Пролог

Конец декабря 1711 года от Р. Х.

Вена. Дворец императора Священной Римской империи

Очень часто случается так, что желания людей не зависят от их воли. Как такое возможно? Всё просто – государь стоит выше своих подданных настолько, что любой каприз правителя должен исполняться незамедлительно. Такова суровая правда жизни, людям приходится смирять гордыню и плыть по течению, ну а если находится смельчак, решивший противоречить государю, то он оказывается один против всех. Одинокий и непонятый.

Два дня назад состоялась коронация нового императора Священной Римской империи – Карла Шестого, еще совсем недавно бывшего главным претендентом на испанский престол. Сейчас же он величественно восседал на троне великих предков.

Император мрачно оглядел придворных, с надеждой взирающих на нового властелина.

– И что мне с вами делать? На что вы годны, дармоеды? – Карл в сотый раз задал себе один и тот же вопрос, продолжая рассматривать однообразные блеклые лица. – И Евгения нет, ну да ладно, он важным делом занят: французишек бьет.

Минута тянулась за минутой, придворные подходили к трону, выражали почтение и отходили в глубину зала, освобождая место для очередных подданных. Австрийский двор ждали серьезные перемены, но об этом мало кто догадывался. Да и что можно ожидать от этого нескладного и мрачноватого императора?

– Пустышки... – не выдержав очередного приторного восхваления, прошептал Карл.

Придворные напряглись – может, император изволил заметить кого-то из них? Но нет, взгляд правителя снова «плавает» по залу, огибая глубокие декольте и миленькие личики юных баронесс, графинь и герцогинь. Шепоток пролетел по рядам придворных, замолкая в задних рядах, словно рябь на гладком водяном зеркале озера после мимолетного ветерка.

Посидев с полчаса, Карл кивнул обер-церемониймейстеру, тот поднял жезл, инкрустированный сапфирами, и сильно ударил им в пол, оповещая благородных дам и господ об окончании приема. Император, не глядя ни на кого, встал с трона, подобрал алую мантию и неспешно пошел к боковой двери. Пара гвардейцев проводила взглядом нескладную фигуру монарха: короткие ноги плохо сочетались с очень длинными, чуть ли не обезьяньими руками. Придерживая края мантии, император ненадолго отвлекал взгляды от своих постоянно висящих вдоль тела рук. Что бы там ни говорили, но подобная привычка никак не придавала Карлу величия.

Каким бы ни выглядел со стороны новый правитель дома Габсбургов, он был императором. Этот факт заведомо затенял большинство нелепостей в облике императора, например, полученные при рождении мелкие дефекты тела.

Толкнув дверь, Карл оглянулся через плечо, небрежно посмотрел сквозь придворных – подобный взгляд коробил многих. Мало кому нравится ощущать пристальное внимание императора, когда его мысли витают в облаках. Недаром в молодости он много путешествовал по Европе, полюбил искусство, получил представление о важности торговли. Однако, как подойти к реализации своих благородных идей, Карл не знал. Он с детства был невнимателен и излишне рассеян. Увы, но на свете мало людей, гармонично сочетающих в себе качества хорошего правителя и человека.

Карл долго желал стать исторической фигурой, и вот сейчас, когда корона у него в руках, ему отчаянно хотелось вернуть время вспять. Пусть тогда были лишения и трудности, но у него была цель, а сейчас... Эх! Нет у императора цели, разве что глядеть на бестолковых придворных.

– Ну уж нет! Не для того я стал правителем, чтобы в одночасье впасть в меланхолию. Империя будет жить, а вместе с ней и я! – император тяжело опустился в кресло, вытирая со лба капельки пота. День для него выдался ужасный.

Карл не заметил, как вошел в королевский кабинет – задумавшись, он мог делать привычные действия как марионетка: легко и беззаботно. В дверь тихо постучали.

– Кто там еще?

– Разрешите, ваше величество? – Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель протиснулся среднего телосложения мужчина с выпирающим небольшим животом, заработанным на государственной службе.

– А, это вы, вице-канцлер, чего изволите на этот раз? Может, короны захотелось? – нахмурившийся Карл раздраженно дернул плечом, будто сгонял надоедливого комара.

– Как можно, ваше величество? – немного побледнел вице-канцлер Гельмут фон Адлер, сжимая в руках позолоченную папку с алой бархатной тесьмой.

– Можно или нет – это и вправду не важно, а вот предлагать глупости больше не следует! Как вы говорили вчера? Напомните, пожалуйста, а то я подзабыл, – усмехнувшись в жиденькие усики, император с интересом глянул на взмокшего вице-канцлера.

– Но как же, ваше императорское величество...

– Сейчас же! – сдвинул брови Карл.

– Как изволите, ваше императорское величество, – глубоко вздохнув, Гельмут выпрямился, словно готовился принять смерть, правда, героического вида у вице-канцлера не получилось – не тот типаж.

– Я предложил перебросить часть войск на нашу восточную границу, к границе Османской империи. После чего перейти границу и занять земли Темешвара, а если все сложится совсем удачно, то и Сербии.

– Молодец, вице-канцлер, вы не просто государственный деятель, но и стратег, как я погляжу, предлагаете империи развязать еще одну войну в то время, когда Людовик того и гляди перейдет в контрнаступление? Страна не выдержит новой затяжной кампании, вы должны знать об этом. В чем дело? Неужели вас подкупили враги короны, и вы специально предлагаете начать заведомо проигранную войну?

Карл встал и подошел к разноцветному мозаичному окну; взгляд императора выделил в многообразии парка многовековой дуб, раскинувший ветви в стороны. Он походил на империю Габсбургов: такой же мощный и старый, но в то же время уязвимый для короедов и прочей мелкой погани. Хотя ветви дерева раскинулись далеко в стороны, но без ствола они – всего лишь дрова, как, впрочем, и большинство провинций империи Габсбургов без Австрии.

– Позвольте объяснить причины подобного заявления, ваше императорское величество, – вице-канцлер немного пришел в себя – он «плавал» не первый год при дворе и научился лавировать, казалось бы, в безнадежных ситуациях. Здесь ведь как – не умеешь интриговать, значит, в скором времени вылетишь в глухую провинцию доживать свой век.

– Попытайся, голубчик, а я посмотрю, насколько интересны доводы. В противном случае, Гельмут, нам придется продолжить эту душещипательную беседу в одной из камер дворцовой тюрьмы, – блеснув глазами, император злорадно улыбнулся.

Пальцы Карла нервно теребили края пурпурной мантии. Вице-канцлер поправил манжеты на рукавах, после чего сделал пару шагов вперед и негромким голосом сказал:

– Дело в том, ваше императорское величество, что султан сейчас не сможет воевать с нами. Новый царь России нанес турецким войскам два крупных поражения, турки просто не успеют собрать новую армию и отбить нападение. Так что, если отдать часть «лишних» завоеванных земель, то воевать с нами султан не станет – он против России-то не может выстоять, а если к русским присоединятся и наши полки...

Что будет после того, как австрийские полки вступят в войну против Османской империи, вице-канцлер Адлер не сказал, а лишь многозначительно глянул на Карла, мол, все проще пареной репы.

– Значит, у турок все так плохо, что они не в состоянии удержать приграничные земли? Вы, Гельмут, не боитесь ошибиться? – император стоял вполоборота к вице-канцлеру, задумчиво постукивая пальцами по столу.

– Сведения точные, ваше императорское величество. Еще батюшка нынешнего русского царя искал с нами союза, ну а коль можно выгадать почти даром для нашей страны земельные уступки, то почему бы и не воспользоваться случаем? Главное быстро перебросить полки к границе и задержать русских на их позициях. Не стоит этим варварам давать много воли, пусть в случае нужды армия сдержит их норов от дальнейших захватнических идей, – вице-канцлер поклонился, выжидающе глядя из-под бровей на императора.

– Хорошо, я отдам приказ полкам встать на границе, но если ты что-то напутал, Гельмут, то расплата за ошибку будет равноценной промаху. Ступай.

Карл развернулся спиной к вице-канцлеру, давая понять, что прием окончен. Побледнев, Гельмут фон Адлер, пятясь, вышел из кабинета, придерживая на уровне груди аляповатую папку. Если бы его лицо увидела какая-нибудь из придворных дам, слухи о том, что вице-канцлер впал в немилость, поползли бы по дворцу, словно ядовитые змеи в девственном лесу Амазонии. Подавленный и несколько сконфуженный вице-канцлер – картина нечастая, тем более у того, кто живет при дворе большую часть жизни. Однако, если бы кто-нибудь смог увидеть в этот момент глаза вице-канцлера, то заметил бы лихорадочный блеск.

Вице-канцлер, не теряя времени, быстрым шагом направился прямиком к главным воротам императорского дворца. Здесь его ждала карета, запряженная четверкой вороных коней. Оглянувшись, он бросил взгляд на разноцветные витражи дворца и, поднявшись на ступеньку кареты, словно боясь задержаться возле резиденции императора, крикнул:

– Домой!

Гельмут быстро забрался внутрь кареты, облегченно выдохнув, скинул с плеч светлый кафтан и блаженно вытянулся на пуховых подушках.

– Как прошла аудиенция?

Напротив вице-канцлера сидел мужчина средних лет с веселыми искорками в глазах на одутловатом лице.

– Вы, граф, не представляете себе, как тяжело бывает с общаться монаршими особами, только я пообвык быть рядом с Иосифом, а он взял и умер! Разве это годится? – вице-канцлер тихонечко засмеялся, радуясь удачной шутке.

– Не знаю, господин вице-канцлер, но думаю, вы найдете ключики и к новому императору, не зря же вас так ценят в придворных кругах, – барон Гюйсен усмехнулся уголком рта, в его глазах вспыхнули веселые искорки... обманчиво веселые и доброжелательные.

– Найду, если только ваш царь выполнит обещание, иначе может статься так, что и вице-канцлер потом будет новый... – Веселость мигом спала с лица Гельмута.

– За государя не волнуйтесь, он выполнит обещания, главное, чтобы полки подошли в срок к границе, – граф спокойно глядел на нахмурившегося вице-канцлера. – Они должны быть на месте не позже середины марта, иначе договор потеряет силу, запомните это хорошенько...

Стукнув по стенке кареты кучеру, граф, попрощался с вице-канцлером, вышел из кареты и исчез в лабиринте узких подворотен. Гельмут мысленно чертыхнулся. И угораздило его связаться с этим русским посланцем?!

Глава 1

Февраль 1712 года от Р. Х.

Рязань. Петровка. Корпус «Русских витязей»

Плац, занесенный ночью чуть ли не полуметровым слоем снега, снова пустует. Не проводится на нем строевых занятий, не тренируются на спортивных брусьях витязи, лишь изредка кто-то из провинившихся выбирается на улицу с лопатой в руках убирать снег.

Этот день обещал быть таким, как и предыдущий – в меру вьюжным, холодным – февральским. Вообще в России февраль – самый снежный, морозный и непредсказуемый месяц зимы. Снежная хозяйка будто нарочно старается выгадать для себя денек-другой, не уступать же холодные белоснежные равнины молодой весенней Деве!

Да, день и впрямь должен быть снежным, морозным. За вьюгой не видно ни зги – вокруг сплошная белесая хмарь и ничего больше. Но пятерым отрокам на плацу не нужно разглядывать окрестности, все, что от них требуется – это скрести выпавший снег.

На этот раз досталось двум первогодкам в компании с тремя второкурсниками. Увы, но мало кто из отроков способен решать проблемы без применения кулаков, не получилось мирно разойтись и у этой пятерки. Подобное поведение вне занятий по рукопашному бою на территории корпуса запрещено, но в мужском коллективе обойтись без него не удастся никогда: сдержать порывы молодежи еще можно, но вовсе искоренить их вряд ли.

Потасовка началась с заурядной подначки второкурсником младшего собрата. Как известно, по указу его величества в корпус могут поступать не только русские отроки, но и юноши благонадежных, верных народов, живущих в составе Русского царства.

Вот почему в этом году с первого августа под крышей второй казармы зазвучала незнакомая речь калмыков, своеобразный говор донских казачков, появилась пара десятков представителей северных народов России.

Всех отроков поставили в одинаковые условия, с одинаковыми правами и наделили единой ответственностью. Большинству первогодков первые месяц-два показались адом: постоянная муштра, уроки письма, азы счета, занятия на плацу, спортивные занятия... Не привыкшие к подобным нагрузкам, отроки падали без сил на топчаны и забывались беспробудным сном. А утром вскакивали и неслись по беговым дорожкам вокруг казарм – утренняя зарядка, как говорит старший наставник Михей, основа хорошего завтрака. Но как бы ни было трудно витязям – организм постепенно привыкал к ритму обучения, бешеный темп учебы больше не пугал. Появилось свободное время, вот тогда-то юные витязи и начали оглядываться по сторонам...

Все народы разные, трудно найти среди них схожие типы. Увы, но эта проблема при наборе новых витязей наставниками не учитывалась. Все первогодки распределялись между взводами равномерно, без объединения в отдельную группу. Мотивы поступить подобным образом у наставников были: отроки разных народов скорее привыкнут друг к другу, сближение произойдет намного быстрее, если будет постоянное общение с русскими отроками.

Ну и, конечно, управлять подростками проще, когда они оказываются в незнакомой обстановке, оторванные от привычного окружения. Происходит переоценка приоритетов, меняются взгляды на жизнь, хотя кажется, что у мальцов их пока быть не может, но это не так! Они думают о будущем больше, чем взрослые мужи – в их годы это позволительно.

Правда переоценка занимает у всех разное время, кому-то хватает нескольких месяцев, а кому-то не хватает и года. Так что недоразумения на почве противоречивых традиций возникали первое время постоянно, да и до сих пор случаются, но с каждым месяцем все реже.

Одним из таких неприятных моментов стала стычка между новым набором и второгодками.

Молодой калмык – Ялбу, сын Аюки-хана, поступивший в корпус вместе с двумя десятками соплеменников, – с трудом привыкал к новому положению. Здесь он не был сыном хана – он всего лишь один из витязей. Никаких поблажек, никаких привилегий. Да и в случае провинности его наказывали, как и всех. Если воинские науки Ялбу любил, то грамматика, математика, риторика вызывали у него зевоту. Единственное, что нравилось калмыку, так это богословие, обсуждаемые епископом на уроках вопросы были интересны. Православие, как заметил Ялбу, хоть и отличается от буддизма, но в конечном счете стремится к гармонии человека.

Задумавшись, сын хана Аюки шел по коридорам главного здания корпуса – учебного, в котором расположились классы и лекционные залы, на всех этажах для учителей выделены отдельные кабинеты. Ялбу в последнее время часто бродил по территории корпуса, сравнивая увиденное с тем, что он видел в Астрахани и теремах бояр. Калмык стал частым гостем длинных коридоров учебки и спортивных залов.

В этот день Ялбу задумался настолько, что не заметил перед собой группу второкурсников. Легкий толчок в спину одного из старших витязей вызвал бурю злословия со стороны второкурсника:

– Куда прешь недомерок?! Недавно из юрты выскочил, так иди на улицу, конуру поставь, глядишь и обвыкнешься, – с пренебрежением бросил поджарый витязь. – Ты меня слышишь, сучонок?!

Юноша с непониманием огляделся, словно спрашивал окружающих: «Что он сказал?»

– Ты красну девицу из себя не строй, авось в училище поступил, а не на ярмарку выбрался из вонючей юрты! – второкурсник разошелся не на шутку, схватил калмыка за грудки и резко развернул лицом к себе.

Рука Ялбу непроизвольно метнулась к поясу – но кинжала на месте не оказалось. Запрет на ношение оружия действует на всей территории корпуса, кроме полигона и нескольких классов. Но сын хана не собирался прощать обидных слов. Сын хан не привык слушать подобные выражения в свой адрес – молодой степняк успел вкусить вкус власти.

В карих глазах калмыка вспыхнула нешуточная злоба. Не сдерживая порыв ярости, первокурсник ударил в лицо обидчику кулаком снизу вверх, послав за правой рукой левую. Второкурсник, не ожидая подобной реакции, несколько растерялся и пропустил удар – костяшки калмыцкого кулака скользнули по скуле, но второй удар пропал втуне. Натренированное тело второкурсника само увернулось от нового удара. Руки старшего витязя прикрыли голову и часть корпуса; изготовившись, он сам нанес удар под дых Ялбу, со всей силы вдавливая кулак в живот зарвавшемуся юнцу.

– Я тебе покажу, сопляк! Думаешь, можно просто так ударить витязя? – хлесткий удар в голову сбил согнувшегося пополам калмыка на пол, нога в кожаном сапоге нанесла сильный удар по ребрам, опрокинув вставшего на четвереньки паренька на спину. – Ничего, я тебя научу уважать старших, даже если для этого придется тебя изувечить...

Второкурсник не успел договорить – к нему подскочил стоявший неподалеку витязь-первогодок и, не глядя на остальных второкурсников, резко ударил его по лицу. Хрлум!

– Черт! – схватился за сломанный нос витязь, падая на пол. – Бей их, ребята!

Ухмыляющиеся друзья второкурсника разом выдвинулись вперед, улыбки сами по себе сползли с их лиц. Отроки, привыкшие к кулачному бою, старались бить в корпус и голову противника, намереваясь пробить блоки мальца за пару секунд. Хотя какого мальца? Скорее удальца – кровь с молоком: рост в четырнадцать весен выше, чем у большинства второкурсников, жилистые руки согнут подкову...

– Защитничек, значит? Это хорошо, поглядим на тебя поближе.

Один из них сместился вправо, второй – влево, одновременно нанося удары в живот – голову – и вновь живот. Как бы ни был силен помощник калмыка, но выстоять против двух противников он не мог. Удары второкурсников быстро пробили оборону первогодка, а выбив остатки воздуха из грудной клетки, опрокинули его на пол рядом с Ялбу. Обоих младших витязей могли пинать еще долго, но наставник Тихон, очутившийся на этаже, быстро разнял драчунов, мигом определив для всей пятерки подходящее наказание.

И вот сейчас, волком глядя друг на друга, пятеро ребят с неохотой очищали плац от снега. Рядом с ними не было ни наставников, ни других витязей. Одни проводили занятия в учебке, а другие, разумеется, присутствовали на них, хотя в курсантской жизни бывают и исключения, например, такие, как сегодня.

– Эй, калмык! Мы с тобой попозже поговорим, – перед тем как разойтись в стороны, Андрей Смирнов – тот самый заводила, получивший по лицу от Ялбу, задержался возле невысокого степняка.

Ханский сын ничего не ответил, только глаза вспыхнули ярче звезд, но через мгновение погасли. Ялбу, привыкшему к другой жизни, было тяжело переучиваться, правда, русский язык давался ему легко. Только калмык предпочитал молчать, держать свои мысли при себе.

Наказание витязей длилось до позднего вечера, только к ужину им позволили прекратить очищать плац. Не разговаривая друг с другом, уставшие и замерзшие, они разбрелись по казармам. Как ни печально сознавать, но заботу о солдате государство проявляло крайне неохотно, особенно в начале XVIII века. Хотя в корпусе эту ошибку старались ликвидировать всеми силами, но, в целом, в армии действовал петровский порядок постоя у местных жителей на квартирах.

Проекты постройки казарм в городах только рассматриваются государем, и, когда они будут приняты, никто не знает. Пусть несколько зданий для солдат уже начали строить, но ведь их необходимо в десятки, а то и сотни раз больше! И не в одном месте, а во всех хоть сколько-нибудь значимых городах царства. В этом отношении корпус витязей бесспорно выигрывал. Пусть подобные солдатские дома государству выстроить повсеместно пока не по карману, но ведь отрокам можно сделать и поблажку, показать лучшие условия, дать ориентир, к чему необходимо стремиться.

– Знаешь, Ялбу, ты все-таки мог хотя бы спасибо сказать, – вступившийся за калмыка однокашник хмуро глянул на молчаливого ханского сына, сидя на кровати напротив него.

В длинных комнатах, рассчитанных на группы, равные по численности полковому взводу, стояло больше двух дюжин кроватей. Казармы строились таким образом, чтобы на одном этаже могло разместиться не менее двух рот, вместе с хозяйственными помещениями для каждого взвода. Чаще всего их использовали для сушки вещей и починки одежды.

– За что мне тебе говорить спасибо, урус? – тщательно подбирая слова, ответил Ялбу, внимательно глядя на соседа по койке, являющегося заодно его капралом. Он копошился под своей кроватью, что-то озабоченно выискивая на полу.

Тот от подобной наглости онемел, не зная, что сказать, но потом все-таки выдавил из себя:

– За помощь.

– Спасибо, Ярослав, – улыбнулся калмык, с трудом выговорив имя соседа, и, не желая больше говорить, отвернулся в сторону, тщательно растирая замерзшие ноги.

– Ну и хрен с тобой, если не хочешь разговаривать так и не надо, – махнул рукой на соседа капрал.

Из-за наказания витязи пропустили сегодняшние занятия. Ничего фатального в этом нет, молодых воинов часто ставят в караулы, готовят из них с первых дней не просто солдат, а будущих командиров. Так что пропуск занятий дело обычное, другое дело, что хочешь не хочешь, а пройденный материал – бесценные знания учителей, раз данный отрокам редко повторялся – слишком много нового следует дать алчущим молодым умам, и так мало времени для учебы. Ничего не поделаешь – главная задача воспитать офицеров, а уж потом взрастить знающих ученых мужей.

Книги пока были роскошью и в руки отроков попадали не так часто. Единственные книги, широко доступные для всех – Воинский Устав и брошюра с петровскими артикулами, более детально описывающая некоторые аспекты солдатской жизни.

Купленные в Голландии печатные станки не могли справиться с поставленной задачей. С каждым днем требовалось все больше и больше печатных книг: наставлений, букварей для открывающихся школ, предметных учебников, не говоря уже о тысячах новеньких библий для монастырей и церквей.

Патриарх, заинтересованный в распространении православия как никто другой, продавливал авторитетом политику ассимиляции северных и восточных народностей. А как это сделать быстрее? Только послав молодых миссионеров с библиями и церковной утварью, иначе проникновение веры может затянуться на долгие столетия, чего Россия допустить уже сейчас не может – мала паства у патриарха по сравнению с Римским папой, даже мусульман больше в разы. Когда-то встреченная в штыки мысль епископа Варфоломея об изменении внутреннего курса православия в сторону ожесточения и подъема реваншистских настроений теперь не казалась патриарху Иерофану вероломной.

Царь дал молодому епископу карт-бланш на разработку и создание подходящей теории, так зачем этому противиться? Патриарху стоит смириться и плыть по течению, продолжая делать вид, что все идет строго по намеченному именно им пути. Ведь он и никто другой поведет весь православный люд к царству небесному.

В вопросе просвещения населения помогали еженедельные выпуски сотен экземпляров газет «Ведомости» с новым русским алфавитом на последней странице. Трех типографий катастрофически не хватало, а когда удастся купить новые – не известно, отвлекать умы корпуса и токарных мастерских барона Либераса государь не счел нужным – проблем с созданием оружия по-прежнему слишком много, и пока их большая часть не исчезнет, о других делах лучше вовсе не думать.

Прошла неделя с момента ссоры Ялбу и Ярослава с второкурсниками. Казалось, жизнь вновь вернулась на круги своя: побудка, зарядка, учеба, прием пищи, личное время, тренировки и... отбой. Так изо дня в день, разве что в субботу и воскресенье личное время увеличено в два раза, да подъем на час позже.

В зимнюю пору и в ненастье витязей старались не гонять на полигон: здоровье молодых воинов берегли и от лишних неприятностей ограждали. Тем способом, который казался наставникам предпочтительней. Почти два полноценных батальона отроков нуждались в четком отлаженном управлении. Так получилось, что из-за нехватки наставников поставили одного наставника на два взвода, то есть на роту приходилось всего два ветерана-наставника.

Ну а то, что повидавшие жизнь ветераны не будут возиться с отроками, было понятно любому опытному человеку. Поэтому вместо полигонных занятий стали практиковать строевые приемы на плацу воинскими подразделениями до роты включительно. Однако и про полигон старались не забывать, устраивая раз в неделю-две боевые учения. Причем в них не делалось различий, кто перед кем стоит: рота второкурсников или первогодки, а может и третьекурсники, сейчас покинувшие стены корпуса «Русских витязей».

– Слушай, Ярослав, ты у нас капрал, так расскажи, в чем дело? – один из витязей стоял по стойке смирно рядом с капралом Тихим.

Взвод построили десять минут назад, но никаких задач не поставили. Обычно, если их снимали с занятий, то говорили о том, зачем они понадобились. Чаще всего такое было, когда приезжал Старший брат или куратор корпуса – Кузьма Астафьев, поручик Преображенского полка. Они проверяли строевую подготовку, изредка проходила тренировка повзводной стрельбы на полигоне или двустороння учебная атака.

– Сегодня прибыл куратор, – хмуро бросил Ярослав.

– Тишина в строю! – прикрикнул сержант первого взвода Жиров, рядом с ним стоял наставник Александр Петрович Путятин.

– Правильно, Егор, дисциплина – сестра победы и мать порядка, вот бы еще второй взвод приучить к ней... – нахмурился наставник, поглядывая на пару перешептывающихся витязей из соседнего взвода. – Лодьев! Мишин!

– Я! Я! – названные курсанты вышли из строя на пару шагов.

– Упор лежа принять!

Курсанты горестно вздохнули, но, не произнеся ни слова протеста, опустились на пол, приготовившись отжиматься.

– Начали, кого ждете? Вы теперь будете скрашивать наше ожидание, – размашисто показал на вытянувшийся двухшереножный строй наставник. – А то ишь взяли привычку... И раз-з! И два-а...

Пара курсантов не успели отжаться и дюжины раз, как из дверей показался запыхавшийся командир второго взвода.

– Господин наставник, в оружейной комнате готовы выдать фузеи!

– Хорошо, – немного горестно вздохнул Александр Петрович. – Вставайте, орлы, надеюсь, в голове у вас хоть что-то отложилось, впрочем, лишнее напоминание не помешает. После отбоя оба зайдете ко мне, думаю, я смогу найти для вас работу...

– Становись! – скомандовал наставник, как только провинившиеся заняли пустующие места.

Сержанты встали впереди своих взводов.

– Смирно! Напра-во! В оружейную шагом а-арш!

Полсотни витязей подошли к одной из оружейных в тот момент, когда оттуда выходили два взвода шестой роты. Лица первокурсников светились счастливыми улыбками – какой мужчина, пусть и отрок, не любит оружие?

На старых фузеях уже примкнули штыки, но снять кожаные чехлы не сняли. По правилам положено, чтобы до боя все холодное оружие находилось в ножнах или в чехлах. На учениях витязи примыкали штыки в оружейной до выхода. Тренироваться ходить строем с оружием следует начинать не перед неприятелем, а задолго до первого боя. Тяжело в ученье – легко в бою!

– И чего они радуются? – буркнул Игорь, рыжеволосый паренек с веснушчатым лицом.

– Возможности отличиться, – внезапно ответил Ялбу.

На калмыка недоуменно воззрилось все капральство и Ярослав в том числе. Ханский сын редко разговаривал с ними, чаще всего только на уроках, да и то не всегда. Вообще соплеменники Ялбу оказались более общительными и даже успели обзавестись если не друзьями, то знакомыми точно, лишь он один продолжал приглядываться к окружающим его людям.

– Ялбу прав, для многих из нас только полигон дает шанс подняться чуть выше, – подтвердил капрал, выравнивая шеренгу: последний витязь из шестой роты вышел из оружейной.

– Повзводно для получения оружия, а-арш! – скомандовал наставник, оглядывая выровнявшихся воинов.

Спустя полчаса ровные колонны витязей поползли в сторону полигона. Несмотря на зиму, полигон оставался пригодным для учений. Пускай снега на нем уйма, однако разместить десять-двенадцать рот витязей можно свободно.

Так повелось, что все важные учения проходят между первым и вторым курсом, ну а третьего курса здесь просто нет: старшие витязи давно встали в строй и воюют во имя Отечества. Выстроившись друг напротив друга на расстоянии в четверть версты, курсанты замерли в ожидании приказа. По традиции первыми должны атаковать старшекурсники.

Учебную атаку старались сделать приближенной к настоящей, той, которую в последние год-полтора используют гвардейские полки и часть наиболее подготовленных регулярных полков: Астраханский, Новгородский, Первый Московский, Рязанский и Тверской.

Расстояние до врага делится на три рубежа. Первый рубеж выбирается, исходя из максимальной дальности картечного огня полевых орудий – около восьмидесяти саженей, (наличие «колпаков» у врага не предусматривается). Начальный рубеж следует преодолевать быстрым шагом или бегом, тридцать – сорок шагов – и солдат в меньшей степени подвержен огню орудий.

Далее следует рубеж полковой артиллерии, ее картечного огня – 50–55 саженей, его также преодолевают бегом. После чего атакующие идут быстрым аршинным шагом прямо на врага, не доходя 25–30 саженей, останавливаются для прицельного повзводного залпа, а после него идут в штыковую атаку. Тактика применения казеннозарядных фузей несколько отличается. Залпы следуют один за другим до того момента, когда в стволе не осталась последняя пуля, предназначенная для экстренного случая: первого врага коли штыком, второго застрели в упор, а третьего ударь прикладом и добей штыком! – так было прописано в наставлении.

– Приготовиться к атаке!

Второкурсники напряглись, пальцы крепче сжали фузеи, неудобные кирасы заледенели, но курсантов эта мелкая проблема не волнует – впереди враг и его нужно победить. Хотя бой учебный, травмы все-таки случаются.

Внезапно литавры коротко протрубили «В атаку!». Пять рот витязей выстроились в четыре шеренги. Барабанщики вместе с горнистами идут позади строя на почтительном расстоянии от прапорщика, задают темп марша и направляют действия атакующих. Вообще в бою горнисты подчиняются напрямую полковнику или майору, в зависимости от того, какое войсковое соединение участвует в сражении. Специально для роты горнист не предусматривается, так как расстояние визуального контакта «командир – рядовой» не превышает 25–30 саженей.

Бум! Бум! Гремят барабаны, подстраивая солдатский шаг. Палочки в руках молодых барабанщиков, будто живые, взлетают ввысь и стремительно падают, словно коршун на беззащитного лебедя. Витязи идут вперед под бой барабанов, барабанщики по команде лейтенантов ускоряют темп, и вот все шеренги совершают рывок, проходя опасную черту. И вновь быстрый шаг, а за ним еще один рывок.

Пока второкурсники совершали намеченные экзерциции, строй обороняющихся первогодков сосредоточенно готовился к встрече противника. Восемь «колпаков» заняли свои места по бокам от построения витязей. Артиллерийским расчетам требуется учиться смотреть в глаза опасности, а если возникнет необходимость, то и гнать неприятеля с защитного бруствера штыком.

На расстоянии в 30 саженей атакующие остановились, приложили фузеи к плечу, правый глаз, прищурившись через пропил в казенной части и мушку, высматривает середину человеческой фигуры. «Стрелять одновременно целой ротой, а тем более батальоном верх расточительства и невежества, – как-то заметил царствующий Старший брат после одного из первых провальных учений, когда еще только-только складывался по кирпичикам фундамент будущего Воинского Устава».

Хотя в европейских армиях тактика стрельбы взводами не в чести, государь, вступив на престол, ввел за правило стрелять исключительно взводами по готовности. Другое дело, что взводы могут готовиться к стрельбе примерно одинаковое время. Кроме того, под надзором сержанта воины, как показала практика, делают меньше промахов. Солдаты быстрее ориентируются в бою именно малыми группами, что в свою очередь позволяет быстро переходить от обороны к атаке или вовсе замирать на месте как скала, сдерживая неистовый вал степняков, прорывающийся к армейскому тылу.

– Пли! – голоса сержантов позвучали почти единовременно, как рок судьбы над строем атакующих.

Фузеи первой шеренги выплюнули пороховые облака, сразу развеянные порывом ветра. Следом за первой шеренгой отстрелялась вторая, а за ней третья и четвертая. Не давая противнику опомниться, звучит новый приказ: «В штыки!» Полутысячная четырехшереножная линия переходит на быстрый шаг. Тело каждого витязя чуть наклонено вперед, корпус повернут на сорок – пятьдесят градусов к врагу, фузея со штыком наперевес летит впереди.

Не пробежав и половины, нападающие увидели, как стреляют фузеи противника. Вторая, третья, четвертая шеренги выпустили заряд, и только первая шеренга стояла в ожидании: они стреляют в упор, только после этого идут в штыковую атаку.

Но сейчас учения, и кровавой бани никто не хочет, да и свалки юных воинов тоже. Наставники чутко следили за тем, чтобы в нужный момент атакующие шеренги смещались чуть вправо, а обороняющиеся оставались на месте, оставляя зазор в своих рядах для бегущих. Подобная тактика обучения наиболее близко подготавливала витязей к реалиям сражения. В бою нет романтики, там побеждает тот, кто сплоченнее стоит в шеренге, лучше работает штыком и прикладом.

– Капрал, они идут на нас, – сухие, потрескавшиеся на морозе губы Ялбу слегка приоткрылись, язык, словно наждак пару раз прошелся по нёбу, но удержать толику страха калмык не смог. Что бы ни говорили люди, но вид несущейся на тебя монолитной шеренги солдат волей-неволей внушает трепет, главное вовремя перебороть секундную слабость и крепче сжать фузею в руках.

– Вижу, – Ярослав нахмурился, его пятерка стояла в первой шеренге: хоть она и была четвертой во взводе, но по правилам пятерки во взводе каждое учение меняются местами. Для того, чтобы каждый из витязей мог прочувствовать на себе, что значит встречать атакующий вал противника или, наоборот, самому нестись на застывшие вражеские ряды.

– Но так не должно...

Не успел калмык договорить, как атакующие шеренги ворвались в небольшие зазоры строя первокурсников. Они пробегали, подняв фузеи высоко вверх – не дай бог штык вспорет чей-нибудь живот, никакой чехол от подобного удара не спасет, разве что удар пройдет по касательной, не зря же курсанты носят кирасы.

– Стоять! – крикнули сзади Ярослава. Бросив мимолетный взгляд, он увидел, как один из третьей пятерки заваливается назад – кто-то из атакующих с разбегу приложился прикладом в корпус первогодка. Специально или нет – не столь важно, эффект от подобного удара одинаковый: чуть сильней и витязя опрокинуло бы на спину, смяв воинов из следующей шеренги.

Хрлум! В это же время Ялбу почувствовал, как взмывает верх и грузно падает на промерзлую землю, перед ударом он увидел ясные торжествующие серо-голубые глаза недавно обретенного врага. Ханский сын упал наземь и отключился, по его лицу расползлось багровое пятно, нос съехал набок, а изо рта потекла темно-алая струйка. Верхняя губа неровными клоками прикрыла белые осколки передних зубов медленной патокой вытекающей вместе с кровью на подбородок и шею, темно-алая струйка с белыми осколками быстро образовала кровавую лужицу на сером снегу.

Капрал сначала не понял, что произошло, но через пару секунд увидел в шеренге брешь: в строю не хватало калмыка. Бросив взгляд вниз, Ярослав нашел бессознательного подчиненного, Ялбу лежал не шевелясь, лицо залила кровь. Не мешкая, нарушая Устав, капрал одним прыжком подскочил к калмыку и перевернул его на бок – им подробно объяснили, какую первую помощь нужно оказать собрату при разных ранениях. Захлебнуться собственной кровью капрал Ялбу не позволил.

– Носилки! – что есть мочи крикнул капрал.

Атакующие прошли сквозь строй первокурсников в мгновение ока, но уже через десяток саженей перешли на шаг, а еще через десяток и вовсе остановились. Откуда-то сбоку них появилась пара витязей с двумя жердями, соединенными плотной парусиной. Не говоря ни слова, они положили их рядом с Ялбу, взяли бессознательное тело за руки-ноги и на счет «два» аккуратно переложили на серую парусину.

– Ты ублюдок! – взревел раненым медведем Ярослав, увидев окровавленный приклад Андрея. – Это ты его ударил?! Зачем?

Не понятно, чего было больше в яростном крике капрала: вопроса или обвинения.

– Догадайся, капрал, – презрительно глянув на Ярослава, второкурсник вытянулся во фрунт.

– На свои места шагом а-арш! – негромкий хриплый голос Александра Петровича осадил капрала, словно кружка ледяной воды пьянчугу.

– Курсант Смирнов! – не глядя на красного от ярости капрала, наставник повернулся к вытянувшимся во фрунт шеренгам второкурсников.

– Я! – серо-голубые глаза курсанта задорно блеснули и сразу погасли, встретившись с неприязненным взглядом наставника первогодков.

– Что ж ты так неаккуратно бежал? Ведь приказ в корпусе простющий – братьев не калечить, в свары не вступать, а у вас уже второй случай за полторы недели. Нехорошо.

– Не специально, господин наставник! Руку чуть выше с прикладом поднял, но такого больше не повторится, – спокойно ответил Андрей.

– Конечно, не повторится, но для памяти нужно оставить зарубку, авось в жизни пригодится...

Вечером на плаце выстроились два курса. Перед витязями вышел старший наставник Михей Павлович, по привычке держа в руках небольшой кнут. Несильно постукивая по бедру, словно отмеривая уходящие мгновения жизни, он обвел взглядом плац и нехотя сказал:

– За нарушения приказа по корпусу, за злодеяния против брата по духу курсант Смирнов приговаривается к полусотне ударов батогами! Приговор привести в исполнение немедля!

Еще не смолкли слова Михея Павловича, а в конце плаца, из одноэтажного дома старшего наставника вышел полуголый Андрей Смирнов в сопровождении двух сокурсников. В руках у одного из них был длинный куль, завернутый в холстину, второй нес плотную мешковину.

Витязи с содроганием глядели, как исполняется приговор. Наставник провинившегося курсанта по правилам корпуса лично приводил наказание в исполнение. В большинстве случаев они не были телесными: царь требовал не калечить пестуемых «птенцов» понапрасну, тем более, когда есть не менее действенные меры наказания. Но если телесные наказания случались, то обычно за крупную провинность, за которую в армии казнят или заставляют смывать кровью свой позор.

Бледный Андрей опустился на подложенный перед ним квадрат мешковины. Голова витязя вопреки обыкновению не склонилась в знаке смирения, он глядел на мир светлыми чистыми глазами правого в собственных убеждениях человека. Его мировоззрения не смог перебороть даже отец Варфоломей, с тоской молодой епископ глядел на Андрея, понимая, что этот отрок в чем-то прав, прав по каким-то одному ему известным правилам и догмам. Витязь глядел на собратьев с улыбкой: немного унылой, немного обреченной и чуточку веселой.

Курсант понимал, что после экзекуции он вряд ли выживет. Полсотни ударов и взрослый мужчина не всегда выдерживает, а что говорить о нем? За размышлениями он пропустил момент, когда на спину упал первый удар. В теле взорвался снаряд боли, волнами разлившийся по уставшим членам. Удары сыпались один за другим, но Андрей держался: третий... седьмой... десятый...

На одиннадцатом курсант упал лицом на плац, с веселой обреченностью поднялся на руках, вскинул голову, обвел взглядом замершие шеренги и приготовился принять новую порцию ударов...

После двадцать девятого удара витязь не смог подняться. Из последних сил он на дрожащих руках тянулся вверх, силясь удержать колышущееся тело в равновесии. Белоснежные снежинки, упав на спину или плечи курсанта, превращались в кровавые льдинки. Они будто охлаждали пыл обессиленного Андрея. Но он продолжал бороться, даже тогда, когда двое друзей подхватили его под руки и бегом потащили в лазарет. Приговор, не приведенный в исполнение, отложили на неопределенное время: забивать мальчишку до смерти старший наставник запретил.

По злой иронии на соседних кроватях в натопленной длинной палате царства Гиппократа лежали два курсанта. Один получил сотрясение мозга и лишился передних зубов, а другой на всю жизнь получил страшные шрамы на спине...

Середина марта 1712 года от Р. Х.

София

Весна в Болгарии расцвела пышным цветом, благоухали полевые цветы, деревья радовали глаз девственной зеленью, наливающейся жизненной силой. Мир преобразился так быстро, что мне стало как-то неловко. Я провел здесь прорву времени: договаривался с посланниками повстанцев, слушал доклады о передвижениях турок, засылал тайных гонцов к австрийским Габсбургам, а в это время моя царица с наследником вынуждена томиться в столице, решая государственные проблемы, о которых должен думать только я. Есть в этом что-то неправильное...

– Ваше величество? – Негромкий голос князя Григория Федоровича Долгорукого прогнал прочь несвоевременные мысли.

– Все хорошо, генерал, продолжайте, прошу вас.

Наши войска, уменьшившиеся до 52 тысяч солдат, встали на квартиры в предместьях Софии и ближайших городках. Добровольческие полки, присоединившиеся за семь-восемь месяцев, стояли отдельным лагерем. Там их гоняли русские офицеры, стараясь сделать из пришедшего люда боеспособные батальоны, пусть не равные нашим по боевым качествам, но хотя бы имеющие представления о построениях и отражениях атак противника. Надо заметить – стремление православных освободиться от ига Османской Порты действовало сильнее любого телесного наказания. Хотя неприятные инциденты с участием черногорцев, сербов, венгров и греков случались постоянно, что поделаешь, менталитет у людей разный, все импульсивные, драчливые. Но ведь русские офицеры и поставлены во главе батальонов и рот для того, чтобы обуздать яростную непокорную натуру. Объединять повстанцев в полноценные пехотные полки по решению Генштаба не стали – применили принцип башкирских казачьих пятисотенных полков, с той лишь разницей, что там была исключительно кавалерия, а здесь пехота.

Часть армии заняла пустующие дома, часть расположилась в походных шатрах и палатках, отдельные батальоны и роты распределились по гарнизонам в отвоеванных у османов землях. За полгода, прошедших с момента последней битвы у Софии, ситуация в западных землях Османской империи, раскинувшихся за Дарданеллами, сильно изменилась. И надо заметить, изменилась не в лучшую для Порты сторону.

Потерпев два крупных поражения, турки вынужденно отошли к Пловдиву, попутно стремясь сохранить греческие земли в полном подчинении и любым путем не допустить там опасного брожения местных народов. Хотя, когда в Османской империи был мир, многие греки по-своему боролись с игом: часть устраивала бунты, часть занималась разбоем на море. Пиратство в Эгейском и Средиземном морях процветает день ото дня. В этом ремесле с греками могли сравниться разве что алжирцы да некоторые увядающие карибские флибустьеры, перебирающиеся на морские просторы африканских путей. Ну а когда в земли турок вторглись наши войска, разбив армию визиря, греки, точившие клинки войны не одно десятилетие, выступили против старых захватчиков, в считанные дни прервав сообщение между городами и крепостями.

Но так не могло продолжаться долго – султан не зря собирал после разгрома под Беркнишем две армии: в Салониках и Софии. Пускай первая насчитывала меньше воинов, но на плохо организованных, слабо вооруженных греков ее хватит с лихвой.

Обреченность борьбы против османов лидер греков Иов Гланцис понимал лучше собратьев. Сорокалетний полковник кавалерии, служивший в австрийской армии под командованием принца Евгения еще тогда, когда тот только пришел к императору проситься на службу, послал к русскому царю делегацию после того, как под его командованием оказались три полностью укомплектованных полка ополчения. У большинства его солдат не было фузей, обходились сделанными из подручных средств копьями и крестьянскими вилами вместо рогатин.

Греков царь Алексей принял, благо что ожидал их не один день. Как ни крути, а у православных братьев есть один способ избавиться от мусульманского ига – восстать и пролить кровь за родное Отечество. Если народ не желает этого делать, значит, свобода ему не нужна и в помине. А рисковать жизнями русских людей, получая в ответ вместо благодарности ненависть... нет уж, увольте! Подобных глупостей Алексей совершать не желал.

Итог переговоров озадачил греков. Русский царь не оправдал их надежд, оказывается, ему вовсе не хочется спешить на помощь свободной Греции, он даже не смог выделить несколько полков для усиления армии полковника Гланциса. Единственное, чего добились делегаты от царя – заверения в помощи в случае их активного действия и соединения с русской армией. Проще говоря, грекам давался шанс проявить себя без участия русских полков, несколько подуставших, поредевших и вымотанных за лето до предела. Греки не понимали, что резервы, идущие из России, минуя Польшу, Молдавию и Валахию, крайне медлительны, да еще разные болезни забирают жизни людей. И это не считая постоянных стычек с османами, не смирившимися с плачевным положением дел на своих западных границах.

– Ваше величество, господин фельдмаршал...

Князь Григорий Федорович Долгорукий прошелся по комнате, взял со стола разноцветные гвоздики с изображением флагов держав и приготовился отмечать месторасположение войск на карте...

Понимая, что бездействовать в противостоянии России невыгодно, Генштаб принял решение начать продвижение в глубь Финляндии. Завоевать край можно только совместными действиями флота и армии. Приказ выдвигаться к Петербургу получила флотилия контр-адмирала Ивана Боциса и армия генерал-поручика Михаила Михайловича Голицына.

Генерал-поручик сумел к началу прошлой зимы выбить шведов из большинства крепостей до Або. А бывший комендант Выборга – генерал-майор Третьяк – с вверенными ему войсками захватил Нишлот, сам Михаил Михайлович Голицын разгромил генерала Армфельда с десятью тысячами солдат у столицы Финляндии – Гельсингфорса. Через сутки русские войска вошли в покинутый шведами город, сразу же выставили караулы и расположились на зимние квартиры.

Этого удалось добиться благодаря постоянным рейдам галерного флота под командованием Ивана Боциса. Не секрет, что из-за проблем с доставкой провианта в финские земли основным поставщиком провианта и боеприпасов являлся именно флот. Гребные суда показали себя с наилучшей стороны не только как единственный провиантмейстер, были на его счету и удачные рейды в порты, разведка в шхерах и на отмелях...

Раннее утро. Октябрьское солнце ярко осветило портовые постройки и замершие на волнах корабли. Высокие мачты дрейфующих красавцев нескончаемым лесом замерли в бухте Гельсингфорса. Пробуждающиеся команды боевых кораблей шведского флота вяло копошились на палубах, кое-где юнги драили дощатый настил немного солоноватой водой Балтийского моря. В «гнездах» кораблей пусто – никто не всматривается вдаль. Зачем это, если ты у себя дома?

Семь фрегатов, десять шняв и двадцать три шнеки заставят задуматься любого противника. Эскадра адмирала Лиля третью неделю выжидала удобного момента для нападения на торговые караваны противника. Так получилось, что крейсерские рейды стали для шведского флота в последние семь-восемь лет основным видом деятельности и, надо отдать должное мастерству шведов, – очень успешной деятельностью.

Значительная сумма денег поступала в казну как призы военных и каперских кораблей королевского флота. Однако не всем капитанам и командорам нравилось то, что происходило, нет, они не жалели врагов, предпочитая топить и захватывать в плен. Из-за того, что Швеция последнее десятилетие воюет на три фронта, королю пришлось пойти на крайние меры – объявить потенциальным призом любой корабль, входящий в Балтийское море, за исключением самих шведов.

Указ принес свои плоды: захвачены два фрегата, построенных для России в Англии, перехватываются жизненно важные шведам продовольственные и сырьевые караваны. И все же с каждым новым месяцем каперства напряжение среди моряков становилось все более ощутимым. Офицерский корпус обязан быть бесстрашным, немного злым и в меру думающим. Поэтому опытные шведские командиры, имея на плечах неплохие головы, видели, что выстоять против объединенного флота Англии, России, Голландии они не смогут...

– Господин адмирал, прибыл «Хоглас», – молодой адъютант барон Кигль замер за спиной курящего старого морского волка.

– Почему капитан не доложился? – нахмурил длинные седые брови Лиль.

– Капитан Ридл ранен и не известно, выживет ли вообще, – ответил Карл Кигль, склоняясь в поклоне.

– ?..

– Его шнява встретилась с галерами русских возле побережья...

– Он не мог уйти в открытое море? – удивился адмирал.

– Он встретился с ними, возвращаясь с рейда...

Старый адмирал на секунду задумался, после чего пыхтящая трубка выпала из жилистых длинных пальцев: искрящийся табак рассыпался по каменному полу кабинета, обволакивая серый пол облаком вонючего дыма. Вишневая деревяшка как юла крутанулась вокруг одной точки, вильнула узкой ножкой и закатилась под комод.

– Ты понимаешь, что это значит, Карл? – тихо спросил адмирал.

– Нет, господин, – честно признался барон, вытянувшись во фрунт.

– Они уже здесь, Карлушка...

Не успел адмирал договорить, как за окном вспыхнула маленькая алая точка, следом за ней раздался далекий гром, повторившийся спустя пару секунд. В бухте полыхали с десяток узких судов, несущихся на скопившиеся шведские корабли. Небо заволокло черным масляным дымом. Только непонятно почему не горят? Ведь они должны быть начинены порохом!

– Брандеры... Топите их, рыбьи дети!! – адмирал кричал во всю мощь луженой глотки, только вряд ли кто-то из капитанов мог слышать его рев.

Больше половины капитанов отдыхали в городских квартирах, а остальные предпочитали если не уют собственных домов, то теплые постели женщин. Только на трех-четырех судах по морскому регламенту должны постоянно находиться командор и два капитана, для поддержания порядка и предотвращения внезапной атаки. Правда атаку шведы все-таки прозевали...

Лиль с грустной улыбкой смотрел, как тонут семь горящих узких брандеров с Андреевским флагом на мачтах. Команды фрегата «Святой Хенрик» и корвета «Сиятельный Генрих» смогли потопить три корабля, еще четыре брандера сами не доплыли, борта не выдержали полыхающего жара и упали в воду, позволив морской пучине забрать причитающуюся ей добычу. Но вот оставшаяся троица...

Ударив по центру и правому краю, брандеры лопнули огненными пузырями, разбросав пылающие дымящие головешки на многие сажени вокруг. Огонь, словно голодный волк беззащитную овцу, рвал палубы и паруса. Мачты горели как спички, а спустя еще пару минут в порту раздался первый взрыв, за ним последовал еще один... один за другим корабли загорались, где-то с огнем справлялись, а кое-где пожарище не удалось сбить. Быть может, моряки и смогли бы справиться со стихией, но им просто не дали этого сделать – в бухту вошла русская эскадра гребного флота, в центре которой шли полтора десятка транспортов.

Батареи порта не заставили долго ждать – слитный залп двадцатичетырехфунтовых орудий разнес в щепы пару галер, разметав корпуса кораблей на многие сажени вокруг. Но второго залпа не последовало, в городе, охваченном первыми признаками паники, раздались залповые выстрелы мушкетов, командиры отдавали солдатам приказы.

В рассветных лучах солнца блестели обнаженные клинки, шпили портовой крепости пронзали небо словно стрелы, а под ее стенами копошились воины в зеленых мундирах с саблями наголо. Ненадолго под стеной движение прекратилось, но только для того, чтобы через несколько секунд возобновиться с новым пылом – кусок крепостной стены на глазах изумленных шведов вывалился наружу. В образовавшуюся брешь сразу ворвались русские воины. Не долго на шпиле форта реял голубой шведский флаг, стоило сражающимся выбить сине-голубых из парапета, как на шпиле заколыхался морской флаг России: белое полотно, пересеченное по диагонали синими линиями.

Капитаны шведской эскадры как могли боролись с огненной стихией, сбивали огонь всем, что только попадалось под руку, в ход шла любая мелочь: тряпки, парусина, разбавленное водой пиво. Быть может, кто-то из зорких и наблюдательных шведов смог заметить входящие в бухту русские гребные суда и отдал приказ выйти на огневой рубеж, а следом за ним потянулись и оставшиеся в целости остальные корабли эскадры.

Но перестроения плохо удаются в бухте, тем более, если корабли зависят от парусов. Дай контр-адмирал Боцис шведам время, а адмиралу Лилю возможность присутствовать на флагмане, то возможно, контратака шведов оказалась бы удачной, но ничего из перечисленного русский командующий шведам сделать не позволил. Как только завязалась артиллерийская дуэль кораблей, из форта по шведам выстрелили пара десятков орудий, заставив половину капитанов отдать приказ спустить флаг. Остальные не увидели приказ или просто решили геройски погибнуть – ринулись на прорыв, прочь из бухты...

Ни один шведский корабль не смог выйти в открытое море из порта, они не преодолели и половины пути. Пара фрегатов, облепленная десятком галер, замерли на месте, отбиваясь от абордажных команд, три шнявы не доплыли до русских кораблей: не выдержав залпов гребной флотилии, они завалились набок и тихо утонули.

Эскадра адмирала Лиля перестала существовать в считанные минуты, будто злой рок приговорил шведские корабли стать частью славной виктории русского оружия, определяя тем самым нового хозяина Балтики на многие годы вперед.

– Князь, вы, кажется, обещали рассказать о наших союзниках?

Я задумчиво гляжу на пустующую девственно чистую карту, зафиксированную на планшете.

– Так точно, ваше величество. Как известно, при вашем батюшке мне было поручено добиться от датского короля решительных действий против Швеции, – Григорий Федорович саркастически усмехнулся. – Но на все вопросы датские министры отвечали одинаково: «нет денег» или «не хватает войск», хотя я должен признаться, что казна короля и впрямь пустует.

– Случаем не из-за проворовавшихся министров? – сидя за прямоугольным столом, молодой полковник бесстрастно смотрел перед собой, вертя пальцами металлическое перо.

– Возможно, что и поэтому. Как бы то ни было, но вразумительного ответа от датского короля я не услышал ни тогда, ни перед тем, как выступил вместе с польским корпусом в Молдавию. Как известно, мы с союзниками условились взять Штральзунде к концу весны, а какие-либо действия Саксония и Дания не предприняли.

– Князь, не вы ли писали мне не далее, как в прошлом мае, о том, что союзники проснулись от спячки и готовы воевать? – я слегка нахмурился: знать одну ветвь истории хорошо, но противоборствовать ей... Эх, не зря Петр в свое время отказался от каких бы то ни было совместных действий против Швеции с иноземцами. Из-за всех согласований мы потеряли уйму времени и денег. Не будь долгих задержек, война могла бы закончиться в четырнадцатом, а то и тринадцатом году!

– Так и было, ваше величество, – потупился Григорий Федорович. – Но предугадать, что будет в следующем месяце, у этих немцев совершенно невозможно, более того, они сами не ведают, что сделают через неделю...

– Так зачем нам такие союзники, господа генералы? – витавшая в воздухе идея прозвучала.

– Простите, государь, – светлейший князь, начавший с недавнего времени участвовать на военных заседаниях в генеральном штабе, погладил гладкий подбородок, левая ладонь Меншикова легла на ровную поверхность стола. – Но если мы откажемся от союзников, то все силы Швеции будут направлены против нас и воевать станет сложнее. У нас флот может действовать только в шхерах и устьях рек, но, увы, в море линейных кораблей не так и много. Вице-адмирал Крюйс давно писал об этом, еще при вашем батюшке. А корабли, купленные Салтыковым в Англии и Голландии, стоят в Ревеле, дожидаются Балтийской эскадры.

Действительно, что-то я несколько погорячился – от союзников отказываться нам не с руки, проще провести сепаратные переговоры с Карлом после того, как удастся заключить мирный договор с Османской империей.

– Хорошо, оставим пока этот вопрос, он не столь важен в настоящее время. Говорите, князь, чего изволят союзники, почему не выступают?

Стоя перед планшетом, Долгорукий не спеша втыкал в карту разноцветные гвоздики, критически смотрел на общую картину и менял диспозицию полков, если это требовалось. Князь не мог знать все сведения о войсках союзных войск на память, поэтому ставил примерное количество, обозначая лишь присутствие армий и отдельных полков.

Григорий Федорович коротко поведал Генштабу о притязаниях Дании, Саксонии, а вместе с последней и Речи Посполитой на куски прибалтийских земель Швеции. Пускай я об этом знал, но столь ценные сведения генералы знать обязаны хотя бы потому, что в ближайшем будущем они могут столкнуться с проблемой несогласованности действий союзников.

После того как Карл отказался подписать Гаагский акт о нейтралитете Померании в Северной войне, перед союзниками и Россией встал вопрос о совместных действиях, однако у всех участников были собственные планы насчет первоочередных действий. Август желал получить остров Рюген, совершенно забыв о том, что на нем базируется пара полков шведов. Однако датский король желал оставить польского собрата под Штральзундом для того, чтобы с войсками добыть вожделенный Висмар. Именно из-за несогласий, министерских интриг и злобы короли не могли договориться.

– ...в довершение я хотел добавить, ваше величество, то, что князь Василий Лукич всеми силами трудится, сводит датчан с саксонцами и поляками. Но все же лучше будет, если вы сами встретитесь с датским королем. Он человек гордый, и если ваше величество с ним согласует первоочередные мероприятия, то он вынужден будет исполнить их в точности, – генерал-поручик отпил из литровой кружки запашистого сбитня, но сесть на место не спешил.

– Надеюсь, все поняли, к чему ведут подобные демарши наших дорогих союзников? Думаю, повторять то, что сказал князь, нет смысла, просто имейте это в виду. Теперь давайте приступим к вопросу о предстоящей кампании против Османской Порты. Слушаю ваши предложения, господа...

Еще Петр Великий завещал командирам, а тем более генералам принимать важные решения коллегиально, не надеяться только на собственный гений. С одной стороны, решение царя было верным, как ни крути, а две головы лучше одной, но опять же, есть ситуации, которые требуют индивидуального решения. К примеру, Петр требовал от офицеров не шаблонной исполнительности Артикула, а использования его как подспорье в умении воевать с противником. Необходимо давать командирам приказы, не перехлестывающие их разумную инициативу: если необходимо захватить одним полком удерживаемый врагом холм, то надо дать четкое указание, когда захватить, а не как это сделать. Сей вопрос полковник должен решать по мере изменения реалий боя и географии местности.

Идея состоит в том, что на месте боевых действий командиру виднее, как наиболее эффективно действовать против врага. Никакой генерал не сможет учесть всех случайностей на поле боя, как не может он знать досконально ландшафт предстоящей операции. Будь она общевойсковая или проводимая отдельным соединением.

– Сейчас наилучшее время предложить султану почетный мир, государь, – фельдмаршал тяжело дышал, то и дело он подносил ко рту кружевной платок, на висках выступили капельки пота. – Воевать на два фронта мы не можем, у нас просто не хватает ни денег, ни сил. Амуниция и боезапасы поступают с большими перебоями, в Крыму дела замерли и не движутся с места; того и гляди, Девлет Гирей сомнет корпус генерала Алларта...

– Крым будет нашим в любом случае, – жестко говорю я. – Но как сделать так, чтобы султан согласился оставить вассала? Он ведь не может пойти на открытое предательство.

– А от него не требуется предавать крымчаков, достаточно промедлить с вводом войск, и такую возможность мы можем ему предоставить, главное, чтобы к нему весточка с предложением попала как можно скорее, – закашлявшись, ответил Борис Шереметев, передавший охрану обозных путей из России в Валахию генерал-лейтенанту Чирикову.

Ненадолго в комнате моей временной резиденции повисла тишина: подобное предложение просто так не делается, и если султан окажется здравомыслящим человеком, то согласится на наши условия, почти те же самые, какие передал мне в начале кампании патриарх Иерусалимский. Отличие лишь в том, что теперь к дунайским землям добавится Крым с Кубанью. О выделении православных земель в отдельные независимые государства стоит упомянуть, но на согласие рассчитывать не следует – не в тех Россия условиях, чтобы разевать рот на столь жирный кусок, того и гляди Август в спину ударит или цесарь надумает сыграть собственную игру. Пускай им достанутся земли Темешвара, думаю, на большее им рассчитывать не стоит. Не зря же они гоняли полки к границе. Чем больше в империи Габсбургов национальных противоречий, тем проще будет разжечь костер войны. Ну а возможностей, я уверен, будет великое множество, только для начала нужно завершить войну с османами на тех условиях, которые в первую очередь выгодны нам.

– Господа генералы, думаю, не стоит позволять султану забывать о нас. Лучше, если предложение о мире будет подкреплено чем-то существенным, к примеру, захватом части внутренних земель Порты. Сил на один бросок у нас достаточно, да и время сейчас подходящее. Турецкая армия переформировывается и будет небоеспособной не меньше двух-трех недель. Упускать такой шанс нельзя, – прикинув все возможные последствия, я вынес вердикт. – Вот только куда направить удар? Сейчас перед нами открыты дороги в греческие и македонские земли...

«Сегодня следует написать письма патриарху Иерусалимскому и султану с условиями мирного соглашения. Главное начать диалог, а потом можно и о самих пунктах более подробно говорить», – делаю мысленную зарубку в памяти, глядя на притихший Генштаб.

Генералы не хуже меня понимают важность развития атаки, другое дело, что сил у нас и впрямь маловато.

«Записки флотоводца»

Из несохранившегося дневника генерал-адмирала Апраксина

«...Молю Господа Бога нашего об удачном предприятии. Нет покоя в сердцах наших, силен турок на море, но до поры до времени не показывает силушку свою. Может, испугался капудан-паша наших побед на суше и решил повременить? Но то ведь сброд сермяжный, а флот турецкий, в негодности содержась, все-таки равного на Черном море не имеет, да и как заиметь, если все побережье Порта под собой удерживает.

Одна надежда на прамы и галеры, да только погодка ныне сухая стоит. В прошлом году пожгли много судов: какое-то ветошью стало, какое морской бог прибрал. В Азовском море такое не редкость, до жути каверзно оно, того и гляди зазевавшему лоцману в брюхо каменюку подсунет, а если уж насадил суденышко на риф, то почти всегда оно тонет. Хорошо если матросов с офицерами спасти удается, а бывает и так, что вовсе команды гибнут в морской пучине...

...Намедни на горизонте мелькали турецкие вымпелы, дозорные насчитали 32 корабля. Жаль только не смогли точно сказать, сколько линейных, а сколько галер, все же польза была бы. А то смех и грех против фрегатов 50-пушечных галерами 8-пушечными идти. Десяток фрегатов – это полтыщи пушек. Потопят десантные корабли, они и для абордажа подойти не успеют. Нет, нужно ждать, пока турок промашку сделает, вот тогда и ударить.

Кубанские татары разбиты еще прошлым летом, так что за Азов можно не бояться. Какие-никакие, а корабли в порту имеются, да и крепость справная стоит, от десанта отбиться должны. Другое дело, что мало кораблей, совсем мало.

Хорошо еще, Крюйс на прошлой неделе из Таганрога привел две шнявы и шесть скампавей. Правда, ему пришлось недели две укомплектовывать суда экипажами. Как наяву мне слышится испуганный шепот новобранцев, невдалеке надрывается боцман, загоняя линьками рекрутов на ванты, заставляли карабкаться их на салинги и марсы, бегать по реям. Я вижу, как трясутся их руки, дрожат колени, то один, то другой матрос падает вниз, разбиваясь насмерть.

Всегда одно и то же. Это плата за скорость, за науку выживать, за жизнь, в конце концов. Да жестоко, но так надо, пусть потомки помнят о том, какими силами мы добились того, что они будут иметь. Они должны помнить, они обязаны об этом знать!

Наш флот вместе с флагманом готов к отплытию, турок на горизонте не показывается, нам ничего больше не остается, как только начать переброску десанта из кубанских земель к Кафе...»

Глава 2

26 марта 1712 года от Р. Х.

Познань

Ранней весной польские земли мало отличаются от великоросских. Такая же слякоть и грязь, разве что природный ландшафт несколько иной. Но разве он важен усталому путнику, когда ему в лицо дует все еще холодный северный ветер, а на голову падают мокрые снежные хлопья?

О дрянной погоде думали не только одинокие путники, волею судьбы оказавшиеся в ненастье на улице, крепкими словечками поминал матушку-природу и небольшой отряд молодых воинов, едущих на невысоких степных лошадках в сторону городского предместья. У каждого из них был накинут на плечи кожаный плащ с капюшоном, под которым скрыта теплая одежда, подбитая бараньим мехом. Ноги всадников надежно защищали от непогоды высокие кожаные сапоги и шерстяные штаны, плотно облегающие лодыжки. На головах вместо привычных треуголок надеты кепи серого цвета. Никаких опознавательных знаков на них не было.

Одиннадцать всадников приближались к трактиру у развилки дороги. На облупившейся вывеске бревенчатого здания, обладая богатым воображением, еще можно различить зажаренного поросенка на вертеле. На доске кривыми буквами было написано незамысловатое название: «Добрый Михал». Приглядевшись к названию трактира, всадники дружно засмеялись.

– Послушай, Андрей, неужели этот поросенок и есть добрый Михал? – один из воинов задорно спросил командира отряда.

– Не знаю, Степка, может, он и есть, – едва-едва усмехнулся сержант Ходов.

– Хм, как-то нехорошо хозяина есть, кто же нам комнаты тогда даст? – спросил сквозь смех Степан.

Все остальные члены отряда дружно загоготали: что поделать, развлечений в дороге не так много, как хотелось бы молодым служивым. А раз есть повод посмеяться, то почему им не воспользоваться?

– Ладно, посмеялись, и будет, – уже и сам Андрей не удержался от улыбки.

– Иван, Лешка, займитесь конями, остальные несите вещи на постоялый двор, в такую непогоду лучше на день задержаться под крышей, чем через неделю оказаться под землей.

Будто подтверждая слова сержанта, ветер взвыл сильнее, снежные хлопья, стелясь над землей, хлестали стены трактира, морды коней и вконец продрогших до костей всадников. Распределив обязанности, Андрей первым спрыгнул с коня перед воротами, передав поводья Ивану. Сам, не медля, вошел в обеденный зал, а ему навстречу уже спешил седовласый высокий мужичок с заметным брюшком, выпирающим из-под кожаного фартука.

– Чем могу помочь ясновельможным панам? – услужливо спросил трактирщик.

– Нам нужен горячий ужин для одиннадцати человек и пара комнат на ночь.

– Сию минуту будет исполнено, прошу вас, – трактирщик засеменил впереди гостя, махнув рукой кому-то возле стойки. Очевидно, один из служек побежал выполнять заказ.

– Желаете пока еще что-нибудь?

Подумав, Андрей добавил:

– Естественно, что необходимо позаботиться о наших конях: накормить, напоить. Обо всем остальном позаботятся мои люди. Думаю, будет неплохо, если ты для начала принесешь чего-нибудь перекусить и горячего вина с пряностями. Денек паршивый, нужно согреться, пока непогода не доконала...

– Конечно-конечно, все будет исполнено в лучшем виде, – улыбка трактирщика расползлась по лицу как сытый удав. – Ей, Тишка! Давай беги...

Куда должен был бежать Тишка, Андрей не услышал, его внимание привлекла компания пятерых шляхтичей, с брезгливым выражением глядевших ему за спину. Обернувшись, сержант увидел, как в зал входят его солдаты, у каждого на лице – блаженство, наконец-то они могли отдохнуть в тепле и уюте, и не нужно нестись неизвестно куда в поисках неизвестно кого. О чем говорили поляки, Андрей не слышал, но что в их словах нет и намека на уважение, это он почувствовал безошибочно. Польская шляхта привыкла вести себя с русскими как с заклятыми врагами. Хотя благодаря усилиям ляхов оно так и было на протяжении многих десятилетий. Стараниями Петра Великого Россия сейчас живет в союзе с Польшей, а не воюет с ними за свои, исконно русские земли, по недоразумению когда-то отданные им первыми Романовыми в лихие годы рождения новой династии.

Решив не нагнетать обстановку, сержант плюнул на свои подозрения и пошел к столу солдат, весело гомонящих между собой. Через пару минут в зал вышла молоденькая служанка, в руках у нее был большой поднос, на котором стояли кувшин и несколько кружек. Быстро расставив их перед сидящими, она упорхнула обратно и принесла недостающую посуду. К горячему вину с пряностями служанка вынесла тарелку с теплыми пирожками и миску меда.

– Эй, красотка, иди сюда! Нам давно не хватает ласк прелестной девчушки! – один из шляхтичей, скабрезно ухмыльнувшись, поманил к себе вздрогнувшую служанку. – Не заставляй меня повторять дважды, деточка!

Служанка беспомощно оглянулась на солдат и сделала шаг в сторону шляхтичей, на лице ее застыла маска обреченности. Защитить молодую девушку оказалось некому, но не успела она сделать пары шагов, как сержант, не выдержав глумливых сальных реплик ляхов, придержал девушку за локоток и кивком отправил на кухню:

– Иди, принеси нам оставшуюся снедь, о них не думай. – Андрей мысленно чертыхнулся, ведь из-за одной стычки может провалиться дело, порученное ему князем-кесарем.

Как известно, в начале войны со Швецией у России не было как таковой боеспособной армии, не считая пары гвардейских полков и тысячи стрельцов. Воины-то были, вот только они мало на что годились, из всей армии против европейских солдат могли устоять от силы четыре-пять тысяч, остальные являлись обузой, а не опорой трону. Негодными были все стрелецкие полки, охотно пожирающие казну, но при этом себя не оправдывающие и на треть от затраченных ресурсов. Именно после Нарвской конфузии Петр начал активную реорганизацию армии, привлекая на должности офицеров преимущественно иностранцев, так как своих офицеров у нас не хватало, да их и сейчас не хватает, до сих пор приходится пользоваться услугами наемников.

Создавая армию с нуля, государь не мог бездумно назначать любых людей на высшие командные посты, поэтому принимал генералов, полковников и майоров чин в чин и только по письменным рекомендациям. О нравственной чистоте кадров царь не думал...

В то время подобный подход был оправдан, но сейчас, когда армия и ее молодые командиры приобрели серьезный боевой опыт, пришла пора подумать о благонадежности офицеров-иностранцев. Было общеизвестно, что именно «немецкие» генералы чаще всего сдавали врагу крепости и проигрывали сражения, которые можно было выиграть.

Что было, то было, новый царь был готов закрыть глаза на мелкие грешки генералов в прошлом, однако новые оплошности Алексей Второй прощать не собирался.

Так получилось, что в сентябре 1710 года, почти полтора года назад, русские войска под командованием генерал-майора Ностица взяли крепость Эльбинг. В ней укрывалось около тысячи солдат противника с 260 орудиями. После недолгой осады и последующего штурма город пал, а гарнизон сдался на милость победителя. Ностиц получил за взятие крепости повышение, а его помощник, бригадир Федор Балк – портрет государя с алмазами и назначение на должность коменданта крепости. Однако до того, как бригадир вступил в должность, генерал-поручик Ностиц обманом вытребовал у эльбинского магистрата 250 тысяч польских злотых и скрылся в неизвестном направлении.

Простить подобное царь не мог, приказал сыскать генерала и примерно наказать. Поиски продолжались больше года и завершились в городе Познани, где Ностиц гостил у одного из верных шляхтичей Станислава Лещинского, бывшего польского короля, изгнанного более двух лет назад.

Сейчас Россия могла с гордостью сказать, что ее армия сильнейшая в этих краях и противостоять ей мало кто способен. Разве что австрийцы с принцем Евгением во главе, но они были слишком заняты закреплением результатов своих недавних завоеваний. Но простая истина мало понятна шляхтичам: у них всегда гонору было больше, чем у трех императоров вместе взятых, и из-за этого стычки между офицерами разных армий случались все чаще и чаще...

– Ты не поняла, девка? – нахмурился слегка подвыпивший лях.

Служанка вздрогнула, но продолжила идти на кухню. Незаметно для поляков витязи чуть отодвинули лавки, освобождая место для маневра.

– Оставь ее, она занята заказом, – спокойно произнес Ходов, глядя перед собой.

– Ты это мне сказал, москаль? – лях заревел раненым туром, вставая из-за стола. – Да ты знаешь, кому перечить вздумал...

В тот момент, как только поляк встал с места, на лестнице раздались приглушенные шаги. На секунду вся подвыпившая компания отвлеклась, что разредило накалившуюся обстановку. По лестнице, держась за перила, спускался грузный немолодой дворянин, по его лицу катились крупные капли пота, из-под парика торчали седые волосы: грязные, сальные патлы, сделавшие бы честь бродяге, стоящему на паперти возле церкви. Дворянин держал в левой руке позолоченный жезл, навершие которого украшала лисья голова с изумрудными глазами.

– Пан Грицкий, что-то случилось? Вы так эмоциональны, что мне, право слово, стало даже интересно...

– Случилось, пан Ностиц, эти москали посмели перечить мне! – лях резко развернул голову в сторону витязей, как бы невзначай положив ладонь на полированную рукоять сабли.

– А с чего вы, мой друг, взяли, что это москали? – поинтересовался пан Ностиц.

– Да что ж я не отличу благородного поляка от треклятого москаля? – удивился Грицкий.

– Конечно, как я мог забыть, – вымученно улыбнулся дворянин. Постояв пару секунд на лестнице, словно раздумывая о том, идти ли к компании поляков или подняться обратно в комнату, Ностиц выбрал первое. На душе старого интригана было неспокойно.

«И какого черта я поперся в Польшу? Не хватало денег? Нет, есть и не мало... так чего я старый пень забыл здесь, да еще эти московиты...» – Генерал, украв четверть миллиона злотых, обеспечил себе безбедную старость на долгие лета. Да что там себе, его детям этих денег хватит до старости, а может, если повезет вложить их в прибыльное дело, и внукам кое-что перепадет.

Но сейчас, как бы плохо не было генералу, он не имел права показывать это перед пронырливыми союзниками, намеревающимися при первом удобном случае скинуть с польского трона строптивого, непослушного Августа Саксонского. Что поделать, профессия старого вояки обязывает быть в курсе слухов и новостей о предстоящих военных кампаниях. Как устоять от неслыханного предложения нового найма? Пусть предыдущий контракт он разорвал с немалой пользой для себя, но ведь новый хозяин обещал много денег, почти столько же, что и русский царь. Эх, жаль, Петр умер, а то бы удалось вытрясти из него еще немало золотых рублей, ссылаясь на немыслимые (но несуществующие) проблемы. Увы, но молодой Алексей подошел слишком радикально к решению проблемы воровства в армии, особенно среди иноземцев. После того как по приказу царя Алексея на стенах Ревеля за грабеж мирных жителей и расхищение склада с провизией повесили трех капитанов: итальянца, саксонца и баварца, генерал окончательно понял, что вольготная сытая жизнь закончилась.

Решение ограбить захваченный город пришло в голову к генералу сразу после повышения. Другого подобного момента ему могло не представиться, ведь в подчинении у него был только один бригадир Федор Балк, а все остальные генералы в это время находились или в Прибалтике, или на южных рубежах России. Дело осталось за малым...

Приказ временного коменданта в магистрате города прогремел, словно гром среди ясного неба, введя в ступор глав ремесленных цехов и гильдий. На первое время общее управление в захваченных городах оставалось за коренными жителями, но только до той поры, пока в город не вступали переселенцы. Назначать их сразу на ответственные посты было бы глупостью, но и оставлять все в неизменном виде со стороны царя было большей глупостью. В итоге получился некий симбиоз коренных жителей и переселенцев: одни вводили в курс местных дел и проблем других, а те, в свою очередь, не претендовали в ближайшее время отбивать хлебные приработки у оставшихся в городе жителей.

Не обошел царский указ и Эльбинг, уравняв его со всеми вновь приобретенными городами балтийского побережья. А так как жители Эльбинга российского законодательства попросту не знали, то вынуждены были собрать требуемую сумму в указанный срок. Остановить генерал-поручика никто не мог, даже бригадир в это время отсутствовал в Эльбинге, уехав с проверкой по малым крепостицам. В итоге царю пришлось возмещать часть утраченных денег из казны, отнимая золото у детей-сирот, ветеранских домов и богаделен...

– Извините нас, панове, – пряча глаза в пол, внезапно сказал сержант Ходов.

Командир встал перед сдвинутыми столами, развернувшись боком к полякам.

– Эк ты, малец, легко отделаться хочешь! Подь сюда и прощения проси, тогда мы с панами забудем о твоей недавней выходке, – самодовольно процедил сквозь зубы Грицкий.

– Конечно, только скажите, панове, неужто и впрямь этот господин – всем известный генерал-поручик Ностиц? – не поднимая взгляда от пола, спросил сержант.

– Откуда ты об этом узнал? – пьяно бросил один из панов, вальяжно откинувшийся на стуле.

Ностиц, собиравшийся присесть на лавку между панами, удивленно воззрился на Ходова, а спустя пару мгновений заметно побледнел, делая шаг к лестнице.

– Нам, значит, крупно повезло... – хищно улыбнулся один из витязей, Степан Захарин.

– И не говори, Степа, – поднял взгляд от пола командир «волков», а именно они и явились по душу генерала предателя...

Что случилось дальше, трактирщик, вышедший с двумя кувшинами горячего вина, долго вспоминал темными вечерами, надеясь больше никогда не увидеть подобного. Молодые мужчины, только недавно начавшие брить редкие волоски на подбородке и щеках, выхватили из-под плащей пистоли и, не говоря ни слова, почти в упор расстреляли сидящих напротив них панов. Те попытались укрыться за дубовым столом, опрокинув его, но пришлые воины попросту обошли выживших с боков и, не доводя дело до сшибки в рукопашную, расстреляли лежащих ляхов прямо на полу, не дав подняться. Кровь алыми ручейками стекала куда-то в щель пола возле стены. Пол из толстых тесаных досок, привыкший к пиву и крови после очередного мордобоя, с жадностью впитал темную кровь ляхов, но, быстро насытившись, пропускал алые ручейки дальше.

Лишь один человек не был убит и, более того, даже не ранен, но он почему-то оцепенел. Генерал Ностиц обреченно смотрел на хмурое лицо сержанта Ходова...

На следующий день после происшествия в трактире «Добрый Михал» появились разгневанные шляхтичи. Прождав высокочтимого гостя, отряд вассалов Лещинского решил поискать генерала в ближайших трактирах: мало ли как бывает? Сами ляхи частенько позволяли себе на белорусских и украинских землях не только неделями просиживать на постоялых дворах, но порой и сжигать неприглянувшееся заведение, особенно если у них не было денег для оплаты постоя.

Каково же были их удивление и злость, когда бледный, трясущийся от страха трактирщик поведал им о вчерашней бойне. Не утаив ничего, а то и приукрасив пару моментов, нарочно выгораживая себя, Михал окончательно уверовал в собственную безопасность. На вопрос о том, что стало с генералом, хозяин заведения ничего вразумительного не сказал, единственное, о чем узнали шляхтичи – Ностица неизвестные воины увезли на юго-запад, к границе Священной Римской империи. Не теряя времени, отряд бросился вдогонку за убийцами сиятельных панов, начисто позабывших о хороших манерах.

Лишь спустя два дня по дороге на Познань отряд наткнулся на лесника, рассказавшего им о десятке всадников, несколько дней назад заночевавших на одной из полян в перелеске неподалеку. Сам лесник там не был, потому как провалялся эти дни дома, мучимый чахоткой. Обретя вновь надежду, шляхтичи бросились по следам похитителей.

Через час конники оказались на указанной лесником поляне. Небольшой пятачок был вытоптан, но, внимательно приглядевшись, можно было заметить сломанные ветки кустарника, где недолго стояли лошади. Но на это никто из поляков не обратил внимания. Все глядели на убитого генерала...

– Что вы собираетесь со мной делать? – генерал Ностиц спокойно смотрел на молодых воинов. Страха и паники не было. Да и откуда она возьмется у боевого генерала? Другое дело, что душонка у командующего черная и убогая, лживая, но ведь одно другому не мешает?

Правда некоторые считают, что личные качества влияют на выполнение некоторых заданий, мол, если подлец, то и методы его будут подлыми. Правильно, так и будет, но ведь дело будет сделано, а на войне, как на войне, всякий метод хорош, если приносит нужный результат. Хм... нет, не всякий, есть те, которые совершать нельзя никоим образом: казнить стариков и детей.

– То, что заслужил, – коротко ответил Андрей.

Ни на какие вопросы Ностица воины больше не отвечали. Проскакав рысью пару часов, отряд свернул на лесную тропинку, проезжая глубже в лес. Пробираясь сквозь лесную чащу, они в конце концов оказались на небольшой поляне. Каждый воин занялся своими делами: кто-то кормил коней, кто-то таскал хворост, а кто-то собирал треногу.

– Скажите, для чего это? – глядя на приготовления «волчат», не выдержал генерал.

– Помолчи, предатель, на небе тебе все зачтется, – раздраженно ответил сержант, нервно покусывая губы. Ему сейчас предстояло сделать то, чему их не учили в корпусе. Хладнокровно убивать людей в корпусе не учили, потому как мало кто решится на такое – выбор не для слабых духом.

Между тем с заводного коня сняли пару солдатских мешков, в которые сложили найденные при генерале деньги. Костерок под треногой весело облизывал хворост, небольшая железная чаша постепенно краснела.

– Сыпьте пару горстей, больше не надо, остальное сдадим в казну.

По указу государя все мероприятия, связанные с поимкой преступников и захватом их имущества, давали право воинам, выполнившим захват, на четверть от суммы трофеев, исключая вещи, входящие в приложение Указа. До сего указа солдат имел неоговоренное ни одним документом право на мелкое мародерство после боя. Сейчас вся добыча сдавалась в казну взвода, где составлялся отдельный список трофеев, после чего копия списка уходила в штаб полка, а вещи сгружались в полковую казну для дальнейшей транспортировки на склад.

С образованием министерств многие приказы расформировали или перевели под руку управления министерств. Так, к примеру учрежденная в 1699 году Ратуша целиком вошла в состав Минфина. Оказался расформирован Преображенский, дав ценные кадры обновленному ведомству с более широкими полномочиями.

Отвлекшись от дум, Ходов с отвращением посмотрел на посеревшего немца. Вообще в России немцами называли всех иностранцев-европейцев, а кто из них голландец, француз, цесарец – неважно. Сказано немец и все.

Генерал Ностиц понявший, что суда над ним не будет, почувствовал скользкий комок в горле. Запах прелой травы и испарений был премерзким. Глянув на копошащихся возле треноги «волчат», сержант увидел их бледные лица, красные болезненные глаза.

«Чтоб я еще эту дрянь варить кого-то заставил? Да ни за что!» – Андрей готов просто заколоть генерала, а варево вылить – золото-то после варки станет мусором, но приказ князя-кесаря четок и двусмысленности не подразумевает – казнь должна быть показательной.

– Начинаем...

Через десять минут на поляне не осталось ни одного витязя. Одинокий труп предателя вкопали по пояс, локти связали сзади и закрепили на колышке за спиной. По лицу мертвого Ностица стекали ручейки ярко-желтого цвета: изо рта сочилась струйка расплавленного золота, застывшего на глазах «волчат». Чуть в стороне от места казни, в утоптанной траве земля впитывала остатки пищи «волчат». Рвотные позывы долго сотрясали каждого из них, сам сержант Ходов побледнел, посерел лицом, успел дойти до края поляны и, уже не сдерживаясь, упал на колени, опустошая желудок.

После ухода «безопасников» в траве остался лежать черпак с золотыми разводами на стенках, вымазанный грязью и пеплом недавнего костра.

Середина апреля 1712 года от Р. Х.

Утрехт

Раннее утро. Город просыпался следом за небесными птахами, весело щебечущими незатейливые переливы, словно цикады в ночной тишине. Алые лучи восходящего светила давно окрасили светлые фасады выбеленных домов, придали им таинственный, несколько мистический антураж.

По центральной улице города бодро прошел патруль стражников: лица квадратные, как у бульдогов; одетые в оранжево-черные камзолы с мушкетами наперевес, они волей-неволей вызывают должное уважение к законам города, столь удачно «сдобренное» силовой дубиной в лице многочисленных патрулей.

Уже больше года в Утрехте решаются вопросы о мировом соглашении между столпами европейской политики: Франции и Великобритании. Вообще странно слышать о стране, еще недавно не существовавшей. Да-да, именно о последней! Какого черта спросите вы? Мол, вот же она, повелительница морей и океанов, гроза Нидерландов, Испании и Франции. Но нет, как бы ни кичилась Великобритания своими победами, они в ее истории все без исключения выглядят куцыми, слабыми и даже больше – невзрачными, все «сливки», цвет геройских побед сняла Англия. Кто бы мог подумать, что шотландский монарх когда-нибудь займет английский престол? Вот то-то же и нынешняя королева в юности об этом если и мечтала, то только плача ночью в подушку, заливая горючими слезами впустую убитую юность. Среди шлюх, сук и дешевых комплиментов...

Еще три-четыре года – и минет десятилетие, как Шотландия и Англия объединились под одной рукой. Стюарты – древняя фамилия Туманного Альбиона, они долго ждали и, наконец, получили то, к чему стремились со времен Вильяма Уоллеса. Как жестоко порой смотреть правде в глаза... Кто бы подумал, что чопорные джентльмены согласятся видеть на престоле Плантагенетов давнего заклятого врага?

Судьба видимо. От этой чертовки никуда не денешься: попадешь под пулю, угодишь на штык ретивого гвардейца, а быть может, потонешь, принимая ванну в чугунной галоше. Жизнь-то штука странная – одним помогает, других больно ударяет, порой с летальным исходом. И дело не в том, что кто-то счастливчик, а кто-то неудачник, вовсе нет, мир-то однобок: как ты к нему относишься, так и он к тебе. Любезностью на любезность, плевком на плевок отвечает. Закон сохранения энергии, пусть даже такой непостоянной, как гармония всего сущего.

Сейчас судьба сотен тысяч человек решалась в большом красивом доме города. Недалеко от вычурного новомодного фонтана расположилась утрехтская градоначальникия, возле нее яркой вывеской, выкованной мастером-кузнецом, выделялся венецианский банк. Но ни первое, ни второе здание не могли претендовать на историческую значимость – европейские вопросы решались в доме барона де Куано, бесславно сгинувшего в этой войне и не оставившего ни одного прямого наследника. Хотя, скорее всего, наследники пока еще не знают о столь «трагичной» для них новости.

Трехэтажный красавец-особняк с синими портьерами на окнах выделялся на общем фоне некоторой мрачностью, чтобы там ни говорили ценители искусства, но мирные переговоры под стать антуражу дома проходили со скрипом, долгими перерывами, «хлопаньем дверьми», во вселенских обидах друг на друга.

Никто не предполагал, что все пойдет наперекосяк. Многие европейские вершители судеб хотели принять участие в новом переделе сочного пирога под названием «мировое господство», но вот беда – к праздничному столу допустили немногих, вначале их вообще было двое. Однако, какие бы секреты ни скрывались, в городе слухи о переговорах между англичанами и французами становились настойчивей, живей, насыщенней.

В результате спустя два месяца после начала переговоров Великобритании пришлось уведомить союзников об этом. Первая реакция стран-союзниц оказалась вполне адекватной: ор, взаимные претензии, исчерпавшиеся после крупных преференций. Но ближе к зиме страсти немного утихли, да и позиционная война недавнего европейского гегемона – Франции – не могли принести пользы воюющим странам. Их бюджет, и без того дырявый, как одежды нищего на паперти, грозил превратиться в бездонную яму с бесконечными кредитными долгами. Только банкирские дома Италии по-прежнему находились в заметном плюсе, даже алжирские пираты не мешали им осуществлять экономическую экспансию в странах «второго эшелона». Затевать опасные игры с великими державами итальянцы не рисковали – армии наемников, надежно прикрывающие границы от соседей-недоростков, против нескольких десятков регулярных полков никуда не годились. Так что выход из сложившейся ситуации был один: скорейшее заключение выгодного для всех воюющих стран мирного договора.

И вот в январе этого года цесарцы попытались помешать двусторонним переговорам англичан и французов. Для этого он послали на переговоры к королеве Анне принца Евгения Савойского, но с самого начала разговор прославленного полководца с английской королевой не задался. Что именно произошло – неизвестно, главное в итоге цесарские посланники уплыли на материк, не добившись ни одной гарантии со стороны Англии. Мирные переговоры продолжились...

В том же месяце в Утрехте продолжился мирный конгресс. В нем приняли участие: Франция, Великобритания, Голландия, Савойя, Португалия и Пруссия. Испания примиряться с врагами на выдвинутых ими условиях отказалась, благо что, вернув Гибралтар и остров Менорку, кабальеро восстановили некогда пошатнувшиеся на полуострове позиции, особенно после того, как войска под командованием генерала Рамиреса захватили последний оплот мятежных дворян – Барселону.

Осада столицы мятежников с легкой подачи арагонских провинций и басков началась сразу же, как только дворяне получили минимум провианта и пороха для артиллерии. Что-что, а воевать испанская аристократия любила, сия любовь проигрывала разве что предпочтениям к роскоши и золоту. В течение трех недель по городу велось артиллерийское бомбометание, но особых результатов оно не принесло. Впрочем, подобному исходу генерал Рамирес не удивился: Барселона – крепкий орешек, и одной артиллерийской подготовкой здесь явно не отделаешься. Первый штурм города начался на 23-й день осады за час до восхода солнца. Как в старину, к крепостным стенам шли солдаты с лестницами и фашинами, несли мушкеты на плечах и с содроганием глядели на серые каменные зубцы. Где-то между ними суетились осажденные, готовящие «сюрпризы» солдатам Филиппа. Единственное, что отличало идущих на штурм испанцев от своих давних предков времен Конкисты, так это отсутствие медленно катящегося к главным воротам тарана. Свинцовый град проредил атакующих еще на подходе, картечь вырывала из шеренг десятки воинов, но упрямые гишпанцы продолжали путь, теряя братьев и друзей. У басков, идущих в первой атакующей волне, сильны именно семейные кровные узы, настолько сильны, что даже кровавые стычки враждующих семейств цивилизованной Испании покажутся детскими забавами по сравнению с отстаиванием чести у горского племени.

Осада Барселоны грозила затянуться на многие месяцы. Город-порт мог не переживать о голоде: морепродукты всегда под боком. Единственная возможность полной блокады – наличие сильного флота на рейде и сети по периметру выхода из бухты. Но за неимением такового испанцы, словно слепые котята, раз за разом натыкались на серые холодные крепостные стены, оставляя под ними с каждым новым штурмом сотни трупов.

Сколько бы потеряли осаждающие воинов, неизвестно, но счет шел бы на тысячи жизней. Но вот в одну из безлунных ночей на городских стенах, впритык подходящих к воде, разгорелся бой. Славянские наемники, отличившиеся в захвате Гибралтара, вновь доказывали кабальеро отличную выучку и стойкость. Никто из офицеров толком не знал, откуда появился сводный, полностью укомплектованный полк сорвиголов. По прибытию отдельный Иноземный полк^[1] разделили на два батальона, по восемьсот человек в каждом. Второму батальону пришлось штурмовать ночью крепостные стены Барселоны, так как первый батальон славян-наемников ушел в противоположную сторону – к границе Португалии.

В первые минуты ночного боя наемники сумели оттеснить осажденных на пару сотен метров в глубь города. Продвигаться дальше они не решились: без помощи остальных полков в мятежном городе делать нечего. Теряя каждого седьмого солдата, славяне под огнем горожан открыли створки ворот, оставаясь на месте, они отбивали атаку за атакой до тех пор, пока в них не влетела королевская кавалерия. От двух рот наемников в живых осталось 117 человек, раненые и уставшие, они буквально попадали без сил там, где рубились с вражескими пехотинцами, которые быстро ретировались в глубь извилистых городских улочек, где за время осады успели построить немало баррикад. Вот только ворвавшаяся в распахнутые ворота армия генерала Рамиреса неудержимым валом пронеслась по Барселоне, сметая на пути любое укрепление, заливая ало-черной кровью мостовые; словно в отместку за последние десять лет поражений монархисты резали всех горожан, не разбирая, кто сдается, а кто действительно сопротивляется из последних сил. Королевские солдаты за три дня полностью уничтожили жемчужину Пиренейского полуострова. Монархи никогда не прощают предателей, ну а если это не один человек, а целый город или даже провинция, то чаще всего кара становится кровавой и безжалостной. Так что, отдав приказ разграбить Барселону, Филипп просто оставил угрюмую памятку в назидание потомкам...

– Маркиз, не кажется ли вам, что пора наконец припугнуть испанца?

В большом, просторном зале трехэтажного особняка сидели всего два человека, иногда возле них появлялся слуга с подносом, ставил пару бокалов вина и легкую закуску и тут же испарялся. Сегодня маркиз де Торси и барон Тисмар специально припозднились и не отправились домой.

Очередной день переговоров стран-союзников и Франции прошел безрезультатно, стычки на границе утихали и разгорались вновь, словно и не собрались дипломаты разных стран все вместе в одном городе. Европа любит поучать «диких» варваров в их невежестве, однако даже папуасы имеют представления о том, что такое перемирие.

– Барон, вы говорите с дворянином и человеком чести! – грузный, немного одутловатый маркиз с неприязнью уставился зелеными глазами на холеного седовласого мужчину крепкого телосложения. – Предлагать подобное, значит не уважать моего короля!

– Ну-ну, Жерар, мы прекрасно знаем, каких усилий стоит удержать расползающиеся провинции от распада твоему государю, а про Филиппа и говорить нечего. Его недавние победы, хоть и принесли глоток воздуха одиозным аристократам, положения дел не исправят – Испания обречена.

– Рано вы списали со счетов Францию. Король не позволит Испанской империи пасть, тем более что Филипп – любимый внук государя, – с усмешкой поглядел на английского дипломата маркиз.

Хотя француз и вел себя несколько вызывающе, но полностью уверенным в собственных словах он не был. Есть ли на свете хоть один дипломат, который не был бы расчетливым, способным пойти на сознательный обман в угоду родному Отечеству? Нет, таковых просто быть не может, специфика сей профессии не позволяет быть благородным, аки рыцарь Средневековья. Правда, если взять запорожских рыцарей, то для них подобная практика вполне приемлема...

Как бы там ни было, но в мире есть место всякому...

– Если бы королева пожелала, как вы говорите «списать» французов со счетов, то мы бы с вами не разговаривали...

– Что-то вы заговариваетесь, дорогой барон. Королева пусть и правит, но за парламентом имеется весомое слово. Герцог Мальборо отошел от дел, его влияния хватит разве что созвать палату общин, да и то... – маркиз безмятежно посмотрел в прищуренные глаза коллеги и незамысловато покрутил левым запястьем в воздухе. Мол, судьба иногда выдает такие «па», что ее перипетии порой бывают непредсказуемы, как весенний ураган на побережье.

– Тут вы правы, – кисло ответил Тисмар.

Англичанину было неприятно вспоминать инцидент, приведший к опале всесильного герцога. После взятия Лилля, то есть посрамления французского короля, которого потеря сей жемчужины потрясла сильнее прошлых поражений, вместе взятых, по английскому двору поползли слухи о том, что Людовик подкупил герцога за три миллиона французских крон. Тот должен был снять осаду с Лилля, но подкуп не завершился, генерал Уэбб разбил армию французов, и город пал. Однако факт остается фактом – инцидент случился. Кроме того, супруга Мальборо явилась на прием к королеве в честь взятия Лилля со свитой большей, чем у королевы. А какому монарху понравится возвышение вассала, тем более, если на троне сидит королева, пускай даже этот вассал – верная любимая подруга?

Да и чего скрывать, после отставки Мальборо альянс стал ослабевать. Виги, поддерживающие военные действия против Испании и ее колоний, отошли на задний план, их сменили более миролюбивые тори. На смену генералу Мальборо из Великобритании прибыл герцог Ормонд, давний противник и заклятый соперник бывшего властолюбивого фаворита королевского двора. Только благодаря ему французы смогли за несколько месяцев вернуть утраченные ранее земли. Герцог попросту вывел британские войска из состава союзнической армии, по приказу королевы и совета пэров. Не воспользоваться столь удобным моментом генерал Виллар просто не мог, так что статус-кво восстановился крайне быстро...

– У меня для вашего короля есть предложение, – нехотя сказал барон Тисмар. Судя по всему, подобная прямолинейность ему не нравилась, однако указания к желаемому результату получены, и значит, их необходимо выполнить как можно скорее.

– Извольте, буду крайне рад их услышать, – улыбнулся маркиз, с хитринкой поглядывая на чопорного английского аристократа.

– Великобритания предлагает следующие условия: Филипп Пятый признается нами королем Испании и ее заморских владений, но при условии его отказа, как, впрочем, и его наследников от прав на французский престол...

– Думаю, это условие не вызовет нареканий даже у самого Филиппа, – согласно кивнул маркиз, пригубив бокал вина.

– Далее... Испания обязана уступить Савойскому герцогству Сицилию, а Великобритания должна получить обратно отвоеванные Гибралтар и Менорку. Ну а в завершение скажу, что Испания обязана предоставить моей стране право на единоличную продажу рабов Африки в испанских колониях Америки, – барон спокойно посмотрел на возмущенное лицо коллеги.

– Глупость! Простите, сэр, но где вы слышали, чтобы кто-нибудь отдавал собственные земли, отвоеванные у врага? Испанец не пойдет на это, также о Гибралтаре с островом забудьте, это предложение король-солнце не поддержит.

– Хорошо, исключение принимается, но все остальное останется как есть.

– Предварительно, может, и да, но потом кое-что изменится. Впрочем, оставим пока этот разговор, у нас есть более важные дела о прошлых требованиях Великобритании, – на этот раз маркиз неприязненно скривился, демонстрируя тем самым личное отношение к решению возникшей проблемы. – Мой государь согласен на то, чтобы Франция отдала англичанам ряд владений в Северной Америке. В частности, Новую Шотландию, острова Сент-Кристофер и Ньюфаундленд, кроме того, королевство обязуется срыть все укрепления Дюнкерка.

– Что ж, раз договоренность достигнута, думаю, нам стоит поторопить излишне мстительных голландцев и мелкие княжества Германии и принять выгодную нам резолюцию, – усмехнулся барон Тисмар.

– Сделайте милость, – кисло улыбнулся маркиз.

Как бы ни были завуалированы слова англичанина, но их суть видна и невооруженным взглядом – Французская Гегемония в Европе исчезла! И подорвал ее, как бы не глупо сие звучало – сам король-солнце.

И все-таки Франция сохранила границы почти нетронутыми, разве что придется отступиться от восточных графств: Гелдерна и Нефшателя. Но разве столь малые уступки не капля в море? Осталось только подвести Филиппа Испанского к идее принятия столь невыгодных ему условий, а с другой стороны, что ему еще остается делать? Владения в Италии почти все потеряны, разве что в Сицилии идет вялая партизанская война, да в Сардинии порой возникали и столь же быстро пропадали стихийные восстания благородных донов, прикормленных Испанским королевством. Если кардинал Альберони не придумает ничего, то его Отечество навсегда потеряет лидирующую позицию в Европе...

Глава 3

27 апреля 1712 год от Р. Х.

Дамгартен

Пыль темным облаком вздымалась высоко в небо, скрывая движение нескончаемых колонн солдат в сине-голубых мундирах. По бокам людской реки то и дело проносились конные разъезды – два полка кавалерии шли в авангарде далеко впереди основных сил.

Мушкетеры с улыбками на обветренных лицах предвкушали скорую битву. Они могли радоваться: русских поблизости нет, одни датчане и саксонцы, а уж их-то шведы побьют, как пить дать. В свою счастливую звезду верил каждый солдат и офицер. Идя походным строем, свейские воины оглядывались по сторонам: летучие отряды русских – корволанты – научили их опасаться незнакомых мест.

Тактика русских войск, применяемая в 1708–1709 годах, оказалась на удивление действенной, приносящей плоды. Она и в последующие годы применялась не раз. Единственное, что стоит сказать, так то, что сражений со шведами как таковых больше не было, только осадные работы, штурмы и преследование отступающего противника. Только генерал-поручик Голицын вместе с Бутурлиным и Третьяком отбивали одну крепость за другой, выживая свеев с методичностью кряжистого деревенского хлебопашца, боронующего чернозем.

И вот теперь, когда в Померанию прибыло пополнение с берегов Швеции, генерал Стенбок, заручившись поддержкой своего короля, выступил к Мекленбургу. Осаду Висмара Стенбок решил снять оригинальным способом – заставить датского короля Фредерика Четвертого вернуться в родные земли, отбивать атаку шведской армии.

– Господин генерал, впереди стоят лагерем полки датчан! – Капитан Жильц осадил коня рядом с Стенбоком, замер в ожидании дальнейших приказов.

Командующий, недолго думая, отдал приказ готовиться к атаке пехотным полкам, а сам во главе кавалерийских полков поскакал к вражескому лагерю – лично осмотреть диспозицию противника никогда лишним не будет.

Но стоило командующему оказаться на месте, как он услышал звуки разгорающегося впереди боя: в низине, под холмом спешно сворачивались пехотные полки датчан, а по периметру недавнего лагеря сновала туда-сюда малочисленная конница. По-видимому, кто-то из полковников приказал провести разведку боем, а датские кавалеристы не выдержали и набросились на обнаглевших малочисленных шведов. Однако численное превосходство не помогло датчанам: вскоре к первой партии шведов поспели на помощь пара эскадронов кавалерии. Стычка окончилась плачевно для солдат короля Фредерика: почти полсотни конников оказались взяты в плен, а около дюжины лежали мертвыми на земле.

– Резво они с места убежали, неужели и дальше извечные враги будут воевать именно так? – весело заметил генерал, приторачивая смотровую трубу к седлу.

– Скорее всего разъезд успел предупредить командующего отрядом о нашем приближении, господин, иначе они не ушли бы без боя, все-таки противники не трусы... – вступился за врагов немолодой премьер-майор Берлиц.

– Не знаю, Генрих, прав ли ты. Я за двенадцать лет непрерывной войны многого насмотрелся и повидал: и как неуклюжие лапотники становятся первоклассными солдатами, и как первоклассные солдаты опускаются до уровня разбойников, потому что в рюкзаке кроме прошлогодней хлебной крошки давно ничего нет, – генерал слегка нахмурился, жилистая ладонь сжала эфес кавалерийской тяжелой шпаги, стоящей на вооружении у шведской армии вместе с палашами.

Спустя день после отступления датчан армия Стенбока вошла в Дамгартен. Он ничем не отличался от сотен немецких городов, разве что издавна находился на «спорных» территориях Дании и Пруссии, а вот теперь и Швеции, пытающейся хоть как-то выправить ситуацию на материке.

После Полтавы и Переволочны армия шведов потеряла главные силы – гвардейские королевские полки. Однако флот шведов продолжал оставаться в силе, чуть ли не единолично властвуя на Балтике. Единственный соперник – Дания, будто не воюет с соседом, ее корабли стоят на рейде, а при встрече уклоняются от боя, лишь изредка обмениваются дежурными залпами, чаще всего попадающими в молоко. Возможно, подобное происходит из-за скудности ума короля Фредерика. Как бы там ни было, но шведы смогли подтянуть резервы в Померанию и оттуда совершить бросок в глубь вражеских территорий.

Генерал Стенбок принял единственно верное решение – разбить армии противника поодиночке, пока Россия скована войной с Османской Портой. И действия датчан, снявших осаду с Висмара, лучшее тому подтверждение. Что бы ни говорили о Карле плохого, мол, у него нет мышления стратега, он не политик. Упреки справедливы и более чем уместны, но вот что касается армии...

Король умело выбрал высших военачальников. Они способны сражаться с противником, невзирая на его количество, драться словно львы. Правда без умелых обученных солдат умение самих командиров блекнет, как блекнет краска художника на грязном холсте. И вот сейчас Стенбок показал соседям, что еще рано списывать со счетов шведов.

– Господин, к вам просится посыльный от Королевского Совета, – молодой адъютант граф Дилмар, прошедший с генералом не одну сотню верст, вошел в кабинет командующего, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В последнее время у Швеции начались серьезные проблемы с продовольствием. Все из-за действий России в Финляндии, издавна являющейся чуть ли не единственным источником мяса, молока и древесины. Блокировав Таммерфорс и Тавосгус, русские войска закрыли для метрополии процентов на сорок первостепенные, важные поставки из финских земель. Пускай Або продолжает держаться, но в шхерах рыскают юркие бригантины и галеры России; не вступая с королевским флотом в открытое противостояние на море, они умудряются прерывать сообщение между портами, заставляя снаряжать конвои для охраны транспортов.

Заключение мира с Данией или Саксонией, вкупе с Польшей, позволит Швеции высвободить часть сил для войны с Россией, продержаться еще немного времени, до той поры, пока удача не соизволит явиться сиятельному шведскому монарху.

– Зови, – генерал устало откинулся в кресле, его веки слегка смежились.

– Господин генерал?

Дверь приоткрылась, в нее вошел плотного телосложения невысокий мужчина преклонных лет, если приглядеться, то в нем можно узнать давнего моряка, оставившего любимое занятие во имя достижения личных целей. Обветренное лицо моремана, обрамленное роскошными усами, внушало невольное уважение.

– О! Ульрих, какими судьбами? – генерал несказанно удивился, увидев знакомое лицо.

– А я думал, не узнаешь старого приятеля, – улыбнулся посланник королевского совета.

– Тебя, старого лиса, невозможно забыть, мой друг.

– Прям-таки и лиса...

– И какого лиса, самого матерого и битого жизнью! – Стенбок между тем выдвинул нижний ящик комода, достал темную бутылку и пару небольших серебряных кубков. Плеснул по паре темно-рубиновых капель на дно древних фужеров, после чего протянул один из кубков посланнику. – За встречу!

Тот с удовольствием пригубил чудный напиток. Даже графам не часто удается попробовать «Бургундское» – чуть ли не самое дорогое вино в мире.

– Что бы там ни говорили о французах, но толк в винах они знают... – Ульрих задумчиво повертел в руках кубок.

– Тут ты прав, эту бутылочку мне подарил маркиз де Ляферш. Честно сказать, ее я вожу с собой, скорее, как талисман и храню для подобных встреч, – генерал любовно погладил пузатую емкость и с великим сожалением убрал обратно в ящик комода.

– Она того стоит.

– Так чего хотят министры, дорогой граф?

Незаметно в кабинете появился адъютант Стенбока, принес непочатую бутыль вина попроще, пару кубков и легкой снеди: лучше беседовать в приятной обстановке. Генерал его словно и не заметил, как, впрочем, и посланник Королевского Совета. Вообще в шведской армии принято прислуживать, особенно это видно в отношениях адъютантов и высших офицеров. Вряд ли кто вспомнит, откуда взялась подобная традиция. С одной стороны, она вроде как и нужная, но если разобраться, то по сути адъютанты не нужны. Зато необходимы услуги, которые они оказывают офицерам, значит, проще оставить денщика или трех, к примеру, на довольствие самого генерала или полковника. Но шведы, как и остальные европейцы, большие консерваторы, менять вряд ли что-либо будут.

– Известно нам, что русский государь застрял на юге и почти все его войска сражаются с турками, даже корпус князя Долгорукого из Речи Посполитой вызвал.

– Ну и что? Это нам на руку.

– Конечно, но русские, воюя с Портой, не забывают и о нас, – задумчиво сказал граф Нивер. – Финляндия через год-два может вовсе оказаться закрытой для нас, единственное, что нас спасает – так это флот. У русских его нет и быть не может, ну, не считая их лоханок речных.

– Так в чем дело, друг? Сейчас Данию принудим к миру, а после и про саксонского курфюста не забудем. Ну а с Россией один на один воевать... – генерал поставил на стол кубок с вином, провел пальцами по дужке и горько сказал: – Бесполезно с ней воевать. Особенно теперь, когда армии у нас как таковой нет. В полках одни новобранцы, ветеранов осталась четверть от тех, кто был до Полтавы. Все мужи в земле лежат или в русских городах и весях томятся. Слышал я, будто царь им помилование обещал, если труд их достойным окажется.

– Царь Алексей обещал им нескорое помилование и даже свободный выкуп нашему королю предложил, а тот не согласился. Мол, солдаты, сдались добровольно, так пусть теперь гниют в русских болотах на каторге.

– Не хорошо это, – сквозь зубы тихо прошипел генерал. – Если к людям как к скотам относиться, то не долго и...

– Что не долго? – навострил уши посланник.

– Не долго без них остаться, – нашелся Стенбок.

– Тут ты прав, друг. Но не будем отвлекаться: Королевский Совет желает, чтобы датский король как можно скорее отпал от союза или на крайний случай был на долго нейтрализован, – граф Нивер поднял кубок, будто произнес тост.

– Это все? – брови генерала поползли вверх. – Ты, Ульрих, хочешь сказать, что проделал этот путь для подобной чуши?!

Стенбок, сохраняющий хладнокровие на поле боя, сейчас несколько забылся и повысил голос. Шутка ли терпеть изощренное издевательство над собой, пусть даже и от давнего приятеля? Граф Нивер ничего не ответил, загадочно хмыкнул и продолжил неторопливо пить вино.

– Что ты молчишь? Думаешь, я тупой солдафон, граф? Говори, зачем прибыл, Совету не по нраву мои победы? – успокоившись, потребовал Стенбок, барабаня пальцами по столу.

– Успокойся, друг, дело не в тебе. Но, может статься, что в тебе, смотря как к этому отнестись. Русский посол в Дании – князь Долгорукий – передал Королевскому Совету интересное предложение от царя.

– Какое такое предложение? – брови генерала слегка изогнулись. Стенбок не любил недомолвок и по-солдатски требовал от подчиненных ясности в разговоре, сейчас же дворцовые ужимки графа Нивера злили пуще удачной контратаки противника.

– Мир желает заключить царь...

– Ну, два раза королю нашему еще батюшка нынешнего царя предлагал заключить мир, но, как ты знаешь, московиты захотели откусить слишком большой кусок. Им, видишь ли, Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и всю Карелию захотелось...

– Все так, но теперь обстоятельства изменились, так как король передал Королевскому Совету право принимать первичные решения, то министры решили послать для тайных переговоров облеченного доверием человека, – граф тонко улыбнулся.

– Хорошо, но я-то здесь причем? Или ты предлагаешь захватить русского посла и привезти к тебе?

– Боже упаси от подобного! Просто, ты единственный, кто должен знать о моей миссии, для остальных я придворный, проверяющий гарнизоны Померании, – терпеливо объяснил Стенбоку Ульрих.

– Не нравится мне это, – прекратив барабанить по столу, сказал генерал, глядя поверх головы графа.

– Напротив – это предложение сулит немалые выгоды. Пусть мы потеряем земли здесь, но сможем получить их в другом месте, – тихо засмеялся граф.

Он вообще был человеком жизнерадостным, старался смотреть в будущее только со светлой стороны, но не забывал и о реалиях настоящего. Не зря он год от года находился при дворе, умело лавируя между противоборствующими «китами».

На следующий день королевский посланник отбыл на проверку ближайших крепостей, взяв с собой кавалерийский эскадрон. Зачем ему понадобилась подобная охрана, никто из офицеров не знал, а спросить у командующего нельзя – не по чину вопрос. Поэтому уже вечером в офицерском клубе ходила байка о недалекости и напыщенности графа Нивера, пожелавшего чрезмерной помпезности для собственной персоны в заурядной поездке.

Ни один из офицеров так и не узнал, что в крепость граф не заезжал, предпочитая проехаться чуть дальше. В местечко Зуттен...

7 мая 1712 год от Р. Х.

Москва

Столичные улицы, только недавно окончательно сбросившие зимний панцирь, оживлялись. По-весеннему разыгравшееся солнце вселяло в сердца людей толику радости.

Первопрестольная, повидавшая на своем веку всякого, словно замерла в ожидании вестей с театров военных действий. Так получилось, что государю срочно понадобилось отбыть из армии: дела государственные важнее сиюминутного порыва. В конце концов, фельдмаршал, вкупе с почти полным Генштабом под боком, разбираются в армейских аспектах лучше царя Алексея. Да и чего скрывать, основная движимая сила и энергия ими уже получена, петровские артикулы и Воинский Устав проработаны, разосланы по полкам в виде тоненьких книжек в кожаном переплете: главный воинский документ должен быть надежно защищен от влияния непогоды, а по возможности и времени тоже.

Солдатские и кавалерийские правила мало чем отличаются друг от друга, не считая боевых действий. Недаром Петр Великий любил драгун. Они мобильны, обучены пехотным и конным экзерцициям, правда нет той монолитности, которая присуща четко разделенным полкам. Все же уделяя внимание определенному виду подготовки, добьешься много большего, нежели при распылении сил. Именно поэтому как таковые драгуны уже в течение пары лет не используются как пехотные части, все внимание уделено исключительно кавалерийской тактике и выучке.

Проводя малые реформы в армии и флоте, молодой царь поневоле опирался на гвардейские полки – лучшие из лучших, самые боеспособные и закаленные. Армейские и флотские чины, введенные еще отцом Алексея, остались без изменений, но сама структура армии несколько изменилась. Коренным образом менять строевые приемы во время войны не следует, однако, если раньше в плутонге были две дюжины солдат под командованием в лучшем случае трех унтер-офицеров, то теперь над каждой пятеркой солдат один командир – капрал. В итоге получаем на плутонг – сиречь взвод – пять командиров: четыре капрала и один сержант. Подобная структура мало того, что сильно раздувала нижние чины, так еще и несколько принижала капралов как командиров, теперь-то в подчинении у них людей меньше, а значит, и возможностей тоже. Однако в силу того, что за минимальную боевую единицу по Уставу принят взвод, все вопросы по применению и тактике отпадают сами по себе. Пускай отводным боем^[2] взвод сражаться не сможет, однако при случае сможет сдержать противника на важном участке. Также благодаря уменьшению количества подчиненных уровень подготовки рядовых в гвардейских полках заметно улучшился: что бы там ни говорили «гении европейской доктрины» – лучше иметь под рукой меньше хорошо подготовленных солдат, чем тупое необученное стадо. Так что оптимальная ячейка управления, несомненно, капральство! Капралы собственным примером обязаны демонстрировать рядовым отличную выучку и подготовку, не зря же повышение рядовых солдат, не владеющих грамотой и цифирью, разрешено Уставом до полноценного сержанта. Правда подняться дальше по служебной лестнице безграмотному унтер-офицеру невозможно. Повышение в чине после сержанта обязывает унтер-офицера иметь несколько большие способности, чем обладание воинским талантом. Чем больше чин – тем больше у его владельца проблем. Требуется быть грамотным человеком, чтобы справляться со всеми обязанностями собственными силами, не привлекая людей со стороны.

Во флоте же гвардейцев не было, а были морские витязи или просто морвиты, только вкусившие «прелести» службы в корабельных абордажных партиях. До развертывания и создания полноценного корабельного десанта дело пока не дошло, казна итак трещит по швам. Дыры пока еще удается заткнуть благодаря изворотливости прибыльщиков и свободных охотников на Урале и Яике, нашедших за последний год два месторождения россыпного золота. Правда мало кто знает, что командирам поисковых отрядов инструкции давал один из ближников царя.

Но проблемы государства затрагивают довольно маленькую группу лиц, в большей части напрямую заинтересованных в процветании страны: кто-то кормится от поставок в армию оружия и продовольствия, кто-то жаждет нагреть руки, и лишь малая толика людей радеет о пользе Отечеству...

Близился полдень, люди снуют по своим делам из одного конца города в другой, некоторые за день успевают объехать всю столицу не единожды: профессии у всех разные, так что ничего особенного в этом нет. Однако на фоне всеобщей сутолоки в Первопрестольной были места, где жизнь текла размеренно и умеренно: тут не бегают приказчики, служки не зазывают посетителей, не кричат разносчики снеди – в центре города давно установился подобный порядок вещей. Поселившиеся здесь купцы и дворяне не терпят сутолоки окружающего мира, предпочитая решать дела в уюте и спокойствии.

Рядом с Торговыми рядами отдельно от всех, будто огороженный невидимым занавесом, застыл деревянный трехэтажный дворец с медным флигелем – орлом на высоком шпиле. Во дворе за высоким забором растут дубы и березы, а под окнами раскинулась пара кедров. Несомненно – хоромы принадлежат богатому, знатному человеку.

В этом доме не принято суетливо бегать, сталкиваться в полумраке коридоров, как не принято обсуждать приказы хозяина или, не дай бог, не выполнить их. Легкий полумрак, прохлада в весеннюю пору – нормальное явление, лишь в отдельных комнатах натоплено так, что дышать тяжело.

Запах ароматных благовоний, раскуренных возле хозяйских покоев, освежает разум, позволяет мыслить яснее, ярче. Старый монах проносит медную дымящую курильницу по верхам каждое утро. Сегодня, как и вчера, привычного аромата не было – тело монаха, не выдержав бренной жизни, увяло, выпустив бессмертную душу в обитель счастья. Наверное, можно было бы особо не задаваться вопросом смерти старого человека, но князь, спасший его в давние времена, был обязан узнать причину кончины слуги, слишком необычно он умер: глаза покраснели, на пальцах появились странные въевшиеся разводы. От старости так не умирают.

Второй день, нарушая неуставные правила дома, в коридорах снуют безликие люди. Они приходят к хозяину, шепчут несколько слов и уходят. Мало кто из них задерживается перед очами князя больше чем на минуту-другую. Чуть поодаль от двери в кабинет, на обитом кожей стуле кемарил первый помощник хозяина – Еремей.

В кабинете за столом из мореного дуба спокойно восседает кряжистый человек, черные с проседью волосы спадают с плеч, аккуратная борода едва касается груди. На столе рядом с пустующим подсвечником лежит серый парик – дань недолгой традиции Петра Великого, все европейские излишества: кружева, бантики, жабо, парики и многое другое пришли в негодность. Нет, царь не запретил их, он о них забыл, частично вернувшись к старине, любимой большинством народа, и частично оставив намечающиеся реформаторские идеи своего отца. Разница лишь в том, что дремучесть и невежество народа Алексей Второй преодолевает не силой, как батюшка.

Возле обитого алым бархатом кресла в вырезанной из красного дерева подставке приютился небольшой деревянный жезл царского советника. Солнечный свет играет на серебряных пуговицах советника, на голове князя вместо высокой шапки из пушного зверя аккуратная кепи с двусторонним козырьком.

– М-да, Мишутка, позабавил ты меня, так позабавил, что и не знаю, как быть. С одной стороны, глянешь – батогами отходить надобно, а если приглядеться, то и впору наградить по-царски, – последний посетитель царского советника ежесекундно бледнел, краснел, вновь бледнел. Он потерял счет времени и желал одного – как можно скорее исчезнуть с глаз князя.

– Н-не надо награждать, – горло Михаила запершило.

– Ну уж нет, Мишенька, – князь покрутил в руках металлическое стило, с любовью выводя на небольшой восковой дощечке странные закорючки. – За сведения твои надобна награда, не каждый день и даже месяц в Сибири отыскивается серебряная руда. Правда плохо, что обнаружил ее грек... Как ты говоришь его зовут?

– Александр Левондиад, господин.

– Алексашка, значит. Так в чем дело, почему до сих пор грамота на завод не у нас?

– Дык, она на его имя пожалована уже, людишки-то поздно спохватились. Нынче и вовсе солдаты возле дома грека караулят, челядь говорит, будто полсотни их в Сибирь отправится...

– Так придумай что-нибудь, Миша. Не разочаровывай меня, ступай с богом.

Михаил на негнущихся ногах вышел из кабинета князя, забыв прикрыть за собой дверь:

– Еремка!

Услышав голос господина, Еремей встрепенулся, хлопнул себя по лицу пару раз: лучший способ согнать дремоту.

– Я здесь, господин, – склонился слуга.

– Говори, чего нового узнал, не зря же полдня под дверью проспал.

– Да я не спал, ни в одном глазу! – почти искренне возмутился Еремей.

– Знаю я тебя, шельмец, ну да ладно, служишь справно, так что прощаю огрехи твои, а теперь говори, чего вызнал.

– Царское прошение о членстве в Священной Римской империи отклонено, говорят, что цесарцы убоялись нас, даже старинная вотчина императоров, принадлежащая ныне нам – Лифляндия вкупе с двадцатипятитысячным войском в помощь против Франции не помогли, – почтительно начал слуга.

– Отчего ж так? Землица там справная, государь наш шведам ее обратно не отдаст, разве что англичане чего удумают, но это вряд ли, торговать с нами им нужнее, чем воевать... Ладно оставим разглагольствования, продолжай.

– Император отговорился тем, что Лифляндия по мирному договору может быть отторгнута, и тогда император обязан будет вмешаться в свару, а этого ему не нужно.

– Пускай охолонится наш молодец, а то ведь и впрямь многого захотел. Но эта весть не важна для нас, по крайней мере в ближайшем будущем, ты лучше скажи о главном, – князь нетерпеливо выбивал пальцами дробь по столешнице.

– Царское соглашение с армянами попало в наши руки, господин...

– Чьи руки? – будто ослышавшись, переспросил посуровевший царский советник.

– Ваши руки... теперь весь персидский шелк будет идти через Россию в обход Османской Порты. Шах это утвердил, а царь запретил продавать его иноземцам, только самим армянам. Так как предприятие новое, оно отошло на откуп одному из казанских купцов из рода Эбиреев. Он уже согласился продавать все партии вам, господин, по заниженным ценам, – Еремей, словно кот, увидевший сметану, расплылся в улыбке.

– Замечательно, если все пойдет, как надо, то тысяч двести червонцев за год выручим. Весть и вправду хорошая, награду получишь у Митрофана, скажешь, чтоб выдал сотню рублей, на первое время хватит, а там посмотрим.

Попрощавшись, Еремей вышел из кабинета советника, перекрестился и быстрым шагом спустился к ключнику, заодно ведавшему небольшой домашней казной князя. Получив причитающуюся ему сумму, он с чистой совестью направил стопы в любимый трактир.

Стоило верному слуге выйти, как князь расслабленно откинулся на спинку кресла. Пальцы сложились в замок, борода едва касалась груди, веки устало прикрыты. Новости, полученные сегодня, немного уняли тревогу князя, появившуюся после вчерашней неприятности.

Советник узнал, что пару недель как за его слугами ходят топтуны Берлоги. Он, может, внимания бы не обратил на эту досадную неприятность, но вот беда – прошел среди советников слух, что князь-кесарь копает под одного из высокопоставленных и влиятельных лиц. Под кого именно – никто не знал, но вот что дело началось, стало известно достоверно.

Вот и получается, что выбор князя Ромодановского мог пасть и на советника. Грешков-то у него скопилось ого-го сколько! Ну а если кесарь узнал что-то действительно серьезное, то жизнь советника отсчитывает последние дни...

– Если только я не успею первым от него избавиться, – тихий голос князя сорвал покров тишины кабинета, развеял начавшееся пустое уныние советника. – Но надо все сделать так, чтобы и комар носа не подточил, иначе треклятые бумажонки все равно укажут на меня... Черт бы побрал этого старика, все ему неймется!

Сгоряча князь с силой приложил кулаком по столу, ненароком перевернув чернильницу на чистый лист бумаги. Темная клякса быстро растеклась по желтоватому воску на дубовой дощечке, скрывая под собой едва видимые строчки тайнописи...

Конец мая 1712 года от Р. Х.

Воронеж

Я в который раз смотрю на проплывающие по Волге корабли, собранные умелыми руками местных корабелов для Южного флота. Веселые солнечные зайчики прыгают с одной мачты на другую, вселяя в людские сердца покой и надежду.

В сотнях километрах южнее сейчас бьются за идеалы русские воины, сражаются, не жалея живота ни своего, ни чужого. Сотни бойцов сдерживают натиск степняцкой орды. Потрепанные, но не сломленные воины стоят в каре и ведут огонь, протыкают штыками всадников и их коней. Артиллерийские батареи истратили боезапас, остались у них только бочки с порохом да пара зарядов картечи, не могли расчеты добраться до лагеря Конских Вод.

Как бы ни хотелось мне разорваться и успеть повсюду, но сделать это не под силу ни одному человеку, как и найти лишние силы в истощенной многолетней войной стране.

– Спой мне, – захотелось в тоскливую минуту услышать стройный, плавный и невообразимо прелестный голос любимой, заставляющий забыть всю грязь реальности, пусть на пару минут, но все-таки забыть.

Царица, отправившаяся вместе со мной и годовалым Ярославом в Воронеж, не стала ни о чем спрашивать. Она чувствует, когда слова излишни, карие искрящиеся глаза с любовью посмотрели на меня, на ее лице появилась неуверенная улыбка. Подумав немного, царица, придерживая на руках маленького карапуза, затянула один из мотивов: печальный, но оттого еще больше подходящий для моего поникшего настроения.

Песня лилась ручейком, не переставая. Молодой голос певуньи расслаблял и завораживал. Не хотелось ни о чем думать. Даже о том, что творится в землях, сопредельных с нашими. И все-таки в голове настойчиво бились десятки мыслей.

Финляндия, Кубань, Балканы, Крым... ни одна армия в мире не смогла бы вести наступательные действия на стольких направлениях. Но Россия справлялась, казна трещала, скудная промышленность не поспевала за нуждами армии и флота. В полках росла нехватка людей. Нередко случалось так, что в батальоне вместо пятисот человек едва насчитывалось триста, из которых еще полсотни больны или приданы для усиления гарнизонов и застав. На флоте нехватка состава приняла куда больший размах, кроме канониров и матросов не хватало опытных капитанов и штурманов. Флотилия гребных судов все больше разрастается, спускают на воду галеры с неполной командой, едва-едва перевалившей через необходимый минимум.

Заперев Девлет Гирея на полуострове, нам удалось обезопасить южную украину, связав его угрозой нападения. Сам хан не отрицал подобного – перед глазами у него был недавний пример кубанского собрата. Его ставка – Копыл – до сих пор покрыта пеплом и навряд ли восстановится в скором времени. После взятия Копыла по моему указу весь пленный молодняк увели в центральные губернии и на Урал.

По замыслу Генштаба следовало создать такие условия для перегоняемых степняков, чтобы через одно-два поколения возрождать величие предков было бы некому. России требуются верные Отечеству люди, а не степные перекати-поле, незнающие, где они окажутся в скором времени.

Барон Людвиг фон Алларт уныло глядел на укрепления полевой крепости: выдвинутые на позиции редуты преобразились в небольшие крепостицы, сложенные умельцами из глины и валунов. Внутри крепости, как только нескончаемые атаки крымского хана прекратились, поставили основательный лазарет для раненых: не палаточный, как было раньше, а деревянный, такой, что даже зима оказалась не страшна внутри обители больных...

Но затишье продолжалось недолго – с начала весны, как только изумрудная трава вылезла из земли и солнце иссушило грязь нескончаемых степей, крымчаки вновь осадили крепость. У Девлет Гирея просто не осталось выбора: пан или пропал. Хан лучше султана видел расклад текущей войны. Пускай сейчас русские армии воюют в опасной близости от Стамбула, но в случае нужды они придут и сюда. И если случится последнее, то само существование ханства прервется – это главный крымчак знал точно.

Момент для новой осады они выбрали удачный: из-за того, что большую часть полков пришлось отводить на зимние квартиры в русские губернии, в лагере сейчас насчитывалось чуть более четырех тысяч солдат и офицеров. И хотя подводы с боеприпасами до поры до времени подходили вовремя, воспользоваться большинством орудий не удалось: то ли извечное русское разгильдяйство, то ли неудачное стечение обстоятельств, но на пороховом складе, защищенном, казалось бы, лучше любого другого склада, появилась какая-то гниль. В итоге чуть ли не половина порохового запаса испортилась, оказавшись на земле, и нуждалась в повторном перегоне и вываривании.

– Господин генерал-поручик, татары отходят, прикажете атаковать?! – в комнату к фон Алларту вошел взмыленный бригадир Осипов; придерживая рукой ножны, он нетерпеливо глядел на командира, ожидая дальнейших указаний.

– Эх, Дима. Ну какая атака, если у нас людей только на защиту едва хватает, да и те тают, словно снег на солнцепеке. Нужно дожидаться возвращения ушедших полков. Просчитался государь, думая, что татары воспользуются моментом и пойдут на помощь сюзерену. Девлет Гирей не дурак, свои земли нам на поживу не оставит.

