкоплечий господин в возрасте. Его короткие густые черные с проседью волосы были взъерошены то ли от природы, то ли от накрапывающего дождика.

Господин, кажется, замер и не изменял позу – так и сидел все время, слегка отклонившись назад и закинув ногу на ногу.

* * *

Жандарм, проходивший мимо него который уж раз, хотел было подойти к подозрительному, но «обжегся» взглядом его выразительных темно-карих глаз и отвернулся.

* * *

В предыдущие вечера господин наблюдал за подготовкой к открытию Ярославского вокзала на противоположной стороне площади и строительством Рязанского вокзала – через пути. Сегодня, отогнав от себя мысли: «Почему русские любят „троицу“?! Зачем им три вокзала в одном месте? Прямо „площадь трех вокзалов“...», он продолжил просматривать свежий номер газеты «Московские ведомости», приуроченный к открытию Ярославской железной дороги и одноименного вокзала, построенных Иваном Федоровичем Мамонтовым:

«Правление Московско-Ярославской железной дороги извещает, что с 18-го числа августа открывается ежедневное движение от Москвы до Сергиева Посада, на первое время по два раза в день. Впрочем, в случае большего стечения желающих ехать через три четверти часа после обыкновенных поездов могут быть отправлены случайные поезда...»

Господин не успел дочитать рубрику «Курьезы» об открытии Николаевской железной дороги десять лет назад: «В день открытия железной дороги произошел конфуз. Один царский чиновник, желая выслужиться перед начальством, приказал выкрасить рельсы белой масляной краской. Попав на участок со свежевыкрашенными рельсами, колеса начали буксовать, и поезд остановился. Чтобы уменьшить скольжение колес, пришлось мазать рельсы сажей, образующейся в паровой машине...» – как услышал протяжный гудок прибытия поезда.

Несмотря на невысокий рост и плотное тело, он пружинно поднялся и твердой уверенной, но неторопливой походкой направился к вагонам поезда.

* * *

Внимательно наблюдая за выходившими на перрон пассажирами, он довольно крякнул и провел рукой по шраму на подбородке, когда увидел свою цель.

* * *

Елизавета Тимофеевна, выйдя из вагона, в растерянности осмотрелась. Она не привыкла к тому, что ее никто не встречает, и, кажется, даже обрадовалась, когда к ней подошел неизвестный господин.

Она оценивающе посмотрела на него сверху вниз: укороченный черный сюртук, безупречно подогнанный к неказистой фигуре с явно непропорционально широкими плечами, свободные не по моде брюки и сияющие до блеска штиблеты.

Господин улыбнулся краешками узких губ и негромко, но четко произнес:

– С возращением, Елизавета Тимофеевна.

Она вопросительно прищурилась.

– Меня зовут Валерий Викторович Волков, – представился он и после короткой паузы добавил: – Я поверенный Андрея Георгиевича Медведя.

Видя замешательство дамы, он сделал скорбное лицо:

– Примите мои искренние соболезнования...

Глаза Елизаветы Тимофеевны начали наполняться слезами. Она отмахнулась и достала из рукава тоненький батистовый платочек с монограммой «ЕТМ».

Валерий Викторович, сделав деликатную паузу, спросил:

– Багаж?

Елизавета Тимофеевна отмахнулась:

– Я налегке.

Он понимающе кивнул, одной рукой принял ее саквояж, второй взял ее под локоток и коротко, по-простому, к удивлению мягким голосом, предложил:

– Поедемте домой.

Она, промокнув носик, кивнула и подняла глаза вверх – дождик усиливался.

Он без тени неудобства перед приличиями снял с себя сюртук и накинул ей на плечи.

Она благодарно улыбнулась – таких, как она, в сюртук могло поместиться несколько.

Он подозвал рукой извозчика.

* * *

За ними следовала новенькая рессорная бричка с закрытым кожаным верхом.

На борту брички красовался герб с двумя почтовыми рожками на фоне царского двухглавого орла, глядя на который Альфонсо выругался на возницу:

– Che cagata!

Тот раздраженно ответил, подняв руки кверху, явно передразнивая брата:

– Che boiata! Mama Mia!

За поводьями сидела полная копия Альфонсо, только помельче: такой же черноглазый, с прямыми вразлет бровями на высоком прямом лбу, нос с горбинкой был посажен точно посередине худого лица, узкие, но чувственные губы оттеняла начинающая выступать за день черная щетина, длинные смолистые волосы слиплись от дождя. Даже еле умещавшийся вдвоем с братом на тесном сидении, он сидел в величественной и непринужденной позе.

Альфонсо эмоционально перешел на русский:

– Джузеппе! Я думал, что у тебя хватит мозгов и ты арендуешь карету! Зачем воровать почтовый дилижанс и привлекать к нам внимание?

Джузеппе, утирая со лба капли дождя, с кривой улыбкой ответил:

– Зачем платить, если можно взять так!

Альфонсо сделал страшно недовольную гримасу, когда увидел следы крови, оставшиеся на лбу брата.

* * *

Альфонсо впервые был в Москве и поморщился, глядя на грязные от дождя земляные улицы города. Но он обратил внимание, что они были значительно шире, чем в Европе. Только ближе к центру начинались улицы, мощеные камнем, да с такими же каменными тротуарами, располагавшимися выше уровня мостовой.

Практически все дома были каменные, встречались даже настоящие дворцы, но его больше удивило нескончаемое количество золотых куполов церквей на всем пути.

Рассматривая Москву, Альфонсо не заметил, да даже и представить себе не мог, что ближе к Ордынке за ним появится «хвост» из неприметных дрожек, в которых рядом с «лихачом» сидел человек с идеально прямой спиной.

Эпизод 2. Хвост

12 апреля 1861 года началась Гражданская война США, продолжавшаяся до 1865 года.

Основной причиной войны стали острейшие противоречия между разными системами, существовавшими в одном государстве: буржуазным Севером и рабовладельческим Югом. В 1860 году президентом США был избран Авраам Линкольн. Его победа стала для рабовладельцев Юга сигналом опасности и привела к выходу южных штатов из состава союза.

Россия оказалась единственной страной того времени, открыто поддержавшей Север.

Император Александр II, отменивший крепостное право незадолго до инаугурации Линкольна, симпатизировал его действиям.

По его личному поручению, тульские оружейники оказывали поддержку Северу.

Поддержка Андрея Георгиевича Медведя, по прозвищу Железный, владельца одного из тульских оружейных заводов, оказала значительное влияние на ход событий.

* * *

Всегда пустой от бумаг широкий стол из карельской карликовой березы сегодня был завален свитками чертежей, листами с таблицами и диаграммами.

Андрей Георгиевич был погружен в мысли:

– Пулемет Эйгара имеет большие перспективы, не в пример многоствольной картечнице Гатлинга. Основная беда пулемета – это перегрев! Надо поразмыслить над системой охлаждения... может быть, применить водяную? Привод «кофемолки» не может дать скорострельность... Да и с патронами на дымном порохе что-то надо делать...

Мысли Железного прервал секретарь:

– Андрей Георгиевич, почта.

Секретарь Александр Николаевич Богаткин работал у Железного первый год.

Андрей Георгиевич лично выбрал его из многочисленных кандидатов – выпускников Московского ремесленного учебного заведения, созданного в 1826 году вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая «высочайше повелеть соизволила учредить большие мастерские разных ремесел на триста человек» для мальчиков-сирот Московского императорского воспитательного дома.

Как многие воспитанники приюта, больше похожего на дворец, Александр Николаевич был подкидышем, но не в пример всем обладал ясным умом, отличной памятью, сильной волей, стойким характером и талантом к иностранным языкам.

С виду это был нескладный тощий беспечный отрок около двадцати лет от роду с вьющимися чернявыми волосами, расчесанными на модный прямой пробор, но его сущность «выдавали» открытые умные зеленые глаза.

Может быть, выбор пал именно на него, потому что он напомнил Железному непутевого сына, разбалованного маман?

* * *

Пока секретарь молча стоял в сторонке в ожидании распоряжений, Железный, думая о жене, машинально перебирал корреспонденцию.

Он сам себе усмехнулся, когда в руках оказалось письмо с почтовой маркой Висбадена. Но он очень удивился его содержанию – обычно жена писала с напоминанием о переводе денег на «лечение».

Железный поглубже уселся в любимое мягкое, зеленой кожи кресло и принялся читать письмо на французском, написанное безупречным каллиграфическим почерком.

Елизавета Тимофеевна писала, по своему обыкновению, прямо – без сантиментов: «Мой дорогой супруг! Судьба свела меня с очень интересными людьми из среды музыкантов. Один из них поведал мне историю, ужасающую своей несправедливостью! Некий скрипач Паганини, известный по всей Европе своим даром, умер больше двадцати лет назад, а его прах запрещен к погребению! Какой-то епископ Ниццы назвал его еретиком и запретил хоронить! С тех пор гроб этого Паганини возят по всей Европе в надежде упокоить мощи. Уж, наверное, лучше умереть в России! Молю тебя – помоги „страннику“. Целую тебя, любовь моя».

Железный на мгновенье задумался.

Перевернув листок, он печально ухмыльнулся: «И вышли мне немного денег. Может быть, тысячу рублей. Если бы ты знал, какие здесь безумные цены! Было бы хорошо, чтобы ты выслал все-таки еще больше денег – на помощь искусству».

Железный посмотрел на секретаря:

– Александр, позови мне Артамонова.

* * *

Дверь в кабинет без стука аккуратно приоткрылась, и через небольшую щелку в нее быстро протиснулся Сергей Демьянович Артамонов.

Железный передал ему письмо:

– Сергей Демьянович, что ты думаешь?

Артамонов пробежался глазами по тексту, не преминув взглянуть и на оборотную страницу. Затем он взял конверт и внимательно изучил его, включая штамп с датой отправления.

– Я думаю, что ее надо срочно вытаскивать в Москву. Боюсь, что она попала в руки мошенников, которые кишмя кишат на курортах, – четко и ясно констатировал Артамонов.

Железный, зная жену, отмахнулся:

– Не поедет. Наоборот заупрямится.

Артамонов пожал плечами:

– Тогда отправим к ней «хвост».

Железный прищурил глаза.

* * *

К концу дня Артамонов привел в кабинет Железного средних лет мужчину с военной выправкой и доложил:

– Андрей Георгиевич! Хочу вам лично представить – Анатолий Николаевич Никитин, потомственный казак. Выбыл со службы в чине хорунжего в результате преобразования Иркутского казачьего полка. В настоящее время зачислен в нашу секретную службу. Обучен. Специализируется по наружному наблюдению. Ответственный. Замечаний не имеет. Готов к выполнению задания.

Железный смотрел прямо в глаза Никитину, тот взгляд не отвел, но видно было, что немного разволновался.

Артамонов прервал затянувшуюся паузу:

– Разрешите отправляться в Висбаден?

Железный, ни слова не говоря, кивнул.

Никитин слегка приклонил голову:

– Честь имею!

Железный встал и выпрямился:

– Честь имею!

Никитин еще раз приклонил голову, развернулся и, еле заметно прихрамывая на правую ногу, вышел.

Артамонов, глядя на Железного, успокоил:

– Андрей Георгиевич! Не волнуйтесь. Он – лучший. Он не всегда был в «наружке».

Имеет опыт ведения открытых и закрытых боевых действий. Не зря его прозвище – Волкодав. По нашему делу получил подробнейший инструктаж. Все будет хорошо.

Железный устало опустился в кресло и покрутил затекшими за день шеей и плечами.

* * *

Артамонов не уходил.

Железный вопросительно посмотрел на него.

Тот замялся:

– Так что будем с этим скрипачом делать?

Железный вздохнул:

– Давай подумаем, к кому лучше обратиться в Италии. Но они дорого запросят – Ватикан любит деньги. Да и дело это не быстрое.

Артамонов, подозрительно прищурив глаза, оперся обеими руками на столешницу и, приблизив лицо к уху Железного, прошептал:

– А может быть, эта история не только афера?

Железный нахмурился:

– Вторые?

Артамонов многозначительно поднял брови.

Железный взволнованно сказал:

– Я напишу ей письмо.

Эпизод 3. Господин

Анатолий Николаевич Никитин по прозвищу Волкодав про себя усмехнулся беспечности итальянцев.

Если в поезде Альфонсо вел себя сдержанно, стараясь без причины не выходить из купе, то уже по приезде в Москву стал вести себя открыто, как и в Висбадене – высовывался из брички, горлопанил на итальянском... Прохожие то и дело оглядывались на странную парочку. Хорошо, что полицейский не встретился!

Про его помощника, практически близнеца, который встречал Альфонсо на вокзале в приметной почтовой бричке, вообще думать не хотелось – с его-то нерусским лицом да не в форменной одежде...

Сам Волкодав, наняв неприметные дрожки, без труда «проводил» их к большому особняку на Ордынке, и дальше – вплоть до доходного дома на окраине Москвы. Где и остался наблюдать.

* * *

«Но кто этот широкоплечий господин, с которым уехала Елизавета Тимофеевна?» – крутилось у него в голове.

Эпизод 4. Вдовы

Елизавету Тимофеевну встречало все семейство Канинских.

Лукерья Митрофановна бросилась в объятья и запричитала:

– Вдовушки мы теперь с тобой...

Елизавета Тимофеевна всплакнула на ее плече.

К ним подошли и обняли дети, Стоян и Любава.

* * *

Лукерья Митрофановна затараторила обо всем подряд, кося глазом на Волкова:

– Благослови Бог Валерия Викторовича! Он приехал сразу после похорон! Жаль, что с Тихомиром разминулся. А у Тихомира теперь сын! Валерий Викторович все тут устроил... и с хозяйством разобрался... и кухарку новую нашел, правда она не русская – плохо еще разговаривает, но готовит так, что пальчики оближешь – только остро очень! Москва – такой большой город...

У Елизаветы Тимофеевны закружилась голова:

– Какой такой сын у Тихомира? Где сам Тихомир?

Волков заботливо усадил ее на диванчик.

Лукерья Митрофановна продолжала болтать, «попутно» рассказывая последние новости...

* * *

Валерий Викторович действительно быстро разобрался с хозяйством.

В первую очередь, «по приезде», он устроил тщательный обыск особняка и нашел письмо Тихомира, замаскированное под рекламный буклет, в ящичке с парфюмом на трюмо в спальне маман: «Сюда она в любом случае заглянет».

Волков опустил «прозу» и широко улыбнулся, когда прочитал главное: «...Первое время мы будем скрываться в Великом Новгороде у старца Афанасия. Его дом почти на самой набережной по правой стороне города от реки Волхов – рядом с Ярославовым Дворищем. Потом, как сказал отец, мы постараемся добраться до Алтая. Там нас будет ждать Хранитель...» Еще шире он улыбнулся, когда прочитал: «Это мое письмо сожги и не говори никому совершенно ничего. Я дам о нас знать при первой же возможности. Может быть, буду нуждаться в деньгах».

Валерий Викторович последовал совету Тихомира и тотчас же сжег письмо.

«Подождем „первой же возможности“», – подумал он.

Эпизод 1. «Переселенцы»

С утра пораньше Тимофей задумчиво прохаживался в тенечке под яблоней.

Он встретил Тихомира с Марфой, вышедших их терема рука об руку, с легкой многозначительной улыбкой, от которой Марфа покраснела.

Опустив глаза, она присела на край скамейки.

Тихомир так нежно посмотрел на нее, что Тимофей улыбнулся еще шире.

* * *

Тихомир потер руки:

– Ну, давай, Тимофей! Учи нас своей науке!

Тимофей, все так же прохаживаясь, начал:

– Слово наука, с ветвями учить, учение, учитель, научаться, по смежности понятий и близости выговора букв могло измениться из слова науха. Потому что она, главным образом, приобретается посредством уха или слышанья. Навык хотя и делает для нас диким слово ушитель вместо учитель, однако рассудок не может не согласиться с тем, что научиться есть наслышаться и что учитель есть не кто иной, как внушитель или наставник ума нашего чрез наши уши, воспринимающие слова.

Разберем слова слово, члово, логос. Греческое логос, хотя далеко отходит от семейства, однако заключает в себе коренное л, особенно если средний слог го переставить вперед, то выйдет славянское голос, которое с названием слово имеет ту смежность, что слово без голоса не может быть произносимо. Да и в нашем языке речение в молитве услыши глас мой значит услыши слово мое. У человека, в отличие от прочих существ, есть дар – дар слова. Отсюда название словек, то есть словесник, словесная тварь, изменилось в цловек, чловек и человек.

А имя славяне есть словесные, одаренные словом люди.

Тихомир попросил:

– Давай разберем европейское семейство, означающее слово.

Тимофей начал проговаривать перевод:

– Ворд – английское, ворт – германское, орд – датское, орт – шведское, воорд – голландское.

Слова эти могли пойти от славянского говорить, которое значит то же, что и говор, или слово. Если отбросить слог го, то воритъ будет очень близко к словам ворт, ворд, орд. Латинское – verbum, испанское – verbo, французское – verbe также произошли отсюда. Если из говорить произвести говорьба вместо разговоры, говорение и откинуть го, то ворба с verbo будут совершенно сходны между собой. Притом слог го в говорить не составляет корня, который заключен в буквах ор. У нас простонародное орать принимается в смысле шуметь, говорить громко. От ор берут свое начало глаголы урчать, ворчать, журчать, рычать.

Тихомир удивился:

– Корень ор?

Тимофей продолжил:

– От ор берут свое начало латинские ветви и других языков: oraculum и orator – оратор, orchestra – место заседания, где рассуждают о делах, а также где играют на орудиях как инструментах, oramentum – молитва, ordination – порядок, но и приказание, повеление – ordre.

Тихомир спросил:

– Мы в таком значении говорим ордер.

Тимофей кивнул и улыбнулся:

– А еще есть понятие орда, которое несет мысль порядок.

Тихомир удивился:

– Который год я изучал французский, но не представлял себе его славянских корней.

* * *

Тимофей развел руками:

– Век живи – век учись! Вот ты сказал: «Который год!» Давай разберем слово год.

Год – это древнее слово. Очевидным образом оно заключает в себе понятие о добре, о благе. Английское good и германское – gut подтверждают это. Понятие год пустило разные ветви: доброе и худое время – погода, непогода, добрая или худая вещь или человек – годное, негодное, пригожий, негодяй, приятное или неприятное обстоятельство – угодное, неугодное, негодование. Все эти ветви произошли от год, а не год от них.

Тихомир спросил:

– А слово год как понятие о времени?

Тимофей ответил:

– Здесь опять же содержатся и связаны наиважнейшие понятия о времени жизни и о добре. И только в целостности они укрепляют и веру, и нравственность. Во всех иных языках эти понятия разведены написанием, но не соединены смыслом.

У нас год связан с понятием добра, потому что мы точно знаем – время жизни на земле дано, чтобы сеять доброе и вечное. Заметьте, слова выгода, выгадать – тоже от год – изначально соединены со смыслом «дождаться благодатного, наиболее удобного времени для добрых дел». В Европе они связаны исключительно с получением прибыли, денег. Таким образом, у нас выгода времени и добра, у них – только денег. Потому в европейских языках давно связалось: «время – деньги». Забыв о добре, их время пустило свои ветви, утвердив главную их мораль – за деньги можно купить все, даже время.

Тихомир не понял:

– Но год по-германски jahr, а по-английски year – яр!

Тимофей ответил:

– Да, и на других европейских наречиях имеет схожее название. Яр от славянского корня яро – весна как время года. В стародавние времена начало года было положено с началом весны, когда после зимней спячки начиналась новая жизнь.

В некоторых наречиях год называют летом. И мы говорим: прошло пять лет, то есть пять годов.

А некоторые славянские наречия год называют роком, от глагола реку, подобно другим происходящим от него ветвям: порок, оброк, срок – и потому у нас принимается в возвышенном значении чего-либо изреченного, предопределенного судьбой.

Многие слова происходят от времени. Например, час происходит от имени часть, потому что час есть не что иное, как «часть времени».

Но есть еще и пора. Пора значит то же, что и время, и происходит от глаголов пру, переть.

Тихомир засомневался:

– Могли ли эти глаголы произвести понятие о времени?

Тимофей ответил:

– Могли, потому что ни одно тело без влекущей или прущей его силы не может иметь движения.

Тихомир предположил:

– Даже небесные тела – Солнце и Луна.

Тимофей подтвердил:

– Конечно же, это так, ведь по движению небесных тел мы исчисляем дни, месяцы, годы.

Тихомир посмотрел в сторону и подумал:

– Только кто-то исчисляет по Солнцу, а кто-то – по Луне.

Тимофей уловил, что Тихомир о чем-то задумался, и откашлялся, привлекая его внимание:

– Но наряду с понятием времени слово пора иногда значит место или точку. Мы спрашиваем: «До которых пор ты ходил?» – а нам отвечают: «До полудня». Или: «Сапоги мои коротки, достают только до этих пор». Или: «Это платье мне впору».

Марфа спросила:

– А как истолковать эти различия?

Тимофей улыбнулся и предложил:

– Связь понятий всегда надо искать в корне. Поищи ее.

Марфа задумалась.

Тимофей подсказал:

– Слово пора, происходя от пру, сделалось сословом время и стало означать как на вещественном, так и на умственном протяжении – то есть времени – «точку», при которой мы останавливаемся, упираемся.

Марфа догадалась и, разгладив руками сарафан так, чтобы он стал облегать фигуру и, в особенности, бедра, слегка склонив голову в сторону Тихомира, ответила:

– Это платье мне впору – значит охватывает, опирает мое тело, не беспокоя ни узостью, ни широтою.

Тихомир, глядя на нее, сглотнул и, чтобы отвлечься, выдвинул свое понимание:

– Отсюда становится ясно, что в отношении точки времени говорится: «Мы до сих пор сидели за столом». Или, разумея предел или точку тела, говорится: «Я по сих пор вошел в воду».

Тимофей согласно закивал.

Тихомир вспомнил уроки еще с лицея и уточнил:

– А французское temporal значит «временный, порою только бывающий»?

Тимофей пояснил:

– Оно пошло от латинского temporis, что наше – той порой.

Марфа удивилась:

– Как созвучно: temporal и той порой.

* * *

Марфу смущало то, что она не обучена иноземным языкам, и она попросила Тимофея:

– Расскажи еще про иноземные слова, чем они отличаются от наших.

Тимофей с удовольствием пояснил:

– Слушай. Слово луч – на латинском lux – вмещает в себя как понятие о свете и светлости, так и о кривизне. У нас это разные ветви: лучина, лучезарный, но лукавый, лукавство. На латинском и прочих наречиях от lux произведена ветвь luxuria, означающая роскошь. А в наши лукавые дни появились апартаменты люкс. Как светило бросает от себя лучи во все стороны, так роскошный человек сыплет своими деньгами. Мы же это действие назвали точно по смыслу – расточительность. Расточить, расточка – это как расширить или разрушить, точа, точкою. У нас «Божий свет» только прямой и нигде не смешивается с понятием о кривизне. Потому что луч света всегда преломляется только чрез посредника – зеркало или призму. Во всех же европейских языках существует смешение прямого с кривым, прямоты с лукавством. Потому у них от света Люцифера произошли и роскошь, и богатство, и изощренный хитростью ум, то есть преломленный, смешанный с ложью.

Марфа спешно перекрестилась.

Тимофей, глядя на нее, добавил:

– Если продолжать размышлять, сравнивая наши слова с подобными им чужеземными, то можно заметить в своем языке множество слов-переселенцев. Когда-то они уехали, то есть были скопированы в чужеземные, пожили там вдоволь, а во время подобострастия наших верхов вернулись домой. Вернулись сильно опущенными и обезображенными. Однако наши «просвещенные» иноземцами уши и умы по сей день воспринимают чужаков многозначительнее родных слов-родителей. Отсюда и корень отечественной погибели – самые бредовые советы иноземцев выслушиваем как живую истину.

Марфа спросила:

– А что же славянские языки окромя русского?

Эпизод 2. Сродники

Тимофей объяснил:

– Когда корень в разных языках один и тот же, то и ветви, произведенные от него, сколько бы ни были различны выговором и значениями, все сохраняют в себе первоначальное понятие корня, от которого произошли. А если и переходят в другое значение, то непременно смежное с первым. На этом основании утверждается единство языков. Все языки – сродники!

Тихомир попросил:

– Приведи нам примеры.

Тимофей кивнул:

– Возьмем из многих славянских наречий какое-нибудь одно, например, богемское, или как сейчас говорят – чехское, и сличим их слова с русскими.

По-нашему глава – и по их hlava, по-нашему дуб – и у них dub, дальше наше дубрава – и их dubrava, наш дух – их duch, колечко – colecko, мост – most, поле – pole, плод – plod, мышь – mys, мразь – mraz.

Марфа сказала:

– Так слова же одинаковые!

Тихомир уточнил:

– Только пишутся латиницей!

Тимофей объяснил:

– Пусть даже латиницей. Пока слова сохраняются без всякой перемены букв, имея то же самое значение, до тех пор язык остается один и тот же. Он пребывает таким только в своих началах, в последствиях же начинает от них уклоняться. Так река, разделившаяся на многие рукава, не перестает быть тою же рекою. Однако во всяком наречии язык приемлет другой ход, другое направление и начинает по многим причинам отличаться от своего первобытного образа.

Марфа задумалась:

– Объясни еще раз.

Тимофей добавил:

– Например, разностью принятой богемцами латинской азбуки, которая не имеет достаточного числа букв для выражения всех звуков славянского языка. Читая слова мыть, яма, веять, иго, превращенные в meyt, gama, wat, gho, их можно узнать, лишь имея внимание.

Марфа улыбнулась:

– Благодарю – все стало ясно.

Тимофей продолжил:

– Каждое наречие при производстве ветвей из корня следует собственному своему соображению и сцеплению понятий.

Такое происходит разными путями:

Изменением гласных: трость – trest, пепел – popel, порядок – poradek.

Изменением согласных: ось – wos, звезда – hwezda, нрав – mraw, хлыст – klest.

Сокращением слов: молчаливость – mlcawost, волна – wlna, хохот – checht.

Растяжением слов: хладеть – chladnaut, твердеть – twrdnauti, мыльня – mytedlna, дикий – diwoky.

Марфа проговорила:

– Мне больше нравится дивокий...

Тимофей улыбнулся:

– В этом случае не они, а мы, исключением буквы в, затмили корень! Потому что слово дикий, по-старинному дивий, происходит от диво и, следовательно, из дивокий, то есть «всему удивляющийся» или «ни к чему не привычный», сократилось в дикий. Откуда слово диковинка, означающее больше дивную, чем дикую вещь.

Тихомир спросил:

– А какие еще пути производства ветвей есть?

Тимофей продолжил объяснение:

– Перестановкой букв: холм – cylum, долг – dluh.

Различными окончаниями: мужество – muznost, заседание – zased, падение – pad.

Переменой предлогов: обвинять – zawiniti, сполна – zaupolna, вблизи – zblizka.

Тихомир покачал головой:

– Но все-таки нам трудно понять другие славянские наречия – даже по смыслу.

Тимофей улыбнулся:

– Тихомир, тебе трудно понять, но для всего нужен труд.

Мы говорим мрак и мрачный, и богемцы тоже – mrak и mracny, но они в одинаковом смысле говорят oblak, mracek, а мы говорим облако, не употребляя слова мрачек.

Мы говорим трость, и они тоже trest, но они произвели от этого имени глагол trestati. Тростати – значит наказывать, когда бьют тростью, а мы его не имеем. Они говорят tresti hoden как трости годен – наказания достоин, а для нас такое выражение дико, хотя и можем его понимать.

Мы употребляем прилагательное бодливый, говоря только о животном, которое бодается рогами, а они под своим bodliwy понимают колючий, поскольку бодать и колоть – одно и то же действие. Мы говорим штык ружья, а они – boden, то есть чем бодают.

Мы говорим точка, а они – bodec. Мы говорим крапива, а они – bodlak, потому что эта трава колет, бодает.

Слово наше хлеб – и у них chleb, но мы под именем хлебник понимаем того, кто печет хлеб, а они под своим chlebnik понимают место, где хранится хлеб, а хлебника же называют chlebinar.

Мы говорим пахнуть, и они тоже pachnuti, но мы не называем худой запах пахниною – pachnina.

По-нашему вор, а по их – kradar от краду.

По-нашему глоток, а по их – lok, наше – от глотаю, а их – от лакаю.

По-нашему равнина, а по их hladina – от гладкости.

Мы о больном человеке говорим полумертвый, а они – nedomrlec – недоумерший.

По-нашему жилище или обиталище, а по их – bydlisste от глагола быть.

Тихомир думал, прокручивая в голове примеры, и высказался:

– Все-таки народу, говорящему одним наречием, тяжело понимать говорящего другим наречием.

Тимофей усмехнулся:

– Именно потому, что говорящие одним наречием, не могут понимать говорящих другим наречием, мы называем их языками! К примеру, как русский и чехский. Но, вникая в корни и производство слов этих наречий, мы видим, что все они составляют один и тот же славянский язык, различно употребляемый, но не чуждый тому славянину, кто станет его слушать не по навыку, а разбирать по смыслу и смежности понятий.

Марфа, уставшая от обучения, тяжело вздохнула.

Тимофей усмехнулся еще раз:

– Теперь вслушайтесь! Хотя мы не скажем вместо сборное место – zbiradlo, вместо клятвопреступник – kriwopriseznic, вместо чрезвычайный – mimoradny, однако знаем, что такое сбирать, криво присягать, мимо ряду. Следовательно, не учась богемскому наречию, можем понимать его по собственному языку.

Тихомир спросил:

– А после сличения близких славянских наречий мы можем на том же основании обратиться и ко всем языкам вообще?!

Эпизод 3. Ветви одного корня

Тимофей ответил:

– Ты совершенно прав, Тихомир. Речь идет о том, чтобы освободить ум из-под сильной власти навыка и дать ему волю рассуждать здраво и правильно без ложных внушений.

Тихомир был доволен:

– Но для того нужны ясные примеры и доказательства.

* * *

Тимофей сказал:

– Согласен. Давайте рассмотрим примеры.

Возьмем какое-нибудь слово за первообразное, например, русский глагол бить, и сравним с ним глаголы, имеющие то же самое значение в других языках.

Русское – бить, английское – to beat или bat-ter, французское – bat-tre, итальянское – bat-tere.

Все эти слова по виду разные, но по корню и значению одинаковые, потому что одно и то же слово, доставшееся этим четырем языкам от первобытного, имеет для всех них общего отца.

Сравниваем:

На русском – битва, бой, на английском – battle, combat, baiting, на французском – bataille, combat, на итальянском – battaglia, combattimtnto.

И дальше: биться – to combat – combattre – combattete.

И еще дальше: боец – combatant – cobattant – combattente.

Последнее: биение – battering, beating – battement – battimento.

На этом примере мы видим, что когда корень один и тот же, то и его ветви, как истекающие от единого понятия, имеют взаимную связь и сходство между собою.

Тихомир непонимающе потряс головой:

– В чем состоит это сходство и почему оно так далеко уходит от нашего понимания? Мне не совсем понятно образование ветвей.

Тимофей объяснил:

– Мы из своего слова бить произвели ветвь битва, англичанин, француз, итальянец сделали то же самое, а именно к корню bat приставили окончания tle, aille, taglia.

Тихомир переспросил:

– Я не понимаю, почему появляются две ветви?

Тимофей пояснил:

– Иногда через наращения к корневым словам предлогов и окончаний делаются две ветви одинакового значения.

Вот прислушайся. Мы от своего бить произвели две ветви – битва и бой, француз от своего battre тоже две – battaile и combat. Составление последнего слова хотя и различно с нашим, но не нарушает единства языков, поскольку частица com есть предлог, соответствующий нашему со или с, подобно тому, как мы бы вместо битва, бой говорили со-битва, со-бой. Пока нет никакой перемены в понятиях.

Тихомир понимающе закивал:

– Теперь мне стало понятно, что две ветви могут происходить от предлогов или окончаний.

Тимофей улыбнулся:

– Погоди! Так бывает не всегда.

Пойдем далее искать в единстве разности и в разности единство.

Ветви, производимые в разных языках от общего им корня, все ненарушимо сохраняют коренное понятие. Это ясно?

Тихомир и Марфа кивнули.

Тимофей продолжил:

– Слушайте дальше! Мы от глагола бить произвели ветви бич, бойница. Но они не имели бы для нас никакого определенного значения, если бы остались только при коренном понятии. Мы знали бы только, что всеми этими вещами можно бить, но бить можно и палкой, и камнем, и рукой.

Марфа спросила:

– Так что же делать?

Тимофей пояснил:

– Для точного понимания каждую из вещей необходимо определить и утвердить употреблением! Например, под словом бич разумея плеть, которой бьют, погоняя лошадей, а под словом бойница – место, обставленное пушками, из которых бьют наступающего неприятеля.

* * *

Тимофей надолго задумался, а потом с сожалением произнес:

– Часто иноязычные, от того же корня произведенные ветви мы употребляем вместо своих и отнимаем через это у собственных ветвей силу, омрачаясь навыком, будто бы чужеязычная ветвь, одна и та же с нашею, яснее и значительнее своей.

Вместо бойница приучаемся говорить батарея, не рассуждая о том, что чужая batterie точно таким же образом произведена от их battre, как бойница – от нашего единокоренного с ними глагола бить и означает ту же самую вещь, следовательно, в одном и том же понятии не может быть ни большей ясности, ни большей значимости.

Тихомир вспомнил иезуитов:

– Нас веками приучали к иноземщине!

Тимофей дополнил:

– Но русским людям проще понимать иноземные языки, потому что ум человеческий обращается от коренного к ветвенному понятию. А в извлечении ветвей языки отчасти схожие, а отчасти разнятся.

Француз, итальянец, англичанин от своих battre, battere, beat произвели слова baton, bastone, batoon, а мы эти слова выражаем ветвями от иных корней – палка, дубина. Но, между тем, и от общего с ними корня имеем ветвь батог – тонкую палочку или прут, употребляемый для битья, нечто подобное их baton.

Кстати, разность языков бывает гораздо больше. Например, французы от корня battre произвели ветвь debat. Мы, точно таким же образом, от своего бить произвели слово отбой. Потому что их предлог de соответствует нашему от. Но их debat не значит наш отбой, а означает спор. Хотя мы отбой не употребляем в смысле спор, но, судя по общему соображению, спор есть не что иное, как отбой или отпор, делаемый друг другу словами.

Наш спор идет от глаголов прать или препираться. И хотя и выражаем французскую ветвь иною ветвью спор, однако между действиями биться и отбиваться и прать или препираться мало различий, поскольку оба эти действия представляют некоторого рода битву.

Тихомир спросил:

– Так в чем же различие в языках?

Тимофей пояснил:

– Главная разность в языках в том, что иной имеет тысячу ветвей, а другой из того же корня извлекает их не более десяти. Но и в этой разности должна быть потаенная смежность понятий или связь мыслей. Потому что человек дает название вещи не иначе, как по какому-нибудь примеченному в ней свойству или качеству. А так как одна и та же вещь может иметь разные качества, то часто и называется двумя или больше разнокоренными именами. Связь между ними можно приметить только тогда, когда будет известно их коренное значение. Это видно даже в одном и том же языке.

Например, мы в одинаковом смысле говорим орать и пахать. Когда вникнем, что орать происходит от глагола рыть, а пахать от глагола пхать, и когда сообразим, что землю нельзя иначе рыть, как пханием в нее какого-либо орудия, тогда ясно увидим, что орать и пахать, невзирая на происхождение от разных корней, заключают в себе смежное понятие.