– Нельзя вечно защищаться, господин генерал-поручик, иначе солдаты начнут терять боевой дух, а это страшнее кавалерийской атаки в чистом поле... – бодро сказал бригадир.

– Ты конечно же прав, но оголять позиции нельзя, тем более что полки прибудут со дня на день, депеши от полковников я получил, так что дождемся их, а там и приказ царя поспеет, не зря он зимой писал, чтобы подготовили маршруты к Кизикермену, а от него и до Перекопа недалеко.

– Как прикажете, уважаемый барон, – слегка поклонился бригадир.

– Ступай, Дима, ты знаешь, когда меня нужно беспокоить, а когда не стоит...

Осипов развернулся и тихо вышел, думая о том, что генерал-поручик окончательно сник. Что бы там ни говорили головастые пустобрехи, но провести год в крепости, отражая одну атаку за другой, на враждебной территории, – это поневоле заставит задуматься об удачном завершении намеченного плана.

Командующий соврал бригадиру, как врал самому себе уже не первую неделю.

Ожидаемое подкрепление будет только через пару недель, да и то... половина солдат больны, рекруты, поступившие в этом году, в большинстве ушли на Балканы, дополнять понесшие потери после Южной кампании полки. Сейчас, сдерживая татар, корпус в Конских Водах едва ли насчитывает больше девяти тысяч человек, и это вместе с ушедшими на зимние квартиры!

Единственная надежда остается на генерал-майора Бутурлина, обещавшего поговорить с комендантом Таганрога – полтавским генералом Келиным – о дополнительной артиллерии и порохе. сами снаряды в полевой крепости имеются в избытке, но стрелять ими нельзя, пороха-то нет. Другое дело, что сам комендант без приказа царя вряд ли даст требуемое: война идет у него под носом, турецкий флот то и дело пытается азардировать Азов, а если падет он, то и Таганрог недолго продержится.

Прошло три дня с последней атаки татар. Складывается такое впечатление, что они вовсе покинули здешние места, но в столь примитивную хитрость генерал не верил, уйди хотя бы половина войска на помощь султану, и царские полки быстро дойдут до Кизикермена, а после и до Перекопа, благо, что осталось дождаться подкрепления и соответствующего приказа от государя или фельдмаршала.

– Идут, ваше высокопревосходительство! – с улыбкой на губах в кабинет генерал-поручика вбежал молодой адъютант – капитан Псковского полка Михаил Девин.

– Кто идет? – опешил от столь нелепого, вопиющего уставного нарушения Людвиг фон Алларт.

Видимо поняв, что повел себя чересчур вольно, капитан Девин смутился. Тут же вытянувшись во фрунт, щелкнув каблуками сапог с зауженным голенищем, Михаил прокашлялся, после чего сделал доклад по форме:

– Господин генерал-поручик, к полевой крепости Конские Воды с северо-востока приближаются русские полки.

Людвиг спокойно прикрыл веки, подождал десяток секунд, пока в мозгу уляжется вся информация. Движением руки отпустил адъютанта, достал из стола темную бутыль красного вина, дотянулся до любимого серебряного походного кубка и, не спеша, наполнил его на треть.

– Как приятно порой чувствовать, что ты ошибся, – хриплый тихий смех генерала вспугнул птицу, сидящую рядом с окном. – Вот только кого нам бог послал? Не Бутурлина точно, он весточку из Азова не присылал, значит, дел не завершил. Значит, остается кто-то из центральных губерний, но там все вроде как заняты в войне с Портой и Швецией. Хотя нет, кажется, генерал-майор Ренцель после ранения должен восстановиться.

За досужими размышлениями комендант полевой крепости чуть было не пропустил волнующий момент прибытия трех пехотных полков. Если посчитать вместе с теми, которые расквартированы в крепости сейчас, то получается, что под рукой Алларта собралось чуть более семи с половиной тысяч регулярных войск. Внушительная сила, если умно ей распоряжаться. Но даже не в людях дело, защитники Конских Вод с радостными лицами смотрели на входящие в широкие ворота подводы с мешками муки, гороха, с великой радостью взирали на небольшое стадо коров, гонимое одним из обозников. Осада крепости сказалась на рационе солдат, даже освященные чарки хмельного и те пришлось сократить на четверть.

– Принимайте пополнение, господин генерал!

Алларт давно привык к некоторой вольности в общении высшего офицерства, однако, несмотря на то, что он провел на службе у России последние десять лет, подобные порядки ему претили.

Взяв старого знакомого под локоть, Людвиг провел его к себе в кабинет, где расторопный стряпчий уже успел поставить пару приборов и даже нашел медную вазу, наполненную одеревеневшими пирожками.

– Вовремя ты, друг, – слегка протянув гласные, усаживаясь, сказал командующий крепостью. – Как дорога?

– А что дорога? Вполне себе, жаль только запорожцы, будто шельмецы польские, вконец обнаглели, чуть пяток подвод в первую ночь на Сечи не умыкнули, – Ренцель с улыбкой глядел на серьезное лицо генерал-поручика.

– Тут ты прав, в России так много разных народов, что порой не знаешь, от кого каких пакостей ожидать. Тех же татар казанских взять, почитай вера одна с местными степняками, ан нет, тихо ведут себя...

– Вы не правы, господин генерал-поручик, – не согласился Ренцель. – Они тихие, потому что полки в гарнизонах сидят, да близко к православным городам стоят, восстание подавят за месяц, а то и в три недели уложатся, главное ведь вовремя узнать.

– Ну не знаю, помню, бывал я там по приказу государя прошлого, полки принимал. Так ведь исправно дела велись, без показного радушия, конечно, но ведь и без злобы, – гнул свою линию Алларт.

– Может, вы и правы, – развел руками генерал-майор.

Не спрашивая больше ни о чем, барон показал старому знакомому приступать к еде, не забыв выставить графинчик с прозрачной жидкостью. Разлив по кубкам водку, генералы, не чокаясь, единым махом проглотили «огненную воду», на лицах появились довольные улыбки. Царские застолья не прошли для иноземцев бесследно, любовь к благородному напитку привилась вместе с преданностью новому Отечеству.

Монополия государства на продажу водки приносила в казну ежегодно до полутора миллионов золотых червонцев. Если учесть, что цена пятидесятипушечного фрегата в Англии, оснащенного пушками и такелажем, составляет около 75–80 тысяч рублей, то преимущества введенной монополии на столь «народный» товар неоспоримы.

– Хороша...

– Недурственно, – согласился с бароном Ренцель. – Старые запасы?

– С последнего дошедшего обоза осталось, бурдюков двадцать, не больше. Татары обнаглели настолько, что вместе с предателями-недобитками последние обозы чуть ли не под воротами заворачивали.

– Так поди посекли перебежчиков в том году или нет? – неприятно удивился Ренцель.

– Посекли, как не посечь, когда вся их кодла под картечь попала, не просто так ведь Орлика повязали. Да вот беда, среди запорожцев много гнилых разбойничьих семян осталось, они-то под зиму к хану крымчаков и перебрались, почитай тысячи две сабель.

– Государь об этом не знает.

– Знает, я об этом еще зимой ему сообщил, письмо с парой гонцов отправил.

– А он что? – заинтересовался де Ренцель.

– Приказал ждать и попусту не высовываться из крепости, а в случае удачного случая атаковать татар несколькими колоннами или каре.

– А что, дельное предложение! Против кирасир шведских подобное не пойдет, посекут пехоту, а вот против легконогих лошадок крымчаков может и выгорит идейка. Вот только откуда у государя такие познания в тактике? Ведь, насколько мне известно, с татарами он не воевал...

– Ты, Самуил, в глупости не признавайся, понимать должен, что Генштаб не просто так хлеб жует, голов умных в нем хватает. Да чего уж там, ты сам-то, небось, по приказу государя записки отсылал: о проведенных сражениях и о быте солдатском, не зря же от генералов в прошлую зиму в Москву и Киев письма рекой текли, – хмыкнул Алларт. – Но сейчас меня заботит больше, куда делись главные силы крымчаков...

Генерал-поручик не успел закончить мысль, как на главной наблюдательной вышке крепости зазвонил колокол. Прервав разговор, генералы поспешили выйти на улицу, узнать, что случилось. Нападения ожидать не приходилось – на горизонте было чисто, если не считать темных грозовых туч, медленно ползущих в сторону польских земель.

– Что произошло, если в колокол бьют? – удивился де Ренцель.

По уставу в гарнизонах в колокол бьет только в случае обнаружения пожара. В остальных случаях сигналы главным образом подают трубачи, будь то побудка, нападение врага или всеобщий сбор.

– Сейчас узнаем, – спокойно ответил барон фон Алларт.

К командующему быстро шел запыхавшийся наблюдатель с вышки, рядом с ним чуть ли не бежал сержант. Четко, без лишних движений, солдаты отдали воинское приветствие: правая ладонь замерла под козырьком темно-зеленой кепки, генералы, привыкшие за последние два года к несколько изменившимся воинским порядкам, ответили на него аналогичным образом. Разве что кепи у них был черного цвета – отличительный признак принадлежности к генеральскому званию. Унтер-офицеры, как и обычные солдаты, носили темно-зеленые кепи, обер-офицеры щеголяли в светло-синих, а штаб-офицеры – в темно-синих.

– Господин генерал-поручик, рядовой Тишкин для доклада прибыл! – солдат вытянулся во фрунт, едва не пыхтя от усердия.

– Говори.

– На юго-востоке замечен черный дым, сейчас ветер перед грозой дует северо-западный, на нас. Как бы чего плохого не приключилось, – спокойно доложил тридцатилетний воин.

– Хорошо, продолжай наблюдение, но в колокол больше не бей, если огонь пойдет дальше, тогда придешь с докладом прямиком ко мне, – Людвиг постучал ладонью по бедру, после чего приказал всем вернуться к прерванным занятиям: многие офицеры и незанятые солдаты успели подойти к генеральскому дому и теперь с интересом слушали доклад Тишина.

Вернувшись в кабинет, барон объяснил генерал-майору, что происходит в данный момент на южной стороне крепости. Он мог не говорить Ренцелю ничего. Но больно забавный вид был у последнего, так что генерал-поручик просто не удержался и поведал о последних методах «степной войны».

В силу необъятных степных просторов на южном направлении боевых действий Генштабом выработаны, а точнее, вспомнены старые войсковые хитрости, применяемые против конных орд противника. Ибо воевать против степняков по их правилам последняя глупость командующего. Ну а если потери русских сил и крымчаков будут один к одному, то по указу государя генерала следует отдать под трибунал. Хотя ряды высших офицеров после первого сражения с турками и последовавшей проверки на профессиональную пригодность уменьшились процентов на десять, квалифицированных генералов в России осталось по-прежнему довольное количество. Прощать человеческую глупость нельзя – она крайне заразна и, несомненно, приведет к жестокому, кровавому жизненному уроку.

Преимущества огнестрельного оружия перед луками, несомненно, особенно если взять его массовость в сражениях. Так что преимущество у русских войск перед татарами неоспоримо, однако в силу тактики крымчаков уклоняться от боя даже при соотношении сил один к трем Генштаб во главе с царем Алексеем решил использовать метод террора и голода на территории вблизи границ и непосредственно возле крепости Конские Воды. Кавалерии в крепости почти не осталось: за зиму многих лошадей пришлось пустить под нож из-за нехватки корма. Однако сейчас не середина лета и тем более не его конец – только май. И чтобы выжечь хотя бы минимум земель, пришлось использовать «земляное масло».

Скрытные отряды русского корпуса незаметно дошли до Кодака, где им передали закупоренные бочонки с нефтью: не все запорожцы оказались предателями и смутьянами, возможно, из-за того, что недавно озвучили указ государя о приравнивании низовой Малороссии в правах с Великороссией. С 16 апреля в день рождения сына царя Ярослава было объявлено о том, что казачьи старшины, хорунжии и прочие главенствующие лица приравниваются к дворянам, часть казаков получила пожизненный чин думных дьяков – небывалая милость для худородных. А раз есть права, то вместе с ними появляются и обязанности. Вот и стараются получившие милость царя отслужить честь почести, жаль только таких «степных рыцарей» мало.

Казаки как никто знали, что война в степи – это война всех против всех. Имея за плечами вековое противостояние против татар, они поневоле стали мастерами-диверсантами, лучшими в своем деле. Без их знаний лезть дальше в Крымское ханство Генштаб посчитал безумством: по приказу государя разработку вторжения поручили полковнику Даниилу Апостолу и генералу от кавалерии князю Меншикову. Удивительное дело, но царь все чаще допускал опального светлейшего князя к войсковым операциям и их разработкам. Чего у Алексашки не отнимешь, так это острого ума и авантюрной натуры – подобный «коктейль» необходим как воздух командующему русской конницей. Налетел – секи! Тебя в ответ ударили? Дай сдачи втрое против первого! Секи! Секи! До тех пор, пока не увидишь бегущие спины врага. Но и тогда не стой – скачи и секи!

Воевать против кочевников сложно из-за их высокой мобильности. Им ничего не стоит собраться и перегнать табуны, переселить семьи в безопасное место. Регулярным войскам трудно поймать постоянно ускользающую добычу, вот самим степнякам прервать тыловое снабжение основной армии и фуриеров намного проще. Удачно действовать против них могут разве что другие степняки – калмыки, да пара полков улан, собранных из братьев славян и мелкопоместных дворян, у которых конная выучка на порядок выше, чем у обычных драгун.

Обычная степная война имеет несколько целей: захват пастбищ, скота и рабов, трофеев, и лишь иногда вожди идут друг на друга, чтобы вырезать врага до последнего младенца. Сейчас, воюя с Россией, крымский хан мог с уверенностью сказать, что войска идут не только захватывать земли, они идут избавиться от назревшего гнойника на теле русских земель. Перед глазами Девлет Гирея был недавний пример Кубани с повальным переселением вассальных семей в центральную Россию и под Урал.

– Извини, Людвиг, но я это и так знаю, не зря генеральная курьерская служба государем создана, все мало-мальски важные тактические наработки и планы по интересующим направлениям атаки получаю вовремя, – прервал генерал-поручика Самуил Ренцель.

– Так уж и все наработки? – с хитрецой посмотрел на товарища-иноземца барон.

– По тем, на которых мой участок ответственности, – пожал плечами генерал-майор.

Разбиение линии фронта, постоянно продвигающейся в глубь вражеской территории, если и удивило генералов, то противоречия не вызвало: люди они понимающие, и нововведение приняли как подобает зрелым мужам.

– Вот! – поднял указательный палец фон Алларт. – Так что послушай, что тебе старший по званию скажет. Все-таки неполный допуск к нужным сведениям государь ввел не зря, после предательства генерала Шаца царь Алексей сильно поменял подход к секретности.

– Да, генерал подложил нам большую свинью, – тяжело вздохнул Ренцель.

Генерал-лейтенант Хайн Шац, будучи отправлен с 5-м корпусом в Померанию для наблюдения за передвижением корпуса Стенбока, предал Россию и переметнулся к врагу, сдав два полка. Остальные два полка: Калужский и Тверской вовремя отступили в Речь Посполитую. Но положение это не спасло: Карл Двенадцатый обходными путями пробрался в Штральзунд, Померанию и теперь готовился ввести в бой последние резервы. Правда в большинстве своем резерв состоял из калек-ветеранов и оголодавших крестьян, пошедших в армию исключительно из желания в кои-то веки нормально поесть.

Как докладывали разведчики, в огромном количестве осевшие в приморских балтийских городах, явление Карла сильно подогрело упавший дух шведского войска. Но, кроме того, начавшиеся было Зуттенские переговоры пришлось прервать: вспыльчивый норов короля сослужил плохую службу, примирения не случилось. Шведский король желал самолично пообщаться с юным русским царем и только после этого говорить о мире. Но как мог покинуть армию государь в переломный момент противостояния Порты и России? Кроме того, заключив тайный договор с Пруссией, Россия обязалась отдать Штетин во владение на веки вечные; подобная инициатива Алексея Второго жуть как не понравилась Карлу. Поэтому русскому государю мысль о секвестре города и прилегающих к нему земель пришлось отложить до лучших времен.

Помня о союзнических обязательствах, царь старался хоть как-то сгладить углы при заключении мира, поэтому приказал князю Долгорукому затронуть вопрос о воздержании шведов от враждебных действий против датчан и саксонцев на их исконных землях.

– Послушай, Людвиг, а правда, что прусский король вступил в союз?

– Пока эти сведения не точны, но, судя по тому, что Карл по прибытии тут же насел на ландграфа гессен-кассельского, женатого на сестре шведского короля Ульрике Елеоноре, и заключил с ним договор о взаимовыручке... Но правильно надо читать, что договор тот наступательный. Так что прусаку, уклонявшемуся от активных действий, придется ввязываться в войну. Да и столь желаемых им приобретений на севере королевства одним дипломатическим путем без войны не достичь. Достаточно вспомнить, что войска датского короля уже осаждают Штральзунд, – отстраненно заметил генерал-поручик.

Прусский король давно придерживался идеи защиты нейтральной позиции всей Немецкой империи и принадлежащих ей владений, а саму секвестрацию северных земель города представлял так, как будто соглашался из желания сохранить мир в разобщенной империи. Ну а Карл Двенадцатый по закону жанра и политики автоматически выставлялся врагом не только германской нации, но и всей Европы, который только и ждет, чтобы войти в объятые пламенем войны недра империи. Фридрих даже сделал заявление о том, что в случае надобности бескорыстно подчинится приговору, какой даст и соединенные чины Священной Римской империи.

Размышляя на отстраненные темы, проще смотреть на собственные действия, о которых начинаешь задумываться, когда слишком поздно или уже не нужно.

Оба генерала ненадолго замолчали, наблюдая в открытое окно за строевой подготовкой солдат. Зеленое полотнище флага России гордо реяло на флагштоках крепости. По Уставу полагалось, чтобы в любом войсковом соединении количеством более двух полков главенствующую роль играл принятый государственный флаг, тем самым все полки уравнивались между собой, как новички, так и ветераны Северной войны. Правда надо отдать должное смекалке главнокомандующего армией – уравнивание вышло чисто номинальным, так как в любом полку с момента создания ведется личный реестр, куда записываются все деяния: героические или позорные. А по ходу дела методом войскового ранжира происходит начисление денежного довольствия, повышение в чине и тому подобное.

Государственный флаг – зеленое полотно с золотой или серебряной каймой по краям и с Георгием Победоносцем, сражающим змия посередке, – прочно обосновался в штабах армий и корпусов. Мелкие дрязги между полковниками исчезли, правда бюрократии стало больше, но ведь для нее и существует персонал штаба. Петровские знамена за пару лет окончательно вышли из обихода, им на смену пришли знамена зеленого цвета с гербом города посередине и номером полка от данного города в правом верхнем углу полотна. Исключение составили только три гвардейских полка: Русских витязей, Семеновский и Преображенский.

Глядя на зеленое полотно, генералы думали о своем будущем. У иностранцев, приобретших вторую Родину в лице России, на то были веские основания. Пусть сейчас государь и держит подле себя опытных и верных высших офицеров, но так будет не всегда. Да и его указы об иноземных военных не внушали оптимизма не только генералам, но и штаб-офицерам. Да и как реагировать наемникам на требование пожизненной присяги государю? Пусть она пока еще не обязательна для них, рожденных за славянскими землями, но ведь время идет, и прессинг со стороны царя только усиливается. Правда надо отдать должное государю Алексею – дела, начатые Петром, он завершает с немалым успехом, вон и Порту на мирные переговоры подбил.

Два давних товарища, попавших в Россию из стран, противоборствующих друг другу, разошлись после полуночи: тем для бесед у них нашлось превеликое множество, да и вспомнить былые схватки со шведами командиры были просто обязаны. Ветераны войны все чаще и чаще ловили себя на мысли, что видят не заурядную, скучную дрязгу на окраине Европы, нет, они видят и участвуют в становлении нового мирового гиганта. Они не знали – хорошо это или плохо, командующие просто шли вперед за молодым царем, давно доказавшим право командовать...

Глава 4

Конец июня 1712 года от Р. Х.

Пловдив

Барабаны весело выбивали незатейливую дробь, иногда им подыгрывали литавры витязей, но их вклад в общую какофонию звуков был столь мал, что его будто и не замечали. Пехотные каре выстроились в шахматном порядке. Кое-как построившись, батальоны с божьей помощью готовились к перестроению в полковое каре.

– Шельмецы! Да что вы творите? Какого рожна вы лезете вперед батьки? – седоусый сержант с ровным, недавно стриженным ёжиком на голове надрывался в крике.

– Ты, сержант, не ори, лучше проход освободи, – спокойно возразил годящийся ему в сыновья молодой лейтенант. – Устав читал, поди? Так должен знать, что застрельщики или стрелки, то бишь сейчас это мы – витязи – имеем право покидать строй во время наступления в любое удобное время, потому как задачи у нас сложнее, чем у простых солдат.

– Так то только по приказу командира... – попытался возразить сержант.

– В любое удобное время, – по слогам произнес лейтенант. – Не мешай нам, мы же не мешаем тебе, служивый.

Бывший гренадер, а ныне командир фузилерного взвода – Мушков Илья Анисимович не нашел что ответить и вынужденно скомандовал подчиненным пропустить роту стрелков, облаченных в серые стальные кирасы.

– Батальон, слушай мою команду, – командир полка воспользовался рупором. – В полковое каре стройся!

Два тульских батальона замерли на местах, успев развернуться на девяносто градусов, лицом друг к другу. Так получилось, что из-за нехватки времени учения батальонов и полков приходится вынужденно проводить чуть ли не перед самым носом у вражеской армии. Ветераны, обстрелянные и битые в сражениях с турками, давно овладели всеми перестроениями Воинского Устава, что не раз демонстрировали врагу, удачно чередуя фланкирующий и фронтальный огонь со штыковой атакой. Пускай свободного времени у солдат на обучение не так много, но если с умом подойти к столь нужному процессу, то можно без ущерба для здоровья и дисциплины воинов дать все необходимое, после чего часами отшлифовывать все перестроения.

Трехшереножная фронтовая линия в обоих батальонах раздалась в стороны, соединяясь с боковыми, удлиняя таким образом фронт в полтора раза. Барабаны заиграли быстрее: солдаты тут же ускорили шаг и в одно мгновение соединили шеренги, вобрав все четыре полковые пушки, орудийные расчеты налегли на станины, растаскивая пушки по углам новой формации. Казалось бы, все нормально, но стоило полковнику Жирлицу скомандовать движение вперед – и строй «посыпался». Резерв, движущийся в середке, смешался с передними шеренгами, внеся суматоху и разлад.

– Стоять! Вы что, сучье племя, творите?! – багровая рожа полковника опасно затряслась, изо рта полетели комья слюны, а глаза будто вот-вот вылезут из орбит.

Полковнику было из-за чего переживать, после обнародования приказа царя о проверке всех иностранных офицеров в армии многие оказались смещены с должностей и уволены. Столь поспешное решение было вызвано вполне прозаичными вещами: годностью командиров и их преданностью России.

Проверки по планам Генерального штаба должны были начаться после войны с Османской Портой, однако после недавнего инцидента с участием наемного полковника Хухрянского процесс переаттестации пошел семимильными шагами в гору. Может быть, дело полковника могло бы как-нибудь сгладиться и не стать катализатором в сей проверке, но из-за предательства Хухрянского Россия лишилась важной позиции в недавно завоеванных землях, без боя отдав туркам базу для снабжения многочисленных отрядов татар, рыщущих, чем поживиться в тылу наших войск.

Получив от мурзы золотые, полковник вознамерился скрыться в стане врага, но заподозрившие неладное казаки Понятовского, приставленные в качестве дозорных в полк, смертельно ранили Хухрянского. Однако коварство поляка уже свершилось: полк оставил занимаемые позиции, а его место заняли янычары, тут же открывшие огонь по растерявшимся фузилерам.

Подкупив одного штаб-офицера, турки смогли овладеть важным тактическим пунктом, сведя недельные действия правого крыла армии на «нет».

– Господин полковник, вас извиняет только то, что вы недавно назначены на должность, – хмуро глядя на смешавшиеся шеренги, бросил генерал-поручик Вейде, инспектирующий Тульский полк. – Странно, но как получается, что здесь, в медвежьем уголке, люди больше ценят мужское слово и честь, чем в просвещенной Европе? Вы знаете ответ на этот вопрос, полковник?

– Нет, ваше превосходительство. Но Россия и впрямь – медвежий угол. Многое не понятно для меня, но службу я несу исправно, – казалось, что слова инспектора Генштаба задели гордость полковника.

– Ну-ну, Герард, не петушись, я не хотел тебя обидеть, – тон генерала немного смягчился, но твердости не потерял.

На реплику инспектора командир полка никак не отреагировал, продолжая болезненно взирать на смешанные шеренги. Любой маневр должен быть довершен до закономерного конца, иначе смысл оных теряется, пусть они неверны по причине халатности или банального незнания, но как поучительная экзерция подходит как нельзя лучше.

Барабанный бой резко изменился: с ускоренного темпа перешел на обычный. Солдаты сразу заняли места в шеренге. На углах кареи образовались небольшие пустоты, в которые тут же выставились дула орудий. Резервы внутри каре разбились на четыре равные группы, не теряя времени, каждая из них встала как можно ближе к артиллерии: не мешать орудийным расчетам и в случае нужды прийти на помощь ближайшим собратьям.

В сотне саженей от тульчан проводили аналогичные учения тверские фузилеры. У них, в отличие от жителей Тулы и ближайших к ней городков и весей, с перестроением из двух батальонных каре в одно полковое сложностей не возникло. Да чего говорить, стоит взглянуть на батальонные знамена, и все становится на свои места: на трехцветном знамени в правом верхнем углу аккуратно гнездится небольшая серебряная звезда – символ победы в трех сражениях.

Ротные знамена у пехоты и кавалерии отменены Генштабом как ненужные. Каждому полку необходим один символ воинского единства, но так как полк чаще всего ходит в бой батальонами, то приняли решение дать одинаковые знамена каждому из полковых батальонов. С одной стороны, может возникнуть путаница, но с другой – каждое действие полка будет как на ладони, тем самым увеличивая усердие всех солдат и офицеров.

С 17 января 1712 года полковые знамена перевели в разряд амуничного имущества, они больше не подлежали замене. До этого момента знамена по Артикулу требовалось менять раз в пять лет.

– Соседушки ваши лучше понимают, что такое правильный строй, – хмыкнул генерал. – Ладно, даю тебе месяц, а дальше видно будет, если турок границу перейдет, то и мы выступим, вот тогда и проверим, на что способны твои орлы...

Генерал-лейтенант развернулся и не спеша вместе с парой адъютантов пошел к коновязи. Он не видел, как Жирлиц недобро посмотрел ему вслед, тихо приговаривая что-то под нос. Новые порядки в русской армии мало кому нравились, теперь иностранные офицеры получали столько же, сколько и русские. Да и спрос с них вырос: воровство и грабеж населения, как в прошлые годы, наказывается сурово вне зависимости от звания. За последний год на этой ниве казнили одного генерала и трех штаб-офицеров.

– Пора мне искать место вольготнее... – тихо пробормотал Герард и, тут же сбросив оцепенение, прокричал в рупор: – Барабаны, короткий бой!

Смешанное, «побитое» неумением каре остановилось, под командами офицеров солдатское море всколыхнулось и ручейками разлилось в противоположные стороны, вытягиваясь в колонну по шесть человек в ряд. Сержанты вставали спереди взвода, разбивая монолитную походную формацию на отдельные фузилерские группы.

Октябрь 1712 года от Р. Х.

Рязань

Мелкий противный дождь моросил вторую неделю. Людям хочется насладиться последними теплыми, солнечными деньками, но на матушку-природу не сыщешь ни узды, ни плетей – как она восхочет, так все и будет. Простым смертным остается только смириться: не важно кто он – боярин или царь, крестьянин или князь.

Дождь, не прекращающийся столь долгое время, превратил половину улиц города в грязевые протоки, успешно доведенные повозками и конскими копытами до состояния грязевой кашицы, попав в которую, единожды выбраться самостоятельно невозможно. Но так было не везде, центральную улицу города вымостили еще два года назад, успешно реализовывая проект царя о создании магистрали между ближайшими крупными городами с целью дальнейшего улучшения инфраструктуры страны. Особенно это касается прямых воинских магистралей и искусственных каналов. Что бы там ни говорили теоретики, но для России в первую очередь важны именно речные дороги, а сухопутные пока только приятное дополнение, да и, честно сказать, после Ивана Грозного никто дорожным строительством толком не занимался – слишком хлопотное дело.

Однако выпрямление и сводка речных русел дело не столько громоздкое, сколько интеллектуальное. Проблема в том, что главное не просто прорыть канал, но и рассчитать так, чтобы его через три-пять лет не занесло песком. Как и в любом деле, каналы и русла рек требуется прочищать, следить за ними, строить плотины там, где происходит летний спад вод...

Первый канал, начатый весной 1703 года, между реками Цной и Тверцой, закончили спустя шесть лет. Он соединил не только две реки, но и два моря: Каспийское и Балтийское, положив начало Петербуржской водной артерии. Пятеро голландцев, во главе с Андрианом Гаутером, вместо того, чтобы внимательно изучить все особенности местности, запороли проект, на корню сделав судоходство в широком пятнадцатиметровом канале в летнюю пору невозможным. Исправлять же ошибки голландских проходимцев взялся новгородский мастер Михаил Сердюков. Для этого он предложил использовать реку Шлину, не представляющую интереса для судоходства, направив ее воды через озера Ключинское и Городолюблинское в Цну, чуть выше канала.

Государь поверил Сердюкову, позволив начать проектирование новой системы. Три года понадобилось Михаилу Ивановичу на то, чтобы сделать канал судоходным не только весной и осенью, но и летом. За свои заслуги и умения новгородца возвели в дворянское звание, наделив земельным наделом на протяжении всего канала. Тем самым канал и часть недоделанного проекта отдавались под протекторат смышленого мастера.

В тот момент проблемы халатности иноземцев удалось решить, но в силу слишком большого объема работ пришлось вновь нанимать специалистов со стороны. Увы, но своих мастеров в России по данной специфике оказалось мало, а те, кто есть, или заняты, как Сердюков, или мало грамотны в вопросах возведения больших каналов. Радует другое – даже не имея должных навыков, молодые инженеры расписывались по трое к каждому иноземному мастеру. Голландцы и итальянцы пытались возражать, что, мол, работа тонкая и мешать им нельзя, вот только замолчали после того, как озвучили царский указ: «Всякий иноземец, желающий взяться за подряд, обязан предоставить как минимум трех русских учеников, которые по истечении пяти лет должны приступить к самостоятельной работе. В случае нерадения и неумения новых мастеров все издержки возлагаются на учителя, который обязуется оставаться в России на протяжении пяти лет после найма».

Услышав указ, треть мастеров не захотела браться за работу, остальные вынужденно поохали и взяли тех учеников, которых им прислали из московской математической школы...

– Сколько ты просишь? – тихий вибрирующий рык отразился от мутноватого стекла в большой оконной раме и унесся в глубину зала.

– Отец, ты прекрасно слышал: три тысячи рублей... для начала, – ответил молодой голос.

– Никола, ты, конечно, у меня единственный сын, но поимей совесть, где я тебе столько найду?

– Ты входишь в Совет банка, – спокойно заметил Николай.

– И что с того? Думаешь, можно просто так прийти в банк и сказать, что, мол, советнику Волкову нужна некая сумма червонцев и все тут же побегут ее доставать из закромов? – весело хмыкнул отец Николая.

– Примерно так все и будет, все-таки именно в банке лежат наши деньги, так что проблем с их выдачей не будет, ты же не государеву казну выкрасть хочешь.

– Ее-то выкрадешь, как же, – немного печально вздохнул старший Волков. – Ты знаешь, что эти гаврики – царские наблюдатели – суют носы во все дела, даже в малых вопросах без них никуда, хорошо, что палки в колеса не ставят, но и обмануть не получается. Приходится заботиться о чистой резе.

– Я об этом знаю, как-никак сам половину заметок для наблюдателей делал, – улыбнулся Николай.

– Вот шельмец! Кто тебя просил? – взъярился отец сподвижника государя.

– Я не понимаю тебя, батюшка, чего ты так кричишь? Не ты ли учил быть хватким и не упускать своей выгоды?

– Но не в ущерб семье, Никола.

– А где ты видишь ущерб интересам семьи? Вот давай посмотрим и решим, прав ли я или нет. Ротозейство у чинуш меньше стало, за ними пригляд строже стал – это, несомненно, лучше, ибо быстрее дела делаются. Благодаря наблюдателям остальные советники, коих кроме тебя еще четверо, не могут делишки проворачивать, а значит, рычаг воздействия на них все-таки имеется. Ну и последнее – царь доверяет мне, пусть не до конца, но все же...

– Мальчишеские глупости, – бухнул кулаком по столу старший Волков. – Думаешь, что дружбу с государем водить и в темную за спиной сыграть? Не получится, сынок, об этом даже не думай, в случае чего он тебя первым на плаху выставит. Не тот он человек, чтобы предательство прощать, ему идейные, верные люди нужны, а не вороватые нахлебники. Ты это понять сразу должен был.

– Не путай меня и ворье твое мелкосошное, отец!! – перебил советника покрасневший Николай, вскакивая с места.

Рукав его кафтана задел чернильницу, темное пятно расползлось по столу, заливая листы бумаги, а вместе с ними и пару кошелей с червонцами. Купеческий сын с негодованием смотрел на спокойное, несколько ироничное лицо отца и не мог понять, что же его вывело из себя. Не в первой батюшка затевает подобный разговор. Так в чем дело?

– Я не предавал царя и не собираюсь! Как ты вообще мог об этом подумать? Или, быть может, ты сам этого хочешь, а батюшка? – спросил отца Николай.

– Нет, тут ты сын ошибся, – улыбнулся старший Волков. – Да и не получится предать царя так, чтобы потом не было проблем. Ты-то наверняка слышал, что с тем генералом стало, который четверть миллиона златых украл? А-а, вспомнил? Ну так мотай на ус, хотя какой ус, у тебя и бороды-то нет. Впрочем, оставим все пререкания. Ты мне все-таки скажи, зачем тебе столько денег-то?

– Я же сказал ясным языком. В кумпанство вступить хочу, на равных условиях.

– Так государь же вроде бы ничего нового и не предлагал. Он вообще уже год нового ничего толком не предлагает. Все в войну играет да крепости бьет. Ну да бог с ним, пущай резвиться, молодой еще, да и голова у него работает....

Николай уже успокоился и теперь ходил из угла в угол. Он даже стекающих с кафтана чернил не замечал, слишком задумчивым был.

– После всех вольностей, что Алексей дал купцам и мануфактурщикам, стало прибыльно вкладывать деньги в заводы и мастерские. Сам знаешь, что армия много чего требует, начиная от сапог и заканчивая пушками. Вот и Демидовым поблажки пошли, они на Урале металлы добывают, да сразу в литейные государевы направляют, благо что они на паях с ним, преград не чинят. Правда они шельмуют, но думаю, на это государь глаза пока прикрывает, потому как больше нет таких сведущих в металлах людишек. Вон Димка только да его подмастерья разбираются, но у них своих дел выше головы, к тому же управлять он не может. О механизмах мечтает.

– Так ты решил на манер Демидовых в железо вложиться? – удивился отец.

– Нет, наоборот. Пока я делать ничего такого не хочу. Еще пару лет назад, государь думал о том, как наш чугун с железом в обиход шведских берегов в Голландию перевозить, так, чтобы каперы Карла не нападали. Сначала пару караванов под голландскими флагами пускали, а возле прусских берегов меняли на русские, но ничего путного из этого не вышло. Швед вовсе принял указ о том, что его каперы могут грабить всех кого ни попадя. Да и свеи прекрасно понимают, что, ежели русское железо в Европу бесперебойно поступать будет, то у них цена на него упадет и львиная доля казны попросту исчезнет.

– Это не новость ни для кого, Коля, – усмехнулся царский советник. – Это если у нас меха да лес с пенькой забрать, то же самое получится. Еще хорошо, что государь на откуп их не отдал нам, купцам, иначе наша мошна от этого быстро бы выросла, правда хорошо это для царя и казны, но не для нас.

– Поэтому и ищет царь еще способы обогащения, – перебил отца сын.

– Да? И какие же это средства? Вон налоги убрал в стране вовсе, зато для иноземцев в три раза поднял...

– И только выиграл от этого, погляди на ярмарки да рынки людские под стенами городов. Такого давно не было, чтобы вместо скупщиков купеческих сами людишки стояли. Народ глоток свободы получил, глядишь, и башковитые на откуп через пару лет соберут.

– Под ногами мешаться начнут все эти мелкие лавочники, – недовольно нахмурился советник. Затея с откупом крепостных сначала показалась легким способом обогатиться, вон простолюдины ни грамоте, ни счету не разумеют, облапошить их проще простого. Так нет же, «тариф» на откуп установил сам государь без права изменения, и теперь каждый знает, сколько надо собрать, чтобы выкупить себя и семью. Правда этот указ касается только государственных крепостных, для остальных выплаты увеличены вдвое. Идти против дворян и аристократии царь не пожелал, он пока не мог позволить себе столь резкие решения.

– Глупости все это, отец. Ты же сам участвовал в разработке указа о торговых гильдиях. Сколько там их будет? – остановившись на месте, Николай облокотился на спинку кресла и посмотрел на отца.

– Семь.

– Вот! А ты говоришь мешаться будут... да они всему купечеству лучше сделают, если от веси к веси ходить будут и свободно торговать да связи налаживать, посмотри – уже новые дороги на две трети проложены, в любую погоду по ним поезда торговые ходят и не застревают, как раньше бывало. Прибыток с них уже сейчас виден. А потом, ты сам видел карту новых дорог и каналов, что царь проложить хочет. Речные баржи и лодки, ведь что есть, не просят, знай только днище подсмаливай да о вахте не забывай. Прибыток чистой воды и ничего более.

– Все-то у тебя гладко, а на деле каково оно будет, не думал? В первый год, может, и хорошо, да потом те крестьяне, что посмекалистей, развернуться сумеют через пяток лет из низшей – седьмой – ступени на шестую, а то и пятую перейти смогут.

– А для того, чтобы они не помешали, необходимо сделать так, чтобы выше пятой-четвертой они не смогли подняться, каких бы результатов не добились. Золотая сотня не должна страдать из-за желания царя набить мошну побольше, – улыбнулся младший Волков.

– Ты сам-то понимаешь, что сделать подобное нам не позволит сам государь?

– Ему нужны деньги, а ради этого он может закрыть глаза на некоторые огрехи в указах, принятых Царским Советом.

– Хорошо, допустим такое и впрямь удастся, но тебе-то сейчас зачем деньги, ты так и не ответил? – настаивал на своем отец Николая.

– Через неделю пошлю вестового к Алексею, испрошу разрешения заняться каперством...

– Глупость говоришь! У тебя никакой морской практики нет, ты даже по реке шхуну не водил, куда тебе по балтийским просторам шастать? – охнул отец, глядя на него. – Да и каперские грамоты уже с пяток капитанов получили, только трое из них с «уловом» вернулись, один потонул, а последний, поручик Сулин вместе со шнявой «Пестрой», вовсе пропал.

– Не собираюсь я на море. Я хочу с пару сотен сорвиголов собрать да в свейские земли наведаться, – негромко ответил Николай.

– Так там еще в этом году почти все города под руку государя перешли, не без труда, конечно, но все же... Разве что исконно шведские просторы, где они железо плавят, остались нетронутыми, но туда пробраться нельзя. Зима скоро, Балтика замерзнет, а по снежным просторам идти сил не хватит, – уловив мысль сына, советник начал размышлять вслух, посматривая при этом то и дело на улыбающегося Николая.

– Пройти можно, но только небольшим отрядом. Я покамест в Кареле был, нашел одного человечка, из поморов, так вот он согласился быть проводником.

– Предаст, как только швед предложит цену выше твоей, – пренебрежительно бросил советник.

– Не предаст, он не столько за деньги, сколько за совесть свою работать будет. Месть у него.

– Ишь как, ну тогда ладно, – сцепив пальцы, Павел Волков долго смотрел сыну за спину.

Николай не перебивал и не тревожил отца. Он с детства уяснил, что если батюшка задумчив, то лучше ему не мешать. Он решает.

Спустя пару минут старший Волков кивнул сам себе и тихонечко бросил:

– Зайдешь завтра, Митрофан тебе передаст все деньги, а если понадобится еще, то зайдешь к нему, он еще отсыплет.

– Благослови на ратное дело, отец, – попросил Николай, вставая на колени перед родителем.

– Ступай с Богом, и пусть Божья матерь поможет тебе, – осенив сына животворящим крестом, отец встал с места и, наклонившись, расцеловал в щеки. – Иди.

Николай, радостный и окрыленный успехом, быстро вышел из кабинета родителя и бегом бросился на конюшню. Времени на задуманное дело оставалось все меньше, да испросить разрешения государя на рейд в свейскую глубь необходимо, иначе в противном случае и на виселице оказаться можно. Кроме того, сбор отчаянных рубак, которых в России с каждым годом становилось все больше, затруднялся тем, что все они были либо в армии, либо во флоте.

Купеческий сын, друг царя Алексея, еще не ведал о том, что он станет родоначальником рейдерских батальонов русской армии...

Конец октября 1712 год от Р. Х.

Москва. Кремль

– Что с тобой происходит?

– Что-то не так, милый?

– Ты почему не спишь? Я просил – не надрывайся, школы денек-другой потерпят, ничего с ними не случится, – мозолистая ладонь с нежностью гладят волнистые волосы любимой.

Царица улыбнулась – ей нравится чувствовать заботу любимого, пусть мимолетную, недолгую, но от этого еще больше ценную. Под рукой Юли стояла резная кроватка, в которой тихо посапывал наевшийся Ярослав. Маленький царевич во сне прижал к губам крохотный кулачок, видимо собрался его обсосать, но не выдержал и уснул, оставив столь занимательное занятие.

– Ярославушка... мальчик мой, – с нежностью прошептала царица, касаясь пока еще жиденьких светло-русых волос ребенка.

Малыш рос тихим, спокойным крепышом. Царевич был обласкан за двоих: себя и отсутствующего отца. Государь смог увидеть сына спустя три месяца после рождения, треклятые дела задержали Алексея. Но вот когда он наконец увидел маленький комочек своей плоти и крови...

Нет, не было ни народных гуляний, ни великой попойки – все это прошло вместе с памятным 16 апрелем. Единственное, что позволил царь, так дать на пару дней роздых собственным советникам и чиновничьему аппарату. Эти дни отец посвятил всего себя семье: жене и сыну.

Лейб-гвардейцы по приказу государя и своего командира заворачивали любого посетителя, кроме князя-кесаря. Ни один из приближенных, будь то министр или генерал, не сумел пробраться в царские покои. Этого хотел сам Алексей, этого хотела Юля...

Друзья царевича давно перестали быть друзьями царя.

У государя нет друзей, как нет в мире светлого альтруизма. Любой человек всегда думает о том, что если он сделает добро другому, то в конечном счете ему все это воздастся. Не сейчас, так на небе. Так и у государевых людей, если не сейчас, то на небе... будет возможность провороваться, продаться англицкому (французскому, цесарскому) послу или вовсе задумать худое супротив царских начал^[3].

Два дня спокойствия в бушующем океане придворных страстей показались государю райскими. И все же укрыться от мира навечно ни у одного человека никогда не получится, как не получится у реки поменять собственное течение вспять.

– Милый, как долго ты будешь далеко от нас? – с грустью спросила царица Алексея, когда тот забирался в карету.

– Я буду лететь к вам на крыльях каждый божий день и каждую лунную ночь, – жарко поцеловал любимую женщину государь, напоследок погладив сопящего Ярослава по головке.

И вот минуло полгода, а царя все не видно, как не видно конца и края свейской войне. Порой государыня, выполняя просьбу любимого бывать на заседаниях Царского Совета, ловила себя на мысли, что готова бросить все и убежать с Ярославом далеко-далеко, туда, где не будет политики и придворных интриг, сотрясающих дворец в отсутствии Алексея пуще прежнего. Но каждый раз, вспоминая лик возлюбленного, она до боли кусала губы и тихонечко плакала в подушку, а каждый новый день вновь с улыбкой смотрела в лицемерные лица бояр и ближников суженого. Власть сладостным ядом развращает людские души, не все из них выдерживают испытание «медными трубами».

– Государыня, прикажете в детскую поставить пиалу с отваром? – одна из знахарок – Настасья, пришедшая в московскую лекарскую школу из Казанской губернии, заглянула в комнату.

– Ставь, Ярослав еще часа четыре поспит.

Соединив знания русских травниц, деревенских умельцев костоправов и хирургические познания старика Гариэнтоса, новые лекари получали разностороннее образование, призывающее не тупо следовать канонам какой-нибудь одной школы, но и искать решение проблемы собственными силами. Для чего в каждом крупном городе к пятнадцатому году должны быть созданы подобные школы в первую очередь для сбора всех народных медицинских знаний. На этом настояла сама царица, заставив Царский Совет издать соответствующий указ, тем самым скрепляя идею законодательно.

Первые плоды лекарей стали видны осенью. Жаль только, что получили плоды с гнильцой. Травяные сборы, сушка, изготовление разнообразных настоек и мазей – все это, несомненно, ценные запасы отсылались в армию или в Царскую службу безопасности. Но успехи на ниве травничества перекрыла череда провальных попыток найти средство от оспы. По приказу государя на пустыре верстах в десяти от Мурома построили просторные хлева для подопытной скотины, которую специально заражали оспой, после чего следили за ее состоянием. После месяца опытов вызвавшаяся на богоугодное дело знахарка решила привить одного из добровольцев от переболевшей коровы...

Человек после прививки угас в течение недели. Опыты по приказу государя продолжились, для этого по всей стране кинули клич, мол, кто сможет показать действенное лечение – предупреждение оспы будет вознагражден. Подобный метод возымел действие, откликнулось много знахарей, лекарей, даже заезжий цесарский хирург решил попытать счастья, но успеха проводимые мероприятия не принесли...

Но и в этой череде несчастий удалось установить закономерность: знахарка Марья после первой неудачи смогла привить человека от свиньи, и тот выжил, а теперь помогал ей в освоении тяжкого бремени создания прививок. Осталось дождаться только массовой проверки прививания людей, для чего царским указом была освобождена небольшая деревенька вблизи города. При условии тотального прививания, исключение составили только старики и дети до трех лет, все население получало наделы земли в свободное пользование без уплаты налога в течение двадцати лет и полное освобождение от рекрутских наборов.

Староста вместе со старожилами думали недолго, и вот уже месяц, как Марья с Семеном, первым выжившим, привили всю деревню. Осталось только наблюдать за жителями, после чего идти на доклад к государыне...

– Настасья, как там ученики?

Царица вышла из детской, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ни одна петля, ни одна половица не скрипнула, казалось, весь дворец замер, давая царевичу несколько часов тишины и покоя. Травница, зная привычку государыни проверять радение исполнения указов, часто заставляла Настасью описывать совершенные мероприятия, будь то обычная практика в богадельне, сбор трав или осмотр молодых учеников четырех бесплатных начальных школ Москвы.

По указу Алексея Второго домашнее образование стало регламентироваться исключительно государством, попытки привести к общей планке низко грамотное петровское дворянство ничего путного не дали. Исходя из этого под присмотром государыни, спешно вгрызающейся в гранит прикладных наук, составлялись «Вольные прокламации». Суть небольших брошюр состояла в том, чтобы задать некий минимум грамотности в благородной прослойке Российского царства. С одной стороны, подобная мера выглядела несколько удручающе глупой – как можно заставить человека знать минимум, если он не хочет ничего знать? Но если посмотреть через призму окультуривания, то для сохранения дворянских, боярских и прочих пожизненных титулов этот минимум они знать обязаны.

В итоге получалось добровольно-принудительное обязательство благородного сословия перед государством. Подобное покушение на святая святых – личную вольность служивых людей – вызвало в их среде сильное неприятие, немногие смогли по достоинству оценить задумку государя. Но даже не принимая активного участия в свершениях царя Алексея, шляхетсво вынужденно приняло новый закон. Что бы ни выдумал преемник Петра, он все-таки показал себя благоразумным человеком, отменив несуразные, противоречащие друг другу указы своего батюшки.

– Государыня-матушка, позволите пригласить Илюшу? Он готов принести клятву лекаря и отправиться в действующую армию, – Анастасия почтительно склонилась перед Юлей.

– Кто еще готов? – листая докладные записки помощницы, поинтересовалась царица.

Более двух лет прошло с момента принятия новой русской письменности и счета. Вызвав в начале яростное неприятие церкви, они все-таки получили благословение нового патриарха, уравняв их со старославянской письменностью, но только в пределах монастырей. В гражданских учебных заведениях и государственных учреждениях главенствующую позицию заняли именно нововведения. Упрощение в письменности и счете позволило легко перейти к единому стандарту во всей стране. Облегчая счет, ты облегчаешь возможность проверки абсолютно любого предприятия, да и чисто математически арабские цифры намного удобнее славянского счета, изобретенного чуть ли не тысячелетие назад.

Прогресс всегда должен работать на благо Отечеству, и ничего постыдного в этом нет. Старина нужна в том случае, когда она позволяет государству укрепить дух народа, построить эфемерные замки из воздуха или вселить в умы людей священную ярость войны.

Чтобы не было кривотолков, вся чиновничья верхушка, патриарх, царская чета и генералитет спешно учились новой грамоте. А следом за ними новым буквам и цифири учились меньшие люди. Получался некий лавинообразный штурм знаний. Если хочешь званий, почета, уважения и продвижения по службе – учись, иначе так и будешь сидеть на должности подьячего, в крайнем случае, выбьешься в приказчики, купчины поумней. Но если человек честолюбив, самолюбив, сможет ли удовольствоваться столь малым? Вряд ли.

– Больше никого. Тех, кого взяли на обучение полгода назад, мало что знают, им учиться и учиться. Разве что гишпанец пару юношей выделил, но в травничестве они пока еще слабоваты. Если неучей отправим, то худо будет...

Анастасия с тревогой глядела на нахмуренное лицо царицы: по-видимому, не все написанное понравилось царице. Травница не понимала, чему именно хмурилась царица. Изложенные тезисы были теми, о которых говорила сама Юлия: чистота в лазаретах, кипячение воды и обработка стальных ножей паром, использование настоек и мазей в качестве предотвращения эпидемий. Но если все так же, тогда в чем дело? Видимо мысли немолодой травницы отразились на ее лице столь отчетливо, что царица оторвалась от бумаги и улыбнулась. Напряженность в комнате начала спадать.

– Настасья, не трясись ты так, все написано хорошо, так как... в моих заметках, разве что про хирургию добавлено. Но прошло-то больше года, как лекарская рота придана в распоряжение Генштаба. Где прописанные неточности в подготовке, предложения по пересмотру обучения, может, требуется уделить больше внимания чему-то другому кроме хирургии и первой помощи, ведь как писал его величество – обработка ранений не менее важна, чем само лечение.

Травница открыла рот, но тут же закрыла: поняла, что оправдываться в собственной глупости не лучшая идея. Но царица не собиралась облегчать задачу помощнице: в последние месяцы Юля частично отошла от проверки деятельности подчиненных. Судя по отсчетам, подобная практика принесла больше пользы, чем разочарований: управление зарождающейся структурой начального образования и лекарских школ упорно шло к намеченной цели.

Благодаря усердию и воле Петра Первого в России появились первые учебные заведения: Навигационная и Артиллерийская школы, открылась Московская Академия – вторая ступень просвещения для священнослужителей после семинарии. Именно в ней по указу патриарха Иерофана готовили миссионеров, настоятелей монастырей и церквей. От Церкви государь требовал в первую очередь именно понимания религии, для чего собственно она нужна. Нет, не богословские диспуты, он хотел, чтобы каждый священнослужитель стремился к укреплению позиции православия и просвещения народа в нужном для государства ключе.

Ректором Академии по решению Синода был выбран митрополит Ростовский Дмитрий. Негласное добро сей достойный муж получил и от царя, благо тот помнил его по недавним выборам патриарха. Ростовский митрополит вкупе с новгородским митрополитом Иовом относились к вопросу просвещения подчиненных со всей серьезной. Каждый из них понимал необходимость преобразований, а главное полезность знаний для каждого священника. Так что в столь серьезном деле царь мог положиться на ростовчанина целиком и полностью, ну а если тот в силу непонимания не оправдает надежд, то его может сменить Иов – проректор Московской Академии.

Государь не собирался повторять ошибок батюшки, доверяя важные дела только одному лицу, пусть и проверенному. Вера слову людскому не приходит мгновенно, чаще случается разочаровываться в способности человека быть преданным общему делу. Даже сподвижники Алексея, прошедшие с ним, казалось бы, огонь и воду, не стали полноценной опорой царя. Да и как можно быть в них уверенным, если все шло чинно и благородно, не было такого, что могло бы проверить их преданность и верность именно Алексею, а не самодержавному титулу...

– Ваше величество, к вам на аудиенцию прибыл патриарх Московский и Всея Руси, – в дверях кабинета стояла молодая фрейлина, исполняющая обязанности камергера.

Став царицей, боярыня Погожева «разбавила» свой двор многими молодыми родами. Она, как и государь, старалась оценивать молодых фрейлин с точки зрения помощниц, в крайнем случае исполнительниц поручений, коих с каждым днем становится все больше и больше. Старой аристократии подобный подход не нравился, ведь издревле было заведено, что двор цариц состоит из знатнейших боярынь и княжон. Однако выражать неодобрение, а тем более перечить велению царицы никто из них не решался. Хватило случая с боярыней Отяевой.

Неглупая, но, очевидно, слишком многое возомнившая о своих достоинствах Елена попыталась перечить царице, но все бы ничего, если бы она промолчала на едкое замечание. Но словно бес тронул боярыню за язык и заставил наговорить много ненужного в лицо прелестной, добродушной царицы. Да, тогда еще монарший двор не знал, какой может быть избранница государя. Когда боярыня отговорилась – Юля спокойным тихим голосом посоветовала ей отъехать из столицы в течение дня и никогда не появляться даже рядом с великоросскими губерниями. Род Отяевых в первый раз за свою двухвековую историю угодил в опалу. А после этого случая самые одиозные фрейлины стали тихим сапом собирать вещи и уезжать в провинцию, думать над будущим. Мало кто знал, что обычно у них на столе ранним утром или вечером оказывалось небольшое краткое послание от царицы.

Получив от Алексея разрешение на переформирование своего двора, Юля подыскала несколько смышленых девушек незнатных родов, которым не было и трех поколений. Подобный подход позволял заручиться их преданностью на долгое время, ведь каждая фрейлина честолюбива. А как еще пробиться в жизни и найти достойную пару в короткий срок, если не при помощи царицы? Молодость девушек при дворе скоротечна как полет мотылька к открытому пламени костра в безлунную ночь.

– Настя, оставь нас с его высокопреосвященством наедине.

Царица склонилась перед патриархом, целуя сухую жилистую ладонь с небольшим золотым перстнем, посередине которого блестел яркой зеленью весеннего луга чистейший изумруд. Травница, склонилась в поклоне, получила благословление и тут же выпорхнула из комнаты, оставив власть имущих наедине.

Патриарх степенно прошел к креслу, подол золоченых одежд тяжелым грузом тянул вниз, но Иерофан будто их вовсе не замечал. Немолодое тело опустилось на мягкую кожаную подушку кресла. За время восстановления патриаршего престола, чуть больше двух с половиной лет, бывший московский епископ успел многого достичь, но в то же время ему приходилось закрывать глаза на некоторые шаги государя. Перечить царю он мог, даже частенько этим занимался, но раз за разом выполнял пожелания царя: как пастух заблудших овец, он разделял стремления молодого государя Российского к общему протекторату православия без разделения на староверов и никоновцев. Но как духовный владыка Руси ему было противно думать об этом – как можно допустить уравнения их в правах? Однако царь непреклонно настаивал именно на последнем, причем без исключений. Разве что староверам запрещалось проводить проповеди, в остальном Церковь отошла чуть в сторону, дабы наблюдать за тысячами заблудших и потерянных овец...

– Как ваше здоровье, ваше величество? – начал разговор издалека патриарх.

– Спасибо, никаких недугов нет, – улыбнулась Юля.

– Ноша твоя непосильным грузом легла на плечи...

– Тяжела, – легко согласилась с Иерофаном царица, с затаенным интересом разглядывая сухие ладони владыки.

– Так почему помощников не возьмешь, раз государь постоянно в делах и заботах, все же проще будет. Тому поручить реляцию, этому вовсе приказ отписать, а потом только поспрашивать прислужников и все, – тут же оживился глава церкви. – Давай для сего благородного дела служек пришлю, из семинарии иль из Академии. Они благодаря государю учиться начали пуще прежнего, того и гляди ветхие книги до дыр зачитают.

– Спасибо, владыка, но не требуются мне никакие помощники, то, что я делаю, касается исключительно обучения и лекарских дел. Остальными вопросами занимаются поставленные царем-батюшкой верные люди. Хотя если можно, то мне не помешал бы писарь смышленый, а то больно нудно записки в единую книгу вписывать, а так и впрямь времени больше появится.

Юля нарочно предложила патриарху столь нудную и в то же время почетную для любого служки работу, шутка ли быть приближенным к царице и исполнять ее поручения. Правда есть черта, за которую никто не может переступить. Внимание царицы может быть отдано исключительно мужу и никому другому, в противном случае обоих любовников ждала удавка или пожизненное заточение в монастыре для неверной супруги и пеньковый галстук для любовника.

– Конечно, ваше величество, завтра же к вам придет писарь, есть у меня на примете умный малец шестнадцати весен от роду, грамоте новой за полгода обучился, хотя некоторые почтенные старцы оную до сих пор освоить не могут, – с легким укором сказал патриарх, крутя на пальце перстень.

– Разрешите поинтересоваться, владыка? – тихо спросила Юля, отведя взгляд в сторону.

– Конечно, дщерь, все, что в моих силах... – Иерофан был чутким человеком и мгновенно улавливал изменение настроения и даже мыслей собеседника, а уже исходя из этого, начинал вести себя соответственно обстановке.

Когда-то, еще обучаясь в семинарии, один из преподавателей – дьякон Борис мимоходом произнес интересную фразу, навсегда отпечатавшуюся в голове юного священнослужителя: «Тебе, отрок, многое дано, не трать дарования Божьи на глупость человеческую, гляди не на оболочку людскую, а в саму суть, так как будто его стрелой пронзаешь, но в то же время ласкаешь и успокаиваешь взором своим...»

Тогда столь непонятные слова не вылетели из непутевой головы исключительно благодаря чуду, однако спустя тройку лет, когда обучение в семинарии подошло к концу, мимолетная фраза дьякона заиграла необычайно яркими красками. Молодой Иерофан попал в услужение к писарю московского епископа Игментия, он выполнял всю черновую работу, но делал ее так, что уже через два года был замечен епископом. А через пять лет стал его поверенным лицом отца Игментия.

Не раз вспоминал благодарными словами дьякона Бориса Иерофан, используя его наставление как подспорье в неосуществленных замыслах. Понемногу, набираясь опыта высокой интриги в кругах Церкви, Иерофан становился честолюбивее, властнее, но в то же время не терял здравого смысла, понимал, кому стоит поклониться в пояс, а от кого держаться подальше. Он понимал это до того, как согласился помогать царевичу...

Не было рычагов влияния на молодого царя Алексея, скорее уж наоборот. Что бы ни говорили святые отцы о Божьем предначертании, они оставались всего лишь людьми, имеющими пороки, правда часть священнослужителей умело их подавляет, а часть пытается от них убежать. И если первых единицы, то вторых десятки тысяч. До того, как царь Петр вмешался в церковные дела, подобное положение дел всех устраивало: церковники жирели, функции монастырей как светочей во тьме мира толком не выполнялись – Церковь закостенела в догмах, полностью отказавшись служить людям, как это было многие века назад.

Были несогласные с этим, они уходили в скиты, пытались жить своим умом, но вот беда – каждому из нас нужен волевой стержень, на который будут нанизаны наши мечты и стремления, ведь без него мы только тлен, прах в веках истории. Но как получить, найти этот стержень? Каждый идет своим путем, но единственный универсальный способ – пойти за светом веры. Жаль только в последние века, еще со времен Ивана Грозного сей свет для людей сияет все слабей.

Преобразовывая управляющий аппарат Церкви, государь дал единому организму Веры толчок к новой борьбе. Царь требовал от православия воспитывать в народе уважения к себе, гордость за предков и желание идти вперед, постигая неведомое. Изменить вековой менталитет невозможно, если бы не одно «но» – русский дух неподвластен времени! Каждый из нас может отыскать в себе частицу воинов Святослава или увидеть в глубине души зарождение православия, кровавое и столь необходимое мучимой междоусобицами Руси.

Эти истины патриарх понимал, как никто другой. Разве что молодой Варфоломей знает не меньше, но он больше смотрит на сей вопрос не как вершитель судеб сотен тысяч людей, а как желающий добра своим детям суровый отец, не гнушающийся наказаниями непослушных чад. Правда, наказания эти для отдельных людей исключительно смертельны. Патриарх же, наоборот, старается глядеть дальше, на десятилетия и даже столетия вперед. Казалось бы, это невозможно, но ведь, имея разум и волю, можно достичь многого, но рассказывать о сделанных выводах не стоит, лучше промолчать, ужасаясь собственному открытию...

– Сидя ночами перед колыбелью Ярослава, мне приходят в голову разные мысли, – царица задумчиво теребила красивый кружевной платок. – Я люблю его, но порой кажется, будто он отдаляется все дальше и дальше. Почему так? Или мне только мерещится все, и это пустые домыслы?

«Эх, дитя, знал бы я сам ответ на мучающий тебя вопрос», – грустно подумал патриарх.

– Так было, дщерь, еще со времен сотворения мира. Мужи заботятся о доме, оберегают его...

– Я это понимаю, владыка. Он – государь России, и для него последний чернец такой же родной, как и ближник. Он сам говорил: «За власть, данную Богом, спрашивается суровее, чем отнятую силой. Нет в душе людской порока гаже, чем ложь самому себе».

– Вот видишь, ты и сама все прекрасно понимаешь, – облегченно улыбнулся патриарх. Ссорить жену с мужем последнее дело, а вот лишить сомнений, найти подходящие слова для семейного единства – вот настоящее, достойное дело священнослужителя. Но Иерофан не врал себе – все, что делается сейчас, сторицей отзовется в будущем, вряд ли государыня забудет эту беседу, а там, глядишь, и потерянный рычаг давления на царя появится, пускай косвенный, но оттого еще более действенный.

– Но это понимание не помогает мне принять столь сложную судьбинушку, – Юля с затаенной надеждой посмотрела в глаза патриарху, словно ища единственно верное решение.

Иерофан по-новому глянул на молодую царицу. Затаенная печаль долго скапливалась в ее душе, и та напускная ледяная броня, обволакивающая ее, всего лишь попытка отгородиться от мира, уйти от проблем и несчастий.

«Что же наделал государь? Нельзя так с женой, ой нельзя, она ведь не бояре здравомыслящие и честолюбивые, принимающие новые витки судьбы как данность, приносящая возможность подняться по ступеням власти чуточку выше», – патриарх искренне жалел царицу, хотел помочь и даже знал как, оставалось решить сей вопрос с самим собой. Что бы там ни говорили, но разлад в царской чете положительно скажется на позициях патриарха, так было издавна, а пример Раскола это всего лишь доказал. Однако нужны ли потрясения России сейчас? Сам Иерофан, как бы не желал независимости Церкви от светской власти, понимал, что государство в период возвышения не может позволить себе внутренние дрязги, иначе государства может и не быть.

– Я поговорю с царем, но и ты помоги себе, дщерь моя. Не буду говорить прописных истин, но любой мужчина, чувствуя теплоту и любовь родного дома, будет спешить в него вернуться, – патриарх остановил зарождающееся возмущение царицы взмахом руки. – Я знаю, что ты его любишь. Другое дело, что проблемы страны для Алексея сейчас важны как никогда, ибо наследие отца не может быть отдано врагам. Прошу об одном, дай ему время, помогай, чем можешь, а можешь ты очень многое. Ласковые строки в ненастный день будут манной небесной. Ты уж поверь старику.

– Благослови, владыка, – поклонилась царица патриарху. Она услышала то, что хотела и на что надеялась.

Иерофан поднес персты ближе к голове девушки, почти касаясь, осенил ее крестом, тихо прошептав едва слышимые слова благословения. И вот какая оказия, теперь и церемонии требовалось вести исключительно на русском языке, постепенно отказываясь от церковного греческого и старославянского. Однако царь, помня о том, что насильно ни к чему хорошему смена не приведет, поступил иначе, заранее согласовавшись с патриархом. Обучение молодых священников в семинарии велось по новому образцу, именно они в течение двух-трех десятилетий должны сменить большинство старых властителей мирских душ.

Видя, что царица встала, патриарх, не говоря ничего, вышел из кабинета царицы и неспешно пошел к выходу. К Иерофану тут же подбежал монашек и накинул поверх патриаршего одеяния теплую соболиную шубу. В последнее время у владыки порой случались приступы боли в пояснице, и никакие доктора не могли с этим справиться, а обращаться к знахарке, что обучает в лекарской школе послушников, он не хотел.

Патриаршая карета подкатила к ступеням, Иерофан чинно ступил на низкую опору и немного замешкался. В голову пришла мысль о том, что ведь именно сейчас он упускает нечто важное, может даже судьбоносное. Однако смутные подозрения так и остались ими. Патриарх не смог вовремя ухватить ускользающую идею за хвост. Владыка предпочел подумать об этом на досуге: в тишине и покое.

Глава 5

Середина ноября 1712 года от Р. Х.

Рязань

Эскадрон драгун с трудом пробирался по грязной, непроходимой осенней распутице. И это несмотря на то, что центральная дорога от Рязани до Воронежа на треть уже сделана! Усталые, но довольные люди будто и не замечали трудностей пути. Наконец, после долгой отлучки они возвращались в родные пенаты.

– Спокойно, тише, мальчик, все хорошо, еще немного и отдохнешь, у тебя будут ясли отборного ячменя и вдоволь ржаного пива, ты только потерпи... – Моя холодная мокрая ладонь с нежностью гладила черную гриву ханского подарка.

Ярый, почувствовав, что наездник сменил тембр голоса, начал успокаиваться, перестал неприязненно косить глазами на ближних коней лейб-гвардии. Царский конь хоть и устал, виду не показывал, только всхрапывал иногда да чаще стал спотыкаться. Как я ни хотел быстрее оказаться рядом с семьей, но поделать с погодой ничего не мог. Распутица спутала все карты, и теперь наш отряд продвигался в день не больше чем на сорок верст, да и то, если не было непролазных грязевых потоков.

Вот ведь как бывает по осени – на пару дней задержался, и все – водная пелена смешает все планы и сроки.

– Ваше величество, прикажете послать во дворец готовить комнаты? – один из драгун остановился в паре саженей от меня и замер.

– Конечно, и пусть сразу пошлют за градоначальником.

Не зазорно перенимать успешные идеи других стран и государств, вот поэтому еще батюшка в свое время задумал капитальное переустройство всего чиновничьего сословия России, но в силу обстоятельств и нерационального подхода из этой затеи проку не было. Увы, но Петр думал об Отечестве столько, сколько не могли и тысячи человек. Он вел страну как рулевой свой корабль, преодолевая бури и штили, но команда в большинстве почему-то не желала действовать в едином порыве с рулевым. Мало кто мог работать как лошадь и при этом не оглядываться назад в пучину традиций и суеверий. Круша старину, батюшка забыл о том, что именно традиции помогают народу преодолевать невзгоды и тяготы жизни. Нельзя ломать хребет традициям, их нужно корректировать, вводить новые, если на то пошло.

Так что, оглядываясь назад, можно среди обломков прошлого найти перспективные решения для проблемных вопросов. И не столь важно, куда ты смотришь: в сторону европейских держав или на Восток, а может, и в родное прошлое Отечества. Мир един, и брать годную идею для страны нужно с решимостью конкистадоров, по сей день без зазрения совести грабящих индейцев Южной Америки!

Вот и среди идей Петра сыскались такие, которые могли бы принести России пользу, да вот исполнены они из рук вон плохо. Он реформировал Русь не по четкому плану, составленному кропотливо и выверено, как требовалось, а исключительно исходя из военных нужд. Отдельные меры, отрывочные постановления и указы – вот истинная реформа Петра Великого. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы следующий царь смог уловить общий посыл гения реформатора...

Думая над этим, я поднимался по лестнице на второй этаж рязанской резиденции. В воздухе витали ароматы жареного мяса и наваристого борща. Прислуга, вышколенная Никифором, оказалась на высоте и не подвела нынешнего смотрителя царского дома – Илью. Однако, следуя правилам, нынешний обер-камергер самолично проверил приготовленные блюда и только после этого допускал их до государева стола.

– Ваше величество, прикажете позвать градоначальника? – Никифор поклонился и замер.

– Зови, – махнул я ему, а сам тем временем с наслаждением принялся за борщ, бордовый, с кусочками нежного мяса, он пробуждал поистине неуемный аппетит!

Гвардейцы вместе с эскадроном драгун ужинали на первом этаже. Во время разговора мне не хотелось, чтобы поблизости были «лишние» уши, хотя в будущей беседе нет ничего секретного, но все же.

Дверь тихо отворилась, в нее вошел средних лет мужчина в сине-голубом сюртуке с серебряными пуговицами и серебряными узорами на обшлагах. В руках глава города нес небольшой – в локоть длиной – жезл с навершием в виде двуглавого орла. По образу жезла советников всем главам городов вручены уменьшенные аналоги их жезлов. Если у советников они были в полсажени, то здесь в три раза меньше. Появился статусный атрибут, указывающий на положение человека в статской иерархии. Лишь только у губернаторов областей были такие же жезлы, как и у советников, с той лишь разницей, что у каждого «губернаторского» атрибута на навершии был вырезан индивидуальный герб области.

– Отужинайте со мной, Егор Фролыч, – прервавшись на пару секунд, я указал градоначальнику на стул напротив.

– Благодарствую, государь, – поклонился он, занимая предложенное место.

Перекусив, я без прелюдий перешел к главному, предлагая начать разговор градоначальнику, третий год исполняющему свои обязанности. Егор Фролыч Пирогов – выходец из обедневших дворян, называемых так же однодворцами, привлек мое внимание еще в пору моего наместничества в губернии. Амбициозный, но предельно честный дворянин не забыл, что такое честь и верность роду, пусть и докатившемуся до нищеты. Он сумел, получив в наследство от отца долги и обезлюдевшую деревеньку, за десять лет поднять хозяйство. Доверить ему в управление целый город я решил в силу того, что Егор Фролыч располагал к себе своей откровенностью и неуемной энергией. Так почему же не дать ему шанс, тем более что за три года в городе создано все что требовалось и даже чуточку больше.

Вот и сейчас он не заставил меня сожалеть о некогда принятом решении. Именно он помогал Феофану Прокоповичу находить несоответствия в принятых ранее указах и делать должные пометки об этом, тем самым облегчив труд ректору Московской Академии.

– Так сколько времени еще нужно будет, чтобы окончательно собрать все законы и указы, принятые после Великой Смуты? – задал я самый важный вопрос. Что бы там ни говорили, но ни одно государство не может обходиться без закона, а те, которые существуют ныне, сейчас в России часто перекликались друг с другом, а то и вовсе были парадоксально противоположны.

– Еще год, не меньше, ваше величество, но если бы помощников было чуточку больше, скажем, еще дюжину старательных юношей, то и за полгода смогли бы разгрести оставшиеся дела.

– Долго. Феофан занимается этим с десятого года, а всё никак не исполнит...

Возражать Пирогов не стал, он прекрасно понимал мою правоту, но поделать с этим ничего не мог. Да что там говорить о нормальной подборке Свода Законов Российского государства, если даже квалифицированных учителей для открывающихся школ не хватает. Хорошо хоть монастырские крестьяне упразднены, и теперь Церковь не имеет «говорящего» имущества, иначе пришлось бы думать о том, как вызволять из-под «опеки» духовенства значительную часть крестьянства.

Вообще низшее сословие в государстве было крайне неоднородным. Взять хотя бы, к примеру, черносошных крестьян, живущих на государственных землях, остающихся в свободном состоянии, и холопов, полностью зависимых от воли господина. И все же «подлый» люд никогда не был рабом, как не были земледельцы их владельцами. Ни в одном указе не было даже намека на то, чтобы духовно принизить человека, а тем более лишить его полной свободы. И даже подготавливаемая ранее Петром реформа о «фабричных крестьянах» не изменяла сей аксиомы, но и не улучшала жизнь крестьян в целом, зато давала толчок для развития промышленности. Однобокий и крайне болезненный толчок.

– Ладно, с этим я разберусь позже, – подумав, я решил, что обязательно наведаюсь в академию и там лично переговорю с ректором. – Спасибо вам, Егор Фролыч, за приятную беседу.

– Для меня честь отужинать за одним столом с вами, ваше величество, – градоначальник вместе со мной встал с места и поклонился, после чего вышел из залы.

Удивительно, но батюшка при всей «европеизации» был истинно русским человеком, старающимся в первую очередь для блага Отечества. Но одного в исконно славянском менталитете уловить не смог. Мы не можем толком управлять собой, если нет четких указаний начальника, будь то субординация в армии или управление внутри губерний. Петр перенял у Европы четкую, отлаженную десятилетиями систему городского магистрата, куда выбираются лучшие жители города, и соответственно они и принимают решения. А уже из этих избранных представителей избирается голосованием главный магистр – управитель города. Однако, имея власть над городом, оный человек несет минимальную ответственность за сделанные ошибки.

Подобная система не годилась для России ни при Владимире Святом, ни при Иване Грозном, ни при Петре Великом. Именно поэтому сразу, после того как я стал царем, то изменил принцип выборности магистратур. От них осталась только основа – идея.

Вообще в России городское население было строго определенным. К нему не относились лица иных сословий: духовенство, дворянство и даже крестьяне не могли быть «городскими». Так, люди, живущие постоянно в городе, не являлись его гражданами, а только числились в нем, без права на управление городом. Всеми городами управляли выборные коллегии – магистраты, до тех пор, пока не был принят указ о выборности градоначальника или его назначении самим государем. Таким образом, получая чин главы города, человек становился на голову выше простых выборных, составляющих контингент его помощников и советников. Но кроме статуса он довеском получал и ответственность, потому как раз назначенный, мог быть снят и заменен в двух случаях: по велению государя и в случае «недоверия» двух третей выборных магистрата.

Вот и получалось, что, дав городам стройную организацию и иерархию, сохраняя при этом старые льготы, городское население возвышалось над остальными «низовыми». Благодаря этому страна в ближайшем будущем получала звено ремесленников и мелких торговцев. Кроме того, ученики ремесленников освобождались от воинской повинности, как и сами мастера. Чем не повод пойти учиться? Тем более в половине городов уже начали работать начальные школы.

Ночь прошла незаметно, даже снов не было, что неудивительно. Ведь я их крайне редко вижу, а если и вижу, то почти сразу забываю. Почему так? Не знаю. Лежа в постели, поневоле задумываешься о таких простых и понятных вещах, как покой и сибаритство. Жаль только для умного человека, а тем более государя это только слова, потому что стоит царю забыть о том, кто он на самом деле, и дела в стране резко ухудшаются, появляются шайки разбойников, чиновники воруют в разы больше, а советники готовы разодрать Отечество на мелкие кусочки.

– Ваше величество, изволите приказать подать завтрак? – Никифор, как всегда, появился неслышно, где-то за его спиной стояла пара слуг с подносами в руках, молчаливо ожидая знака обер-камергера.

– Неси, а после прикажи готовить лошадей, через час мы должны выступить.

Быть царем хорошо, особенно когда отдаешь указания, почти никто не перечит, разве что дорогой и близкий человек, но и тогда все равно чаще бывает, по-моему. Никифор махнул рукой, и слуги внесли в комнату пару подносов, поставили на стол и быстро удалились, сам обер-камергер остался стоять возле кровати. Он давным-давно перестал помогать мне одеваться, зная, что мой гардероб удовлетворяет исключительно двум требованиям: простоте и надежности. С минимумом изысков.

В общем-то, я ходил почти в такой же форме, что и витязи, отличие было в камзоле да епанче, частенько надеваемой сверху. Удивительно, но боярские шубы у меня не прижились, зато у родовитой знати, помнящей допетровские времена, старина потихоньку возвращалась, но это возвращение было неспешным и видоизмененным. Бояре брали от новшеств понравившиеся идеи, переосмысливали их и подстраивали под свои нужды. Русский пытливый ум всегда поражал иностранцев, приобщившихся к славянской культуре, столь грубо и безжалостно чуть было не уничтоженной Петром.

Вечером наша кавалькада была в Коломне, в двухэтажном тереме недавно избранного градоначальника – Дорохова Петра Васильевича, дворянина во втором поколении. Как в большинстве городов России, в этом городе главу выбирал магистрат из числа собратьев по «избранности». А чтобы выборы не затягивались, ввели правило: выборные не имели права выходить из зала до тех пор, пока не изберут градоначальника, а также они не имели права получать пищу и хмельные напитки, только травяной сбор в течение всего времени голосования, да чай по желанию. Не подумали только об одном – о естественных нуждах организма, из-за чего в первый раз случился конфуз. Ведь безопасники всегда старались выполнить царский указ как можно тщательней, не отступая от буквы указа. Вот и получилось, что первым выборным пришлось ходить в принесенную кадушку, прямо в зале, и только потом, узнав об инциденте, государь дополнил указ, ведь обнародованный документ не может быть изменен. Царь непогрешим и всегда действует правильно – это аксиома, как и то, что государь не имеет права на слабость в принятии судьбоносных решений.

Оставаться в городе мне было незачем, разве что посмотреть на игольную мануфактуру, но, подумав, решил не задерживаться еще на день, а поспешить домой. К жене и сыну, так и не увиденному мной за год. Срамота! Так ждать сына, наследника, и вот приходится воевать вместо того, чтобы нянчиться с ним и смотреть, как он делает первые шаги. Но ведь все, что мы делаем, мы делаем для детей.

Несмотря на то, что в Коломне я не задержался, посмотреть расходный журнал все-таки сумел. К моему удивлению, чинуши почти перестали разворовывать казну, разве что кое-какие моменты вызывали сомнения в записях: как, например, цена закупки хлебных складов была явно завышена, ненамного, но все же, да и выплаты за прокладку дорог чернорабочим были не в пример выше, чем на остальных участках. Если бы дело было чисто коммерческим и им занималась какая-нибудь кумпания, то я был бы только рад за рабочих, но ведь деньги-то уходили из казны. И я сильно сомневаюсь, что работягам платят хотя бы половину того, сколько написано в журнале. Придется устраивать очередную показательную «порку» чинуш.

Сволочное племя, как же они быстро забывают о том, что прищучить их можно в любое время, так нет же, оклады им уже не нравятся, хотя живут далеко не впроголодь. По приезде надо пару слов князю-кесарю написать, пускай его Берлога с фискалами поработают, авось чернильные крысы притихнут...

24 ноября 1712 года от Р. Х.

Москва. Кремль

Раннее утро. На улице грязь, мутные потоки тающего снега льются нескончаемой рекой по мостовым, выедая крупицы земли и песка, того и гляди, вместе со щебнем покатятся камни дорог.

Осень. Давненько такого не было, не иначе природа сама не желает скорейшего продолжения кампании против свеев? Хм, а вот и письмо от Салтыкова под руку попалось, оно пришло как нельзя вовремя.

«Надо гонцу пару рублей дать, больно интересное чтиво доставил», – улыбнулся я про себя.

Вчера под вечер прибыл вестовой с пакетом от главного русского закупщика военных кораблей – Федора Салтыкова. Читать на ночь глядя не хотелось, поэтому решил отложить его на утро, и должен признаться, письмо не разочаровало. Помимо купленных фрегатов и набранных офицеров в портах Голландии и Англии посланник писал об интересных вещах. Пусть я дал ему некоторую вольность в деле, но такого не ожидал тем более от человека его талантов.

Вот и сейчас вновь читаю понравившиеся моменты, отмечаю интересные места на полях желтоватых листов сухим угольным карандашом...

«Доношу Вашему величеству о том, что, испросив Вашего соизволения, я составил пункты приобщения Отечества к мудрости Европы, в них нет заразы республики и парламента, дабы учинить доходы, ранее неведомые для России, как внутренние, так и внешние. При этом нового тягла на людей вовсе налагаться не будет. Особо значимо будет выделение сибирских земель и их освоение.

Во-первых, нужно построить корабли на енисейском устье и иных реках, вплоть до Ледовитого моря, и в Сибири от енисейского устья до Китая, потому как эти берега – русские и для Отечества крайне полезные. Во-вторых, теми кораблями, где возможно, вокруг сибирского берега велеть проведать, а если невозможно, то найти острова, которыми сразу овладеть. В-третьих, если таких островов не сыщется, то построенные корабли отправить в Китай или Европу для торговли, а потом туда можно будет отпускать леса, доски, смолу, потому как в Сибири великое изобилие лесов. Тем самым можно увеличить казну не на один миллион червонцев.

Но и злато не столь нужно государству русскому. Важнее интерес к истории древней и не очень, ибо невозможно без памяти спокойно жить и сохранять традиции. Еще в XIII веке на восточных берегах Балтийского моря, известного со времен Святослава как Русское море, появились немцы, они теснили литовские племена и стали врагами Руси, часто ходили на Псков и Новгород. Наши извечные давние владения. Именно в ту пору начали идти на Русь и шведы. Немцы же, используя дрязги литовского народа, создали враждебное Руси княжество, забывшее давние кровные узы славян. Литва, воспользовавшись моментом, когда Русь была ослаблена нашествием Золотой Орды, завоевала юго-западные земли России и стала грозить ее северо-западу.

Именно тогда Русь оказалась зажата врагами с трех сторон, почти одновременно. Главной задачей племени стала защита великорусского племени, борьба не за свободу, а за существование, за целость народа и православия!

Эта борьба продолжалась века. Русь выстояла. Она приняла тот облик, который мы видели до реформ Вашего батюшки. Она направляла внешнюю политику России с давних пор и по сей день, она едет нас вперед.

Когда-то давно татары были полноправными господами северо-восточной Руси. Но русский дух креп год от года, и на Куликовом поле наши предки дали отпор захватчикам, а после и вовсе частично покорили разрозненные остатки некогда великого государства. Угроза Востока для Руси отступила, ей на смену пришла агрессия уже самой России. Казаки огнем и мечом принуждали местное население к покорности.

Но кроме Востока остались еще два направления: северо-запад и юго-запад. Именно на литовском направлении Русь наступала, скапливала силы и давила мощью славянского государства. Литва в первые века своего существования наступала на Русь, отчего и получила характер государства, по населению и культуре именно русского. А в XIV веке она династически соединилась с Речью Посполитой.

До того времени Россия уступала Литве, но, вставая на ноги, окрепла настолько, что сильные государи Иван III и Василий III начали отбирать ранее захваченные русские земли обратно, а потом и вовсе заявили притязание на все русские земли. Однако соединение Польши и Литвы в одно государство остановило предков от попранной справедливости. Но и после того, как появилась возможность, Россия начала старую борьбу за русские земли. Государь Алексей Михайлович принял в подданство Малороссию, выиграв трудную войну. А при Вашем батюшке сложилась такая ситуация, когда Русь довлеет над Польшей и при желании имеет возможность воссоединить православный люд с братьями по вере. Некогда трудное и опасное, враждебное литовское направление исчезло, уступив место слабому и разрозненному польскому, зависимому целиком и полностью от воли шляхетства и саксонских наемников.

Вот и получилось, что последнее направление – северо-западное – оказалось наиболее сложным и трудным для нынешней России. Государь Петр Алексеевич сумел перебить хребет шведам при Полтаве, но склонить на колени гордых свеев ему не удалось. А ведь именно они, Ваше величество, отняли у Руси восточные берега Русского моря. И сейчас настало время окончательно склонить врагов и сплотить славян, повести их вперед под знаменем Двуглавого орла на изумрудном поле!

Прошу нижайше соизволения у Вашего величества вернуться в родные места, дабы продолжить службу на благо державе нашей. Верный и преданный Ваш слуга Федор Салтыков».

– Что ж, быть посему, – легонько хлопнул я ладонью по столу – пора Ивана Зотова к английской стерве заслать, думаю, он, как никто другой, заинтересован в том, чтобы Россия не осрамилась в Европе, тем более перед англичанами.

– Милый? – за спиной, на кровати лежала царица и удивленно глядела на меня. Мол, не случилось ли чего, раз уж я сам с собой разговаривать начал.

– Спи, прелесть, – улыбнулся я Юленьке, сам же встал со стула и начал неспешно одеваться. – Всё хорошо.

– Правда?

– Конечно! Разве я когда-нибудь тебя обманывал? – как можно добродушнее и искренне сказал я.

Царица лишь слегка поддернула плечиками, возразить ей и впрямь было нечего. За мной не было такого греха, как ложь любимой женщине, матери моего ребенка. Опа! А кто это там кричит?

– Ярославушка проснулся, наверное, по батюшке соскучился, – весело подмигнула Юля.

В комнату легонько постучал Никифор.

– Ваше величество, вы просили напомнить вам о том, что в десять часов у вас назначена встреча с послом Гишпании...

– Помню, но время еще есть, так что пусть пока накроют столы в Малом зале, заодно и встречу там проведем, а то с голоду не хочется думать о делах. И еще никаких хмельных напитков чтобы не было, думаю, сбитня вполне достаточно, князь Челламаре не будет против.

– Как изволите, ваше величество, – обер-камергер вышел, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

– А когда сын увидит своего батюшку? – спросила Юля, накидывая шелковый халат поверх ночнушки. С минуты на минуту ей должны принести маленького Ярослава. По заведенному полгода назад правилу после пробуждения она требовала к себе сына и только после этого принималась за пищу и проверку работы созданных школ и ветеранских домов.

– Сейчас и увидит, думаю, полчаса у нас есть...

Увы, но я ошибся, заигрался я с розовощеким упитанным карапузом немного больше, сын не желал отпускать понравившийся мозолистый палец и с усердием пытался его обсосать, но почему-то большой палец постоянно в последний момент менял траекторию и попадал ему в щеку или подбородок. Глядя на Ярослава, я поневоле чувствовал где-то глубоко внутри холод Алексея, его отчуждение и боль. Отчего так?

Мне не ведомо...

Как бы я не хотел остаться с сыном и любимой женой, но дела требовали внимания. Тем более что время встречи неумолимо приближалось, пусть я и государь, но опаздывать не люблю.

В Кремле вопреки ожиданию было тепло – в свое время Юля постаралась обезопасить новорожденное чадо от любых напастей и видимо несколько перестаралась. Щели и оконные рамы с маниакальным усердием прокладывали старой ветошью и сушеным мхом, неведомо каким образом оказавшимся в запасниках лекарской школы. Не обошла сия учесть и приемные залы: Большой и Малый – они подверглись насильственному «отеплению». Из-за этого воздух в Кремле стоял затхлый, «тяжелый», ведь додуматься до того, чтобы проветрить помещения, было некому. Подобная практика раньше не требовалась – щелей хватало, через них-то и выдувался «дух» царской резиденции, столь нелюбимой Петром.

Дойти до Малого приемного зала от опочивальни удалось быстро – за пяток минут; на ходу пришлось напрягать память и вспоминать, в каких делах ранее был замечен князь, однако в силу слабой резидентурной сети Гишпании собрать сколько-нибудь значимые сведения попросту невозможно, разве что по случайности. До того момента, как русский посол раскинет «паутину» прознатчиков, пройдет еще пару лет – вот тогда и можно будет думать о более детальных описаниях интересующих людей. Но это все дела будущие, а надо жить настоящим. Живи и радуйся – сказал какой-то обормот в неведомые годы, но мы-то явно не ленивцы, привыкшие к сибаритству, нам хочется большего! Я жажду процветания Отечества и не погнушаюсь использовать все возможные для этого способы, ведь в политике нет морали, нет чести, нет верности, а есть только трезвый выверенный годами расчет. И ничего больше!

– Его величество Алексей Второй, самодержец российский, защитник...

Как это обычно бывает, я не слушал монотонную, несколько витиеватую речь обер-камергера и не спеша, продолжал идти к столу, возле которого стоял немного полноватый, но все еще сохранивший молодцеватость мужчина в преклонных годах. Пятьдесят шесть лет исполнилось князю Челламаре в этом году, а он не сидит у себя во владениях где-нибудь в Старой Кастилии и продолжает верно служить Родине, защищает ее интересы за границей.

Еще в начале войны за испанское наследство он перешел на службу к Филиппу Испанскому и за десять лет сумел сделать неплохую карьеру, и благодаря Борису Долгомирову – русскому послу при гишпанском дворе – теперь князь находится в России, вместо того чтобы отправиться во Францию, обсуждать дальнейшие совместные действия. Филипп Пятый помнил о предательстве Людовика и решил сменить приоритеты, тем более что союз с встающей на ноги молодой, но решительной державой перспективнее туманных витиеватых речей старого короля.

– Мое почтение вашему величеству, – испанец учтиво поклонился.

– Полноте вам, князь, давайте лучше сядем за стол, я жуть как проголодался, – кивнув ему в ответ, указываю на кресло напротив.

Утро – наилучшее время для насыщения. Следуя этому нехитрому правилу, составлялся график приема пищи. На завтрак, к примеру, часто подавали жареное мясо, кашу и суп с добавлением зелени и каких-то лечебных травок, также на столе обязательно был кувшин со сбитнем или морсом. Последний был в ходу, особенно летом, ибо морс утоляет жажду лучше других напитков, ну разве что горячий чай может с ним поспорить, да и то если приготовлен по рецепту, а не тяп-ляп.

Сегодня в меню был жаренный в орехах поросенок, чудесное блюдо: мясо таяло во рту, а лесные орехи жевались, словно мёд в сотах. Крайне приятное занятие, скажу я вам, право слово, так бы и сидел на стуле целый день, поглощал всякие вкусности. Однако меру знать надо, каждый день, пересиливая себя и заставляя приниматься за работу, мы побеждаем ленивое «я»: порой бывает трудно, но все-таки при должном усердии нам всегда улыбается виктория! Постоянная борьба с пороками закаляет волю, а воля способна закалить тело, и в таком случае многого ли нам стоит перевернуть консервативный «темный» мир?

Завтрак плавно перешел в деловое русло. Посол тактично дождался, пока я закончу, после чего начал рассказывать об успехах Иноземного полка. Поведал о том, какие лихие воины, присланные волонтеры, что они бьются, словно их не два батальона, а десять. Умолчал лишь он о том, что именно благодаря посланному полку испанцам удалось быстро захватить Барселону – последний оплот мятежников в королевстве. Ну да ничего, я ведь не жадный, могу и не напоминать, благо, что сведения надежные. Есть от кого получать. Не даром Долгомиров хлебушек ест.

– Это все хорошо, но хотелось бы увидеть документ, подтверждающий первоначальные договоренности с моим августейшим братом, – внимательно выслушав «дифирамбы» князя Челламаре, решил сразу взять быка за рога и не ходить вокруг да около.

Посол сделал недоумевающее лицо:

– А разве вам сеньор Долгомиров не пересылал новый пакет?

– Нет, ничего подобного не было, – смутные сомнения будущего подвоха возникли сами собой. Интуиция настойчиво требовала прояснения ситуации. – Как бы там ни было, но договор об аренде я желаю видеть немедля. Надеюсь, вы его не забыли в посольстве, сеньор Джузеппе?

– Он здесь.

На столе рядом с неаполитанцем появилась голубая бархатная папка, ранее не замеченная мной.

– Как и было оговорено ранее, Россия получает Пелагские острова в аренду сроком на сто лет, с возможностью их выкупа у Испанской короны. Также русским купцам при предоставлении заверенной грамоты будет предоставлена возможность беспошлинно торговать на землях королевства сроком на пятнадцать лет.

Подав знак Никифору забрать папку, я внимательно изучил документ, составленный в двух экземплярах: на русском и испанском языках.

«Какие-то бумажки, а значимость у них огромная. Вот что значит вовремя предложить руку помощи, в другой момент, глядишь, и ничего подобного России бы не досталось, слишком насторожена Франция. Да и Англия ревниво смотрит на поднимающуюся звезду оплота православия», – мысли плавно текли, а в это время я попутно проглядывал рукописные, едва не каллиграфические буквы нового русского алфавита.

– Итак, если бумаги в порядке, то что же вы хотели сказать, князь?

– Печально, если пакет затерялся по дороге...

– Не будем об этом, лучше говорите по делу, – оборвал я его на полуслове.

На мгновение в глазах битого годами дипломата мелькнуло раздражение, но тут же сменилось почти искренней вежливостью и пониманием. Мол, вы молоды и горячи, вы, государь, спешите жить, а ведь когда-то и я сам был таким: дуэли, благородные синьорины, стычки в темных переулках Мадрида, эх, где сейчас те чудесные годы веселого бесшабашия?

– Как прикажете, ваше величество. Мой король хотел предложить дополнить ранее существующий договор, – посол внимательно следил за моей реакцией, однако ничего не заметил.

Признаюсь честно, мне стоило огромных усилий скрыть наползающую на губы улыбку. Сам князь Челламаре продолжил:

– Филипп Испанский предлагает своему августейшему брату заключить торговый договор о поставках в королевство русского железа и корабельного леса.

– Постойте, князь! – мой рука взмыла вверх, останавливая словесный поток неаполитанца. – Караваны и так идут к вам. Пусть с задержкой, но все-таки проходят.

– Но этого мало, нам нужно больше.

– Увы, но большего сделать мы не можем, хотя бы до тех пор, пока не закончится война со Швецией.

– Хорошо, – тяжело вздохнул посол, первый пункт в списке договоренностей он мысленно вычеркнул. – Также мой государь интересуется, сможете ли вы выделить для борьбы с захватчиками еще два полка тех воинов, что сейчас яростно сражаются на землях Португалии... И если это возможно, то во сколько обойдется подобная помощь?

– Россия не торгует своими подданными, сеньор! – в моем голосе прорезался скрежет металла. – Я попрошу вас запомнить это. Что же до помощи, то она возможна. Тем более у нас на юге открываются чудесные перспективы. К середине лета два полка будут там, где вы укажете. И как в случае с первым обеспечение их всем необходимым ложится на ваши плечи, сеньор. Не именно ваши посольские, а я имею в виду Испании в целом.

– Я рад, что ваше величество не отказывает в помощи в столь сложное для нас время. И все же, как мой король мог бы отблагодарить Россию?

– Давайте отложим этот вопрос на пару недель...

Дальнейшие вопросы, решаемые с послом, оказались прозаичными, в основном они касались торговли и политической поддержки друг друга. И сказать по правде, от последнего пункта выигрывала в первую очередь Россия, а не Испания. Пусть королевство сейчас в упадке и стоит на грани, но его историческая ценность в Европе неоспорима, а значит и слово, сказанное от лица испанского короля, весит больше, чем тех же немецких князей, даже всех вместе взятых.

Перед уходом Челламаре затронул исторический вопрос налаживания контактов между Испанией и Россией. Признаюсь честно, того, что он мне сказал, я не знал. Оказывается, первые попытки дипломатических контактов между нашими государствами были еще в шестнадцатом веке, при княжении князя Василия Третьего, в то время Испания была частью Священной Римской империи. Вот и получается, что даже почти полвека назад посетивший королевство боярин Петр Иванович Потемкин не был «первопроходцем» на землях кабальеро.

После окончания переговоров, начавшихся столь необычно, я не сразу ушел из Малого зала. В голове крутилась какая-то мысль, но четко сформироваться и предстать ярким ёмким образом она пока не могла, я знал, что это нечто важное, не стоит ею пренебрегать, обрубая в момент зарождения. И когда мысль готова была окончательно сформироваться, в дверь тихо, но настойчиво постучал обер-камергер. Неведомая идея, словно прекрасная бабочка, упорхнула в неведомые дали.

– Прибыл гонец от генерал-поручика Алларта, – негромко сказал Никифор, внимательно глядя на мою реакцию.

– Зови в кабинет, – махнул ему рукой.

Не теряя понапрасну времени, я быстро прошел по коридору на рабочее место, лейб-гвардейцы, стоящие возле дверей, словно каменные статуи, проводили меня взглядом. Неплохо их вымуштровал капитан Нарушкин, считай две сотни молодцов в охране, можно ему и майора присвоить, вот только не за что звание дать, а попусту раздавать чины нельзя, всё должно быть по чести.

Переступив порог, я увидел пару портретов, висящих над креслом. Их я выбирал лично, после чего приказал повесить над собой. Иван Грозный и Петр Великий угрюмо взирали сверху, будто каждый раз спрашивали: «Достоин ли?» Сначала было немного неприятно, будто между лопатками постоянно водят тонким стилом, грозя в любой момент пронзить незащищенную спину, но потом привык, и цари на портретах, будто уловив перемену, стали моими безмолвными помощниками. Ни один человек, сидящий здесь, не мог не чувствовать пристального внимания усопших государей. Стоило очередному гостю сесть в удобное мягкое кресло, лицом ко мне, как тут же начинался медленный психологический прессинг. Вести разговор в подобной обстановке удобнее, ведь человеку сложнее прятать настоящие мысли в то время, когда на него постоянно давят и давят сильно, грубо, нахально... безотказно.

Стоило мне сесть на место и положить перед собой карту южных границ России, как дверь тихо отворилась, в неё вошел рослый солдат, видимо до недавнего времени он был гренадёром, ну а после реформы полкового устройства стал фузилером, а может и стрелком. Вряд ли бы простого фузилера отрядили в полный опасностей путь из Крыма сквозь Запорожье.

– Капрал первого взвода стрелков Муромского полка Борис Захаров, – склонил голову унтер-офицер.

По Уставу, если солдат или младший по званию офицер появляется перед вышестоящим начальством, но не по персональному вызову, то он обязан представиться по полной форме и ожидать дальнейших указаний. В данном случае гонец ждал приказа передать царю донесение.

– Вольно, доставай пакет.

Капрал сноровисто открыл кожаный планшет, плотно прилегающий к бедру, достал из него мозолистой рукой запечатанный сургучом плотный квадратный пакет, перевязанный к тому же алой ленточкой крест-накрест.

«Хорошо хоть бантик не прилепили, иначе можно было бы весь Генштаб на пенсию отправлять. По состоянию здоровья – маразматики в армии не нужны».

Прежде чем прочесть донесение, я еще раз посмотрел на карту и мысленно представил произошедшие изменения на крымском направлении...

Почти годовое стояние у Конских Вод корпуса генерала-поручика Людвига фон Алларта этой осенью прекратилось. Благодаря успехам на Южном направлении Генштаб смог сгруппировать сформированные и доукомплектованные ветеранские полки. Таким образом, половина пошла не в Болгарию, к Софии и Пловдиву, а к полевой крепости в подчинение командующего корпусом. Получив долгожданное подкрепление и не дожидаясь подхода дружественных сил, генерал разработал план снятия осады и быстрого марш-броска к позициям крымчан. Вместе с генерал-майорами Ренцелем и Бутурлиным, командующими левым и правым крылом корпуса, им удалось уничтожить авангард крымского хана, гуляющего по русским тылам, и выбить передовые отряды степняков на хлипких позициях перед крепостью.

Под началом у Алларта оказалось десять пехотных полков, семь драгунских и около семи дюжин орудий. Сила достаточная, для того чтобы опрокинуть степняков, понесших огромные потери под стенами крепости.

– С Богом, братцы, – перекрестившись и поцеловав нательный крест, казацкий атаман, сиречь полковник, поднял руку вверх. Пудовый кулак степного рыцаря раскрылся, показывая замершим в высокой траве воинам раскрытую ладонь.

Ночью седьмого апреля, дождавшись, когда луна скроется за густыми грозовыми облаками, глухо клокочущими высоко в небе, из Северных ворот крепости выехали несколько сотен всадников. Морды коней были перевязаны лоскутами серой материи, а копыта заботливо обмотаны старой ветошью – предосторожность может показаться излишней, да только в таком ответственном деле лучше перестраховаться, чем из-за лени одного человека угробить сотни, а то и тысячи жизней.

Уходящих казаков провожали хмурые озабоченные взгляды часовых на наблюдательных башенках. Остальной лагерь спал. Солдаты набирались сил, ведь совсем скоро, через какие-то пару часов они выстроятся в боевые колонны и займут каждый свое место в едином организме лучшей армии мира.

По плану пехотинцы должны были идти в лобовую атаку, благо что укрепления степняков были хлипковаты, крымчаки больше полагались на маневренность и скорость, а не на защиту собственных позиций. Вольная разбойничья жизнь приучила их к разгульной бесшабашности. Именно поэтому русский солдат, встав плечом к плечу сотоварищи, мог с легкостью одолеть пару всадников, а то и тройку, если не стушуется перед вертким горланящим степняком, ловко орудующим арканом и кривой саблей, доставшейся от предка.

Хорошо изучив разбойников бескрайней степи, Алларт решил использовать простую, но действенную тактику ловли крупной рыбы на живца. В роли последнего были три полка, поддерживаемые батальоном драгун, действующих по заранее оговоренному плану. Остальные силы оставались до поры до времени в лагере: томиться в ожидании и наблюдать за разворачивающейся баталией.

Смысл подобной стратегии заключался в том, что передовая линия крымчаков – авангард, в силу своей ярости и импульсивности, обязательно втянется в перестрелку с наступающими русскими полками. Посылаемых же вестовых к главным силам предстояло изымать ушедшим в рейд казакам. Таким образом, корпус выигрывал по времени час, а то и два до того момента, когда командир крымского авангарда не поймет, что подкрепления не будет.

Выйти из боя степняки могут в течение получаса – их неподкованные лошадки отлично приспособлены для скачки по бескрайним просторам. Угнаться за ними на подкованных драгунских конях, пускай и не отличающихся от четвероногих собратьев породой, нереально.

Понимая это, Людвиг не ставил перед атакующими запредельных задач. От них требовалось отбить первую атаку, а потом дождаться подкрепления и вместе продолжить наступать более широким фронтом тремя колоннами, постоянно ведя фланкирующий перекрестный огонь.

В предрассветных сумерках тишину лагеря нарушил барабанный бой. Барабанщики за долгое время приучились играть так, чтобы их при нужде было слышно только в пределах крепостных стен, а не дальше, так что лазутчикам степняков не удалось бы четко расслышать мерный призывный гул.

Как бы не был хорош план, избежать случайностей сложно, но на сей раз обошлось. Казаки, занявшие позиции между основными силами и передовой линией, сумели перехватить пятерых гонцов и тем самым позволить осуществить первый этап плана генерала-поручика: вывести врагов в чистое поле. Но то ли по воле командира степняков, то ли из-за воинской хитрости, тесно граничащей с трусостью, кривоногие воины не желали вступать в ожесточенную перестрелку и, сделав по паре выстрелов, посылали коней назад. Так продолжалось едва ли не полчаса, до тех пор, пока с флангов на степняков не стала давить русская кавалерия, вовремя вышедшая из Северных ворот крепости и начавшая уверенно наседать на упирающихся изо всех сил крымчаков.

Внезапно в разгар сражения, когда к авангарду подступило долгожданное подкрепление, а к трем пехотным полкам добавились еще семь, и битва вошла в активную фазу противостояния, по идущим колоннам и медленно смещающимся каре пронесся едва уловимый ветерок трансформации. Третья шеренга каре резко отступила назад. Солдаты помогли замешкавшимся артиллеристам выкатить шести– и двенадцатифунтовые пушки, заряженные картечью и «кубышками». Десяток секунд, и над полем заиграли литавры кавалеристов, им вторили барабанщики. Команда «Огонь!» была самой простой и в то же время необычной из всех введенных царевичем.

К фитилям поднесли запалы, зашипел веселый огонек, побежавший по сухому шнуру к каморе. Десятки выстрелов слились в один протяжный, грозный артиллерийский рык, словно недовольный рассерженный дракон, спустившийся на поле боя. Тысячи мелких снарядов косили сотни всадников. Крымчаки не ожидали такого, до этого их познания в артиллерии были сугубо поверхностные: стоят на стенах и отгоняют врагов во время осады или занимают укрепленные позиции и опять же отгоняют врагов.

Но что они видели сейчас? Темные жерла пушек хищными взорами высматривали новые цели, а расчеты банили, забивали, вкладывали в них новые смертоносные «кубышки» и жестяные коробы с картечью.

Передовая часть крымского войска оказалась разбита, а подходящие к сражению разрозненные отряды степняков по глупости ли командиров или по приказу хана предпочитали сгруппировываться в группы побольше и в отдалении смотреть на избиение. Вступать в бой они не спешили.

В переломный момент, когда еще можно было выправить положение и не дать полкам под зеленым знаменем со златоглавым орлом пройти укрепленные позиции заклятых врагов, крымчаки сыграли труса. Благоприятный для них момент был упущен. Корпус генерала-поручика Алларта, словно матерый волк, отбивался от стаи шелудивых псов, оставляя за спиной побитые конные степняцкие сотни.

Сражение при Конских Водах окончательно деморализовало войско Девлет Гирея, и ему пришлось отступить к Перекопу. За время осады и само сражение хан потерял под стенами полевой крепости больше половины войска, но даже не это главная победа русского корпуса. Основная задача – лишить степных разбойников маневренности – оказалась выполнена с блеском. И вот теперь, после того как эмиссары Порты получили предложение о мире, настало время добить Крымское ханство.

Увы, но безгранично «растить» армию у России нет ни сил, ни денег, ни ресурсов. Сейчас мы на пределе, я с тоской гляжу на дырявую казну и с немым удивлением отмечаю, что только чудом страна не обанкротилась. Возможно, свою роль сыграли и серебряные рудники Урала, уже три года успешно разрабатываемые мастерами, также внесли лепту и старатели с берегов реки Лены, сплавщики леса и все те, кто, не покладая рук, трудился и трудиться на благо семьи и Отечества.

Османская империя, видя, к чему идет война, была вынуждена искать мира с Россией. И дело не в том, что она боялась объединения славянских православных земель под рукой Москвы, советники султана прекрасно понимали, что такого не допустят европейские львы. Быстро растущая мощь русских встала у них костью в горле, а Священной Римской империи вообще стоило над этим задуматься намного раньше, ведь половина ее земель составляют именно славянские. Чем не повод для беспокойства?

Порте, потерпевшей два сокрушительных поражения от русских войск и сменившей пару великих визирей, пришлось срочно искать замирения, потому как ее африканские колонии взбунтовались, да Египет того и гляди мог показать зубы. Ситуация для империи сложилась плачевная: помощи султану ни Франция, ни Англия оказать не могли, потому что сами воевали, а просить еще кого-то было чревато. Восток не терпит слабых. На ослабевшего гиганта с удовольствием накинутся хищники поменьше. У Высокой Порты остался один выход – принять условия мира и после того, как удастся решить внутренние проблемы, начать точить ножи и ждать время для реванша!

Именно поэтому эмиссары оказались более сговорчивыми: Россия добилась признания за собой присоединенных княжеств Молдавии и Валахии, вместе с правобережьем Дуная, включая Измаил, русские купцы получали право прохода по обоим проливам в Средиземное море. Взамен Россия выводила с земель Османской империи войска. За империей оставались владения Грецией, Сербией и Македонией, но с условием их частичной автономии. Кроме того, Босния по договору со Священной Римской империей отошла дому Габсбургов, уже сверх оговоренных территорий Пешемвара. Таким образом, в ходе одной неудачной кампании Порта свела на нет столетия усилий предков...

Выдержки из дневника полковника Прохора Митюхи

17 сентября 1711 года от Р. Х.

Порой кажется, что глупости бывают общечеловеческими, и не важно, на каком языке изъясняется стоящий перед тобой. Вот, например, после того как Старший брат убыл из армии, наш полк перевели ближе к греческим землям в македонский город Салоники. Надо признать, православные братья радостно приняли нас, многие добровольно пошли записываться в регулярное ополчение. Бывало и такое, что местные жители приносили короба и корзины снеди, кормили порядком отощавших солдат. И за это мы им признательны, но еще больше мы благодарны за радостные счастливые улыбки, посылаемые нам.

Государь был прав, когда говорил о братстве народов. Так нам не радовались нигде на Западе. Вместе с нашим полком в город прибыл корпус генерала-поручика Берхгольца: три пехотных полка, два драгунских и две тысячи ополчения, набранного преимущественно из сербов, венгров и болгар. По приказу командующего здесь мы должны получить провиант и снаряды и выдвинуться дальше, для создания плацдарма наступления...

23 октября 1711 года от Р. Х.

Прибыл вестовой из Валахии, судя по его лицу, он принес дурные вести. Надеюсь, что они не настолько плохи.

24 октября 1711 года от Р. Х.

Сегодня нас собрал генерал: дела и впрямь хуже некуда. Обоз с провизией разграбили буджакские татары. Хану Гурлею удалось прорвать кордон под Тульчей и выйти в Валахское княжество. Его отряд в пару тысяч сабель вышел на большой обоз, шедший из Молдавии в Софию. Дойти до места обоз не смог. Кажется, в стане союзников появился предатель. Генерал приказал уменьшить и без того небольшие рационы. Провианта у нас осталось на полторы недели. Следующий обоз должен скоро прийти. Так сказал Берхгольц.

3 декабря 1711 года от Р. Х.

Пришел приказ готовиться к зимовке. Наступления было отложено до весны, но я считаю, что зря – турка надо гнать дальше, выдворить из Царьграда, и только потом можно ненадолго успокоиться, но раз так решил Генштаб, а значит и Старший брат, следовательно, на это были веские причины. Логистика не может держаться на голом желании победить. Главное для любой войны – это обеспечение солдата добрым обмундированием, оружием и провиантом, только тогда, когда они есть можно требовать выполнения поставленных задач, в противном случае без снабжения каждый бой для армии может стать последним. Голодный и холодный воин много не навоюет. Хорошо, что государь это понимает, да и генералы тоже не лаптем щи хлебают, на смерть солдат понапрасну не посылают.

Хотя эта бережливость появилась из-за указа царя «О глупости среди высших офицеров армии»? Мол, негоже доблестным воинам отправлять солдат в пекло, когда ты сам нежишься на перинах. Но в то же время нельзя генералу без крайней нужды вести солдат лично в бой гарцуя перед строем на коне под градом пуль, могущих прервать жизнь в бренном теле за одно мгновение и тем самым свести на нет все старания похода. Командующий – это голова армии и только он знает, как будет проходить сражение, только ему ведомо, когда вводить в бой резервы, когда контратаковать зарвавшегося противника или ударить всеми силами во фланг.

Жаль только, что нас не отозвали в Россию.

11 декабря 1711 года от Р. Х.

Ура! Приказ на выступление через Речь Посполитую к Киеву пришел сегодня утром. Русские витязи наконец-то идут домой. Пусть многие считают меня мальчишкой, но как хочется вернуться в Петровку. Бог мой! Да ведь это мой дом, моя Родина – маленькая и такая родная.

4 апреля 1712 года от Р. Х.

Прошло больше месяца с той поры, как мы добрались до Киева, но идти дальше нельзя – по приказу Генштаба наш полк должен дожидаться новых распоряжений, а заодно вести наблюдение за дорогами и землями.

Что ж, распоряжение поступило как нельзя кстати. Мортирщиков надо со стрелками вместе свести и отработать построения, жаль все-таки, что мало времени у нас было, а то ведь могли устроить жару туркам. Но былого не воротишь, напрасно выдумывать ничего не следует, лучше пойду витязей тренировать, а то они за последнюю неделю разленились совсем, едва две дюжины верст налегке пройти за день смогли – срамота!

16 мая 1712 года от Р. Х.

Сегодня видел, как отряд «союзников» – поляков – пытался обобрать местных жителей, и без того кое-как перебивающихся с парного молока на хлеб. Войны рядом с Киевом проходили едва ли не каждый год в течение последней четверти века. А так как наш полк отвечает за вверенную территорию, то витязям пришлось вмешаться. С превеликим удовольствием. Дело едва не дошло до стрельбы – спасло ляхов только появление капитана Лорионова, адъютанта генерала Хганова. И все же нарушителей мы провели в городскую тюрьму, из которой, вполне вероятно, они попадут по этапу на строительство дорог или каналов на Оке или Неве.

Эти земли давно русские, и такое отвратительное поведение католических прихвостней можно рассмотреть только как разжигание войны. Долго ли будет терпеть государь подобное? Мне не ведомо, но не думаю, что, завершив войны с Портой и Швецией, Россия оставит братьев-славян без помощи. Мы все один народ, нельзя лишать кого-то поддержки только из-за того, что люди оказались под властью врага в чужой стране.

1 июня 1712 года от Р. Х.

Наконец-то нас вновь отправляют в армию, на сей раз мы поступаем в распоряжение генерала-поручика Алларта. Я думаю, в эту кампанию нам предстоит добить степных крыс и навсегда сделать Крым нашим!

Глава 6

Середина октября 1712 года от Р. Х. Взятие Перекопа

Молодой полковник стоял в нескольких верстах от огромного рва, усиленного высокой насыпью со стороны полуострова. На нем можно было увидеть восемь каменных громаден – башен, их черные зевы бойниц угрюмо смотрели на замершее неподалеку русское войско. Там засело больше десяти тысяч спешившихся степняков и одна тысяча янычар, переправленная сюда по велению султана еще до начала войны.

Прохор Митюха прибыл вместе со своим полком в распоряжение генерала-поручика Алларта после того, как он отбросил от Конских Вод крымского хана. Корпус разросся до полноценной армии, получившей имя Крымской. Пятнадцать пехотных полков и восемь драгунских, не считая казаков и калмыков, при поддержке семидесяти орудий – силы, достаточные для взятия насыпного вала, пускай и достигающего в высоту семи-восьми саженей.

Сначала генерал хотел атаковать вал с налета, разбив силы на три неравные части: левое крыло под командованием генерал-майора Бутурлина должно было отвлечь неприятеля, правое внести суматоху в стан противника, а Центр должен был усиленно бомбардировать вражеские позиции. Однако план реализовать не удалось – обоз с артиллерией и провиантом пришлось подтягивать к Перекопу больше трех дней. Дожди, зарядившие в последние дни, сделали из ужасных дорог непроходимые грязевые реки, в которых то и дело застревали телеги с разобранными пушками и полковыми походными кухнями, оберегаемыми солдатами с особым трепетом. Ветераны, как и многие новички до того, как в корпус поступили кухни, жили на том, что сами могли приготовить, а порой и вовсе питались непонятно чем. Память о худших временах с упорством жука-короеда вгрызлась в голову солдат и не отпускала, старалась каждый раз напоминать о прожитых месяцах, а то и годах.

– Господин полковник, совещание вот-вот начнется, – адъютант Алларта, ровесник Прохора с капитанскими погонами на плечах нервно глядел на мельтешащие фигурки защитников вала, то и дело оглядывался назад. Стоять под дулами капитану не нравилось, да и кому будет приятным ощущать на себе постоянное внимание вражеских канониров?

– Иду, – коротко бросил командир витязей.

Карие глаза Прохора скользнули по лощеной фигуре адъютанта, полковнику стоило огромных усилий не показать хлыщу истинное отношение к нему, лишь только хорошо знающие командира люди могли уловить по слегка дрогнувшим уголкам губ презрительную усмешку.

Капитан заозирался по сторонам, не понимая, откуда появилось чувство дискомфорта и беспокойства. Внезапно в бойнице ближней башни вспыхнул оранжевый цветок, увядший через мгновение. Еще через секунду до солдат донесся приглушенный рык недовольного орудия, потревоженного искрящимся запалом невыдержанного канонира. Перед полковником, за сотню саженей до него, всколыхнулась зелень и глухо ухнуло. В небо ударил небольшой фонтанчик чернозема и мелкого щебня, неведомо как занесенного в эти края.

– Проснулись живчики, а я-то думал еще пару деньков они кумекать будут, – улыбнулся Прохор и, не глядя на сбледнувшего обер-офицера, пошел к шатру командующего.

В спину витязя капитан бросил мимолетный ненавидящий взгляд, штабная крыса прекрасно понимал, что не сравнится с полковником ни в умении командовать, ни в умении держаться на поле боя, где смерть гуляет рядом с каждым и только ждет удачного мгновения, чтобы забрать с собой очередную грешную душу. Ему было лень задуматься о том, каким способом дались Прохору все его таланты. Не думал хлыщ ни о поте и крови, ни о гибели товарищей, ни о воинских лишениях. Адъютант попал в войска только из-за того, что по указу государя всё благородное сословие, внесенное в Разрядные списки, должно нести обязательную службу. И убежать от нее оказалось не так просто, как думали сначала многие молодые отпрыски знатных родов. За мошенничество наказывались не столько недоросли, сколько их семьи. С них взимался штраф в размере цены от десяти до ста комплектов обмундирования для солдат-пехотинцев, вместе с оружием и двухмесячным рационом.

Перед тем, как войти в шатер, Митюха бросил за спину взгляд и с удовольствием отметил, что бивачное место, отведенное витязям в структуре укрепленного лагеря, приведено в порядок, а походные кухни и вовсе едва ли не полсуток тихонько коптили небо темно-серыми клубами дыма.

– Господа, прошу всех садиться, – во главе прямоугольного длинного стола, с выставленными в центре кувшинами сбитня, сидел командующий армией.

Его несколько одутловатое лицо обрамляли жиденькие седые волосы. Офицеры вот уже второй год как перестали носить парики – рассадники вшей. Над губой фон Алларта тоненькой полоской выделялись аккуратные усики. Недавно ему исполнилось 57 лет – возраст, достойный для боевого офицера, побывавшего в плену и испившего все невзгоды армейской походной жизни.

Прохор внимательно глядел на командующего, вспоминая все, что знал о нем. Вот, например, ведал он о том, что его в начале войны со шведами рекомендовал Август Сильный как опытного и знающего генерала, кроме того, именно барон фон Алларт успешно воевал в Померании и Полтаве. Генерал-поручик по всем параметрам оказался человеком достойным и выдержанным. Истинным офицером до мозга костей, являющимся к тому же отличным инженером-фортификатором, внесшим ощутимый вклад в создание проекта полевых крепостей «Оползней».

– Здесь собрались все командиры, значит, можно начинать прямо сейчас. Федор, ставь планшет! – генерал кликнул одного из своих денщиков.

Еще при царе Петре армейская реформа круто поменяла жизнь солдат и офицеров, хотя почему поменяла? Скорее, создала её заново, ведь раньше многого и в помине не было. И сейчас, после трагической гибели отца, царь Алексей Второй продолжал вести политику наибольшей действенности армии без лишнего лоска и аляповатости, присущей европейским армиям. Поэтому в Воинском Уставе помимо артикулов и правил были прописаны житейские, повседневные вещи, к примеру, о том, что обер-офицеры могут иметь только одного денщика, как, впрочем, и штаб-офицеры, но начиная с генерал-майора количество слуг растет до двух, у генерала-поручика их три и так далее. Заводить большее число не разрешалось. В начале иноземцы пытались спорить, но постепенно приняли «дикий» указ как данность, а уже через несколько месяцев вынужденно заметили его полезность: у армий странным образом исчез огромный, громоздкий многокилометровый обозный «хвост». От чего маневренность и эффективность многократно увеличились.

Между тем рядом со столом появился полутораметровый деревянный квадрат на саженных опорах. Пара держателей, свободно гуляющих по вертикали и горизонтали, зафиксировали подробную карту ближних земель. Рядом с планшетом замер денщик, в руках у него была коробка с гвоздями, имеющими разноцветные шляпки: зеленые и красные. Так уж повелось, что расположение русских войск изображается всегда зеленым цветом – цветом знамени Русского царства, а противники исключительно красным – цвета пролитой крови.

Обсуждение стратегии захвата крепости заняло весь остаток дня, вплоть до ночи. Было слышно, как артиллерийские батареи – одна тридцать и две по двадцать орудий – пристреливали намеченные зоны. Одна вела огонь по ближайшей башне, а две другие пыталась отогнать защитников крепости от переднего края вала, стреляя навесным огнем: шипящие и сильно дымящиеся бомбы летали к крымчакам с завидной регулярностью.

После того как выступили командиры, генерал-поручик принял первоначальный план, но с некоторыми изменениями. Командующий предлагал вариант атаки вала в предрассветных сумерках с одновременным использованием артиллерии, конницы и пехоты. При этом конница должна была разделиться на два отряда и барражировать в пределах видимости крымчаков, основной удар был направлен на бомбардируемый центр. Из-за того, что полоса земли, соединяющая материк и полуостров, была всего лишь длиной в восемь верст, приходилось думать о тактике прохода с максимальной скоростью, потому как по валу частенько проскакивали разъезды степняков, а это в свою очередь значит, что они могут в течение десяти-пятнадцати минут перекинуть подкрепление с любого направления. Именно последнее обстоятельство и решило исход обсуждения. Полковник Русских витязей и командир Тульского пехотного полка предложили разделить силы на три неравные части и атаковать степняков не сразу, а с интервалом в пять-десять минут, тем самым внося сумятицу и разлад в организацию отпора штурма. В левое и правое крылья армии отправили по два пехотных полка.

Однако атаку вала все-таки отложили на два дня, дабы привести армию в полную боеготовность, а заодно притупить бдительность защитников постоянной бомбардировкой башен и укреплений. Вообще тактика войны в это время опиралась на доктрину захвата крепостей противника, европейские генералы почему-то считали, что, владея укрепленными участками, будь то город или крепость, можно решить исход войны. Это действительно так, при условии, что вся область находится в руках одной стороны, и нет препятствий для захвата остальной территории. Тем самым создаются условия для косвенного «выживания» противника с захваченной территории, однако в реальности подобного не было ни в одной войне: сражающиеся не отдавали города и крепости просто так, да и умные люди знают, что истинная несокрушимая крепость – это сам человек.

Много позже, почти век спустя, эту доктрину сломал бы величайший командующий войсками – генералиссимус Александр Васильевич Суворов, именно он говорил о том, что завоевание любого края или области может быть осуществлено только после того, как будет разбита армия врага, и не раньше. Но теперь, когда на троне России сидел Алексей Второй вся военная доктрина поменялась: возведение долгосрочных полевых крепостей, введение стрелковых взводов в ротах и смена приоритетов в войсковых операциях изменили всю доктрину русских войск.

Барон фон Алларт никому не говорил о том, что написал государь в последнем письме-приказе, как не говорил о том, какие заметки отправлял царю, что предлагал сделать и как это осуществить. Генерал, распуская офицеров, остался сидеть в кресле, он не замечал суету денщика – давнего слуги. Командующий думал об исполнении приказа. Да и как тут не задуматься, если сказано едва ли не открытым текстом изжить враждебные улусы, хорошо, что хоть о казнях ничего не было, а то ведь на Кубани, помнится, и людей сжигали. Правда, там калмыки сверх меры пошалили, но благодаря столь радикальному методу и удалось относительно бескровно и быстро замирить тамошних степняков, да и княжеские роды черкесов приятно удивили – вовремя подсуетились и выставили на перевалах отряды, закрывающие дорогу возможной помощи кубанским татарам со стороны Дагестана. Мысленно чертыхнувшись, Людвиг махнул рукой на будущее и постарался сосредоточиться на главном – захвате Перекопа...

Два дня пролетели как один миг: солдаты чистили оружие, проверяли целостность штыков, смотрели амуницию. В общем, шла обычная рутинная армейская жизнь. Единственное, что не вписывалось в стройную жизнь осадного лагеря, была постоянная, почти не прекращающаяся орудийная канонада: боги войны ревели постоянно. Добиться поставленной задачи артиллеристы не смогли, слишком крепкой оказалась башня на валу, а узнать, оказался ли действенным огонь «кубышек» и картечных зарядов в жестяных картузах, не представлялось возможным: на вал степняки поднимались редко, в основном наблюдатели лазали проверить, на месте ли полки или нет. Странно одно – зачем постоянно посылать наблюдателей, если есть гарнизон башни? Видимо у янычар имеется дополнительная задача или ни командующий, ни кто-либо из командиров не улавливали некий смысл всех защитных мероприятий крымчаков.

Но вот наступили предрассветные сумерки: знамена полков зачехлены, барабанщики-виртуозы взяли на изготовку палочки, а флейтисты и горнисты приготовились играть маршевые отрывистые мелодии. Солдаты выстроились в колонны по шесть: пять рядовых и справа капрал. Четыре полка заблаговременно ушли на правое и левое крылья армии. Вот-вот должна начаться орудийная канонада – последний штрих в начинающемся штурме.

– Солдаты! Каждый из вас любит свое Отечество и готов отдать за него жизнь – это знают все! Но те, кто стоит на валу... – генерал Алларт резким движением вскинул руку в сторону Перекопа. – Да-да, эти разбойники, тати, недостойные ходить по земле, многие годы убивали и грабили русский народ! И пусть я родился в Саксонии, но душа моя с первых дней приросла к бескрайним могучим просторам России. Так дадим же этим скотам, по недоразумению зовущимся людьми, то, что они заслужили: штык в пузо, пулю в грудь и саблю на шею. За Бога, Царя и Отечество!

Не было криков, как не было и восторженного подбрасывания треуголок и кепок, постепенно приходящих на смену громоздким и неудобным армейским европейским шляпам. Солдаты и офицеры смотрели на генерала с решимостью, их горящие взоры могли испугать любого врага. Почти сразу по команде заиграли барабанщики и флейтисты, им вторили горнисты.

– Левой! Левой!

– Шире шаг!

– Штыки подтянуть!

Стоит заметить, что замена багинетов на штыки, закончившаяся два года назад, не коснулась основ ношения оружия: трехгранные штыки, как и вставляющиеся в дула багинеты, солдаты носили на портупее, с левой стороны, чтобы удобнее было выхватывать из чехла. Обычно на исполнение команды солдату требуется не больше четырех-пяти секунд, время, достаточное для того, чтобы после залпа рота или взвод могли перейти в штыковую или обороняться от атаки кавалеристов.

Небольшой туман, ползущий по земле, до последнего скрывал силуэты марширующих солдат. Колонны воинов несли осадные лестницы, у каждого пятого на плече болталась в такт марширующему сумка с тремя гранатами, столь удобными в осадах, когда важно не дать противнику высунуться из-за стены и вместе с этим причинить какой-нибудь урон.

Спустя десять минут после начала канонады ушедшие на правое крыло полки, Пермский и Муромский, под барабанный бой двинулись к валу. Шли двумя полковыми колоннами по шесть человек в ряд, сержанты шли впереди взводов, командиры рот справа от первого взвода. В случае нападения такое полковое построение может быстро образовать каре или встать в трехшереножный строй и сразу с марша выступить в бой.

Правда, во время отработки приемов на марше в войсках случались конфузии. Войсковая наука тяжело давалась большим соединениям, нежели меньшим. Но как бы там ни было, время для отработки у полков было, что в лагере, что стоящих под Софией. Рескрипты и наставления Генштаба поступали в полки с завидной регулярностью, причем старались доставить подробное описание введенных приемов как можно скорее. Враг ждать не будет, его следует бить быстрее, болезненнее, до тех пор, пока наглая самоуверенная рожа не попросит пощады, но и в том случае, когда противник попросит мира, следует еще один раз ударить, дабы внушить трепет и страх.

– Барабанщик, бей скорый шаг! – скомандовал пермский полковник Жилков, внимательно следящий за приближающимся силуэтом каменной башни, вольготно расположившейся на валу.

Сегодня тон задавали пермяки.

Так получилось, что после реформ армии – ликвидации звания бригадира и чистки от неквалифицированных иностранных офицеров – в ее рядах осталось не так много высших офицеров. Поэтому, дабы не нарушать субординации и в то же время никого не принижать, Генштаб разработал, а государь подписал указ о том, что командующий армии может временно назначать отдельных полковников большими офицерами. Но только во время выполнения поставленной задачи.

Бодрая дробь барабанов усилилась, стала резче, солдаты сразу перешли на бег трусцой. Два знамени, зачехленные до этого времени, сбросили холщовую сбрую и заколыхались по ветру. Молодой знаменосец бежал в общей колонне, но занял место не среди солдат, а между двумя ротами, тем самым он был прикрыт с тыла и спереди. Двуглавые орлы будто ожили, их лапы, держащие скипетр с державой, словно разили невидимого врага. Именно знамена поймали первый луч света от солнца, поднимающегося из-за горизонта. Пули и стрелы летели в них, но пролетали мимо, вместо знамени они впивались в тела наступающих. Но солдаты упорно бежали вперед. Вот добежали воины с лестницами и рогатками. Дзынь! Звонко щелкнула тетива осадного скорпиона – древнее самой башни на века. И откуда он тут взялся? Полутораметровая стрела навылет пробила двух воинов, поднимающихся по лестнице на вал.

– Поднажмите, братцы! Кидай гранаты! – кричали спешащие забраться наверх солдаты.

– Взвод на месте стой! В две шеренги становись! – в это же время офицеры получили приказ прикрыть взбирающихся наверх собратьев, и теперь сержанты выстраивали подчиненных для огня по мельтешащим на стенах защитникам.

– Первая шеренга... товсь! Целься! Пли!

– Вторая шеренга... товсь! Целься! Пли!

Сверху на поднимающихся по лестницам пехотинцев начали падать раненные и убитые слитными залпами степняки. Большая часть в страхе укрылись за земляными насыпями-бортами, но стоило бомбардирам занять удобную позицию, как наверх полетели вонючие дымящиеся гранаты. Одни затухали в полете, другие прогорали и не срабатывали, но даже одна взорвавшаяся бомба из трех сеяла панику в рядах крымчаков, привыкших грабить и уводить в полон, а не сражаться с регулярными войсками.

И все же при всем превосходстве русских войск бой шел жаркий, юркие кривоногие степняки били из луков почти в упор и редко промахивались. К тому же каменная башня, одиноким великаном возвышающаяся над сражающимися, постоянно огрызалась картечным и фузейным огнем. Янычары, засевшие в ней, с остервенением били по наступающим. Вдруг в одной из бойниц раздался грохот, и на головы солдат посыпалась каменная крошка, кому-то не повезло, и его зашибла раскуроченная часть древнего бронзового орудия.

– В штыки их! – вот наконец первый солдат взобрался на вал и теперь с фузеей наперевес бросился на огрызающихся хлипкой стрельбой лучников. Но, не пробежав и пары шагов, муромский богатырь упал с двумя стрелами в груди. Перед смертью он успел взглянуть на чистое голубое небо, сердце его наполнилось небывалой радостью, но Костлявая уже выдернула душу воя, лишив его последних мгновений счастья. Следом за убитым на вал попрыгали его товарищи, а за ними уже с других лестниц начали перепрыгивать и пермяки.

– Ломай дверь! – седовласый сержант, ветеран не одной войны, оглядев позиции крымчан, едва слышно фыркнул и со своим взводом, подхватив свежее, недавно срубленное бревно, бросился к дверям башни. – Раз, два взяли! И р-раз! И д-два!

Луженая сержантская глотка с легкостью перекрикивала стрельбу и грохот битвы. Янычары, засевшие в башне, продолжали отстреливаться, но уже не так остервенело, скорее по долгу службы. Взращенные из славян воины поняли, что битва за Перекоп проиграна, им сверху было лучше видно, как середина вала медленно продавливается русскими войсками, а край уже взят, вон на крайней башне трепыхается на слабом безвольном ветру зеленое знамя.

Солдаты продолжали биться, они не могли видеть, как сотни и сотни крымчаков бегут к коням, в панике вскакивают на них, устремляясь как можно дальше от русского воинства. Настегивая нагайкой бедных, ни в чем не повинных животных, они неслись прочь от Перекопа в глубь обжитых земель Крыма.

Конец октября 1712 года от Р. Х.

Карасубазар

Девлет Гирей с двадцатитысячной армией отступал к Бахчисараю, вторая половина армии должна была сдержать русских под Перекопом. Причина отступления была проста – Кафа и Керчь больше недели находились в руках неприятеля. Треклятые подлые урусы обманули хана, они посмели использовать против него его заклятых врагов – черкесских князей...

В 1707 году он ходил на них в поход, но видно не сумел обуздать ненавистный дух, и теперь они мстили крымским стервятникам и падальщикам за былые обиды. Вместе с черкесами на русских транспортах переправился отряд калмыков. Весь карательный корпус степняков насчитывал меньше шести тысяч всадников. Мало для полноценного рейда, но из-за того, что хан, уходя в набег на Россию, в стойбищах оставил только дряхлых стариков и мальцов, толком не умеющих держать саблю, участь прибрежных городов была решена.

Непредупрежденные крымчаки пропустили сдвоенный удар калмыков и черкесов. Словно бесы, они налетали на стойбища, рубили, сжигали все на пути, не оставляли никого: ни старух, ни стариков, разве что молодых дев закидывали на круп и, оглушив визжащую добычу, увозили с собой. По договору с царем, русский флот под командованием генерал-адмирала Апраксина должен был сопровождать транспорты и помогать им во всем, в том числе бомбардировать Керчь и отгонять сильно ослабленную флотилию турок, большая часть которой отошла к Стамбулу. Видимо, султан решил перестраховаться и собрал под руку любые орудия: наземные и морские. Впервые за историю Азовская флотилия, строившаяся в Воронеже и затонах Волги, имела превосходство над врагом. Русский флот стал полноправным хозяином моря, и не важно, что море это Азовское, важен факт этого.

– Кучум, ты видишь впереди этих собачьих детей? – хан, скакавший в центре войска, с удивлением заметил на краю горизонта мелькающие фигурки всадников.

– Да, мой господин.

– Прикажи тысяче Пархана выступать, остальным готовиться к бою.

Девлет Гирей не делал опрометчивых поступков. Он давно был бы владетелем обоих азовских берегов, если бы Высокая Порта помогла в свое время янычарами и орудиями, но, увы, султан был занят другими делами и не видел, насколько усилилась Русь.

Все чаще в голову Девлет Гирея закрадывалась мысль о том, что этот год станет для него последним. Не помогут ни орды буджаков, ни единсеейские вассалы. Их самих загнали в угол, да султан к тому же их ополовинил, забрав большую часть воев в войско.

Между тем стоило крымчакам отдалиться от основного войска, как мелькающие на горизонте всадники бросились в сторону побережья. Тысяча Пархана не смогла их догнать, а только зря загоняла лошадей, и через полчаса крымчаки возвратились назад. Но как только они вернулись, на горизонте опять показались всадники. Хан вновь приказал прогнать их, на сей раз всего лишь одной сотней, хотя понимал бесполезность приказа – степняку сложно угнаться за таким же степняком, будь он калмыком, ногаем или черкесом.

Вражеские разведчики постоянно следили за войском Девлет Гирея, до тех пор, пока он не оказался у предместий Кафы. Здесь он увидел сожженные предместья города, черные от копоти стены и повсеместную разруху. Хан проклинал подлых черкесов, но поделать ничего не мог. Да и что тут сделаешь, если половина нападавших находятся в вассалитете у Москвы, а вторая половина, некогда просившая ханского соизволения поступить на службу, теперь обратила сабли против него?

– Беда, о солнцеликий! – под ноги сидящего в шатре хана бросился один из сотников, оставленных недавно под Перекопом.

– Вышли прочь, – негромко сказал он столпившимся возле входа в шатер приближенным, кто-то из них хотел, было, что-то спросить, но Гирей вновь повелительно бросил: – Прочь, я сказал!

Лишь спустя четверть часа приближенные хана смогли войти внутрь, после того как из шатра вынесли обезглавленное тело сотника. Солнцеликий в очередной раз показал гнилую шакалью сущность. Дурные вести стоили гонцу, пусть и сотнику, жизни. Никто не слышал, как хан тихо прошептал:

– Предатели.

Вошедшие в шатер увидели хмурое лицо Девлет Гирея. По лезвию благородного клинка стекала тоненькая струйка крови, алые капли падали на богатые одежды правителя. Сабля покачивалась, словно дожидалась новой кровавой, но от того еще больше притягательной работы. Рукоять сжимали побелевшие от крепкой хватки сучковатые пальцы. Приближенные еще не знали, что в это время на стенах Перекопа уже колышется русский стяг. Не ведали они и о том, что сотни трупов складывали в большие ямы, вырытые пленными крымчаками и янычарами. Они закидывали их хворостом. В приказе царя о разбойниках и предателях, подписанном патриархом Иерофаном, черном по белому прописывалось, что никто из них не достоин погребения...

Мало кто догадывался, что истинная причина, и не одна, заключается совершенно в другом. Страх и ненависть пришли в эти земли, как недавно они прошли по Кубани, так ныне бодрым шагом идут по землям Крыма.

Золотой двуглавый орел на стягах как живой колыхался на ветру. Он вел в бой, он был всегда впереди и не важно кто стоял под ним: калмык, мордвин или казак – все чувствовали жгучую, веселую ярость его, готового и дальше гордо реять над головами: на фрегате, коне или в мозолистой потной руке.

Август 1713 года от Р. Х.

Шотландия. Абердин

В трактире «Веселый лось», как обычно с утра, не было народа. К вечеру, после трудового дня, сюда подтянутся достойные мужи, они за кружечкой-другой будут рассказывать друг другу о своих предках: великих и грозных, возможно даже легендарных. А какие могут еще быть родоначальники у гордых шотландцев? Но сегодня, вопреки многолетней традиции, зал не пустовал: пара человек сидела за столом в углу и цедила густой эль.

– Вот скажи мне, Саша, для чего мы сюда прибыли?

За столом сидели генерал от артиллерии Яков Вилимович Брюс и Александр Баскаков, надворный советник, недавно занесенный в родовую книгу России. По указу государя получилась необычная и немного щекотливая ситуация с возрождением допетровских титулов и чинов – исконно русских. Но реставрация проходила не прямым курсом, то есть отменой нововведенных статских и придворных чинов, а дополнением их старыми, с возможностью внесения в Разрядную книгу.

Таким образом, продвигаясь по лестнице чинов, человек, пусть даже и худородный, имел возможность открывать для себя ранее неведомые горизонты, однако, если родители уже имеют чин и верно служат Отечеству, сиречь царю, то возможностей для раскрытия талантов юноши несколько больше. Привилегий у аристократии хоть и уменьшилось, но все-таки их было достаточно для того, чтобы старое боярство милостиво «приняло» в свои ряды дополнение, с возможностью внесения в родовую книгу. По неопытности царь Алексей Второй поспешил издать указ, но он оказался не до конца проработанным. Но что сделано, то сделано, сей перл царя, вопреки ложным доводам, стал удачным дополнением к сближению и единству служивых людей.

– Как это для чего, ваше превосходительство? – едва не подавился надворный советник.

– Яков.

– Что простите?

– Называй меня граф или Яков, я, кажется, говорил о том, чтобы было как можно меньше этого... этого... ну думаю, ты понял, о чем толкую, – тепло улыбнулся Брюс.

– Извини, забываю.

– Не беда, привыкнешь, тем более что с государем на «ты» общаешься, так что в колею быстро войдешь, главное вежество не забывай и все будет как надо, не зря же тебя сюда вместе со мной отправили. Видать, на тебя у царя планы имеются. Будешь дипломатом, помяни мое слово, Саша!

– Как же так? Я ведь и школы-то не заканчивал, все больше по поместью гонялся... – стушевался Баскаков, видимо эта тема поднималась впервые, что само по себе было необычно. Ведь до Шотландии они вместе добирались больше месяца, и поговорить о подобных вещах были просто обязаны. Но видать у генерала от артиллерии были свои мысли по данному вопросу.

Яков Вилимович Брюс был человеком непростым. И даже не потому что носил титул графа, доставшийся от отца, переехавшего в Россию во время безумства проклятого Кромвеля. Верный ставленник Петра, а теперь и его сына, был потомком королей. И это чистая правда.

Генерал от артиллерии имел в роду таких именитых предков, как первый король рода Брюсов – Роберт. Именно он освободил Шотландию от англичан, победив их в битве при Баннокберне. Роберту выдалась тяжелая судьба, но он сумел выстоять и добиться поставленной цели.

Существует даже легенда о том, что, когда он был в изгнании, объявленный вне закона английским королем, то сумел обрести надежду и терпение, наблюдая за тем, как паук плетет паутину: настойчиво и целеустремленно.

Однако и потомок первого короля был характером похож на него, разве что такого сильного сжигающего изнутри властолюбия у него не было, взамен имелась безграничная любовь к новой Родине, привитая молодым царем Петром Алексеевичем. Оставшись сиротой в одиннадцать лет, Яков прилежно занимался, желал быть полезным Отечеству. И уже в 1687 году встал под русские знамена: участвовал в двух неудачных походах любимца царевны Софьи – Голицына, в Азовских походах Шеина. Брюс был с государем в его поездке в Европу, где с успехом исполнял повеления Петра. Испытал генерал от артиллерии на себе и гнев монарший, не успев собрать войсковой корпус перед Нарвской конфузией, но царь помнил старые заслуги и усердие и снял немилость.

Воинская карьера Якова Брюса едва ли не с самого начала была посвящена артиллерийскому делу и всему тому, что с ним связано. Шотландец истово старался приносить пользу и, кроме военных успехов, переводил европейские учебники на русский язык и писал наставления в артиллерийскую школу. Граф был и остается достойным продолжателем верного, величественного рода.

Быть может, именно из-за схожего детства генерал сумел разглядеть в молодом царском друге давнего себя. Каким он тогда был? Целеустремленный, жаждущий постичь неведомое – да, такой, но вместе с тем он глядел вперед и не отступал перед трудностями.

Граф с толикой скрытого удовольствия глядел на надворного советника, но так и не понял, почему Сашка – тёзка генерала от кавалерии, столь сильно ему понятен, а главное приятен!

На непонятную парочку посетителей старый трактирщик глядел с подозрением. Он не боялся никого и ничего, однако жизнь научила быть осторожным.

– Вы по делу здесь или как? – не выдержав, в конце концов, спросил старый Конар МакМиллан, подходя в засаленном дырявом фартуке к чужакам.

– По делу, уважаемый, – улыбнулся трактирщику Брюс.

МакМиллан, не скрывая неприязни, испытываемой к чужеземцам, ушел обратно за стойку.

– Почему бы тебе, Яков, не представиться? Ты как-никак потомок королей...

– Незачем. Кому надо, весточка уже ушла, а просто так распускать сплетни не стоит: англичане не дураки – вмиг недоброе разглядят и будут в чем-то правы, – граф невесело улыбнулся, поднял кружку, отхлебывая веселящий напиток, но поставить кружку на стол не успел.

Дверь «Веселого лося» распахнулась, и на ее пороге появились шесть человек. Увидев вошедших, трактирщик удивленно воззрился на них, но что-либо сказать не посмел: не тот у него статус, да и род «худоват».

– Прибыли почти вовремя, исключительное событие, хочу заметить, – хмыкнул в кружку Брюс.

– Почему? – одними губами спросил графа Александр Баскаков.

– Гонору и спеси много.

Вошедшие люди, увидев сидящую парочку, неторопливо двинулись к ним: вразвалочку, с ленцой, так могли бы двигаться зажравшиеся от собственного местечкового владычества древние греческие царьки, воевавшие со всеми всюду и везде. Глядя на их рожи, надворный советник мысленно застонал – пришедшие на переговоры главы могущественных кланов были настроены заведомо негативно, если и вовсе не враждебно, лишь только у самого молодого из пришедших нет-нет да мелькала искорка интереса в ледяных глазах.

– Вот так встреча, – с ехидцей протянул один из глав, серо-зеленые глаза внимательно следили за реакцией главного артиллериста России. – Давненько потомки королей не бывали на родной земле.

– Помолчал бы, Гектор Дилан, и чушь не городил, все знают, почему так произошло, – одернул собрата другой глава. – Мы пришли, Брюс, теперь твоя очередь. Говори, зачем прибыл.

Надворный советник смотрел на генерала артиллерии и невольно поразился изменению его внешности: брови, губы, скулы – всё будто стало выразительней, жестче. Казалось, что это другой человек. Не тот, кто пару минут назад рассказывал о родных пенатах, о предках с печальными вересковыми пустошами и полуразрушенными замками, о первых кланах шотландской земли: Кота и Кабана, о системе чифтейнов – органов управления кланами, о пиброхе – заунывной мелодии волынки. Именно благодаря рассказам Якова Александр смог удержаться от удивления, ведь клановая принадлежность определялась по одежде, основа которой был килт.

– Я, как и мой отец, служу русскому царю. Хорошо ли это или плохо, решайте сами, но для себя я давно решил, что Россия – мое Отечество, ради него не жаль и голову сложить...

– Это мы поняли, говори по делу, – нахмурился Гектор, ему явно хотелось поссориться с пришельцем, оказавшимся более удачливым, чем он.

– Сюда меня направил русский царь с предложением для всех шотландцев. Те, кто желает, могут переселиться на просторы России и получить помощь в первое время, притеснений в вере и гонений не будет. Однако скажу сразу, никаких неправославных церквей на собственных землях государь не допустит, кроме тех, которые люд возжелает поставить у себя на домашних подворьях.

– Это что же получается – все те, кто пожелает попытать счастья на чужбине, окажутся невольниками? – спросил глава в клетчатом сине-красном килте, его одобрительно поддержали остальные.

– Нет, ничего такого не будет, даже на завоеванных землях царь оставляет церкви, – успокоил собратьев Брюс, благоразумно умолчав о том, что по указу государя все службы обязаны проводиться вне городских стен. – А вот можно ли сказать такое об англичанах?

При упоминании последних шотландцы грязно выругались и сплюнули на пол, даже трактирщик и тот, натирая выдолбленные деревянные кружки, не удержался и скривился, правда плеваться не стал – убирать-то ведь ему, ну или служанке.

– Тебе какое дело до наших проблем? – продолжал гнуть свою линию Дилан, нервно теребя оранжево-зеленый тартан.

– Уймись, тебе говорю, не доводи до греха! Не зря святой отец о чрезмерной злобе говорил, может, вправду... – договаривать самый старый из пришедших глав – Роберт МакАртур – не стал, его сухая мозолистая ладонь легонько хлопнула по столу, от чего кружки вздрогнули.

– А ты мне рот не затыкай! – взъярился Гектор. – Вам-то всем что, а мне род сохранить надо, или забыли, что два десятилетия назад было?

– Не ори, не на рынок пришел, мы всё прекрасно помним, – встрял в разговор самый молодой глава, его глаза стрельнули в сторону Брюса и тут же впились в лицо Дилана.

– Ты-то что помнишь, Уилли, небось, от сиськи мамаши оторвался в ту пору и то навряд ли?! – оранжево-зеленый килт Гектора слегка задрался, и Александр увидел, что в чулке у горца с внутренней стороны лодыжки закреплен кинжал.

Недолго думая, надворный советник легонько толкнул графа локтем в бок и показал на Дилана. Мол, темные делишки затевает, на что Брюс легкомысленно хмыкнул и сделал вид, что ничего не заметил. От подобной реакции Баскаков впал в ступор, мысли испуганными зайцами разбежались и никак не желали собираться в кучу. Александр пару минут так и просидел: не шелохнувшись, с взглядом, лишенным намека на мысль. Ведь что получается? Генерал артиллерии говорил о том, что если шотландец носит кинжал в чулке с внешней стороны лодыжки, то значит, всё нормально и он «мирный», а если с внутренней стороны, то шотландец идет на войну. Вот и получается, что сейчас Гектор шел не на переговоры, а на войну, но с кем? Здесь не было никого, кроме графа и помещика Баскакова, следовательно, никто кроме них не может быть врагом.

«Собачий потрох! Он намеренно провоцирует нас, но из-за чего он взъелся? Не из-за самого предложения перебраться в Россию, полноте, это глупость. Тогда из-за чего?» – Александр лихорадочно просчитывал ситуацию, а вместе с ней и вероятностное развитие событий, но что случилось дальше – он не смог предугадать.

– Ты забылся, ублюдок, – с ленцой протянул Уильям Гровер, убирая руку под стол.

Недолго думая, остальные главы кланов тихонечко отодвинули стулья и собрались встать на ноги, как в окнах трактира показались алые пятна мундиров. Красномундирники! Не заботясь о сохранности питейной, солдаты с лёта вышибли дверь и без разговоров бросились на обнаживших оружие горцев. Два десятка солдат, ведомые двумя констеблями, ловко орудуя прикладами мушкетов, уложили буйных горцев, а заодно с ними и Якова с Александром, так и не обнаживших оружия. В противном случае раздосадованные служаки могли и разрядить парочку мушкетов в ненавистных иностранцев.

Что бы там ни говорили о терпимости, но в Туманном Альбионе ее никогда не было, ни в древние века, когда римляне резали кельтов, ни в средние века, когда ирландцы вместе с шотландцами втаптывались копытами английской рыцарской конницы, ни теперь, когда проклятые снобы мнят себя лучше всех в мире.

На ногах странным образом остался стоять только Гектор, его солдаты почему-то забыли приласкать прикладом. Ругнувшись, МакДилан развернулся и вышел прочь из трактира. Ни констебль, ни солдаты на это никак не отреагировали, они были заняты архиважным делом – вязали глав кланов и посланников царя.

– Сучий сын, славы Кэмпбелов захотелось, ну что ж, бычий потрох, мы еще посмотрим, кто кого, – прошипел с ненавистью в спину ушедшему Гектору Уильям Гровер.

Александр с усилием вспоминал о том, чем же прославились эти Кэмпбелы. Ведь даже покинув родину, Брюс продолжал так или иначе общаться с соотечественниками, то весточку перешлет, то с купцами переговорит. Пусть «свежие» новости он не знал, но в курсе событий оставался. Немного подумав, Баскаков вспомнил тот эпизод...

Почти четверть века назад случилось восстание горцев, вследствие чего после его усмирения англичане решили устроить для кланов наглядное и показательное наказание. Парламент издал законопроект, постановлявший каждому главе клана присягать на верность королю Вильгельму Оранскому. Из всех горцев только двое не стали давать присягу: МакДоналд Гленгарри и МакИан Гленкоэ. Однако MакДоналду дали второй шанс, а вот MaкИану нет.

Именно МакИан стал тем, на ком англичане решили устроить показательный процесс. Старому главе в то время было семьдесят лет, ему пришлось преодолеть путь в зимнюю пору через снежные хребты к Инверери для того, чтобы внести залог за неповиновение, однако человека, которому он должен был отдать деньги, не оказалось на месте – он праздновал с семьей. Но спустя неделю МакИан внес залог и принес присягу королю Вильгельму, кроме того, в Инверери прибыли старые враги МакДоналдов – Кэмпбелы и по традиции оказали МакИану гостеприимство. В ту ночь хозяева вырезали всех гостей. Спящих гостей. Укрыть это от кланов ренегаты не смогли, да и не собирались, в результате в горах вспыхнула новая междоусобица, закончившаяся на удивление быстро, на совете кланов.

– Встать, свиньи! Ишь разлеглись...

Слушать словоохотливого и щедрого на зуботычины констебля Александр не хотел, но пара затрещин переменили позицию дворянина, да и пример Брюса, стойко переносящего унижение, воодушевлял надворного советника.

– Терпи, Саша, и ничего не говори, эти красномундирники любят над человеком издеваться, – прошипел сквозь зубы Яков Баскакову, как только встал на ноги.

В Англии как таковой не было ни одной службы правопорядка, единственными хранителями спокойствия считались сторожа – ветераны, списанные из армии и нанимающиеся охранять разные объекты. Но в силу старости лет или увечности они не могли угнаться за молодыми преступниками, поэтому разгул преступности в крупных городах страны стал настоящим бичом, сравнимым с чумой прошлых веков.

– Но как так, граф? Ведь мы русские подданные, сиречь послы... тайные, – запнувшись, добавил Александр.

– Молодежь и чему вас жизнь учит? – хмыкнул Брюс, глядя на то, как солдаты перетрясают клановых глав. – Вспомни-ка о первом после русском – Матвееве? Сколько годков прошло с тех пор, как он в застенках за долги побывал? А-а-а, не помнишь, но тебе это простительно. Считай, десять лет минуло.

– Молчать! Ты, шотландская рожа, нормальной речи не понимаешь? – по ребрам Якова скользнул приклад мушкета одного из солдат, но и это хватило для того, чтобы немолодой генерал упал на колено и болезненно сморщился.

– Ты, сука, что делаешь?! – не выдержал Александр, замахиваясь для удара, в сутолоке внимание солдат ослабло, но не совсем. Ударить красномундирника надворный советник не успел, ему в лоб кулаком ударил стоящий рядом конвоир и для острастки добавил хуком справа, окончательно вырубая Баскакова.

Саша не видел, как Якова и остальных волокут к дверям, где стояла крытая решетчатая телега, та, на которой перевозят опасных душегубов и прочую мерзость. Сколько провалялся без сознания, Александр не знал, но, пробудившись понял, что на дворе еще день, правда не солнечный. Мрачный небосвод и редкие лучи света кое-как пробивались к земле, да и то по большей части задерживались на крышах домов и нищенских лачуг. Посмотрев по сторонам, советник заметил, что лежит в камере: холодной, сырой с небольшим оконцем-бойницей наверху, заботливо перекрытым толстыми железными прутьями.

Антураж до боли знакомо напоминал родную «холодную», разве что коломенская была больше и опрятнее, чувствовалась, что ремесленники-изуверы относились к работе с должным почтением и старанием. Пробудившись окончательно, Александр почувствовал сильное головокружение, остатки обеда с легкостью вышли наружу, во рту остался неприятный горьковатый привкус рвоты. Кое-как вытерев губы рукавом кафтана, советник заметил, что он не сильно уступает по чистоте лицу. Видимо тюремщики не шибко заботитесь о чистоте камер, вон на стенах виднеются заскорузлые рыжие пятна-разводы. И не поймешь сразу, то ли это игра воображения во мраке, то ли чья-то заботливая рука помогла фекалиям попасть туда.

Мутный взор Саши скользил по серым камням, и не мог понять, чего же не хватает в местной обстановке. Вроде и прелая годовалая солома есть, и дырявое ведро под нужник имеется, и даже треснутая деревянная плошка валяется в углу, и все же чего-то не хватало.

Вдруг по решетке, в нескольких метрах справа кто-то звонко ударил, да так, что не ожидавший подобного Александр подпрыгнул на месте и тут же согнулся в приступе очередного спазма. Вроде бы и нечем блевать, но организм продолжал выплевывать ядовитую мерзкую на вкус желчь. Живот и грудь словно прилипли к позвоночнику, а в ребрах как в часах громко стучало сердце, да так, что в ушах колотило не переставая.

– Сашка, ты живой? – тихо спросил знакомый голос.

– Живой, граф, только всё плывет перед глазами и мутно как-то, – едва не шёпотом ответил Баскаков, вставая с колен на ноги.

– Бывает такое, когда по голове хорошо получишь, вон под Азовом меня знатно приласкало, но ничего, жив-здоров, так что терпи, организм у тебя молодой, раны как на собаке должны зажить, не то что у меня, старика немощного.

– Это вы на себя наговариваете, – перебил Брюса Александр.

– Ничего подобного. Ты думаешь, я не сопротивлялся, потому что испугался?

– Нет, конечно, я так не думаю, – с пылом возразил советник в тщетной попытке удержать внутри давно опустевший желудок.

– Верю, Саша. Тебе я верю, но как бы то ни было для царских людей перво-наперво важно дело, а только потом уже нечто личное. Запомни. Государю важно узнать расклад в местных делах, война-то с Францией идет до сих пор, хотя они и пытались вести сепаратные переговоры, но видать, не получилось у них ничего.

– Граф, а нам можно об этом здесь говорить? – обеспокоенно шепнул Баскаков.

– Ха-ха! Ой, насмешил, – громко рассмеявшись, Брюс пару минут несдержанно всхлипывал, но все-таки замолчал. – Молодец! Правильно мыслишь, глядишь, опыта поднаберешься, и государь тебя к важным делам лично приставлять будет...

Внутри Александра противно ухнуло, но не из-за того, что бунтовал организм. Остался неприятный осадок после слов графа.

«Да какого черта?! Уж ему ли говорить о важных делах?» – попытался возмутиться советник, но почему-то не получалось. Вспоминались дела прошедших лет, важные дела: проверка суконных фабрик для армии, снабжение амуницией, шерстью и многое другое, о чем он успел позабыть.

– Не знает тут русского языка никто, Саша, есть сотня-другая человек, но это по большей части купцы, а тут одни пустоголовые тюремщики, не способные и двух слов связать. Уяснил?

– Яснее ясного.

– Верю на слово. Но речь сейчас не об этом...

Мысли графа, почему-то придерживаемые во время путешествия, разлились полноводной широкой рекой. Александру даже показалось, что Яков, таким образом, сбрасывает накопившееся напряжение. Одни в истерике биться начинают, другие соляными столбами замирают, а третьих на излишнюю говорливость пробивает.

Однако, как бы не был смущен надворный советник, отказать себе в здравом размышлении он не мог. Держи ушки на макушке, часто приговаривала старая няня Саше ласковым голосом: тихим и немного печальным.

Брюс рассказывал о том, что после смерти Кромвеля власть короля в Англии была восстановлена, и Карл Второй занял трон. Однако в шотландской церкви вновь появились епископы, выбираемые королем, из-за этого постоянно вспыхивали восстания сторонников Национального Соглашения, сиречь представителей пресвитерианской церкви. Армия же подавляла мятежи жестоко и беспощадно, сотни кальвинистов болтались в петлях и горели в собственных домах. В Шотландии нарастало недовольство, а после того, как на трон взошел Яков Второй – католик, шотландцы узнали о его желании насадить свое вероисповедание на всех островах.

Негодование вылилось в очередное восстание, приведшее на трон датчанина Вильгельма Оранского, зятя Якова Второго. И все же в горах Шотландии осталось много сторонников свергнутого короля – якобитов. Сражения гремели не один месяц до тех пор, пока отряды Вильгельма окончательно не одолели сторонников Якова, а свергнутый король не уплыл во Францию, под руку Людовика.

– Всё это занимательно, граф, но причем здесь мы? Это дела давно минувших дней, считай, две дюжины лет прошло, – не выдержав экскурса в историю, перебил генерала советник.

– А ты подумай, Саша. Дела тут интересные творятся, к примеру, ты знаешь, что Яков пять лет назад при помощи французов пытался высадиться на островах? Нет? Ну, тебя сие и впрямь волновать не должно, однако активные сторонники свергнутого короля еще не вывелись. А это значит, что возможна смута внутри страны, а этого ни парламент, ни королева допустить не могут, тем более во время войны. Задержка со снарядами или пополнением для армий смерти подобна. А тут представляешь, в переломный момент войны на материке на острова приплывают некие русские, да не к королеве, а считай к ее врагам, пусть и неявным.

– М-да, нехорошо получилось, – мучимый организмом, Александр все-таки нашел в себе силы и сел на корточки, прислонившись к холодному серому камню тюрьмы.

– Но и это еще не все, – продолжил граф. – Ты знаешь, что виги сильно боятся восстановления династии Стюартов? Не только из-за того, что они сейчас католики, а из-за того, что боятся кары за казнь Карла Стюарта. Да и остальные англичане побаиваются горцев, тем более что Англия чинила препятствия шотландской Торговой Компании в Африке и Вест-Индии. Вильгельм сделал все, чтобы загубить ее.

– Поддержку кланов за это он знатно подрастерял, если вовсе не лишился, – хмыкнул Александр. – Наверное, еще и людей зазря сгнобил в тех далях. Я прав?

Ответить Яков не успел, дверь в коридор отворилась с жутким скрипом. Тюремщики экономили на масле, а может, просто денег им на это не выделяли, вон даже факелы и те висят раз два, и обчелся. Скорее для виду.

– По нашу душу, Саша, – негромко, так, чтобы было слышно только надворному советнику, сказал граф.

И правда, стоило Баскакову присесть возле стены, как деревянная добротно сбитая дверь камеры отворилась и на пороге появился пузатый лысый детина с маленькими поросячьими глазками, зло смотрящими на весь мир из-под седых кустистых бровей. Одним словом, колоритный тип – такого редко где встретишь.

– Вставай.

«Он еще и разговаривает», – мрачно улыбнулся Баскаков, выполняя приказ.

Рядом послышалась аналогичная команда. Брюса видимо тоже вывели. И, правда, стоило советнику выйти в коридор, как он увидел слегка помятого, но сохранившего недавний лоск графа. Потомственный аристократ – этого никакими тюрьмами не вытравить. Испытания закаляют дух, делают жестче, человека можно убить, а честь и гордость – нет!

– Пошёл! – пихнул в спину Баскакова тюремщик, поднимая над головой масляный светильник. За его спиной прозвучал еще один приказ, и следом за советником твердой походкой пристроился граф. От каменных стен отражался звонкий цокот подбитых каблуков сапог. Брюс смотрел вперед с таким видом, словно шел не по грязному мрачному коридору английских застенок, а прогуливался в поместье с бокалом вина и прелестной красавицей.

– Заключенные доставлены, – подобострастно сказал главный тюремщик, следящий маслеными глазками за движениями молодого спесивого аристократа, стоящего рядом с русским послом в Англии князем Куракиным.

– Поди прочь, – махнул рукой англичанин, и тюремщик, низко кланяясь, попятился к двери, следом за ним пристроился и его помощник.

Яков, будто и не замечая окружающей обстановки, помассировал виски подушечками пальцев, оглядывая внутреннее убранство комнатушки. Корявый стол, пара стульев да лавка, стоящая почему-то рядом с комодом, непонятно как попавшим в эту обитель правопорядка.

– Спасибо, Джеймс, дальше мы справимся сами, – улыбнулся тридцатишестилетний дипломат, успевший проявить себя на этом сложном поприще.

Еще недавно он был послом во Франции и Голландии, но год назад по указу государя отправился в Англию, на более ответственную и сложную работу. Туда, где требовалось прикладывать значительные усилия для поддержания авторитета России в целом и царя в отдельности. Ведь Петра, покорившего Европу знаниями и стремлением вести страну вперед, больше не было, на троне сидел его отпрыск, о котором мало что известно, разве только то, что в последние годы он разительно изменился. И это изменение смущало государей Европы больше всего. Им было легче сговориться с недалеким самодуром-царем, а не с государем, преследующим собственные неясные цели.

Именно поэтому для князя, знающего чаянья Алексея, столь доверительное место значило много больше, чем титулы, хотя и от последних он не отказывался, он получил чин третьего класса Табели о рангах, чин тайного советника.

Борис Иванович Куракин начал создавать отдельный полноценный посольский приказ после получения царева дозволения, и вот больше полугода по Лондону и его предместьям шла вербовка обедневших дворян и мелких торговцев, знающих порой не меньше, чем члены Палаты лордов.

– Как вам будет угодно, сэр, – слегка опустив голову, ответил Джеймс Мартин – английский аристократ, временно исполняющий обязанности посольского «затворника».

После того как всплыла история с посылкой русского полка на помощь Испании, состоящего из казаков, в Англии поднялся гвалт, который князю удалось с трудом унять, но с тех пор под благовидным предлогом вместе с послом повсюду путешествовал наблюдатель. А раз Борис Иванович принадлежал к эшелону наиболее родовитых фамилий, то дабы не унизить Россию в его лице, Палате пришлось выбрать одного из представителей старой аристократии. Выбор пал на обедневший род Мартинов, проживающих возле Ливерпуля.

– Пойдемте, господа, нам здесь делать нечего.

Как вскоре выяснилось, ситуация для Брюса и Баскакова сложилась лучше некуда, потому что оставленный на конюшне служка смог добраться до посольского дома затемно в этот же день. Благодаря этому князь смог узнать причину ареста, да и наводку для завербованных людишек дал. Выяснилось, что одному из лордов пришел донос от главы клана МакДалинов. В нем Гектор рассказывал о том, что, мол, прибыл потомок первых королей и хочет заняться неведомыми ему делами, возможно даже свяжется со Стюартами.

В принципе донос мог бы и остаться «в столе», если бы не было войны, да такой, в которой малейшее потрясение может перевернуть всё с ног на голову. Вот и взялись за письмецо всерьез, ну а накрывать подобные места за десятилетия борьбы с сепаратистами красномундирники умели. День-два и русские посланники оказались в «холодной», но посидеть им там толком не удалось, благодаря прозорливости графа и воле его величество Случая.

Уже сидя в кабинете посла, Брюс и Баскаков узнали о политической расстановке среди тори и вигов. Но самое удивительное, обе коалиции единодушно поддерживали любые ограничения, вводимые против русских, будь то торговля или наем ученых и мастеровых в европейских городах. Англичане не желали пускать Россию на просторы Балтики, ведь там недалеко и до Атлантики, выход к которой можно попросту вытребовать в случае нужды у Дании, ослабевшей за последнее время просто донельзя. Даже раздираемая панской междоусобицей Речь Посполитая выглядит сильнее, нежели датское королевство.

Пока князь рассказывал об Англии и ее порядках, надворный советник внимательно глядел на него и вспоминал всё, что слышал о нем когда-либо. Первым что бросилось в глаза Саше, был орден Андрея Первозванного, полученный им из рук государя перед отправкой в Лондон. Причин для вручения столь высокой награды у царя было немало. Ведь благодаря усилиям и таланту князя Россия смогла привлечь в 1711 году на свою сторону Голландию, пусть не явно, но всё-таки это была победа русской дипломатии и победа немалая.

Еще год назад главной опасностью для царства были «маневры» стран Великого союза, получившего звонкий щелчок «по носу» от Испании и сильно сдавшего позиции во Франции. Однако гонору от неприятностей у дипломатов этих стран странным образом прибавилось, будто войска уже свободно маршировали по улицам Мадрида и Парижа, а их короли милостиво выслушивали доклады генералов и адмиралов о нескончаемых победах на суше и на воде. Но такого не было!

Вот и приходилось русским послам терпеливо и участливо сдерживать порывы особо яростных и несдержанных деятелей, где-то суля щедрые подарки, где-то обещая некую другую помощь и поддержку. Дипломаты в тот период больше всего походили на скользких морских угрей: вот они под рукой, а ухватить нельзя – сноровка у ловцов не та.

«Как там охарактеризовал его граф? Принципиальный, смелый, преданный царю и при этом имеющий независимые суждения. Идеальный русский аристократ, способный приносить пользу Отечеству в любое время и в любом месте, жаль только мало подобных людей, – с тоскливой грустью подумал надворный советник, глядя на князя. – А ведь мне тоже хочется быть таким, черт побери! Да, истинно так. Чем я хуже? Воинская слава? Пусть я не командовал Семеновском полком под Полтавой и не вел за собой солдат, сминая врагов, но зато я многое понял. Алексей неспроста говорил о том, что буде появится у меня желание подучиться, то он воспримет сие положительно. Решено, я остаюсь! Надо только дела заместителю амуничных дел передать да Гришке наказ по шерстопрядильням дать. Да и быть товарищем (помощником) у старинного княжеского рода не зазорно».

– Вот и думай тут, Яков, как лучше поступить, то ли вигам мзду предложить, то ли тори деньгой поддержать, но кажется мне, что попусту всё будет. Не зря государь об этом в письме упоминал, мол, негоже Русь позорным образом выставлять, мы не варвары и тем более не глупцы, на подначки пустобрехов поддаваться не следует, однако ж следует иметь в виду лютую неприязнь англичан к нашему Отечеству.

Разговор между тем давно перевалил за полночь, свечи и масляные лампадки тускло освещали большую комнату, на стол по звонку приносили смены легких закусок и бутыль вина с кувшином холодной родниковой воды. Напиваться и устраивать дебош никто из присутствующих не собирался, понимающие люди знают, что есть время для отдыха, а есть для работы. И рабочего времени у умных людей много больше.

– Да ты сам подумай, Борис Иванович. Каково лордам сейчас, Анна сколько раз беременной была? – плеснув в бокал алого вина, граф разбавил его двумя частями воды и начал не спеша цедить, при этом пальцы Брюса то и дело снимали с тарелки тонкие ломтики копченого мяса и отправляли в рот.

– Восемнадцать беременностей, но родила только шестерых, и сейчас нет ни одного наследника. Так что следующий по линии престолонаследия идет сын Якова Второго – Джеймс Эдвард. Католик, между прочим, – с ленцой ответил князь.

Александр, сидевший до этого момента молча, сбросил вялость и вмешался в разговор:

– Так ведь английский парламент провел закон, по которому трон переходит к ганноверской немецкой принцессе Софии, внучке Якова Первого.

Куракин удивленно воззрился на молодого советника и улыбнулся. Мол, так держать, коллега, еще чуть-чуть подучить великому искусству интриги и можно посылать в «свободное плавание» на просторы европейских дворов.

– Это так, но после унии в Шотландии и Англии многое поменялось, в том числе сильно возросло недовольство горцев политикой англичан. Ведь шотландцы хотели остаться самостийной страной, а на деле всё получилось крайне убого и глупо. Сейчас часто можно услышать от якобитов такую фразу: «Мы были проданы и куплены».

– А откуда она вам известна, ваше превосходительство? – удивился надворный советник.

– По долгу службы, Саша, по долгу службы, – хмыкнул князь, после чего продолжил: – Вот сейчас у аристократии проблем хватает, ведь королева не вечна, а претендента два. В 1708 году Джеймс Эдвард пытался высадиться в Шотландии, но неудачно, поддерживающие их французы слегка перемудрили с десантом. Но все-таки поверьте мне господа, он не оставит мыслей о троне до тех пор, пока не сядет на него или не сложит голову.

Посидев еще пару минут, гости пошли в отведенные для них покои. Время, проведенное в тюрьме, сложно назвать отдыхом, пусть даже и экзотическим. Ночью Александру впервые за долгое время приснился кошмар. В нем он убегал от царя в окровавленном рваном камзоле с мятым листком бумаги в руке, Алексей же бежал за ним по пятам, с его губ не слетело ни одного слова, будто он был немым. Одним словом – жуть.

Утром надворный советник узнал, что посол отбыл на аудиенцию к королеве, а граф вместе с парой слуг отправился в город. Баскаков остался предоставлен сам себе, один-одинешенек. Подумав, Саша решил не терять времени и сел за письмо царю с просьбой оставить его подле князя Куракина.

Глава 7

Январь 1713 года от Р. Х.

Швеция. Стокгольм

В прошлые времена в столицу свеев нет-нет да залетали грустные вести о поражениях королевской армии, и даже победа Стенбока над датским войском слабо скрашивала общую картину бед королевства. На рынках судачили торговцы, спорили в цехах мастеровые, втихомолку роптали крестьяне. А налоги между тем росли как на дрожжах, армия и флот, словно морское чудище-левиафан, пожирали казну королевства.

Всё больше купцов разорялось, пустели поля, сиротели дома. Король требовал новых рекрутов для войны. Государство свеев держалось из последних сил. Однако дворянство терпело и верило, ведь не зря же они воевали десять лет, они принимали сторону короля, настаивающего на войне. До последнего времени. В эту зиму в столицу прибыли беженцы с Аландских островов и Финляндии. Они сеяли панику, рассказывали об ужасах войны: пожарах в осажденных городах, гибели горожан во время штурмов и прочих «радостях» войны.

Истаяла сказка Карла о том, что дела не столь плохи, как кажутся, люди постепенно впадали в депрессию, паника в пограничных землях лишь усиливалась, порой городки сдавались вовсе без боя. Русские отряды уже больше полугода свободно ходили по лесистым краям Финляндии, а гребной флот русских, возглавляемый контр-адмиралами Боцисом и Федоровым, всё чаще и чаще тревожил северные берега королевства...

– И что прикажете делать, господа? – король недовольно смотрел на притихших советников. – Что молчите?! Да вы здесь совсем без пригляда ополоумели! Как, я вас спрашиваю, как наш флот умудрился прозевать десант русских? Эти варвары свободно гуляют по Финляндии, острова, от которых рукой подать до нас, и те у них! Как это понимать? Предательство?

– Ваше величество, позвольте...

– Что ты хочешь сказать Арвед? Опять о замирении говорить будешь? – гневно воззрился Карл на главного сторонника мира с царем.

– Если вы изволите...

– Помолчи! Я условия царя знаю наперед, на трон недавно сел, а уже требования выставляет. Он, видишь ли, не видит мира без исконно русских земель, – не сдержавшись, король со всей силы ударил кулаком по столу, от чего кубок возле него покачнулся и завалился на бок, остатки вина тоненьким ручейком полились по скатерти, за несколько секунд на белоснежной материи образовалось большое розовое пятно.

Глядя на это, Элеонора, родная сестра Карла, бывшая до недавнего времени регентшей, незаметно подала знак дворецкому, чтобы заменили приборы и заново накрыли на стол. Так получилось, что принцесса даже после прибытия брата в страну продолжала присутствовать на заседаниях Совета, только сидела не во главе стола, а по левую руку от короля. Справа от Карла восседал Георг Генрих фон Гёрц, барон фон Шлитц. Этот человек смог втереться в доверие к шведскому королю во время его бегства из Турции.

В последнее время барон получил едва ли не большую власть, чем любой из присутствующих на заседании министров, а в будущем вполне возможно, что он будет обладать еще более сильным влиянием. Но это и неудивительно, ведь Георг имел богатый опыт по охмурению власть имущих. До недавнего времени он безраздельно властвовал в Голштинии, но из-за сильного недовольства дворян был вынужден покинуть страну, и вот в итоге он оказался возле Карла. Разъяренный и подавленный король с радостью принял лесть и внимание умного, образованного Гёрца, ну а дальше доверие к выпускнику Йенского университета только росло. И сейчас по его предложению Монетный двор начал выпускать нодмунты – государственные деньги, не обеспеченные ни казной, ни властью.

– Ваше величество, но ведь можно с царем о мире говорить, он и условия предлагал хорошие... – Гёрц говорил тихо, так, чтобы слышали только король и Элеонора.

– Думаешь? – вмиг остыл Карл.

– Что?! – взвизгнула принцесса. – Да ты... ты...

– Помолчи, – поднял руку король, и его сестре больше ничего не оставалось, как только молча закрыть рот, но выдержки у Элеоноры не хватило и по холеному лицу «пошли» красные гневные пятна. Дурная кровь ударила в голову принцессе.

Не спрашивая позволения удалиться, она встала с места и едва не бегом вышла из зала, дверь перед ней услужливо открыл один из гвардейцев, в противном случае эта хлипкая позолоченная дощечка могла не выдержать и сломаться.

– Георг, зачитай-ка нам манифест царя, а то больно он популярен среди черни, – попросил генерал-майора король, выждав немного.

Барон Георг Любекер быстро сделал карьеру, начав с 1702 года ротмистром, к 1710 году он стал генерал-лейтенантом, причем именно на него была возложена задача сохранения Финляндии, однако активные действия князя Михаила Голицына и боярина Третьяка, поддерживаемые флотом под командованием контр-адмирала Боциса, полностью расстроили планы барона. А вместе с ними уже к началу лета 1712 года полностью выбили деморализованные войска шведов из финских лесных краев, лишив королевство основного притока древесины и мяса. Многие в королевстве считают Любекера трусливым и неспособным человеком, однако, находясь под патронажем Карла, барон находился в относительной безопасности, как и еще десяток другой никчемных людишек, присосавшихся в королевской кормушке.

Георг взял протянутый ему листок с манифестом и бегло пробежал его глазами. На тонких губах на миг появилось подобие улыбки, но и она почти сразу исчезла.

– Я, всемилостивейший государь... хм титулы можно опустить... ага вот с этого можно продолжить, – негромко прокомментировал задержку генерал. – Объявляя всю правду и несклонность короля к миру, призываю жителей королевства шведского выказать склонность к прекращению войны и, не теряя времени, принудить правительство к скорейшему заключению мира. Ежели сие доброжелательство презренно будет, то земли ваши огнем изойдут. Сим объявлением перед Богом и светом будем оправданы.

– Всё? – барабаня пальцами по столу, спросил Карл.

Барон кивнул.

– И как это понимать?

– Этот манифест раскидывают у побережья летучие отряды русских... – заметил Арвед Горн.

– Разбойничьи банды, а не отряды, – скривился король.

Карл упорно не желал признавать одну простую истину о том, что с ним могут вести такую же войну, какую он сам не единожды применял против врагов. Тактика русских за последний год изменилась, они больше использовали маневр и диверсии, чем открытый бой лицом к лицу, как было раньше. И основной упор Россия делала на уничтожение мануфактур и домн, в большом количестве раскинутых по северной окраине королевства. Однако мастеров и их учеников русские старались попусту не губить. Знающих людей уводили в полон, на новое место.

– Армия Стенбока вот-вот будет окружена, ваше величество, а вместе с ним и наши лучшие войска, – Генрих Гёрц продолжал говорить тихо, однако сейчас его слова слышали все, и настроения они не прибавляли.

– Знаю, но как быть? Датский флот не даст подойти на выручку... или даст? Господин адмирал, как вы считаете? – Карл посмотрел на Густава Ватранга, присутствующего на Совете в качестве высшего военно-морского командира.

Еще недавно адмиралом был, да и сейчас пока еще остается Ганс Вахтмейстер, но из-за старости лет и потрепанных нервов он больше трех месяцев был прикован к постели. Встанет он или нет, никто не знал, но король ожидал худшего, поэтому загодя прислушался к советникам и назначил в обход устава второго адмирала. Правда с припиской «временный», на случай если Вахтмейстер окончательно оклемается.

В минувшую кампанию, не считая досадного инцидента с десантом, король остался доволен действиями своих адмиралов. Королевский флот запер русские корабли, в количестве уж восьми штук, в Финском заливе, и в то же время шведы до сих пор надежно держали коммуникации с осажденным Штральзундом. Правда четыре линейных корабля, купленных в Англии, неким образом смогли пройти в порт Риги и теперь стояли там, дожидаясь подхода русской полноценной эскадры. Король начинал ценить свой флот не только как десантные корабли для перевозки солдат, но и как отдельную боевую силу.

– У датчан, в отличие от русских, нет сотен галер, а значит, в случае нужды мы сможем пройти к армии, но перевезти еще войска мы будем не способны...

Внезапно Карл понял, что все происходящее здесь и сейчас – мишура. Сидящие на Королевском Совете всего лишь куклы: разговаривающие, жрущие в три горла и боящиеся... но все-таки куклы. Нет у них истинного чувства патриотизма, за сытую миску советники отдадут последний клочок земли. Разве что адмирал еще держится и не поддался разложению высшего света, но и он...

«Эх вы, потомки гордых викингов, что с вами стало», – как-то горько, с обидой подумал король.

Пришло понимание простой, обидной для самолюбия истины – война против России проиграна. Но остаются другие враги, которых надо бить и бить нещадно: предатели-англичане, датчане, саксонцы и прочая мелкая шушера, которой немало! Даже взять имперские города, посмевшие сопротивляться шведам.

Все заслуживают кары.

Однако надо отдать добытое потом и кровью на протяжении столетия. Эх, выбора и правда нет, иначе королевство вовсе рухнет в пучину смуты, как некогда упала Русь. Карл Двенадцатый краем уха слушал, о чем говорит адмирал, о чем его спрашивают советники и генералы, сейчас короля интересовали совершенно другие вопросы, и один из них – как привлечь мощь России для решения проблем. Кажется, царский посол о чем-то подобном, в Зуттене намекал, впрочем, зачем тянуть?

– Начнем прямо сейчас.

– Ваше величество? – советники с удивлением посмотрели на короля.

Мало того, что он сидел последние десять-пятнадцать минут как истукан, так и разговаривать сам с собой начал. А это верный признак невменяемости монаршей особы, и чаще всего ни к чему хорошему сие открытие не приводит.

– Всех русских пленных собрать в одном месте, послать к Долгорукому в известный вам город письмо с просьбой о начале сепаратных мирных переговоров, – коротко, по-военному четко и быстро приказал Карл.

Советники сидели с непонимающими лицами. Мол, только что король был против, а сейчас говорит обратное. Неладное творится.

Не знали они, что не первый день верный и преданный личному богатству Гёрц вел беседы с монархом на разные отвлеченные темы, исподволь подготавливая его к принятию нужного решения, как для России, так и для Швеции. Не знали люди и о том, что в Риге открылся филиал ПБР, и на один из счетов для некоего князя Чеширского была положена кругленькая сумма. Многое не ведали люди, в том числе и то, что некий барон Гюйсен имел продолжительную беседу с тайным советником Голштинии бароном фон Шлитцем, после которой этот умный и образованный мужчина спешно покинул недовольные его политикой земли и прибыл к бегущему через пол-Европы Карлу Двенадцатому.

Люди вообще мало что знают.

Май 1713 года от Р. Х.

Петровка.

– Корпус. На караул!

Почти тысяча малолетних воинов клацнула новенькими фузеями, выстроившись перед входом на территорию корпуса, витязи с горящими глазами встречали старших братьев, возвратившихся из долгого похода. Впереди поредевшего полка гарцевали четыре всадника: полковник и три майора.

– Благодарю за службу, витязи! – с веселым задором крикнул Прохор Митюха, с радостью наблюдая за меньшими братьями.

Курсанты бодро ответили уставное «Рады стараться!».

– Вольно! – скомандовал с трибуны куратор корпуса генерал-майор Кузьма Астафьев.

Команду не требовалось дублировать, голос у преображенца был мощный, трубный. Трубы Иерихона могли бы позавидовать. Однако курсы стояли по струнке и не желали принимать исходную позицию.

– В чем дело? – насторожился Митюха, его рука по привычке начала шарить на поясе рукоять револьвера, присланного ему несколько месяцев назад Димкой Колпаком в качестве пробного экземпляра для проверки в боевой обстановке.

– Корпус. Равняйсь! Смирно-о! Троекратное «Ура» победителям!!! – скомандовал Кузьма, без успеха пряча наползающую на лицо улыбку. В эти минуты куратор был несказанно рад тому, что может видеть восторг и радость прибывших воинов и встречающих их курсантов.

Полк при полном параде замер между курсантами, сами недавние ученики, понюхавшие пороха и видевшие не одну сотню смертей старшие витязи встали соляными столбами. Черт возьми, но им было приятно слышать приветствие и боевое задорное русское «Ура!». Пусть все знают, что воины действительно вернулись домой, туда, где им всегда рады и где их будут ждать, немотря ни на что в любое время дня и ночи.

– Напра-во! Смирно! Равнение на середину!! – скомандовал полку Прохор, соскакивая с коня на землю.

Перед строем стояла трибуна с генерал-майором. Одним из первых сподвижников нынешнего государя, верным другом и товарищем, прикрывавший ему спину в бою. Кузьма был и остается доблестным, понимающим «родителем» для подрастающих витязей. Не важно, что часть выпускников уходит на статскую службу или выбирает стезю мастеров, столь нужных встающей на ноги молодой державе, все равно – каждый выпускник корпуса навсегда останется витязем. И дело не в простом серебряном кольце на пальце, которое вручают каждому из них, а в том, что мировоззрение каждого отрока меняется настолько сильно и разительно, что забыть годы ученичества ни один из них уже не сможет.

Генерал тепло улыбался каждому из них, и не важно стоит ли он в полковом строю или с завистью глядит в спины воинам из шеренг первогодок.

– Господин генерал, полк «Русских витязей» прибыл для пополнения и дальнейшего обучения! Разрешите войти на территорию корпуса?

– Разрешаю. А вам, господин полковник, предстоит пройти ко мне в кабинет после того, как разведете воинов, – Кузьма подождал, пока Митюха отдаст команды, и только после этого сошел с трибуны.

Десятки преподавателей и наставников стояли в стороне, ближе к входу, однако отдельной группой замерли священники во главе с епископом Варфоломеем. Увидев духовного наставника, Прохор приказал начавшему движение полку остановиться.

– Кепи долой! Полк на колено стано-овись! Голову склонить. Отче, благослови сынов своих верных, – полковник, как и все витязи, преклонил колено, ожидая слов епископа.

– Труден был ваш путь, но никто не свернул на дорогу греха, как нет и не было среди вас прислужников мерзости. Вы все достойны быть теми, кого я с гордостью могу называть истинными витязями земли Русской, ее сынами и доблестными защитниками. Благословляю вас на ратные подвиги! – лик отца Варфоломея преобразился, на челе пропали морщины, глаза засияли, а голос стал похож на бархатный перелив литавр, ведущих за собой в бой воинов десятки и сотни раз.

Осенив склонившихся воинов животворящим крестом, епископ подошел к полковнику и слегка приобнял за плечи.

– Встаньте, дети. Господу угодна ваша служба, она важна России, она нужна царю.

И будто подтверждая слова епископа, из-за серых свинцовых туч выглянуло ласковое теплое солнце. Его лучи окутали фигуру Варфоломея, задержавшись на мгновение, брызнули веером в стороны, даря ласку и тепло всем собравшимся.

Прохор поднялся, следом за ним встал и весь полк. Курсанты корпуса, склонившиеся вместе со старшими братьями, встали последними. Среди последних выделялась пара витязей: один русоволосый, крепко сбитый сержант, видимо недавно получивший очередное звание, рядом с ним стоял узкоглазый калмык с капральскими погонами. Если первый выделялся мощной статью, то второй своим взглядом: холодным и оценивающим.

Полковник собрался, было, развести воинов по казармам, как невзначай повернулся и «споткнулся» о взгляд калмыка, затесавшегося в ряды витязей по указу царя. Митюха вспомнил донесения разведчиков с южных прикавказских границ о том, что калмыки начали потихоньку менять стоянки и уводить кочевья дальше на восток, впуская на исконные земли черкесов и чеченские племена с холмов. В чем дело, полковник мог только догадываться, ведь кочевье для степного люда – это и есть жизнь.

Как бы ни хотел государь привязать к себе степь, до конца это сделать вряд ли получится, достаточно сказать, что даже среди калмыков – верных сторонников России – попадаются сотни разбойников, с удовольствием «гуляющих» на границе Астраханской губернии. Сейчас Прохор по-новому смотрел на многие вещи, о которых раньше только догадывался. Неопытность в прикладной науке солдатского быта и смекалка научили полковника тому, что никогда нельзя до конца полагаться на расчеты, какими бы верными они не казались. Всегда в жизни имеет место его величество Случай. Верно ли сделали они, когда ввели в корпус не православный люд? Пусть все отроки перед поступлением крестятся, но ведь попадаются и те, кто заведомо настроен на смену обстановки в угоду себе, а это значит, что в будущем с такими воинами будут проблемы.

Спустя полчаса после развода Прохор поинтересовался у куратора замеченной в строю парой. Мол, кто такие, откуда, каковы стремления в учебе, ратном деле и многое подобное, относящееся к делу постольку-поскольку.

– Калмык – это сын Аюки-хана, а большой сержант – это сын Афанасия Тихого, убившегося у нас на стройке; оказался сиротой, поэтому и взяли сюда. И знаешь, Прохор, уж больно охоч отрок до игрушек воинских, его взвод один из лучших в батальоне первого курса, а сам он со вторым курсом на равных по многим дисциплинам выступить может. Талант в некотором роде, – Кузьма сидел в большом просторном кабинете, на столе стояла початая бутылка вина, и на тарелке перед ней были аккуратно выложены ломтики вяленого мяса, всегда в достатке имеющегося в подвалах корпуса. – Наливай себе, полковник, кубок да рассказывай, а я тебе после о местных делишках поведаю, если охота выслушать появится.

Митюха с сомнением посмотрел на бутыль, но отказываться от вина не стал. Это тебе не дешевая солдатская брага, преображенец знает толк в винах. Кузьма – не тот человек, чтобы размениваться по мелочам.

– Да чего рассказывать? Штабные курьеры исправно почту государю доставляют, а он, наверное, позаботился о том, чтобы нужные люди узнали всё что надо, – с удивлением ответил полковник.

– В том то и дело, что есть новости, о которых лучше узнавать из первых рук, – с неохотой сказал генерал-майор, прикладываясь к кубку с вином.

– После падения Бахчисарая и осады Гезлева крымчаки покорились, да вот беда – покорение вышло слишком неоднозначное...

– Как это? – не понял Кузьма.

– Да просто. Вот вошли мы на полуостров в октябре, а к середине ноября он стал полностью наш. В последние пару недель нам даже воевать не пришлось, крымчаки сами головы хана и его окружения принесли. В шелковых мешках. Это у них знак уважения такой, или просто из-за трусости, но от верхушки ханства мы избавились быстро, пускай и чужими руками.

– Так в чем дело тогда? Повеление царя выполнили, степняков побили, армию сохранили. Кстати, скажи, как так получилось? Ведь в Азовские походы батюшки нынешнего государя солдат полегло тьма, ладно бы в сече, но нет. Все с животами маялись, да в лихорадке проклятущей валялись.

Прохор пожал плечами.

– Все по Уставу делали, вот и не было эпидемий никаких. Воду кипятили, даже если из родников брали, мяса вяленого почти не ели, крупы одни, да закатанные в глиняные горшки картофелины съедали. Иногда если время позволяло, то свежевали овец или павших лошадей. Ну и конечно, по чарке вина каждый день главный обозник выдавал.

– Ладно, с этим разобрались, ты дальше рассказывай, что было, – нетерпеливо теребя пальцами кубок, спросил Кузьма. – А то ведь, я к государю почитай третий месяц не захаживал, дел с курсантами много, да плюс ко всему Алексей расширение корпуса планирует, хочет до восьми рот на курсе обучать. А казармы-то не резиновые, едва по четыре сотни мальцов вмещают.

– Так не будет же государь их вместе селить, наверное, еще жилье построит, вон места сколько отгородили, не трем, а пяти курсам хватит, и не по восемь рот, а все десять! – улыбнулся Прохор.

Ему как одному из первых выпускников школы было приятно наблюдать за тем, как корпус растет. И не важно, что теперешние знания, даваемые отрокам, добыты потом и кровью их старших братьев, действительно важно только одно – курсантов действительно становится больше, и по их виду качество набора нисколько не упало, а возможно даже возросло. Теперь многие дети дворян, мещан и купечества считают за честь пойти служить к «Русским витязям».

В прошлом году впервые за недолгую историю корпуса желающих обучаться было больше, чем свободных мест. И опять же впервые многие «зажравшиеся» дети дворян не смогли пройти отбор. Однако по указу 1710 года ни один отпрыск благородной фамилии не освобождается от почетной службы Отечеству. Просто некоторые с четырнадцати лет попали в корпус, а некоторые грамотные недоросли попали на статскую службу или во флот юнгами.

– Ты от темы не увиливай, начал говорить, так договаривай, – в шутку пригрозил Прохору пальцем Кузьма.

– Хорошо, больше никаких лишних рассуждений и обсуждений, – «сдался» Митюха. – После того как генералу-поручику показали головы, он приказал старейшинам всех селений выдать ему аманатов^[4], часть согласилась сразу, а некоторые заартачились, так генерал, недолго думая, спустил на самых «умных» калмыков с казаками полковника Покровского. Порезали людишек больше сотни, а сколько хибарок их пожгли – один Бог ведает. Но после этого аманатов почти все прислали. К февралю больше двух третей селений выполнили волю генерала. Оставшаяся треть пришлась на селения в трудно доступных для зимнего времени местах. Но думаю, к осени весь полуостров будет окончательно замирен. Правда, без жестокости не обошлось, особенно попервой, когда мы зверства этих ублюдков увидели. Они ведь нашего брата славянина хуже скотины держали, кормили отбросами, избивали, мучили... а, да чего говорить, ты и без меня всю эту мерзость знаешь. Ну вот и получилось так, что невольников за один раз едва ли не сотню тысяч освободили. А что они сотворили со своими хозяевами... лучше и не вспоминать. Бывали случаи, что и солдаты не сдерживались, особенно когда заморенных дев видели, но командиры редко, когда за это их наказывали. Всяко кара господня нехристей проклятых нашла. Таких тварей, как они, на свете быть не должно, не знаю, как государь решит с ними поступить, но я бы точно их с места насиженного выгнал, в Сибирь или на Урал, где руки свободные больше нужны.

– Так перемрут они как мухи, с непривычки, – заметил генерал.

– Жить захотят – не перемрут. Вон татары в финских лесах не мрут, хотя тоже непривычны по первости были. Нет, Кузьма, человек обязательно для себя местечко найдет, да такое, что жить сможет и детишек нарожать. Было бы желание.

– Может статься, что и так. Но ведь государь хотел калмыков на полуостров пустить...

– Глупость! Царь на такое не пойдет, армия на месте осталась? Осталась, невольников освободили, а в Россию не отправили... Почему? Работяги нужны, чтоб гарнизоны обеспечивать, да на полях трудиться, ведь земли там славные, богатые, не то, что под Москвой.

– Много ты знаешь, Прохор, – хмыкнул Астафьев и как бы невзначай ревниво спросил: – Неужто Алексей с тобой переписку ведет?

– Да какие там письма, генерал? Так домыслы досужие, ведь признайся, что царь не дурак. Вон в зиму мирный договор с Портой мы заключили? По нему и оба княжества к рукам прибрали и одну орду от своих границ отогнали: Буджакскую, а вторую вовсе уничтожили. Да прибавь к этому земли Кубани. Царь прозорливо поступил, не стал требовать земель у султана сверх меры, хотя мог, особенно если бы армии к Эдирне двинул.

– Однако Греция с Болгарией остались у Османской империи, – заметил Кузьма. – А Темешвар с Боснией вовсе к Священной Римской империи отошли, всего лишь за то, что они с десяток полков к границе выдвинули, да оружием дедовским побряцали.

– Но уже не как бесправные слуги, а как хозяева родных земель, платящих дань Высокой Порте. По-моему, для них это более чем достаточно. К тому же в договоре есть пункт о том, что султан не должен притеснять православный люд, в случае же нарушения его русский царь обязуется вступиться за младших братьев. А что касается Римской империи, то тут не все так просто, как кажется, есть нечто что, мешает нам понять всю картину, да и не наше это дело, по правде говоря, Кузьма, пусть царь с министрами голову этими делами забивает.

– Это, верно, тем более что Черное море для нас наконец открыто, и что самое важное, открыты для торговых судов оба пролива! Как этого наш посол добился, я до сих пор понять не могу. Может, ты мне объяснишь?

– Чего не ведаю, того не ведаю, Кузьма. Мне самому интересно, как так получилось. Ведь земли султан уступить уступил, а вот со свободным проходом кораблей мог и не согласиться. Видимо, князь Трубецкой с боярином Шафировым сделали и впрямь немыслимое дело. Подвиг, достойный ордена!

Пара друзей, один из которых был старше второго на восемь лет, еще долго сидели в кабинете куратора корпуса и обсуждали интересные для них темы, делились друг с другом мыслями по тому или иному поводу. Кузьма и Прохор вспоминали дела давно минувших дней, хотя почему давно? Всего пяток лет, ан нет, для человека, постоянно живущего рядом со смертью, каждый месяц кажется годом, а год – столетием. Такова судьба каждого истинного воина.

Не знали друзья о том, что в это время в Юрьеве тайно встречались два государя: победитель и побежденный. Но ни тот, ни другой не чувствовали удовлетворения от происходящего, оба ожидали друг от друга чего-то необычного, а может, и вовсе опасного.

Из дневника вице-канцлера Русской империи князя Валашского-Шафирова

1712 год от Рождества Христова

23 ноября

Сегодня ко мне прибыл Савва. Докладывал о том, что в Царьграде творится, да какие словеса мулы народу говорят. Удивительно, но почти не слышно призывов к продолжению войны, видит Бог, знатно наши полки турок побили. Надеюсь, что и в дальнейшем подобные настроения будут в превеликом множестве витать среди простого люда. А ежели народ взбунтуется, то и высокие сановники не смогут пасти разинуть. Ну да ладно, время покажет, кто прав, а кто виноват.

27 ноября

Под вечер сего дня прибыл из Эдирне князь Трубецкой. Знатно с ним посидели, о проблемах говорили. После разговора безумной затея государя мне уже таковой не кажется. Может, и вправду османы уступят нам земли, главное, чтобы споро найти ключик к валиде^[5]. Иначе вновь быть войне. Важно замириться с Высокой Портой без европейских посредников, так будет лучше для России.

4 декабря

Рагузинский нынче доставил пакет из Царьграда, в нем говорится, что смута среди черни великая начинается, вот-вот за вилы с косами людишки возьмутся. Их пока только янычары останавливают, но если дать их главе золота, то глядишь и резню учинить могут. А там и султан сговорчивее станет.

11 декабря

Сегодня прибыл к османскому послу Махмеду Нараджи пакет с инструкциями. Сведения точные, полученные от подкупленного евнуха. Надеюсь, что нам с князем вскоре удастся отправить государю радостную весть о долгожданном мире.

После обеда назначена встреча с послом. На ней турок сказал, что готов подписать договор. Почему такая спешка, мы не поняли, обычно подписание длится порой до полугода. Видимо случилось нечто неординарное, раз пришли депеша и Махмед так быстро пошел на попятную, чего-чего, а умения плести словесные кружева у османа не занимать, порой кажется, что оно излишне. Впрочем, наше дело подписать мирный договор. О чем, собственно, с послом мы и условились на следующий день.

13 декабря

Весь день дул холодный средиземный ветер, казалось, что земли гневаются на нас, людишек, посмевших в очередной раз делить их между странами и народами. И все же, как бы то ни было, два договора, составленные адъютантами, к вечеру после кропотливой проверки были подписаны. Мир господа!

Примечание, сделанное в конце дневника.

Уже много позже, когда я ехал в сопровождении роты семеновцев, до меня дошли слухи о том, что в Диване случилось нечто серьезное, такое, от чего султан решил не тянуть с миром. Вероятно, на султана напали. Вестей по сему поводу странным образом нет. Стоит разобраться...

Глава 8

Июнь 1713 года от Р. Х.

Москва

Клинок мелькнул рядом с моим лицом, в паре сантиметров от защитной маски. Второй выпад Ильи Лоаньева, моего учителя фехтования, с трудом, но удалось парировать.

«Вот засада, день начался неудачно!» – с неприятным удивлением подумал я, уходя в глухую защиту.

– Атакуйте! – спустя полминуты безуспешных атак отойдя на пару шагов, пригласил тот, опуская шпагу, отдавая инициативу в мои руки.

Я стоял в защитной стойке: убрав правую руку за спину и направив острие сабли в горло противника. Из подобной стойки удобно защищаться и контратаковать, поэтому, не заставляя учителя ждать, начинаю медленно приближаться к нему.

Укол, отход, блок! Вновь укол, блок...

Атака завязла в вязком плетении защиты. Вновь пытаюсь осторожно прощупать его, завязать шпагу оппонента, но, увы, не уследил и едва не пропустил укол, нацеленный в грудь. Отскок! Блок, прикрываю плечо, грудь и вновь плечо. Смещаюсь вправо, намереваясь контратаковать, но, проделав маневр слишком медленно, не успел среагировать на очередную атаку учителя. Шпага коснулась кожаной кирасы с правого бока.

– Вы убиты, ваше величество, – с улыбкой заметил Илья, снимая металлическую маску. По его лицу катились капли пота, но глаза выражали искреннюю радость удовлетворения, а может, и упоения прошедшим боем.

– В третий раз за утро, уважаемый, – дополнил я, потирая саднящий бок.

– В четвертый раз. Вы забыли об уколе в левое бедро.

– Укол был не смертелен.

– Но крайне неприятен и болезнен, а значит, в конечном итоге смертелен.

– Ваша правда, – согласился я с учителем.

– Сегодня вы очень невнимательны, – укоризненно заметил Лоаньев, недовольно покачав головой.

– Думаю, на сегодня достаточно, – вытираясь полотенцем, сказал я учителю, после чего налил в бокалы разбавленного вина, протянул один Илье, другой пригубил сам.

– Как изволите, – поклонился он.

Вино мы выпили в тишине, иногда правда со стороны ворот Кремля доносились приглушенные расстоянием голоса зевак, бродящих по Красной площади. Илья Лоаньев, один из лучших фехтовальщиков в армии. Уже больше года прошло, как он был переведен в лейб-гвардию из Семеновского полка. И я должен заметить, что слава Ильи была нисколько не приукрашена, он впрямь оказался отличным рубакой, не в пример сильнее моего первого учителя Оливера.

По установившемуся правилу в лейб-гвардию набирали исключительно дворян и боярских детей, да к тому же каждый вновь прибывший вне зависимости от того, какое звание он носил в армии, начинал в чине рядового, правда, сохраняя армейский чин. Поэтому, поднимаясь в гвардии в чине, каждый автоматически поднимался и в армейском чине, на ступень, а то и две. Так что, уйдя под руку капитана Нарушкина в чине поручика, Илья стал рядовым, но за время службы смог подняться до капрала. Немалое достижение, между прочим.

– Завтра в то же время, – пожав руку учителю, я ослабил ремни кожаной кирасы и сбросил ее наземь. Слуги приберут и почистят.

Плата Илье, как и всем лейб-гвардейцам, шла в двойном размере от армейской, кроме того, за наши занятия он получал отдельное жалованье. Экономить на своем здоровье я точно не собираюсь. Да и почти каждодневные утренние разминки способствуют укреплению тела и, что самое важно, закаляют, дух, особенно в моменты наибольшей лености.

– Вам надо внимательнее смотреть за тем, как вы контратакуете, ваше величество, – ставя бокал на столик во дворе, сказал Илья.

– Если во второй руке пистолет или кинжал, то контратака всегда удачна и почти всегда фатальна для противника, – улыбнулся я.

– Однако сейчас в правой руке ничего не было.

На этот выпад учителя, который был старше меня на десяток лет, я отвечать не стал. Он прав, и с этим не поспоришь. Мне оставалось лишь неопределенно пожать плечами. Уж что-что, а столь мелочные поражения отрицать глупо. Илья улыбнулся и неторопливым шагом пошел в казарму, построенную прямо на территории Кремля, возле стен.

Ну а я пошел проведать Юлю с царевичем. По дороге вспомнился один весьма странный, а главное настораживающий эпизод из жизни отрядов «волчат». В ту пору один из рейдов проходил под Псковом.

С давних пор псковичи отличались непокорным нравом, впрочем, до новгородцев им было далеко. И те, и другие стремились к независимости, восстания в этой стороне случались с завидной регулярностью. Последний раз чуть больше полувека назад, но непокорных быстро усмирили: жестоко и показательно.

Хотя люди, живущие здесь, были добродушными и приветливыми, но близкое соседство с Речью Посполитой привносило «гнилостный аромат» католической ереси, которую охотно проповедовали одинокие монахи Ватикана или пасторы-протестанты с близких немецких княжеств и Шведского королевства. С католичеством и протестантством боролась православная церковь всеми способами, к которым только могла прибегнуть. Однако в эпоху царствования Петра «гниль» сумела обосноваться в русских землях прочнее, чем за всю историю Руси.

Вместе с просвещением на Русь хлынул весь европейский смрад, больше половины приезжих иноземцев были отбросами прошлых «родин». Там они никому нужны, а порой и вовсе были преступниками, их участь была предрешена заранее. Болтаться им на пеньковой веревке, если бы не появившийся однажды в Европе Петр и оставленные им на многие годы эмиссары-вербовщики.

Когда-то порочная практика принятия на русскую службу всех без разбору еще могла оправдать себя, но те дикие времена давно прошли, и теперь Россия могла с гордостью оглянуться назад и признать, что ее допетровский исторический путь был верен. Со времен крещения Руси и до правления Петра он был, есть и остается единственно правильным. Великий царь, полководец, политик лишь желал ускорить скорость его прохождения, дать толчок развитию, не ждать постепенного осмысленного перехода на новый виток жизни. Одно забыл Петр Алексеевич – нельзя насильственно вести людей по дороге в светлое будущее, но если все-таки ты возжелал уподобиться пастуху и отцу всего народа, то перед тем, как выбирать направление, стоит оглянуться назад и постараться не делать ошибок прошлого. Горьких, кровавых, страшных ошибок.

Топорно работал Петр Первый, но зато с воодушевлением и великой верой в грядущее будущее любимой страны. Многое можно простить ему за самоотверженность и нескончаемый запал, за вечную яростную бурю в груди и нестерпимый огонь в очах, но чего нельзя простить, так это пренебрежения Верой, родным Православием! Правитель в первую очередь обязан думать о народе. Но может ли человек жить с пустотой в душе, может ли радоваться и творить, если не чувствует внимания и ласки Его, даруемые в проповедях и благочестивых служениях святых отцов? Вера так же необходима большинству людей, как и солнце. А русскому народу Вера испокон веку помогала выстоять против врагов, будь то степняцкие орды или закованные в броню «свиньи» проклятых крестоносцев. Именно об этом обязан был думать Петр в первую очередь, а не о том, как приучить бояр к европейскому платью...

В России за последние два десятилетия стало очень много иноземных учителей. В сознании аристократии и дворянства начала преобладать мысль о том, что у этих треклятых немцев (в данном случае трактуется как все европейцы в целом) нужно перенимать их обычаи и искоренять свои. Люди еще не потеряли родную культуру, но были на грани этого. Религиозная ересь начала проникать во все слои власти. Малограмотным людям было трудно уберечься от того, чтобы не подпасть под влияние начитанных и вероломных европейцев.

Среди них особо выделялись учителя-протестанты, по характеру работы и вероисповедания они не были ревностными распространителями ереси, но они позволяли себе презрительно относиться ко всему старорусскому, древнему, истинному. Их насмешки задевали многовековой уклад народа, и не было до поры до времени на них управы, потому как они находились под защитой царя-реформатора.

Учителя не отказывались отвечать на вопросы любопытных учеников и трактовали Библию на свой лад, отличный от православных догм. Ученики, подпавшие под влияние, не могли сдержать безудержной ненависти к старине и начинали действовать с маниакальной, опасной фанатичностью, стремясь отринуть все старое, каким бы хорошим, светлым и добрым оно не было.

Совсем недавно, в апреле сего года префект Славяно-латинской школы донес патриарху Иерофану о том, что один из учеников – Иван Максимов – еретик. Он не почитает угодников Божьих, гнушается церковью апостольскою и попутно ведет богохульные проповеди. После получения письма Максимова взяли для допроса и отправили в подвалы Берлоги, потому как этот вопрос относился к безопасности государства. На первом же допросе он во всем сознался и выдал сообщников. Братьев по еретической вере. Кара для изменников Веры была жестока и показательна – еретики умерли на площади в петле и продолжали болтаться на виселице три дня.

О казни знали многие, как и о том, что Синод во главе с патриархом с дозволения государя начал активно взращивать в семинариях бойкую воинственную смену нынешнему дряхлому и продажному белому духовенству. Мало кому пришлась по душе эта затея, но те, кто поддержал ее, получили в руки поистине огромную власть, от них требовалось лишь одно – исполнить наказ государя и не вставать поперек дороги.

В последнее время рядом с Псковом почти перестали появляться одинокие всадники и незащищенные караваны. Больше года рядом с городом орудовала лютая разбойничья шайка, выловить которую безопасники оказались не в силах.

Разброд среди людей с каждым годом становился все сильней, и даже Берлога вкупе с ЦСБ не могли приструнить работничков ножа и топора. В городах преступность хоть и пошла на убыль, но серьезного успеха все-таки видно не было. На окраинах выросло число шаек татей, ускользнувших от облав. Они пользовались тем, что царство воюет, не переставая, больше дюжины лет и у царя нет свободных сил для зачисток лесов и всех злачных мест.

– Петро, ты, кажись, говаривал, что царь нашего брата помиловать может?

– Говорил, сам на площади слышал, как сей указ зачитывали. Если хочешь, чтоб грешки списали, то есть две дороги: на поселение в Крым или в сибирские казачьи полки.

На лесной поляне, в нескольких десятках километров от города, разбойники обосновались с мужицкой неприхотливостью и основательностью: пара срубов, баня, четыре землянки под добро и припасы. Если глянуть, то можно подумать о том, что здесь поселились не душегубы и воры, а первопроходцы-сибиряки иль золотоискатели. У маленького костерка, разведенного от углей его ночного собрата, сидели три татя.

Вид у них самый что ни на есть разбойничий: залатанные кафтаны с чужого плеча, треуголки, едва не затертые до дыр, из-под которых торчали сальные патлы, под рукой у каждого лежал клинок: плохонькие кавалерийские палаши, видимо ковавшиеся неумелым мастером, а то и вовсе подмастерьем.

Самому молодому из троицы было не больше тридцати лет, а самому старшему перевалило за полвека, о чем говорили его седые как лунь волосы и старческое морщинистое лицо. Еще одному татю было за сорок, его виски и глаза закрывали черные как вороново крыло волосы, не потерявшие до сих пор былой силы. Последний разбойник сидел, прислонившись спиной к дереву, в полудреме, слушая разговор товарищей вполуха.

– Ну, за то, чтобы еще пару годков на белом свете пожить можно и с дикарей шкурки собирать, а вот в Крым идти гиблое дело, там народ гнилой живет, сладу с крымчаками никакого не будет, – задумчиво сказал дед Ефим.

– Это почему же? – оживился черноволосый тать, приоткрыв глаза. – Царь полки оттуда не вывел, людишек свозит, да и татар много выпроводил оттуда, вроде бы даже на Урал переселить хотел.

– Тебе почем об этом знать, Степка? С тобой, кажись, царь планы не обсуждал, так что придумки оставь, не хватало только голову глупостями забивать, – осадил его дед Ефим. – Вот пару караванов разграбим, и можно с добром на волю податься, чтоб было с чего начинать.

– Там в указе еще сказ один был, приписка небольшая, как глашатай сказал. Если кого на дороге за непотребным делом поймают или в укрытии тайном, то всех ждет кара страшнее смерти. На рытье каналов пошлют или на прокладку дорог, – добавил Петро.

– Так когда это будет, милок? – улыбнулся щербатым ртом Ефим, вдруг по его лицу пробежала тень нестерпимой муки, в глазах полыхнул животный страх, но тут же пропал. Старик начал медленно заваливаться вперед лицом.

– Ты чего это, дед? – склонился над Ефимом Петро.

Он попытался перевернуть старика, но пальцы наткнулись на что-то тонкое и длинное, торчащее из спины. Теплая водица оросила грязные пальцы тридцатилетнего мужика. Петро неверяще посмотрел на алую ладонь и собрался заорать во всю мощь луженой глотки, но почувствовал, как нечто инородное, чуждое телу впилось под лопатку. Одновременно с этим в шею со смачным хрустом вошла вторая арбалетная стрела, пробив навылет шею, болт раскурочил горло и вырвал кусок шейного позвонка. Труп татя упал прямо в костер, Петро не чувствовал, как языки пламени впиваются в лицо, сжигают немытые пряди, не почувствовал он, как от жара лопнули сочные глазные яблоки.

Несколько секунд и уютный мирок разбойничьей шайки превратился в кровавую бойню. Все двадцать татей, отдыхавших после очередного рейда, умерли за пару минут. Большая часть лежали бездыханными телами на улице, еще пятеро валялись неряшливыми кулями за столом в срубах. Первыми же умерли двое дозорных, уютно пристроившихся в плохо укрытом дозорном секрете. Возможно, раньше наблюдение было много лучше, но сытая безопасная жизнь в лесу сыграла с разбойниками злую смертельную шутку.

Спустя полчаса на поляне появилась пара пустых телег с возничими в форме, похожей на солдатскую, но серого, а не зеленого цвета. Безопасники. Однако и они отличались от обычных хранителей порядка странными эмблемами на плечах и кокардах. На шевронах замерли готовящиеся к прыжку волки: матерые и опасные убийцы.

В «свободное плавание» вышел очередной отряд «волчат».

С каждым годом подобных групп становилось все больше, свежая струя выпусков добавляет и пополняет закрытую спецгруппу. С одной стороны, то, чем занимаются безусые юнцы, вызывает отторжение и ненависть, но дело, порученное им, важно для страны, для царя и для них самих. Их учили убивать, выслеживать врага днями и ночами.

Отбор кандидатов в группу «волчат» наставники начинали едва ли не с первых дней обучения первогодков. Порой специально доводили кандидатов до полного изнеможения и истощения, проверяя выдержку, выносливость и силу.

Командир нынешнего отряда – сержант Ярослав Климов – внимательно следил за тем, как награбленное добро аккуратно складируется на телегах. Сейчас, когда задание выполнено, им следовало возвращаться на базу – в Петровку. «Волчата» не следовали общему закону о сдаче вещей в казну за четвертую часть от стоимости. Собранное добро свозилось в корпус, а уже оттуда под чутким приглядом обученных смекалистых собратьев расходилось по городским базарам или оседало на собственных складах.

– Командир, смотри, что мы нашли в сундуке...

Климов оглянулся к подошедшему капралу Шилову. В руках у него была белоснежная гербовая бумага. Бросив взгляд на край, сержант заметил болтающийся шнурок с остатками печати.

– Что написано? – коротко спросил командир.

– Не ведаю, не по-нашему, не по-русски.

– Давай письмецо, придется заехать в город, может, важное чего написано, – усмехнулся сержант.

Спустя полчаса, когда телеги забили доверху, а дома и землянки основательно очистили от скарба, шестеро «волчат» не спеша поехали по заросшей проселочной дороге в сторону Пскова.

В город отряд прибыл после полудня, когда солнцепек постепенно сошел, но жара еще не спала. Сержант показал верительные грамоты дежурившему командиру безопасников возле ворот, и пара телег беспрепятственно прошла в глубь города.

После реорганизации стражников численность «городских войск» сократилась почти на половину. С одной стороны, это позволило увеличить плату безопасникам, позволяя делать более качественный отбор в их ряды. Но с другой стороны, без содействия армейских частей, будь то пехота, драгуны или кавалерия, стражам порядка не удавалось полностью контролировать всю вверенную им округу, потому как все города включали помимо городской черты еще и ближайшие к ним поселения на расстоянии в 20–25 верст.

Однако постепенно дела Царской службы безопасности налаживались: шерстят леса группы «волчат», патрулируют местность запасники из солдатских застав, созданных чуть позже ветеранских домов. Но в отличие от последних, где ветераны и покалеченные солдаты могли найти приют и посильную работу, на заставах формировались «запасные» роты из новых рекрутов под командованием проверенных унтер-офицеров и двух-трех обер-офицеров.

Заставы имели всё необходимое для проживания: огороды, домашний скот, даже кузница. Правда вмещала застава не больше полутора сотен человек. Однако с каждым годом застав становилось все больше и больше, они опоясывали границы рекрутских наборов^[6] и торговых трактов, также именуемыми как шоссе^[7]. В целом жизнь на заставах могла быть сравнена с гарнизонной службой. Отличие было лишь в том, что рекруты первоначально не уводились далеко из родных мест, и ротам прививалось чувство товарищества, ну а после завершения первоначального обучения они могли быть отправлены в действующую часть или оставались здесь же, для поддержания порядка.

В целом пользы от подобного способа рекрутчины было больше, чем от повсеместных рекрутских наборов: проще следить за порядком, проще обучать личный состав, лучше систематизировалась вся система набора, ну и конечно, ко всему прочему появлялась какая-никакая защита поселений от разбойного люда в районе застав и маршрутов их патрулирования.

– Тпру! Приехали, командир, – оповестил сержанта Егор Филиппов, сидящий на вожжах головной телеги.

Возы остановились возле небольшого приземистого строения с вывеской в виде подковы, над которой выцветшими многолетними буквами было написано: «Серебряная подкова». Видно дела у местного трактирщика шли плохо, если даже на обновление вывески денег нет.

– Миша, останься с телегами, а мы сходим, проведаем, как внутри. Не зря же «Подкова» в царский городской реестр внесена, – Ярослав с долей скепсиса посмотрел на невзрачное заведение, но уходить не спешил. Нужно перекусить и найти подходящего человека для перевода найденного письма.

Капрал Шилов немного выдвинул клинок из ножен, луч солнца сверкнул на кромке и пропал, «волчонок» довольно ощерился, задвинув клинок обратно.

Оставшиеся пошли к входу, двигались обычным охранным ордером: два капрала спереди, два сзади, посередине командир. Дверь оказалась не заперта, что собственно и не удивительно – скоро вечер, а значит, приток клиентов-завсегдатаев обеспечен. Войдя внутрь, витязи словно оказались в другом мире: темном и мрачном, будто в подземелье разрушенной башни, вон даже одинокий факел чадит с таким самозабвением, что от него отлетают черные дымные кляксы, оседающие на стенах и потолке. Оглядевшись, Ярослав заметил пристроенную сбоку стойку с небольшим пивным бочонком и скучающим хозяином, протирающим медные помятые чарки.

– Мило, – издевательски хмыкнул один из капралов, глядя на пустой маленький зал с пятью столами.

– Мило или нет – неважно, нам здесь свадеб не играть, собираем снедь, ищем сведущего человека и трогаемся в путь, – без тени иронии негромко сказал командир.

Трактирщик, увидев посетителей, оживился, но стоило полутьме вновь затопить зал, как он скис: с недавних пор ему совершенно разонравились нынешние стражники, им, видите ли, запрещено сидеть в трактирах во время службы, есть они приходят, но без денег, за них государство платит, а их старший только расписку оставляет, недаром командирами с недавних пор только грамотные становятся. И что самое плохое, не обманешь ведь, всё строго по учету. Пробовал трактирщик как-то с одним сержантом договориться, так едва по шее не получил. Видать безопасники местом дорожили, раз от лишнего приработка отказываются. Одна радость у хозяина пока еще оставалась – солдаты с одной из застав частенько к нему заходят, жалованье пропивают. Нет, не дело это, когда честного трактирщика приработка от обворовывания трудяг лишают! Как бы только еще эту мысль до государя с Царским Советом донести?

Поговаривали, будто кабацкое дело вовсе купцам на откуп собирались отдать, да видать что-то там не срослось у головастых советников или царь запрет наложил. Прибыль с сих заведений большая в казну идет, и отдавать его за одноразовый годовой платеж это все равно, что игорные армейские дома на откуп купчинам отдать. Считай, половина выплаченных солдатам денег в казне оседает именно в этих игорных заведениях, умное решение оказалось, ведь и обманывать там не обманывают, счастливчики, что выигрывают десятки, сотни рублей, имеются.

– Чего изволят господа? – сладким, приторным голосом спросил трактирщик, ища взглядом полового^[8] Яшку.

– Щей, каши и хлеба со сбитнем, если есть молоко, то пару кувшинов принеси, – по-военному коротко ответил сержант.

– Может, пивка холодненького? – заискивающе спросил трактирщик, не надеясь на то, что молодой командир согласиться.

Ярослав подумал, как лучше ответить, так, чтобы потом без лишних слов перейти к действительно важному делу.

– Вместо молока неси, – наконец сказал он. В ладони у сержанта появился серебряный талер, до сих пор ценящийся среди торгового люда. – Если найдешь знающего языки человечка, то к нему добавится второй.

Больше ничего не говоря, Ярослав положил монету перед трактирщиком и пошел вместе с остальными «волчатами» к ближайшему столу. Опомнившись, хозяин метнулся к двери за спиной и прокричал нечто нечленораздельное, видимо командовал кем-то, причем на каком-то оригинальном наречии.

Через пять минут перед голодными «волчатами» появились плошки со щами и парой буханок свежевыпеченного хлеба. Дымящуюся гречневую кашу с кусочками мяса принесли чуть позже, вместе с пивом. Половой успел по просьбе Ярослава отнести снедь на улицу, Мишке Шилову.

Спустя четверть часа витязи сидели с довольными лицами и лениво потягивали холодное густое пиво. Самого трактирщика в зале не было, вместо него бегал шустрый Яшка. Хозяин лично пошел звать грамотея. Ярослав думал о том, что ему самому не помешало бы выучить пару языков, как и остальным витязям в отрядах, ведь случись что-нибудь секретное найти, то стороннего человека к переводу привлечь нельзя: убить придется или в «холодную» посадить.

«Вернемся на базу, обязательно рапорт куратору напишу», – решил сержант после обдумывания.

Дверь в трактир отворилась, в нее вошел ссутулившийся под грузом накопленных за долгие годы зубрежки человек. Из-под парика у него торчали седые жиденькие волосы, да и сам парик был столь древний, что носить его мог только бедный и неряшливый человек или безумный фанатик, не обращающий внимания на внешний вид. Лицо сутулого походило на сморщенное печеное яблоко, такое же желтоватое, изъеденное морщинистыми рытвинами, среди которых затерялись серые с блеклыми искорками зелени глаза. Первое, что приходило на ум, взглянув на него, что следует держаться подальше от этого типа. Витязи, привыкшие к тяжелым солдатским будням, и то бросали на вошедшего недовольные взгляды. Стоило сутулому подойти к столику «волчат», как за стойкой появился услужливый хозяин.

– Сиятельные господа, позвольте представить вам архивариуса Клода Зизикуса, – улыбка на лице трактирщика вышла какой-то глуповатой. Мол, сам знаю, что человечек дрянной, но лучше ничего найти не смог.

– Архивариуса, говоришь? – протянул с сомнением Ярослав.

– Бывшего архивариуса, – тихо добавил трактирщик.

– Если он поможет нам, то я выполню условие нашего договора, но если нет, то не обессудь, уважаемый, – сержант договаривать не стал, лишь развел руками в стороны.

– Вы какими языками владеете? – сразу же перешел к главному вопросу командир «волчат», подходя к склонившемуся Клоду едва ли не вплотную. Посмотрев на Климова снизу вверх, Зизикус робко ответил:

– На семи изъясняюсь и пишу, еще на трех могу разговаривать.

– Хорошо, думаю, вы нам подойдете. Сейчас вместе идем к телегам, где вы взглянете на одно письмо. Об остальном поговорим после, – сержант указал архивариусу на дверь, а сам достал из кармана серебряный талер и, не глядя, бросил в сторону трактирщика.

Ладонь хозяина «Серебряной подковы» словно кобра выстрелила вперед: монета скрылась в жилистом кулаке и тут же пропала в одном из кармашков кожаного передника. Сержант развернулся на каблуках и бодрым пружинистым шагом пошел к приоткрытой двери. Следом за командиром потянулись и его подчиненные, при этом заняв место так, чтобы архивариус оказался между ними. Получилась символическая живая коробочка.

Дверь за молодыми безопасниками закрылась, и хозяин облегченно перевел дух. Ему не нравились вот такие молодые и принципиальные солдаты. Они еще не битые жизнью и не умеют ценить малое, хотят получить от Судьбы всё до последней капли. Трактирщик оказался как никогда прав, витязи и впрямь старались взять у жесткого мира все его блага, но не для себя – для Отечества.

В детской я пробыл всего ничего – чуть больше часа. Веселый карапуз то и дело пытался ухватить меня за ногу и куда-то отвести, но стоило мне встать, чтобы пойти вместе с ним, он хмурился и садился на попу. Мол, негоже настоящему мужчине, пусть и в столь раннем возрасте искать легких путей. В итоге я садился в кресло рядом с царицей, а малыш вновь начинал упорно дергать меня за ногу.

Забавно наблюдать за детьми, такими маленькими и родными кровинками, своей частицей. Глядишь и думаешь: «неужели я был таким же?», не захочешь, а задумаешься над тем, как быстро летит время. Хотя мне-то что о нем думать, недавно минуло четверть века, так чего мандражировать? Ан нет, противные мысли-муравьи настойчиво лезут и лезут до тех пор, пока не пришибешь их тапком-решением.

– Ярославушке пора спать, милый, – нежно сказала Юля, беря царевича на руки.

– И мне пора, и так пару дней даю себе послабление, – погладив ребенка по жиденьким русым волоскам, я вышел из детской.

Удивительное дело, но стоит мне выйти из спальни или вот как сейчас детской – и тут же словно из-под земли появляются министры или на худой конец кто-нибудь из царских советников. К примеру, сейчас ко мне едва ли не бегом направлялся вице-канцлер Шафиров, а позади него маячил, глава фискальной службы Нестеров, то и дело теребящий в руках потертый кожаный планшет^[9].

– Ваше величество! – за дюжину метров до меня чуть громче, чем следовало, сказал запыхавшийся Петр Павлович Шафиров.

«Что же заставило его бегать? На моей памяти такого видеть не приходилось», – удивился я мысленно, глядя на бисеринки пота на лице вице-канцлера.

– Я вас слушаю, Петр Павлович, – не останавливаясь, сказал я ему.

Шафирову ничего другого не оставалось, как только пойти чуть позади меня. Он то и дело порывался что-то сказать, но видимо не знал с чего начать, поэтому казалось, будто он слегка дергается, как ребенок, которому предложили выбор: пряник или деревянный меч. Вице-канцлер молчал до тех пор, пока мы не вошли в мой кабинет, в приемной остался Нестеров и пара лейб-гвардейцев.

– Так что вы хотели сказать?

– Пришла депеша от резидента.

– И?..

– В ней говорится, что саксонский курфюрст встречался с цесарским послом.

– Это столь необычно? – удивился я.

Весть, конечно, важная, но не архиважная, Саксония все-таки часть Римской империи, мало ли какие вопросы они при встрече решали.

– Нет, если не считать того, что через пару дней от Августа отбыл гонец в Вену, однако письмо он вез не императору, – озабоченно сказал вице-канцлер, протирая лоб кружевным платком.

– Так кому? Петр Павлович, да не тяните вы, что я каждое слово будто клещами вытаскиваю! – нахмурился я.

– Извините, ваше величество, больше не повторится. Резидент опоил гонца на полпути и выяснил, что письмо предназначается не кому-то из придворных, а одному купцу. Английскому торговцу Джереми Бьюби, давно ведущему дела в империи. Что в самом письме – не удалось узнать.

– Интересно, но не настолько. Август не решится предать нас, не в это время, – отмахнулся я от столь нелепой с моей точки зрения догадки. – Ему нужна наша поддержка, чтобы удержаться на троне, иначе Станислав его скинет через неделю. Однако нам надо уделить внимание и такому событию, стоит поощрить резидента, а заодно отпиши Веселовскому, пусть прощупает двор, какие настроения витают в воздухе, не пахнет ли новой войной. Не важно, какой именно, главное пусть выведает о том, есть ли приготовления армии или нет.

– Прикажете исполнять? – спросил Шафиров.

– Да, ступай, Петр Павлович, – не глядя на вице-канцлера, я выдвинул один из ящиков стола, покопался в нем и вытащил пухлую папку с серебряным тиснением и выпуклым словом «Дипломаты» на лицевой стороне.

В дверь никто не заходил, благо, что я приучил всех к порядку, и без моего желания никто не может беспокоить меня, кроме двух человек: Юли и Никифора. Развязав кожаные тесемки, открыл папку. Внутри лежали исписанные листы, между которыми были вставлены разноцветные вкладки с косыми подписями стран. Найдя среди них Священную Римскую империю, я перевернул страницы и достал два верхних листа.

Так получилось, что раз данное задание собрать всю информацию по интересующему меня ведомству – Ратуше оказалось столь удачным, что я решил применить этот способ и для составления каталога министерств: кто какие должности занимал и занимает, из какого рода происходит, какие поручители, если таковые имеются, и многое подобное. Пусть времени на составление потребовалось очень много, но оно того стоило, вот и сейчас, достав интересующую папку, я могу без проблем узнать, кто и в какую пору был послом в той же самой Священной Римской империи.

Однако не из праздности и любопытства я решил ознакомиться с делом Абрама Павловича Веселовского. Мне важно узнать, справиться ли он с порученной миссией, или стоит начинать искать более способного преемника.

Так что же мы имеем...

Веселовские были крещеными евреями ашкеназского происхождения, да к тому же основатель династии, Павел, был выходцем из польских мест. Ого! А он непростой малый... оказал существенную помощь во взятии Смоленска в 1654 году, ну и сразу переехал в Россию. А какие у посла родственные связи? Неплохо, весьма неплохо, оказывается, он тут и с вице-канцлером крепко связан, отец Абрама женат на тетке Шафирова. Кроме того, Абрам успел побывать у Петра Великого в секретарях, а это немаловажный показатель, значит, ума и образованности у него достаточно. Что там насчет опыта? Вот, кажется, нашел... ездил в Копенгаген после Полтавской виктории, а до этого помогал дядьке в Посольском приказе.

– Справится, – немного подумав, заключил я, делая соответствующую пометку в записной книжке.

Рабочий день только начинался, предстояло переговорить еще со многими помощниками, но мне казалось, что одно действительно важное дело уже сделано...

Глава 9

Лето 1713 года от Р. Х.

Москва

Яркая заря занималась над горизонтом. Покатые крыши домов, сохранившие утреннюю свежесть, переливались и искрились. В эти недолгие минуты всесилия красоты природы Москва становилась не номинальной столицей России, а полноправной хозяйкой: красивой и всеобъемлющей. Мало кто способен понять истинное величие столицы, ее тайны и чаянья.

Любой город живет вместе с населяющими его людьми, дышит спертым пряным воздухом, умирает в жаркой кузнечной печи или ловит веселый радужный смех детворы: счастливой и беззаботной, еще не понявшей, что жизнь за порогом страшна и опасна. Города, как дети, живут единым порывом, одним днем, какие-то остаются детьми навсегда, а кто-то вырастает в могучего гиганта. Но среди тех и других попадаются исключения, выбивающиеся из общих правил.

Вот и Москва вместе с Петербургом выбились из общей колеи. Первая осталась взрослым ребенком, а второй – древним старцем в детском теле. Как так получилось? Почему? Может быть, из-за людей, что постоянно воюют и убивают друг друга во славу идеалов: ложных и предательских? Нет, идеалы могут быть достойными и даже добрыми, вечными, благородными. Вот только часто по прошествии времени лоск идеи стирается за ворохом обыденности войны, и не важно, с кем и где, миром всегда будет править сила разума и мускул.

– Гришка!!

Тишину раннего утра порвал в клочья крик слуги на княжеском подворье Мещерских. Сам князь был царским советником, умным проницательным человеком, сумевшим расположить к себе молодого царя не столько личными качествами, сколько умелой подборкой помощников для порученных ему дел. Алексей Второй любил, когда человек мог не только самостоятельно выполнить работу, но и найти для её выполнения квалифицированного управленца.

Старая аристократия, сильно сдавшая позиции при Петре, оказалась вновь на коне после того, как на трон взошел сын Петра. Никто из старой клики не мог пожаловаться на то, что был несчастно обделен, даже Алексашка Меншиков после показательной «порки» был прощен государем и отправлен в армию в том же чине, что и до опалы. А чего уж говорить о действительно полезных «древних русских гвардейцах», бывших в великом почете при Алексее Михайловиче? Если человек с головой, да к тому же в нем чувствуется благородная порода, сдерживающая животные страсти человека, то для него нет закрытых дорог на службе Отечеству.

Усердие и труд все перетрут и сотрут – вот девиз людей, подобных нынешнему князю Мещерскому. Такова одна из сторон его жизни, но мало кто догадывается о том, что есть и другая: темная и неразгаданная.

Жизнь кидала княжеский род по просторам России. Их история началась со времен нашествия татар, в ту злую пору, когда Старая Рязань вместе с князем была сожжена дотла, а небольшой город Козельск прославился в веках как самый ярый и несокрушимый духом оплот славян! Да, именно он, а не Новгород и не Владимир, не Суздаль и не Ростов, маленький, но грозный Козельск! В ту пору ширинский князь Бахмет Усейнович «засел» в Мещере^[10]. Его сын Беклемеш крестился и продолжил княжить в мещерской стороне до конца четырнадцатого века. В последующих годах многие Мещерские были полковыми и городовыми воеводами. Князь Никифор Федорович три четверти века назад усмирял бунтующих новгородцев и псковичей. А теперешний князь и вовсе стал царским советником. Значимой фигурой на политической арене.

– Тута я, Никотим Митрыч, – с конюшни вышел, сладко потягиваясь, молодой парень восемнадцати лет. Зевая на ходу, он шел прямо к хозяйскому крыльцу, с которого сверзился рассерженный княжий управитель – верный пёс, исполняющий любой приказ хозяина.

– Поди сюда, дело есть. Да скорее же, шалопай! Ишь, я встал давно, а он тут зевать вздумал. Шелепуги давно не получал?

– Не надо, дядька, – не на шутку испугался Гришка.

Был у Никотима Дмитриевича один грешок – порой он зверел до такой степени, что мог нерадивого слугу забить едва ли не до смерти и не важно чем: розгами, ремнем или кнутом.

– Так шевелись, давай, князь тебя видеть желает, – едва не с благоговейным придыханием сказал управитель. – Не оплошай там, иначе... Ух-х!!

Гришка увидел, что Никотим показал ему пудовый кулак, скорее юркнул в приоткрытую дверь и бегом влетел на третий этаж. Здесь ему приходилось бывать пару раз, когда князь сам давал важные и срочные поручения.

Григорий Найденный был потомственным холопом, его мать, оставшись в раннем детстве без семьи, попала в услужение к князьям Мещерским. Ну а Гриша родился не ведомо от кого. Мать он не знал, она умерла еще при родах. Малец рос на подворье, но забитым никогда не был. Расторопным и смышленым – это да, смекалистым с раннего детства просто донельзя. Ну а когда подрос, то начал оказывать посильную помощь по хозяйству, а в иных делах стал и вовсе незаменим.

Длилась трудовая жизнь Григория одиннадцать лет, не считая первых прожитых шести годков. На семнадцатом году князь впервые поручил ему легонькое задание: проследить за человеком и не попасться ему на глаза в течение пары дней. Вьюнош выполнил поручение на ять, ну а дальше всё чаще и чаще князь через управителя давал ему подобные задания, лишь пару раз на особо ответственные дела он приглашал Гришку в покои и подробно объяснял то, чего желает добиться. Разработку плана князь отдавал самому исполнителю, причем не только ему, но и остальным доверенным лицам. Именно поэтому сейчас Григорий ощущал в теле дрожь предвкушения. Он стал замечать в последнее время, что каждый раз, выполняя повеление князя, он испытывает радость, эйфорию, будто сердце сжимается и на мгновение перестает биться. Оно останавливается. Дабы потом с новой яростной силой забиться вновь.

Перед дверью в кабинет князя никого не было, но это и неудивительно – разговор видимо предстоит важный. Постучав по косяку, Найденный толкнул дверь плечом и, легонько переступая с носка на стопу, вошел внутрь.

– Пришел? – за столом из мореного дуба сидел царский советник, перед ним будто древняя реликвия лежал жезл с навершием в форме двуглавого орла.

– Чего изволите, господин? – склонился в низком поклоне Гришка.

– Надобно, чтобы ты вместе с одним человечком съездил, да сделал так, чтобы он дорогу обратно забыл, а если получиться, то и вовсе не доехал до нужного места.

– Так, может, и ехать никуда не надо, прямо здесь и того... – предложил смекалистый парень, изобразив ладонями незамысловатый жест сворачивания шеи.

– Нет, Гриша, здесь не надо, лучше ближе к Сибири, а лучше и вовсе возле китайской границы дело сделаешь. Всё, ступай, завтра уйдешь вместе с караваном, пойдешь как слуга боярина Мелихова, – князь мазнул тяжелым задумчивым взглядом по склонившемуся слуге, хотел, было, добавить что-то, но в последний момент передумал. Негоже давать слугам сведений больше, чем трубется для исполнения задания, какими бы верными они ни были.

Нынешний посол, отправляемый в Японию, десять лет изучал язык Страны восходящего солнца, узнавал ее порядки и нравы и теперь был подготовлен для опасной, но важной миссии. Боярин Мелихов Илья Тихонович начал знакомство с культурой Японии в 1702 году, аккурат тогда, когда к Петру Великому прислали из Якутского острога иноземца Денбея. В Преображенском он предстал перед государем, после чего отправился в Москву для изучения русского языка и обучения нескольких русских ребят своему родному говору и письму. Окрестив Денбея и приставив наставника русской словесности, через полгода царь прислал к иноземцу троих учеников, среди которых оказался и молодой боярин Мелихов.

Вместе с ним идут полтысячи казаков и две роты линейных солдат – в качестве почетного эскорта и пополнения гарнизонов на границе с Китаем. Хотя мирный договор и был подписан с Циньской империей больше десяти лет назад, но усилить собственное влияние в Сибири и на востоке не помешает. Но на сей раз вместо приказа насильно примучивать дикарей и собирать ясак казаки получили противоположный наказ. Племена следовало обихаживать и по возможности помогать в делах, тем более что не позже пары месяцев за Урал отправится большая экспедиция по поиску драгоценных металлов. Благо, что вольные искатели сумели вызнать у местных о паре богатых мест на Оби и Енисее.

Гришка давно ушел, но князь словно не заметил этого, он внимательно изучал донесение от Ермолки, отправленного пару месяцев назад с нарочными к сибирскому губернатору князю Гагарину. На желтоватом листе плотной бумаги, сделанной на одной из фабрик Поликарпова, были нацарапаны неровные, видимо писавшиеся второпях строчки-закорючки новорусского алфавита. И то, что узнал князь из донесения, омрачало его с каждой минутой все больше и больше. Дочитав листок, он аккуратно убрал его в стол, не забыв после этого запереть ящик на ключ.

– Нехорошо получается, – негромко заметил Борис Федорович.

В последние пару лет дела радетеля старины и ловкого политика шли непонятным путем: то запланированные дела вдруг оказываются пшиком, то наоборот приходят радостные вести, откуда он не ждал. Привычные комбинации не давали тех денег, что раньше, фискалы с берложниками вконец озверели и с каждым месяцем трясут чинуш все сильней. А это значит, что Нестеров – начальник фискальной службы – взял след, иначе он не стал бы так въедливо заниматься мелкой шушерой. Черт! На кого же он вышел? И ведь не припугнешь, постоянно с десятком семеновцев ходит. Подкупить? Вряд ли, такие люди, как он, денег не берут...

Судьба прошлого старшего фискала научила осторожности. Верно говорят, что пса проще изрубить на куски, чем оторвать от сладкой кости, брошенной хозяйской рукой.

– Ну, ничего, у нас и другие способы для устранения найдутся, лишь бы только опять каверза какая-нибудь не случилась.

Князь прошел к книжному шкафу с новенькими томами историографии и описаний жизни великих людей. Взгляд Бориса Федоровича нашел нужный том, после чего он нажал на пару книжных корешков, вынул тоненькую брошюрку без названия.

Эту простенькую брошюрку князь держал в тайне от всех, сюда он записывал исключительно важные сведения о противниках и друзьях, тайных или явных. Любой, на кого обращал внимание князь, попадал сюда. Были здесь компаньоны царского советника, имелся важный материал на других сановников, даже на патриарха Иерофана княжеская служба сумела найти парочку неприятных моментов в биографии. Борис Федорович для своего времени был крайне умный и расчетливый человек, радеющий не только о роде, но и России в целом, только в меру личного понимания. Странный, непонятный и опасный – так мог бы охарактеризовать его действительно знающий человек, но таковых подле себя князь не держал...

По привычке обслюнявив палец, царский советник аккуратно раскрыл брошюрку и с плотоядной усмешкой внимательно изучил представленный ниже список «должников». В эту минуту начиналась новая занимательная партия политической игры.

Ноябрь 1713 года от Р. Х.

Рига

Пасмурное, хмурое небо навевало упадническое настроение. Хотя с чего бы это? Вроде и дела идут, тьфу-тьфу, хорошо, но на душе скребут кошки. Видно недолго осталось наслаждаться вновь обретенным семейным счастьем.

Взглянув последний раз на свинцовые тучи, наползающие на город с юго-запада, я закрыл створки большого витражного окна, подошел к рабочему столу, на нем со вчерашнего вечера лежали несколько писем, разобраться с которыми требовалось как можно скорее.

Радует, что вице-канцлер Шафиров пока не пришел, не зря я ему вчера говорил о том, чтобы он не являлся ни свет ни заря. Здесь, в Риге, не хотелось оставаться ни на минуту дольше положенного срока, но решение дел затянулось.

Первые переговоры с Карлом не дали желаемого результата, достичь согласия с первого раза не удалось, однако и полного фиаско не случилось. Условия, выставленные шведскому королю, он принял, но сразу в ответ выдвинул свои собственные.

Я рад, что не в меру драчливый монарх наконец признал, что Россия не варварская страна. Но в то же время влезать в разборки с половиной Европы из-за дрязг Карла совершенно не хотелось. С другой стороны, завоеванные земли Прибалтики и половины Финляндии стоили оказания Швеции помощи в овладении Норвегией, Бремена и Вердена. Аппетиты короля оказались умеренными, не зря Остерман с бароном Гёрцем беседы ведет, советник короля человек, ищущий выгод только для себя, а значит, за золото готов многое сделать и в принципе уже делает. Молодец, барон, так держать!

– Ваше величество, вы позволите войти? – в дверях стоял вице-канцлер с цветастой папкой в руках, перевязанной серебряным шнуром.

– Вас учили стучаться, князь? – недовольно спрашиваю его. Не хватало только того, чтобы придворные сели на шею, нет уж, господа хорошие, вы у меня как у отца будете по струнке ходить.

– Прошу меня нижайше извинить, но вы не отвечали, а назначенное время уже подошло, – спокойно ответил вице-канцлер.

На переговоры я взял опытного вице-канцлера Шафирова. После казни князя Гавриила Ивановича Головкина должность канцлера оставалась вакантной, так что на данный момент Шафиров был вторым по власти статским человеком в России. Он мог найти подход к любому, ведь не просто так мир с Османской империей был заключен в столь короткие сроки, да еще с такими требованиями, о которых я только мечтал.

– Коли так, то прошу, присаживайтесь, – указываю на место напротив себя.

Пребывая в Кремле, в рабочем кабинете, царица предложила брать портреты великих государей во все поездки. Мол, если они так помогают в общении, то не стоит упускать возможности и дальше. Юля умница, но понять всю подоплеку вопроса не смогла – взять подлинники я просто не могу, это казалось мне кощунственным. Сам не знаю, почему так, однако выход нашелся, ведь можно забрать их «двойники». Пришлось в срочном порядке искать искусного портретиста в столице, чтобы он без малейшего искажения в короткий срок снял копии. Единственным достойным, сведущим человеком был Иван Никитич Никитин – русский живописец-портретист.

Он родился в Златоглавой столице в семье священника, служившего в Измайлове. Дядя у Ивана был протопопом Архангельского собора в Кремле. В начале мальчик учился при Оружейной палате под руководством голландца Шхонебека в гравировальной мастерской. С 1711 года начал учиться у Иоганна Таннауэра, немецкого художника, первым принявшего приглашение Петра Первого переехать в Россию обучать русских художников. И уже через два года работы Ивана начали пользоваться популярностью. У молодого художника был немалый талант и «легкая рука». Именно он взялся за копирование портретов, с чем блестяще справился без малейшего изъяна.

Уже месяц как портреты сопровождают меня в дороге, охраняемые не менее зорко, чем царская казна в ПБР. Царица осталась в Москве, ожидалось скорое пополнение в царском семействе, да и пригляд за Ярославом нужен особый, больно любопытным растет царевич, везде норовит сунуть свой нос, пару раз умудрялся сбежать от наседок-сиделок, благо, что в Кремле после царских изысканий не осталось мест, где мог бы пролезть ребенок.

– Опять, небось, жаловаться на нехватку денег пришел, Петр Павлович? – недовольно спросил я вошедшего вице-канцлера.

– Как можно, ваше величество? – с укоризной глянул он в ответ. – Я вчера ведь и письмо вам оставил, дабы ознакомились с ним, а утром сказали, что сделать потребуется.

– Видел, что оставил, только писем два было, второе под первым лежало, там о деньгах и было сказано, разве что не напрямую, а скрыто. Мол, шведские чинуши съедают немеряно, в оскудение вводят, – недовольно сказал я вице-канцлеру, чувствуя, как настроение плавно опускается вниз. Еще немного и его можно будет охарактеризовать не иначе как прескверное.

Шафиров на это только пожал плечами и достал из папки листок с печатью одного из советников короля Карла.

– Вот, посмотрите, ваше величество, это Гёрц пишет о нашем предложении.

– Ну что ж, давай посмотрим...

Взяв послание подкупленного моим резидентом советника, я углубился в чтение. С первых строк не покидало ощущение неправильности происходящего, словно это мишура, скрывающая нечто действительно важное. Ведь как понимать то, что Карл внезапно решил отказаться от былых претензий на захваченные нами территории? Кусок для королевства изрядный, даже более чем. Хотя если вчитаться в условия, то выходит, что потеря для шведов не такая большая. Вот, к примеру, некоторые из пунктов: «Если Швеция великими уступками со своей стороны будет способствовать приращению сил России, то и королевство должно получить такие приращения, которые бы уравновесили силы обеих держав. А для этого нужно, чтобы границы финляндские с сухопутной стороны так определить, чтоб Швеция с этой стороны была совершенно безопасна. Надо вести дело так, чтобы державы в Европе не имели причин им противиться, и потому относительно возвращения Бремена и Вердена король шведский не будет требовать помощи царского величества. Дания – единственный неприятель, от которого Швеция может получить себе вознаграждение, и это вознаграждение должно быть получено соединенными силами России и Швеции».

Гёрц много написал, а главное, что большая часть письма и впрямь по делу, однако исполнить в точности его задумку нельзя. Россия никогда не была предателем, не будет она предавать союзников и впредь, так что вопрос с Данией придется решить на дипломатическом уровне: подкупить или запугать датских министров, пусть лоббируют верное решение. По-другому никак не получится, ну а если все же датский двор будет излишне упрям, что ж – значит, русским штыкам придется помочь шведам.

– Петр Павлович, ты сам читал сию прокламацию? – спросил я Шафирова, моя бровь слегка изогнулась, добавляя вопросительных интонаций. Дождавшись кивка боярина, я продолжил: – Тогда скажи, как следует поступить? Вот уважаемый барон здесь даже план по свершению всех пунктов расписал, и надо заметить, хороший, разумный план.

– Ваше величество, я не уверен, но возможно, стоит послать эскадру с контр-адмиралом Боцисом в Ревель, на соединение с купленными в прошлом году кораблями и оставить пока там. Польский корпус вопреки совету Гёрца не стоит выводить из страны, а отвести к окраине, как было несколько месяцев назад. В случае нужды они могут быстро погрузиться на транспорты и под защитой эскадры десантироваться в нужном месте, – боярин говорил спокойно, без задержек, видно, что обдумывал подобный ответ не раз, а возможно даже проговаривал его перед зеркалом, дабы на слух «прощупать», правильно ли подобраны слова, нет ли шероховатостей, режущих слух. Вице-канцлер без сомнения был и остается опытнейшим царедворцем и политиком, имеющим за плечами богатый багаж тайных кулуарных знаний.

– Хорошо, это выполнить можно, тем более что Август распоясался, люд православный обижает, пора посмотреть на исконно славянские земли более пристально. Да и положение наше там как никогда упрочилось, опять же сила под рукой в Польше немалая. Ладно, суть не в этом, как дальше-то быть, боярин?

За окном хмурые свинцовые тучи, нависшие едва ли не над крышами домов, глухо ухнули, через секунду гром повторился. Вдалеке яркой вспышкой полыхнула ветвистая молния. Вот одна туча тяжелым брюхом задела шпиль собора, и тут же по стеклу застучали редкие капли дождя. Наверное, последнего дождя в этом году.

– Если государь имеет в виду неразглашение о начале мирных переговоров до той поры, пока план не будет исполнен, то в этом нет ничего плохого, даже наоборот...

– Стоп! Боярин, не думаешь же ты, что царь такой простак? Я и без тебя знаю, что лишняя огласка нам ни к чему, по другому вопросу совета спрашиваю, ведь не сегодня-завтра сюда явиться Карл за ответом. И его надо дать сразу, потому как время на раздумья вышло, – я несколько раздраженно оборвал вице-канцлера на полуслове. После чего, встав с кресла, начал неторопливо ходить из угла в угол за спиной Шафирова, то и дело поглядывая на портреты великих государей, смотрящих хмурым пронзительным взглядом.

– И в мыслях не было, ваше величество. Если позволите, то прошу вас сказать, какой именно пункт вы хотели осветить? – не видя моего лица, боярин нервничал. Видимо разговор пошел не по сценарию: заранее просчитанному и выверенному.

– Посмотри, Петр Павлович, в окно, что ты видишь? – замерев на месте, спрашиваю его, глядя поверх головы на оконную раму.

– Так не видно ничего, – честно ответил обескураженный вице-канцлер.

– А ты просто представь, неужели так сложно?

– Ежели окно открыть и тучи разогнать, то думаю, город увижу, водную гладь близкую, людей на улицах... – начал перечислять боярин, но, поняв, что меня интересует не это, замолчал. После раздумья он, наконец, сказал: – Не знаю, государь.

– Все, что видел ты, временно, это тлен истории: люди умирают каждый час десятками, а то и сотнями, города меняют хозяев чаще, чем я свои ботинки. Скажи тогда, боярин, неужели этот тлен и впрямь важен для нас?

– Без него никуда, государь. Как жить, если под рукой не будет людишек? – удивился Петр Павлович.

– Вот тут ты прав. Сила любого государства – это, прежде всего, его люди и только потом флот и армия. Так было всегда, так есть и так будет, но скажи, нужно ли нам разбавлять себя этими сибаритами и никчемами? Да, мы взяли эти города, выселили половину жителей в глубь России и уже начали заселять этот рассадник ереси. Так нужно ли? – с недавних пор в моей голове все чаще стали появляться мысли о том, что, возможно, не стоило лезть в Европу, грызться за клочки земли, когда на востоке есть огромные почти бесхозные площади. Они словно говорили картографам: приди и владей, достойнейший...

– Ваш батюшка мечтал открыть миру силу и мощь царства... – ненавязчиво сказал Шафиров.

– Это у него получилось, – мои губы растянулись в кислой улыбке. Знал бы вице-канцлер, кто на самом деле нынешний царь, тогда он вряд ли бы сказал такое. Впрочем, не будем ворошить прошлое, что было, то прошло. – Оставим этот разговор на потом. Лучше скажи, Петр Павлович, надо ли нам посылать на просторы Польши еще солдат? Ведь эти земли разорены и не скоро оклемаются, прокормим ли воинов?

– А как иначе, ваше величество? Не приведем мы, саксонец приведет, а то и вовсе у цесаря подкрепления попросит, а России никак нельзя с Римской империей ссориться, слишком большие силы мы на войны потратили.

– Хорошо, если и ты так думаешь, значит, стоит сделать последний рывок. Готовь бумаги и жди, когда шведский кортеж прибудет. А я пока до прибытия венценосного брата займусь делами.

– Позволите откланяться, государь? – сразу спросил вице-канцлер.

– Ступай, – отпустил я его, садясь обратно в кресло.

Из докладов послов при датском и польском дворах мне удалось узнать много интересного о внутренних делах Шведского королевства. Не столько о стратегии, сколько о насущных проблемах простых обывателей: их чаянья и надежды. Не зря прокламации с листовками раскидывали, хотя, быть может, столь скорое решение замирения было принято в том числе из-за успешных действий рейдерских отрядов Николая. Вовремя ему патент подписал, оказывается, Николке под силу не только с финансами возиться, богатства преумножая, но и сабелькой позвенеть. Молодец, Никола!

Жаль только, что почти все соратники заняты делами, видеться с ними получается не так часто, в прошлый год и вовсе пришлось на юге проторчать, следить за поставками для армии и боевыми действиями. Но видит бог, не зря потратил время, все прошло относительно хорошо, первостепенные задачи выполнены, так что прозорливость в совокупности с вовремя полученными сведениями о противнике дорогого стоит.

Единственное, что смущает меня, так это камень преткновения между королевством и царством, имя которому – Ревель. Город-порт, приносящий хорошие деньги обладателю, именно из-за него шведские министры и дворянство больше всего протестует против мира с Россией, считают, что отдать Ревель противно чести. Да и вовремя подкупленный Гёрц пишет, что у него нет в Швеции ни одного друга, а большая часть власть имущих шведов подали королю пространную записку против мира с Россией. Сам барон Гёрц не раз опровергал минутные порывы короля прислушаться к собственным подданным и продолжить войну.

В посланиях королевский советник нередко использовал слово «эквивалент», а это значит, что и впрямь стоит дать гарантии овладения соответствующими землями, как для закрепления союза, так и для личного спокойствия шведских дворян. Брожение в умах не должно превышать критической отметки, иначе произойдет мятеж, не выгодный ни для России, ни для королевства, особенно если Карл согласится на мое предложение обвенчаться со старшей сестрой герцогини Курляндской – Екатериной Ивановной^[11].

– Ваше величество, к вам просится барон Либерас, – в дверь тихонечко постучался Никифор, после чего вошел внутрь, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

– Пусть войдет, – обрадовался я нежданной встрече.

Что бы ни говорили о царях и иных властителях о невозможности иметь верных друзей, они есть. Я искренне радуюсь тем минутам общения, которые удается урвать у мчащегося времени. Как только обер-камергер вышел за дверь, в кабинет проскользнул молодой мужчина с радостной улыбкой на лице.

Датский дворянин барон Артур Либерас больше десятка лет прожил в России, большую часть времени был моим сторонником и другом. Некогда выбрав стезю развития токарных, литейных мастерских и кузниц, он сумел за немногие годы развиться и начать продвижение своих филиалов во многие русские города. Правда стоит отметить, что мой протекторат Артуру весьма полезен, о чем он, собственно никогда и не забывал, не зря в прошлом году начал изготавливать по царскому заказу по макету Димы Колпака нарезные фузеи – винтовки.

– Желаю доброго здравия и долгих лет, государь, – поклонился едва ли не у порога барон.

– И тебе, Артур, не хворать.

Встретил я старого друга перед столом, не выдержав, мы рассмеялись и обнялись. Сжав друг друга так, что кости едва не хрустнули, одновременно охнули.

– Взматерел, любо-дорого посмотреть, – приглядевшись ко мне, с уважением заметил барон.

– Да и ты стал солиднее, – не остался я в долгу. – Сколько времени прошло с прошлой встречи? Год-полтора?

– Чуть больше года, – с толикой грусти ответил он.

– Садись, барон, отобедай со мной, вспомним былое, а заодно расскажешь, как дела идут.

– Спасибо, государь, все хорошо, с Божьей помощью справляюсь, Демидовы давеча с предложением заходили, их людям из охраны пару сотен винтовок надо сделать, – улыбнулся Артур, отрывая ножку от поставленной перед ним запеченной курочки.

– Заботливые, что-то раньше за ними такого не наблюдалось, – хмыкнул я. А сам тем временем сделал зарубку в памяти, сегодня же отписать князю-кесарю, пущай Берлога прошерстит фактории купцов. Уж больно странно для них сверх меры деньги под охрану выделять, здесь дело нечисто. – А вот скажи мне, почему царские указы люди выборочно исполняют? Что выгодно делают, а что нет, то вовсе не чешутся, пока надзорная команда не придет.

– Это ты о чем, государь? – удивился барон.

– Дошли до меня интересные слухи о наших советниках и их прихлебателях. Некоторые вконец обнаглели, из казны не могут утащить, так мздой за год собирают столько, что в сумме двести тысяч солдат и офицеров одеть, обуть и вооружить можно. Есть письмецо и на твой счет, Артур, – с грустной улыбкой закончил я, доставая из стола небольшой вчетверо сложенный лист желтоватой бумаги.

– Клевета, – открестился датчанин.

– Все может быть, но ты знай, что верность окупится сторицей без обходных путей. Впрочем, учить тебя не буду, сам ведаешь о том, что если товар дрянной гнать будешь, то наказание рублем будет болезненным. Играй с купцами и боярами, Артур, но не забывай о том, кому служишь.

– Ваше величество, так я и в мыслях не держал быть против тебя. Мне Россия стала вторым Отечеством! Да были случаи, когда цены поднимал да людей сманивал, так ведь не запрещено это, ты сам дал добро фактории в городах открывать, вот и кручусь, как могу, – с обидой в голосе недоуменно ответил барон Либерас. – Или прогневил тебя еще чем-нибудь?