Богемец вместо нашего пощечина говорит pohlawek, потому что удар по щеке или по голове почти одно и то же. Наш огород он называет zelnice, потому что в огородах растет зелень, то есть травы и овощи.

Француз говорит le battant une cloche – язык колокола. Несмотря на разность названий, мы можем понимать, что язык у колокола или висящего у дверей молотка француз потому и называет battant. Battant исходит от глагола battre – по-нашему биток, от бить, что тем и другим бьют, одним – в колокол, а другим – в дверь, чтобы живущие в доме услышали стук.

Француз наше слово колокол называет похожим cloche, немец тоже – glocke, англичанин совсем непохожим bell. Clo и glo могут быть сокращением из коло, откуда могло произойти слово колокол, потому что он имеет круглое, подобное колесу или колу основание; или по окольности, то есть окрестности раздающегося от него звука; или, наконец, потому что в него колотят, бьют языком.

Тихомир спросил:

– Но откуда англичанин произвел совсем ни на что не похожее bell?

Тимофей улыбнулся:

– От глагола to beat. Под своим bell разумеет он такую вещь, в которую бьют. Мы от нашего бить произвели подобную ветвь – било, а именно повешенную доску, в которую буточники бьют часы. Не видим ли здесь, что bell и било сближаются и происхождением, и звуком, и значением?

* * *

Солнце внезапно скрылось за большой темной тучей, как будто было прикрыто широким черным плащом.

Тихомир вздрогнул и почему-то вспомнил Гора.

Эпизод 1. Гость

Тимофей сидел задумчивый, потом начал вспоминать:

– Лет двадцать назад я повстречался с одним иноземцем. Он довольно сносно говорил на русском языке, но беседу мы вели, переходя то на германский, то на английский, то на французский, то на итальянский. Никогда прежде у меня не было такой языковой практики! Это был удивительнейший человек нашего времени. Его острый ум и богатейшие познания поражали, казалось, что он знает все, даже то, что знать невозможно. Правда, он страдал от свежей раны – несчастный случай лишил его мизинца на левой руке.

* * *

После услышанного глаза Тихомира расширились, а Марфа тяжело вздохнула.

Их сердца учащенно забились в унисон...

* * *

Тимофей, увлеченный своими воспоминаниями, не обратил на это никакого внимания:

– Так обидно было слышать, когда он говорил приблизительно так: «Посмотрите на ваше Отечество и спросите у него, многими ли словами после великой с ним перемены со времен царствования Петра обогатило оно свой язык? Увы! Держава ваша сделала то же, что и другие. С того времени она стала заимствовать слова и больше их не сотворяла. Никакой народ не смог избежать общего закона. Повсюду время просвещения было временем бесплодия. Я вижу на ваших визитных карточках: министр, генерал, камергер, камер-юнкер, фрейлина, генерал-аншеф, министр юстиции, полиции. На вывесках я читаю: магазин, фабрика, мебель. От военных слышу: эшелон, контрмарш, гауптвахта, комиссариат, казарма, канцелярия. Но эти и сотни других нерусских слов не стоят и одного из столь прекрасных, столь многозначительных слов, какими изобилует первобытный ваш язык, как, например, супруг, которое само собою говорит: „тот, кто под одно иго сопряжен с другим“. Ваши „грубые“ или „непросвещенные“ люди, в древности размышлявшие о составлении слов, были великого разума».

Тихомир хотел спросить, когда Тимофей встречал этого человека, но его перебила Марфа, влекомая своим потайным желанием:

– Объясни нам слово супруг.

Тимофей посмотрел на Тихомира и иронично вздохнул:

– Собственно иго – иначе супруг. Так называется брус или колодка с двумя круглыми отверстиями, надеваемая на шею двух волов, чтобы они неразлучно ходили. Отсюда оно получило два значения: соединение, или сопряжение, и неволя, или как бы отягощающее нас бремя.

Слово иго, которое во множественном числе произносилось иги, превратилось через изменение букв в юзы и узы, откуда у нас произошли слова союз, узник, узда, узел. А в иноземных языках глаголы subjuguer, conjuguer, conjoindre. Здесь, как и всегда, хотя ветви разных языков различны между собой, однако мысль в них одна и та же. Например, корень иг, повторяемый всеми языками: ioch, yok, jug, jour – произвел в нашем языке слово иго, а во французском – joug.

Но француз извлек из этого корня глагол subjuguer, а мы этот глагол выражаем от иных корней – глаголами покорить, поработить, завоевать, которые, хотя и не содержат корня иго или узы, но значат то же, что наложить иго, повергнуть в узы. Англичанин и итальянец говорят conjugate, coniugato, как бы по-нашему союзить, вместо которого говорим мы спрягать или сопрягать, но сопрягать есть то же, что союзить, то есть соединять посредством уз.

* * *

Тихомира же сейчас больше волновал вопрос об этом загадочном иноземце.

Он попросил Тимофея:

– Опиши того человека.

Тимофей, недовольный, что его перебили, раздраженно ответил:

– Не важно, как выглядит человек, во что он одет, а важно, какой сам человек – его ум!

Тихомир очень резко заметил:

– Так же очень важно, в какую сторону этот ум направлен. В сторону добра или в сторону зла.

Тимофей удивился внезапной перемене Тихомира:

– Это был мужчина высокого роста и крепкого телосложения, лет тридцати, черноглазый и черноволосый. Одевался, конечно, он странно – во все черное, старомодное даже по нашим российским меркам. Он представился как Горацио Лучио Анафесто.

Тихомир и Марфа переглянулись: «Гор!»

Тихомир взволнованно спросил:

– А что делал этот Горацио в Великом Новгороде?

Тимофей пожал плечами:

– Он говорил, что занимается собирательством древних книг.

Тихомира осенило:

– А где книги, которые вы с братом изучали долгие годы?

Тимофей с тяжелым вздохом ответил:

– Может, после расскажу тебе, как дело было. Но их увез Афанасий. Скрытно увез.

А после – потерял их почти все, да и зрения его за то лишили, чтобы не читал боле...

Дальше беседа уже не клеилась.

Тимофей задумался, вспоминая прошлое, но это был уже монолог:

– Тогда мы с Горацио долго рассуждали про слово концепция. Заметили сперва: иноземный корень сор или сер и наш цап, невзирая на различное произношение, не имеют никакой существенной разности.

От цапнуть произошла цепь, цепочка, потому что звенья их так цапаются или зацепляются, сцепляются, то есть держатся, хватаясь одно за другое. Цапля цапает, хватает мелкую рыбу. С изменением буквы ц в х корень произвел ветви схапать, то же самое, что сцапать или схватить. Охапка – то, что руками можно охапить, то есть охватить, обнять. Ухаб – поскольку снежная выбоина или яма как бы охапывала, охватывала опускающееся в нее колесо повозки.

А вот чужеязычные ветви от сар – цап: caput, kop, kopf, capo как голова. Или относящиеся к голове: сар – шапка, саре или сарра как накидка с капюшоном, capital как капитал, captain как капитан.

Другая ветвь от того же корня: caper – морской разбойник, пират, captive и captive – пленник, captivity и captivite – плен, capture – воинская добыча. Но что иное caper, как не наш цапарь, то есть тот, кто цапает, ловит морские суда? Их captif, captivite, capture были бы наши цапник – вместо пленник, цапание – вместо пленение, цапство – вместо захваченной у неприятеля добычи, если б от этого корня произвели свои ветви.

Равным образом их слова capsule – капсула или коробочка, conceptacle – вместилище, место сбора, concept – постижение, conception – понятие, изменившие гласную а в е – все означают некую внутренность, объемлемую или охапываемую вещественными или умственными пределами. Мы легко можем увидеть это из английского сар – шапка, обнимающая голову, французского саре – накидка с капюшоном, обнимающая тело и голову, receptacle – комната, вмещающая собрание людей, reception – получение, прием. Здесь их корень сар оказывается одним и тем же с нашим хап, поскольку наше просторечное охапить значит то же, что обнять.

Теперь посмотрим, из чего слова concept и conception составлены: их предлог con как наше со или с, как то: conseil – совет, conscience – совесть, conjonction – соединение. Корень же сер, как мы уже видели, есть тот же сар или наше цап, хап. Итак, слово concept по-нашему выходит сцап или схап, а conception – сцапание или схапание.

Мы выражаемся их словами от иных корней – постижение, понятие. Но из чего составлены слова понимать, понятие? Из предлога по и глагола имать, иначе брать. Латинцы также употребляют вместо глагола беру – capio. А что значат наши единокоренные с ним глаголы цапаю и хапаю? То же, что имаю, хватаю, беру. Следовательно, французские, английские и другие языки имеют однокоренные слова concept и conception, которые произведены от общего корня наших схап и схапание.

Тимофей посмотрел на внезапно утерявших интерес собеседников и решил завершать:

– В чем наша разность с европейскими языками? Они от корня сар – схватить или ухватить – произвели очень много ветвей, мы, напротив, от того же корня цап или хап произвели мало ветвей, и то в одном простонародном или низком смысле: цапнуть, подцепить, например, дурную болезнь, вредную привычку.

Русский народ, веками размышляя о «едином на потребу», совсем не знал хапанья. В Европе на вопрос: «Как проехать?» – вам ответят буквально так: «Возьмите вон ту дорогу и поезжайте», – «Prnez cette route», «take this way». И этот смысл, идущий в буквальном смысле от головы сар или caput, торчит там повсюду. Вначале нужно схватить и присвоить, а потом уже можно что-то делать. Такой язык и такие слова давно и окончательно сформировали у иноземцев соответствующую мораль и мышление. У нас же этот корень так и не пустил высоких ветвей.

* * *

Оставшись наедине, Тихомир и Марфа долго шептались...

Эпизод 2. Задачка

Самым ранним утром Валерий Викторович Волков прохаживался по просторному холлу особняка и, рассматривая рисунок мраморного пола с белым крестом в центре «циферблата со знаками», размышлял о «первой же возможности».

В дверь торопливо постучали.

Волков оглянулся – никого из прислуги.

Он приоткрыл дверь.

На пороге стоял почтальон:

– Срочная телеграмма.

Валерий Викторович обернулся еще раз и, убедившись, что рядом никого нет, рукой фокусника виртуозно извлек из кармашка жилетки новехонькую полтину.

Почтальон учтиво поклонился, спрятав в кулаке чистого серебра 2 золотника и 10 1/2 долей:

– Благодарствую, барин.

* * *

Волков прошел в кабинет бывшего хозяина, закрыл за собой дверь на ключ и, потерев от радости руки, развернул бланк.

К его удивлению, это была совсем не «первая возможность», а нечто, что заставило его напрячься. На лбу выступил пот.

Он присел в кресло, глубоко вздохнул и еще раз прочитал: «ЕЛИЗАВЕТА ТИМОФЕЕВНА ТЧК ПРИМИТЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ ТЧК БУДУ МОСКВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО ЧИСЛА МЕСЯЦА ТЧК ДЛЯ ОФОРМЛЕНИЯ ДОКУМЕНТОВ НАСЛЕДОВАНИЯ ТЧК СЕКРЕТАРЬ БОГАТКИН».

– Черт бы побрал этого секретаря Богаткина! – выругался озадаченный Валерий Викторович.

Мысли закрутились в его голове:

– Знает ли она его лично?

– Что за наследство? Завод – понятно. Что еще?

– Какие у него полномочия?

– Чертовски мало времени для решения задачки!

Внезапно Волков улыбнулся – его озарила идея:

– Я решу эту задачку по-своему.

Эпизод 3. Корнеслов КР, ГР, ХР

На следующее утро Тимофей застал Тихомира и Марфу сидевшими рядышком на лавочке.

Тихомир сказал:

– Заждались тебя.

Тимофей, прикрыв глаза рукой, посмотрел в ясное солнечное небо. От вчерашних туч не осталось и следа.

Он обратил внимание, что настроение Тихомира и Марфы заметно улучшилось после вчерашних разговоров. Ночью Тимофей долго думал, почему его рассказ о «госте» вызвал такое беспокойство, но решил повременить с расспросами.

* * *

Тихомир предложил:

– Расскажи нам о корнях слов!

Тимофей задумался:

– Да-а! Корни слов – корнеслов!

Тихомир переглянулся с Марфой.

Тимофей посмотрел на Тихомира:

– А вот ты вспомни, дорогой мой боярин Тихомир Андреевич Медведь, как ты мне представился при встрече?

Тихомир растерялся.

Марфа ответила за него:

– Он сказал тогда: «Медведь. Боярин. Беяр – от рыка его».

Тимофей удовлетворенно кивнул и спросил у Марфы:

– А какой самый главный звук в рычании медведя: беяр-р-р?

Марфа удивилась простоте вопроса:

– Так понятно что: р-р-р!

Тимофей еще раз удовлетворенно кивнул и спросил сразу у всех:

– Говорил я вам, что наш язык в своих звуках есть самый верный подражатель природы?

Тихомир и Марфа одновременно кивнули в ответ.

Тимофей улыбнулся:

– Главное действие в звукоподражании природе производит буква р. Звуки кр, гр, хр, которые мы слышим в преломлении каких-то сухих предметов, в ударении друг о друга каких-то твердых тел, в воздушных потоках и в голосе животных, подали человеку повод к составлению из них слов, означающих разные гласы или шумы. Мы принимаем кр, или гр, или хр за один и тот же корень по той причине, что согласные к, г, х, стоящие впереди, все гортанные, и потому произносятся легко одна вместо другой. Мы говорим хрусталь и кристалл, гаркать и каркать.

Тихомир показал на яблоню и попросил:

– Опиши нам это древо.

Тимофей улыбнулся:

– Все, как всегда и везде, следует своим чередом. Одно за другим. Например, слово кора. Оболочка, называемая корой, в старых деревьях обыкновенно бывает сухая, черствая, ломкая и во время преломления издает звук, от которого и получила свое название.

Тихомир недоверчиво поднял брови.

Тимофей покачал головой:

– Не веришь? Слушай!

Названия коры на других языках, например, от начального латинского – cortex и crustum, ясно показывают сходство с нашими хрустеть, хрупко, хрусталь, а именно звукоподражание сухим преломляющимся предметам. Ум человеческий от понятия о звуке перешел к понятию о предмете, издающем его – от кр к кора. Однако различие в одном и том же колене может быть столь велико, что требует особого соображения. Например, находим три таковых слова: кора, коришневый и коржаветь. Кажется, между ними нет никакой связи, но это не так. Человек, желая отличить от общего слова кора некоторого особого дерева кору, назвал ее уменьшительным именем корица и от нее произвел название цвета – коришневый. Чтобы отличить подобную же кору на каменьях, плодах, назвал ее другим уменьшительным именем – корка.

Марфа понимающе сказала:

– Хлебная корка.

Тимофей согласился:

– Находя, что кора обыкновенно бывает жесткая, человек вместо того, чтобы сказать: «Она делается, подобно коре, жесткою», – стал говорить: коржавеет.

Марфа догадалась:

– Отсюда – корж.

Тимофей сказал:

– Вы сами можете найти множество примеров.

Человек, находя сходство между корой дерева и звериною кожей, потому что она так же покрывает зверя и так же может быть с него сдираема, для отличия от кора прибавив букву, назвал ее скора или шкура и произвел ветви скорняк, скорнячить.

Скорлупа – ясно, что слово составлено из кора или скора и глагола лупить.

Марфа улыбнулась:

– Или скоро лупится.

Тимофей грозно нахмурился и, покачав ей головой, продолжил:

– Слушай же дальше. Без сомнения, кора, скора, шкура, кожа принадлежат к одному семейству, потому что одинаковым образом покрывают тела растений и животных. Может быть, буква р выпущена из середины, так что вместо коржа стали говорить кожа. Глагол коржаветь значит сделаться корой или кожею – становиться жестким. Латинские слова имеют одинаковое с нашими происхождение: кора – cortex, скора или шкура – scortum, скорняк или кожевник – coriaris, кожа – corium. Их слово corium, происходящее от cortex, сохранило коренную букву r, а наше кожа – потеряло. Но по всему ясно, что оно от того же корня происходит.

Или если взять слово корысть. Человек, приметя, что неприятели в сражениях, для хвастовства или своей прибыли, снимают с убитых соперников доспехи, оружие, одежду и обнажают их подобно тому, как обнажают дерево или зверя, сдирая с первого кору или со второго – скору, назвал, по сходству, такие приобретения корысть, откуда произвел ветвь корыстолюбие.

Тихомир подхватил:

– А слово корень может быть произведено от слова кора, поскольку есть не что иное, как та же самая кора, уходящая в землю и там пускающая от себя множество отростков?

Тимофей согласился:

– Так и есть. И слово крест, которое сначала было корыж, произошло от слова корень. Если сравнивать корень с чем-то другим, то мы нигде не увидим столько переплетающихся между собою отростков, находящихся в том перекрестном положении, которое мы разумеем под словом крыж.

Тихомир задумался, вспоминая прошлые уроки Афанасия:

– Может быть, сначала был корест? Слово, то же значащее, что и крыж. И произошло оно от подобия со словом корень!

Тимофей кивнул:

– И слово корзина происходит от слов кора или корень, поскольку сплетается из молодой коры или кореньев. Короб – такой же сосуд, как и корзина, делающийся из тонкой коры.

Тихомир предположил:

– Может быть так, что корабль получил название от короб, потому что он по своему образу действительно как короб, имеющий согнутые бока?

Тимофей согласился:

– Все правильно. Еще от слов кора или корка ответвляется слово скорбь, когда гладят рукой по шершавости. Отсюда ветви оскорбление, прискорбно. Дальше идет корю или укоряю – глагол тоже произведен от названия кора, которая всегда бывает не гладкая, а уязвляющая. А с приложением предлога по выйдет покоряю, где есть понятие об оскорблении. Но когда мы говорим «ваш покорный слуга», то в слове покорный коренная мысль совсем исчезает, потому что здесь мы подразумеваем не принужденную, а добровольную покорность, покорение из учтивости.

У Тихомира возник вопрос:

– А покараю?

Тимофей объяснил:

– Караю почти то же значит, что корю, то есть наказываю, причиняю боль, как бы грубой корой провожу или тру по чувствительному месту.

Но к тому же кора есть самая ломкая, самая хрупкая часть дерева – отсюда крошу.

Марфа спросила:

– А слово крупа происходит от хрупкость?

Тимофей согласился:

– Молодец. Правильно, потому что все раздробляющиеся тела хрупки, при ударении одного в другое или при сокрушении издают звук кр или гр.

Тихомир подключился, энергично высказав:

– Закрыть, открыть, покрыть, крыша, покрывало, покровитель.

Тимофей так же энергично закивал:

– Без сомнения, все эти слова происходят от слова кора и дальше – крою, крыть.

Первые люди находили убежище под ветвями дерев, под кущами и шалашами, где древесные листья и кора служили им первою корышею – крышею или крышкою от непогод.

Так же слово кровь! Откуда могло произойти название кровь, как не от глагола крою! Мысль о скрытности, сокровенности должна была породить это слово в человеческом уме, поскольку он видел, что кровь всегда сокрыта под кожей и не прежде появляется, как после разрезания кожи.

Марфа спросила:

– А слово круг?

Тимофей ответил:

– Кора, которая всегда окружает дерево по кругу, могла представить понятие о круглости. Кружка – оттого, что всегда бывает круглая. Кружево – оттого, что когда его плетут, то, перекидывая коклюшками, всегда делают круг.

Тихомир предположил:

– Тогда слово край тоже могло произойти от кора или корка, поскольку на всяком дереве кора или на всяком предмете корка есть предел, конец.

Тимофей согласно закивал и продолжил за ним:

– От край произошла и крома, или кромка. Отсюда искромсать, то есть беспорядочно резать, без разумения и надобности из целого куска делать многие края.

От крома пошло закромы, закром. Верхний край строения называется кровля или кров, а боковой, то есть стена, назывался кром. Потому что под словом закрома разумеются глубокие ящики, которые делаются внутри житницы по ее сторонам или краям для хранения хлебных зерен. От слова кром, то есть ящик, делающийся при крае житницы, мы, по сходству укладки зерен в этом ящике, стали говорить укромно, укромный.

Отсюда же тьма кромешная – значит самая крайняя. Наречием кроме мы как бы говорим: за краем, вне края.

От понятия укромный мы, уподобляя это тихое и спокойное пребывание зерен спокойствию и тишине наших мыслей, легко можем перейти к понятию скромности, то есть такой же в нас тишине и молчаливости, с какою в кромах лежит хранимое.

Марфа спросила:

– Кроме звуков кр ты говорил про звуки хр и гр?

Тимофей кивнул:

– Чем тверже тело, тем с большим стуком оно раздробляется. Слабейшие звуки тел более ломких, хрупких мы выражаем буквами хр – зерно под ногою хрупнуло, стекло раздавленное захрустело. Для звуков же сильнейших употребляем буквы гр – гром гремит.

А звуки самых твердейших тел, слышимые при их раздроблении, выражаем буквами кр – ударять кремнем, алмазная корка, камень крушить. Буквы кр преимущественнее других служат к выражению звуков тел более твердых, раздробляемых, сокрушаемых на части, крохи ударением молота или иною силою, а потому человек, приближаясь к понятию о твердости, легко мог из того же корня кр извлечь слово крепкий.

Но, услышав над головой звук грома, назвал его звукоподражательно грм, или гором, или гром. Поэтому мы говорим: громко, разгромить, гремлю.

Горло или гортань – оттого, что этот орган человеческий производит такой же шум, что и буквы гр. Отсюда говорим: горланит.

Жерло, без сомнения, то же горло, измененное немного для отличия трубы в бездушном теле. Отсюда между двумя этими словами такое сходство, что они часто принимаются одно за другое.

Жру – от слова жерло, а от него глагол жрать. От жру одни ветви уклонились в низкое, а другие – в высокое. Обжираюсь, обжора, прожорливый – в презрительном смысле: глотаю, ем много и с жадностью. От того же жру, в смысле истребляю посредством огня. Ведь мы говорим: огонь пожирает. Отсюда произошли ветви жертва – иначе всесожжение, жертвенник, жрец, жертвоприношение.

Назвав гром, человек стал дальше соображать и рассуждать. С понятием о громе естественно соединялось понятие о высоте, поскольку гром всегда слышится сверху. Отсюда, увидев нечто большой высоты, человек тотчас связал гром, или гором, со словом гора.

Город, без сомнения, от гора, потому что первые укрепления или строения делались на высоких местах, на горах, чтобы трудно было взойти неприятелям и удобнее от них обороняться. Взглянем на развалины древних крепостей: они все стояли на горах. Название город, сокращенно град, произвело ветви хотя и смежного, однако различного значения.

От город произошли глаголы: городить, загородить, нагородить, огородить, перегородить – и от них имена: загородка, огород, перегородка, горожанин. А от град: заградить, наградить, оградить, преградить – и от них: награда, вознаграждение, ограда, преграда, гражданин. Отсюда выходит, что простыми именами или глаголами объясняются только простые вещи, возвышенными же – умственные, иносказательные. Например, хотя перегородка и преграда одно и то же значат, однако поставить преграду злодейству не есть поставить в горнице перегородку.

Тихомир спросил:

– А слово гордость связано с горою?

Тимофей развел руками:

– Да, гордость от уподобления с горою. Но суть гордости – спесь, напыщенность, высоковыйность как высокомерие. Первое – от сопеть, второе – от пыхтеть, третье – от высоко носить шею или голову, четвертое – от превозноситься, ставить себе высокую меру. Из всех этих понятий ясно, что признаком гордости является то, что, когда человек надувается, он поднимает голову вверх, как бы хочет стать некой горой, выше всех возносящейся.

Тихомир стушевался.

А Марфа, видя это, попросила:

– Тимофей, лучше рассказывай дальше про гору.

Тот продолжил:

– Германское слово grob переводится как грубый – так же от слова гора, поскольку осязается как что-то негладкое, неровное, то есть исполненное горами, горками, горбами.

От чувственного осязания перешло к умственному понятию и, сократившись из горубость в грубость, стало означать невежливость, неучтивость, то есть такую же черствость нрава, какую мы осязаем, водя рукою по неровному месту.

Гряда тоже от гора, поскольку есть нарочно возвышаемое место.

Гряду – глагол, без сомнения, от слова гряда по причине дорожек, оставляемых между грядами для хождения.

Горю, гореть, горит – так же, несомненно, от имени гора, потому что описывают пылание огня, а огонь по своему свойству пылает не иначе, как вверх, в высоту. Отсюда горит – возносится в гору, на высоту.

Грею, греть – происходит от горю, гореть, потому что действие греяния происходит от горения огня. Или если мы говорим шуба греет, то сравниваем ее теплоту с теплотой от горения огня.

Гребу, тоже от слова гора, потому что делается от гребли и сгребания чего-то вместе. Доказывается это еще и словом сугроб, который происходит от гребу и обозначает гору, то есть нанесенную гору снега. Ветви этого колена разнятся своим значением, например гроб и погреб, но нетрудно их сблизить – гроб оттого, что его зарывают в землю, то есть погребают. Погреб оттого, что в него ставят и зарывают в песок, погребают бочки или что-нибудь иное.

Слово горе происходит от понятия высоты, представляющейся нам под словом гора, ветви которого часто употребляются для обозначения неба. Человек во время беды и печали, взывая о помощи, всегда возносится мыслями в высоту, простирает руки к небу, где полагает быть пребыванию Божию. Отсюда, для изъявления такого состояния души, произошло колено ветвей горе, горюю, горевать, горесть.

Тихомир решил высказаться:

– Слова горький, горько, горечь – это тоже ветви от слова горе? Ведь мы различаем их, когда говорим горький хрен, горькая редька.

Тимофей добавил:

– И когда мы говорим об умственных вещах, то не чувствуем никакой разности – горькая жизнь, горькая участь – есть то же, что горестная.

Марфа догадалась:

– Горчица, потому что имеет в себе горечь.

Тимофей кивнул и продолжил:

– Грусть – оттуда же, откуда и горе. Горустить или грустить – то же самое, что и горевать.

Марфа спросила:

– А грех?

Тимофей ответил:

– Грех, грешу, грешить показывают также следы своего происхождения от гора. Под словом горний мы часто разумеем Бога и небеса. Слово же грех означает именно вину пред Творцом небесным. О человеке мы говорим: «Я виноват пред ним», но в отношении к Богу не употребляем слова виноват, а говорим: «Согрешил пред Богом». Грех, вероятно, сокращение из горех – это вина пред горним верхним Владыкою. Сверх того, грех, будучи виною, есть для раскаивающегося в нем и горе, и горькость, и грусть, и горесть. Все эти понятия, истекшие из одного корня, отображены в слове грех.

Марфа перекрестилась и заинтересованно попросила:

– Расскажи про звуки хр!

Тимофей привел пример:

– Хрусталь или кристалл – от слова хрустеть.

Тихомир удивился:

– Я думал, что хрусталь – иностранное слово.

Тимофей улыбнулся:

– Хрусталь не иностранное слово, несмотря на то, что на иностранных языках оно точно так же называется. Хрусталь – от хруста – звука, слышимого при раздавливании какой-нибудь ломкой вещи. В нашем языке это слово имеет свой первоначальный корень.

Тихомир поинтересовался:

– А храбрость? Здесь начало имеет звук хр. Но так ли это?

Тимофей ответил:

– Хотя смысл слова храбрость и кажется далеко отступившим от первоначального понятия, однако по всему ясно, что слово это произошло от глагола храпать, храпеть. Человек храпит во сне, отсюда храпок. Выражение взять нахрапом значит взять насильно, отнять, употребив на то смелость, храбрость, угрозы. Слово храпство, изменяясь в храбство, перешло от значения звука или голоса к значению самих чувств, приведенных в состояние разгорячения, возбуждения, и стало выражать смелость, отважность, решительность в опасностях.

* * *

Ближе к концу «урока» Тимофей заметил, что Тихомир с Марфой стали часто переглядываться, и наконец Марфа кивнула Тихомиру.

Тот серьезно сказал:

– Тимофей, мы хотим поговорить с тобой.

Тимофей внимательно посмотрел на него:

– Я и сам думал начать этот разговор.

Эпизод 4. Разговор

Почти весь рассказ Марфа тихонько прорыдала.

Тимофей слушал молча, не перебивая. Лицо его становилось все серьезнее, покрываясь глубокими складками морщин, взгляд стал напряженно-суровым.

Тихомир тяжело вдохнул и сказал последнее:

– Мы приехали в Великий Новгород, чтобы встретиться с твоим братом Афанасием. Он должен был нам помочь отправиться дальше – отец завещал мне отвезти Матрешку на Алтай. Там же, на Алтае, нас должен ждать истинный Хранитель Первого.

* * *

Тимофей долго молчал после рассказа Тихомира, затем с грустью в голосе сказал:

– Мой брат ничего не рассказывал мне об этом. Мы опять поругались с ним из-за книг, и он уехал. Единственное, он предупредил о вашем приезде.

Тихомир растерянно смотрел прямо ему в глаза:

– Так что нам сейчас делать?

Тот развел руками:

– Брат просил передать тебе слово в слово: «Странно, что мы просим Творца изменить нашу ситуацию, не зная, что Он послал нам ее, чтобы мы сами изменились».

* * *

– Мне надобно уехать на недельку. Надеюсь, что я привезу ответ, – находясь в своих мыслях, негромко сказал Тимофей и без прощания вышел из покоев.

* * *

Немного поразмыслив, Тихомир открыл сундук – крышка протяжно скрипнула.

Он достал револьвер и, снарядив его патронами, уложил под подушку.

* * *

Этой ночью ему не спалось. Ворочаясь, он то и дело проверял револьвер под подушкой...

* * *

Под утро его разбудил какой-то шорох. Приоткрыв глаза, чтобы они привыкли к темноте, Тихомир стал всматриваться. Но – тщетно.

Ему показалось, что кто-то возится у сундука.

Тихомир затаил дыхание и прислушался – так и есть.

Он выхватил револьвер и резко направил его в сторону звука:

– Кто здесь?

Раздались удаляющиеся спешные легкие кошачьи шажки:

– Мяу... мяу... мяу.

Тихомир утер холодный пот со лба:

– Бася!

Марфа встревоженно приподнялась:

– Что случилось?

Тихомир поцеловал ее в щеку и облегченно сказал:

– Все хорошо – показалось.

* * *

Марфа прижалась к нему всем телом.

Он обнял ее и поцеловал в губы.

Она ответила ему... и их тела переплелись...

Эпизод 1. «Секретарь»

Далеко за полдень роскошный черный лаковый дормез, покрытый пылью, запряженный четверкой уставших вороных, погромыхал по мостовой и неторопливо подъехал к особняку на Ордынке.

Солидного вида кучер остановился, размеренно слез с облучка. Осмотревшись, он снял с головы шляпу не по размеру, с округлой тульей и волнистыми от времени полями, и сбил с нее пыль, ударив об колено. Затем так же неторопливо открыл дверцу с вензелем Тульского оружейного завода «Медведь» и откинул ступеньку.

Из дормеза вышел полноватый, выше среднего роста молодой человек с зачесанными назад русыми волосами. Надев цилиндр, он посмотрел на солидную дубовую дверь особняка, обитую начищенной медью, и, что-то пробормотав себе под нос, стал подниматься по ступенькам массивной мраморной лестницы между колоннадой.

* * *

На стук открыл дворецкий.

Молодой человек зашел в холл и, не особо церемонясь, сказал:

– Объявите меня: Александр Николаевич Богаткин – секретарь Андрея Георгиевича.

И, кашлянув, поправился:

– Земля ему пухом...

* * *

Елизавета Тимофеевна не знала, что и сказать...

Валерий Викторович, стоя сзади, успокаивая, поглаживал ее по плечу.

– Как же нам дальше жить? – только и смогла промолвить Елизавета Тимофеевна.

Лукерья Митрофановна сидела, прикрыв рот руками, и неподвижно смотрела на заголовок газеты «Тульские губернские ведомости»: КРАХ ИМПЕРИИ ЖЕЛЕЗНОГО.

* * *

Секретарь выпучил свои и без того круглые, на выкате карие глаза и молча достал из новенького плоского портфеля с тиснением Godillo пачку бумаг, перевязанных красной лентой.

На его лбу проявились крупные капли пота:

– Елизавета Тимофеевна, есть люди, которые могут вам предложить хорошие деньги, чтобы выкупить у вас последнее, что осталось...

Она подняла глаза на Волкова.

Тот мягко кивнул:

– Дорогая Елизавета Тимофеевна, позвольте нам с секретарем уединиться в кабинете. Мне необходимо досконально изучить состояние дел вашего мужа. Простите, покойного мужа...

Елизавета Тимофеевна только лишь махнула рукой.

«Что делать? К кому обратиться? – думала она. – Мужа нет, и я никому не нужна!»

Эпизод 2. Спаситель

Раздался сильный и настойчивый частый стук в дверь.

Елизавета Тимофеевна и Лукерья Митрофановна переглянулись. Елизавета Тимофеевна кивнула дворецкому, и тот пошел открывать.

* * *

Через мгновенье дверь, чуть не слетев с петель, с шумом распахнулась, и, оттолкнув дворецкого, в холл вбежал раскрасневшийся Альфонсо.

Подбежав к Елизавете Тимофеевне, он бросил к ее ногам огромный букет белых роз и упал на колени рядом. Обняв ее ноги, он нараспев эмоционально заговорил на итальянском:

– Любовь моя! Я не вижу своей жизни без тебя! Прости меня, если я обидел тебя чем-то! Я хочу, чтобы мы были вместе! Вместе до конца жизни! Давай вернемся в Европу!

Елизавета Тимофеевна остолбенела, только крупные слезы брызнули из ее глаз.

Лукерья Митрофановна, не понимая этого красивого мелодичного языка и не зная Альфонсо, остолбенела.

* * *

Когда Волков с секретарем спустились в холл, Елизавета Тимофеевна без колебаний объявила:

– Я согласна на все условия! Какие бумаги необходимо подписать? Я уезжаю в Европу!

* * *

Валерий Викторович сделал печальную мину и развел руками.

На самом деле он был доволен собой – такое дело прокрутить, да за одни сутки: подменить секретаря, подготовить документы о передаче имущества, банковских вкладов и патентов! И – «вишенка на торте» – «настоящая» газета для убедительности!

Волков радовался: теперь главное – это лишить денежных средств Тихомира. Тогда он точно сделает ошибку и быстрее «всплывет».

* * *

Лицо Лукерьи Митрофановны пошло красными пятнами.

Неожиданно для себя самой она резко встала и выпалила:

– Лиза! Побойся Бога! Что ты задумала?

Елизавета Тимофеевна уже мысленно была в Париже и просто отмахнулась от подруги:

– Валерий Викторович! Я смогу себе позволить содержание дома и семьи Канинских?

Волков наклонил голову и провел рукой по шраму на подбородке:

– И еще внукам останется...

Елизавета Тимофеевна так жестко посмотрела на подругу, что та вздрогнула:

– Живите сколько хотите!

Лукерья Митрофановна взмолилась:

– Лиза! А как же Тихомир?

Елизавета Тимофеевна на мгновенье задумалась:

– Он нашел себе путь – пусть им и идет.

Лукерья Митрофановна разочарованно стояла – это уже была не ее подруга Лиза, а совсем другой человек.

Она прошептала:

– Глупенькая! Что же с тобой будет?..

Эпизод 3. Бумаги

Секретарь Александр Николаевич Богаткин нехотя приоткрыл глаза, когда «спящий» дормез хорошенько тряхнуло на ухабе.