– Нет, Артур, других грешков за тобой замечено не было. Да и мне надоело постоянно видеть вокруг одних хапуг и лгунов, хочется вернуться на пять лет назад и вновь засесть в рязанском дворце за кружечкой сбитня и говорить, мечтать...

Улыбка на сей раз почти удалась, жаль только, барон ее не оценил. Он смотрел на меня настороженно, с искренним сочувствием, которое редко удается увидеть на лицах придворной мишуры. Не знал он о десятках подметных писем, доставляемых мне каждую неделю нераспечатанными личным кабинет-секретарем Макаровым, доставшимся «в наследство» от батюшки. И должен заметить он оказался незаменим в своем деле.

Алексей Васильевич, сын подьячего вологодской воеводской канцелярии, обладал небывалой преданностью царской семье, сдобренной благоразумием и фантастической работоспособностью, чем заслужил к себе царское безграничное доверие. Не зря именно Макаров вел от моего имени обширную переписку с русскими послами, губернаторами, министерствами, Синодом и Царским Советом. Ведал кабинет-секретарь тратами двора, расходами на Кунсткамеру, и, что естественно, именно он принимал челобитные для царя.

Я на барона смотрел с некоторой жалостью, ну не может он знать о том, что творится у меня в душе, какие бесы терзают ее. И ведь не скажешь, что государь попросту сорвался. Мол, бывает, друже. Нет у царя слабостей! Их не может быть, он для всех должен быть эталоном, всегда знающим как достичь желаемого.

«Сиди, Артур, и ни о чем не думай, бремя правления не для тебя...» – мне немного взгрустнулось, но апатии не было. Пора мальчишеских рефлексий давно прошла.

Парой удачных фраз мне удалось перевести разговор на нейтральные темы, не затрагивающие прямых интересов государства. Слушая барона, я продолжал думать о насущных проблемах. О том, что царский советник боярин Иван Алексеевич Мусин-Пушкин – известный лукавец, обладающий незаурядным умом и целеустремленностью. Не просто так он успел побывать астраханским воеводой, проявить себя на поприще сборщика налогов и побыть судьей Монастырского приказа. Самое удивительное, что как таковой Иван Алексеевич был нужным человеком, однако укоротить его все-таки стоит, дабы помнил о том, кто он и из какого рода вышел.

Закрадывались мыслишки и о том, что и другие царские советники нечисты на руку. Взять тех же князей Долгорукого и Волконского. Один укрывает беглых рекрутов, занимается «левыми» поставками фузей в армию и присваивает отписные деревни, другой разоряет тульских купцов и мастеров, выставив от царского лица немыслимый заказ на двадцать фузей в год с каждого мастера и подсобника.

Много нехорошего узнал я и о Демидовых, обнаглевших до такой степени, что они едва ли не открыто занимались махинациями с поставками железа для оружейных заводов Рязани, Тулы и Москвы. Обещая поставлять железные слитки не выше 13 рублей за пуд, на самом деле получали благодаря сговору с Волконским 17 рублей за пуд, причем промышленник скупает железо у мелких рудознатцев едва ли не в половину от первоначальной цены.

И самое удивительное то, что нельзя принимать жесткие меры против них до тех пор, пока не будет подготовлена замена в лице выпускников корпуса витязей. А ведь им еще потребуется три-четыре года «пообтесаться», «повариться» на новых местах, набраться опыта если не в интригах, то в искусстве словесных баталий точно. Увы, но учеба учебой, а реалии жизни ничто не заменит.

Придется ждать и терпеть, иначе никак. Разве что начать стравливать между собой старых заклятых врагов, благо что в Совете имеются три «центра» противостояния, вот пускай они на пользу царства друг у друга глотки вырвут, глядишь, и парой проблем станет меньше.

– Алексей, ты слушаешь? – откуда-то издалека донесся голос барона.

– Конечно, Артур.

– А то я грешным делом подумал, что ты заснул, – улыбнулся он, наливая в кубок разбавленного родниковой водой вина. – Так что ты скажешь о том, чтобы выкупить в Голландии склады для продажи поставляемого железа? Цену, что дают в Амстердаме, не сравнить с нашей.

– Хм, а тебе-то какая выгода? Ты же готовыми механизмами и инструментов занимаешься, – удивился я. – Ладно бы Николай с подобным предложением пожаловал, я бы понял.

– Так мы с ним в доле будем, предприятие обещает быть весьма прибыльным, тем более Балтика для караванов безопасна станет.

– А кто это мы?

– Я, Волков и Баскаков.

– А ты, Артур, знаешь, что Сашка в Англии товарищем^[12] посла остался? – напрямую спросил я барона.

– Конечно, он сразу письмо управляющему с нарочным послал, мы ведь с ним шерстью долгое время занимаемся, у него землицы от продаж с каждым годом прибавляется, отары растут вместе с мастерскими. Удачно в дело вложились, – радостно добавил Либерас.

– Хорошо, можете рассчитывать на посильную помощь, тем более что в скорости из Риги к берегам голландских штатов пойдет под прикрытием русской эскадры торговый караван, можете вместе с ним посылать управляющего, чтобы начал в Голландии оформлять бумаги, – разрешил я им, но, подумав добавил: – Но если пошлете выбрать место сейчас, то по деньгам выиграете, земля не подскочит в цене, да и товар на склады можно будет сгрузить по прибытию и не заботиться о нем. На Бирже он так и так уйдет, особенно если к каравану добавить что-нибудь необычное...

– Шерстью Европу не удивить, они сами ее столько делают, что, явись мы туда с ней, нас попросту задавят, – с плеча рубанул Артур.

– Это понятно, но ведь есть у нас то, что в Европе ценится. В прошлом месяце кажется, прибыл караван из Китая? Вот пусть часть оного в Голландию и уйдет.

– Но ведь товары скупил...

– Не успел он ничего забрать, фискалы на губернатора дело завели, так что третью неделю под домашним арестом в Москве сидит, – оборвал я барона.

Вовремя оказались вскрыты «грешки» князя Гагарина.

Фискальная служба, отчитывающаяся за работу только перед государем, за время своей деятельности получила славу крайне назойливой, нетерпящей авторитетов службы. К берложникам князя Ромодановского аристократия была куда терпимее, чем к «труженикам по пресечению махинаций».

«Фискалы имеют право доносить безо всякой боязни, за что своевременно обязаны получить награду...» – так говорилось в указе службы. Более сотни отобранных верных трону молодых дворян служили фискалами и терпели тихую ненависть со стороны благородных. Однако открытой неприязни и угроз в их адрес не поступало – защита и протекторство государя надежно прикрывали верных слуг от посягательств разозленных ворюг и чинуш-кровопийцев.

Да чего говорить о гражданских лицах, если даже один митрополит позволил себе в день именин царевича Ярослава, 16 апреля, в проповеди сделать замечание против фискалов. «Закон господень непорочен, – вещал митрополит, – а законы человеческие случаются порочны. Поставил надзирателя над судами и людьми, дал волю обличить любого, кого угодно обесчестить. И ведь не ведает он о том, что на ближнего клевещет, за вину сие не ставит и слова против ему сказать нельзя. Вольно ему на дармовщинке. Не так подобает быть: искал главы моей, поклеп возвел порожний, так пусть за это свою голову сложит! Ров выкопал – пусть сам упадет в оный».

Замечание митрополита новгородского не осталось незамеченным, однако отменять полезную фискальную службу причин не было, стоило только чуть-чуть подправить общую систему, ограничить самих фискалов. И уже с лета сего года вышло дополнение указа, обязующее главного фискала быть при Царском Совете постоянно, а вместе с ним обязаны быть четыре посыльных с восемью строевыми солдатами в качестве охраны и сопровождения. Кроме того, штат фискальной службы увеличился за счет принятия гильдейской структуры купечества и приписки в большие города на постоянном проживании по два-три провинциал-фискала.

В делах фискалам надлежит только ведать, доносить и при суде обличать, но самим быть беспристрастными, обязанными ни тайно, ни явно не вмешиваться в тяжбы, за исключением донесения правды. Кара за нарушение – жестокий штраф или разорение со ссылкою на поселение в Крым или Сибирь. Однако, если фискал на кого возведет напраслину и не сумеет доказать этого, то наказание ему не вменяется, потому как совершить ошибку может каждый. Если более трех доносов подряд одного фискала окажутся ложными, но сделаны они были не по злобе и не из корысти, то следует взять с него малый штраф, дабы впредь доносил с большим усмотрением. В других случаях провинившегося фискала следовало допрашивать и судить как злостного преступника.

С каждым месяцем главный фискал Нестеров становился все усерднее и даже своего сына начал обучать нелегкому делу фискала. Старание его было столь велико, что он открыто выступал против любого нарушителя, благо что поддержка в моем лице была лучшим щитом от нападок со стороны аристократии. Именно главный фискал предложил произвести ревизию и уравнительный побор.

«Собрав в одно место списки начальных людей губерний, выложив из них таможенные, кабацкие и прочие налоги, произвести перерасчет, исключив «надежные» деньги и остаток, положенный по табелям, расписать для каждого свободного человека и его имущества. Когда это случится дворяне, не смогут укрывать от сборщиков и приказных людей достаток. Не будет у них вымышленной пустоты в деревнях и переводимых на другие места вымороченных дворов, не смогут они из двух, трех, четырех дворов для уменьшения платежа сводить людей в одно подворье. Не будет прежнего лукавства, тем более что есть введенный указ об исключении из реестра «лишних» крепостных душ в случае изобличения излишне «головастых» дворян».

За подобное предложение главный фискал получил награду и земельный надел стоимостью в тысячу рублей. Помнится, после того, как Первый Банк России создал филиал для земельного хозяйства, многие купцы и дворяне за спиной посмеивались прихоти государя, но веселились они не долго, потому как указы, изданные с начала царствования, не пересекались друг с другом. И почти всегда дополняли друг друга, не противореча между собой, за что отдельное спасибо стоит сказать Феофану Прокоповичу, одному из умнейших людей России.

В Земельном банке каждая свободная семья могла получить годовую пяти-семипроцентную ссуду для покупки участка, а также беспроцентную ссуду под закупку сельхозмашин на конной тяге, частью разработанной, а частью скопированной у европейских аналогов мастерами Дмитрия Колпака. Сеялки, плуги, снопожатки вплоть до кос и лопат – все инструменты могли быть куплены на складах. И если первый год-два покупателей было мало, то, «распробовав» прелести новшеств, практичные и деловитые семьи старались закупить инструментарий в большем объеме, благо, что возврат ссуды можно было делать любым способом: урожаем или деньгами.

И все же не массовые ссуды стали ударом для аристократии. Временное «помешательство» царя оказалось всего лишь прелюдией к грандиозному коллапсу – весь земельный фонд страны, начиная с закладных задолжников и заканчивая вновь присоединенными областями, в один прекрасный момент оказался под чутким приглядом государственного банка. Отдавать земли просто так я не желал, проще было сделать патенты: первые – для больших участков с правом выкупа, ведь при условии рационального использования земель можно получать неплохие деньги с района, благо, что этот указ не отменяет предыдущего, создавшего четкую пирамидальную структуру управления губерниями. Однако среди больших наделов отдельным особняком стоят малые. Для них-то и были созданы «вечные» патенты, позволяющие семьям выкупать в безграничное пользование часть земель с максимальным расчетом в два-четыре гектара на одного члена семьи в зависимости от их территориального месторасположения. Таким образом, получалось, что, разбив Россию на ценовые зоны, банк мог косвенным образом собирать информацию о состоянии дел зажиточной аристократии и соответственно более чутко прослеживать налоговые отчисления. Да и чего скрывать, если при рациональном подходе предприимчивым людям проще добиться действительно высокой отдачи от вложений, главное не давать излишне «умным» купцам и дворянам зарываться.

Но, наконец, Нестеров добрался и до сибирского губернатора, бывшего некогда московским комендантом, князя Матвея Гагарина. Сей князь не один год пропускал свои товары в Китай под видом государственных с назначенными от него купцами, отчего получал превеликое богатство, а других к китайскому торгу не допускал. Посланный в Сибирь с тайной миссией фискал Евпатий Конюхов, из худородных, сумел через полгода составить список по двум караванам и их примерной выгоде для князя и разорения государства от сего непотребства.

– Государь, так ведь князь Гагарин от царского имени все делал, опять же людей посылал для защиты караванов, – с некой тревогой сказал барон.

– Много ты понимаешь, Артур. Обкрадывал казну Матвей, да так что в упадок край пришел, а ведь земли там богатые и торговля должна десятки, а то и сотни тысяч червонцев каждый месяц приносить, а не раз в год. Ну, ничего, отправлю туда Ершова, хватит ему под московским комендантом Алябьевым ходить, да на ворье великосветское смотреть, пускай губернией занимается, авось толку больше будет.

Наш разговор с бароном Либерасом затянулся до вечера. Нас не прерывали до той поры, пока не вошел в кабинет Никифор и не предложил отужинать. Но поесть нормально не удалось, прибыл гонец с депешей от князя Григория Долгорукого с пометкой на конверте: «Срочно!»

Оставив Артура ужинать в одиночестве, я прошел к себе и, сломав алую восковую печать, углубился в чтение...

Послание было довольно коротким. Всего лишь четыре предложения, весь смысл которых сводился к тому, что король Август каким-то немыслимым образом прознал о тайных переговорах и теперь спешил сюда из Кракова, где жил последние месяцы.

Уже несколько лет в Польше нарастало взаимонепонимание между королем и магнатами. Ляхи, прежде недовольные присутствием наших войск, вскоре стали оказывать большее неудовольствие своему королю за то, что он расставил в стране саксонские войска. Политическая смекалка и прозорливость требовали поддерживать разлад между монархом и подданными. На былую искренность Августа я не полагался давным-давно, еще с 1707 года, когда он, струсив, сбежал из Польши, отрекшись от престола. Вот и получалось так, что самым безопасным и выгодным делом является поддержание напряжения в регионе, дабы каждая сторона нуждалась в помощи России.

И последнее было не сложной задачей, особенно если учесть легкомысленную продажность польских панов. Магнаты брали от русского посла подачки, обещали вести дела в нужном для России ключе. Польский сейм никак не мог установить закон при существовании liberum veto, когда любой посол имел право прервать течение дел сейма, заявив несогласие на предлагаемый закон. Русские агенты пользовались этим, а когда замечали, что готовится какое-нибудь распоряжение, не полезное видам России, тотчас подкупали нескольких сеймовых послов, и сейм «срывался».

В эту пору русским послом в Польше был князь Григорий Федорович Долгорукий, человек ловкий и умелый, с блеском пользующийся благоприятными обстоятельствами. Ляхи домогались изгнания из Польши саксонского войска, обратились за помощью к русскому посланнику, именно тогда Долгорукий с моего согласия задержал корпус генерала Вейде, идущего через польские земли в Курляндию для подавления волнения местных недовольных дворян. Они почему-то решили, что молодая герцогиня Курляндская, моя сестра, не может управлять землями, доставшимися ей после смерти мужа.

В то время, когда Анна гостила у царицы Юлии в Москве, Курляндия восстала. Хотя назвать восстанием сборище расфуфыренных аристократов с сотней слуг за спиной, вооруженных чем попало, сложно даже человеку с богатой фантазией. Переводить в приграничные области дополнительные полки я вместе с Генштабом не стал, благо, что курляндские тугодумы решили выиграть время, «восстав» едва ли не зимой. Ну а по весне, когда близилось подписание мирного договора с Османской империей, на Южном фронте высвободилось больше тридцати полнокровных полков, получивших пополнение в середине весны. Треть из них остались в гарнизонах и полевых крепостницах, спешно возводимых вдоль всего опасного рубежа согласно инженерному предписанию создания «гибкой фортификационной линии». Треть полков уходили в резерв армий, получив долгожданный отдых, и наконец, последняя треть – самые молодые полки, переводились на западные границы царства.

Понимая, что полки генерала-поручика Вейде нужны в герцогстве, Долгорукий предложил перевести приграничные гарнизоны на саму границу, весьма вольно трактующуюся в это время. Поразмыслив, высший офицерский совет – Генштаб – отдал приказ передислоцироваться трем полкам: Муромскому, Тобольскому и Тульскому.

Не думал я о том, что открытое бряцаньем оружием у «союзника» на пороге может когда-нибудь пригодиться, но видать, мало я в жизни понимаю. Придется мне вести разговор с Августом на повышенных тонах, впрочем, отношения к сепаратному миру он не изменит. Польша веского слова сказать не сможет: разлад в стране немыслимый, того и гляди, шляхта на королевские войска поднимется. И тогда уж точно земли, на которых стоят русские полки, останутся единственным островком спокойствия.

«Как всё не вовремя! Ведь знал, что Гагарин нечист на руку, так нет, надо было оттянуть решение на два года. А самое скверное, так это то, что сам князь всего лишь средняя фигура на политической арене, кто-то из советников над ним стоит и за веревочки дергает», – сгоряча я пнул первую попавшуюся вещь. Уй! Стопу прострелила боль, от неожиданности я завалился на пол.

Есть у меня привычка рассуждать на ходу, поэтому почти всегда после получения сведений или донесений я встаю из кресла и начинаю ходить по комнате. Иногда, когда неприятности собираются в жуткую зловонную кучу, даю выход чувствам, ударив кулаком по столу или стене, редко что-нибудь пинаю, потому как на полу почти никогда ничего нет. Не люблю небрежности в делах. Но сегодня как назло перед столом оказался небольшой плетеный короб.

Чувствуя, как по большому пальцу стекает теплый ручеек, я аккуратно вынул стопу из ботинка, сделанного из тончайшей кожи исключительно для домашнего ношения. Осторожно стащил носок, почему-то называемый чулком, хотя я специально делал заказ у портного именно на носки: по щиколотку, не выше и без финтифлюшек. На персидский ковер, постеленный в день заезда, стекала едва не черная кровь. Отсвет лампадки был таким мрачным, что я даже в первое мгновение усомнился: а кровь ли это? Но секунду спустя почувствовал, что рана на пальце ощутимо щиплет и из нее не переставая, сочится кровь. Осмотрев палец, обнаружил под ногтем маленький кусочек мутного стекла.

Стаканы!

Как же мог забыть о них? Вот ведь и впрямь заработался. Сам же заботился о том, чтобы был устроен конкурс для флотской посуды, а то уж больно часто она бьется, никаких фондов не хватит обеспечивать личный состав новыми стеклянными емкостями. За последние пару месяцев довелось повидать стаканы самых разных форм, начиная с овальных и заканчивая пирамидальными, но больше всех по душе пришелся граненый стакан владимирского стекловара Ефима Смолина. И хотя от привычных для меня двухсотграммовых он отличался большей вместимостью (около 300 граммов), в руку он ложился как влитой, да еще к тому же выдержал с десяток ударов о деревянный пол. Аттестацию на прочность творение Смолина выдержало на ура. Заказ на ежемесячную партию в две сотни стаканов мастер получил сразу же.

Только как я забыл об остальных хлипких собратьях принятого образца? Вот что значит, когда начинаешь делать десяток дел сразу, что-нибудь, пусть даже мелочь, но обязательно упустишь.

Аккуратно вытерев стопу клочком льняной рубашки, постоянно висящей в углу кабинета, я собрал мусор в короб и, доковыляв до кресла, позвонил в колокольчик. На зов тотчас явился Никифор. Его взгляд внимательно обшарил обстановку в кабинете, на секунду задержался на бурых пятнах на ковре, после чего переместился на меня.

– Что изволите, ваше величество?

– Пусть приготовят ванну и исподнее, – я не стал заострять внимание на мелком порезе, не девочка, как-нибудь переживу мелкую кровопотерю. – Ступай.

– Все будет сделано, государь, – поклонился Никифор и, пятясь, вышел за дверь.

Пока наполняли ванну, я решил вернуться к наболевшему вопросу о бывшем сибирском губернаторе князе Гагарине. Чтобы понять суть дела, надо обратить внимание на то, каким образом проходила в это время торговля с Китаем. Самостийных купцов в Поднебесную не пускали, и нарушителей сего закона жестоко карали. Туда отправлялся купец с царской грамотой, и вот с ним отпускались казенные товары из Сибирского приказа и из сибирских городов тысяч на двести рублей, а бывало и больше. Доверенное лицо царя забирал также в Москве и прочих городах по договору разные товары у людей по настоящей цене. По возвращении из Китая купец обязан был отдать за взятые товары каждому складчику сумму двое большую, но только китайскими товарами, но какими именно – складчики оговаривали заранее, до отправления купеческого поезда.

Ворочая такими деньгами, князь мог позволить себе быть независимым от Москвы, но видать, я был прав и Гагарин всего лишь пёс, поставленный охранять хозяйское добро за кусок мяса. Большая часть денег шла в руки другого человека. Только кого тогда?

Вряд ли комиссия, составленная из офицеров гвардии – Дмитриева-Мамонова, Лихарева, Пашкова и Бахметева, – сможет выйти на настоящего расхитителя русских земель. Как там писал Нестеров?

«...нашли мы великое похищение государевой казны и взятки золотом, прочими вещами. На губернатора Гагарина и его людей: Якова Матвеева с другими, на племянников его: князя Василия, князя Богдана и купчин с китайских караванов и прочих причастных к сему безобразию...»

Видно хреновенько все-таки преобразования проходят, отработанная в Рязанской губернии система с трудом принималась в других губерниях, слишком много взяток, местничества и покровительства.

Страна, выигравшая две войны подряд, медленно умирала в чиновничьем раздрае и воровстве. Крайние меры помогали, но ненадолго.

– Ну что ж, господа, раз не хотите по-хорошему, будем с вами по всей строгости Уклада! – тихо прошипел я сквозь зубы обещание, сдернув прилипший лоскут от стопы. – Будет вам и «рука руку моет» и «не плюй против ветра». Всё будет, и справедливость Фемиды в том числе...

Дождь за окном постепенно стихал, гроза ушла дальше в сторону Пскова. Вечерние сумерки спустились на город. Полежав в ванне полчаса, я отправился спать, ждать Карла посреди ночи не вижу никакого смысла, ну а если он и явится, то вставать ради него не буду. Подождет утра, авось не сахарный – не растает.

Начало марта 1714 года от Р. Х.

Москва. Кремль

Полуденное солнце палило нещадно. Удивительно, но даже в эту пору, когда зима еще не ушла окончательно, а лето далеко, солнце могло не просто греть людей, а буквально разить их плоть с не меньшей эффективностью, нежели свинцовые пули гвардейцев или бритвенно острые стрелы степняков.

Но какие бы напасти не выпали на людскую долю, все статские учреждения России продолжали работать, не было исключений ни для кого. Кроме всенародных праздников, во время которых предписывалось нести службу только пожарным командам, безопасникам и госпиталям, появившимся в русских городах в последние пять лет.

Одним из статских учреждений был Царский Совет, собирающийся на заседания не так часто, как хотелось бы молодому царю. Алексею удалось упорядочить его работу: Совет заседал по одной неделе в конце каждого: октября, января, апреля и июля. Месяцы были выбраны не случайно, в эти промежутки времени люди могли быть разгружены от повседневной работы. Однако заседания иногда затягивались, особенно если дела касались составления сметы расходов. Кроме того, часть царских советников, вопреки первоначальному замыслу, оказались лицами заинтересованными, сиречь заранее предвзятыми, что, естественно. не могло не сказаться на их работе.

Сегодняшнее заседание открылось царем, было внеплановым, так сказать, экстренным, чего не случалось уже пару лет, не получалось у монарха бывать на Совете, то на войне, то за границей дела решает: договаривается с одними, холит вторых и угрожает третьим. Но не это событие оказалось значимым для советников. С самого утра едва ли не с восходом солнца в Кремлевских палатах началось слушание по делу о хищении из казны огромных сумм денег и обмане государя. Главным обвиняемым стал князь Гагарин, кроме того, перед разгневанные очи молодого царя предстали еще два высокородных аристократа, бывшие царские советники: князь Волконский и князь Опухтин.

Главный фискал Нестеров сидел рядом с государем, по левую руку от него. Справа сидела немного бледная царица, днюющая и ночующая рядом с вторым царевичем – Иваном. Но, несмотря на легкую усталость, Юля смотрела на коленопреклонных князей с интересом. Мол, давайте, господа аристократы, говорите, может, поведаете нечто действительно ценное, иначе по миру пойдете. Не все, конечно, но двое из троицы точно, слишком веские и тяжелые доказательства предъявил Александр Нестеров, готовый и дальше рыть землю, лишь бы только вывести на чистую воду зарвавшихся чинуш и излишне хитрых купчин.

– Говорите, – с самого утра меня не покидало стойкое дежавю, словно когда-то я уже сидел здесь и решал судьбу этих людей.

Смотреть на воров и зажравшихся от собственной власти аристократов было неприятно, если не сказать больше – противно. И ведь эти сволочи знали, что наказание неминуемо! На что-то надеялись? Однако стоит подумать над этим на досуге, сейчас следует внимательно слушать, чего они лепечут, авось нечто полезное услышу...

– Ваше величество, прошу разрешения удалиться к себе в вотчину и прожить там отмеренные мне годы, – первым сказал князь Опухтин, низко кланяясь.

– Слишком простое наказание выбрали вы для себя, князь, – злая ухмылка появилась на мгновение, но этого обвиняемым хватило, вмиг с них спали маски отчуждения.

В их глазах появилась растерянность: не такой реакции они ожидали от молодого царя, тем более после заступничества патриарха Иерофана. Сколько заплатили владыке, дабы он не побоялся предстать передо мной, не знает никто, кроме обвиняемых и самого патриарха...

– Ваше величество, прибыл его святейшество, – тихо сказал Никифор, переступая порог кабинета, неизменно учтивый и надежный. – Прикажете впустить?

– Конечно, впускай, что за вопрос, – скривившись, словно от зубной боли, я отложил карандаш в сторону, смотреть на проделанный труд желания не было, сейчас мне надо собраться с мыслями, потому как предстоит словесная баталия с патриархом.

Через минуту дверь отворилась, и в нее вошел глава русской православной церкви – патриарх Иерофан, умный, а главное понимающий человек. Не будь он священнослужителем, да к тому же принадлежащим к «черному» духовенству, ему можно было бы пророчить пустующую после казни Головина должность канцлера. Но чего нет, того нет, Иерофану неплохо живется и в патриаршем сане.

– Пусть будут благословенны и мудры твои деяния, сын мой, – осенил меня крестным знамением владыка.

Однако протягивать руку для поцелуя не стал, помнил, что для меня этот жест не надобен, знает, как к этому отношусь в общении наедине. На людях это одно, а вот в подобной обстановке меня от этого слегка коробит. Вот еще, мне больше делать нечего, как целовать патриаршие перстни. Я дал ему этот сан, поэтому маленькие вольности для меня позволительны.

– Спасибо, владыка. Присаживайся, в ногах правды нет, – указал я на кресло напротив.

– Вот они какие, ужасные очи, – усмехнулся патриарх, с интересом разглядывая портреты Ивана Грозного и Петра Великого. – Признаюсь, что не верил, будто они таковы, думал, люди лукавят, мало ли что им в беседе покажется, а вот теперь вижу, быть может, и не приукрасили словеса свои. Помощники у тебя, государь, и в правду грозны.

– Какие есть – все мои, предки ведь, – без тени улыбки ответил я владыке, облокотившись на стол, сложив ладони в замок.

– Ай ли? Даже Иван Кровавый? – прищурился Иерофан.

– Даже Иван Грозный! – специально выделив голосом истинное прозвище Ивана IV, я по привычке собрался, было, встать из-за стола, но вовремя вспомнил, что передо мной сейчас не простой собеседник и тем более не мой прямой подданный. – Не по крови, а по духу и стремлениям для блага страны.

– Не боишься такой славы, царь? – внимательно глядя мне в лицо, спросил Иерофан.

– Если потребуется, то такой славы добьюсь, что Ивану Грозному завидно будет, – как можно тверже и уверенней отвечаю ему.

– Поэтому ты решил начать рубить головы?

– Заслали все-таки миротворца? – усмехнулся я, барабаня пальцами по столу.

Солнце за окном стояло в зените, его лучи скользили по портьерам, но до стола не дотягивались. Излишне яркая атмосфера меня раздражала, пусть лучше будет такой слегка «приглушенный» свет. Природа словно радовалась сегодняшнему дню, благословляла людей на подвиги. Так, может, и мое решение она благословляет и одобряет?

– Миротворца... и, правда, творец мира. Да, я сейчас именно мира творец. Недаром сказано: «Возлюби ближнего своего», – прикрыв веки, тихо сказал патриарх.

– Христос говорил иначе, – возразил я владыке, вспоминая Его слова: – «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч...»

– Вы забыли окончание Его слов, ваше величество, – с отеческой улыбкой добавил Иерофан, словно мудрый родитель, поучающий чадо: – «...ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее».

– К чему сей теологический спор, владыка?

– К тому, государь, что не стоит пятнать душу кровавыми делами. Ведь сам Господь говорил: «Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своем». Не страшно ли оказаться в час Страшного Суда по ту сторону ворот ангела Петра?

– Свои грехи я замолю, а чужих мне не надо, пусть каждый сам ищет спасения. Для этого и нужна Церковь, чтобы помогать страждущим в их поиске, – слегка раздраженно заметил я патриарху, давая понять, что говорить на эту тему больше не намерен.

– Если такова воля вашего величества, то я больше не стану говорить о завтрашнем суде, однако у меня есть и другие не менее важные вести, которые надобно обсудить, и как можно скорее, – в притворном смирении склонился патриарх.

– Владыка, надеюсь, вы не откажетесь от сбитня, а то у меня в горле пересохло.

– Конечно, – хрипло ответил он, смахивая капельки пота с морщинистого лица.

Взяв со стола небольшой серебряный колокольчик, я пару раз взмахнул им: по комнате разлился приятный благородный перелив. Почти сразу в дверь вошел молодой слуга, несущий поднос с кувшином и парой стеклянных бокалов, а за его спиной стоял въедливый обер-камергер.

Пока слуга ставил бокалы, наливал сбитень, я вспоминал сведения берложников князя-кесаря по недавно прошедшему заседанию Святейшего Синода.

Месяца четыре назад мне в руки попало донесение из Англии от князя Бориса Ивановича Куракина. В нем говорилось о том, что помощник князя, Александр Баскаков, в приватной беседе с епископом англиканской церкви Иеремией Колльером получил предложение о сближении англиканской церкви с восточной православной. И по разумению Александра сие могло в будущем привести к открытому протекторству над островной ветвью. В ту пору подобная мысль показалась мне занимательной и не лишенной смысла, поэтому послание было тут же отдано в Синод. Вместе с посланием была приписка об устранении мешающих сближению общих противоречий, написанная со слов двух епископов англиканской ветви Иеремии Колльера и Архибальда Кампбелла.

И вот теперь, по прошествии четырех месяцев, Святейший Синод вынес свой вердикт по вопросу.

– Ваше святейшество, вы хотели что-то сказать? – как можно учтивей спросил я патриарха, надеясь тем самым смягчить невольную грубость.

– Синод внимательно изучил предложения англиканской ветви православия. Они ведь даже считают себя «остатками древнего православия Британии»...

– А на самом деле? – удивился я этому известию, признаться, в послании ни о чем подобном сказано не было.

– Возможно, какие-то ритуалы первохристиан им известны, но вот сама близость сомнительна, – пожал плечами патриарх.

– Так какое решение принял Синод?

– Большинство иерархов русской православной церкви считают, что это сближение возможно, но только в случае изменения некоторых обязательных условий обоих епископов.

– И каких же? – заинтересованно спросил я. Странно, но берложники ничего подобного мне не сообщали, только довели решение, что предложение общим голосованием отклонено, а теперь выясняется, что это не так. Начались новые кулуарные игры в высшем духовенстве? Надо присмотреться к митрополитам и архиепископам, кто из них такой деятельный.

– Во-первых, они требуют, чтобы иерусалимская церковь была признана изначальной и именно под ее рукой следует начинать объединение всех православных, вследствие этого иерусалимский патриарх должен иметь председательство перед всеми другими христианскими патриархами, невзирая ни на какие реалии. Во-вторых, британское духовенство хочет быть мудрее богоносных отцов, как будто от неразумия определивших порядок патриарших престолов! Притом это дело не касается догматов веры.

– Это почему же, владыка? Зачем тогда они прислали предложение о сближении, если сами выставили непреодолимые барьеры? – удивленно спросил я Иерофана.

– Сие мне не ведомо, возможно, дело не только в духовном... – пожал плечами патриарх. – Они обещали ввести древнейшую англиканскую литургию, отвергая новую, как несогласную с восточной православной. Однако мы признаем только одну литургию, которая и должна быть введена у англичан, англиканская же неизвестна и подозрительна, не внесено ли в нее еретиками что-нибудь противное благочестию? Не хватает нам только взрастить еще одних староверов.

– Не стоит начинать этот разговор, ваше святейшество, – сразу обрубил я патриарха. Мне не хотелось вновь вступать в полемический спор: единожды принятое решение уже не изменяется, тем более что староверы уравнены в правах с никонианцами.

– Как пожелает государь.

– Владыка, у тебя есть еще что-нибудь для меня?

– Все что хотел, я сказал, сын мой, – понятливо улыбнувшись, Иерофан встал с кресла и, шурша одеждами, вышел из кабинета, лишь на пороге он на секунду остановился и, не поворачивая головы, тихо сказал: – Прощение...

Вчерашний разговор припорошило сегодняшними проблемами, но в негласной табели влияния можно считать, что попытка воздействия на меня со стороны Церкви удалась, да и патриарх Иерофан достоин похвалы не меньшей, чем мои генералы.

Владыка развил бурную деятельность в делах миссионерства и обучения молодых монахов. Видимо он правильно понял давний разговор о том, что не стоит «плыть против течения», с царем всегда нужно искать компромиссные решения. И вот когда золотая середина найдена, нужно изыскать момент и настоять на своем, если собеседник не полный дуб и мозги у него работают, то как минимум предложение будет внимательно выслушано. Примут его или нет – вопрос другой.

И все же вернемся к суду, столь мною нелюбимому занятию. А люди-то смотрят, выжидают, и что им неймется?

– Так что, Василий Андреевич, мне с вами делать? – с напускным безразличием спросил я Опухтина.

Он глядел на меня словно кролик на удава, попытался открыть рот и сказать что-то в оправдание, но с губ сорвался только сиплый хрип. Предложить что-нибудь осмысленное виновный не смог. Наверное, уже представлял сальную пеньковую петлю, свободно обхватывающую шею в районе четвертого-пятого шейных позвонков. Разочаровать его, что ли?

– Вы способный квартирмейстер, нареканий по службе у меня, да и у князя-кесаря, насколько мне известно, не было, – кивнул я на Ромодановского, тот прошамкал нечто утвердительное, устало прикрыв дряблые стариковские веки, тяжелыми шорами закрывающие блеклые серые глаза.

«А ведь ему уже 74 года», – грустно подумал я, глядя на уставшего от жизни и власти человека.

– Грех отправлять в ссылку столь полезного человека, поэтому даю вам на выбор две возможности избежать смертной казни. Первая – вы вместе с семьей лишайтесь половины движимого и недвижимого имущества и отправляетесь на поселение в Сибирь, в то место, куда укажет новый сибирский губернатор. Как вы понимаете, гнать вместе с собой крестьян вам никто не позволит, поэтому все деревеньки у вас купит казна...

По Большому залу московского Кремля пробежал недовольный шепот, но через мгновение звуки стихли. Недаром возле стен стояли сотни полторы гвардейцев и пара десятков берложников. Недовольных и искренне сочувствующих подсудимым выписывали в небольшие списки, чтобы потом в спокойной обстановке проверить их лояльность государю и затем решать, что делать дальше: начинать сыскное дело или на время забыть о сиюминутном сочувствии.

– И второй вариант почти такой же, как и первый, только вместо ссылки вам предоставляется возможность стать одним из преподавателей в корпусе «Русских витязей» с возможностью возвращения на статскую должность.

Подобного предложения бывшему царскому советнику ни один из собравшихся в зале людей не ожидал, даже князь-кесарь и тот слегка приподнял веки, выражая искреннее удивление.

– Время на раздумья не предусмотрено, Василий Андреевич, – с прохладцей добавил я, наблюдая боковым зрением за реакцией князя Волконского. Ведь если я Опухтину предложил подобную альтернативу, то уж одному из самых именитых людей царства, по его разумению, должен предложить нечто подобное.

– Громче, а то собравшиеся господа дворяне не слышат, – окончательно продавливаю его. Жестко и даже жестоко, но надо.

– Я согласен обучать отроков, – собравшись с силами, громко повторил Василий Андреевич, поднимая взгляд от пола на меня. В его карих глазах не было ни бешенства, ни ярости, ни страха, только обреченность и осознание неминуемого краха.

Чем выше ты взобрался, тем дольше падать. Закон притяжения действенен не только для камней и стрел...

– У вас есть три дня на сборы и оформление подорожной и купчей, все вопросы о продаже земель, если захотите, будете решать уже в Рязани. Ступайте, гвардейцы проводят вас до дома и присмотрят, чтобы все прошло как надо и в срок.

Последние слова заставили Опухтина поникнуть еще больше: что бы там ни говорили, но сопровождение до дома под конвоем гвардейцев ярко показывает падение авторитета и престижа. Царский советник это понял, но противится не стал – знал, чем может закончиться неповиновение царю. Два солдата дожидались будущего преподавателя корпуса возле дверей, унижать его прилюдно я не собирался, хватит с него и суда, надеюсь, голова у него будет работать как надо, и мне не придется повторно устраивать еще одно разбирательство.

Как только Опухтин вышел из зала, его место занял князь Волконский. И хотя под глазами у него были синяки, а лицо осунулось, он продолжал смотреть на мир вокруг себя спокойным взглядом, будто сидение в камере Берлоги всего лишь мелкое недоразумение, которое вскоре решится обязательно в его пользу, и он вновь займется делом.

– Вам есть что сказать, князь? – хриплым, простуженным голосом спросил Волконского князь-кесарь, открывая перед собой пухленькую кожаную папку.

– Нет.

– Ну раз так, то я думаю, вам не надо говорить, в чем суть обвинения. Каждый в зале мог ознакомиться с раздаточными листами, в них указаны всё что надо. Однако есть кое-какие моменты, которые требуют отдельного освещения, неясные моменты должен сказать, – Ромодановский угрюмо смотрел на князя, медленно перекладывая стопку листов из папки на стол.

Когда стопка достигла критической отметки, князь-кесарь легонько подтолкнул ее ко мне. На верхнем листе глава Берлоги выделил карандашом пару фраз. Прочитав их, я удивленно посмотрел на Волконского. Честно сказать, подобного от него я не ожидал. Да и от князя-кесаря тоже, мог бы заранее известить.

Речь шла не только о злоупотреблениях, но и о сокрытии двух золотых приисков в Сибири, обнаруженных одной из поисковых команд, регулярно засылаемых в сибирскую глушь последние четыре года. Нарушение и впрямь немалое, за это простым домашним арестом не отделаться. Хотя, с другой стороны, настраивать против себя старую аристократию в то время, когда контакт уже налажен, не дело.

– Учитывая ваш богатый жизненный опыт, грех его растрачивать в ссылке, – неторопливо сделал вступление князь-кесарь.

Я между тем внимательно следил за реакцией Волконского, а она оказалась более чем показательна, он не сдержался и оглянулся, словно искал у зала поддержки, хотя, быть может, не у всего зала, а только у некоторых зрителей. Интересно, на кого он бросил столь многозначительный взгляд? Увы, но отследить его теперь нельзя, хотя, быть может, кто-нибудь из берложников умудрился заметить?

Ромодановский продолжил:

– Поэтому вам предлагается отправиться послом в Персию...

Князь хотел было что-то сказать, но в последний момент замолчал.

– Ваш ответ?

– Я согласен.

– Замечательно, караван с рухлядью и сопровождением вскоре будет собран, у вас, князь, есть неделя на сборы, – не глядя на Волконского, Ромодановский убрал в папку лист, лежавший перед ним с начала суда, после чего как-то странно посмотрел на обвиняемого. Мол, чего ты тут стоишь или наказание жестче сделать?

– Ступай, Михаил Андреевич, время дорого, – устало добавил я.

Следом за Волконским должны были ввести последнего обвиняемого – князя Гагарина, однако вместо него в зал вошел невысокий жилистый офицер в темно-серой форме Царской Службы безопасности. Он быстро прошел к нашему столу и, спросив разрешения, передал донесение. Открыв письмо, я облегченно выдохнул. Бывший губернатор представился...

Князь Гагарин не выдержал напряжения, да и здоровья после пыток в Берлоге ни у кого не прибавится. Вот и он не стал исключением. Как сказано в донесении: «Сердце не выдержало, и господин Гагарин отдал Богу душу».

– Заканчивайте без меня, – тихо сказал я Ромодановскому, вставая с места. Голова болит невыносимо, от чего бы это? Может, на солнце какие-нибудь вспышки? Черт их знает, но как же неприятно!

Следом за мной со своих мест встали все присутствующие в зале, но я ни на кого не смотрел. На душе было гадко, вот только почему, ведь правосудие свершилось и все получили то, что заслужили? Ну да ладно, переживу, не впервой.

В этот день я рано лег спать, рядом лежала любимая и шептала какие-то женские глупости...

Глава 10

21 апреля 1714 года от Р. Х.

Швеция. Упсала

Ночью слегка подморозило, но стоило солнцу взойти, как тонкий узорчатый лед на лужах мостовой старого города пропал. Жаркие лучи растапливали не только заледеневшую водную гладь, но и людские сердца, да и как им не оттаять, когда за окном прекрасная погода, сказочная панорама и впервые за долгие годы чистые улочки.

Больше недели город готовился к встрече шведского короля и его будущей невесты...

Сегодня шведский монарх женился на русской царевне Екатерине Иоанновне, принявшей лютеранство, но вопреки сложившимся традициям имя царевны осталось тем же самым. Перекрещивающий Екатерину священник по неясным причинам оставил его как есть, только переиначив на европейский манер: Катрин.

Известие о том, что Карл решил взять в жены православную, да еще к тому же сестру недавнего заклятого врага, повергло в шок большую часть министров Королевского Совета, не говоря уже о прочей аристократии. Однако по прошествии месяца сановники пришли к выводу, что в данное время подобный союз являлся наиболее приемлемым. Во-первых, приданое за царевну давали богатое: миллион золотых рублей, сумма для находящегося на грани банкротства королевства весьма достойная. Во-вторых, русская армия и флот сразу по заключении брачного и сепаратного мирного договора прекратили все рейды на территорию королевства. Ну и, в-третьих, помощь России в нынешнее время надежнее пустых обещаний Франции и Англии, вместе взятых.

Вопреки просьбам подданных Карл Двенадцатый решил обвенчаться в кафедральном соборе Упсалы – месте принятия лютеранства шведским королем и Синодом. Чего хотел добиться Карл этим решением, никто не знал, однако сегодня в городе собралось множество людей: шведы и русские одинаково радостно ожидали появления кортежа короля и царевны. Этот день объединял недавно враждующих противников, смывал прошлые грехи друг перед другом, давал возможность начать отношения с чистого листа.

Задолго до восхода солнца возле кафедрального собора собралась огромная толпа. Иногда среди людской массы, колышущейся из стороны в сторону, словно волноломы двигались лоточники, предлагающие свежевыпеченные пирожки. Ожидаемое событие для простонародья было сродни представлению циркачей. Оно и понятно, ведь простому люду негде смотреть на яркие, сказочные краски, даруемые блеском изумрудов, сиянием топазов и внутренним жаром рубинов.

В этот день люди могли прикоснуться к прекрасному, стать на мгновение едиными с величественно шествующими аристократами. Пусть и на мгновение, но почувствовать себя их ровней.

В Упсалу, расположенную в семидесяти верстах от Стокгольма, всю последнюю неделю стекался цвет дворянства, сливки купечества, приехало почти всё высшее духовенство королевства, а вместе с ними тайными тропами и ходами в город пробирались воры, грабители и наемники. Каждый представитель теневого королевства Швеции знал, что именно такие события дают наибольший заработок. Всегда найдется недовольный благородный, готовый расстаться с кошельком мелодично звенящих монет в обмен на пустяшную услугу: поколотить кого-нибудь или по-тихому в темном переулке прирезать наглеца.

Именно из-за того, что в город вместе со «сливками» стекались отбросы общества, за несколько дней до венчания под стены Упсалы для поддержания порядка прибыл королевский гвардейский полк, сформированный из ветеранов оставшихся боеспособными полков. То ли близкое соседство солдатских штыков, то ли «теневые» решили проявить благоразумие и не лезть на рожон, но за пару дней до 21 апреля в городе почти не было криминала, разве что по мелочи, но это не считается. Кого интересует пропажа десятка пухленьких кошельков в людской толчее?

– Милый, тебе не кажется, что здесь холодно?

Шел третий день, как мы прибыли в духовный центр королевства. И надо заметить, впечатления от готических зданий была масса, любо-дорого посмотреть, правда все эти шпили, стремящиеся вверх, быстро приелись, на второй день они стали скучными, а порой даже назойливыми. Мол, сидишь в кабинете, работаешь, а в окно вместо голубого или лазоревого неба видны острые серые каменные «иголки».

Не умеют европейские мастера строить не только красиво, но и духовно, не могут они вдохнуть в готическую красоту дыхание жизни. Хотя, возможно, я и не прав, мало повидал на своем пути красот Европы, правда в Испании удалось в полной мере вкусить католической роскоши как в домах Божьих, так и в одеяниях Его служителей.

– Скажи Никифору, пусть слуг растормошит, чтоб дров подкинули, – улыбнулся я, аккуратно вставая с постели.

Пусть до венчания время еще есть, но мне не терпелось заняться делами. И главное дело – подписание союзного договора Россия – Швеция, по которому мы с Карлом смогли найти согласие только после того, как наши министры разложили по полочкам все плюсы и минусы каждого пункта мирного договора и союзного одновременно. Звучит правда необычно: не знаю, заключал ли кто в истории мирный и союзный договоры с недавним противником в столь короткий промежуток времени? Курьез? Нет, скорее политическая необходимость, призванная уравновесить и «остудить» горячие головы на границах Русского царства и заодно дать шведам возможность вырвать у Дании земли вассального королевства Норвегия.

– Зачем встал в такую рань? Опять работать? – сразу проснулась царица, недовольно хмуря брови.

– Я ненадолго, любимая, – быстро обувшись и одевшись, я подошел к жене и чмокнул в лоб, не забыв дунуть на непослушную прядь, выбившуюся из прически.

– Очень надеюсь, а то Ярослав без тебя опять капризничать начнет. И как он тебя только слушается? Нянечки с ног от усталости валятся, а ты...

– Он же мой сын, – я нежно погладил тыльной стороной ладони ее щеку.

– И мой тоже, если ты забыл, – ревниво заметила она.

– Никто не спорит, прелесть! И любит Ярослав больше маму, а не папу...

– Но слушается только папу.

– Не без этого.

Поцеловав любимую еще раз, я пошел в левое крыло дома, отведенного для царской четы. По пути заметил Никифора, тихо костерящего щуплого веснушчатого пацаненка, озирающегося по сторонам, словно намеревающегося дать деру при первой возможности. Не знаю, сколько времени продолжалась словесная трепка провинившегося слуги, однако, стоило обер-камергеру заметить мое присутствие, он сразу отправил паренька прочь, не забыв его напоследок наградить звонким подзатыльником.

– За что ж ты его так? – поинтересовался я, мысленно прикинув в уме, что еще минут двадцать в запасе у меня есть. Катю еще не закончили одевать, а красить пока еще и не начинали, благо, что прическу спозаранку сделать уже умудрились, иначе был бы полный швах! Скоро к ней и женушка моя ненаглядная подойдет, она такое мероприятие просто не может пропустить.

– Лексей совсем от рук отбился, вместо того, чтоб за конями следить, он охальник малолетний за прислугой бегает, – недовольно буркнул Никифор.

– Ничего, дело молодое, скоро в обратный путь двинемся, там не забалует. А сейчас для него дело имеется, пусть возьмет напарника в подручные и дров для камина наколет, а то в спальне утром холодно было.

– Как прикажете, государь, – склонился обер-камергер.

– Молодец, раз понял. Ступай, – отпустил я его, продолжив идти по намеченному пути.

В голову лезли недавние воспоминания тяжелых переговоров с Карлом, человеком упрямым, но в то же время простым, грубым, как и любой унтер-офицер его армии. Однако, помотавшись по просторам России, Польши, немецких княжеств и Османской империи, король набрался житейской мудрости, практичной смекалки, иногда заменяющей ему врожденную интуицию. Сравнивая нынешнего короля с ним самим десятилетней давности, каждый увидит огромную широченную пропасть между ними обоими, и на всем ее протяжении нельзя увидеть ни единого мосточка, связывающего прошлое и настоящее нынешнего шведского короля.

Общаться с ним в первое время было тяжело, как и ему со мной. Однако после первой недели, когда за окном не переставая валил мокрый снег, а в комнате горели масляные лампадки, тихо трещал камин, поневоле приходилось искать точки соприкосновения, общие начала, интересы. И вот когда до окончательного принятия оговоренного договора оставалось буквально пара строк и час обсуждения, в Ригу явился саксонский курфюрст Август, являющийся к тому же еще польским королем...

– Как это понимать, мой венценосный брат? – с порога спросил влетевший, словно ураган, Август поздно вечером.

– Что именно? – спокойно ответил я, отрываясь от чтения «Свода законов Российского государства» под редакцией Феофана Прокоповича и еще десятка людей, трудившихся над приведением в порядок всех указов, появившихся с 1656-го до 1713 года включительно. При этом большая их часть оказалась действующими, но по своей сути они должны быть отмененными давным-давно.

– Твои переговоры с Карлом! Не ты ли говорил мне, что будешь вести войну до победного, неоспоримого никем и ничем конца? Или, быть может, эти слова мне приснились? – голубые глаза польского короля, сводящие с ума молодых дев и замужних дам, становились темнее с каждой секундой, они холодили. До тех пор, пока не превратились в две неживые жгучие ледышки.

– А разве я не выполнил обещания? – удивился, смотря на разъяренного саксонца.

Он прибыл под стены Риги в конце ноября, когда мои переговоры с Карлом подходили к закономерному, выгодному России и Швеции концу. Оставалось уладить пару моментов, и союз между двумя державами оказался бы заключен. Однако приезд Августа несколько отсрочил его заключение.

Благодаря информации, поступающей от резидентов князя Долгорукого, не первый год занимающего должность русского посла в Польше, я успел подготовиться к разговору с саксонцем. Даже набросал на паре листов все «за» и «против» продления союза, заключенного, кстати говоря, мной всего лишь на четыре года, то есть в феврале 1714 года союзный договор между Россией, Данией и Польшей-Саксонией прекращал действовать. И продлевать его я не собирался.

Россия не получала от союзников ничего кроме головной боли и постоянных упреков в невыполнении своих обязательств. И это мы (!!!) не выполняем данные обязательства? Цинизм и кретинизм союзничков просто зашкаливают за разумные пределы. Ну а раз так, то и держаться за них не имеет смысла. А коли основные тезисы будущего разговора с Августом уже наброшены, то и волноваться о потере стольким трудом завоеванной репутации не стоит. Все будет сделано в лучших традициях римского права и никак иначе.

– Какого обещания? – не понял Август.

– Того, о котором ты говорил только что. Россия добилась безоговорочного превосходства на земле и лишила шведского флота единоличного господства на море. А самое удивительное то, что мы добились всего этого без помощи уважаемых союзников, могущих только требовать денег и ничего не давать взамен, – если сначала я старался быть предельно вежливым, то сейчас злость, накопленная за долгие месяцы, была готова выплеснуться наружу.

Август, видя мое состояние, предпочел сбавить тон и не форсировать беседу, складывающуюся для него не лучшим образом.

– Но ты ведь понимаешь, к чему может привести подобный шаг? – успокоившись, спросил король.

– Конечно.

– И можешь спокойно говорить об этом? – удивился он. – Вспыхнет новая война...

– Не волнуйся, новой войны не будет, кто осмелиться воевать, зная, что против него выставят двести, а то и двести пятьдесят тысяч отлично подготовленных, закаленных десятками сражений ветеранов. Не забывай, что победа в этой войне ковалась русскими солдатами.

– Быть может и так, – Август тяжело сел в кресло, нащупал перед собой кубок с вином и залпом осушил его. – Значит, союзному договору конец?

– Почему же? Я хотел предложить тебе заключить новые договоры: торговый, на старых условиях, и оборонный.

– Выбора, как я понимаю, у меня нет? – горько усмехнулся саксонский курфюрст.

– Выбор есть всегда.

– Спасибо за вино и занимательную беседу, – встал Август. – Думаю, завтра мы сможем обсудить новые условия с вашим величеством.

– Вице-канцлер свяжется с вашими министрами, – ответил я, вставая с места.

Он ничего не сказал, лишь только грустно улыбнулся и пошел к двери: осунувшийся, потерянный и безмерно уставший от бремени власти человек, променявший когда-то доверие к самому себе на тихое спокойствие сравнительно маленького немецкого княжества.

Мне было даже немного жаль Августа: высокого красавца, сильного физически, неутомимого охотника. Именно благодаря своей стати саксонец понравился Петру и имел на него сильное воздействие. Но так получилось только из-за неопытности молодого Петра и его молодости. На самом же деле за красивой внешностью скрывался недалёкий, но амбициозный гордец и неуёмный развратник. Вообще нынешнее время не отличалось высокой нравственностью, но даже портовые бордели казались бледными по сравнению с тем, что творилось при дворе курфюрста Саксонского, короля Польского Августа Сильного. В Дрезденском дворце дни и ночи проходили в пикниках и маскарадах, там было раздолье для развратных женщин и разномастных жуликов, а также прочих искателей приключений.

Планы короля вместе с мечтами о приобретении новых земель для королевства рушились у него на глазах, он не мог ничего с этим поделать. Лифляндия, обещанная им шляхте во время избрания больше пятнадцати лет назад, давно в руках русских, а мечта оставить польский трон сыну тает с каждым днем, словно клочки тумана под палящим июльским солнцем. Уже выходя, Август вдруг остановился и, полуобернувшись, спросил:

– Почему?

– Государство важнее амбиций и привязанностей. Это политика...

– Но Петр тоже был политиком.

– Отец забыл о том, что его подданные – это люди с кучей недостатков, а не идеальные исполнители царской воли, – пожав плечами, заметил я. – Да и золота он столько перевел, что впору было купить пару Курляндий и половину финских земель в придачу.

– Тебе герцогство досталось бесплатно, привел полки и все. Даже император ничего не сказал в защиту старого Фердинанда, – продолжая стоять вполоборота, добавил Август.

«Да, не сказал, но вот только чего мне это стоило – знает один лишь Бог. Не одному министру пришлось приплатить, впрочем, деньги не вылетели в трубу, а оказались в деле, хотя и экономически мало целесообразном», – подумал я, глядя на замершего короля.

Постояв несколько секунд, Август взялся за дверную ручку и, толкнув ее, вышел прочь. Четверо лейб-гвардейцев проводили угрюмыми взглядами высокую фигуру. Один из них, стоило королю завернуть за угол, быстро пошел следом, на ходу поправляя ножны с саблей и кобуру с револьвером.

Я сделал знак закрыть дверь сержанту Тихону Гриневу, с удовольствием отмечая полную боеготовность гвардейцев. Муштрует их майор Нарушкин будь здоров, они Воинский Устав и караульную службу на «ять» знают. Молодцы!

Сев за стол, я взял перо, макнул в чернила, но мысль не шла, пришлось с сожалением вставить его в чернильницу. Мысли потекли в сторону Курляндии. Ситуация там сложилась необычная. Дело даже не в том, что была попытка восстания и относительно быстрое подавление оного. Просто до того, как Григорий Долгорукий смог добиться от старого Фердинанда отречения от герцогства в пользу Анны, сам герцог в Курляндии не появлялся. Он боялся собственного дворянства и предпочитал оставаться в Данциге, куда перебрался после смерти племянника, а это, естественно, не могло понравиться тамошнему дворянству, от чего-то возомнившему, будто они способны выбрать нового герцога самостоятельно.

В итоге сейчас в герцогстве, готовящемся стать новой областью России, правит от лица герцогини Анны Петр Михайлович Бестужев, бывший воевода Симбирска, дипломат и к тому же умный, прозорливый человек. Начав с заведывания и управления делами Анны, он одновременно составлял для меня «благородные списки», где указывал информацию по всем дворянским семьям Курляндии с развернутой и краткой характеристикой каждого члена. И надо заметить, справлялся Петр Михайлович со своими обязанностями великолепно. Умел батюшка находить достойных людей, этого у него не отнять.

Однако, как бы хорошо не работал русский неофициальный наместник, избежать дрязг с Габсбургами России вряд ли удалось бы без действительно веских оснований и взяток имперским чиновникам. Ведь как бы там ни было, но по закону герцогства Анна является полноправной хозяйкой земель, пусть и не по мужской линии. Вот и получалось, что помочь сестре я попросту был обязан, ну а то, что все земли оказались у России под рукой, так это издержки военного времени. Как и русские военные коменданты с солдатами во всех курляндских городах и крепостях.

С приходом в герцогство русских полков жизнь простых обывателей разительно изменилась, причем в лучшую сторону, что местному дворянству, конечно, не понравилось, ведь с согласия Анны Иоанновны и ее письменному указу в герцогстве было принято за основу Российское право, декларируемое «Сводом законов Российского государства». А раз так, то все налоги, наказания, суды и многое другое сразу приняли иной облик; особенно не нравился бунтовщикам пункт о наказании для дворян, поднявших восстание против законной власти. Для всех без исключения предусматривалась конфискация половины имущества в пользу государства и высылка с территории герцогства с возмещением стоимости оставшейся недвижимости по государственному тарифу.

Остаток ночи прошел в размышлениях на разные темы, пару раз возвращался к Курляндии, листал доклады резидентов и послов, просматривал присланные Царским Советом указы. В тот день я лег много позже обычного, часа в два ночи...

Последующие дни прошли оживленней, чем предыдущие, вместе взятые. Август оказался способным торгашом и закулисным игроком. Открылись у него и новые таланты, например, с искусством подковерной интриги он был знаком не понаслышке. Передо мной вырисовывался некий собирательный образ «плохого» полумудрого короля.

Россия, Швеция и Польша к середине декабря сумели добиться взаимовыгодного решения большинства вопросов, в том числе и того, что Польша не будет проводить против России – Швеции враждебных действий. Взамен Август получал от обеих держав по сто тысяч серебряных рублей. Именно рублей, а не талеров или крон. Идея, озвученная мной когда-то еще на заре царствования, наконец начала осуществляться – удалось-таки создать достаточный серебряный запас, для того чтобы поддержать «рубль» на должном уровне. Экономическая экспансия – великая сила, правда, при условии достаточных средств, что ж, мне думается, что должную ценность мы ему обеспечим.

Но все это дела будущего, сейчас важно закрепить отношения со Швецией. И естественно, что ничто не может сблизить сильнее некой тайны, и чем важнее, опаснее она, тем «родственней» души, владеющие ей.

Я и Карл не сказали Августу о вводе русского корпуса в Польшу через Курляндию и Белоруссию для закрепления мира на сих землях. Ляхи – народ привычный к чужеземцам, тем более что саксонцы им осточертели пуще пареной репы, так что проблем с мирным населением возникнуть не должно. Ну а Август перетерпит, никуда не денется, если не желает слететь с трона. Впрочем, это была не единственная тайна, скрытая от него. Не ведал он о том, что Карл Двенадцатый будущей весной высадится вместе с сорокатысячной армией в Мекленбурге и с позволения местного герцога через Голштинию пройдет в Датское королевство.

Единственное, что знал Август о будущей кампании, только то, что шведы планируют ввести в Норвегию двадцатитысячную армию. Просчитать последствия подобных действий на несколько шагов вперед курфюрст Саксонский не мог. Да и вряд ли бы сумел, ведь действительно умные и понимающие люди в его окружении оказались далеко от королевского двора, его грязи и гнилой сутолоки пустых марионеток, погрязших во всевозможных пороках.

Вспоминая минувшие события, я шел к палатам царевны, будущей шведской королевы. О чем думала она? На что надеялась? Признаюсь честно, мне было все равно, ее мнения никто не спрашивал, как, впрочем, и мнения Анны, отданной Курляндскому герцогу в залог его благонадежности и дружбы. Правда, для чего она стране, превышающей сей кусочек Европы в сотни, если не в тысячи раз?

И совсем другой разговор, если бы удалось добиться заверений в дружбе одним лишь дипломатическим путем, виртуозной игрой послов и резидентов. А такой козырь, как свадьба кого-либо из царской семьи, сиречь тяжелая артиллерия дипломатических войн, следовало бы приберечь для более лакомой добычи.

Подходя к двери, я услышал звонкий девичий голос, доносящийся из-за прикрытой двери царевны. Кивнув стоящему на карауле гвардейцу, я без натуги толкнул позолоченную ручку и, не дожидаясь приглашения, шагнул следом. Голоса придворных разом смолкли, окружившие Екатерину дамы присели в реверансе. На своем месте осталась сидеть только улыбающаяся, розовощекая сестрица. Глядя на нее, не скажешь, что ей плохо, скорее наоборот. Да и, честно сказать, подобный шанс выпадает немногим, и воспользоваться им единственно верное решение. Хотя у Екатерины в голове, наверное, не раз появлялись мысли о том, что не плохо было бы оказаться на моем месте. На русском троне.

– Вы всё успеваете? Церемония скоро начнется, будет большим конфузом оплошать в этот день, – спокойно оглядел я собравшуюся толпу теток и молодух, излишне заинтересованно глядящих по сторонам, куда угодно, но только не на меня.

Неужели я столь грозен? Не замечал за собой подобного.

– Времени для приведения ее высочества в надлежащий вид достаточно. Ваше величество, – ответила старшая фрейлина, боярыня Шелихова, покидающая Россию вместе с будущей королевой, дабы составить ей компанию на чужбине в первое и последующее время.

– Будем надеяться, – бросив мимолетный взгляд на царевну, я вышел в коридор, предоставляя дамам заняться дальнейшим приготовлением невесты к венчанию.

Возвращаться к себе я не стал: царица сейчас уже наряжается, ну а так как сидеть и глядеть на приготовления праздничного туалета моей супруги у меня нет ни малейшего желания, то, подумав, я решил пойти к друзьям: Прохору Митюхе, Николаю Волкову и Мише Лесному. Они разместились рядом с моей временной резиденцией. Остальные сотоварищи, прошедшие рядом со мной воду, огонь и медные трубы, оказались заняты архиважными делами, отрывать от которых я их не стал. Кузьма, как куратор корпуса, дневал и ночевал под Рязанью, Александр был в Англии. Остальных не столь близких друзей я не причислял к действительно старым знакомым. Скорее они были резервом кадров для управления и слежения.

За мной повсюду следовали с десяток лейб-гвардейцев. Установленная некогда численность роты царской охраны в 200 человек в настоящее время сократилась до 150. Не из-за того, что на меня или, не дай бог, Юлю совершались покушения или разбойные нападения, просто часть убыла из-за того, что некоторые лейб-гвардейцы порой назначались проверяющими в области или вовсе ставились управляющими на заводы.

Я понимал, что делаю не совсем правильно, ведь не у всех есть таланты к управлению или надзиранию, кому-то достаточно просто верно служить отечеству, как простой ратник, пусть и наделенный некими полномочиями. Однако отбор в лейб-гвардию шел жесточащий. В нее не попадали отпрыски знатных родов, не было в ней и провинившихся дворян и боярских детей.

Капитан Нарушкин, верный, умный и преданный лично мне человек, понимал, какой контингент требуется в царском окружении, а исходя из сих пожеланий, он производил отбор. Ну а так как к нему попадали молодые, энергичные и умные воины, то, как правило, после полугода-года службы они получали назначение на какую-нибудь статскую должность, иногда уходили к фискалам, в Службу безопасности, под руку Михаила Лесного или в Берлогу к князю-кесарю. Вот и получалось, что, имея под рукой талантливых и исполнительных людей, я часто их использовал не для своей охраны, а в качестве «царского золотого резерва». Ну а то, что поставленные на места люди начинали работать со всем рвением, присущим юным талантам, так это заслуга в первую очередь их характера, ну и стимула в виде различных бонусов: начиная с банальных премий и заканчивая присвоением ордена, с соответствующим чином и землями, если они предусмотрены по разряду. В итоге пополнение рядов лейб-гвардии шло медленней, чем назначения отличившихся талантов.

Стоило выйти на улицу, как в глаза бросилось необычное состояние города. Люди буквально заполонили улицы, и протиснуться простому человеку, без эскорта было проблематично, свадьба короля – событие важное, а главное редкое. Хотя откуда мне знать обычаи шведов? Может, у них постоянно столько людишек на венчании королевских особ присутствует. Мол, дабы не умалять достоинства остальных членов монаршей семьи.

Как бы там ни было, но я прошел к искомому дому, недавно принадлежавшему какому-то цеховому мастеру, и видимо мастеру, живущему в неплохом достатке: трехэтажный особняк с трудом можно было назвать «домом».

– ...что же это такое, господа? Ну сколько можно? – раздался знакомый хрипловатый голос Михаила, пару лет назад сильно переболевшего простудой, навсегда изменившей приятный тембр начальника Службы безопасности.

– Что можно, други? – спросил я сидящих возле камина товарищей, переступая порог.

– Ого! А твоему величеству разве не нужно сейчас быть вместе с женой и королевской невестой? – удивился моему прибытию Никола.

– Не нужно, царь сам себе хозяин и может поступать так, как желает, – ответил за меня Прохор, самый молодой из нашей компании и самый боевой, в прямом смысле этого слова.

– Много ты знаешь о царях, Прошка, – добродушно пожурил я полковника и, не давая ему возможности возразить, продолжил: – Друзья, сегодня нам предстоит бой с Бахусом и его винной армией. Не посрамите Россию, но и не нажирайтесь аки зловредные хряки. Все-таки здесь Европа и негоже на свадьбе вести себя будто в трактире или затрапезном кабаке.

– Государь, ты обижаешь нас подобным заявлением, мы не дети малые, сами понимаем, что да как, – хитро улыбнулся Михаил, разводя руки в стороны.

– Хочется верить, – ответил я, присаживаясь в свободное кресло, рядом на столе стояла початая бутылка красного вина, а рядом с ней стояли три граненых стакана с алыми капельками на дне. – Уже начали?

– Только для бодрости, а то ведь больше половины ночи не спали, треклятые горожане под окнами песни орали, словно кошки по весне. Удушил бы собственными руками! – с веселой злостью сказал Николай, показывая, как сворачивает шею горожанину.

– Ты тогда встать не мог, какой там удушить. Забыл, как ночью порывался подавальщице под платье залезть, а там с десяток королевских гвардейцев уже к ней клинья подбивали, да к тому же были изрядно навеселе. Насилу увели тебя оттуда, – беззлобно рассмеялся Прохор, подтрунивая над другом.

– И такое бывает, что ж теперь, трезвенником быть? Нет уж, вино оно, как дева, для тела полезно в любых количествах, – пожал плечами Волков.

– Ага. Особенно когда дева не первого сорта, – продолжил подтрунивать Прохор. – Гулящая.

– Ну, это ты не в ту степь разговор увел, мы же о Девах говорим, а не о девках! – отмахнулся Никола.

Беседа плавно перетекла в область, далекую от похоти, завуалированная «светскими» фразами. Николай, принимавший участие в войне против Швеции, рассказывал о похождениях на вражьей стороне, о том, как формировался рейдерский отряд, поведал о паре случаев, произошедших во время похода.

Получив патент с печатью и разрешением набрать отряд волонтеров, именуемых рейдерами, Волков не стал сразу бросаться в бой, как можно было бы подумать. Первым делом он сделал детальные карты местности и вызнал для спайки отряда начальные «удобные» цели.

Понимая, что без опыта командования отрядом и тем более без должного боевого опыта затеянное предприятие заранее обречено на провал, Николай взял к себе в помощники семь сержантов и одного капитана. Все воины были ветеранами Седьмого Московского полка, прошедшими на одну кампанию и оказавшимися в тылу из-за ранений.

С недавних пор, как только процесс рекрутирования стал давать меньше «сбоев», появилась возможность заняться углубленным лечением солдат и офицеров, в том числе и отправлять некоторых из них в тыловые госпитали, одним из которых был госпиталь под руководством доктора Бидла. Здание госпиталя сильно разрослось за последние годы, вместо 50 учеников-недорослей, половина из которых занималась неизвестно чем, но только не постижением науки Гиппократа, теперь в подчинении у голландца было две сотни молодых отроков и дев.

Царица, курирующая лекарские дела и продвигающая в города общее образование для детей мещан и горожан, вкупе с одаренными деревенскими отроками, неведомо каким образом смогла собрать под своей рукой десятки знахарок и травниц, живущих в Центральной России. Так что теперь кроме отроков-витязей и послушников семинарии лекарское дело и травничество изучают многие десятки способных девушек и юношей. Правда из-за постоянной нехватки учебников на новорусском алфавите и предметов письма обучение шло не так быстро, как хотелось.

Николаю не составило труда выписать восьмерых воинов себе в отряд, потому как вместе с патентом царь разрешил привлечь для пользы дела «по доброй воле и разумению» до десяти унтер– и одного обер-офицера. Подобрать рядовой состав купеческий сын поручил своему заместителю – капитану Егору Дымову, тридцатилетнему мелкопоместному дворянину во втором поколении. Этим решением Волков убивал двух зайцев разом: освобождал личное время, которого у него и так постоянно не хватало, и проверял организаторские способности капитана. Смотреть воинские навыки офицеров, командир рейдеров в тот момент не собирался, первый поход сам все покажет.

Главной задачей предстоящих рейдов был даже не сам факт нападения, а возможность уйти с добычей обратно на свою территорию. А для этого требовалось, во-первых, выбрать правильный маршрут будущего нападения и, во-вторых, согласовать его с галерной флотилией контр-адмирала Федорова, ведь уходить с трофеями по лесным кущам и финским болотам, пусть даже ведя с собой с полсотни заводных коней с дюжиной телег, радости мало. Проще использовать галеры или транспортные суда, прикрытые корабельной артиллерией, а она никогда не бывает лишней, особенно в вопросах прикрытия ухода от разозленного противника.

Первые минуты беседы Николая и Михаила Никифоровича Федорова прошли холодно, купеческий сын чувствовал, что контр-адмирал все равно выполнит приказ государя, не может ослушаться, но будет делать его без «огонька». А чем опасна подобная помощь, знает каждый: не вовремя прибудут суда в точку сбора и все – отряд нагнали, а это в свою очередь может закончиться полным истреблением рейдерской команды.

Николай был уверен на 98 процентов, что их не отпустят с трофеями обратно в Россию без боя. Все-таки предполагалось вести бои на чужой земле, где каждое деревце будет помогать врагам, а не им, поэтому нужно учесть каждую мелочь. Да и в перспективе Николай планировал перевозить все захваченные «мозги и руки» королевства, которых в царстве до сих пор не хватает исключительно на кораблях.

Осознавая важность взаимодействия с флотом, Николай не стал ходить вокруг да около и решил договориться с контр-адмиралом о доле в затеваемом предприятии заранее, с глазу на глаз...

– Уважаемый Михаил Никифорович, может, поговорим о более приземленных вещах, – после десятиминутной словесной баталии, в которой Николай потерпел поражение, купеческий сын решил действовать более меркантильными методами.

– Отчего не поговорить? Я всегда «за», особенно, когда собеседник грамотный и интересный человек, – улыбнулся сорокалетний сухопарый флотоводец, уже больше четырех лет водящий один из гребных флотов по водам прибрежной Балтики.

– Давайте тогда определимся с ценой, контр-адмирал, – напрямую сказал Волков.

Беседа проходила в каюте Федорова, стол перед ними был сервирован по высшему разряду, многие боярские роды могли позавидовать ему, правда хмельного на столе не было, за исключением одного кувшина красного полусладкого французского вина, разбавленного ключевой, родниковой водой.

Михаил Никифорович ответил не сразу. Николай успел отпить из кубка треть, прежде чем контр-адмирал заговорил.

– Служба у нас опасная, штормы чуть ли не каждый месяц, а порой и по три-четыре раза в месяц случаются, – начал он издалека и почти сразу сменил тему разговора: – У меня под Ростовом женка с детьми осталась, за поместьем приглядывает...

– Занятно, – кивнул своим мыслям Волков, понимая, в какую сторону, клонит он, и тут же предложил: – Десятая часть от выручки с трофеев вас устроит?

– Скоро старшенькую дочурку – Лизоньку – замуж выдавать, приданое хорошее собрать нужно. Поэтому надобно третью часть мне за хлопоты великие, и тогда лучшие экипажи будут вас прикрывать на всем побережье и в шхерах. Мы шведа здесь в кулаке держим, они из крепостниц и фортов высунуться не смеют, тем более из Або их хваленая эскадра ушла. Еще одна эскадра полтора года назад была Боцисом сожжена, грамотно так, даже завидно, – рассмеялся Федоров, припоминая нечто жизнерадостное.

– Только понимая всю нужду большой семьи... Двенадцать долей из ста, – ответил Николай, подхватывая с тарелки пару ломтиков копченого лосося.

– А берега ведь в тех местах, куда вы собираетесь, топкие, считай болота сплошные. Четверть добычи, и к экипажам получите с десяток морвитов. Ребят смышленых, боевых. Скажу я вам, хоть они молоды годами, но в бою каждый троих стоит, а то и пятерых. Рота этих удальцов в прошлую навигацию крепость в устье одной излучины без единого выстрела взяли за одну ночь. Правда тогда Боцис с ними дела имел, но я думаю, что такому умному командиру не составит труда найти общий язык с морскими витязями, как никак сам царь-батюшка их на обучение во флот в свое время определил. Толковые ребята, – несколько самодовольно закончил контр-адмирал, будто это именно его заслуга в успехах морвитов, подкручивая, тоненький ус, отращиваемый на испанский или французский манер.

– Раз вы даете такую помощь, то мне грех не пойти вам навстречу. Пятнадцать долей из ста ваши! – открыто улыбнулся контр-адмиралу командир рейдеров.

– Помилуйте! Я вам цвет флота предлагаю: отличные бойцы, экипажи, корабли-ласточки и даже транспорт для перевозки трофеев до Петербурга в крайнем случае выделю. Так что пятая часть от добычи по праву должна быть моей, – поставил точку Федоров, показывая всем своим видом, что торговаться больше не намерен. Мол, если хочешь, ищи еще кого-нибудь, но я и так уже уступил больше желаемого.

– По рукам, Михаил Никифорович.

Рассказывая о торге с флотоводцем, Николай столь активно жестикулировал и изображал в лицах, что не смеяться было просто нельзя. Улыбка помимо воли наползала на губы, слишком комично представлялся мне умудренный годами матерый морской волк и желторотый по всем воинским параметрам командир рейдеров, не имеющий за плечами ни единой сшибки с противником.

Вспоминал Волков и боевые эпизоды насыщенной, рискованной жизни в лесных дебрях финской стороны и скальных побережий Шведского королевства. Надо заметить, что рассказы Николая заставляли задуматься о том, чтобы пограничная служба России была в ближайшие годы модернизирована. Не дай бог, кто-нибудь из «просвещенной» старушки Европы примет на вооружение подобные методы войны. Хотя нечто похожее ляхи пытались применять лет сто назад, и подобная тактика приносила им в первое время некоторый успех, но после усиления казацких станиц удалось не только остановить налеты разбойной нищей шляхты на украиные земли Русского царства, но и самим казакам перейти в атаку.

Однако «казацкий» антидиверсионный способ противодействия малопригоден для полноценной охраны границы на всем ее протяжении: слишком много народа потребуется переселить и освободить от налогов, выделить им жилье и оружие. Единственный выход, который видится мне – это строительство полноценных крепостей по проекту «Оползень», тому самому, благодаря которому корпус генерала Алларта в Конских Водах смог выдержать годовую осаду и в конечном итоге контратаковать, а потом разбить вражеские войска. Хотя затрат на крепости ожидается немало, но потраченные деньги окупятся сторицей, потому как безопасность государства и ее граждан всегда первейшие приоритетные цели для умного дальновидного правителя.

Отвлекшись на размышления, я едва не пропустил рассказ очередного эпизода из рейдерской жизни отряда Николая...

Отряд с трудом, из последних сил пробирался по валежнику; измученные воины помогали сотоварищам преодолевать природные заковыристые препятствия, остатков сил едва-едва хватало на посильную помощь.

Капитан Дымов, шедший возле командира и организатора похода, каждые пять минут останавливался и прислушивался к звукам леса. Где-то там за спиной остался засадный взвод сержанта Лялькина, потрепанный меньше остальных в перестрелке с гарнизонными солдатами. Так получилось, что объект атаки оказался слишком близко к гарнизону, взять трофеи без шума не удалось. Парой удачных залпов удалось отогнать вояк в сине-голубых мундирах, сунувшихся следом за отрядом, однако, как понимал замкомандира, шведы просто так не успокоятся, слишком часто за последнее время рейдеры посещали эти земли. И теперь им приходилось платить кровавую дань за былую удачливость.

Организация отряда по требованию царя была принята такой же, как и в гвардейских полках. Рота состояла из четырех взводов, при этом было предусмотрено их увеличение до семи взводов (исключение из правил только у роты лейб-гвардии), каждый взвод насчитывал 20 рядовых, 4 капрала и 1 сержанта. Обер-офицеров в роте, кроме капитана Дымова, не было. Да и сама структура полка витязей, если вдуматься, могла напоминать римские легионы с их «номерным» величием, если бы внутренняя иерархия полка была столь же четко выражена. Однако у витязей все равнозначные звания были равны, без ссылок на принадлежность к тому или иному роду войск: пехоте, кавалерии, флоту или артиллерии. Таким образом, всем давалось понять, что номер роты не имеет значения и только от самих солдат и офицеров зависит, какой она будет: яркой звездой на черном небосводе или серым пятнышком на сверкающем клинке.

Сам отряд Волкова, «гуляющий» по королевству больше полугода, был в своем роде уникальной войсковой боевой единицей, эдакий «пробный кирпичик» в здании диверсионных отрядов. Не зря ведь все ключевые позиции в отряде занимали именно войсковые ветераны, верно служащие Отечеству.

– Ваше благородие, разрешите доложить? – к командиру подошел Андрей Волошин, один из сержантов.

До того, как попасть в отряд, сержант Волошин командовал спаянной группой застрельщиков, появившихся в армии сразу после крайне удачных действий молодого гвардейского полка «Русских витязей» в битвах против Османской империи.

– Докладывай, – разрешил Николай.

– До Кривого залива осталось чуть меньше трех верст.

– Еще рано, – тихо, едва ли не шепотом сказал Волков, глядя на солнце.

До заката было еще часа три, не меньше. А ведь договаривались с капитаном Сирневым на «закатное» время, если галеры не придут раньше, на их отряде можно ставить большой крест. Деревянный.

– Кораблей не видно?

– Никак нет, ни одного вымпела, – четко ответил ветеран.

– Капитан, посылай половину отряда на берег, пусть готовят позицию для обороны, Господь поможет, может, и отобьемся, – подумав, приказал Николай, сильно поднаторевший в воинском ремесле за последние месяцы.

Рейдеры вели за собой заводных коней, груженных тюками и скарбом, плотный валежник нехотя пропускал отряд дальше.

«Как только сподабливаются? Тут человек не везде пройдет», – глядя на упорных низкорослых выносливых степных коней подумал Николай. Его ладонь по привычке сжимала матово блестящую рукоять сабли.

Дымов отправил к неприметному небольшому заливу вместо трех взводов только два. Уйди больше и усталые рейдеры попросту не осилят оставшиеся версты. Им и так пришлось снять с заморенных лошадей треть груза. Иначе весь копытный резерв и тягловая скотина в одном лице не смог бы дойти до вожделенного берега.

Выйти к месту назначения отряд смог только спустя пару часов, да и то это время показалось рейдерам неимоверно малым. Груз с каждым пройденным метром становился все тяжелей, копытный караван, нагруженный до предела, мог в любой момент слечь – слишком изнурительно было для коней идти по лесу, не лоси же они в конце концов.

Между тем погоня с каждым часом приближалась все ближе. Уже перед самой кромкой леса в помощь арьергарду капитан отправил еще один взвод прикрытия и сразу послал вестового к воинам на берегу, чтобы помогли с трофеями. Шедшие по лесным дебрям бойцы с трудом переставляли ноги, да и вид у них в целом был донельзя уставший, думалось, что если они хотя бы на мгновение остановятся на месте, то больше не смогут идти дальше.

На берегу за это время успели соорудить хлипкий, даже на первый взгляд, невысокий люнет, оборонительное сооружение, отличающееся от редута тем, что стенок у него было только три, а тыльной части вообще не было в отличие от того же самого редута.

– Скорее, ребятушки, время дорого!

– Не отставать! Смотреть под ноги! Коней берегите, немного осталось, скоро уже корабли придут...

Сержанты, как могли, подбадривали усталых воинов, некоторые несли на плечах ценнейший агрегат, мало кто из рейдеров осознавал его истинную стоимость механизма, взятого честным воинским разбоем из токарно-кузнечной мастерской. Да чего говорить о простых воинах, если даже Николай мог только догадываться о том, что попало ему в руки. Уже позже, сидя в кабинете Димы Колпака на Истьинском заводе, он понял ценность устройства, но это было потом. Главное то, что рейдерам удалось захватить опытный единичный образец сверлильной установки, сделанной каким-то головастым мастером, вплотную занимавшимся не один год данной проблемой.

Установка была пробная, с множеством элементов, среди которых имелся даже блочный механизм с разномастными грузиками. Как бы там ни было, но, попав в руки Андрея Нартова и Димы Колпака, агрегат принял более пристойный вид, ведь исходя из первичных планов он по замыслу шведского мастера должен был быть величиной как минимум с двухэтажный дом. Естественно, подобное расточительство не входило в их планы, да и разбрасываться материалом как-то не с руки.

Однако отказаться от найденной технологии нарезки артиллерийских и фузейных стволов было бы величайшей глупостью, ведь ручная нарезка все-таки ручная нарезка, она никогда не сравнится по производительности с машиной, пусть даже и столь примитивной. Именно поэтому первоначальная установка была доработана: предполагалось всю работу вести исключительно с помощью парового движителя, наподобие того, который используется для паровых молотов.

Но все это было потом, сейчас же, когда за рейдерами, наступая на пятки, шли с боем озлобленные постоянными проигрышами шведские солдаты, думать о стороннем Волков не мог. Особенно, когда увидел, что в Кривом заливе так и не появилось ни одного корабля.

– Все трофеи с конями оставьте за люнетом, отведите ближе к воде, – отдал новый приказ Николай, глядя, как его солдаты начинают выходить из леса.

Вот то один, то другой прикладывает ладонь к бровям на манер «козырька», замирает на пару секунд и продолжает идти вперед, но если в лесу воины шли с затаенной надеждой на то, что у берегов их встретят корабли, то теперь все складывалось для них не лучшим образом, их плечи опустились, в глазах потух былой задор. Однако уныние не успело отравой влиться в души рейдеров: часть воинов смогла самостоятельно преодолеть напавшую немощь, остальным помогли справиться с хворью зуботычины сержантов и капралов. Оклемавшиеся солдаты, кто с синяком под глазом, кто с опухшей губой или сочащейся из носа юшкой брели к люнету, возле которого возились их товарищи.

Саженей за десять до укрепления пяток воинов копали неширокий ров, в пять-семь локтей, такой чтобы противник не смог его преодолеть с ходу и обязательно бы сбавил темп перед штыковой атакой.

Глядя на подготавливаемые позиции, Николай как, впрочем, и все рейдеры понимал, что если врагов будет больше, чем их хотя бы раза в два, то для них всё это будет слабым препятствием. Только Волков подумал об этом, как из леса скорым шагом вышли усталые, но не потерявшие боевого задора воины арьергарда. Командир насчитал чуть больше трех десятков, половина из которых была ранена.

«Очень плохо...» – покачал головой командир, но говорить вслух ничего не стал.

В лесу среди валежника и мха остались лежать не меньше полутора дюжин рейдеров, своими жизнями выигравших время для отряда.

Но долго отдыхать русским воинам не пришлось. Спустя десять минут из леса вышли солдаты в сине-голубых мундирах: злые, искренне ненавидящие пришлых разбойников. Они могли бы прямо сейчас броситься на рейдеров, но не сделали этого. Дисциплина у гарнизонных вояк оказалась на высоком уровне.

Еще недавно не один десяток свейских солдат поплатился жизнями за необдуманные, поспешные поступки. Увлеченные погоней, они часто попадались в ловушку к кажущимся беспомощными рейдерам. Отряд Волкова в последние месяцы навострился устраивать засады и использовать для боя любые участки леса. Шведы не всегда попадались в расставленные для них ловушки, и тогда, разоблачив ее, они начинали охоту на спрятавшихся рейдеров, порой шальная пуля вырывала из бренного тела жизнь, унося ее вон из столь ненадежного сосуда плоти наверх. Сходились воины и в штыковую, бились остервенело, яростно, так, как могут сражаться только давние непримиримые враги...

– На первый-второй рассчитайсь! Первые номера заряжай! Фузеи на изготовку! Вторые номера заряжай! – зычный голос капитана был слышен и за пару верст от люнета.

Вышедшие из леса свеи остановились у кромки. Они выжидали.

Прошло с десяток минут, и к замершей сотне солдат присоединились еще две. Среди пехоты выделялся один всадник на породистом строевом коне, он никоим образом не вписывался в общую картину. Верхом на жеребце, непонятно как пробравшемся сквозь лесные дебри, восседал немолодой поджарый офицер, судя по его шарфу, шляпе и манере держаться, он, был в звании не ниже майорского. Одно непонятно – что он в этой глуши забыл, тем более что в роли загонщика мог справиться любой мало-мальски опытный строевой капитан, а то и вовсе пара лейтенантов с двумя ротами^[13]. Прошло еще с пяток минут, солдаты сформировали трехшереножный строй. Барабанщик сместился правее от строя и по команде майора начал отбивать дробь. Его палочки, словно живые, то взлетали вверх, то коршунами падали вниз. Ровная линия шведских солдат двинулась вперед, мушкеты чуть подрагивали на плечах, громоздкие, неудобные штыки болтались на поясном ремне, но свеям было не привыкать. Шведы шли спокойно, словно на параде, нога в ногу. Что бы там ни говорили, но шагистика у них поставлена на высокий уровень, вот только при Полтаве и Лесной она им не шибко помогла, впрочем, та кампания и все ее победы заслуга гения Петра и стойкости, мужества русских воинов. Великий государь продумал все ходы «партии» задолго до того, как Карл решил ее начать.

– Целься! – скомандовал Дымов в тот момент, когда шведы приблизились на расстояние в полсотни саженей.

«Хорошо идут, черти, – подумал Николай, глядя на свеев, и с некой ревностью добавил: – Но наши линейные части все же лучше!»

Строй врагов приближался, наконец, посчитав, что расстояние для стрельбы приемлемо, капитан скомандовал: – Первые номера пли!

Система огневого боя в обороне в русской армии предусматривает несколько комбинаций, начиная с ведения огня отдельными взводами (на случай удержания временной позиции) и заканчивая делением рот и даже батальонов на номера для общего залпа: первый-второй и первый-второй-третий, в зависимости от поставленной задачи и количества атакующих.

После залпа половины отряда люнет окутало сизым, прогорклым дымом, пара рейдеров тяжело закашлялись, сказывалась общая усталость и потеря крови после ранений, оба прислонились к земляной стенке и пару раз глубоко вдохнули, приходя в чувство.

Спустя несколько секунд облако дыма унес сильный порыв ветра. Рейдеры увидели, что на земле за спинами марширующих шведов остались лежать почти две дюжины солдат, большая часть которых не двигалась, но были и такие, кто пытался встать на ноги, однако раны не позволяли этого, и несчастные, раз за разом падали на мокрую землю побережья. Алые кровавые ручьи полились по пыльным, поношенным, в заплатках мундирам. Казалось, что после залпа барабаны стали звучать глуше, грознее, будто предвещали обороняющимся рейдерам скорую погибель...

– Первые номера огонь по готовности! Вторые номера фузеи на изготовку! Целься! Пли! – без суеты и спешки скомандовал капитан, рассматривая приближающихся марширующих врагов.

Второй залп оказался результативней. Центр и фланги строя поломались. Николай видел, как одна пуля попала в глаз офицеру, идущему с протазаном наперевес, казалось, что его голова лопнула, будто перезрелый арбуз под колесом повозки. Половину черепа снесло вместе с большей частью мозга. Серая слизь выплеснулась на побережье Кривого залива.

Увидел командир рейдеров и то, как пули с легкостью прошивают насквозь тела, словно они бумажные, лишь маленькие алые фонтанчики брызгали в стороны, будто вестники последних секунд жизни.

После второго залпа шведы прошли пару саженей и остановились. Гарцующий перед отрядом майор гаркнул пару команд, и вот первая шеренга моментально заполнилась солдатами из задних рядов. Новая команда, и воины вскинули к плечам мушкеты. Еще один рык, и солдаты одновременно спустили курки: ударил боек, высекая искру, вспыхнул зернистый порох...

Над водной гладью пронесся третий залп, но уже не русский, а шведский. Треск выстрелов...

Рой злых свинцовых ос унесся к люнету, они жужжали словно живые. Хлипкая земляная стена укрепления оказалась слабой преградой против тяжелых мушкетных пуль. Рейдеры, не успевшие присесть, падали на землю. Раненые посылали проклятия в сторону шведов, стонали борющиеся за жизнь воины, а свеи между тем перестроились, и вот уже вторая шеренга приготовилась к залпу.

Рык майора показался рейдерам дьявольским хохотом, такой же противный и ненавистный. Новый рой «ос» унесся к люнету, на сей раз наученные горьким опытом рейдеры выжидали атаку в полуприсяде, но даже таким образом избежать потерь не удалось, десять солдат замертво упали на вытоптанный пол люнета.

Стоило шведам сделать третий залп, как капитан поднялся в полный рост, в правой руке у него блестела сабля, а в левой барабанный пистоль. Точно такое же оружие было у Николая с сержантами. Дожидаться, когда враг подойдет вплотную, Дымов не стал и что есть мочи скомандовал:

– Штыки примкнуть! Огонь без команды! Пли!

Разрозненные выстрелы рейдеров выбили едва ли не полсотни солдат противника, но существенно повлиять на исход сшибки уже не могли. Шведов оставалось все еще больше, чем рейдеров, да к тому же последние были неимоверно уставшими, вялыми. Подобное состояние можно охарактеризовать один словом – хреновое. Как только команды-то еще могли выполнить? Вообще непонятно.

Еще не рассеялся пороховой дым, как со стороны шведов раздался новый залп. Четвертый!

«Как так? Не было же такого никогда!» – неприятно удивился Николай, озираясь по сторонам. Вокруг него пространство внезапно расступилось, никого рядом не было ни справа, ни слева. Ни одного солдата в радиусе полутора саженей. Бросив взгляд на землю, Николай увидел неподвижные тела четырех воинов. Своих воинов.

– Till anfall!^[14]

Хриплый крик шведского командира вывел из секундного ступора Волкова. Николай, тряхнув головой, словно застоявшийся жеребец, оскалившись, резко крутанул клинком перед собой восьмерку и сделал шаг вперед. Но, вспомнив, что у него в руке заряженный пистоль, он поднял его на уровень глаз и, почти не целясь, спустил курок. Свинцовая пуля впилась в тело молоденького солдата, но бегущим на люнет врагам было не до упавших собратьев: они видели перед собой врагов и теперь неслись к проклятым русским, уже собравшим богатую кровавую жатву. Последний залп шведов выкосил почти половину стоящих на ногах рейдеров. Чуть больше семидесяти человек остались стоять на ногах, кто-то пытался судорожно перезарядить фузею, но в большинстве своем воины приготовились подороже продать свои жизни. Один умелец неведомо, каким образом сумел найти огонь для фитиля пехотной гранаты, часто используемой для штурма слабо укрепленных окраинных казарм, а порой и мастерских.

– Давай, Гришка, кидай гостинец, глядишь, пяток паршивцев в землю слягут, – прошептал рядом с держащим гранату рейдером умирающий товарищ, из последних сил стараясь натянуть улыбку на посиневшие губы. Уйти в мир иной с улыбкой он не смог – в последний момент тело выгнуло дугой и изо рта полезли кровавые пузыри, лицо исказила гримаса боли...

– Лови! – что есть мочи крикнул Гриша, кидая гранату с почти прогоревшим фитилем. Секунда и за стеной знатно громыхнуло, ударили по головам алые комья земли, побережье успело впитать себя не мало людской кровушки.

– Братцы, в штыковую! Ура! – закричал Николай ни с того ни с сего.

На его памяти он еще ни разу не совершал подобных безрассудных поступков, раньше ему приходилось посылать солдат в бой, но чтобы самому возглавить его... Боже упаси! Почему тогда сейчас он первым бросился на шведов, подавая пример подчиненным? Может, из-за того, что ни один мужчина не может вечно оглядываться назад и смотреть, как относятся к нему окружающие его люди. Иногда достойный муж должен получить личную порцию адреналина, взглянуть в глаза смерти и поймать-таки зловредную переменчивую птицу Удачу!

Наша жизнь достойна того, чтобы умереть за нее с улыбкой на губах...

– Однако ты сейчас с нами, жив-здоров, как отбились? – удивленно спросил Прохор, мысленно «проигравший» бой от начала и до конца.

И, по его мнению и опыту, победить в нем рейдеры не могли.

– Нам на помощь в последний момент пришли галеры. Признаюсь, что если бы не они, то валяться нам на том берегу бездыханными кулями, слишком много шведов было, – грустно улыбнулся Николай.

– Ладно, друзья, хватит на сегодня воспоминаний, у нас праздник: русская царевна выходит замуж! – легонько хлопнув по столу, я встал с кресла и поправил мундир, пошитый накануне привезенными с собой портными.

– И, правда, чего это мы? Предлагаю тост! За мудрость царя и счастье монаршей семьи! – вставая, поднял наполненный кубок Михаил, с хитринкой глядя на помрачневшего после рассказа Николая.

– Поддерживаю, – поднялся с места Прохор.

– Истину глаголешь, Мишка, – вдруг рассмеялся Волков. – И пусть в веках гремит слава России!

– Ура! – негромко говорю я им, первым поднимая кубок.

– Ура!! – откликнулись друзья, опрокидывая в себя вино.

– Жду вас через полчаса, хоть время еще есть, но стоит сделать небольшой запас.

Они пробурчали нечто одобрительное. Мол, естественно, будем вовремя там, где ты скажешь, государь. Напоследок шутейно пригрозил им небывалой карой за опоздание и не спеша пошел обратно в спальню. Моей ненаглядной царице должно было хватить времени на одевание и доведение наряда до совершенства.

Дорога до резиденции заняла пару минут: толпа, с восходом солнца бывшая невообразимо большой, за эти час-полтора, которые я пробыл у друзей, казалось, увеличилась в два, а то и три раза. Людям было так тесно, что большинство из них могли завидовать селедке в доверху наполненной бочке.

Глядя на приготовления во дворе перед резиденцией, я с улыбкой пошел в царские покои. Застать там царицу уже не смогу, но если повезет, то поиграю с Ярославом или, к примеру, покачаю его на коленях, могу, в конце концов, и просто подурачиться, насладиться спокойным семейным счастьем, коего так не хватает.

– Милый, скоро отъезжаем, поторопись, пожалуйста, – довольная Юля выглянула из окон, откуда доносился радостный смех фрейлин и невесты.

– Конечно, только царевича заберу и выхожу.

«Скоро выезжаем» затянулось на добрый час, за это время я успел поиграть с сыном, встретить друзей и даже перекинуться парой слов с патриархом Иерофаном, прибывшим на церемонию благословить молодоженов от лица русской православной церкви.

Еще с XVI века русские цари заключали браки с лютеранами, отринув католических невест. А раз были прецеденты женитьбы православного на лютеранке, то и выдача замуж православных невест стала возможной. Первой православной христианкой Руси, выданной замуж за лютеранина, стала княжна Мария, племянница Ивана Грозного, одна из дочерей казнённого Владимира Старицкого. В мужья ей был выбран голштинский герцог Магнус фон Озель, брат датского короля Фридриха Второго.

Именно тогда сложилось так, что обряд венчания, состоявшийся в 1573 году, проводили одновременно православные священники и лютеранские пасторы. Были и осложнения с теологическими спорами, вопросами истинного таинства крещения, впрочем, священная братия с давних времен спорила между собой, однако удалось найти компромиссное решение. Вот и получалось, что, не нарушая лютеранского обряда, патриарх вносил православный штрих, подтверждая законность церковной церемонии.

– С Богом, – тихо выдохнул я, вводя в собор царевну. Столь почетная обязанность была и моей тяжкой ношей, ведь я единственный взрослый мужчина в нашей семье.

Ведя Екатерину, я пытался отследить реакцию собравшихся здесь шведских придворных, за русских я не беспокоился, ведь благодаря этой женитьбе мир между двумя странами закреплялся прочнее любых бумажек с печатями и заверениями в вечной дружбе. Однако вон красная рожа злобно смотрит куда-то мимо нас, видимо не желает показывать неприязнь напрямую, поэтому глядит чуть в сторону, будто на какого-то другого. Врешь, скотина! Я-то вижу, какими глазами смотришь на царевну. Тебе не нравится то, что она русская? Да похоже так, ну это поправимо, посидишь в «холодной» годик-другой, глядишь и поумнеешь.

– Прости, сестренка, видно тяжело тебе придется здесь, но иначе я поступить не мог. Прости, родная, своего венценосного брата, – прошептал я про себя.

До кафедры оставалась половина пути, считай с сотню шагов, может, чуть меньше. Драгоценные камни на невесте играли и переливались всеми цветами радуги так, что многие дамы не могли отвести алчные взгляды от них. Они смотрели с неприкрытой завистью на чистейшие изумруды, сапфиры, рубины, у них ведь этого великолепия нет и вряд ли появится в будущем.

Но это все взгляды дам, а мне нужны мужчины. Куда же вы прячете глаза, о влиятельнейшие аристократы?!

Словно в ответ на мой безмолвный крик, из передних рядов выстрелил странный, притягивающий взгляд, необычный, в меру завистливый, в меру восхищенный и безмерно злой. Молодой, не старше двадцати пяти лет дворянин словно выстрелил глазами и сразу скрылся, слился в однообразии безвкусных дорогих одежд расфуфыренных придворных.

До замершего возле кафедры Карла осталось шагов десять, рука двоюродной сестры, лежащая поверх моей, начала дрожать сильнее. Еще немного и дрожь, охватившая царевну, станет заметна.

Девять шагов – слегка сжимаю пухленькую ладонь. Не помогает.

Семь шагов – усиливаю нажим. Боковым зрением замечаю, как в глазах невесты начинает проступать смятение, страх постепенно уходил. Что это с ней? Ведь еще полчаса назад была радостной и счастливой, неужели атмосфера в соборе так подействовала? Не верю, она ведь царских кровей, к подобному психологическому воздействию должна быть привычна.

Три шага – отпускаю руку царевны. Еще бы мгновение, и она бы вскрикнула от боли, но я успел вовремя...

Невеста с трепетом ступила на свое место рядом с королем, как-то странно глядящим на нее, будто она не женщина, будущая супруга, а очередной договор: неприятный, но нужный. Что ж, Карл, ты в чем-то прав.

Прости, сестренка, но так надо...

Глава шведского Синода архиепископ Упсальский ждал короля и царевну за кафедрой, справа и слева от него во множестве стояли в богато украшенных одеждах служки, сзади них выстроился церковный хор. По знаку незаметного ретивого прислужника хор затянул негромкие песнопения. Они не мешали речи архиепископа.

Я стоял рядом с царицей, возле нее замер маленький царевич, он удивленно-заинтересовано смотрел на обряд, второй царевич – Иван остался в резиденции, спокойно посапывал во сне после кормления.

Не мешая венчанию, я украдкой глядел на свою возлюбленную, с трепетом и искренним счастьем взирающую на церемонию. Карие глаза Юли светились неподдельным счастьем за радость других. Пусть она знала, что брак этот всего лишь трезвый расчет двух монархов, ищущих приемлемый вариант замирения, царица в эти минуты верила, что любовь придет к этой паре, не сразу, но придет обязательно, ведь по-другому не может быть.

«Да, любимая, верь и надейся, как бы мне хотелось верить в это», – горько подумалось мне, глядя на едва не скорбное лицо Карла, размышляющего о чем угодно, но только не о стоящей рядом молодой хорошенькой невесте.

Проводящий венчание архиепископ мастерски «вёл» обряд, да так, что патриарх Иерофан удовлетворенно качал головой. Глава шведского Синода сумел расколоть ледяную броню высших аристократов, ушла отчужденность, пропало множество ненавистных взглядов, бросаемых дворянами в сторону русской царевны. Нет, они не исчезли, их стало меньше, много меньше. Даже женщины – самые непримиримые и одиозные враги – и те перестали жечь взглядами спину Екатерины.

Обряд подходил к закономерному завершению, совсем скоро собравшиеся услышат два закономерных долгожданных слова «Да». И после этого останется последний штрих – выдержать праздничный обед без эксцессов. Не ударить в грязь лицом и доказать напыщенным гордецам, что Россия не страна медведей. Россия – страна умельцев, и не важно, в какой области, мы и впрямь страна мастеров на все руки.

Возможно, что я мог бы заметить еще что-нибудь, но венчание закончилось, и под крышей собора были произнесены заветные слова. Белая холеная ладошка царевны, нет теперь уже королевы, легла поверх жилистой обветренной ладони Карла. Хор за спиной архиепископа и его служек затянул нечто торжественное. Гости тут же встали с мест, провожая взглядами жениха и невесту.

По статусу я выходил вместе с царицей и царевичем после молодоженов. Солнце радовало теплыми лучами, на небе ни одного облачка. Погода не подкачала. Справа от меня шла улыбающаяся супруга с Ярославом, все вроде бы замечательно. Задуманное свершилось. Так почему на душе будто кошки скребут?

Да в чем дело?! Немой вопрос едва не слетел с моих губ...

Молодожены между тем спустились к стоящей королевской позолоченной карете, толпа восторженно неистовствовала. А то как же, на улицы уже выкатывали бочки с хмельным, скоро откроются все городские трактиры и до глубокой ночи будут поить желающих дармовым пивом и вином. Сегодня за все выпитое платит казна. Небывалый доселе случай.

Королевские гвардейцы, стоящие в оцеплении, с неудовольствием глядели на сброд, собравшийся возле собора, еще бы, им ведь придется этой ночью немало драк разнимать, а то и самим вступать в стычки с неугомонным мастеровым людом. Подмастерья ведь первыми пойдут искать приключений на хмельную голову, захотят почесать пудовые кулаки о радостные пьяные рожи, дело молодое, в чем-то даже полезное, если оное не доходит до смертоубийства.

Король с королевой еще не дошли до кареты, как вдруг один из солдат упал на мостовую будто подкошенный, завалился на спину, зажимая руками сочащуюся из-под пальцев кровь. Темное пятно быстро расползалось по мундиру, но меня волновало не это. Солдат стоял чуть поодаль от своих товарищей, поэтому упавшего не заметили, а на его месте возник хмурый тип с искривленным страшным шрамом лицом. В руках в него был кавалерийский пистоль, обладающий большой убойной силой на небольшом расстоянии, до двух десятков саженей включительно. А до кареты было и того меньше, дай Бог, чтоб полтора десятка, а то и вовсе дюжина шагов...

– Стрелок! – ору что есть мочи, закрывая собой любимую с ребенком.

На крик тут же отреагировали только мои лейб-гвардейцы, стоящие рядом со шведскими собратьями, но много ближе к входу, чем к оцеплению. Карл недоуменно посмотрел на меня, потом повернул голову в сторону упавшего солдата. Изумленный, он попытался укрыть жену, но не успел – выстрел прогремел, словно гром среди ясного неба.

Я словно в замедленной съемке видел, как летит приплюснутая пуля. Видел, но поделать ничего не мог, воздух вокруг был до невозможности густой, гуще меда и растопленной смолы. Мгновение растянулось до бесконечности. Я вижу, как неистовствует толпа – потерявшее разум людское скопище, нет больше лиц, остались рожи, нет глаз – одни буркала, нет рук – сплошные культи, кривые и омерзительные...

Пуля между тем преодолела большую часть пути. Стрелок целился не в королеву, как подумал я и как решил Карл. Убийца направил пистоль прямо в короля. Я не видел лица Карла, но могу с уверенностью сказать, что он был неприятно удивлен. Не думал король, что, пройдя десятки сражений и не единожды взглянув Костлявой в лицо, он упадет бездыханным кулем под колеса собственной кареты на своей свадьбе.

Судьба-злодейка всегда непредсказуема, ей нет дела до людских планов, человеческого счастья.

Последние сантиметры до тела короля пуля, будто по жестокой шутке неведомого колдуна, в моем восприятии летела с меньшей скоростью; я видел, как она вошла в левую сторону груди, аккурат в сердце. Карл слегка дернулся и начал оседать на брусчатку, из последних сил оттолкнув в сторону молодую жену. Тело короля еще оседало на мостовую, а солдаты оцепления уже бросились к убийце.

Толпа, собравшаяся возле собора, всколыхнулась и забурлила, будто живое человеческое море. Выстрел подстегнул животный человеческий инстинкт, люди в мгновение ока потеряли себя, остались полубезумные взгляды и не менее безумные желания: кинуться прочь, как можно дальше от смерти. На площади началась давка, люди не разбирали, кто куда бежит, падали женщины и старики, умирали в толчее здоровые мужики, не успевшие сгруппироваться и теперь валяющиеся на мостовой, затаптываемые грязными босыми ногами и полусгнившими туфлями бедняков.

Гвардейцы, быстро выстроились в двухшереножный строй и бегом бросились за убийцей, кое-как пробирающимся сквозь людское месиво, активно помогая себе рукоятью пистоля и щедрыми зуботычинами.

– Михаил, выводи всех наших к черту из этого города! Царевну, тьфу королеву Екатерину под охрану и к нам в резиденцию! – не глядя на командира лейб-гвардии, кричу я, склоняясь над бездыханным телом Карла. – Черт!

Положив пальцы на сонную артерию, я попытался нащупать пульс, но его не было. Пуля угодила прямо в сердце.

– Уйди от него, грязный варвар!! – истерично заорала принцесса Элеонора, ее некрасивое лицо стало вовсе уродливым: большой поросячий нос покраснел и пошел пятнами, рыбьи глаза выпучились еще больше, а на губах застыла мерзкая гримаса.

– Следи за своими словами, принцесса! – сжав до боли кулаки, выдавил я сквозь зубы.

– А то что, убивец? Убьешь меня как брата?! – продолжила она, оглядываясь по сторонам, словно спрашивала не у меня, а у собравшихся вокруг нас дворян.

– Ты что несешь, дура? Я-то здесь причем, скорее это тебе надо было беспокоиться, что трон из рук ускользнул, – немного успокаиваясь, небрежно заметил ей.

– Взять его! – взвизгнула Элеонора.

Однако вокруг нас с царицей, царевичем и ошеломленной королевой уже стояли плотным охранным ордером лейб-гвардейцы, к ним присоединились и русские дворяне, прибывшие на церемонию вместе.

– Успокойся, принцесса, мы сейчас уходим, – успокоил я ее.

– Ты убийца! – вновь как заведенная взвизгнула она, тряся пальцами у себя перед лицом.

– Уходим и как можно скорее, – не глядя на истеричку, бросил я собравшимся. – В случае нападения стрелять на поражение, не жалеть никого.

– Но, ваше величество, как же так, это ведь...

– Не знаю, что вы хотите сказать, ваше святейшество, но поверьте, нам не стоит задерживаться здесь, тем более, когда случилось вот это, – раздраженно оборвал я патриарха, махнув рукой на труп короля, который положили в карету и теперь пытались вывезти с площади.

Остаток дня прошел будто в дурном сне, часа два потребовалось королевским войскам, чтобы унять панику, однако поймать убийцу солдаты не смогли, он словно испарился. Истерика принцессы прекратилась, но неприятный осадок остался. Тем более думать сейчас о подписании союзнического договора и речи быть не может, ну не с этой же неадекватной женщиной его подписывать.

Но и это было не единственной проблемой, случилось так, что Екатерина оказалась в двояком положении: и королева, но в то же время и нет, ведь первой брачной ночи не было. Как быть? Этот вопрос архиепископ Упсальский и патриарх пытались решить между собой, но к единому мнению не пришли, решили собрать Синод с участием православных и лютеранских священников. Ну а пока царевна должна была жить поблизости. Для этого выбрали Аландские острова, отошедшие по мирному договору обратно к Швеции.

Решив не нагнетать обстановку, я принял решение покинуть королевство через два дня, аккурат тогда, когда вопросы с шведскими министрами будут окончательно улажены. Требовалось договориться, каким образом шведы будут вывозить своих граждан с финских и прибалтийских земель. В конце концов, приняли решение собрать их вместе в одном из приморских городов и по весне вывезти желающих за счет казны, с дальнейшей оплатой.

Отплывая от шведских берегов на недавно построенном фрегате «Князь Владимир», я с огорчением думал над тем, что как глупо рассчитывать и строить великие планы. Если в собственной стране король не может быть уверен в собственной безопасности...

Очередная задумка осыпалась пеплом сгоревших надежд. Что ж, быть может, тогда и не стоит больше рассчитывать на кого-то еще? Ведь Россия огромна и собственных сил у нее хватит на пару Европ, да и на Азию останется, при условии рационального подхода к делу.

– Милый, неужели опять война? – грустно спросила меня Юля, присев рядом.

– Нет, заинька, Швеции сейчас не до нас, у них проблем выше крыши, если они не образумят новую королеву, то королевство падет, – погладил я по руке царицу. – Эту войну Россия выиграла...

9 мая 1714 года от Р. Х.

Санкт-Петербург

Солоноватые холодные брызги хлестали по борту «Князя Владимира». Я стоял на палубе и наблюдал за тем, как постепенно на горизонте вырастают городские стены и невысокие приземистые шпили дворца светлейшего князя. Где-то там за серыми тусклыми камнями, покрывшимися зеленоватым мхом, вольготно расположились казармы морвитов, Адмиралтейство и Кунсткамера, оставшаяся здесь после смерти Петра Великого. Впрочем, зданий в городе хватало, за одиннадцать лет существования Петербург разросся, даже без существенных вливаний средств со стороны государства. Наверное, сыграло свою роль то, что город Петра постепенно становился центром северо-запада царства, вытеснив недавно захваченную Ригу.

Оглянувшись, я посмотрел на радостные лица соратников и моряков, готовящихся дать шутейный залп со всех орудий в честь долгожданного мира, ожидаемого четырнадцать долгих, кровавых лет. Рядом со мной, счастливо улыбаясь, стояла Юля с Иваном на руках, Ярослав как обычно под присмотром боцмана Ильи лазал по оснастке.

Через полчаса, когда наш фрегат вошел в порт, я дал отмашку, и в утренней тишине громыхнули десятки орудий, следом за «Князем Владимиром» началась общая канонада эскадры. Каждый корабль стрелял до той поры, пока не отдавал швартовые, лишь тогда команда прекращала суетиться возле пушек и бегом собиралась на палубе, ожидая приказа спуститься на землю.

Как только я с семьей сошел на берег, над городом пронесся долгий, протяжный гул десятка литавр и боевых труб. Это на бригантине класса «Гонец», всегда идущей рядом с флагманом, постарались. Молодец, капитан.

Я видел сотни изумленных людей, озирающихся по сторонам. На их лицах застыло изумление, смешанное с неверием в происходящее. Казалось, они безмолвно спрашивали друг друга: «Что это все значит? Скажите нам!»

А в ответ тишина...

Что вы говорите? Мир?!

Мир!!

Радостная весть разлетелась по городу со скоростью урагана. Толпа начала собираться еще возле Троицкой пристани. Сидя в карете, мы видели, как знать старается встать поближе, что духовная, что светская. Кортеж еще только отправился в путь, как толпа радостно загомонила и закричала здравницы, полетели в воздух шапки, кто-то из одиноких кумушек внезапно выбегал из толпы и передавал идущим в сопровождении воинам гостинцы, не забыв прошептать в ушко нежные слова, приглашая на постой.

В Троицком соборе мы отстояли торжественный молебен. А рядом, на Троицкой площади уже приготовили кадки с вином и пивом, поставили крепко сбитое надежное возвышение, куда я взошел сразу после выхода из собора, оставив царицу, радостно смеющуюся вместе со всеми у подножия. Поднимаясь на помост, я видел радостные лица собравшихся, их сияющие всеобщим счастьем глаза и по-детски теплые улыбки. Русский народ опьянял собой.

Озноб, бивший меня последние дни, особенно после того, как мы едва ли не под дулами покинули шведское побережье, наконец прекратился, на душе стало спокойно и счастливо, я выполнил завет отца. И пусть никто не знает моей тайны, но я добился того, о чем мечтал Петр. Ну а тайна так и останется тайной. Моей тяжкой ношей, с которой я и умру. Боже, дай мне сил не сломаться!

Постояв пару секунд, собираясь с мыслями, я еще раз окинул взглядом площадь, запруженную тысячами людей, вздохнул полной грудью и громко, во весь голос сказал:

– Здравствуйте и благодарите Бога, православные, что наконец долгая война, продолжавшаяся четырнадцать лет, закончилась! Всесильный Бог прекратил и даровал нам со Швециею счастливый вечный мир. Радуйтесь, люди, мир пришел на земли русские!

– Испей кваса, государь-батюшка, – сразу поднесла мне ковш с вином царица, с теплой радостью взирающая на меня.

– За вас, люди, пью, за ваше счастье и долгие лета! – кричу в толпу, опрокидывая в себя бодрящий напиток. В глазах слегка прояснилось, шутка ли на ногах со вчерашнего вечера, спал всего пару часов.

Вдруг люди замолчали, но шум стих ненадолго.

– Да здравствует государь! – вразнобой закричали сразу с десяток луженых глоток, здравицу подхватили остальные, и через мгновение вся площадь кричала кто со слезами радости на глазах, кто со счастливой искренней улыбкой.

Перехватывая эстафету площади, с крепости громыхнули пушки, полки, поставленные на площади, дружно палили холостыми зарядами в белый свет. А по городу с известиями о мире начали ездить две дюжины драгун с белыми перевязями через плечо, лавровыми ветвями и знаменами, у каждой дюжины спереди ехали два трубача. Этот день должен запомниться всем надолго, а лучше навсегда, чтобы всякий участвовавший мог в старости рассказывать внукам о том, как видел великий всеобщий праздник.

Великая Северная война завершилась!

Что она дала патриархальной России? Многое, очень многое русский народ принял от окружающего мира, как хорошее, так и плохое, но это было необходимо нашему народу. Ведь любая страна сравнима с отдельным человеком, ей требуется покинуть узкую местечковую сферу обитания и разными путями искать знаний: о мире, народах, истории и многое другое, о чем нельзя узнать, сидя на одном месте. И чем шире круг общения, тем богаче результаты.

Именно поэтому жизнь народов всегда поделена на эпохи, неразрывно связанные с отдельными личностями, ведущими людей за собой. В древности силой оружия соединялись народы, ярчайшим примером этого является Александр Македонский, собравший в один кулак западную и восточную цивилизации.

Для России Петр, что Александр для Македонии, только намного умнее и дальновиднее, не стремящийся к мировой гегемонии, но в то же время осознающий важность и ценность Русского царства для остального мира. Дальновидный правитель, иногда позволяющий себе топорно работать как в прямом, так и переносном смысле. Но как бы там ни было, роль Русского царства в этой почти пятнадцатилетней войне была исключительна, и не только на востоке Европы, но и в ее центре.

Сидя сейчас за праздничным столом, слушая восхваления и здравницы, поневоле мыслями возвращаешься к прошедшим годам, к тому, с чего начиналось и как это начиналось: древние фузеи с опорой на бердыше и мастеровым воинством, больше привыкшим к труду, чем к службе. Да, встряска была необходима не столько простому люду, сколько едва не заплесневелым замшелым, мешающим расти вширь иглубь традициям! Но Петр не увидел за шорами европеизации скрытой угрозы для наших людей, он пытался привить им культуру чуждую и противоестественную, от которой больше неприязни и коварства, чем пользы. Но силен русский дух, его просто так на раз не вытравить!

Наблюдая за искренним весельем народа, я понял, почему наши люди всегда находят толику тепла для чужеземцев. Русский человек никогда не был спесив и надменен, он всегда старался помочь ближним. Часто раньше я спрашивал себя, почему так, ведь не будь мы такими добрыми, то половина мира давно бы лежала у наших ног, а вторая половина ежеминутно молилась Богу о том, чтобы русские полки не развернули знамена и не начали грозный непобедимый марш по их землям. Но вот, наконец, ответ получен! И не где-то там, в Кремле, сидя за толмутами древних, и не на очередном квартальном Царском Совете... Ответ получен здесь, во время всенародного праздника, он прост, как и все гениальное.

Русские люди уже давным-давно имеют все, что нужно для счастливой жизни, им не жалко поделиться счастливой улыбкой и искренней радостью, никто из них не попросит за человеческие чувства платы.

«Ведь все мы братья, славяне», – с веселой грустью подумал я, целуя в сахарные уста царицу.

Как бы там ни было, эта война окончилась действительно блистательным миром для России! Пусть молчит Европа, ведь теперь на политической арене мира появился новый игрок: молодой, полный сил и энергии. Напряженные усилия, тяжелые жертвы были вознаграждены небывалой славой и неожиданной выгодой. Труд сотен тысяч русских людей не пропал даром и был блистательно оправдан. Великий народ оказался достоин своих великих предков!

Вместо эпилога

Август 1714 года от Р. Х.

Священная Римская империя. Сатмар

В небольшом захолустном городке на окраине владений Габсбургов занималось зарево рассвета. Необычайно яркого – алого.

Никто в городе не знал, что в доме бургомистра Хальна Твинера, внезапно уехавшего на полмесяца в свое поместье, уже неделю жили три иностранца: датчанин, саксонец и англичанин. К ним каждый день приезжал австриец. То, о чем они говорили, было секретно, недаром возле дома, окруженного трехметровых каменным забором, постоянно ходили два-три усиленных городских патруля. Никто и ничто не должны знать, о чем беседуют этот квартет.

– Уважаемый сэр Уолтер, вы в который раз говорите нам о том, что король поможет нам, но будет ли у него поддержка Палаты лордов и общин? Извините, но все заверения, данные лично вами, не имеют никакой силы, при всем нашем уважении лично к вам, – хитро улыбаясь, спросил датский дипломат англичанина, сидящего напротив него.

– Вам недостаточно слова джентльмена, граф? – прищурившись, напрямую спросил датчанина барон Тисмар, успевший проявить себя на дипломатическом поприще в Утрехте и Париже, где едва не добился подписания сепаратного мирного договора с Людовиком.

– Что вы, уважаемый барон, для меня ваше слово неоспоримо, но вот для моего короля оно вряд ли что-то значит, как и мое слово для вашего, – белозубо улыбнулся Иохан граф Кальмаре.

На пикировку барон никак не отреагировал, да и чего скрывать, ведь хитрый датчанин ударил по больному месту. Ответить нечего, прав граф, чтоб его! Король у англичан не рыба и не мясо, он даже английского не знает, паршивый немецкий князек, бывший полусотенным претендентом на трон еще пару лет назад, вдруг по прихоти лордов взлетевший буквально до небес.

Георг Ганноверский вовсе не интересовался делами острова, он заботился только о личных материковых владениях.

Получив корону, он первым делом начал искать возможность увеличить родовые земли. При всей пассивности князек, ставший по воле английских политических кругов королем, в этом вопросе проявил ослиное упрямство. Его не волновали ни война с Францией и Испанией, ни нехватка судов для блокирования шведских портов на Балтийском море. Георг в свои 54 года был на редкость недальновидным и глупым правителем, что демонстрировал едва ли не каждый день собственным придворным. Его кукольные германские «имперские» владения были для него всем, но для Англии они оставались клочком земли, убыточным к тому же.

И все же, как бы не был ничтожен монарх, ему удалось продавить идею. Поэтому блажь короля, в конечном счете, была удовлетворена, но опять же исключительно для того, чтобы сколотить коалицию против набирающей мощь России.

Между тем австриец – полковник Альбрехт Клюнийский, верный сторонник принца Евгения – почти не разговаривал и открывал рот, только если его напрямую о чем-то спрашивали. Саксонец же – фаворит Августа Сильного, герцог Мориц Вильгельм Заксен Цайц – старался участвовать в обсуждении любой мелочи. Однако сейчас он молчал, следуя примеру полковника. Тема, выбранная датчанином, оказалась настолько скользкая, что в открытую обвинять барона во лжи герцог не решился. Хотя случаи несоблюдения договора и открытого предательства со стороны Туманного Альбиона уже были и не единожды.

– А что скажут нам будущие союзники? – перевел разговор в новое русло барон, не замечая, как датчанин прячет победную ухмылку за хрустальным бокалом сухого белого вина.

– Центральная часть царства нам недоступна, однако украиные земли могут помочь, есть немало недовольных новыми порядками...

– Куда уж без них, – вдруг засмеялся Альбрехт Клюнийский, перебивая саксонца. – А спорим, дорогой герцог, что я даже знаю, о ком идет речь?

– Отчего же? Мне было бы интересно узнать, – пожал плечами фаворит Августа.

– О запорожцах да о левобережных казаках, они всегда недовольны, кто бы там не правил: поляки или русские. Натура у людей такая.

– Хоть речь идет об украинных землях России, но разговор сейчас не о рядовых казаках, а о персонах, стоящих наверху их иерархической лестницы, – победно усмехнулся герцог. Мол, сиди и молчи, солдафон, раз уж интеллектом не блещешь, а о буйном нраве казачества не знает разве что дикарь в Африке.

Правда про себя саксонец добавил, что не все казаки были готовы предать царя, многие гнали взашей распространителей прокламаций запорожцев, впервые за долгие годы раздолья и разбойничьей вольницы почувствовавших на собственной шее крепость законов царства. С присоединением Запорожья к России прекратились набеги на кочевников и поляков.

Огромное разбойное логовище не желало мириться с новыми порядками. Часть казачества открыто бунтовала, не желая давать новую присягу царю, тем более что командиры с принятием оной приравнивались к дворянам-великороссам, простые казаки оставались свободными и независимыми служивыми людьми, не платящими податей и прямых налогов в обмен на привычную и нужную казачью службу.

– Ну, так кто же решился предать царя? – нетерпеливо спросил граф Кальмаре.

– Господа, вы знаете, что после предательства Мазепы вера гетманскому слову истаяла как туман на заутрене, – начал издалека герцог, но, видя, что его собеседники не проявили желаемого интереса, мысленно чертыхнулся и постарался как можно быстрее и информативней донести до них сложившуюся обстановку. – Сейчас гетманом избран Скоропадский, человек слабый, не могущий определиться с собственной позицией по отношению к царю.

– Глупость, уж про казаков мы наслышаны достаточно, они всю войну исправно несли службу, если бы они в смятении были, то подобного бы не было, – возразил граф.

– Рядовые казаки, может, и несли, но мы говорим о командирах, стоящих выше тысяч и тысяч воинов, – отмахнулся герцог, не желая продолжать бессмысленную с его точки зрения дискуссию. – Нынешний гетман, желая угодить всем, на самом деле не угождал никому. Я достоверно знаю, что в Малороссии постоянно жалуются на него, и в то же время в Москве знают, что он многое дозволяет казакам в ущерб царским интересам.

– Так почему его не сменят? Говорят, что молодой царь скор на решения, ссыльных и опальных за последние годы набралось немало, – удивился молчавший до этого полковник.

– Во время войны смена гетмана могла плохо повлиять на отношения с казачеством, все-таки выбирали его по традиции. Сейчас же, когда две войны закончены, возможны перестановки, у царя не один десяток полков высвободился, в случае нужды может их направить туда, чтобы приструнить зарвавшуюся вольницу. Это Скоропадский понимает как никто другой, ему уже из Москвы не одно письмо с царским неудовольствием пришло.

– А откуда это известно? – поинтересовался датчанин, отпивая из бокала вино.

Отвечать на вопрос герцог не стал, лишь пожал плечами. Ну не станет же он говорить, что люди гетмана сами вышли на него и буквально принудили начать разговор о восстании против царя. Понимали казаки-предатели, что сил у них мало, они даже без царских линейных войск могут проиграть своим же собратьям, не предавшим государя и не нарушившим присяги.

– Но вы, герцог, не сказали главного, – как бы невзначай заметил барон Тисмар.

– Чего именно?

– Как поведет себя шляхта, выступи Август против России, ведь в последнее время его репутация на польских землях сильно подпорчена? – спросил англичанин.

– Польское войско пойдет вместе с саксонским, – твердо заверил собеседников герцог, стиснув зубы.

«Чертов сноб! Чтоб у твоего коня нога подвернулась», – зло подумал саксонец, натягивая на лицо приторную улыбку. Все же курфюрст поставил перед ним четкую задачу: «добиться заключения союзного договора любым путем».

– Хорошо, – удовлетворенно сказал барон Тисмар.

– Слово сказано, герцог, – заметил цесарский полковник.

Только граф Кальмаре ничего не сказал, ему на мгновение почудилось, будто планируемая затея не может окончиться ничем хорошим. Откуда появилась мимолетная мысль, датчанин не знал, возможно, проснулась дремавшая до поры до времени интуиция. Однако граф не стал прислушиваться к внутреннему «я», он предпочел выждать окончательного решения собравшихся и только после этого дать ответ за Датское королевство.

Удивительные дела порой творятся в захолустных городах империй: где-то погибают монархи и цари, в других рождаются будущие великие смутьяны. Мир иногда пробуждается от спячки, словно молодой лев, укушенный назойливой мухой: сильный, злой и ужасно голодный.

Европа, сбросившая оковы французской гегемонии, пробуждалась. Молодые государства и старые державы увеличивали полки с маниакальным упорством, будто боялись того, что не успеют вовремя отхватить кусочек чужого могущества, щедро раздариваемого богатыми областями и целыми провинциями.

Однако Французское королевство, вышедшее из войны с немалыми потерями, сохранило материковые границы почти нетронутыми, и пусть ему пришлось отдать пару восточных графств: Гелдерн и Нефшатель, этот мир удалось заключить исключительно благодаря славе короля-солнца. Сейчас уже неизвестно, куда повернуло бы колесо Фортуны в долгой, изнуряющей войне.

Против Великобритании, Священной Римской империи и Голландии осталось в меньшинстве полуразоренное гражданской войной Испанское королевство. За четырнадцать лет непрерывной войны оно потеряло владения в Италии, оккупирована Сицилия, морские караваны гибли под пушками англичан и голландцев...

И все-таки Филипп Испанский смог выжать максимум из сложившейся ситуации. Ведь Габсбурги, получившие желанные земли, сразу вывели войска с земель союзников, отозвали куцые флоты для защиты значительно увеличившегося побережья. Голландия вдруг прекратила атаки на испанские суда. Мало кто знал, кто способствовал внезапному примирению недавних заклятых противников. Имя ему – Андрей Артамонович Матвеев. Именно он занимался тем, чтобы Швеции в свое временя не оказывали помощь ни Англия, ни Голландия.

Обладая недюжими дипломатическими способностями и кипучей энергией, Андрей Артамонович начал претворять в жизнь замысел государя о выведении Голландии из войны за Испанское наследство с территориальным прибытком в обмен на сепаратный мирный договор. Нельзя сказать, что подобная идея пришлась по душе испанскому послу в Москве. Однако князь Челлемаре, опытный царедворец и политик, смог правильно оценить задумку Алексея Второго и почти сразу отправил курьера к своему сюзерену. Ответ пришел довольно быстро – через два месяца. Филипп согласился с тем, чтобы признать за Штатами испанские земли в обмен на мир.

Таким образом, Испания, брошенная французами против превосходящих врагов, постепенно выправляла ситуацию с пользой для себя: уже отбит Гибралтар, потеснили союзных Туманному Альбиону португальцев, а десант английской эскадры умылся кровавыми слезами, не сумев закрепиться на западном побережье.

Стоящее на краю гибели королевство сумело избежать полного краха, и вот по прошествии пары лет первый министр Филиппа Испанского – Джулио Альбирони – с блеском заключил мирный договор с Англией. Пусть по нему Испания потеряла ряд колоний, но главное, ей удалось сохранить основной резерв богатств и людей. Флот и армия без лишней спешки формировались заново. Королевство, пережившее голод и разруху, восставало из пепла гибельного разорения обновленным, но еще недостаточно сильным для противостояния нескольким державам одновременно. Шаткий мир с морскими властителями оказался как нельзя кстати.

Минуло полгода с момента выхода из войны с Испанией большинства стран-соперниц, только Священная Римская империя оставалась непреклонной и продолжала оккупировать итальянские владения королевства. Предложенные земли двух третей «сапога» империи показалось недостаточно, ей хотелось большего. Желание похвальное. Особенно когда подкреплено многочисленными полками, способными отстоять право владения.

Габсбурги, казалось, забыли о тлеющем костре войны с Испанией, император намеревался воспользоваться моментом и, наконец, уничтожить одним ударом славянскую угрозу. Только высшие венские сановники могли знать о том, что в венгерских областях империи и их восточных соседях уже не первый год идет брожение в людских умах. Славянские народы, задыхавшиеся от гнета австрийских аристократов, видели в набирающей мощь России единственное спасение. Ничто так не способствует поднятию духа, как победы, не важно где: на земле, в кулуарах или на море. Сила всегда остается...

– Думаю, все решено, господа? Нам следует передать государям общее согласие о выступлении против России единым фронтом? – напрямую спросил собравшихся барон Тисмар.

Его собеседники, подумав немного, синхронно кивнули. Многодневные переговоры подошли к концу. Оставалось только решить, когда и где будут начаты боевые действия, нужно определиться с первоочередными целями для армии и флота. Но все это уже не волновало дипломатов, главное, что каждый из них выполнил свою миссию. Заниматься проработкой плана в ближайшее время будут совершенно другие люди, сведущие в этом много больше, нежели собравшиеся посланники.

Разговор квартета закончился поздним вечером, когда за окном собралась большая туча, идущая с востока на запад. Яркие вспышки молний пугали безграмотных сервов и животных. Вдалеке тяжело громыхнуло, витражное стекло слабо завибрировало.

– Нам пора, господа, – напоследок заметил датчанин, натягивая на голову широкую дорожную шляпу.

– Приятного пути, – ни к кому не обращаясь, усмехнулся барон и вышел прочь из дома. Дожидавшаяся его карета подкатила к ступенькам, и услужливый возничий зайцем метнулся к ажурной дверце, распахнул её и аккуратно прикрыл после того, как барон забрался внутрь.

Через пару минут на крыши домов обрушился мощный поток ледяного ливня. Гроза бушевала так неистово, словно сама мать-природа предупреждала неразумных чад о грядущих великих переменах. Но разве дети слушают родителей?

В очередной раз люди отмахнулись от предостережения свыше. Что ж, значит, им пора взрослеть по-иному, набивая обидные шишки и разбивая в кровь носы...

Приложение

Пролог

Март 1715 года от Р. Х.

Вроцлав

Чем знаменита Силезия? Кроме того, что на нее претендуют по династическим и этническим законам сразу несколько государств... О таком пустяке, как селитряные залежи, мы умолчим. Ну право, кому они нужны.

Много битв и сражений пришлось стерпеть и забыть этим землям, тысячи и тысячи воинов прошли через них: кто-то грабил и убивал, кто-то защищал, а некоторые вовсе уходили прочь – искать счастья в спокойных краях. Случалось – находили.

Однако в эту весну, наверное, впервые за долгие годы в местечке недалеко от Вроцлава собиралась армия не для того, чтобы жечь и убивать. Они шли освобождать диких московитов от гнета их царя, почему-то решившего примерить на себя венец императора.

Хотя простым воинам на пояснения политиков было плевать, потому как главное для европейского солдата – возможность пограбить. А уж добра в Русском царстве много, об этом каждый ребенок ведает, так что к регулярной армии с радостью присоединились многочисленные отряды наемников. Кого только среди них не было! Вон возле рощи видны штандарты «Свирепых котов» капитана Гильермо Тореса, а чуть поодаль чернеет стяг «Мрачных» нелюдимого швейцарца Ганта Ждара. Да всех и не перечислить, их столько собралось всласть пограбить и да пустить красного петуха, что можно второй фронт открывать. Опытные наемники чувствовали, что на сей раз повеселятся до одури.

Ну а командующий армией – австрийский принц Евгений Савойский – их в этом не переубеждал. Он делал ставку на псов войны только в первом сражении против московитов. Ну а тех, кто останется, можно будет пустить дальше, сеять смерть и разрушение в городах и весях схизматиков.

Евгений Савойский воевал там, куда посылал его император. И надо заметить, воевал знатно! Великий полководец, достойный почитания и всяческого уважения, об этом можно говорить прямо, и мало кто осмелится оспорить данное утверждение.

Но на одних воинских талантах Евгений далеко бы не ушел. Он обладал тонким чутьем на политическую ситуацию, причем играл в кулуарных закутках Священной Римской империи с не меньшим успехом, нежели выигрывал битвы. Да и сражения он начинал только после того, как изучит противника внимательнейшим образом.

Поэтому приказ Карла VI возглавить союзническую армию в войне против России привел его в некоторое замешательство. Причин для подобного шага царь не давал, наоборот, выступал здравым правителем, стараясь вести торговые дела с империей, причем не абы как, а с постоянно увеличивающимся оборотом. Тем более что сам принц Евгений имел некоторый гешефт с нескольких постоянных поставок русских торговцев.

Однако приказ есть приказ, и вот под его началом полки имперцев, поляков, саксонцев и множество наемников. Евгений, верный собственным принципам, подошел к будущей кампании с должным пиететом, и то, что он узнал за несколько месяцев хаотичных сборов, не улучшило ему настроения.

Он не был бы самим собой, если бы позволил слухам зашорить свой взгляд на реальность. Принц Евгений верил фактам, пусть порой искаженным, но он вообще считал, что проверенная информация на войне столь же редка, как девственность у портовой шлюхи. В россказни о том, что по русским городам гуляют медведи, а летом стоят жуткие морозы, Евгений отметал прочь, благо успел пообщаться с умными людьми. Правда в то, что примитивные формирования, именуемые стрельцами, канули в прошлое и на смену им пришли полки, не уступающие выучкой европейским, поверил сразу. Увы, но итоги недавней войны шведов и русских доказали это наглядно.

Война ожидалась сложной, тем более что союзники доверия не внушали: о гонористых шляхтичах и «храбрых» саксонцах давно ходят легенды, одна краше другой. И все же, как бы ни было – он в первую очередь подданный австрийской короны и только потом предприимчивый политик. Времена всестороннего разврата еще не наступили, и деньги решали пусть и многое, но отнюдь не все.

– Господин, карета готова. Прикажете подать? – к замершему за рабочим столом командующему подошел седовласый камердинер – лощеный, с учтивым выражением на лице и безмерно преданный. Когда-то он был сержантом в полку молодого Евгения.

Арден Грацик встретил будущего полководца в тридцать семь и с тех пор не расставался с ним, связав свою судьбу с принцем. Много воды утекло с первой встречи: битвы, ночевки под ливнем, морозы, бури и многое другое. А когда турецкий ятаган на венгерских просторах все же достал сержанта Грацика, Евгений не бросил верного солдата и оставил прихрамывающего воина подле себя помощником...

Войска частично оставались подле города, однако некоторые полки уже выдвинулись к Польскому королевству, где им предстояло пройти по свободному пути до самого Смоленска. План, конечно, далек от идеального, но даже Евгений признавал, что, если удастся реализовать хотя бы половину намеченного, царю придется туго: здесь и житницу отсечешь и некоторые фактории заблокируешь. Ну а его военный гений придумает, как этого добиться. Тем более что на южном – самом ожидаемом – направлении удара по недавно обретенным княжествам русские собрали немало войск и увести их не смогут – без дубинки османы мигом забудут про все мирные договоры. Так что без сомнений – русская армия ослаблена донельзя!

– Да, Арден, нам пора. Предупреди Юргена, чтоб взял больше солдат для эскорта, все-таки к наемникам едем. Командиры у них хоть и здравые, но как бы чего плохого не случилось.

– Будет исполнено, – кивнул камердинер, выходя из комнаты.

В самом Вроцлаве остановились лишь старшие офицеры союзников, все наемники обитали далеко за пределами города: в поселках, деревнях или вовсе на пустырях. В зависимости от числа бойцов и известности. В их кругу эти два параметра играли самую значимую роль. Первый показывал, насколько хорош командир как лидер, а второй обрисовывал ситуацию с дисциплиной, успехом, преданностью нанимателю и еще кучей разной мелочи, о которой полезно знать каждому понимающему полководцу. И сейчас Евгений Савойский ехал на встречу с одиннадцатью из них. В трактире «Чистый гусь» к этому времени собрались самые именитые вольные командиры, готовые не только выслушать нанимателя, но и поставить свои условия. Благо ситуация способствовала.

Принц Савойский не отказывался от маленьких уступок, он вообще редко конфликтовал с солдатами без повода. Каждого из них он стремился привязать к себе душевно, так, чтобы человек при случае закрыл его собой, умер за него с улыбкой на губах.

Евгений наносил последние штрихи на полотно будущей войны...

Глава 1

Конец марта 1715 года от Р. Х.

Москва

Когда-то давно, в бытность курсантом, я думал, что в эпоху просвещения люди были человечнее и добрее, даже как-то поспорил с преподавателем истории по этому поводу – думал, это цивилизация развращает. Оказывается, нет. Люди не меняются, они и тысячу лет назад и через сто веков будут такими же. Это их природа. И отличие в них будет исключительно в одежде да количестве усваиваемой информации.

К чему этот разговор? Все просто – прошло уже три часа с момента начала заседания Совета, а ничего кроме пустословия не слышу, а ведь каждый из здесь присутствующих предупрежден о том, что будет за растрату времени.

Что ж, видно не поняли. Придется учить. Встаю с трона и тихо ухожу в боковую дверь. Заседающие ошеломленно замерли, тишина образовалась такая, что впору нарочито бросить на пол кубок или тарелку. Неприятная тишина – мрачная.

Между тем я внимания ни на кого не обратил, даже на патриарха Иерофана, спокойно ушел и дал команду гвардейцам-охранителям никого не выпускать, вплоть до отмены приказа. Богатыри, кровь с молоком, выдрессированные Михаилом Нарушкиным, так что впору плакаты писать. Парадную дверь закрыли, а следом и две боковые – мало ли кто из думцев решит отлучиться. Из всех собравшихся это право есть только у патриарха, и он по моей вчерашней подсказке об этом знает, как и то, что я намеренно дал первыми говорить самым глупым представителям.

Ничего, именитым людям полезно посидеть взаперти, обсудить что да как, а может, и пар выпустить, а то расслабились они. Батюшки на них нет, он-то уж точно бы тростью отходил так, что только лбы и спины трещали.

А у меня есть дела поважней. Письма от доверенных людей прочесть, обмозговать пару проектов, да с Ярославом пообщаться, жаль Иван маловат еще, а то и с ним бы поболтал.

До кабинета я дошел по трем коридорам, минуя посты лейб-гвардии, многочисленные светлицы, закоулки и закутки. Дверь передо мной открыл сержант Карпов – парень смышленый, с авантюрной жилкой, но при этом дисциплинированный. Из мелкого дворянского рода, получившего надел при моем батюшке. Он же, старший в двойке, передал завязанные бечевкой письма. Стопа изрядная, кто-то в этот раз не пожалел бумаги.

Войдя в комнату, не слишком большую, но и не маленькую, я привычно ощутил на себе кустистый взгляд Иоанна Васильевича, кречетом взирающего на нынешнего царя, а затем, чуть сместившись в сторону, ощутил на себе взгляд родного отца: давящий, сминающий словно прессом, угнетающий. Но я к этому привык – все же не зря портреты вешал именно так. Люди, что приходят сюда, чувствуют давление куда сильнее меня, я ведь уже привыкший...

– Так, с чего же начнем? Пожалуй, не будем изменять практике и разложим в порядке очередности.

Сразу видно, что корреспонденцией занимался Никифор, вон на каждом письме в правом верхнем углу цветная пометка: зеленая, желтая или красная, так сказать, от общих вопросов, не требующих спешки, и заканчивая срочными депешами, где реагировать необходимо мгновенно и промедление смерти подобно. И что самое интересное, у него ведь всегда получается угадывать «срочность» послания, а в сами конверты старик не заглядывает, однако выяснять маленькую тайну обер-камердинера я не стану, пусть это так и останется для меня маленьким приятным сюрпризом.

Экстренных писем сегодня оказалось два: с одной стороны, мало, а с другой – очень много, корреспонденция-то считай каждый день приходит. Вскрываю сразу оба, я хоть и не Юлий Цезарь, но определить общее настроение послания способен с первых строк, благо служивый народ и чиновники вместе с ними отучились велеречиво писать о действительно важных событиях. Князь-кесарь отучил, вместе со своими берложниками.

И так, что мы имеем. Первое письмо – новости с европейских равнин, не сказать что неожиданные, но неприятные – я до последнего надеялся на то, что датчане с саксонцами одумаются, ан нет, все же учудили с австрийцами в компании. Ладно, это неприятно, но не катастрофично. Теперь перейдем ко второму посланию.

Так... ага... вот уже интереснее...

Тру в предвкушении ладони. Весть добрая, я бы даже сказал чудесная! Передо мной отчет экспедиции Юрия Долохова, одного из мелкопоместных дворян в третьем поколении, спрашивающего позволения в десятом году на поход в Сибирь на поиски богатых руд. Да-да, после открытий на Яике и Енисее, да куцых, но близких уральских жил народ зашевелился и с небывалой энергией принялся вступать с государем в концессии. И вот наконец зримый результат – новая жила золота! А если верить словам Долохова, то крайне богатая. Так-так, просит охрану прислать да людей побольше. Это можно, а заодно и инспекторов послать, пусть остальных гавриков поищут, а то ведь карты-то в ту сторону семеро брали, а напомнил о себе только один. Конечно, есть вероятность того, что остальные еле концы с концами сводят, но что-то мало я в это верю. Нужна проверка.

Вдруг я почувствовал, как кольнуло сердце, не сильно так, предупреждающе. Вздохнул поглубже, уф-ф, вроде отпустило. Старею?

– Государь! Государь!

Дверь в кабинет отворилась, порог переступил Никифор: лицо красное как свекла, губы трясутся, руки хватают полы кафтана, будто живут собственной жизнью.

– Что это с тобой? – удивляюсь столь странному поведению обер-камердинера.

– Пожар! – выдохнул он.

– И?..

– Слободские горят, того и гляди, пламя дальше пойдет...

В голове мгновенно появилась карта Москвы со всеми улицами и закутками. Появилась дикая мысль – дать половине города сгореть и на пепелище воздвигнуть те широкие проспекты, о которых мечтал с первого посещения столицы. Не я ли сетовал на то, что перестройка обойдется слишком дорого, а тут вон отличная возможность. Людей жалко, конечно, но ведь государственные дела важней...

Тьфу! Что за чушь лезет в голову?!

– Всех на разбор домов возле пожаров, всю утварь вытаскивать. Приказ по всем полкам!

– Будет сделано, ваше величество, – Никифор вылетел из кабинета, оповещать всех кого должно.

Жаль, окон нет, глянуть бы, насколько все серьезно. Хотя можно передохнуть, оторваться от дел на полчасика, авось бумаги не исчезнут.

Часом позже

Я впервые воочию наблюдал за тем, чего на Руси опасались больше всего. Черные маслянистые клубы дыма низко стелились над крышами домов, будто обволакивали будущие жертвы, готовили их к сожжению.

А когда порывы ветра сгоняли часть дыма, очевидцам открывалась ало-оранжевая картина горящих подворий. Треск рушащихся домов слышен даже здесь, по улицам, прочь от пожара, течет людская река с телегами, тягловым скотом и скарбом. Плакали дети, рыдали женщины, мужчин в людской реке было мало, в основном старики или совсем маленькие ребята. Все остальные разбирали дома рядом с пожаром, раскатывали бревна, оставляя как можно больше свободного места, поливали землю рядом с огнем, сбивали упавшие рядом с домами угли и истово молились Богу, дабы ниспослал дождь.

По всему городу били колокола, из казарм к охваченным огнем улочкам бежали солдаты с баграми, топорами, лопатами и ведрами. Порой слышался пожарный свисток, но этой братии было до безобразия мало – не развита на Руси эта служба, хотя если сравнить с Европой, то мы впереди планеты всей!

Часа два я наблюдал за борьбой со стихией, ненавязчивые просьбы Никифора перебраться в загородную резиденцию столь же ненавязчиво отвергал. Я-то, в отличие от старика, видел, что люди побеждают, и пусть разрушений много – пламя дальше Слободы не уйдет, да и там особо не развернется – вовремя дома раскатывать стали.

Что ж, видно не судьба Москве выгореть, все-таки не 1812 год, пьяных французов не видать...

Пожар к ночи локализовали, но тушить уже охваченные пламенем строения даже не пытались – бесполезно, лишь рядом с огромным костром поливали землю водой, да затаптывали-засыпали падающие возле целых домов угли.

Под приглядом берложников и солдат людей, потерявших жилье, селили за стенами в пустующих казармах полков, ушедших в конце прошлого лета на южную границу с Османской империей. А те, что базировались там с последней войны, ушли в глубь центральных земель на пополнение и переподготовку. Увы, но, когда треть полка выбито, говорить о слаженности бессмысленно – это понимает даже самый тугодумный командир.

Куда девать погорельцев голова города знал – благо еще с первого года создания пожарной службы большую часть насущных вопросов решили. Да и в казне города обязательно под такие дела некий запасец имелся. Зря, что ли, жители тягло за проживание несут?

Так что в любом случае за жертв стихии я не беспокоился – на первое время кров, пища будет, а там общины помогут. Русские люди этого времени самобытны и дружны, своих в беде не бросают. Это ведь не моя прошлая Россия с жизненным принципом «каждый сам за себя».

Поэтому, когда укладывался спать подле царевны, ближе к полуночи, в голове мелькали мысли не о случившейся трагедии, а о куда большей проблеме – надвигающейся войне...

2 апреля 1715 года.

Дания. Порт Сандермор

Издавна, еще во времена первых шхун, люди стремились обезопасить места размещения плавсредств. Ими предпринимались самые разные методы: от натягивания цепей над морской гладью и до постройки мощных крепостей на побережье. Порты всегда стремились защитить особо, так, чтобы враг при всем желании не смог бы войти в него, а если все-таки вошел, то чтоб не десантировался и не ушел безнаказанным. Сандермор хоть и не выделялся на фоне более крупных собратьев большой грузопроходимостью, однако обладал крепким фортом, с двумя батареями по два десятка орудий и гарнизоном в две сотни солдат, свободно защищающих порт от посягательств противника. Тем самым давая союзным кораблям надежный тыл даже в самое трудное время.

Русские корабли, имеющие разрешение на обслуживание в датских портах, пользовались этим с особым энтузиазмом. Что бы ни говорили на континенте о Большой воде, островные народы все равно знают больше и относятся к кораблям лучше, правда, когда есть на то причины. Для обработки русских кораблей у датчан причина была – капитаны платили звонкой монетой! Что для множества безработных было манной небесной. Все же Датское королевство не баловало своих граждан деньгами, скорее наоборот – частенько солдаты отбирали последнее, «для нужд государства и во благо Отечества».

Первое время простые работяги мирились с подобным подходом, но постепенно начали раздражаться все больше и больше. На островах нередко особо наглых солдат находили в лесках, заколотых вилами или с перерезанным горлом, как у скотины. Конечно, после каждого случая армейцы наводили немало шороху, вешали первых попавшихся «виновных», и на некоторое время все возвращалось на круги своя. Вот только с каждым годом период спокойствия продолжался все меньше и меньше...

В русском флоте с некоторых пор появилось немало кораблей среднего класса – фрегатов, способных при случае в тройке потягаться даже с линкором, а то и парой, благо вооружение позволяло, да и опыта с каждым годом моряки набирали все больше. Однако кроме них хватало и других кораблей, классом попроще, меньше тоннажем, с небольшим числом пушек и команды. Одним из таких судов был флейт «Красотка».

Этот корабль обладал двадцатью орудиями старого образца и командой в сорок три человека. Задачи перед ним ставились важные и без всякого сомнения специфичные – флейт был почтовым судном Балтийского флота!

Многие могут сказать, что данный тип корабля не годится для скоростных переходов, и будут по-своему правы. Вот только эти люди не учитывают одной вещи – депеши, доставляемые на этом судне, порой бывают из таких далей, что впору дивиться, как собственно вообще оказались на небольшом в общем-то корабле.

Впрочем, о том, что этот корабль принадлежит военному флоту, знали немногие, ведь он ходил чаще под прикрытием мальтийского флага, да к тому же груженный под самую ватерлинию. Ну а как иначе, если по всем бумагам флейт «Красотка» – торговое судно, принадлежащее мальтийской конторе «Фураос и сыновья», и судно сдается в аренду капитану Варгу Кронусу. Легенда, конечно, была так себе, тем более что внешность капитана мало походила на жителя Средиземноморья, хотя загар, конечно, имелся, да еще какой! И все же при кажущейся простоте флейт выполнял поставленные задачи и выполнял их с блеском, оказываясь именно там, где требуется больше всего.

В датском порту Сандермор флейт бывал трижды, и ни разу никаких проблем не возникало, хотя досмотровые команды портовой службы лазали по кораблю так, что не каждой крысе под силу. Так было раньше. В этот раз настрой солдат капитану Кронусу не понравился сразу – четверка досмотрщиков вела себя так, словно все уже решено и корабль в любом случае будет оставлен в порту.

Правда сначала Варг (а в России именуемый не иначе как Дмитрий) успокаивал себя тем, что у него нервы расшалились, да то и понятно – считай из английского порта чудом уйти без последствий удалось, да не просто уйти, так и послание с пухлым свертком прихватить. Судя по взмыленному виду передающего и его маниакальной манере поставить на свертке дюжину печатей, дабы исключить любую попытку вскрытия, сведения в свертке и вправду были архиважными. Сверток с письмом капитан спрятал надежно – туда, где прятал лишь самое дорогое. Местечко маленькое, неприметное с небольшой ларец. О нем только старпом знал. На всякий случай.

И вот когда до родных берегов оставалось четыре дня пути, пришлось зайти в порт к союзникам – ликвидировать течь. Увы, но идти дальше по Балтике, где шторма случались так же часто, как зимой падал снег в обычном русском городе, было не умно. Да и предпосылок к появлению проблем не было.

Видно ошибся...

Сборщик налога на постой, сизоусый пузан чуть выше метра шестидесяти, уткнувшись в желтоватый листок с чернильным пятном на краю, шамкал губами и о чем-то усиленно думал. По крайней мере старательно изображал сей процесс.

Солнце выглянуло из-за пушистых облаков, скрывающих три четверти небосвода, и осветило морскую гладь, почему-то обойдя «Красотку» стороной, вместе с половиной порта.

– Господин капитан, прошу вас проследовать за мной в магистратуру, – наконец сказал сборщик, глянув своими рыбьими зенками на рослого Кронуса.

– Надолго? А то у нас ремонтные работы в самом разгаре.

Корабль действительно усиленно ремонтировали. Прямо с восхода солнца начали, вчера-то флейт зашел в порт считай под самый вечер, едва-едва успели.

– Этот вопрос не ко мне, там все скажут, – гаденько ухмыльнулся чиновник. Четверка солдат взяла мушкеты на плечо, готовые в любой момент встать в стрелковую стойку. С такими не побалуешь, чувствуют, что на своей земле на каждого моряка с десяток своих выставить могут.

Капитан как можно беззаботней улыбнулся:

– Ну коли так, то давайте быстрее решим все, да тронемся дальше. Время не ждет, – Варг посмотрел на низкого, но крепкого старпома, внимательно глядящего на него. – Торин, делай как положено, но чтоб к утру можно было выдвигаться.

Капитан сказал и спокойно пошел в сторону двухэтажного здания с красной черепичной крышей в центре города. Его с пирса не видно, но Кронус в нем пару раз бывал. По служебной необходимости в первый раз посещения Сандермора.

Стоило капитану с чиновником уйти, забрав с собой солдат, как на корабле развили бурную деятельность – матросы пчелками пролетели по снастям, проверили наспех заделанную дыру и тут же отдали швартовые. Поставили паруса, и флейт неспешно начал набирать ход...

Команда делала все без привычной ругани, сохраняя тишину, стараясь не привлекать к себе внимания. Сейчас, когда день в самом разгаре, у корабля был шанс выйти из порта без проблем. Но не получилось.

В городе три раза ударил колокол, на пристани и на стенах форта засуетились люди. В подзорную трубу старпом Никита Фролов видел, как солдаты банят орудия и направляют прямиком на них. А от пристани отошел дозорный шлюп, тут же начавший семафорить о том, чтобы флейт спустил паруса и лег в дрейф.

Однако «Красотка» не собиралась выполнять указания, все больше набирая ход. Рассекая морскую гладь, оставляя за собой белые пенистые барашки, флейт преодолел большую часть пути, готовясь выйти в открытое море. Вот только дать кораблю уйти без боя никто не желал.

Заволокло белесым дымком жерла пушек, и следом раздался звук тройного выстрела. Мгновение спустя рядом с корпусом корабля упало два ядра, а еще одно перелетело, продырявив передний парус.

Орудия форта оказались неплохо пристрелены, впрочем, старпом об этом знал, недаром ведь собирал сведения обо всех портах недругов и еще усерднее старался на ниве добычи сведений о союзниках. Так что местных лоцманов «Красотка» не брала, обходилась своими силами. И вот теперь оказывается, не впустую подстраховывались.

– Лево руля! – отдал команду Фролов, видя, как к орудиям подносят горящие фитили. Флейт юркнул в сторону, теряя ход.

Залп! И вновь три ядра разминулись с кораблем.

– Лечь на старый курс!

Матросы между тем спешно вооружались, готовились к бою. Каждому было ясно, что даже если им удастся уйти из порта – шлюп все равно их настигнет. И тут уж абордажа не избежать. Вот только против шестидесяти-семидесяти бойцов шлюпа флейт из-за потерь последнего рейда мог выставить от силы чуть больше тридцати. Вот только временный капитан даже и не думал о сдаче – долг превыше всего!

Еще дважды «Красотка» вильнула пухлым задом перед фортовыми орудиями, прежде чем ушла из сектора обстрела. Правда последний залп все же их накрыл: смело пару орудий с левого борта и убило матроса – Петра Зосимова, заряжавшего в это время одну из пушек.

Но как бы там ни было флейт упрямо шел своим курсом, а шлюп так же настойчиво его догонял. Не прошло и получаса, как датчанин начал обстрел книппелями, спеша сломать такелаж противника. Полусферы, соединенные цепями, для этого подходили лучше всего. И действительно, стоило одному снаряду пронестись по кораблю, и разрушений прибавлялось, причем в основном именно корабельных снастей, людей почти не задело. Правда, может, дело в том, что третий залп оказался сверхрезультативным: после него флейт лишился роут-мачты. «Красотка» резко сбавила ход, и абордаж от датчан не заставил себя ждать...

Сближаются два корабля, борт в борт, так что слышно, как от натуги стонут корпуса обоих, лязгают кошки о дерево, и десятки людей, красные от ярости, хлещущего адреналина и азарта, кричат. И вот момент истины.

Ба-бах! Русские моряки не стали просить пощады и выстрелили в противника из двух дюжин мушкетов. Оружие хоть и было новым, иноземным, но конечно же не шло ни в какое сравнение с тем, что делали в Петровке. Хотя без сомнения во многом превосходило старые пищали стрельцов, до сих пор встречающиеся среди разбойного люда.

На шлюпе от слитного залпа почти в упор упало с два десятка человек – кто ранен, а кто убит. Командир датчан от такой наглости рассвирепел и прокаркал начало атаки, приказав никого не жалеть. Плохо только то, что старпом по-датски ничего говорить не умел, да и понимал отчасти с полсотни слов, тех, которыми команды отдают. Так что яростный спич капитана все же разобрал.

– Не жалей ворога, братцы! Бей, круши проклятого! – с веселой безбашенностью закричал он в ответ и, первым показывая пример, проткнул летящего на него абордажника. Вжик! Вострая сабелька легко пронзила мундир, скользнула под ребром и уколола сердце. Человек даже не понял, как умер, лишь на лице перед смертью застыло удивленное выражение.

Но плохо только то, что успех русских моряков оказался скоротечен, толпа датчан просто захлестнула флейт, быстро оттеснила малочисленную команду и методично принялась выбивать одного воина за другим. Как бы яростно русские моряки не сопротивлялись, но на маленьком пятачке против двукратно превосходящего врага сделать ничего не могли.

Лишь четверо воинов во главе со старпомом сумели пробраться в крюйт-камеру, где уже заранее приготовили мину, использовав под нее бочку с первоклассным порохом, да метровый фитиль – надежды на спасение у военных не было. Но и уходить абы как русский человек не может, обязательно исполнит свой долг да парочку ворогов прихватит. Это у русского в крови, так завещали ему пращуры и так должно быть в будущем.

Трое держали проход, ожидая, когда ворвутся датчане, а сам старпом, пощупав под мундиром некую выпуклость, похожую на пухлый конверт, запалил фитиль – секунд двадцать у них есть. А коли так...

– Эге-гей! Вперед, прольем вражью кровь, коли времечко еще есть!

Моряки залихватски засвистели и ринулись наверх так же резво, как несколькими минутами ранее спускались вниз.

А на палубе между тем кровавая бойня уже заканчивалась, едва сопротивлялись четверо бойцов, а враг распалялся все больше, видя, что никак не удается расправиться с упертыми морячками, даже не военными! Вон даже пистоли повторно перезаряжает проворный безусый малец, едва-едва от мамкиной титьки оторвавшийся. Его-то Петр первым и рубанул, тот удивленно рефлекторно отмахнулся тяжелым оружием и диво-дивное – все же отбил удар. Но вот второй отразить уже не успел.

Мина взорвалась.

Немногие очевидцы впоследствии придерживались двух версий произошедшего. Первая заключалась в том, что это шлюп ни с того ни с сего дал залп по флейту и попал в крюйт-камеру корабля, бочки с порохом внутри нее взорвались, а вторая – в том, что стрелки патрульного корабля нечаянно попали в бочку с порохом, когда захватывали корабль. О том, что это сами русские моряки подорвали свой корабль, датчане даже не подумали – ну кто, спрашивается, будет умирать, когда есть возможность сдаться? Так рассуждал мудрый европеец, давно понявший, что своя жизнь куда дороже Отечества. Что ж, подобный подход дело сугубо личное, вот только некогда великие нурманы и прочие викинги считали иначе, недаром Род ставили куда выше личного счастья.

Конечно же победа патрульного шлюпа была безоговорочная! Ну за исключением того, что после этого боя он стоял на ремонте больше двух месяцев, меняя едва ли не треть корпуса и половину такелажа. О потерях среди команды никто даже не заикнулся. Да и как говорить о подобном, если в порт вернулся полукорабль с десятью моряками, большая часть из которых – канониры.

И никто не заметил, что в расплывающихся досках и мачтах, среди трупов болтается на деревянном щите бессознательный человек, которого постепенно уносило все дальше и дальше от порта в открытое море...

Конец мая 1715 года от Р. Х.

Смоленск

Стены города покрылись трещинами, башни лежали грудами битого камня и щебня. И только русские штандарты продолжали гордо реять над ними. Их сбивали не раз, но проходила ночь, и они вновь занимали свое место.

Шла третья неделя осады, и нельзя сказать, что город упадет в руки союзных войск в ближайшее время. А ведь на юго-западной стороне подавили всю артиллерию, более того, сделали сносный пролом, но все три штурма, предпринятые принцем Савойским, ничего, кроме горы трупов, не принесли. Русские вгрызлись в ближайшие дома, словно муравьи, понастроили баррикад и утыкали их легкими пушками, выбивая противника картечью сразу, как только солдаты пытались закрепиться на пятачке.

Ситуация, сложившаяся под Смоленском, командующего раздражала неимоверно. Он-то положился на саксонского курфюрста, обещавшего пограничный орешек на блюдечке. Обманул подонок! А ведь Евгений чувствовал, что не может быть все столь хорошо, да и с чего это ему должны сдать оплот русских на границе с Польским королевством?

В итоге получилось то, что получилось – из артиллерии только полевая, которой осаду вести неразумно, но пришлось. Вся тяжелая из-за весенней распутицы отстала, будет только недели через две, а то и позже. Принц Савойский знал это точнее подпевал штабистов, лакающих вино и толком не понимающих, в какой заднице они оказались. И что самое паршивое – русский царь до сих пор не сделал своего хода, даже рыскающие провизию отряды никто не тревожит. Правда деревеньки все подчистую покинуты, но то крестьяне – им свойственно хорониться подальше от войны...

Евгений наблюдал за бомбардировкой из шатра, поставленного на холме в трех километрах от юго-западных ворот города. Конечно, канонада двух батарей по две дюжины пушек в каждой смотрится эффектно: грохот, сизые облака, содрогающиеся от попаданий стены... но на деле полевая артиллерия для осады городов непригодна. Хорошо, что сразу удалось выбить три башни с осадными картечницами, иначе от батарей союзников вовсе ничего не осталось бы.

Однако делиться собственными мыслями с кем бы то ни было Евгений Савойский не спешил, от подобного монолога у многих может приступ случиться, а то и заворот кишок. Люди в штабе собрались ранимые, нежные, одних саксонцев считай с десяток, а ведь есть еще поляки, датчане и собственные австрийцы!

Нет, тут не до жиру, нужно думать, о чем стоит говорить в присутствии столь именитого общества. Вот как сейчас, когда за столом собрались все старшие командиры, в том числе и пара представителей наемных отрядов (их, считай, четыре тысячи удалось собрать!).

– Итак, господа, прошу высказываться, – с ленцой сказал принц Савойский.

Первыми, как это заведено, начали озвучивать свои мысли младшие по званию, давая более старшим соратникам не ударить в грязь лицом – младшие ведь бывает и что-нибудь дельное предложат. А тут уж генерал не зевай – подхватывай мысль, развивай и получай заветный лавровый венок со всеобщим признанием и почитанием. Хотя Евгений таковым не был, он ценил умных, энергичных командиров, выделял их и старался использовать на все сто процентов и чужих заслуг почти никогда не приписывал – своих собственных хватало.

В очередной раз соседний холм заволокло сизым дымом, и воздух содрогнулся от залпа двух батарей. На секунды беседа прервалась, принц Савойский недовольно поморщился, но все же сделал знак продолжать. Командующего раздражало не то, что пушки лупят по стенам почем зря, вовсе нет, тут они выступают в роли устрашения, постоянного террора и плюс ко всему – не дают заделать брешь, которую трижды обильно полили кровью. Его раздражало, что те, кто сейчас сидит вместе с ним за столом, не видят дальше собственного носа и, кроме того, не желают видеть! Они рассуждают о таких вещах, о которых нормальный командир даже думать бы не стал.

Нет дельных мыслей – нет дельных командиров. Эту нехитрую аксиому молодой Евгений, только-только прибывший из Франции и поступивший на службу к императору, понял сразу, благо сразу начал командовать полком.

Сегодня предстояло решить, кто пойдет на приступ в четвертый раз, возможно, самый кровавый, но все-таки последний. Евгений не сомневался в том, что штурм город не выдержит. Конечно, не упадет как перезрелый плод в руку, но и той вакханалии, что случилась трижды, не будет – люди истощены, это заметно, особенно когда, почти каждый день утраиваешь фальш-приступы...

Увы, но в том, что под рукой разноплеменные силы, кроме плюсов (есть кого послать на убой и не жалеть после об этом), есть и минусы, именуемые политическими выгодами. Да-да, война никогда не была независимой от политики, даже в те времена, когда самих «полисов» еще не существовало. Поэтому, принимая решение, главнокомандующий для малозначимых битв должен руководствоваться в первую очередь политической ситуацией и только потом уже ценностью того или иного воинского соединения.

Эти хитрости принц Савойский знал и умело ими пользовался, порой специально ослабляя союзника, дабы в будущем тот не думал о себе слишком многого. Но сейчас дело совершенно иное – австрийцы далеко от своих границ, и обеспечение ведется из Польского королевства и, не дай бог, оно прервется... от армии в считанные недели останутся в лучшем случае банды разбойников, если, конечно, царь не решит ударить раньше.

Именно поэтому, сидя под навесом, Евгений улыбался так, будто все идет как задумано, размышляя о том, что, возможно, впервые за долгие годы он совершил непоправимую ошибку, согласившись вести эту армию в земли московитов...

Внезапно утробно взвыла полковая труба, ей вторили товарки. Офицеры встрепенулись, заозирались – протяженность сигнала говорила о появлении противника, но его, не считая города, нигде не было. Хотя нет, вон с юго-запада надвигается нечто непонятное, прямиком из леса, будто полчище диковинных зверей, выходили солдаты в темно-зеленой форме.

Шеренги строились, казалось бы, стандартно, но вот прогалы на стыках батальонов смущали принца Савойского. Уж он-то знал точно, что залог успешного натиска, а следовательно, и победы, заключался в плотном строе, дисциплине войска и боевом духе отдельно взятого бойца. Чем, собственно, как главнокомандующий без зазрения совести и пользовался.

– Дорогой Иоганн, тебе, кажется, хотелось продемонстрировать своих бравых воинов? – задумчиво спросил моложавого генерала Иоганна Маттиаса фон дер Шуленбурга в саксонском мундире, командующего при принце Савойском полками Саксонии и Польского королевства. – Помнится, в имперской армии, мы неплохо воевали. Сделай милость, покажи, что не растерял былого пыла.

– Не разочарую вас, ваше сиятельство!

– Ну, так ступай, прогони прочь этих дикарей, а нам пора войти в Смоленск, и так уже слишком долго стоим в осаде. Прикажите батареям сделать один залп и начинайте штурм. Первым идет корпус Штраура, за ним отряды наемников, а после полки Хейнца. Ступайте, господа, пусть сегодня нам сопутствует удача.

Пока остальные командиры делали вид, что рвутся исполнить приказ фельдмаршала, генерал Шуленбург в сопровождении пары адъютантов направился к ставке своего корпуса, в котором помимо всего прочего не существовало единого штаба. Поляки и саксонцы были сами по себе, за время правления Августа Сильного два народа так и не смогли сойтись, и год от года неприязнь между ними только увеличивалась.

Вот и сейчас, когда, казалось бы, в корпусе должно быть единство – его нет.

«Может, бой их сблизит?» – с какой-то безысходной грустью подумал Иоганн.

– Николас, зови полковников. Андрес, готовь коней, думаю, нам будет полезно размяться, если представится возможность.

Оба адъютанта поклонились и бегом бросились выполнять приказ. Генерал спокойно дошел до своего шатра и налил кубок кислого венгерского вина, взятого в обозе принца Савойского. Вкус напитка, конечно, был далек от испанских или итальянских вин, но освежал превосходно, что Шуленбургу и было надо. Через несколько минут семь командиров зашли к генералу. Каждый из пришедших не был похож на остальных, хотя нечто общее было, неосязаемое, но связующее. Все офицеры излучали спокойную уверенную силу, как бы не повернулось дело, без сомнения они знали свой маневр.

– Господа все вы видели куцые полки русских, вышедших из леса, будто не люди какие, а медведи. И нам выпала честь первыми вступить с ними в бой! Так что стройте свои полки, готовьте гусарию. Через пятнадцать минут мы должны выступить.

– Наконец то, надоело сидеть, да и коннице пора себя показать, – ухмыльнулся полноватый полковник с длинными обвисшими усами. Пан Крайцик командовал в этом походе полноценным полком стрелков. Хотя имя у вчерашних крестьян, кое-как научившихся заряжать старые мушкеты и никудышно стреляющих, довольно условное. Но тут уже не до жиру, как говорится за неимением служанки, приходится спать с кухаркой...

Остальные командиры ждали подробностей предстоящего боя. В шатре генерала на низком походном столе лежала схематичная карта местности с фигурками пехотинцев, кавалерии и артиллерии. Командующий корпусом взял первую фигуру – пехотинца.

– Ваш полк, пан Крайцик, ударит в правый край русских.

Второй пехотинец замер напротив центра русского строя, а еще один чуть левее.

– Пан Скрад ударит по центру, а барон фон Ришт зайдет слева.

Трое полковников нахмурились. Все они уже сражались с русскими. Сообща против шведов. И видели, на что те способны. Как видели и то, что бывает с первыми шеренгами наступающих, отведавших русского огня.

– Если противостоящие нам хоть вполовину так же хороши, как те, кто сражался с нами против Карла, мы понесем огромные потери, – заметил фон Ришт.

– Вы боитесь? – удивился генерал.

Барон улыбнулся, взял со стола фигурку пехотинца и спокойно заметил:

– Опасаюсь, что после боя у меня в полку останется треть способных двигаться, но не факт, что они смогут воевать дальше. Русские – противник тяжелый, недаром от них даже шведы убегали...

– Их всего горстка! Они не титаны и не какие-то небожители, умирают как все, так что нечего приписывать чудеса тем, у кого в городах медведи гуляют! – взъярился Шуленбург. – Готовьтесь к атаке и не вздумайте бежать, иначе лишитесь не только должности, но и головы. Это, надеюсь, всем понятно?!

Полковники кивнули, но в глаза генералу смотреть не стали. Незачем. Уверенности в собственных силах у опытных офицеров хоть ложкой кушай, а вот в своих солдатах – не очень. Правда ослушаться приказа они не могли. Трибунал – при желании командира дело быстрое, а уж когда на носу сражение, вовсе мгновенное.

Через пятнадцать минут полки построились. Под барабанный бой они двинулись к опушке леса...

Генерал-майор Паскевич, поступивший на службу незадолго до смерти царя Петра, давно хотел прославиться на ниве баталий. С юности даровитый мальчик грезил военными свершениями, видел себя гордо входящим верхом на коне в побежденный город, под резкие звуки труб и грозный бой барабанов.

Вот только став генералом, Стефан Паскевич понял, что жизнь сделала крутой поворот – участие его корпуса в баталиях последние годы сводилось к минимуму. По крайней мере так считал сам генерал-майор, не понимая, зачем охранять коммуникации и почему нельзя взимать необходимое у населения. Польский шляхтич, служивший всю молодость в армии Священной Римской империи, этого просто не понимал, как, впрочем, не понимал и многого другого, не менее важного для победы, но столь же незаметного. Удивительное дело, но переаттестацию молодого царя, все чаще и чаще именуемого императором, Паскевич со скрипом прошел, у комиссии вопросы к нему конечно же были, но за неимением лучшей кандидатуры оставили Стефана на своей должности, посчитали, что для корпуса близ польской границы особо рьяной службы не требуется – шляхта давно перестала представлять угрозу кому бы то ни было, кроме самой себя. И с этим мог не согласиться лишь слепец, ну или урожденный поляк.

И вот уже более двух лет сидит генерал-майор в Смоленской губернии, воспитывает по новым артикулам пополнение, обстреливает молодежь в потешных баталиях и нехотя выполняет указы государя, получая за службу немалые деньги, которых с лихвой хватает на разгульную жизнь, двухэтажный терем с прислугой и маленькими излишествами, о коих никто кроме Петра, личного слуги шляхтича, даже не догадывался.

Сколько бы подобная жизнь корпуса продолжалась – никто не знает. Но развязавшие войну против России смахнули с этого, казалось бы, сонного царства скуку, взбодрив генерал-майора и дав ему возможность в кои-то веки проявить себя в баталии. Тем более что от Генштаба пришел рескрипт: «связать силы противника боем, вымотать основные силы и по возможности выбивать отряды фуражиров...» Правда про окончание Паскевич решил не думать, ну подумаешь, сказано не вступать в полноценное сражение. Да и как такое возможно, генералу было непонятно – воевать так воевать. И нечего воду в ступе толочь, врага бить надо, а не па перед ним выписывать, не менуэты ведь танцуют!

Так что, стоило авангарду противника пересечь границу, как корпус узнал об этом. Однако вводить полки в город генерал-майор посчитал не нужным – артиллерию при таком раскладе придется уводить, а без нее воевать будет ой как тяжело. Хоть полевые пушки русской армии выглядели маленькими и неопасными, особенно если сравнивать их с циклопическими орудиями Османской империи, но это только казалось, и в противостоянии батарей еще неизвестно, способны ли в Европе им что-либо достойное противопоставить. Гений русских оружейников шляхтич со скрипом, но признал. А иначе просто не смог бы командовать корпусом, ведь, сдавая аттестацию, приходилось не только на бумаге описывать разные ситуации, но и «воевать», используя все имеющиеся под рукой силы.

В итоге после долгих дум Паскевич решил действовать самостоятельно, наплевав на рескрипт Генштаба. И в течение почти трех недель ничем не выдавал своего присутствия. И когда город вот-вот должен был пасть (а уж разведчиков генерал выставить не забыл), он решил дать противнику бой.

Благо, что в корпусе шесть полков, с полевой артиллерией и гусарскими эскадронами. А это как-никак девять тысяч воинов. Мало? Возможно, но план, по которому Паскевич хотел действовать, предполагал атаку на пересеченной местности, и большие силы для него не годились. К тому же два батальона из Смоленского и Тверского полков перекинули в город до осады. На усиление.

Загодя прорубили дорогу для полевых пушек, подпилили деревца рядом с краем леса, того, откуда сейчас выходили, и рыли сотни волчьих ям, изредка отвлекаясь на то, чтобы спрятаться от редких патрулей войска Савойского. Заботиться о деревенских жителях, в изобилии расселившихся на благодатной смоленской земле, генералу не пришлось – те, заблаговременно оповещенные, собрали пожитки, выгнали скот и отправились в дремучие чащобы, пережидать бурю, обрушившуюся на их край. Да, многие печалились, особенно по тому, что скоро пахать да сеять надо, а времечко уходит, не будет русский человек под ярмом захватчика работать, знает, что добра от врага не дождется...

Правда остались некоторые семьи, надеялись, что минует их судьба, солдаты незлобливые попадутся, да и просто ленивые. Им-то первым и подпустили красного петуха, потому как в окрестностях шастали не простые воины от сохи, а псы войны – наемники, готовые за лишнюю медяшку брата с отцом удавить, да еще на их могилке сплясать!

И все же, именно благодаря превентивным мерам, провизии фуражиры собрали сущие крохи, а кормов для скота вовсе не нашли, разве что черные проплешины на земле – те, что еще недавно стогами были...

– Ваше сиятельство! Полки готовы.

К генерал-майору подошел майор Пронин, штабной офицер, ведающий делами корпуса едва ли не больше самого командующего, однако соблюдающего должный пиетет и блюдущий чинопочитание. Увы, но именно таковые люди самые приспособленные к работе среди высших чинов, и не важно, армия это, министерство или вовсе какая-нибудь новомодная компания, коих за последние пяток лет развелось тьма-тьмущая.

Сам генерал восседал на гнедом невысоком жеребце с роскошной гривой и злобным характером. Каштар достался Паскевичу как дар одного из вождей калмыков, еще в ту пору, когда их тысячи беспокоили прибалтийские земли и финский край. С виду жеребец был неказист, но норовом обладал бойцовским. Это генерал понял сразу, как сел в седло. Эти двое нашли друг друга, признавая право одного командовать и второго творить все, что ему заблагорассудится в остальное время. Каштара боялись. Но в бою конь отрывался на полную! Копыта, зубы и ломовая мощь творили нечто невообразимое со строем противника, нередко число убитых конем переваливало такое же число большинства кирасир или гусар, лихо рубящихся на передовой в самых жарких местах.

– Что ж, думаю, можно начинать, полюбовались на нас и будет. Труби: «Артиллерии бой!»

Стоящий рядом горнист выдал три коротких и один длинный звук. Следом за ним вторили еще двое: на правом и левом флангах. Пока из леса вышли только четыре полка, еще два в это время обходили по флангам и уже вот-вот должны были оказаться едва ли не в тылу противника. По крайней мере на это был расчет штаба корпуса и огромная надежда самого генерала. В противном случае, если замысел не удастся, им придется отступать, и не факт, что удачно – потерю орудий оправдать не получится.

Однако, как бы не мало казалось число воинов, построившись в двухшереножный строй с прогалами в виде полевой артиллерии на стыках батальонов, фронт удалось растянуть как на полноценных шесть полков. Тем более что фланги прикрывали по восемь эскадронов гусар, а инженерные роты суетились возле шестифунтовых орудий, спешно ставили рогатки и натягивали колючку.

Большая часть солдат прошла горнило не одного сражения, но были и новички, нюхавшие порох только во время учебных стрельб да в потешных баталиях. Им-то сейчас приходилось хуже всех, поэтому ветераны, из тех, кто поязыкастей, травили байки и прибаутки, внимательно наблюдая за однополчанами, не дай бог, в решающий момент дрогнет у новичка рука или вовсе ноги сами собой понесут прочь от врага. Таких нужно отсеивать задолго до битвы, но, увы, во время учебы оные проявляют себя неохотно, а вот в сражении сразу вскрываются – такие за Родину и товарища не умрут, просто даже если захотят: не смогут. Такова их натура трусливая, и винить в этом не стоит, из них хорошие снабженцы и хозяйственники получаются, но не воины...

Против русского корпуса противник вывел семь полков: по одному на центр и фланги – в первой волне и столько же во второй и еще один – конный стоял в резерве. Забили барабаны, и враг двинулся к кромке леса, перед которой спокойно ждали неприятеля солдаты в темно-зеленых мундирах. По мере сближения барабанщики противника ускоряли темп...

Ба-бах! Солдаты вздрогнули, но взрывов ядер поблизости не было. Кое-кто из новичков счастливо улыбнулся. «Уф, пронесло», – наверняка подумали они и крепче схватили приклад фузеи.

Причина «промаха» выяснилась очень скоро. Через пару минут над Смоленском появились черные маслянистые столбы дыма. Видно удачно легли ядра... а еще чуть погодя донесся возбужденно-радостный крик штурмующих солдат. Этот ор спутать с другим нельзя, его любой воин узнает из тысяч других!

То, что город вот-вот падет, генерал-майор Паскевич понял сразу, но менять план было поздно – если сейчас трубить отступление, будет только хуже. Им остается только вступить в бой и отвлечь на себя как можно больше сил, чтобы дать защитникам время, авось отобьются. Вот только почему сам генерал в это не верил?

Между тем разноцветные мундиры приближались...

– Пронин!

– Я, твое сиятельство! – словно вырос из земли майор.

– Бери все бумаги, отделение охранения и скачи в штаб корпуса, там должен быть вестовой из Генштаба. Отдашь лично в руки. Понял?

– Так точно, господин генерал!

– Тогда чего зенками лупаешь? Исполняй!

– Но как же я вас брошу...

– Под трибунал захотел?! – взъярился Паскевич. Еще ни разу на памяти генерала майор не прекословил ему, а тут на тебе, в героя захотел поиграть. А вот фигушки! Сам командующий даже себе не признался бы, что не хочет видеть, как погибнет молодой даровитый офицер. Нравился он ему светлой головой и въедливой натурой...

Русские стояли не шелохнувшись. Ждали момента. Того самого, когда заговорят орудия и фузеи, а если их не хватит, то и штыки. Тлели фитили на присадках, уже видны лица солдат противника, а залпа все нет, нервничают расчеты, кусают уголки усов унтера.

До противника остается шагов четыреста, когда батальонные расчеты получили одинаковую команду:

– Пли!

Падают на пороховую полку фитили. Вжик! Секунда и в противника несутся «кубышки», снаряды с мелкими чугунными шариками, разлетающимися от взрыва в момент удара о землю. Недалеко стреляют шестифунтовые полевки, но для пехоты этого хватает!

Ду-дух! Ду-дух! Ду-дух!

Шестнадцать снарядов унеслись в сторону врага, десять разорвались в строю, три где-то с краю, а еще три вовсе не взорвались, остались лежать продолговатыми цилиндрами, зарывшись в землю. Казалось бы, что такое десять попаданий в строй? От силы три десятка убитых и раненых... Ан нет! Не все так просто, в рядах, где разорвались «кубышки», в полутора саженях никого на ногах не осталось, все попадали! Этаким макаром пушчонки зараз больше батальона из строя вывели.

Генерал ухмыльнулся. Первый этап проходит как надо, теперь главное расчетам работать на скорость, еще разок другой успеть пальнуть, и все будет отлично, от одного полка можно будет считай избавиться, а там глядишь вовсе остальные побегут. Проблема только в том, что командующий атакой может ускорить бой.

И правда, вон солдатики как ногами задвигали, того и гляди в штыковую бросятся, хотя до фронта русских полков им бежать не так и мало, это по траве-то да по кочкам! И словно специально для атакующих облака разошлись, и весь фронт озарил солнечный свет.

Десять секунд и полторы сотни шагов позади, осталось не так много, всего-то сотня, и можно будет дать залп! Вот только пока солдаты бежали, пушкари успели зарядить полевку вновь, сбили на пару насечек прицел вниз, наводя механизм прямой наводкой, и дали залп. Вразнобой. Вновь свист, взрывы, а следом крики раненых и умирающих.

Половина первой волны лежала, но следом за ней двигалась еще одна, почти невредимая физически, но с упавшим боевым духом. Это было видно по бледным лицам, дрожащим губам части солдат.

Но вот они подошли на расстояние залпа, на самый край, и офицеры противника рявкнули:

– На изготовку!

Солдаты сдернули с плеч оружие и вскидывают мушкеты к плечу.

– Целься! – противники наводят дула на строй в темно-зеленых мундирах...

– Пли!

Шеренги затрещали выстрелами. Пороховые облачка на секунду скрыли за собой фронт. И тут же, отвечая противнику, начали стрелять русские воины, получившие за секунду до выстрела противника команду «На колено!». Когда цель уменьшается в размерах едва ли не в половину, попасть в нее становится делом много сложнее. Другой вопрос в том, что сделать это можно только обладая дисциплинированным отрядом, выдержкой и толковыми офицерами.

Именно поэтому потери в русском строю оказались минимальны – не больше полутора десятков солдат лежало на траве, по большей части раненые, и к ним спешили лекари из вспомогательного отряда.

Русский строй стрелял не по общепринятой тактике ротных залпов, когда солдаты перед атакой выстраиваются в шеренгу и только потому стреляют. Солдаты в зеленых мундирах вели пальбу взводами по двадцать пять человек, достигая поразительной эффективности, ведь цели указывает сержант, а лейтенант лишь направляет роту в нужную сторону и следит за тем, чтобы команды вышестоящего командира исполнялись вовремя и точно. Сама же баталия пехоты ложилась прямиком на унтеров, главным среди которых бесспорно был старшина, заместитель ротного по военной части. Он ведь даже приказы командира дублирует, а во время боя может и самолично отдавать, если тот недееспособен.

Так что, когда перед саксонскими и польскими солдатами видимость восстановилась, они увидели жуткую картину: вместо организованной «правильной» формации и четких приказов противник вел хаотичную стрельбу, когда не поймешь, кто за кем и когда должен стрелять. С непривычки офицеры растерялись, но длилось это до той поры, пока позади марширующей второй волны не показались эскадроны летучих гусар, по праву признанных одними из лучших кавалерийских соединений прошлого столетия. Когда-то гусария наводила ужас на вражеские полки, не стали исключением и русские войска. Ярким примером стала битва при Клушине. Тогда семь тысяч кавалерии поляков разбили тридцатипятитысячную русскую армию. Правда слава летучих гусар канула в Лету...

Но, по-видимому, не все гордые шляхтичи это осознали, раз решили выступить против пехоты, вооруженной дальнобойными фузеями. Жаль только, весь потенциал оружия русские полки не могли реализовать – не хватало боеприпасов, на каждую фузею выходило не больше двух дюжин бумажных патронов. Про казнозарядные фузеи речи вовсе не велось – в первую очередь вооружали лучшие полки. И корпус под Смоленском к таковым пока не относился. К тому же получал новинки военного гения оружейников по остаточному принципу. Хотя и этого противнику оказалось достаточно!

Против одного залпа русские выдали три, выбив две трети наступающих первой волны. Оставшаяся треть уцелела лишь благодаря тому, что заходила во фланг корпусу и ее почти не потрепало. Но и им на подходе досталось, ведь стреляли русские воины чаще и, чего скрывать, куда более метко, чем саксонцы и поляки, вместе взятые.

Первая часть сражения началась, как планировал Паскевич – полки, которые кинули против него, вот-вот обратятся в бегство, до них они уже не зайдут, а там глядишь и вторую волну выбить удастся. Моральная составляющая у них здорово упадет, да и как не упасть, если паникующие товарищи бегут куда глаза глядят, тут удержаться в марширующем строю ой как сложно!

Рядом с генералом, занявшим место в строю в первом эскадроне Смоленского полка, замерли трубачи. Гусары меж тем весело разговаривали меж собой, словно и не шло сражение, не лилась рекою кровь. Но это понятно, в гусары идут лихие рубаки, такие самому черту хвост на рога закрутят и будут о веселой ночке с разбитной девахой беседовать.

Между тем рисунок боя начал меняться. И не от того, что в первой волне в строю остался лишь каждый третий, вовсе нет, просто на поле боя появилась кавалерия. Но ударила она не во фланг, как думал генерал Паскевич, а в центр, туда же, где полчаса назад избивались польские пешие полки.

– Дураки! – зло прошипел Стефан, глядя на польскую шляхту, с веселым посвистом летящую по полю боя среди трупов своих же собратьев прямо на русские пушки. – Их командира мало отдать под трибунал, его нужно сварить живьем...

Трубачи вопросительно глянули на генерала, и тот, тяжело вздохнув, приказал:

– Артиллерии – беспокоящий огонь.

Пара труб издала два длинных, секунд по десять, сигнала. И словно только этого и ждали, шестифунтовые пушки дали залп. Но на сей раз «кубышки» ударили не в плотный строй наступающей второй волны, а хаотично, будто каждый наводчик выбирал свою цель. Минутой позже выстрелы повторились – картина та же, каждое орудие вело огонь по своей цели. Пусть зона поражения и накрытия таким образом снижалась, но психологический эффект оказался куда значимей, ведь теперь враг не знал, куда нацелится орудие в следующий раз...

«Все слишком предсказуемо», – довольно подумал Паскевич, глядя на трупы врага, устилающие поле перед русским строем. Вот-вот вторая волна будет перемолота так же, как и первая, а уж после можно будет приступить ко второй фазе.

– Твое сиятельство, нам во фланг зашли полки имперцев! – К эскадрону гусар, откуда командовал боем Стефан, подлетел на взмыленном коне вестовой Тверского полка, что занимал крайнюю точку в строю.

– Откуда?

Сказать, что Паскевич удивился – ничего не сказать. Такого просто не могло быть, ведь если они не учли все силы противника, то вся картина боя может оказаться неверной, а это приведет только к одному – к поражению.

– Они пришли по дороге, той, что в деревеньку Семяжниково ведет.

– Много?

– Тысячи три, может больше, посчитать всех не успели.

– В бой вступили? – Вопрос генерала был не праздным – услышать за канонадой стрельбу фузей нереально, а увидеть то, что происходит на левом фланге, в силу дымного облака в центре пока не представлялось возможным.

– Они строились, когда я отбыл к вам.

– Черт, нас же в клещи взяли! – тут же сориентировался Паскевич. Он, в отличие от большинства молодых офицеров, имел куда больший кругозор и конечно же опыт, поэтому знание картографии вкупе с окружающей местностью дало ему четкое представление, каким тактическим маневром решил воспользоваться противник.

Время для ответных действий стремительно утекало, и, как чувствовал генерал Паскевич, с каждой минутой положение его корпуса лишь ухудшалось. Даже несмотря на впечатляющее начало, ведь их всего чуть больше пяти тысяч, боеприпасы через десяток залпов подойдут к концу, и тогда все преимущества русских улетучатся. Конечно, остается сойтись с противником грудь в грудь, «в штыковую», как сказано в Уставе, недаром ведь воинов натаскивали таким образом, чтобы все нехитрые действия тело выполняло рефлекторно: удар, укол, блок, уклон, их мало, но комбинаций великое множество.

– Трубачи – «Общее отступление».

Стоявшие рядом с генералом гусары недовольно засопели, зашебуршились, но противиться приказу не решились – дисциплину на поле боя даже среди них воспитали так, чтобы она была на первом месте.

«Не по плану, но, думаю, Игорь справится, найдет возможность досадить врагу, а нам рисковать лишний раз не следует», – с досадой подумал Стефан.

Ему хотелось не так провести бой, по-иному, но противник не дал. Что ж, реальность она такая – редко, когда удается осуществить задуманное без корректировки. Паскевич это понимал, хоть и редко сознавался в подобных мыслях – все-таки дух авантюризма жил в генерале до сих пор.

Между тем по фронту разнеслись три длинных звука: мрачных и неприятных. В войсках вообще не любят отступать, а тут еще это приходится делать на пике славы, когда перед строем валяются горы трупов, а ты сам цел и невредим. Но вот командиры приготовили воинов к отступлению, полки выстроились в защитный ордер, пропуская в глубь строя артиллерию с обслугой и инженерные роты.

Противник заметил приготовления русских и усилил нажим, благо вторая волна все-таки сумела достичь позиций корпуса Паскевича и завязать перестрелку; о том, чтобы сойтись грудь в грудь, речи даже не было – беглый огонь русских не давал полякам и саксонцам осуществить маневр. Но это было в центре и на правом крыле, здесь ситуация складывалась неплохо – фронт держался, давая своим уйти.

На левом крыле дела у русских воинов складывались куда хуже – их атаковали с тыла и фланга сразу два бело-черных полка имперцев, да к тому же подключились к бою саксонские недобитки. Уже через несколько минут боя Тверской полк оказался в огневом мешке, пытаясь отстоять позицию, но безрезультатно, враг оказался слишком силен, и полковник Грейн, командующий крылом, приказал отступать. Вывести орудия не успевали. Расчеты под пулями и ором сражающихся стащили к каждой пушке оставшиеся снаряды и запалили фитили. До взрыва мин оставалось меньше минуты.

Тверчане сражались упорно и яростно, но выстоять не смогли – имперцы прорвали строй сразу в нескольких местах, и крыло охватил хаос. По рескрипту младшие командиры должны были тут же раздробить полк на меньшие формирования – батальоны и роты, но число нападавших оказалось так велико, что половину полка, состоявшую по большей части из новичков, охватила паника. Продолжали сражаться только ветераны, но и их с каждой секундой становилось все меньше, падали, сраженные пулями, саблями и протазанами офицеров врага.

Эскадроны прикрытия пытались контратаковать и даже в первый момент удачно, но только гусары налетели на противника, как на них вышли имперские кирасиры...

Схватка выдалась жаркая, но скоротечная – бронированная волна прокатилась катком по русским воинам, окончательно смела всякое сопротивление. Левое крыло прекратило свое существование меньше чем за полчаса боя. Два батальона собрали богатую кровавую жатву, но удержать позицию не смогли, еще несколько рот, бежавших с поля боя, рассеялись в лесах. Сам полковник Грейн сражался до последнего в первом батальоне и пал от мощного удара седоусого кирасира.

Все это генерал узнал позже от горстки выживших, сумевших после боя выбраться к своим. Все они были ранены и сильно помяты, заподозрить в них трусов никто не решился, но взгляды кидали. Ведь командира собой не закрыли! Не справились, значит. Не достойны чести мундир носить...

Понимали это и сами воины, но сделать ничего не могли. Однако, как бы не был печален конец Тверского полка, корпус все-таки сумел отступить, сохранив большую часть артиллерии и личного состава.

О судьбе Смоленска Стефан старался не думать. Зная коменданта Сурова и его закаленный многочисленными битвами характер, понятно, что город он не сдаст, вот только и не выживет, будет сражаться до последней капли крови...

В Смоленск Евгений со свитой прибыл после того, как подавили последний очаг сопротивления русских, едва ли не на закате.

– Вот видите, Густав, все может быть куда проще, чем кажется.

– Вы правы, ваше сиятельство, план, который вы предложили, прошел как по нотам уважаемого Джованни Баттиста. Дать этим дикарям возможность считать, что они обманули нас – гениально!

– Не надо лести, Густав, – нахмурился принц Савойский, хотя по легкой улыбке можно было догадаться – «удар» генерала попал точно в цель.

Фельдмаршал со своей свитой наблюдал за сражением с вершины холма, что занимала одна из батарей, теперь умолкшая – город вот-вот должен пасть, поток солдат, ворвавшийся внутрь, смял сопротивление изнуренных защитников, как сель смывает усталого путника с горной тропы. Окружение прославленного полководца внимало своему господину с трепетом, каждый смотрел на Евгений так, будто он один из апостолов. И только один из всех генералов сидел мрачнее июльской тучи. Этим генералом был Иоганн Маттиас фон дер Шуленбург.

Его корпус в этой битве понес большие потери, да чего скрывать – русские даже артиллерию вывести умудрились, да и потеряли в этой мясорубке тысячи три и все убитыми. Ни один из них, этих бешеных, не сдался. А вот они не досчитаются всех семи тысяч, половина из которых – раненые, и их придется оставлять здесь, выделять им охранение и обслугу. К тому же потери есть и у самих имперцев, о которых все почему-то молчат, а ведь размен прошел едва ли не один к одному. Скольких русских убили бело-черные мундиры? Тысячу, две? Навряд ли, ведь несмотря на охват фланга, проломить строй им так и не удалось...

– Вы, Иоганн, недовольны исходом сражения? – несколько удивленно спросил принц у командира польско-саксонского корпуса.

– Разве можно не радоваться победе? – делано удивился Шуленбург.

– Так в чем тогда ваша печаль? – продолжил настаивать фельдмаршал. Свитские притихли. Застыли каменными изваяниями, навострили уши как летучие мыши, приготовились наброситься на хмурого соратника по первому знаку своего господина.

– Думаю о будущем, – пожал плечами генерал, продолжать он не хотел, но под пристальным взглядом Евгения все же нехотя закончил мысль: – Мы встретили здесь от силы шесть полков, что же будет, когда их соберется двадцать или тридцать? И не под командованием не блещущего гением генерала, а кого-нибудь более одаренного?

Фельдмаршал скривился. Как и любой известный человек, да к тому же обладающий немалой властью, он ревностно относился к своей славе, и не терпел ее умаления. А тут выходило, что будто вместо очередной победы он едва не проиграл...

– С ними будет то же самое, иного быть не может! – отрезал Евгений. – Коня мне! Пора посмотреть на Смоленск изнутри.

Командующий союзными силами еще не знал, что увидит в городе, как не догадывался он о нраве русских воинов, их силе духа и стойкости.

– Дева Мария, что здесь случилось?! – воскликнул молодой полковник Ругер фон Керзальц, бывший адъютантом у одного из имперских генералов, но видимо видевший кровь только на картинах. Вон побледнел как – точь-в-точь первый невинный ноябрьский снег.

– А разве не видно? Вон трупы, разбитая брусчатка и сколы на домах. Однозначно – бой, – не скрывая сарказма заметил Шуленбург.

– Хватит, Иоганн, – осадил подчиненного принц Савойский, изучавший павший, но не склонившийся перед захватчиками город. Так когда-то сражался Козельск, воспетый в веках яркий образ непоколебимости и мужества русского человека.

А посмотреть на Смоленск стоило. В нем не осталось ни одной целой улочки, ни одного дома. Все было перерыто, сломано или изувечено. Баррикады сменялись баррикадами, залитыми спекшейся кровью. И трупы, горы трупов, буквально заваливших каждый такой маленький островок сопротивления.

То, что происходило еще несколько часов назад, нельзя назвать боем. Здесь шла самая настоящая бойня, когда не щадят ни себя, ни врага, где нет места жалости. В такие моменты глаза застит кровавый туман, а в руках появляются неведомо откуда силы рвать противника голыми руками.

Апофеозом кровавой вакханалии стал центр города – площадь с собором, под стенами которого защитники соорудили настоящую крепость, где и дали последний бой. Но и когда их осталась горстка, никто не сдался – когда не стало сил сражаться, последний защитник подорвал себя вместе с дюжиной врагов, забравшихся внутрь.

Евгений был мрачнее тучи. После всего того, что он увидел, настроение из радужного скатилось до отвратного. И дело не в том, что городской бой забрал жизни слишком многих. Просто фельдмаршал наконец понял, какая мысль последние три месяца не давала спокойно спать.

«Их нельзя победить, их можно только уничтожить», – необычайно четко подумал прославленный полководец и почувствовал, как по спине побежала струйка холодного пота, а ведь солнце только-только готовится скрыться за горизонтом.

Вдруг со стороны лагеря, там, где хранили провиант, раздался взрыв и следом стрекот мушкетов.

– Трубу! – скомандовал принц. Один из адъютантов достал из тубуса дорогую венецианскую двадцатикратную трубу, но командующий на это даже не обратил внимания, схватил ее и жадно прислонился.

Открывшийся его взору вид обескураживал – в лагере шел самый настоящий бой! Темно-зеленые мундиры теснили бело-черные и делали это так слаженно, будто это не бой, а отрепетированная постановка на помостах лучших театров Милана!

– Чертовы варвары!! – не сдержался Евгений, увидев, что цель русских не убить как можно больше врагов, это бы он понял, но эти дикари воровали провиант, а если не могли, то уничтожали.

Впрочем, долго продолжаться это безумие не могло, в лагерь спешили полки на выручку, вот только русские ждать, пока их зажмут в тиски, не стали, построились и под бой барабанов спокойно скрылись в ближайшем лесу. Бросившиеся в погоню эскадроны смогли только доскакать до опушки и вынужденно отступить под плотным огнем русских воинов.

Глава 2

Начало июня 1715 года от Р. Х.

Вязьма

Новость о захвате Смоленска была ожидаемой, но менее печальной от этого она не стала. Царю, получившему от благодарных подданных императорский венец, но пока еще его не принявшему, втройне тяжелее осознавать собственную слабость. И ведь никого другого, кроме себя, в ней не обвинишь – сам виноват, знал о готовящемся нападении, но посчитал, что время еще есть, и вот итог.

Русский город захвачен. Горько это осознавать, но реальность такова. Алексей принял и подстегнул остальных к адекватным мерам. Три армии собраны для войны против Священной Римской империи, Польши, Саксонии и Дании. И две из них уже на границе, готовые к действиям, еще одна в течение недели будет в заданной точке.

Генерал-поручик Григорий Семенович Волконский с пятнадцатитысячной конной армией выступил из Великих Лук в сторону Борисова. Его задача – уничтожение живой силы противника и складов, а также по возможности порча инфраструктуры близ городов. Ну а так как по данным Министерства госбезопасности, отвечающего помимо всего прочего за разведку в сопредельных государствах, сильных отрядов в той области нет, то корпусу Волконского предстоит больше действовать на опережение, распыляя полки и собирая в один кулак. Тактика, подобранная специально под князя Волконского, умеющего жонглировать небольшими отрядами и при этом не терять голову в трудных ситуациях.

Вторая армия под предводительством императора двигалась из Вязьмы навстречу врагу. Под рукой государя было сорок три тысячи воинов, пять из которых калмыки Аюки-хана и пять казаки Скоропадского. В армии союзников же насчитывалось порядка пятидесяти пяти – шестидесяти тысяч. Правда стоящих солдат, закаленных в битвах с французами и османами, из них было едва ли больше половины, остальные силы, по размышлениям Генштаба, отличались от крестьян с вилами только формой, мушкетом и десятком заученных действий. К тому же подвоз припасов последние недели у армии вторжения организован из рук вон плохо, чему немало способствовало русское золото и летучие отряды казаков, знающих пограничье порой лучше самых ведающих картографов. Добыть же провиант на русской территории фуражиры и не надеялись – ушедшие крестьяне уносили все, а что не могли унести – сжигали, оставляя пепел и пустоту...

– Государь, прибыл вестовой от генерала Алларта. Прикажешь впустить? – Никифор как обычно вошел не стучась. Знает, что срочные донесения доставляются без бумажной волокиты, проходящей через доставшегося мне от батюшки секретаря Макарова.

– Зови, – разрешил я и потянулся, хрустнули суставы, спине заметно полегчало, будто стопудовый камень с плеч скинул. Чертовы бумажки, столько времени на них гроблю, а самое паршивое – сбросить рутину не на кого, этим должен заниматься сам. И пусть большая часть решается Царским Советом, но ведь и советников порой нужно проверять, да и большую часть реализуемых проектов им не доверишь. В Петровку и на Истьинский завод до сих пор пускали лишь избранных...

Людвиг фон Алларт, генерал-лейтенант русского войска, был без всякого сомнения одним из тех, кого в будущем назовут «обрусевшим». Этот полководец, не раз доказавший преданность России и к тому же обладающий немалым военным опытом, не рвался на пьедестал, хотя при желании мог бы занять если не первую ступень, то уж в тройку лучших войти точно, но и простотой не отличался. Людвиг знал себе цену, как и то, что верность окупается сторицей. Он умел ждать. Уж я-то это знаю. И ценю.

Вестовой появился передо мной, что молодец из ларца, вот никого нет, а через мгновение уже стоит: запыленный, но довольный. В чине сержанта. Судя по обветренному лицу и уверенному прищуру – воин исправный. Еще один плюсик в копилку Людвига, знал, кого послать.

С собой у него был запечатанный тубус. Но прежде, чем забрать у солдата донесение, отдаю ему небольшую записку с указанием даты и личной печатью с подписью. Защита от подлога не цифровая, но и так для зоны боевых действий сгодится.

Несмотря на то, что время было раннее – солнце еще даже в зенит не вставало, освещение в моем временном кабинете оставляло желать лучшего. Увы, но светелка в этом тереме оказалась для меня маловата, пришлось искать нечто куда более просторное. Нашли. Правда обнаружился другой минус – комната оказалась мрачновата, но с десяток ламп эту проблему кое-как решали. Хотя нагрузка на глаза давала о себе знать, вроде пару дней только здесь, а уже побаливают – я-то привык работать в условиях получше.

Так что, сорвав с тубуса именную печать генерала Алларта, я не сразу начал читать мелкий убористый почерк. Сначала обставился лампами, разгладил послание на ручном планшете и только после этого погрузился в чтение...

Сбоку стоит карта ближайших земель. Не такая, как привыкли в эти времена, где масштаб делался на глазок, а полноценная топографическая, со скидкой на время, все-таки времени для замеров требуется много, но еще столько же – правильно нанести данные на карту, а таких не ведь не один десяток и даже не пара сотен! Вся центральная Русь, а особенно ее западные и южные границы.

Так что, читая о том, что армия противника движется в сторону Ржева, по правому берегу Днепра, я вижу не просто стрелочки на голом листе, а все излучины мелких речушек, лески и даже самые заметные овраги.

С той скоростью, что враги движутся, они смогут выйти к Ржеву недели через четыре, может пять – обоз за собой им приходится тащить изрядный. Защита артиллерии дело первостепенной важности – это понимает каждый. А оставить с ним малый корпус – значит обречь их всех на гибель. Калмыки с казаками резво вырежут всех, им дай только шанс!

Шведы в свою бытность испытали на себе все прелести войны со степной конницей и вольным людом. Кажется, в тех землях до сих пор людей нет, как, впрочем, и построек.

И так, что мы узнали из новых сведений?

Во-первых, армия противника не шестьдесят тысяч, а все восемьдесят. Это плохо, со мной только сорок с небольшим и четверть вспомогательные войска, правда артиллерии изрядно, недаром весь корпус «Русских витязей» в три тысячи штыков я забрал. Понимаю, что каждый третий из них еще не обстрелян, не нюхал пороха в бою и не видел, как умирают товарищи у тебя на глазах. Но пройти через то им придется именно в бою с врагом! Ну а с проблемами душевного плана по большей части справятся святые отцы епископа Варфоломея. Недаром же он две дюжины молодых с горящим сердцем несколько лет назад у патриарха для возросшей епархии вытребовал.

Впрочем, у многих других полков артиллерии хватает, и я не о гвардейских, в которых артиллерию довели до штатного числа по нормам полка «витязей», когда каждый капитан, командующий ротой, имеет в подчинении не только два отделения мортирщиков, но и полноценный артиллерийский расчет с новым двенадцатифунтовым орудием в придачу. Что ни говори, а это сила!

Жаль только по такой системе полностью вооружены порядка восьми тысяч воинов, еще три-четыре находятся в процессе, а вот остальные остались на «старом» петровском довольствии. Для своего времени вроде бы и нормальном, но для меня – человека двадцать первого века – это неприемлемо. В особенности в сравнении с нормами будущей армии, достичь которых в обозримое время не получится при всем желании. Ни уровень промышленности, ни квалификация персонала не позволят. Но ведь все это не повод, чтоб опускать руки?

Но вернемся к тому, что стало известно разведчикам Алларта.

Кроме численности его люди смогли достать план похода на Москву. Да-да, противники на мелочи не разменивались. А зная принца Савойского как человека умного и дальновидного, приходится задумываться о том, как именно враги добьются своей цели. Ну не этой же армией собираются они сокрушить царство – для такого кишка тонка. Выходит, есть нечто такое, о чем я пока еще не знаю. И это крайне неприятно. Подобное заставляет строить догадки, выдумывать сотни вариантов, почти все из которых заведомо ложные. Как хорошо, когда все карты раскрыты, руки чисты и в бой идут под марш барабанов с развернутыми штандартами. Эх-х, времена. Вернутся ли они?

Думаю, что для меня вряд ли. Уже не полководец я – правитель, а им о чести, миролюбии и жалости необходимо забыть. Человеческие ценности для вершителя судеб тысяч заменяет государственная необходимость. И это страшно. В первое время было жутковато, но потом привык, да и Юля помогла – спасла от тяжкого рока, подарив Ярослава с Иваном...

Стоп!

Вновь мысленно одергиваю себя, что-то стал рассеянным, нужно больше концентрироваться на деле. Итак, выходит, на Ржев, как нам думалось вначале, союзнички не пойдут, что ж, возможно, правы. Их план предусматривает поход по прямой на Москву, по пути разбивая и ломая всякое сопротивление. А к концу августа столица России при должном старании будет в руках противника.

Нет, ну это чушь несусветная! Для полководца уровня Евгения следовать этому безумию – сущая дикость. Но черт побери этот мир, все именно так и происходит.

Сколько времени я еще бы ломал себе мозги – не знаю, если бы ко мне не пришел Прохор.

...Когда жизнь резко меняется, кажется – все пропало. Мало кто задумывается о том, что на самом деле Судьба дает ему второй шанс. Прохор Митюха не был ни первым, ни вторым – он шел вперед с широко открытыми глазами, реагируя на изменение обстановки так, как написано в Уставе: «...блюди честь, верность и правду, не сомневайся в собственных силах, действуй!» Только так и никак иначе.

Эта позиция помогала и в Конских Водах, и при Полтаве, и в других многочисленных битвах, о которых уже ничего толкового не помнится: всего лишь сухие строчки в отсчете для летописи Корпуса «Русских витязей». Недаром он самый молодой генерал в русской армии! Только недавно двадцать один исполнилось, но, глядя на серьезное лицо с мужским взглядом, ему дашь не меньше тридцати. Повзрослел Прохор не по годам, как, впрочем, и остальные «витязи»...

К походной жизни, лишенной чаще всего нормальной постели и множества мелких бытовых вещей, о которых, учась в Корпусе, юноша даже не задумывался, он привык с первых месяцев. Недаром ведь их натаскивали как матерых гончих. Это Митюха понял только несколько лет спустя, да и то не сам, а после беседы со Старшим братом.

Нет, напрямую об этом никто не говорил, но и скрывать от своего протеже истину тогда еще царевич не стал – ценил доверие выше сиюминутной выгоды. За это Прохор ему благодарен до сих пор, он знает – что бы ни случилось, Старший брат выслушает и поймет, поможет преодолеть все преграды. Ну а то, что он царь... что ж, это только стимул служить лучше, отдавая всего себя во благо Отечества!

Встреча с командующим корпусом «Русских витязей» – это не просто разговор с генералом, это куда большее. Ведь Прохор Митюха мой воспитанник, как ни парадоксально это звучит. Сам не особо старше его, но слушает меня будто древнего старца. И он для меня как младший брат, на него возлагаю большие надежды, но и требую немало. Думаю, он это понимает и не разочаровывает...

– Здравствуй, Старший, – улыбаясь, произнес Прохор.

– И тебе не хворать, Прошка, – по-доброму отвечаю ему.

Оба рады встрече, ведь последняя была ой как давно! Наедине мы со старым другом можем общаться без экивоков, чем без зазрения совести пользуемся. Так что дальнейший разговор проходил сидя в креслах с кружкой сбитня и холодными мясными колбасками с хреном.

А что, вполне неплохо прочищает мозги, особенно в такие дни, когда голова пухнет от информации и хочется исчезнуть на недельку-другую. Судя по тому как Прохор с энтузиазмом накинулся на мясное – дела у него не медовые. Хотя оно и понятно – генеральские погоны много тяжелее полковничьих.

– Рассказывай, как дела, по какому вопросу пришел.

– Неужели к тебе, Старший, больше нельзя прийти просто так?

– Ты прекрасно знаешь, что витязям я всегда рад, но вы не станете тревожить меня по пустякам. А ты, Прохор, в особенности, так что давай говори, что гложет.

Генерал качнул головой, соглашаясь с моими, надо признать, довольно жиденькими доводами, и, отпив сбитня, начал:

– Хочу попросить тебя поставить нас на острие атаки.

Чего-то подобного я ожидал, поэтому тень, набежавшая на лицо, не превратилась в мрачную тучу. Медленно считаю до десяти и выпускаю сквозь зубы воздух. Прохор понимает меня, знает, что берегу ребят не просто так, но поступает не лучшим образом. Именно поэтому словесную шелуху отбрасываю за ненадобностью и напрямую спрашиваю о главном:

– Причина?

На губах молодого генерала мелькнула грустная улыбка и пропала.

– Хоть наш полк уже и не полк, считай шесть полноценных батальонов, и витязи побывали не в одном десятке сражений, но до сих пор многие считают нас мальцами, не заслуживающими гвардейского знамени. Первый батальон-то знают себе цену – проливали кровь как водицу, да и второй с третьим тоже закалены, но остальных эти разговоры угнетают, подрывают не только боевой дух, но и авторитет всего корпуса. Младшим хоть и по семнадцать лет минуло, а ничего кроме потешных баталий за плечами нет.

Сижу и не знаю, смеяться мне или плакать. Вот честно! Я, конечно, понимаю Прошку и ребят остальных понимаю, но столь детского объяснения громогласного заявления не ожидал. А ведь думал, что Митюха повзрослел, вон и погоны генеральские, но нет, хоть властью он обременен, порой продолжает думать старыми шаблонами.

Грустно. Моя ошибка. Взвалил на парня столько всего, а о том, каково ему придется, не подумал. Ломаю его по своему усмотрению, а он ни сном ни духом, подчиняется, да еще восторженно слушает все мои объяснения. Правда, как бы жалко не было парня, больше никто другой не потянет всего того, что уготовано для «Русских витязей», именно поэтому спешу «вырастить» такого, как Прохор, чтоб воспитанник вел ребят за собой, знал все тонкости корпуса и чувствовал даже тех выпускников, которые оказались на гражданской стезе.

– Скажи-ка мне, генерал, главную заповедь корпуса.

Прохор смутился, но ответил без запинки:

– «Служить верой и правдой государю, чтить православие и помнить о былом, дабы не исчезнуть в грядущем».

– Если ты помнишь, так почему просишь о такой глупости?

– Так при чем здесь заповедь? – удивился Митюха.

Смотрю на него и вижу, что Прошка действительно не понял. Разочаровался ли я? Немного. Но, быть может, это и к лучшему, что отличные воин и стратег одновременно с этим никудышный политик? А то этих за последнее время изрядно наплодилось, будто мышей в заброшенном амбаре, что впору кастинг устраивать на адекватного пиар-помощника.

– А при том, младший, что витязи обязаны служить, не просто проливая кровь во благо Отечества, но и думать о будущем. Бить противника можно разным оружием, и задача корпуса в ближайшее время сохранить себя не только как отличный военный отряд, но и как спаянную ячейку общества. Вы воюете там, где нужно России, и выполняете все лучше многих, и думать о том, что вас берегут только потому что когда-то были желторотыми юнцами – сущая околесица! Вопросы?

Под конец я даже слегка повысил голос, не сдержался. А Прошка, вошедший с гордой осанкой, теперь сидит поникший – давненько ему мозги никто не вправлял. Хотя оно и понятно – святые отцы, что приставлены к витязям в походе, еще должного доверия не заслужили, а епископа Варфоломея из Петровки я ни за что не отпущу. Он слишком важен для России, чтобы его подвергать такой опасности!

Я жадно приник к сбитню, Прохор молчал. И не произнес ни слова до тех пор, пока передо мной не опустела тарелка с колбасками. Только тогда он встал, поклонился в пояс и с улыбкой сказал:

– Спасибо, Старший, вовремя ты меня охолонил.

Нужен ли тут ответ? Думаю, нет, главное он понял, а я лишь слегка кивнул. Генерал развернулся и вышел из кабинета, оставляя меня наедине с кипой бумаг, в которой лишь малая часть была со сведениями о грядущей битве, про которую принц Савойский даже не догадывается.

Середина июня 1715 года от Р. Х.

Стамбул

Князь Никита Николаевич Трубецкой давно не пребывал в таком чудном расположении духа. Даже полуденная жара, когда тень не спасает от зноя, и та не повлияла на русского посла. Его дом, также являющийся посольским представительством, хоть и находился на самом отшибе Царьграда, но запущенным не был. Да чего говорить, многие центральные здания уступали русскому представительству не только внутренним убранством, но и внешне. И это неспроста.

Умный дипломат в первую очередь изучает страну, в которую следует, и только потом начинает работать. Князь Трубецкой эту нехитрую, но архиважную истину понял сразу, когда только собирался отправиться в Османскую Порту – удивительную страну, увядающую, похожую на старого льва, у которого начали выпадать зубы, уходить силы, но все еще способного противостоять любому врагу.

Князь хорошо изучил обычаи противника, неплохо понял культуру, благо, что немало общался с казанскими татарами и сделал правильные выводы о народе, любящем внешнюю красоту много сильнее, чем внутреннюю, а золото так сильно, что ради достатка визири спокойно проигрывали не только битвы, но и войны.

Именно поэтому дом посла кичился своей роскошью и достатком. Османы понимали не только силу, но и приятный мелодичный звук сыплющихся монет. Благодаря этим вещам двери в самых разных местах для князя всегда были открыты.

Стоит ли говорить о том, что, когда в конце апреля посол получил письмо от государя с указанием столкнуть лбами Порту и Священную Римскую империю, князь Трубецкой не столько думал, как осуществить подобное, сколько о том, хватит ли на это денег. Ведь рухлядь, постоянно приходящая ему с купцами, идет на прикормку множества шпиков и Дивана, сейчас же придется изыскать средства куда большие, чем было у него в наличии.

После долгих раздумий решение было найдено. Правда не совсем то, на которое надеялся князь. В этот раз ему пришлось использовать много грязи и скелетов в шкафах власть имущих. Чего-чего, а этого в схронах дипломата было превеликое множество, все-таки шпики приносили порой бесценные сведения о своих хозяевах, порой даже не понимая их ценности. Князь же платил за любую информацию, часто совершенно не нужную.

И вот настало время для всего найденного за годы работы в Османской империи. За свою жизнь дипломат не беспокоился – смирился, что может быть убит в любое время, потому как «Восток – дело тонкое». Эту фразу Никита Николаевич услышал из уст царя Алексея и оценил по достоинству в первый же месяц пребывания в Порте. Впоследствии он не раз вспоминал ее... и применял на практике.

Князь взял за правило разговаривать с самыми разными людьми лично, естественно, первое время без переводчика не обходился, но по мере общения изучение языка сильно продвинулось, и уже через полгода дипломат начал свободно общаться по-турецки.

В эту пору Османская империя, вопреки альфа-истории, не вела войну с Венецией. Повода для этого не было и сей повод султан усиленно искал. Потому как стране срочно требовалась победоносная и желательно скоротечная война, дабы отвлечь народ от очередных введенных налогов. И плевать на то, что военная машина османов уже задряхлела и пришла в упадок, но она пока еще находилась в том состоянии, когда количество окупало качество.

Было ли для князя трудно натравить Порту на Священную Римскую империю? Несомненно. Каждый уважающий себя монарх, не важно султан, царь, король или император, не захочет вести войну против страны, от которой в последние два конфликта умывался кровавыми слезами, особенно когда есть возможность найти противника заметно слабее. К примеру, ту же самую Венецию.

Потому эту проблему князь Трубецкой и решал последние два месяца, настраивая османов на нужный лад. В ход шло все: шантаж, подкуп и даже убийства одиозных военачальников, но главный козырь дипломат берег до последнего момента. И этот момент настал вчера...

Ни для кого не секрет, что Османская империя по своей сути управляется султаном, но вот опирается тот исключительно на дюжину визирей, во главе с великим визирем и компания сия зовется Диваном. Ну а те в свою очередь опираются на бейлербеев – военачальников губернии, отвечающих за закрепленные за ними области. И так вплоть до отдельных мелких феодалов – сипахов, составляющих основную силу османов.

Эта система управления не изменялась на протяжении трех веков и закостенела, обросла «мхом и паутиной», сделав из среднего звена не просто исполнителей, а мелких царьков, для которых даже писались свои своды законов. Эта ситуация не могла не сказаться на стране в целом, делая из некогда великих покорителей Европы и Азии сибаритов и лентяев.

Вот именно на этом и решил сыграть князь Трубецкой, доведя до Дивана простую истину, что захват новых территорий в европейской части, куда более богатых и цветущих, чем пустоши Азии и Африки вместе взятые, не только возможен, но и в свете последних событий выгоден Османской империи. И условие помощи России османов всего одно – соблюдение для православных народов тех же законов, что и для самих османов, на их исконных территориях. Как это было сделано на греческих землях после последней войны Порты с Россией. Мало кто догадывался о том, что католики относились к православным много хуже, чем мусульмане, хотя последние и сдирали с них по семь шкур!

В чем же заключалась помощь, предложенная Россией? Не много не мало, а в полноценной партизанской войне против католиков! Потому как морейские греки и венгры натерпелись от них столько, что двух десятков лет хватило с лихвой, чтоб почувствовать вкус иной жизни. Тем более что на этот раз им предложили вернуться не в лоно Османской империи как таковой, а по сути стать ее сателлитами, с куда большими правами и возможностями. Для этих земель подобное – царский подарок.

Уж об этом князь знал лучше кого бы то ни было, приходилось послу общаться и с лидерами обиженных народов. Без сомнения – османы причинили много зла, но даже они для России куда предпочтительней, чем те же австрийцы или какие-то иные чумазые европейцы. Ход императора Алексея Никита Николаевич оценил по достоинству и мысленно поаплодировал ему, потому как воспользоваться сложившейся ситуацией в свою пользу, когда впору думать о возможных репарациях, дано не каждому.

Вот возьмем, например, недавно захваченные земли Османской империи: княжества Валашское и Молдавское, с землями Буджакской орды. Она ведь в сложившихся обстоятельствах при желании может их вернуть, хоть и умоется кровью. И разговоры о джихаде на те земли велись, да так, что за клинки хватались даже не военные! Князю пришлось приструнить особо буйных, естественно, через посредников, большая часть которых даже не догадывалась о том, что работает на русских. Но заглушить жажду крови у былых завоевателей крайне сложно. Так что в случае, когда невозможно остановить, нужно возглавить, что князь Трубецкой и сделал, попутно перенаправив взоры Порты с северо-запада на запад, тем более что в пользу этого был один момент – за три года русские сумели, пусть и не до конца, но все же создать крепкую оборонительную линию из множества малых крепостиц и фортов. А армия, охраняющая покой границы, насчитывает свыше шестидесяти тысяч штыков.

Думаете, мало? Спешу вас разочаровать и уберечь от поспешных выводов, ведь чтобы взять хотя бы одну крепость из семи возведенных, османов, по подсчетам русского Генштаба, необходимо иметь превосходство в живой силе и артиллерии минимум в десять раз. И если с людьми у османов проблем нет, то вот с осадными орудиями они есть, да еще какие. Ведь в последней войне русские полки взяли немало трофеев, в том числе и свыше трехсот восемнадцати– и двадцатичетырехфунтовых пушек и чуть больше двухсот двенадцатифунтовых. А с тем парком, что спешно создавался на протяжении последних лет, османы могут застрять под стенами Становой линии, как назвали цепь крепостей с вынесенными фортами, раскиданными по Дунаю, вплоть до окончания толком не начавшейся войны.

Возможно, этот факт, а может, и здравомыслие некоторых визирей все же сыграло свою роль, и вот вчера Диван наконец вынес свое решение, доложив султану Ахмеду о том, что Османская империя должна начать войну за возвращение исконных земель, отнятых Священной Римской империей. Да и в сущности своей план вторжения у великого визиря Дамата Силахдара Али-паши уже разработан. С небольшим участием русского посла, вовремя получившего от своего императора важные сведения для этой войны. Ну а как добиться того, чтобы их реализовали – дело настоящего искусника своего дела, коим без сомнения Никита Николаевич и является.

По условиям Карловицкого мира к Священной Римской империи от османов отошла вся Венгрия и Трансильвания, а Темешвар с Боснией попали в руки Габсбургов несколько лет назад вовсе благодаря России. И по заверениям дружественных молодой Российской империи южных славян дела у имперцев складываются хреноватенько. Сказывается отгремевшая недавно затяжная война за Испанское наследство, да и земли нужно не только получить, но и ассимилировать, а этого добиться в такие короткие сроки можно исключительно мягкой политикой, но никак не католическим кнутом, который привыкли использовать Габсбурги.

И теперь у османов есть шанс вернуть себе потерянное, за исключением территорий, отошедших к России. Хотя исключать возможные попытки проверить на прочность границу Валашской губернии не стоит, все-таки подданные султана народ горячий, за ними нужен глаз да глаз. Хотя усиленные гарнизоны, и Южная, сорокатысячная армия, прибывшая в новые земли на постой в начале января, заставят задуматься любого, да и местные полки после войны не распустили, как бывает обычно, а усиленно муштруют. Недаром ведь о безопасности земли больше всего радеют именно живущие на ней, а не пришлые.

Что ж, князь Трубецкой по праву наслаждался прекрасно выполненной работой, издалека наблюдая за раскрутившимся маховиком предстоящей военной кампании османов...

Конец июня 1715 года от Р. Х.

Хатычка. Смоленская губерния

Удивительное дело, но наша армия успела перехватить врага, прежде чем он дошел до Дорогобуша, хотя идти к нему от Смоленска много меньше, чем от той же Вязьмы, да еще стоит учесть, что мы выступили позже на неделю. Может, все дело в том, что принц Савойский потратил драгоценную неделю форы на переправу и поиск провизии на левобережье Днепра?

Такое возможно. Все же с кормежкой у неприятеля худо. Врагу не помогают ни фуражиры, ни наемники, действующие хуже татар. А что они хотели, мол, придут и получат все на блюдечке? Хренушки! Просчитался Август, когда заверял их в обратном. Да и казачки с драгунами из корпуса Меншикова не зря хлеб едят да звонкую монету получают – щиплют толстого армейского змея со всех сторон и наперед деревеньки успевают предупредить.

Да-да, планы, которых мы думали будут придерживаться союзники, оказались фикцией. Я как узнал, даже улыбнулся. Причина проста – когда главком войска не доверяет своим генералам (план наступления передал один из них, за хор-рошенькую сумму), то и надеяться на них может только в пределах исполнения одной-двух команд. Тем самым приравнивая опытных полководцев к простым унтерам!

Правда это не отменяет того, что мое войско значительно уступает числом врагу, а ждать, пока подойдет десятитысячная армия генерала Третьяка, собранная буквально «с миру по нитке...», я не могу. И плевать, на то, что она следует за нами по уже имеющейся инфраструктуре: мосты возведены, кухни и бивачные места разбиты, тягловая скотина ждет пересмену. Им даже по самым оптимистичным прогнозам топать не меньше двух недель. Для нас, занявших выгодное место на пути врага, отступать неприемлемо. Если противник пройдет дальше, не получив сражения, то это приведет к потере авторитета России, заработанного потом и кровью в прошедшей войне со шведами. А восстановить его будет ой как непросто. Впрочем, мы предоставим врагу действовать первому, благо, что миновать наши позиции союзники не смогут. Да и о Меншикове с его сорвиголовами забывать врагу не следует – научил Алексашка их тому, чтоб тесным строем двигались да не растягивались. Немало кровушки вражеской уже попортил! Хотя там и казачки Скоропадского с калмыками Аюки-хана отметились, используя степную тактику «бей и беги», кружа рядом с противником ровно столько, сколько требуется и не минутой дольше. Много чего сделали иррегуляры с летучими отрядами, обо всем и не скажешь, но все-таки победить врага одними наскоками нельзя.

И вот, наконец, момент истины близок. До того, как первые солнечные лучи дадут жизнь новому дню, еще часа два, может чуть меньше. А русские войска уже на ногах, бодрые, свежие, отдохнувшие, чуток заспанные и сытые мясным бульоном – самое то перед битвой – в случае ранения меньше проблем, да и тяжести организм не испытывает.

По сообщениям многочисленных разъездов, противник выдвинулся тремя колоннами после полуночи и вот-вот должен «незаметно» выйти к нам на левый фланг, частично взяв его в клещи. По крайней мере так посчитал наш штаб, получив первые выкладки по маршруту врага. Не скажу, что план плохой, вовсе нет, по-своему он отличный, особенно если учесть семь неплохо укрепленных люнетов, каждый из которых рассчитан на полноценный батальон с дюжиной орудий от шести до двенадцати фунтов каждое. Слабое место в этом построении в том, что шесть из них прикрывают центр и правое крыло, граничащее с мелким овражком да жиденькой рощицей. А вот на левом крыле (фланге) мест для нормальной атаки куда меньше – тут стоит многовековой лес, пробраться по буреломам больше чем одному взводу, без предварительных работ невозможно. А их противник не проводил – даром, что в лесу в семи верстах везде посты натыканы, уж ребятки шум лесоповала услышали бы.

Единственное, на что в этом случае могли надеяться враги, так это на темноту, да и то с оглядкой. Ну не идиот же принц Савойский, чтоб на авось полагаться, он европеец-прагматик, значит, есть у него в рукаве пара тузов, о которых наш штаб не додумался, хотя, может, я себя накручиваю...

– Твое высочество, полки готовы, драгуны выведены за чащу, казачки с калмыками на левом крыле, в паре верст за балкой скрыты.

Я вместе с большей частью штабных офицеров: от капитана до полковника. Все генералы сразу после совещания убыли к своим корпусам, созданным в составе армии еще в начале похода. С одной стороны, кажется – раздувание высшего командного звена, но это не так, ведь вопреки практике европейцев, привыкших объединять под рукой командующего максимальное число солдат, мы пошли по пути унификации не только вооружения, но и взаимодействия.

Какой смысл нагружать человека лишней работой и заботами, для которых можно найти иных исполнителей? Вот именно для этого армии делятся на корпуса, а те в свою очередь объединяют в себе от трех до семи полков, в зависимости от ситуации и навыков генерала. Система европейцев в общих чертах схожа с той, что используется в русской армии, но именно что похожа...

Правое крыло с двумя люнетами, занимающее всю низину от склона холма, на котором стоят артиллерийские батареи и штаб, вплоть до рощи, принял генерал-фельдмаршал Шереметев. Борис Петрович, человек опытный и волевой, на него полагался Петр Великий, так же на него полагаюсь и я, знаю – не подведет, выстоит даже в самый трудный момент.

Центр возглавил я, благо, что четыре люнета, прикрывающих сектор градусов на сто двадцать, позволяют думать о том, что в этом месте оборона надежна. Тем боле, что три батареи по пятнадцать тяжелых восемнадцатифунтовых «колпаков» с готовыми к бою «кубышками» позволяют смотреть в будущее с оптимизмом.

А вот левому крылу похвастаться кроме одного усиленного люнета, вмещающего полтора батальона, было в общем-то и нечем. Но в силу рельефа местности его по задумке штаба для обороны должно хватить, ну а коли нет, то есть еще и резервные полки да казачки с калмыками. Сдюжат в случае чего. Тем более во главе крыла стоит Родион Христианович Боур, личность неординарная во всех смыслах.

Достаточно отметить тот факт, что, когда началось сражение за Нарву, окончившееся катастрофой для русского воинства, молодой Боур совершил поступок, который трудно оценить с точки зрения европейского практицизма. В то время наемники-иностранцы, служившие в русской армии, без зазрения совести и без малейшего колебания переходили линию фронта и органично присоединяли свои армейские подразделения к побеждающему шведскому войску, как тот же Евгений де Круа. Боур поступил наоборот и перешел на сторону проигрывавших баталию русских. Царь Петр принял его с распростертыми объятиями и сразу дал в распоряжение несколько драгунских полков.

За многие годы службы Родион Христианович участвовал в сотнях битв и сражений, отличаясь только в лучшую сторону. Его драгунский корпус совершил немало подвигов, о которых еще долго будут вспоминать за солдатским костром.

И хоть я понимаю, что амплуа генерала Боура вовсе не оборона, он куда охотнее, как и князь Меншиков, занимается «летучими» действиями, частенько возглавляя драгун в атаках на неприятеля. Однако и оборону сей генерал держит отлично. Проверено не раз.

Да и поставить больше некого – Ренне с Аллартом в центре держат оборону – по паре люнетов у каждого, а я, можно сказать, только указываю общее направление. Остальные же генералы, которых, к слову сказать, осталось куда меньше, чем при моем батюшке, – аттестация прошлась по ним неумолимым серпом, срезая бездельников, тунеядцев и прочих профнепригодных. Ну а те, кто прошел отсев, убыли к своим корпусам и армиям. Вакантных мест-то осталось ой как много!

Прогнозы разведчиков не сбылись – противник хоть и достиг намеченных позиций к четырем часам утра, но атаковать сразу же не стал. Видимо командиры решили дать людям отдохнуть. Но тогда спрашивается, для чего вообще гнать солдат в такое время? Да и кони ночью слепы, того и гляди ноги переломают.

Наш штаб такой поворот событий озадачил, но отходить от первоначального плана не стал. В случае нужды есть резервы, кинуть полки можно в любой момент. Вон уже и солнце готовится показаться из-за горизонта. Свежо. Приятно. День обещает быть жарким...

Наше войско, в зеленой форме, необычного для этого времени покроя, замерло вокруг холма. Видны полевые кухни, коптящие небо, санитарные палатки и телеги обоза с припасами и прочим скарбом, в том числе все, что связано с оружием, кроме артиллерийских приспособ. Ими расчеты занимаются сами, как, впрочем, и запасами боеприпаса.

Справа от холма, в нескольких верстах от холма, в небольшом перелеске, разместились два полка драгун и две тысячи калмык. Еще три тысячи степняков, возглавляемые Ору-ханом, расположились на другой стороне рощи, для предотвращения обходного маневра противника. Отряд же казаков во главе с гетманом Скоропадским занял нишу слева, за спинами трех полков, защищающих это направление.

– Государь, враг выступил, – Шереметев неслышно подошел сзади. Видимо вместо себя оставил зама.

– Началось, фельдмаршал? – поднимаю на него красные от постоянного недосыпания глаза. Блеклые мушки мелькают перед глазами.

Предрассветный час самый неоднозначный. Особенно, когда приходится ждать первого хода противника. Но вот вроде армия неприятеля сдвинулась с места, шестеренки военной машины со скрипом провернулись, и люди в разноцветных мундирах, печатая шаг, вышли навстречу своей смерти. Те, кто бьется в первых рядах, редко живут долго, и они об этом знают, как знают о том, что возможно, последние минуты жизни – это все, что у них осталось. И продать их захотят подороже. Если сумеют, ведь и с другой стороны баррикад люди страшно жаждут жить!

– Из-за проклятого тумана не видно не зги. Придется ждать, пока рассеется, иначе прицельной пальбы не получится, – заметил фельдмаршал, глядя вперед. Туда, где сейчас стелется серо-молочное покрывало тумана, а под ним, по заверениям разведчиков, идут вражеские полки.

– Судя по полученным сведениям, врагам нужно минут десять, чтоб войти в зону поражения наших орудий.

– Так точно, государь.

– Ну тогда нужно немного растормошить неприятеля. Как ты считаешь, фельдмаршал?

– Кубышками? – тут же уловил идею Шереметев.

– Думаю, первая пара залпов может быть и ядрами, а там уже, когда видимость улучшится или враг себя выдаст, можно и кубышки использовать.

– Будет сделано.

Несколько секунд спустя к батареям унесся вестовой с приказом. Сорок пять орудий поставили так, чтобы они могли простреливать все сектора, но главное то, что их в первую очередь выставили таким образом, чтоб первые залпы были на грани эффективной стрельбы. Уж в этом артрасчеты за последние дни натренировались изрядно.

Прошло минут пять. Послышался протяжный гудок командира первой батареи, ему вторили остальные два. И несколькими секундами позднее холм сотрясла орудийная канонада.

Та-дах! Та-дах!

Яркие вспышки. Белесые облачка, вылетающие из дул, и далекий удар чего-то тяжелого о землю вдалеке. Саженей в семьсот – предел, на который способны только «колпаки», европейские пушки максимум доставали на пятьсот пятьдесят, но в основном редко и до пятисот добивали...

Прислушался. Тишина.

«Неужели никого не задели... разведчики оплошали и враг в другом месте?» – подумал я.

Но тут внезапно услышал частый бой барабанов. Вдалеке, аккурат там, где упали чугунные сферы.

Получилось! Неприятель решил скорее преодолеть зону артобстрела и увеличил скорость колонн.

Следующий залп батареи дали уже «кубышками» и как дали! Даже нам, порядком оглохшим от близкой орудийной пальбы, было слышно, как кричат вражеские солдаты, попавшие под обстрел. Честно скажу, этот адский ор ласкал мои уши! И на лице появилась довольная улыбка. Какие-либо сомнения насчет битвы улетучились, и теперь осталось показать зарвавшимся ублюдкам их место!

Солнце постепенно поднимается все выше и выше, ослепляя своими лучами нас и неприятеля. Земля, словно чувствуя будущее сражение, не желает просыпаться, трава после ночной росы осталась лежать, не решаясь подняться...

Вот только туман рассеивается слишком медленно, да и видно, что не успеет светило окончательно обнажить вражеские ряды перед артиллерийскими наводчиками. Что ж, придется действовать своими силами, которых, надеюсь, хватит, иначе русскому воинству придется худо...

Следом за люнетами выстроились четыре пехотные линии друг за другом на расстоянии сотни саженей. Аккурат таким образом, чтоб не мешать друг другу. Да и первые две линии в основном состояли из батальонов тех полков, которые держали оборону на люнетах. А что, вполне разумный подход, особенно когда в одном полку служат земляки, волей-неволей будешь расторопнее себя вести, а то ведь в следующий раз с тебя самого спросят!

Русские зеленые мундиры на протяжении линии фронта пестрят серыми бликами стальных кирас и шлемов витязей. Стрелковые команды распределили неравномерно. Ближе к центру кучность не в пример ниже, чем на краях. Приказ у всех стрелков-витязей один – убивать офицеров вражеской армии при любой возможности. Именно поэтому витязи занимают позиции возле проемов в строю, там, где стоят шестифунтовые полковые пушки старого образца, заряженные бомбами или ядрами. Время картузов с картечью пока не пришло.

Тактика стрелков, успешно применяемая против турецких отрядов, нуждалась в развитии. Первые «сырые» наставления давно напечатаны как дополнение к Уставу. Теперь по прошествии нескольких лет учтены ошибки и недочеты, отшлифованы действия в разных ситуациях. Что такое стрелковые команды в боевой обстановке, Европа не знает, да и вряд ли узнает. Витязи, сами того не зная, стали родоначальниками нового вида войск – егерей. Первыми и единственными, надеюсь, они будут оставаться ими как можно дольше.

Но пока еще доморощенным снайперам, вооруженным лучшими фузеями современности, рано идти в атаку. Артиллерия еще не «договорила».

Трижды громыхали батареи, посылая в сторону врага «кубышки». Много крови попортили, еще больше готовы были попортить, но увы, первые вражеские шеренги преодолели сектор обстрела, и менять позицию пристрелянных орудий никто не собирался. Слишком муторно, да и времени нет. Недаром ведь принц Евгений так скрупулезно вел все свои битвы до сего времени, вряд ли он даст русскому воинству время для того, что прийти в себя, особенно, когда у него численное преимущество. Так что стоит ждать следующей волны, поэтому артиллерия тут же переключилась на стрельбу по площадям, по тем зонам, где первая волна не шла. Конечно, была вероятность того, что все это подстава, и вражеский главком обманул нас, но мне казалось, что не настолько уж знаменитый полководец, с которым пришлось даже сойтись на ниве торговой баталии, наивен, поэтому принятое решение не изменил.

И правильно сделал!

Пока русские полки занимали позиции на флангах и между люнетами, готовились к жаркому бою, вражеские войска под скорый бой барабанщиков преодолели больше половины пути. Их полковые знамена уже просматривались сквозь тающий под лучами раннего солнца туман. А за ними, в полутысяче шагов, двигались колонны второй атакующей волны: без боя барабанов, крика сержантов и какого-либо шума. Русские войска еще не знали о том, что первыми на них пустили польский корпус вместе с отрядами наемников, а вот основной прорывающей силой вражеского строя принц Савойский сделал проверенные австрийские полки, атакующие русские ряды на левом крыле, с его единственным люнетом.

Огонь батарей уже после седьмого залпа пришлось перенести на проснувшиеся орудия противника, выставившего их для контрбатарейной стрельбы. И надо заметить, наводчики у противника не зря получали жалованье – третий залп задел крайнюю правую батарею, выбив два орудия и трех бойцов из артрасчета.

Правда стоит отметить, что одна батарея все так же продолжала вести огонь по наступающему противнику, невзирая ни на какие препоны. Да и класс русских расчетов оказался куда выше, чем у европейцев: точность, скорострельность и даже банальная, казалось бы, дисциплина – по всем параметрам русичи впереди.

И хотя артиллерия – бог войны, сражение одними пушками не выиграть, что противник нам и демонстрирует, выводя на люнеты потрепанные полки, которые, не вступив в бой с русской пехотой, уже потеряли четверть солдат. И большая часть из них ранена.

В низине звуки доносятся далеко, тем более что невысокий холм выступает частичным отражателем. Противник испытывает на себе одно из самых гибельных для армии действий – психическую атаку. Да и как противостоять мольбам о помощи и плачу тех, кто с тобой вчера ел из одного котла, шутил, веселился, вспоминал прожитые годы и загадывал наперед, что съест на ужин и как проведет время, свободное от дежурств. Способ, конечно, был, но он настолько изуверский, что воплотить его в жизнь могут разве что азиаты или прочие тираны, считающие жизни людей всего лишь пылью под своими стопами.

Сотня саженей...

Вражеские шеренги постепенно выравниваются, уплотняются и готовятся к атаке. Мне в подзорную трубу видно, как солдаты подтягивают воинскую сбрую и внимательно смотрят вперед, выглядывают кочки и ямы. Вот-вот барабанщикам дадут команду «Бой!», и шеренги ускорятся, возможно даже побегут на врага, надеясь скорее сойтись в рукопашную. В которой они заведомо слабее русских богатырей, но выбора у врага нет, потому как вступать в фузейную дуэль для них вовсе смерти подобно: русское оружие заведомо многократно лучше. Тем более что этот противник знаком с ним еще со времен войны со Швецией.

Но это же поляки... Гонористые и безрассудные пшеки, могущие драть горло, хлестать вино и задирать подолы разбитным девахам. На большее польский корпус ни под русской рукой, ни тем более под австрийской не способен. Уж кому как не мне об этом знать. Хотя недооценивать врага тоже не следует. Одиночное воинское мастерство шляхты известно по всей Европе и признано одним из лучших, другой вопрос – успеют ли паны его проявить...

Я молча наблюдаю за происходящим. Все роли расписаны, действия и контрмеры приняты, на случай непредвиденных решений врага имеется резерв на каждом направлении. Казалось бы, все рассчитано, ан нет, гложет меня червячок, тот самый, что порой интуицией зовется. Муторно на душе, хотя вроде бы радоваться следует, вон как лихо начали, уже и канонады противника не слыхать, а польские полки вот-вот обратятся в бегство по всему фронту.

Им даже до люнетов не дали дойти, выбили еще треть залповой стрельбой, вот паны и опешили. А затем по шеренгам прозвучала многоголосая мелодия десятков полковых горнов: где-то быстрее, где-то медленней, но через минуту к нему подключились все горнисты.

Перед моими глазами открылась чудная картина – сквозь шеренги воинов в темно-зеленых мундирах просачиваются ручейки в серо-зеленой форме. У тех и других однотонные зеленые кепки, лишь у некоторых синие и уж совсем изредка виднеются темно-синие, черных – генеральских вовсе не видно. Не по чину им полки в начале боя вести.

Между тем «ручейки» довольно быстро иссякли и легкой трусцой, как на утренней пробежке, побежали навстречу врагу. Не знаю, что подумали солдаты противника, но если бы я не знал, что это отдельные отряды стрелков, созданных по образу и подобию с застрельщиков-витязей, то непременно бы опешил.

Впрочем, отряды стрелков, маленькие, не больше полусотни в каждом, разбежались вдоль поля, перекрывая большую часть своими редкими телами, и по команде офицеров замерли, скинули фузеи с плеч и опустились на колено. Теперь каждый стрелок – сам себе командир. Ровно до того момента, пока не сделает три выстрела: с предельной для своей винтовой игольчатой фузеи дистанции в полторы сотни саженей, со средней в сто двадцать саженей и с малой – в сотню саженей. На каждый выстрел с прицеливанием и перезарядкой тратится двадцать секунд, исключая первый, когда патрон уже снаряжен.

Конечно, мушкеты противника могут прицельно вести стрельбу не более шестидесяти саженей, не считая егерей с их винтовочным оружием, но вот залпом европейцы ведут огонь, начиная с сотни саженей. Пусть эффективность от подобного огня невелика, но все же шальная пуля может достать зазевавшегося бойца, чего по Уставу следует избегать всеми силами. Именно поэтому стрелкам не разрешается задерживаться для четвертого выстрела. Да и задача у них не в том, чтоб убить как можно больше солдат противника, а в том, чтобы выбить как можно больше командиров, знаменосцев и барабанщиков. Всех тех, кто может вести за собой, командовать или организовать.

Эту тактику отлично отработали гвардейцы еще в прошлую кампанию против османов. Тогда стрелки собрали богатый урожай, внеся сумятицу, а порой и панику, на каждом участке, где появлялись. Жаль только, тогда их было до обидного мало, теперь же в каждом батальоне имеется своя полурота подготовленных воинов, обученных к быстрой, точной и главное «умной» стрельбе. Но это в идеале. Да, пусть они показывали отличные результаты на учениях, но реальный бой – это совершенно иное.

Вон уже и туман почти развеялся, хотя холм по-прежнему в белесой дымке – ветер никак не сгонит пороховой дым, мешая артрасчетам вести прицельную стрельбу, которая ой как нужна, особенно в свете последних открытий. Вон колонны врага движутся следом за первыми шеренгами, да не просто маршируют, а бегут! Прямиком к левому крылу, сразу три!!

Тяжело Боуру придется, но ничего, справится, да и резервы есть...

– Залпами, повзводно, пли!

Люнет левого крыла, больше похожий на маленький форт с земляной насыпью, с трех сторон затрещал сотнями выстрелов, иногда сквозь это треск перебивал грохот одного из двенадцати орудий, установленных в люнете.

– Командирам взводов – огонь по готовности! – скомандовал майор Петров уже после третьего залпа. Теперь, когда враг вот-вот начнет приступ их невеликого укрепления, все будет зависеть от умений каждого отдельного воина, его дисциплины и смекалки. Ну а гранаты с парочкой новых гостинцев комбат прибережет на крайний случай, благо, что стрелки вернулись в целости, могут и метателями потрубиться. Есть у них и такие навыки.

А враг, несмотря на ужасающие потери, буквально устлал телами своих солдат, все пер и пер вперед. Убиваешь одного, на его место встают двое, их отправляешь на тот свет, а перед тобой уже трое!!

Больше не было шеренг, как не было и слитных залпов вводов, все смешалось и разделилось на отдельные баталии, особенно это стало заметно, когда к люнету подошли сразу две бело-черные колонны австрийцев.

И ведь самое паршивое не в том, что подошли именно имперцы, а в том, что до них бойцы уже отбили атаку поляков. А тут сразу новая!

Майор глянул на бойцов, но на их лицах застыла решимость, ни намека на возможное смятение или тем более панику. Воины четко и слаженно готовились к бою, убирая в ременные петли дополнительные патроны...

А враг тем временем, перестраиваясь прямо на ходу, бросился на люнет, огибая его с двух сторон, стреляя прямо на ходу! Да так плотно, что русским воинам приходилось стрелять едва ли не вполглаза, чуть-чуть высунувшись из-за края.

– Бомбы! – вдруг закричал один из бойцов. И тут же за стену люнета свалился чугунный шар с тлеющим шнуром. И видно, метал профи – не прошло и пары секунд, как от серого хвостика остался лишь дым.

Ба-бах!

Рядом стоящие упали наземь: кто оглушенный, кто раненый, а двое вовсе пали уже мертвыми. А противник не останавливался, рвался вперед, стрелял и бросал бомбы, но теперь бойцы были настороже и, если успевали, бросали их за стены.

Но, как оказалось чуть позже, враг делал ставку не на бомбы, а на скорость своих ног и медленную реакцию русских воинов. Частично австрийцам план удался. Имперские солдаты все-таки добрались до четвертой стороны люнета: незащищенной и открытой...

В корпусе «Русских витязей» не было конницы, но зато имелись эскадроны поддержки, состоящие из калмыков и казаков, приданных им на время боевых действий. Часто вместе с конными разведчиками отправлялись воины из отдельных специальных отрядов. С эмблемой в виде оскалившегося волка. Некоторые из них уже успели снискать себе славу отличных бойцов, уничтожив немало разбойничьих логовищ. Хотя о многих операциях обыватели даже не догадывались. И быть может даже к лучшему.

Теперь же пришел черед испытать заматеревших «волчат» в горниле полноценной войны, где есть только свои и чужие, а о жалости вовсе не следует вспоминать...

Этот «выход в поле», как любит говорить наставник Алехандро, прочно осевший в Петровке пару лет назад, для Ялбу, младшего сына Аюки-хана, и Ярослава Тихого, сына каменщика, был не первым, но более волнующим, чем предыдущий. Сегодня два друга в составе казачьей полусотни уходили в глубь леса, следить за врагом и по возможности добыть языка.

Выступили, считай, под утро, когда началась канонада русских орудий. Но стоило им пройти меньше версты, как хорунжий Василь Маньяк остановил полусотню и начал о чем-то усердно совещаться со своим замом.

– Пойдем, послушаем? – предложил Ялбу.

Ярослав скептически хмыкнул, он за все время их знакомства постоянно попадал в истории, но исключительно благодаря калмыцкому другу, у которого как любил говорить наставник Петр, «шило в заднице». И хотя Ярослав считал друга за брата, которого у него никогда не было, но не признать истину не мог – Ялбу и вправду порой бывал несносен, особенно в моменты, когда задумывал очередную шалость. Распознавать оные Ярик научился давно: первый признак – это, конечно, чуток раскосые карие глаза, горящие нездоровым энтузиазмом. Второй – один из бравурных мотивчиков, напеваемых другом себе под нос.

«Кому-то строевые песни точно не дают спокойно жить», – как-то заметил сержант Петренко, глядя, как Ялбу, работая в наряде в лютый мороз, лихо насвистывает осточертевшие мелодии.

И вновь Ярослав Тихий с ним был согласен. Однако как бы там ни было, но оставлять друга одного он даже не думал. Оба кадета стояли друг за друга горой в любой ситуации: будь это стычка со старшекурсниками или урок по математике у дотошного наставника Епифана.

Вот и сейчас в глазах калмыцкого хана, принесшего клятву верности государю российскому, появился нездоровый блеск маньяка – человека увлеченного до потери здравого смысла.

– Мы на задании, – попытался воззвать к разуму друга Ярик.

– Так наше желание супротив него не идет, вон и остальные подтягиваются, мы лишь чуточку ближе подойдем, так, чтобы я услышать мог, – тут же ответил Ялбу.

Что-что, а в умении подвести теоретическую базу, пусть даже шаткую донельзя, ему на всем курсе не было равных. Особенно когда это касалось очередного «злодейства».

Ярославу ничего другого не оставалось, кроме как последовать за названым братом, который уже тихой сапой полез окольными путями к намеченной цели.

На «волчат» казаки внимания не обращали, считая их балластом, из-за чего и отношение было соответствующим. Не ладились они у корпуса ни с кем, витязей ведь считали малолетними несмышленышами, пусть даже и попробовавшими вражьей крови. Единственно гвардейцы относились прохладно-нейтрально, ревнуя к третьему знамени, возникшему слишком быстро и уже успевшему себя проявить, чего бы там разные личности не говорили.

– ...да пойми ты, иначе нельзя! Наши свободы москаль забрал. От вольного казака только дух остался, да и тот вскоре выветрится.

– Не мели чушь, Михайло! Не нужно нам этого, крест целовали, в верности клялись – этого достаточно, да и притеснений нет, ну а коли за зипунами ходить запретил, так иное занятие предложил. Тебе ли не знать?

– Знаю, о чем гутаришь, но одно дело поживиться у шляхты, аль нехристей пощипать, да жёнку найти, а другое на восток переселиться, – недовольно ответил помощник хорунжего.

Ярослав с Ялбу удивленно переглянулись. О подобном в корпусе не рассказывали, да и среди воев не слышали, хотя «волчата» наиболее вхожие в воинские круги витязи – специфика обязывает.

– Так тебе и говорят – хочешь грабить, селись рядом с журженями, там пригляд императорский слабый, да и воли хоть ведром пей, главное, чтоб не захлебнулся, – усмехнулся командир полусотни, воин, умудренный прожитыми летами, со стальной проседью в волосах.

– Тьфу-ты! – не сдержался Михайло и махнул рукой. Видимо не удалось ему убедить командира в чем-то важном.

У Ярослава почему-то отлегло от сердца, будто непоправимое все-таки не случилось, и сжавшая сердце ледяная клеть не что иное, как волнение...

Михайло отошел на пару шагов и припустил штаны, по-маленькому захотел. Хорунжий хмыкнул и отвернулся. Его привлек звук треснувшей ветки – совсем рядом с местом, где засели «волчата».

– Зверье тут совсем непуганое, – покачал он головой.

Вжик!

Свистнула сабля, сталь рассекла плоть, послышался смачный хруст, и седовласая голова с удивленным выражением на лице покатилась под столетнюю сосну, собирая на себя желтую хвою. Фонтанирующее кровью тело хорунжего простояло пару секунд и плашмя упало на разлапистый папоротник, подминая собой сразу дюжину молодых растений. Алые капли, еще мгновение назад разлетавшиеся во все стороны, неожиданно поблекли и будто бы исчезли.

– Как был дураком, Дядька, так им и помер, – скривился Михайло, нагибаясь над трупом и тщательно очищая клинок от разводов крови. Их было немного – ударил-то молодой помощник мастерски, как не всякий фехтовальщик может, даром что всего двадцать девять лет.

Но уходить предатель и убийца не спешил – склонил голову и прочитал короткую молитву за упокой, затем тряхнул непослушной шевелюрой, как у бродячего пса, и быстро пошел обратно – туда, где слышались зычные голоса свободолюбивых воинов-разбойников.

Три коротких свиста, и тут же звуки преобразились – послышался звон клинков, ругань, мат и проклятия погибающих, но не сдающихся!

– Ярик, нам срочно надо в Корпус, – совсем тихо сказал Ялбу, отползая подальше и таща друга за собой.

Ярослав в это время усиленно напрягал мозги, стараясь понять, что же произошло на самом деле – сведение счетов или предательство против России? Ведь их полусотня должна по сути не дать противнику пройти незамеченным через лес, считай этих пар для трех верст хватит. Выходит, казачки куплены? Но как же так, они ведь крест целовали?!

Молодой воин не мог поверить собственным выводам, ведь не могли они так поступить, ибо гореть им в аду до скончания времен за порушенную клятву! Но первый шок прошел быстро – Ялбу, крестившийся уже в Петровке, не мог понять всей беды произошедшего.

И только тогда Ярослав Тихий, оправдывая фамилию, ужом пополз следом за другом-калмыком, молясь Андрею Первозванному о том, чтобы их не хватились раньше времени, ведь в противном случае подлость запорожцев может удастся!

Капитан гвардейцев Нарушкин, замерший вместе со своими бойцами рядом со мной, внезапно привлек мое внимание тем, что внимательно смотрит куда-то назад. И выражение его лица было столь удивленным, что я не удержался и оглянулся в ту сторону: на восемь часов.

А дела там и впрямь происходили странные – казачьи тысячи начали перестраиваться без видимой на то причины, потому как дела полков на левом крыле были неплохи: люнет при всей ярости имперцев по-прежнему оставался нашим. Хотя вот уже битый час колонна врага то и дело пытается окружить его и захватить, но Родион Христофорович не промах, выставил дополнительно пару батальонов чуть позади люнета и прижимает прорвавшихся солдат перекрестным огнем. Эффективно до смерти! Вон какая гора из солдат в бело-черных мундирах лежит, причем как слева, так и справа.

И тут нате вам – непонятные перестроения...

Жаль, калмыков не видно, их дальше выставили, чтоб в случае чего место для маневра было. А тут вон непонятные движения казачков. Неужели генерал решил обходной маневр сделать? Отступив от плана? Да нет, быть такого не может! Боур на такое бы не пошел, значит...

– Предатели! – рыкнул капитан лейб-гвардии.

Но я уже и так все понял – казачьи тысячи, разделившись на две неравные части, ударили в тыл Тверскому полку и тут же пошли на прорыв к атакующим левое крыло австрийцам.

Батальоны тверчан частично отошли на перегруппировку, частично заняли оборонительную позицию, встав в каре. Противостоять натиску предателей они уже не могли. Тем более не могли закрыть дорогу врагу другие три полка: Воронежский, Псковский и Тобольский. Большая их часть уже билась с врагом, а резервные силы, имеющиеся в каждом полку, уже задействованы...

Внезапно из ставки генерала Боура отделился конный отряд в сотню голов. И возглавлял их сам Родион Христофорович! За драгунами последовали перестроившиеся в боевые колонны тверчане, чуть больше полутора батальонов – меньшая часть ветеранского полка, еще два батальона в бою, застигнутые врасплох и в попытке сдержать натиск казаков. Но куда уж там! Легкая конница казачков опрокинула ряды воинов слишком быстро...