Утреннее небо начинало светлеть теплой слабооранжевой зорькой.

Дормез ехал по пустынной улице какого-то городка, который еще спал.

* * *

Богаткин спросил у кучера:

– Братец! Где это мы?

Кучер повернул голову и нехотя буркнул:

– Подольск, барин!

Затем кивнул налево и лениво перекрестился:

– Собор Троицы Живоначальной.

Александр Николаевич зевнул:

– Далеко ли до Москвы?

Уставший кучер, правивший всю ночь, не был расположен к разговору:

– Кабы дороги были лучше, так, может, и прибыли бы уже. Хорошо хоть лошадок в Серпухове сменили.

Богаткин остался недоволен ответом, и кучер, почувствовав это, сказал:

– Верст с тридцать осталось – к полудню доедем.

* * *

Ехали молча.

Александр Николаевич наблюдал, как кучер чуть опустил голову вперед, прикрыл глаза и, наклонившись немного вперед, уложил руки на коленях.

Александр Николаевич улыбался сам себе с зарытыми глазами.

Он представлял себе, как обрадуется Елизавета Тимофеевна, когда он расскажет ей, как хорошо идут дела на заводе, что от заказов отбоя нет и надо срочно приехать в Тулу, чтобы утвердить Общество и выбрать его совет. Он размечтался, что она изберет его главой совета. А там... а там уже... она будет с ним...

Он еще шире улыбнулся, когда вспомнил мимолетное знакомство, когда, только лишь однажды, видел ее во время короткой встречи на заводе: «Запомнила ли она меня? Надеюсь, что да».

Достав из кармана батистовый платочек, он глубоко вдохнул тонкие, уже едва различимые нотки духов и прижал его к лицу.

В тот день она была неподражаемой, волнительной, на нее можно было смотреть вечно. Он следил за каждым ее движением, ловя каждое ее слово, и этот ее взгляд... Этот взгляд будоражил в нем кровь.

Тогда он совершенно потерял голову.

* * *

На мосту через подольскую Пахру его ждал сюрприз.

Он уж было подумал, не мерещится ли ему, и даже протер глаза. Облокотившись на перила парапета, спиной к нему стояла она! Вся в белом, с распущенными светлыми волосами... Он узнал бы ее из тысячи, из тысячи тысяч!

Он оторопел, когда понял, что она собирается броситься с моста...

* * *

Секретарь резко выкрикнул кучеру:

– Стой!

Кучер вздрогнул и едва успел остановить четверку, как Богаткин, едва миновав ступеньку, опрометью выскочил из дормеза.

* * *

Александр Николаевич только протянул к ней руки, как почувствовал удар по голове. Потом что-то теплое стало заливать его лицо. Он, не понимая, что происходит, стал терять силы. Ноги его сделались ватные и начали медленно подкашиваться. Но он все равно чувствовал себя счастливым и улыбался: «Встретить ее – какое счастье!» Улыбка не сходила с его лица даже тогда, когда обмякшее тело сначала медленно летело с моста, а затем ударилось об воду и стало погружаться.

* * *

Вслед за секретарем в воду с тяжелым всплеском упало бездыханное тело кучера.

* * *

Два круга на воде – один побольше, второй поменьше, и поэтому такие разные – разошлись в стороны, чтобы встретиться в одном месте и, перекрывая друг друга, упокоиться навсегда.

* * *

Двое, одетые в длинные темные плащи с капюшонами на голове, озираясь по сторонам, подошли к дормезу.

Один хлопнул второго по плечу и полушепотом на итальянском произнес:

– Дело сделано!

Потом высокомерно, процедив сквозь зубы французские слова, обратился к молодой женщине:

– Адель! Нашла бумаги?

Эпизод 4. Что делать?

Мутная предрассветная мгла короткой летней ночи быстро рассеивалась в лучах восходящего солнца.

* * *

Волкодав, издали наблюдавший за тем, как Альфонсо и его «близнец» сбросили с моста в реку два тела из приметного дормеза, размышлял: «Что делать?»

Первое, что пришло ему на ум, – это продолжать слежку, которую он не прекращал от самого Висбадена.

А второе – узнать, кого они убили, а дальше – принимать решение.

* * *

Волкодав дождался, пока дормез скроется за ближайшими домами.

Затем выждал еще несколько минут, пока в утренней тиши не стих стук копыт.

И только потом, озираясь по сторонам, короткими перебежками обогнул мост и начал спускаться к набережной.

* * *

В воде, окутанной серебристыми клубами тумана, покачивались два нечетких силуэта.

Неспешное течение реки только немного отнесло тела в сторону к правому берегу.

Волкодав крякнул и начал раздеваться.

Тренированное тело не чувствовало речной прохлады, но движения были несколько скованные – может быть, сказывалось напряжение и усталость, накопившиеся за последние бессонные и голодные трое суток.

* * *

Первое тело, на которое наткнулся Никитин, было явно ему неинтересно – кучер.

Волкодав оттолкнул его в сторону и поплыл ко второму неуклюжему силуэту.

* * *

Еще в воде он узнал секретаря Железного – Александра Николаевича Богаткина, с которым не часто, но встречался на заводе в Туле.

«Вот тебе и сюрприз, ваше благородие», – подумал он сам себе.

* * *

Вытащив тело на берег, Волкодав почесал щетину на давно не бритом подбородке и второй раз подумал:

– Что делать?

Первое, что пришло ему на ум, – это обратиться в полицию.

А второе...

* * *

Волкодав осмотрел карманы убитого и, не найдя ничего, кроме визитных карточек секретаря с вензелем Тульского оружейного завода «Медведь», тонкого носового платка с монограммой «ЕТМ» и флакона модного мужского парфюма Jean-Baptiste Grenouille, оттолкнул тело дальше по течению.

Эпизод 5. Секретная служба

В изможденном человеке, практически из последних сил ввалившемся в дверь конспиративной квартиры секретной службы Тульского оружейного завода «Медведь», тяжело было узнать Волкодава – Анатолия Николаевича Никитина.

Он с порога попросил пить и тяжело рухнул на видавший виды стул, жалобно скрипнувший под его весом.

Но, не дождавшись стакана с водой, заснул в «позе кучера».

Из его руки выпали еще влажные визитные карточки со знакомым вензелем.

Владимир Иванович Путилин, такой же уставший и небритый, как и прибывшая «пропажа», нетерпеливо ждавший новостей которые сутки, посмотрел на уже не нужный стакан с водой и залпом выпил его.

Глубоко вдохнув, он достал из жилета карманные часы, посмотрел на них и быстрым шагом, но без суеты, подошел к спящему.

Подняв одну из карточек, Путилин присвистнул: «Александр Николаевич Богаткин»!

Покрутил ее в руках и заметил небольшое размытое красное пятнышко. Прищурившись – какие его годы? – он внимательно рассмотрел его и даже попробовал, лизнув.

«Ого!» – подумал Владимир Иванович и, неспешно наклонившись с согнутыми коленями, подобрал с пола остальные визитки.

Пересмотрел их с карманной лупой и однозначно сделал вывод: «Кровь!»

* * *

В голове Путилина пронеслось:

«Первое: сначала была телеграмма Волкодава из Висбадена от 14 июня: „СРОЧНО ВЫЕЗЖАЮ МОСКВА».

Второе: потом его следующая – уже из Москвы от 20 июня: «ЖДУ ПОМОЩЬ ОРДЫНКА».

Вывод: Если первую телеграмму можно было связать с завершением «работы» в Висбадене, принимая во внимание естественность убытия «объекта» на похороны в Москву, то вторая оставалась под вопросом. Тогда я поразмыслил, да и направил по адресу московской Ордынки «человечка».

Третье: уже 22 июля получил от «человечка» телеграмму с описанием «господина».

Четвертое: ни про какого Волкова в Туле никто не знает.

Пятое: Волкодав приносит с собой визитные карточки секретаря со следами крови».

* * *

Теперь, складывая все воедино, вспоминая 20 июня и свое обязательное присутствие на совещании по вопросам утверждения Общества Тульского оружейного завода «Медведь» и выбора его совета, Путилин нахмурился – надо принимать срочные меры!

Эпизод 6. «Человечек»

Когда довольный почтальон вышел из особняка, по Ордынке разносился громкий гортанный крик:

– Точу ножи, ножницы, топоры, пилы... бритвы правлю!

Проходя мимо рослого, крепкого, с нечесаными сальными рыжеватыми волосами и такой же бородой мужика в длинном кожаном грязном до черноты фартуке, почтальон брезгливо посмотрел на его тележку-развалюху с точильным станком и какими-то мешками. Точильщик жестом остановил его и, показав окурок самокрутки, пробасил:

– Огоньку бы?

Почтальон хотел было пройти мимо, но тяжелый приказной взгляд точильщика приковал его к месту. Холодок пробежал по спине почтальона, и он спешно полез в карман за спичками.

– Часто сюда ходишь? – как бы обыденно, но без сомнения в получении ответа, сквозь зубы процедил точильщик, прикуривая.

Мурашки снова пробежали по спине почтальона, ему захотелось бежать с этого места, но ноги словно вросли в землю, и он, тяжело сглотнув, ответил:

– Чай, каждый день, а то и по два раза. Телеграммы велено отдавать только в руки барина.

– Кем велено? – одними губами спросил точильщик, протягивая почтальону спички.

Почтальон отмахнулся от них:

– Так барином и велено.

Глаза точильщика сверкнули, а крупный мясистый нос сморщился.

Но он спокойно и намеренно громко сказал:

– Благодарю тебя, мил человек.

Почтальон еще долго стоял, словно пригвожденный к месту, и смотрел, как устрашающего вида точильщик неторопливо катит свою тележку, попыхивая окурком:

– Лужу, паяю!

* * *

Поравнявшись со ступенями массивной мраморной лестницы особняка, точильщик осмотрел колоннаду балкона над входом и выплюнул окурок на безупречно чистый тротуар.

Откашлявшись, он смачно харкнул на землю и проорал:

– Точу ножи, ножницы, топоры, пилы!

Подождав недолго, он снова загорлопанил:

– Лужу, паяю, примуса починяю!

Тяжелые двери особняка распахнулись, и на крыльцо выбежал дворецкий.

Размахивая руками, он громко зашипел на точильщика:

– Чего разорался как неприкаянный?!

Тот не для своего грозного вида наивно улыбнулся и пожал плечами:

– Так, точу ножи, ножницы, топоры, пилы...

Дворецкий смягчился:

– Давай, давай – проваливай!

Точильщик горемычно наклонил голову, но его глаза продолжали смотреть прямо в глаза дворецкого.

Дворецкий почувствовал какую-то внутреннюю жалость к этому человеку:

– Жди здесь. И чтобы тихо!

Точильщик благодарно закивал всклоченной бородой.

* * *

Когда дворецкий принес ножи, завернутые в кухонное полотенце, по всей улице раздался пронзительный звук точильного камня, режущий уши.

Дворецкий замахал руками:

– Тише. Тише. Пойдем во двор.

* * *

Зайдя за здание, точильщик чинно принялся за дело. Неторопливыми движениями он правил нож за ножом, при этом издаваемые звуки были почти не слышны.

– Может, какую утварь залудить? – спросил он после заточки.

Дворецкий кивнул и пошел к двери черного хода:

– Сейчас посмотрю.

Точильщик подождал немного, подошел к двери и прислушался: «Ни звука».

Через несколько минут дворецкий вернулся:

– Сейчас кухарка подберет.

* * *

Пока точильщик готовился, потихоньку разговорились.

– Много ли жильцов? Дом-то большой, – спросил точильщик.

Дворецкий пожал плечами:

– Большой-то большой, да горе у нас намедни приключилось – хозяин помер.

Точильщик сочувственно сказал:

– Болел, что ль?

Дворецкий отрицательно покачал головой.

Вышла кухарка, и разговор прервался.

Дворецкий посмотрел на посуду, которую та вынесла, и укоризненно вздохнул:

– Куда ж ты люминь принесла? Только медь оставляй.

Кухарка фыркнула, но послушалась, оставив медный чайник, две кастрюльки и тазик.

Проводив ее взглядом, дворецкий сказал:

– Нерусская, что с нее взять.

Затем улыбнулся и, как от удовольствия, прикрыл глаза:

– Но готовит как! Островато, но вкусно до блаженства. Ее наш новый управляющий подыскал где-то в городе. Хорошую кухарку счас днем с огнем не сыщешь.

Точильщик со знанием дела начал зачищать посуду, то обскабливая прохудившиеся места острым коротким ножом, то зашлифовывая их небольшим круглым камешком:

– А что, сам не справляешься, раз управляющий есть?

Дворецкий нахмурился:

– Конечно ж, справился бы – жильцов всего четверо: хозяйка да подруга ее с сыном и дочкой. А из прислуги только мы с кухаркой остались.

Точильщик ухмыльнулся:

– Так чего ж так?

Дворецкий оглянулся и прошептал:

– Хозяин большим человеком был – завод имел в Туле. Вот из Тулы и прислали управляющего – бумажных дел много. Валерием Викторовичем Волковым величают.

Точильщик, разжигая примус, спросил:

– А хозяйка-то что?

Дворецкий тяжело вздохнул:

– Только второго дня из-за границ приехала. На похороны так и не успела. Сейчас вот плачут – вчера цельный день на погосте провели.

Точильщик понимающе кивнул и затряс рукой склянку с паяльной водой.

Дворецкий вздохнул:

– Сам-то я тут уже второй десяток. Эх, раньше времена другие были, пока хозяин совсем в Тулу не перебрался. А сейчас что? Сын его, Тихомир, и то съехал...

Точильщик обмакнул паклю в паяльную воду и, смазав жидкостью чайник изнутри, поставил его на примус:

– А чего съехал-то?

Дворецкий хотел ответить, но осекся:

– Давай уже сворачивайся, а то рассиделись тут. Пора делами заниматься!

Точильщик кивнул, наслюнявил палец и коснулся чайника, проверяя температуру:

– Готово – можно лудить.

Дворецкий смотрел, как тот хорошенько посыпает белым порошком внутреннее днище чайника – в нос дал резкий запах нашатыря.

Дворецкий поморщился:

– Фу-ты!

Точильщик улыбнулся на это и быстро начал проводить по раскаленным местам чайника оловянным прутиком:

– Так куда, говоришь, Тихомир уехал?

Дворецкий чуть не чихнул от запаха:

– То мне неведомо!

Когда точильщик сноровисто растер расплавленные шарики паклей и дно утвари покрылось ровным блестящим слоем олова, разговор был закончен.

Получив мелочь, он распрощался:

– Благодарствую.

* * *

Почти весь «интересный» разговор через слегка приоткрытую дверь подслушивала кухарка.

* * *

С Ордынки точильщик уходить не торопился, пока не увидел, как из особняка спешно выходит широкоплечий господин с всклокоченными волосами.

* * *

Уже к вечеру на столе Путилина лежала телеграмма с описанием Валерия Викторовича Волкова: «ВОПРОС ТЧК ТУЛА ТКЧ ВАЛЕРИЙ ВИКТОРОВИЧ ВОЛКОВ ТЧК НИЗКИЙ ТЧК ШИРОКОПЛЕЧИЙ ТЧК ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ ТЧК ЧЕРНЫЕ СЕДЫЕ ЕЖОМ».

* * *

Ночью того же дня в ночлежку, в которой отдыхал «человечек», проскользнула тень – силуэт низкорослого широкоплечего человека. Даже если бы кто-то и заметил его, то...

...Ночлежный дом Степанова в урочище Кулишки знаменитой Хитровки был известен своими законами: «ничего не слышу, ничего не вижу».

А утром на продавленном матрасе в грязной, «дорогущей – за полтинник» каморке был найден мертвец с единственной колотой раной прямо в сердце.

В полицейском протоколе значилось: «Неизвестный. Убит ножом злодейской рукой. Особых примет не имеет, окромя клееной рыжей бороды. Имущества не найдено. Свидетелей нет».

Эпизод 1. Актер

Когда Волков провел «Секретаря» в хозяйский кабинет особняка, тот остолбенел от роскошного интерьера. Волков нетерпеливо щелкнул пальцами и жестом руки потребовал:

– Бумаги?!

«Секретарь» непонимающе стушевался, но, опомнившись, полез в портфель и достал бумаги, полученные утром от миловидной блондинки.

Волков стал их внимательно пролистывать.

На лице Валерия Викторовича ничего не отражалось, и «Секретарь» уж начал было волноваться.

* * *

Наконец с бумагами было покончено, и Волков восторженно сказал «Секретарю»:

– Вы сыграли великолепно! Теперь у меня нет сомнений в ваших будущих творческих успехах!

«Секретарь», почувствовав себя «великим», пафосно наклонил голову.

Валерий Викторович продолжил:

– Как обещал, встретимся в восемь часов пополудни, где уговаривались, и я пристрою вас в труппе театра.

«Секретарь» уже не смог сдержать эмоций, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

– Но до встречи никому ни слова! – Волков поднял вверх указательный палец.

«Секретарь» понятливо кивнул и наигранно прикрыл ладонью рот.

* * *

Волков, слегка наклонив голову, указал на дверь.

Но «Секретарь» стоял, поглаживая рукой тиснение Godillo.

Волков отмахнулся:

– Портфель можете оставить себе.

* * *

Выйдя из особняка, «Секретарь» сделал радостный глубокий вдох.

Его разрывало от счастья – вот так удача!

* * *

Валерий Викторович вернулся к бумагам.

Перелистывая их, он то и дело прицыкивал языком.

Закончив, он надолго задумался, поглаживая шрам на подбородке.

Эпизод 2. Коллежский секретарь

Утром, в то же время, когда Валерий Викторович неспешно и с первого раза завязал аккуратный узел галстука, к опоре новехонького Большого каменного моста через Водоотводный канал Болотного острова Москвы-реки прибило тело с единственной колотой раной прямо в сердце.

Тело так и осталось не опознано.

Да и кто в Москве мог узнать актера давно разорившегося Детского кукольного театра Петербурга под началом француза Лемольта.

Оставшись довольным собой, Волков еще раз углубился в бумаги.

Он бормотал себе под нос: «Да, наследие большое! Даже рудник на Урале! Но самое главное – современный оружейный завод. Самое лучшее германское оборудование, обученные за границей мастеровые и успешные разработки собственных технологий уже в самое ближайшее время создадут небывалую конкуренцию Европе. А этого допустить никак нельзя! Завод надо разорить».

* * *

Волков построил зеркалу гримасы и, работая с дыханием, на ровном неослабевающем выдохе произнес:

– Мм-нУли-мм-мнОли-мм-мнАли-мм-мнЭли-мм-мнИли-мм-мнЫли-мм...

Потом, после глубокого ровного вдоха, еще:

– РлУрм-мм-РлОрм-мм-РлАрм-мм-РлЭрм-мм-РлИрм-мм-РлЫрм-мм...

* * *

Затем стал репетировать в двух ролях, начиная с собственной персоны:

– Господин коллежский секретарь, я представляю интересы дона Альфонсо Бернардо Корлеоне из древнего сицилийского рода. Он вынужден был бежать во Францию, когда несколько лет назад Джузеппе Гарибальди взял Палермо и включил его в состав Итальянского королевства. Теперь дон Корлеоне – гражданин Франции, что подтверждает апостильная грамота, – Волков положил грамоту на стол.

– Ну и что мне с того? – пробормотал чиновник, даже не взглянув на документ.

– Так дело касаемо международного наследования, – Волков пододвинул грамоту поближе к рукам чиновника.

– Так вы б сначала свои документы предъявили, – раздраженно сказал чиновник.

– Пожалуйста, пожалуйста, вот мой паспорт, вот нотариально заверенная доверенность на ведение дел наследования, – Волков положил бумаги на стол.

– Слушаю вас, – чиновник сделал вид, что проявляет интерес.

– После безвременной кончины Андрея Георгиевича Медведя, его вдова Елизавета Тимофеевна пожелала отписать дону Альфонсо Бернардо Корлеоне все свое имущество, – деловито объяснил Волков и положил на стол свидетельство о смерти.

– Пожалуйте документы, – сделал одолжение чиновник.

– Будьте любезны ознакомиться, ваше высокородие. Тут все чин по чину и нотариально заверено.

Волков, намеренно превышая статус мелкой сошки – «коллежского секретаря», с поклоном положил объемную стопку на стол, краем глаза наблюдая, как чиновник, довольный обращением, «величественно» выпрямил спину, словно оправляя крылья.

– Тут по Своду законов Российской империи должна разбираться коллегия. Наследование по закону аль по завещанию? – пролистав документы, поумничал чиновник, но по всему было видно, что объем документов его и впечатляет, и пугает одновременно.

– Так завещание обнаружено и не было! А больше наследников нет и быть не может. Сын покойного и вдовы, Тихомир Андреевич, еще в апреле без вести пропал.

С полицией по приметам всеми губерниями искали. Вот и справка из полицейского департамента имеется, – Волков достал из портфеля листок с синей гербовой печатью.

– А где сама вдова... – теперь интерес чиновника стал настоящим, он заглянул в бумаги – ...Елизавета Тимофеевна?

– Они только вчера по неотложным делам отбыли в Париж, – развел руками Волков.

– Да-с! – чиновник посмотрел на настольные часы.

– Так вопросов же никаких не может быть, коль Елизавета Тимофеевна собственноручно перед нотариусом все подписала, а завещания покойный не оставил? – недоуменно спросил Волков.

– Наследство есть собой совокупность имуществ, прав и обязанностей наследодателя, а тут могут открыться долги покойного, – поднял глаза в потолок чиновник, думая, к чему еще придраться.

– Так вот тут у меня отчет, заверенный аудиторами, что долгов никаких нет – одни прибыли! – снова выложил стопку листов Волков.

– Уж слишком большое наследство, потому только коллегия должна решать! – набивая себе цену, сказал чиновник.

– А зачем нам коллегия, коль вы сами «коллежский» секретарь? – прищурился Волков. – Справочку сделаете, у начальства «не глядя» подпишете, что все верно по наследованию, и ни один суд супротив не пойдет! А кому надобно будет разбираться?! Все, кому это интересно, по Европам разъехались!

– Ну-у, не знаю, уж как получится, – затянул чиновник.

– Ваше высокородие, господин коллежский секретарь! Уж очень на вас надеюсь! – Волков достал из портфеля пухлый конверт и положил его на самый краешек стола.

– Может, и порешаем, – тихим голосом сказал чиновник, недовольный, что ему стоило приподняться и протянуть руку, чтобы взять конверт, но, приоткрыв его, добавил с округлившимися глазами: – Приходите через неделю.

– Благодарствую! Непременно прибуду! Как часы! – закивал Волков и, уходя, раскланялся: – И еще один такой же конвертик с собой принесу.

Чиновник спешно остановил его:

– В таком случае прямо завтра и приходите. Хороший день – среда, двадцать пятое число.

Волков раскланялся:

– Благодарствую.

Подойдя к двери, он обернулся и заговорщически шепотом сказал чиновнику:

– А за наследницу не волнуйтесь – не вернется она!

* * *

Положив бумаги в портфель с тиснением Godillo, Волков направился на выход.

Он специально подобрал время посещения Департамента Московского судебного округа Министерства юстиции Российской империи – ближе к обеду, чтобы аппетит чиновника не дал ему «тянуть резину».

* * *

Все вышло именно так, как и репетировал Волков.

Когда он почтительно раскланялся и бесшумно закрыл за собой дверь с гравировкой на латунной табличке «Коллежский секретарь Алексей Иванович Улюкаев», чиновник неспешно обмакнул перо в фиолетовые чернила и каллиграфически вывел на конверте: «Медведь».

Выдвинув шуфлядку стола, он небрежно бросил конверт к таким же остальным, только более тонким, и довольно потянулся:

– Теперь можно и отобедать.

Эпизод 3. Гувернантка

После спешного безумного отъезда подруги Лукерья Митрофановна не находила себе места.

Ее все чаще посещали мысли вернуться в Воронеж. Но Москва! Москва открывала совсем другие возможности, и в первую очередь для детей.

Может быть, поэтому она была очень рада предложению Валерия Викторовича завести гувернантку:

– Стоян и Любава должны учиться именно здесь – в Москве. И надобно их подготовить к учебе.

Хотя, в свойственной всем женщинам манере, она решила поломаться.

– Уж и не знаю, в Воронеже в прошлом году Казенную женскую Мариинскую гимназию учредили в память об императрице Марии Федоровне. Можно Любаву туда пристроить, – скороговоркой выпалила Лукерья Митрофановна и перекрестилась.

Она сначала посмотрела в глаза Валерия Викторовича, а затем отвела взгляд в сторону:

– А Стояна можно в кадетский корпус определить – все его пращуры через это прошли. Сейчас все про военную реформу говорят...

Адель понравилась всем и сразу.

Она весело, с чуть заметной хрипотцой, лепетала на своем французском, взявшись за руки с детьми, кружилась в своем легком летнем, но под горло, цветастом платьице.

* * *

Но Лукерье Митрофановне та почему-то напомнила сбежавшую подругу – как внешне, так и внутренне. И она призадумалась.

Эпизод 4. Адель

Иногда Альфонсо уходил на ночь, безмятежно объясняя это встречей с друзьями.

Конечно же, Елизавета Тимофеевна понимала, что в свои «чуть больше сорока» уже не совсем та, что ему нужна, и, с улыбкой, смиренно отпускала его, надеясь, что он вернется.

Когда она появилась в холле, и Альфонсо впервые увидел ее среди наполовину одетых, или наполовину раздетых, женщин, то понял, что она была одной из тех, кого женщины любят ненавидеть.

Кругом то и дело слышалось восхищенное или возмущенное, с завистью: «Адель».

Мужчины, пожирающие ее глазами, были несказанно рады такой «новенькой», а местные «жрицы любви» ревностно и с профессиональной опаской отнеслись к заезжей француженке – явному конкуренту.

* * *

Она с первого взгляда поражала своей внешностью.

Ее овальное бледное лицо было обрамлено густыми светлыми прядями волос. Распущенные, но безукоризненно – «волосок к волоску» – расчесанные, они спускались легкими волнами на плечи и спину. Миндалевидные глаза насыщенного зеленого цвета были обрамлены длинными пушистыми ресницами, отбрасывающими тень на покрытые румянцем щеки. На высоком лбу выделялись изящно изогнутые брови. Тонкий, слегка вздернутый нос придавал ее лицу игривое выражение. Она улыбалась, и за полными, четко очерченными губами нежно-розового цвета приоткрывались ровные жемчужно-белые зубы. Высокие скулы и приподнятый заостренный подбородок подчеркивали ее высокомерие.

Красавица поражала своей стройностью. Легкое красное полупрозрачное платье подчеркивало талию. Глубокое декольте открывало изящную шею и высокую грудь. Ровные и стройные ножки, скрытые платьем лишь до середины колена, были подчеркнуты красивыми красными туфельками.

Если все без исключения «жрицы любви» украшали себя мушками – кто где: «галантными» – на щеке, «страстными» – в уголке глаза, «бесовскими» – в уголке рта и самыми заводными, прозванными «убийственными» – на груди, то Адель и здесь была не такая, как все. Ей не надо было привлекать к себе внимание «стандартными элементами макияжа». Каждый жест красавицы был аристократически изящен. Она умела грациозно откинуть прядь волос с лица, провести пальцами по шее.

Она даже присела настолько привлекательно, что притянула к себе взгляды всех без исключения мужчин и женщин.

* * *

Адель медленно и уверенно, словно просвечивая насквозь, осмотрела всех окружающих и чарующе загадочно улыбнулась.

Все улыбнулись ей в ответ – кто-то искренне, восхищенно, а кто-то криво, завистливо.

* * *

Ухмыльнулся и Альфонсо.

Этот взгляд – в ее глазах бесстыдно жили все бесы порока. Альфонсо знал таких женщин: мужчины совершали чудовищные поступки ради обладательниц таких глаз.

Она была рождена для того, чтобы вести мужчин в ад. Грешник и святой, неверующий и одержимый – все они шли за ней, снаружи нежной, а внутри – холодной как лед.

* * *

Через несколько дней ее тело нашли в парке Warmer Damm среди клумб цветущей бегонии.

Наверное, рука убийцы в последний момент дрогнула, оставляя на ее горле неуверенный порез, и она выжила.

Власти курортного города приложили все усилия, чтобы скрыть происшествие – Адель тайно разместили в St. Josefs-Hospital.

Но слухи просочились и достигли Альфонсо, который ничуть не удивился – войны проституток были известны испокон веков.

Местная полиция не придавала этому значения, пока через месяц за одну ночь подобным образом не были убиты три проститутки. Места были разные, но все были парками, находящимися недалеко друг от друга – Schlosspark, Henkellpark, Sauerlandpark. У каждой из жертв на перерезанном горле лежали цветы бегонии.

Тогда заговорили о серийном Потрошителе.

* * *

Адель пропала из виду.

И только Альфонсо, тайком следивший за ней, знал, что Потрошителем была она сама, мстившая своим убийцам.

Он удивлялся, с каким коварством она заманила бывших «коллег» в парки и с каким хладнокровием, не говоря ни слова, перерезала им глотки.

* * *

Он продолжал следить за ней, когда она порхала по пригородам Висбадена, выслеживая объекты «работы».

Как-то раз, неспешно, с уверенностью в себе покидая небольшой гостевой дом в Норденштадте, Адель выбросила в кусты небольшую аптечную склянку.

Подняв ее, Альфонсо прочитал еле различимую надпись на полустертой этикетке «...Clophelin...».

Тогда он понял, что Адель уже переступила черту закона и решил воспользоваться этим, подождав, когда она совершит неизбежную ошибку.

Когда Адель перебралась в Майнц, так и случилось.

Заезжий уже немолодой бюргер, торговавший по мелочам тем, что было нужно жителям окружающих Майнц деревень, был доволен «наваром» и решил позволить себе любовное приключение.

Тем более что, когда он размещался в недорогом отеле, встретившаяся ему красавица делала недвусмысленные намеки, призывно искря завораживающими глазками и приподнимая подол легкомысленного платья, срывающий стройные обольстительные ножки.

* * *

Альфонсо понял, что Адель прокололась, потому как посреди ночи она спешно выскочила из отеля. Едва одевшаяся, полуприкрытая расстегнутым коротким плащиком, волоча за собой в одной руке тяжелый чемодан с торчащими из него одеждами, а во второй – незакрытую дорожную сумку, она лихорадочно перебирала ножками, то и дело оглядываясь по сторонам.

Он молча преградил ей путь и жестко взял ее за локоть.

Она сначала дернулась, пытаясь вырваться, но, посмотрев в его усмехающиеся черные глаза, замерла, безвольно опустив на землю вещи.

* * *

Всю дорогу они не проронили ни слова. Лакированное черное четырехместное ландо с поднятым верхом, запряженное двойкой послушных вороных, размеренно покачивалось на рессорах, смягчая дорожные ухабы.

* * *

Молчали они и тогда, когда уже днем приехали в какой-то загородный особняк в предместье Франкфурта-на-Майне.

* * *

Когда ворота особняка открыла точная, но уменьшенная копия «похитителя», Адель провела рукой по узкой черной бархатке на шее, прикрывающей кривой шрам, и подумала: «С одной стороны, хорошо, что не полиция, а с другой стороны – не было бы хуже...».

* * *

«Уменьшенная копия» сноровисто приготовила трапезу «на скорую руку» – сыр, хлеб и вино.

«Заедая страх», она с аппетитом поглощала нехитрое угощенье, запивая большими глотками вина.

Он, наоборот, едва прикоснувшись к еде, отошел в сторону и шепотом заговорил с «копией».

Ее острый слух уловил обрывки итальянского.

* * *

Позже он молча подошел к ней сзади и обнял ее плечи.

Сняв с шеи бархатку, он стал ласкать ее, прижимая к себе. Сначала легко, осторожно, но чем дальше, тем уверенней, горячей.

Она не сопротивлялась, а сама прижималась к нему. Она первая поцеловала его, и так, что он чуть не задохнулся. И все плотнее и плотнее прижималась к нему, дрожа всем телом, как в лихорадке, от огня, что наполнял ее, от нетерпения, от жажды быть все ближе и ближе к нему, чтобы он был в ней...

Он, как и она, уже больше не имел терпения и хотел быть внутри нее...

* * *

У него это был не первый раз. А у нее – далеко не первый.

И что с того – им было хорошо вдвоем.

Она хотела назвать его по имени, но не знала, как его зовут, и в порыве страсти простонала:

– Mon amour...

* * *

Потом они тихо лежали в изнеможении и молчали, думая каждый о своем.

Он уже знал, что будет дальше...

Она – о том, что никогда раньше не испытывала таких чувств, такого наслаждения... и даже не могла себе представить, что способна на это...

Эпизод 1. Срочные меры

Дождавшись, когда Волкодав проснется, Владимир Иванович Путилин посмотрел на карманные часы и пробормотал:

– Ровно тридцать минут.

Анатолий Николаевич Никитин спешно встал со стула и застыл по стойке «смирно».

Путилин улыбнулся и потрепал его по плечу:

– Теперь все подробно рассказывай, а потом – баня, еда и отдых. Завтра должен быть в строю!

Никитин скромно улыбнулся в ответ и, оправившись, щелкнул каблуками не совсем чистых штиблет.

Путилин укоризненно посмотрел на его штиблеты.

Волкодав смутился.

* * *

После ухода Волкодава Путилин еще с полчаса посидел в раздумьях, прежде чем уселся писать.

Еще через пять минут он скомкал бумагу и привычным движением сжег ее в литой чугунной пепельнице с фигуркой черта:

– Нет, сам всех обойду.

Эпизод 2. Фиаско

Как и в любой другой день, Валерий Викторович Волков прохаживался по холлу особняка с самого раннего утра.

Так он завел сам для себя.

Во-первых, была договоренность с уже «заинтересованным» почтальоном приносить корреспонденцию самому первому из адресатов и лично в руки.

Во-вторых, ему хорошо думалось, когда он разглядывал мраморный пол с белым крестом в центре «циферблата со знаками».

* * *

Ожидания его не обманули, но это был вовсе не почтальон, а «серый» человек.

Волков очень возмутился и, оглянувшись, негромко зашипел на него:

– Я же приказывал! Ни при каких обстоятельствах не приходить сюда!

Серый деловито откашлялся:

– Чрезвычайное обстоятельство. Последние известия из Тулы. Наш план раскрыт. Вероятно, через час-другой сюда нагрянет полиция или жандармерия.

Лицо Волкова пошло пятнами, он стиснул кулаки и сквозь зубы процедил:

– Срочно дай телеграмму в Варшаву.

Серый кивнул:

– Будет сделано.

Волков провел рукой по шраму на подбородке:

– В срочном порядке отправляйся в Великий Новгород. Необходимо разведать про Старца. Его зовут Афанасий. Надо искать дом на самом высоком месте по правой стороне города от реки Волхов рядом с Ярославовым Дворищем.

Серый сверкнул гранитом своих серых холодных глаз и провел рукой по горлу:

– Его – того?

Волков добавил:

– Ни в коем случае – просто наблюдай. Мы приедем сразу, как подчистим следы.

* * *

Закрыв двери за Серым, Волков от досады передернул широкими плечами и снова провел рукой по шраму на подбородке:

– Фиаско!

Эпизод 3. Ответ

Телеграмма застала Альфонсо в варшавском отеле Europejska, где они остановились с Елизаветой Тимофеевной для «короткого отдыха».

На самом деле Альфонсо ждал вестей из Москвы.

В здании отеля была чудесная кондитерская U Lursa, в которой Альфонсо купил пирожных и мороженого для любовницы.