И хотя левое крыло все еще успешно держало оборону, оно вряд ли выстоит, когда в спину защитникам ударят предатели.

Черт! Что же делать? Бойня идет по всему фронту: правое крыло отбивается, центр постепенно проседает, а противник подтягивает все новые силы, того и гляди опрокинет наши порядки. Но мы-то на подобное развитие событий и рассчитывали, дать врагу веру в скорую победу, именно поэтому на тех направлениях стоят нетронутые полки. Убрать их оттуда нельзя – не хватит сил выдавить врага в случае потери люнетов, а это смерти подобно. Такой ошибки нам Евгений не простит, мигом додавит, вон конница на его позициях только и ждет момента ринуться в атаку!

Страха и неуверенности во мне нет, лишь клокочущая в душе ярость, пока еще сдерживаемая, но чую – ненадолго. Ей нужно дать выход, иначе натворю дел, ой натворю, и расхлебывать будет некому.

– Витязям на левое крыло! Семеновцам – сместиться с центра ближе к левому крылу. Исполнять!

Вестовые тут же унеслись к командирам. И уже через несколько минут со стороны «Русских витязей» послышался частый барабанный бой и звуки горнов, а еще чуть погодя из-за перелеска, что скрывал их от моего взора, показались бегущие колонны под знаменем со вставшим на задние лапы бурым медведем на зеленом фоне, с серебряным крестом в правом верхнем углу.

Не знаю, заметили ли предатели приближение витязей или у них был изначально план не просто выбить левое крыло. Часть казаков внезапно изменила маршрут и вместо того, чтобы ударить встык между Псковским и Тобольским батальонами, тем самым окончательно расколов линию обороны на отдельные участки, ринулась прямиком на холм, к батареям. И вышло у предателей это так удачно, что у них на пути кроме артрасчетов никого и не оказалось. Минут пять и сотни казаков начнут резать обслугу, еще десять минут и про артиллерийские залпы можно забыть...

– Не вовремя казачки нам подгадили, – цыкаю я, – но уж лучше здесь, чем в Москве. Дешевле обойдется.

– Михаил, строй людей, нам предстоит проучить этих выблядков!

– Но, государь... – попытался возразить Нарушкин.

– Исполняй!

Майор тут же развернулся и скомандовал:

– По коням!

Все лейб-гвардейцы тут же бросились в седла, благо каждый перед боем приготовил и проверил не только коня, но и сбрую. Теперь бойцы раскрывали седельные сумки с шестизарядными пистолями – по два у каждого – и проверяли, как выходят клинки из ножен.

Сам Михаил занял место справа от меня и, думая, что я не вижу, показал ближайшим бойцам прикрывать меня. Эх, наивный, уж чего-чего, а боем меня не испугать, не на того напали!

Вот только телохранителей меньше полутора сотен – большая часть осталась при императрице да царевичах. Уж об их здоровье я пекусь куда больше, чем о своем.

Я не гляжу по сторонам, но чувствую, как выстраиваются в линию гвардейцы. Ощущаю нутром, как злится мой Ярый – не конь, а чудо, не раз спасший меня на поле брани. Ему противно стоять на месте, когда впереди хорошая драка! А я улыбаюсь и тихонько сжимаю бока – ни шенкелей, ни прочей садистской жути в наших отношениях с Ярым нет, нам они не нужны, мы и так понимаем друг друга с полуслова. Вот и теперь конь делает шаг вперед, второй... а чуть погодя вовсе переходит на легкую грациозную рысь. Верный друг рвется в бой! Я чувствую, как мощно бьется его сердце, знаю, что умный товарищ скоро превратится в лютого зверя, разящего врага не хуже булатного клинка в моей руке.

Движемся клином. Получилось так, что на острие нас трое: я, майор Нарушкин и Николай Вязов, сержант из второй роты. Оба прикрывают меня, хотя кираса с шлемом закрывают почти все важные участки тела, разве что руки с ногами открыты, но уж чтоб попасть в них в горячке боя, это надо быть весьма везучим человеком!

Скачем по пологому холму, наискосок, аккурат наперерез разгоряченным казачкам. Кажется, они нас не видят, что ж, отлично, коли так. Соблюдали тишину до последнего момента. Да и казакам-предателям до вершины холма осталось всего ничего – саженей сто, у них охотничий азарт все застит, они уже там – наверху, крушат клятых москалей!

Перед тем как дать сигнал горнисту, скачущему позади меня возле прапорщика со знаменем императора: золотой двуглавый орел на зеленом фоне, держащий в лапах скипетр и державу, а в четырех углах серебряные православные кресты, приходит в голову мысль, что зря все-таки позволил Скоропадскому набрать в этот поход людей из бывшего Запорожья, аукнулась жалость к преступникам, что ж, впредь мне наука – не жалеть отбросы, кусающие руку помощи!

Ну а теперь...

– Вперед, братцы! Ату, их!

Поднимаю верную саблю, и тут же за спиной слышу, как захлебывается в протяжном гудке горн. Кони с легкой рыси перешли на тяжелый галоп.

Сверкающий в лучах утреннего солнца клин всадников вылетел на склон, прямо перед предателями. Вспыхнули серебром кирасы, клинки и шлемы, замерцал золотом двуглавый орел на знамени!

Наши полторы сотни, словно матерые волкодавы, вспороли разношерстную толпу казаков. И будто пуля сквозь молодую поросль понеслись вперед, отбрасывая предателей от вершины холма.

Да только этого оказалось мало для победы – на помощь одному отряду спешил второй, такой же по численности. Вот только спасти их уже не могли – револьверный залп считай в упор, да к тому же не один, а дюжина от каждого гвардейца, это не фунт изюма съесть. Сотни три врагов мы смели будто паутину веником – в один миг.

А затем пришел черед доброй рубки! Давненько я не сходился вот так, лицом к лицу с врагом, все больше за картой да с наставниками, вот и проверим, не потерял ли сноровку.

Сердце на мгновение сжалось. И тут же мощно забилось. Поудобнее перехватив саблю, сжимаю бока Ярого, и тот, испустив громовое ржание, ринулся дальше.

Ржали обезумевшие кони, скользя по залитой кровью траве, валились под копыта вперемешку раненые, мертвые, выбитые из седла, лязгало, громыхало и трещало, словно в кузнице, ломалось и крошилось железо. Но падали как снопы во время жатвы враги, а не мы!

Я, вместе с гвардейцами, казался заговоренным, не было достойного противника, и все те, кого встречал на своем пути, похожи на крыс, что норовят укусить, но оказавшись лицом к лицу, теряют боевой пыл.

Сабля давно окрасилась в кроваво-темный цвет, на клинок налипло много чего: волосы, спекшаяся кровь и нити простецкой брони врага. Все это отмечаю походя, когда снова и снова обрушиваю на нового противника град ударом. Усталость? Ее в горячке боя не ощущаю, но знаю, потом, может, через три часа, может, раньше придет откат и руки перестанут слушаться, тело станет ватным, а в голове появится молочный туман усталости. Но все это будет потом, ну а пока – вперед!

Личная полутысяча гетмана Игоря Колывана

Новонареченный гетман казачьего войска настегивал коня, силясь успеть к своим собратьям, почти достигшим вершины клятого холма. Следом за ним неслись его отборные молодцы, те, кто не пошел с Орликом в Порту, но по-прежнему сохранил в себе дух свободного воинского братства.

Колыван зло ощерился, вспомнив недавно убиенного Ивана Скоропадского, этого слюнтяя, верного московитам. Тьфу! Такого и убить было не жаль, как, впрочем, и его ближников. Жаль, конечно, людей терять, но так было нужно. Вольному народу необходима свобода, а под двуглавым орлом Москвы ее не будет, да и откуда ей взяться, если ни за зипунами не сходить, ни на Доне не походить. Как прожить честному казаку? Ну не землю же пахать, как последний крестьянин? Колыван уж точно этим не собирался заниматься, как и те, кто поддержал его на тайном сходе.

Предал ли он, когда согласился помочь союзникам в этом бою? Нет, он так не считал. Самопровозглашенный гетман думал иначе, предпочитая видеть в своем поступке здравый расчет, из тех, когда на одной чаше весов – эфемерная преданность, а на другой – не менее эфемерная свобода. Именно за последнюю и боролся сейчас Колыван, поднял казачков на бунт, веря в то, что имперцы смогут то, чего не смог Карл Двенадцатый. Да и как не поверить, если войско врага в два раза больше, да и опыта ему не занимать.

Так думал гетман. Эти же мысли навязал своим соратникам, верным ближникам...

И сейчас несся с сабелькой наголо на того, кому клялся служить верой и правдой. Что ж, разбойничья душа и впрямь вольная, но и спрос с нее куда серьезней, нежели с простого землепашца.

– Гей-гей, братцы! В сабли подлых москалей! – что есть силы заорал Колыван.

Его клич подхватили остальные и еще яростнее стали нахлестывать коней, улюлюкать, словно степняки и трясти оружием. У некоторых виднелись дымящиеся пистоли, готовые к пальбе.

«Хорош, стервец, справный бы казак вышел!» – невольно подумал гетман, глядя на то, как молодой император рубится сразу с тремя вольниками. Да не абы как, а на острие клина!

Верхом на коне, залитый чужой кровью с головы до пят, с саблей в руке, он казался былинным богатырем, от которого не спастись. Каждый удар отправлял кого-то на сковороду к чертям. Оказавшиеся у него на пути вольники невольно осаживали лошадей, тесня друг друга, в надежде, что минует...

Кому-то и впрямь «везло» – и они, избегнув удара императора, оказывались лицом к лицу с разъяренными гвардейцами. Сталь, ударяясь о сталь, высекала искры, наземь летели растерзанные плащи, изломанное оружие.

– Вперед, вперед! – подгонял своих бойцов Колыван, но только уже и сам видел – не успевает на подмогу, от первого отряда осталось не больше полусотни вольников.

Вон, мимо, куда-то в сторону леса, поскакал обезумевший конь со вздыбленной гривой, залитый своей и чужой кровью, сбивая всех, кто попадался на пути. Гетман заметил его вскользь, а в следующую секунду уже несся дальше, думая лишь о том, что нужно убить русского государя, с его горсткой охранников!

Этот куш куда значительней оговоренного ранее, за него не только злата можно получить, но и немалый титул. Ради подобной награды стоит поторопиться...

Мы успели добить отряд предателей прежде, чем к ним пришла подмога. Пал последний ублюдок, попытавшийся дать деру, но не ожидавший, что Ярый может убить копытом так же, как я клинком.

Удар! Хруст, звериный вой предателя и свист рассекаемого воздуха, на мгновение прервавшийся влажным звуком, оборвавшим нить жизни очередного врага!

– Государь, тебе нужно уходить! – рядом оказался Михаил.

Оглядываюсь и вижу, что несмотря на то, что на склоне валяются сотни трупов, врагов на холме меньше не стало. Более того, новые противники вот-вот доберутся до нас, а ведь гвардейцы тоже понесли потери, считай треть убито или ранено. Смотрю наверх, туда где стоят орудия, возле них жиденьким строем замерла охрана – меньше сотни бойцов на все три батареи. Их явно не хватит, чтоб отбить атаку. Так что нам остается лишь сражаться, дожидаясь подхода витязей.

– Строй людей.

Отброшены сомнения, и «умные» идеи бросить артиллеристов на произвол судьбы, все разумные мысли выкорчеваны. Со мой лишь честь и долг. Честь дворянина, благородного человека, чьи предки сражались за эти земли, Долг государя, взвалившего на себя обязанности по защите Отечества, невзирая ни на какие беды и лишения.

И теперь передо мной не просто предатели, возжелавшие злата, думающие лишь о своей мошне. Нет, предо мной вши, кусачие и противные, избавиться от которых моя святая обязанность!

– Государь, прошу...

– В строй, – обрываю майора на полуслове и направляю Ярого на нового врага. Теперь чуточку проще – солнце почти не слепит, да и в горку подниматься не надо.

Чувствую, как с боков верные гвардейцы сбиваются в плотную шеренгу, готовят револьверы и палаши. Я снова на острие клина, справа – майор Нарушкин, а вот слева на сей раз лейтенант первой роты, Иван Протасов, мелкопоместный дворянин, пожалованный еще при Петре.

Говорят, на смерть, как на солнце, в упор не взглянешь. Вранье! Вижу ее вокруг себя, но не боюсь, ведь я не просто существую как тля, я – служу Родине! И это не просто слова.

В толпе предателей запела труба. Словно в ответ издевательски заржал Ярый, его поддержали кони лейб-гвардии. Последние метры до сшибки! Секунда и рука заученным движением бьет чуть наискось, и, хотя моя сабля больше подходит для пешего боя, но и палашам не уступает. Вжих! Первый упал...

Меня проклинали, молили о пощаде, призывали сдаться. Но все проходило мимо, будто звук почти выключили, и лишь отдельные реплики прорывались словно через толстый слой ваты.

В минуты боя меня подхватил неистовый порыв, тот, что делал человека когда-то в древности превыше богов. Все наносное, ненужное истаяло словно дым, и вся моя суть окуталась вихрем битвы.

Ярый – мой верный друг, мое продолжение, вскинулся на дыбы в тот момент, когда сразу трое предателей бросились мне наперерез. Копыта с мощными подковами замолотили по воздуху и попали прямо в висок одного из них. Хрустнуло. В воздухе мелькнул окровавленный клок волос, и на землю упал очередной мертвец.

Передо мной искаженные рожи, искры от бьющихся клинков, ржание сотен коней, вопли, мелькают шлемы, кирасы... Круговерть образов, в ладони скользит рукоять сабли. Слишком многих я уже убил, но не все проходит бесследно, вот приходит ощущение внутренней пустоты, словно после тяжелой, но необходимой работы. Чувствую – еще немного и свалюсь, глаза застит кровавая пелена.

Нет! Еще не время, еще немного, ну же! Пытаюсь себе внушить продолжать биться, но сил нет, а левая рука вовсе не слушается, то и дело стреляет острой болью, будто палач из Берлоги в открытую рану угля подсыпает.

Перед тем, как окончательно свалиться, слышу знакомый до боли клич: «Ур-ра!» – и мгновение спустя падаю на шею Ярого...

Глава 3

1 июля 1715 года от Р. Х.

Москва. Кремль

Сегодня должен начать заседать Царский Совет, во главе с императрицей, временно заменяющей государя на данном мероприятии. И уже не в первый раз. Много нового и полезного удалось сделать за немногие прошедшие заседания, даром что всего неделю в каждые три месяца собираются, ан рескрипты государя выполняют, за порядком следят и успевают еще новшества вносить таким образом, чтоб людишек в черное тело окончательно не ввести.

Трудна служба советников, всяк об этом знает: начиная с последнего гильдейского купца седьмой ступени и заканчивая министрами, кои и сами тянут Русь-матушку к величию и богатству. Впрочем, каждый понимал наставления государя по-разному. Вот поэтому ЦС в первую очередь разбирал двоякие задания, которых, к чести министерств, с каждым месяцем становилось все меньше, а к нынешнему заседанию и вовсе свели почти на нет.

Правда вовсе не очередное заседание беспокоило Юлию, к ним она привыкла, научилась получать удовольствие от общения с хитрованами-советниками и даже получать пользу от их демаршей. К тому же школы и лечебницы, находящиеся под патронажем императрицы стали получать куда больше пожертвований, чем раньше, и в этом немалая заслуга «понятливых» советников и их товарищей. Можно было бы подумать, что это некий аналог взяток, но только себе-то с тех денег и копейки не взяла, все в дело пустила: детишек воспитывать да хворь людскую изводить.

Мучили императрицу два вопроса. Первый – щемит сердце, с самого утречка, будто случилось чего с любым, и от этого на душе Юли будто кошки скребут, мир вокруг в единый миг стал не мил, хотя летняя красота России может соревноваться разве что с зимними пейзажами, освещенными солнцем. Но как бы плохо не было самой императрице, оставить дела без надзора она не могла – не боярыня ведь, чтоб семейное гнездо впереди государства ставить. Знает она, что Алексей об этом думает, и еще тоскливее от подобных дум становится, а потому приходится сжимать всю волю в кулак и не выказывать даже тени печали на молодом красивом лице.

Но если первая думка была о личных делах государыни, то второй вопрос, мучивший ее вот уже больше суток – это пухлый конверт, весь залитый сургучом, да к тому же доставленный не абы кем, а одним из людей всесильного князя-кесаря! И ладно бы просто передали, так ведь нет – сказали лично в руки государю. И не понятно ведь, срочно сие или подождать может. А ведь от неизвестности порой мучаешься куда горше, нежели чем от случившейся беды.

Вдруг из соседнего со спальней императрицы зала донесся беззаботный радостный смех. Так могут только дети – цветы жизни для каждого взрослого человека, готового нести ответственность за каждого.

– Стой, Ивашка, стой, кому говорю! – донесся оттуда же почти серьезный, но очень детский голос. И следом за ним топот маленьких слонят.

– Неа! – ответил «Ивашка».

Через пару секунд двери в опочивальню императрицы распахнулись – верные гвардейцы отворили тяжелые створки до того, как в них врезались два маленьких царевича. Да и кто кроме них мог позволить такие шалости в Кремле, да и вообще в присутствии императрицы?

– Потрудитесь объяснить, что здесь происходит? – как можно строже спросила Юля, но суровый тон получился плохо. Дети давно привыкли, что от заботливой мамы можно получить только нежный поцелуй в светло-русую макушку или материнское поглаживание головы. Чем беззастенчиво и пользовались.

Вот только оба сорванца все чаще и чаще стали убегать от нянек. А когда они оказывались вдвоем, начиналась сущая вакханалия и все вставало с ног на голову. В то время, когда в Кремле не было государя. При нем дети волшебным образом преображались, становились покладистыми и даже иногда могли часами сидеть в кабинете императора и наблюдать за тем, как он работает.

Императрица улыбнулась, вспоминая один из таких моментов, но сразу посмурнела – сердце отозвалось ноющей болью, да такой, что впору выть как волчице!

– Мамочка! Мамуля!

Чуток шепелявя, трехлетний Иван едва успел добежать до сидящей за огромным комодом матери. Добежал и схватил ее за ногу, прячась от брата. А тот, казалось, готов броситься на него и укусить, вон как забавно морщится – злится.

– В чем дело, Ярославушка?

Старший сын насупился, отвечать он не собирался. Упертый.

«Как и его отец», – про себя улыбнулась императрица.

– Ну же?

– Он саблю сломал, – выплюнул Ярослав, да еще и брата собрался достать маленьким кулачком, но Юля не дала, укрыла дите от гнева брата. Недаром ведь имя у человека – Ярослав хоть и любит Ивана, но, когда ярится, может поколотить. Было уже пару случаев, нянечки до сих пор вспоминают.

Да и сама мать видела, как носится и бережет отцов подарок Ярослав. Для него эта деревянная сабелька была дороже всех блестящих игрушек и прочей мишуры. Ведь делал ее не абы кто, а сам батюшка, собственными руками, на токарном станке, в Петровке, что под Рязанью!

– Ярослав, он нечаянно сломал, прости брата, как батюшка приедет, обязательно новую сделает, – ласково попросила его Юля.

– Правда? – тут же спросил старший сын.

– Конечно.

– И мне? – вылез из своего укрытия Иван.

Императрица улыбнулась, отстранилась от комода и, пожурив обоих, чуть погодя ответила:

– И тебе... А чтоб обид не осталось – миритесь да к нянечкам ступайте, у вас занятия скоро начнутся.

Братья, услышавшие радостную весть, тут же забыли обо всем и, взявшись за руки, потопали обратно.

«Эх, все бы проблемы решались так же просто, как их», – подумала мать, глядя им вслед.

До начала заседания оставалось меньше часа. И пусть она уже давно собрана, а бумаги готовы и размножены прилежными писарями, все равно императрица волновалась. Из головы Юлии никак не выходил запечатанный конверт...

Несколько часов спустя.

Заседание Царского Совета

Трижды императрица повышала голос, прерывая начинающиеся перепалки между советниками. Эмоции в этот день били через край, но на то были причины – советники выслушали приказ государя о землях, лежащих в приморских и зауральских краях.

Император, с благословения патриарха Иерофана, дал трехлетнее право черносошным крестьянам переселиться в новые владения России, выплатив десятую часть от стоимости подорожной. В оную включались выплата своему хозяину и подъемные деньги, выдаваемые семьям по прибытии на новое место жительства.

Мало того, что указ сам по себе – невероятен, но и время выбрано такое, когда рабочие руки требуются абсолютно везде! Но стоит заметить, что он оглашен на Совете в «сыром» варианте. А доработать его обязаны господа советники, под приглядом императрицы, получившей все необходимые инструкции от государя. Да таким образом, чтобы угодить всем, но при этом не перевернуть идею с ног на голову, потому как присутствие русских людей необходимо не только на Черном море, но и на Балтике, не говоря уже о Зауралье.

Стоит ли говорить, что два других указа вызвали куда меньший резонанс среди царедворцев? Хотя по своему замыслу они были на голову выше «переселенческого». Взять хотя бы «Указ о прилежном учении», вроде безобидное название, да и содержание не опасное, но вот если вдуматься, то сразу становится понятно – будущее России-матушки вскорости будет зависеть не от родовитых семей, а от даровитых людей. В чем отличие – умный поймет, ну а дураку знать не обязательно. Или вот второй указ – «О пользе картофеля», всего-навсего в нем говорится о том, что крестьянские семьи всех центральных губерний обязаны сажать не менее одной десятой десятины сего овоща, при этом сам картофель получали из запасников государя. Он же предоставлял в каждую деревню людей, сведущих в методах ухода и выращивания картофеля.

Для чего это надо государю, толком никто ответить не мог. Да и не особо задумывались, хотя еще в прошлом году слышали, что вся Рязанская губерния отведала сего овоща и отказываться от него больше не собирается. Как, впрочем, и от глиняных горшков с консервами, в огромных количествах поставляемыми не только в армию, но и в большинство крупных городов России и даже в Европу, благо что продукт уходит как новинка и деликатес...

Солнце давно перевалило за зенит и неуклонно катилось к горизонту. Малый зал, в котором собрался Царский Совет, освещался ярко, да оно и неудивительно – окна широкие, с двойными стеклами очень недурственного качества, хотя в летний зной створки нараспашку и прозрачных, как слеза младенца, стекол не видно. Да только собравшимся одиннадцати мужам явно не до любования красотами. Они уже порядком охрипли, доказывая нечто важное, а заодно взмокли, переживая за свои прожекты, предоставляемые на суд остальных советников.

– Прошу нижайше извинить меня, матушка-императрица, – обратился к бывшей боярыне Погожевой один из советников.

– Говорите, князь.

Со своего места князь Иван Ухтомский, имеющий пай в Китайской компании, а кроме того, владелец немалых земляных наделов и факторий, привстал. Хотя по правилам мог этого не делать. Хоть и было ему недалеко за сорок, но здоровьем мог похвастаться, дав фору двадцатилетнему, и небольшое брюшко в этом ни капли не мешало.

– Мы не вправе настаивать, но возможно, вы могли бы поведать о делах в Смоленской губернии?

«Хитрец, и ведь не придерешься», – с неудовольствием подумала Юля, но на лице по-прежнему сохраняла радушную улыбку.

Советники, в которых ходили без сомнения достойные из достойных, выжидающе смотрели на нее. Не ответить она не могла.

– Кроме того, что государь должен был вступить в сражение с имперцами и их прихлебателями намедни, я более ничего не знаю. Как и вы – жду вестей.

Слышать от молодой женщины подобные речи для большинства было как ножом по сердцу, но лица все сохраняли вежливые. Советники хоть и не приняли до конца манеру государя оставлять жену вместо себя в роли наблюдателя, но поделать с этим ничего не могли.

– Еще вопросы имеются? – как можно беззаботней спросила Юля, но внутри у нее все сжалось от дурного предчувствия.

Советники молчали.

– Думаю, на сегодня хватит. Завтра нам предстоит решить, каким образом дополнить указы государя, дабы не гневить его, – императрица встала со своего места, за ней последовали остальные, дождавшись разрешения, советники начали покидать Малый зал...

Императрица дождалась, пока за последним советником закроются двери, и вышла через неприметную боковую дверь за ширмой. По узкому коридору она дошла до небольшой светелки, давно пустующей, но всегда прибранной и чистой. Мало кто из слуг знал, что в ней последнее время частенько беседуют императрица и патриарх.

Казалось бы, с чего молодой красивой женщине начинать с главным православным иерархом мира полемические диспуты? Чем может помочь умудренный летами Иерофан в государевых делах? Или, быть может, дело вовсе не в этом? Может, Юлия просто ищет в беседах с патриархом той легкости, когда она была пусть и бедной, но свободной?

Войдя внутрь, императрица плотно прикрыла за собой дверь и, повернувшись в красный угол, начала молиться...

Момент, когда в светелке появился патриарх, женщина пропустила. Впрочем, как всегда.

Сам патриарх, несмотря на годы и огромную нагрузку, выглядел бодрым и даже вес золоченых одежд будто бы не замечал. На его лице лучилась теплом и добротой всепонимающая улыбка, а в глазах плескался океан спокойствия.

Императрица склонилась, целуя протянутую сухую жилистую ладонь. Иерофан прочитал короткое благословление и степенно прошел к массивному креслу, стоящему напротив любимой «плетенки». Императрица не любила громоздкие вещи и предпочитала ажурные, да такие, чтоб, глядя на них, можно было удивиться их кажущейся хрупкости. Вот и один из учеников ремесленной школы, что подле подворья Шереметевых, сумел угодить, да так, что отдарилась не абы чем, а золотым кольцом с яхонтом. Подарок поистине царский!

Так что, когда грузный патриарх занял удобное положение, женщина легко вспорхнула на свой необычный стул без спинки и замерла в ожидании.

Прошло больше пяти лет с тех пор, как Иерофан стал патриархом. Много дел успел он сделать, еще больше намеревался свершить, да и немудрено – сам государь поддерживает его! Вот только взамен просит закрывать глаза на некоторые дела молодого епископа Варфоломея, да проверять излишне ортодоксальных настоятелей скитов и монастырей. Вроде и невелика услуга, стоящая патриарших регалий, но грызет отца Иерофана червячок сомнений – имел ли он право так поступить?

Единственное утешение, что нашел патриарх – это молодая императрица, ищущая покоя и понимания, готовая переложить часть ноши со своих хрупких плеч на кого-то достойного, того, кого ценит сам государь.

Конечно, владыка не мог отказаться от подобного источника давления на зарвавшегося мальца. Да-да, именно так Иерофан и называл императора... правда исключительно про себя, дабы никто не слышал, ибо недаром ведь ходят слухи о том, что ни одна крамола не проходит мимо безопасников и берложников. А уж тяжесть ее решает только князь-кесарь, а с ним-то у патриарха дела ой как неважны, того и глядя вцепится в святого отца не боящийся ни Бога, ни черта старик и не слезет, пока не найдет, чем укусить побольнее. Уж к кому-кому, а к этому человеку император прислушается, будь он даже на смертном одре.

Патриарх частенько перечил государю, стараясь доказать в первую очередь себе самому, что независим и выполняет волю императора только в угоду Церкви. В принципе так оно и было, ведь Алексей радел именно за укрепление духовной власти, но исключительно в своей сфере без возможности какого-либо влияния на светскую власть. А это без всяких сомнений алчного до власти человека сильно раздражало...

Беседу как обычно начал патриарх.

– Все ли хорошо, императрица?

С недавних пор Иерофану удалось добиться того, чтобы общаться без построения словесных кружев. Задача духовного владыки подобная «мягкость» упростила изрядно. Не просто так ведь люди именуют императора «ваше величество», всего два слова, а указывают на огромную пропасть между ними. Сейчас же патриарх сумел выстроить через пропасть если не прочный мост, то уж пару прочных бревен точно!

– Сердечко болит о любом, – со вздохом ответила Юля.

Владыка кивнул.

– Тяжела твоя ноша, но в то же время и сладка.

– О чем это вы? – императрица смотрела на Иерофана удивленными глазами.

В этот момент патриарх понял, что пора начинать более активные действия, время уж для них очень благодатное. Тяжело вздохнув, он поднес к губам нательный крест, прошептал коротенькую молитву и обратил на женщину всепонимающий ласковый взор.

– Мало кому Господь дает шанс быть подле государя, да не просто быть – любить и быть любимой. В твоих руках не только личное счастье, но и жизни тысяч человек. Только тебе под силу понять их тайные чаянья, претворить в жизнь самые смелые мечты. Вот только говорил я тебе уже, что не в силах один человек успевать во всех местах...

Патриарх прервался будто бы на то, чтобы глотнуть воды, всегда стоящей на низеньком столике рядом с креслом, а на самом деле убедиться в том, что внимание императрицы целиком и полностью обращено к нему.

– Уж давно не одна я пекусь о людях, есть помощники, да немало. Дела богоугодные творим и с каждым годом все больше, – попыталась ответить, но Иерофан не дал. Прервал самым грубым образом – махнул сухой ладонью так, будто муху отгоняет, и как ни в чем не бывало продолжил:

– Дщерь моя, от рождения и до смерти силы каждого из нас обращены на жизнь, всяк стремится получить чуточку больше, чем отмерено ему Господом Богом. Вот первопричина любого греха! Скажи, долго ли приходилось твоим помощникам творить, чтоб добиться результата, угодного государю?

– Всякому делу – свое время, – голос построжел. В этот момент в ней проснулась та самая травница, которая помогала молодому царевичу. И ей уж точно лучше многих известно, что время – мерило не только количества, но и качества. Нельзя требовать от кого-то мгновенных результатов, если это не поле боя, когда одна минута порой равна целому году!

Смену настроения императрицы Иерофан уловил моментально, но отыграть назад уже не мог и лишь корил себя за излишнюю назойливость и давление. Теперь придется начинать все с самого начала. Патриарх молчал.

А Юля наоборот неожиданно повела разговор. Сидела в плетенке на маленькой пуховой подушке и гладила кружевной платок – подарок одной из воспитанниц. Даром, девушки молодые, кроме сбора трав, составления мазей, настоек и прочей лекарских дел они ведь и хозяйки будущие, им рукоделие можно сказать сам Бог велел постичь. Вот и творят да дарят. У мальчишек из Корпуса даже соревнования по этому поводу постоянно проходят.

Молодая женщина неожиданно почувствовала, будто с глаз пелена исчезла: много чего открылось Юле такого, о чем уставшая мать раньше и не думала. Не все в этом открытии ей понравилось, особенно насторожило поведение патриарха последние пару месяцев.

«Нужно все обдумать в одиночестве», – решила императрица про себя.

Однако закончить беседу с патриархом быстро не получилось. Иерофан, слушая пустые речи императрицы, теперь смотрел на нее иначе, да и мысли о том, чтобы подчинить себе женщину, больше не возникали, ее хотелось пожалеть, укрыть от всего мира. В ее карих глазах спряталась печаль, скрытая за морозной броней спокойствия и напускного равнодушия.

И откуда только в ней силы взялись? Ведь совсем недавно перед патриархом сидела совершенно другая женщина! Владыка задумался...

Разговор и вовсе сошел на нет. Наконец императрица встала со своего места, за ней последовал патриарх.

– Благослови, владыка.

Иерофан поднес персты ближе к голове Юли, почти касаясь, осенил ее крестным знаменем, прошептал едва слышимые слова благословения. Все на русском, ни словечка латиницы.

Не дожидаясь, пока императрица встанет, патриарх развернулся и вышел из светлицы. К нему тут же подбежал монашек и накинул поверх патриаршего одеяния теплую соболиную шубу. Хоть и лето в разгаре, но Иерофан все равно подмерзал, такова уж стариковская натура, кутаться в теплое, когда, казалось бы, голышом бегать можно.

Размышлять на ходу владыка не любил, предпочитая обстоятельно обмозговать и только потом принять решение: окончательное и неоспоримое.

Юля же, может, в силу молодости и неукротимой энергии, а может, просто по натуре, куда деятельней патриарха, часто принимала решения спонтанно, руководствуясь исключительно интуицией, называемой в народе женским началом.

Вот и на мучивший ее с самого утра вопрос: как быть с посланием для государя, она нашла решение, идя по коридору. Открывать сама не стала и решила переслать прямо к императору вместе с тем нарочным, который его и доставил.

Решив тем самым все дела, женщина со спокойной душой и сердцем пошла в детскую. Именно там сердце Юли оттаивало, а на душе становилось чуточку светлее. До того момента, пока рядом не будет любимого, жизнь женщины лишь наполовину наполнена смыслом...

2 июля 1714 года от Р. Х.

Смоленская губерния. Хатычка

Очередное пробуждение отличалось от обычных, как ноябрьская грязь от январского снега. В один миг пропало все светлое, радостное, исчезла легкость восприятия мира, вместо этого накатили апатия и безволие, да к тому же голова болела так, что казалось, ее ежесекундно сжимают тиски, причем постепенно давление нарастает.

На периферии неожиданно затрещали сотни выстрелов фузей, раздалось бравое «Ура!», а чуть погодя это безумие поддержал залп батареи.

Мир вокруг вновь погрузился во мрак, но не затем, чтобы унести меня прочь отсюда, а только для того, чтобы минуту спустя выкинуть назад с раскалывающейся головой, мушками перед глазами и диким сушняком во рту. Жизнь от всего этого казалась мерзкой, и мысли о скорой смерти не внушали опасения.

К моей радости, вскоре в шатре (а это был именно он, благо в этой пародии на армейскую палатку провел не один день) появился лекарь и сноровисто влил в меня стакан непонятной вязкой жидкости. Всю подлость его поступка я осознал несколькими секундами позже, аккурат, когда последняя капля докатилась до пищевода. Из глаз брызнули слезы, мгновенно смыв иллюзорных мушек, а из горла полыхнуло натуральным огнем, но только бесцветным, и спустя некоторое время в желудке взорвалась 24-фунтовая бомба.

Было так хреново, что я даже лекаря не успел разглядеть!

Правда, несмотря на ужасы лечения, слух сохранился. Звуки полковых горнов я различал на ять, благо таблицу команд писал сам. И честно замечу, протяжные стоны, вперемешку с короткими трелями меня радовали мало. Ситуация хоть была не критической, но и радужной не являлась. Судя по всему, на всей линии обороны установилось шаткое равновесие, где перекос в одну из сторон приведет к окончательной победе.

Но проходила минута, за ней еще одна, а ничего не менялось: все та же какофония битвы, изредка прерываемая громом орудий...

Засыпая, я наконец увидел в шатре знакомое лицо – Никифор, шлявшийся непонятно где, принес лукошко, закрытое от чужого взора полотенцем, расшитым ягодами. От кого он прятал содержимое, стало понятно, когда пришел мой эскулап. Недобро зыркнул на камердинера и принялся пичкать меня своей отравой. На сей раз я уже был готов к тому, что случится в организме локальный катаклизм, вот только легче от этого не стало. За моими мучениями в тишине наблюдал Никифор: хмурился, сопел, но слова против не сказал.

Впрочем, стоило врачу, недовольно глянувшему на камердинера, уйти, как он засуетился.

– Что ж это делается, государя отравой немецкой пичкают, страхолюдины клятые! Ну ничего, я вам туточки зелья наших травниц принес, не то что эта гадость. Так что выпьете чуток, а потом и бульончика мясного... Знаю, что хочется мясца да чарочку меда хмельного, но нельзя, рано...

Седовласый дядька в такие минуты походил на наседку возле раненого птенца – кудахчет, суетится и все норовит окружить заботой. Вот только я не птенец, и все эти метания Никифора довольно быстро надоели.

– Уймись, – приказал ему.

– Как же ж? – удивился дядька, широко распахнув глаза, будто услышал чего-то странное.

– Суеты меньше, Никифор, по делу говори. Как там наши?

– О делах воинских пусть генералы болтают, а мне о здоровье твоем первая забота! – ответил камердинер, и по голосу чувствовалось, что обиделся. – Вона Прошка под шатром болтается...

– Так чего ждешь, зови!

Никифор горестно по-стариковски вздохнул и, бормоча под нос нечто неразборчивое, вышел наружу. Через несколько секунд подле меня уже стоял чуть уставший, но по-прежнему готовый к битве генерал Митюха. Внимательно оглядев меня, он заметно расслабился.

Я почувствовал, что внутри разлилась радостная волна – приятно, черт побери, когда о тебе беспокоятся не только родные, но и друзья с соратниками! По его лицу видел, что его нечто гложет.

– Говори, – командую ему.

И Прохор, вытянувшись по стойке смирно, приступил к докладу.

В неполные пять минут монолога Прохор умудрился впихнуть целый пласт сражения. Четкие рубленые фразы молодого генерала рисовали картины многочисленных боев на всей линии фронта так же живописно, как и панорама Франца Рубо, создавшего в моем времени шедевр «Бородинская битва».

Не закрывая глаз, я представлял себе, как батальоны сливаются в полки и двигаются навстречу друг другу, как бьются с иступленной яростью русские и союзники, как падают сраженные кинжальным огнем солдаты в бело-черных, алых и голубых мундирах.

Однако не красочность меня интересовала, главное определилось, только когда Прохор закончил говорить. Выяснилось, что у врага от артиллерии остались только легкие кулеврины. А вот у нас сохранились почти все батареи, включая те, что находились в люнетах.

Не знаю, что могло бы произойти, если бы казаки-предатели промедлили и ударили, например, на второй день, когда казалось, что правое крыло дрогнет и клятые имперцы все-таки закрепятся в одном из люнетов. Ох, как хреново мне было наблюдать за тем, как едва ли не каждые полчаса крайний люнет переходит из рук в руки, будто мячик в игре. Правда цена «паса» здесь дюже велика – сотни человеческих жизней. Кровавая игра для взрослых детей...

Да и само сражение с каждой минутой становится все яростней. Особенно это заметно, когда сходятся грудь в грудь отдохнувшие батальоны с обеих сторон. Впрочем, русские командиры не просто так бросались с криком «Ура!» на врага, они умудрялись обхватывать, оттеснять и даже брать пленных, которых скопилось столько, что пришлось отсылать их с сотней калмыков в глубь России. Туда, где аккурат не так давно началась стройка очередного участка тракта Москва – Воронеж.

И все-таки хорошо, что казаки предали именно в первый день. Да, звучит не по-людски, да только это та цена, которую мы смогли заплатить. Главное гниль выжгли, да так, что враг не только не взял левое крыло, а угодил в форменный огневой мешок, потеряв за раз больше полка отлично вымуштрованной пехоты.

Вот только за три дня бойни, по недоразумению называемой сражением, положение по всему фронту менялось десятки раз. Оно и неудивительно, особенно если учесть, что с момента предательства казачьего отряда русское войско уменьшилось на семь с половиной тысяч: вместе с предателями из строя выбыло немало бойцов левого крыла, попавших под первый удар.

Однако, как бы критично не было положение, наши воины держались за позиции крепче, чем оголодавший после долгой зимы волк в нежного молочного порося. Тысячи тел устлали собой некогда никем неприметное поле на Смоленщине. О нем бы и не узнали, если бы нам не пришлось «закрыть» на нем восьмидесятитысячную армию врага.

От семи люнетов осталось только три: по одному на каждом направлении, остальные пришлось разобрать, дабы не мешали полевой артиллерии вести огонь по наступающим противникам, особенно конникам, для которых считай половина поля представляла сплошную область маневрирования. Из-за этого фронт пришлось оттянуть чуток назад, сделать продольный огневой мешок, сверху напоминающий трезубый гребень. Перестроение санкционировали на второй день, когда ситуация была аховая и требовалось срочно принять меры, когда казалось, что еще немного и все – русские полки полягут полностью без шанса на победу. Да и лежащий без сил государь оптимизмом не заражал. Пришлось трем генералам – Митюхе, Алларту и Шереметеву – брать ситуацию в свои руки, выправлять положение. Да к тому же драгунский корпус Меншикова вместе с калмыками здорово подсобил, оттянул на себя большие силы врага в самый опасный момент – во время перестроения, недаром ведь опытные командиры стараются бить в первую очередь встык между полками или на худой конец батальонами. Процесс притирки занимает немало времени в любом отряде, и чем он больше, тем сложнее проходит. Человек хоть и «стадное животное», но вот размер этого «стада» подразумевает число много меньшее, нежели размер батальона, не говоря уже о более крупных формированиях!

Ну а ударить войско в момент, когда оно меняет свою формацию – это первейшая реакция противника, все равно что натравить пса на бегущего человека: хочет того или нет, но инстинкт четвероногого возьмет верх над любой командой. Так и тут. Пока русские войска, воспользовавшись передышкой, меняли позиции, польская конница вместе с отрядами наемников насела на правое крыло, измотанное двенадцатичасовым боем сильнее остальных.

В тот момент казалось, что союзники вот-вот прорвут линию обороны и выйдут в тыл центру, окружат, а после уничтожат. Европейцам к кровавой бойне не привыкать, что не год, то война или очередное подавление восстания!

Положение спасли драгуны с калмыками. Первые под командованием генерала Меншикова ударили во фланг шляхтичам, попутно смяв отряды Жмара и Кройца, славившиеся отменной выучкой, но дрянной дисциплиной. Больше семи тысяч бронированных крылатых гусар столкнулись с легко защищенной русской кавалерией. И вроде исход любому ясен – драгуны должны проиграть, но не тут-то было! Зеленые мундиры словно ледокол пронеслись по сверкающему стальному льду, казавшемуся несокрушимым.

Грохот пальбы пистолей, ручных мортир и лязг сабельных ударов разносился на многие версты. Шляхта пыталась теснить русских конников, но те не поддавались, только сильнее вцепились во врага...

Бойня достигла апогея, когда в лоб шляхте ударил коломенский полк при поддержке семи 12-фунтовых колпаков, а довершил разгром поляков удар калмыцкого отряда, забросавшего гусар стрелами в излюбленной степняцкой тактике: выпустил три-четыре стрелы и отступил, подождал и снова вышел на огневой рубеж.

Австрийцы с саксонцами пытались помочь погибающей коннице, даже кинули на выручку еще один отряд в тысячу горячих голов, но те положение спасти не смогли. Да и как бы им это удалось, когда шляхта уже улепетывала с такой скоростью, что о раненых гонористых бойцах забыла, словно их и не было.

Тот бой не закончился даже с прекращением самого боя. Раненых солдат противника никто с поля боя не забрал и не добил. Союзники видимо боялись, а русские не могли – государь не отдал приказа, потому как был без сознания. В общем, наслушались обе стороны стонов и ругани на год вперед. А ведь не барышни сражались, знали, на что шли, не раз и не два убивали вражин, но к такому психологическому выверту оказались не готовы.

– Это что же, они так и лежат на поле боя? – удивился я.

Митюха замялся и с неохотой ответил:

– Некуда нам вражин класть, а добивать – людей лишний раз злобить, своих ребят я точно на такое не отправлю.

Однако зверствовать нам не с руки, да и противника ослабить надо, так что вывод однозначен:

– Пошлите парламентера, пусть они своих солдат забирают, но перед этим гляньте живых командиров, может, с пяток найдется. Если же до вечера похоронных команд не будет, придется всех сжечь.

– Как же так... – нахмурился Прохор. В его видении только что нечто разительно поменялось, вон как на меня уставился, того и гляди рот как рыба, выброшенная на лед, откроет.

– Зараза нам не нужна, а рыть могилы каждому – дело хлопотное и ненужное, чай враги, а не товарищи. Все ясно?

– Так точно, Старший брат!

– Еще вопросы есть?

– Нет.

– Значит, исполняй, генерал.

Митюха круто развернулся и едва ли не строевым шагом вышел из шатра. Исполнять. Мне же осталось лежать в кровати и мысленно материться на собственную немощь. Радовало только то, что дела наши не так плохи, как могли, а это в свою очередь дает повод не отчаиваться, но и почивать на лаврах не следует. Битва никуда не денется, да и победитель может быть только один.

Предложение принц Евгений принял, и уже через полчаса похоронные команды стаскивали трупы на видавшие лучшие годы телеги, а коновалы искали среди мертвых стонущие тела. Но вот беда – таковых после почти суток ожидания осталось крайне мало. Хотя мне на врагов плевать, не хватало еще печалиться о судьбах уродцев, решивших набить кошельки за счет России. Грабить-то у них получается, а вот сражаться, как оказалось, не очень.

В любом случае требовалось убрать уже порядком подванивающие трупы, и мы этого добились, к тому же день отдыха нашим войскам был просто необходим, как, впрочем, и армии союзников. Достаточно того, что бились два дня как окаянные: одни, чтоб прорвать оборону, вторые, чтоб этого не допустить.

Но момент истины близок, чувствую, да и не я один, что этот день станет решающим. На сей раз нет ни ночных атак, ни подлых уловок, хотя этих-то следует ждать в самый неподходящий момент. Принц Савойский решил выступить с рассветом.

Символично, задери его сотня крыс! Так и хочется продекларировать нечто возвышенное, да такое, чтоб сердце замерло. Увы, ничего на ум не приходит, да и откуда появиться гениальным строкам, если в голове только одна мысль – не дать врагу опрокинуть наши ряды.

Вся наша оборона держится на растянутой линии фронта с тремя люнетами и тощим резервом из калмыков и драгун, от которых осталось меньше половины. Считай пять неполных тысяч, три из них барражируют рядом, дабы предупредить атаку врага. Несмотря на потери противника, конницы у союзников по-прежнему много, по заверению разведчиков – дюжина тысяч. А если учесть, что и войск осталось не меньше сорока, то становится вовсе безрадостно. У нас-то в строю чуть больше двадцати, остальные ранены или побиты.

Правда надо отметить, что запасы для фузей и колпаков имеются в достаточном количестве, чтоб отбиться от сотни тысяч солдат, и даже останется. Однако их расход должен проходить постепенно. А в этот раз мы с генералами наблюдаем построенные в колонны едва ли не все полки противника. Евгений решил поставить все на один удар...

«Интересно было бы заглянуть хоть на пару минут в голову столь прославленному полководцу. Окунуться в его думы, узнать о сокровенных тайнах... Хотя нужны ли они мне?» – неожиданно подумал я.

Наши полки уже давно заняли намеченные позиции, стоя все тем же трезубцем, что и день назад. Вот только теперь построение не в один трехшереножный ряд, а в два, с минимумом резервов и небольшими прогалами между батальонами, аккурат для полевой артиллерии. Жаль, орудий хватило лишь на три четверти пустот, зато не абы каких, а полноценных двенадцатифунтовых колпаков!

Я вместе с оставшимися телохранителями, в три дюжины бойцов, стою рядом с штабным шатром. Здесь же мои генералы, пока еще не занявшие оборону на вверенных участках, чуть дальше два десятка вестовых, рядом с ними горнисты, готовые в любой момент подать сигнал «К бою!». Люди-то пока хоть и на своих позициях, но понятное дело, не в боевом состоянии: кто отдыхает, сидя на плаще-скрутке, кто болтает или перекусывает сухарями с холодной тушенкой. В общем, каждый до боевого приказа занят самим собой. Унтера рядовым не мешают, понимают, когда стоит лезть налаживать дисциплину, а когда можно и чуток вожжи отпустить...

Принц Евгений Савойский

Солнце готовилось окончательно взойти. Армия готова к бою: злая от безумных сеч, раздраженная от непокорных русских и морально уставшая от неожиданно больших потерь.

Для себя полководец союзной армии решил, что этот бой в затянувшейся баталии станет последним. А исход его может быть только один – полная, безоговорочная победа и никак иначе.

Евгений сожалел о том, что в эту ночь не было тумана – слишком жаркие деньки выдались в последнее время, влаги не хватало даже для подпитки поваленной травы, вбитой в землю тысячами пар сапог и копыт. Иначе можно было бы атаковать, не сильно опасаясь проклятой артиллерии русских. А ведь еще совсем недавно у них даже бронзы для отлива стволов не было! Подумать только, чего можно добиться за какие-то жалкие пятнадцать лет.

В свои пятьдесят лет принц не только знал толк в кровавых игрищах, именуемых одним словом – война, но и понимал, как сии победы достаются. Немногие из современных генералов это осознают. Недаром сам Евгений всегда готовится к будущей войне, а не к прошедшей, вот только жаль, что император Священной Римской империи не всегда это понимает, как, впрочем, и Военное министерство. Одна отрада у полководца – подобные взгляды присущи не только римлянам, они, словно дурная болезнь, затронули всех.

Однако, воюя против русских, принц Савойский отметил не только отличную выучку полков противника, но и новые тактические построения, включающие в себя взаимодействие полевой артиллерии и пехоты не на уровне: батарея – армия, а куда меньшем, орудие – рота. И это открытие стало едва ли не самым главным за всю войну против России!

Евгений, как и любой умный человек, отлично осознавал, каких трудов стоит «свести» разные рода войск в единый кулак, да не абы как, а чтоб добиться нужного результата. Русскому царю, присвоившему титул императора, титанический труд удался, о чем полководец искренне сожалел. И все же присутствие духа он не терял – по-прежнему у него под рукой куда более грозные силы, чем у царя!

И вот сейчас, когда полки построены, солнце ярко освещает путь к лагерю противника, Евгений Савойский чувствовал душевный подъем, который бывает лишь в тот день, когда ветреная Удача не может исчезнуть, да и жизнь не может просто взять и оборваться!

Евгений всегда ценил и оберегал своих солдат, нередко ел с ними сытную простую кашу из одного котла, а в бытность молодым полковником часто сражался плечом к плечу. И сейчас он чувствовал, как в душе поднимается веселая волна ярости, требующая выхода. Полководец подал коня вперед, легким движением руки отдав охранникам приказ остаться на месте, сам же занял место перед полками и развернулся к ним лицом...

Тысячи взоров внимательно следили за седовласым полководцем с тяжелым мрачным взглядом на челе. Люди ждали. И Евгений, набрав побольше воздуха, громогласно воскликнул:

– Потомки великих римлян! Станем против врагов с непоколебимой твердостью, храбростью и мужеством! Покажем им силу наших рук; покажем, как воюют настоящие мужчины. Втопчем в грязь их знамена, уничтожим любого посмевшего противиться воле императора! Они всего лишь северные дикари, забывшие свое место, так давайте возьмем свое по праву сильного!!

На мгновение Евгению показалось, что его речь не тронула черствые души солдат. И ему стало страшно. Ведь если с таким настроем идти в бой, то гибель неминуема...

– А-а-а!! – внезапно заорали тысячи луженых глоток. Звуковая волна прокатилась по всему войску, то нарастая, то утихая.

Кричали все: рядовые, капралы, капитаны и даже генералы. Каждый воин союзного войска поддался душевному порыву и выпустил из клетки условностей своего Зверя!

«Это наша побед», – мелькнула у Евгения радостная мысль. Его клинок взмыл к небу, будто серая молния, и тут же устремился к горизонту.

Полки тронулись!

Тяжелая поступь под барабанный бой, громкая емкая ругань сержантов – все это слилось в монотонный гул. Грозный сам по себе, ласкающий слух любого полководца. Совсем скоро этот гул принесет смерть и ужас врагу. Уж в этом Евгений не сомневался.

Колонны тронулась с места под мерный однообразный барабанный бой. По три в ряду, они слегка искривились. По мере преодоления начали постепенно расходиться, оставляя между собой как можно большее расстояние: русская артиллерия не спала, то и дело прилетали клятые бомбы и, если попадали, выкашивали за раз десятка два, а то и три солдат!

Вся кавалерия выступила чуть позже, так, чтобы атаковать на заданных направлениях одновременно с пехотой. Благо, что теперь редутов у врага почти не осталось, а те, что есть, возьмут на себя линейные части.

Взрывы редких бомб, крики раненых солдат, попавших под раздачу, и сизый дым на далеких холмах – битва продолжается!

Корпус «Русские витязи»

– На позицию! – генерал-майор Митюха на гнедом жеребце, с которым не расставался вот уже третий год, проскакал вдоль замерших шеренг витязей.

Батальоны корпуса разбились на роты, и витязи без понуканий командиров заняли свои места в строю, в заранее выбранной формации: в шахматном порядке глубиной в три шеренги. Причем каждый витязь стоит друг от друга на расстоянии не меньше, чем в пять шагов. Получается, что полк в трехшереножном строю вместо сотни саженей в длину занял все триста. А чуть впереди всего корпуса приготовились к бою мортирщики.

Враг преодолел больше половины пути, еще минут пять – и к обстрелу колонн присоединятся все имеющиеся орудия. И Прохор готов был отдать собственную саблю за то, чтоб задумка государя удалась. Даром, что ли, саперы всю ночь в три погибели минировали пустыри на флангах. Для них в плане Генштаба отвели особую роль, в которой сыграет и полевая артиллерия.

Армия противника смотрелась пестро и аляповато, не было в ней русской слаженности, однако людишек у них не в пример больше. И ведь они не трусоватые османы и уж тем более не дикие восточные степняки. Если бы в рядах врага были одни лишь поляки да саксонцы с датчанами, генералы Алексея даже не сомневались бы в победе, но имперцы в черно-белых мундирах уже доказали, что закат их воинской славы еще не наступил.

Прохор внимательно следил за противником через подзорную трубу – это хитрое приспособление имеется у каждого военачальника от полковника и выше, а уж пользы приносит столько, что и говорить о ней кощунственно. Хотя и вестовых труба заменить не в силах.

Вон идут побитые не раз саксонцы, непонятно почему гордые, рядом с ними шествуют, наверное, последние псы войны этой эпохи: матерые, дисциплинированные воины, но увы обходящиеся любой стороне в кругленькую сумму. Чуть левее от наемников маршируют поляки – одетые кто во что горазд, некоторые с ржавыми клинками и даже самодельными копьями, переделанными из сельхозинвентаря: убогое зрелище. Впрочем, чего еще ожидать от страны, в которой вот уже больше полувека нет нормального правления. Ярким пятном на фоне всех остальных смотрелись имперцы и... что самое удивительное, два полка датчан, до этого так толком себя нигде не проявивших, хотя в атаках участвовавших.

Момент истины близок. Впервые за долгое время Митюха чувствовал, что волнуется, сердце билось так, что в ушах стоял легкий звон, щеки покраснели, будто на морозе, и в довершении всего в голову лезли всякие глупости: об учебе, императрице и конечно же о Петровке.

Сколько бы это состояние продолжалось – неизвестно, но стоило чуткому уху генерал-майора уловить вдали гортанные рванные команды офицеров противника, как он моментально очнулся.

– Всем ждать приказа. Первый выстрел по команде, остальные по готовности. Вопросы? Отлично, раз нет, а теперь по местам!

Шесть майоров, все рослые, прошедшие не один десяток боев и сражений, козырнули, приложив правую ладонь к темно-синей кепи, развернули коней и рысью направились к своим батальонам. В общем, можно было их вовсе не инструктировать, но Прохор привык к точности и, хотя доверял братьям как себе, отойти от единожды введенных правил не мог – Устав не позволял.

Когда-то эта в меру холмистая равнина была зелена, на ее просторах цвели сотни чудных созданий матушки-природы, но сейчас от нее не осталось ничего, даже малые рощицы и те исчезли под топорами людей, будто бы специально решивших извести все живое на своем пути.

Все вытоптали до такой степени, что за идущим войском поднимается целое облако пыли. Откуда только оно взялось, не степь же! Ан нет, глаза Прохора не подводят, и в самом деле – пыльная завеса.

Между тем невооруженным глазом уже видны лица солдат, марширующих в первых рядах. Выражения у большей части как у смертников, влекомых парой палачей на эшафот, но есть и такие, кто светится жаждой убийства, но их очень мало, да и то по большей части в отрядах наемников.

– Горнисты – орудиям бой!

Трое бойцов поднесли к губам искривленные трубы и выдали два коротких и один длинный гудок. Несколько секунд спустя все колпаки корпуса «Русских витязей» начали пальбу.

На сей раз стреляли кубышками, оставив немногие бомбы в резерве, которого за последнее время и так осталось до безобразия мало.

Ду-дух! Ду-дух! Двенадцатифунтовые орудия выплевывали смертельные гостинцы один за другим. Конусообразные снаряды, ударяясь о землю, взрывались, и частенько, как замечал не только Прохор, начинка не доставала противника, хотя и того, что было, врагу хватало.

«Вот бы кубышки взрывались в сажени над землей или даже в метре, вот бы тогда вражины поплясали, а затем и умылись кровавыми слезами!» – думал генерал.

Впрочем, он, как и многие другие командиры, еще не знал, что в Петровке над этой проблемой думают едва ли не так же усердно, как и все артиллеристы русской армии.

Между тем вражеские полки, начавшие нести ощутимые потери, ускорили шаг, а чуть погодя вовсе перешли на бег трусцой. Да и оба крыла кавалерии ускорились, стараясь как можно быстрее выйти на оперативный простор.

«Теперь можно и пощипать чуток», – усмехнулся про себя Митюха и тут же скомандовал:

– Мортирщикам огонь по готовности, стрелкам – прицельный бой!

Горнисты продублировали короткими и длинными гудками отданные молодым генералом команды, и тут же стоящие перед основным строем бойцы легко выбежали чуточку вперед. Те, кто был в парах – мортирщики, остановились раньше, ну а снайперы-одиночки с нарезными фузеями заняли позиции чуток дальше.

Выведя людей на огневой рубеж, Прохор потерял над ними власть. Ровно до того момента, пока они не отстреляются и их командиры не скомандуют: «Назад!» Глядя на стрелков, генерал не раз вспоминал о том, что говорил Старший брат о них, о роли, которая им уготована, и той ответственности, что лежит не только на офицерах, но и наставниках, передающих свой опыт молодым дарованиям. О многих вещах тогда рассказывал ему молодой цесаревич, беседуя наедине, увы, но не все реализовано, еще больше предстоит сотворить, а к некоторым делам, возможно, вовсе не получится подступиться – но Прохор верил, что потомки их завершат, а там, глядишь, и вовсе перешагнут грань, станут тем народом, о котором так грезит император...

Щелк! Щелк! Щелк! Будто кнутом кто-то играет, так и слышно, как язычок рассекает воздух. Да только не кнутовище в руках молодых воев – приклады, любовно выточенные мастерами, да приклады, указующие стволу цель, в которую нужно попасть.

Винтовки, как все чаще называют нарезные фузеи, стреляют по-особому, и дело даже не в том, что пуля летит дальше, точнее, нет все дело в звуках. Пуля с характерным щелчком, но только громче чем у кнута, и будто бы злее. Это как сравнить полет комара и шмеля – вроде принцип один, а вот спутать нельзя.

За «ударами» и громоподобными взрывами бомб «богов войны» теряются смертоносные кровавые действа малочисленных мортирщиков. Их мало, по сравнению с тем же корпусом «Русских витязей», но страха и жути успели нагнать уже в первые минуты стрельб!

Десятки продолговатых снарядов посыпались на головы противника в тот момент, когда начали падать ротные командиры и знаменосцы. В то время, когда унтера еще на заменили выбывших, а упавшие знамена не подняли с земли...

Бух! Дах! Бух! Дах!

Мины сыпались локальным градом, взрываясь прямо в колоннах, выкашивая всех в радиусе семи-восьми метров. Сотни осколков косой пронеслись по наступающим, калеча и убивая тех, кто еще минуту назад был полон сил и здоровья.

Дымные следы пронзали голубой небосвод, пороховой заряд иссяк, продолговатые снаряды в жестяной оболочке продолжали падать на головы врагов. После третьего выстрела мортирок со стороны противника раздался яростный рев, тысячи солдат бегом кинулись к витязям. С фланга их прикрывали несколько сотен конников, отделившихся от общей массы.

Вражеские командиры пытались остановить своих солдат, вновь сформировать колонну, а некоторые уже начали выстраивать шеренги для атаки, да только получалось плохо и даже безобразно – едва ли не треть бойцов лежала на земле, и еще столько же поддались яростному порыву, замешанному на страхе, злобе и крови. Но расстояние оказалось все еще велико для результативного рывка – саксонцы с поляками не пробежали и половины, как начали выдыхаться.

Упустить такой шанс генерал, конечно, не мог. Сейчас Прохор не глядел на то, что происходит на позициях возле его рубежа обороны. Для него исчезли Рязанский, Московский, Псковский и Новгородский полки, остался только враг, которого нужно уничтожать всегда и везде, любым способом без пощады и жалости.

Вот отступили за спины братьев последние пары мортирщиков, и теперь ничто не мешает витязям стрелять.

– Беглый огонь! Пли! – приказал Митюха, гарцуя чуть позади центра строя. Загудели горны, вмиг оживились витязи, и тут же послышались первые слитные залпы – при такой команде вести корректировку огня отдавалось ротному, а непосредственно направлять огонь уже сержантам, благо что в каждой пятерке бойцов есть капрал, свободно следящий за боеготовностью своих воинов.

На губах генерала заиграла улыбка, ему вспомнилось, что еще не так давно он стоял перед строем, под палящими лучами южного солнца, и даже не замечал, как о кирасу рикошетят стрелы грязных степняков. Теперь же война другая, да и звание иное, а уж о мозгах и говорить не следует – рисковать головой понапрасну нельзя, эту истину в Митюху Старший брат вбил до конца жизни.

Между тем противник все же сумел приблизиться настолько, что в сторону корпуса все же прозвучали первые, пока еще куцые редкие залпы. Вскрикнул молодой витязь, Прохор оглянулся и узнал в нем шестнадцатилетнего Ваньку Ладейщикова, боец из него так себе, но вот как столяр уже успел себя проявить.

«Неужто убили?» – не поверил Митюха.

Но нет, вон подняли.

«Ранен, правое плечо в крови, видать пуля срикошетила от кирасы, может только задела, и кость не повреждена...» – сразу оценил генерал, но отвлекаться в начале боя – ошибка непростительная, поэтому тут же переключился на происходящее на поле боя.

Врагов будто бы и не убывало! Сколько не убивали, а их все пребывает и пребывает, словно головы змея, что сторожил Калинов мост. Да только и своего огонька у руссов имеется изрядно.

Мортирщики, заняв позиции в тылу, тут же приступили к бомбардировке наступающих шеренг противника. Новые хлопки взрывов на правом фланге зазвучали чаще. Колпаки стреляли на износ, стволы уже начали дымиться, того и гляди очередной снаряд взорвется прямо внутри орудия. Прохор уж хотел кликнуть зарвавшихся артиллеристов, но те и без него все видели, да и разбирались в своем деле не в пример лучше, так что бочки с уксусом, для охлаждения, уже катили к пушкам.

Разбившись повзводно, роты стали вести перекрестный огонь по атакующему противнику. Но как бы отлично не действовали витязи – враг не отступал и вот уже в трех местах сумел вступить в рукопашную! Если бы не рогатки, предусмотрительно выставленные перед строем, то дело могло окончиться трагедией, ведь вместе с пехотой на корпус обрушилась ни с того ни с сего кавалерия противника. Да не какие-то там оголодавшие степняки, а закованная в латы польская гусария. Видно враг все же сделал выводы из первых дней сражения, вот и решил попробовать на зубок самых низкорослых русских воинов. Но просчитались вражины, и град пуль отогнал зарвавшихся панов, но проблемы не решил – эскадроны все же нашли лазейку и ударили на стыке витязей и новгородцев.

На несколько секунд воины замялись, и поляки с остервенением принялись рубить ошалевших новгородцев. Русские воины пытались отбиваться, благо фузея со штыком не абы что, но то ли шляхта попалась очень уж опытная, то ли с этого края воины сами были малоопытные, но отбить атаку не получалось.

А к полякам уже неслась пехота, почуяв слабину в обороне противника!

Прохор все видел, даже то, что командир новгородцев – полковник Свиридов Петр Ильич – пытается помочь своим воинам, но не успевает: на его центр основательно навалился трусоватый полк саксонцев вместе с отрядом наемников Бурого Волка.

Впервые за долгое время командования Прохор ничего не мог сделать – имея под рукой свыше трех тысяч бойцов, в этой ситуации у него не было сил выделить и пары рот в помощь соратникам, ведь ослабь он собственную линию, противник прорвется. И тогда их уже ничего не спасет. Но от понимания сложившейся ситуации молодому генералу лучше не становилось. Он до крови закусил губу и единственное, на что решился – отослал два эскадрона кирасир прикрытия в помощь своему правому крылу, да и то не в лобовую атаку, а только как огневую поддержку, ведь недаром у каждого из них по паре тяжелых пистолей.

Генерал чувствовал, что этот момент решающий, тот, кто сдюжит – выиграет!

Принц Евгений Савойский

Все резервы брошены в бой, даже часть обозников – самая боеспособная, и то ушла навстречу врагу. Не для того, чтобы победить, всего лишь стать живым щитом для лучших солдат, готовых сбить противника с этого проклятого холма, а потом вовсе погнать его до самой Москвы.

Фельдмаршал ни на мгновение не сомневался в победе. Да и как тут сомневаться, когда все спланировано до такой степени, что каждая фигурка-человечек ведет себя именно так, как от нее и ждут.

Да, сражение вышло трудным, да, много крови пролито, но еще больше ее прольется, главное – это завершить наконец эту вакханалию, сломить царя. А после можно и потери подсчитать, хотя чего греха таить, Евгений не зря кидал на самые опасные направления кого угодно, но только не своих имперцев, именно поэтому черно-белые мундиры удалось сохранить едва ли не в стопроцентной целостности.

Опытнейшие полководец с довольной улыбкой следил за тем, как кавалерия сжимает фланги и вот-вот готова прорваться в тыл к руссам, держащимся из последних сил. Вон несколько сот летучих гусар умудрились даже прорваться сквозь строй зеленых мундиров, но фельдмаршал, конечно, знал – им долго не выстоять, русские воины перебьют наглецов. Вот только это первая ласточка, и с каждой минутой их все больше. Как та, что принесла весть о сдаче сразу двух люнетов, и теперь руссам точно придется отступать, потом что их тактика строилась исключительно на обороне, и потеря связующих точек фатальна.

– Господин, они отступают! – не сдержал эмоций молодой полковник, адъютант Евгения, барон Франц фон Граунтберг.

Фельдмаршал покровительственно кивнул, но говорить ничего не стал, посчитал лишним. А между тем ситуация начала развиваться лавинообразно. Вот зубчатая шеренга, с несколькими выступами отбивается от саксонцев, недобитых поляков и имперцев, а через минуту тот строй, казавшийся непоколебимым, неожиданно ломается, спрямляется и... отступает прямо к холму, с которого уже не стреляют батареи. Да и вообще, на котором казалось вовсе никого нет!

Принц Савойский, потер свои красные от недосыпа стариковские глаза, чувствуя, что происходит нечто странное. В его прогнозе подобного не было, руссы не должны сдавать стратегическую точку, они были обязаны биться до последнего и получить удар с тыла от кавалерии. Разум командующего тут же начал анализировать ситуацию, ища решение для этой ситуации. Ловушка? Нет, в нее Евгений не верил – нет у противника сил, чтоб сдержать атаку и одновременно готовить пакость, физически нет солдат, а это значит тут нечто иное.

Ну а между тем не прошло и пяти минут, как все русские полки застыли плотным строем, облепив подножие холма, стоя несокрушимой стеной. Вот только настолько ли она несокрушима, как кажется? Ведь солдат-то осталось всего ничего, уж это фельдмаршал видел хорошо.

И вот решающий момент близок, вестовые доложили о выходе двух корпусов гусарии на позиции. Атака началась незамедлительно. Паны в кой-то веки показали себя неплохими воинами, сумев атаковать обоз врага и раненых, уж с этой задачей они обязаны справиться, после чего руссам ничего другого не останется кроме как сдаться. Окружены, избиты и морально сломлены, что может быть чудеснее для завершающего штриха разгрома?

Улыбка Евгения превратилась в хищный оскал. Наружу все-таки вылез искусно спрятанный лютый зверь, возжелавший крови не меньше оголодавшего волка. И сдерживать себя принц Савойский не стал. Вновь взлетел клинок, и личный полк кирасиров, призванный защищать штаб и высший генералитет, пошел на рысях в сторону жаркой сечи, вот-вот грозящей перерасти в кровавую бойню...

Глава 4

2 июля 1715 года от Р. Х.

Смоленская губерния

Боярин Федор Третьяк был потомственным военным, его род воевал во славу России с тех самых пор, как Иоанн Грозный даровал его предку надел под Саратовом, за проявленную доблесть в битве против крымчаков, османов и ногайцев при Молодях, что в пятидесяти верстах от Москвы. С тех самых пор каждый мужчина в роду обязательно вставал под знамена с двуглавым орлом. И не важно против кого: татары, свеи или вовсе чумазые сибирские племена, покоренные сначала казаками, а после отрядами государевых стрельцов.

Так что рос Федор, старший сын Петра Алексеевича, под внимательным приглядом дядьки-пестуна, вколотившего, порой даже по голове, науку сабельного боя, некоторые казацкие ухватки и конный бой настолько, что уже к двадцати годам боярин стал первым бойцов своего полка, а после не раз доказывал, что является если не лучшим, то уж в десятку оных входит однозначно. И пусть минуло немало годков с тех пор, теперь он генерал, под рукой которого двадцать тысяч человек – сила изрядная, но былую хватку он не растерял. Он старался выделять время для тренировок, но не всегда удавалось.

Однако вчера под самый вечер удалось размяться. И не зря, ведь кроме телесной пользы он получил и духовную – прибыл дальний разъезд разведчиков с архиважными сведениями. Они в суточном переходе от войска государя!

Федор, как узнал об этом, тут же приказал командиру разведчиков – Илье Самошину – дать полный доклад, с собственными измышлениями. Доклад проходил в шатре генерала, в котором кроме него самого были все полковники. Еще только увидев выражение лица опытного разведчика, он понял, что радоваться нечему.

Как только все собрались, а к чести командного состава, произошло сие всего лишь за несколько минут, Илья получил команду начинать. Докладывал он по-военному четко, рублеными фразами, но только до тех пор, пока не перешел к собственным мыслям. Тут он позволил себе быть чуток более многословным.

– Битва жаркая, мертвых – тыщи, кровища рекой льется. На наших наседают, но те не прогибаются, воины видать справные, но вражин все равно много больше. Опытному глазу сразу видно – еще день-два и наши отступят. Сил, чтоб отбиваться дольше, у них не хватит, тем более что степняки с драгунами постоянно в стычках с гусарией, некому подсобить, натиск ослабить.

– День-два – это с тем временем, что вы обратно добирались? – тут же ухватился за главное муромский полковник Андрей Дементьев.

Самошин на секунду задумался, видно прикидывал, как точнее ответить. Собравшиеся нетерпеливо закхекали. Сержант отмер, цыкнул и продолжил, чуток запинаясь:

– Обратно мы скакали часа три, но вы-то навстречу двигались, значит, если пехом считать, то можно сказать, что полтора дня – это крайний срок.

Полковники удрученно нахмурились. Времени, чтоб дойти, у них и вправду не оставалось, а вступать в бой после длительного марша – смертоубийство, людей погубят, а результата нет, даже наоборот, врагу в плюс, ведь воинов-то он побьет, особо и не напрягаясь...

Задачка та еще: и людей сохранить бодрыми, и государю помощь привести.

Как только сержант ушел, в штабе начались бурные обсуждения, и плевать на то, что солнце зашло – у настоящих офицеров время суток роли не играет. Каждый военный обязан адекватно чувствовать себя и утром, и поздней ночью, если это нужно Родине.

Полтора десятка опытных воинов спорили до хрипоты, а генерал слушал. В конце концов через пару часов из всех идей выбрали две самые подходящие. Первая состояла в том, чтобы корпус шел не на подмогу государю, а наоборот ударил во фланг врагу, тем более что так быстрее и оперативнее, однако атаку можно совершить не ранее четырех часов после полудня. Вторая идея заключалась в том, чтобы ночью совершить бросок к своим и до полудня усилить армию государя, при этом обоз, больных и прочих увечных оставить в арьергарде, а трехтысячный корпус кавалерии вовсе послать в авангарде, чтоб, значит, какая-никакая, а помощь к императору подошла.

Оба варианта были хороши по-своему, но выбрать следовало один, потому как дробить силы на выполнение обеих задач Федор Третьяк не решился. Мало ли как на поле боя ситуация за утро изменится?

Наконец, когда все доводы были выслушаны, генерал принял решение:

– Выступаем, братцы, в полночь, идем с оглядкой, людей беречь, коней тем более. Всю лишнюю амуницию оставить в обозе, отрядить пару рот для охраны. Воинам с собой оставить только дневной сухпаек. Вопросы?

– Оружие брать, али людишкам голыми руками воевать? – с ехидцей поинтересовался один из полковников – Егор Имбуков, человек дрянной, но с воинскими делами справляющийся на ять. Сейчас он видимо пытался с острить, но шуточка вышла нелепой и ужас какой плоской. На него даже его приятели странно глянули, а Третьяк вовсе проигнорировал, лишь еще раз окинул взглядом собравшихся.

– Нет вопросов? Ну и отлично. За работу, господа, нас ожидает трудная ночка.

– Стефан, лево прими, там москалей обойдем! – яростно кричал седовласый мужчина в красной потертой шапке, указывая молодому собрату тяжелым палашом на небольшой прогал между шеренгой и маленьким холмиком.

Но командир трех панцирных гусар не слышал слов своего дядьки. С лихой яростью повел он потомственных шляхтичей на потрепанный, но все еще держащийся строй врага. Ему было плевать и на блестящие на ярком солнце окровавленные штыки, и на деревянные перекладины, защищающие фронт перед строем. Но что ему палка, ломающаяся от одного молодецкого удара?

Не смогут клятые москали остановить их! Да будет так, Дева Мария, защити сынов своих!

– Руби!! – заорал Стефан луженой, давно пропитой глоткой. Его крик подхватили сотни гусар и, подняв выше палаши, ломанулись прямиком на замерший строй.

Две сотни шагов до москалей...

Шеренга опускается на колено, стоящая позади нее подходит вплотную. Командуют офицеры, и слышатся сотни выстрелов, будто щелчки пальцев. Неожиданно рядом со Стефаном валятся наземь несколько его бойцов, но он даже не оглядывается, у него перед глазами лишь враг, до которого нужно добраться и рубить, рубить, пока не устанет рука!

– Руби!! – вновь заорал Стефан, но голоса не услышал, его конь мчался быстрее ветра.

Белые, словно известняк, лица молодых москалей, еще юнцов, совсем близко. Почему они не бегут?!

Мысль еще формировалась в голове командира гусар, прославившегося в одиночных схватках. Его конь бросился вперед, на русские шеренги. Следом за ним несся весь его отряд.

Всего двадцать шагов, и он ворвется в строй этих щенков!

Но неожиданно кто-то сильно толкнул его сбоку, с того краю, где скакал верный дядька Серж.

– Ты что, тво...

Закончить ему не дали. Вжикнула бритвенно острая сталь, и голова Стефана покатилась прямиком к шеренге руссов, туда, куда он так усердно рвался.

Не заметил гордый пшек, что им наперерез скачет отряд бронированной конницы, всего ничего, два эскадрона, но и этого хватило, чтобы обратить оставшихся в строю шляхтичей в бегство. Чуть больше полутора сотен выживших конников не пожелали насаживать коней на русские пики, да и вообще рисковать в столь безнадежном деле драгоценной жизнью. Тем более что у остальных частей дела странным образом складывались все хуже и хуже...

Около полудня.

Хатычка

Я стою в окружении напряженных генералов, то и дело посылающих вестовых, дабы отдать приказ. Теперь им можно действовать и таким способом – линия фронта позволяет.

Наши полки меняют друг друга все чаще и чаще, в тылу скопилось свыше пяти тысяч раненых, еще немного и даже их придется ставить в строй, по крайней мере тех, кто еще способен двигаться.

Черт! В этот раз враг оказался слишком силен, придется отступать... но пока об этом ни слова, поглядим, как ситуация сложится дальше, не железные же они в самом-то деле.

– Яшка, сучий потрох, левее возьми! Лево, я сказал! Ирод!! Я тебя в дуло засуну и вместе с кубышкой выстрелю, если ты еще раз такое устроишь! – луженая глотка Ильи Пономарева, майора от артиллерии, была знакома едва ли не каждому в штабе, за эти четыре дня его ор сопутствовал каждому залпу батареи. Чаще всего перепадало наводчикам, не до конца выставившим угол наклона.

Вот и сейчас, когда у основания холма идет жаркая сеча, у нас на лицах мелькнула тень улыбки – все же ругань ох как помогает расслабиться, сбросить напряжение.

Что там ответил провинившийся, я не слышал – далеко, но уже через несколько секунд поредевшая батарея громыхнула, снаряды полетели с большим перелетом за линию сражающихся. Туда, где как будто незаметно двигалась конница...

Кубышки упали кучно, но задели кавалерию лишь отчасти.

Внизу все чаще падают русские солдаты, то и дело разгораются жаркие штыковые бои, слышится треск выстрелов и взрывы ручных гранат. Да только мало этого, мало, прут вражины, будто косолапый, что за медом лезет. И помощи ждать неоткуда, хоть и меняем батальоны, даем отдых, но тают роты, как льдинки в июльский полдень.

– Бей нехристей!! Ура, братцы!

Молодой безусый капрал кричал во всю мощь, да так, что выплеснул в этом порыве чуточку больше дозволенного, расплескал вокруг себя силу да ярость и тут же захлебнулся в кровавом кашле.

В грудину попала тяжелая мушкетная пуля, разворотив огромную дыру с кулак величиной.

Но свое дело командир сделал, воины с удвоенной силой били прущих врагов. Только слишком много их, убиваешь одного, а ему на смену трое лезет: таких же грязных, потных и вонючих, но дюже охочих до русской крови.

Внезапно левое крыло дрогнуло и... подалось назад!

– Скотство! Два батальона с центра перекиньте – москвичей и новгородцев, – сразу командую. Рене кивает, и вестовой летит пуще стрелы.

Строй просел и вот-вот должен был распасться, но подошедшее подкрепление выправило положение, но чует мое сердце – это ненадолго.

Уже закончился уксус для охлаждения, и артиллерия мигом просела в своей эффективности, чем незамедлительно воспользовался противник, концентрируя на краях все больше и больше полков. И ведь там свободного места уже нет, а они все прут и прут!

Положение пока спасали кидаемые на самые опасные участки мортирщики-витязи, забрасывающие минами наиболее скученные отряды врага. Но и их запасы не вечны, вон Прохор то и дело получает доклады о числе, и судя по хмурому челу, сведения не обнадеживающие.

Центр обороны трещал, еще немного без свежих подкреплений и полки не смогут отбиться, их просто завалят трупами, а по телам пройдут грязные, вонючие европейцы.

– Калмыков надо пустить, иначе не сдюжим, – заметил фельдмаршал и сам же отдал приказ, после моего молчаливого согласия.

Что ж, степняки Ору-хана могут и вправду помочь, жаль только мало их в резерве, меньше пятисот. Основные-то силы вместе с драгунами Меншикова от вражеской кавалерии за оврагом отбиваются.

Приказ отдан, неказистые воины на невысоких, но крепких лошадках, услышав зычные команды своих вождей, попрыгали в седла и тут же припустили толпой в сторону центра, огибая холм слева.

– Рене, твоим нужно напрячься, в случае неудачи Ору-хана им придется туго.

– Костьми ляжем, но не отступим! – заверил меня генерал.

Вот только веры в несокрушимость нет. Чувствую – все решится в ближайшие часы: или мы, или они, третьего не дано.

Неожиданно из-за оврага появилась конница. Видны только силуэты. Несколько полков точно!

«Это конец», – понял я, а вместе со мной и все генералы.

Правое крыло не сможет отбить эти тысячи...

– Неужто наши?! – воскликнул удивленный фельдмаршал.

«Умом повредился, или глаза совсем плохи у старика стали».

Вот только мой пессимизм разрушила сюрреалистичная картина мощного удара «вражеского подкрепления» в спины своим же.

Что?! И только тут понимаю – мундиры у кавалеристов сплошь зеленые – наши, русские!!

Правда знамена-то не из тех, что были на момент начала сражения, выходит, успел Федор? Неужели на крыльях летел? От радостного возбуждения и спасительного глотка в виде полноценного кавалерийского корпуса в голове зашумело, словно от пары кружек доброй медовухи.

А драгуны вперемешку с калмыками буквально перемалывали противника, нещадно рубя любого подвернувшегося под руку. Они быстро двигались навстречу к холму, «союзнички», увидев несущихся зеленомундирных всадников, пытались бежать, но почти всегда падали наземь замертво. Наседающие на правое крыло вражеские полки, от которых остались лишь сплоченные отряды, кинулись в рассыпную, ударились в безудержное поголовное бегство!

Жаль только кавалеристы, добивая остатки очередного отсеченного отряда, увлекшись, попытались ударить чуть левее, забыв о том, что сила конницы в ее единстве, один всадник в толпе ничего не сделает.

Часть драгун завязла в людском месиве. И на свою беду по большей части это оказались ряды черно-белых мундиров. Имперцы, озлобленные и униженные, принялись орудовать своими мушкетами как копьями, сбрасывали потерявших подвижность кавалеристов с коней, кололи, глушили и резали.

Русская конница постепенно останавливались. Пробиваться дальше без поддержки пехоты, оставшейся позади – безумие. Это понимает командующий конной дивизией, светлейший князь Меншиков, лично возглавивший атаку на противника.

Но порадоваться мы не успеваем. С холма видно, как левое крыло разрезал клин кавалерии противника, той самой, по которой вела огонь артиллерия! Наперерез врагу кинулись несколько отдыхающих потрепанных рот, в которых и полутора сотен бойцов едва наберется. Да вот плевать русскому воину на свою малочисленность, за товарища своего он кинется на любого врага, ведь если ты бросишь в беде, завтра о тебе никто не вспомнит.

Порыв воинов подхватили остальные, и в течение пяти минут вокруг полутысячи конных врагов образовался огненный мешок с двумя «горлышками»: прямиком в лес или обратно по головам своих же. Ведь русский строй не рассыпался, как ждал противник, а преобразился – каждый полк, следуя командам горнистов, уплотнился и выстроился в неполное каре, защитив тем самым фронт и часть тыла.

Однако враги все пребывали, и вот мешок уже готов был прорваться, когда неожиданно напор противника стал ослабевать, а через какие-то минуты вовсе исчез. Враги начали отступать!!

– Что они делают?! Им бы добивать нас надо, а не отступать, у нас и резерва не осталось... – удивился дурости противника Шереметев, да и остальные стоящие тут же его поддержали.

Ну а я...

– Не знаю, князь, пока не знаю, – удивленный не меньше фельдмаршала, смотрю за передвижениями разномастных войск.

– Да что там происходит?! – ни к кому не обращаясь, спрашиваю я.

В голове полный бедлам и непонимание...

А между тем со стороны лагеря противника раздались характерные взрывы заложенных мин, а еще через некоторое время в подзорную трубу все генералы увидели знакомые знамена.

– Вот чертяка! Молодец! Лично расцелую!!

Тех, кого собирали с бору по сосенке, с миру по нитке, сейчас обрушились на растерянного, дезорганизованного противника, будто матерые волки, внезапно оказавшиеся среди отары.

Над зелеными мундирами колышутся разноцветные полотна. Предстают лазоревые, брусничные, желтые знамена. Цвета самых разных полков: центральных, северных и даже зауральского.

– Полкам третьей и четвертой линий строиться в боевые колонны! Ударим с двух сторон, пока они не пришли в себя!

5 июля 1715 года от Р. Х.

Москва

Весть о победе русского воинства над врагом разнеслась по столице с первыми ударами колокола. А через некоторое время, когда все звонари заняли свои места, радостный переливчатый звон, кажется, донесся даже до Царства Небесного. В честь этого из погребов царских хранилищ выкатили две сотни бочек медовухи и пива, да еще к тому же наказали всем трактирам «кормить людей от пуза». Лишними на этом всеобщем праздники были лишь стражи порядка да незаметные простому люду берложники всесильного князя-кесаря.

Не удержалась и молодая императрица, выпила чарочку разбавленного испанского красного вина, привезенного в дар русскому государю бессменным послом князем Челламаре. Впрочем, и остальные видные сановники не отказали себе в удовольствии, благо что каждый чувствовал и толику своей заслуги в этом событии: что ни говори, а государство в первую очередь – это люди, а уж потом земля и богатство. Император Алексей это знал как никто другой, поэтому и требовал со всех служивых, не важно в каком ведомстве и звании, полной самоотдачи. В этом стремлении он не уступал от Петра Великого, деяния которого уже внесены в скрижали Истории!

Люди устроили гуляния сразу, как только глашатаи донесли до них приказ Царского Совета: «В этот день веселиться, работать запрещено и встречать любого гостя как родного! Тот же, кто нарушит волю государеву, будет казнен прилюдно – батогами».

Большая часть веселящегося народа собралась на Марсовом поле и перед Кремлем, где даже бояре с молодыми дворянами в хмельном подпитии сидели в обнимку с сапожником или вовсе с черносошным крестьянином. Звучали зычные здравицы императору с женой, армии, что обороняет народ от супостата, и конечно же самим себе – мудрым и понимающим, живущим в столь необыкновенной стране. Последние тосты по большей части говорили бывшие иноземцы, теперь обрусевшие, принявшие Русь как мать родную, пусть и бывшую когда-то стервозной мачехой.

Мало кто из гулявших знал, что среди них спокойно ходит молодая императрица, а она, не поднимая капюшона светло-зеленого плаща, подходила то к одному столу, то к другому, слушала людей и украдкой вглядывалась в веселящихся. О трех дюжинах лейб-гвардейцев, неустанно хранивших ее покой, она вовсе старалась не думать.

Люди отдавались беззаботному веселью так, будто это они бились с врагом несколько дней назад. Впрочем, императрица их понимала – в такую пору хочется отдохнуть душой, был бы повод радостный, а там хоть трава не расти.

Однако, как не хотелось задержаться на гулянье, позволить лишнего она себе не могла – государевы дела ждали, да и Ярославушка с Иваном скучали без мамки: сегодня лишь утречком на одну секундочку увиделись и все.

Пусть люди гуляют, а ах покой в это время есть кому охранять, да и указы государевы исполнить.

Вот и любящая, а главное любимая жена, верная соратница государя с тяжелым сердцем принималась за непривычные дела, так и не сумев до конца разобраться во всем этом нагромождении. Даром что травница, положившаяся на верность советников и светлую голову патриарха Иерофана...

Но то было в Кремле, на улице же народ гулял так, как давненько не было, даже на Новый год и то такого ажиотажа не наблюдалось. Еще светило на закатилось за горизонт, а многие успели не единожды напиться! Лишь стражи порядка следили за особо ретивыми гуляками, прерывая намечающиеся потасовки и конфликты.

Среди толпы выделялись только те, кто по долгу службы не мог приложиться к чарочке и забыть о сегодняшних делах. Один из таких, одетый в неброский наряд простого приказчика, лавировал между шатающимися людьми, прежде чем войти в богатый терем, он по привычке сделал несколько кругов по прилегающим улочкам.

Однако на фоне всеобщей сутолоки в Первопрестольной в этот день было место, где даже всеобщий праздник не нарушил свойственный ему покой: здесь не бегают приказчики, служки не зазывают посетителей, не кричат разносчики снеди, а уж о трактирных гуляках и вовсе не может быть и речи.

Этот терем стоял рядом с Торговыми рядами отдельно от всех, будто огороженный невидимым занавесом. Трехэтажный, мало отличимый от прочих столь же богатых строений, он все же выделялся среди прочих своим медным флигелем-орлом на высоком шпиле. Во дворе за высоким забором росли дубы и березы, а под окнами стояли два кедра. Хоромы принадлежали богатому и знатному человеку.

В таких домах не принято суетиться по пустякам, бегать, сталкиваться в полумраке коридоров, как не принято обсуждать приказы хозяина или, не дай бог, не оправдать высочайшего доверия. Здесь царит атмосфера весеннего ожидания.

Запах ароматных благовоний, раскуренных возле хозяйских покоев, освежал разум, позволял мыслить яснее, ярче. Вместо старого монаха, что проносил медную дымящую курильницу по верхам каждое утро и вечер, теперь молодой служка. Из дворовых. Хозяину он чем-то приглянулся. Ну а за своего старого слугу, принявшего смерть за него, князь, который и являлся хозяином терема, отомстил врагам люто, да так, что всех родичей до пятого колена вывел. И вот третий год как все тихо.

В кабинете, как обычно, за столом из мореного дуба, проводя большую часть времени, спокойно восседал кряжистый человек, черные с проседью волосы спадали с плеч, аккуратная борода едва касалась груди. Давний парик, только-только появившийся при царском дворе, до сих пор пылится неподалеку – как воспоминание о Петре Великом, принесшем на Русь столько нового, непонятного, порой вовсе ненужного.

Возле обитого алым бархатом кресла на подставке, мастерски вырезанной из красного дерева, приютился небольшой деревянный жезл царского советника. Солнечные лучи, падающие из широких окон, играли на серебряных пуговицах кафтана советника, на краю стола лежала красная кепи с двухсторонним козырьком. Ее князь носил только когда шел на Совет, в противном случае она всегда лежала у него на столе.

Сейчас, несмотря на то, что княжеское подворье было в стороне от гуляний, звуки веселящегося люда все равно прорывались внутрь. И ведь окна не закрыть – духота страшная, будто в бане!

Вот и сидел царский советник, не зная, как быть – то ли делами заняться, то ли отдохнуть чуток да медовухи попробовать, тот бочонок, что боярин Куприянов прислал. Но привычка не откладывать в долгий ящик то, что требует внимания, взяла свое.

– Еремка!

Услышав голос господина, Еремей, пребывая на первом этаже, близ кухни, встрепенулся, мигом оправил кафтан да перетянул кушак, после чего бегом взлетел к князю в кабинет.

– Я здесь, господин, – склонился слуга, войдя в кабинет.

– Рассказывай.

– Лорд Хартли благодарен за своевременную информацию.

– И?..

– Кроме того, что он усердно пытался выяснить имя доброжелателя, ничего сказано не было.

– Ишь ты, немчура! Ему все поди на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли, а он еще кочевряжиться вздумал! Ну, ничего, англы получат свое... в свое время, – раздраженно заметил князь.

Еремей почтительно внимал и мотал на ус, благо уже неплохая поросль под носом имелась.

– Ладно, нам главное донести до него сведения было, а уж остальное пусть сам решает. Теперь о персах, что за задержки с караванами?

– В Персии восстание...

– У этих дикарей всегда восстания! Где мой шелк?! – князь постепенно выходил из себя.

Вообще он не был склонен к спонтанному раздражению и уж тем более всегда держал себя в руках, однако на этот раз сложились два фактора. Первый – сегодняшний день был до безобразия жаркий, что не улучшало настроения князя. Второй – на это предприятие у советника были большие надежды, недаром почти пятую часть своего капитала вложил и хотел получить с них минимум сам-семь, а то и все десять! А тут, когда караван должен уже вернуться назад, выясняется, что он даже еще не выехал.

– Торговая компания Кирана Эбирея просит подождать, пока войска шаха не очистят от мятежников захваченные области.

– Сроку им три месяца и ни днем больше. Ступай!

От хозяина Еремей вылетел пулей, размашисто перекрестился и бегом бросился вниз. На ходу он обдумывал, как поступить, ведь князь не бросает слов на ветер, а там, где опростоволосился казанский купец, может статься, что и грешки самого Еремки всплывут. А что умеют делать княжеские заплечных дел мастера, он знал не понаслышке, приходилось бывать в качестве зрителя.

Стоило верному слуге выйти, как князь расслабленно откинулся на спинку кресла, сложил пальцы в замок и устало сомкнул веки.

В душе советника клокотала ярость. В первую очередь на себя, ведь ему пришлось пойти против своих, хотя и хотелось в этом не признаваться, однако против правды не пойдешь – в этом случае он предатель.

«Нельзя дать Алексею набрать силу, никак нельзя, иначе ведь наши дела могут вскрыться. И тогда от наказания не отвертеться, пойду вслед за Мишкой, но не в Персию, а в Сибирь, коровам хвосты крутить, как князь Гагарин».

Царский советник поступил так, как считал нужным, ну а то, что пришлось расстроить многоходовую игру государственной важности... что ж, накладки бывают везде, особенно в интригах...

Из дневника первого генерала-витязя Прохора Митюхи

Заметки о боевых действиях 1715 года

Как ни удивительно, но эта война отличается от всех предыдущих. И это видят все: воины, их офицеры, генералы.

Ведь что есть военные действия? Это маневры, завершающиеся выполнением поставленной задачи путем наибольшей результативности. Ну а в зависимости от цели выбирают и средства. Важно, чего требуется добиться: разбить врага, очистить территорию или наоборот взять ее под контроль.

Эта война начиналась как оборонительная, а уже после трех месяцев с начала боевых действий превратилась в захватническую. Но удивление вызывает не это, подобное случается сплошь и рядом, благо возможности применить агрессивную стратегию имеются. Странность в другом – в повальных восстаниях на нашем пути. Такого мы даже в Турецкую кампанию не встречали! Здесь же нас встречали едва ли не хлебом с солью на каждой развилке.

Это неправильно. Это непонятно. Это странно.

Нам многое рассказывали о братьях-славянах, живущих на подвластных шляхте землях, но подобного угнетения никто не представлял. Такая любовь была разве что у османов к православным, да и то встречались изверги не так часто, как рассказывалось, здесь же каждый шляхтич драл с крестьян по семь шкур, а то и восьмую снимал. Живьем.

Генерал Алларт на второй день перехода границы с Польским королевством на совете поинтересовался, будем ли мы захватывать эти земли или же обойдемся временными мерами. На этот вопрос Старший брат ответил не сразу, он будто думал над тем, как доходчиво объяснить своим командующим простую истину, однако правильных слов не находил. Да и как найти, если половина генералов обрусевшие иноземцы. Ответ прозвучал лаконично: «Славяне славян не бросают».

Больше эта тема не поднималась. А вся стратегия, вырабатываемая для начавшейся кампании, опиралась в первую очередь на местное население, его желание отойти под руку императора России и конечно же на выучку отдельных полков.

Это и правда была странная война.

Мы шли как на параде, порой даже укрепленные малые крепости сдавались только при одном нашем приближении, но чаще они вообще пустовали – загнанные в черное тело белорусы вырезали бывших хозяев с маниакальным остервенением. Иногда встречали разоренные церквушки – католические, правда их было очень мало, в основном были наши – православные, кои были куда приятнее глазу и душе.

Целые области вспыхивали заревом мятежа, стоило русскому воинству подойти ближе. Попытки гордых панов и их союзников отбить захваченные земли дважды не увенчались успехом. Да оно и понятно, ведь фельдмаршал Савойский покинул свой пост, по слухам его отозвали на войну против османов, что быстро забрали под свою руку всю Морею, считай и трех месяцев не прошло!

Великий визирь Дамат Силахдар Али-паша спланировал комбинированные операции: две армии двинулись через Фессалию, а флот с третьей армией на борту в то же время направлялся на юго-запад через Эгейское море. Местные греки, не видевшие от католиков-венецианцев ничего хорошего, встречали османов как освободителей. И в принципе были по-своему правы.

Поговаривают, что именно по высочайшей просьбе венецианцев Священная Римская империя отозвала свой корпус из Польши и перебросила его, усилив троекратно, на южную границу, аккурат на земли, отошедшие Империи по Карловицкому соглашению.

Чудны дела твои, Господи.

Но нам главное свое Отечество сохранить да братьев-славян от гнета освободить, чем и занимаемся. Инженерные части уже начали прокладывать войсковую дорогу по завоеванным землям, ту самую, что оборудована бивачными местами, кухнями и прочими местами для отдыха воина после длительного перехода. Несколько генералов думают, мол, временно все это, но я-то знаю – такие вещи просто так, за пару месяцев не делают.

Быть белорусам под рукой Старшего брата!

Приписка мелким почерком

Когда-то я думал о том, что нужно ли нам воевать на чужой земле? Ведь родились-то мы далеко от этих мест, и какой прок от них? Теперь вижу, что война не цель для Старшего брата, он не получает удовольствия, ведя полки в бой, но знает – это необходимо. Недаром он говорил мне, что славянам нужно быть вместе как братьям одной семьи вне зависимости от того, озлоблены они друг на друга или нет. Родня есть родня. В семье может быть ругань, но никогда не должно быть вражды, потому-то у нее должен быть один глава – отец, что поймет как старшего сына, так и младшего, а если потребуется, побалует одну из дочерей.

Именно поэтому Россия будет воевать до тех пор, пока не объединит под своей рукой всех славян, и пусть на это уйдут столетия, но когда-нибудь этот день настанет.

Прав был Мишка, когда написал:

Август 1715 года от Р. Х.

Абердин

Яков Брюс хоть и являлся потомственным дворянином сначала Русского царства, а теперь уже Российской империи, но быть далеким потомком короля Шотландии не перестал. В нем по-прежнему чувствовалась порода, а развитый ум только усиливал и без того значимый эффект.

Та просьба молодого царя запала в душу Брюса, верного ставленника Петра. Казалось бы, вроде ничего сложного – всего лишь пообщаться с партией якобитов, да с людьми перемолвиться. От Якова требовалось лишь одно – понять, насколько сильна оппозиция. Что нравится, а что не очень не только шотландцам, но и англичанам.

Со всеми делами Брюс, конечно, бы не справился, если бы не вовремя подвернувшийся Александр Баскаков – юноша умный, энергичный и перспективный. Правда ему не хватает опыта, но в этом Яков готов помочь, чем постоянно и занимался.

Больше года потребовалось для того, чтобы войти в доверие к верхушке оппозиционных сил, ратующих за возрождение династии Стюартов на английском престоле.

Ведь после Славной революции Яков Второй бежал с новорожденным сыном, принцем Уэльским Джеймсом Френсисом Эдуардом, к Людовику Четырнадцатому. Ну и парламент тут же провозгласил королями-соправителями его дочь-протестантку Марию и зятя Вильгельма Оранского, штатгальтера Нидерландской республики.

Вот только наследников после себя они не оставили, и престол перешел к королеве Анне, почившей в прошлом году. Но вся беда была даже не в этом, ведь претендентов оказалось двое, однако из-за принятия в тысяча семьсот первом году Акта об устроении католики исключались из английского престолонаследия. И после королевы Анны должны править потомки внучки Якова Первого Софии Ганноверской, то есть курфюрст Брауншвейг-Люнебургский Георг Первый, а не Джеймса Эдварда, принца Уэльского.

И вот с этим многие подданные были категорически не согласны! Особенно выделялись якобиты. К ним принадлежало большинство тори Англии и Шотландии, да еще почти всё дворянство горной Шотландии. Они противились слиянию Шотландии с Англией и в настоящее время ратовали за независимость Шотландии, готовые вспыхнуть при первой возможности.

Однако действовать открыто Баскаков и Брюс не могли. Дело даже не в аресте по прибытию, а в том, что Россия при всей своей силе оставалась страной сухопутной, и те потуги, которые она делает на морях, всего лишь детские шаги, чего нельзя сказать об Англии, в силах которой перекрыть все водные артерии, а то и сколотить коалицию против. А этого допустить русский царь не мог, по крайней мере если не будет уверен в целесообразности прямого конфликта с Георгом, о чем своих соратников и предупредил.

Первое время якобитов поддерживала римско-католическая церковь и конечно же Франция, но увы, после смерти Людовика Четырнадцатого поддержка прекратилась. Впрочем, стоит заметить – внешняя поддержка играла ограниченную роль в борьбе якобитов. В самой Британии католики были в меньшинстве, ну за исключением Ирландии, поэтому они не могли служить серьёзной базой движения.

В результате якобиты искали помощь на стороне. И порой удачно...

– Этот план убогий! Нельзя спешить, нужно лучше подготовиться, иначе все пойдет прахом. Ты же сам говорил об этом, Яков!

– Говорил, но когда это было? Считай пять месяцев прошло. Дальше откладывать нельзя – виги уже догадываются о восстании.

– Плевать на них, у якобитов людей больше, да и поддержка в Англии немалая, но оружия-то не хватает, как и опытных полководцев. Кто будет воевать? Лорд Мар?

– Увы, но это так, – печально улыбнулся Брюс.

Ему импонировала горячность молодого помощника, нравилось наблюдать за резкими взволнованными движениями, вспоминать себя самого когда-то, так же рьяно доказывавшего молодому царю необходимость создания математической и навигационных школ. Петр послушал, тем более и сам склонялся к подобной идее. Минуло два десятилетия, и оказалось, что труд был не напрасен. Яков гордился своими заслугами, как, впрочем, и достижениями своих учеников.

Вот и Саша Баскаков, вроде бы навязанный сыном Петра в попутчики, незаметно стал учеником. Хотел ли Яков этого? Теперь по прошествии времени Брюс мог ответить положительно, не кривя душой. И как любой опытный наставник он придерживался своей методики обучения. Ведь главное дать ученику возможность проявить себя, пусть даже его выводы и неверны, важно показать ему перспективы, ну а после указать верное направление, чтоб направить океан энергии в нужное русло.

В последний месяц они много путешествовали, преимущественно по горам Шотландии, много общались, но еще больше слушали. И то, что узнавали, обсуждали, все чаще и чаще их выводы не сходились. Яков дал Александру возможность, ну а как он ей воспользуется – решать самому Баскакову. Пока результат нулевой.

Этим вечером они отдыхали в деревушке в полсотню домов, в сорока верстах от Куллодена. Двое подданных российского императора кушали лепешки, сыр и молодого барашка, запеченного в овощах. Здесь хоть и было маловато жителей, но тракт оказался оживленным, поэтому свой небольшой трактир имелся.

И для августа сие заведение оказалось неприлично пустым – Брюс с Баскаковым были единственными постояльцами.

Спор, начавшийся еще в дороге, они благоразумно продолжили у себя в комнате, предпочитая за ужином обсуждать только незначительные события или погоду.

– Пойми, Саша, – Яков погладил аккуратную бороду, появившуюся с момента путешествия по просторам Шотландии, – этот мир не так прост, как тебе кажется. Не спорь, просто выслушай. В Британии издавна противостоят друг другу две силы – тори и виги. Сейчас в силе виги, но их положение шаткое, потому как Англия под их правлением сделала хоть и нужные, но очень рискованные шаги.

– Это почему же? – удивился Баскаков. Раньше Яков подобного не говорил, предпочитая сначала слушать, а уж после критиковать.

– Вот представь – Шотландия независима от Англии.

– Она до недавнего времени таковой и была, – спокойно заметил Баскаков.

– Верно, но лишь отчасти. В то время шотландский парламент принял постановление, что после смерти королевы Анны на трон должен взойти Стюарт, обязательно протестант, и он не должен одновременно занимать английский трон, как было до этого.

– Англичане должны были возмутиться, вряд ли они отдали бы такой лакомый кус без боя.

– Правильно! Отдавать просторы Шотландии просто так никто не хотел, но в то время Англия воевала с Францией, пришлось пойти на уступки. А девять лет назад граф Аргайл – талантливый оратор – сумел добиться от шотландцев, дабы те приняли объединение с Англией, естественно, получив свою долю пирога.

– Судя по увиденному мной, сей договор не по нраву народу, – потягивая густой темный эль, сказал Александр.

– Шотландцев притесняют. И оппозиция возлагает большие надежды на Джеймса Эдварда, и у якобитов немало шансов скинуть Георга. Если бы не одно «но»...

– Какое? – насторожился Баскаков. Теперь он напоминал гончую, почуявшую след лисицы, казалось, еще мгновение и замрет в стойке.

– Стюарт – католик.

Брюс довольно откинулся в кресле и замолчал. Сохранял тишину и его молодой товарищ. Хотя Александр не был усердным в молитвах, частенько забывал о службах, но при всем этом свято хранил в своем сердце православную веру. Да, когда-то давно на заре становления государства Российского у народа было право выбора, по какому пути пойти. Много крови и пота пролили люди, еще больше слез пролили, но в конце концов неказистая тропинка превратилась в широкий тракт, по которому и гордо шествует Россия.

На секунду Александр представил себе, что на троне сидит католик или какой-нибудь муслим, и его едва не вывернуло! Так противно, гадостно стало, того и гляди съеденное на полу окажется. В этом случае как бы не был плох Георг, но он для большинства свой, по крайней мере по вере, а это многое значит.

Давно, еще когда он только познакомился с молодым царевичем, зажегшим каждого соратника пламенем веры в великое будущее России, много разговаривали о том, чего они хотят, а чего нет, от той страны, в которой будут жить потомки. Несмотря на молодость, все знали, о чем говорили, ибо не чада неразумные были, а рано повзрослевшие мужи, как бы удивительно это не звучало.

О чем только не «ломали копья», каких чудных идей не выдвигали, и кое-что особенное Александр запомнил на всю жизнь. Это была мысль самого царевича...

Человек может жить, как ему хочется, но только до определенного момента, не известно, когда он наступит, где найдет свою критическую точку. Вот только жизнь без цели – скотское существование, а жизнь без Веры в сердце – болезнь, калечащая души не одного, а сотен. Всякое деяние лишь отображение нашей сути, нам уготовано много больше чем быть пасущейся тварью. Религия может многое дать, а может забрать, она – Сила, с которой нужно считаться, только она одна может вести миллионы в райские кущи или утопить свой народ в крови.

Когда-то давно Владимир Святой выбрал православие, понимая, что только оно способно сохранить и приумножить дух людской, не дать ему прогнить, аки задержавшемуся на ветви перезревшему плоду. Но вместе с силой будь готов принять великую ответственность. Только в православии это едино.

Принять иное – пойти против себя, своего рода и своей сути – человека разумного и духовно сильного.

Царевич в тот вечер говорил много о духовности, о месте в истории и прочей зауми, о которой Александр в ту пору не задумывался. К чему сие, когда в голове совершенно иные мысли зреют? А поди ж ты, вон выстрелило когда, восемь лет прошло. Чудеса!

– Народ не примет его, он чужой на этой земле. Нам не исполнить указа Алексея. Якобиты обречены на проигрыш.

Баскаков обреченно махнул рукой и зашагал по комнате. Давно ему не было так неуютно, а ведь поначалу казалось все более чем реальным, даже государя обнадежили. Выходит, что зря. Не стоит овчинка выделки.

Яков же с улыбкой наблюдал за метаниями молодого товарища, улыбаясь в пышные черные усы. И только когда Баскаков чуток успокоился, сел обратно в кресло, душевно хлебнул эля, он тихо заметил:

– Знаешь ли ты, Саша, кем был Генрих Наваррский?

– А должен?

– В принципе нет, но кое-что из его жизни узнать стоит. К примеру, то, что он был королем-гугенотом, протестантом то есть, да к тому же пережившим Варфоломеевскую ночь в Париже. В один из периодов он также стал претендентом на французский трон.

– Так как не католик мог на него сесть? – удивился Баскаков.

Брюс усмехнулся.

– К этому я и веду. Перед тем как возложить корону Франции, он принял католичество. Да, это правда, и не стоит этому так удивляться. Именно Генриху Наваррскому, впоследствии ставшему Четвертым, принадлежит фраза: «Париж стоит мессы!»

Яков замолчал, дав молодому время на обдумывание только что сказанного. За маленьким окном ярко светила луна, а пара свечей уже наполовину оплыли. Беседа подданных российского императора затянулась...

На челе Александра виднелась напряженная работа мозга, того и гляди пар из ушей повалит, Брюсу даже казалось, что слышит, как громыхают сталкивающиеся мысли у него в голове. Но вот лицо Баскакова разгладилось, руки перестали выбивать дробь на столе, а в глазах загорелся огонек понимания.

– Думаешь, он может поступить так же?

– Не он первый и не он последний, – пожал плечами Яков. – Если Джеймсу Эдварду не хватит мозгов решиться, значит, королем ему не стать. Опираться на народ можно, когда имеешь десятка два отлично вымуштрованных полков, закаленных не в одной битве, таких, как Семеновский, Преображенский или вон тот же Рязанский. А когда под рукой вчерашние крестьяне, да еще у самого опыта как у козла молока... в общем, думаю, выход у него один, жаль, Мар со своими тупоголовыми командирами этого не понимают. Вон семь лет назад это было доказано, но тогда хоть поддержка французского флота была, а теперь ничего нет. Тут головой думать надо, а не задницей.

Александр хотел было что-то сказать, но неожиданно со стороны лестницы донеслись громкие крики.

– Один король, одна страна! Шотландия едина! Славься, король Шотландии Яков Седьмой и Англии Яков Третий!!

Брюс с Баскаковым раздраженно цыкнули. Их договоренности с якобитами полетели ко всем чертям.

Война за престол началась...

«Записи флотоводца» Из дневника адмирала Апраксина

Датировано: 6 августа 1715 года от Р. Х.

Море волнуется все чаще, шторма того и гляди закроют путь в родные порты. Да знаю, что еще недавно они были чужими, но прошло всего несколько лет, и кажется, будто всегда они были исконно русскими, да и как считать иначе, ведь люд весь наш.

Эх-х, не о том пишу, не о том думаю. Моей эскадре остался еще один рейд. Пора проучить датчан, показать, кто главенствует на Балтике. Теперь-то, когда швед слаб, один у нас противник – датчанин, но ничего, и ему фитиль вставим куда надо. Тем более Бомхольм уже под русским стягом.

Жаль, наше побережье далеко – прамы и галеры не выведешь, их первый же шторм на дно пустит. Еще в июле, когда Крюйс эскадру вел в Ригу, много судов пропало – морской бог прибрал. Да оно и понятно – Балтика каверзная девка, того и гляди зазевавшему лоцману в брюхо каменюку подсунет, особенно близ островов. Хорошо, если людишек спасти удастся, ну а если нет, значит, на то воля Божья...

Теперь пришла пора показать датчанам, что Копенгаген не такой уж и неприступный. По крайней мере со стороны суши. Впрочем, десант здесь нужен скорее для испуга, чтоб датчане не забывали о мощи России.

Надеюсь, все получится.

...Намедни на горизонте мелькали датские вымпелы, дозорные насчитали семнадцать кораблей. Жаль только, не смогли точно сказать, какие именно. У нас-то эскадра из семи фрегатов и тридцати шняв, да новых галер, чтоб на воронежских верфях делают. Ну а семь тысяч воев на тридцати десантных судах идут. Так что надо бы нам дойти поскорее, да воев защитить, а уж потом развернуться вовсю ширь!

Жаль, команды худые – отбирали в матросы спешно, можно сказать, первого попавшегося. Как наяву слышится испуганный шепот новобранцев, невдалеке надрывается боцман, загоняя линьками рекрутов на ванты, заставляли карабкаться их на салинги и марсы, бегать по реям. И вот падает один, за ним второй. Мрут матросики как мухи, но ништо, остальные посмекалистей будут, авось и научатся на чужом горе. Без этого в море никак нельзя. Они это поймут, ну а пока вижу их трясущиеся руки, дрожащие колени и крупные градины слез от полученных ссадин и ран.

Да, именно человеческие жизни и есть плата за господство на море!

Глава 5

22 сентября 1715 года от Р. Х.

В сорока верстах от Вильно. Изба лесничего

Август Сильный, курфюрст Саксонский и заодно король Польский, с самого утра был раздражен. Даже прелестная молодая любовница Мария Ферилья, исполняющая любую прихоть, не помогла. А ведь как чертовка старалась, как старалась!

Увы, но порой Август задумывался о том, где правит, и в последнее время мечтал передать власть сыну сразу над двумя странами, а там, может, и Восточную Пруссию с Курляндией прибрать, чем черт не шутит.

Именно думая о сыне, о будущем славного рода и, конечно, о сильно опустевшей казне, Август Сильный поддался на уговоры отца Игнасио, прибывшего к нему еще в тринадцатом году из самого Ватикана и привезшего в знак доброй воли папскую буллу, с несколькими сундуками золота...

В ту пору казалось, что все будет так, как он и говорит – папство создаст мощную коалицию против сильно поднявшейся Руси и приструнит ее, вздумавшей вести собственные игры, не спросив верного союзника!

Да, Август не забыл сепаратного договора России и Швеции, о своих же подлых поступках он вовсе не вспоминал, потому как не к лицу королю и курфюрсту помнить о таких незначительных мелочах.

И ведь вначале все складывалось лучше некуда. Войско собрали немалое, да и обоз с артиллерией внушали уважение – почти восемьдесят тысяч одних только солдат! Место для удара выбрали отличное, лучше было бы, если удар пришелся по южным провинциям, недавно отторгнутым Россией у османов... вот только даже Август понимал, что в этом случае придется воевать не только с Русью, да и растягивать коммуникации пришлось бы на куда большее расстояние, к тому же казаки рядом – кровушки попортят изрядно. Так что атака Смоленска, а уж затем продвижение в глубь страны – правильное решение. К тому же командующим поставили не абы кого, а самого Евгения Савойского – гения воинского дела!

Успех был обеспечен еще до начала кампании, Россия не могла победить априори, как не бывает зелени на полях в самую лютую стужу. То, что они правы, доказала легкость захвата смоленской земли. Ну а небольшие потери в конце осады – это случайность. К тому же Августу удалось купить одного из казачьих командиров, обещавшего выступить на их стороне в момент решающей битвы. Конечно, большой веры ему не было, но зная запорожцев с их ненавистью к московитам, король Польский надеялся на то, что эта карта все же сыграет.

Узнав о продвижении войска в глубь России, прямиком к Москве, Август даже устроил праздник, вот только обещанная им же провизия для войска по странному стечению обстоятельств постоянно задерживалась, а после того, как из Курляндии и псковских земель в Польшу вторглись летучие отряды русской кавалерии, обозы вовсе перестали доходить.

Нет, дело вовсе не в том, что их все уничтожали – просто Август решил под этим предлогом чуточку сэкономить, в какой-то момент он был даже благодарен вероломным русским, ну а то, что они еще поляков бьют... что ж такова судьба простого люда. К тому же гордые паны обещались выдворить сиволапых разбойников, забывших, что такое плеть, с собственных земель за пару недель. Как оказалось позднее, гоняли почему-то именно шляхту.

Думать о том, что собственные люди не доедают и голодают, Август не желал – война всегда сама кормила солдата: это аксиома, против которой не шибко поспоришь. Откуда ему было знать, что все деревушки и городки на пути союзников будто вымерли, а вся провизия попросту исчезла?

Кое-какие смутные подозрения о будущем начали мелькать на периферии сознания в тот момент, когда шпионы донесли о том, что Балтийский флот русских не встал на прикол в собственных портах, а активно каперствует и даже захватывает вражеские города! Да и надежда на вступление в войну Швеции также не оправдалась – у нее банально не было армии для этого, да и взяток парламентариям не хватало для того, чтобы вновь ввергнуть страну в хаос сражений и разорения. Урок, выученный потомками викингов от русских, был еще слишком свеж в их памяти.

Окончательно стало понятно, что надежды Августа несбыточны, второго июля в битве под Хатычкой. А демарш прославленного фельдмаршала стал вовсе ударом для всего штаба коалиции, тут же распавшегося на три группировки: саксонскую, польскую и датскую. Войско же потомков гордых римлян вовсю спешило в родные пенаты – затыкать бреши в обороне южных земель. Чего и говорить, Высокая Порта ударила как нельзя вовремя!

Август тогда еще надеялся, что удастся сдержать разъяренного медведя, ведь силы равны, а если учесть, что поляки сражаются на своей земле, то русские вовсе в проигрыше. Однако реальность разбила все чаянья любвеобильного курфюрста – приграничные земли сдались без единого выстрела, а порой и того хуже – вспыхивали восстания, и озверевшие крестьяне вырезали ослабленные польские гарнизоны.

Откуда Августу Сильному было знать, что паны замордовали православный люд до такой степени, что их вот уже больше десятилетия сдерживали от всеобщего восстания только усиленные гарнизоны. А теперь ярость от унижений нашла выход – белорусские земли вспыхнули так, как никогда раньше не полыхали!

Прошло меньше трех месяцев, и вот треть земель уже под двуглавым орлом, и останавливаться русские полки точно не собираются. Хотя вот уже неделю как напряжение спало, но для этого был повод... Август просил сепаратного мира у России...

– Проклятые иезуиты! Ведь чувствовал, что не надо с вами связываться, а все эта Эльза, тварь поганая, колье видишь ли ей восхотелось, да не простое, а с голубым бриллиантом! – выругался курфюрст, вспоминая, что поддался на уговоры аккурат после великолепной ночи со жгучей баронессой. – Говорил же отец – не увлекайся девицами, до добра это не доведет, а я не слушал этого старого дурака. Теперь унижайся перед этим поганцем, ведь он на Петра только слегка похож, а хватка как у волка. Боже, за что мне все это?!

Но вопрос Августа остался без ответа. Видимо господь взирал на иного человека, подходящего к той самой избушке в сопровождении полутора десятков телохранителей. Вот он махнул им ладонью, оставайтесь здесь, и прошествовал к крыльцу; старый слуг услужливо распахнул перед своим господином дверь.

– Спасибо, Никифор, – улыбнулся я, на что камердинер лишь пробурчал что-то в бороду, мол, негоже царю-батюшке ко всяким оборванцам-европейцам на встречи ходить.

Быть может, старый слуга в чем-то прав – победитель не ходит к побежденному. Это неписанное правило. Но здесь случай иной, мне нужно получить куда больше, чем может добиться тот же Долгорукий спустя пару месяцев. Сейчас время самое подходящее, и упускать возможность – это все равно, что локти кусать, вроде близко, а не достанешь, как ни старайся.

За порогом день-деньской, а в домике охотничьем полумрак, даже подсвечники с множеством свечей не спасали. Впрочем, судя по расслабленному положению единственного посетителя этого дома на отшибе, ему было на это глубоко параллельно. Не узнать большущего мужика, некогда покорявшего сотни девичьих сердец только одним своим видом, было бы странно. Август Сильный собственной персоной.

– Приветствую своего венценосного брата, – нейтрально произношу я.

На что король польский и курфюрст Саксонский лишь кисло улыбнулся. Да, положение у него явно невеселое. Но об этом раньше следовало думать.

– Желаю здравия и долгих лет тебе, молодой царь, – выдавил он.

– Памятуя о твоем возрасте, напоминаю, что я император, и советую этого не забывать, – тут же спокойно поправляю зарвавшегося Августа. Тот поморщился будто зуб разболелся.

Да и вообще, перекосило курфюрста Саксонского изрядно, вроде еще минуту назад был как сытый кот на печи, а теперь едва ли не в корчах весь. Вон и руки дрожат, будто с великой похмелюги. Хотя... и правда попахивает! Вот сволочь, совсем страх потерял? Или, быть может, наоборот – он у него въелся настолько, что без забористого пойла уже не может?

Что ж, мне это в любом случае на руку, будем ковать железо пока горячо.

Ждать, пока Август предложит сесть с ним за стол, не стал – сам занял место. Стоит отметить немаловажный факт того, что, кроме пары запотевших кувшинов, двух бокалов из мутно-зеленоватого стекла и легкой закуски, на столе ничего не было.

– А ведь когда-то именно я помог твоему отцу, – с вызовом начал некогда и впрямь сильный человек, а ныне потерявший даденное природой неслух.

– И он помогал тебе, даже когда ваши с датчанами войска оставили Россию один на один со шведом.

– Тебе легко говорить, это не у вас под боком пять лет кряду шастали проклятые потомки викингов!

В чем-то он, несомненно, прав, однако мне как государю на сие плевать с высокой колокольни. Поэтому...

– Мы встретились не для того, чтобы прошлое вспомнить.

Август опустил взгляд долу, а рука, потянувшаяся к хрустальному фужеру с вином, замерла на полпути. Прошла минута. Я молчал, разглядывая головы кабана и волка на стене.

– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.

– Не я мир предлагаю, не мне и ответ держать. Говори свои условия, а уж затем решим, насколько они годны для мировой, – предлагаю я.

Август нахмурился, пошевелил бровями, усиленно работая мозгами, и наконец, подсчитав, предложил:

– Саксония с Польшей готовы заключить мир, если Россия вернет завоеванные территории вплоть до Полоцка – Витебска – Могилева, к тому же я предлагаю вечную дружбу и заверения в мире на сто лет.

Казалось, ничто не могло удивить меня на этом свете, но Августу сие удалось. От такой наглости я дар речи потерял, секунд десять осознавал услышанное и, когда понял, что мне это не померещилось, ответил:

– Надеюсь, это была шутка. К слову, неудачная.

– Почему же? Условия хорошие...

– Не для России, – припечатываю, дабы отсечь дальнейшие глупости в разговоре.

Август видимо понял, что на дурачка в данном случае не стоит и надеяться. Поэтому...

– На каких условиях ты готов заключить мир?

Вот это другой разговор – оппонент настроился на худший вариант, уже морально смирился с поражением, нужно только дожать... аккуратненько, чтоб рыбка не соскочила с крючка.

Приступим.

– Земли с границей, проходящей по Вильно – Пинску – Торнорудам – Черновицам, отходят России, кроме того, православный люд, живущий на территории Польского королевства, обязан получить свободный проход к землям Российской империи. Также Саксония с Польшей обязаны выплатить контрибуцию в размере миллиона рублей серебром. И в заключение – Россия должна получить всех живых наемников из отряда «Свирепые псы». На этом все.

– Это не слишком? – некоторое время спустя спросил Август.

– Те земли, которые я назвал, уже под нашей властью, забрать обратно вы их не сможете, да и население на нашей стороне. Все остальные пункты условий мира выполнимы, даже несмотря на скудность казны обеих стран.

– Смерти моей хочешь? Если я заключу мирный договор на таких условиях, меня распнут на воротах первого же польского города! – взорвался Август, вскочил и замер перед столом, тяжело дыша и сжимая-разжимая кулаки.

– Мне плевать, – пожимаю плечами.

Чего и говорить, и правда параллельно на то, что будет с этим жалким человеком, предававшим сначала Петра, а затем и меня. Стоит ли он того, чтобы его жалели? По мне – нет. Каждый обязан получить по заслугам, иначе зачем тогда придумали справедливость?

– Ты не можешь так поступить!

– Эх. Повторяю – война продолжится, если они не будут приняты, особенно пункты один и три.

Проглотит?

– У меня нет миллиона и не будет в ближайшем будущем.

– Венецианцы больше не дают ссуд? – картинно удивляюсь.

– Я и так им должен... кхм.

Правильно, что этот кусок г...ниды кровососущей не говорит о том, на какие цели он брал ссуду, больше чем уверен, что на войну с Россией, под поручительство Священной Римской империи, а то и Франции. Увы, но этот оплот католичества в Европе в последнее время становится все более враждебным. И самое печальное – сделать ничего с этим нельзя – дипломатия старается сгладить углы, но чертовы иезуиты с папским легатом рушат любую мало-мальски достойную игру. А самое удивительное – не будь Людовик Четырнадцатый при смерти в летнюю кампанию и дела у России могли сложиться весьма и весьма плачевно. Нет не в плане войсковых действий, вовсе нет, а вот отстоять завоеванное стало бы в разы сложнее. Как бы я не злобился, но торговля с Европой дает львиную долю бюджета, и чем она шире, тем лучше, но вот беда – рычаг воздействия тоже закаляется...

– В память об отце готов списать половину контрибуции, остальное должно быть выполнено. Русские полки стоят в лагерях еще три дня, после чего выступают на Варшаву. И в следующий раз мир заключим на совершенно иных условиях, – чуть погодя, спокойно заключил я. Если Август окончательно не растерял мозги, то поймет, что лучших условий не будет. Ну а если будет артачиться – войска на белорусских землях мало чего экспроприировали, все же братья славяне в своей основе, а вот на исконно польских землях возможности совершенно иные.

Август склонил голову, пряча бешеный взгляд.

– Наемников осталось меньше дюжины, – сквозь стиснутые зубы проскрипел он.

– По моим данным, живыми числятся двадцать один человек, включая семерых раненых. Все они должны быть доставлены к нам. Можно даже оставить в лесочке, мои люди сами заберут их, так сказать, без мельтешения на глазах у твоих солдат.

– Трех дней может не хватить.

– Значит, русские полки начнут наступление.

Курфюрст пару секунд молчал и, так же не поднимая головы, ответил:

– Будь по-твоему.

– Вот и замечательно. Людей пусть доставят в Тихую балку, что в семи верстах отсюда, а деньги жду в течение месяца, ну и для того, чтобы Саксония с Польшей не забыли о них – все новоприграничные города будут заняты русскими войсками. Мирный договор заключишь с князем Долгоруким.

И все. Мои дела здесь завершены. Можно спокойно отправляться домой, к Юле, Ярику и Ваньке, а то почитай пять месяцев их толком не видел. Здесь наш матерый посол и без меня справится.

Прощаться с Августом я не посчитал нужным – развернулся да пошел спокойно, не видя, как он в бессильной злобе смотрит на ветхую карту Польского королевства, незнамо как оказавшуюся на столе вместо скатерти.

3 октября 1715 года от Р. Х.

Франция. Париж. Пале-Рояль

Чуть больше месяца прошло с момента смерти Людовика Четырнадцатого. Человека, представлявшего целую эпоху Величайшего Королевства своего времени. Казалось, что с его смертью закат светила этого королевства не за горами, тем более что после себя Людовик оставил не так уж и много...

Теперь во Франции властвовал регент – герцог Филипп Орлеанский, сын Филиппа Первого от его второго брака с Елизаветой Пфальцской.

Этот день выдался на удивление светлым и не по-осеннему радостным, будто бабье лето решило задержаться и подарить людям еще капельку счастья. Такое во Франции бывало, хоть и не часто, ведь что не говори, а зима есть зима, и плевать, что где-то там на севере лютуют морозы, от которых лопается кора, и птицы падают замертво во время полета. Здесь осень с зимой в первую очередь слякотные, а уж потом снежные... совсем немного.

Филипп, в отличие от своего предшественника, не любил вставать рано: ну не дурость ли начинать работать спозаранку, как последний смерд, и заканчивать, когда даже последний слуга видит десятый сон? В этом регент почившего короля-солнце не понимал, да и не хотел понять, ведь какие бы дела не были, Филипп ежедневно уделял вечер исключительно развлечениям. Недаром о нем в бытность герцогства гремела слава сластолюбца и кутилы, а оргии, которые он закатывал со своими друзьями, могли смутить самую падшую женщину! Впрочем, даже став регентом, свои привычки он не изменил...

Однако сегодня, сидя в своем кабинете в Пале-Рояль, бывшей вотчиной герцогов Орлеанских при Людовике Четырнадцатом, ему не работалось. Хотя время с девяти до двенадцати он стабильно отдавал чтению депеш и прочих бумаг.

А в прошедшую ночь ему не спалось. И дело не в молодой маркизе де Валуа – прелестном цветке, подарившем ему свою невинность, как бы там ни было, но любовные утехи даже в сильном подпитии не выжимали из него соков. Все дело было во сне, очень странном и слишком реальном.

Ему снился необычайно светлый лес – такого не бывает в первозданной природе, да и человек вряд ли сумеет создать столь удивительное место. В этом лесу он увидел зверей: гордого льва, разъяренного волка, осторожного барсука и спокойного медведя. Все они находились на большой поляне, залитой солнечным светом. Но самое удивительное было то, что они замерли по парам: лев – барсук и медведь – волк!

Филиппу казалось, что они вот-вот бросятся друг на друга, дабы разорвать в клочья, но нечто их сдерживало. И тогда он увидел поляну будто бы издалека сверху – между зверьми словно барьер росли лилии, которых в лесу просто быть не может!

Созерцание заставило Филиппа отрешиться от происходящего, вследствие чего он смог только в последнюю очередь заметить, как лев рванул к медведю, топча на своем пути лилии, а барсук, следуя за ним по пятам, бросился на волка...

Атака была столь неожиданной, что Филипп думал, что победят напавшие, однако спокойствие хозяина леса было обманчиво – не успел лев нанести первый, самый мощный, удар как косолапый бросился чуть в сторону и ударил его в бок!

Волку же не повезло – барсук выбрал тактику не прямолинейную и сумел атаковать куда удачливей – правая лопатка серого брата уже через секунду была залита кровью...

Филипп всматривался в происходящее, ожидая, чем закончится бой, но неожиданно все прекратилось – его будто вышвырнуло из сновидения, и он неожиданно проснулся.

И вот теперь он мучился догадками, постоянно возвращаясь ко сну, думая, вещий ли он или просто странный? Регенту срочно требовался некий знак, способный прояснить происходящее, но в тех депешах и доносах, которые он изучал, ничего похожего не было. Так. Может, все это просто разыгравшееся воображение?

Неожиданно глаз регента зацепился за письмо от шевалье Тилье – вроде стандартная депеша, со жатыми сведениями, а вот внимание привлекла сразу. Быть может, все дело в том, что в ней был дан краткий анализ происходящего в Восточной Европе? И все так лаконично – страны коалиции, собранные Папой, проиграли России вчистую, Польское королевство вместе с Данией на грани коллапса, Священная Римская империя вовсе забыла о своих союзниках, предпочитая воевать с Османской империей. В принципе все это Филипп знал, однако то, что писал шевалье в качестве возможных событий, заставляло задуматься. Ведь к кампании против соседей это не имело никакого отношения.

По словам Тилье, в Шотландии, где началось восстание сторонников потомка короля Якоба, замечены приближенные молодого русского государя, и кроме того, русские дипломаты в Голландии и Испании ведут тайные переговоры с правителями. О чем именно – не известно, но ясно одно: они напрямую связаны с происходящим в Туманном Альбионе.

Регент уже давно следил за дальней державой, упорно идущей к своим целям. Конечно, сиволапая Русь никогда не сравниться с великой Францией, в этом Филипп даже не сомневался, но то, как резво она начала претворять дерзкие идеи, не могло не удивить. Кого-то приятно, а кого и наоборот. Главное, по какую сторону баррикад это воспринимать. В данный момент правитель Франции знал, что далекая страна ему не соперник, а вот Англия, Голландия и Священная Римская империя очень даже соперники и даже враги. Пусть даже улыбающиеся.

Правитель, размышляя об удивительном сне, письме и собственных думах, неожиданно обнаружил на периферии сознания интересную мысль. Он попытался выудить ее, но она то и дело ускользала, пряталась под ворохом глупостей, но вот после пары минут усиленной ловли, она сдалась и полностью раскрылась.

Филипп чуть погодя в предвкушении улыбнулся. Пусть он не был столь же одарен, как король-солнце, но и идиотом не был. А если вспомнить последние лет пятнадцать, то и вовсе даже слыл умнейшим человеком своего времени.

И как всякий умный человек, он не спешил реализовывать появившуюся идею, вместо этого он записал основные тезисы и убрал лист в ящик стола. Пусть отлежатся, ведь они слишком ценны, чтобы о них кто-либо узнал раньше времени.

1 ноября 1715 года от Р. Х.

Москва. Кремль

В эту пору темнеет рано, а дел столько, что хоть пару часов у следующих суток занимай. Времени катастрофически не хватает. Мало того, что приходится разбираться с делами Совета, принявшего вроде и нужные указы, но при этом какие-то двоякие. Не того я ожидал от Юли, думал сумеет отстоять именно то, что нужно мне, а не князьям с боярами.

Правда отменить единожды принятое я уже не могу – сделаю так, и тогда смысл Совета пропадет, а вместе с тем лишусь помощников, единомышленников и похерю все начинания. Так что в любом случае проще доработать пару указов, чем крушить напропалую созданное. Жизнь ведь не бывает идеальной, в ней постоянно приходится помнить о компромиссах и уступках.

Вот вроде вторую неделю разбираю бумажные завалы, в Рязань выбраться не могу, чтобы корпус проведать, а гора не уменьшается. Такое ощущение, будто все министры срочно решают свои проблемы на год вперед. Хорошо, мой Никифор вместе с секретарем Макаровым, доставшимся мне от Петра, сдерживают всю кодлу, запуская исключительно по степени важности.

Мой кабинет по-прежнему не отличается громадными размерами, в нем все так же висят портреты Ивана Грозного и Петра Великого – с пронзительными взглядами и хмурым вопрошающим лицом. Хе-хе, эти два помощника действуют на любого просителя любого ранга и заслуг исключительно положительно. Да и чего говорить, самому порой не по себе, как попаду в перекрестье взглядов, заставляющих ежесекундно спрашивать себя: «Должным ли образом трудишься ты во славу Отечества?» Когда на тебя взирают великие люди твоей Родины, даже у паралитика найдутся силы на то, чтобы заставить себя совершить хоть что-нибудь полезное. Ну а мне, как государю, сам Бог велел не отлынивать!

Порой кажется, что можно было бы дать себе отдохнуть недельку-другую, особенно, когда читаешь о чем-то плохом. Увы, но в этом году писем-«несчастий» почему-то становится все больше: недороды в северных губерниях, проливные дожди, вымывающие озимые, болезни на западных границах, принесенные переселенцами из дикой Европы. Да, пусть карантинные службы поставлены, но ведь в новых землях им еще только предстоит налаживать быт, искать людей, места под размещение изб... да много чего еще.

И вот, когда, казалось бы, весь негатив прочтен, беру последнее послание. Из Англии, от князя Куракина.

И ведь прав старый интриган, на все сто два процента прав! Как быть? Ссориться с великой морской державой окончательно нельзя, потому как торговля встанет окончательно – этого казна не переживет, и так едва концы с концами сводим. К тому же Голландия, хоть и сама по себе, но поддержит бриттов, тут даже к гадалке ходить не надо, эти морячки спаяны не одной совместной войной.

Нужно думать...

Беру со стола колокольчик и легонько звоню. Через несколько секунд дверь открывается, и в щелку просовывается слегка помятая голова камердинера.

– Никифор, я ведь просил тебя не утруждать себя, вон Яшку поставь на вечер и ночь, парень он толковый, – с укоризной говорю своему старому дядьке, бывшему со мной в самые лютые моменты жизни и не предавшему ни в один из моментов. И мне почему-то кажется, что таковых у него было изрядное количество.

– Племяш мой хоть и умен не по годам, а пятнадцать зим есть пятнадцать зим, пусть пока посмотрит годка два, а лучше три и уж затем перенимает службу, – буркнул Никифор незлобливо.

– Ладно, дело хозяйское, тебе виднее, как поступить. А пока пригласи ко мне инока Дмитрия, он в гостевых покоях расположился.

Старик улыбнулся. Уж кому-кому, а ему о таких вещах я мог не напоминать, сам ведь заведует расселением гонцов и гостей. Впрочем, на меня Никифор не обижался – привык, что я часто могу по три раза повторить, если дело важное. Пусть лучше считают перестраховщиком, чем лишний раз напортачат.

Еще в прошлой жизни, имея доступ к множеству исторических документов, приходилось думать о том, что наши государи были будто бы недальновидными, не использовали имеющихся возможностей, не все, конечно, но большую часть – точно.

Дураком был!

Рассуждать то можно, а вот оказался здесь и многое понял, однако кое в чем мнения не изменил – на Руси не была поставлена служба религиозного противодействия врагу. Как католическому, так и мусульманскому. И это бесило неимоверно, тем более что по ресурсам мы спокойно могли позволить себе если не перейти в контратаку, то уж защитить имеющееся от любого посягательства.

Мои беседы с отцом Варфоломеем, а затем и с патриархом Иерофаном почти всегда заканчивались на том, что оплот православия не должен быть пассивным, аки скотина в хлеву, наоборот следует двигаться дальше, нести доброе, светлое, вечное всем народам. И если придется происходить сие должно на штыках. При условии согласия простого народа.

И вот тут заключается главная беда православных миссионеров – они слишком закостенели, лишь малая толика горит огнем Веры, в государстве где нет религиозной борьбы за души людей это еще куда не шло, а вот для роли доминанты – смерти подобно.

Именно поэтому уже больше пяти лет как в разных губерниях России появляются, казалось бы, невзрачные монастыри закрытого типа, подчиненных напрямую патриаршеству и спонсируемые совместно с государем. Пока из всего четыре: Печорский, Устюжный, Козельский и Старорязанский. Про них почти никто ничего не знает, да и не догадывается, но вот работа, что ведется в них должна кардинально изменить положение вещей не только в России, но и в сопредельных странах. И смею надеяться, что это действительно так, ведь инок Дмитрий, хоть и не полностью постигший весь курс той программы, но уже успел проявить себя.

– Дозволишь, государь? – Дверь тихо открылась, и на пороге замер рослый парень двадцати двух лет от роду. Его крепко сбитое тело черная монашеская роба не скрывала, да и выглядел он как былинный Пересвет – светлый, могучий и невообразимо чистый, лучащийся пониманием праведности пути, по которому он идет. Такому человеку доверяешь интуитивно.

– Проходи, садись.

И хоть сам я не шибко взрослее инока, но вот чувствую себя на сотни лет старше. Почему так? Неужто стал жестким прагматиком, разучившимся радоваться простому светлому чувству?

Дмитрий молчал, видимо чувствовал, что я задумался. Эх, черт-те что. Встряхнись!

– Говори.

– Игумен Мефодий сердечно кланяется и желает долгих лет здравия своему государю.

Не забыл, видать, раз послание передал. Приятно.

– Когда увидишь его вновь, передай мои наилучшие пожелания в нелегком деле наставления молодых иноков.

Дмитрий кивнул и сразу без предисловия, минуя порожнее, начал рассказывать...

Больше года он и приданные ему берложники занимались тем, что вызнавали о тайных связях князей, бояр и дворян. Об этом никто, кроме меня, князя-кесаря и самих исполнителей, не догадывался. В противном случае могло случиться нечто неприятное, ведь как бы не кичился государь, а без сторонников он простой смертный.

Признаться честно, мне самому было весьма неуютно, когда вместе с главой Берлоги приняли такое решение. Слишком много ценной информации попадало к европейским властителям, и ладно бы какой эпической, но самое паршивое – утекали сведения о новых мануфактурах, факториях и приисках! Раздельно эти сведения, может, и не приведут к беде, но вот, собрав их вместе, можно с минимальными усилиями понять всю картину происходящего.

А вот что случится потом – одному Богу известно. Если бы не упадок власти папства, то весьма вероятно, России могли объявить новый крестовый поход!

Но что-то слишком глубоко отрешился я от рассказа, лишь краем уха услышал о том, что только в одной Москве больше двух дюжин именитых людей постоянно общаются с иноземными гостями, так или иначе связанными с европейскими послами. О тех же, к кому заходят ставленники Персии и Высокой Порты, вовсе упоминать не стоит, ибо их больше полусотни.

О многих я и так знал, а вот некоторые фамилии услышал впервые. Нет, предателей среди них нет, чай не двенадцатый год прошлого столетия, да и люди в большинстве своем здравые, хоть и своевольные. Не успел Петр всех поломать, ну а я этого и вовсе не добивался – легко человека унизить, заставить себя ненавидеть, а вот добиться от него хотя бы толики интереса к тому, что ты делаешь, куда сложнее.

И все равно знать, что под боком свободно плодятся центры иностранного влияния, неприятно. Вот только поделать с этим бичом высокой политики нельзя, ибо это хуже гидры, у которой вместо одной отрубленной головы две вырастают. Вывод здесь один: не можешь остановить – возглавь...

Для этого-то и собирал инок сведения, потому как в скором времени кому-то из берложников или безопасников придется вступить в ряды сих бравых любителей вычурных даров. Но это быстро не сделаешь, в таких делах спешка противопоказана, и по уму нужно вводить несколько людей, не знающих друг про друга – меньше шанс провала.

Рассказ Дмитрия длился минут десять, но в него он влил столько информации, что я понял – нахрапом ее не воспринять, нужно более вдумчивое изучение.

– Я тебя понял, надеюсь, увидеть все в письменном виде, желательно с пояснениями по возможным событиям.

– Рад служить, государь.

Инок поклонился и бесшумно покинул кабинет. Мне же пришлось минут пять уделить для того, чтобы понять простую истину: даже лучшие из людей подвержены пороку, и помочь им можно далеко не ласковым словом. Тут дубина потяжелее нужна.

Как нарочно, на глаза вновь попалось письмо Куракина. Его прошлая депеша должна была прийти с «Красоткой», но ее потопили, а капитана взяли в заложники. Выходит, не могло сообщение дойти, знаю капитана – он бы сам умер, а задание не провалил.

Хотя проверить стоит. А так как вместо меня фактически правила Юля, то и спросить нужно ее.

– Что ж, совместим приятное с полезным.

Время позднее, так что пора в опочивальню, там заодно и задам интересующий вопрос.

Дойти из кабинета до спальни дело нехитрое, но утомительное. Расстояние, кажущееся плевым в начале дня, в конце таковым уже не является. А уж если проверено лично – вовсе вопросов в правдивости не возникает.

Несмотря на позднее время Юля не спала, она лежала на кровати и под свет десятка свечей что-то читала. Судя по фактуре записей – чья-то записка или отчет, да и нахмуренный лоб говорил в пользу этого варианта.

– Занята, милая?

Юля вздрогнула.

– Ты меня напугал!

– Нечего зачитываться настолько, что из мира Яви выпадаешь.

– Не богохульствуй, – сердито заметила она.

«Сама то травница, да и лекарка неплохая, с такими знаниями должна мириться и ведь мирилась, а теперь поди ж... видно Иерофан неслабо голову задурил. Стоит провести с хитрозадым патриархом ликбез по поводу дозволенного!»

– Скажи-ка мне, солнышко мое ненаглядное – не было ли в мое отсутствие посланий с нарочным? – Как бы между делом интересуюсь, раздеваюсь и, бросив одежду на лавку рядом с кроватью, укладываюсь рядом с женой.

– Было одно, но я его без задержек тебе сразу отправила, – сразу ответила она.

– А вестовой тот после появлялся?

– Не замечала, но тут, может, его перевели, их же часто с одного места на другое кидают. А в чем дело, неужто не дошло письмо?

– В том то и дело, что я о нем даже не слыхивал до сего дня...

Юленька мило нахмурилась и чуть погодя расцвела улыбкой.

– Так его, помню, помощник капитана доставил, фамилию запамятовала, но он вроде как с какой-то «Красотки».

– Ну раз так, то и переживать не стоит, завтра разберемся, что да как, а теперь спать давай, время позднее.

Жену-то я утешил, и так все лето на ней груз непосильный лежал, потому нечего новые заботы взваливать. С этим письмом разберутся, но вот время упущено, а вместе с ним и возможность. Чую, влезть в англицкие дела нам не дадут, да и не с руки теперь туда соваться – кислород мигом перекроют. Что ж, завтра письмо Сашке и Якову отпишу, нет, лучше два и отправлю их разными судами, одно уж точно дойдет. Пусть возвращаются, восстание без Людовика в любом случае обречено на провал – неоткуда якобитам золотишком разжиться. Разве что...

– Милый, а ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросила Юля ласковым шепотом прямо мне в ухо.

Мысли о делах далеких мигом улетучились, оставив вместо себя лишь плотское желание. И противиться ему мне совершенно не хотелось.

Глава 6

7 ноября 1715 года от Р. Х.

Москва. Поле Архангела Михаила

Уже два года, как из Златоглавой вывели казармы всех полков, за исключением двух казарм преображенцев и семеновцев, правда их сильно урезали, оставив по одному батальону. Тем более что полицейские функции с воинов постепенно снимаются, передаются безопасникам и берложникам, кои порой выполняют одну работу, разве что первые больше вне городов рыскают, а вторые аккурат в человеческих муравейниках «промышляют».

И вот место, куда перенесли казармы, назвали поле Архангела Михаила, по примеру Корпуса «Русских витязей» занимающегося тактической подготовкой на отдельной территории.

Три недели назад был подписан сепаратный мирный договор с Саксонией и Польским королевством, а три назад в Москву доставили четырнадцать наемников печально известного отряда «Свирепые псы». К русской заставе их доставил отряд саксонских кирасиров, точнее их подобия, слишком уж невзрачно смотрелась их сбрую, да и бронька с оружием.

Ну а дальше по этапу без остановок отправили в Москву. В начале пути их было семнадцать, но троих прибрал Господь раньше времени, разбередив старые раны. Остальным же ублюдкам предстояло ответить за тот ужас, что их отряд принес на Смоленщину. Ведь именно «Свирепые псы» настолько отличились в добыче провианта, что даже их собственные собратья наемники отказывались разделить кусок хлеба.

Быть настолько кровавыми ублюдками, может, и позволено где-нибудь в Европе, но в России изволь отвечать за свои поступки. Недаром их выдача стала обязательным условием в мирном договоре.

И вот теперь, с утречка, под серыми свинцовыми тучами, мокрым снегом, сыплющимся будто из прохудившегося мешка Деда Мороза в новогоднюю ночь, я вместе с семьей, советниками и множеством сановников разной степени причастности к власти, стоим среди тысяч людей. Все мы смотрим в одну точку – на четырнадцать эшафотов с деревянной балкой и петлей на конце. Пока они еще пусты, но уже скоро на виселицах окажутся те, кто в этой жизни преступил черту дозволенного.

Ждали недолго – минут двадцать, вдалеке показалась процессия из телег и усиленной охраны в лице преображенцев и семеновцев. На сей раз им была задача не атаковать, захватывать врага, наоборот – защищать, аккурат до момента исполнения приговора. И к слову сказать, выполнить ее было архисложно – разъяренный люд, услышавший от глашатаев обвинения наемникам, озверел и силился растерзать ублюдков собственными руками. Толпа напирала на телеги со всех сторон, но гвардейцы держались, отгоняя самых ретивых прикладами фузей.

Но вот наконец первая телега остановилась у дальней виселицы, и следом за ней тормознули остальные. Приговоренных повели на эшафот.

Лица у них были разбиты, синева расползлась едва ли не до шеи, а губы превратились в огромные оладьи, почти у всех половины зубов не было.

– Твои каты, Федор Юрьевич, постарались на славу! – усмехнулся я.

И ведь не садист, не извращенец какой, а вот вид наемников радовал, наверное, это из-за того, что уже не люди предо мной? Вижу я зверей в людском обличье, и казнить буду их, ничего общего с родом человеческим не имеющих.

– Мои мужи свое тягло несут, как и положено, – оскалился хоть и старый, но матерый медведь. Даром, что у него единственного вместо министерства али служба просто – Берлога.

– Государь, а нужно ли было дитяток вести на казнь? – в сотый раз за это утро спросила Юля.

Я, конечно, понимаю, что женщина есть женщина и материнский инстинкт – это святое, но какого хрена в воспитание лезет?! Мое раздражение только великим чудом не выплеснулось наружу, и самое паршивое – объяснял все, едва ли не на пальцах показывал, ан нет – без толку. Одно слово – баба.

Жена ждала моего ответа, но вместо него я лишь подхватил Ярослава и посадил его себе на плечо, чтоб лучше видел, а на Ивана указал глазами Нарушкину, командир лейб-гвардии все понял и последовал моему примеру, разве что усадил ребенка не на плечо, а на шею.

Боковым зрением увидел, как Юля опустила взгляд долу, с ее щеки скатилась одинокая слеза...

Что ж, ей не понять. Да и вправе ли я желать этого от женщины?

Однако сыновей портить не дам! Пусть смотрят и запоминают, как должно поступать со зверьми с людской личиной. Ванька-то еще мал, четвертый год идет, а вот Ярик уже взрослый, понимает многое, поэтому, когда каты накинули на головы преступников холщовые мешки и бросили сверху пеньковую петлю, тут же спросил:

– Батюшка, а зачем им веревка?

В такие моменты нужно отвечать максимально искренне и правдиво, да так, чтобы ребенок это почувствовал и даже тени сомнения не осталось.

– Понимаешь, Ярослав, каждый человек должен прежде любого своего поступка подумать и принять его сердцем. И вот когда человек совершает зло с чистым сердцем, без тени сомнения, без боли и страха за бессмертную душу свою, вот тогда он уже не человек.

Я понимаю, что для ребенка это сложно, непонятно, но вот Ярослав смотрит на меня слишком уж задумчиво и спустя пару секунд задает закономерный вопрос:

– А кто тогда?

– Лютый зверь, в котором только личина людская, а остальное бесовское, – нехотя поясняю ему и слышу, как рядом всхлипывает Юля. Ей мои методики точно не по нраву, но сейчас, слава богу, не эпоха феминизма, женщины именно там, где и должны быть – дома, в заботах о семье, хозяйстве и здоровье.

– А веревка-то зачем? – спросило дитя, так и не получившее внятного ответа.

– Наказать зверя надо, да так, чтоб больше таковых не являлось.

На сей раз Ярослав ответом оказался удовлетворен и с интересом продолжал смотреть на то, как на четырнадцати эшафотах готовят казнь. Он еще не понимал, что должно произойти.

И вот тут в голове мелькнула мысль: «А вправе ли я калечить детство своего ребенка, ведь видеть смерть в таком возрасте – это отпечаток на всю жизнь!» Но следом за ней явилась еще одна: «Государь не может быть жалостливым к врагам своего народа».

Каты закончили. Смурной день показался еще гаже, людской гвалт нарастал пуще метели в феврале, народ требовал, а палачи смиренно ждали приказа. Старый медведь выжидающе посмотрел на меня.

Киваю ему. И князь-кесарь дает отмашку.

Щелк! Бумс! Пара ударов крышки по брусьям и механизм стопорится, а на натянутых веревках дергаются в конвульсиях четырнадцать тел. Они умирают медленно, не у кого шею не сломали, каты Берлоги люди умелые, могут сотворить такую казнь, что человек проклянет собственных родителей, подаривших ему жизнь...

Теперь, когда вижу, как из ублюдков по капле уходит жизнь, и понимаю, что, несмотря на жажду отмщения, больше никогда до подобного не опущусь. В противном случае и сам могу превратиться в нечто подобное, алчущее страха и крови.

На плече вздрогнул Ярик, и меня отпустило, на душе полегчало, а в голове наоборот туман, словно медовухи перебрал.

– Батюшка, я домой хочу... сказку твою послушать, – тихо-тихо прошептал он мне на ухо.

Улыбаюсь и замечаю – сановники вздрогнули: неужели думают, что от созерцания казни мне весело? Эх... люди... все по себе меряете. Что ж, правосудие свершилось, теперь задерживаться здесь не следует, через три дня трупы снимут и сожгут, а пепел отвезут к полякам да прикопают на границе, в назидание и память потомкам.

Что ж, дело сделано.

– Возвращаемся.

11 ноября 1715 года Р. Х.

Шотландия. Шеримфур

Александр Баскаков, возмужавший и окрепший, стоял на холме рядом со штабной палаткой, он размышлял. В последние месяцы много думал о прошлом, настоящем и будущем. Общаясь с философом и умнейшим человеком своего времени, Баскаков волей-неволей перенял немало привычек своего наставника Якова Брюса. Недаром ведь московский люд считал его чернокнижником – было с чего, это Саша понял на собственной шкуре.

Нет, Брюс не колдовал, не взывал к демонам и вообще не занимался мерзостными ритуалами. Яков просто беседовал, мыслил вслух и отвечал на вопросы, иногда писал в своем дневнике, который разросся до семи толстых тетрадей. Как говорил сам Яков: «Сии записи государю вельми полезны будут, а уж как ими распорядиться он разберется». И в последние недели писал он больше чем говорил, да еще дал ученику наказ, чтоб доставил их государю, не щадя живота, если с самим Брюсом чего случится.

И это последнее наставление пугало Баскакова больше предстоящего сражения, в котором он, впрочем, не участвовал – государь запретил открыто принимать сторону, но вот наблюдать за происходящим не запрещал.

Так что стоит теперь Саша на холме и смотрит, как в сумрачный квелый день, без единого лучика солнца, под редким ленивым дождем выстраиваются две армии. Яков же почтить начало сражения отказался, предпочтя сидеть в палатке со старым МакАртуром и пить теплое вино, будто и не сражение начинается, а обычная потасовка соседских ребятишек.

Стоило якобитам захватить Перт, а за ним Эдинбург и Глазго, как желание лорда Мара захватить кроме Шотландии и Англию в придачу переросло в идею-фикс. Александр считал, что ограничься они только одной Шотландией, все могло бы быть по-другому. Но сделанного не воротишь, и армия горцев, вторгшаяся под командованием Томаса Форстера на просторы Англии, потерпела поражение от превосходящих сил англичан под Престоном.

Видимо, именно это вынудило Мара все же дать генеральное сражение англичанам, к коим по заверениям горцев прибыло больше шести тысяч «голландцев» – ветеранов не одного сражения, отлично вооруженных и голодных до битвы.

Александр уже заранее знал, какой будет исход у этой битвы. Несмотря на то, что горцев вроде как больше англичан, но вот качество у гордых сынов каменных пустошей куда хуже.

Шерифмурские просторы подходили одинаково как для нападения, так и для защиты, нужно лишь верно расставить приоритеты и дать командующим отрядами правильные приказы. Увы, но как видел Александр, пусть и посредственный тактик, и никудышный военный стратег, лорд Мар с клановыми главами такой мелочью не озаботился.

Ни один из высших командующих восставших не обладал нужными навыками, тупо выставив свою армию напротив англичан, не столько укрепившихся в обороне, сколько готовящихся к марш-броску.

Баскаков, внимательно следивший за действиями англичан, с грустью отмечал, как красные мундиры ровными шеренгами выстраиваются для боя. Джон Кемпбелл, герцог Аргайл, по-видимому, сделал правильные выводы после потери двух третей Шотландии за неполных два месяца восстания.

Между тем непогода только усиливалась, и вот лорд Мар, верхом на пегом коне, выехал на вершину холма и скомандовал: «В атаку!» Запели волынки, заорали тысячи глоток, и вот уже армия горцев выступает навстречу своему извечному сопернику, только кажущемуся другом и союзником.

Им навстречу под барабанный бой двинулась красная волна. И двигалась она не в пример организованней, хотя правое крыло англичан даже со стороны казалось куда жиже и слабее. Это заметил даже Баскаков.

Как оказалось, лорд Мар это тоже заметил. Вестовые тут же помчались к командирам отрядов, и вот из центра на усиление левого крыла отделяется два батальона застрельщиков...

А красные мундиры между тем спокойно шли вперед, будто не замечая пертурбаций противника. Горцы, преодолев треть пути, неожиданно оказались под обстрелом артиллерии англичан, но эффективность последней была столь низка, что значительного урона не нанесла.

Баскаков следил за движением обеих армий и видел, что шотландцев на земле после залпов англичан осталось от силы два десятка, да и те больше раненые. Следующие залпы вовсе оказались в «молоко», до того нелепы, что Александр поморщился от криворукости артиллеристов. И эти снобы еще говорят о своем величии?! Да тут впору на стажировку в Россию посылать или на худой конец во Францию – уж это королевство на земле воевать любит, за последние четверть века во всех крупных конфликтах участвовало.

Несмотря на то, что мокрый снег запорошил всю округу, обзор оставался удовлетворительным, пусть многие элементы Баскаков не видел, но по отголоскам изменения боевых порядков мог домыслить остальное.

Между тем постепенно центр и правое крыло, под командованием Эдгара МакМилана и Майкла МакДуга, встретили жестокий отпор со стороны опытных, закаленных «голландцев», мало того, что шотландцам пришлось подходить для залпа ближе, так и скорострельность у них оказалась ниже – горцы только ко второму готовились, а красные мундиры уже четвертый делают.

При такой подавляющей стрельбе шотландцам ничего другого, кроме как пойти в рукопашную, и не оставалось. Вот только просто так дойти до англичан у них не получилось – считай треть легла до и еще пятая часть после залпов в упор. Но стоило горцам оказаться в гуще сражения, как ситуация немного выправилась – все же они куда как боевитей равнинных англичан.

Ту-ду! Ту-ду! Ту-ду!

Александр сначала не поверил, что слышит знакомый звук полковых труб, но затем перевел подзорную трубу в сторону и увидел, как из-за кромки небольшого лесочка на рысях выходят шеренги кавалерии. В красных мундирах, с палашами наголо и в легких кирасах на груди.

Вот один эскадрон, за ним еще и еще... В итоге Баскаков насчитал едва ли не полтысячи тяжелых кавалеристов. Для шотландцев, у которых своей кавалерии вовсе не наблюдалось, это оказалось шоком, особенно для правого фланга, в который кирасиры и ударили!

Александр буквально ощущал крики, ругань и запах смерти, что настигла горцев в паре километров от него. Шотландцы вроде и пытаются сопротивляться, но все впустую – их банально взяли в клещи и разделили на две части. Кирасиры стальным клинком пронеслись по рядам горцев и не останавливаясь ударили в тыл центра.

– Что ж вы делаете, идиоты?! Да отведите людей! – не выдержал Саша, но крик души пропал втуне – лорд Мар с ближними приспешниками с ужасом взирал на избиение собственной армии.

За жалкие минуты бездействия командующего ситуация изменилась настолько, что уже сейчас можно было ставить на восстании крест. И не помогло даже то, что левое крыло шотландцев выбило англичан с позиций и уже готово было ударить в тыл центру, но появление кирасиров, в мгновение ока деморализовавших попавших под удар горцев, спутало все карты и заставило молодого командира левого крыла Аргела МакБирна начать организованное отступление.

– Это конец. Конец независимой Шотландии, – горько усмехнулся Александр, видя, как лорд Мар со свитой спешно покидают свою ставку, бросив доверившихся ему солдат на произвол судьбы.

Те островки горцев, где все еще сохранялось подобие строя, быстро расстреливали или сметали очередной атакой кирасиров. Смотреть на избиение гордого народа, пожелавшего вновь стать свободным от гнета англичан, Александру было больно и страшно. Ведь в какой-то момент он и сам хотел оказаться на поле брани!

– Пойдем, Алекс, нам пора возвращаться домой. Наказ государя мы не выполнили, здесь нам больше ничего не светит, – рядом с Баскаковым появился слегка подвыпивший Брюс. – Собираемся и следуем в Эдинбург, надеюсь, оттуда нам удастся попасть на нейтральную территорию, иначе придется сдаваться англичанам.

Баскаков кивнул – он и сам думал о том, как быстрее попасть на корабль до Риги, уже пятый год являющейся основным оплотом русского флота на Балтике.

– Торопись, похоже красные мундиры решили захватить штаб лорда Мара во что бы то ни стало.

– У меня все при себе, остальное, как ты и велел, у МакАртура оставил.

– Тогда по коням.

Уже давая шенкелей пегой кобылке, взятой у одного из трактирщиков по дороге в Перт, Александр почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся и заметил в паре сотен метров выскочивший к подножию холма эскадрон кирасиров, и вел их молодой парнишка, только-только начавший брить усы! Но вот взгляд у него оказался как у матерого волка: оценивающий и злобный одновременно.

Вот только Алекс уже не тот, что был три года назад. Он усмехнулся, глядя прямо на кирасира, и, поддавшись порыву, шутливо махнул ему рукой, мол, увидимся, приятель...

15 декабря 1715 года от Р. Х.

Рязань. Петровка

Еще десять лет назад почти никто не знал, что на Рязанщине есть деревня Петровка. В принципе таких Петровок на Руси тьма тьмущая, тем более что названия деревень особо не отличались друг от друга, и даже в одной губернии попадались по семь-восемь одноименных местечек. Разница лишь в местоположении.

Однако теперь почти не сыскать человека, не знавшего про Корпус и место его обитания. Да и не одними соколятами славна эта земля, ведь помимо них есть еще иные люди, трудящиеся на благо Отечества.

Взять того же Дмитрия Колпака – изобретателя от Бога, одинаково вдохновенно работающего что над очередной пушкой, что над слесарным инструментом. Для него нет разницы, как и где творить – главное, чтоб была возможность. И ее-то государь ему дал, обеспечил всем необходимым и наказал творить, благо и помощники – братья Боголюбовы: Демьян, Третьяк и Микула, подобрались ему под стать – смекалистые, рукастые, с огнем в сердце.

Или вон Иван Нестеров, старший по литому железу кузнец – золотые руки, мало того, что с его домен пошло столько металла, что удалось за семь лет едва ли не все хозяйства обеспечить инвентарем, заменив клятые неандертальские деревянные мотыги да вилы. Никто не скажет, что это было просто, да и по сей день порой все идет со скрипом, аки негоже смазанная телега, но ведь производства расширяются, растут день ото дня, и люди видят, что государь слов на ветер не бросает, где может помогает, а где следует – то и нагоняй устраивает, благо фискалы не дурью маются, а трудятся.

Но как бы не хаяли Русь-матушку всякие европы, как не исходили они ядом да серой, подобно бесам адским, жизнь здесь вольна, коли руки прямые, и сытна, если законы государевы блюдешь.

Не верите?

А вон пример, на Царевой улице срубы стоят, двухэтажные, по белому отапливаемые, с дворами небольшими, порой даже без хозяйств – дикость, конечно, для русского человека скотинку какую не иметь, ан здесь и не славяне живут!

Глянь-ка на старичка, что каждый день и в снег, и в дождь с утречка к воротам Корпуса идет. Живчик такой, что фору любому двадцатилетнему даст. Глянешь на него, а лицо-то ненашенское, но доброе и участливое. Здесь на Рязанщине он известен своим мастерством, не единожды доказанным. Да-да это тот самый Рауль Гариэнтос, испанец, что людей лечит, да не травками как бабки-знахарки, а инструментом! Хотя кое-какие мази он дает, да настоечку порой выделит. Но то ведь для закрепления результата, не абы кто ведь.

У испанца-то ведь и зазноба есть, молодая – ученица его, полюбившая старика до такой степени, что из дома от родителей сбежала. Пришлось отцу Варфоломею спешно свадебку играть да родственников ее успокаивать, ибо сам Рауль все это время, пока сия оказия случилась, сам на себя похож не был.

Да и кроме него на Царевой улице домов с иноземцами хватает. Есть и пруссаки, и голландцы, и даже француз имеется, а уж о гонимых у себя на Родине шотландцах да арагонцах и говорить не стоит. Россия всех принимает, было бы желание трудиться во благо ее. Ну а то, что церквей кроме православных, нигде нет, так то не беда – если желаешь, ставь у себя во дворе да служи, но вот обращать в собственную веру не смей, потому как с этим строго. Вон и детишек в школы веди, они ведь бесплатные, за все государем уплачено, но хочешь того или нет, а объясняют там на русском, да слову Божьему учат иноки из Старорязанского скита.

Так что славна Петровка и делами своими и людьми, ее населяющими. И вот теперь, под самый Новый год в родные стены вернулись молодые, но уже опытные витязи. К огромному огорчению младших курсов – в родные пенаты прибыл только четвертый курс, проходивший практику в составе полноценного воинского соединения. Вернулись не все, потому как битва при Хатычке затребовала от витязей куда больших сил, чем планировалось. Остальной корпус, под командованием генерал-майора Митюхи, встал на жилое в Воронеже, где до конца весны будет постигать гарнизонную службу. А заодно и в случае надобности помогать Ермолаю Тимошкину, вернувшемуся с Ладожских верфей на свою малую Родину.

Так что триста семьдесят три витязя званием от рядового до сержанта в настоящий момент готовились к празднованию, делились впечатлениями, рассказывали небылицы, хвастались и старались не думать о том, что видели на поле брани, где свист пуль, взрывы «кубышек» да стоны умирающих доносятся отовсюду, и никуда от них не деться. Ибо если уйдешь – подставишь под удар соседа, а то и все отделение, а там и взвод ляжет и за взводом – рота, а где рота, то и батальону недолго рассеяться. Каждый старался отрешиться, но не у всякого получалось...

Но двух капралов-«волчат» заботы остальных не касались, они предавались воспоминаниям, благо что Ялбу с Ярославом помимо серебряной медали «За Отвагу!» имели по паре ран да личную благодарность государя! Парни о большем и мечтать не могли, поэтому даже после стольких месяцев вспоминали день награждения отличившихся с особой яркостью и теплотой.

Может, именно поэтому им оказались неинтересны «застолья» курсантов, рассказывающих небылицы младшим братьям? Большую часть свободного времени они валялись в казарме или занимались в тренажерном зале, благо инвентаря здесь даже в самый загруженный день хватало с избытком.

И сегодня после полудня, выждав два часа после обеда, оба «волчонка» направились в зал. Здесь они больше размышляли о том, как быть дальше, ведь лучшим курсантам не обязательно идти в Корпус, можно попасть и к безопасникам, а то и вовсе в Государев приказ. Была бы разнарядка на свободные места. Недаром ведь ежегодно после экзаменов витязей разглядывают пуще породистых скакунов. Ярослав с Ялбу один раз процесс отбора кандидатов видели – приятного мало. Несмотря на то, что экзамены сданы, а офицеры, что отбор проводят, все равно спрашивают, да не абы как, а с подковыркой, так и норовят вывести из себя, найти червоточинку в душе.

Выдерживают такое не многие, здесь ведь не отец Варфоломей с его десятью братьями-монахами, тут беседы задушевные не ведутся. Каждого будто специально ломают. Сложно понять сие, но раз делают, значит, оно государю нужно.

– После экзаменов куда подашься? – в сотый раз спросил у слегка флегматичного друга Ялбу.

– Отстань, – качнул гирей сын каменщика.

– Нет, ты мне скажи, иначе как узнать-то? Поди приезжие не шибко говорливы, а у наставников не допросишься: «Не велено, узнаете, когда нужда будет!» Тьфу!.. – калмык едва сдержался, чтоб и в самом деле не плюнуть на дощатый пол. Чего-чего, а к чистоте курсантов приучили будь здоров – попробуй не оценить чистоту, когда по десять раз одно и то же место с тряпкой вымоешь, да не абы как, а с песочком, да так, чтоб хрустело от кристальной чистоты!

– Отстань, калмыцкий ты мой прилипала, – буркнул Ярослав. – До лета еще полгода, решу что-нибудь.

– Ну ты и тютя! – восхитился с детской невинностью вечно попадающий в неприятности гордый сын степей.

– Чья бы Буренка мычала, самого-то обратно отправят.

– А вот и не отправят! В ноги упаду государю или к генералу нашему обращусь, сразу после экзаменов, – тут же ощерился Ялбу.

– Не гонорись, я же пошутил. Уф-ф, – улыбнулся Ярослав, тягая очередную железяку.

Калмык же положил гантели на пол и сидел на лавке с таинственной улыбкой на лице. Тишина расползлась по залу, лишь иногда прерывалась шумным выдохом Ярослава да скрипом лавки. Но калмыка хватило ненадолго.

– Я бы в Корпусе остался. Нет, а что, служба наша ого-го какая важная, разведка нужна всегда, мы с тобой вообще молодцы, да такие, что сам государь руки жал – дорогого стоит, ну а что еще надо кроме славы?

– А как же злато и земли? – не скрывая усмешки, поинтересовался Ярослав.

Ялбу смутился.

– Долго ты мне это вспоминать будешь?

– Конечно, ведь прошло меньше трех лет, как ты глупость ляпнул, небось Федор Борисыч ее еще дольше помнить будет. Это же надо такое сморозить.

На сей раз Ялбу ничего не ответил, промолчал и насупился еще больше, ну а Ярослав продолжил заниматься. И никто из ребят даже не догадывался, что тот самый пресловутый отбор выпускников уже начался, хоть и не афишировался.

Недаром ведь отделения «молодых» раскидывали по ветеранским взводам Корпуса да приглядывали постоянно, а после сержант-куратор еще и краткую характеристику по каждому из них отписал: каков в работе полевой, как вел себя в разных ситуациях, да и вообще писал все, что считал нужным. Эту информацию подшивали в дело курсанта, и хранилось оно в индивидуальной папке, готовое в любой момент предстать пред очи того, у кого есть к ним допуск. На сегодняшний день кроме государя, начальника Корпуса Кузьмы Астафьева, да архивариуса Евлампия ни у кого возможности изучить любое дело и не было. Разве что отдельно офицеры министерств могли ознакомиться с некоторыми из них.

Вон Берлогой-то она по старинке зовется, а на самом деле уже какой год – Министерство внутренних дел, а Служба безопасности вовсе – Министерство государственной безопасности. Хотя как коня ни назови, а летать от этого он не научится, так что зовет народ как удобнее, а по бумагам проходят иначе.

Но как бы там ни было, маховик распределения уже начал свой пока еще незаметный ход. С тех самых выписок сержантов, внимательно изучаемых самим начальником Корпуса, генерал-майором Астафьевым...

23 февраля 1716 год от Р. Х.

Москва. Кремль

Письмо нашего «англицкого» посла я отложил в сторону. Задумался. Вовремя оно дошло, еще бы неделька-другая и все – ждать весны пришлось бы. Впрочем, пока про англичан можно не думать – есть вопросы куда важней. Вон и с Данией пора кончать, нечего затягивать, пара акций на устрашение, как со шведами в свое время, и мирный договор подпишем, а заодно и Данциг пруссам отдадим, пусть сами голову ломают, а нам ради него русскую кровь лить не престало. Да и о Римской империи забывать не следует, это сейчас зима – все утихло, но скоро весна, а там на юге она ранняя, того и гляди австрияки османов прищучат да назад погонят.

Поэтому нужно все хорошенько обдумать, так, чтоб не ошибиться, казна еще держится только благодаря экспроприации, но стоит затянуть и все – экономика рухнет как жбан молока от пинка...

– Хм, а ведь, насколько я помню, при Петре Великом Россия не только прорубила окно в Европу, но и заключила немало важных договоров, одним из которых был брачный – между Людовиком Пятнадцатым и Елизаветой. Жаль, что свободных сестер у меня больше нет, хотя, конечно... нет, она уж больно стара для мальца будет, да и регент не согласится, но попробовать стоит, авось получится, глядишь и чего путного придумаем, всяко не какая-нибудь Польша, а Франция – богатейшая страна.

Сегодня пришлось начать работать раньше обычного – еще не взошло солнце, а я уже разобрал почти всю «алую» корреспонденцию и мысленно готовился приступить к «золотой», про «небесную» я даже не думал – ей займусь завтра, потому как сегодня-то точно дел после обеда никак не будет.

Праздник все-таки!

Да-да, он самый – День защитника Отечества. Куда без него родненького, впитался он в меня настолько, что ностальгия замучила, пришлось «изобретать велосипед». Хотя вот с женским днем такое, конечно, не пройдет – люди не поймут, слава богу, век женской доминанты еще не наступил.

– Милый, ты не забыл, что Ярославушка с Ванечкой тебя ждут. Им кто-то обещал сегодня уделить немного своего драгоценного времени...

Ко мне в кабинет без приглашения могли войти только два человека – Никифор и Юля. Но если первый всегда сначала стучался или кхекал, то вот ненаглядная женушка такими вещами не занималась – врывалась как ураган, пышущая внутренней энергией и женственностью. Удивительно, но вот не понимаю, как ей это удается? Работает порой со своими бабоньками на износ, проверяет школы, лечебницы, травниц приглашает, а все равно свежа аки бутон розы ранним утром!

– Еще не время. С ними был уговор на десять, после занятий с наставниками и завтрака, – не поднимая взгляда от очередного донесения, отвечаю.

– Так уже половина, – наигранно изумляется она.

Хотел уж было ругнуться на зарвавшуюся женщину, но кинул взгляд на часы, что стоят аккурат напротив меня, и отметил, что и впрямь стрелки замерли на тридцати минутах десятого.

Это засада! Катастрофически времени не хватает! Еще даже к золотым не преступил, а уже все – лимит исчерпан. Но раз государь обещал, значит, должен выполнить – таков неписаный закон для любого уважающего себя правителя.

Спешно убираю документы по папкам и гашу лампы. Юля следит за мной с добродушной улыбкой. Хоть порой она меня и может вывести из себя – слишком уж упрямая бывает, но вот люблю ею одну и ни на кого не променяю – чувствую сердцем, что она моя вторая половинка. Своенравная...

Но на выходе кое-что все же вспоминаю.

– Ты обещала мне гостинец в сей знаменательный день.

– Еще не время, вот на балу и получишь, – рассмеялась она колокольчиком и посмотрела на меня как кошка на миску сметаны.

Не понял, что это сейчас было? Хотел уточнить, но императрица уже выскользнула из кабинета и была такова, только шлейф платья мелькнул в конце коридора.

– Государь, какой мундир прикажешь приготовить для бала? – мой вечный камердинер появился как всегда бесшумно и неожиданно, стоило только отворить дверь.

– Никифор, хоть ты мне утро не порть. Придумай сам, у тебя глаз наметан так, что любой разведчик позавидует.

Старик улыбнулся в седые усы, но все-таки поинтересовался:

– Любой?

Вот тут я уже задумался, с него станется и вырядить меня в шубу, али еще чего-нибудь подобное. Нет уж, лучше огородить себя от подобного, лучше пусть что-нибудь из гвардейского, хотя нет, у меня их три вида, надену один, остальные обидятся. Пусть лучше будет нечто нейтральное – генеральский пехотный, без регалий и наград. Уж я-то не Брежнев, чтоб самому себе ордена присваивать.

– Подготовь генеральский, без изысков, все по-простому.

– Как же так, государь-батюшка, вы ведь...

Никифор всплеснул руками, но я его сразу остановил.

– Делай как велено, времени и так мало.

И не глядя на обер-камердинера, пошел к себе, готовиться к прогулке с детьми. День обещал быть насыщенным. А по пути неожиданно пришла мысль, а почему собственно, отменяя некоторые указы Петра, я оставил большую часть придворных назначений, неужто исконно русские названия были плохи? С чего вообще вся глупость иноземная так прицепилась, не проще вернуться к истокам? Но тут же себя одернул – недаром ведь ввожу обратно в обиход розмыслов, дьяков да прочие должности, чередуя с заимствованными, пусть люди привыкают к тому, что хорошее не грех у соседа взять, но и про свои сильные стороны забывать никогда не следует!

Некоторое время спустя.

Кремль

Что такое бал? Для Прохора Митюхи это сложное действо, сравнимое с битвой против опытного врага, хотя нет... много труднее. Ведь когда знаешь, где друг, а где враг, все проще – руби, стреляй и добивай чужих, ну а своих конечно же спасай и защищай. Все просто.

На балу же все не так, как кажется. И хотя сам Прохор еще ни разу не был на чем-то подобном, историй наслушался неимоверное количество. Да к чему они вообще? Практичной жилки, пользы в них не было, только траты да пустое времяпрепровождения.

К тому же танцы эти странные, ритуалы глупые. Молодой генерал этого не понимал, но раз государь сказал постигать – старался вникнуть, дабы оправдать доверие. Витязь в первую очередь слуга государя, его надежда и опора. Как в таком случае подвести Старшего брата? Нет, Прохор на такое был не способен.

И пусть в Корпусе не было балов, но вот увеселения были, да еще какие! Жаль только, для такого праздника они мало подходили. А вот всякие вычурные танцы как раз наоборот, особенно когда в прошлом году из Парижа приехал новый посол – Франсуа де Воль, большой любитель всяких па и пируэтов. И когда он дал в своей резиденции первый бал-маскарад на французский манер, придуманный его королем, то все кумушки сколько-нибудь влиятельных родов принялись искать учителей для себя и своих детей. Да чего говорить, если даже императрица взяла несколько уроков танца...

В итоге, несмотря на то, что «Русские витязи» остались на жилом в Смоленске, Прохору пришлось прибыть в столицу аккурат к самому балу. Да не одному, а с помощниками – майорами Никитой Селивановым, командиром второго батальона Корпуса, и Никитой Кожевниковым, первым замом генерала. Удивительно, но то, что у «Русских витязей» есть генерал, но нет полковников, нисколько не умаляет того факта, что в летней кампании Корпус действовал куда как профессионально, ничем не уступая «старым» полкам, а часто вовсе их опережая на голову. Правда тут стоит отметить лучшую техническую оснащенность и тренированность. Был лишь один минус у витязей – их молодость, но она быстро пройдет, ведь уже сейчас первые выпускники подбираются к двадцатилетнему рубежу, а кое-кто оный уже преодолел!

– Прохор, ну разреши нам остаться! Век бы не видел этих балов...

– Правда, оставь нас здесь, мы и без этого отдохнем, тем более в питейном есть неплохие подавальщицы.

– Вы Корпус на посмешище выставить хотите?! – рыкнул Прохор на двух Никит, те, не ожидавшие подобного, примолкли.

До сего момента ведь генерал больше отшучивался да вразумлял словесно, будто детей неразумных, вот и подзабыли майоры, каким «Прошка» бывает: жестоким в учебе до безумия и требовательным, как лютая зима.

– Нет, что ты, ни в коем разе...

– Да как язык у тебя повернулся?

Кожевников с Селивановым все же опомнились и обиженно вскинулись, мол, как же так. Да и рыки командира им все-таки привычны, попривыкли к ним, но видать полного иммунитета так и не получили.

– Ну ежели так – нечего Трушкой-дурачком прикидываться, чай не малые дети. Хочу, да не хочу. Ишь какие! Сказано – идете, значит, бежите вприпрыжку, да еще хвостом подмахивая. От вас должен быть только один вопрос! – Прохор хоть и понимал, что срывается на друзьях зазря, но уж больно сильно в душе было волнение от предстоящего действа, требовалось выговориться, но не плакаться как кисейная барышня, а вот так – по-мужицки, да чтоб с огоньком.

– Какой?

– Как быстро бежать! – припечатал Прохор и отвернулся от помощников.

Ну а те больше юлить и филонить не пожелали – себе дороже, да и время уже поджимало, одеваться следовало. Митюха-то вон уже к парадной форме примеряется – специально служанки нагладили, почистили и повесили на спинку стула. Теперь генерал думал лишь о том, стоит ли облачиться сразу или немного подождать, ведь он не молодуха, чтоб по три часа перед начищенным тазом стоять, разглядывая, идеально сидит наряд или нет. В Корпусе витязей приучили ко многому, но вот нарциссизма, слава богу, не привили, скорее наоборот, отучали наиболее зарвавшихся ребят от ненужных замашек. Как бы там ни было, куда бы выпускники-витязи в итоге не попали: военная служба, гражданская или какая иная, нужная государству, но до конца жизни они останутся друг для друга братьями. Кто младше, кто старше. Такова жизнь, таков Устав...

Возничий дожидался трех молодых мужчин возле трактира, где те остановились. Благо хоть с этим старичком, обладателем пегой неказистой лошадки с простенькими санями без изысков, удалось договориться заранее. А то в такую пору, когда кажется, будто зима не на убыль идет, а только начинается, мало кто работать желает, да и тех, кому моча в голову ударила, чтоб совершить поездку на другой конец города, мало.

Но несмотря на февральскую метель, трескучий мороз и бурчание Прохора о том, что они непременно опоздают, витязи все-таки добрались до Кремля, к воротам которого уже успели подкатить не один десяток возков! Впрочем, пускать внутрь их не желали, и весь транспорт после высадки именитых влиятельных пассажиров устремлялся в сторону, под крыши дворов и специальные навесы со стойлами, поставленные пару дней назад на случай подобной погодной оказии.

– Слушай, отец, а не мог бы ты нас подождать? – спросил возничего Прохор, поднимая выше воротник бушлата. Хоть и хороша зимняя одежка витязей, но уж больно лютая погодка выдалась, приходилось подстраховываться.

– Чай не юноша уже, чтоб на морозе трескучем сидеть, да коняшку неповинную мордовать. Моей кормилице студиться никак нельзя, – лукаво прищурился дедок, отхлебывая из появившейся из-за пазухи фляжки.

«Вот прохвост!» – восхитился про себя Митюха, но вида старался не подать, он уже не первый год с разными снабженцами работал и обозников повидал столько, сколько не всякая кумушка торгашей на своем веку видела!

А уж вы бытность майором столько натерпелся, лиха хлебнул, что на две жизни вперед опыта приобрел. Да и оба Никиты не лаптем щи хлебали – с царскими обозниками постоянно воюют, и что самое удивительное... постоянно проигрывают. Никак не научатся, то и дело Прохору приходится разбираться с зарвавшимися служаками, благо что те крысятничать да воровать не решаются, зная, какое наказание за подобное ждет, но и нервы трепят так, как самая дурная теща не сумеет.

– Отец, а давай мы тебе рубль по прибытии за ожидание дадим!

– Неужто золотой? – оживился дед.

– Побойся Бога, совестливым быть надо! – возмутился Никита Кожевников от подобного аппетита возничего. – Серебряного хватит.

– Ладно, сынки, будь по-вашему... но мне бы чуточку наперед получить, надо Ромашке моей кое-чего прикупить.

Прохор сплюнул и достал четвертак, остальное отдаст после. Да и не говорить же деду, что от золотых денег отказываются все больше, не зря же акции Первого Банка России в ход пускают, да не абы какие, а именные – людям в дороге самое оно, да и удобно сие, тяжести не таскать, а на золото в случае нужды в любом отделении банка обменяют. Вот только эти отделения имеются пока в самых больших городах России, да и то преимущественно в центральной ее части, а вот за Уралом и в недавно присоединенных землях их мало.

Четвертак мгновенно исчез, стоило ему только оказаться в ладони деда, улыбка озарила бородатое лицо, и он с прибаутками да посвистом погнал сани под навес, а три витязя, чувствуя дрожь во всем теле, направились прямиком к воротам, на которых стояли пятеро семеновцев: капрал и четверо рядовых.

Гвардейцы не абы кто – службу блюли на зависть всем. Прежде чем пустить троицу, проверили приглашение и только после этого отошли в сторону. Правда за воротами путь до Кремля все равно был не близкий – метров триста точно, радовало только отсутствие ветра и сплошной навес, собранный специально для этого дня.

За красными стенами с множеством бойниц ярко горели лампы чудных форм с удивительно прозрачными стенками, а рядом с ними стояли нарядные маленькие елочки, украшенные не только белой россыпью снежинок, но и цветными лентами. Будь вся эта красота перед стенами, на площади, то рядом с ними кружился бы не один хоровод детворы. Прохору взгрустнулось, он вспомнил свое детство, затем юношество, прошедшее по большей части в Корпусе, и вот оно отрочество, плавно перешедшее в зрелость.

Митюха украдкой бросил на друзей оценивающий взгляд: вот оно, хоть и ровесники, один выпуск как-никак, а не назовешь их полностью возмужавшими, хотя на погонах уже майорские звезды...

– Ты чего улыбаешься? От красоты, что ли? – подозрительно спросил Никита Селиванов.

– От нее, именно от нее родимой.

На сей раз оба Никиты нахмурились, не в силах понять, шутит Прохор или правду говорит. С ним ведь не как с простыми людьми, вечно какая-нибудь оказия случается, недаром протеже государя!

Но как бы не был долог путь, он рано или поздно заканчивается. Вот и витязи все же добрели до Серебряного зала, где собрался весь цвет русского общества. Хотя нет, не весь, Прохор вспомнил, что некоторые из тех, кого хотел бы здесь видеть государь, покинуть свои места не могли – служба, дела или обстоятельства. Так что вместо них место занимали хоть и родовитые, но пустые люди, мало чем отличающиеся от трутней.

«И почему Старший брат их терпит? – подумал Митюха, но затем сам же себя и оборвал: – Не мое дело. Раз они есть, значит, государю для чего-то вся эта толпа нужна».

– Ух ты! Я такого нигде не видел, даже на нашем выпускном!! – Селиванов восторженно взирал на нарядных дам и дочек подле них.

Никто кроме государя не знает, каких трудов ему стоило отбить у столичных модниц право на самобытность русской культуры. А уж этот жук де Воль прилагал немалые усилия в противодействии. Но как бы там ни было, полного заимствования нарядов из Европы, точнее Франции, не произошло – их просто скрестили с исконно русскими, да и то взяли только лучшее, подчеркивающее красоту любой женщины. Да и париков здесь не было ни у кого.

– И я тоже! – поддержал друга Кожевников, но смотрел он не на пышные формы, будоражащие фантазии любого мужчины, а исключительно на длинные ряды столов и многочисленные отдельные колонны с вином и медовухой.

Прохор же как обычно старался сохранить лицо, но получалось плохо. Их отличная от остальных парадная форма привлекала внимание столь же сильно, как ярого быка алая тряпка. Хотя Никитам подобное внимание было по нутру, вон все как засветились, того и гляди пуще новенького целкового засияют.

Не прошло и пары минут как оба майора покинули Прохора. Ну а сам Митюха оказался в странном положении и впервые за долгие годы не мог понять, как поступить в данной ситуации: вроде и вниманием не обделен, да и статью вышел, любо-дорого посмотреть, но вот есть оказия – глянешь на очередную пышногрудую девицу, что следит за юношей с хищным прищуром, и все желание завести беседу мигом пропадает.

Между тем зал постепенно заполнялся, но императора с императрицей еще не было, а гости все больше наедались, но больше напивались. Музыканты спокойно задавали фон, а первый императорский бал постепенно скатывался до уровня обычной гулянки.

По крайней мере, так казалось Прохору. Да маски эти на лицах... Тьфу! Сами-то они пришли как полагается, но видимо о маскараде забыть предупредили. Все нарядные, а лиц нет – сплошь лисы, волки, медведи, ангелы и просто безучастные лица.

Определенно – первый бал не стоило делать еще к тому же и маскарадом. Люди и так не без греха, когда выпьют, а ощущение таинственности вовсе приводит к ложному чувству вседозволенности.

Так что стоял Прохор и потягивал сильно разбавленную медовуху, закусывая ее вкуснейшими кровяными колбасками, тающими во рту сразу после укуса. До чего бы молодой генерал мог додуматься – одному Богу известно, если бы не прибытие государя с женой.

Как обычно, Старший брат не отдал никому предпочтений и облачился в черный генеральский мундир без знаков принадлежности к какому-либо полку. Да-да, появилась такая традиция в русской армии. Уже считай с десяток молодых генералов носят на своих мундирах знаки тех полков, откуда они и вышли. Тем более что иноземцев с каждым годом все меньше, а своих «птенцов» русские гении военной мысли пестуют едва ли не на порядок лучше. Но то государь – ему положено быть таким.

А вот императрица блистала не в пример остальным дамам! И статью, и осанкой, а уж взгляд каков – посмотрит и поймешь сразу, кто ты и кто она. Недаром говорили, что она из знатного рода. Такие вещи впитываются с молоком матери, и никакие учителя да наставники им не обучат!

И смотришь на них – вроде обычные люди, но взгляд не оторвешь, чувствуется некая сила, исходящая от обоих. Вот Прохор заметил, как толпа мгновенно раздалась в стороны: все маски с полупьяными глазами мгновенно превратились в побитых шелудивых дворняг, недостойных даже сапоги государя целовать! Митюха почувствовал, как внутри зарождается злоба на этих пустоцветов, и хотя Прохор понимал, что большая часть собравшихся достойные люди, но вот поделать с собой ничего не мог. Поэтому, чтобы не сорваться, он незаметно вышел прочь, услышав лишь, как меняется музыка, готовя собравшихся к танцам...

Поддавшись порыву, Митюха не думал о последствиях, как и о том, что мог оскорбить государя с женой. Да и о прочих кулуарных баталиях он не догадывался, зато отлично знал, что нужно побыть одному. С чего началась эта злоба, ему было непонятно, но унять ее среди толпы не получилось бы. Поэтому пришлось уйти.

Только побыть в одиночестве в самом здании ему никто не позволил – мало того, что места не так уж и много, так еще и гвардейцы в этот день едва ли не на каждом углу бдят, о покое императорской семьи заботятся. Хорошо хоть на улице разместили несколько беседок, да по паре полевых печей поставили, так что, несмотря на то, что мороз на улице, здесь тепло и уютно, да еще и турецкие диваны стоят, те, что аль Хабиб – посол османский – в дар привез. Вот и пригодились эти сибаритские штучки.

Прохор присел на один – самый ближний и с удивлением отметил, что в таком месте и уснуть можно, тело будто подушками обложили, настолько все удобно и хорошо.

Сколько он так просидел, задумавшись, неизвестно, но его отвлек чей-то разговор, да не простой, а на повышенных тонах.

– Что еще ты хочешь сказать? – спросил звонкий девичий голосок.

– Марья, ты все сама знаешь – ты одна мне нужна.

– Да как ты смеешь такое говорить, после того, что я увидела? – голос девушки звенел от ярости.

– Ну и чего такого? – лениво спросил басок. – Подумаешь, понежился с другой. Ты вообще мне обещана моим двоюродным дядей. Так что нечего кочевряжиться, вон места сколько, пора и тебе познать радость плотских утех.

Прохор от подобного заявления ненадолго опешил, не зная, как повести себя, но девушка сама помогла.

– Пусти, я сказала, пусти меня! Не бывать тебе моим мужем, руки на себя наложу, а твоей не стану!

– Да плевать, разок спытаю тебя, а потом уж и спрашивать никто не будет – мигом под венец пойдешь.

Мужчина говорил развязно, наслаждаясь своей силой над слабой девушкой. Этого Митюха стерпеть уже не мог.

– Шел бы ты, человек хороший, дальше, да к девушкам не приставал, – заявил Прохор, вставая с дивана.

Мужчина, хотя нет, какой мужчина – парень лет двадцати – двадцати двух резко обернулся, но, увидев перед собой юношу не старше себя самого, облегченно выдохнул. Он явно ожидал кого-то более опасного.

– Вали отсюда, сопляк, и забудь, что слышал, если в Берлоге как тать оказаться не хочешь!

Прохор перевел взгляд на девушку, она хоть и старалась держаться молодцом, но ее глаза умоляли помочь, а губы нервно тряслись, девочка изо всех сил пыталась не закричать.

Митюха не считал себя благородным богатырем, помогающим страждущим везде, где бы не встретил. Его взгляды на жизнь не раз менялись, пока окончательно не устоялись в том виде, которые генерал испытывал на себе последние годы. И одним из пунктов был как раз о том, что женщину нужно защищать, особенно когда она бессильна. Вот как сейчас.

Поэтому Прохор скользнул вперед, плавно ушел от неуклюжего маха противника и тут же провел серию ударов в корпус-голову-корпус. Затем, не дожидаясь, пока противник оклемается, пробил дважды в голову. Все... поплыл. А потом и вовсе свалился на пол будто куль с картошкой.

А девица вместо того, чтобы закричать, как они обычно делают, глядела на Прохора широко раскрытыми глазами и виновато улыбалась.

Митюха хотел было хмуро глянуть на нее, но неожиданно провалился в омут ярких васильковых глаз. Дыхание у него сперло, и в груди неожиданно мощно и часто застучало сердце, вгоняя тело в преддверие скорого боя.

«Боже, что это?» – подумал он, не в силах отвести взгляда.

– Всем оставаться на месте!

На пороге беседки неожиданно появилась пара гвардейцев в сопровождении офицера Берлоги.

– Молодой человек, вы пройдете с нами, а вам, барышня, предписано оставаться у себя дома, без права выезда из столицы. Вплоть до обратного решения.

Домогавшийся девушки парень вяло шевельнулся на полу и, встав на колени, звучно исторг из себя съеденное за последнее время.

«Позор», – без всякой печали констатировал Митюха, думая о том, что впервые за долгое время попал впросак, причем на такой глупости, но случись эта история еще раз – его реакция была бы аналогичной.

Перед тем как уйти, Прохор отыскал глаза девушки, странно смотрящей на него, и улыбнулся.

Глава 7

Кремль.

Кабинет императора

Князь-кесарь был уже далеко не молод, да чего скрывать – возраст такой, что того и гляди отдаст Богу душу, не проснувшись после очередной попойки. Да, увы, но был у всесильного кесаря России и такой грешок. Но ему позволительно – как-никак, а он столп такой, что половину молодой империи удержать на себе мог бы. Но после смерти Петра Великого нагрузка на Федора Юрьевича Ромодановского начала снижаться. Это и радовало его, и печалило. С одной стороны, не раз и не два вел он задушевные беседы с Алексеем, умел находить в его словах скрытое дно, радовался возмужавшему сыну своего выпестованного государя.

Уже нет того вертопраха и слюнтяя, что позорил царский род, исчез как утренний туман под июльским солнцем. Словно из мерзкой ленивой гусеницы появился чудесный махаон, распластавший свои крылья над всей Русью.

Князь-кесарь не мог не радоваться. Он втайне гордился молодым императором, сумевшим доказать правоту своего великого отца, но не порушить все то, чем так славна могучая древняя страна. Пусть не все решения и цели государя он принимал сердцем, но выполнял их с великим умом и этого же добивался от других, довлея над всеми сановниками разом. Никто не мог укрыться от внимания Берлоги, пусть и сменившей название на Императорскую службу безопасности.

Вот и новый праздник вроде как ненужная вещь – их поди хватает. Ан недооценил задумку, вон какие молодцы ходят, еще вчера молоко у мамок сосали, а теперь защитниками Отчизны себя считают, впрочем, оно верно, так молодежь воспитывать и надо. Иначе вырастут такие, что со стыда сгоришь или в гробу перевернешься!

Одно только угнетало старого царедворца – отношение государя к старым родам. Слишком уж независимо вел он себя с ними, а ведь подобного и Петр себе не позволял. Да, может, и перегибал порой палку, но за своей спиной всегда имел надежных товарищей, готовых поддержать его начинания. Товарищей со славной историей семьи. Хотя себе-то князь-кесарь старался не врать: уж кто-кто, а он милостью не обделен, как и прочие птенцы Петровы, коих достаточно осталось на местах и должностях. Однако Алексей все меньше и меньше оглядывается назад, все меньше ищет поддержки, с таким отношением и до бунта недалече...

От собственных мыслей Федор Юрьевич Ромодановский по-волчьи оскалился, с предвкушением, ему даже хотелось, чтоб бояре с князьями чего-нибудь придумали, а лучше и вовсе город какой на беспорядки подняли, вот тогда-то берложники погуляют вволю, а заодно наполнят отощавшую казну. Да-да, глава службы, коей пугают даже матерых ветеранов, знал обо всем, что творится в министерствах, а уж про вотчину вице-канцлера Шафирова и говорить нечего – деньги, как известно, любят счет, особенно когда за ними следят несколько заинтересованных лиц. Тут государь правильно поступил, что допустил к казне помимо самого казначейства и фискалов, и безопасников. Уж троим сговориться куда сложнее, нежели двоим, а уж контроль такой, что впору вовсе о казнокрадстве забыть. Впрочем, старый интриган и гроза бунтовщиков делал ставку на то, что воровать все-таки начнут вновь, найдут, как обойти государевы запреты, так что его людишки, как и подчиненные Сашки Нестерова, скучать точно не будут.

– Здравия тебе, Федор Юрьевич! Извини, что заставил столько ждать, успел сбежать, пока императрица отвлеклась, – я улыбнулся открыто, глядя на слегка одутловатое, морщинистое лицо вернейшего сторонника отца.

Давно уже в душе не поднимается волна отчуждения по поводу того, что я вовсе не тот Алексей, что появился на свет в четвертой четверти прошлого столетия. Этот мир мой настолько, насколько возможно. Живу не для себя – для детей и потомков, дабы хоть чуточку облегчить их судьбу. Их ношу – Души и Сердца всего мира. Об этом, конечно, пока никто не задумывается, но я-то знаю, что это так, как и то, что Россия – единственная страна, идущая своим собственным путем, совмещая в себе лучшие черты Запада и Востока.

– Я твой верный слуга, государь, и ждать – моя доля, – по-стариковски мудро улыбнулся глава ИСБ, имеющей уж больно много названий, странно, что во время реформирования остальные не отменили, надо бы исправить эту досадную оплошность. Все-таки не министерство, а служба. Кто ведает, тот поймет, в чем разница.

Из министерства можно уйти на покой, а вот служить своему Отечеству каждый настоящий патриот будет до последнего вздоха, до последней капли крови. Вон и витязей воспитываю так, а заодно и тех, от кого зависит будущее страны не в сиюминутном порыве, а на протяжении десятилетий и веков.

– Кхм. Дело у меня к тебе, государь, важное, хоть и не срочное, – начал Федор Юрьевич. – Как ты знаешь, наши торговые компании успешно не единожды сходили в Персию, побывали у циньцев, и поговаривают, что Кирюшка Несметов даже добрался до Великого Могола. Хотя этому прохвосту веры нет – если бы не слова его товарищей, то вовсе бы плюнуть да забыть...

– Торговля, хотим мы этого или нет – наш движитель к процветанию, – пожимаю плечами.

Ромодановский шумно хлебнул травяного взвара, что незаметно принес Никифор, который исчез столь же быстро, как и появился.

– Истинно так, однако много злата к большой печали ведет, – неожиданно сказал князь-кесарь.

– Не понял?

От подобного выверта стариковского разума меня даже встряхнуло, будто «нуль» с «фазой» на язык попробовал.

– Тот, кто Вольным именует себя среди татей, да к торгашам с боярами иными подход имеет, сделал свой ход.

Вот теперь все ясно! А то я уже было подумал – старик из ума выжил, но матерый волчище еще мне фору даст, да такую, что вприпрыжку бежать буду, а догнать не получится. И теперь, после краткого пояснения, на моих губах расползлась довольная улыбка. Федор Юрьевич довольно закивал, не забывая потягивать жгучий, но такой приятный бодрящий напиток.

Я же ненадолго погрузился в себя, размышляя о том, как лучше поступить. Ведь мы с князем-кесарем так до сих пор и не решили, по какому пути пойти. А их считай цельных три штуки.

Первый самый долгий – дать всесильному Вольному время обрасти связями, выяснить как можно больше про его сеть, внедрить с десяток-другой людишек посмышленей, а годика через три-четыре всех накрыть. Ну это первичные наброски, конечно, грубые, помнится, князь-кесарь показывал план обстоятельный с множеством ходов.

Второй позволял изначально хватать всех, до кого дотянутся безопасники да фискалы, а уж на дыбе в подвалах Берлоги многие тайны таковыми быть перестанут. Проверено не на одном тате, да и мятежные дворяне не раз оказывались слабы духом – выдавали такое, что позволяло еще с десяток именитых фамилий прищучить, жаль только излишне ретивому правлению существовать недолго. Хотя, помнится, Иоанн Грозный так не считал, но метод террора не для меня, хотя и чистоплюем не являюсь, вот только кровавую вакханалию устраивать – последнее дело.

Ну а третий путь, самый трудный. Нет не потому, что ждать нужно, а сложный он потому, что контроль постоянный необходим да слаженное действо от многих служб государевых, ведь окромя московских людишек у Вольного в остальной Руси имеется их великое множество. И поймай главного злыдня, кто поручится за то, что непотребные дела твориться перестанут?

Ясно, что никогда преступность не выкорчуешь – криминал такой же орган любого государства, как деньги, армия и сама лестница власти. Без него никак. Вот только он как вирус – не лечишь, сожрет, а сделаешь припарочку-другую и вот глядишь дела пошли на лад. И ждешь следующего явления мерзкого паскудника, дабы вновь прогнать его очередным кровавым компрессом.

– Я так думаю, ты уже решил, каким планом воспользоваться? – скорее констатирую факт, чем спрашиваю.

Князь-кесарь ухмыльнулся и положил передо мной кожаную папку с золотым тиснением. Внутри оказалось три листа, в моем мире их называли «формат А-4», ну а здесь их все зовут «единым». За то, что до сих пор, кроме этого вида, другого так и не делают – спрос-то слишком высокий, чтоб разбавить его другими форматами, хотя ватманы тоже имеются, но они так и зовутся. Можно сказать, внекатегорийные они.

Ну то, что вернейший сторонник моего отца умнейший человек – я знаю, но вот то, что он еще чуточку скряга, не догадывался. Сколько общался, сколько копий в словесных баталиях с ним сломал, а вот заметил сию особенность только сейчас, читая каких-то три жалких листа!

Федор Юрьевич ведь не просто хотел уничтожить Вольного, он желал выжать досуха каждого члена шайки. Причем всем сердцем, неистово, яростно. И я его понимаю, ведь чем занимаются тати? Они банально разваливают государство, они же паразиты на его теле, поэтому иначе и не могут. Избавиться от них – богоугодное дело, на которое я, уверен, и патриарх Иерофан даст добро, а заодно и проповедь произнесет, да в колокола бить прикажет. А что – ему можно и такое.

Если план, изложенный на бумаге и полностью известный только князю-кесарю и мне, претворится в жизнь, то в исправительных бригадах прибавится не одна сотня рук! Иначе ведь года через три-четыре половина пленных уже перестанет таковыми быть – даром, что ли, они работают? Как бы не так! Считай немалые деньги плачу из казны за всероссийскую стройку, правда и забираю немало: людей ведь одеть, обуть, накормить и обихаживать надо, пусть даже они и бывшие противники. Так что из тех сумм, что платятся исправникам, львиная доля уходит обратно в казну, а заодно чуточку оседает по весям и селам, да городам, что соединяются Царевой Дорогой.

Да, не прижилось «шоссе», и «трасса» не прижилась, а вот Царева Дорога в народе отложилась прочно, да оно и понятно – шириной в семь метров, да порой возвышающаяся над привычным ландшафтом на два с половиной, а кое-где и все три метра, с множеством поперечных проходов для большой воды и прочими непривычными люду мелочами. Как тут не дать собственное имя? Ведь остальные-то дороги по сравнению с этой кажутся лесными тропками, кое-как «пробитыми» по зарослям.

Хм...

Знатно он тут пишет, толково, помнится, мы несколько иначе хотели исполнить, ан нет, тут злее, наглее и оригинальнее. Волей-неволей поразишься коварству князя! И ведь родовит он не хуже моего: знатнейший род Ромодановских насчитывает двадцать три колена от Рюрика. Отец Фёдора Юрьевича – князь Юрий Иванович Ромодановский, был сперва стольником, а позднее вовсе получил боярство. С малых лет князь Фёдор, будучи сыном приближённого царя Алексея Михайловича, находился при дворе. Когда праздновалось рождение Петра Алексеевича, то в числе десяти дворян, приглашенных к родильному столу в Грановитой палате, князь Фёдор Юрьевич Ромодановский был показан первым. Да и насколько мне известно, в боярской книге уже в то время он записан как ближний стольник. А для понимающего человека это Знак! Такого добивается один из тысячи достойных. К тому же Петр Великий сразу выделил Фёдора Юрьевича. О чем ни разу не пожалел.

Да, породу видно сразу. И пусть говорят, что и среди простого люда не меньше достойных, благо примеры перед глазами, я этого не отрицаю, но против науки не попрешь. Даром, что ли, конезаводчики лучших жеребцов с первыми кобылицами скрещивают? У людей поди не много отличий, разве что кроме здорового тела еще и светлый ум нужен, ну а родовитость – это всего лишь приятный довесок, показатель, что эта кровь дает потомство, достойное для свершения достойных дел!

Кстати, чуть не забыл.

– Будем надеяться на то, что наши служивые все исполнят без самодеятельности и лишнего геройства.

– Своих я от подобного давненько отучил, еще с Преображенского приказа, – хмыкнул князь-кесарь и бровь слегка приподнял: мол, намек понятен?

– Ты за моих «волчат» не беспокойся, уж кто-кто, а они приказы выполняют дословно, лишнего, если с четкой постановкой задачи, себе не позволят. Да и фискалы не абы как отбирались. И между прочим частично из твоих подопечных. Али забыл, что с десяток-другой сам отправил к сопернику?

– Кха! – слегка поперхнулся Федор Юрьевич и удивленно воззрился на меня. – Откуда узнал, государь?

– Ну не дураки же служат, отбираю не только за верность, но и за ясный ум да толковое управление. Абы кого на важные места не ставлю. Ты уж это первым заметить должен, – князь кивнул, благо, что не единожды советовался с ним, и редко, когда он советовал сам кого поставить на ту или иную должность. Правда, нужно заметить, что данные-то предоставлялись мне безопасниками, сиречь самим Ромодановским, так что и выборку косвенную делал он же, но и «мои» личные «алмазы», найденные на просторах Руси-матушки, не заворачивал. Иной раз к себе пытался утащить сих толковых ребят, но тут уж от меня получал бой, да такой, что после него говорить больно было.

– Ладно, уел старика, но пошалил-то я не из вредности, а пользы для. Вон парочку фискалов отправили дороги класть. А с чьей помощью? Правильно – моей. Ребятушки думали, что власть получили, так слегка и нажиться могут, ан хрена лысого им да репу в задницу! У меня не забалуешь, ишь прохвосты чего удумали, у государя воровать, когда он их из грязи поднял! Нашлись тоже... Алексашки. Тьфу!

Вот тут я с князем согласен. Людская порода такая, не каждый может от искуса удержаться, порой некоторые не выдерживают.

– Коли обговорили, то дозволь начать. Уж слишком времечко подходящее, – хитро прищурился старый медведь, подмявший под себя всю Москву и близлежащие земли. Порой мне даже кажется, что при желании князь-кесарь татей может вывести одним днем, но видать, скучно тогда станет, вот и медлит, интереса не лишается.

– В этом вопросе я целиком полагаюсь на тебя, Фёдор Юрьевич.

– Хорошо.

– Прости, но если на этом все, то мне нужно вернуться к жене и детям, сегодня праздник, а не простой день.

Ромодановский с кряхтением поднялся.

– Дело важное, бесспорно, однако не следует забывать и о том, что порой тот, кто возвышен, может легко оказаться в немилости и лишиться всего, – тихо заметил старик.

– Ты это сейчас о чем? – слегка приподнимаю левую бровь.

– Да случилось недавно кое-что неприятное, разобраться по совести следует, да не абы кому, а лично тебе, государь. И решение правильное принять, а то ведь старые роды и осерчать могут, не на предвзятость – ее при царях всегда немало было, а на поругание традиций вековых. Чтоб холоп да руку на боярина поднял...

– Стоп! Можешь не продолжать, – нахмурился я, чувствуя, как потихоньку начинаю звереть.

Да и как тут не осерчаешь, когда один из вернейших трону людей заявляет такое! Знаю, к чему клонит, как не знать, уже не первый раз между прочим, вот только до этого и особых претензий не случалось, больше на словах. А теперь, значит, конфликт возник, и решить его нужно обязательно, в противном случае полыхнет, да в самый неподходящий момент. Уроки истории в этом плане прочищают мозги лучше самой забойной настойки.

Эх-х, Прошка, Прошка! Подставил ты меня, ой как подставил! И на тормозах сие не спустишь. Старикам показательная порка нужна, но ее не будет – чтоб Старший брат, да на витязя руку поднял или дал в обиду кому? Да хрен им промеж ягодиц и редиску следом!

И ведь проблема не в самом требовании, вовсе нет, оно-то пустяшное, проблема в том, кто его озвучил...

Князь-кесарь недаром в частном обиходе жил укладом старинного боярина, любил и почитал старые нравы и придерживался старинных обычаев; был гостеприимен, но требовал от всех к себе особого почтения. Да и дядькой по сути мне был, дальним. Если отвернусь от требования – не видать спокойствия в стране, мигом вскроется очередной нарыв, которого и быть не должно.

Это ведь только на словах все просто и действенно, а вот на практике такие подводные глыбы встречаются, что впору топиться идти. За сим...

– Ступай, Фёдор Юрьевич. Проблему эту я решу.

– Это замечательно, а то ведь порой случается так, что обиженные роды мстить начинают, кровь лить. А мне возле дома трупов не надо, и так после поимки своры Лешки Кривого на Слободе кровь никак не отмоют.

– Своеволие я научился пресекать куда быстрее, чем хотелось бы. Даром, что ли, гвардейцы всегда поблизости стоят?

Князь-кесарь на этот спич никак не ответил, зафиксировал на мне на пару секунд тяжелый взгляд карих глаз и спокойно вышел из кабинета, оставив меня размышлять о том, как черт побери, я оказался в таком неприглядном положении.

Хотя первый раз, что ли? Да и чую не последний, ой не последний...

1 марта 1716 года от Р. Х.

Пронизывающий весенний ветер гнал клочья тумана с берегов Темзы дальше в глубь острова, но мелкая изморось, постоянная подруга Туманного Альбиона, никуда не делась и портила и без того безрадостную погоду, а вместе с ней и настроение людей. Впрочем, человек скотинка привычная, особенно если ему довелось побывать в куда менее приятных условиях.

И хотя до вечера еще далеко, в особняке лорда Адмиралтейства Георга Бинга было мрачно и темно, не помогали даже многочисленные подсвечники с десятками тающих с невероятной скоростью восковых палок.

Однако для двух человек, сидящих у камина и медленно цедящих односолодовый виски, пугающая простого обывателя атмосфера казалась несущественна. Им – вершителям судеб тысяч соотечественников – подобные мелочи просто были недоступны. Недаром они принадлежат к цвету нации, ее белой кости, ведущей страну к процветанию и мировой гегемонии.

И если Бинг мог своим решением изменить судьбы десятков тысяч человек, просто подписав бумагу, то его гость – адмирал Джон Норрис – с удовольствием предавался воинским забавам. Вследствие чего немало в этом преуспел!

Старшим из них был лорд Бинг. Он задумчиво глядел на игру света в бокале, наконец ему это надоело, и он выпил оставшееся одним глотком.

– Георг хочет наказать зарвавшихся дикарей, этих московитов, еще недавно бултыхающихся на своих лодчонках на севере, а теперь вздумавших залезть в Балтику.

– Правильное решение, хоть в чем-то ганноверец думает тем, что в голове, а не ниже пояса, – адмирал имел обыкновение говорить напрямую то, что думает, правда только в кругу хороших знакомых и друзей, на светских раутах он, конечно, себя сдерживал, в противном случае ему бы никогда не удалось стать тем, кем он является сейчас.

– Его любовниц мы обсуждать не будем, – пресек дальнейшее ненужное отклонение в разговоре лорд Бинг, – а вот о том, кто готов возглавить поход, можно и поговорить.

И сделал многозначительную паузу. Пока еще адмирала на эту кампанию не выбрали, но со дня на день должны, причем немаловажную роль в этом выборе играет и сам лорд Бинг.

– Мне стоит волноваться? – спросил Норрис.

– Если правильно подать, то нет.

– Так в чем дело, старый друг?

– В том, что Георг хочет от адмирала не столько военных действий, сколько дипломатических ходов, флот здесь будет играть вторичную роль, как ни парадоксально это звучит.

– Глупость! Этот бездарь не мог бы придумать и куда большего идиотизма!! – адмирал разозлился не на шутку, но сделать ничего не мог – лишь сжал кулаки до синевы и тихо зарычал.

Наблюдая за метаморфозами Норриса, лорд впервые подумал о том, что, возможно, стоило сделать ставку на более покладистого командующего, благо Англия всегда славилась своим флотом и имела немало даровитых адмиралов. Но чуть погодя Георг Бинг все же понял, что выбрал исполнителя верно – все-таки с этими московитами-зверьми должен общаться такой же зверь, недаром этого адмирала боятся до колик даже собственные матросы.

– То, что с якобитами сотрудничали тайные посланцы московского царя, известный факт, но для всеобщей огласки он не годится – урон нашей чести, если сами такое допустили. Их отправят вместе с тобой, передашь в знак доброй воли, а заодно вручишь лично в руки царю или его посланнику письмо от нашего короля.

Удивительно, но если бы в зиму навигация не прекращалась, то ответ Георга мог быть намного воинственней, нежели теперь, ведь кроме того, что в Шотландии задержали потомка Брюса, так еще и впоследствии доказали его причастность в сговоре с некоторыми кланами! Чем не повод для войны или хотя бы разовой акции?

Но на удачу московитов – эскадра не могла пройти Эресунн, а по прошествии четырех месяцев король остыл, да и прощелыга посол Куракин не зря суетился, склонил некоторых пэров, да еще аудиенцию у короля имел. В общем накал страстей ослаб, правда стоит заметить, что в парламенте заседают далеко не глупцы, так что потери в случае войны с Россией лорды оценить успели, поэтому в итоге все ограничилось лишь присутствием и давлением. Ну не дурак же царь, чтобы воевать с Англией!

Размышляя, Бинг неторопливо вел беседу:

– Еще царь Петр не зря тратил время на портсмутских и лондонских верфях, – лицо лорда изобразило кривую усмешку. – Но прошло всего два десятка лет, этого недостаточно для постройки флота. Корабли не растут, как шампиньоны.

Норрис к этому времени уже успокоился, он вообще, как старый моряк, был хоть и вспыльчив, не лез за словом в карман, но отличался отходчивостью. Он задумчиво глядел на ало-пепельные мотыльки, трепетавшие под тлеющими углями. Дотянулся кочергой, пошебуршал и, отпив из бокала, взвешенно ответил:

– Когда-то в Амстердаме я встретил русского шкипера, помнится, капитаны отзывались о нем как о первоклассном моряке.

– Ну и что же? – Бинг удивленно поднял брови.

– Его встретил двадцать лет назад, а потом увидел в Копенгагене два года тому назад, и он уже был капитаном очень неплохого корабля. Видимо, московиты готовились исподволь, но споро. Я хоть и уверен в наших парнях, их выучке и мощи орудий, но ждать легкой победы в случае войны не советую.

– Это весьма интересно. Раньше никак нельзя было об этом сказать? – нахмурился лорд.

– Все размышления есть в моей записке к Адмиралтейству, – пожал плечами Норрис.

– Да-да, вы, мой друг, немало писали о том, что нынешний царь умеет находить умных помощников, да и сам обладает изрядным умом. К тому же не забыли упомянуть, что Московия загадочная страна. Этой писанины достаточно и от пройдохи Джеффериса, что строчит одно донесение за другим лорду Стенгопу, – лорд Адмиралтейства Бинг нетерпеливо качнул рукой, мол, все это пройденный этап.

За окнами между тем опустились сумерки. Большой зал еще сильней погрузился в полумрак. Неслышно вошел лакей и подложил пару поленьев в камин. По стенам, завешанным старинными гобеленами, заплясали багровые блики. Бинг наконец перешел к официальной части беседы:

– Однако, как я понимаю, ты согласен возглавить эскадру?

– Конечно, – без тени сомнения ответил Норрис. Несмотря на седину и многие лета, сила духа в старом моряке была такая, что молодые могли бы позавидовать.

– Георг Первый недоволен сложившейся ситуацией на Балтике. Русские набрали слишком большую силу после победы над Швецией, а разбив коалицию прошлым летом, перешли в наступление еще и на море. Высадили несколько десантов на датских землях и позволили себе оккупировать Мекленбург и Данциг, причем последний, по заверениям Джеффериса, собираются передать Пруссии! Если это случится, а Россия и дальше будет безнаказанно грабить Данию – наше влияние на немецкие княжества сильно ослабнет. Этого допустить никак нельзя, их следует отвадить от датских берегов, а еще лучше запереть в собственных портах, но используя силу, только если остальные рычаги давления не помогут.

– И когда отходим?

– Через месяц, в твоем распоряжении будет эскадра, усиленная «Багамой» и «Марией». Думаю, этого вполне достаточно.

– Ха-ха! Куда уж больше, для московитов хватит! – рассмеялся Норрис, но внезапно замолчал. – Мне следует знать что-то еще?

Лорд Бинг кивнул.

– Этот лис Джефферис прислал нам флаг московитов, тот, под которым они ходят.

– И?..

– Сэр, вы же понимаете, здесь пахнет пиратскими делишками, – улыбнулся лорд Бинг.

Норрис добродушно фыркнул и как бы между делом заметил:

– Этой каналье больше подошла бы роль шхипмана у Дрейка, чем посольские дела в Москве.

– Однако король, хе-хе... от подобного шага отказался, что, впрочем, не мешает величайшему флоту в мире использовать это прикрытие против тех же голландцев, шведов и французов, но только если следов после себя не оставят. Пусть Балтика станет закрытой для всех негоциаций. Признаюсь – вам, Норрис, предстоит ответственная и непростая миссия. Главное – удержать русских от захвата датских территорий, а уж про всякие карликовые герцогства поскольку-постольку. Наши корабли не должны пострадать ни в коем случае!

Англичане в этот момент еще не знали о том, что датские послы уже прибыли в Москву для заключения мира, ибо не было у потомков викингов сил бороться с русскими, особенно когда несколько успешных десантов вычистили до последней крошки семь городов и без счета деревень...

7 апреля 1716 года от Р. Х.

Трансильвания. Река Олт

Князь Шереметев, он же фельдмаршал молодой Российской империи, с ленивым интересом взирал на противоположный берег небольшой, по меркам Руси, реки Олт, хотя в этом месте ее ширина и составляла цельную версту, или, говоря новорусским исчислением – километра полтора. Вот только все равно должного восторга не вызывала. Еще года три назад Борис Петрович удивлялся чудачеству молодого государя, а теперь вот понимать начал его задумки, постепенно реализуемые в государстве. Много чудных дел сотворил продолжатель дела Петрова, достойный сын великого отца.

Он сумел сделать то, о чем многие цари только мечтали: на Запад вышел, Юг обезопасил, да на Восток не один торговый поезд отправил. Ну а чтобы грязные европейцы не шибко носы свои задирали да людей русских обижали, порой и воевать нужно, славу русскому оружию добывать.

«Хотя уже семнадцатый год идет, как воюем. Так и мирных дел не увидим, станем аки татарва злобная, налетим, пограбим и убежим», – усмехнулся про себя фельдмаршал. Уж кому как не ему понимать истинные причины войн и всех движений власть имущих. Даром что верный ставленник государя!

Вообще переход границы был спонтанным решением фельдмаршала, потому как государь с Генштабом атаковать на этом направлении не собирались – тут бы новоявленные земли удержать да верных людишек поставить на места. Но Шереметев на то и являлся действующим фельдмаршалом, чтоб принимать ответственные решения, минуя указ императора. Правда если только готов был обосновать свой ход на пользу Отечеству, ведь Алексей, что бы там про него не говорили, никогда не наказывал за правильную инициативу, особенно если она проявлена вовремя и к месту.

Именно поэтому Вторая Южная армия, в составе двенадцати пехотных полков, трех драгунских и пяти тысяч вспомогательных войск, при поддержке тридцати двадцатичетырехфунтовых орудий, заняла удобную позицию для захвата ослабленных земель Священной Римской империи. Одновременно с этим Первая Южная наоборот усиленно готовилась к обороне в случае атаки со стороны австрийцев. На османов же никто особо не глядел – у них сейчас дела куда интереснее творятся, даром что не на Вену зарятся.

Хотя, по мнению самого Бориса, у многочисленного, но бестолкового войска великого султана шансов выстоять против вышколенных бело-черных мундиров нет. И плевать на то, что в прошлом году австрийцы понесли потери, сунувшись в Россию, главный костяк они сохранили, а уж под командованием Евгения Савойского смогут не только выгнать османов из страны, но и наверняка прибрать провинцию-другую, как это было почти два десятка лет назад. Если, конечно, Россия не вмешается, потому как право имеет, да еще какое!

Войну ведь развязала не она, за сим решения, принятые против врага, могут быть самые жесткие. Недаром, по слухам из Генштаба, Датское королевство, несмотря на удаленность, вроде бы защищенность своих портов, испытало на себе мощь русского оружия, а уж о поляках и говорить не следует – их окончательно не раздавили только в силу того, что государь запретил, ограничившись лишь контрибуцией да малыми землями в виде отступного.

А весна, меж тем давно вступившая в свои права в этих землях, решила чуток охладить пыл обеих сторон, послав сильный ливень. Вот только надолго его не хватило, и уже через пару часов он сменился моросящим дождиком.

Все время, пока природа бушевала, фельдмаршал провел в штабе, среди офицеров. Молодые, где-то даже борзые капитаны, майоры и полковники спорили до хрипоты над планом атаки противника на противоположном берегу. И плевать, что его там оказалось больше, чем докладывала разведка, главное – упредить и ударить, да так, чтоб вражья кровушка по всей округе разлетелась, а там уж раздолье для калмыков и казаков настанет – трансильванские земли дивно хороши, если в горы не лезть. Даром, что ли, в этих краях сказы о кровавых баталиях Влада Цепеша против османов с пятнадцатого века гуляют. Что ни говори, но о простых сражениях так долго не помнят...

Стоило Шереметеву ненадолго выйти из палатки, как в ней мигом разгорелся спор, закономерным итогом которого могла стать потасовка.

– Тебе, Юрко, только землю месить да штыком солому колоть! – разорялся матерый служивый с капитанскими погонами и отменными пышными усами, которым и барон Мюнхгаузен позавидовал бы.

– А тебе, Густав, только в лесах от крестьян отбиваться, а то вилами пузо проткнут – дышать сразу легче станет! – не остался в долгу его оппонент – тоже капитан, но много моложе, с чубом на лысой голове.

– Прекратить!! Вы офицеры, али где? Совсем страх потеряли, в штабе ор поднимать? В холодную на исправление захотелось, так я вам это мигом устрою, враз забудете о том, как на боевого товарища орать! – назревающий конфликт прервал начальник штаба Второй Южной армии генерал-лейтенант Вартанов.

И хоть он был из генералов-«новоделов», кои появились при нынешнем государе, характер у него был не сахарный. Даром, что в бытность полковником не одну сотню отмороженных воинов воспитал, да не абы как, а на совесть, что и перед Отечеством не стыдно. Они ведь после его учебного полка, что под Коломной расположился, по всей России-матушке разошлись, правда только до того момента, пока не прошла реформа формирования полков по областям. Однако славу отличного организатора и управленца Ефим Петрович Вартанов заработал, а исполнив в верном ключе с десяток поручений Генштаба, получил сначала генерал-майора, а затем и генерал-лейтенанта, аккурат перед отправкой на юг, в штаб фельдмаршала.

Стоит ли говорить о том, что к дисциплине сей несомненно отличный офицер подходил прагматично. Нет, тираном он не был, но и позволять подчиненным устраивать балаган не собирался. В целом неплохой такой «отец-командир» со своими тараканами в голове, но достойный человек и начальник.

Шереметев и сам неплохо изучил своего начальника штаба. И более того, генерал-лейтенант сумел понравиться, а этого сумели добиться не так много людей, как могло показаться. Фельдмаршал уверился в Вартанове настолько, что, давая ему поручение, мог спокойно заниматься своими делами, не думая о том, что их саботируют или банально забудут. Хотя столь вопиющие нарушения в армии и флоте с каждым годом встречаются все реже и реже – полевой трибунал не единожды расстреливал зарвавшихся уродов, забывших, кому они служат.

У самого фельдмаршала последний подобный случай вовсе был три года назад, причем отличился один из штабных – князь Хоранский, из южной породы. Он отчего-то думал, что может позволить себе богатеть за счет служивых, обирая и без того обделенных воинов. Причем делал это столь незаметно, что считай два года злодей проворачивал махинации, но какой бы дорожка длинной не была – конец у нее всегда один: срыв погон, позорная порка и встреча с однорукой девой.

Да, расстрел в нынешнюю пору – привилегированная казнь! Ее только отличившимся назначают, если немало заслуг имелось, остальным же расхитителям, мародерщикам, дезертирам и прочим отбросам полагалась лишь виселица, перед которой с ними разговаривали каты Службы безопасности, до сих пор именуемой в народе по-простому, почти любя – Берлогой.

– План должен быть уже готов, а вы распетушились тут, будто курицу увидели! Его превосходительство ждет от вас, господа офицеры, плодотворной работы, а не ора! Чтоб через десять минут у меня на столе уже лежал законченный план. Не справитесь – поставлю следить обоих за золотарями!!

«Однако!» – одобрительно хмыкнул фельдмаршал, встрепенувшись от дум, судя по всему заставший уже окончание без сомнения заворачивающей речи генерал-лейтенанта.

Вдруг на вышке послышался крик, а через несколько секунд раздался тревожный сигнал трубача, к которому мгновение спустя присоединилась частая барабанная дробь, собирающая воинов, будто магнит железные опилки.

Шереметев без спешки вышел из-за стола, не забыв прихватить с собой подзорную трубу, и направился на самую высокую точку на холме, находящуюся в сотне шагов от его шатра.

– Господин фельдмаршал, дозвольте доложить!

Перед Шереметевым, отошедшим от входа на десяток метров, замер мокрый командир отдельного батальона разведки – полковник Миронов.

– Докладывай.

– В трех часах хода, с юга на нас движется противник числом не меньше тридцати тысяч штыков!

– Чушь, у австрийцев нет таких сил.

– Это не они, – нахмурился полковник.

– Кто тогда?

– Войско местного князя.

– Это сброд, на них хватит двух полков при пяти пушках, – презрительно сплюнул фельдмаршал и отвернулся. И незаметно для остальных выдохнул сквозь сжатые зубы воздух – пронесло. Ведь будь на их месте бело-черные мундиры – и тогда пришлось бы отступать, тем самым признавая принятое на себя решение провальным. Государю с Генштабом в этом случае появится повод задуматься, так ли необходимо давать свободу воли фельдмаршалу...

Шереметев еще не знал о том, что в рядах разношерстного войска правителя Трансильвании, принявшего вассалитет, находятся не только ополченцы да кое-как обученная городская стража, но и порядка десяти тысяч профессиональных солдат: ренегатов, наемников и авантюристов, решивших заработать немного монет на безбедную старость.

Да и откуда ему знать о том, что император Священной Римской империи, следуя наставлениям своего гениального главнокомандующего, собрал вокруг юго-восточных владений весь сброд Восточной и Центральной Европы, слетевшийся на сладостный звон желтого металла быстрее, чем пчелы на мед?

9 апреля 1716 года от Р. Х.

Трансильвания. Река Олт

Граф Александр фон Ларенц, родом из предместий Пириней, взирал на строящиеся шеренги в зеленых мундирах с плохо скрываемым торжеством. Ведь как не крути, а русских варваров они переиграли, да так, что осталось лишь чуток надавить и они обязательно сдадутся.

Под рукой у родовитого офицера был полк лучших кавалеристов мира! Его гордость и слава, лично отобранные бравые солдаты – кровь с молоком, статные и сильные, единственные бронированные конники в Европе, ну, не считая этих клятых идальго!

Немало сил и средств вложил в свой полк фон Ларенц, даже часть земель заложил, но считал, что все это окупится. И не зря, между прочим. В семи боях и сражениях его конники превосходно себя проявили, разогнав сипах османов по холмам и долам всего лишь первым ударом. Хотя стоит отметить, что облаченные в кирасы могучие кавалеристы тем и страшны, что их натиск и ярость направлены на прорыв рядов противника, и если его удастся остановить, то в толпе кирасиры становятся легкой добычей для юркой пехоты, особенно если последняя вооружена пиками, протазанами или на худой конец обычными вилами. Вот только не было еще такого ни разу! Даром, что ли, кроме огромных палашей, срубающих любого врага одним ударом, у каждого кирасира имелось по два двухзарядных пистоля?! Да не абы каких, а удлиненных, считай, треть от мушкета, выстрели с полсотни шагов, и если свинцовый шарик попадет, то никакая броня не спасет. Проверено!

– Господин полковник, вам приказано выдвигаться следом за полком Крайца!

Граф настолько ушел в себя, что не заметил, как возле него оказался гонец от командующего, да не один, а с парой ординарцев – крепких парней, такие и пятерых противников свободно сдержат, пока важное послание будет скакать к своему адресату.

– А больше уважаемый генерал ничего не хотел передать? – спросил фон Ларенц, сплевывая на землю, аккурат под ноги гонцу.

Но тот, видимо, был тертым калачом и даже виду не подал на то, что оскорблен. Привык к тому, что имперская знать вела себя подобным образом с большинством нижестоящих служивых.

– Единственное, просил не лезть вперед, дабы не испортить диспозицию всего крыла.

– Ха! Да этот ублюдок еще смеет мне указывать, как воевать? Сучий потрох! Пусть катится обратно под подол своей мамаши, а не играет в войну!! – взъярился полковник, но саботировать приказ конечно же не стал – за подобное и под трибунал попасть не долго, особенно во время войны.

А вот поругать командующего, который к тому же младше на пяток лет – дело святое, тем более генерал-лейтенант Таль, якобы потомок истинных государей Трансильвании, ничем примечательным на воинской ниве не примечателен. Да и чин ему присвоил император только в силу того, что его отец активно помогал Священной Римской империи в последней войне с османами. И вроде даже немало покрошил врагов собственной рукой, но фон Ларенцу, конечно, было на это плевать – у него голова работала только в одном направлении: как бы занять место потеплее, вольготнее, сытнее. В общем, нормальные желания европейского аристократа.

Однако как бы там ни было, полк кирасиров через десять минут построился в походную колонну и направился прямиком на указанную диспозицию. Пусть эта так называемая армия и была собрана в большинстве из вчерашних крестьян, но это все же армия и какая-никакая дисциплина имеется. А имперцы знают о ней как никто другой!

– Господин, впереди идет бой!

– Какой к чертям бой? Здесь никого кроме вшивых собак Крайца нет, – раздраженно спросил у появившегося перед ним капитана авангарда полковник.

– Так он и участвует, против него бьются кочевники, те, что у османов...

– Их же изгнали русские, когда забрали те земли на побережье?! – неприятно удивился фон Ларенц.

Капитан в слегка припорошенной пылью форме пожал плечами. Думать о таких материях ему в принципе пока не полагалось – его задача вовремя узнать важные сведения, а затем правильно донести их до командования, а вот, когда у него под рукой будет хотя бы батальон или на худой конец несколько эскадронов, вот тогда и о глобальных вопросах можно будет задуматься.

– Хотя плевать – от нашего удара эти немытые скотоводы разбегутся быстрее, чем мы сделаем первый залп, – оскалился полковник. – Герард, готовь людей, пора показать, кто тут хозяин!

Фон Ларенц повернулся к своему заму – барону Дральгу, человеку опытному и даже по-своему выдающемуся: все атаки, возлагаемые на майора, вносили ошеломление и страх в ряды противника. Ни разу Герард не показывал в бою свою спину, хотя и не всегда сражения заканчивались успехом его стороны.

– А как же приказ не соваться? – уточнил барон.

– Ха! Неужели не видишь – наш собрат в беде? Я не могу оставить его одного в такой момент, ха-ха, – расхохотался полковник и тут же дал шенкелей своему вороному коню испанской масти, привезенному с собой из последнего похода против заносчивых идальго.

– Тоже верно.

– Тогда бери своих и обходи справа, там дорога, конечно, плохонькая, но проберетесь, а я остальных поведу по левому краю.

Александру фон Ларенцу даже не пришлось отправлять гонцов за командирами – все они сейчас были рядом и слышали все сами, поэтому уже через пару минут треть кирасиров ушла вместе с майором Дральгу, остальные же продолжили двигаться вперед. И уже через некоторое время слышали не только далекие раскаты богов войны, но и стрекот мушкетов, да ор разгоряченных боем солдат.

9 апреля 1716 года от Р. Х.

Трансильвания. Река Олт

– Бей, братцы! Руби смелей!

Вжик! Хрясь. Громкое падение раненой лошади и предсмертный хрип всадника. Новая сшибка: отвод тяжелого палаша противника и быстрая контратака, косым ударом в корпус, рвется мундир, и тут же из рассеченного брюха врага на землю валится сизый окровавленный клубок, а в небо улетает крик, полный боли и ненависти.

Но есаула Василя Маньяка это не касается – его полностью захватил кураж боя и глупости о пощаде или милосердии его не посещают: во время боя думать о стороннем опасно! Хотя...

– Эй, Мишка, прими со своими вон тех молодцев!

Василь приметил эскадрон, заходящий во фланг их отряду, и тут же послал сотню им наперерез, благо сотник Михаил Засуля под боком, едва ли не в десяти шагах супостата режет.

– Эге-гей, хлопцы, айда новым ворогам гостинцев отсыплем!

И его сотня разгоряченных безбашенных казаков с лихим посвистом, пугающим даже строевых коней, резко изменила направление боя и помчалась влево, вновь образовавшуюся пустоту заполнили казачки центра, благо, что заботиться о правом фланге не стоит – там калмыки сыплют таким потоком стрел, что бело-черные умылись кровью пуще, чем от июльского ливня.

А бой с каждой минутой не только не утихал, а разгорался все сильнее, будто пролитая кровь подхлестывала людей, заставляла безумствовать, совершать геройские поступки и лить горячую жидкость активнее.

Хей! Получай! Пошла потеха.

Сабля Василя Маньяка ласточкой порхала возле врагов, оставляя алые полосы на телах, отделяя руки и головы. Есаул недаром держал у себя в отряде самых безбашенных головорезов, могущих двое суток биться, а потом еще столько же спускать пары в захваченной деревне или городе.

Да... казачки даром что буйный народец, так еще и вольный, ценящий доблесть и силу порой больше сладостного звона злата. И удержать в кулаке даже десяток таких – уже немалая задача, а когда их с полтыщи, то и вовсе, казалось бы, непосильная задача, но Василь справлялся, где сам рукой приложит, где сотники с хорунжими нагайкой отходят – самых непослушных. Как бы там ни было, но своих молодцев Маньяк держал крепко, чем и славился не только среди остального казачества, но и был на хорошем счету у самого фельдмаршала Шереметева, приметившего довольно молодого командира еще с Южной войны.

Но вот прошли полчаса жаркой сечи, линия боя постепенно выровнялась и стало понятно, что дальше биться – свою кровушку попусту лить. Клятым бело-черным подошло подкрепление, да не абы кто, а считай царевы гвардейцы: в кирасах, с пистолями и на огромных рысаках, готовых одним только корпусом давить низких неприхотливых лошадок казаков.

Все чаще падали казачки от ударов палашей, все больше пуль находило сладостную плоть и куда меньше валилось от стрел всадников...

Маньяк видел, что еще чуток и калмыки дрогнут, и тогда им придется совсем туго, нужно было отступать, но сделать это следует хитро, чтоб враг в засаду угодил. Которой пока не было. А поэтому...

– Минька, скачи к полковнику Карелину, его ребятки аккурат на холме стоят, пусть готовятся – мы на них свежатинку выведем!

Молодой казачок, считай армейский ординарец, приказ понял верно и мигом бросился в тыл, по дороге через чахлую рощицу, к своим.

Есаул же постепенно собирал вокруг себя весь отряд и готовился отойти, но перед этим ему следовало сдюжить не самые приятные минуты боя.

Прямиком на них несся клином эскадрон вражеских кирасиров.

– Айда, братцы, покажем клятым, как бьются настоящие мужики! – гаркнул Василь и первым бросился навстречу противнику...

Вот только как бы не были яры казачки, устоять против бронированных кирасиров им было не судьба. Да что там... едва ли один из пяти ударов достигал цели, и то не смертельный, а скорее дразнящий, будоражащий кровь.

Ах, как бился Маньяк! Его верная сабля порхала ласточкой вокруг врагов, жаля и коля. Вжик! Алая полоса на бедре, шмяк – скользящий блок и тут же контратака в левый бицепс. Хоть и защищен враг, но есть места, которые свободны, такие что будь они на земле пешими, эти увальни валились бы как снопы под серпом молоденькой мастерицы. Но они на конях – на скаку, в жуткой давке и меньшим числом.

Но Василь не отчаивался, верил в своих бойцов, как верил в самого себя. Знал, что не покажут они спину, не дадут врагу пройти...

– Назад, бежим! – неожиданно закричал кто-то.

Маньяку показалось, что ослышался, но нет крик повторился, и он узнал в нем своего бойца Сашко Белого, из Куриц, что на Львовской земле, считай в самой Польше. Этот молодчик в свое время бежал от господ-шляхтичей, а теперь видать решил просто бежать.

«Вот сука!» – скрипнул зубами есаул, отбивая очередной удар прыткого кирасира.

Неожиданно оказалось, что весь его отряд медленно начали теснить, да так, что каждую минуту под копыта падали все больше казаков, а не кирасиров. Размен шел один к трем, это Василь отметил мимоходом – в постоянных боях командиры учатся многому, правда, если они настоящие бойцы, а не купившие чин лоботрясы.

Теперь уже, дабы не сгинуть по-глупому, есаул решил ослабить натиск, который и без того почти полностью угас будто свеча под морозной вьюгой. Вот только следовало организовать все так, как задумывал, и вывести врага на фузилеров.

– Отходим, братцы! – крикнул он.

Вжик! Сабля крутанулась в руке и напоследок сверкнула в лучах, задела шею врага и упала на землю. Вместе с кистью. Маньяк взревел и налитыми кровью глазами увидел перед собой командира кирасиров на огромном вороном жеребце. Палаш того весь изгваздан в крови, волосах и кусочках плоти с дроблеными костьми.

На лице его застыла полубезумная улыбка мясника, готового рвать любого зубами. Гортанно зарычав, он вскинул клинок чуть выше головы.

Свист...

Василь уклоняться не стал – нечем, да и сил нет, они стремительно исчезали вместе с потоком крови, льющейся из обрубка.

Да и кланяться врагу – чести ублюдкам много. Так что свою смерть русский воин встретил с широко открытыми глазами с усталой, но довольной улыбкой. Сегодня он сделал все что мог!

Хрясь!

Палаш ударил по косой: пройдя от левой ключицы до правой стороны грудины, едва не развалил Маньяка пополам.

– Есаула убили! Отомстим! – закричали оставшиеся казаки, но не все.

– Бежим, назад, скорее! – истерично возопил Сашко Белый, тряся своим грузным телом и пуская слюни сквозь кривые гнилые зубы.

– Ах ты тварь, своих бросить решил, падаль львовская! – рядом с паникером оказался Иван Озерко – парень внушительных габаритов. Кулак упал сверху вниз, вминая макушку ублюдка. Хрустнули позвонки, и пускающий слюни идиот сверзился с коня.

Прожил он не сильно дольше есаула – первый же жеребец кирасиров кованым копытом раздробил череп неудачника одним ударом, даже не заметив этой гнили.

На короткий период ярость застила глаза казачкам, они вновь ринулись на врага, но помогло это ненадолго. Да и командование отрядом перешло к Михаилу Засуле. Он понял, чего хотел есаул, и, стараясь не вызвать подозрений у врага, отводил казаков к скрытым позициям фузилеров. И молился, чтобы все получилось, а потери не стали напрасными...

10 апреля 1716 года от Р. Х.

Трансильвания. Река Олт

Как фельдмаршал ни пытался придумать оправдание своему просчету, но ничего разумного так и не нашел. А ведь сколько идей едва ли не под лупой разглядывал! Но все они при детальном разборе рассыпались в труху, и самое паршивое, что Борис Петрович хотел как лучше. В конце концов не первый раз он нарушает предписание Генштаба. Отличие лишь в том, что до этого все его выверты заканчивались успехом, а то и ошеломительными победами: один бой под Варной чего стоил, но вот теперь Удача лишь проказливо поманила, да и упорхнула словно бабочка.

Шереметев оплошал.

Да не абы как, а едва успел собрать войска в один кулак. В противном случае от его армии остались бы отдельные полки, увязшие в боях с многочисленным противником. Опытнейшего фельдмаршала перехитрили, или он сам себя подставил – взыграла гордость и результат плачевен.

Одна надежда на помощь своих. Благо успел десяток вестовых отправить, один да доберется, передаст депешу кому следует. Ну а если нет... что ж, придется давать бой и молить господа о том, чтобы от армии осталось хоть что-то. Про артиллерию и говорить нечего – ее придется подорвать, ибо сдавать врагу орудия нельзя никоим образом, за подобное трибунал, а то и сразу расстрел. Устав ведь не просто так написан.

Ну а пока окруженная Вторая Южная армия готовила позиции к обороне: рыла траншеи, ставила деревянные ежи, окапывала полевые кухни, укрепляла медблок. И постоянно ждала атаки австрийцев.

Вот только враг почему-то медлил...

Глава 8

12 апреля 1716 года от Р. Х.

Воронеж

Солнце ярко светило с самого утра, на небе замерли росчерки перистых облаков. Этот день без сомнений можно назвать одним из самых приятных из тех, что выпали в этом году. Конечно, позже будут и теплей, ярче, свежей, но почему-то этот, первый, кажется самым желанным.

Вон и странная делегация с огромным караваном вызывает непомерное удивление у жителей быстро растущего города. Хотя уж к купцам здесь привыкли настолько, что едва ли не пятая часть жителей так или иначе связана с торговлей!

Сулим аль-Фарух, возглавлявший пестрый караван, был очень молод для своей должности посла, ему совсем недавно исполнилось тридцать четыре года, но зато за плечами у него кроме богатого рода было немало побед именно на дипломатическом поприще. Чего только стоит привлечение в лоно Дивана трех эмиров почти отколовшихся дальних земель! А ведь случись это и тогда египетский шах смог бы не только удерживать свои позиции, но и перейти в наступление. Зато теперь ему придется несладко, особенно когда отряды аравийцев и пустынных кочевников начнут разорять его оазисы и оросят все побережье Нила кровью предателей!

Странно получилось то, что, проехав едва ли не половину намеченного пути, глава миссии толком не смотрел на остающиеся за спиной русские города. А теперь вот внезапно прозрел. И Воронеж стал для него первым городом, который по-настоящему увидел Сулим.

Многое ожидал увидеть посланник Дивана, по большей части дремучего и непонятного, вот только реальность сокрушила все фантазии аль-Фаруха. В бытность свою помощником у вали Ибрагим-паши он посетил немало городов, не только полюбовался на величественные храмы Иерусалима, но и побывал в египетских землях, да наблюдал крепкие стены Мореи.

Правда вонь, грязь и дикая бедность городов Порты оставили неприятный осадок в душе Сулима. А уж душные улочки, по которым текут людские реки, не столько солидные и важные представители империи, сколько попрошайки, нищие и калеки-солдаты, вовсе погружают в отвратный мир безудержной меланхолии.

Здесь же, в Воронеже, аль-Фарух поразился иному виду!

Ведь сначала он принял его за некое предместье – все ждал, когда же увидит стены. Но не дождался и только спросив у проводника понял, что многие города на Руси в последнее десятилетие лишаются, казалось бы, столь необходимого защитного сооружения. Понять причину столь дикого решения Сулим не мог, хотя искренне пытался. Да и стены в большинстве своем не просто разваливаются, а трансформируются в дома, цеха и целые дворы! Ведь хоть и нарастают кирпичные производства по всей Руси, но удовлетворить строительный бум они еще долгое время не смогут, так что бесплатный материал для простого люда всегда в цене, ну если исключить труд на разбор участка стены и ее перевозку до нужной точки строительства.

Именно поэтому новые улицы города заметно отличаются от старых – широкие, прямые, со сточными каналами по краям и обязательными молодыми деревьями, высаженными в строгом порядке. Сейчас новостройки раскинулись вдоль реки Воронеж и уже вот-вот достигнут Дона!

Впрочем, аль-Фарух хоть и поразился необычной застройке, но удивился больше другому моменту – в городе на улицах не было толп попрошаек, шлюх и калек. Нет, встречались, конечно, замызганные люди, похожие на обитателей городского дна, но после пары вопросов выяснялось, что это работники самого города – уборщики и ремонтники.

Ну а все те, кто должен был бы домогаться до состоятельных жителей, не исчезли в тюрьмах или на рудниках, о них просто заботились, не бросали на произвол судьбы. К примеру, все дети-сироты, по словам проводника, отправлялись в школы-приюты при монастырях или оказывались в одной из имперских школ, если были готовы посвятить себя всего во славу Отечеству. При этом попасть в последние могли не только юноши, но и девушки, ведь кроме защитников нужны и те, кто сможет их обиходить. К тому же у всех сирот узнавали причины появления на улице, и если дело не в беде, постигшей семью, то туда отправляли безопасников, разбираться на месте.

Не забыл властитель России и об увечных воинах. Первым делом каждому из них ищут занятие по возможностям, заставляют думать о будущем, окружают заботой и обязанностями. Помогают человеку чувствовать себя нужным и полезным. И уж после того, как он срастется со структурой, отпускают на вольные хлеба, понимая, что не все люди нуждаются в тесной клетушке ограничений.

И чем больше аль-Фарух узнавал, тем сильнее поражался северному соседу.

– Послушай, уважаемый Еремей, а как же так получается, что все довольны, все настолько хорошо живут? – поинтересовался Сулим у проводника, когда они спустились в трапезную и ждали снедь для обеда.

Так получилось, что караван османов сопровождал бывалый казак. Впрочем, система «прохода» для важных гостей только отрабатывалась в России и функционировала всего чуть больше года, но зарекомендовала себя с лучшей стороны. Ведь царевы гостиные дворы только для вестовых хороши: накормят, отдохнуть дадут, да еще и лошадь сменную в случае нужды выделят, благо что за этим следят не хуже, чем за собственной скотинкой. А вот когда требуется провести гостей заморских, нужно применять новый подход – тут тебе и дорогу лучшую вызнать надо, и грамотки нужные иметь, чтобы досмотрщики излишнюю ретивость не проявляли. Ведь как порой бывает – задержишься на день, а то и два в одном месте и товар пропал, или весть устарела. Так что проводники появились преимущественно на восточном и южном направлениях Руси. Вон с Китая да Персии товар везут, даже один караван с Великого Могола был.

Нужно ли говорить о том, что на должность проводников отбирали самых надежных, опытных и смекалистых? Тут ведь ошибок допустить нельзя – отмыться от позора не получится. Да и особо важных гостей кроме проводника с десяток воев сопровождает: хоть и уменьшилось татей на землях русских, но вот попадаются еще горячие головы, судьбинушку свою желающие испытать али удаль молодецкую показать.

Как бы там ни было, но головы у всех проводников светлые, на благо Отечества работающие, ну и себе немалый прибыток приносящие – считай под сотню полновесных рубликов в год имеют. Не каждый купчина на такое рассчитывать может!

– Прости, уважаемый Сулим, не мог бы ты повторить вопрос – урчащий живот напрочь все перебил, – с виноватой улыбкой спросил Еремей Игнатьев.

Аль-Фарух понимающе кивнул – у самого того и гляди живот к спине прилипнет, а запахи витают такие, что и на дубовый стол набросишься – лишь бы чего-нибудь нутро попотчевать. Вопрос был повторен.

– Не бывает так, чтобы все довольны были. Всегда кто-нибудь обижен, людская натура паскудная, червоточинка у каждого есть, только одни ее истребляют, выжигают делами богоугодными, а вторые потворствуют, грех свой разжигают, аки искру в стоге лежалом. Те же, кто готов трудиться думают о будущем, о детях и возможностях. Кем желаешь стать – тем и станешь, коли голова светлая да руки к работе пригодные.

Скрипнула дверь, что на кухню ведет, из нее вышла молоденькая девица с подносом, на котором исходили паром три глиняные миски, за ней вышла женщина постарше с таким же подносом.

Так как в караване было две дюжины людей, то накормить их не так-то просто, тем более что оголодали они знатно. Правда аль-Фаруха это не касалось: он, его помощник Ахмет Гирей и Еремей, всегда вкушали пищу первыми. Вот и сейчас подавальщицы сначала выставили угощенье им, а затем начали разносить остальным.

– Это все понятно, шакалья натура людей всем известна, даже светозарный Мохаммед это признавал, хотя и призывал прощать тех, кто делает зло ближнему своему.

– Не ошибся ли ты со словами пророка, к этому Христос призывал, – хмыкнул Еремей, хоть и ярый христианин, но уж главное в родной вере знавший с младых лет.

На эти слова Сулим понимающе улыбнулся, а вот Ахмет наоборот нахмурился – не первый раз эта тема поднимается в разговоре с гяуром. Истинный правоверный бесился от этого, но следовал приказам начальства – терпел.

– Спорить не буду, однако интересно мне, как благородные мужи живут здесь. Слыхивал, будто много вольности иноземцам ваш властитель дозволяет?

– Давно это было, да и не при нынешнем государе, – нехотя ответил Еремей, а затем шумно хлебнул наваристой похлебки.

Не отстали от него и собеседники, все же как ты не разглагольствуй, но организм услади сытной и здоровой пищей, тогда и в голове и сердце покой появится.

– Ну а сейчас стало быть все иначе? – не унимался Сулим, спрашивая проводника в ожидании следующего блюда.

Игнатьев мученически вздохнул и приготовился рассказывать более обстоятельно, привык за то время, что ведет османов, к тому, что их главный парень дотошный, много знающий и просто невообразимо много спрашивающий.

– Как и во всех странах у нас есть потомственные дворяне, их дети, кои и они в дворянском достоинстве рождаются, вот только самыми низовыми – детьми дворянскими. Ну ежели докажут сметливость и живость своей крови, то на четырнадцать лет имеют право получить подтверждение статуса родителей, правда вместе с признанием каждый из новых дворян обязуется поступить на службу Отечеству сроком не менее пятнадцати лет для военной и двадцати пяти для статской.

– Так то благородная кровь – ей сам Аллах благоволит, – понимающе кивнул Сулим, но на это Еремей лишь махнул рукой.

– И простой человек может дворянином стать – шанс есть у каждого, коли желание великое имеешь. Нужно стараться и учиться, путь для себя выбрать: воевать за Русь-матушку на поле брани али растить ее мощь в статских делах. Каждому дается шанс, правда не каждый его использует. Хотя военный путь более короткий, хотя и куда опаснее статского. Но это правильно – жизнь за Отчизну каждый день на войне отдать можешь, а вот на статской разве что от татей или завистников, но тут уж как человек себя покажет, да и государь людишек своих бережет – пакость из городов давно на дороги отправил. Вон на выезде из Воронежа уже почитай с полсотни верст Царевой Дороги лежит камень к камню, ни зима, ни осень с весной ей вреда не несут, хотя труда великого требует, без государева пригляда подобное точно не свершить.

– Уважаемый Еремей, судя по твоим словам, ваш император – настоящий светоч мудрости! Неужели все дела, за какие он берется, непременно исполняются споро и хорошо?

– Всякое бывает, – уклончиво ответил проводник. – Однако ж результат виден. Был бы ты, уважаемый Сулим, здесь с десяток лет назад – тогда бы мог сам в этом убедиться, ну а пока видишь только итог многолетних трудов, да и то не весь. Строг государь, но и милостив.

Тут уже не сдержался Ахмет, огладил черную – волосок к волоску – бородку и, едва ли не плюясь желчью, заметил:

– Преданных соратников и наш солнцеликий султан, да будут его лета долгими, возводит на важные должности. Вот только кроме них он и о торговле заботится – всяк знает, что открыть факторию в Великой Порте дело важное и простое, а главное прибыльное!

На эти слова Еремей Игнатьев прежде, чем отвечать, спрятал улыбку за добрым глотком сбитня. Негоже показывать человеку, истово во что-то верящему, его невежество, если оно не затрагивает тебя напрямую. Пара секунд и добродушное лицо проводника вновь приняло умиротворенно-участливое выражение.

– Мой брат при помощи тогда еще царской поддержки начал заниматься торговлей – сметлив на этот поприще с младых лет, постоянно с батей на торжище хаживал, поднаторел малец и в семь лет тому назад взял ссуду в Первом Банке. Так в первый же год все выплатил, а сейчас в Сибирском товариществе состоит. И помимо прочего, не одно сотню полновесных золотых рублей на дороги и лечебницы с монастырями жертвует. Это не обязанность – все на добровольных началах. Поди сам слыхивал, что ежели добрые дела творить – все сторицей воздастся, не тебе, так родичам твоим. Кровь есть кровь, и она едина. Так что помогает государь не избранным, а всем тем, кто готов испытать себя и Удачу свою, кто к труду склонен аль разумом шибко богат.

Сулим аль-Фарух над ответом крепко задумался, Ахмет вовсе надулся как мышь на крупу, видно обидно ему стало, а может, нагнетать обстановку не захотел, но самолюбие его оказалось задето.

Впоследствии посол еще не раз возвращался к теме устройства империи, благо что Еремей собеседник каких поискать. И с каждым новым доводом и новым открытием задумчивей Сулим становился, порой смурнел лицом и надолго уходил в себя...

27 апреля 1716 года от Р. Х.

Знамя корпуса – бурый медведь на зеленом поле с серебряным православным крестом в правом верхнем углу – гордо развевалось над марширующими коробками-батальонами. Православные витязи прибыли к Онешти, городу-стражу, выросшему в низине между Восточными и Южными Карпатами.

Сейчас над ним реет русский флаг, а ведь еще недавно колыхался австрийский. Впрочем, штурма и осады не было – подкупленный бургомистр сдал город на блюдечке, разве что не хрюкал от удовольствия. Недаром Шереметев к нему эмиссаров засылал, знал опытный интриган, как нужно некоторые двери открывать.

Вот только даже получив в свои руки ключ от земель Трансильвании, меньше двух десятков лет входящих в состав Священной Римской империи, фельдмаршал не успокоился и решился на авантюру. Конечно, им и раньше подобные решения принимались, но государь прощал, недаром теперь по войскам ходит поговорка: «Победителей не судят».

Правда на этот раз, если удастся вызволить Вторую Южную – Шереметеву придется объясниться перед императором...

– Командирам организовать отдых, через час – прием пищи, а через два – доложить о состоянии вверенных подразделений, – приказал Прохор сразу, как только корпус замер перед высокими каменными стенами города.

Витязи-офицеры вскинули ладони под козырьки кепок, принимая команду к исполнению, и разошлись каждый к своим бойцам. Митюха же вместе со своим замом, майором Кожевниковым, направился к коменданту города, получать данные по тому непотребству, что здесь творится. И ожидания генерал-майора оправдались, результаты оказались самые что ни на есть паршивые.

Охрана Митюхи – две дюжины кирасиров из отдельной роты – взяла командиров в стандартную коробочку и тронулась вперед, прямо по узким улочкам южного города. А самое паршивое даже не в том, что повсюду исходили миазмами нечистоты и, если бы не было у витязей коней, то вовсе брели бы по колено в потоках дерьма, беда заключалась в том, что якобы европейские ценности ни капли не напоминали той райской сказки, про которую пели сами иноземцы! Люди-то ведь в подобном месте живут годами и лучшей доли не знают, а правителям на сие плевать с высокой колокольни. Тут хочешь али нет, но обязательно проведешь параллель с Россией, где чистота тела напрямую связана с чистотой души. Попадались, конечно, отдельные одиозные личности – калики перехожие, но на то они и страждущие, чтобы быть примером худшей доли для остальных – их ведь Бог в любом случае наградит, за те мучения, что они испытывают ради ближнего своего.

Правда Прохору в эти минуты было глубоко все равно на причины столь вопиющего убогого отношения правителей сих земель к черни – людьми-то от разницы положения в общества они быть не перестали.

– Кажись, мир-то не так хорош, как некоторые думают, – неожиданно выдал Никита.

Что ни говори, а зама Прохор подобрал под стать себе – молчит, молчит, а потом раз и выдаст нечто мудрое, прям как старец Фарсей из пещеры, что на Урале – говорят, что есть один такой, питается дождевой водой и травкой зеленой, мудрости речет одна другой мудрее, вот только не каждому отвечает: нужно, чтоб достойным признал, тогда и откроет кладезь бесценный, разумом нареченный.

– Ты гляди и запоминай, нам ребятам о многом в корпусе рассказать предстоит. Как только вину свою загладим. Тьфу! Угораздило ведь... – нахмурился Митюха, вспоминая разговор со Старшим братом, предшествующий добровольно-принудительной ссылке. И самое паршивое, понимает, что невиновен, а правду огласить нельзя – честь девушки пострадает. У обоих Никит с этим куда проще – всего лишь морды зарвавшимся дворянчикам набили, за такое кровь вражью пролить милое дело.

– Не печалься, генерал-майор, отойдет государь, все вернется на круги своя, – как можно бодрее сказал Кожевников.

Митюха промолчал. Да и чего говорить попусту, воздух сотрясать, тем более что уже и до резиденции коменданта доехали, одно тут здание с русским флагом. На входе дюжие молодцы, скрывшиеся в прохладной тени от полуденного солнца – на Руси-то хоть и весна, а тут, в южных землях, печет так, что семь потов сойдет.

Однако как бы там ни было, а внутрь пустили только Прохора с Никитой, прочие остались ждать снаружи – порядок есть порядок, да и места, если честно, внутри было мало – тут ведь располагается не только комендант – генерал-майор Сергей Михайлович Егоров, но и большая часть городских служб, напрямую завязанных на административный ресурс. Волей-неволей будешь сокращать число посетителей.

– Проходите, его превосходительство, вас ожидает, – словно чертик из табакерки перед витязями появился адъютант коменданта: ровесник их самих, но много ниже званием – лейтенант, но судя по умному взгляду, быть таковым ему недолго.