Теперь, когда консьерж вручил ему телеграмму, его начали обуревать сомнения. От смутных мыслей его красивое аристократическое лицо покрылось тревожными морщинами.

Поднимаясь на третий этаж в апартаменты люкс, Альфонсо посмотрел в зеркало лифта. В нем отразился человек лет на двадцать старше.

* * *

Зайдя в номер, Альфонсо старался не шуметь.

Бронзовые светильники первого апартамента с мебелью красного дерева давали приглушенный свет.

Он поставил модерновую упаковку из кондитерской на столик с фарфоровыми безделушками, посреди которых была статуэтка бронзовой богини с великолепными часами в руках, и закрыл двери. Пройдя во второй апартамент в стиле Людовика XVI с буазери белого дерева, мебелью лилово-розовых оттенков, хрустальными зеркалами, он приблизился к скрытому тяжелым занавесом алькову, в котором расположились два придвинутых друг к другу элегантных ложа спаленки.

За альковом была ванная комната, выложенная белым кафелем.

* * *

Елизавета Тимофеевна принимала ванну с ароматическими маслами, медленно поглаживая поднятые из легкой пушистой пены, одну за другой, ножки. Она думала обо всем и ни о чем, напевая сама себе модную французскую мелодию.

Каким-то шестым чувством она почувствовала его и, улыбнувшись, кокетливо проворковала:

– Любимый, я не одета! Но заходи...

* * *

Она очень удивилась, когда увидела выражение лица Альфонсо, и даже немного приподнялась:

– Милый мой! Что произошло?

Альфонсо присел на край ванны и как-то странно посмотрел на нее.

Елизавете Тимофеевне вдруг стало страшно, она вжалась в дальний край ванны и молча смотрела в горящие глаза любовника.

Сглотнув комок, подкативший к горлу, Альфонсо хрипло прошептал:

– Ты раньше спрашивала меня, как я лишился мизинца?

Елизавета Тимофеевна коротко кивнула, и ее подбородок мелко задрожал.

Альфонсо продолжил:

– Я обещал тебе дать ответ, когда придет время.

В его висках застучало, и он захрипел, медленно выдавливая из себя слова:

– Теперь это время пришло.

Елизавета Тимофеевна оцепенела, а ее глаза были полны ужаса.

Альфонсо покрутил шеей, освобождая горло, но голос все равно срывался.

– Моя семья, мой клан испокон веков служили одному древнейшему... – Альфонсо задумался, как ей объяснить. – ...Ордену.

Елизавета Тимофеевна затаив дыхание слушала.

Он продолжил:

– Этот орден несравнимо выше всех, даже религиозных, да и самой Церкви.

Альфонсо задумался, подбирая слова, затем криво усмехнулся:

– Этот орден и придумал саму Церковь, саму религию!

Снова покрутив шеей, Альфонсо продолжил:

– Только моя служба оказалась не такой, как у всех. Благодаря моей внешности, манерам...

Альфонсо осекся и помотал головой.

Елизавете Тимофеевне стало его жалко, и она, глубоко вдохнув полной обнаженной грудью, подвинулась вперед.

Он резким жестом остановил ее:

– Моя работа... Я – жиголо! Я был на содержании богатых дам! Но не из-за денег, которых у меня и так предостаточно, а из-за дела!

Она смотрела на него во все глаза и не могла понять, что с ним происходит, как она может ему помочь?

Словно прочитав ее мысли, Альфонсо горько усмехнулся:

– Одной моей «работой» была женщина, в которую я влюбился... Но, когда она стала уже больше не нужна, мне предстояло ее убить...

Елизавете Тимофеевне показалось, что Альфонсо сейчас разрыдается, но он сдержался и выдавил из себя:

– Да, я соблазняю и покоряю – это моя работа. Но убивать...

Она бросилась к нему, чтобы обнять, успокоить, но он грубо оттолкнул ее.

* * *

Схватив за горло, он рывком опустил ее голову в воду.

Она не сопротивлялась, а воспринимала все как должное – с печальной улыбкой... только ножки легонько трепыхались.

Альфонсо смотрел в ее наивные, широко раскрытые голубые глаза, пока пена не скрыла их, и шепотом кричал:

– Я не смог убить ее! За меня это сделал мой брат!

Горькие слезы застилали ему глаза:

– Так вот тебе и ответ! В наказание за то, что я не убил свою любовь, мне пришлось отрезать свой палец. Только палец! Палец – и все!

В его висках стучало еще сильнее, а налившиеся кровью глаза жгло как раскаленным железом, но он держал и держал ее, даже когда тело стало совсем неподвижным.

* * *

Альфонсо отнес ее в спальню и бережно уложил на постель.

Присев рядом, он заплакал навзрыд.

Закрыв глаза, он не мог произнести ни слова и только бессознательно водил рукой по ее светлым мягким волосам.

За этот год он увидел в ней то, чего не видел ни в одной женщине и, наверное, больше не увидит никогда... Ох, эта русская душа!

* * *

Отгоняя от себя мысль, что спас себя ценой ее жизни – «Второго предупреждения не будет», – Альфонсо поднялся и достал из кармана измятую телеграмму с текстом: «ДЕЛО СДЕЛАНО ТЧК».

Вытянув из жилета золотую зажигалку Cartier, он поджег телеграмму...

...А затем и тяжелый занавес алькова.

* * *

Развернувшись, он, не оглядываясь, вышел из номера:

– Быстрее, быстрее на воздух. Там меня ждет новая жизнь!

* * *

Утренняя газета Kurier Warszawski писала: «УЖАСНАЯ ТРАГЕДИЯ! СТРАШНЫЙ ПОЖАР В ОТЕЛЕ EUROPEJSKA УНЕС ЖИЗНЬ РУССКОЙ БАРОНЕССЫ. ВСЕХ, КТО МОЖЕТ СООБЩИТЬ О ЕЕ ЛИЧНОСТИ, ПРОСЬБА ОБРАТИТЬСЯ В KOMISARIAT POLICJI».

Как и ожидали в редакции, на статью никаких отзывов не последовало даже через месяц – эка невидаль – русские...

* * *

Останки неопознанной Елизаветы Тимофеевны Медведь были отпеты в церкви Владимирской иконы Божией Матери и похоронены на православном кладбище у храма.

Эпизод 4. Трапеза

Дворецкий, перегнувшись пополам, держался одной рукой за стену, а вторую прижимал к животу.

С трудом передвигая ноги, он шаг за шагом, сквозь боль, продвигался в сторону кухни.

На полпути его вытошнило белой пеной.

* * *

Из последних сил он добрался до кухни.

Кухарка сидела на стуле спиной к нему.

В полной тишине на плите размеренно постукивала крышка кастрюли с каким-то закипевшим варевом.

Положив руку на ее плечо, он с большим трудом развернул ее к себе:

– Это ты, тварь басурманская, отравила нас.

Кухарка покачнулась на стуле и упала на пол.

Ее лицо было искривлено страшной предсмертной гримасой, а изо рта выступила белая пена.

Дворецкий отпрянул от нее и замертво завалился напротив.

* * *

Из-за приоткрытой занавески кухни за происходящим наблюдала Адель.

На ее бледном словно полотно лице появилась злорадная улыбка.

Дверь особняка была не заперта.

Кругом царила мертвая тишина.

Путилин насторожился и, достав из-под полы сюртука револьвер, медленно и практически бесшумно начал продвигаться внутрь.

* * *

Почувствовав запах дыма, он ускорил шаг, затем побежал мимо закрытых дверей анфилады комнат.

Ворвавшись на кухню, он увидел начинающийся пожар – горели какие-то сваленные в бесформенную кучу прихватки, тряпки, полотенца, бумажные пакеты и коробки, и уже занимались занавески на шкафчиках, подпитываемые воздухом из широко открытой задней двери.

Боковым зрением глядя на трупы, он прыгнул в сторону, где стояли два ведра с водой.

* * *

Путилин не сразу нашел их в столовой.

За столом, сервированным к обеду, с почти не тронутой едой, ему открылось страшное зрелище.

У стены сидела женщина с ужасающей гримасой на лице, обеими руками прижимающая к себе скрючившихся комочками девочку и мальчика.

Все были мертвы.

* * *

В завершение Путилина ждал еще один мертвец, теперь уже в гардеробной. Он лежал ничком и, судя по суконному мундиру темно-зеленого цвета, был почтальоном.

Путилин перевернул его – так и есть: блеснули желтые плоские пуговицы с двумя почтовыми рожками – эмблемой почтового ведомства.

На груди почтальона от тонкого прокола в области сердца расплывалось кровавое пятно.

Путилин огляделся – ни фуражки, ни сумки почтальона нигде не было видно.

Эпизод 5. Арест

Недалеко от здания Департамента Московского судебного округа Министерства юстиции Российской империи стоял коренастый широкоплечий человек.

Немногочисленные прохожие не обращали на него никакого внимания. Ничего необычного – форменная фуражка почтальона с номером «1234» да почтальонская объемная суконная сумка с широкой надписью «МОСКВА» указывали на него как на почтальона.

Почтальон внимательно следил за входом в здание.

Ничего особенного он не установил.

Только обратил внимание на черную закрытую карету – да и что с того, может, какой чиновник по служебным делам пожаловал.

* * *

Обеденное время заканчивалось, и коллежский секретарь Улюкаев с блаженствующей улыбкой неспешно возвращался на службу.

Полы мундирного фрака расходились на выпирающем округлом животике.

* * *

Почтальон негромко свистнул.

Улюкаев обернулся и посмотрел в его сторону.

Не узнав «почтальона», он отвернулся и, прищурившись на солнце, протер рукавом петлицы мундира с тремя звездочками чина X класса и эмблемой со «столпом закона» на щите двуглавого орла Министерства юстиции.

* * *

Почтальон недовольно фыркнул и хотел последовать за чиновником, как какое-то внутреннее чутье его остановило. И оказалось – не зря.

* * *

Не успел коллежский секретарь дойти до лестничного марша, как из дверей здания к нему бросились двое в полукафтанах голубого сукна.

Они жестко взяли его под руки с двух сторон и бесцеремонно препроводили в карету, которая тотчас же лихо тронулась с места.

Все заняло считанные секунды, но за это время почтальон облился холодным потом: мундиры голубого цвета принадлежали Отдельному корпусу жандармов Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

* * *

Почтальон еще какое-то время постоял и, проведя рукой по шраму на подбородке, направился в противоположную от здания сторону.

Эпизод 1. Мысли вслух

Владимир Иванович Путилин в одиночестве медленно прохаживался по холлу пустого фамильного особняка Медведя.

Разглядывая знаки на «циферблате» с белым крестом по центру, он прошептал сам себе под нос:

– «Ясна», что ничего не ясно.

* * *

В дверь постучали, и вошел человек с военной выправкой, но в штатском.

Он передал Путилину портфель Godillo:

– «Гадзилла» эта куплена на Кузнецком 22 июня. Описание покупателя совпадает.

Владимир Иванович кивнул:

– Волков как «Волк».

Следующий посетитель был такой же, как и первый в штатском:

– Нотариус найден у себя на квартире с колотой раной сердца. Свидетелей нет.

Но было установлено, что последним к покойному приходил почтальон.

Владимир Иванович и ему кивнул:

– Да уж. Волков – «Волк».

* * *

Путилин еще раз посмотрел на композицию «циферблата» и начал думать вслух:

– Первое: 22 июля я получил от агента телеграмму с кратким описанием Волка: «Низкий. Широкоплечий. Пятьдесят лет». После чего агент без вести пропал – странное обстоятельство, ведь агент был довольно опытным.

Второе: Волкодав рассказал, как Волк 20 июня встречал на вокзале Елизавету Тимофеевну. Интересно, когда Волк появился в Москве? Имеет ли он отношение к событиям 12 июня, когда погибли Андрей Георгиевич Медведь и Сергей Демьянович Артамонов? Если имеет отношение, то получается, что он связан со Вторыми!

Третье: вечером 23 июня Волк обманул Елизавету Тимофеевну подложными документами. И она в порыве страсти, судя по пограничным отметкам, уехала из страны через Польшу. Но перед этим передала все имущество в наследство сицилийцу с французским паспортом Альфонсо Бернардо Корлеоне – ее любовнику из Висбадена, о котором еще в апреле сообщал Волкодав. Так может быть, Волк – просто мошенник высокого класса? Но как он смог так быстро запланировать захват всего имущества Медведя, если не знал о его смерти?

Четвертое: 24 июня Волкодав рассказал мне, что утром 23 июня стал свидетелем убийства секретаря Богаткина. Теперь я понимаю, что его убил Альфонсо со своим подельником – возможно, родным братом, – чтобы завладеть подлинными бумагами завода. Что же все-таки связывает Волка и Альфонсо? И кто была эта женщина на мосту?

Пятое: 25 июня замыслы Волка были разоблачены. Мы арестовали коллежского секретаря – взяточника Улюкаева, который как на духу все нам рассказал и подтвердил описание Волка. Пусть радуется, что отделается каторгой, потому что, заметая следы, Волк убил всех, кто мог его опознать. Сначала всю семью Канинских, приехавших в Москву после восстания своих бывших крепостных. А затем – почтальона и нотариуса.

Шестое: мы искали Волка всеми силами и везде, где только возможно. Перевернули всю Москву – он бесследно исчез. Но каждый, даже самый умный и опытный, рано или поздно допускает ошибку. И он, и мы упустили из внимания Тихомира – единственного наследника. Где же он сейчас, это «золотое» чадо?

* * *

Владимир Иванович в очередной раз посмотрел на композицию «циферблата»:

– Ясно, что ключевая фигура сейчас – Тихомир! Придется Волкодава пустить по следам Волка. А я лично займусь поисками Тихомира. Думаю, что мы встретимся с Волком, когда найдем Тихомира. Тогда и тайнам – конец. Тогда и станет ясно: Волк – приспешник Вторых или же аферист международного масштаба?

Эпизод 2. Детина

Все это время Тихомир ходил мрачный, не расставаясь с револьвером.

После долгих размышлений он понял слова Афанасия: «Странно, что мы просим у Творца изменить нашу ситуацию, не зная, что Он послал нам ее, чтобы мы сами изменились».

Но он никак не мог понять, почему тот оставил их вот так – ни с чем.

Теперь вся надежда была на Тимофея.

Но чем он сможет помочь, если за всю свою жизнь никогда не покидал родного Великого Новгорода?

* * *

Марфа не донимала Тихомира, понимая всю сложность ситуации.

Время пролетало для нее быстро – занималась двухмесячным Петром, помогала по хозяйству.

* * *

Уже ближе к вечеру наконец-то прибыл долгожданный Тимофей.

Уставший, он сразу с порога сказал:

– Все будет хорошо. Готовимся к отъезду.

Марфа завизжала и бросилась к нему обниматься.

А Тихомир удивился:

– Ты поедешь с нами?

Тимофей улыбнулся:

– Я всегда считал, что лучше всех путешествует тот, кто путешествует, не сходя с места! Путешествует вместе с книгой! Потому что человек со знаниями и фантазией живет сто жизней сразу и все – в разных местах! Но сейчас я готов отправиться с вами. В эти дни я многое передумал и понял, что хочу помириться со своим родным братом-близнецом Афанасием. Да и свои любимые книги хочется подержать в руках. Хотя я помню наизусть каждую из их страниц.

* * *

Тихомир и Марфа внимательно слушали рассказ Тимофея о планах путешествия.

В завершение разговора Марфа спросила, приподняв на руках Петра:

– А как же мы поедем-то?

Тимофей рассмеялся:

– С оказией.

* * *

Не успела Марфа переспросить про «оказию», как в покои ввалился огромный, устрашающего вида, грязный детина, от которого разило несусветным перегаром.

Марфа охнула и прижала к себе Петра.

Тихомир вскочил и, достав из-под рубахи револьвер, направил его в сторону незнакомца.

Детина сделал шаг в их сторону, но остановился, когда Тихомир резко взвел курок револьвера.

* * *

Все замерли.

* * *

Тимофей встал и успокаивающе махнул Тихомиру рукой:

– Это свой – Илья.

Затем возмущенно обратился к незваному гостю:

– Что ты тут делаешь? Ты же должен сопровождать Афанасия! Где он сейчас – слепой?

Илья пьяным голосом пробормотал:

– Дык он спровадил меня еще с Нижнего. Сказал, что Волгой до Казани пойдет. А там – вверх по Каме на Пермь.

Тимофей посмотрел на Тихомира:

– Это он его специально послал – дал понять, что от Нижнего Новгорода реками пойдет до Урала.

Тихомир понимающе кивнул.

– А с кем он ушел? – Тимофей обратился к детине.

Тот пожал плечами:

– Дык я его на пристань завел. Он на беляну и сел. С семейными договорился.

Тимофей, подтрунивая, спросил:

– А когда же это ты, Ильюшенька, вернулся?

Тот расширил свои и без того круглые детские глаза:

– Дык сегодня и вернулся.

Тимофей прищурился:

– И сразу сюда к нам – рассказать про все?

Илья провел рукой по давно не чесанным волосам и опустил глаза:

– Дык зашел я горло промочить...

Тимофей укоризненно покачал головой:

– А шапка где?

Илья развел руками.

Тимофей поднял брови:

– Утром приехал?

Детина виновато кивнул.

Тимофей снова покачал головой:

– Деньги, видать, остались?!

Детина еще раз виновато кивнул, но вдруг опомнился и полез в карман.

– Деньги-то при мне остались... почти все, – он показал горсть серебра, перемешанного с медью, в огромной, как ковш, ручище.

Потом хлопнул себя по лбу:

– Дык чего и спешил-то к вам!

Тимофей насторожился:

– Говори.

Илья взахлеб начал рассказывать:

– Дык был я в трактире. Сидел там, сидел. Разговоры разговаривал...

Тимофей резко перебил его:

– Про Афанасия тоже говорил?

Детина замотал головой и одновременно перекрестился:

– Вот те крест! Как рыба!

Тимофей кивнул:

– Дальше что?

Илья почесал затылок, вспоминая, на чем закончил:

– Дык вот! Был в трактире человек. Вроде обычный, как и все остальные, а вроде как и нет.

Тимофей подогнал его:

– Говори, говори!

Детина вздохнул:

– Дык. Подходил он к каждому да все выспрашивал. Половой по шкалику подносил. А он, знать, угощал всех.

Теперь уже Тихомир нетерпеливо выкрикнул:

– Что спрашивал?

Детина понизил голос:

– Дык. Про то, где терем твой, Тимофей, да и про Афанасия самого спрашивал.

Он внимательно посмотрел на Тихомира и Марфу с Первым на руках:

– И про мужика и бабу с чадом спрашивал.

Тихомир нахмурился и спросил:

– Опиши его! Какой он?

Илья пожал плечами:

– Дык, так и не запомнить его – какой-то он «серый».

Эпизод 3. «Серый»

Вечером в трактир на Большой Ильинской улице вошел человек.

В царившем полумраке он ничем не выделялся среди остальных посетителей. Только одет был во все темное: штаны, потертый жилет под сюртуком из серого сукна, черные широкие хромовые казачьи сапоги и черный полинялый картуз. Весь он был какой-то серый, даже глаза у него были серые, колючие.

Серый человек подозвал полового в традиционной белой рубашке навыпуск и что-то нашептал ему на ухо.

Половой понятливо кивнул, чуть закатив глаза.

Серый полез за пазуху за расчетом – мелькнула коленкоровая подкладка сюртука яркого красного цвета.

Половой пересчитал новехонькие серебряные рублевики чеканки Александра II и еще раз кивнул, но теперь уже довольно – улыбаясь во весь рот, в пояс поклонился дорогому гостю.

В его голове все просчиталось быстрее, чем в «аналитическом вычислителе»:

– Три рубля с полтиной «на чай» выходит... И это только начало!

– Меня Илья звать, – сказал Серому огромный детина.

Серый кивнул ему, глядя на самый крайний столик, за которым сидел косматый мужик в рванье и пристально смотрел на него.

Серый подумал: «Может быть, наблюдение?»

Илья проследил за его взглядом:

– Вижу, ты при деньгах, потому и боишься. Не боись – это «подонок». Он как дитя малое. Ждет, пока ты допьешь.

Уже в ночь «совершенно пьяный» Серый вышел из трактира. По мере того, как он дошел до Великого моста, соединяющего Софийскую и Торговую стороны города, его «пьяная» походка стала изменяться на «ровную». Он встряхнулся, осмотрелся по сторонам и свернул влево вдоль набережной в сторону Ярославова Дворища.

Эпизод 1. Матрешка

– Дорога длинная будет, – вздохнула Марфа и, взяв Тихомира за руку, повела в каморку, – иди, поспи.

* * *

Тихомира сразу свалил сон.

Ему снова снились короткие обрывочные «мрачные тени прошлого», и он беспокойно ворочался.

Казалось, что успокоился он только тогда, когда в очередном сновидении к нему разом пришли Марфа, «Хранитель» Олег Ярославович Воскресенский и старец Афанасий.

– Я хочу, чтобы ты был счастливым, – откуда-то сверху слышался голос Марфы, которому вторило тихое, но раскатистое эхо.

– Забудь прошлое, оно несет печали, не думай о будущем, оно несет тревоги, живи настоящим, потому что только так можно быть счастливым, – тихим шепотом наговаривал ему в самое ухо «Хранитель».

– Живи, люби жизнь, цени прошлое – оно учило тебя, радуйся настоящему – в нем разлита любовь, верь в будущее – оно принадлежит тебе, не дроби себя на дни, не отрицай целостности бытия, ни запирай душу свою раненым зверем ни в прошлом, ни в будущем, ни в настоящем. И будь счастливым, потому что счастье не в выбранном куске судьбы, оно, как и красота, в глазах смотрящего, – громко наставлял Афанасий.

* * *

Но проснулся Тихомир не от беспокойных снов.

Уже на самой заре его разбудил отчетливо слышимый сквозь сон знакомый шорох.

Тихомир недовольно поморщился и, провернувшись на другой бок, полусонно сказал:

– Бася! Брысь!

В ответ была тишина.

Не дождавшись звуков, обычно исходящих от кота, Тихомир замер.

Послышался характерный протяжный скрип крышки сундука.

Сон как рукой сняло. Тихомир, затаив дыхание, буквально врос в постель, боясь пошевелиться.

Теперь, прислушавшись, он ясно понял, что в сундуке кто-то роется.

* * *

Крепко обхватив рукой рукоятку револьвера под подушкой, превозмогая ужас, Тихомир вскочил.

Крышка сундука с силой хлопнула, и занавесь колыхнулась вслед за убегавшим.

Тихомир спрыгнул с кровати, откинул занавесь и во весь голос заорал:

– Стоять!

* * *

Это был Тимофей.

Тихомир облегченно выдохнул, опустил револьвер и непонимающе произнес:

– Зачем?

Тимофей понурил голову:

– Я хотел только посмотреть на нее...

* * *

Тихомир был очень зол, лицо его покрылось красными пятнами:

– Ты же знаешь, что простым смертным лучше не видеть того, что им не положено видеть!

Тимофей так и стоял с опущенной головой:

– Только раз...

* * *

Тихомир раздраженно, широкими шагами двинулся к Красному углу.

Встав на лавку, он приподнялся на цыпочки и запустил руку за икону Огневидной Божьей Матери.

* * *

Тимофей наблюдал, как Тихомир медленно повернулся. Тот был в ступоре, глаза расширились до предела, рот приоткрылся, но не мог сказать ни слова.

Ступив вниз, Тихомир сел на лавку и беспомощно закрыл лицо руками.

* * *

На шум в покои прибежала Марфа.

Сначала она непонимающе посмотрела на застывшего Тимофея, а затем медленно подошла к Тихомиру:

– Милый мой, что случилось?

Тихомир поднял голову, посмотрел на нее, на образ, хотел что-то сказать, но только просипел что-то невнятное.

* * *

Марфа прижала его голову к своему животу:

– Ты про Матрешку?

Тихомир кивнул, и в его взгляде «обиженного щенка» появился лучик надежды.

Марфа сдержанно улыбнулась:

– Так я ее еще давеча перепрятала от греха подальше. А то не ровен час пропадет... у лихих людей. Только ты – городской – мог за образом прятать. За образом первым делом ищут.

Тихомир не знал, что и сказать, а только махнул рукой.

* * *

Марфа ловко подвинула лавку к висящему под потолком бело-желто-красному мешочку.

Сняв с подвязки, он передала его Тихомиру.

Тихомир осторожно ощупал контур, развязал мешочек и достал черную бархотку.

Посмотрев в глаза Тимофею, он развернул ее.

* * *

Покои наполнило яркое красное свечение.

* * *

Тимофей почему-то печально кивнул, вздохнул и промолвил:

– Присядем на дорожку.

Эпизод 2. Оказия

Уже с рассветом от ворот терема отъехала обычная крестьянская телега с четкими силуэтами возницы и еще двоих, скрытых широкими епанчами поверх голов.

Кобылка не спеша поцокала по каменной мостовой в сторону выезда из города.

* * *

В этот ранний утренний час «двухэтажные близнецы» отбрасывали на улицу широкую полосу холодной тени.

На почтительном расстоянии, держась в тени у самых заборов, за телегой последовал человек.

* * *

Тихомир наблюдал через приоткрытую занавеску окна второго этажа, как за телегой увязался человек в серо-черной одежде.

Повернувшись к Тимофею и Марфе, держащей на руках Петра, он довольно кивнул:

– Теперь точно – присядем на дорожку.

* * *

В другой телеге, подкатившей к терему по сигналу зажженной в том же окне свечи, сидел Илья и улыбался во весь рот:

– Дык во как мы его!

Тимофей пригрозил ему рукой:

– Тише ты! Басишь на все Ярославово Дворище!

* * *

Они двинулись в противоположную первой телеге сторону и, переехав через Великий мост на левую, Софийскую, сторону города, пропетляв по безлюдным улицам, подъехали к набережной.

* * *

На причале, горя огнями, дымил пароход.

Оркестранты, провожающие военных и строителей, следовавших по своему назначению, традиционно играли марш лейб-гвардии Преображенского полка.

Марфа с восхищением смотрела на белый пароход Волховского пароходства, на борту которого красовалась игривая надпись «Красотка».

Она улыбнулась и, в предвкушении неведомых приключений, спросила у Тимофея:

– Это наш корабль?

Тимофей укоризненно посмотрел на нее и указал в другую сторону.

Марфа еще раз посмотрела на «Красотку», вздохнула и вспомнила свои «городские» наряды, в которые была одета «для конспирации» еще совсем недавно, но уже так давно – в Вышнем Волочке.

Она понимала, что это было нелепо, но слеза разочарования сама собой покатилась по ее щеке.

Марфа свободной рукой пригладила простой, окрашенный сандалом в голубой с отливом, под цвет глаз, холщовый сарафан и крепко-крепко прижала к себе Петра.

Тот что-то возмущенно пролепетал ей в ответ.

Марфа посмотрела на него, потом на сидящего рядом Тихомира и прошептала:

– Зато у меня есть он и он.

* * *

Выехав на окраину города и миновав Юрьев монастырь, они приблизились к берегу напротив лесного острова в самом истоке реки из озера Ильмень.

* * *

На берегу уже стояли телеги, с которых мужики снимали какие-то ящики и тюки.

* * *

Илья остановил лошадь.

Тимофей, кряхтя, слез с телеги.

Он выпрямился, перекрестился в сторону острова и неспешно пошел к берегу.

* * *

Тихомир вопросительно посмотрел на Илью:

– Чего крестится-то?

Тот пожал плечами:

– Дык на острове Перынский скит да Церковь Рождества Богородицы стоят. Церковь совсем малютка будет – таких уж больше и не строят. Саженей пять в ширину на шесть в длину, да и в высоту саженей семь, а может, и того не будет.

Тихомир кивнул.

* * *

Тимофей вернулся с каким-то мелким мужиком, который помог снять с телеги нехитрый скарб, а затем погнал телегу в город.

* * *

У старого низкого полусгнившего причала стояла видавшая виды длинная, не меньше чем в пять саженей, плоскодонка с раскрепленной подкосами мачтой.

Илья деловито разложил вещи между основным грузом и подмигнул Тихомиру:

– Дык это – «завозня», завозная лодка. На такой можно и четыреста пудов повезти!

Стали рассаживаться кто куда.

Марфу с Петром усадили под мачту, укрыв теплым покрывалом.

Илья разместился на самом носу.

А Тихомир с Тимофеем устроились ближе к корме.

* * *

Тяжело груженная лодка отчалила, когда солнце уже стало набирать силу.

Лодочник, молчаливый крепкий мужик, ловко поставил парус и перебрался к рулю.

На нем была надета черная клеенчатая широкополая шляпа с тесьмой для завязывания под подбородком и короткое двубортное полупальто из зеленого сукна на теплой подкладке – брушлат.

* * *

Тихомир спросил у Тимофея:

– А что это за река такая – Волхов?

Тимофей пригладил бороду:

– Если сказать кратко, то Волхов – это волшебная река.

Тихомир удивился:

– Почему волшебная?

Тимофей улыбнулся:

– А потому, что не всякая река может течь то в одном направлении, то в другом.

Тимофей указал Тихомиру рукой на остров:

– Здесь раньше было капище – древнерусское святилище, посвященное славянскому богу-громовержцу Перуну, покровителю русских князей и их дружин.

Было писано, что еще в лето 6488, или по-новому – в 980 году, великий князь Владимир Святославич посадил своего дядю Добрыню в Новгороде. И, придя в Новгород, Добрыня поставил кумира над рекою Волховом, и новгородцы приносили ему жертвы как богу. Поставил его Добрыня в этом самом месте, поэтому оно до сих пор называется Перынья. Перун – это бог огня, и до сих пор русские огонь называют перун.

Тихомир заинтересованно смотрел на Тимофея, пока тот продолжал:

– Представь себе круглую площадку диаметром в двенадцать саженей, окруженную неглубоким рвом с восьмью выступами по сторонам света по четыре сажени каждый, а в центре стоит божество в виде человека с громовой стрелой-молнией в руке.

Тихомир удивленно спросил:

– Форма рва, окружающего капище, была как восьмилепестковый цветок?

Тимофей кивнул:

– Да, и этот необычный цветок называется ирис, по-славянски перуника. По преданиям, когда молнии бога Перуна ударяли в землю, они оставили после себя ирисы – как огненные следы.

В знак поклонения огненному Перуну на капище содержали неугасимый ни днем, ни ночью огонь, раскладываемый из дубового леса.

Тихомир закивал, вспоминая уроки:

– А возле священного огня были жрецы, по-другому – волхвы, которые занимались волхбвием, или волхбвством, или волшебством.

Тимофей тоже кивнул в ответ:

– Вот от этих волхвов и волшебная река стала Волхов зваться.

Тихомир удивленно спросил:

– И это капище сохранилось?

Тимофей отрицательно помотал головой и как-то даже обыденно сказал:

– Оно существовало недолго. Уже в лето 6497, или по-новому – в 989 году, после того как князь Владимир сам обратился в христианство и стал крестить Русь, Новгород был крещен огнем и мечом, а деревянный кумир Перуна был срублен и сброшен в Волхов, кострища перекопаны, а рвы засыпаны.

* * *

Внезапно, среди глубокой тишины, при совершенно безоблачном небе, налетел ветер, вокруг потемнело, синими огнями сверкнула молния и прокатился гром.

* * *

Летняя гроза быстро прошла, но Тихомир остался под впечатлением и в очередной раз вспомнил слова Знахарки: «Следи за знаками».

* * *

После Новгорода, смотреть было особо не на что.

Пейзаж берегов с часто раскинутыми по ним рыбачьими сетями, снастями и лодками, был однообразным. Спокойные воды течения размеренно покачивали лодку, и все задремали.

* * *

Только Тихомир приснул, как его что-то словно толкнуло в левую сторону, и он в испуге встрепенулся.

Сон моментально улетучился, и рука самопроизвольно схватила первое попавшееся оружие защиты – весло.

Лодка шла близко к пологому правому берегу, который был как на ладони – один песок.

А широкий, больше чем в сотню саженей, исток не позволял хорошенько рассмотреть происходящее на левом, более высоком, берегу.

Тихомир приподнялся и посмотрел назад – ничего и никого.

Лодочник кивнул ему.

* * *

Что-то все-таки его беспокоило.

Почему-то он вспомнил свой прошлогодний разговор с Третьяком накануне Ивана Купалы:

«Третьяк спросил:

– А ты знаешь, почему правый берег Дона крутой и отвесный, а левый – пологий и низменный?

Тихомир никогда не думал об этом. «А ведь правда! Почему простой деревенский мужик знает то, чего мне никогда и в голову не приходило? Все как бы само собой разумеется. А столько загадок вокруг!» – а вслух попросил:

– Расскажи!

Третьяк, довольный собой, ответил:

– Все просто. Потому что наша планета не как плоский блин, а круглая, как шар, да еще и крутится вокруг оси – как колесо. С запада на восток. Вот вода реки и подмывает правый берег. Раз Земля крутится вокруг оси, то одна сторона отворачивается от Солнца, поэтому бывает день и ночь. А после сегодняшней ночи дни уже будут все короче и короче. Солнце будет светить меньше, поэтому в старину это был праздник прощания с летним солнцем.

А еще Земля крутится вокруг самого Солнца, поэтому есть зима, весна, лето и осень.

– Действительно все просто, – конечно же, Тихомир знал про Солнечную систему, но такое объяснение разных берегов никогда бы не пришло ему в голову.

– Просто да непросто, – рассмеялся Третьяк. – На другой стороне Земли все наоборот. Левый берег реки крутой, а правый – пологий!

– Да, Южное полушарие, – тут уже Тихомир блеснул. – Лето в Южном полушарии длится с декабря по февраль, а зима – с июня по август.

Третьяк рассмеялся:

– Я ж говорю – все наоборот. В полдень там солнце на севере, а у нас на юге. Поэтому мы на путь солнца смотрим с севера – слева направо, а они смотрят с юга – справа налево».

* * *

Тихомир подумал: «Да, действительно, Волхов – волшебная река! Тут даже берега перепутаны: левый – высокий, а правый – низкий».

* * *

Тихомир вспомнил гибель раненого Третьяка, утопленного в Волге коварным «Хранителем» Воскресенским. Его передернуло: «Проклятые Вторые».

* * *

На левом берегу позади лодки появилась черная точка, которая то увеличивалась, то уменьшалась.

* * *

Верхом на крупном вороном жеребце сидел всадник, закутанный в черный плащ. Его лицо под широкой шляпой до самых глаз было прикрыто белым платком.

Изредка пола плаща с ярко-красной подкладкой подрывалась ветром, обнажая длинные ноги в узких черных кожаных штанах, заправленных в высокие черные ботфорты с широкими раструбами и серебряными шпорами. Не по-мужски высокий каблук твердо держал ногу в стремени.

Эпизод 3. Корнеслов ТР

К полудню оживились все пассажиры, кроме Ильи, который все еще спал на носу лодки, даже не меняя позы.

* * *

Тимофей посмотрел на трепещущий на ветру парус и сказал Тихомиру:

– Тебе будет интересно узнать о словах, стоящих на кор-не тр.

Марфа услышала, что Тимофей собирается давать урок, и аккуратно перебралась поближе.

* * *

Тихомир и Марфа внимательно слушали:

– Глагол трепетать значит легким или даже нежным образом трястись: парус на мачте трепещет, то есть трясется от веяния ветра, сердце трепещет, то есть трепещет от страха или радости, рыба трепещет, то есть содрогается от мучений без воды. Трясение и трепетание имеют один корень, равно как и трепание.