Да и вообще преобразования в России хоть и идут медленней тех, что происходили пять лет тому назад, но зато стали более выверенными, размеренными. Нет перегибов ни в словах, ни в деле – люди самых разных классов привыкли, научились подстраиваться и видели свое будущее не на день вперед, а на поколение. Ну а уж тем, кто готов не только слепо следовать приказам, но и думать над ними, вовсе ожидает дорога, устланная серебром да златом. При должном старании и умении.

Кабинет коменданта располагался на третьем этаже – и не под крышей, и вроде как статус соблюден, тут залетных посетителей нет, лишь избранные, да трое адъютантов с парой охранников. И самое удивительное – воины на каждом этаже.

– Проходите, – лейтенант услужливо отворил массивную резную дверь перед витязями и, дождавшись, пока они пройдут, неслышно закрыл, отсекая сторонние звуки.

Первым, что увидел Прохор, было большое окно, прямо напротив входа, и только после этого заметил слева массивный стол, кресло и одутловатого генерал-майора, вытирающего платком вспотевшую лысину. Моду на парики и прочую глупость удалось вытравить и ввести ей на смену короткие стрижки, в идеале вовсе наголо – для тех, кто с залысинами или плешью. И удобно, и разных паразитов не заведешь. Все-таки соблюдение гигиены – первостепеннейшая задача для каждого человека.

– Здравия желаю, господин генерал! – первыми поприветствовали коменданта витязи. И хоть сам Прохор званием с ним одним, но вот в данный момент правила просты – вошел или прибыл в епархию другого командира, если он не ниже званием, будь добр соблюдать субординацию. Взаимоуважение никто не отменял, впрочем, несмотря на юный возраст, Митюха все это усвоил давно, благо Старший брат проводил не один десяток бесед по самым разным темам, если не дурак непременно узнаешь все необходимое, ну а на светлый разум командира православных витязей никто никогда не жаловался.

– Видит Бог, я неимоверно рад тому, что вы прибыли так скоро! – с облегчением воскликнул комендант.

Вид у него был такой, что краше в гроб кладут, хотя предпосылок для подобного вроде как нет.

«Или есть?» – подумал Прохор.

– Вторая Южная армия под командованием фельдмаршала оказалась окружена на землях Трансильвании.

– Это нам известно, поэтому и торопились как могли, – кивнул Прохор. – Прошло меньше месяца – их сил вполне достаточно, чтобы выдержать не один приступ.

– В том-то и дело, что наши войска держатся, но припасы уже на исходе, а обоз, который я выслал, перехватили австрийцы!

– Что ты сделал?! – Прохору показалось, что ослышался.

– Его сопровождало два полка пехоты – половина всех сил, которые подвластны на этих землях.

– Куда они делись, если обоз захватили? – уже предчувствуя плохие вести, спросил Митюха.

– Местный, который сдал город фельдмаршалу, вызвался провести его по тайным тропкам в тыл противнику, после чего отряд должен был прорвать блокаду и усилить Вторую Южную...

Тут уже не выдержал зам Прохора:

– А на деле как вышло? Не поверю, что отпустили без пары надежных глаз.

– Пройти-то они прошли, но потом уже перед самым ударом в тыл австрийцам на них налетела конница: часть побита, часть развеяна, часть захвачена в плен. Если помощь к армии не подойдет, то через неделю, максимум две у них начнется голод.

– Как быть с боеприпасами?

– Шли завоевывать, поэтому брали вдосталь, – горько усмехнулся комендант.

Прохор поиграл желваками, стараясь не сказать чего лишнего, пару ударов сердца спустя нейтрально бросил:

– Мы выдвигаемся через четыре часа, к этому времени все имеющиеся в городе и окрестностях силы должны быть под моим началом, и конечно, не забудьте тех людей, кто вел обоз – нам потребуются проводники.

Витязи ушли, не попрощавшись. Но комендант этого, казалось, даже не заметил – достал початую бутылку местного коньяка и с остервенением хлебнул теплой жидкости.

– Если россказни о них не шибко привраны, фельдмаршал спасен и я цел, а если нет, придется бежать. Такой оплошности мне точно не простят, – тихо пробормотал обрусевший баварец генерал-майор Зигмунт Хельц, чудом сохранившийся в обойме генералитета после Большой Чистки...

29 апреля 1716 года от Р. Х.

Переход на большие расстояния бывает трех типов: неспешный, учебный и боевой. Вот такая, казалось бы, глупая градация, однако каждый тип подразумевает определенные действия со стороны войскового объединения. Скажешь кому – война, и сразу понятно, к чему готовится.

Именно поэтому многие полезности во время боевых действий игнорируются в угоду времени или выполнения поставленной задачи. Прохору Митюхе, под рукой коего собралось помимо шести батальонов витязей еще три батальона местных вояк, разбавленных русскими офицерами и низовыми чинами, эти истины привились еще со времен первой кампании против бунтовщиков.

Жаль только, многим командирам, особенно тем, у которых голова давно седа, не понять этого. Старики почти всегда считают себя умнее молодых, мол, раньше и молоко вкуснее, и они сильнее, и вообще мир крутился только вокруг них. В целом беда всех поколений.

Однако Прохор уже получил прививку от снобизма, обтесался в Генштабе, даром что молодой. Так что хотели полковники с майорами или нет, но приказ генерала выполнить обязаны. И плевать, что он сосунок по их меркам, но на практике доказал, что достоин доверия, да и императорская поддержка имеется. Как бы там ни было, но пятитысячный отряд выдвинулся именно так, как и планировалось: рано утром на следующий день после прибытия корпуса «Русских витязей» в Онешти.

Удивительно не это. Маневры витязей всегда отличались смелостью и нетрадиционным для данной эпохи подходом, поражало другое – противник, окруживший Вторую Южную армию России, будто бы забыл о том, что эта самая армия появилась не сама по себе, а из близлежащих земель.

Митюха ожидал от бело-черных имперцев разных пакостей, вплоть до обвалов, их-то организовать в паре мест – милое дело, Карпаты помогут, только заряд положи да взорви вовремя. Однако ничего подобного корпус на своем пути не встретил. Конечно, можно отнести к работе проводника – старался и за страх, и за обещанное вознаграждение, вот только не встретил Прохор и намека на должное сопротивление. Поэтому, когда по прошествии двух дней они прибыли в заданную точку, сиречь чуть западнее окруженной армии, то сохранили не только первоначальную численность, но и весь обоз, за исключением разве что трех повозок, не выдержавших горных дорог.

Хотелось бы сказать, что корпус так и остался незаметным, но это было бы ложью – под самый вечер, когда витязи разбивали лагерь, на них вышла поисковая партия противника. Завязался скоротечный бой с двумя дюжинами голодранцев с древними мушкетами. Хотя если бы один из них от испуга, наверное, не пальнул в часового (правда, мимо), то удалось бы разведать и незаметно уйти, но демаскировав себя, тут же вступили в бой. И за пару десятков минут оказались уничтожены. Жаль, что не все – казацкие пластуны из-за темноты и резвости противника упустили парочку. Так что неожиданного нападения на имперцев не получится. Впрочем, Митюха и не рассчитывал на такой гостинец Судьбы...

Поэтому, когда рядовые воины отдыхали и приводили себя в порядок, дожидаясь ужина, командиры сидели в штабной палатке, изучали схематичную карту, найденную в Онешти, и думали, как атаковать противника. Потому что ждать помощи в первые часы не стоит – дай бог, чтобы на них вообще не навалились со всех сторон. Хотя в такую возможность сам Прохор не верил – если до сих пор русская армия не разбита, значит, силы еще остались. К тому же, по данным разведчиков, полки врага сосредоточены преимущественно в трех местах – треугольником, перекрывая все пути для Второй Южной.

Было бы правильно атаковать ближайшую вершину треугольника – и проблем меньше, и место для маневра вроде как достаточно. Однако командиры решили иначе: в силу того, что враг уже оповещен, то наверняка будет готов, развернет орудия, выстроит полки, после чего молниеносного удара не получится – витязи увязнут в позиционной войне. Пусть даже не пару часов, но все же...

Потери будут немалыми. А этого Митюха позволить не мог – каждый русский воин дорог, и устраивать бойню никто не станет. За сим решили сделать ход конем: атаковать те полки, что были ближе всего к Второй Южной, более многочисленные, но зато и закрывающие наиболее короткую дорогу обратно к Онешти.

За час до рассвета небольшой отряд кавалерии – четыре эскадрона, приданных на усиление казаков, выдвинулись, перешли реку вброд и завели бой с отрядом, обороняющим противоположный берег. К удивлению Прохора, бело-черные защищались без огонька, словно для галочки, мол, бой был, ну а результаты... да хрен бы с ними. Видимо, тот, кто командовал этим участком окружения, оказался обманутым маневрами русского отряда и оставил на берегу Олти только слабый отряд пехоты, и все они по странной оплошности покинули ночью свой пост напротив брода. А в восемь часов утра витязи, успешно закрепившиеся на противоположном берегу, начали наводку мостов, под прикрытием двенадцатифунтовых колпаков и выведенных в отдельные роты мортирщиков.

Как чуть позже стало ясно, та вершина треугольника, что была наиболее близка к русскому отряду, состояла полностью из войск трансильванцев, так что после получасовой канонады и нестройных, но удивительно точных залпов фузей витязей решиться на новую атаку защитники уже не могли. Даже забрать остывающие тела соотечественников не пожелали. Хотя стоит ли их винить, если их солдаты, по сути вчерашние крестьяне и городская нищета, даже подойти на оружейный выстрел не смогли, а потеряли три четверти из наступающих колонн.

Другое дело противоположный берег, где расположились бело-черные имперцы! Ту оплошность, что допустил их командир, они постарались исправить едва ли не мгновенно, да только казаки и стрелки-витязи, успевшие перебраться и закрепиться на новых позициях, выбили самых ретивых.

Был у австрийцев шанс сбросить русских к реке, когда послали на них кирасиров. И таяли под их ударом ряды смелых казаков, до последнего отстреливались разбросанные по берегу витязи. Казалось, еще чуть-чуть и все, переправа не удастся! Но нет, переправилась одна рота витязей, за ней еще одна и еще, и тут же под строевыми трубами и барабанами двинулись прямиком на несущихся кирасиров. Крик, ор, громкие лязги затворов, секундная задержка – прицел и стройный залп двух дюжин, тут же сменяющийся новым и еще одним. После такого шквального огня на расстоянии сотни шагов уже никого не может быть, ну а если все же найдется удачливый сукин сын, то оставшиеся две дюжины – резервные – исправят досадную случайность.

И понять бы бело-черным врагам, что не следует лезть со свиным рылом в калашный ряд, когда зеленые мундиры в странных размытых пятнах спешно выстраиваются в оборонительный ордер, да не сами по себе, а с поддержкой артиллерии и летучих отрядов. Тут ведь одного яростного натиска недостаточно. Даже численность может особой роли не играть – пример кампании против Порты тому яркий красочный показатель.

А ежели пионерам дать время, которые разве что чудом смогли сделать понтоны для переправы артиллерии уже к трем часам дня и начать переправлять богов войны, то дело вовсе может принять дурной оборот. Правда винить бело-черных в нерасторопности тоже не следует, ведь, как и думал Митюха с офицерами, фельдмаршал Шереметев упускать такой шанс для контратаки не пожелал. Да и просто права не имел – считай три полка ушли выбивать отряд русских, форсирующих довольно узкий участок реки, ослабив основные позиции: хочешь али нет, будь добр наказать врага, если ты не дуралей. А тугомыслящим Шереметев никогда не был!

Под грохот орудий и треск ружейной пальбы, раздававшейся с правого берега, стоя в воде, русские пионеры продолжали невозмутимо делать свое дело. К шести вечера последний колпак был погружен на понтон и отчалил к противоположному берегу. На этом же оставались только два батальона прикрытия, тут же начавшие переправу к основным силам.

Однако черно-белые мундиры все-таки изготовились для боя, наплевав на то, что их атаковали сразу с двух сторон...

Хотя на этом участке командующий войск Священной Римской империи поставил самых опытных и проверенных бойцов. Да к тому же остальные «вершины» не сидели сложа руки и с первыми звуками боя начали стягиваться в один кулак.

Митюха внимательно следил за передвижениями не только вражеских войск, но и за контратакой Второй Южной.

Фельдмаршал, судя по выстроившемуся боевому порядку, решил пойти ва-банк. В центре он вывел три полка: Ярославский, Суздальский и Костромской, вооруженных новыми фузеями. Они были теми, на ком держится любой боевой отряд: закаленные в боях, с непоколебимым духом и молодецкой выправкой. Сам Прохор, будучи еще в составе батальона, воевал плечом к плечу с ними, и ни разу знамена не преклонялись пред врагом! Да и нынешняя ситуация тому яркий пример.

На левое крыло встали остатки калмыков с казаками, едва ли больше двух тысяч, и два полка: Полтавский и Харьковский. На правом – коломенские драгуны и молодые полки: Брацлавский, Луцкий, Хатыньский и Чигиринский. Оставшиеся силы находились в резерве, как бы закрывая артиллерию в коробку, точнее в ромб, чье острие начало планомерное движение прямиком на порядки бело-черных мундиров.

Было только одно «но» – за исключением дороги, проходившей перпендикулярно к линии фронта, и нескольких полян, все пространство покрывала чащоба. Несмотря на то, что казалось, будто лес местами очень редкий, действовать в сомкнутых строях представлялось мало возможным. Хотя русские полки к этому оказались готовы, да и привычны – учения хочешь али нет приучили к новым порядкам, где кнутом, а где пряником выстроенным преемником Петра Великого.

До Прохора сквозь шум разгорающегося перед носом боя донеслись звуки полковых труб, сигнализирующие о всеобщем перестроении. И тут же громыхнули тяжелые двадцатичетырехфунтовые колпаки – эти раскатистые рукотворные громы знакомы всем, кто хоть единожды присутствовал на орудийных стрельбах. И плевать на то, что во Второй Южной из тридцатиорудийной батареи всего четыре колпака...

– Братцы, поднажмите, там наших бьют!

– Бьем, не робеем, ребятушки!

– Первые номера – пли! Вторые номера – пли! Третьи – пли!

Бой, начавшийся на том берегу реки, теперь охватил едва ли не все пространство излучины. Волей-неволей вражеским полкам пришлось развернуться в двухшереножный строй, охватывая ордер Шереметева с трех сторон. Противнику, у которого было численное превосходство, это было под силу. Вот только прущие на прорыв русские времени на создание огненного мешка им не дали.

Неся тяжелые потери, воины в зеленых мундирах, шаг за шагом приближались к свободе. Однако Прохор видел, что натиск постепенно угасает, да и как ему не замедлиться, если орудия после двух залпов зачехлили, оставив полевые шестифунтовые, следующие в центре и поддерживающие своих только на особо опасных участках.

«Пора», – решил Митюха после того, как увидел, что резервы атаковавших их полков бросили не на них, а повернули против армии Шереметева.

Отмашка горнисту, и ждавший воин подал первый сигнал, тут же подхваченный остальными. Корпус «Русских витязей» вместе с союзниками перешел в атаку...

Трансильвания. Река Олт.

Штаб генерал-лейтенанта Таля.

Часом позже

Несмотря на то, что солнце нещадно палило, по вискам и шее командующего армией Священной Римской империи катились ледяные капли пота. Двадцатидевятилетний Игорь Таль пребывал в состоянии шока. Все те тома, что он изучал по тактике и стратегии, оказались пылью под ногами малочисленного противника.

Кто бы мог подумать, что подкрепление, насчитывающее едва ли пять полноценных полков, без поддержки кавалерии сможет вынудить четырехкратные силы отступить. И ладно бы в обороне – так ведь русские сами атаковали и потом еще через реку переправились, на глазах у его войска!

По трудам Цезаря и Макиавелли, следовало сразу сбросить неприятеля с захваченных позиций, чем Таль и озаботился – думал, что хватит полка кирасиров Ларенца и полка Крайца. Уж чего-чего, а каждый вменяемый генерал знает, что пехота без укреплений – смазка для конницы. Так было и так будет.

Однако русские опять порушили все планы. Мало того, что каким-то жутким колдовством смогли выстоять под натиском бравых воинов императора, так потом вовсе перешли в наступление. И ладно бы только эта горстка бешеных, так еще и окруженные войска, готовые сдаться в любую минуту, показали свою варварскую сущность и вышли на бой.

И как, мерзавцы, пошли, ох как пошли! Игорь даже на секунду пожалел, что сам не идет в шеренгах среди зеленых мундиров. Но это сейчас, а совсем недавно казалось, что исход сражения предрешен!

Генералу казалось, будто русские наступают неорганизованно – словно в отчаянье. Таль решил осуществить дерзкий контрудар. Он приказал генералу Горану Варкусу атаковать со своими солдатами прямо через лес. Тем более что колонны противника двигались по большой поляне. Упускать такой шанс было нельзя.

Варкус вывел своих прямо из-за деревьев и кустов, надеясь ударить во фланг. Однако русские будто знали наперед, что враг появится именно там, от правого крыла навстречу трансильванцам наперерез вышли два полка, а малочисленные драгуны начали готовиться к атаке клином.

Горан решил, что его численное превосходство решит исход боя в его пользу, и бросил солдат на русских. Вот только, стоило пяти полкам построиться в боевой порядок, как по ним открыли огонь. И ладно бы враг был рядом, но до него оставалось не меньше трехсот шагов! Вести стрельбу из мушкетов на таких расстояниях сущее безумие. Правда русским на это плевать – солдаты Варкуса падали один за другим, щедро одаривая скудную землю своей кровью.

– За империю! – закричал генерал.

Ударил барабанный бой. С новой силой запели трубы. Одетые кто во что горазд солдаты строевым шагом тронулись на противника, который не шел встречать их таким же строем, а рассыпался на мелкие группы.

Варкусу сначала казалось, что, стоит подойти ближе – и враг будет повержен, но стоило шеренгам подойти на расстояние выстрела, как «островки» отступили, не забывая стрелять по неприятелю. Трижды повторялось подобное, а затем неожиданно перед поредевшими рядами трансильванцев возник монолитный зеленый строй.

Залп! Залп! Залп!

Три волны свинца обрушились на солдат Трансильвании, смывая и без того невеликий их воинский дух...

А когда слева раздалось «Ур-ра!» и эскадроны драгун влетели в не успевших перестроиться пехотинцев, строй посыпался, будто карточный домик от легкого дуновения ветерка...

Пять полков в одно мгновение превратились в безумное стадо, бросившееся бежать куда глаза глядят, кинув на поле брани все свои штандарты. Толпы ломанулись в лес, а разгоряченные драгуны рубили и топтали обезумевших врагов между деревьями. Генерал Варкус был ранен пистолетным выстрелом в голову, в последний момент его адъютанты успели вывезти его бессознательное тело к своим позициям.

Это случилось пятнадцать минут назад, и командующий не знал, что теперь делать. Фактически после этой контратаки русских бой превратился в бесконечную перестрелку, переходящую кое-где в отчаянные штыковые схватки.

С каждой минутой положение зажатой с двух сторон армии Таля становилось все хуже и хуже. А численное превосходство, казавшееся панацеей от русских варваров, обратилось в яд гадюки – паника отступающих, а если быть правдивым, то и бегущих войск первой линии, подорвала дух трансильванцев настолько, что они готовы броситься наутек при первой возможности! Сдерживало солдат только одно – полки в бело-черных мундирах...

Два дня спустя

Проводник русской армии – Горус Пискалис, чудесным образом переживший все перипетии скоротечной военной операции могучего северного соседа, а теперь наверняка еще и хозяина, пребывал в простодушном неведении о том, что на его глазах произошли события, напрямую влияющие не только на внутреннюю политику России, но и на внешнюю.

Хотя потомку греческой полукровки и валашского квартерона по большему счету на это плевать – лишь бы русские выполнили то, что обещали...

До Онешти остался всего один дневной переход – меньше полутора дюжин верст. Однако из-за каменистой почвы и множества мелких камней, выбивающих подковы коней быстрее кузнечного молота, дойти до своих в срок оказалось не так просто. И ладно бы свободно завершить поход, так ведь наседают проклятые имперцы, вот-вот перекроют единственный проход к городу. А надеяться на то, что баварец генерал-майор Зигмунт Хельц сможет найти еще один отряд для новой помощи – смерти подобно.

Вот и гнал Митюха всех вперед, невзирая ни на стоны, ни на жалобы, ни на приказы более старших по званию соратников, которые вздумали проявить ослиное упрямство в тот момент, когда дорога каждая минута!

Прохор взирал на разгромленный штаб противника со смесью удовлетворения, гордости и щепоти печали. И вроде его братья совершили очередной воинский подвиг: не одни, конечно, но и вклад внесли ощутимый – прорвали заслон кирасиров, отбили две из трех артиллерийских батарей и вдобавок одними из первых ворвались на холм, где располагался вражеский штаб. Любой согласится – перечисленное выше немалый повод для гордости, если бы не одно «но» – фельдмаршала Шереметева во время контратаки кирасиров ранило в голову. Будь они в Корпусе, под приглядом знахарок или вовсе императрицы, то за жизнь именитого воина и полководца удалось бы побороться, но в этих условиях, когда через полчаса потребуется спешно ставить на ноги изможденных бойцов и гнать вперед, не считаясь с усталостью – это подобно смертельному приговору...

– На все воля Господа нашего, – прошептал Прохор и перекрестил едва дышащего фельдмаршала тремя перстами.

– Следует, покамест вражина не вернулся, занять этот холм и держаться. Там. Глядишь, и фельдмаршал в себя придет, скажет, как дальше быть, – заметил кто-то совсем рядом.

– Мало сил на экзерции сии, – неуверенно возразил второй голос.

– Плевать! Меньшим числом османов гоняли, да и швед в случае чего отступать не гнушался, – продолжил давить первый.

Голоса становились все громче. И стало ясно, что шли они именно в палатку к раненому Шереметеву. Митюха с интересом прислушался, уловив на грани голос третьего говорившего – знакомый говор, с новгородскими нотками, принадлежащий Ефиму Петровичу Вартанову.

– Людей у нас побили изрядно, да и запасов к артиллерии почти не осталось – едва контратаку поддержать сумели. А о тягловой животине и говорить не след, без меня знаете, в каком состоянии – считай пушчонки на своих руках придется нести...

– Эка беда! Да бросить их в реку куда поглубже и вся недолга, нечего над ними чахнуть, – продолжил «первый».

От такого выверта мозга пока что невидимого генерала Митюха онемел – во время государева заказа и множества приказов по обобщению артиллерии к единому ряду предлагать подобное все равно, что занемогшему бойцу руку отсечь, дабы тот поправился. Тут не о глупости уже речь идет, а о вредительстве, да таком, что впору дыбу готовить или пару березок.

– Не спеши, Григорий Осипович, времечко для скорых дел не настало, али забыл, как сии пушчонки нашей стране достались? – осадил того Вартанов, одновременно с этим откинув полог шатра.

– Оборону все равно держать нужно денька два, а то и три, к тому же фронты сократим, ежели батареи боронить не придется, – ответил все тот же голос и вошел следом за генерал-лейтенантом.

Только теперь Прохор увидел «стратега» – розовощекий, с небольшой отдышкой, хотя, судя по телу, жирком до тягот обрасти не успел.

«Болеет, поди?» – подумал Митюха.

– Здравствуй, Прохор, рад видеть тебя и твоих воинов! – не скрывая радости, первым поприветствовал командира витязей Вартанов, протягивая руку.

– И вам здравия желаю, Ефим Петрович, – ответил Митюха.

Было время, когда они вдвоем немало деньков провели вместе: один под крылом Шереметева, второй у государя. Несмотря на разницу в возрасте, Вартанов быстро заметил талант юноши, а затем и молодого мужчины и перестал относиться к нему как к скороспелому неслуху, по воле судьбы получившему хлебное место подле императора. Впрочем, назвать их друзьями все равно не получилось бы – слишком велика разница между ними. И причина тут явно не возраст.

– Позвольте узнать, о какой обороне вы сейчас говорили?

Розовощекий генерал-майор нахмурился, смерил Прохора недобрым взглядом и нехотя ответил:

– Фельдмаршалу требуется покой, в таком состоянии его нельзя перевозить, за сим встанем грудью на пути ворога, благо людишек у нас теперь больше, да и окружить они уже не сумеют – в себя после боя только-только прийти успели.

Митюха от подобного заявления опешил. Ведь как бы там ни было, но по Уставу командующий любого подразделения в случае опасности окружения или вовсе полного уничтожения обязан вывести воинов на союзную или нейтральную территорию, тем самым сохраняя жизни людей для выполнения последующих задач. Здесь же, в данный момент, Прохор услышал от более старшего товарища, опытного и главное знающего – полную противоположность. Конечно, Устав предписывал стоять до последнего, но только лишь в случае защиты мирного населения от наступающего врага или для рекогносцировки союзных сил для последующей контратаки. Правда оба случая в данный момент таковыми не являлись, и Второй Южной требовалось как минимум резво собрать пожитки, артиллерию, лазарет и тут же послать под прикрытием нескольких батальонов вперед, а самых боеспособных воинов выставить в арьергарде – отражать атаки преследующего врага.

– Господин генерал-лейтенант, разрешите задать вопрос? – обратился к Вартанову Митюха, как к самому старшему из присутствующих.

– Задавай.

– Вы, надеюсь, не поддерживаете это сумасбродное решение?

– Ты случаем не забываешься, Прохор? – резко спросил его генерал-лейтенант. – Думаю, здоровье фельдмаршала важнее одного-двух дней, да и нашим воинам отдых нужен.

«Неужто он гордыню свою пустил в пляс? Ведь сам понимает, что глупость творит, и людей положит сверх всякой меры, и пользы не принесет!» – с горечью подумал Прохор.

– То есть вы и вправду прикажете оставаться на месте, а не идти на восток, даже раненых с артиллерией не пошлете?

Розовощекий недовольно зыркнул на молодого генерала, но смолчал – понял, что поперек Вартанова лезть не стоит.

– Лишних сил у нас нет, двинемся все вместе – единым кулаком. После того, как фельдмаршал придет в себя.

– Я вас понял, – сжав до хруста зубы, ответил Митюха и, не прощаясь, вышел прочь, краем уха услышав гадкий голос толстого:

– Ох уж эти молодые да ранние... ни рылом, ни мясом...

Мелькнула у Прохора мысль вернуться да ответить, как следует, но быстро пропала – все же он генерал, какой пример подаст своим бойцам, если начнет все проблемы кулаками решать? Тут следует действовать тоньше, умнее.

Спустя полчаса оба генерала были взяты под стражу, с обвинением в халатности и в убийственно неверном стратегическом планировании. На защиту генералов выступили было двое полковников, но в итоге оказались поставлены перед выбором – или расстрел за невыполнение приказа, или полное подчинение. До той поры пока они не достигнут Онешти.

Несмотря на то, что Митюха оказался прав, – противник начал атаковать едва ли не в первый же час после их выдвижения в родные пенаты, – на душе у него скребли кошки. Вот только понять причину генерал-майор, внезапно ставший командующим целой армии, не мог.

Правда догадывался о том, что грусть вызвала не что иное, как глупость генералов, закостеневших в своем почитании старшего. Да субординация и дисциплина нужна в армии как воздух и вода, но не тогда, когда командующий при смерти лежит!

– Брат, пора. – К Митюхе сзади подошел майор Колесников. Его Пятый батальон занял позиции на склонах ущелья и готовился подорвать пару навесов, чтобы выиграть немного времени измотанным войскам, которым двухдневный переход дался очень непросто.

Однако осуществить подрыв не так-то легко – арьергард постоянно отбивает атаки трансильванцев, ведомых опытной рукой бело-черных имперцев. Следовало выждать наиболее удобного момента, о котором Саша Колесников и намекал.

– У нас будет минут пять, может десять.

– Уверен?

– Последние пару часов они атакуют с одинаковой периодичностью, вряд ли сейчас что-либо изменится.

– Хорошо, тогда приступай сразу, как только последний боец окажется вне зоны обвала.

Майор взял под козырек и быстро ушел прочь – еще в начале марша командиры спешились со своих четвероногих боевых товарищей, отдав их в обоз или для тяги артиллерии, у которой выбило больше половины коней. Да и то тягловой скотины не хватало, впрочем, даже будь ее в избытке, скорость движения не сильно бы отличалась от существующей – бросать раненых никто бы точно не стал. По крайней мере, пока живы витязи...

Если бы кто-нибудь увидел графа Александра фон Ларенца в настоящий момент, в период его непрерывающихся атак на русское войско: побитого, порядком помятого и спешащего скорее покинуть вражескую территорию, то непременно бы отметил лихорадочный блеск глаз, волчий оскал и заострившиеся от недоедания и недосыпа скулы. Аристократ Священной Римской империи в эти дни жил исключительно ради погони и желания уничтожить противника.

Вот только сил у большинства его подчиненных, к которым присоединились два полка трансильванцев и полк балканских наемников, угрюмых, бородатых, но уж больно люто сражающихся, оказалось много меньше, нежели у командующего. Разве что балканцы оказались более выносливы. Фон Ларенц даже жалел о том, что этих бородачей не было во время боя с проклятыми русскими. Они подошли только через день после прорыва блокады армии под зелеными стягами с двуглавым орлом и серебряным православным крестом в верхнем углу.

Фон Ларенц повернулся к своему заму – барону Дральгу, человеку опытному и даже по-своему выдающемуся: все атаки, возлагаемые на майора, вносили ошеломление и страх в ряды противника. Ни разу Герард не показывал в бою свою спину, хотя и не всегда сражения заканчивались успехом его стороны.

– Если нам не удастся их перехватить в течение двух часов, то можно уходить обратно. Идеи?

– Они обременены большим обозом, идут медленно, однако зайти во фланги к этим схизматикам смогут только одиночки – тропы тут такие, что на раз свалиться можно. Хотя если послать бородачей...

– Вот и я об этом подумал. Они могут устроить оползень или в крайнем случае будут беспокоить московитов на марше, – довольно осклабился командующий авангардом, а ныне полноценный загонщик пусть и не разбитого, но крайне утомленного врага.

– Мне распорядиться?

– Лучше позови сюда их командира.

Барон Дральгу приотстал, давая указания одному из адъютантов, а граф продолжал улыбаться – отыграться за без всяких сомнений случайный провал снятия осады будет куда проще, нежели думалось. Тут главное задержать врага, не дать ему покинуть горы и выйти к Онешти, захваченному московитами совсем недавно.

Александр даже мысленно представил, как во главе своих кирасиров врубается в солдат противника: жалких, потерянных и смирившихся со своей незавидной участью.

Правда, самодовольный имперец не знал ни силы русских воинов, ни стойкости, с которой они готовы терпеть тяготы службы во благо Отечества. Человеку, привыкшему к тому, что он может сменить одну сторону на другую одним движением руки или ноги, этого все равно не понять. Как не понять западной цивилизации простого слова «Родина».

– Ваше превосходительство, Бран Строжич прибыл, – известил задумавшегося графа молодой безусый юнец.

Фон Ларенц приподнял левую бровь, выражая тем самым легкое недоумение, мол, кто ты такой, почему не помню лица? Но парнишка этих гримас не понял и продолжал хлопать глазами. Александр мысленно чертыхнулся и махнул рукой. Проваливай с глаз моих. На сей раз адъютантик понял верно и мигом испарился.

Перед командующим предстал колоритный тип, возглавляющий бородачей, воюющих на стороне Священной Римской империи. Заросший так, будто родился с бородой до бровей с черными смолянистыми волосами и горбатым как у грифа носом. А его брови? Ох... они казались такими кустистыми, что скрывали даже маленькие крысиные глазки, привыкшие к виду распотрошенных людей больше, чем мельник к своим жерновам. Такому лицу не хватало только ожерелья из человеческих ушей или связки скальпов на поясе.

И как слышал сам Александр от весьма осведомленного источника, эти бородачи зарекомендовали себя не боящимися крови наемниками: ни своей, ни чужой. Они с одинаковой охотой шли на врага лицом к лицу, пытали пленных, а если был приказ, то спокойно резали целые деревни и веси. Если б не их прошлый контракт, их непременно наняли бы еще полгода, а то и год назад – благо мест, где требовались их навыки, хватало, да и по сей день имеется с избытком.

– Твоим людям нужно устроить так, чтобы московиты не смогли пройти дальше перевала Гладуш, – без предисловий заметил фон Ларенц. При этом продолжил оценивающе наблюдать за командиром бородачей. Бран же пошевелил бровями, почесал густую смолянистую бороду и, прищурив свои крысиные глазки, выдал, кое-как выговаривая грубую речь нанимателя:

– Четыре бочонка пороха, две дюжины саперов и по окончании боя десяток бочек неапольского.

– Ха! Верный подход, – улыбнулся командующий. – Если сделаешь все как надо, будет тебе полста бочек прямиком из солнечной Испании. Слово фон Ларенца!

– Хорошо.

Бородач кивнул и, не прощаясь, пошел к своим. А через десять минут из расположения войск Священной Римской империи быстрым шагом убыл полк наемников: все полторы тысячи бородатых воинов, коих сопровождал маленький караван в дюжину низкорослых лошадок, несущих на себе по два бочонка пороха, и два десятка саперов.

Глядя на поднимающихся по склонам наемников, Александр не скрывал улыбки – совсем скоро московиты будут разбиты и слава их как непревзойденных воинов, сокрушивших стальных львов Европы, померкнет. И взойдет на воинском небосклоне новая звезда. И имя ей – граф Александр фон Ларенц.

День спустя. Полдень.

Перевал Гладуш

Ба-бах! Рядом с Прохором разлетелись куски щебня, щедро разбросанного по скалистым склонам древних Карпат. Но Митюха и взглядом не повел в сторону – его сейчас шальные пули не заботили, больше генерал-майор следил за боем его арьергарда и авангарда противника, давно выросшего до полноценного корпуса!

Вон на переднем краю, в строю с братьями-витязями стоит девятнадцатилетний капитан Иван Стрешнев, рубится с рослым немцем лицом к лицу. Чуть впереди рота русских воинов смешалась с кирасирами врага, из последних сил сдерживая мощный натиск.

– Третьему батальону витязей – сменить пятый, бойцам Адашева – готовиться заступить на помощь к Смоленскому полку, – приказал Прохор стоящим рядом с ним командирам.

Так получилось, что свой штаб он держал не в тылу, а вблизи непосредственной линии боя. Этим нехитрым, но опасным решением, он экономил немало времени для реагирования на действия противника, а заодно проверял выдержку боевых офицеров. Потому как доверие к некоторым из них было подорвано после инцидента с арестом. И дело не в том, что некоторые попытались противодействовать, вовсе нет. Проблема заключалась в том, что большая их часть повела себя пассивно, а для командиров их уровня в такой момент это недопустимо.

Как рассказывал Старший брат, в войсках первых русских князей за подобное отправляли в первую шеренгу, наряду с новиками, искупать вину кровью и потом. В зависимости от тяжести проступка могли ставить не единожды, порой это продолжалось до смерти провинившегося.

– Что за черт? – вскинулся полковник Карнелли, один из немногих сохранивших верность России и при этом оказавшийся достаточно талантливым, чтобы не потерять своего места.

Прохор проследил за его взглядом и мысленно выругался: на склонах двух почти отвесных скал шел жаркий бой. И начался он внезапно, люто... не вовремя. Как раз в тот момент, когда на перевале собралась вся армия. А если случится непоправимое...

Перед взором Митюхи пронеслась картина горы трупов, заваленных камнями, и конница врага с упоением режущая загнанных в тупик русских воинов: дезориентированных и усталых.

Решение пришло сразу:

– Никита, бери всех своих свободных и любой ценой останови этих бородачей, – кивнул в сторону напирающего на русский заслон врага.

– Будет сделано! – откликнулся майор Селиванов и тут же бросился к подножию холма, отдавая на ходу приказы.

Прохор не сомневался в командире разведчиков, но только вот сердце продолжало болезненно ныть, и глаза против воли раз за разом поднимались вверх, туда, где между камней шел бой, способный поставить крест на всей Второй Южной армии в один миг.

– Поторопите обозников – времени для отдыха больше нет. Пусть выдвигаются, – бросил Митюха.

– Не сдюжат они сразу – им бы часок на ремонт и смену оправы, – покачал головой седовласый полковник Шишкин Егор Еремеевич: воин опытный, упертый и умный, прошедший ад Полтавы и муки Южного похода.

– У нас выбора нет.

– Так-то оно так, но...

Шишкин не договорил, и без него все понимали, что может случиться, если враг займет склон.

– Первыми вывозите раненых и артиллерию, все остальное потом, в охранение идут второй батальон витязей и Суздальский полк, за ними по ротации, сменившиеся с боя. И да поможет нам Бог.

Командиры угрюмо молчали, один за другим размашисто, по-русски, перекрестились. Даже бывшие католики. Теперь их судьба лежит в руках тех воинов, глядя на которых у ветеранов проскальзывали мысли о доме и оставленных далеко в Мещере детях.

Никита Селиванов закончил обучение в корпусе «Русские витязей» на год позже Митюхи, но опыта получил не меньше молодого генерала, пусть даже и в совершенно иной плоскости. Да, он не корпел над картами, не выискивал в шагах противника «второго дна» и не играл со Старшим братом в Пешие игры, когда целые роты представлены на огромной площадке – шагов десять на десять, а то и более, всего лишь малыми воинами с ладонь величиной, вырезанными краснодеревщиками с небывалым искусством. Да, многого не знал Никита, но это нисколько не умаляло его таланта командира разведывательного батальона витязей.

И ведь не было как такового этого самого отдельного батальона, имелись только роты в общих батальонах, но вопреки логике над избранными бойцами главенствовал в первую очередь именно он – майор Селиванов. Однако пользоваться своим правом он мог только в исключительных случаях, таких как сейчас.

Несмотря на молодость, разведчики Корпуса витязей снискали себе репутацию хороших воинов, могущих выполнить нерядовое задание в минимальные сроки и без потерь. Благо, что за время непрекращающихся боев проявить себя мог каждый – было бы желание.

Но сейчас из шести полных рот под рукой у майора оказалось всего три, остальные были заняты. Быстро окинув предстоящий фронт боев, командир решил, что имеющихся сил хватит, тем более что бородачи атакуют хоть и яростно, но без выдумки – больше уповая на свои силы, чем на воинскую тактику и командирскую думку.

– Поторапливаемся, ребятки, не успеем вовремя и все тут ляжем!

Между тем наверху, в сотнях трех шагов от взбирающихся разведчиков, утихший бой начался вновь. Да так рьяно, что выстрелы фузей не прекращались ни на секунду!

«Молодец, командир правильно использует свои преимущества», – ухмыльнулся Никита.

Оно и понятно – русское оружие переплюнуло любого европейца, грех такой шанс упускать. Вот только людей наверху мало, против вражин им не устоять. Враг хоть и не может стрелять столь же быстро, но берет массовостью и малым расстоянием – в горах спрятаться от шальной пули можно запросто, были бы навыки.

И будто в подтверждение невеселых дум Селиванова по склону скатилось сразу три воина в зеленых мундирах. Русских мундирах. Следом за ними упали мелкие камни, посыпался щебень, и унесся к подножию унылый безрадостный шелест древних гор.

– Давайте, братцы, поднажмем чуток, нечего халтурить, когда вражина наседает!

Разведчики, и без того прущие в гору подобно горным козлам, ускорились. Вот один перебрался, за ним еще и еще. Сам Никита оказался наверху в третьей десятке. Вот только злобы не было – в корпусе от лишнего геройства отучают быстро. Да и по поводу обязанностей внушение изрядное делают, так что, коли ты встал во главе отряда, будь готов к тому, что спрос возрастает многократно и не только по их подготовке, но и по собственной. Спорь не спорь, а правильно командовать необходимо учиться так же, как и любой науке.

Дела у собратьев оказались таковы, что задержись разведчики еще на пяток минут, и властвовали бы на склоне бородатые наемники австрияков!

Вот вражеская группа в семь бойцов того и гляди завершит обход, забравшись по отвесной стене еще на сотню метров! И ведь свои не видят их – не до этого им. Вовремя здесь витязи появились, ох как вовремя.

– Тимур, Всеволод! – крикнул Селиванов двум ближним капралам. – На вас прикрытие, расставляйте ребят так, чтоб ни одна муха не проскочила. Вон гляньте наверх, того и гляди камнями закидают, даже за сабельки брать вражине не придется. Вопросы?

– Нет!

– Коли так, то исполняйте.

– Никого не пустим!

Семнадцатилетние командиры отделения хоть и не отличались прилежным обучением и способностями к высшим материям, зато отлично подходили для службы в рядах разведчиков. У них мало того, что у самих глаз как у сокола, так еще и стреляют отменно, вот и ребят к себе в отделения подобрали таких же. Любо-дорого посмотреть, как мишени от выстрелов падают! Жаль только, с дисциплиной у обоих плохонько, иначе и до лейтенантов за пару лет дослужиться могли.

Молодой комбат лишь усмехнулся собственным мыслям – кому-то командовать на роду написано, а кому-то приглядывать за шалопаями суждено. Как бы там ни было – все витязи братья, и этого не изменить.

На этой высоте, неприметной еще вчера, разгорелся яростный бой, да столь ожесточенный и непримиримый, что вылился в настоящее сражение. Куда там бьющимся за перевал!

Прохор внимательно следил за происходящим не только в низине, откуда все чаще слышались залпы мушкетов имперцев, но и раскаты легких полевых пушчонок, прикатанных обозной обслугой. Увы, но у Второй Южной запасы для «колпаков» и более старших полевых орудий почти израсходованы – остался запас на тот случай, если дела пойдут совсем отвратно и придется не столько отбиваться от врага, сколько думать об уничтожении имущества.

Секретность! Уж кому-кому, а Митюхе Старший брат растолковал значение этого понятия слишком доходчиво. А уж молодой генерал довел сие всем подчиненным, особенно пушкарям да мортирщикам. Даром, что ли, в Петровке не одну сотню пудов первоклассного материала в утиль спустили, пока нужный прототип получили?!

Та-дах!

Высоко над головами сражающихся прогремел взрыв ручной бомбы. Это разведчики пустили в ход личные запасы. И коли так – дело плохо...

Допустить взятия высоты врагом Прохор не мог. Скрепя сердце он подозвал горнистов и восемнадцатилетнего майора Сироту.

– Дмитрий, все свободные «колокола» и по сигналу начинай обстреливать скалы, в том месте где наши бьются. Бей на упреждение, старайся не задеть своих.

– А как же обвал... – распахнул уставшие глаза Сирота, будто бы не уверенный в том, что правильно понимает приказ.

– А ты аккуратней пали, авось не зря столько гранат перевели! – не сдержался Прохор. Майор вытянулся, поняв, что позволил лишнего. – Иди, собирай всех. Две минуты тебе. Исполнять!

– Есть!

А пока мортирщики собирались все вместе, Митюха успел отдать приказ всем войскам, незадействованным в бою, ускориться, оставив весь лишний скарб и подводы с рухлядью. Да не абы как, а поперек дороги, чтоб вражья конница с наскока не прошла. И ведь вроде отступают люди, а рухлядь тащат! Боец того и гляди от усталости упадет, будто загнанная лошадь, а на плече тючок все равно тащит... и это помимо воинской сумы да оружия.

Не все пожелали оставить трофеи, неизвестно, когда полученные. Особо рьяных спорщиков успокаивали зуботычинами товарищи, благо мозги у большей части работали в правильном направлении.

Но Митюха сделал один неприятный вывод – реформа, начатая сначала государем Петром Великим и позже продолженная его сыном, далека до завершения. Пока есть вот такие людишки – армия не сможет быть по настоящему преданной государству. Имея личный скарб под рукой, не будешь думать о товарище и брате по оружию, защищать его спину зорче, чем клятую котомку с барахлом. Даром, что ли, все кочевники и дикари, обладая порой изуверской изворотливостью ума и силой, постоянно проигрывают дисциплинированным частям. Даже таким, как испанские, давным-давно не котирующимся в воинском мире, но свободно держащим в подчинении многочисленные колонии.

Все проходит. Ко всему привыкаешь. Росла куча, ругались под нос воины, а колонна с каждой минутой вливалась на перевал все оживленней, расторопней.

«И почему до этого так не поступили? Вот сукины дети! – зло подумал Прохор. – Да и сам хорош, не проверил толком... витязей не выделил, парни и без того замотаны, а старики о мошне больше заботятся, ну ничего – дайте срок. Я вам такую службу устрою, что этот переход отдыхом в райских кущах покажется!»

Та-дах!

Прохор плотно сжал губы, чуть прищурился и до рези в глазах всмотрелся в запыленную вершину, где только что взорвался первый снаряд мортирки. Пристрелочный. Аккурат в трех десятках шагов от своих, сразу за скальным выступом...

– Уходим, вашу мать! Заряды поджигай и бегом! Петр, Никодим, Анис – прикрываете нас вон на том выступе. Держите позицию с пяток минут, а после айда за нами. С Богом, братцы!

Витязи, вместе с оставшимися в живых старшими товарищами из 2-го Владимирского полка, спешили оказаться как можно дальше. Мало их осталось, ох как мало. И двух дюжин не наберется, впрочем, самих витязей потрепало изрядно: два десятка потеряли, хорошо, что хоть всех с собой забрали, ни одного не оставили. В горячке боя о погибших братьях почти не думали, но то, что после сражения их отпустит, знал каждый. И как это бывает – нервы выдержат не у всех. Плевать на то, что пообтесались воины, вкусили немало вражьей крови: смиряться с утратой родных людей они не умели.

Быть может, это и к лучшему...

– Ваше превосходительство, враг прорвал фронт!

– Вижу, – проскрежетал песком на зубах Прохор, оглянулся – под рукой полторы сотни кирасиров, из тех, кто с полчаса как тому назад вышел из боя. Сражались на тяжеловозах – как скрытый резерв, бросаемый на самые опасные участки в бою. Другой кавалерии считай уже нет – все кони волокут телеги да орудия. Тем более что от кавалерии в горах проку мало, тут ведь больше пользы пехота с артиллерией принесут.

Еще минуту тому назад Митюха думал, что противник отступит, слишком уж лютая сеча шла, слишком силен дух русского воинства, отступающего, но не сломленного. То и дело слышались крики с бранью: многоголосые, на разных языках, но неизбежно яростные и по-своему дикие. Ан нет, не получилось выстоять – устали воины.

– Мортирщикам перенести огонь по наступающему врагу. Кирасирам строиться, стрелкам занять позиции на флангах – бить вражин по готовности. С Богом, други!

Загудели полковые трубы, им вторили горны. Тут же раздались первые взрывы в рядах противника, прорвавшего фронт. Прохор туда больше не смотрел, сам прекрасно понимал, что «колокольчики» могут зацепить своих, как и в стрельбе по высоте. Но другого решения не видел, разве что бросить всех на ликвидацию прорыва. Но что дальше? Как быть, когда силенок уже не останется, считай три четверти уже за перевалом, а саперы только и ждут команды на подрыв ущелья...

А бой лавинообразно превращался в безумную вакханалию, когда дерутся всем, что рука схватит, и ежели ничего нет, то кулаками, или вовсе – вгрызаются зубами во врага!

– Горнистам – играть «Не плачьте об уходящих!». Вперед, поможет нашим!

Вокруг Митюхи собралось полторы сотни уставших, но не сломленных кавалеристов. Почти все ранены и перевязаны. По-хорошему им бы отдохнуть в покое недельку, а то и две, чтоб в норму пришли, а не в атаку гнать. Вот только никого кроме них нет. А раз так, то и выбора нет!

Сабли наголо. Пистоли взведены. Кони ломятся вниз, навстречу предвкушающим скорый разгром русских австрийцам и их балканским прихлебателям.

Кони быстро набирают ход, пальба, крики, стоны – все уже неважно. Прохора захлестнула волна безудержной ярости: перед глазами алая пелена, сквозь которую видны лишь едва зеленоватые силуэты, скорее даже тени и... все остальные.

Сквозь брешь в рядах русских полков с каждой секундой прорывалось все больше врагов, да и сама брешь увеличивалась, как воины ни старались. Резервов как таковых уже не было, надежд на чудо и подавно. Митюха, да и остальные командиры, прекрасно видели, что мало того, что враг многочисленней и свежей, так еще и боезапаса уже нет. Одна надежда – саперы успеют взорвать ущелье до того, как имперцы его займут.

За пару секунд до сшибки Прохор закричал что есть силы:

– Бей!

Рука со всего маха опускает клинок на голову первого попавшегося врага. Вжик! Слабое сопротивление отточенной стали о кость, и фонтанирующий багровой кровью уже мертвый, но пока еще не осознавший этого австриец падает под копыта тяжеловоза кирасира. А Прохор уже сыплет ударами влево и вправо, убивая и калеча. Перехвачен пистоль за ствол – кончились заряды в первые секунды сшибки, зато набалдашник на рукояти легко проламывает черепа – успей только попасть в проносящихся мимо врагов.

Сзади и с боков, словно кровавые мельницы, орудуют кирасиры, бьющие имперцев куда умелей и злей, чем молодой генерал!

В короткий миг передышки, разворачивая послушного жеребца навстречу выскочившей коннице противника, Митюха подумал, что прорыв все же смогли закрыть. Но нет! Лишь показалось. Их удар лишь отсрочил разгром.

– Отступаем! Стройте батальоны в каре!! – крикнул Прохор, оказавшись рядом с полковником Вороновым.

Он чудом услышал команду, и тут же в ущелье звонким эхом разлетелся трубный глас команды.

Приказ подхватили все горнисты. И после этого фронт, казалось, посыпался! Австрийцы радостно заорали, на пару минут усилили натиск, надеясь погнать русское воинство как каких-нибудь поляков или ублюдочных галичан. Но не тут-то было. Стоило русским перестроиться и сомкнуть ряды, как отпор многократно усилился.

Из оставшихся в живых бойцов образовалось три полноценных батальонных каре – в них вошли воины не то чтоб из разных рот, а из разных полков стояли плечом к плечу так, будто всю жизнь этим занимались!

Каре медленно пятилось, стараясь не дать противнику окружить соседа. И ведь не давали! Не в чистом поле сражались ведь, в ущелье особо не разгуляешься, коли с умом подойти, вот командиры и изощрялись. А Митюха с кирасирами помогал гасить особо рьяные выпады имперцев.

И вот когда каре уже входило в горлышко ущелья, за которым открывался вид уходящих в родные земли обозы с ранеными, с запыленными орудиями и слабосильными полками, на вершине будто какой-то недовольный великан заворчал. Сначала тихо, но затем ропот усилился, а потом и вовсе разразился трескучим камнепадом!

В один миг половину ущелья завалило булыжниками и мелким щебнем! Победа имперцев за жалкие секунды превратилась в поражение. Враги бросились прочь от стихии, оставляя оружие и раненых.

Уставший Прохор смотрел на спины имперцев, а в голове вертелась лишь одна мысль: «Как мне поднять своих на ноги, чтоб собрать трофеи?»

Впоследствии именно этот бой для Митюхи стал поворотной точкой в его летописи полководца, изничтожившей всю мягкотелость, а заодно юношеский максимализм.

Витязь, наконец, и правда стал таковым.

Глава 9

11 мая 1716 года от Р. Х.

Москва. Преображенское

Мир с каждым годом меняется все быстрее. Эта истина известна каждому думающему человеку, и от нее никуда не деться. Можно только возглавить процесс или хотя бы плыть в его фарватере. История учит многому, не солгу, если замечу – в истории есть решение любой проблемы, необходимо только найти нужный эпизод.

К чему я веду?

Наверное, то, что как бы не хотел добиться величия для Отечества, быстро его не достичь, умом понимаю, а сердце жалится. Слишком много хочется дать людям, научить и возвысить, даром, что ли, лечебницы, библиотеки и школы открываются во всех крупных городах и даже некоторых селах. И вижу, как растут дети, тренируются воины и пашет на экспериментальных полях свободный люд: душа поет, но стоит задуматься, какой ценой это получено, и горько мне становится. Порой даже мысли подленькие закрадываются: а не пустить ли все по проторенной дорожке, и пусть развивается самобытное государство, как и раньше. Но проходит секунда осмысления и гоню эту ересь прочь от себя! Потому как знаю – не может Русь, Душа мира всего, Отечество, стоящее между Западом и Востоком, быть простым государством. Не в этом его нелегкая участь, не для этого многие годы мы терпели нападки всего и вся, чтобы потом расслабиться и жить по велению строптивой души.

Да, знаю – русская душа в первую очередь впитывает в себя соборность и милосердие, даруя даже злейшему врагу второй шанс, не унижая слабого и не воруя у друга. Для простого человека это прекрасно! С таким народом можно горы свернуть, любой правитель о большем и желать не смеет. Но ведь тем, кто управляет, следует развивать в себе и другие качества, мировоззрение. И вот ради этого, ради того, чтобы русский мир не оказался в забвении по прошествии веков, следует выделить те ступени к вершинам власти, которые человек способен постичь, не теряя самого главного – бессмертной души.

Недаром в последнее время частенько я беседовал с патриархом Иерофаном, да и Варфоломей из Петровки наведывается все чаще – понимает, что мало отроков просто научить, нужно дать им такой задел на будущее, чтобы и в старости витязи ощущали свою полезность и важность, если не для окружающих, то для государства. Думаете, такое невозможно? А вот шиш всем и маслица сверху, знаю – осилить можно все, было бы стремление, и вот его-то взращивать требуется в первую очередь, как великий труд возделывает многие версты в пашни, так и желание творца нового должно укреплять разум своих адептов.

Да, видно пора ложиться спать, потянуло на философию. Да и пора уже – солнце зашло, а глаза от ламп порядком устали...

– Государь! Государь! Беда, государь!

В беседку, где я работал с документами, вбежал пыхтящий как экспериментальный паровоз чудо-мастерской Димы Колпака, Никифор. Старик раздобрел, но хорохорился и ни в какую не желал уходить на покой. Впрочем, я и не настаивал – он со мной с первых дней моей новой жизни: предан, умен и молчалив. Ни разу я не слышал от него просьб о протекции, о плохой жизни, о трудностях. Старик всегда был тем столпом, на который я мог положиться. И самое главное: в любой ситуации он сохранял присутствие духа, что бы не случилось.

И увидев его такого, я на пару секунд опешил.

– В чем дело?

– Го... го... горит, – едва справляясь с одышкой, ответил он.

– Что горит?

– Чернь взбунтовалась, Кремль горит, императрица с детьми заблокирована!

– А где гвардейцы?

– Часть прорывается к Кремлю, часть убита, а остальные держат оборону на воротах.

– Зови Нарушкина.

– Уже сделано.

– Ступай, готовь походный мундир, выступаем через десять минут, – приказал я Никифору, тот поклонился и быстрым шагом скрылся за зеленой изгородью возле беседки.

Какой-то ушлый скот решил воспользоваться моментом. И, судя по шевелениям до сего времени, это скорее всего пресловутый Вольный. Решил, значит, половить рыбку в мутной водице, что ж, выходит плохо в свое время столицу чистили от разного отребья, нужно глубже копнуть, чтоб до самых кишок достать, а потом еще разок копнуть, да так, чтоб людишки навечно запомнили.

Не прошло и минуты, как в беседку влетел майор Нарушкин: слегка запыленный, чуток взмокший. Таким перед государем он не позволял себе появляться. После тренировок с личным составом он всегда приводил себя в порядок, но тут случай особый. Вон стоит, глазами пожирает, приказа ждет. Что ж, зачем человека расстраивать?

– Никита, собирай всех, кого можешь, шли гонцов в казармы преображенцам и семеновцам – идем в столицу, чернь усмирять, – как можно спокойней приказал я, вот только заметил краем глаза, что Нарушкин слегка сбледнул. И это при скудном свете ламп.

Почему, интересно?

Бывает так, что определенные события заставляют менять мировоззрение кардинально. Чаще всего к ним относятся те, что напрямую задевают человека. Я старался гнать прочь мысли о том, что может случиться непоправимое, ведь даже в годы стрелецкой вольницы детей не трогали, да и на царских особ руку просто так не поднимали. Но нет-нет да проскальзывала мыслишка о том, что случись черни ворваться в Кремль, не пощадят, да и Ярослава с Иваном в таком случае могут в порыве убить. Да, для нормального человека убить ребенка – это дикость, но ведь отбросам все равно, тем более дороги назад у них нет.

– Гонцы посланы, но думаю, батальоны уже оповестили... – заметил командир царских телохранителей. И плевать, что со мной их меньше сотни человек – те, кто попал в лейб-гвардию, априори не могут быть слабыми.

Я кивнул. На ходу застегивая кирасу. Пока Нарушкин собирал бойцов, Никифор успел принести мундир и оружие. Так что, когда гвардейцы выводили коней на плац, я уже собрался. Вот только добраться до Кремля быстро не получится – и ночь на дворе, и наверняка те, кто устроил все это, подступы к городу перекрыл. А может, и парочку засад устроил. Свои мысли озвучил Михаилу, тот молча согласился и тут же отослал две пятерки бойцов вперед: проверить на предмет возможных каверз.

Сейчас в моей голове крутились мысли о семье, остальное шло фоном, кажется – взорвись рядом бомба и не замечу. К тому же все делаю на автомате: носок в стремя, легкое усилие и оказываюсь в седле, чуть сжимаю колени, и Ярый, мой верный четвероногий товарищ, всхрапнув, тронулся в путь, постепенно набирая ход.

Коню, некогда подаренному мне, было все равно, куда и в какое время скакать – главное, чтобы это происходило как можно чаще. Увы, но в последнее время выездов и впрямь много меньше, так что Ярому приходится грызть стойла... когда поблизости нет Ваньки-конюха – единственного человека, которого царский конь допускает к себе, не считая меня.

Тпр-р!

– Больше света! – рычит Нарушкин на подчиненных, хоть старается и не показывать, что беспокоится, но все равно эмоции прорываются: то голос повысит, то рыкнет ни с того ни с сего.

С каждой минутой Москва становилась все ближе, еще полчаса, и подковы зацокают по камням мостовой.

Вот вылетаем из перелеска и видим, что над городом колышутся, будто переспелые колосья пшена, красно-оранжевые языки пламени! Да не в одном месте, а в десятке. Могло бы и больше, но слышен колокол на церквах, перезвон пожарных бригад, гомон сотен людей – не дает народ свой город на поживу огню. Да неспроста все это, ой неспроста. Все отчетливей незримая рука недруга.

«Неплохо подготовлено, да и реализация плана не худшая», – отстраненно подумал я.

А сам тем временем шепчу всякие глупости Ярому, чтоб нес быстрее к семье. Да и света уже хватает – видно дорогу достаточно для полноценной скачки, чтоб ветер свистел в ушах.

– По Зареченской двигаемся! – кричит Нарушкин.

Я не понимаю почему, ведь по прямой как полет стрелы Холмовой быстрее. Уже собираюсь отдать новое ЦУ, как заметил, что в распахнутые ворота Холмовой выплеснулась толпа оборванцев. Немного, человек в пятьдесят – мы их разбросаем, не вынимая сабель из ножен, вот только кто поручится в том, что за ними нет других? Ход при рубке потеряем, время тоже, а оно сейчас важнее всего. За сим резко меняем траекторию, и отряд поворачивает на девяносто градусов, мчится вдоль низкой стены, ограждающей не от врага, а по большей части от лесного зверья, что любит по зиме наведываться на людские подворья в поисках пищи.

Минута, другая, и вот мы у ворот Зареченской. Закрытых. А вон и пара городских охранителей стоит. На эти места брали исключительно бывших солдат, что по какой-либо причине не могли активно служить, но все еще сохраняли бодрость духа и телесные силы.

– Кто такие? – грозно спросили сверху.

– Открывай, служивый, твой государь под воротами ждет! – ответил Степан Кадушкин, командир третьего взвода.

– Невместно без приказа... – начал было служака, но тут уж я не выдержал:

– Промедлишь еще и лишишься головы, раз государево полотнище не узнаешь.

Ярый, будто чувствуя мой настрой, подался вперед, раздвинул мощной грудью стоящих впереди коней гвардейцев, слегка приподнялся и ударил копытами в створки. Бамс! И тут же изнутри что-то упало. Дзынь! А после и вовсе скатилось наземь – фрух!

Не прошло и десятка секунд, как ворота, скрипя плохо смазанными петлями, начали открываться. Пара ударов сердца – и дорога оказалась свободна. Бросил мимолетный взгляд на лица служивых: спали небось, но нет – хоть и помятые физиономии, но скорее от усталости, так что всколыхнувшийся было в душе гнев тут же угас – не за что охранителей наказывать.

– Пошли, родимые!

Две пятерки хлестнули по бокам своих коней и с присвистом поскакали вперед. Следом, как стадо разъяренных красной тряпкой быков, ринулись и мы...

12 мая 1716 года от Р. Х. Раннее утро.

Москва. Английский гостевой дом

Если бы кто сказал сэру Клайду Джефферису еще пару лет назад о том, что он будет послом в Московии, то он бы рассмеялся шутнику в лицо, не сдерживая эмоций. И плевать на личность фантазера. Однако прошло время, и вот он тут: среди диких людей, варварских нравов и загадочных поступков, частенько не поддающихся логике английского аристократа. Да, пусть он и не лорд, но все же не худородный потомок козопасов. Посему это назначение воспринималось сэром Клайдом как ссылка, что даже хуже наместничества в колонии среди краснокожих дикарей.

Вот только возмущение у Джеффериса было тихим, можно сказать, даже незаметным для обеих палат. Так уж повелось, что настоящие англичане привыкли выполнять возложенные обязанности в любом месте, если там можно заработать фунт-другой. Да-да, так уж повелось, что лорды и сэры любят деньги ничуть не меньше стылого Туманного Альбиона. Даром, что английские пираты в своей жажде наживы и жестокости превзошли беспринципных испанцев!

Как бы там ни было, но посол Англии в России принял дела у своего предшественника и приступил к работе. Правда, без энтузиазма, с ленцой.

Поначалу Клайд жалел себя, наблюдал за скучной, по европейским меркам, жизнью столицы московитов и пренебрежительно плевал через губу при любом упоминании успехов русских мастеров или воинов.

Все изменилось тогда, когда его представили царю, точнее императору, правда непризнанному Англией и еще рядом стран, но в официальных письмах именующемуся только так и никак иначе. И пусть встреча длилась не больше пяти минут, впечатление она произвела на опытного царедворца неизгладимое. Да такое, что уже вечером из английского посольского дома ускакало сразу трое гонцов. Все в разных направлениях.

Сведения о том, что новый государь московитов не уступает своему отцу, а то и превосходит его, нужны в Англии и как можно скорее. Кроме того, требовалось узнать как можно больше о самом государе, и сделать это следовало быстро – вот почему второй гонец отправился в Архангельск, к Джону Хардстоуну – главе гильдейских купцов. Ну а третий убыл не так уж и далеко – на берега Балтии в бывшее Курляндское герцогство. Благо там еще осталась старая аристократия, скрыто ненавидящая московитов.

Для себя же сэр Клайд оставил самое интересное, в чем он являлся безусловно мастером. Без прикрас и ложной скромности можно уверенно заявить, что нынешний посол Англии – отличный специалист в области поиска тайных троп к душам людей. Причем самых разных. Да, он не чурался грязных методов – хотя кто из политиков ими не пользуется? Есть только те, кто признает это и попался, и те, кто не попался, посему осуждающе качает головой.

Однако как бы там ни было, но результаты, которые получал сэр Джефферис, впечатляли. Вот и здесь, в России, не ведая тонкостей русского языка, но понимая человеческую природу, он сумел найти за год полторы дюжины обиженных аристократов, скрывающихся от пристального взора безопасников.

Для посла все эти люди были всего лишь дополнительным источником информации о жизни двора и различных министерств. Далеко идущих планов он не строил, предпочитая действовать методично и своевременно, не загоняя упряжь действий до полусмерти. Поэтому и разговоры с недовольным вел он в полутонах, не позволяя опуститься риторике до оголтелых антигосударственных призывов. Но его собеседники себе в этом не отказывали, а сэр Клайд их не останавливал, предпочитая слушать и запоминать.

Думал, что так будет лучше, мол, пар выпустят и успокоятся.

Вот только сегодняшняя ночь показала, насколько он близорукий политик, работающий на просторах России...

И ведь казалось, ничто не предвещало беды – пешки исправно снабжали посла информацией, делились идеями и даже помогали в меру своих сил. Сэр Клайд порой тешил себя надеждой, что через год-другой сможет подобрать нужный ключик и к Граалю Московии – закрытой для сторонних глаз Петровке. Даром, что живут там простые люди, только под незримым наблюдением безопасников. А там и секреты выведать можно, и людишек толковых переманить или выкрасть.

Однако мечты о размеренной ползучей экспансии рухнули в один момент – с вестью о том, что взбунтовалась чернь в Москве. И ладно бы сама по себе, но среди алчущих толп нищебродья и ворья появились отряды недовольных, решивших половить рыбку в мутной воде, а заодно и решить свои накопившиеся проблемы. Все бы ничего, пойди эти отряды резать купцов да мастеровых, но считай, половина сунулась к Кремлю и успела схлестнуться с гвардейцами...

Теперь для них назад дороги нет, пути отступления растаяли, как капля меда в кипятке, ведь пролитая кровь заставит безопасников рыть землю носами днем и ночью. Посему отрядам князя Василия Долгорукого, Ивана Большого Афанасьева и Александра Кикина дали приказ захватить императрицу с детьми – случай уж больно удобный, всего рота в охранении в эту ночь осталась, про это сэр Клайд знал лично от болтливого служаки Сашки Пустырева, что заступил в этот день на Северо-Западные ворота.

Но, черт побери, почему эти болваны выбрали столь неподходящее время?!

Посол бесился, разбил пару венецианских бокалов и метался от стенки к стенке в своем кабинете. Вышколенные слуги ему не мешали: дураков не было. А вот посыльные, снующие словно крысы, доставляли сэру Клайду вести, от которых ему хотелось еще больше рвать и метать. Ведь бунтовщики не сумели воспользоваться неожиданностью и захватить Кремль. Теперь их отряды, под прикрытием шаек воров и грабителей, пытаются взять его на копье, теряя такое драгоценное для них время. И самое паскудное – государь московитов уже возвращается из своей поездки по ближним городам, не говоря уже об оставшихся гвардейцах в казармах за чертой города.

– Беда, господин!

В кабинет Джеффериса ворвался испуганный Гарольд – парнишка семнадцати лет, служивший еще предшественнику посла. Да столь хорошо служивший, что старый пройдоха Мортимер хотел забрать его с собой в Туманный Альбион. И как подозревал сэр Клайд, дело тут вовсе не в том, что Гарольд хорошо знает русский язык, тут скорее ценна работа ртом в целом, к тому же и на мордашку паренек смазлив как девица...

Тьфу! От столь мерзких мыслей посол скривился и едва не сплюнул на пол, опомнившись в последнюю секунду.

– Чего замер? Говори, давай!

– В городе гвардейцы и сам император!! – затрясся юнец: губенки надул, пальцами полу кафтана мнет, а взгляд то и дело на дверь с окном кидает. Такой служака в бою даже не нуль на палочке, а скорее помеха. Опасная для своих же.

– Хм... быстро они, – кивнул Клайд. – А из-за чего ор тогда?

– Так ведь мы того само... гха.

Гарольд не успел договорить, как рядом с ним оказался посол и схватил правой рукой за шею, резко поднял его и прижал к двери.

– Глупец, – пренебрежительно процедил Клайд, даже не думая ослаблять хватку, несмотря на то, что Гарольд покраснел как свежесваренный рак и сучил руками да ногами по стене, силясь хоть как-нибудь ослабить хватку своего господина. Но силы были слишком не равны.

– Мы вообще ничего о бунтовщиках не знаем и знать не хотим, заруби себе на носу, в противном случае – не сносить тебе головы.

Джефферис разжал пальцы, и паренек рухнул задницей на пол.

– Агх! Хр-р.

Пару секунд из его глотки раздавались нечеловеческие хрипы, после чего он закашлялся. Всхлипнул.

– Заревешь – убью прямо здесь. И плевать на то, что твой дед служил Кромвелю верой и правдой. Ты меня понял?

И хоть сэр Клайд говорил тихо, скрежет его голоса пробирал до костей. Гарольду ничего не оставалось – он часто-часто закивал и украдкой смахнул слезу, катящуюся по щеке, скрылся за дверью.

– Идиоты. Меня окружают одни идиоты! – прорычал посол, опускаясь в кресло.

Рука привычно залезла в третий ящик стола, нащупала пузатую бутыль односолодового виски и плеснула в стакан на два пальца. Затем он подхватил его и выпил одним махом. Янтарная жидкость прокатилась по гортани, приятно обжигая, и ухнула в желудок, даря мгновение восхитительного жара во всем теле.

На один миг глас Англии в этой дикой стране подумал о том, что побег куда-нибудь в Архангельск – лучшее решение. Месяца так на три или четыре, пока страсти не улягутся. Мешало лишь осознание простой истины – он не простой человек, и наверняка его перехватят еще на выезде из города, а тогда от вопросов безопасников ему точно не отвертеться. Пока же еще оставался призрачный шанс на то, что все обойдется.

– Плевать! Денек будет мерзкий, пусть лучше он канет в забвение как можно скорее...

Сэр Клайд опрокинул в себя второй бокал, а затем и третий. Перед глазами появилась легкая дымка, и разум погрузился в состояние полудремы: идеи, домыслы, заботы – все отступило, давая послу насладиться алкогольной безмятежностью. И плевать, что после он будет сожалеть о проявленной слабости, главное, что сейчас он отринул все прочь!

12 мая 1716 года от Р. Х. Раннее утро.

Москва. Резиденция князя

Трехэтажные хоромы еще до первых петухов пребывали в состоянии тихого ужаса. Хозяин гневается! А когда такое происходит, плохо бывает всем: и виновным, и случайным. Любому, кто попадется на глаза князю.

Разве что домашние могут чувствовать себя в относительной безопасности, хотя порой и им достается, бывало, прикажет в сердцах высечь ради разумения и, даже остыв, не меняет решения. Единожды такое с самим наследником произошло, когда тому одиннадцатый год шел, с того времени он к отцу старается в такие моменты вообще на глаза не показываться. И правильно делает, этот ход всем бы домочадцам перенять, но нельзя – работа должна выполняться постоянно, иначе смерть покажется манной небесной для ослушавшихся!

– Гришка! Тварь ты неблагодарная, куда делся?! Бегом ко мне! – глас хозяина разносился по терему с кладовой до конька крыши, заставляя всех: от челядинца до жены Софьи содрогаться и молиться Богу, дабы смиловался и остудил разъяренного властителя.

А упомянутый Григорий Отроков меж тем несся в комнату своего господина, не глядя под ноги – лишь бы поспеть как можно скорее. И угораздило же его отлучиться на задний двор в такой момент!

– Я тут, твое превосходительство! – отрапортовал он, даже не переступив порог.

– Ты где шляешься, остолоп? – неожиданно тихо, с присвистом спросил князь своего верного слугу, обязанному ему по гроб жизни.

– Прошу извинить... – склонился Григорий.

– В городе творится черт знаешь что – скорбные разумом решили устроить у меня под носом настоящее восстание. И представь себе мои чувства, когда подобное происходит без моего ведома? – Князь продолжал говорить все так же тихо, но в голосе его все больше проскальзывали змеиные ядовитые нотки. Подобное заметит любой, хоть раз потревоживший покой древесной гадюки в солнечный день подле нагретого камня.

– Людишки донесли совсем недавно. Гонцы на склады отправлены, охрана предупреждена – любых незваных гостей встретят пальбой и поднимут на копья.

– Дурак! На кой ляд мне твои склады?! Ты понимаешь, что, если сейчас случится непоправимое, молокосос нас со свиным дерьмом смешает. Его ищейки всего полгода как рыть под нас перестали, и тут такое.

Князь замолчал, побарабанил по столу костяшками пальцев и глубоко вздохнул, глядя невидящим взором на черный лакированный стол из мореного дуба. Григорий в такие моменты притворялся истуканом – знал, что Хозяин изволит думать и лучше для бренного тела ему не мешать. И плевать, сколько времени займут размышления: раньше положенного он даже с места не сдвинется.

Вдалеке раздались едва слышные крики и раскаты многочисленной пальбы.

«Могли людей и не гонять, вон, все и так слышно», – невесело подумал Отроков, а чуть погодя ор поднялся уже на их улице, правда, сразу прекратился. Сторожа в этих местах бывалые – сначала бьют, а потом уже беседы ведут.

– В общем так. Бери полсотни стражи и выступай к Кремлю. На глаза никому из этих скорбных разумом не попадайся. Если подвернется случай – поможешь гвардейцам, если нет – любой ценой захвати хотя бы одного командира бунтовщиков.

– Я могу идти?

– Ты лететь уже должен! – громыхнул князь, нахмурив брови, так, что они сошлись на переносице.

Но Григорий этого уже не видел – несся сломя голову во двор. Там в ожидании сидела дюжина битых жизнью воинов, некогда служивших в стрелецких полках, а затем перешедших на службу к родовитому князю.

Через минуту с территории вышла половина во главе с Отроковым, остальные бегом выскочили через заднюю калитку и направились в соседние подворья – собирать остальных стражей.

Вопросов верные служаки не задавали, привыкли держать язык за зубами, они по приказу могли рубиться в одном строю с вчерашними бандитами, а завтра этих же бандитов развесить по березкам. И никакие угрызения совести им не страшны – столь пагубные для служивого воина эмоции вытравливались довольно жесткими методами, ну а если же нет, то воин быстро становился случайной жертвой. Благо, что желающие попасть в стражу князя не переводились никогда.

Отряд пробирался до конечной цели околицами, стараясь оказаться в нужном месте как можно скорее. И если б они выдвинулись хотя бы на полчаса раньше, то, может статься, и успели. Вот только в данный момент они явились, дабы стать невольными участниками бойни, разворачивающейся на площади перед кремлевскими стенами!

Бум-бум! Бум-бум! Бум!

Треск и грохот! Это бунтовщики, наконец, взломали створки кремлевских ворот. Радостный ор разнесся над половиной города, но тут же сменился частыми выстрелами и проклятиями. Гвардейцев просто так не взять, и пойти на них нахрапом далеко не лучшая идея.

Вот только Гришка видел то, чего не могли заметить защитники Кремля – народу против них скопилось слишком много. И ладно бы простое отребье – его разогнать и плетьми можно. Костяк бунтовщиков составляли понюхавшие крови вояки, умеющие держать строй, прикрывающие спину товарищу и самое главное – не теряющие головы в бою.

«Пора!» – подумал Григорий.

И будто почуявшие кровь волки насторожились княжеские бойцы. С губ Отрокова уже почти раздался приказ на выдвижение, когда из-за угла донесся громоподобный цокот сотен подкованных копыт.

На площадь, будто демоны из Бездны, влетели семеновцы с палашами наголо. Они рубили всех, кто попадался на пути. Не прошло и минуты, как ослепленная яростью и вседозволенностью толпа превратилась в паникующее аморфное нечто, пытающееся забиться в самый темный угол, прочь от Старухи с косой.

Вот только кто же им это позволит? На сей счет у молодого императора было свое видение. Пощады никто из бунтовщиков точно не заслужил.

– Руби их! Коли! Дави!

– Слева, слева загоняй! Ни одному псу не дать уйти! Все животом ответят!

– Прошу, у меня дети...

– Не надо!

– Я случайно здесь оказался, прошу...

Команды офицеров смешались с мольбами бунтовщиков, впрочем, последние никто не слушал. Все гвардейцы получили четкий, ясный приказ – уничтожить всякого, кто окажется с оружием в руке, и любого, кто окажется перед Кремлем. И если семеновцы занялись чисткой перед стенами, то личный отряд телохранителей императора с ним во главе направился прямиком вовнутрь.

Григорий быстро уловил «куда дует ветер», особенно четко понимание наступило после того, как вторая шальная пуля высекла искры из брусчатки под его ногами и застряла в стеганом кафтане стоящего рядом бойца.

– Уходите к нашим на подворье, не дай бог, берложники опосля про нас узнают, беды не миновать.

– А как же ты? – поинтересовался Николай – старший в отряде, отвечающий не только за бойцов, но и за Отрокова.

– Мои беды тебя волновать не должны. Ступайте, – резко ответил Григорий и, не глядя, пошел прямиком на площадь, да только не на нее саму. Не доходя десятка шагов, он нырнул в неприметную калитку и был таков...

– Выходь, а не то хуже будет! Не боись, не тронем!

– Давай, вашество, подобру-поздорову, а не то бомбой попотчуем.

Подле императрицы и младых наследников стояли пять телохранителей. Остальные полегли, защищая своими телами на стенах, подступах и в коридорах. И самое паскудное – боеприпасов для пистолей осталось на пяток выстрелов, да тройка гильз под фузею на брата, после – только честные клинки и личное мастерство. Но кто только на него будет полагаться, когда перед тобой ублюдки, посмевшие поднять руку на женщину и детей властителя бескрайних земель?

– Не желаешь по-хорошему? Быть посему. Парни – круши!

За дверью послышались шаги... Бамс! В дубовое полотно прилетел первый удар. Смачно хрустнуло дерево, скрипнул вытаскиваемый металл, и через секунду топор вгрызся в преграду вновь...

– Императрица, уходите к себе и детей забирайте, нечего вам здесь делать, – не терпящим возражений тоном сказал лейтенант Скорбышев, опытный командир и отличный фехтовальщик. И хоть ему было чуть больше тридцати, славу отличного воина он себе заработать успел. Да и мог ли быть в рядах лейб-гвардии, сиречь императорских телохранителей, плохой боец? Сюда даром что три проверки проходят... и самая легкая из всех это физическая, смешанная с боевой.

Пока бунтовщики крушили дверь, гвардейцы спешно сооружали баррикаду у них на пути. В ход шло все: начиная от стульев с лавками и заканчивая гардинами с окон, вместе с тяжелыми шторами. Конечно, куча хлама вряд ли остановит нападающих, но точно задержит, заставит врага скучковаться, а это еще дюжина или вовсе все две трупов.

– Матушка, Ваньке все это не нравится, – дернул за рукав Юлю семилетний Ярослав.

Наследник государя императора смотрел на мать необычайно серьезными карими глазами, правая ладонь паренька лежала на эфесе кинжала в три четверти локтя.

«Вырос мой мальчик», – грустно подумала Юля, понимая, что детство ее любимых малышей тает быстрее июльского тумана.

– Скоро все закончится, пусть потерпит.

Сын нахмурился, и было заметно, что хочет о чем-то спросить, но все же в последний момент передумал.

– Уходите, мы их задержим!

Лейтенант резко развернулся и вскинул пистоль. Выстрел громом ударил по ушам, следом присоединились остальные гвардейцы. За дверью кто-то упал, заорали благим матом раненые, не отстали от них и более живучие подельники. И тут же ответили!

– Берегитесь!

Лейтенант втолкнул Юлю с детьми в комнату. Выстрел. Скорбышев вздрогнул, улыбнулся чуточку виновато и с силой захлопнул дверь. Клинок словно живой заиграл в его руке, успевая парировать и контратаковать сразу трех врагов. Из пяти гвардейцев на ногах осталось двое всего за несколько выстрелов. Да и как могло быть иначе, когда расстреливают считай в упор?

– Стой, сученыш, сдохни как полагается, не гневи меня!

На лейтенанта наседал розовощекий крепыш с пышной курчавой бородой. На славянина он походил мало, в нем явно чувствовалась нурманская кровь, слишком уж яростно горели его глаза. Того и гляди рыкнет зверем, заволочет глаза алая пелена и кинется на своих же соратников.

– Трепись аки баба у колодца, авось поумнеешь, – выплюнул Скорбышев. Лихо закрутил саблю и на обманку поймал противника: полоснул клинком по левому бицепсу. Рана не критичная, но кровавая и неудобная. Если б бой шел один в один, то лейтенанту не составило труда выиграть, тем более что классом и мастерством он превосходил врага. Вот только сражался раненый Скорбышев против трех разом, да и то эти не последние – наверняка еще подельники есть. Атаковали Кремль ну никак не меньше полсотни ворогов.

Между тем императрица вместе с наследниками искала способ вырваться из ловушки, но никак не могла придумать чего-нибудь стоящего. Идеи крутились одна бредовей другой.

Вон и шум за хлипковатой дверью стих...

– Открывай, твое величество! – не сдерживая злобы, приказал командир напавших и чуть тише добавил: – Ух, сучий потрох все же достал меня. По-хорошему прошу, а не то по кругу пустим, не поглядим на твое положение... Ну, не хочешь по-доброму, будет по-плохому. Ребятушки, ломайте!

Стоило Ярому ворваться в толпу восставших, как с меня окончательно слетел налет гуманности. Жажда уничтожить гниль, что подвергла опасности моих близких, заволокла взор кровавой пеленой. Мир погрузился в красную полутьму, рассеять которую не смог бы, наверное, и божественный свет.

Клинок с рукой жили отдельно от меня: рубили, кололи – прокладывали дорогу к распахнутым воротам Кремля. С боков и позади бились гвардейцы, Нарушкин вовсе умудрился вырваться вперед вместе с пятеркой наиболее умелых рубак, оставляя за собой кровавую просеку.

Боевые кони били бунтовщиков не менее люто, чем люди. Уж Ярый это доказал точно. От копыт моего боевого товарища полегло не меньше дюжины ублюдков, и это только те, кого я заметил боковым зрением.

Странное дело, но хоть тело распирал адреналин, кровь кипела и требовала буйства, да и пелена никуда не делась, но в какой-то момент почувствовал, словно мое второе «Я» отстранилось от бойни. И будто бы тело превратилось в механизм, научившийся отлично биться, но никак не чувствовать.

Минута потребовалось нам, чтобы добраться до ворот. Еще пара секунд – вырубить хлипкий заслон из бородатых, немытых бомжеватых мужиков, державших остроги и стрелецкие бердыши. Как только пищали не додумались приволочь?

Хотя нет, вон валяются парочка, видимо не до перезарядки им сейчас.

– Руби!

– На женскую половину, все на женскую половину!

– Бейтесь, ублюдки, иначе ваши потроха скормлю крысам!

Ор стоял такой, что впору беруши вставлять. И стихать он точно не думал. Бунтовщики частью побежали, частью продолжали биться, но таяли быстрее ложки меда в кипятке. Однако главного мы еще не добились – найти императрицу с детьми не получалось.

– Быстрее, государь, они ворвались в опочивальню императрицы!

Окидываю взглядом окна на третьем пролете и с ужасом понимаю, что времени осталось с гулькин хрен или того меньше...

– Делайте что угодно, но только спасите, – рычу в ответ, срываясь с места.

Вот только впереди уже несутся, будто табун коней, преданные телохранители, они мимоходом оттеснили часть гвардейцев-семеновцев, попавших в Кремль вместе с нами. И ведь понимаю – не виноваты они в случившейся трагедии – разумом знаю, а сердце не принимает, отказывается доверять полностью. Посему и чувствую себя спокойней в окружении нарушкинских бойцов: верных, опытных и надежных как гранитная скала.

В коридорах на каждом углу попадались мертвые тела врагов, кое-где изрешеченные пулями или порубленные десятком клинков защитники. Видно, что оборонялись, не жалея ни себя, ни тем более противника. Но силы заведомо оказались неравны...

– Скорее, мать вашу! – подгоняю я бойцов, перескакивая одним махом пяток ступеней.

До опочивальни Юли осталось меньше сотни метров – мелочь, казалось бы, но, когда на кону жизни родных, каждая секунда промедления может оказаться последней.

Впереди внезапно вспыхнула скоротечная схватка. Выстрелы, сабельная сшибка и мгновенно разлившаяся патокой тишина, изредка нарушаемая одышкой бойцов.

– Сдавайтесь и тогда вам оставят жизнь, – без намека на эмоции предложил бунтовщикам Михаил Нарушкин.

И ведь каков шельмец – десять секунд тому назад бежал рядом со мной, а как понадобилось, вырвался вперед. Ну что ж, пусть проведет переговоры, время потянет, авось поведутся ублюдки. Нет, нарушать слово я бы не стал – раз переступив черту, обратной дороги не будет, но вот устроить так, чтоб до последних минут жизни бандиты проклинали свою участь – мне под силу.

– Зови государя, с тобой лясы точить мне не с руки, – рыкнул в ответ заправила бандитов.

– А ты не много ли хочешь, смерд? – панцирь отчужденности треснул, и голос Михаила зазвенел от неприкрытой злобы.

– Ого-го каков пес! – рассмеялся главарь. – Ты еще гавкни на меня. Все, утомил – умолкни и зови государя!

Нарушкин на сей пассаж не ответил, но если б взглядом можно было убивать: бандит преставился бы в тяжких муках в тот же миг.

– Кто тут такой разговорчивый?

А что меня звать, если я рядом стою. Вон пара шагов и внимательно гляжу на главаря бандитов, держащего подле себя мою ненаглядную Юлю, кривой кинжал в локоть длиной замер в миллиметре от шеи любимой. В двух шагах от них стоят Ярослав с Иваном: оба чуток растерянные, но готовые защищать маму до последнего. Вот только никто им этого не позволит – подельники аль подчиненные главаря держат их больно надежно.

Сердце сжимается от одной мысли, что может пролиться кровь близких, но и слабину дать нельзя – аукнется потом, так что любое восстание покажется детской игрой в песочнице!

– Ну слава богам, явился...

Атаман, или как его еще назвать, не знаю, ощерился, в серых рыбьих глазах вспыхнула радуга безумства, и тут же пистоль, что до сего момента плотно прижимался к спине императрицы вынырнул у нее из-под локтя. Дуло смотрело прямо мне в живот. От неожиданности я будто одурманенный глядел на металлическую трубку с насечкой, но даже понимая, что медлить нельзя, заторможенно смотрел на оружие, не в силах сдвинуться с места. И ведь какое скотство – в бою не единожды Старухе с косой в лицо глядел, а тут как юнец розовощекий духовно опростался...

Выстрел!!!

Сбоку прилетел сильный удар, да такой, что я не удержался и отлетел к стенке коридора. Мгновением позже послышался свист рассекающих воздух метательных ножей. Смачные удары, бульканье и глухие удары тел о деревянный настил.

Произошло все так быстро, что я пару секунд не мог понять, что случилось и почему тело не болит от ранения? Аккуратно ощупываю себя едва ли не с головы до пят, но ни одного мокрого пятнышка, к тому же боли от ранения нет, лишь плечо саднит от удара да бок ноет.

– Уводите наследников! Лекаря сюда!!

«Что?!»

Вскакиваю с пола, уже не замечая боли, бешено гляжу на людскую кучу-малу, образовавшуюся в проходе, где еще недавно стоял разговорчивый бандит.

Ярослав с Иваном уже окружены телохранителями, лишь глазенками хлопают, пока еще не поняв окончательно, что произошло.

– Детей в их покои, приставить охрану и вызвать Игнатьева, пусть осмотрит, – приказываю бойцам, сам же направляюсь к лежащей на спине жене...

Приталенное розово-абрикосовое платье залила алая кровь, всю левую сторону: от шеи до пояса.

Мое сердце, казалось, вот-вот остановится, но неожиданно Юля заговорила:

– Рана неглубокая, уж мне можешь верить, главное кровь остановите, как Гариэнтос учил, тогда все хорошо будет.

По тихому голосу любимой было видно, что сил у нее осталось чуть-чуть, потеря крови велика. И ведь паскудство – я без понятия, что делать в таких случаях, ну не на шею же жгут накладывать?

Вдруг меня кто-то настойчиво подтолкнул под локоть, а затем вовсе отодвинул от жены. Я на подобную дерзость хотел было осерчать, но увидел знак медика – алый крест на черной форме телохранителя и мгновенно остыл. Каждый должен заниматься своим делом, в которой он мастер.

Лекарь достал из сумки тонкую полоску льняной ткани, ловко сложил до состояния плотной скатки, после чего приложил ее к ране.

– Олег, зафиксируй, – приказал лекарь стоящему рядом с ним бойцу.

Тот достал еще одну полоску ткани и начал аккуратно наматывать на шею, при этом плотно фиксируя скатку на ране.

– Кладем на носилки на счет два. Раз... два. В операционную несем, зовите травниц и старика – придется шить очень быстро!

Меня быстро оттеснили, идти вместе не позволили, мягко намекнув, что буду мешаться. Ну что ж, они правы.

Между тем заметил, что на месте остался еще один лекарь, возясь рядом с Михаилом Нарушкиным. Левая рука у него была залита кровью, с предплечья до ладони. Командир телохранителей морщился и шипел, но лекарь был неумолим – внимательно осматривая рану, попутно обрабатывая ее спиртом.

– Тебе повезло, командир, пуля прошла навылет – кость не задета. Ну а мясо нарастет, месяца через два рука будет как новая.

– Лешка, скорей уже заматывай!

– Уже, надо только края сшить да мазь наложить, чтоб заражения не случилось.

– Живодер.

– Не без этого...

Я подошел к Мише. Положил руку ему на плечо и легонько сдавил.

– Спасибо.

Нарушкин улыбнулся.

– Моя жизнь в том, чтобы защищать тебя, государь. А рана... да хрен с ней, авось не первая и не последняя. На тренировках и хуже бывало.

Хорохорился майор. Я это видел.

– В любом случае – спасибо. Да и подумал я над одним вопросом. Пора наших «чернышей» из батальона в нормальный полк переводить. Так что поправляйся, полковник, и набирай толковых бойцов, чтоб подобного, – окидываю беспорядок хмурым взглядом, – больше не повторилось.

– Будет исполнено!

– Вот и хорошо, занимайся, а мне надо с детьми поговорить, успокоить.

«Вот ведь ситуация... как Ярославу с Ванькой произошедшее объяснить так, чтоб рана душевная от увиденного на всю жизнь не осталась?»

Да, та еще проблема...

17 мая 1716 года от Р. Х.

Москва. Кремль

Вопреки опасениям рана Юли оказалась не опасной, хоть и кровавой. Гариэнтос не подвел и вместе с учениками сделал все, чтобы императрица поправилась. И пусть императрица еще слаба, но ей ничего не угрожает – это главное, а потери крови есть чем восполнить, благо вина красного и мясца молоденького достаточно.

То, что ожидает изменников, послужит уроком всем остальным на многие поколения вперед. Прощать покушение на семью государя нельзя, необходимо донести до остальных простую истину неприкосновенности. Эгоистично? Может статься и так, однако в мире, где один человек привык подчиняться другому, иначе нельзя. И дело не в том, что я идеалист-монархист, вовсе нет, я прагматик – изучал немало примеров истории и всегда во все времена, вне зависимости от государственного строя, за страну отвечал именно ее глава, а не прихлебатели.

Порой государства складываются как карточные домики из-за ошибок правителя, а иногда возрождаются из пепла аки сказочная Жар-птица. И как бы ни хотел люд уравнять всех – этого никогда не добиться, просто потому как человек животное стадное, а значит, зависимое от воли сильнейшего.

– Дмитрий Колпак к государю!

Как частенько бывает, иную нетривиальную мысль прерывают самым обычным образом, просто неудачно объявив о прибытии давно ожидаемого соратника.

Видимо что-то отразилось на моем лице, потому как Никифор ретировался быстрее обычного, едва Димка переступил порог кабинета.

– Здравия тебе, государь-император, – поклонился изобретатель.

Хоть и ратую за отмену большинства устаревших, на мой взгляд, традиций, но вот эту изжить не получилось, а после обдумывания и вовсе решил оставить как есть – людям нужны знаки, чтоб понимать – кто есть кто. Это я осознал не так давно, чуть больше двух лет царствования...

– И тебе не хворать, Дмитрий. Присаживайся, располагайся удобнее, разговор предстоит долгий, как-никак едва ли не в прошлом году обстоятельно беседовали, – слегка пожурил я его.

Колпак все понял правильно – обижаться и не подумал, а уж тем более не прекословил, принимая свой просчет. Все же хоть выдумывать нечто новое и главное полезное для Отечества, имея весьма значительные резервы и множество помощников-учеников, благое дело, но и отчитываться нужно не забывать – государь должен быть в курсе всех дел, касающихся улучшения благосостояния страны.

Дмитрий положил перед собой пухлую папку, переложил пару листков, после чего отпил травяного отвара.

– Опыты, что ставил Еремей в полях, признаны условно успешными, – не дожидаясь моего вопроса, Колпак пояснил: – Сорные травы, кои нами были отобраны для выращивания в качества фуража под скотинку, дали неплохие результаты. Правда только одна из них, коя щирицей именуется, остальные по общим показателям определены в «пустышки». Труды, затраченные на них, не окупились ни на грош. По картофелю все как нельзя лучше – основные показатели растут: собираем все больше, плоды укрупняются, ежегодно из каждой деревни, в которой был получен положительный опыт выращивания, отправляем по три-пять семей в соседние районы.

– Это все хорошо, – остановил я Диму, он мог бы о хорошем говорить долго, правда, кроме положительных вестей, есть и неприятные. У меня, слава богу, есть глаза и уши помимо основных докладчиков, так что сведения получаю от разных источников. – Почему о бунте в Семеновке и Хордеевском не говоришь? Думаешь, выгородить али как?

– Каюсь, государь! Заблудшие души они... не понимают, какое добро для них делаешь, привыкли брюкву есть, вот окромя ее ничего и не признают. Да еще староверы эти, чтоб им пусто было, народ баламутят.

– Ты на религию не переходи. Там Варфоломей есть, вот пусть и занимается просвещением, как-никак в подчинении три дюжины святых отцов держит. А если мало – патриарх еще выделит, на столь богоугодное дело. В общем, этот вопрос пока оставим открытым, но чтоб подобного больше не происходило! Вместо силы ласку применяйте, ну а коли все равно упертыми останутся – шут с ними, сами через годок-другой опыт соседей переймут.

– Я тебя понял, государь, – опустил глаза в пол Дмитрий, признавая оплошность.

– Раз внял – думаю, повторно ошибки не сделаешь. Есть еще что срочное?

– Все в папке лежит, написал подробнее обычного. Нарочно к сегодняшнему дню. Я ведь спешил узнать, как государыня с наследниками себя чувствуют...

Для Колпака этот вопрос и правда важный – благо немало времени проводил с Ярославом да в бытность Юлии наставником в Петровке общался с моей любимой частенько.

– Слава богу, все хорошо. Безопасники разбираются с татями. Вот сейчас, к примеру, как раз собирался проведать катов. Интересные, должно быть, сведения льются из поганого рта английского посла...

– Что, эта тварь посмела поднять руку на семью государя?! Это же война!

Флюиды лютой злобы, смешанные с ненавистью, волной ударили в меня, едва не вызвав улыбку. Димка хоть и умный парень, но в вопросах политики не разбирается совершенно. Для него первой мыслью стала прямая конфронтация с врагом. А ведь англосаксы за всю свою многовековую историю привыкли атаковать больше в спину да по возможности по ослабевшему противнику. Это у них сволочной менталитет такой, как у гиен и шакалов. И кажется мне, что Англия от своего человека просто откажется – ибо не место и не время им сейчас развязывать войну, хоть и ослаблена Россия, но сдачи дать способна так, что зубы не сосчитают. Впрочем, захотят расчехлить пушки, милости просим. Есть чем угостить вражину. Но это покамест подождет, тем более что письмо с нарочным ушло в Лондон к послу, вот и поглядим на реакцию Георга.

– Ты хороший парень, Дима, но в делах государственных ты полный профан, – без намека на оскорбление ответил я ему. Сухая констатация факта.

Колпак удивленно на меня воззрился, словно призрака увидел, и молча продолжил идти за мной по тусклым коридорам. Естественного освещения здесь почти не было, а «мощи» плафонов из мутноватого стекла не хватало на охват каждого закутка. Хорошо хоть воздух гулял не спертый, как обычно это бывает в подземельях – слава инженерам-саперам, что про тягу подумали. Даром, что ли, прежде чем до Кремля их допустить, по окраинам крепости модернизировали. Опыт наработали немалый, а главное необходимый для нормальной реставрации старого строения.

Да-да, знаю, что московский Кремль не такой уж и старый в этот период, но уж больно «хлипковат» был еще пару-тройку лет тому назад. Но даже проведенной стройки-перестройки, как оказалось, недостаточно для полноценной защиты сердца столицы. Но эту ошибку мы учтем и исправим. Даром, что ли, молодые архитекторы-проектировщики под руководством именитых архитекторов не только постигают искусство, но еще и учатся совмещать практичность с красотой. Первому учит Теодор Швертфегер, а второму Жан-Батист-Александр Леблон. И самое интересное, прибыли оба в одно время – все три года назад, но уже успели подтвердить славу творцов-кудесников.

Но это все лирика. Меня в данный момент больше интересует сэр Клайд Джефферис. Ребята князя-кесаря недаром кушали свой хлеб, мало того, что сломали англичанина быстро, так еще и умирать не давали. Ведь каты на Руси издавна учились не только калечить, но и лечить. Требования к будущим работникам пыточной предъявлялись серьезней некуда. Специально этой тематикой не интересовался, но Федор Юрьевич, до сих пор носящий титул князя-кесаря, пару занимательных традиций поведал...

– Это что ж, все так и спустим этим англицким скотам? – как-то потерянно, тихо спросил Колпак.

– Не беспокойся, никто их не собирается прощать. Другое дело, что и воевать в открытую мы против Георга не можем – флот едва на Балтике закрепился, шесть фрегатов, семь шняв, десяток бригантин и пять прамов – вот и весь линейный флот. Остальные суда, как ты знаешь – исключительно прибрежные, выход в открытый океан они не осилят. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Конечно! Я что, по-твоему, мало изучаю «Вестник Империи»? – возмутился Колпак.

Я улыбнулся. Моего лица Димка не видел. Да и до камер уже, считай, добрались – в пыточную скоро зайдем. Не зря, оказывается, Иоанн Васильевич в свое время под Кремлем оборудовал небольшую, но уж больно надежную обитель катов. Я после первого посещения в себя не один день приходил. И ведь не мальчик уже, кровушки пролил ой как немало, но вот оказаться вот так – все равно не по себе. А ведь поговаривают, что суда водили послов, аристократию и просто тех, на кого великий царь желал оказать наибольшее психологическое давление. По мне – своего он добивался однозначно, дюже мощные остаточные следы экзекуций в пыточной.

– Вот если бы ты еще и думал, что читаешь, то мне не пришлось бы объяснять прописных истин. Сам, надеюсь, поймешь. А теперь, предлагаю помолчать – нам предстоит послушать сэра Клайда Джеффериса.

Сопровождающие нас охранители замерли рядом с невзрачной деревянной дверью, над которой чадили две лампы. Роскошь по-своему. Ведь на протяжении всего пути по подземелью их явно не хватило.

Массивная створка отворилась, и перед нами открылась картина большого помещения с низким потолком. На нас накатила волна удушающей смеси паленого, затхлого и немытого тела – воздуха. В глазах на пару секунд потемнело...

– Это ж покрепче химических миазмов!

– Вот, Дима, что значит летать в облаках изобретательства, – мягко пожурил я Колпака.

Правда у меня самого, пусть даже и бывавшего не единожды в подземельях Кремля, обоняние пробило до рези в глазах.

– Государь.

Находящиеся в комнате люди дружно поклонились. Всего три человека. Зато какие!

Первый – сам князь-кесарь, вельми раздобревший и страдающий отдышкой дед, в глазах которого будто поселился вечный холод. Все, кто встречается с ним взглядом, мгновенно отводят глаза. Да чего уж говорить, если даже мне жутковато: а ведь уж кому-кому, а мне Федор Юрьевич будет желать зла в последнюю очередь, однако все равно... зябко. Сейчас князь-кесарь стоял рядом с массивным креслом, на котором еще секунду назад сидел, видать, взирал на допрос.

Вторым в пыточной был боярин Семен Толбузин – писарь при князе-кесаре, а кроме того, верный поверенный в делах всесильного главы Имперской службы безопасности. Хоть лет ему всего ничего – тридцать один, для такой должности, но насколько мне известно, справляется Семен на отлично. Впрочем, другого бы Ромодановский при себе не держал.

Ну и последним замер, так и не разогнувшись, мастер Иван Трубач. И «Трубач» – не фамилия, а прозвище. Я, к примеру, его даже не слыхивал, а Федор Юрьевич лишь улыбается, но не говорит. Прозвище появилось от заслуг опытного ката – у него говорят все. Без каких-либо исключений. Да и мало того, будь желание, мастер помимо тела может исковеркать психику так, что человек себе сердце вырежет! Страшный он... Правда по внешности – рубаха-парень: голубоглазый, с пшеничными волосами, среднего телосложения и возраста не сильно старше меня самого. Вот что значит призвание – возраст здесь не помеха. Лишь шоры на глазах остальных людей могут помешать...

– Узнали что-нибудь новенькое?

– Все, что велено, доложил, песий сын, – улыбнулся Трубач.

Меня слегка передернуло, впрочем, не слишком заметно.

– Ну, так пусть повторит, а то сухие строки в отчете не такие эмоциональные. Да и пару-тройку вопросов задать не помешает.

Жаровня тихо потрескивала, угли отбрасывали алые блики на темные стены ниши. И вроде светло здесь, но вот именно там, где стояла жаровня, да и прочий скарб ката, висела мистическая полутьма.

– Поведай-ка нам, сэр Клайд, как в твоем доме людишки подлые собирались, да о чем речи вели, – по-доброму, будто родного человека, попросил Иван. Аккуратно так поднимая к лицу посла раскаленную иглу.

Джефферис, растянутый на колесе, нервно сглотнул и заозирался по сторонам, по его лицу катились крупные градины, вокруг тела висел едкий запах пота, казалось, еще чуть-чуть и тело англичанина даст слабину. Однако Клайд, несмотря на пару дней бесед с Трубачом, был не сломлен. Впрочем, мастер пыточных дел особо на него не налегал – сейчас важно узнать как можно больше, чтоб предъявить всем противникам максимальный счет.

– Государь, помилуй, Христом Богом прошу! – взмолился посол.

И проникновенно так, вкладывая всю душу в каждый слог. Вот только меня не проняло – до сих пор перед глазами раненая Юля. Такое не прощают.

– Поздно спохватился, уважаемый посол. Раньше думать надо было, до того, как пакости делать...

Посол встрепенулся, ожил на глазах и, вращая полными боли глазами с лопнувшими капиллярами вокруг зрачков, начал оправдываться:

– Не подговаривал я никого, только слушал да кивал, в мыслях ничего против тебя, государь, не было!

– Врешь, пес шелудивый. Я и про посиделки ваши знаю и про планы поднять недобитков отцовых, да о многом знаю. Так что говори все как есть, тогда и пощажу тебя... быстрой смертью.

Сэр Клайд сбледнул до мертвецкой синевы, по лицу покатились крупные капли пота, губы задрожали.

«Спекся?!» – удивился я.

Да и было от чего – почему-то представлялся этот разговор несколько иначе. Теперь же некогда лощеный англичанин ничего кроме брезгливости не вызывал.

– Государь, может, его того... поторопить чутка? – спросил мастер-кат.

Трубач уже положил иглу обратно, взял взамен монструозные клещи.

– Не надо... я расскажу, что знаю, только уберите его от меня, Христом прошу... православные!

– Тьфу, окаянный. Угомонись уже, – рыкнул на него кат и щипцами слегка щелкнул.

– Подожди, Иван, пусть говорит, авось чего-нибудь новенького споет...

В разговор вмешался князь-кесарь, хитро глядя на меня и Колпака. Последний, кстати говоря, не глядел на привязанного посла, был бледен и замкнут. Что ж, в пыточную изобретателя больше не пустят. Нечего психику ломать. Пусть лучше мозги Дмитрия работают в созидательном процессе.

– Еще до отплытия мне назвали нескольких человек, с которыми следует связаться первым делом. Это...

Уже выйдя из камеры, я заметил:

– Что ж, выходит, решили нас натравить друг на друга. Хм-м, ожидаемо... чего уж там. Но зачем лезть, если у самих рыло в пушку? Думается мне, что Ирландия с Шотландией заслужили право быть свободными... Дима, ты что на это скажешь?

– Мне кажется – не моего это ума дело, – буркнул Колпак.

Видно и впрямь тяжко ему пришлось. Но ничего, наука будет – не лезть с глупыми советами, да и остальных доброхотов поубавится.

– Вот посему и занимаешься ты в Петровке разными полезными делами, а не сидишь подле меня в Москве. Каждому нужно заниматься своим интересом и не лезть туда, где мало что понимаешь.

– Твоя правда.

До кабинета шли в тишине, даже шагов охранителей не слышно. Дима еще даже не догадывался о том, что я ему приготовил и какие задания «вручу» на ближайшие полгода. Ну а то, что изобретатель увидел крайне неприятные картины допроса, так это даже полезно – в суровое время живем.

В скором времени Россию будут ждать немалые испытания – не своевременные, но оттого не менее важные! Посему и люди должны быть как кремень, пусть далеко не все, но хотя бы один из тысячи за собой вести должен...

Эпилог

13 сентября 1716 года от Р. Х.

Москва. Кремль. Серебряный зал

Так повелось, что убранство Кремля претерпело изменения под влиянием моего вкуса и желания Юли. Некоторые залы и комнаты отличались от тех, что я помнил по той истории, но частично Кремль остался в схожей стилистике. Однако объединяла оба направления одна особенность – каждый зал «отвечал» за определенное мероприятие.

Одной из таких традиций стало проведение судилищ в Серебряном зале.

Сегодня в нем собралось много народа, именитого и не очень, старого и молодого, опытного и не обремененного прожитыми летами. Да и как не попасть сюда всем тем, от кого зависит доведение государевой воли до самых дальних уголков России.

В этот день предстояло разобраться с крайне щекотливым вопросом: как наказать молодого генерала Прохора Митюху за своеволие и гордыню, проявленную во время сражения!

Свыше трехсот человек собралось в зале. Вопреки обычаям времени, когда основная часть должна стоять от начала и до конца заседания, в Серебряном зале две трети площади занимали кресла и стулья: с указанием места для каждого приглашенного. И не дай бог, кто-то займет чужое! Тут и до кровной вражды недалеко, посему императорскому церемониймейстеру – Ивану Федоровичу Ромодановскому, единственному сыну князя-кесаря, приходилось постоянно следить за тем, чтобы влиятельнейшие люди России не передрались, будто дворовые псы.

Отношение обоих государей передалось от отца к сыну. Их воспринимали как верных дому Романовых, умных царедворцев и волевых управленцев, на которых можно оставить не только столицу, но и доверить казну! А это в эпоху мздоимства дорогого стоит.

Слушание назначили на десять часов, причем с перерывом на обед – благо и зал под трапезу находится через пару коридоров.

Как и положено, арестованного генерала привели государевы охранители: все в черных мундирах, расшитых серебряной нитью, у каждого клинок и револьвер. Случись какое безобразие – и грозное оружие мгновенно окажется в руках императорского воина. А уж что каждый из них может в бою заменить с десяток простых воев – доказанный опытом факт. Причем совсем недавно.

Хотя Митюху вели не как заключенного, а как почетного гостя – ни оружие не забрали, ни кандалов не повесили. Знающим людям такие «мелочи» о многом скажут. Ну а незнающих в этом зале не было...

Вот генерал-майор встал на кафедру для обвиняемых. Здесь не было ни защитников, ни обвинителей. Тот, кто стоит перед императором, должен сам доказать свою правоту, несмотря ни на что.

Однако пока главного судьи в зале не было. Недолго. Всего несколько минут.

Отворяется боковая дверь, и в нее входит молодой государь. Он, как и его отец, старался отказаться от душных традиций ретроградства, мешающих ускорению процессов управления всем государством. Частично получалось, частично нет – люди не всегда готовы к переменам. Хотя кто их спрашивает, если так велел государь?

Единственным неизменным предметом оказался трон. По заказу Алексея Первого в Кремле было поставлено три трона: два в Гранатовой палате и один в Серебряном зале. В остальных помещениях исключительно богато украшенные кресла, только напоминающие дизайном основной трон. Ведь, по сути, оставшийся с эпохи правления Иоанна Васильевича Четвертого трон – до безобразия неудобный стул, отделанный золотом, каменьями и освященный патриархом.

Но для важных случаев он необходим. Сегодня один из них.

Государь одет неброско, без вычурности и нелепых кружев, столь модных в Европе. На нем мундир без знаков различия, его мог бы носить и воин Суздальского, Пензенского или Новгородского полков. За исключением одной детали: вместо кепи у него на голове тонкий платиновый обруч, усыпанный самоцветами, с двуглавым орлом, держащим в лапах скипетр и державу. Этот атрибут Алексей носил не столь часто, только по важным поводам.

И сегодня один из них.

Слушание по традиции должен открыть секретарь, коим обычно являлся князь-кесарь. Однако сегодня его не было – приболел старик. И его заменил серб граф Савва Рагузинский, личность известная и неординарная. В свои сорок семь лет он успел исколесить пол-Европы, Османскую империю и даже участвовал в прохождении первого торгового каравана до Цинской империи. При Петре Первом он активно участвовал в торговых делах государства, именно с его подачи в десятом году была принята разменная медная монета. Да и после он не только немало укреплял свое благосостояние, но и участвовал в государевых начинаниях. И как закономерный итог – постепенное продвижение в придворных чинах.

Первым сел император, за ним все остальные. Кроме молодого генерал-майора и охранителей, зорко взирающих за каждым присутствующим. После бунта мнимость полковника Нарушкина поднялась на порядок. И на сей раз государь ему не противился. Да и как тут противоречить. Если на кону жизни самых дорогих для него людей?

– За действия, повлекшие за собой многие смерти воинов России, отказ выполнять приказ вышестоящего командира во время сражения и совершение противоправных действий к начальству при отягчающих обстоятельствах... перед государем держит ответ генерал-майор корпуса «Русских витязей» Прохор Петрович Митюха.

Серб стоял чуть в стороне от кафедры, за которой стоял генерал. Вполоборота к залу и государю, так, чтобы видеть малейшее движение императора. Сейчас Алексей Первый сидел на троне расслабленно, не проявляя и тени беспокойства из-за проходящего суда над своим вернейшим генералом и, что самое важное, воспитанником!

Для основной массы присутствующих высокородных «зевак» этот день являлся триумфом Старой крови над Молодой. Мало того, что большинство присутствующих имели длинную родословную, так еще и возвышение молодого, но безродного дарования стало бельмом на глазу более именитых посредственностей. «Голубая кровь» и «соль земли» государства отчего-то решили, что запись в любой из боярских али княжеских книг позволяет претендовать на значимое место без малейшего труда. Однако это не так, и спрос с таких «хитрюг» значительно больше. Раз удостоила тебя Судьба родиться в старом роде, будь любезен послужить на благо Отчизны, прославляя не только себя, но и ту кровь, к которой принадлежишь. В этом вопросе император Алексей всецело поддерживал своего отца, хотя и не столь агрессивно, предпочитая действовать больше исподволь, заставляя дворянство с боярством больше шевелить мозгами.

Ну а пока они предавались размышлениям о собственной судьбе, молодой генерал-майор начал говорить:

– Действия, кои совершены мною, ни в коем разе не могу признать правильными...

Прохор Митюха замолчал, в зале раздался одобрительный гул десятков голосов:

– Говорят, принятие греха, облегчает душу... Вот и правильно пацаненок себя ведет, всяко милостивей наш государь будет...

Однако молчал он недолго.

– Правда от того они не перестали быть единственно верными! Конечно, когда битва уже прошла, а большая часть артиллерии спасена, рассуждать о маневрах и героической стойкости русского воинства можно и нужно. Дабы на прошлых ошибках взрастить более опытных и мудрых командиров. Однако на момент, когда нет ни боеприпаса к пушчонкам, ни провизии людям, ни фуража скотине, заниматься порожней болтовней преступно! За сим прошу у государя вынести мне казнь за совершенные проступки, кою приму с чистой совестью да с благодарностью.

Митюха поклонился императору, после чего замер, не обращая внимания на поднявшийся в зале шум и гвалт.

– Тихо! – топнул пятой церемониального посоха секретарь граф Рагузинский.

Вакханалия мгновенно прекратилась, хотя, глядя на государя, можно было бы боярам да дворянам и дальше продолжать орать – на его челе не отображалось ни тени недовольства. Правда те, кто знаком с императором не понаслышке, прекрасно осведомлены о его качестве – скрывать всякие чувства за маской безразличия.

С трона поднялся Алексей. Безучастно глянул на довольные лица большинства родовитых служивых, купеческих глав и даже тех, кто еще сам недавно недалеко ушел от какого-нибудь пензенского пастуха. А поди ж ты – готовы единожды оступившегося собрата в землю втоптать и не поморщиться.

В душе императора бушевали противоречивые чувства, хотелось рвать и метать. Но нельзя. Не к месту государю выказывать самодурство. Для народа важно видеть, что всяк подчиняется одному закону и не столь важно, чей он: Божий аль людской. Главное – хоть в чем-то нужно быть всем равными, только тогда можно требовать от всех решения невыполнимых задач, зная, что хоть и не сотворят чудо в шесть дней, но уж точно выложатся на сто процентов.

Посему и смотрел сейчас Алексей на тех, кто является проводником его воли на земле Русской, со смесью надежды и брезгливости. Мало, ой как мало понимающих взглядов. Впрочем, иного он и не ожидал – для некоторых процессов нужно время... например, для взращивания новых управленцев.

– Каждый должен быть равным пред законом. Совершил порочное деяние – ответь по всей строгости, прими наказание, как полагается – с высоко поднятой головой. В первую очередь человек принимает вину в себе, а уж затем отдает ее на откуп людям. Так есть и так будет! Невзирая на чины и награды, не важно черносошный чернец или именитый князь.

Зал одобрительно, словно верный пес, получивший долгожданную мозговую косточку, заворчал.

Прохор опустил взгляд, скрывая блеск в уголках глаз.

«Как же так, неужели не прав я оказался, спасая тех, кого мог? Почему такие страшные вещи говорит Старший брат?» – спросил сам себя Митюха, но ответа найти не мог – в голову лезли всякие глупости, от которых на сердце будто кошки скребли.

– Каждый командир, начальник или управляющий, несущий ответственность за своих людей, обязан это знать и ни на секунду не забывать, – продолжил Алексей, даже не слушая зала. – И чем выше стоит этот человек на иерархической лестнице, тем больше на нем ответственность – потому как не может быть блага без жертвы. Солдаты вверяют себя капралам, рабочие – мастерам, крестьяне – старостам... список можно продолжать еще долго. Суть, думаю, понятна и так. Слава богу, здесь собрались люди понимающие и знающие. За сим вопрошаю каждого: как наказать генерала, проявившего трусость и безволие?

Зал в предвкушении ощерился, будто Зверь Ада, готовый броситься на пока еще не сломленную, но уже поваленную жертву. Кислотная слюна капает с желтоватых клыков, и нет от них спасения.

– Чего же вы молчите? Сегодня каждый может высказаться – наказаний за подобное не предусмотрено. Тем более государь вам дозволяет, – император улыбнулся по-доброму, мол, давайте, господа хорошие, начинайте.

Однако вопреки ожиданиям нового гвалта не последовало. Собравшиеся неожиданно примолкли и задумались.

А ведь и впрямь, какое наказание должно быть за содеянное преступление? И поняли многие одну простую истину – сейчас не судьба зарвавшегося пацаненка решается, сегодня закладывается краеугольный камень в фундамент той государственности, о которой через сотню лет будут говорить с не меньшим почтением, чем о нерушимых дорогах Рима. Поняли и задумались – каково это, когда нет скидки на род, знакомства и богатство? Так ли это хорошо, как кажется на первый взгляд, или же вреда от подобного больше, нежели явных преимуществ?

Алексей читал лица собравшихся, словно психотерапевт на приеме. Ему известно, какое наказание получит Прохор, и впрямь поведший себя далеко не лучшим образом, однако сумевший спасти безвыходное, да чего уж там – убийственно провальное положение Второй армии.

Можно было бы провести суд и за закрытыми дверями или обойтись вовсе без оного. Да только слишком уж вопиющ случай, слишком много завязано на молодого генерала. Посему и пожелал государь показать представление, да такое, чтоб еще и выгоду получить. Ну а то, что кое-кто с этим может не согласиться... что ж, кому-либо угождать государь не обязан, а вот о пользе для Отечества думать должен еженощно.

Со своего места поднялся седовласый, крепко сбитый сорокатрехлетний боярин Юрий Ефимович Хватов. Глава небольшого, но вот уже больше трех десятилетий успешно наращивающего богатство и влияние, рода не решался глядеть императору в глаза, однако и в пол взор не устремил, предпочел акцентировать внимание на стороннем предмете – узорчатом подлокотнике трона. Тут и вежество проявлено, и своя честь не поругана. Сразу видно – калач тертый, закаленный в кулуарных дворцовых баталиях.

– Вопрос сей интересен, казнь придумать за проступок нужно, да и старших уважать следует, – степенно заметил боярин.

С ним согласились все собравшиеся, закивали первые ряды, одобрительно промычали дальние.

– Однако в жизни разное случается, и порой важно вовремя пресечь глупость, чтоб не допустить разорения и позора. Посему предлагаю вину для молодого генерала вынести Генеральному штабу. Там-то уж командиры точно знают, насколько виновен генерал Митюха.

Государь удивленно воззрился на боярина. Подобного спича он не ожидал, как, впрочем, и многие собравшиеся. Недовольный ропот прошелестел по залу. Со своего места поднялся другой боярин – Александр Михайлович Заступин. Статью он также обделен не был, правда по большей мере оная заключалась в наследии предков, а не личной наработке, как у Хватова.

– Юрий Ефимович правильно сказал, но забывать о том, кто и кому должен подчиняться, нельзя. Посему наказание для генерала должно быть строгое, чтоб остальным неповадно было. Иначе уже через год от этой напасти избавиться не удастся, – боярин Заступин погладил аккуратную бородку и степенно сел.

Зал одобрительно заурчал, словно ненасытный зверь, получивший кусочек мясца: совсем чуток, но все же больше, чем ничего. Голод на некоторое время утолен.

Следом один за другим встали еще пятеро уважаемых людей. Каждый говорил нечто новое, но смысл все равно сводился к тому, что оставлять безнаказанным проступок Прохора Митюхи нельзя.

Молодежь забалует.

Император же слушал говоривших и мотал на несуществующий ус, примечая, что каждый, кто высказывался, принадлежал к той или иной влиятельной группировке. Главы же предусмотрительно следили за реакцией государя со стороны. Ни один из одиночек не встал с места, предпочитая со столь щекотливым вопросом постоять в стороне.

«Очередная отрепетированная постановка, что ж, тем интереснее в ней участвовать», – про себя заметил Алексей.

– Все высказались? Вот и хорошо, значит, и наказание для генерала Митюхи должно быть соизмеримо с проступком! Согласны?

Зал довольно поддержал, хотя кое-кто из сидящих в креслах бурчал недовольно. Император даже удивился – кто это Прохора выгораживает.

– Посему генерал-майор Митюха с сегодняшнего дня лишается звания...

«Как же так?!» – сердце витязя пропустило удар, кровь отлила от лица, и только вцепившиеся в кафедру пальцы не дали ему упасть на пол.

В одно мгновение силы почти оставили Прохора, хотя и готовился к участи ужасной, но услышать подобные слова от Старшего брата оказалось слишком больно. Витязь с трудом смотрел на государя и не слышал, что тот говорит. Только спустя пяток секунд тишина спала, и будто издалека до него донеслось:

– ...Прохор Митюха лишается досрочно. Однако разбрасываться столь ценными кадрами нельзя, ему предстоит нести службу в западных краях, готовя земли и люд к беспокойным и опасным временам в чине губернатора Белой Руси.

Витязь стоял словно оглушенный.

Зал молчал. Переваривал приговор. Секунда, другая, и на лице каждого проявляется истинная реакция на известие. Ох какие взгляды бросали именитые мужи на молокососа-витязя! Того и гляди испепелят на месте. Да и было с чего – эту должность уже больше шести месяцев «обрабатывали» сразу три влиятельнейшие группировки знати. И когда им уже почти удалось договориться друг с другом, кому «столоваться», происходит такой облом!

Император кивнул графу Рагузинскому. Тот ударил пятой распорядительного посоха об пол:

– Судилище окончено. Все свои пожелания каждый присутствующий может передать с нарочным не позже третьей пятницы сего месяца.

Пока Савва говорил, Алексей встал с трона и скрылся в боковой двери. Туда же чуть позже под надзором двух охранителей ушел и Прохор Митюха.

Остальным же предстоял нелегкий путь по неширокому коридору, петляющему, будто заяц от волка, среди краснокаменных стен и выводящему гомонящий люд прямиком к главным воротам Кремля.

Сегодняшний день знать запомнит надолго. Особенно те, кто жаждал падения ненавистного витязя, успевшего за свой недолгий век перебежать дорожку не одному влиятельному сановнику...

Два часа спустя.

Резиденция князя Волконского

Князь Федор Михайлович Волконский редко ошибался в людях. Именно поэтому, несмотря на, казалось бы, неказистые успехи на государевом поприще при Петре, он сумел выбиться на первые роли при его сыне – человеке деятельном и куда более прозорливом, нежели его именитый батюшка.

Сегодня Федор Михайлович в этом в очередной раз убедился. Благо, что ожидал чего-то подобного – необычного, а вот многие неизвестно почему решили, что государь возьмет и казнит своего вернейшего ставленника, ну или на худой конец упечет в такие дали, о которых и сибирский народец ни сном, ни духом.

Впрочем, по правде говоря, наказание все же последовало и не малое. Если разобраться, то молодой генерал действовал куда грамотнее своих старших товарищей. Это князь выяснил первым делом. Ибо для составления собственного мнения на любое действие или событие нужно изучить оное со всех сторон, потому как даже самое «непредвзятое» мнение все равно слегка, но искажает истину. И это в лучшем случае.

Жаль только, что назначение опального генерала на должность губернатора многих привела в скрытое бешенство, лучше бы эти «одаренные» императору это напрямую сказали. Вот была бы потеха! Эх... Мечты.

И ведь паскудство какое – после беспорядков и ранения императрицы берложники роют так, что впору забиться подальше от переполоха, переждать годок, а может два, тем более что и поместья имеются. Вон в Рязанском или Переяславском уезде. Не так, чтоб уж далеко, но все же. Но самое обидное для князя – он в этот раз ни в чем не замешан, но из-за связей в кое-каких махинациях в любом случае попадет в разработку эсбэшников, ухвати они хоть намек на ниточку, ведущую к нему.

Немало родов на этом погорело, и хоть многим удалось откупиться от государя, но грешки-то никуда не делись – все под сукном лежит. В случае нужды появится заветная папочка на свет – и голову долой.

Однако князь Волконский свои теневые дела на протяжении года не столько свернул, сколько увел подальше от Москвы и наместников императора. И теперь поверенные трудятся за Уралом, под Астраханью и в Архангельске, а лучшие отряды убыли за пушниной или занимаются охраной торговых караванов в Циньскую империю да в Персию...

– Дозволь, батюшка, отвлечь от дум.

В кабинет Федора Михайловича вошел шестнадцатилетний наследник. Князь с неохотой оторвался от тяжких дум – слишком велик шанс сорваться в пропасть, прими он одно неверное решение. Правда и от сына отмахнуться он не мог – даром, что ли, воспитывал по своему образу и подобию?

– По шалости аль по делу пришел?

– Знаешь ведь, батюшка, о чем думы мои, пошто обижаешь? – нахмурился Олег, сын Федора, наследник немалого состояния и земель.

– Взрослеть тебе давно пора, в твои годы кое-кто уже полки водит или заводы на Урале строит.

– Так и я не лыком шит – немало толковых дел за мной, – насупился Олег.

Князь на это ничего не сказал – сын и вправду в последнее время взялся за ум, его будто подменили. Посему и давить слишком сильно глава не собирался, скорее держал наследника в тонусе. Расслабляться в такое время нельзя, иначе более хваткие заберут все самое лакомое. А ты потом ищи ветра в поле.

– Выходит, готов?

– Что прикажешь, то и сделаю, батюшка, – кивнул Олег.

– Ты давай не юли, говори – чего надумал.

Брови князя сошлись на переносице. Он не любил, когда на прямой вопрос собеседник уходил от ответа. И хоть эта привычка не единожды приносила главе неприятности, избавляться от нее он не считал нужным.

– Я согласен ехать в Юрьев в качестве помощника боярина Быстрецкого.

– Молодец, – улыбнулся князь.

От столь резкой смены настроения отца Олег удивился и куда внимательней глянул на стол перед батюшкой. Уж не пил ли сегодня он хмельного? Однако ни намека на винный дух не то чтоб на столе, а в самом кабинете не было. Да и глаза князя Волконского жесткие, ни чуточку не подобревшие.

– Однако ж поехать тебе придется в Ригу.

– Зачем? – сразу подобрался Олег. Очень уж подобное походило на очередную проверку, коих и без того наследник прошел не один десяток.

– Государь направляет в западные волости своего ставленника, Прохора Митюху. Слыхивал о таком?

– Кто ж про самого молодого и успешного генерала не знает, – хмыкнул наследник.

– Вот и хорошо, потому как в скором времени тебе предстоит познакомиться с ним поближе. И лучше тебе стать с ним хорошим товарищем, а лучше другом.

– А не много ли ты хочешь, отец?

– Тебе, сын, еще предстоит узнать, каково это – вести за собой людей не жалкие пару месяцев, а всю жизнь. Успех множества мероприятий зависит именно от того, как ты поставишь себя с собеседником, добьешь ли его внимания и благосклонности. Посему постигай науку, пока есть шанс.

Олег тяжело вздохнул:

– Мне начинать собираться для поездки?

– Думаю, денька три еще есть, все-таки государь своего генерала без крепкого наказа не отпустит, да и людишек толковых придать должен. Так что, как только бросят клич на поиск желающих, ты и отправишься. За время в пути будет не один шанс сойтись ближе с бывшим командиром витязей.

Наследник чуть склонил голову, вроде и согласился, а вроде и замер в ожидании подробного пояснения. Да и удаляться из кабинета не спешил.

Денежные единицы

Четвертной = 25 рублей

Рубль = 2 полтины

Целковый – разговорное название металлического рубля

Полтина = 50 копеек

Четвертак = 25 копеек

Пятиалтынный = 15 копеек

Алтын = 3 копейки

Гривенник = 10 копеек

Почка = 1 полушка

2 деньги = 1 копейка

1/2 медной деньги (полушка) = 1 копейка

Грош (медный грош) = 2 копейки

Полушка (иначе – полуденьга) приравнивалась к одной копейке. С 1700 года чеканились полушки из меди. 1/2 медной деньги равнялась 1 копейке.

Меры длины

Верста – русская единица измерения расстояния, равная пятистам саженям или 1 066,781 м (что соответствует 3500 английским футам начала ХХ века, которые были чуть короче нынешних).

Вершок – старорусская единица измерения, равная 1,75 дюйма (4,445 сантиметра). Первоначально равнялся длине основной фаланги указательного пальца. 1 вершок = = 1/48 сажени = 1/16 аршина = 1/4 пяди = 1,75 дюйма = = 4,445 см.

Аршин (тюрк.) – старорусская единица измерения длины. 1 аршин = 1/3 сажени = 4 пяди = 16 вершков = = 28 дюймов = 71,12 см.

Сажень = 7 английских футов = 84 дюйма = 2,1336 м. 1 сажень = 1/500 версты = 3 аршина = 12 пядей = = 48 вершков.

Пядь – древнерусская мера, изначально равная расстоянию между концами расставленных в стороны рук, включая пальцы. 1 пядь = 1/12 сажени = 1/4 аршина = = 4 вершка = 7 дюймов = 17,78 см.