Интересно, если сличать глаголы треплю и терплю, мы увидим в них разность в одной только перестановке букв ре в ер, сделанную, по-видимому, для различения действия с его следствием, потому что треплемое, трясомое, теребимое, терзаемое, без сомнения, терпит.

Тихомир предположил:

– Терпкий означает кислый вкус, какой бывает в незрелых плодах, а потому слово могло произойти от мысли, что что-то неприятное во рту щиплет язык, заставляет его терпеть. А терпение – это следствие таких же действий, как и страдание.

Тимофей довольно кивнул ученику:

– Глагол трясу произвел от себя ветви тряхнуть, стряхнуться или встряхнуться, значащие то же самое, что и содрогнуться, поэтому, если от глагола стряхнуться произвести существительное, подобно как зов от звать, то оно было бы стрях, то есть сотрясение или потрясение. Но что же иное страх, если не сотрясение души? Итак, очевидно, что из стрях сделалось слово страх.

Понятие о страсти произошло от понятия о страхе, поскольку оба эти чувства неразрывно соединены. Страх есть потрясение душевного спокойствия, и страсть тоже. Чувствования страсти не может быть без некоего чувствования страха, потому что всегда опасаешься лишиться того, что любишь. Страх и страсть – суть соединения вместе двух душевных потрясений и трепетаний. А вместе – одно от желания иметь любимую вещь, другое – от боязни лишиться или не получить ее. И то, и другое состояние, или лучше сказать – оба вместе, изъявляются ветвью страдание.

Когда мы говорим душа дрожит, или трясется, или трепещет, понимая, что спокойствие разрушено, то не довольствуемся одним понятием о трепетании, а хотим знать причины: от сильного ли желания, или от боязни, или от претерпевания боли, мучения, или от печали. Первое сотрясение называем страсть, второе страх, третье страдание.

Марфа спросила:

– Ты сказал боязнь?

Тимофей пояснил:

– Здесь я сказал боязнь вместо страха, потому что они происходят от одной и той же мысли. Мы говорили, что страх есть не что иное, как стрях, сотрясение или, можно сказать, встряхивание сердца. Но откуда глагол боюся? Бой есть то же, что биение. Частица ся есть сокращенное местоимение себя. Следовательно, боюся есть себя бью или бьюсь. Но биться то же, что трястись, встряхиваться, трепетать. Не говорим ли мы: рыба бьется или трепещет, птичка бьется или трепещет, сердце бьется или трепещет, принимая за одно и то же?

Когда говорим: «Ребенок избаловался, надо дать ему острастку», тогда острастку производим от слова страх. Но когда скажем: «Надо пристрастить его к учению», то есть вселить в него желание, склонность, охоту, тогда пристрастить производим от страсть.

И так как страсть есть состояние души потрясенной, взволнованной, то она может считаться за страдание.

В таком смысле говорится «страсти Христовы», то есть «страдания, Им претерпленные» – «Страстная неделя».

Марфа перекрестилась.

Тимофей продолжил:

– Такие двузначения слов и принятие их одно за другое не есть недостаток в языке, а естественное последование самой природе, текущее из ее источников и нисколько не затрудняющее того, кто хорошо знает свой язык.

Тихомир попросил:

– Продолжай.

Тимофей рассказывал дальше:

– Тороплю, торопить означает поспешность, а всякая поспешность сопряжена с некоторым беспокойством, с некоторым внешним и внутренним движением, подобно трепетанию крыл или сердца. Доказывается это словом оторопеть, которое значит испугаться, почувствовать страх, а страх есть не что иное, как потрясение, трепетание души.

Тихомир сказал:

– Я слышал, что слово торопиться пошло от слова тропа. То есть, когда люди спешили, они «срезали» извилистый путь и шли «напрямки». Такой «срез» назывался тропа, когда нахоженная, или тропинка, когда ненахоженная. По тропам идти было опаснее, чем по дорогам, например, можно угодить в болото, но быстрее, поэтому слово торопиться происходит от слова тропа.

Тимофей ответил:

– Не могу спорить, что это не так. Но может так быть, что слово тропа пошло от тру, поскольку есть натертая, протоптанная стезя.

От глагола тру произошли слова труд, трудиться, трудно.

Человек трудится, когда трет? Трудится! Глагол тру участвует во всех действиях, поскольку ни одно из них не совершается без некоего трения. Притом действие, означаемое словом трение, есть сильнейшее и величайшее в природе – оно сопряжено с движением всех тел.

В славянском языке всегда примечается такое производство слов, основанное на истинном познании вещей и глубоком рассуждении.

Тихомир сосредоточенно кивнул, а Тимофей продолжил:

– Возьмем слово торить. В песне поется: «не прокладывай следов, дороженьки не тори», то есть не три, не натирай, не натаптывай. Хоть тори есть то же, что три, однако ветви каждое слово пускает особые: от тру – тертый калач, натереть, а от торю – торная дорога, натореть. И хотя натореть то же значит, что натереть себя или натереться, однако в некоем особом смысле это как быть в обществе с людьми, тереться между ними. В просторечии говорится быть на тору, то есть на торжище, на сборище людей, там, где бывает теснота от их множества, затор. Люди собираются здесь не для лежания, а для стояния и хождения, отсюда слово торчать.

Нечто сокрытое, не высунутое – не торчит. От этого понятия рождается другое: «торчащая вещь должна быть непременно воткнута», дабы не лежала, а имела отвесное положение. Отсюда глагол торгать, пустивший ветви вторгаю, исторгаю, восторг, потому что торчащее – это непременно вторгнутое.

Торгать, торгнуть, торнуть – это ткнуть, толкнуть, пихнуть. Отсюда торг – это действие, означающее покупку и продажу товаров, обыкновенно на торжище. Слово торг происходит от глагола торгать или толкать, а он – от глагола тру, поскольку, где многолюдно, там и тесно, а где тесно, там люди торгаются, трутся между собою.

Тихомир спросил:

– Торжество может означать то же, что и празднество? А где празднуют, там и людей бывает много.

Тимофей подтвердил:

– Именно так! Есть еще слово стру, а от него – простираю. Глагол стру сейчас мало употребляем, однако в языке сохраняется его значение. Сличим его с ветвями колена тру. Итак, тру, тереть, стирать, растирать.

Тихомир перебил:

– А глагол распростирать? Он значит совсем иное!

Тимофей совершенно спокойно ответил:

– Да, это может привести нас в сомнение. Давайте разрешим его. По буквенному складу этот глагол разнится только приставкой про. Но и разум слова сохраняется: когда я тру что-нибудь тряпкой, то место, по которому я вожу ею, становится больше – расширяется, следовательно, действие трения или растирания есть и действие распростирания. Вот откуда ум человеческий произвел два глагола из одного корня. Хотя в речи «распростер свои победы» не могу я сказать растер, а в речи растираю краску не могу сказать распростираю, это не мешает нам чувствовать единство их происхождения.

Тимофей немного помолчал и добавил:

– Что такое страна, как не пространство? И даже великое пространство, потому что мы никакую малую земную площадь не называем этим именем. Отсюда явствует, что те же глаголы стру, простираю подали повод всякую обширную часть земли, и даже воздух и небеса, называть страною, откуда пошли ветви странствовать, чужестранец. Мы видим разум наших слов, текущий из самого источника.

Пусть на других языках покажут нам с подобною же непрерывностью мыслей начало слов, основанных на том же корне! Итальянец – своего straniero, француз – своего etranger, или по старинному правописанию – estranger, англичанин – своего stranger, соответствующих нашему чужестранец. Пусть покажут нам столь же плодовитые корни и такое же сцепление понятий между коленами? Вникнув в силу и разум славянского языка, видишь ослепление тех, кто, не зная и потому не чувствуя его преимуществ, дерзает обогащать язык принятием чужих слов или переводом чужих выражений.

После этих слов все задумались.

* * *

Тихомир прервал молчание:

– А вот, например, строка – это слово точно по такому же соображению происходит от глагола стру, как струя? Поскольку так же есть нечто струящееся, простирающееся, текущее наподобие струи.

Тимофей подхватил:

– Конечно! Как и строю. Мы видим, что глагол стру, или простираю, происшедший от тру или тереть, означает действие расширения, распространения. Отсюда следует, что из глагола стру сделан глагол строю, означающий то же самое распростирание, но не в общем, а в частном смысле, потому что в действии строения не кладем ли мы бревно после бревна или камень после камня? Следовательно, когда строим, то вместе и стрем, или простираем, или распростираем во все стороны. От строю пошли ветви строй, устройство, стройность.

Тихомир вспомнил объяснения старца Афанасия, когда еще в начале июня они везли его с Валдая в Великий Новгород: «От слова стрела произошло не только слово стрелять, но и слова строительство, строить».

Тимофей, словно прочитав его мысли, продолжил:

– Стреляю! Глаголы стру, простираю, стремлю и все происходящие от них ветви показывают действительное или мысленное движение в какую-нибудь страну. Например: река струится, то есть течет, простираю путь, то есть иду, стремиться к цели, то есть стараться дойти, достигнуть ее. Глагол стреляю изъявляет подобное же стремление, простирание – как движение пули из ружья или стрелы из лука.

Или, например, быстрый. Нет никакого сомнения, что это слово происходит от глагола стру, потому что при том же самом корне показывает то же самое понятие – струсь, то есть струюсь, простираюсь.

Посмотрим на слово простой. Слово просто значит прямо. В просторечии вместо «иди прямо» и поныне говорят: «Иди просто». Это слово так же происходит от глагола простираю. Выражение иди просто содержит в себе мысль «иди путем, перед очами твоими простертым». Отсюда ветви этого колена – простой, просто, простота – отклоняются в разные смыслы. Поскольку просто значит прямо, то простота значит прямизну. Прямизна в нравственном смысле чужда лукавству и хитрости, поэтому вместо прямое сердце говорится простое, или простосердечие, вместо прямая душа – простая душа, или простодушие.

Лукавство, хитрость и пронырство – это суть изощренного ума. И сколько они порочны для употребления против невинности, столько же бывают нужны в жизни для предохранения от расставляемых злыми людьми сетей. Отсюда нравственная прямизна или простота разделяется на две ветви: простота сердца и души – это всегда добродетель, но простоту ума можно считать недостатком и даже пороком. Отсюда простая вещь, простое дело значат немногосложное, то есть не требующее великого ума. Пословица говорит: «Простота хуже воровства». Здесь простота значит уже совершенную глупость, бессмыслие.

Поскольку слово простота происходит от стру, простираю, то означает то же, что и простор или пространство. Отсюда простить, прощаю, прощение, которые произошли от мысли: содеянная пред кем-либо вина делается некоторой умственной связью между двумя человеками. Обиженный как бы не отпускает, держит на некой привязи того, кем он обижен. Это как бы соединяет их, так что нет между ними никакой пустоты, или простоты, или пространства. А освободить обидевшего от сей связи, опростать его, сделать между ним и собою прежний простор, пространство – значит простить.

Тихомир сказал:

– Надо быть очень осторожным в своих высказываниях.

Тимофей посмотрел на него:

– А что такое осторожность?

Тихомир задумался, а Тимофей, выждав с минуту, продолжил:

– И снова корень тр, а от него – стр! От понятия о строгании – выстругать доску, обстругать палку – родились понятия о строгости и остроте, которые, как смежные между собой, выражены и названиями, извлеченными из одного и того же корня. Возьмем, например, глагол стерегу, или стрегу, не значит ли он строгое бдение? Не от него ли из остерегаюсь, остережение произведена осторожность? Но что такое осторожность, если не острое, то есть не тупое или не вялое наблюдение? Строгое есть обстроганное, а обстроганное не что иное, как острое.

* * *

По правой стороне реки начали появляться строения.

* * *

Невдалеке показался островок.

Тимофей показал на него:

– Остров! Ясно, что он получил свое название от прилагательного острый, потому что острова – это острые вершины стоящих под водою гор.

Мы везде, во всех семействах слов видим, что корень, пуская от себя ветви, сообщает им свое понятие. А потому и наоборот, когда ветви, при удержании коренных буквиц, сходствуют между собой значением, то без сомнения влекут свое начало от одного и того же корня.

* * *

Лодочник перебрался к парусу, снял его и засел за весла.

– Селищи, вестимо, – негромко пробасил он.

Эпизод 1. Селищи

У небольшого причала стоял уже знакомый пароход «Красотка», и Марфа по этому поводу тяжело вздохнула.

* * *

Лодочник подгреб недалеко за причал, где была налажена паромная переправа.

Там его уже ждали мужики с телегами.

Пошла работа: один груз снимался с лодки, а другой размещался на его место.

* * *

Все вышли на берег – размяться.

Тихомир с интересом наблюдал за паромной переправой.

Если он раньше встречал паромы в виде плота, перемещаемого конской силой вдоль троса, протянутого между двумя берегами, то теперь ему представилось совсем иное.

Посередине реки был размещен столб с толстым канатом, другим концом закрепленным на плоту.

При помощи руля под углом к течению реки паромщик вел плот с одного берега на другой – подобно маятнику.

Тимофей с улыбкой посмотрел на Тихомира и пояснил:

– Река судоходная – трос не натянешь!

Тихомир кивнул и улыбнулся в ответ.

* * *

Тимофей подошел к лодочнику, руководившему работами, и о чем-то заговорил.

Вернувшись, он сказал Тихомиру и Марфе:

– Придется паром подождать: еще не весь груз прибыл. Можно пройтись по деревне.

Марфа спросила:

– А зачем здесь пароход остановился?

Тимофей махнул рукой:

– А вот пойдем – и узнаешь.

* * *

Невдалеке от заросшего ивняком берега путникам представилось здание красного кирпича, поражающее своей монументальностью, стройными ритмичными арками и – неожиданностью своего существования в таком месте.

Тимофей сказал:

– Это знаменитые аракчеевские казармы. Сюда на пароходах доставляли военных и строителей.

Тихомир удивился:

– Самого графа Алексея Андреевича Аракчеева?

Когда отчалили, навстречу двигался белый пароход под названием «Кокетка».

Поравнявшись с причалом, «Кокетка» дала один продолжительный приветственный гудок.

«Красотка» ответила двумя короткими и одним продолжительным гудками, давая понять, что принимает приветствие.

От резкого громкого звука Петр зажмурился и захныкал.

Марфа поспешно закрыла его ушки ладонями и в сердцах прикрикнула на пароходы:

– Угомонитесь!

Потом фыркнула:

– Хорошо, что на пароходе не поехали!

* * *

Проводив взглядом «Кокетку», Тихомир сказал:

– Да уж – движение по Волхову.

Тимофей посмотрел на него и спросил:

– Ты не знаешь, что еще в IX веке по Волхову проходил путь «из варяг в греки»?

Эпизод 2. Из варяг в греки

Тихомир силился что-то вспомнить, но спросил:

– Как это?

Тимофей улыбнулся:

– Да, именно по Волхову проходил путь «из варяг в греки». Он начинался от Балтийского моря, далее шел по Неве, потом по Ладожскому озеру, реке Волхов, озеру Ильмень, реке Ловать, потом волоком до реки Западная Двина, оттуда снова волоком – в Днепр, который выводил путников на черноморский простор, к сказочным богатствам Византии. Новый торговый путь вызвал огромный спрос на меха.

И именно на заморской торговле зиждилось богатство и могущество Господина Великого Новгорода, контролирующего сразу два торговых пути: Балтийско-Волжский и «из варяг в греки».

Тихомир понятливо закивал, но переспросил Тимофея:

– Так, если шли по реке, это был путь или все-таки дорога?!

Тимофей вопросительно посмотрел на него.

* * *

Тихомир сделал серьезное лицо и, подражая Тимофею, заговорил глубоким голосом:

– Пойми и запомни! Дороги всегда идут по берегу вдоль рек, потому что когда дорог не было, то сами реки и были дорогами, но только зимой. Поэтому, даже если ты передвигаешься по реке на лодке, то говорят ходить по реке.

Если дорога идет возле какой-то большой реки, то это – главная дорога, а если возле маленькой, то дорожка. Главную дорогу обозначают столбиками или вешками, чтобы не заблудиться, когда ее зимой занесет снегом, и называют поэтому столбовой дорогой. Иногда к вешкам приделывают указатели, куда идет дорога.

А путем называется такая дорога, которая идет от одной реки к другой. Пути идут поперек дорог, а значит, и поперек рек. Путь идет к одной реке, переходит ее по мосту и идет дальше к следующей реке. Получается, что все мосты стоят на путях. Когда мостов не было, то путь проходил через самое мелководье реки – брод. Место брода выравнивали камнями, укрепляли – мостили, поэтому и мосты назвали мостами. Мостили не только броды, но и дороги, поэтому дорога, мощенная камнем, называется мостовая.

По дорогам ходить легко, не заблудишься, дорога всегда выведет к городу, потому что раньше все города строили возле рек.

А путь может идти через болота, леса, горы, потому он всегда извилистый. До сих пор спрашивают: «Куда путь держишь?» – а не спрашивают: «Куда дорогу держишь?»

Страны, как и города, расположены возле рек, а значит, возле дорог. Поэтому странник – это тот, кто идет из страны в страну по дороге, а путник – тот, кто идет из страны в страну по пути.

* * *

Тимофей сосредоточено слушал.

Тихомир улыбнулся:

– Я думаю, что правильно будет говорить не путь из варяг в греки, а дорога из варяг в греки!

Тимофей рассмеялся:

– Скоро с тобой, Тихомир, будет опасно вести беседы.

Тихомир снова улыбнулся:

– Может быть, тогда начнем твой следующий урок?

Эпизод 3. Корнеслов ПЛ

Марфа, услышав это, скоренько поднялась и, прикрыв спящего Петра платком, перебралась поближе. Она уселась к Тихомиру и прижалась к нему.

* * *

Тимофей посмотрел на них:

– Сидите как две половинки.

Марфа засмущалась, но еще ближе прижалась к Тихомиру.

Тимофей с улыбкой начал:

– Возьмем слово пол, означающее половину, и подумаем, почему разумеются под ним все мужчины и женщины? Ответ легок – потому что мужчины и женщины, каждый отдельно, составляют половину человеческого рода.

Марфа сказала:

– Так пол и есть пол, по которому в доме ходят.

Тимофей кивнул:

– Слово пол тоже означает половину – это помост, который настилается в домах из распиленных вдоль половин бревна, которые оттого и называются половицами.

Дальше – слово пила, без сомнения, происходит от глагола пилить, который разделяет вещи на две части или половины. От слова половина был бы глагол половинить, а от слова пол, вместо полить, то есть разделять на полы или пополам, с изменением гласной буквы, сделалось – пилить.

По́лы у платья или чего-нибудь иного тоже ветвь от слова пол или половина, поскольку они всегда бывают две одинаковые.

Полено тоже, поскольку означает обрубок дерева, расколотый пополам.

Пласт, без сомнения, тоже от слова пол или половина, поскольку означает разделение надвое или пополам.

Тихомир спросил:

– А слово пластина? Например, соболья пластина.

Тимофей ответил:

– Это – шкура, содранная с соболя, значит, больше нечто плоское, нежели половинчатое!

Тихомир возразил:

– Почему же больше? Снятая со зверя шкура представляет и плоскость, и две половины!

Тимофей ответил:

– Здесь оба понятия соединены в одно и то же. Больше того, слово плоскость получило название от других ближайших к нему ветвей, происходящих от понятия о половине. Кроме этого, пластырь принимается за чужеязычное слово, потому что на других языках называется plaster, pflaster, emplastre. Но почему оно чужеязычное, когда на собственном нашем языке означает намазанный мазью пласт, то есть нечто плоское, поскольку выпуклое или горбатое не может прикладываться к ранам.

Тихомир попросил:

– Не совсем понятно. Поясни нам.

Тимофей кивнул:

– Что за слово такое – поле?

Марфа непривычно для нее громко сказала:

– Слово поле так называется, потому что его всегда делили на две половины: одну половину засеивали, а вторая половина отдыхала до следующего года.

Тихомир удивленно посмотрел на довольную собой Марфу.

Тимофей улыбнулся:

– Ай да молодец, Марфа! Конечно, слово поле произошло от слов пол или половина. Слово пол, в смысле настланного помоста, дает понятие о подобной ему равнине земли, которую, уподобляя гладкости пола, могли назвать полем. Выражения уронить на пол или уронить на землю, приемлемые за одно и то же, подтверждают смежность этих понятий. Слово поле, то есть ровное и безлесное место, пустило свои отрасли, например, полный.

Чтобы увидеть происхождение полный от поле, надо сблизить выражаемые ими понятия. Давайте сравним. От слова полный – полно, полнота, наполнить.

Все молча слушали, и Тимофей предложил:

– Марфа, скажи мне, что такое поле?

Марфа не растерялась:

– Это земля, на которой сеют хлеб.

Тимофей кивнул:

– Правильно! Это – поверхность земли, на которой сеют хлеб или какие другие растения. Но в обширном смысле поле значит ничем не прерываемую равнину. Рассмотрим теперь смысл слова полный. Когда мы называем сосуд полным?

Тихомир ответил:

– Когда налитая в него вода будет вровень с краями.

Тимофей широко развел руки, демонстрируя размах:

– Теперь представьте вместо сосуда обширную площадь с глубокой на ней впадиной или долом. Этот дол разрушает в нашем уме понятие о равнине или поле. Следовательно, если засыпать этот дол, то это место опять сделается польно, то есть вровень с полем. Теперь мы можем увидеть, что польно и польный перешли в значение полно, полный и произвели ветви наполнить, исполнить.

В иностранных языках под тем же корнем примечается то же самое сходство: поле и полный по-латински – planities и plenus, по-французски – plaine и plein, по-итальянски – piano и pieno, по-германски – feld и voll. В итальянском буква l изменилась на i, а в германском p на f или v, точно так, как из славянского полк сделалось у них folk – народ.

Тихомир непонятливо закачал головой.

Тимофей потребовал внимания:

– Дослушай до конца!

Плоско, плоскость, площадь. Эти слова, равно как и поле, противоположны тому, что горбато или гористо. Отсюда понятно, что они, с перестановкой букв из польско сделались плоско. Латинские – planus, planities, planimetria с точным переводом плоскомерие, французские – plat, plan, place, planche, итальянские piatto, pianura, германские – platt, platz, flach, под тем же корнем то же самое, то и плоскость или плоское.

Тихомир и Марфа задумались.

Тимофей немного подождал и проницательно сказал:

– Ты, Тихомир, видно, перебираешь в голове слова иноземные, поэтому и молчишь. А ты, Марфа, молчишь, потому что таким словам не обучена.

Тихомир и Марфа встрепенулись.

Тимофей улыбнулся:

– Так слушайте дальше. Слова палата и палаты в словаре названы латинскими.

Но почему они латинские? Где доказано коренное первоначальное их значение? В латинском словаре значится: palata – ряды набитых в землю свай для составления некоего помоста или основания под строящееся здание. Каким же образом сопоставить такое объяснение с нашими палатами? Скажут вам: «Да на латинском понимают под этим огромный, великолепный palais, palazzo. Следовательно, мы от них взяли». Но почему мы от них, а не они от нас? Если мы от них, то зачем же совсем не на их языке говорим: казенная палата, парусиновая палатка. Или мужики наши имеют в своих избах палати и полати, потому что научились от латинских мужиков, у которых нет ни палат, ни полатей? Откуда же слова эти взялись? Без сомнения, от слова пол, или поле, или площадка, или плоскость, равно как и полок в бане или полка на стене. Потому что все эти ветви, как исходящие из одного и того же корня, в общем смысле сближаются между собой.

Но и само латинское слово palata, выражая ряды набитых свай под основание здания, не объясняет подобную же мысль? Вершины этих свай составляют некоторую плоскую поверхность, или площадку, какую называем мы иногда поле, иногда пол, иногда полка, иногда палаты. Потому и латинское palata, и итальянское palazzo, и французское palais происходят от славянского корня.

Тихомир разулыбался:

– В Венеции дворцы, стоящие в воде, строили на сваях и называли их palazzo!

* * *

Лодка поравнялась с рыбацкой деревушкой на правом берегу, и Тимофей показал рукой на прибрежные избы, построенные на сваях:

– Вот вам и местная Венеция!

Марфа гордо, по-славянски подняла голову, а Тихомир смутился.

Тимофей объяснил:

– Эти места издавна славятся богатым рыбным промыслом, поэтому рыбаки стали заселять и низкий правый берег. Жилища строят на сваях, так как Волхов во время разливов выходит из берегов и затапливает всю низину на несколько верст вокруг.

* * *

Тихомир задумчиво растянул слово:

– Palazzo...

Тимофей печально закачал головой:

– Я знаю множество наших слов, которые, по искажении их в чужих языках, мы вводим изломанными обратно в свой язык, принимая их за не наши. Или извлеченные из общего с нами корня чужеязычные ветви предпочитаем своим.

Марфа заинтересованно попросила:

– Расскажи еще про чужеязычные слова от наших!

Тимофей оживился:

– Палаш как орудие – это какое слово? Скажут, германское, потому что по-германски называется pallasch. Но отчего ж не от широкого и плоского своего лезвия? Или не от того, что висит при поле платья? Или что употребляется во время битв и сражений, происходящих в поле или на полях?

Плечо, вероятно, от плоскости или площади, то есть широты, пространства, которое эта часть тела имеет в сравнении с другими его частями, менее пространными и более округлыми.

Палач, без сомнения, от плеч, поскольку его должность состоит в отделении их от головы, почему он и иначе называется – заплечник.

Плотно, плотный, плотность могли сократиться из плоскостно по тому соображению, что одни только плоскости могут слагаться одна с другою плотно. Горбатые вещи, имеющие кривизну или выпуклости, не лежат между собою плоскостно или плотно, то есть касаясь всеми своими точками. Многие слова показывают смежность этих понятий. Например, плошка – оттого, что этот сосуд плоский. Под словами ударить плашмя разумеется ударить плоскою, а не плотною стороною. Но подобное же слово сплошь показывает больше плотность предметов, находящихся один возле другого.

Плачу, платить, плотина, плотник, плотничать. Найдя переход понятия от плоскости к плотности, уже нетрудно удостовериться, что платить есть то же, что плотить, то есть делать плотным. В прямом смысле говорится: плочу или сплачиваю доски, а в иносказательном: плачу деньги, то есть бездолжное состояние, как бы некую прерванную долгом равнину, сравниваю, сплачиваю, привожу в прежний образ. Оттого два эти понятия сливаются иногда в одном и том же слове: заплата на платье и заплата долга.

Марфа слушала, слушала, да высказалась:

– Полотно – от слова плотность, потому что нити этой ткани плотные!

Тимофей похвалил:

– И снова ты, Марфа, молодец. А от слова полотно идут слова платок и платье.

Тимофей тоже решил высказаться:

– Полк тоже может происходить от поля! Поскольку означает собрание людей, воюющих на полях.

Тимофей подтвердил:

– Потому говорится полевая служба. И слова полковник и ополчение – его ветви.

Дальше смотри: полон, или плен, пленник тоже от слова поле, потому что это действие происходит на полях во время сражений.

Плуг сокращено из полюг, от поле, как орудие труда на полях.

Пляшу, плясать, пляска – все как одно от слова поле, потому что пляски, песни, хороводы в летнее время и ныне по деревням бывают под открытым небом, то есть на поле, зимою же в домах – на полу. А пляски для размаха требуют некоторого просторного места, то есть поля. Сокращая полясать, то есть прыгать, скакать по полю или по полу, стали говорить плясать.

Плешь представляет собой на обнаженной от волос голове человека как бы некую сделавшуюся от вырубки леса площадку или гладкое поле.

Полоса и полосатый тоже от слова поле, поскольку составляет его часть.

Поло, полый, полость – без сомнения, от слова поле, потому что всегда означает в средине чего-либо некоторую пустоту, или поле, или площадку. Безлесное или пустое место в лесу, как бы малое поле, называется полым местом или поляною. На реке, покрытой льдом, не замерзшие еще места называются полыньями.

Марфа догадалась:

– А полоть тоже происходит от слов поле или полый. Потому что это такая работа, что когда очищаешь растения от худой травы, то делаешь вокруг них малое поле – пустоту, чтобы оно с лучшим питанием соков могло расти.

Тимофей улыбкой похвалил ее.

Тихомир не отставал от Марфы:

– А плаваю, плыть, плыву, может быть, тоже от слова поле?

Тимофей ответил:

– Как ни кажется этот глагол удаленным от этого корня, но может быть так же к нему причислен. Во-первых, море или вода сходны с полем своей гладкостью и равниною, а потому движение по полю могло быть уподоблено и перенесено на движение по воде или морю.

Во-вторых, всякое движущееся по воде тело рассекает ее, как бы разделяет на две половины. От каждого из этих понятий могли пойти слова полеваю, движусь как бы по полю, или полаваю – разделяю на полы. А от полеваю могло произойти слово плаваю. Это тем более вероятно, что происходящая отсюда ветвь плавность принимается в смысле, противоположном гористости или шероховатости, и, следственно, изображает равнину или гладкость.

Дальше ветвятся слова плавлю, плавить, плавление, которые показывают как корнями, так и значением свое сродство с глаголом плаваю. Расплавить свинец есть не что иное, как растопить его на огне, привести из твердого тела в жидкое, плавающее. То есть из куска или глыбы – в подобную полю равнину, гладкость. Также говорится: сплавить лес вниз по реке и сплавить два куска меди, то есть одно отправить посредством плавания, а другое растопить.

Слова пламя, пламень, пламенный, пылаю, пылкость имеют связь с понятием о плавании, поскольку представляют собой плавающий по воздуху, развеваемый ветром огонь. Пыль, пыльно, запылить, напылить – это также не что иное, как плавающие, носящиеся по воздуху самые мельчайшие частицы каких-то разрушенных тел.

Тихомир недоверчиво прищурился, и Тимофей постарался подтвердить сказанное:

– Конечно, в своих частных значениях пылить, пылать и плавать имеют великое различие. Но плавание по воде и плавание как летание по воздуху по единству значений одинаково представляются нам в глаголах пылить и пылать. Разница в том, что первое мы относим к движению мельчайших частиц – пыли, а второе – к такому же движению огня, который тоже, снедая тело, превращает его в мелкие частицы пыли, то есть дыма.

Тогда становится ясно, что слова палю, палить, выпалить, пальба происходят от слов пыл, пламя. Разве мы не говорим воспалить огонь и выпалить из ружья или из пушки? В обоих выражениях тот самый пыл, или пламя, производится от возгорания, например, пыли пороха.

* * *

Тихомир призадумался, а затем поинтересовался:

– А откуда пошло слово плохой?

Тимофей предложил:

– А ты сам попробуй разобрать. Даю подсказку – слово полость.

Тихомир почесал затылок и начал рассуждать:

– Полость идет от слова поле. Как поляна посреди леса. Полость означает пустоту – поло. Пустота часто принимается за худость. Например, пустой человек, пустая голова – это то же, что худой. Поэтому весьма вероятно, что плохо могло образоваться от поло и худой в понимании негодный.

Тимофей остался довольным:

– Тихомир, молодец! И твои догадки подтверждают другие слова.

Полох, всполошить, переполошить – как тревога. Всякая худая весть пугает, устрашает нас. Отсюда слово плох, то есть худ, растянутое в полох, перешло в значение страха, ужаса, смятения, которые являются последствиями худых услышанных нами вестей.

Тихомир был явно доволен собой, а Марфа обрадовалась за него и попросила Тимофея:

– Задай нам еще задачку.

Тот посмотрел на ее густую русую косу, перекинутую через плечо, и спросил:

– Подумай сама – по ветви плету, плесть, заплетаю, переплетаю.

Марфа засмущалась и немного растерянно пригладила свою косу.

Тихомир, приобняв ее, предположил:

– Надо думать, что этот глагол происходит от понятия о плотности, потому что вещи, представляющие собой что-нибудь сплетенное, приводятся в такое состояние при соединении их вместе и, следовательно, в некоторую между ними плотность, которой они до того не имели.

Тимофей подтвердил:

– Да. Глаголы плочу и плету выражают два действия, в первоначальном смысле совершенно одинаковые. Под ними разумеется соединение вещей посредством простого сближения их вплоть одна с другою. Под глаголом плету такое же, и тоже вплоть: соединение их посредством извивания одной из них вокруг другой. Первым образом сплачиваются, или плотятся, доски или бревна. А вторым плетутся волосы, кружева, лапти.

– А теперь подумайте, от какого слова пошли слова плут, плутовать, плутовка, плутовство? – спросил он.

Тут первой выступила Марфа:

– От плету, потому что плут обманывает сплетанием лжи.

Тимофей подтверждающе кивнул:

– Ты, Марфа, умница. Все понимаешь! Плут извивает свои выдумки – сплетничает. Еще оттого, что обманщик-плут ходит кривыми путями, появляется глагол, который обращен на означение движений человека, бродящего туда и сюда по незнанию дороги. Что за глагол такой?

Марфа молниеносно ответила:

– Заплутался в лесу.

Тимофей согласился:

– Плутаю, плутать, проплутать. Происхождение этих глаголов от первоначального плету тем очевиднее, что мы часто о том, кто идет тихо, медленно, говорим плетется нога за ногу.

Марфа растрогалась, и на ее глазах выступили слезинки.

Глядя на это, Тимофей улыбнулся и сказал:

– Плачу, плакать, расплакаться, плакса. Глаголы эти, так же как и плюю, произведены от слова пол или поле. Слезы текут из очей, и потому говорится ронять слезы. Но куда же мы их роняем или куда они падают? В доме на пол, вне дома на землю или на поле. Если, уподобляя слезы семенам, говорить сеять ими, то и глагол плачу мог, по такому же соображению, быть произведен от мысли роняю слезы на пол или на поле.

Марфа утерла слезы и рассмеялась:

– Такого уж мы, бабы, племени. Чуть что – в плач.

Тимофей и Тихомир тоже рассмеялись.

Но затем Тимофей совершенно серьезно сказал:

– Так вот! Слова племя, племена, племянник также могли произойти от слова поле – по уподоблению размножения людей размножению семени в полях. Отсюда семя и племя принимаются за одно и то же.

Тихомир решил поспорить:

– А вот брат твой Афанасий учил, что слово племя пошло от слова пламя.

И это слово родилось, когда жрецы сидели вокруг пламени священного огня и создавали язык, который был понятен и им, и богам. Так священное пламя объединяло богов и жрецов. А вслед за жрецами пламя объединяло всех людей рода. Отсюда и появилась связь пламя – племя.

Тимофей стал очень серьезным:

– Славяно-русский язык как матрешка. Он имеет много уровней для понимания.

Тихомир внимательно посмотрел в глаза Тимофея. Ему показалось, что тот намеренно сделал ударение на слове матрешка, и рука непроизвольно нащупала бархатку под мышкой.

Тимофей продолжил:

– Сейчас вы открыли только первую матрешку. И начинаете понимать, что первообразное слово, пустившее от себя ветви, есть то же самое, что и в родословии первый предок, пустивший от себя поколение, но сам неизвестно от кого рожденный. Как мысль рождается одна от другой, так и слово происходит одно от другого. Ясность одних ветвей кидает свет и на мрачность других.

* * *

Марфа почувствовала напряженность и попросила Тимофея:

– Рассказывай дальше.

Тимофей указал на Петра, мирно посапывающего под мачтой:

– Плод, плодить, распложаться, плодовитый, плодоносный тоже происходят от слова поле, потому что необходимый для пропитания людей и многих животных плод, то есть всякого рода хлеб, рождается и растет на полях. Слово пол часто сокращается в пл, а окончание од, может быть, изменение слова ядь, то есть яства, пища. Так изречение полевая ядь могло измениться в плод.

Плоть, плотский, воплощение – эти слова означают человеческое тело. И, в противоположность словам дух или душа, могут происходить и от слова плотность по тому соображению, что все части тела нашего тесно или плотно соединены между собой.

Тихомир возразил:

– А мне кажется, что наоборот. Если изменить букву т в д, то из плоть сделалось плод. А слово плод – это как что-то размножающееся и плодящееся одно от другого – плоть от плоти.

Марфа внимательно посмотрела на Тихомира, а затем перевела взгляд на Петра.

* * *

Тихомир прищурился:

– А слово пальцы?

На старорусском палец назывался узенец. Потому что рука как река.

Рука в запястье, по сравнению с пальцами, широкая, а в ладони она расходится на пять узких пальцев, на пять узеньцев. Река также перед впадением в море широкая и расходится на узкие протоки – узеньцы. Устье реки на самом деле не устье, а узицье. Слово устье происходит от слова узиец и обозначает несколько узеньцев от одной и той же реки. Устье руки называется запястье от пяти узеньцев.

Тимофей развел руками:

– Матрешка!

Тихомир и Марфа переглянулись.

Тимофей объяснил:

– Давайте обратимся к началам и рассмотрим семейство слов: пялю, пялить, пялиться, напялить, распяливать, пяльцы. Началом может быть глагол пинаю, означающий то же, что и толкаю. Отсюда ветви: в настоящем времени – распинаю, в прошедшем – распял, от первого будущее – распну, от второго – распялю, которые по отнятии предлога превращаются опять в настоящее пялю и пялюсь. Слова эти как своим составом, так и смежностью значения ясно показывают свое происхождение, потому что распинать есть то же, что и распяливать.

Отсюда палец вместо пялец: для отличия во множественном числе пальцы от пяльцы, вероятно, от того же корня, по тому соображению, что пальцы можно разгибать и, разгибая или распростирая, расширять или распяливать. По такому же соображению равнозначащее с ним перст от глагола простираю – прост сделалось перст.

Дальше еще! Палица как палка. Палица – такая же ветвь, как и палка. Обе произошли от глаголов пялить или пялиться, то есть вытягиваться наподобие палки. Сюда же принадлежат латинское palo – свая, германское balken, голландское, шведское и английское balk, откуда и мы, изменив п в б, говорим балка и называем это германским словом.

Но по корню первоначальную мысль можем отыскать в славянском языке.

Тимофей предложил:

– Давайте уже завершаться. Пора на отдых.

* * *

Невдалеке на левом берегу показались огни селения.

Лодочник, аккуратно переступая через тюки, прошел к парусу и снял его.

Установив весла в уключины, он объявил:

– Присталь, вестимо. Здесь и заночуем.

* * *

Лодка подошла к небольшому причалу.

Рядом даже в наступающих сумерках отчетливо просматривался небольшой теремок с резными наличниками на окнах и петушком на коньке, выделявшийся среди остальных своей ухоженностью.

Прямо к самому берегу реки подходили яркие цветы, заботливо высаженные между теремком и заборчиком.

Марфа вспомнила что-то из детства и прошептала:

– Палисадник.

Тихомир в полудреме пробормотал:

– Палисад, или палисадник, от французского слова palisade.

Тимофей устало открыл глаза и раздраженно ответил:

– Мало ли у нас слов одинаковых с другими языками? Поэтому наши брат и сестра будем числить латинскими frater и soror или германскими bruder и schwester? А сын наш – германское son, и глыба – латинское gleba, и баня наша – французское bain, и тысячи подобных слов? Конечно же, все эти слова изначально наши! Потому что вся полнота смыслов и ветвенных сцеплений их в славянском, ныне и присно, а копии всегда хуже, чем оригинал.

Марфа попросила:

– Так объясни про палисадник!

Тимофей мотнул головой:

– Тихомир, из чего составлено французское palisade.

Тихомир ответил:

– Из слов palis и sade. Первое, palis, на французском означает вроде как палка или кол. А второе, sade... Не знаю такого перевода. Похоже на наше сад. Но сад по-французски – jardin.

Тимофей напомнил:

– А как мы про jardin говорили? Мы под словами огород, ограда, происходящими от горожу, разумеем огражденное место – забор.

Тихомир задумался:

– Palis и sade – все вместе переводится как забор из палок.

Тимофей пояснил:

– Французский, как и другие европейский языки, пошел от латинского. Французское palis пошло от латинского palo – свая – и, как сказал Тихомир, на французском означает кол. А sade – от латинского sedere, единокоренного с нашим сидеть, садить. Значит palissade по-нашему значит палкосад или палисад. Тогда по смыслу получается как?

Марфа и Тихомир, не сговариваясь, вразнобой ответили:

– За забором садить сад, – Тихомир.

– За забором сидит сад, – Марфа.

Тимофей рассмеялся:

– Так откуда же корень слова?

Марфа и Тихомир, теперь уже в один голос, ответили:

– От славянского!

Тимофей повысил голос:

– Каждое вводимое в употребление чужеязычное слово не только отнимает у разума свободу и способность распространять и усиливать родной язык, но приводит его в бессилие и оскудение. Уступая больше и больше этой мнимой необходимости, щеголяя чужими словами, мы, наконец, перезабудем свои, смешаем остальные с чужеземными и, растеряв корни своих собственных слов и их значения, сделаем из славяно-русского языка, из этого поднимающего свою голову из глубокой древности сторукого великана, такое сухощавое и слабое греко-латино-немецко-французское дитя, в котором не останется ни ума, ни силы. Навык, конечно, может над нами многое, но должен ли покоряться ему рассудок?

Новейшие языки не могут служить нам образцами. Они по необходимости должны заимствовать свои слова из других языков. Но наш древний язык не имеет в том нужды.

Он может из каждого собственного корня извлекать ветви, сколько ему потребно.

Эпизод 1. Присталь

Ночевали прямо в лодке.

Еще засветло всех разбудили голоса.

Это снова пошла смена груза. Что-то снималось с лодки на берег, а что-то загружалось до следующего пункта назначения.

* * *

Лодочник предложил:

– Сходите на присталь. Там при ней и базар есть. Можно, вестимо, чего прикупить съестного.

* * *

Повторять два раза не пришлось: все и так с радостью прогулялись бы – разогнать кровь да размять отлежанные бока.

Даже вечно спящий Илья при словах «прикупить съестного» весело улыбнулся и лихо соскочил с лодки.

* * *

Выйдя на берег, Марфа с улыбкой посмотрела на цветущий палисадник у теремка: «За забором сидит сад».

* * *

Местечко было как и не поселок вовсе – множество хозяйственных строений у железнодорожной платформы и Соснинской пристани вперемешку с жильем.

Единственными капитальными были большой трехэтажный особняк из красного кирпича да каменный мост через реку.

* * *

Тимофей показал на здание:

– Это особняк купцов братьев Чупаевых. Вся Соснинская пристань им принадлежит.

После 1830 года было налажено пароходное сообщение между Великим Новгородом и Ладогой. А намного раньше, еще при Петре I, от Санкт-Петербурга до Соснинской пристани была прорублена просека, по которой уже недавно, в 1851 году, была проложена первая российская железная дорога из Санкт-Петербурга в Москву – Николаевская, в честь императора Николая I. Тогда Соснинскую пристань стали называть Волхов Мост.

Поэтому Волхов Мост на пересечении железнодорожного и водного путей стал важным перевалочным пунктом и для грузов, и для пассажиров.

* * *

Прямо у гавани действительно был базар.

Тихомир вспомнил прошлые уроки и решил блеснуть:

– Тимофей, вот ты объяснял нам, что слово торг происходит от слова торгать, а оно от слова тру, потому что там, где многолюдно, там люди торгаются, трутся между собою.

Тимофей согласно кивнул.

Тихомир прищурился:

– Так вот теперь я хочу тебя поучить! Слово базар пошло от названия ступней человека, которые раньше назывались базами – на базах базируется, стоит все тело.

На базаре продают и покупают, стоя на базах – на ногах, иначе говоря – с ног. И слово базарить означает болтаться по всему базару, торгуясь да прицениваясь.

Тимофей рассмеялся:

– Ну, ты, Тихомир, тертый калач!

* * *

Возвращались они с калачами.

Пока шли, Тимофей рассказывал:

– Калач, или колач, вероятно, от слова коло или колесо, потому что этот пшеничный хлеб делают обычно в виде кольца с небольшим отверстием или в форме замка с дужкой.

Марфа подняла руку с калачом вверх:

– Замок!

Тимофей кивнул и посмотрел на Тихомира:

– А теперь я тебя поучу. Еще в Древней Руси калачи выпекали в форме замка с круглой дужкой. Горожане нередко покупали калачи и ели их прямо на улице, держа за эту дужку, или ручку. Из соображений чистоты саму ручку в пищу не употребляли, а отдавали ее нищим либо бросали на съедение собакам. А про тех, кто не брезговал ее съесть, говорили: дошел до ручки. И сегодня выражение дойти до ручки значит совсем опуститься, потерять человеческий облик.

* * *

Всадник на вороном жеребце пристально наблюдал за путешественниками.

* * *

Поднявшись к мосту, он достал из раструба левого ботфорта кинжал с серебряной рукояткой. Резанув полоску ярко-красной подкладки плаща, он бантом завязал ее на невысокой березке с правой стороны моста.

Эпизод 2. Санкции

Рядом с уже загруженной лодкой стоял какой-то незнакомый крупный мужчина, судя по одежде – из торговых.

Он о чем-то разговаривал с лодочником.

* * *

Марфа насторожилась при виде незнакомца и плотнее прижала к себе Петра.

Тихомир вопросительно посмотрел на Тимофея, и тот кивнул Илье.

* * *

Илья вразвалочку подошел к беседовавшим.

Он поравнялся плечом с незнакомцем, который был одного роста с ним, нахмурился для острастки и, глядя прямо в глаза, спросил:

– Ты чей будешь?

Тот, не отведя глаз, спокойно ответил:

– Чупаевых. Приказчик я ихний.

Лодочник выступил вперед:

– Да, знаю я его – Матфей. Вестимо, не первый раз подвожу.

Илья перевел взгляд на лодочника.

Тот стушевался:

– И щас просит до Грузино подкинуть. По пути, вестимо. Да и без поклажи он.

Илья взял лодочника под локоть и отвел в сторонку:

– Так договор был попутчиков не брать.

Лодочник пожал плечами:

– Так то ж не чужой какой, вестимо.

Илья кивнул и поспешил к Тимофею.

* * *

Приказчик Матфей оказался разговорчивым, но ничего не выспрашивал, а больше рассказывал сам.

* * *

– Родом я тутошний – из деревни Чудово. Слыхали, нет? Раньше на этих землях племя такое проживало – Чудь. Потому что река наша Волхов – чудная! – начал разговор Матфей.

Тихомир улыбнулся ему: «Чудная да волшебная».

* * *

Матфей указал на рукотворную гавань рядом с мостом – прямоугольник длиной не меньше пятидесяти саженей вглубь берега и шириной под тридцать, добротно выложенный вдоль берега булыжником.

– В эту присталь приходили корабли Ганзейского торгового союза и вели торговлю на берегу.

Тихомир спросил Матфея:

– А чем торговали-то?

Тот охотно ответил:

– Да много всего было. Мы им много мехов продавали. Сами-то привозили их с Белого моря, Приуралья и даже с далекой Югры. Там-то зверя много били да меняли на оружие да безделушки всякие.

Воск и мед продавали. Воск на свечки шел – очень ценный товар был. Продавали его кругами и бочками. Взвешивали не менее чем пудами. Русская мера до сих пор в Великом Новгороде есть – пуд вощаной.

Ткани были – льняные да конопляные, но это русские. А еще перепродавали дорогие шелковые цветистые ткани – паволоки, которые привозили из самой Византии.

Из Византии привозили на продажу приправы и пряности. Они были очень дорогими. Пошлина за торговлю ими иногда бралась «натурой». Говорили, что в Великом Новгороде пошлину с грузов брали перцем.

Деды мои по отцовской линии были искусными мастеровыми. Делали они дверные трубчатые замки. По всей Европе расходились: в Германию, Чехию и даже Англию. Поэтому и фамилия наша – Замковые.

Тихомир улыбнулся.

Матфей посмотрел на него:

– А твоя какая фамилия будет?

Тихомир в ответ негромко сказал:

– Медведь.

Тимофей молча снял картуз и приклонил голову.

* * *

Помолчали. Каждый думал о своем.

* * *

Тихомир снова спросил Матфея:

– А чем еще торговали?

Тот ответил:

– Из крупного – много древесины, смолы да дегтя в Европу возили, железную да медную руду.

Тихомир понимающе кивнул:

– Сырье!

Матфей пожал плечами:

– Так мне рассказывали. Потом к нам эти руды возвращались уже как железо да медь в слитках. Иль уже в утвари разной. Они нам много мечей возили.

Тихомир удивился:

– Мечей? Неужто русские сами мечей не ковали?

Матфей ответил:

– Ковать-то ковали, да, видать, не такие диковинные. Это я точно знаю, что наши покупали, потому что у самого такой клинок имеется – в наследство достался.

Оружия вообще много привозили. Но часто оно под запрет попадало. Если война какая и еще что, то возить нельзя было. Пушки, мушкеты иль другое вооружение – это само собой, так даже боевых коней из Ливонии не выпускали. Серу, из которой порох делают, тоже запрещали.

Тихомир покачал головой:

– Ну, это и понятно.

Матфей хитро улыбнулся:

– Так все равно же привозили оружие, когда запреты были наложены. Да и все остальное: олово и свинец, английское шерстяное сукно и фламандские ткани, вино и пиво в бочках, селедку и соль и другое всяко-разно.

Тихомир удивился:

– Вот дела?!

– Торговый запрет называется «ембарго»! – Матфей был явно доволен собой.

Тимофей, глядя на Матфея, подтвердил:

– Ганза процветала, потому что вся торговля была только в ее руках. Она закрывала доступ для купцов, которые не были в союзе. И, чтобы иметь полную власть, Ганза постоянно вела торговые войны. Русский рынок заманивал, и Ганза всеми силами хотела отделить Русь от Европы и стать единственным торговцем между ними.

Матфей продолжил:

– Говорили, что далее Ливонии русских купцов ганзейцы не пускали из опаски налаживания торговых связей. Точно так же они старались не допустить к Великому Новгороду англичан, фламандцев, голландцев, французов. Потому ладьи новгородцев обычно ходили только по Балтике. А к Северному морю ходили только самые смелые. Много товара да кораблей пропало, потому что ганзейцы платили пиратам – каперам.

Тимофей дополнил:

– Заход наших кораблей в балтийские порты, если Любеком и Ганзой был наложен запрет, предвещал мало хорошего, кроме ареста товара.

Тихомир кивнул, но еще раз спросил:

– Так как же к нам доставляли европейские товары в обход Ганзы и ее «ембарго»?

Матфей улыбнулся и хитро прищурился:

– Ганзейский город Ревель в Ливонии по-всякому противился, чтобы в Ганзейский союз приняли город Нарву. Хотя и Нарва тоже была в подчинении магистра Ливонского ордена. Ведь Нарва ближе к Руси, чем Ревель, и ревельские купцы просто боялись, что у них отнимут торговлю.

Тихомир непонимающе спросил:

– И к чему привело блокирование приема Нарвы в Ганзейский союз?

Матфей засмеялся:

– К тому, что город преспокойно продолжал торговать с Великим Новгородом.

Тихомир развел руками.

Теперь уже Тимофей улыбнулся:

– Пока Ганза терпела убытки от своего же эмбарго, торговля между Новгородом и Нарвой быстро росла. Так однажды новгородцы закупили здесь половину от всей имевшейся в городе соли, а горожане Нарвы на претензии ревельцев невозмутимо ответили: «Нарва сделала большие закупки соли, так как она необходима для засолки пойманных в реке Нарове осетров».

Увеличилась новгородская торговля и со шведским Выборгом. Тогда уже жители Нарвы, чтобы оправдать собственную торговлю с Новгородом, писали в Ревель: «Видели, как из Данцига в Выборг направляется целый караван судов с сельдью и солью, а везти такие товары в Выборг – все равно что везти их на Русь». А новгородские товары купцы из Выборга спокойно продавали ганзейцам как собственные.

Тихомир закивал головой:

– Получалось, что если ганзейцы накладывали запрет на торговлю, то этим пользовались другие европейцы. Они ввозили в Великий Новгород запрещенные товары через «вторые руки», покупая в Европе как бы для себя, а потом перепродавали русским купцам.

И наоборот – покупали русские товары и выдавали их за свои.

Довольный Матфей деловито сказал:

– Обходные пути иногда бывают ближе прямых!

Тихомир спросил:

– Так чем же закончилась торговая война с ганзейцами?

Тимофей вздохнул:

– Кто знает, возможно, новгородцы и победили бы ганзейцев, но как раз в 1417 году север Руси потрясла эпидемия чумы. После такого страшного бедствия Великому Новгороду было не до споров с Ганзой, и договорились торговать «по старине».

Эпизод 3. Дож

Иоганн Нибур находился в гневе.

Он, известный посол и богатый торговец, будучи бургомистром Любека – столицы богатейшего Ганзейского союза, проделал долгий и небезопасный путь, учитывая перевозимую крупную сумму золотом, и не удостоился аудиенции Магистра.

Ему пришлось довольствоваться короткой встречей с дожем Венецианской республики Томазо Мочениго.

Иоганн Нибур был во многих европейских городах и многое повидал, но даже его восхитило монументальное готическое здание Pałaso Dogal.

Он даже затаил дыхание, когда впервые увидел Дворец дожей с воды.

Рассматривая здание, ганзеец удивился: «Как его создателям удалось подвесить гигантскую цельную массу на двойные арки из тонких, изящных мраморных колонн?»

Действительно, архитекторы достигли визуального баланса. Они создали удивительно легкие верхние этажи – их поверхность, пронизанная изящными арочными окнами с узорами из розового веронского мрамора, казалась почти кружевной. Эффект усиливается венчающим карнизом с зубцами и шпилями, которые как будто заставляли дворец парить в воздухе. Массивный фасад поддерживался фундаментом из деревянных свай, вбитых в дно лагуны. Сваи из сибирской лиственницы верно служили уже почти тысячу лет.

* * *

Дворец дожей встречал Иоганна Нибура раскрытыми Porta de ła Carta – главными воротами, ведущими в парадный двор.

Он внимательно рассмотрел рельефное изображение крылатого льва Святого Марка на портале Porta de ła Carta и широкими уверенными шагами направился внутрь.

* * *

Во дворе его уже встречали двое молодых мужчин, разглядывающих его с головы до ног.

Они приветствовали Иоганна Нибура легким поклоном.

Но ганзейцу показалось, что это скорее была ирония, которую вызвала его одежда.

Иоганн Нибур в ответ пристально оглядел эффектных встречающих с ног до головы.

Одетые почти одинаково в однотонную, но яркую, только разных цветов одежду, венецианцы выглядели как близнецы. Узкие штаны «кальцони», сшитые точно по ноге, были привязаны тесемками к узкой куртке. Сами куртки имели разрезы на боках и шнуровку на груди. Из-под шнуровки и разрезов выглядывали роскошные рубашки из тонкой белой ткани.

Верхней одеждой им служили плащи из дорогой парчовой ткани, пристегнутые к плечам курток.

Ганзеец прикинул в уме, что в родной Германии такие наряды стоили бы целое состояние.

Уверенность Иоганна Нибура поубавилась, но он был в предвкушении побывать в знаменитых залах дворца и улыбнулся венецианцам в ответ.

* * *

Ожидания ганзейца не оправдались, когда он понял, что его ведут куда-то вдоль обратной стороны фасада – в другую от входа во дворец сторону.

* * *

Уверенность Иоганна Нибура еще больше поубавилась, когда один из венецианцев показал на каменную лестницу и, приглашая подняться вверх, ехидно проговорил:

– Ponte dei Sospiri.

Глаза ганзейца округлились, он знал, что Мост Вздохов соединяет дворец Дожей со зданием тюрьмы Prigioni Nuove Carceri на другом берегу канала Рио де Палаццо.

* * *

Проходя по мосту через канал, он невольно глубоко, как в последний раз, вдохнул свежего воздуха и тяжело выдохнул.

Мост представлял собой арочное сооружение с изящным каменным узором и элегантным видом, который совсем не соответствовал его истории.

Иоганн Нибур на мгновенье остановился и посмотрел через узорчатую каменную решетку на воды канала.

В его голове промелькнула мысль, что так делали многие и многие заключенные.

Он представил себе, что это его самого ведут к судьям для вынесения приговора, а оттуда – в тюрьму или еще хуже, и вздрогнул.

Ганзеец вспомнил рассказы, что за всю историю из тюрьмы «Карчери» никому не удалось сбежать, а за попытку побега заключенных помещали в старую «Свинцовую тюрьму Пьомби». Своему названию тюрьма Prigioni Vecchie Piombi обязана расположению прямо под крышей Дворца дожей, которая была покрыта свинцовыми пластинами. Летом камеры нагревались до такой степени, что были похожи на печи.

* * *

Его повели через сырые и тускло освещенные камеры «Карчери».

Иоганн Нибур не понимал, что происходит, и интуитивно вжал голову в плечи.

* * *

Таким, как есть, или полностью растерянным, он предстал перед дожем, который встречал его, стоя в полумраке по самому центру, как казалось, самой большой камеры.

Одеяние дожа состояло из мантии золотой парчи с воротником из меха горностая и шапки в форме рога из такой же золотой парчи, только украшенной драгоценными каменьями.

* * *

Томазо Мочениго, в свою очередь, рассматривал застывшего в поклоне посла Ганзейского союза:

– Что привело тебя, ганзеец? – негромко спросил он.

Для Иоганна Нибура тихие слова дожа зловеще повисли в тяжелом воздухе, и он обреченно ответил:

– Я приехал к Магистру, чтобы просить помощи в торговой войне с русами – Великим Новгородом.

Дож кивнул:

– Это было ожидаемо.

Ганзеец молча стоял, не смея поднять глаз и затаив дыхание.

Томазо Мочениго немного подумал и сказал:

– Мы поможем вам.

Иоганн Нибур облегченно выдохнул.

Сделав шаг вперед, он достал из-под полы плаща туго набитую мошну с золотыми монетами.

Дож брезгливо посмотрел на свинцовую печать с парусником Ганзейского союза:

– Твои деньги нам не нужны.

На лице посла застыло недоумение.

Додж ухмыльнулся:

– В ответ Ганзейский союз окажет услугу нам, да и себе самому. Московия начала поднимать голову и все расширяется и расширяется. Мы знаем, что в скором времени Московия захватит и Новгород, и многие другие города. После присоединения Новгорода к Московскому государству с Ганзой будет безвозвратно покончено.

Иоганн Нибур тревожно посмотрел на дожа:

– Что нам надо делать?

Тот ответил:

– Первое – не жалейте денег и прикормите всю новгородскую знать и знать других городов русов. Тогда они будут яростно противостоять Московии, оберегая свои богатства.

Ганзеец понимающе кивнул и спросил:

– А второе?

Дож прищурился и резко с ненавистью начал говорить:

– Возите на Русь больше дешевого крепкого вина, да продавайте недорого. Продавайте его всем без разбору, а самым молодым – давайте задаром. Спаивайте русских женщин, чтобы ни на что не годились, чтобы нарожали ублюдков, которые постоять за себя не смогут, чтобы были хуже свиней.

Культ вина и вытекающий из него культ разврата задушит ценности семьи, которыми живет любая нация.

* * *

Томазо Мочениго напоследок сказал:

– И открою тебе тайну. Я – последний дож, при котором Магистр находится в Венеции.

Иоганн Нибур хотел было спросить, куда переезжает Магистр, но дож, предвидя вопрос, отрицательно покачал головой, добавив:

– Я еще смогу держать Венецию, но после моей смерти все изменится. Вам надо торопиться, иначе Ганзы скоро не станет.

* * *

Когда дож уходил, мелькнула красная подкладка его мантии.

Эпизод 1. Берестяные грамоты

Тимофей спросил Матфея:

– А зачем тебе в Грузино?

Тот помялся, но ответил:

– Так есть люди, что собирательством занимаются. Старину всякую больно уважают. Вот и сейчас им грамоту везу.

Тихомир удивился:

– Какую грамоту?

Тимофей понял, о чем речь, и попросил Матфея:

– Будь добр, покажи.

Матфей с гордостью достал из мешка картонную коробку, в которой, переложенная мягким сеном, лежала деревянная рамка с разглаженной под стеклом берестой:

– Только из моих рук. Велено было никому не показывать.

Ни Тихомир, ни Марфа никогда не видели ничего подобного.

Только Илья отмахнулся:

– Эка невидаль – в Новгороде таких на кажном углу...

Тимофей цыкнул на него и бережно провел по стеклу рукой:

– Берестяные грамоты – это письма и записи на коре березы.

Марфа спросила:

– А как писать на коре березы?

Тимофей ответил:

– Писали «писалами». Писало – это заостренные металлические или костяные стержни, которыми можно было нацарапать на любой мягкой поверхности. Но зачастую писали любым острым подручным предметом, который мог быть при себе, например, шпилька для волос или гвоздь, а если их не было, то обычной деревянной щепкой. Шел человек по лесу, отломил ветку, оторвал кору от березы и прямо на коленке нацарапал записку. Но не это самое главное!

Марфа удивленно спросила:

– А что же главное в этих берестяных грамотах?

Тимофей улыбнулся:

– Главное – это сами грамоты.

Тихомир понял, к чему клонит Тимофей, и тоже улыбнулся.

Марфа обиженно посмотрела на него:

– Ну, что?

Тихомир погладил ее по голове:

– Это говорит о том, что русские могли писать уже в давние времена.

Марфа фыркнула:

– Так и сейчас многие грамоте обучены. И я уж сама точно могу записку написать!

Тимофей покачал головой:

– А в Древней Руси грамоте были обучены не многие, а все поголовно!

И берестяные грамоты, которые находят в Великом Новгороде и других древних русских городах, подтверждают это. Потому что среди их авторов и адресатов наряду с домовладельцами и купцами встречаются и старосты, и ключники, и ремесленники, и воины, и женщины, и, представьте себе, дети.

Тихомир спросил:

– А как определить, в каких годах были написаны берестяные грамоты?

Тимофей пожал плечами:

– Трудно сказать. Но совершенно ясно, что они были написаны на древнерусском, именно разговорном языке, который был перед церковнославянским, придуманным Кириллом и Мефодием.

Тихомир улыбнулся.

Тимофей продолжил:

– В отличие от древнерусских летописей, писанных на бумаге, тексты берестяных грамот полны бытовой тематики. Большинство грамот содержат письма, встречаются также различные реестры, ярлычки, черновики документов, ученические упражнения, азбуки, заговоры.

Матфей потихонечку-потихонечку начал припрятывать рамку.

Тимофей остановил его и протянул руку:

– Позволь-ка.

Матфей нехотя передал рамку.

Тимофей бегло посмотрел на грамоту и дал ее Тихомиру:

– Попробуй прочитай.

Тихомир нахмурился, начал читать, но в результате промычал что-то нечленораздельное.

Марфа тоже попыталась прочесть текст, но у нее и подавно ничего не получилось.

Тимофей взял в руки рамку.

Берестяная грамота гласила:

Тимофей начал объяснять:

– Как можно прочитать: записку пишет Коснятин, думаю, что сейчас бы его звали Константин. А его адресат носит, казалось бы, совсем несуразное имя – в грамоте оно выглядит как «Пька» или, скажем, «Пёка». Думаю, что это имя по происхождению от пекущий, и, возможно, или он сам, или его предки были пекарями.

Еще в записке фигурирует Гюрята – это известный на Руси вариант имени Георгий, что-то вроде Юрочка. Тогда подобные имена, не стесняясь, носили и знатные люди.

Тихомир спросил:

– Так что же просит Коснятин у Пёки?

Тимофей еще раз посмотрел на грамоту, и его губы зашевелились:

– Как я понимаю, довольно простая просьба. Пёка едет куда-то «тамо», где живет Гюрята, и Коснятин просит, чтобы Пёка забрал у Гюряты и свой собственный долг, и долг Коснятину в пять сорочков и потом передал ему.

Тихомир спросил:

– А что такое сорочёк?

Тимофей объяснил:

– Здесь говорится о пяти сорочках. Буквица: 

Тихомир вспомнил, что об этом шла речь на уроках Афанасия, вспомнил, как Забава объясняла ему разницу между числами и цифрами, и призадумался.

Тимофей улыбнулся:

– Да! Буквицы раньше носили еще и числовые значения.

По-твоему, буквица А – азъ – с числовым титло какое число отображает?

Тихомир еще находился в своих мыслях, но автоматически ответил:

– Аз как раз – число один, что означает – Первый.

Тимофей довольно кивнул.

* * *

Все посмотрели на Петра, который спокойно лежал себе под мачтой с широко отрытыми глазами.

При этом абсолютно всем показалось, что он внимательно наблюдает за происходящим и внимательно слушает объяснения.

* * *

Тихомир встрепенулся:

– А каково значение слова «сорочёк»?

Тимофей улыбнулся:

– Вот это еще раз доказывает, что берестяная грамота очень древняя. Потому что речь идет не о деньгах, которые тогда еще не были в широком обиходе. Раньше вместо денег можно было рассчитываться чем-нибудь ценным. А сорочёк означало сорок шкурок ценного меха, которые тогда были денежной единицей.

Тихомир кивнул и прочитал записку:

«От Коснятина к Пёке.

Ты выдал для Гюряты пять сорочков.

А Гюрята у меня взял пять сорочков.

А возьми там у Гюряты пять сорочков.

А я хочу у тебя взять».

Тимофей похвалил Тихомира, но затем добавил:

– Мне кажется, что это была не просто записка, а что-то наподобие банковского векселя.

* * *

Когда Матфей поспешно упрятывал коробку с великой ценностью в мешок, нос Марфы уловил какой-то приятный запах.

Она пристально посмотрела на Матфея:

– Чем еще похвастаешься?

Эпизод 2. Ваниль

Матфей заерзал.

Тимофей улыбнулся:

– Давай уж – показывай.

Матфей нехотя достал из мешка жестяную банку:

– Только открывать не буду. Это барышням к кофею.

Тимофей успокоил его:

– Да не бойся ты.

Он аккуратно принял из рук Матфея банку, в которой оказалась еще одна, только стеклянная, с пробковой крышкой.

В банке лежали стручки какого-то растения. Они были величиной с палец, слегка скрученные, темно-коричневого цвета с глянцевым отливом и еле заметными белыми точками.

Тимофей чуть приоткрыл банку, и тут же разнесся благоухающий сладкий аромат.

Марфа вдохнула и прикрыла глаза от удовольствия.

Тимофей улыбнулся:

– Сейчас расскажу вам одну занимательную историю.

* * *

Все с интересом ждали, пока Тимофей задумался, «с чего начать».

Через минуту он спросил у Марфы:

– Ты знаешь, что такое специя и что такое пряность?

Марфа пожала плечами и ответила:

– Это травки, которые добавляют в еду для вкуса.

Тимофей покачал головой:

– Специями называют добавки, изменяющие вкус еды. Это – соль, сахар, уксус. Пряности же имеют растительное происхождение – это кора, листья, стебли, коренья, плоды растений. Они придают пище пряный, кислый, горький, мускусный вкус.

Марфа хотела что-то сказать, но Тимофей остановил ее и спросил у Тихомира:

– А ты знаешь, какие самые редкие и поэтому самые дорогие пряности?

Тихомир ответил:

– Я слышал, что самый дорогой – это шафран.

Тимофей кивнул:

– Это так. Шафран, кардамон, розовый перец и мускатный цвет являются одними из самых дорогих пряностей. Но еще совсем недавно, если рассуждать по времени самих пряностей, в XVI веке, самой дорогой пряностью была ваниль. И так продолжалось до 1841 года.

Тихомир с интересом спросил:

– А что же изменилось?

Тимофей хитро улыбнулся:

– Этим изменениям мы обязаны не мореплавателям, не ученым, а двенадцатилетнему рабу с острова Реюньон в Индийском океане возле острова Мадагаскар.

Марфа нахмурила носик и переспросила:

– Ваниль – от русского слова вонять?

Тимофей подтвердил:

– Думаю, что это именно так. Это название и звучит, и пишется на всех языках почти одинаково. На латинском, английском и испанском – vanilla, на итальянском – vaniglia, на французском и германском – vanille.

Марфа задумалась и сказала:

– Но ведь вонь – это плохой, неприятный запах.

Тимофей улыбнулся:

– Ты думаешь, что так было всегда? Зачем же тогда слово зловоние? Разве есть слово добровоние?

Он посмотрел на задумчивую Марфу:

– Часто, от непонимания того, какую мысль несет слово, его значение изменяется на противоположное.

Есть такое славяно-русское слово смрад, или в просторечии смород. Все мертвое сгнивает, а сгнивающее издает противный запах. Поэтому зловоние есть следствие лишения жизни. Отсюда названия смерть и смрад происходят от одного корня, и они столько же близки значением, сколько и звуком. Отсюда ветви смердеть, смердящий.

Смердеть – испускать зловоние, смрад.

Поэтому ясно, что презрительное имя смерд, которое давали самому черному и неопрятному человеку, произошло от глагола смердеть.

Марфа спросила:

– А смородина? Разве она смердит? Мне направится ее запах.

Тимофей кивнул:

– Да, название ягоды смородина идет от слов смород, смрад, поскольку черная смородина имеет хотя непротивный, но весьма сильный дух, или смород. Прочие – красная, белая смородина – хотя и не пахнут, получили имя свое по черной смородине.

Марфа понятливо кивнула, но снова спросила:

– А почему этот мальчик был рабом?

Тимофей ответил:

– В этом нет ничего удивительного. Всякая европейская страна имела свои заморские колонии, где использовала местное население как рабов или завозила туда рабов, чтобы они работали на плантациях. В заморской колонии Франции – Реюньоне рабство было отменено в 1848 году. Остров Реюньон имеет не только очень выгодное расположение, потому что находится на торговом пути между Европой и Азией, но и очень плодородные почвы, которые вкупе с жарким климатом давали превосходный урожай.

Тихомир спросил:

– А что же там выращивали?

Тимофей ответил:

– В основном – сахарный тростник и кофе.

При слове кофе Марфа поморщилась:

– Я пробовала этот кофей – гадость.

Тихомир улыбнулся:

– Когда-нибудь я угощу тебя настоящим кофе.

Марфа кокетливо посмотрела на него.

Тимофей тем временем продолжил:

– Представьте себе остров в теплом синем океане, окруженный высокими береговыми скалами. А там, внутри него, широкие зеленые горные луга, реки с высокими пенными водопадами. Там жаркое солнце и никогда не бывает холодно...

Его прервал томный вздох замечтавшейся Марфы.

Тихомир посмотрел на Тимофея:

– Ты рассказывал про ваниль и маленького раба.

Тимофей и сам, замечтавшись, вздохнул:

– Считается, что ваниль в Старый Свет завезли испанцы из Мексики в XVI веке.

Марфа насупилась:

– Это те испанцы, про которых ты рассказывал, которые выгнали иудеев и заразили весь Новый Свет заразой?

Тимофей согласился:

– Такова история.

Тихомир пробормотал:

– И она – циклична.

Тимофей подчеркнуто откашлялся и продолжил:

– Ну, так вот. Тогда ваниль пленила собой европейцев. Анна Австрийская, дочь короля Испании Филиппа III, пила ее с горячим шоколадом. Королева Англии Елизавета I ела ее с пудингом.

Марфа спросила:

– С чем королева ела?

Тимофей ответил:

– Пудинг – это как наша запеканка из какой-нибудь крупы, но с фруктами или сластями. А там была еще и с пряностью – ванилью.

Тихомир подтвердил:

– Да. Наша запеканка из манки с вареньем – это и есть их пудинг.

Марфа звонко рассмеялась:

– Пудинг из манки!

Тихомир кивнул:

– Есть и творожная.

Марфа еще пуще рассмеялась и как бы невзначай прижалась к Тихомиру.

Он приобнял ее, и они посмотрели друг другу в глаза с искренней любовью.

Тимофей махнул на них рукой:

– Вы будете слушать?

Те разом повернулись к Тимофею, и он продолжил:

– Спрос на ваниль увеличился, однако возникла проблема – растения за пределами Мексики приживались, но не могли плодоносить.

Марфа спросила:

– Как так?

Тимофей хитро улыбнулся:

– Вопрос заключался в мелипонах.

Тихомир и Марфа переглянулись и разом спросили:

– В чем?

Тимофей еще шире улыбнулся:

– Мелипоны – это пчелы такие! Они являются единственными естественными опылителями ванили и не водятся нигде, кроме Мексики. Поэтому в то время единственным источником ванили была Мексика, в которую хлынули горы денег. Но Мексика могла производить не больше ста пудов в год. Этого уже никак не хватало, и европейцам нужен был еще один источник. Испанцы надеялись, что ваниль будет процветать на Филиппинах. Голландцы посадили ее на острове Ява. Англичане отправили ее в Индию. Все попытки провалились. Так монополия Мексики продолжалась почти три века, вплоть до 1841 года и была прервана нашим героем – мальчиком-рабом по имени Эдмон.

Однажды утром хозяин прогуливался с Эдмоном и с удивлением обнаружил две капсулы, свисающие с ванильной лозы. То, что было дальше, удивило его еще больше. Двенадцатилетний Эдмон сказал, что сам опылял растение. Хозяин сначала не поверил мальчику и попросил его продемонстрировать процесс опыления. Эдмон отодвинул край ванильного цветка и, используя бамбуковую палочку размером со спичку, приподнял перегородку, которая препятствует самооплодотворению, и осторожно сжал вместе пестик и тычинки. Сегодня французы называют это «le geste d’Edmond» – «жест Эдмона».

Хозяин созвал других владельцев плантаций, и вскоре Эдмон уже путешествовал по острову, обучая других рабов опылять ванильные орхидеи.

Выслушав, Марфа растрогалась:

– А как же мальчик узнал, что так можно делать?

Тимофей пожал плечами:

– Он сказал, что его научил Бог.

Марфа задумалась:

– Бог создал этих мелипон, чтобы только они одни могли опылять ванильные цветы, и Бог научил мальчика опылять цветы, чтобы люди сами могли их опылять?!

Тимофей кивнул:

– Всевышний все делает со смыслом!

Тихомир решил блеснуть перед Марфой:

– Теперь ученые, которые занимаются ботаникой, знают, что есть цветы, которые опыляются друг от друга, а есть те, которые могут сами себя опылять.

Марфа спросила:

– И что же было дальше?

Тимофей ответил:

– К концу века годовой объем производства ванили составлял уже больше десяти тысяч пудов, и Мексика уже была не нужна.

Тихомир развел руки:

– Значит, так захотел Всевышний...

Тимофей пожал плечами:

– Получается так.

Марфу больше волновало другое, и она спросила:

– А что стало с Эдмоном?

Тимофей тяжело вздохнул:

– Хозяин освободил Эдмона, как и всех других рабов, в 1848 году. Эдмону дали фамилию Альбиус – латинское слово, означающее белый. После обретения свободы дела у него пошли плохо. Эдмон уехал с плантации в город и был заключен в тюрьму за воровство. Бывший хозяин не смог предотвратить заключение, но со временем ему удалось освободить Эдмона. Что не исправило ситуации, и Эдмон умер нищим, без гроша в кармане.

Марфа расплакалась:

– Почему Бог так делает? Сначала дает, а потом забирает.

Тимофей очень серьезно ответил:

– Всевышний говорит с человеком не словами, а обстоятельствами жизни. Если человек не понимает знаков Всевышнего, то жизненная дорога может завести его в совсем другую сторону.

Марфа прижалась к Тихомиру, и тот серьезно посмотрел на Тимофея.

Тимофей задумчиво промолвил:

– Никто другой не сможет пройти твою дорогу. Только ты сам. Только нельзя уставать в пути. Земля не может утомить идущего. Утомляет злость, неверие, отчаянье и одиночество.

* * *

Тихомир безучастно смотрел на правый берег Волхова, который, как и обычно, был пустынен и однообразен.

Вдруг за коленом реки представилось невероятное.

Это был целый город, окруженный возделанными полями, которые пересекались дорогами во всех направлениях.

Матфей обрадовался:

– Грузино. Приехали.

* * *

Село Грузино издалека казалось городом с бесконечными садами и красивыми зданиями.

На первом плане представился большой трехэтажный дворец. За ним высился большой, окруженный колоннами купол собора и золотой шпиц колокольни. Еще дальше за ними то тут, то там выглядывали красные и зеленые кровли зданий. Общий вид завершался бесконечным садом, сливающимся с горизонтом.

* * *

Лодка причалила к каменной пристани с двумя башенками по сторонам.

Вглубь от пристани вела каменная мостовая.

Тихомир удивленно посмотрел на Тимофея:

– Чудное село!

Тимофей кивнул:

– В Грузино располагается усадьба графа Аракчеева, которую из-за роскоши называют «маленьким Петербургом». Могущественный сановник Российской империи умер в 1834 году, здесь и похоронен. По причине отсутствия у него прямых наследников усадьба была передана Новгородскому кадетскому корпусу, который после переезда переименовали в Аракчеевский.

Эпизод 3. Корнеслов СТ

Все чаще стали встречаться речушки и ручейки, которые исходили из Волхова или впадали в него.

* * *

Тимофей посмотрел на очередную такую речушку:

– Вот и язык подобен реке. Или из него исходят слова, или в него вливаются новые.

Тихомир задумался:

– Но река все-таки остается рекою.

Тимофей улыбнулся ему:

– Разница между одним и другим языком, конечно, может быть превеликая, но из этого не следует заключать, что разум не может найти в них ничего общего. Напротив, эта разница не будет изобретением слов каждым народом, а будет как постепенное естественное изменение одного и того же языка. Язык переходит от одного народа к другому больше по устному, нежели письменному преданию. Отсюда непременно должны последовать изменения в выговоре и затем уже – в письменах.

Во все времена о науке словопроизводства были разные толки, хотя она поставлена в число нужнейших, поскольку рассуждает о началах языка, открывающих весь его состав, разум и силу. Однако же она остается всегда неприкосновенною и невозделанною.

Это происходит оттого, что многие, довольствуясь одним навыком употребления слов, считают ее ненадобною, а другие даже и смешной, заключая это из нелепых словотолкований.

Тихомир вопросительно посмотрел на него.

Тимофей теперь уже печально улыбнулся:

– Например, говорят, что иностранное слово кабинет происходит от русских слов кабы нет, потому что хозяин дома в этой комнате обыкновенно уединяется, и словно как бы его нет в доме. Эти словотолкования хороши для шуток и смеха. Но я не знаю, какое невежество больше: то ли то, которое принимает их за правду, то ли то, которое по ним заключает о бесполезности науки, просвещающей человеческий ум.

Тихомир сказал:

– Но мы-то знаем, что значение слова заключается в его корне, общем для всех языков, от которого каждый из них производил свои ветви.

Тимофей кивнул:

– Разноязычное древо, стоящее на одном и том же корне, хотя и составляет общее семейство слов, но в каждом языке особое, как числом ветвей, так и их значением. Ветвь чужого языка, не существующая в славяно-русском или значащая что-то иное, может быть понятной по единству корня так же, как если бы она была славяно-русская.

Давайте рассмотрим разноязычное древо, которое стоит на корне ст, или st латиницей. Корень этот является общим для них всех и при особенном значении каждой ветви не перестает во всех языках иметь одно и то же главное понятие о неподвижности. Когда вещь пребывает в одном и том же месте или при одних и тех же обстоятельствах. Это первое значение он получил от родоначального глагола стоять и передает всем исходящим от него ветвям.

Славянин, получив единожды через глагол стоять мысль о неподвижности, стал сперва разнообразить это понятие различными окончаниями: стать, ставить, становить, стояние, стоянка, стойкость. Потом – с предлогами, что делает разнообразие еще больше: настать, устать, наставить, поставить, постановить, постоянство, пристойность, состояние, пристань, устав. Затем то же самое понятие относить к неподвижным вещам: стол, столб, стог, стена, ступень. Потом переходит к предметам умственным: стыну, стужа, стыд, наст, пост, старость.

Все они произведены от понятия стоять. Например, стыть говорят о жидкости, которая сгустилась, затвердела и, следовательно, из подвижного состояния перешла в состояние стойкости, неподвижности: вода или кровь стынет – то же самое, что останавливается, замерзает. Стужа – это причина действия, выражаемого глаголом стыну. Хотя она и не имеет ног, однако мы охотнее говорим: стужа долго стоит, а не стужа пребывает. Стыд – это чувство, вызванное кратковременной остановкой крови, кинувшейся от сердца к лицу. Слово стыд, писавшееся прежде студ, кажется, непосредственно происходит от студеность, стужа, но это не препятствует ему происходить и от родоначального глагола стоять. Другое, подобное стыду чувство называется от того же корня застенчивость. Слово наст произведено от глаголов стыну, настываю. Слово пост – от глагола постановляю. Слово старость составлено из двух корней ст и ар, из которых первый принадлежит слову останавливаюсь, а второй – слову ярость, означающему жизнь, силу, огонь, свойственные юности, которые с годами уменьшаются, стынут, престают быть.

Тихомир спросил:

– Так что же другие народы?

Тимофей привел пример:

– Во всех языках ум одинаково извлекал ветви. Мы изображаем семейства слов деревьями. Славянин, например, приставив к корню ст окончание оять, произвел глагол стоять. Латинец, итальянец, германец, датчанин, голландец, англичанин, приставив к тому же корню st окончания, каждый свое, произвели глаголы: stare, stehen, staae, staan, stand, которые все значат одно и то же, что славянское стоять. Это обстоятельство ясно доказывает, что все они говорят тем языком, каким говорил отдаленнейший народ, общий их праотец.

Тихомир спросил:

– И так всегда происходит?

Тимофей пояснил:

– Если же в каком слове корень не изъявляет понятия о неподвижности, то, надо полагать, этому есть две причины.

Первая – слово произведено от иного корня. Например, в нашем языке струя, струна, страна, хотя и имеют буквы ст, однако происходят не от глагола стою, а от глагола стру – простираю.

Вторая – понятие о неподвижности может иногда исчезать в ветвенном, но не исчезает в коренном значении. Например, в повелительном глаголе ступай нам представляется понятие о движении, нежели о неподвижности. Однако по коренному смыслу он значит останавливайся на стопе. В соединении двух противных между собою действий одно из них затмевает другое, так что мы под глаголом ступай больше понимаем иди, нежели останавливайся.

Тихомир попросил:

– Приведи еще примеры иноземных слов.

Тимофей с удовольствием продолжил:

– Латинские слова instabilis – нестойкий, непостоянный, consistere – состоять, insistere – настоять точно по коренному и ветвенному смыслу соответствуют нашим словам, и потому нам нетрудно видеть в них единство мысли.

Латинское obstaculum по составу – противостояние, а по смыслу – препятствие.

Но и препятствие, и препинание оба происходят от препинаю, а препинание не может быть ничем другим, как противостоянием. Хоть нам и кажется, что мы различаемся с латинцем, выражая одно и то же понятие разными словами obstaculum и препятствие, но когда две мысли соединяются в одну, то есть в двух языках означают один и тот же предмет, то эти две мысли должны иметь какое-нибудь сходство или связь. Потому что без этого не могли бы соединяться в том предмете.

Antistitium по составу – предстояние, а по смыслу – преимущество: ставить «на перед» есть не что иное, как отдавать первенство или преимущество.

Existere – по составу наше неупотребительное из-стоять, а по смыслу – существовать. Потому что стоять иногда означает жить, пребывать. Глагол existere сокращен из ex-sistere выпуском буквы s, а предлог ех соответствует нашему из или от. И мы часто говорим «где ты стоишь» вместо живешь, пребываешь. Следовательно, латинское изстоять или existere говорит «пребывать от некоего начала». А пребывание от некоего начала, или по латинскому составу existentia, или изстояние, есть не что иное, как существование.

Таким образом, всякое иноземное слово, или большинство из них, не будут для нас чужды. Мы можем разуметь их не по сказанию от учителя или отысканию в словаре, но по разуму, заключающемуся в их корне.

Мы будем знать, что таких слов не счесть: стат или штат, статуя, статут, конституция, институт, станция, инстанция не составляют никакого преимущества тех языков пред нашим.

Заговор по-французски и по-английски – complot. Их частица com соответствует нашему предлогу со. Это видеть можно из многих слов: combiner, comagnon, composition, что по-нашему будет: сочетать, сотоварищ, сочинение. Корень же plot – это наш плот, как в словах сплотить, плотина, плотно. Итак, если составить слово соплот, то оно будет значить то же, что их complot – наше заговор, то есть соединение, совокупление, как бы сплочение многих вместе.

Один язык производит от общего корня две и более ветвей, а другой – ни одной. Латинец, например, выражает нашу ветвь стоять двумя единокоренными ветвями stare и sistere. Отсюда двоякие ветви constare и consistere, и обе значат состоять, но первая больше в смысле сопребывать – adstare и adsistere. Эти слова слышатся как assistere, что дает слово пристоять или стоять при ком-то.

Тихомир догадался:

– Можно понимать слово assistere как помогать. А отсюда – ассистент.

Тимофей усмехнулся:

– Теперь вдумайтесь. В нашем языке, а значит, и в жизни, кругом иноземные, стоящие надсмотрщиками ассистенты вытесняют родных помощников-соработников.

Тихомир укоризненно покачал головой.

Тимофей помолчал немного и продолжил:

– Француз не имеет родоначального глагола stare – стоять. Он выражает его особым, ему одному свойственным, от иного корня, словом debout. Однако, не имея отца, имеет детей, то есть производные от корня st ветви rester, consister, arreter, а раньше – arrester. Француз не выражает нашего глагола стоять единокоренною с нами ветвью, но стойкость, постоянство, расстояние, стоячую воду называет от нашего корня именами: stabilite, constance, distance, l’eau stagnante.

Тихомир подытожил:

– Каждый народ производит ветви по своим соображениям.

Тимофей кивнул:

– Мы, например, от глагола стоять, означающего неподвижность, стали говорить стыть, стужа, стыд. Латинец употребляет слова от других корней, но имеет и от нашего корня ветви. Например, подобные слова stupor и stupefacto, означающие удивление и ужас, stupiditas – глупость.

От того же самого понятия о стоянии как неподвижности почерпнуты наши стынуть, стыд, хотя значат совсем различное. Но удивление и ужас есть остановка, оцепенение.

Немец выражает это чувство от того же корня словом starren, мы в подобном смысле говорим остолбенеть. Равным образом и в слове stupiditas – глупость – нам скорее представляется стояние, медленность, неподвижность, нежели скорость или проворство.

О глупом человеке не скажут: «быстр, как река», а скажут: «стоит как столб». Латинец точно по такому же соображению о неподвижности мог от своего stare произвести stupiditas, по какому мы от своего стоять произвели стыть.

Тихомир сказал:

– Сходство и различие языков часто понимаются превратно.

Тимофей развел руками:

– Это так. Например, латинское dies и французское jour, что в переводе день, не имеют в буквах ни малейшего сходства, но по происхождению и значению одно и то же слово. Напротив, латинское prosto и русское просто числом букв и выговором одинаковы, но происхождением и значением совершенно различны. Латинское происходит от глагола sto – стою – и значит предстою, а русское – от глагола стру – простираю, единокоренное с латинским sterno.

* * *

Все задумались.

Тимофей немного подождал и продолжил:

– Поиск общих корней поведет нас к познанию как своего, так и чужих языков, откроет существующее между ними родство. Тогда во всяком слове – и своем, и чужом – мы будем видеть мысль, а не простой звук с привязанным к нему неизвестно почему и откуда значением. Тогда вернее утвердятся грамматические правила и точнее станет определяющий язык словарь. Тогда не будем мы в нем одно и то же дерево, из одного корня возникшее, рассекать на многие части, принимая его ветви за корни.

Нет, не станем!

Например, не станем слова стою́ и сто́ю разделять.

В этих глаголах виден переход от одного понятия к другому одним только перенесением ударения. Проследим за ходом мысли. Глагол стать, или стоять, произвел ветви достать, состоять. Первая ветвь означает получить, потому что предлог до показывает приближение, прикосновение к какой-нибудь вещи. Следовательно, коснуться до нее или стать при ней – это то же, что иметь при себе или получить ее. Потому под словом достаток стали понимать получение и обладание многими вещами. Вторая ветвь – состоять – произвела состояние, то есть стояние или пребывание в некотором положении относительно имущества, здоровья, чести. Эта мысль породила новые ветви – достояние, достоинство, из которых под первою стали понимать вещественное, а под второю – нравственное.

Таким образом, глагол стою́, по произведении ветви достоинство, сам, как новая рожденная от нее ветвь, изменился в сто́ю и перешел от понятия о неподвижности к понятию ценности вещей.

Тихомир заметил:

– Рассуждая так, мы могли бы понять, что наше, а что чужое.

Тимофей кивнул:

– Послушайте еще один тому пример. От глагола постановляю произведено слово пост. Подобно тому, как рост от расту, мост от мощу. Получается, коренное понятие глагола постановляю превратилось в ветвенное пост по определению к постановленному или установленному для сухоядения времени. Между тем мы употребляем пост и в значении стражи: «вот твой пост», то есть место, где ты должен пребывать в охранении. В этом смысле мы считаем его чужеязычным, взятым с французского poste или с немецкого post. Следовательно, употребляем с предлогами аванпост или форпост. Но слово пост – наше! Ведь иностранец от того же корня st и от того же глагола postare – поставить произвел ту же самую ветвь – posto. Так отчего же нам не употреблять это слово как славяно-русское – передовой пост вместо аванпост! Так будет по-русски. Подобно этому мы употребляем неприятельский стан, говоря о войсках, и прекрасный стан, говоря о женском теле.

Тихомир решил поспорить:

– Твои объяснения понятны. Но говорить об одном слове или о нескольких словах – это мелочь по сравнению со всем языком.

Тимофей разозлился:

– Я могу распространить свои рассуждения на тысячи иноземных слов, употребляемых в нашем языке!

Многие наши собственные слова по своей сути принимаются за иноземные. Многие иноземные слова без всякой нужды предпочитаются нами своим. Многие иноземные слова приводят в забвение наши коренные ветви, произведенные глубокомысленным умом. Они принуждают нас составлять из них не свой-ственные нам речи.

Тихомир уже пожалел, что решил поспорить с Тимофеем.

* * *

Тот успокоился и нравоучительно проговорил:

– Разность в единстве и единство в разности!

Для отыскания корней я выбрал именно славяно-русский язык, потому что он отец множества языков.

Тихомир и Марфа молча смотрели на Тимофея, пока тот не предложил:

– Выберите сами любые слова с близкими значениями, и сравним их. И вы увидите, что иноземные слова имеют одни с нашими корни.

* * *

Тихомир посмотрел на Марфу.

Та зевнула, всем своим видом показывая, что пора бы уже отдохнуть.

За беседой время прошло незаметно, и уже вечерело.

* * *

Тихомир улыбнулся и предложил Тимофею:

– Мы выбираем слова дрёма и сон.

Тимофей кивнул:

– Разберем русское слово дрёма. По начальному европейскому языку – по-латински – оно будет somnus, по-итальянски – sonno, по-французски – sommeil, по-германски – schlummern, по-английски slumber, по-датски – slumre, по-голландски – sluimeren.

Тихомир прищурился:

– Так иноземные слова на нашу дрёму не похожи. Где же корень искать?

Тимофей улыбнулся:

– Теперь разберем русское слово сон. По-латински оно будет somnium, по-итальянски – sognare, по-французски – sommeil. А уже по-германски наш сон будет traum, по-английски dream, по-датски – drøm, по-голландски – droom.

Тихомир удивился:

– Получается, что для них наш сон и наша дрёма перепутаны.

Тимофей подтвердил:

– Да. Кроме латинского и ближайших к нему итальянского и французского.

Тихомир задумался. Тимофей продолжил:

– Из этого примера видно, что разные народы употребляют вовсе не разные слова, а только два слова – дрёма и сон.

Тихомир закивал:

– Согласен с тобой. Все эти слова имеют один смысл и единозвучны.

Тимофей улыбнулся:

– Вдобавок можно рассмотреть слово спать, произведенное от слова сопеть.

Глагол спать по-латински будет somnum, по-итальянски dormire, по-французски – sommeil, по-германски – schlafen, по-английски sleep, по-датски – søvn, по-голландски – slaap.

Марфа замотала головой:

– Что-то я совсем запуталась.

Тимофей рассмеялся:

– Тебя новые слова запутали. Так, по-английски спать называется sleep или sleepiness, по-голландски – slaap, по-немецки – schlafen.

Марфа нахмурилась.

Тимофей погладил ее по плечу:

– В русском языке есть слова слеп, слепота. Спящему столько же свойственно сопеть, как и быть слепым, поскольку во время сна глаза его закрыты, и он ничего не видит.

Марфа улыбнулась и согласно кивнула.

Тимофей продолжил:

– Самое слово слепота имеет начало свое от глаголов лепить, липнуть, потому что когда наши ресницы смыкаются или слипаются, тогда мы бываем слепы, и, следственно, слово слепота произошло от слипота.

Тихомир догадался:

– Вот тебе и английское sleep!

Тимофей утвердительно кивнул.

Марфа спросила:

– А как произошло слово дрёма?

Тимофей закивал:

– Давайте обратимся к корню дремать, дрёма. Сколь ни отдаленно от него покажется слово дурь, но нельзя найти ближайшего к нему понятия. Думаю, что слово дрёма изменилось из дуръма, потому что дремание – это, некоторым образом, одурение, когда все способности нашего разума прекращаются.

Англичанин, например, под словом dormitory понимает кладбище, а мечтателя, как бы во сне бредящего, он называет dreamer.

Тихомир и Марфа с благодарностью смотрели на Тимофея.

Он решил подытожить:

– Могло ли такое случиться, если бы согласие языков не истекало из одного и того же источника – из первобытного языка?

Тихомир и Марфа отрицательно замотали головами.

Тимофей поднял брови:

– Следовательно, каждый должен искать в языке корни, равно тому, как и познание всякой вещи почерпается из познания ее начал. Разница языков не должна приводить нас в отчаяние, а узнав их единство, мы узнаем, каким образом произошло их различие.

* * *

Лодочник прокашлялся, привлекая к себе внимание:

– Стало быть, заночуем прямо на реке.

Эпизод 1. Верховые

Путешественников разбудили всплески воды.

Лодку пару раз хорошо качнуло.

Оказалось, что лодочник поднимает якорь.

* * *

Лодочник пробасил:

– Кириши, вестимо. Переночевали уж.

* * *

Начинало светать.

* * *

Лодочник подгреб к берегу, где лодку уже ждали перевозчики.

Пошла работа по смене груза.

* * *

Путешественники начали собираться на прогулку по берегу.

* * *

Лодочник подозвал Тихомира:

– Барин. Кажись, следит кто-то за вами.

Холодок пробежал по спине Тихомира, и он беспокойно оглянулся.

Лодочник взял его под локоть:

– Тишей, барин. Тишей. Не надобно так озираться.

Тихомир замер.

Лодочник прошептал:

– Я еще с заводей, опосля Новгорода, приметил верхового по левому берегу.

Но не подумал ничего такого. А вже с Пристали, гляжу, он на правый берег перебрался. Видать, по Волхову Мосту прошел. И все за нами, за нами...

Сердце Тихомира учащенно забилось, и он спросил у лодочника:

– Поэтому ты на реке ночевал и только сейчас причалил?

Лодочник прищурился:

– Опасаюсь, вестимо.

Тихомир благодарно кивнул ему.

* * *

Стараясь не привлекать внимания, он покопался в пожитках и достал револьвер.

Отвернувшись к воде, Тихомир проверил барабан и положил револьвер во внутренний карман сюртука.

* * *

Кириши были небольшой прибрежной деревенькой, в которой жизнь традиционно начиналась с раннего утра. На улице появлялись жители и неспешно расходились по своим делам – понедельник.

* * *

Избы в деревне были все одной формы – в три окна с острыми крышами и резными украшениями.

На удивление Тихомира, дома были поставлены на одинаковом расстоянии друг от друга. Ставни домов были покрашены однообразно – в белый цвет. Участки отделялись обстриженными березками. Дворы были кутные, покрытые соломой.

Тимофей потрепал его по плечу и подмигнул:

– Аракчеевщина...

* * *

Когда зашли поглубже в деревню, на улице, кроме старух, маленьких ребятишек и собак, уже никого не было.

Марфа развела руками:

– Лето. Все в поле.

* * *

Под березой, напротив дома, одна из старух сооружала нехитрую конструкцию.

На колу, наклонно воткнутом в землю и подпертом козелками из двух связанных колышков, старуха повесила плетеный короб. Наложила в него сена и покрыла ситцевой тряпицей.

Тихомир непонимающе взглянул на Марфу, и та рассмеялась:

– Городской!

Тихомир увидел, как старуха уложила в короб грудного малыша, да и сама улеглась на травку.

Только старуха примостилась на солнце, как ребенок начал плакать.

Она одной рукой взялась за веревку, привязанную к «колыбели», и начала раскачивать.

Ребенок не унимался.

Старуха фыркнула и рукой полезла под забор, где был припрятан горшочек с чем-то съестным.

Запустив палец в горшок, она захватила им какую-то кашу, положила себе в рот и начала пережевывать.

Взяв ребенка на руки, она достала из своего рта кашицу и мазнула ему по открытому рту, да так, что залепила весь рот, и ребенок начал давиться и от безысходности глотать.

Тихомир не выдержал такого зрелища и отвернулся.

* * *

Марфа с любовью посмотрела на спокойного Петра на ее руках, хмыкнула и пошла вперед.

Тимофей негромко сказал Тихомиру:

– Ребенок летом не видит матери весь день. А вечером она накормит его своим прогорклым молоком. Оттого ребенок и плачет, что молоко нездоровое. А днем сам видел, какое кормление! Если бы не напряженный и постоянный крик, помогающий пищеварению, то верно, что ребенок бы уже к вечеру и помер. Вот такое кормление и есть обыкновенная причина высокой смертности детей в наших деревнях и русской золотухи.

* * *

Другие ребятишки, что уже на своих ногах, босые, в одних засаленных да рваных рубашонках, с копнами нестриженных, выгоревших добела волос, бегали то по улице, то за дворами.

Один из них, лет пяти, подбежал к старухе и затянул тоненьким голосенком:

– Бабушка, бабушка!

Та глуховато ответила сиплым голосом:

– А-а-ась?

Ребятенок пытался прокричать погромче:

– Онтошка-то на амбар полез!

– А-у! – ответила ему старуха, не разобрав, что кричит ей внук.

За это время Антошка успел свалиться с амбара, разбить себе нос и, рыдая, шел по улице весь в крови.

Старуха запричитала:

– Ах ты! Опять разбился! Да всю рубаху в кровь выпацкал. Ужо тебе мать-то...

Она начала вытирать нос грязной тряпицей.

Мальчишка завопил от боли, вывернулся из ее рук и снова побежал в сторону амбара.

* * *

В другом дворе старуха зажала между колен голову ребенка и прочесывала волосы пальцами. Ребенок орал во все горло.

Тимофей посмотрел на Тихомира:

– Обычное дело – вши!

* * *

В одном из последних дворов, который оказался на удивление тихим, путешественники разжились парным утренним молоком и свежеиспеченным душистым хлебом.

Не за деньги – просто так, на здоровье.

* * *

Все с аппетитом уплетали нехитрый завтрак.

Илья, как обычно, ел «за двоих».

Один Тихомир был как сам не свой и даже не притронулся к еде.

Марфа видела, что что-то его беспокоит, и сама подала ему крынку с молоком.

Он сделал несколько глотков – на его губах остались смешные «усики».

Марфа рассмеялась.

Звонкий смех приободрил Тихомира, и он приобнял ее.

* * *

Лодка отчалила.

* * *

Тихомир как бы невзначай оглянулся на берег, но никого не заметил.

Он провел рукой по револьверу в кармане и тяжело вздохнул.

* * *

Когда лодка удалилась на почтительное расстояние, на самую кромку берега неспешно вышел вороной жеребец, управляемый всадником во всем черном.

Всадник смотрел в сторону удалявшейся лодки.

Неожиданно сзади раздался характерный звук копыт, несколько приглушенный из-за песка.

Вороной беспокойно заржал и затоптался на месте.

* * *

Подошедшая сзади лошадь заржала в ответ. Она затрясла головой с длиной блестящей черной гривой и, переступая тонкими ногами почти смоляного цвета, несколько раз ударила таким же смолянистым хвостом. Смешанные между собой белоснежные и черные шерстинки давали необычайно красивый дымчатый окрас, который блестел на утреннем солнце.

* * *

Всадник в черном замер. Его рука потянулась в раструб правой ботфорты. Осторожно повернув голову, он начал медленно поднимать глаза.

* * *

Взгляд уперся в черные хромовые казачьи сапоги, заправленные в них широкие серые штаны и начал подниматься выше на серый, наглухо застегнутый сюртук с подвернувшейся наверх красной подкладкой. В завершение появилось напряженное мужское лицо с надвинутым на глаза черным полинялым картузом.

Мужчина сверкнул серыми глазами и кивнул, взявшись правой рукой за козырек.

* * *

Всадник на вороном с облегчением выдохнул и, сдвинув вниз белый платок, прикрывающий лицо, улыбнулся.

* * *

Одновременно двинулись толчком задних правых ног. Затем «шаг в шаг» – правые передние ноги, за ними поднялись левые задние, затем от земли отрывались левые передние. Синхронный шаг плавно перешел в рысь. Когда лошади перешли в галоп и всадники плечом к плечу погарцевали вдоль берега, на песке осталась лишь узкая полоска ярко-красной материи.

Эпизод 2. «Куклы»

Серый следовал за телегой пешим ходом от самого Ярославого Дворища не меньше десяти вест и порядком подустал.

Присев в небольшом редком лесочке среди поля, он осмотрелся.

На левом берегу речки, впадающей в правый рукав Волхова, расположилась какая-то деревенька.

За ней виднелся пятиглавый собор с постройками.

Серый подумал: «Монастырь».

Телега проехала через деревеньку, повернула к монастырским стенам и остановилась у ворот.

Серый наблюдал, как возница подошел к воротам и крепко постучал кулаком.

Калитка ворот со скрипом приоткрылась, и возница протиснулся в проем.

* * *

Серый наблюдал за двумя неподвижно сидящими в телеге, накрытыми с головами широкими епанчами.

Внезапно его осенила догадка, и его лицо побледнело.

Он поднял небольшой камень, взвесил его в руке и прицельно бросил в сторону телеги.

С первого раза попав по самой верхушке епанчи, нарывавшей одного из сидящих, Серый замер.

Но никакой реакции не последовало.

Серый заскрипел зубами от злости: «Обманули! „Куклы“! Пустили по ложному следу».

* * *

Вечером телега возвращалась в город.

Само собой, в ней был один возница, который весело затянул Камаринскую:

* * *

За песней мужик не заметил, как в телегу подсел Серый, держащий в зубах короткий нож с широким лезвием.

Не говоря ни слова, он перерезал вознице горло.

Вытерев кровь с финки об епанчу с «куклой» из плотно подбитого сена, он спрыгнул с телеги и начал распрягать лошадь.

Эпизод 3. Корнеслов МР

По руслу Волхова то слева, то справа все чаще стали появляться камни-одинцы и даже целые каменистые гряды, иногда выходящие до середины реки.

Лодочник стоял на корме и подправлял лодку ближе то к одному, то к другому берегу.

* * *

Тихомир то и дело исподтишка смотрел по сторонам.

Лодочник кивнул ему: «Начеку».

* * *

Вокруг стояла мертвая тишина, изредка нарушаемая криками куликов, гнездившихся в припойменных болотцах.

Тихомир задумался и спросил у Тимофея:

– А что за корень у слова смерть?

Тимофей непонимающе посмотрел на него, но начал объяснять:

– Сочетание мр, состоящее из этих двух букв, кажется естественным нашим чувствам, когда мы голосом показываем что-нибудь противное или неприятное. Этот звук словно потрясает наши губы и язык.

Немного помолчав, он предложил:

– Оглянитесь вокруг!

Тихомир и Марфа растерянно посмотрели по сторонам – ничего необычного.

Тимофей спросил:

– Река, камень, дерево, птица не произвели на вас противного впечатления?

Они отрицательно покачали головами.

Тимофей продолжил:

– Взгляд на реку, на камень, на дерево, на птицу не производит над душою такого сильного действия, как взгляд на мертвого человека или животное. Здесь ужас, соединенный с боязнью, отвращением, потрясая наши чувства и сообщая это потрясение языку, понуждает его произнести звук мр. Однажды соединив с этим корнем понятие об ужасе, вселяемом погасанием жизни, человек начал всем прочим подобным явлениям давать основанные на том же корне имена: мру, умираю, мертвый, смерть.

К Тихомиру и Марфе подтянулся Илья.

Все внимательно слушали Тимофея:

– От корня мр исходит множество ветвей. Задумайтесь!

От мр пошло мор.

Мор – смертоносная болезнь, язва, от которой многие заражаются и умирают.

Морить – приключать смерть, приводить в истощение, изнурение.

Уморить – лишить жизни плохим лечением, голодом, тяжкой работой.

Мор перешло в мер.

Мертв тот, кто лишен жизни: кто мертв, тот уже не оживет.

Мертвец – мертвый человек, бездушное тело.

Мертветь – по причине сильного душевного страдания изменяться в лице, принимать образ мертвого.

Тихомир задумался:

– Слово смерть идет от ветви мер.

Тимофей кивнул:

– Смерть – кончина, конец жизни, разлучение души и тела. Говорится: «претерпеть, вкусить, попрать смерть».

Смертный – подверженный естественной смерти. Говорится: «Человек после падения своего соделался по телу смертным, но душу имеет бессмертную».

Или говорится: «Влекущие за собой смерть, достойны смерти», – смертельная вина, смертельное преступление.

Смертная болезнь – неисцелимая, приносящая неминуемую смерть.

Под именем смертного греха разумеется такой грех, который отгоняет от души благодать Всевышнего, и тем самым, отлучая душу от Всевышнего, от источника ее жизни, наносит ей смерть, то есть мучительное, хуже смерти существование.

Смертность – общая участь всех живущих.

Тихомир спросил:

– Но иногда говорится о бессмертии?

Тимофей перекрестился:

– Бессмертие – свойство не подверженного смерти. Говорится: «Царь царствующих, и Господь господствующих, един имеяй бессмертие».

Марфа, глядя на него, тоже перекрестилась.

Тимофей продолжил:

– Бессмертие также означает и всегдашнее пребывание в памяти потомков.

Мы помним и чтим своих предков. Можно и самому себя обессмертить, например, воинскими подвигами.

Тихомир спросил:

– А какие еще ветви идут от корня мр?

Тимофей на минуту задумался:

– Мерлуха, или мерлушечий мех, идет от глагола мру, мереть, потому что меха эти делают из умерших или уморенных ягнят прежде, чем они родятся.

Марфа сморщила носик:

– Ты раньше говорил про смрад.

Тимофей подтвердил:

– Смрад тоже от корня мр – все мертвое сгнивает, а сгнивающее издает смрад.

Когда человек дал зловонию название смрад, тогда ему надлежало дать и другое название действию, которое этот дурной запах производит в наших чувствах. Он из того же корня, по смежности понятий, извлек ветви мерзость, мерзкий, мерзко. Ветви этого колена сохранением коренного звука мр напоминают о том, что они, через смерть перейдя в смрад, выражают сопряженные с ним понятия о мерзости. То есть чувства, рождающиеся в нас от вида «смерти» посредством же обоняния смрада.

Человек, видя в мертвеце подобного себе человека с закрытыми очами, легко мог себе представить, что мертвый не видит тех предметов, какие он видел живым. Чтобы обозначить это состояние незримости вещей, он, полагая тому виновницей смерть, от глагола мру, переменив окончание, сделал слово мрак, откуда произвел ветви мрачность, мрачный.

Слово смерч. Главная мысль в этом названии, должно быть, взята от мрака, означающего мрачность, которую производят называемые смерчами водяные или пылевые столбы, помрачая горизонт на море или на суше.

Морщины на лице показывают старость, ветхость тела, приближение его к смерти. Они изъявляют мрак печали, погасание игривости, веселья. Здесь также сохранен корень мр, как и в коленах мру, мрак. Из естественного состояния морщиться, то есть от старости покрываться морщинами, появилось значение становиться мрачным – гневным или печальным.

Сморчок – оттого, что этот гриб сморщился, весь в морщинах.

Глагол нахмуриться значит сделать сердитое, печальное, мрачное лицо. Ясно, что мысль этого колена заимствована также от слова мрак, потому и корень мр сохранен тот же самый.

Моргаю или маргаю. Вероятно, оттого что через частое смыкание ресниц глаза не так ясно видят и в них делается некоторый мрак. Между мрак и моргаю, когда мы исключим гласные буквы, видно единство – мрк и мрг.

Мараю – значит черню, привожу какой-нибудь ясный или светлый вид в темный – мрачный.

Слово мара в сегодняшнем русском языке неизвестное, но в других славянских наречиях существует и означает призрак, привидение.

Отсюда слова обморочить, заморочить, обморок. Например: «он меня обморочил» – то есть обманул, ослепил, навел на меня морок, мрак. Простонародное маракую значит «разумею, но не много», то есть вижу вещи не совсем ясно, как в некоторой мороке или мраке.

* * *

Река расходилась на два рукава, огибая остров посередине.

Лодочник показал на него рукой:

– Вындин остров, вестимо. Тут и заночуем.

Тихомир вопросительно посмотрел на него.

Лодочник уверенно кивнул ему:

– Остров пустынный. Да мосточков нету.

Тимофей спросил:

– А до Ладоги далеко еще?

Лодочник показал рукой за спину:

– До села – рукой подать. А море подальше будет.

Затем ухмыльнулся:

– Теперяча пороги пойдут – прям «полетим», вестимо.

Никто не придал его словам значения.

Эпизод 1. Пороги

Лодка шла по неторопливому течению.

Погода была хорошая – солнечная и безветренная.

* * *

Уже с самого раннего утра берега Волхова были оживлены.

Крестьяне косили траву на пойменных лугах. Ярко сверкали на солнце их косы и пестрели ситцевые рубахи.

* * *

Тихомир вспомнил Третьяка, который показал ему косьбу и сбор трав накануне Ивана Купалы.

Вспомнил Знахарку, которая объяснила ему истоки народных традиций проведения Ивана Купалы, связанные с опасностью, грозившей от целебных трав.

Вспомнил свою единственную ночь, проведенную с Забавой в стоге сена на Ивана Купалу.

Он с тоской посмотрел на Петра: «Уже целый год миновал с тех пор».

* * *

Марфа, почувствовав его настроение, пересела поближе и положила голову на его колени.

Тихомир подсчитал в уме и сказал ей:

– Сегодня Петру уже два месяца и семь дней.

Марфа приподнялась и посмотрела ему в лицо.

Тихомир тяжело вздохнул:

– И моя жизнь изменилась два месяца назад.

Марфа прижалась к нему:

– И моя...

Они вместе подумали, что за эти два месяца столько всего произошло, чего иному человеку хватило бы на всю жизнь... Но что ждет их впереди?

* * *

Их мысли прервал лодочник.

Он достал несколько длинных конопляных веревок толщиной в палец и начал основательно обвязывать груз, закрепляя концы к крючкам на бортах.

Широко расставив ноги, лодочник перекрестился, крепко обхватил двумя руками кормило и пробасил:

– Михайловский погост, вестимо. Теперь – держись!

* * *

Тихомир обратил внимание, что правый берег стал значительно выше левого, и чем дальше, тем больше была видна эта разница. Немного погодя, левый берег начал сравниваться с правым. Стали видны пласты вымытого водой известняка между каменными вкраплениями.

Река забурлила в узком извилистом проходе.

Пробив известняковую толщу, она стремительно мчалась между крутых, а местами отвесных берегов высотой в десять саженей.

Из воды торчали камни, рядом с ними белела пена, длинным хвостом скатываясь вниз.

* * *

Лодку качнуло так, что Марфа невольно вскрикнула и с силой прижала к себе Петра.

Эпизод 2. Рыбалка

По узкой крутой тропинке почти отвесного склона берега осторожно, опираясь на длинные, в три аршина, жерди, тесанные в обхват пальцев, спускались двое коренастых мужичков с вещевыми мешками за плечами. Остановившись на небольшом каменном уступе к воде, они присели на корточки.

По сходству лиц было понятно, что это – отец и сын.

* * *

Отец достал кисет, чинно свернул самокрутку и неспешно раскурил – пахнуло ядреной махоркой.

Сын протянул было руку к кисету, но отец покачал головой:

– Мал еще!

Сын нахмурился и тяжело вздохнул: «На днях вже осемнадцать годков».

Отец строго сказал:

– Починай давай.

Сын встал, потянулся и начал доставать из мешка вещи.

Разложив их на камнях, он стал сноровисто одеваться в кожаный костюм, который состоял из длинных, доходящих до подмышек штанов, сшитых вместе с сапогами, – «кожанов» – и куртки – «балахонца».

Отец плюнул на ладонь, затушил окурок самокрутки и бережно засунул его за ухо.

Пригладив рыжую вокруг рта от курева бородку, он подошел к сыну и заботливо поправил на его плечах завязки кожанов.

– Эх, надо было б дегтем пропитати, да еще воском с топленым салом натерти, – покачал головой отец, проводя рукой по прохудившимся местам.

Сын отмахнулся и начал веревками прилаживать к лаптям железные четырехугольные подковы с заостренными шипами.

Отец достал из своего вещевого мешка сачок с крупной сеткой и приладил его к жерди.

Зайдя в воду, насколько позволяла глубина, сын, зажмурившись от брызг, погрузил сачок в бурлящий поток.

Через мгновенье он почувствовал, как сачок потяжелел...

* * *

На камнях лежала первая добыча – сиг фунтов на пять.

Эпизод 3. Добыча

Всадники наблюдали, как лодка идет посередине русла.

Вчера они потеряли ее из виду возле какого-то острова, разделяющего Волхов на два рукава, поэтому с облегчением переглянулись.

Впереди по течению раздавался какой-то гул, и они прислушались.

– Devant la cascade? – спросил на французском всадник на черном жеребце.

– Водопад, – подтвердил всадник на серой кобыле.

* * *

Они стояли на отвесном берегу и смотрели, как мужики ловят рыбу.

* * *

Всадник в темно-серой одежде спешился и начал снимать сюртук.

Раздевшись до исподнего, он аккуратно сложил вещи и передал их другому:

– Встретимся ниже по течению.

* * *

Рыбаки уже набили почти полный мешок рыбы.

Отец крикнул сыну:

– Харош! Вылазий вже!

Сын повернулся, протянул отцу сачок.

Тот ухватился за древко и стал помогать ему выбраться.

* * *

Оказавшись на уступе, сын посмотрел вверх.

Его глаза округлились – он увидел, как на уступ спускается полуголый человек с зажатой в зубах финкой:

– Тятя!!!

Отец начал оборачиваться, но было уже поздно.

От сильного удара в спину он полетел в воду.

Стремительный поток подхватил его и стал уносить вниз по течению.

* * *

Последнее, что увидел отец, было то, как незнакомец скрутил сына и перерезал ему горло.

* * *

Увлекаемая быстрым течением, лодка мчалась по стремнине.

Ведомая опытным лодочником, она уклонялась от валунов и избегала мели.

* * *

Издали Илья увидел человека, который что-то привязывал к ногам.

Он узнал его и замер, одними губами прошептав: «Серый».

* * *

Тихомир увидел в глазах Ильи реальный страх. Он проследил за его взглядом и тоже увидел Серого.

* * *

Лодка неслась в бурлящей стремнине, зачерпывая бортами воду.

* * *

Тихомир не растерялся и выхватил из кармана револьвер.

* * *

Серый разбежался и, перепрыгивая с валуна на валун, заскочил в лодку.

* * *

Его жесткие серые глаза были словно глаза волка, настигающего свою добычу.

* * *

Тихомир приподнялся и прицелился в Серого.

* * *

Лодку ударило об камни, и Тихомир чудом удержался.

* * *

Едва лодка выровнялась, как Серый бросился на лодочника.

Коротким точным взмахом он полоснул ему по горлу.

* * *

Лодочник выпустил кормило из рук и мешком свалился в воду.

* * *

Неуправляемую лодку развернуло на бок, и она врезалась в гранитный валун с четырьмя обтесанными гранями.

Страшный треск ломающегося борта был слышен даже в шуме неудержимого потока.

* * *

От сильного удара лодка перевернулась, и все оказались за бортом.

* * *

Тихомир, захлебываясь, искал глазами Марфу: «Нет! Ее нет!»

* * *

Он попытался развернуться против течения, но тщетно: поток был слишком силен.

Наконец ему это удалось, и он изо всех сил погреб.

Одежда и холодная вода сковывали его движения.

* * *

Он пробовал снять сюртук.

Мешал револьвер, Тихомир стиснул зубы: «Куда его?»

Заметив краем глаза узкий каменный уступ, Тихомир изловчился и бросил револьвер в его сторону.

Развернувшись на спину, он во все глаза глядел, как револьвер неестественно медленно летит, словно зависая в воздухе, как он медленно ударяется о каменную стену, как медленно падает на уступ, медленно подпрыгивает и медленно переворачивается несколько раз, отскакивая, потом замирает на самом краю уступа.

Все эти несколько секунд показались Тихомиру вечностью: «Единственная реальная защита могла сгинуть в пучине».

* * *

Снова попытка снять сюртук, потом еще одна и еще одна.

Наконец у Тихомира получилось.

Грести стало легче, но он с ужасом обнаружил, что бархатка с Матрешкой исчезла.

Он начал всматриваться и увидел ее среди пены: «Вот она!»

Как только он начал грести в сторону Матрешки, услышал крик.

Тихомир оглянулся и увидел Марфу, которую несло прямо на острые камни.

Одной рукой подгребая, второй она как можно выше поднимала Петра.

Тихомир застыл: «Матрешка или Марфа и Петр?»

* * *

Серый, как мог, боролся с течением, но «подковы», которые так помогли ему вначале, теперь тянули его на дно, и он начал захлебываться...

Эпизод 4. Осередок

На мелком, почти белом песке лежали и тяжело дышали Тихомир и Марфа, прижимающая к себе Петра.

К общему удивлению, за все время происшествия Петр не проронил ни звука, а только теперь что-то лепетал сам себе под нос.

Тихомир переполз поближе и обнял Марфу:

– Выбрались.

Марфа заплакала.

* * *

Узкий песчаный островок, намытый рекой среди камней, от правого берега отделяло не больше двадцати саженей.

* * *

Напротив, среди вытащенных на берег лодок, стоял всадник на вороном и наблюдал за ними, видимыми как на ладони.

Мимо, теперь уже по спокойному течению, проплывали обломки лодки, полузатопленные ящики, тюки и прочая мелочь.

Среди мелочи прямо к берегу несло рыбацкий сачок.

* * *

Вдруг что-то блеснуло красным.

Всадник спешился и подошел ближе к воде.

Всмотревшись, он увидел небольшой черный предмет, испускающий еле заметное красное свечение.

Быстро сняв плащ, он закинул его на седло красной подкладкой вверх.

Подтянув раструбы ботфортов до верха, он зашел в воду и, подобрав сачок, начал выуживать предмет из воды.

* * *

Тихомир почувствовал неладное. Он приподнялся на локте и посмотрел в сторону правого берега.

Дыхание его остановилось, а сердце бешено заколотилось, когда он увидел, как человек в черных одеждах поднял над головой яркий красный свет.

– Matryoshka, – по берегу разнесся радостный фальцет на французский манер.

* * *

Человек в черном ликовал. То, что не смогли сделать многие и многие, было сделано именно им! Главная часть миссии выполнена. Теперь можно наконец-то вернуться из этого «болота» домой – в Европу. Теперь он был просто обречен на безбедное существование до конца дней.

Подойдя к вороному, всадник раскрыл дорожную сумку...

* * *

...Сильный удар по голове сложил его пополам, и он как подкошенный рухнул на землю.

* * *

Сзади стоял рыбак с веслом в руке.

Он посмотрел на длинные густые белокурые пряди, выпавшие из слетевшей широкополой шляпы, и с удивлением перевернул тело:

– Баба!

По ее белому лбу поползла багровая струйка крови.

Он плюнул на нее:

– За сына!

Затем брезгливо отвернулся:

– Штоб не проказничали!

* * *

Тихомир, обхватив голову руками, смотрел, как от берега отчалила лодка и начала движение к островку.

* * *

– Эко вас на осередок вынесло, – сказал рыбак и протянул Тихомиру Матрешку. – Ваша цаца?

Тихомир дрожащими руками принял Матрешку и бросился обнимать мужика:

– Как звать-то тебя? Спаситель наш!

Мужик замялся:

– Трофимом кличут.

* * *

Адель с большим трудом подползла к вороному.

– A genoux, – еле слышно прошептала она.

Чуткое ухо жеребца пошевелилось, и, уловив команду, он послушно встал на колени и даже немного повернулся боком.

Адель уцепилась за стремя и подтянулась к седлу:

– Etape.

Вороной плавно поднялся и зашагал прочь.

За ним пошагала и серая кобыла.

Эпизод 1. Привал

Солнце набирало силу, и Трофим вопросительно предложил:

– Вы б подсушились, што ль?

И, глянув на Марфу, добавил:

– Смотреть не буду. Пойду сына поищу...

Тихомир посмотрел на него:

– Ты же сам весь мокрый.

Трофим махнул рукой:

– Я – што? Я – привычный...

* * *

Отвернувшись, чтобы скрыть накатившиеся слезы, Трофим начал отталкивать лодку.

* * *

С левого берега послышался крик.

Тихомир присмотрелся и радостно замахал в ответ:

– Илья!

* * *

Трофим понимающе кивнул и погреб к противоположному берегу.

* * *

Вскоре он перевез Илью, который как ни в чем не бывало улыбался, и Тимофея с разбитым об камни лицом, которому, видно, хорошо досталось после «купаний».

* * *

Марфа пошла дальше вдоль берега, чтобы просушиться в уединении.

* * *

Едва обсохнув, Тихомир передал Илье Петра и спешно начал одеваться.

Илья спросил:

– Куда ты?

Тихомир отмахнулся:

– Я скоро...

* * *

Когда он ушел, Илья подложил к дремлющему Тимофею Петра и осмотрелся по сторонам.

* * *

Марфа расположилась на небольшой прибрежной полянке среди зарослей ивняка.

Кто-то облюбовал это скрытное место уже давно, о чем говорил след кострища, покрытый толстым слоем древесной золы.

* * *

Илья осторожно раздвинул ветки и стал наблюдать за Марфой.

* * *

Она была уже полностью голая и расправляла на прибрежной травке одежду, чтобы просушить на солнце.

Распустив длинные пшеничные волосы, она растрясла их и начала неторопливо расчесывать руками.

Попробовав воду ногой, Марфа, слегка покачивая округлыми бедрами, неспешно вошла в реку до низа живота.

Глубоко вдохнув, она медленно оттолкнулась ногами и поплыла.

Ровные круги расходились от ее плавных движений и сглаживались в толще воды.

Перевернувшись на спину, Марфа, поддерживая себя легкими движениями рук, расслабилась.

На ее лице появилась душевная улыбка...

* * *

Илья пожирал ее глазами, когда она выходила на берег.

Тоненькие струйки воды стекали с ее волос, смешиваясь с капельками на белоснежном теле.

От прохлады ее гладкая кожа покрылась мурашками.

Полная упругая грудь приподнялась вверх торчащими, обрисованными темным ореолом сосками.

Его дыхание замерло, когда она широкими шагами взобралась на невысокий берег и повела плечами, расправляя волосы.

* * *

Марфа подошла к кострищу и взяла пригоршню золы.

Понюхав ее, она сама себе кивнула и начала натирать ей свое мокрое тело.

Илья во все глаза смотрел, как Марфа, пригоршня за пригоршней, покрывала себя ей: сначала тонкую длинную шею, изящные плечи, затем круговыми движениями – приподнятую грудь, следом – лопатки, потом вниз – чуть выступающий бархатный животик и, снова круговыми движениями, поясницу и мягкие бедра, после, наклонившись, ноги...

* * *

Закончив, Марфа снова спустилась к воде.

Обмывшись, она обильно смочила волосы.

Вернувшись к кострищу, она щедро стала наносить золу на голову.

Сильными массирующими движениями рук она втирала ее в волосы, после чего снова спустилась к реке и начала ополаскиваться.

* * *

Тихомир осторожно шел по самому краю высокого крутого берега.

Внизу с шумом и пеной проносился поток.

Он всматривался вниз, прощупывая глазами каждый уступ.

* * *

Не найдя револьвера, Тихомир махнул рукой и торопливо зашагал назад – к своим.

* * *

Вечерело.

* * *

Раздался щелчок взведенного курка.

Серый, лежа за кустарником, уверенной рукой держал револьвер, направленный в сторону «добычи»: «Пять человек – пять патронов».

Он ждал, когда соберутся все, и вот по берегу, еле волоча ноги, шел Тихомир.

* * *

Находясь в шаге от успеха, Серый чувствовал, как стучит его сердце, отбивая каждый миг «охоты»...

Глубоко вдохнув, он поднялся во весь рост: «Пробил мой час».

* * *

Внезапно раздались громкие голоса, и несколько лодок причалили к берегу.

Из них вышли с десяток крепких мужиков и начали бурно что-то обсуждать.

* * *

Серый чертыхнулся и укрылся в зарослях.

* * *

От причаливших отошел Трофим.

– Я сынка своего нашел, – смахивая скупую мужскую слезу, сказал он, – да и вашенский, видно, тоже – подле лежить...

* * *

На дне лодки бок о бок лежало два тела: сына рыбака и лодочника.

На горле каждого из них был виден одинаковый, широкий и почти рванный разрез.

Эпизод 2. Немец

Трофим остановил телегу и сказал:

– Все, дальш не поеду. Пущай вона – Немец вас везет.

Сопровождавший их «немец» был невысоким коренастым мужичком лет сорока в красной косоворотке, ведший кобылку под уздцы.

Он принял из рук Трофима вожжи и уселся в телегу.

* * *

Тихомир подошел к Трофиму, пожал руку, а после не выдержал и обнял:

– Благодарю тебя за все.

Трофим отмахнулся:

– Бог вже оказал благодать...

Тихомир достал из кармана штанов все еще влажные купюры и предложил несколько:

– Прими как за должное.

Трофим посмотрел на них и отмахнулся:

– Не надоть. До того богатым не был, и в этот час не надобно...

* * *

Тимофей слез с телеги и, тяжело опираясь на Илью, тоже подошел к Трофиму.

Откашлявшись, он спросил, показывая на мужичка:

– Отчего же его Немцем кличут?

Трофим пожал плечами:

– Так немой он – так и кличут. Такой-сякой уродился. Слышить – слышить, а говорить – не говорить.

* * *

Тронулись.

* * *

Тихомир оживился и посмотрел на Тимофея:

– Твой брат Афанасий объяснял мне, что общность народов, объединенных языком, верой, традициями называется у разных народов по-разному. На французском – насьон, на английском – нэшнл, на германском – наци, а по-русски – наши.

Тимофей согласился:

– Верно. Все эти определения созвучны, потому что, как мы уже убедились, все эти языки переняли свои слова от изначального – славяно-русского. В славяно-русских словах запечатлен изначальный смысл. Например, расстроен человек. Это значит, его стало три.

А ему говорят: «Соберись!» То есть соберись обратно – в «одно». Или слово покаяние – пока я не я. Ты приходишь на покаяние и исповедуешься, чтобы стать снова прежним человеком.

По-русски наши как множественное число от наш он. Так определяется нация. Но самое главное, что объединяет нацию – это ее язык.

Тихомир продолжил:

– Получается, что есть наши люди, а есть не наши, которые говорят на другом языке. Этот язык для нас чужой или немой – не мой. Поэтому на Руси всех иностранцев называли немцы – немые люди, не понимающие нашего языка.

Тимофей подтвердил:

– Да. Для русского человека и во Франции – немцы, в Англии – немцы, в Германии – немцы. Но сейчас русские, да и другие славяне, называют немцами только германцев. Сами немцы называют себя и свой язык словом deutsch от германского корня, который в переводе означает народ или люди, а страну – Deutschland. Англичане зовут их страну Germany, а французы – Allemagne.

Марфа удивилась:

– А почему так?

Тимофей хотел объяснить, но Тихомир опередил его:

– Слово герман состоит из двух слов – гер и ман. Эти два слова можно поставить и в другом порядке – ман и гер, получится слово мангер. Получается, что англичане взяли за основу герман и получили свою Germany, а французы взяли мангер и получили Allemagne. Только поменяли местами g и n, что нам уже не в диковинку. Французское слово alle означает движение: идти, ехать.

Тимофей пожал плечами:

– Возможно, твое изыскание правильно в рассуждении.

Могу добавить, что гер и ман – это древние немецкие мужские имена.

Тихомир продолжил рассуждение:

– Тогда по-французски Германия, получается, та страна, в которую надо «двигаться, чтобы прийти к Геру и Ману».

Все дружно рассмеялись.

* * *

Тимофей задумчиво проговорил:

– Немецкий язык был некогда славянский, и хотя с течением времени весьма даже изменился, однако все же сохраняет в себе многие его следы. И имеет в славянском, как в своем праотце, великую надобность для отыскания в своих словах первоначального смысла.

Тихомир поддержал:

– Афанасий рассказывал, что название города Берлин происходит от слова беярлинг, что означает медведь.

Марфа гордо посмотрела на Тихомира:

– Мой боярин – Тихомир Андреевич Медведь.

Тихомир расправил плечи и улыбнулся:

– Берлин – это Медведь-город, или Город медведя. От этого же слова беярлинг происходит беярлоинг. Беярлоинг – это берлог, а берлог – это медведь. А дом медведя – это дом берлога.

Тимофей продолжил:

– Один мой хороший друг – Александр Семенович Шишков, государственный секретарь между прочими заслугами перед Отечеством, рассказывал, что, будучи на военной службе еще в 1814 году, приехал в Комметау. Это местечко на богемской границе в восьмидесяти верстах от Дрездена. Так вот на воротах при въезде была хорошо читаемая надпись Homutovo, то есть Хомутово.

Тихомир открыл рот.

Тимофей закивал:

– Нынешние названия многих немецких городов и местечек – это искаженные славянские: из Хомутово в Kommetau – Комметау, из Липецк в Leipzig – Лейпциг, из Кралевградец в Königgrätz – Кениггретц, из Болеслав в Bunzlau – Бунслау, из Борислав в Breslau – Бреслау и еще много и много названий. Интересен переход названия из Будисын в Bautzen – Баутцен. В историческом описании городка повествуется, что его построитель дал ему имя Буди сын по той причине, что его жена в это время была беременна и он желал появления сына.

Тихомир спросил:

– А почему так вышло?

Тимофей прикрыл глаза:

– Думаю, что позже ты все узнаешь.

В голове Тихомира пролетело уже привычное: «Не все сразу».

Тихомир закивал:

– Это подтверждает в очередной раз, что во всех наречиях есть следы славянского языка.

Тимофей ответил:

– Каким образом, видя повсюду следы славянского языка, мы можем усомниться, что не он самый древнейший? Другие языки должны прибегать к нему для отыскивания в нем своих начал.

Опять возьмем немецкое слово jahr, или по-нашему год. Немец, как бы ни старался, не найдет в своем языке первоначальной мысли.

Когда же мы прибегнем к славянскому языку, то увидим, что корень яр означает свойство огня или солнечное тепло, потому что это показывают многие произведенные от этого корня ветви: жар, вар, пар. На многих славянских наречиях по причине теплоты воздуха весну называют яро. Откуда и мы произвели: яровая, ярка, ярко.

Тихомир перебил его:

– Боярин.

Тимофей кивнул:

– Да, и слово ярость от корня яр.

Ясно, что немецкое jahr – это славянское яро, с тою разницей, что немец, взяв часть за целое, понимает под ним год, а не весну, подобно как из славянского зима, взяв одну часть времени за другую, сделал он sommer – лето.

Весна по-немецки называется fruhjahr или fruhling. Слово fruhjahr сложное, и состоит из слов fruh – рано и jahr – год. Следовательно, оно означает – ранний год. Поэтому и слово fruhling так же должно быть сложное. Однако слово ling не имеет в немецком языке никакого значения и потому, вероятно, есть переделанное славянское лето.

Тихомир догадался:

– Получается, что fruhling означает раннее лето.

Тимофей согласно кивнул.

Марфа спросила:

– А на других языках?

Тимофей восклицательно поднял вверх палец и загадочно произнес:

– Итальянец весну называет primavera. Слово prima означает первая, следовательно, и приставленное к нему vera – это не окончание, а название, о котором словом prima говорится, что оно первое. Но в итальянском языке слово vera не имеет значения.

Марфа прищурилась:

– Это означает, что у итальянцев слово vera, как и у немцев – слово ling, пошло от славянского слова.

Тимофей объяснил:

– Это так. Мы видели, что в славянском языке слово яро, откуда пошло немецкое jahr, означает то время года, когда солнце господствует наиболее яро. Итак, очевидно, что итальянское vera есть славянское яро, к которому приставлено слово prima – первая.

Тихомир утвердительно кивнул:

– Да. Действительно, весна – это начало жаркого времени года.

Тимофей добавил:

– Или, к примеру, немецкое stein значит камень. Но это – славянское слово стена.

Тихомир поинтересовался:

– По какой причине два народа одно и то же слово, образовавшееся от общего предка, употребляют в разных значениях?

Тимофей рассудил:

– Камень, даже если он один, составляет иногда целую гору или скалу, бока которой часто бывают так утесисты, что смотрятся вместе и как камень, и как стена. Такое соединение двух понятий в одном предмете дает повод переходить от одного к другому.

Немец, славянское слово стена изменив в stein, хотя и стал понимать под ним камень, однако не совсем утерял прежнее значение. Например, печную дымовую трубу он называет schornstein. Слово это составлено из schorn и stein. Но ясно, что это славянские слова черн и стена, поскольку они вместе означают черную стену, или стены, закопченные от дыма. Без знания славянского языка, каким образом из понятия о камне – stein, соединенного с каким-то неизвестным в немецком языке словом schorn, можно сделать понятие о трубе? Schorn, без сомнения, слово славянское, и немец, не имея буквы ч, не может иначе сказать черн, как шорн.

Дальше. Немец под словом gatte понимает супруга или мужа. В древнерусском языке было такое слово – хотя, тоже означающее супруга или мужа. Между gatte и хотя главное различие делает буква g, но она есть точно такое же гортанное произношение, как h и ch. Следовательно, gatte может легко быть одно и то же слово со славянским хотя. Но славянское хотя имеет свое начало от хотение как желание или вожделение, подобно как милый – от умиления души. Немецкое же, напротив, без славянского не может быть никак истолковано.

Дальше, еще пример. Немец говорит kaufen, а русский – купить. Давайте установим единство этих слов. Наша у часто выражается иноземным au. Букву р сами немцы часто смешивают с f. Итак, разность между этими словами только в том, что немец к корню kauf, или kaup, или kup, приставил окончание en, а русский к тому же корню – окончание ить.

Но окончания не составляют существенного значения слов. Итак, немецкое kaufen есть одно и то же с русским купить.

Тихомир спросил:

– А как произошло русское слово купить?

Тимофей ответил:

– Наше купить происходит от слова купа. Первоначальное значение его – собирать в купу. Корень куп изменен в коп, от которого сделалось слово копить. И, с перенесением ударения на второй слог, слово стало означать смежное понятие: «приобретать вещи платою за них денег», потому что приобретать есть не что иное, как копить или купить, то есть собирать в купу. Такой же переход от одного понятия к смежному мы можем видеть и в иных ветвях, как, например, в слове скупость, которое раньше писалось скупство и, следовательно, в первоначальном смысле означало скопство, скопление, совокупление. Отсюда скупой – тот, кто любит копить, или купить, или совокуплять.

Русское купа в словах копить, копна на других славянских наречиях – kupa, kop. На немецком они – kuppe и haufe. Все эти слова при разных правописаниях есть одно и то же, по сугубому сходству букв и значения. Славянин скажет: «Мой корень куп, или коп, смеживает понятия копить и копать, поскольку от копания, например, земли на ровном месте получается яма, а где яма, там выкопанная из нее земля должна непременно составлять некоторую купу, или копу, как нечто совокупное, накопленное».

Тихомир непонимающе закачал головой.

Тимофей улыбнулся:

– В немецком наше купа – это haufe.

Но поскольку в немецком не сохранилось славянское копать, то они выражаются другим славянским словом, но от другого корня – гребсти – graben. При этом у них прервалась связь мыслей, существующая у нас между словами купа и копать. И не существует связи между их словами haufe – купа и graben – копать.

Теперь улыбнулся Тихомир:

– Без верного путеводителя, то есть коренного языка, подобные изыскания могут быть ошибочны.

Тимофей кивнул:

– И очень часто. Давайте посмотрим, как иностранцы толкуют происхождение слов.

Например, наше слово ночь у них: nacht, naht, nagt, natt, night, notte, nayt, noig, neut, nos, nox, nax, noy.

Без сомнения, все это есть одно и то же слово, только повторяемое с некоторым различием в произношении. Потому что иначе как бы в стольких языках сохранилось единство начальных букв!

Иностранцы толкуют это слово от греческого noxos, сличая с латинским niger – черное.

Вот как эти исследователи слов не могут без знания славянского добраться до коренного их значения!

Тихомир задумчиво проговорил:

– От какой коренной мысли произошло греческое noxos? Нам известно только ветвенное значение – ночь и темнота.

Тимофей заулыбался:

– Давай прибегнем к славянскому языку.

Греки и латинцы не имели буквы ч и потому могли ночь произносить и писать как nox. Другие языки тоже заменяли нашу букву ч. Из славянского слова понятно, что оно составлено из отрицательной частицы не и множественного числа слова очи, то есть из не очь – нет очей – сократилось в ночь. Вот его происхождение! Пусть на другом языке покажут коренное значение ближайшее, чем нет очей, тогда я поверю, что не другие языки взяли его с славянского, но славянский от одного из них.

Тихомир продолжил:

– А что же французский? Там тоже верхушка французская, а корешок – наш?

Тимофей ответил вопросом на вопрос:

– Как по-французски будет хранить или стеречь?

Тихомир, не задумываясь, ответил:

– Слово garder, а garde – это страж или стражи.

Тимофей согласился:

– Да, это так. И итальянец тоже говорит guardare и guardia. Но спроси их, откуда слова эти получили значение – в своих языках они ответа не найдут.

Как ты сказал, слово garde – верхушка, оставшаяся от дерева, скрывающего свой корень в древнейшем языке. Поищем это дерево в нашем – славянском.

Славянина сама природа научила говорить гром, откуда, уподобляя одно понятие с другим, он произвел слова гора, горожу, город или град. Словами огораживаю или ограждаю и словами охраняю, или берегу, или стерегу, невзирая на разность их корней, определяются весьма схожие действия. Потому что ограда или ограждение – это то же самое, что и стража, поскольку стража есть, некоторым образом, ограда. И то и другое делается или ставится для сохранения места или чего-нибудь другого.

Тихомир задумался:

– Отчего же мы, повторяя одно и то же, говорим: береги, стереги, охраняй?

Тимофей пояснил:

– Славянин, начиная от корня, то есть от самой первой своей мысли, переходя от одного понятия к другому, дойдет до слов ограда, ограждение, смежных со словами охранение, сбережение, стережение. Но не так, как иностранцы, имеющие тот же корень.

Славянин говорит град и понимает под ним то, что француз под словами cite или ville. Француз говорит garde и понимает под ним то, что славянин под словом стража.

Первое – между словами град и garde нет никакой разницы, кроме перестановки букв ра в ar. Второе – смежность понятий, заложенных в словах град и стража, могла дать французу мысль под славянским град, измененным в garde, понимать стражу, потому что в коренном смысле ограда, огород есть то же самое, что град или ограждение.

Тихомир убежденно сказал:

– Я уверен, что это подтверждается во многих других языках.

Тимофей согласился:

– Да. Мы под словами огород, ограда, происходящими от горожу, понимаем огражденное место. Датчане, немцы, шведы, англичане, итальянцы, французы под своими словами guard, garten, gard, yard, giardino, jardin, имеющими явно один и тот же корень, понимают то же самое – огород или огороженное место.

Тихомир задумался:

– Получается, что славянин может понять, как образуются ветви слов от коренного слова, а иностранцу этого невозможно будет сделать.

Тимофей утвердительно кивнул и дополнил:

– Славянин через открытие в своем языке корня может видеть, каким образом текущая из него мысль, переходя от одного смежного понятия к другому, порождает ветви древа, общего многим языкам. Он доберется до коренного значения как своих, так и чужих ветвей, а иностранец без славянского языка встретит великие в этом затруднения и препятствия.

Например, как мы говорили, француз, исследуя один свой язык, никаким образом не может добраться до того, чтобы свои слова garde – ограда в смысле стражи и jardin – огород в смысле сада считать возникшими от одного славянского корня.

А славянин дойдет до их значения по лестнице, начиная от корня гр и переходя к ветвям гром, гора, город.

Француз, как, разумеется, и другие иностранцы, при словах garde и jardin остановится. В его языке название гром, гора, город произведены от разных корней – tonner, montagne, ville – и, следственно, ни между собою, ни со словами garde и jardin не имеют никакой связи, постигаемой мыслями. Таким образом, эти его слова, будучи отторгнуты от корня, становятся произошедшими неизвестно откуда.

Тихомир попросил:

– Приведи еще примеры образования французских слов.

Тимофей задумался и сам обратился к Тихомиру с вопросом:

– Как французы скажут смотреть или глядеть?

Тихомир ответил:

– Regarder.

Тимофей задал еще вопрос:

– А как француз может объяснить, что это их слово означает?

Тихомир попытался рассуждать: