Два Ивана солдатских сына

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик. Пришло время – записали его в солдаты; оставляет он жену беременную, стал с нею прощаться и говорит:

– Смотри, жена, живи хорошенько, добрых людей не смеши, домишка не разори, хозяйничай да меня жди; авось бог даст – выйду в отставку, назад приду. Вот тебе пятьдесят рублёв; дочку ли, сына ли родишь – всё равно сбереги деньги до возрасту: станешь дочь выдавать замуж – будет у ней приданое; а коли бог сына даст да войдёт он в большие года – будет и ему в тех деньгах подспорье немалое.

Попрощался с женою и пошёл в поход, куда было велено. Месяца три погодя родила баба двух близнецов-мальчиков и назвала их Иванами солдатскими сыновьями.

‎Пошли мальчики в рост; как пшеничное тесто на опаре, так кверху и тянутся. Стукнуло ребяткам десять лет, отдала их мать в науку; скоро они научились грамоте, и боярских и купеческих детей за пояс заткнули – никто лучше их не сумеет ни прочитать, ни написать, ни ответу дать. Боярские и купеческие дети позавидовали и давай тех близнецов каждый день поколачивать да пощипывать. Говорит один брат другому:

– Долго ли нас колотить да щипать будут? Матушка и то на нас платьица не нашьётся, шапочек не накупится; что ни наденем, всё товарищи в клочки изорвут! Давай-ка расправляться с ними по-своему.

И согласились они друг за друга стоять, друг друга не выдавать. На другой день стали боярские и купеческие дети задирать их, а они – полно терпеть! – как пошли сдачу давать: тому глаз долой, тому руку вон, тому голову на́ сторону! Всех до единого перебили. Тотчас прибежали караульные, связали их, добрых молодцев, и посадили в острог. Дошло то дело до самого царя; он призвал тех мальчиков к себе, расспросил про всё и велел их выпустить.

– Они, – говорит, – не виноваты: на зачинщиков бог!

‎Выросли два Ивана солдатские дети и просят у матери:

– Матушка, не осталось ли от нашего родителя каких денег? Коли остались, дай нам; мы пойдём в город на ярмарку, купим себе по доброму коню.

Мать дала им пятьдесят рублёв – по двадцати пяти на брата, и приказывает:

– Слушайте, детушки! Как пойдёте в город, отдавайте поклон всякому встречному и поперечному.

– Хорошо, родимая!

Вот отправились братья в город, пришли на конную, смотрят – лошадей много, а выбрать не из чего; все не под стать им, добрым мо́лодцам! Говорит один брат другому:

– Пойдём на другой конец площади; глядь-ка, что́ народу там толпится – видимо-невидимо!

Пришли туда, протолпилися – у дубовых столбов стоят два жеребца, на железных цепях прикованы: один на шести, другой на двенадцати; рвутся кони с цепей, удила кусают, роют землю копытами. Никто подойти к ним близко не сможет.

– Что твоим жеребцам цена будет? – спрашивает Иван солдатский сын у хозяина.

– Не с твоим, брат, носом соваться сюда! Есть товар, да не по тебе; нечего и спрашивать.

– Почём знать, чего не ведаешь; может, и купим; надо только в зубы посмотреть.

Хозяин усмехнулся:

– Смотри, коли головы не жаль!

Тотчас один брат подошёл к тому жеребцу, что на шести цепях был прикован, а другой брат – к тому, что на двенадцати цепях держался. Стали было в зубы смотреть – куда! Жеребцы поднялись на дыбы, так и храпят... Братья ударили их коленками в грудь – цепи разлетелись, жеребцы на пять сажен отскочили, вверх ногами попадали.

– Вона чем хвастался! Да мы этаких клячей и даром не возьмём.

Народ ахает, дивуется: что за сильные богатыри проявилися! Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю; приступить к ним никто не решается, как поймать – никто не придумает. Сжалились над хозяином Иваны солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом – жеребцы прибежали и стали на месте словно вкопанные; тут надели на них добрые мо́лодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко. Справили это дело и пошли домой.

‎Идут путём-дорогою, а навстречу им седой старичок; позабыли они, что мать наказывала, и прошли мимо не здороваясь, да уж после один спохватился:

– Ах, братец, что ж это мы наделали? Старичку поклона не отдали; давай нагоним его да поклонимся.

Нагнали старика, сняли шапочки, кланяются в пояс и говорят:

– Прости нас, дедушка, что прошли не здороваясь. Нам матушка строго наказывала: кто б на пути ни встретился, всякому честь отдавать.

– Спасибо, добрые мо́лодцы! Куда вас бог носил?

– В город на ярмарку ходили; хотели купить себе по доброму коню, да таких нет, чтоб нам пригодились.

– Как же быть? Нешто подарить вам по лошадке?

– Ах, дедушка, если подаришь, станем за тебя вечно бога молить.

– Ну пойдёмте!

Привёл их старик к большой горе, отворяет чугунную дверь и выводит богатырских коней:

– Вот вам и кони, добрые мо́лодцы! Ступайте с богом, владейте на здоровье!

Они поблагодарили, сели верхом и поскакали домой; приехали на двор, привязали коней к столбу и вошли в избу. Начала мать спрашивать:

– Что, детушки, купили себе по лошадке?

– Купить не купили, даром получили.

– Куда ж вы их дели?

– Возле избы поставили.

– Ах, детушки, смотрите – не увёл бы кто!

– Нет, матушка, не таковские кони: не то что увести, и подойти к ним нельзя!

Мать вышла, посмотрела на богатырских коней и залилась слезами:

– Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне.

‎На другой день просятся сыновья у матери:

– Отпусти нас в город, купим себе по сабельке.

– Ступайте, родимые!

Они собрались, пошли на кузницу; приходят к мастеру.

– Сделай, – говорят, – нам по сабельке.

– Зачем делать! Есть готовые; сколько угодно – берите!

– Нет, брат, нам такие сабли надобны, чтоб по триста пудов весили.

– Эх, что выдумали! Да кто ж этакую махину ворочать будет? Да и горна такого во всём свете не найдёшь!

Нечего делать – пошли добрые мо́лодцы домой и головы повесили; идут путём-дорогою, а навстречу им опять тот же старичок попадается.

– Здравствуйте, младые юноши!

– Здравствуй, дедушка!

– Куда ходили?

– В город, на кузницу; хотели купить себе по сабельке, да таких нет, чтоб нам по руке пришлись.

– Плохо дело! Нешто подарить вам по сабельке?

– Ах, дедушка, коли подаришь, станем за тебя вечно бога молить.

Старичок привёл их к большой горе, отворил чугунную дверь и вынес две богатырские сабли. Они взяли сабли, поблагодарили старика, и радостно, весело у них на душе стало! Приходят домой, мать спрашивает:

– Что, детушки, купили себе по сабельке?

– Купить не купили, даром получили.

– Куда ж вы их дели?

– Возле избы поставили.

– Смотрите, как бы кто не унёс!

– Нет, матушка, не то что унесть, даже увезти нельзя.

Мать вышла на двор, глянула – две сабли тяжёлые, богатырские к стене приставлены, едва избушка держится! Залилась слезами и говорит:

– Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне.

‎Наутро Иваны солдатские дети оседлали своих добрых коней, взяли свои сабли богатырские, приходят в и́збу, богу молятся, с родной матерью прощаются:

– Благослови нас, матушка, в путь-дорогу дальнюю.

– Будь над вами, детушки, моё нерушимое родительское благословение! Поезжайте с богом, себя покажите, людей посмотрите; напрасно никого не обижайте, а злым ворогам не уступайте.

– Не бойся, матушка! У нас такова поговорка есть: еду – не свищу, а наеду – не спущу!

Сели добрые мо́лодцы на коней и поехали.

‎Близко ли, далеко́, долго ли, коротко́, скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, приезжают они на распутье, и стоят там два столба. На одном столбу написано: «Кто вправо поедет, тот царём будет»; на другом столбу написано: «Кто влево поедет, тот убит будет». Остановились братья, прочитали надписи и призадумались; куда кому ехать? Коли обоим по правой дороге пуститься – не честь, не хвала богатырской их силе, молодецкой удали; ехать одному влево – никому помереть не хочется! Да делать-то нечего – говорит один из братьев другому:

– Ну, братец, я посильнее тебя; давай я поеду влево да посмотрю, от чего может мне смерть приключиться? А ты поезжай направо: авось бог даст – царём сделаешься!

Стали они прощаться, дали друг дружке по платочку и положили такой завет: ехать каждому своею дорогою, по дороге столбы ставить, на тех столбах про себя писать для знатья, для ведома; всякое утро утирать лицо братниным платком: если на платке кровь окажется – значит, брату смерть приключилася; при такой беде ехать мёртвого разыскивать.

‎Разъехались добрые мо́лодцы в разные стороны. Что вправо коня пустил, тот добрался до славного царства. В этом царстве жил царь с царицею, у них была дочь царевна Настасья Прекрасная. Увидал царь Ивана солдатского сына, полюбил его за удаль богатырскую и, долго не думая, отдал за него свою дочь в супружество, назвал его Иваном-царевичем и велел ему управлять всем царством. Живёт Иван-царевич в радости, своей женою любуется, царству порядок даёт да звериной охотой тешится.

‎В некое время стал он на охоту сбираться, на коня сбрую накладывать и нашёл в седле – два пузырька с целющей и живущей водою зашито; посмотрел на те пузырьки и положил опять в седло. «Надо, – думает, – поберечь до поры до времени; не ровен час – понадобятся».

‎А брат его Иван солдатский сын, что левой дорогой поехал, день и ночь скакал без устали; прошёл месяц, и другой, и третий, и прибыл он в незнакомое государство – прямо в столичный город. В том государстве печаль великая; дома́ чёрным сукном покрыты, люди словно сонные шатаются. Нанял себе самую худую квартиру у бедной старушки и начал её выспрашивать:

– Расскажи, бабушка, отчего так в вашем государстве весь народ припечалился и все дома́ чёрным сукном завешены?

– Ах, добрый мо́лодец! Великое горе нас обуяло; каждый день выходит из синего моря, из-за серого камня, двенадцатиглавый змей и поедает по человеку за единый раз, теперь дошла очередь до царя... Есть у него три прекрасные царевны; вот только сейчас повезли старшую на взморье – зме́ю на съедение.

‎Иван солдатский сын сел на коня и поскакал к синему морю, к серому камню; на берегу стоит прекрасная царевна – на железной цепи прикована. Увидала витязя и говорит ему:

– Уходи отсюда, добрый мо́лодец! Скоро придёт сюда двенадцатиглавый змей; я пропаду, да и тебе не миновать смерти: съест тебя лютый змей!

– Не бойся, красная де́вица, авось подавится.

Подошёл к ней Иван солдатский сын, ухватил цепь богатырской рукою и разорвал на мелкие части, словно гнилую бечёвку; после прилёг красной де́вице на колени:

– Ну-ка поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на́ море смотри: как только туча взойдёт, ветер зашумит, море всколыхается – тотчас разбуди меня, мо́лодца.

Красная де́вица послушалась, не столько в голове ему ищет, сколько на́ море смотрит.

‎Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося – из синя моря змей выходит, в гору вверх подымается. Царевна разбудила Ивана солдатского сына; он встал, только на коня вскочил, а уж змей летит:

– Ты, Иванушка, зачем пожаловал? Ведь здесь моё место! Прощайся теперь с белым светом да полезай поскорее сам в мою глотку – тебе ж легче будет!

– Врёшь, проклятый змей! Не проглотишь – подавишься! – отвечал богатырь, обнажил свою острую саблю, размахнулся, ударил и срубил у змея все двенадцать голов; поднял серый камень, головы положил под камень, туловище в море бросил, а сам воротился домой к старухе, наелся-напился, лёг спать и проспал трое суток.

‎В то время призвал царь водовоза.

– Ступай, – говорит, – на взморье, собери хоть царевнины косточки.

Водовоз приехал к синему морю, видит – царевна жива, ни в чём невредима, посадил её на телегу и завёз в густой, дремучий лес; завёз в лес и давай нож точить.

– Что ты делать собираешься? – спрашивает царевна.

– Я нож точу, тебя резать хочу!

Царевна заплакала:

– Не режь меня; я тебе никакого худа не сделала.

– Скажи отцу, что я тебя от змея избавил, так помилую!

Нечего делать, согласилась. Приехала во дворец; царь обрадовался и пожаловал того водовоза полковником.

‎Вот как проснулся Иван солдатский сын, позвал старуху, даёт ей денег и просит:

– Поди-ка, бабушка, на рынок, закупи, что надобно, да послушай, что промеж людьми говорится: нет ли чего нового?

Старуха сбегала на рынок, закупила разных припасов, послушала людских вестей, воротилась назад и сказывает:

– Идёт в народе такая молва: был-де у нашего царя большой обед, сидели за столом королевичи и посланники, бояре и люди именитые; в те́ поры прилетела в окно калена́я стрела и упала посеред зала, к той стреле было письмо привязано от другого змея двенадцатиглавого. Пишет змей: коли не вышлешь ко мне середнюю царевну, я твоё царство огнем сожгу, пеплом развею. Нынче же повезут её, бедную, к синему морю, к серому камню.

‎Иван солдатский сын сейчас оседлал своего доброго коня, сел и поскакал на взморье. Говорит ему царевна:

– Ты зачем, добрый мо́лодец? Пущай моя очередь смерть принимать, горячую кровь проливать; а тебе за что пропадать?

– Не бойся, красная де́вица! Авось бог спасёт.

Только успел сказать, летит на него лютый змей, огнём палит, смертью грозит. Богатырь ударил его острой саблею и отсёк все двенадцать голов; головы положил под камень, туловище в море кинул, а сам домой вернулся, наелся-напился и опять залёг спать на три дня, на три ночи.

‎Приехал опять водовоз, увидал, что царевна жива, посадил её на телегу, повёз в дремучий лес и принялся нож точить. Спрашивает царевна:

– Зачем ты нож точишь?

– А я нож точу, тебя резать хочу. Присягни на том, что скажешь отцу, как мне надобно, так я тебя помилую.

Царевна дала ему клятву; он привез её во дворец; царь возрадовался и пожаловал водовоза генеральским чином.

‎Иван солдатский сын пробудился от сна на четвёртые сутки и велел старухе на рынок пойти да вестей послушать. Старуха сбегала на рынок, воротилась назад и сказывает:

– Третий змей проявился, прислал к царю письмо, а в письме требует: вывози-де меньшую царевну на съедение.

Иван солдатский сын оседлал своего доброго коня, сел и поскакал к синю морю. На берегу стоит прекрасная царевна, на железной цепи к камню прикована. Богатырь ухватил цепь, тряхнул и разорвал, словно гнилую бечёвку; после прилёг красной де́вице на колени:

– Поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на́ море смотри: как только туча взойдёт, ветер зашумит, море всколыхается – тотчас разбуди меня, мо́лодца.

Царевна начала ему в голове искать...

‎Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося – из синя моря змей выходит, в гору подымается. Стала царевна будить Ивана солдатского сына, толкала-толкала, нет – не просыпается; заплакала она слёзно, и канула горячая слеза ему на́ щеку; от того богатырь проснулся, подбежал к своему коню, а добрый конь уж на пол-аршина под собой земли выбил копытами. Летит двенадцатиглавый змей, огнём так и пышет; взглянул на богатыря и воскрикнул:

– Хорош ты, пригож ты, добрый мо́лодец, да не быть тебе живому; съем тебя и с косточками!

– Врешь, проклятый змей, подавишься.

Начали они биться смертным боем; Иван солдатский сын так быстро и сильно махал своей саблею, что она докрасна раскалилась, нельзя в руках держать! Возмолился он царевне:

– Спасай меня, красная де́вица! Сними с себя дорогой платочек, намочи в синем море и дай обернуть саблю.

Царевна тотчас намочила свой платочек и подала доброму мо́лодцу. Он обернул саблю и давай рубить змея; срубил ему все двенадцать голов, головы те под камень положил, туловище в море бросил, а сам домой поскакал, наелся-напился и залёг спать на трои сутки.

‎Царь посылает опять водовоза на взморье; приехал водовоз, взял царевну и повёз в дремучий лес; вынул нож и стал точить.

– Что ты делаешь? – спрашивает царевна.

– Нож точу, тебя резать хочу! Скажи отцу, что я змея победил, так помилую.

Устрашил красную де́вицу, поклялась говорить по его словам. А меньшая дочь была у царя любимая; как увидел её живою, ни в чём невредимою, он пуще прежнего возрадовался и захотел водовоза жаловать – выдать за него замуж меньшую царевну.

‎Пошёл про то слух по всему государству. Узнал Иван солдатский сын, что у царя свадьба затевается, и пошёл прямо во дворец, а там пир идёт, гости пьют и едят, всякими играми забавляются. Меньшая царевна глянула на Ивана солдатского сына, увидала на его сабле свой дорогой платочек, выскочила из-за стола, взяла его за руку и стала отцу доказывать:

– Государь-батюшка! Вот кто избавил нас от змея лютого, от смерти напрасныя; а водовоз только знал нож точить да приговаривать: я-де нож точу, тебя резать хочу!

Царь разгневался, тут же приказал водовоза повесить, а царевну выдал замуж за Ивана солдатского сына, и было у них веселье великое. Стали молодые жить-поживать да добра наживать.

‎Пока все это деялось, с братом Ивана солдатского сына – с Иваном-царевичем вот что случилось. Поехал он раз на охоту и попался ему олень быстроногий. Иван-царевич ударил по лошади и пустился за ним в погоню; мчался-мчался и выехал на широкий луг. Тут олень с глаз пропал. Смотрит царевич и думает, куда теперь путь направить? Глядь – на том лугу ручеёк протекает, на воде две серые утки плавают. Прицелился он из ружья выстрелил и убил пару уток; вытащил их из воды, положил в сумку и поехал дальше. Ехал-ехал, увидал белокаменные палаты, слез с лошади, привязал её к столбу и пошёл в комнаты. Везде пусто – нет ни единого человека, только в одной комнате печь топится, на шестке стоит сковородка, на столе прибор готов: тарелка, и вилка, и нож. Иван-царевич вынул из сумки уток, ощипал, вычистил, положил на сковородку и сунул в печку; зажарил, поставил на стол, режет да кушает.

‎Вдруг откуда ни возьмись – является к нему красная де́вица – такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать, и говорит ему:

– Хлеб-соль, Иван-царевич!

– Милости просим, красная де́вица! Садись со мной кушать.

– Я бы села с тобой, да боюсь: у тебя конь волшебный.

– Нет, красная де́вица, не узнала! Мой волшебный конь дома остался, я на простом приехал.

Как услыхала это красная де́вица, тотчас начала дуться, надулась и сделалась страшною львицею, разинула пасть и проглотила царевича целиком. Была то не простая де́вица, была то родная сестра трёх змеев, что побиты Иваном солдатским сыном.

‎Вздумал Иван солдатский сын про своего брата, вынул платок из кармана, утёрся, смотрит – весь платок в крови. Сильно он запечалился: «Что за притча! Поехал мой брат в хорошую сторону, где бы ему царём быть, а он смерть получил!» Отпросился у жены и тестя и поехал на своём богатырском коне разыскивать брата, Ивана-царевича. Близко ли, далеко́, скоро ли, коротко́, приезжает в то самое государство, где его брат проживал; расспросил про всё и узнал, что поехал-де царевич на охоту, да так и сгинул – назад не бывал. Иван солдатский сын той же самой дорогою поехал охотиться; попадается и ему олень быстроногий. Пустился богатырь за ним в погоню; выехал на широкий луг – олень с глаз пропал; смотрит – на лугу ручеёк протекает, на воде две утки плавают. Иван солдатский сын застрелил уток, приехал в белокаменные палаты и вошёл в комнаты. Везде пусто, только в одной комнате печь топится, на шестке сковородка стоит. Он зажарил уток, вынес на двор, сел на крылечке, режет да кушает.

‎Вдруг является к нему красная де́вица:

– Хлеб-соль, добрый мо́лодец! Зачем на дворе кушаешь?

Отвечает Иван солдатский сын:

– Да в горнице неохотно; на дворе веселей будет! Садись со мной, красная де́вица!

– Я бы с радостью села, да боюсь твоего коня волшебного.

– Полно, красавица! Я на простой лошадёнке приехал.

Она сдуру и поверила и начала дуться, надулась страшною львицею и только хотела проглотить доброго мо́лодца, как прибежал его волшебный конь и облапил её богатырскими ногами. Иван солдатский сын обнажил свою саблю острую и крикнул зычным голосом:

– Стой, проклятая! Ты проглотила моего брата Ивана-царевича? Выкинь его назад, не то изрублю тебя на мелкие части.

Львица рыгнула и выкинула Ивана-царевича; сам-то он мёртвый, в гниль пошёл, голова облезла.

‎Тут Иван солдатский сын вынул из седла два пузырька с водою целющею и живущею; взбрызнул брата целющей водою – плоть-мясо срастается; взбрызнул живущей водою – царевич встал и говорит:

– Ах, как же я долго спал!

Отвечает Иван солдатский сын:

– Век бы тебе спать, если б не я!

Потом берёт свою саблю и хочет рубить львице голову; она обернулась душой-де́вицей, такою красавицей, что и рассказать нельзя, начала слёзно плакать и просить прощения. Глядя на её красу неописанную, смиловался Иван солдатский сын и пустил её на волю вольную.

Приехали братья во дворец, сотворили трёхдневный пир; после попрощались; Иван-царевич остался в своём государстве, а Иван солдатский сын поехал к своей супруге и стал с нею поживать в любви и согласии.

‎В некое время вышел Иван солдатский сын в чистое поле прогуляться; попадается ему навстречу малый ребёнок и просит милостыньку. Жалко стало доброму мо́лодцу, вынул из кармана золотой и даёт мальчику; мальчик принимает милостыню, а сам дуется – оборотился львом и разорвал богатыря на мелкие части. Через несколько дней то же самое приключилось и с Иваном-царевичем: вышел он в сад прогуляться, а навстречу ему старичок, низко кланяется и просит милостыньку; царевич подаёт ему золотой. Старик принимает милостыньку, а сам дуется – обернулся львом, схватил Ивана-царевича и разорвал на кусочки. Так и сгинули сильномогучие богатыри, извела их сестра змеиная.

Купеческая дочь и служанка

Записано в Казачьей слободе Липецкого уезда Тамбовской губернии.

Жил купец пребогатый; у него одна дочь была хороша-расхороша! Развозит этот купец товар по разным губерниям, и приехал он в некое царство к царю, привёз красный товар и стал ему отдавать. Изымел с ним царь таково слово:

– Что, – говорит, – я по себе невесты не найду?

Вот купец и стал говорить этому царю:

– У меня есть дочка хороша; так хороша, что́ человек ни вздумает, то она узнает!

То царь часа часовать не стал, написал письмо и скричал своим господам жандармам:

– Ступайте вы к этому купцу и отдайте это письмо купеческой дочери! – а в письме написано: «Убирайся венчаться».

‎Взяла купеческая дочь это письмо на руки, залилась слезами и стала убираться, и служанка с нею; и никто эту служанку не разгадает с купеческой дочерью: потому не разгадает, что обе на одно лицо. Вот убрались они в одинакое платье и едут к царю венчаться. Досадно стало этой служанке; сейчас и говорит:

– Пойдём, по острову погуляем!

Пошли по острову; усыпила служанка купеческую дочь сонным зельем, вырезала у ней глаза и положила в карманчик. Потом приходит к жандармам и говорит:

– Господа жандармы! Уходилась на́ море моя служанка.

А они в ответ:

– Нам лишь бы ты была жива, а эта крестьянка вовсе не нужна!

Приехали к царю; сейчас стали венчаться и начали жить. Вот царь сам себе думает:

– Должно быть, купец меня обманул! Это не купеческая дочь. Отчего она так нехороша умом-разумом? Вовсе ничего не умеет делать!

‎Живёт он с нею; а эта купеческая дочь опомнилась от болезни, что ей служанка-то причинила: ничего она не видит, а только слышит. И слышит она, что стерегёт старичок скотину; стала ему говорить:

– Где ты, дедушка, находишься?

– Я живу в избушке.

– Прими и меня с собою.

Старичок принял её. Она и говорит:

– Дедушка, отгони скотину-то!

Он её послушал – отогнал скотину. И посылает она этого старика в лавку:

– Возьми ты бархату и шёлку в долг.

Старик пошёл. Из богатых никто не дал в долг, а дали ему из бедной лавки. Принёс он слепенькой бархату и шёлку. Она ему говорит:

– Дедушка, ложись спать и ухом не веди; а мне что день, что ночь – всё равно!

И стала из бархату и шёлку царскую корону шить; вышила такую хорошую корону, что глядеть – не наглядишься.

‎Поутру рано будит слепенькая старика и говорит:

– Поди, отнеси к царю; ничего не проси, а проси только глаз; и что над тобой ни будут там делать, – ничего не бойся!

Вот он пришёл во дворец, принёс корону. Тут все над этой короной сдивовались и стали у него торговать; а старичок стал у них просить глаз. Сейчас донесли царю, что он глаз просит. Царь вышел, обрадовался короне и начал торговать её, а тот и с него глаз просит. Ну, царь заругался и хотел уж его в острог сажать. Только что́ царь ни говорит, а он своё дело правит. Царь скричал своим жандармам:

– Подите, у пленного солдата вырежьте глаз!

А жена его, царица, сейчас выскочила, вынимает глаз и даёт его царю. Царь очень обрадовался:

– Ах, как ты меня выручила, царевнушка! – и отдал старику этот глаз.

‎Старик взял и пошёл со дворца; пришёл в свою избушку. Слепая спрашивает:

– Взял ли ты, дедушка, мой глазок?

Он говорит:

– Взял.

Вот она приняла у него, вышла на зорю, поплевала на глазок, приставила – и стала видеть.

‎Посылает она старичка опять в лавки, дала ему денег, велела долг отдать за шёлк и за бархат и ещё приказала взять бархату и золота. Взял он у бедного купца и принёс купеческой дочери и бархату и золота. Вот она села шить другую корону, сшила и посылает старичка к этому же царю, а сама приказывает:

– Ничего не бери, только глаз проси; а станут тебя спрашивать, где ты взял, – скажи: мне бог дал!

‎Пришёл старик во дворец; там все сдивовались; первая корона была хороша, а эта ещё лучше. И говорит царь:

– Что ни давать, а купить надо!

– Дай мне глаз, – просит старик.

Царь сейчас посылает вырезать глаз у пленного, а супруга царева тут же и вынимает другой глазок. Царь очень обрадовался, благодарит её:

– Ах, как ты меня, матушка, выручила этим глазком!

Спрашивает царь старичка:

– Где ты, старичок, берёшь эти короны?

– Мне бог дал! – сказал ему старик и пошёл со дворца.

Приходит в избушку, отдаёт глазок слепенькой. Она вышла опять на зорю, поплевала глазок, приставила его – и стала видеть обоими глазами. Ночь спала в избушке, а то вдруг очутилась в стеклянном дому, и завела она гулянья.

‎Едет царь посмотреть, что такое за диво, кто такой построил эти хоромы? Въехал во двор, и так она ему рада, сейчас его принимает и за столик сажает. Попировал там, уезжает и зовет её к себе в гости. Вернулся к себе в дом и сказывает своей царице:

– Ах, матушка, какой в этом месте дом и какая в нем девица! Кто что ни вздумает, то она узнает!

Царица догадалась и говорит сама себе:

– Это, верно, она, которой я глаза вырезала!

‎Вот царь опять едет к ней в гости, а царице очень досадно. Приехал царь, попировал и зовет её в гости. Она стала убираться и говорит старичку:

– Прощай! Вот тебе сундук денег: до дна его не добирай – всегда будет полон. Ляжешь ты спать в этом стеклянном дому, а встанешь в избушке своей. Вот я в гости поеду; меня вживе не будет – убьют и в мелкие части изрубят; ты встань поутру, сделай гробок, собери мои кусочки и похорони.

Старичок заплакал об ней. Тем же часом жандармы приехали, посадили её и повезли. Привозят её в гости, а царица на неё и не смотрит – сейчас застрелила бы её.

‎Вот и вышла царица на двор и говорит жандармам:

– Как вы эту девку домой повезёте, так тут же иссеките её в мясные части и выньте у ней сердце да привезите ко мне!

Повезли они купеческу дочь домой и разговаривают с ней быстро; а она уж знает, что они хочут делать, и говорит им:

– Секите ж меня скорее!

Они иссекли её, вынули у ней сердце, а самою в назём закопали и приехали во дворец. Царица вышла, взяла сердце, скатала его в яйцо и положила в карман. Старичок спал в стеклянном дому, а встал в избушке и залился слезами. Плакал-плакал, а дело надо исполнить. Сделал гроб и пошёл искать её; нашел в навозе, разрыл, собрал все части, положил их в гроб и похоронил у себя.

‎А царь не знает никакого дела, едет к купеческой дочери в гости. Приехал на то место – нет ни дома, нет ни девицы, а только где она схоронена, там над ней сад вырос. Вернулся во дворец и стал царице рассказывать:

– Ездил-ездил, не нашёл ни дома, ни девицы, а только один сад!

Вот царица услыхала об этом; вышла на двор и говорит жандармам:

– Ступайте вы, посеките на том месте сад!

Приехали они к саду и стали его сечь, а он весь окаменел.

‎Не терпится царю – хочется сад посмотреть; вот и едет глядеть его. Приехал в сад и увидал в нём мальчика – и какой хорошенький мальчик!

– Верно, – думает – господа гуляли да потеряли.

Взял его во дворец, привёз в свои палаты и говорит царице:

– Смотри, матушка, не расквили^[1] его.

А мальчик на то время так раскричался, что ничем его и не забавят: и так и сяк, а он знай кричит! Царица вынула из карманчика яичко, скатанное из сердца, и дала ему; он и перестал кричать, зачал бегать по комнатам.

– Ах, матушка, – говорит царь царице, – как ты его утешила!

‎Мальчик побёг на двор, а царь за ним; он на улицу – и царь на улицу, он в поля – и царь в поля, он в сад – и царь в сад. Увидал там этот царь девицу и очень обрадовался. Девица и говорит ему:

– Я твоя невеста, купеческая дочь, а царица твоя – моя служанка.

Вот и приехали они во дворец. Царица упала ей в ноги:

– Прости меня!

– А ты меня не прощала: один раз глаза вырезала, а в другой велела в мелкие части рассечь!

Царь и говорит:

– Жандармы! Вырежьте же теперь и царице глаза и пустите её в поля.

Вырезали ей глаза, привязали к коням и пустили в поля. Размыкали её кони по чистому полю. А царь с младой царицею стали жить да поживать, добра наживать. Царь ею завсегда любовался и в золоте водил.

1. Записано в Казачьей слободе Липецкого уезда Тамбовской губ.

2. Не раздразни.

Василиса Прекрасная

В некотором царстве жил-был купец. Двенадцать лет жил он в супружестве и прижил только одну дочь, Василису Прекрасную. Когда мать скончалась, девочке было восемь лет. Умирая, купчиха призвала к себе дочку, вынула из-под одеяла куклу, отдала ей и сказала:

– Слушай, Василисушка! Помни и исполни последние мои слова. Я умираю и вместе с родительским благословением оставляю тебе вот эту куклу; береги её всегда при себе и никому не показывай; а когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у неё совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью.

Затем мать поцеловала дочку и померла.

‎После смерти жены купец потужил, как следовало, а потом стал думать, как бы опять жениться. Он был человек хороший; за невестами дело не стало, но больше всех по нраву пришлась ему одна вдовушка. Она была уже в летах, имела своих двух дочерей, почти однолеток Василисе, – стало быть, и хозяйка и мать опытная. Купец женился на вдовушке, но обманулся и не нашёл в ней доброй матери для своей Василисы. Василиса была первая на всё село красавица; мачеха и сёстры завидовали её красоте, мучили её всевозможными работами, чтоб она от трудов похудела, а от ветру и солнца почернела; совсем житья не было!

‎Василиса всё переносила безропотно и с каждым днём всё хорошела и полнела, а между тем мачеха с дочками своими худела и дурнела от злости, несмотря на то, что они всегда сидели сложа руки, как барыни. Как же это так делалось? Василисе помогала её куколка. Без этого где бы девочке сладить со всею работою! Зато Василиса сама, бывало, не съест, а уж куколке оставит самый лакомый кусочек, и вечером, как все улягутся, она запрётся в чуланчике, где жила, и потчевает её, приговаривая:

– На́, куколка, покушай, моего горя послушай! Живу я в доме у батюшки, не вижу себе никакой радости; злая мачеха гонит меня с белого света. Научи ты меня, как мне быть и жить и что делать?

Куколка покушает, да потом и даёт ей советы и утешает в горе, а наутро всякую работу справляет за Василису; та только отдыхает в холодочке да рвёт цветочки, а у неё уж и гряды выполоты, и капуста полита, и вода наношена, и печь вытоплена. Куколка ещё укажет Василисе и травку от загару. Хорошо было жить ей с куколкой.

‎Прошло несколько лет; Василиса выросла и стала невестой. Все женихи в городе присватываются к Василисе; на мачехиных дочерей никто и не посмотрит. Мачеха злится пуще прежнего и всем женихам отвечает:

– Не выдам меньшой прежде старших! – а проводя женихов, побоями вымещает зло на Василисе.

‎Вот однажды купцу понадобилось уехать из дому на долгое время по торговым делам. Мачеха и перешла на житьё в другой дом, а возле этого дома был дремучий лес, а в лесу на поляне стояла избушка, а в избушке жила баба-яга: никого она к себе не подпускала и ела людей, как цыплят. Перебравшись на новоселье, купчиха то и дело посылала за чем-нибудь в лес ненавистную ей Василису, но эта завсегда возвращалась домой благополучно: куколка указывала ей дорогу и не подпускала к избушке бабы-яги.

‎Пришла осень. Мачеха раздала всем трём девушкам вечерние работы: одну заставила кружева плести, другую чулки вязать, а Василису прясть, и всем по урокам. Погасила огонь во всём доме, оставила одну свечку там, где работали девушки, и сама легла спать. Девушки работали. Вот нагорело на свечке, одна из мачехиных дочерей взяла щипцы, чтоб поправить светильню, да вместо того, по приказу матери, как будто нечаянно и потушила свечку.

– Что теперь нам делать? – говорили девушки. – Огня нет в целом доме, а уроки наши не кончены. Надо сбегать за огнём к бабе-яге!

– Мне от булавок светло! – сказала та, что плела кружево. – Я не пойду.

– И я не пойду, – сказала та, что вязала чулок. – Мне от спиц светло!

– Тебе за огнём идти, – закричали обе. – Ступай к бабе-яге! – и вытолкали Василису из горницы.

‎Василиса пошла в свой чуланчик, поставила перед куклою приготовленный ужин и сказала:

– На́, куколка, покушай да моего горя послушай: меня посылают за огнём к бабе-яге; баба-яга съест меня!

Куколка поела, и глаза её заблестели, как две свечки.

– Не бойся, Василисушка! – сказала она. – Ступай, куда посылают, только меня держи всегда при себе. При мне ничего не станется с тобой у бабы-яги.

Василиса собралась, положила куколку свою в карман и, перекрестившись, пошла в дремучий лес.

‎Идёт она и дрожит. Вдруг скачет мимо её всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – на дворе стало рассветать.

Идёт она дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне, – стало всходить солнце.

Василиса прошла всю ночь и весь день, только к следующему вечеру вышла на полянку, где стояла избушка яги-бабы; забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо верей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка́ – рот с острыми зубами. Василиса обомлела от ужаса и стала как вкопанная. Вдруг едет опять всадник: сам чёрный, одет во всём чёрном и на чёрном коне; подскакал к воротам бабы-яги и исчез, как сквозь землю провалился, – настала ночь. Но темнота продолжалась недолго: у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как середи дня. Василиса дрожала со страху, но, не зная куда бежать, оставалась на месте.

‎Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели; выехала из лесу баба-яга – в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам, остановилась и, обнюхав вокруг себя, закричала:

– Фу-фу! Русским духом пахнет! Кто здесь?

Василиса подошла к старухе со страхом и, низко поклонясь, сказала:

– Это я, бабушка! Мачехины дочери прислали меня за огнём к тебе.

– Хорошо, – сказала яга-баба, – знаю я их, поживи ты наперёд да поработай у меня, тогда и дам тебе огня; а коли нет, так я тебя съем!

Потом обратилась к воротам и вскрикнула:

– Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь; ворота мои широкие, отворитесь!

Ворота отворились, и баба-яга въехала, посвистывая, за нею вошла Василиса, а потом опять всё заперлось. Войдя в горницу, баба-яга растянулась и говорит Василисе:

– Подавай-ка сюда, что там есть в печи: я есть хочу.

‎Василиса зажгла лучину от тех черепов, что на заборе, и начала таскать из печки да подавать яге кушанье, а кушанья настряпано было человек на десять; из погреба принесла она квасу, мёду, пива и вина. Всё съела, всё выпила старуха; Василисе оставила только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины. Стала яга-баба спать ложиться и говорит:

– Когда завтра я уеду, ты смотри – двор вычисти, избу вымети, обед состряпай, бельё приготовь, да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть её от чернушки^[2]. Да чтоб всё было сделано, а не то – съем тебя!

После такого наказу баба-яга захрапела; а Василиса поставила старухины объедки перед куклою, залилась слезами и говорила:

– На, куколка, покушай, моего горя послушай! Тяжёлую дала мне яга-баба работу и грозится съесть меня, коли всего не исполню; помоги мне!

Кукла ответила:

– Не бойся, Василиса Прекрасная! Поужинай, помолися да спать ложися; утро мудреней вечера!

‎Ранёшенько проснулась Василиса, а баба-яга уже встала, выглянула в окно: у черепов глаза потухают; вот мелькнул белый всадник – и совсем рассвело. Баба-яга вышла на двор, свистнула – перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Промелькнул красный всадник – взошло солнце. Баба-яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает. Осталась Василиса одна, осмотрела дом бабы-яги, подивилась изобилью во всём и остановилась в раздумье: за какую работу ей прежде всего приняться. Глядит, а вся работа уже сделана; куколка выбирала из пшеницы последние зёрна чернушки.

– Ах, ты, избавительница моя! – сказала Василиса куколке. – Ты от беды меня спасла.

– Тебе осталось только обед состряпать, – отвечала куколка, влезая в карман Василисы. – Состряпай с богом, да и отдыхай на здоровье!

‎К вечеру Василиса собрала на стол и ждёт бабу-ягу. Начало смеркаться, мелькнул за воротами чёрный всадник – и совсем стемнело; только светились глаза у черепов. Затрещали деревья, захрустели листья – едет баба-яга. Василиса встретила её.

– Всё ли сделано? – спрашивает яга.

– Изволь посмотреть сама, бабушка! – молвила Василиса.

Баба-яга всё осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала:

– Ну, хорошо!

Потом крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу!

Явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз. Баба-яга наелась, стала ложиться спать и опять дала приказ Василисе:

– Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зёрнышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!

Сказала старуха, повернулась к стене и захрапела, а Василиса принялась кормить свою куколку. Куколка поела и сказала ей по-вчерашнему:

– Молись богу да ложись спать; утро вечера мудренее, все будет сделано, Василисушка!

‎Наутро баба-яга опять уехала в ступе со двора, а Василиса с куколкой всю работу тотчас исправили. Старуха воротилась, оглядела всё и крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, выжмите из маку масло!

Явились три пары рук, схватили мак и унесли из глаз. Баба-яга села обедать; она ест, а Василиса стоит молча.

– Что ж ты ничего не говоришь со мною? – сказала баба-яга. – Стоишь как немая!

– Не смела, – отвечала Василиса, – а если позволишь, то мне хотелось бы спросить тебя кой о чем.

– Спрашивай; только не всякий вопрос к добру ведёт: много будешь знать, скоро состареешься!

– Я хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видела: когда я шла к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?

– Это день мой ясный, – отвечала баба-яга.

– Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?

– Это моё солнышко красное! – отвечала баба-яга.

– А что значит чёрный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?

– Это ночь моя тёмная – всё мои слуги верные!

‎Василиса вспомнила о трёх парах рук и молчала.

– Что ж ты ещё не спрашиваешь? – молвила баба-яга.

– Будет с меня и этого; сама ж ты, бабушка, сказала, что много узнаешь – состареешься.

– Хорошо, – сказала баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?

– Мне помогает благословение моей матери, – отвечала Василиса.

– Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных.

Вытащила она Василису из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала:

– Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали.

‎Бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и, наконец, к вечеру другого дня добралась до своего дома. Подходя к воротам, она хотела было бросить череп.

– Верно, дома, – думает себе, – уж больше в огне не нуждаются.

Но вдруг послышался глухой голос из черепа:

– Не бросай меня, неси к мачехе!

‎Она взглянула на дом мачехи и, не видя ни в одном окне огонька, решилась идти туда с черепом. Впервые встретили её ласково и рассказали, что с той поры, как она ушла, у них не было в доме огня: сами высечь никак не могли, а который огонь приносили от соседей – тот погасал, как только входили с ним в горницу.

– Авось твой огонь будет держаться! – сказала мачеха.

Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и её дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся – глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло.

‎Поутру Василиса зарыла череп в землю, заперла дом на замок, пошла в город и попросилась на житье к одной безродной старушке; живёт себе и поджидает отца. Вот как-то говорит она старушке:

– Скучно мне сидеть без дела, бабушка! Сходи, купи мне льну самого лучшего; я хоть прясть буду.

Старушка купила льну хорошего; Василиса села за дело, работа так и горит у неё, и пряжа выходит ровная да тонкая, как волосок. Набралось пряжи много; пора бы и за тканьё приниматься, да таких бёрд^[3] не найдут, чтобы годились на Василисину пряжу; никто не берётся и сделать-то. Василиса стала просить свою куколку, та и говорит:

– Принеси-ка мне какое-нибудь старое бёрдо, да старый челнок, да лошадиной гривы; я всё тебе смастерю.

‎Василиса добыла всё, что надо, и легла спать, а кукла за ночь приготовила славный стан. К концу зимы и полотно выткано, да такое тонкое, что сквозь иглу вместо нитки продеть можно. Весною полотно выбелили, и Василиса говорит старухе:

– Продай, бабушка, это полотно, а деньги возьми себе.

Старуха взглянула на товар и ахнула:

– Нет, дитятко! Такого полотна, кроме царя, носить некому; понесу во дворец.

‎Пошла старуха к царским палатам да всё мимо окон похаживает. Царь увидал и спросил:

– Что тебе, старушка, надобно?

– Ваше царское величество, – отвечает старуха, – я принесла диковинный товар; никому, окроме тебя, показать не хочу.

Царь приказал впустить к себе старуху и как увидел полотно – вздивовался.

– Что хочешь за него? – спросил царь.

– Ему цены нет, царь-батюшка! Я тебе в дар его принесла.

Поблагодарил царь и отпустил старуху с подарками.

‎Стали царю из того полотна сорочки шить; вскроили, да нигде не могли найти швеи, которая взялась бы их работать. Долго искали; наконец царь позвал старуху и сказал:

– Умела ты напрясть и соткать такое полотно, умей из него и сорочки сшить.

– Не я, государь, пряла и соткала полотно, – сказала старуха, – это работа приёмыша моего – девушки.

– Ну так пусть и сошьёт она!

Воротилась старушка домой и рассказала обо всём Василисе.

– Я знала, – говорит ей Василиса, – что эта работа моих рук не минует.

Заперлась в свою горницу, принялась за работу; шила она не покладываючи рук, и скоро дюжина сорочек была готова.

‎Старуха понесла к царю сорочки, а Василиса умылась, причесалась, оделась и села под окном. Сидит себе и ждёт, что будет. Видит: на двор к старухе идёт царский слуга; вошёл в горницу и говорит:

– Царь-государь хочет видеть искусницу, что работала ему сорочки, и наградить её из своих царских рук.

Пошла Василиса и явилась пред очи царские. Как увидел царь Василису Прекрасную, так и влюбился в неё без памяти.

– Нет, – говорит он, – красавица моя! Не расстанусь я с тобою; ты будешь моей женою.

Тут взял царь Василису за белые руки, посадил её подле себя, а там и свадебку сыграли. Скоро воротился и отец Василисы, порадовался об её судьбе и остался жить при дочери. Старушку Василиса взяла к себе, а куколку по конец жизни своей всегда носила в кармане.

Лиса-плачея

Жил-был старик со старухою, была у них дочка. Раз ела она бобы и уронила один наземь. Боб рос, рос и вырос до неба. Старик полез на небо; взлез туда, ходил-ходил, любовался-любовался и говорит себе:

– Дай принесу сюда старуху; то-то она обрадуется!

Слез наземь – посадил старуху в мешок, взял мешок в зубы и полез опять наверх; лез, лез, устал, да и выронил мешок. Спустился поскорее, открыл мешок, смотрит – лежит старуха, зубы ощерила, глаза вытаращила. Он и говорит:

– Что ты, старуха, смеёшься? Что зубы-то оскалила? – да как увидел, что она мёртвая, так и залился слезами.

‎Жили они одни-одинёхоньки, среди пустыря; некому и поплакать-то по старухе. Вот старик взял мешок с тремя парами беленьких курочек и пошёл искать плачеи^[4]. Видит – идёт медведь, он и говорит:

– Поплачь-ка, медведь, по моей старухе! Я дам тебе две беленьких курочки.

Медведь заревел:

– Ах ты, моя родимая бабушка! Как тебя жалко.

– Нет, – говорит старик, – ты не умеешь плакать.

И пошёл дальше. Шёл-шёл и повстречал волка; заставил его причитать, – и волк не умеет.

‎Пошёл ещё и повстречал лису, заставил её причитать за пару беленьких курочек. Она и запела:

– Туру-туру, бабушка! Убил тебя дедушка.

Мужику понравилась песня, он заставил лису петь в другой, третий и четвёртый раз; хвать, а четвертой пары курочек и недостаёт. Старик говорит:

– Лиса, лиса! Я четвёртую пару дома забыл; пойдём ко мне.

Лиса пошла за ним следом. Вот пришли домой; старик взял мешок, положил туда пару собак, а сверху заложил лисонькиными шестью курочками и отдал ей. Лиса взяла и побежала; немного погодя остановилась около пня и говорит:

– Сяду на пенёк, съем белую курочку.

Съела и побежала вперёд; потом ещё на пенек села и другую курочку съела, затем третью, четвёртую, пятую и шестую. А в седьмой раз открыла мешок, собаки на неё и выскочили.

‎Лиса ну бежать, бежала-бежала и спряталась под колоду, спряталась и начала спрашивать:

– Ушки, ушки! Что вы делали?

– Мы слушали да слушали, чтобы собаки лисоньку не скушали.

– Глазки, глазки! Что вы делали?

– Мы смотрели да смотрели, чтоб собаки лисоньку не съели.

– Ножки, ножки! Что вы делали?

– Мы бежали да бежали, чтоб собаки лисоньку не поймали.

– А ты, хвостище, что делал?

– Я по пням, по кустам, по колодам зацеплял, чтоб собаки лисоньку поймали да разорвали.

– А, ты какой! Так вот же, нате, собаки, ешьте, мой хвост! – и высунула хвост, а собаки схватили за хвост и самоё лисицу вытащили и разорвали.

Баба-яга

Записано в Переславль-Залесском уезде Н. Бобровым.

Жили-были муж с женой и прижили дочку; жена-то и помри. Мужик женился на другой, и от этой прижил дочь. Вот жена и невзлюбила падчерицу; нет житья сироте. Думал, думал наш мужик и повёз свою дочь в лес. Едет лесом – глядит: стоит избушка на курьих ножках. Вот и говорит мужик:

– Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а ко мне передом.

Избушка и поворотилась.

‎Идёт мужик в избушку, а в ней баба-яга: впереди голова, в одном углу нога, в другом – другая.

– Русским духом пахнет! – говорит яга.

Мужик кланяется:

– Баба-яга костяная нога! Я тебе дочку привёз в услуженье.

– Ну, хорошо! Служи, служи мне, – говорит яга девушке, – я тебя за это награжу.

‎Отец простился и поехал домой. А баба-яга задала девушке пряжи с короб, печку истопить, всего припасти, а сама ушла. Вот девушка хлопочет у печи, а сама горько плачет. Выбежали мышки и говорят ей:

– Девица, девица, что ты плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки.

– А вот, – говорят, – ты на всякое веретёнце по ниточке напряди.

Пришла баба-яга:

– Ну что, – говорит, – всё ли ты припасла?

А у девушки всё готово.

– Ну, теперь поди – вымой меня в бане.

Похвалила яга девушку и надавала ей разной сряды. Опять яга ушла и ещё труднее задала задачу. Девушка опять плачет. Выбегают мышки:

– Что ты, – говорят, – девица красная, плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки, а они опять научили её, что и как сделать. Баба-яга опять, пришедши, её похвалила и ещё больше дала сряды^[5]... А мачеха посылает мужа проведать, жива ли его дочь?

‎Поехал мужик; приезжает и видит, что дочь богатая-пребогатая стала. Яги не было дома, он и взял её с собой. Подъезжают они к своей деревне, а дома собачка так и рвётся:

– Хам, хам, хам! Барыню везут, барыню везут!

Мачеха выбежала да скалкой собачку.

– Врёшь, – говорит, – скажи: в коробе косточки гремят!

А собачка всё своё. Приехали. Мачеха так и гонит мужа – и её дочь туда же отвезти. Отвёз мужик.

‎Вот баба-яга задала ей работы, а сама ушла. Девка так и рвётся с досады и плачет. Выбегают мыши.

– Девица, девица! О чём ты, – говорят, – плачешь?

А она не дала им выговорить, то тоё скалкой, то другую; с ними и провозилась, а дела-то не приделала. Яга пришла, рассердилась. В другой раз опять то же; яга изломала её, да косточки в короб и склала. Вот мать посылает мужа за дочерью. Приехал отец и повёз одни косточки. Подъезжает к деревне, а собачка опять лает на крылечке:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки везут!

Мачеха бежит со скалкой:

– Врёшь, – говорит, – скажи: барыню везут!

А собачка всё своё:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки гремят!

Приехал муж; тут-то жена взвыла! Вот тебе сказка, а мне кринка масла.

Косоручка

Записано в Ливенском уезде Орловской губ. К. А. Александровым-Дольником со слов женщины.

В некотором царстве, не в нашем государстве, жил купец богатый; у него двое детей, сын и дочь. И померли отец с матерью. Братец и говорит сестрице: «Пойдем, сестрица, с эстого города вон; вот я займусь в лавочке – будем торговать, тебе найму фатерку^[6] – будешь жить». Ну, вот они пошли в другую губерню. Пришли в другую губерню. Вот брат определился, нанял лавочку с красным товаром. Вздумалось братцу жениться; вот он женился, взял таку себе жену – волшебницу. Собиратся брат в лавочку торговать и приказыват сестрице: «Смотри, сестрица, в доме». Жене ненавистно стало, что он приказыват сестре. Только она фтрафила^[7] – как мужу возвратиться, взяла перебила всю небель^[8] и ожидает мужа. Она встречает его и говорит: «Вот какая у тебя сестра, перебила у нас в кладовой всю небель!» – «Что же, это наживное дело», – отвечает муж.

Вот на другой день отправляется в лавку, прощается с женою и сестрой и приказыват сестре: «Смотри, сестрица, пожаласта, в доме как можно лучше». Вот жена это узнала время, в какое быть мужу, входит в конюшню и мужниному любимому коню голову снесла саблей. Стоит на крыльце и ждет его. «Вот, – говорит, – какая сестра твоя! Любимому коню твоему, – говорит, – голову снесла!» – «Эх, собачье собакам есть», – отвечает муж.

На третий день опять идет муж в лавки, прощается и говорит сестре: «Смотри, пожаласта, за хозяйкой, чтоб она сама над собой что не сделала али над младенцем, паче чаяния она родит». Она как родила младенца, взяла и голову срубила. Сидит и плачет над младенцем. Вот приходит это муж. «Вот какая твоя сестрица! Не успела я родить младенца, она взяла и саблей ему голову снесла». Вот муж ничего не сказал, залился слезьми и пошел от них прочь.

Приходит ночь. В самую полночь он подымается и говорит: «Сестрица милая! Собирайся, поедем мы с тобой к обедне». Она и говорит: «Братец родимый! Нынче, кажется, праздника никакого нет». – «Нет, сестрица, есть праздник, поедем». – «Еще рано, – говорит, – нам ехать, братец!» – «Нет, ваше (дело) девичье, скоро ли, – говорит, – вы уберетесь!» Сестрица милая стала убираться; убирается – не убирается она, руки у ней всё отваливаются. Подходит братец и говорит: «Ну, проворней, сестрица, одевайся». – «Вот, – говорит, – еще рано, братец!» – «Нет, сестрица, не рано – время».

Собралась сестрица. Сели и поехали к обедне. Ехали долго ли, не мало; подъезжают к лесу. Сестра говорит: «Что это за лес?» Он отвечает: «Это ограда вокруг церкви». Вот за кустик зацепились дрожечки. Братец говорит: «Встань, сестрица, отцепи дрожечки». – «Ах, братец мой милый, я не могу, я платье замараю». – «Я, сестрица, тебе новое платье куплю, лучше этого». Вот она встала с дрожек, стала отцепливать, братец ей по локоть ручки отрубил, сам вдарил по лошади и уехал от нее.

Осталась сестрица, залилась слезьми и пошла по лесу. Вот она сколько ни шла, долго ли, коротко ли ходила по лесу, вся ощипалась, а следу не найдет, как выйти из лесу. Вот тропиночка вышла и вывела ее из лесу уже через несколько годов. Вышла она с эстого лесу, и приходит в купеческий город, и подходит к богатищему купцу под окна милостину просить. У этого купца сын был, единый, как глаз во лбу, и влюбился он в нищенку. Говорит: «Папенька с маменькой, жените мене». – «На кого же тебе женить?» – «На этой нищенке». – «Ах, друг мой, разве в городе у купцов нет дочерей хороших?» – «Да жените; ежели вы мене не жените, я что-нибудь, – говорит, – над собой сделаю». Вот им это обидно, что один сын, как глаз во лбу; собрали всех купцов, все священство и спрашивают: что присудят, женить ли на нищенке или нет? Вот священники сказали: «Стало, его судьба такая, что его бог благословляет на нищенке жениться».

Вот он с нею пожил год и другой и отправляется в другую губерню, где ее брат, значит, сидит в лавочке. Вот он прощается и просит: «Папенька с маменькой! Не оставьте вы мою жену: не равно она родит, вы пишите ко мне тот раз и тот час». Как уехал сын, так чрез два ли, три ли месяца жена его родила: по локти в золоте, по бокам часты звезды, во лбу светел месяц, против сердца красно солнце. Как отец с матерью обрадовались, так тотчас сыну своему любимому письмо стали писать. Посылают старичка с запиской с эстою поскоряючи. А невестка уж, значит, узнала об этом, зазывает старичка: «Поди, батюшка, сюда, отдохни». – «Нет, мне некогда, на скорую руку посылают». – «Да поди, батюшка, отдохни, пообедаешь».

Вот посадила его обедать, а сумочку его унесла, вынула записочку, прочитала, изорвала ее на мелкие клочьи и написала другую, что твоя, говорит, жена родила – половина собачьего, половина ведмежачьего^[9]; прижила в лесу с зверями. Приходит старичок к купеческому сыну, подает записку; он прочитал да слезьми и залился. Написал письмо, что до мово приезду не трогать; сам приеду и узнаю, какой младенец народился. Вот потом эта волшебница опять зазывает старичка: «Поди посиди, отдохни», – говорит. Вот он зашел, она кой-как опять заговорила его, вытащила у него записку, прочитала, изорвала и написала, что как записка на двор, так чтоб ее со двора согнать. Принес старик эту записку; прочитали и огорчились отец и мать. «Что ж это, – говорят, – он нас в изъян ввел? Женили мы его, стало, ему жена не надобна стала!» Жаль им не так жену, как жаль младенца. Взяли благословили ее и младенца, привязали младенца к ее грудям и отпустили со двора.

Вот она пошла, залилась горькими слезьми, шла долго ли, коротко ли – все чистое поле, нет ни лесу, ни деревни нигде. Подходит она к лощине, и так ей напиться захотелось. Глянула в правую сторону – стоит колодезь. Вот ей напиться-то хочется, а наклониться боится, чтоб не уронить ребенка. Вот поглазилось^[10] ей, что будто бы вода ближе стала. Она наклонилась, ребенок и выпал и упал в колодезь. И ходит она вокруг колодезя и плачет, как младенца достать из воды? Подходит старичок и говорит: «Что ты, раба, плачешь?» – «Как мне не плакать! Я наклонилась к колодцу воды напиться, младенец мой упал в воду». – «Поди нагнись, возьми его». – «Нет, батюшка, у меня рук нет – одни локоточки». – «Да поди нагнись, возьми ребенка!» Вот она подошла к колодезю, стала протягивать руки, ей господь и пожаловал – очутились целые руки. Она нагнулась, достала ребенка и стала богу молиться на все четыре стороны.

Помолилась богу, пошла и пришла ко двору, где ее брат и муж, и просится ночевать. Вот муж говорит: «Брат, пусти нищенку; нищенки умеют и сказки, и присказки, и правды умеют сказывать». Вот невестка говорит: «У нас негде ночевать, тесно». – «Нет, брат, пусти, пожаласта; смерть люблю, как нищенки сказывают сказки и присказки». Вот пустили ее. Она и села на печку с младенцем своим. Муж и говорит: «Ну, душенька, скажи-ка нам сказочку... ну, хоть какую сторьицу^[11] скажи».

Она и говорит: «Сказки я не умею сказывать и присказки, а умею правду сказывать. Слушайте, – говорит, – господа, как я вам буду правду сказывать», – и начала рассказывать: «В некотором царстве, не в нашем государстве, жил купец богатый; у него двое детей, сын и дочь. И померли отец с матерью. Братец и говорит сестрице: пойдем, сестрица, с эстого города. И пришли они в другую губерню. Брат определился, нанял лавочку с красным товаром. Вот вздумалось ему жениться; он женился – взял себе жену волшебницу...» Тут невестка заворчала: «Вот пошла вякать^[12], б.... этакая!» А муж говорит: «Сказывай, сказывай, матушка; смерть люблю такие стории!» – «Вот, – говорит нищенка, – собирается брат в лавочку торговать и приказывает сестрице: смотри, сестрица, в доме! Жена обижается, что он всё сестре приказывает; вот она по злости всю небель переколотила...» И как она все рассказала, как он ее к обедне повез, ручки отрезал, как она родила, как невестка заманула^[13] старичка, – невестка наизнова кричит: «Вот начала чепуху городить!» Муж говорит: «Брат, вели своей жене замолчать; ведь стория-то славная!» Вот она досказала, как муж писал, чтоб оставить робенка до приезда, а невестка ворчит: «Вот чушь какую порет!» Вот она досказала, как она пришла к дому этому; а невестка заворчала: «Вот, б...., начала орать!» Муж говорит: «Брат, вели ей замолчать; что она все перебивает?» Вот досказала, как ее пустили в избу и как начала она им правды сказывать... Тут она указывает на них и говорит: «Вот мой муж, вот мой брат, а это моя невестка!» Тут муж вскочил к ней на печку и говорит: «Ну, мой друг, покажи же мне младенца, правду ли писали отец и мать». Взяли робеночка, развили^[14] – так всю комнату и осветило! «Вот правда-истина, что не сказки-то говорила; вот моя жена, вот мой сын – по локти в золоте, по бокам часты звезды, во лбу светел месяц, а против сердца красно солнце!»

Вот брат взял из конюшни самую что ни лучшую кобылицу, привязал к хвосту жену свою и пустил ее по чисту́ полю. Потель^[15] она ее мыкала, покель принесла одну косу ее, а самоё растрепала по полю. Тогда запрягли тройку лошадей и поехали домой к отцу, к матери; стали жить да поживать, добра наживать; я там была и мед-вино пила, по усам текло и в рот не попало.

Мертвое тело

В некоем царстве, не в нашем государстве жила старушка-вдова; у ней было два сына умных, а третий дурак. Стала мать помирать, стала имение^[16] отказывать – кому что, и просит умных:

– Не обделите, сынки, дурака; было бы всем поровну!

Вот старуха померла, умные братья разделили всё имение меж собой, а дураку ничего не дали. Дурак схватил покойницу со стола и потащил на чердак.

– Что ты, дурак! – закричали на него братья. – Куда поволок?

А дурак в ответ:

– Вы двое всё добро себе забрали; мне одна матушка осталась!

Втащил наверх и принялся кричать во всё горло:

– Люди добрые, поглядите – матушку убили!

Братья видят – худо дело! – и говорят ему:

– Дурак, не кричи! Вот тебе сто рублёв; вот тебе лошадь!

‎Дурак взял деньги, запряг лошадь, посадил старуху на дровни и повёз её, словно живую, на большую дорогу. Скачет навстречу ему барин, колокольчик под дугой так и заливается: дурак с дороги не сворачивает.

– Эй ты, олух, вороти в сторону! – кричит барин.

– Сам вороти! – отвечает дурак.

Барин осерчал, заругался, не велел сворачивать, наскакал на дровни и опрокинул набок; старуха упала, а дурак завопил:

– Караул, караул! Барин матушку до смерти зашиб!

– Молчи, дуралей, вот тебе сто рублёв.

– Давай триста.

– Чёрт с тобой! Бери триста, только кричать перестань.

Дурак взял с барина деньги, положил старуху на дровни и поехал в ближнее село; пробрался задами к попу на двор, залез в погреб, видит – стоят на льду кринки с молоком. Он сейчас поснимал с них покрышки, приволок свою старуху и усадил возле на солому; в левую руку дал ей кувшин, в правую – ложку, а сам за кадку спрятался.

‎Немного погодя пошла на погреб попадья; глядь – незнамо чья старуха сметану с кринок сымает да в кувшин собирает; попадья ухватила палку, как треснет её по голове – старуха свалилась, а дурак выскочил и давай кричать:

– Батюшки-светы, караул! Попадья матушку убила!

Прибежал поп:

– Молчи, – говорит, – я тебе сто рублёв заплачу и мать даром схороню.

– Неси деньги!

Поп заплатил дураку сто рублёв и похоронил старуху. Дурак воротился домой с деньгами; братья спрашивают:

– Куда мать девал?

– Продал, вот и денежки.

Завидно стало братьям, стали сговариваться: «Давай-ка убьём своих жён да продадим. Коли за старуху столько дали, за молодых вдвое дадут». Ухлопали своих жён и повезли на базар; там их взяли, в кандалы заковали и сослали в Сибирь. А дурак остался хозяином и зажил себе припеваючи, мать поминаючи.

Девушка и медведь

Было три сестры, младшая – дурочка. Летом собирали они в лесу ягоды; старшая сестра заблудилась, шла, шла и пришла к хатке на куриной лапке. Вошла в хатку и стала сестёр закликать:

– Кто в лесу, кто в бору, приди ко мне ночевать!

– Я в лесу, я в бору, приду к тебе ночевать, – отвечал огромный медведь, входя в дверь, – не бойся меня, влезь в правое моё ушко, вылезь в левое – у нас всего будет!

Де́вица влезла медведю в правое ухо, вылезла в левое и нашла у себя за пазухой ключи.

– Теперь приготовь ужин!

Она приготовила ужин. Сели за стол; мышь подбегает и просит у де́вицы кашки.

– Кто с тобой разговаривает? – спрашивает медведь.

– Мышка каши просит.

– Ударь её по лбу!

Она ударила.

– Теперь стели мне постель – ряд поленьев да ряд каменьев, ступу в головы, а жерновом накрыться.

Постель приготовлена; медведь лёг, а де́вице велел целую ночь бегать по комнате да звенеть ключами. Она бегает, ключами побрякивает, а медведь лежал, лежал и бросил в неё жернов.

– Жива ещё! – закричала мышка; медведь бросил ступу.

– Жива ещё! – опять отозвалась мышка, и вслед за ступой полетело полено.

Убил медведь красную де́вицу и высосал из неё кровь. В другой раз заблудилась середняя сестра, и с нею случилась та же самая беда. Вздумала меньшая – дурочка – пойти поискать своих сестёр и попала в ту же хатку. Медведь велел ей приготовить ужин и постлать постель. Сели они за стол, прибежала мышка и стала просить каши. Де́вица дала ей.

– Кто с тобой разговаривает? – спросил медведь.

– Никто!

Вот когда медведь улёгся, мышка сказала красной де́вице:

– Дай мне ключики, я стану за тебя бегать!

Медведь бросил жернов, мышка закричала:

– Не жива!

Медведь вскочил, стал искать убитую, не нашёл и побежал в лес. Тогда мышка рассказала де́вице про старших сестёр, дала ей ключики, у которых что ни попроси – всё дадут, и проводила её домой

Царевна-змея

Ехал казак путём-дорогою и заехал в дремучий лес; в том лесу на прогалинке стоит стог сена. Остановился казак отдохнуть немножко, лёг около стога и закурил трубку; курил-курил и не видал, как заронил искру в сено. После отдыха сел на коня и тронулся в путь; не успел и десяти шагов сделать, как вспыхнуло пламя и весь лес осветило. Казак оглянулся, смотрит: стог сена горит, а в огне стоит красная де́вица и говорит громким голосом:

– Казак, добрый человек! Избавь меня от смерти.

– Как же тебя избавить? Кругом пламя, нет к тебе подступу.

– Сунь в огонь свою пику; я по ней выберусь.

Казак сунул пику в огонь, а сам от великого жару назад отвернулся.

‎Тотчас красная де́вица оборотилась змеёю, влезла на пику, скользнула казаку на шею, обвилась вокруг шеи три раза и взяла свой хвост в зубы. Казак испугался, не придумает, что ему делать и как ему быть. Провещала змея человеческим голосом:

– Не бойся, добрый мо́лодец! Носи меня на шее семь лет да разыскивай оловянное царство, а приедешь в то царство – останься и проживи там ещё семь лет безвыходно. Сослужишь эту службу, счастлив будешь!

‎Поехал казак разыскивать оловянное царство, много ушло времени, много воды утекло, на исходе седьмого года добрался до крутой горы; на той горе стоит оловянный за́мок, кругом за́мка высокая белокаменная стена. Поскакал на́ гору, перед ним стена раздвинулась, и въехал он на широкий двор. В ту ж минуту сорвалась с его шеи змея, ударилась о сырую землю, обернулась душой-де́вицей и с глаз пропала – словно её не было. Казак поставил своего доброго коня на конюшню, вошёл во дворец и стал осматривать комнаты. Всюду зеркала, серебро да бархат, а нигде не видать ни одной души человеческой. «Эх, – думает казак, – куда я заехал? Кто меня кормить и поить будет? Видно, пришлось помирать голодною смертию!»

‎Только подумал, глядь – перед ним стол накрыт, на столе и пить и есть – всего вдоволь; он закусил и выпил, подкрепил свои силы и вздумал пойти на коня посмотреть. Приходит в конюшню – конь стоит в стойле да овёс уплетает. «Ну, это дело хорошее: можно, значит, без нужды прожить».

‎Долго-долго оставался казак в оловянном за́мке, и взяла его скука смертная: шутка ли – завсегда один-одинёшенек! Не с кем и словечка перекинуть. С горя напился он пьян, и вздумалось ему ехать на вольный свет; только куда ни бросится – везде стены высокие, нет ни входу, ни выходу. За досаду то ему показалося, схватил добрый мо́лодец палку, вошёл во дворец и давай зеркала и стёкла бить, бархат рвать, стулья ломать, серебро швырять: «Авось-де хозяин выйдет да на волю выпустит!» Нет, никто не является. Лёг казак спать; на другой день проснулся, погулял-походил и вздумал закусить; туда-сюда смотрит – нет ему ничего! «Эх, – думает, – сама себя раба бьёт, коль нечисто жнёт! Вот набедокурил вчера, а теперь голодай!» Только покаялся, как сейчас и еда и питьё – всё готово!

‎Прошло дня три; проснувшись поутру, смотрит казак в окно – у крыльца стоит его добрый конь осёдланный. Что бы такое значило? Умылся, оделся, богу помолился, взял свою длинную пику и вышел на широкий двор. Вдруг откуда ни взялась – явилась красная де́вица:

– Здравствуй, добрый мо́лодец! Семь лет окончилось – избавил ты меня от конечной погибели. Знай же: я королевская дочь; полюбил меня Кощей Бессмертный, унёс от отца, от матери, хотел взять за себя замуж, да я над ним насмеялася; вот он озлобился и оборотил меня лютой змеею. Спасибо тебе за долгую службу! Теперь поедем к моему отцу; станет он награждать тебя золотой казной и камнями самоцветными, ты ничего не бери, а проси себе бочонок, что в подвале стоит.

– А что за корысть в нём?

– Покатишь бочонок в правую сторону – тотчас дворец явится, покатишь в левую – дворец пропадёт.

– Хорошо, – сказал казак, сел на коня, посадил с собой и прекрасную королевну; высокие стены сами перед ним пораздвинулись, и поехал он в путь-дорогу.

‎Долго ли, коротко ли – приезжает в сказанное королевство. Король увидал свою дочь, возрадовался, начал благодарствовать и даёт казаку полны мешки золота и жемчугу. Отвечает добрый мо́лодец:

– Не надо мне ни злата, ни жемчугу; дай мне на память тот бочоночек, что в подвале стоит.

– Многого хочешь, брат! Ну, да делать нечего: дочь мне всего дороже! За неё и бочонка не жаль; бери с богом.

Казак взял королевский подарок и отправился по белу свету странствовать.

‎Ехал-ехал, попадается ему навстречу древний старичок. Просит старик:

– Накорми меня, добрый мо́лодец!

Казак соскочил с лошади, отвязал бочонок, покатил его вправо – в ту ж минуту чудный дворец явился. Взошли они оба в расписные палаты и сели за накрытый стол.

– Эй, слуги мои верные! – закричал казак. – Накормите-напоите моего гостя.

Не успел вымолвить – несут слуги целого быка и три котла пива. Начал старик уписывать да похваливать; съел целого быка, выпил три котла пива, крякнул и говорит:

– Маловато, да делать нечего! Спасибо за хлеб за соль.

‎Вышли из дворца; казак покатил свой бочонок в левую сторону – и дворца как не бывало.

– Давай поменяемся, – говорит старик казаку, – я тебе меч отдам, а ты мне бочонок.

– А что толку в мече?

– Да ведь это меч-саморуб; только стоит махнуть – хоть какая будь сила несметная, всю побьёт! Вон видишь – лес растёт; хочешь – пробу сделаю?

Тут старик вынул свой меч, махнул им и говорит:

– Ступай, меч-саморуб, поруби дремучий лес!

Меч полетел и ну деревья рубить да в сажени класть; порубил и назад к хозяину воротился. Казак не стал долго раздумывать, отдал старику бочонок, а себе взял меч-саморуб; махнул мечом и убил старика до смерти. После привязал бочонок к седлу, сел на коня и вздумал к королю вернуться. А под стольный город того короля подошёл сильный неприятель; казак увидал рать-силу несметную, махнул на неё мечом:

– Меч-саморуб! Сослужи-ка службу, поруби войско вражее.

Полетели головы, полилася кровь, и часу не прошло, как всё поле трупами покрылося.

Король выехал казаку навстречу, обнял его, поцеловал и тут же решил выдать за него замуж прекрасную королевну. Свадьба была богатая; на той свадьбе и я был, мёд-вино пил, по усам текло, во рту не было́.

Терешечка

Записано в Курской губ.

Худое житьё было старику со старухою! Век они прожили, а детей не нажили; смолоду ещё перебивались так-сяк; состарились оба, напиться подать некому, и тужат и плачут. Вот сделали они колодочку, завернули её в пелёночку, положили в люлечку, стали качать да прибаюкивать – и вместо колодочки стал рость в пелёночках сынок Терёшечка, настоящая ягодка! Мальчик рос-подрастал, в разум приходил. Отец ему сделал челночок. Терёшечка поехал рыбу ловить; а мать ему и молочко и творожок стала носить. Придёт, бывало, на берег и зовёт:

– Терёшечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла.

Терёшечка далеко услышит её голосок, подъедет к бережку, высыпет рыбку, напьётся-наестся и опять поедет ловить.

‎Один раз мать говорила ему:

– Сыночек, милочка! Будь осторожен, тебя караулит ведьма Чувилиха; не попадись ей в когти.

Сказала и пошла. А Чувилиха пришла к бережку и зовёт страшным голосом:

– Терёшечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла.

А Терёшечка распознал и говорит:

– Дальше, дальше, мой челночок! Это не родимой матушки голосок, а злой ведьмы Чувилихи.

Чувилиха услышала, побежала, доку^[17] сыскала и добыла себе голосок, как у Терёшечкиной матери. Пришла мать, стала звать сына тоненьким голоском:

– Терёшечка, мой сыночек, плыви, плыви к бережочку.

Терёшечка услышал и говорит:

– Ближе, ближе, мой челночок! Это родимой матушки голосок.

Мать его накормила, напоила и опять за рыбкой пустила.

‎Пришла ведьма Чувилиха, запела выученным голоском, точь-в-точь родимая матушка. Терёшечка обознался, подъехал: она его схватила, да в куль, и помчала. Примчала в избушку на курьих ножках, велела дочери его сжарить; а сама, поднявши лытки^[18], пошла опять на раздобытки. Терёшечка был мужичок не дурачок, в обиду девке не дался, вместо себя посадил её жариться в печь, а сам взобрался на высокий дуб.

‎Прибежала Чувилиха, вскочила в избу, напилась-наелась, вышла на двор, катается-валяется и приговаривает:

– Покатаюсь я, поваляюсь я, Терёшечкиного мяса наевшись!

А он ей с дуба кричит:

– Покатайся, поваляйся, ведьма, своей дочери мяса наевшись!

Услышала она, подняла голову, раскинула глаза на все стороны – нет никого! Опять затянула:

– Покатаюсь я, поваляюсь я, Терёшечкиного мяса наевшись!

А он отвечает:

– Покатайся, поваляйся, ведьма, своей дочери мяса наевшись!

Испугалась она, глянула и увидела его на высоком дубу. Вскочила, бросилась к кузнецу:

– Кузнец, кузнец! Скуй мне топорок.

Сковал кузнец топорок и говорит:

– Не руби же ты остриём, а руби обухом.

Послушалась, стучала-стучала, рубила-рубила, ничего не сделала. Припала к дереву, впилась в него зубами, дерево затрещало.

‎По небу летят гуси-лебеди; Терёшечка видит беду, видит гусей-лебедей, взмолился им, стал их упрашивать:

А гуси-лебеди отвечают:

– Ка-га! Вон летит другое стадо, поголоднее нас, оно тебя возьмёт, донесёт.

А ведьма грызёт, только щепки летят, а дуб трещит да шатается. Летит другое стадо. Терёшечка опять кричит:

– Гуси-лебеди! Возьмите меня, посадите меня на крылышки, донесите меня к отцу, к матери; там вас накормят-напоят.

– Ка-га! – отвечают гуси. – За нами летит защипанный гусенёк, он тебя возьмёт, донесёт.

Гусенёк не летит, а дерево трещит да шатается. Ведьма погрызёт-погрызёт, взглянет на Терёшечку – оближется и опять примется за дело; вот-вот к ней свалится!

‎По счастью, летит защипанный гусенёк, крылышками махает, а Терёшечка-то его просит, ублажает:

– Гусь-лебедь ты мой, возьми меня, посади меня на крылышки, донеси меня к отцу, к матери; там тебя накормят-напоят и чистой водицей обмоют.

Сжалился защипанный гусенёк, подставил Терёшечке крылышки, встрепенулся и полетел вместе с ним. Подлетели к окошечку родимого батюшки, сели на травке. А старушка напекла блинов, созвала гостей, поминает Терешечку и говорит:

– Это тебе, гостёк, это тебе, старичок, а это мне блинок!

А Терешечка под окном отзывается:

– А мне?

– Погляди-ка, старичок, кто там просит блинок?

Старик вышел, увидел Терёшечку, обхватил его, привёл к матери – пошло обниманье! А защипанного гусенька откормили, отпоили, на волю пустили, и стал он с тех пор широко крыльями махать, впереди всех летать да Терёшечку вспоминать.

Незнайко

Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки На море на океане, на острове на Буяне стоит бык печеный, в заду чеснок толченый; с одного боку-то режь, а с другого макай да ешь. Жил-был купец, у него был сын; вот как начал сын подрастать да в лавках торговать – у того купца померла первая жена, и женился он на другой. Прошло несколько месяцев, стал купец собираться в чужие земли ехать, нагрузил корабли товарами и приказывает сыну хорошенько смотреть за домом и торговлю вести как следует. Просит купеческий сын: «Батюшка! Пока не уехал, поищи мое счастье». – «Сын мой любезный! – отвечает старик. – Где же я его найду?» – «Мое счастье недолго искать! Как встанешь завтра поутру, выдь за ворота и первую встречу, какая тебе попадется, купи и отдай мне». – «Хорошо, сынок!»

На другой день встал отец ранешенько; вышел за ворота, и попалась ему первая встреча – тащит мужик паршивого, ледащего жеребенка собакам на съедение. Купец ну его торговать и сторговал за рубль серебром, привел жеребенка на двор и поставил в конюшню. Спрашивает купеческий сын: «Что, батюшка, нашел мое счастье?» – «Найти-то нашел, да уж больно плохое!» – «Стало быть, так надо! Каким счастьем господь наделил тем и владать буду».

Отец отправился с товарами в иные земли, а сын стал в лавке сидеть да торгом заниматься, и была у него такая привычка: идет ли в лавку, домой ли ворочается – завсегда наперед зайдет к своему жеребенку. Вот невзлюбила мачеха своего пасынка, принялась искать ворожей, как бы его извести; нашла старую ведьму, которая дала ей зелья и наказала положить под порог в то самое время, как пасынку надо будет домой прийти.

Ворочаясь из лавки, купеческий сын зашел в конюшню и видит – его жеребенок стоит во слезах по щиколки; ударил он его по бедру и спрашивает: «Что, мой добрый конь, плачешь, а мне ничего не скажешь?» Отвечает жеребенок: «Ах, Иван купеческий сын, мой любезный хозяин! Как мне не плакать? Мачеха хочет извести тебя. Есть у тебя собака; как подойдешь к дому, пусти ее наперед себя – увидишь, что́ будет!» Купеческий сын послушался; только собака через порог переступила, тут ее и разорвало на мелкие части.

Иван купеческий сын и виду не подал мачехе, что ведает ее злобу; на другой день отправляется он в лавку, а мачеха к ворожее. Старуха приготовила ей другого зелья и велела положить в пойло. Вечером, идучи домой, зашел купеческий сын в конюшню – опять жеребенок стоит по щиколки во слезах; ударил его по бедру и спрашивает: «Что, мой добрый конь, плачешь, а мне ничего не скажешь?» – «Как мне не плакать, как не тужить? Слышу я великую невзгоду, хочет мачеха тебя совсем извести. Смотри, как придешь в горницу да сядешь за стол, мачеха поднесет тебе пойло в стакане – ты его не пей, а за окно вылей; сам тогда увидишь, что́ за окном поделается». Иван купеческий сын то и сделал: только вылил за окно пойло, как начало землю рвать! Он и тут не сказал мачехе ни слова.

На третий день отправляется он в лавку, а мачеха опять к ворожее; старуха дала ей волшебную рубашку. Вечером, идучи из лавки, заходит купеческий сын к жеребенку и видит – стоит его добрый конь по щиколки во слезах; ударил его по бедру и сказал: «Что ты, мой добрый конь, плачешь, а мне ничего не скажешь?» – «Как мне не плакать? Хочет тебя мачеха совсем извести. Слушай же, что я скажу: как придешь домой, пошлет тебя мачеха в баню и рубашку пришлет тебе с мальчиком; ты рубашку на себя не надевай, а надень на мальчика: что тогда будет – сам увидишь!» Вот приходит купеческий сын в горницу, вышла мачеха и говорит ему: «Не хочешь ли попариться? У нас баня готова». – «Хорошо», – говорит Иван и пошел в баню; немного погодя приносит мальчик рубашку. Как скоро купеческий сын надел ее на мальчика, тот в ту же минуту закрыл глаза и пал на помост совсем мертвый; а как снял с него эту рубашку да кинул в печь – мальчик ожил, а печь на мелкие части распалась.

Видит мачеха – ничто не берет, бросилась опять к старой ворожее, просит и молит ее, как бы извести пасынка. Отвечает старуха: «Пока конь его жив будет, ничего нельзя сделать! А ты притворись больной, да как приедет твой муж, скажи ему: видела-де я во сне, что надо зарезать нашего жеребенка, достать из него желчь и тою желчью вымазаться – тогда и хворь пройдет!» Пришло время купцу возвращаться, сын собрался и пошел навстречу. «Здравствуй, сынок! – говорит отец. – Все ли у нас дома здорово?» – «Все благополучно, только матушка больна». Выгрузил купец товары, приходит домой – жена лежит на постели, охает. «Тогда, – говорит, – поправлюся, когда мой сон исполнишь». Купец тотчас согласился, призывает своего сына: «Ну, сынок, я хочу зарезать твоего коня; мать больна, надо ее вылечить». Иван купеческий сын горько заплакал: «Ах, батюшка! Ты хочешь отнять у меня последнее счастье». Сказал и пошел в конюшню.

Жеребенок увидал его и стал говорить: «Любезный мой хозяин! Я тебя отводил от трех смертей; избавь ты меня хоть от единыя, попроси у своего отца – в последний раз на мне проехаться, погулять в чистом поле с добрыми товарищами». Просится сын у отца погулять в последний раз на своем коне; отец позволил, Иван купеческий сын сел на коня, поскакал в чистое поле, позабавился с своими друзьями-товарищами; а после написал к отцу такую записку: «Лечи-де мачеху нагайкою о двенадцати хвостах; кроме этого снадобья, ничем ее не вылечишь!» Послал эту записку с одним из добрых товарищей, а сам поехал в чужедальние стороны. Купец прочитал письмецо и принялся лечить свою жену нагайкою о двенадцати хвостах; скоро баба выздоровела.

Едет купеческий сын по полю чистому, раздолью широкому, видит – гуляет рогатый скот. Говорит ему добрый конь: «Иван купеческий сын! Пусти меня погулять на воле; выдерни из моего хвоста три волоска; когда я тебе понадоблюсь – только зажги один волосок, я тотчас явлюсь перед тобой, как лист перед травой! А ты, добрый мо́лодец, ступай к пастухам, купи одного быка и зарежь его; нарядись в бычью шкуру, на голову пузырь надень и, где ни будешь, о чем бы тебя ни спрашивали, на все один ответ держи: не знаю!» Иван купеческий сын отпустил коня на волю, нарядился в бычью шкуру, на голову пузырь надел и пошел на взморье. По синю морю корабль бежит; увидали корабельщики этакое чудище – зверь не зверь, человек не человек, на голове пузырь, кругом шерстью обросло, подплывали к берегу на легкой лодочке, стали его выспрашивать – из ума выведывать. Иван купеческий сын один ответ ладит: «Не знаю!» – «Коли так, будь же ты Незнайкою!»

Взяли его корабельщики, привезли с собой на корабль и поплыли в свое королевство. Долго ли, коротко ли – приплыли они к стольному городу, пошли к королю с подарками и объявили ему про Незнайку. Король повелел поставить то чудище пред свои очи светлые. Привезли Незнайку во дворец, сбежалось народу видимо-невидимо на него глазеть. Стал король его выспрашивать: «Что ты за человек?» – «Не знаю». – «Из каких земель?» – «Не знаю». – «Чьего роду-племени?» – «Не знаю». Король плюнул и отправил Незнайку в сад: пусть-де наместо чучела птиц с яблонь пугает! – а кормить его наказал с своей королевской кухни.

У того короля было три дочери: старшие хороши, меньшая еще лучше! В скором времени стал за меньшую королевну арапский королевич свататься, пишет к королю с такими угрозами: «Если не отдашь ее из доброй воли, то силой возьму». Королю это не по нраву пришло, отвечает арапскому королевичу: «Начинай-де войну; что велят судьбы божии!» Собрал королевич силу несметную и обложил все его государство. Незнаюшка сбросил с себя шкуру, снял пузырь, вышел на чистое поле, припалил волосок и крикнул громким голосом, богатырским посвистом. Откуда ни взялся его чудный конь – конь бежит, земля дрожит: «Гой еси, добрый мо́лодец! Что так скоро меня требуешь?» – «На войну пора!» Сел Незнаюшка на своего коня доброго, а конь его спрашивает: «Как тебя высоко нести – вполдерева или поверх леса стоячего?» – «Неси поверх леса стоячего!» Конь поднялся от земли и полетел на вражье воинство.

Наскакал Незнайко на неприятелей, у одного меч боевой выхватил, у другого шишак золотой сдернул да на себя надел, закрылся наличником и стал побивать силу арапскую: куда ни повернет, так и летят головы – словно сено косит! Король и королевны с городовой стены смотрят да дивуются: «Что за витязь такой! Отколь взялся? Уж не Егорий ли Храбрый нам помогает?» А того и на мыслях нет, что это тот самый Незнайко, что воро́н в саду пугает. Много войск побил Незнаюшка, да не столько побил, сколько конем потоптал; оставил в живых только самого арапского королевича да человек десять для свиты – на обратный путь. После того побоища великого подъехал он к городовой стене и говорил: «Ваше королевское величество! Угодна ли вам моя послуга?» Король его благодарил, к себе в гости звал; да Незнайко не послушался: ускакал в чистое поле, отпустил своего доброго коня, вернулся домой, надел пузырь да шкуру и начал по-прежнему по́ саду ходить, ворон пугать.

Прошло ни много, ни мало времени, опять пишет к королю арапский королевич: «Коли не отдашь за меня меньшую дочь, то я все государство выжгу, а ее в полон возьму». Королю это не показалося; написал в ответ, что ждет его с войском. Арапский королевич собрал силу больше прежнего, обложил государство со всех сторон, трех могучих богатырей вперед выставил. Узнал про то Незнаюшка, сбросил с себя шкуру, снял пузырь, вызвал своего доброго коня и поскакал на побоище. Выехал супротив него один богатырь; съехались они, поздоровались, копьями ударились. Богатырь ударил Незнайку так сильно, что он едва-едва в одном стреме удержался; да потом оправился, налетел молодцом, снес с богатыря голову, ухватил ее за волосы и подбросил вверх: «Вот так-то всем головам летать!» Выехал другой богатырь, и с ним то же сталося. Выехал третий; бился с ним Незнаюшка целый час: богатырь рассек ему руку до крови; а Незнайко снял с него голову и подбросил вверх; тут все войско арапское дрогнуло и побежало врозь. В те́ поры король с королевнами на городовой стене стоял; увидала меньшая королевна, что у храброго витязя кровь из руки струится, снимала с своей шеи платочек и сама ему рану завязывала; а король звал его в гости. «Буду, – отвечал Незнайко, – только не теперь». Ускакал в чистое поле, отпустил коня, нарядился в шкуру, на голову пузырь надел и стал по́ саду ходить, ворон пугать.

Ни много, ни мало прошло времени – просватал король двух старших дочерей за славных царевичей и затеял большое веселье. Пошли гости в сад погулять, увидали Незнайку и спрашивают: «Это что за чудище?» Отвечает король: «Это Незнайко, живет у меня вместо пугала – от яблонь птиц отгоняет». А меньшая королевна глянула Незнайке на руку, заприметила свой платочек, покраснела и слова не молвила. С той поры, с того времени начала она в сад почасту ходить, на Незнайку засматриваться, про пиры, про веселье и думать забыла. «Где ты, дочка, все ходишь?» – спрашивает ее отец. «Ах, батюшка! Сколько лет я у вас жила, сколько раз по́ саду гуляла, а никогда не видала такой умильной пташки, какую теперь видела!» Потом стала она отца просить, чтоб благословил ее за Незнайку замуж идти; сколько отец ее ни отговаривал, она все свое. «Если, – говорит, – за него не выдашь – так век в девках останусь, ни за кого не пойду!» Отец согласился и обвенчал их.

После того пишет к нему арапский королевич в третий раз, просит выдать за него меньшую дочь. «А коли не так – все государство огнем сожгу, а ее силой возьму». Отвечает король: «Моя дочь уж обвенчана; если хочешь, приезжай – сам увидишь». Арапский королевич приехал: видя, что такое чудище да на такой прекрасной королевне обвенчано, задумал Незнайку убить и вызвал его на смертный бой. Незнайко сбросил с себя шкуру, снял с головы пузырь, вызвал своего доброго коня и выехал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Съехались они в чистом поле, широком раздолье; бой недолго длился: Иван купеческий сын убил арапского королевича. Тут только король узнал, что Незнайко – не чудище, а сильномогучий и прекрасный богатырь, и сделал его своим наследником. Стал Иван купеческий сын с своей королевною жить-поживать да добра наживать и родного отца к себе взял; а мачеху казни предали.

Буренушка

Записано в Архангельской губ.

Не в каком царстве, не в каком государстве был-жил царь с царицею, и была у них одна дочь, Марья-царевна. А как умерла царица, то царь взял другую жену, Ягишну. У Ягишны родилось две дочери: одна – двоеглазая, а другая – троеглазая. Мачеха не залюбила Марьи-царевны, послала её пасти коровушку-бурёнушку и дала ей сухую краюшку хлебца.

‎Царевна пошла в чистое поле, в праву ножку бурёнушке поклонилась – напилась-наелась, хорошо срядилась; за коровушкой-бурёнушкой целый день ходит, как барыня. День прошёл, она опять поклонилась ей в праву ножку, разрядилась, пришла домой и краюшку хлеба назад принесла, на стол положила.

– Чем сука жива живёт? – думает Ягишна; на другой день дала Марье-царевне ту же самую краюшку и посылает с нею свою бо́льшую дочь.

– Присмотри, чем Марья-царевна питается?

‎Пришли в чистое поле; говорит Марья-царевна:

– Дай, сестрица, я поищу у тебя в головке.

Стала искать, а сама приговаривает:

– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!

Сестрица заснула, а Марья-царевна встала, подошла к коровушке-бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась и ходит весь день как барыня. Пришёл вечер; Марья-царевна разрядилась и говорит:

– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.

– Охти мне! – взгоревалась сестрица. – Я весь день проспала, ничего не видела; теперь мати забранит меня!

‎Пришли домой; спрашивает её мати:

– Что пила, что ела Марья-царевна?

– Я ничего не видела.

Ягишна заругалась на неё; поутру встаёт, посылает троеглазую дочерь:

– Поди-ка, – говорит, – погляди, что она, сука, ест и пьёт?

Пришли девицы в чистое поле бурёнушку пасти; говорит Марья-царевна:

– Сестрица! Дай я тебе в головушке поищу.

– Поищи, сестрица, поищи, родима!

Марья-царевна стала искать да приговаривать:

– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!

А про третий глазок позабыла; третий глазок глядит да глядит, что ро́бит Марья-царевна. Она подбежала к бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась; стало солнышко садиться – она опять поклонилась бурёнушке, разрядилась и ну будит троеглазую:

– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.

‎Пришла Марья-царевна домой, сухую краюшку на стол положила. Стала мати спрашивать у своей дочери:

– Что она пьёт и ест?

Троеглазая всё и рассказала. Ягишна приказывает:

– Режь, старик, коровушку-бурёнушку.

Старик зарезал; Марья-царевна просит:

– Дай, дедушка родимый, хоть гузённую кишочку мне.

Бросил старик ей гузённую кишочку; она взяла, посадила её к верее^[19] – вырос ракитов куст, на нём красуются сладкие ягодки, на нём сидят разные пташечки да поют песни царские и крестьянские.

‎Прослышал Иван-царевич про Марью-царевну, пришёл к её мачехе, положил блюдо на стол:

– Которая девица нарвёт мне полно блюдо ягодок, ту за себя замуж возьму.

Ягишна послала свою бо́льшую дочерь ягод брать; птички её и близко не подпускают, того и смотри – глаза выклюют; послала другую дочерь – и той не дали. Выпустила, наконец, Марью-царевну; Марья-царевна взяла блюдо и пошла ягодок брать; она берёт, а мелкие пташечки вдвое да втрое на блюдо кладут; пришла, поставила на стол и царевичу поклон отдала. Тут веселым пирком да за свадебку; взял Иван-царевич за себя Марью-царевну, и стали себе жить-поживать, добра наживать.

‎Долго ли, коротко ли жили, родила Марья-царевна сына. Захотелось ей отца навестить; поехала с мужем к отцу в гости. Мачеха обворотила ее гусынею, а свою бо́льшую дочь срядила Ивану-царевичу в жёны. Воротился Иван-царевич домой. Старичок-пестун^[20] встаёт поутру ранёхонько, умывается белёхонько, взял младенца на́ руки и пошёл в чистое поле к кусточку. Летят гуси, летят серые.

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного^[21] матерь видали?

– В другом стаде.

Летит другое стадо.

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?

Младёного матерь на землю скочила, кожух сдёрнула, другой сдернула, взяла младенца на руки, стала грудью кормить, сама плачет:

– Сегодня покормлю, завтра покормлю, а послезавтра улечу за тёмные леса, за высокие горы!

‎Старичок пошёл домой; паренёк спит до утра без разбуду, а подменённая жена бранится, что старичок в чистое поле ходит, всего сына заморил! Поутру старичок опять встаёт ранёхонько, умывается белёхонько, идёт с ребёнком в чистое поле; и Иван-царевич встал, пошёл невидимо за старичком и забрался в куст. Летят гуси, летят серые. Старичок окликивает:

– Гуси вы мои, гуси серые! Где младёного матку видали?

– В другом стаде.

Летит другое стадо:

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?

Младёного матерь на землю скочила, кожу сдёрнула, другую сдёрнула, бросила на куст и стала младёного грудью кормить, стала прощаться с ним:

– Завтра улечу за тёмные леса, за высокие горы!

‎Отдала младенца старику.

– Что, – говорит, – смородом^[22] пахнет?

Хотела было надевать кожи, хватилась – нет ничего: Иван-царевич спалил. Захватил он Марью-царевну, она обвернулась скакухой^[23], потом ящерицей и всякой гадиной, а после всего веретёшечком^[24]. Иван-царевич переломил веретёшко надвое, пятку назад бросил, носок перед себя – стала перед ним молодая молодица. Пошли они вместе домой. А дочь Ягишны кричит-ревёт:

– Разорительница идёт! Погубительница идёт.

Иван-царевич собрал князей и бояр, спрашивает:

– С которой женой позволите жить?

Они сказали:

– С первой.

– Ну, господа, которая жена скорее на ворота скочит, с той и жить стану.

Дочь Ягишны сейчас на ворота взлезла, а Марья-царевна только чапается^[25], а вверх не лезет. Тут Иван-царевич взял своё ружьё и застрелил подменённую жену, а с Марьей-царевной стал по-старому жить-поживать, добра наживать.

Медведь

Записано в Осинском уезде Пермской губ

Жил-был старик да старуха, детей у них не было.

Старуха и говорит старику:

– Старик, сходи по дрова.

‎Старик пошёл по дрова; попал ему навстречу медведь и сказывает:

– Старик, давай бороться.

Старик взял да и отсёк медведю топором лапу; ушёл домой с лапой и отдал старухе:

– Вари, старуха, медвежью лапу.

Старуха сейчас взяла, содрала кожу, села на неё и начала щипать шерсть, а лапу поставила в печь вариться.

Медведь ревел, ревел, надумался и сделал себе липовую лапу; идёт к старику на деревяшке и поёт:

В те поры старик и старуха испугались. Старик спрятался на полати под корыто, а старуха на печь под чёрные рубахи.

Медведь взошёл в избу; старик со страху кряхтит под корытом, а старуха закашляла. Медведь нашёл их, взял да и съел.

Три сестры

В одной деревне жили три замужние сестры. Раз мужья их куда-то уехали. В это время приходит к старшей сестре ведьма попросить заступа, но когда та пошла за заступом и воротилась, то не нашла в избе ни ведьмы, ни ребёнка своего. Побежала она по дороге и спрашивает у рябины:

– Рябинка, рябинка, не видала ль ты ведьмы с ребёнком?

– Очисти меня, подбери меня, тогда скажу.

– Нету времени! – с досадой сказала крестьянка и пустилась дальше.

То же случилось и при расспросах, обращённых к яблоне, груше, корове, колодцу и квашне. Яблоня и груша просили очистить их, корова – выдоить её, колодец – накрыть его, квашня – замесить в ней тесто; крестьянка всем отказала и прибежала, наконец, к маленькой избушке; входит в неё, а там сидит старая ведьма, в печи на огне кипит смола, а на припечке лежит ребёнок.

– Зачем кипит смола? – спрашивает несчастная мать.

– Хочу сварить твоё дитя, – отвечает ведьма.

Мать стала молить и просить.

– Почеши мне голову, – сказала ведьма.

Крестьянка повиновалась, но только расправила ей волосы, как смола побежала через край горшка.

– Отставь горшок! – говорит ведьма; мать схватывает горшок со смолою, бросает его на ведьму, потом берёт своего ребёнка и убегает.

Кот продрал ведьме глаза, и она пустилась в погоню; квашня, колодец, корова, груша, яблоня и рябина указали ей дорогу, ведьма догнала и разорвала ребёнка на части. На другой день то же несчастье постигло среднюю сестру, а на третий день ведьма посетила младшую сестру-дурочку и похитила у неё ребёнка. Сестра-дурочка исполнила требования рябины, груши, яблони, коровы, колодца и квашни; от деревьев получила за то плоды, от коровы кринку молока, от колодца бутыль воды, от квашни хлеб. Она залила ведьму смолою, но, убегая, бросила коту все полученные ею припасы.

– Кот, продери очи! – кричала ведьма.

– Постой, съем хлеб!

Съел хлеб; ведьма опять кричит:

– Кот, продери очи!

– Подожди, съем молоко, – и так далее.

Когда он собрался продирать ведьме очи, мать с ребёнком была уже дома.

Сказка о Cиле-царевиче и об Ивашке белой рубашке

Жил-был царь, по имени Хотей; у того царя было три сына. Меньшего звали Сила-царевич. Старшие братья стали проситься у отца поехать-погулять в иные государства, людей посмотреть и себя показать; царь дал им по кораблю и отпустил. И Сила-царевич пришёл к отцу и стал проситься со слезами отпустить и его вместе с братьями. Царь сказал:

– Сын мой возлюбленный, Сила-царевич! Ты ещё млад и к дорожным трудам не обычен; оставайся лучше дома.

Но Сила-царевич так неотступно просился у отца, что царь дал ему корабль и отпустил в дорогу. Сели царевичи на свои корабли, отвалили от берега и поплыли по морю; старший брат впереди, за ним средний, а Сила-царевич позади. Плывёт им навстречу гроб обитый железными обручами; старшие братья пропустили его мимо, а Сила-царевич приказал корабельщикам спустить лодку, перенять тот гроб и взять на корабль. Так и сделано. На другой день поднялся великий ветер, сбил корабль Силы-царевича с пути, занёс его в незнаемую сторону и прибил к берегу. Съехал царевич на тот берег и зарыл гроб в землю; потом наказал корабельщикам дожидать его год, и два, и три, а сам пошёл куда глаза глядят, один-одинёшенек.

‎Шёл он путём-дорогою целых три дня, никого впереди себя не видывал, а сзади никто его не обганивал; на четвёртый день слышится ему – бежит за ним кто-то. Оглянулся царевич и видит: нагоняет его человек в белой одежде; нагнал, бросился ему в ноги и начал благодарить за своё избавление.

– За что челом бьёшь? – спрашивает царевич.

– Ох гой еси, младой юноша Сила-царевич, как мне тебя не благодарить? Ведь я лежал в том гробе, что ты перенял и велел похоронить; если б не ты, я, может статься, вечно бы плавал по морю.

– Да как же ты в гроб попал?

– Я называюсь Ивашка белая рубашка, великий еретик; мать прокляла меня, велела сделать гроб и, положив меня туда, закрыть наглухо крышкою и набить железные обручи, а потом бросила в море. Два года плавал я по морю, никто меня не взял; один ты сжалился. Бью челом за моё избавление и буду тебе верным слугою. Если желаешь жениться, то я знаю прекрасную королевну Труду.

Сила-царевич сказал:

– Коли та королевна собою хороша, то готов на ней жениться.

‎После того пошли они вместе путём-дорогою, и шли близко ли, далеко ли, наконец очутились у того царства, где жила королевна; кругом стояли тычинки, как бы палисадом обнесено, и на всякой тычинке воткнуто по богатырской голове: только одна стояла незанятая. Сила-царевич ужаснулся и спросил, что б это значило?

– Это всё головушки тех богатырей, что сватались за прекрасную королевну Труду, – сказал Ивашка белая рубашка, – но ты не бойся, ступай смело.

Сила-царевич пошёл во дворец, и как скоро увидал его король – сейчас сам вышел навстречу, принимал его за руки белые, повёл в палаты каменные и стал расспрашивать:

– Ох ты гой еси, добрый молодец! Откуда пришёл ты, из какого государства, которого отца сын и как тебя по имени зовут?

– Я сын царя Хотея, а зовут меня Сила-царевич, и пришёл к тебе свататься за твою дочь, прекрасную королевну.

Король обрадовался такому жениху, собрал князей и бояр и обвенчал Силу-царевича на своей дочери; потом сели все за столы дубовые, за скатерти браные, пили-ели, прохлаждалися. Время молодым в камору идти. Ивашка белая рубашка отозвал царевича и сказал ему:

– Слушай, Сила-царевич, как будешь с своею супружницею опочив держать, станет она тебя целовать, миловать, крепко к сердцу прижимать, а ты с нею ничего не твори – или пропадёшь, и голова твоя на последней тычинке будет торчать! А как наложит она на твою грудь свою руку и сделается тебе тяжело – вскочи с постели и бей её палкою изо всех сил; ведь королевна-то любится с нечистым духом: каждую ночь прилетает он к ней по воздуху в виде шестиглавого змея и перекидывается человеком. А я буду стоять у дверей на карауле.

‎Сила-царевич выслушал эти речи, пошёл с своею прекрасною супружницею в камору и лёг на постелю. Начала его королевна целовать, миловать, крепко к сердцу прижимать; а Сила-царевич не хочет сотворить обычную любовь с нею. Королевна наложила на него свою руку и так давнула, что он насилу опомнился. Вскочил царевич с постели, схватил палку и стал бить королевну, и бил её до тех пор, пока не упала она замертво. Вдруг поднялся вихрь – прилетел шестиглавый змей и хочет пожрать Силу-царевича, а Ивашка белая рубашка взял острый меч и начал с тем змеем сражаться. Бились они ровно три часа; Ивашка срубил у змея две головы – и змей улетел прочь. Поутру послал король проведать зятя, и когда принесли весть, что он жив и здоров, – король весьма возрадовался: это ещё первый избавился от неминучей смерти. И целый тот день король с зятем веселилися, пили-ели, прохлаждалися. На другую ночь случилось то же; Ивашка белая рубашка срубил змею ещё две головы. На третью ночь опять царевич бил королевну, а Ивашка сражался с лютым змеем; срубил ему две последние головы и сжёг змеиное туловище вместе с головами, а пепел развеял по чистому полю.

‎Прошёл год, и Сила-царевич просится у короля, чтоб отпустил его с родителями повидаться. Король отпустил. Сила-царевич и поехал в путь-дорогу вместе с королевною. На половине пути остановились и разбили палатки. Ивашка белая рубашка набрал костёр и зажёг, выхватил меч и рассёк королевну надвое. Царевич заплакал горькими слезами.

– Не плачь, опять будет жива! – сказал Ивашка.

Как скоро рассёк он королевну – из чрева её поползли всякие гады.

– Видишь, какая нечистота! Всё это злые духи зародились в твоей супружнице, – сказал Ивашка белая рубашка.

Пожёг всех гадов, потом сложил тело королевны и спрыснул живою водою: в ту ж минуту она ожила и сделалась столько же кроткою, сколько прежде была злою.

– Ну, теперь прощай, Сила-царевич! Ты меня больше не увидишь, – сказал Ивашка и стал невидим.

А Сила-царевич поехал к морскому берегу, сел на свой корабль и приплыл в своё государство вместе с прекрасною королевною.

Чернушка

Жил-был барин; у него была жена добрая, а дочь красавица – звали её Машею. Только жена-то померла, а он на другой женился – на вдове; у той своих было две дочери, да такие злые, недобрые! Всячески они угнетали бедную Машу, заставляли её на себя работать, а когда работы не было – заставляли её сидеть у печки да выгребать золу; оттого Маша всегда и грязна и черна, и прозвали они её девкой Чернушкой. Вот как-то заговорили люди, что ихний князь жениться хочет, что будет у него большой праздник и что на том празднике выберет он себе невесту. Так и было. Созвал князь всех в гости; стали собираться и мачеха с дочерьми, а Машу не хочет брать; сколько та ни просилась – нет да нет! Вот уехала мачеха с дочерьми на княжий праздник, а падчерице оставила целую меру ячменя, муки и сажи: всё вместе перемешано, – и приказала до её приезда разобрать всё по зёрнышку, по крупинке.

‎Маша вышла на крыльцо и горько заплакала; прилетели два голубка, разобрали ей ячмень, и муку, и сажу, потом сели ей на плеча – и вдруг очутилось на девушке прекрасное новое платье.

– Ступай, – говорят голубки́, – на праздник, только не оставайся там долее полу́ночи.

Только взошла Маша во дворец, так все на неё и загляделись; самому князю она больше всех понравилась, а мачеха и сестры её совсем не узнали. Погуляла, повеселилась с другими девушками; видит, что скоро и полночь; вспомнила, что́ ей голубки́ наказывали, и убежала поскорей домой. Князь за нею; хотел было допытаться, кто она такова, а её и след простыл!

‎На другой день опять у князя праздник; мачехины дочери о нарядах хлопочут да на Машу то и дело кричат да ругаются:

– Эй, девка Чернушка! Переодень нас, платье вычисти, обед приготовь!

Маша всё сделала, вечером повеселилась на празднике и ушла домой до полуночи; князь за нею – нет, не догнал. На третий день у него опять пир горою; вечером голубки́ обули-одели Машу лучше прежнего. Пошла она во дворец, загулялась, завеселилась и забыла про время – вдруг ударила полночь; Маша бросилась скорей домой бежать, а князь загодя приказал всю лестницу улить смолою и дёгтем. Один башмачок её прилип к смоле и остался на лестнице; князь взял его и на другой же день велел разыскать, кому башмачок впору.

‎Весь город обошли – никому башмачок по ноге не приходится; наконец пришли к мачехе. Взяла она башмачок и стала примерять старшей дочери – нет, не лезет, велика нога!

– Отрежь большой палец! – говорит мать дочери. – Как будешь княгинею – не надо и пешком ходить!

Дочь отрезала палец и надела башмачок; княжие посланные хотят во дворец её везти, а голубки́ прилетели и стали ворковать: «Кровь на ноге! Кровь на ноге!» Посланные глянули – у девицы из башмачка кровь течёт.

– Нет, – говорят, – не годится!

Мачеха пошла примеривать башмачок середней дочери, и с этой то же самое было.

‎Посланные увидали Машу, приказали ей примерить; она надела башмачок – и в ту же минуту очутилось на ней прекрасное блестящее платье. Мачехины дочери только ахнули! Вот привезли Машу в княжие терема, и на другой день была свадьба. Когда пошла она с князем к венцу, то прилетели два голубка и сели к ней один на одно плечо, другой на другое; а как воротились из церкви, голубки́ вспорхнули, кинулись на мачехиных дочерей и выклевали у них по глазу. Свадьба была весёлая, и я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, в рот не попало.

Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня-богатыри

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был старик со старухою; детей у них не было. Говорит раз старик:

– Старуха, поди купи репку – за обедом съедим.

Старуха пошла, купила две репки; одну кое-как изгрызли, а другую в печь положили, чтобы распарилась. Погодя немного слышат – что-то в печи кричит:

– Бабушка, откутай; тут жарко!

Старуха открыла заслонку, а в печи лежит живая девочка.

– Что там такое? – спрашивает старик.

– Ах, старик! Господь дал нам девочку.

И старик и старуха крепко обрадовались и назвали эту девочку Репкою.

‎Вот Репка росла, росла и выросла большая. В одно время приходят деревенские девки и просят:

– Бабушка, отпусти с нами Репку в лес за ягодами.

– Не пущу, к...ны дети! Вы её в лесу покинете.

– Нет, бабушка, ни за́ что не кинем.

Старуха отпустила Репку. Собрались девки, пошли за ягодами и зашли в такой дремучий лес, что зги не видать. Глядь – стоит в лесу избушка, вошли в избушку, а там на столбе медведь сидит.

– Здравствуйте, красные девицы! – сказал медведь. – Я вас давно жду.

Посадил их за стол, наклал им каши и говорит:

– Кушайте, хорошие-пригожие! Которая есть не будет, тоё замуж возьму.

Все девки кашу едят, одна Репка не ест. Медведь отпустил девок домой, а Репку у себя оставил; притащил сани, прицепил к потолку, лёг в эти сани и заставил себя качать. Репка стала качать, стала приговаривать:

– Бай-бай, старый хрен!

– Не так! – говорит медведь. – Сказывай: бай-бай, милый друг!

Нечего делать, стала качать да приговаривать:

– Бай-бай, милый друг!

‎Вот так-то прожил медведь с нею близко года; Репка забрюхатела и думает: как бы выискать случай да уйти домой. Раз медведь пошёл на добычу, а её в избушке оставил и заклал дверь дубовыми пнями. Репка давай выдираться, силилась-силилась, кое-как выдралась и убежала домой. Старик со старухой обрадовались, что она нашлась: живут они месяц, другой и третий; а на четвёртый Репка родила сына – половина человечья, половина медвежья; окрестили его и дали имя Ивашко-Медведко. Зачал Ивашко расти не по годам, а по часам; что час, то на вершок выше подается, словно кто его в гору^[26] тащит. Стукнуло ему пятнадцать лет, стал он ходить с ребятами на игры и шутить шутки нехорошие: кого ухватит за руку – рука прочь, кого за голову – голова прочь.

‎Пришли мужики жаловаться, говорят старику:

– Как хочешь, земляк, а чтобы сына твоего здесь не было! Нам для его удали не погубить своих деток!

Старик запечалился-закручинился.

– Что ты, дедушка, так невесел? – спрашивает Ивашко-Медведко. – Али кто тебя обездолил?

Старик трудно вздохнул:

– Ах, внучек! Один ты у меня был кормилец, и то велят тебя из села выслать.

– Ну что ж, дедушка! Это ещё не беда; а вот беда, что нет у меня обороны. Поди-ка, сделай мне железную дубинку в двадцать пять пуд.

Старик пошёл и сделал ему двадцатипятипудовую дубинку. Ивашко простился с дедом, с бабою, взял свою дубинку и пошёл куда глаза глядят.

‎Идёт путем-дорогою, пришёл к реке шириной в три версты; на берегу стоит человек, спёр реку ртом, рыбу ловит усо́м, на языке варит да кушает.

– Здравствуй, Усыня-богатырь!

– Здравствуй, Ивашко-Медведко! Куда идёшь?

– Сам не ведаю: иду куда глаза глядят.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдём, брат! Я товарищу рад.

Пошли двое и увидали богатыря – захватил тот богатырь целую гору, понёс в лог и верстает^[27] дорогу. Ивашко удивился:

– Вот чудо так чудо! Уж больно силён ты, Горынюшка!

– Ох, братцы, какая во мне сила? Вот есть на белом свете Ивашко-Медведко, так у того и впрямь сила великая!

– Да ведь это я!

– Куда ж ты идёшь?

– А куда глаза глядят.

– Возьми и меня с собой.

– Ну, пойдём; я товарищам рад.

‎Пошли трое и увидели чудо – богатырь дубьё верстает: который дуб высок, тот в землю пихает, а который низок, из земли тянет. Удивился Ивашко:

– Что за сила, за могута великая!

– Ох, братцы, какая во мне сила? Вот есть на белом свете Ивашко-Медведко, так тот и впрямь силён!

– Да ведь это я!

– «Куда же тебя бог несёт?

– Сам не знаю, Дубынюшка! Иду куда глаза глядят.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдём; я товарищам рад.

Стало их четверо.

‎Пошли они путём-дорогою, долго ли, коротко ли – зашли в тёмный, дремучий лес; в том лесу стоит малая избушка на курячьей ножке и всё повертывается. Говорит Ивашко:

– Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а к нам передом.

Избушка поворотилась к ним передом, двери сами растворилися, окна открылися; богатыри в избушку – нет никого, а на дворе и гусей, и уток, и индеек – всего вдоволь!

– Ну, братцы, – говорит Ивашко-Медведко – всем нам сидеть дома не годится; давайте кинем жеребей: кому дома оставаться, а кому на охоту идти.

Кинули жеребей: пал он на Усыню-богатыря.

‎Названые братья его на охоту ушли, а он настряпал-наварил, чего только душа захотела, вымыл голову, сел под окошечко и начал гребешком кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – становится земля пупом, из-под земли камень выходит, из-под камня баба-яга костяная нога, ж... жиленая, на железной ступе едет, железным толкачом^[28] погоняет, сзади собачка побрехивает.

– Тут мне попить-поесть у Усыни-богатыря!

– Милости прошу, баба-яга костяная нога!

Посадил её за стол, подал часточку^[29], она съела. Подал другую, она собачке отдала:

– Так-то ты меня потчуешь!

Схватила толкач, начала бить Усынюшку; била-била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела всё дочиста и уехала. Усыня очнулся, повязал голову платочком, сидит да охает. Приходит Ивашко-Медведко с братьями:

– Ну-ка, Усынюшка, дай нам пообедать, что ты настряпал.

– Ах, братцы, ничего не варил, не жарил: так угорел, что насилу избу прокурил.

‎На другой день остался дома Горыня-богатырь; наварил-настряпал вымыл голову, сел под окошечком и начал гребнем кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – становится земля пупом, из-под земли камень, из-под камня баба-яга костяная нога, на железной ступе едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает.

– Тут мне попить-погулять у Горынюшки!

– Милости прошу, баба-яга костяная нога!

Она села, Горыня подал ей часточку – баба-яга съела; подал другую – собачке отдала:

– Так-то ты меня потчуешь!

Схватила железный толкач, била его, била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела всё до последней крошки и уехала. Горыня опомнился, повязал голову и, ходя, охает. Воротился Ивашко-Медведко с братьями:

– Ну-ка, Горынюшка, что ты нам на обед сготовил?

– Ах, братцы, ничего не варил: печь угарная, дрова сырые, насилу прокурил.

‎На третий день остался дома Дубыня-богатырь; настряпал-наварил, вымыл голову, сел под окошечком и начал кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – становится земля пупом, из-под земли камень, из-под камня баба-яга костяная нога, на железной ступе едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает.

– Тут мне попить-погулять у Дубынюшки!

– Милости прошу, баба-яга костяная нога!

Баба-яга села, часточку ей подал – она съела; другую подал – собачке бросила:

– Так-то ты меня потчуешь!

Ухватила толкач, била его, била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела всё и уехала. Дубыня очнулся, повязал голову и, ходя, охает. Воротился Ивашко:

– Ну-ка, Дубынюшка, давай нам обедать.

– Ничего не варил, братцы, так угорел, что насилу избу прокурил.

‎На четвёртый день дошла очередь до Ивашки; остался он дома, наварил-настряпал, вымыл голову, сел под окошечком и начал гребнем кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося – становится земля пупом, из-под земли камень, из-под камня баба-яга костяная нога, на железной ступе едет, железным толкачом погоняет; сзади собачка побрехивает.

– Тут мне попить-погулять у Ивашки-Медведка!

– Милости прошу, баба-яга костяная нога!

Посадил её, часточку подал – она съела; другую подал – она сучке бросила:

– Так-то ты меня потчуешь!

Схватила толкач и стала его осаживать; Ивашко осердился, вырвал у бабы-яги толкач и давай её бить изо всей мочи, бил-бил, до полусмерти избил, вырезал со спины три ремня, взял засадил в чулан и запер.

‎Приходят товарищи:

– Давай, Ивашко, обедать!

– Извольте, други, садитесь.

Они сели, а Ивашко стал подавать: всего много настряпано. Богатыри едят, дивуются да промеж себя разговаривают:

– Знать, у него не была баба-яга!

После обеда Ивашко-Медведко истопил баню, и пошли они париться. Вот Усыня с Дубынею да с Горынею моются и всё норовят стать к Ивашке передом. Говорит им Ивашко:

– Что вы, братцы, от меня свои спины прячете?

Нечего делать богатырям, признались, как приходила к ним баба-яга да у всех по ремню вырезала.

– Так вот от чего угорели вы! – сказал Ивашко, сбегал в чулан, отнял у бабы-яги те ремни, приложил к ихним спинам, и тотчас всё зажило.

После того взял Ивашко-Медведко бабу-ягу, привязал верёвкой за ногу и повесил на воротах:

– Ну, братцы, заряжайте ружья да давайте в цель стрелять: кто перешибёт верёвку пулею – молодец будет!

Первый выстрелил Усыня – промахнулся, второй выстрелил Горыня – мимо дал, третий Дубыня – чуть-чуть зацепил, а Ивашко выстрелил – перешиб верёвку; баба-яга упала наземь, вскочила и побежала к камню, приподняла камень и ушла под землю.

‎Богатыри бросились вдогонку; тот попробует, другой попробует – не могут поднять камня, а Ивашко подбежал, как ударит ногою – камень отвалился, и открылась норка.

– Кто, братцы, туда полезет?

Никто не хочет.

– Ну, – говорит Ивашко-Медведко, – видно, мне лезть приходится!

Принёс столб, уставил на краю пропасти, на столбе повесил колокол и прицепил к нему один конец верёвки, а за другой конец сам взялся.

– Теперь опускайте меня, а как ударю в колокол – назад тащите.

Богатыри стали спускать его в нору; Ивашко видит, что веревка вся, а до дна ещё не хватает; вынул из кармана три больших ремня, что вырезал у бабы-яги, привязал их к верёвке и опустился на тот свет.

‎Увидал дорожку торную и пошёл по ней, шёл-шёл – стоит дворец, во дворце сидят три де́вицы, три красавицы, и говорят ему:

– Ах, добрый мо́лодец, зачем сюда зашёл? Ведь наша мать – баба-яга; она тебя съест!

– Да где она?

– Она теперь спит, а в головах у ней меч-кладенец лежит; ты меча не трогай, а коли дотронешься – она в ту ж минуту проснётся да на тебя накинется. А вот лучше возьми два золотых яблочка на серебряном блюдечке, разбуди ягу-бабу потихонечку, поднеси ей яблочки и проси отведать ласково; она поднимет свою голову, разинет пасть и как только станет есть яблочко – ты выхвати меч-кладенец и сруби ей голову за один раз, а в другой не руби; если ударишь в другой раз – она тотчас оживёт и предаст тебя злой смерти.

Ивашко так и сделал, отсёк бабе-яге голову, забрал красных де́виц и повёл к норе; привязал старшую сестру к верёвке, ударил в колокол и крикнул:

– Вот тебе, Усыня, жена!

Богатыри её вытащили и опустили верёвку на низ; Ивашко привязал другую сестру:

– Вот тебе, Горыня, жена!

И ту вытащили. Привязал меньшую сестру и крикнул:

– А это моя жена!

Дубыня рассердился, и как скоро потащили Ивашку-Медведка, он взял палицу и разрубил верёвку надвое.

‎Ивашко упал и больно зашибся; очнулся добрый мо́лодец и не знает, как ему быть; день, другой и третий сидит не евши, не пивши, отощал с голоду и думает: «Пойду-ка, поищу в кладовых у бабы-яги, нет ли чего перекусить». Пошёл по кладовым, наелся-напился и напал на подземный ход; шёл-шёл и выбрался на белый свет. Идёт чистым полем и видит – красная де́вица скотину пасёт; подошёл к ней поближе и узнал свою невесту.

– Что, умница, делаешь?

– Скотину пасу; сёстры мои за богатырей замуж идут, а я не хочу идти за Дубынюшку, так он и приставил меня за коровами ходить.

Вечером красная де́вица погнала стадо домой; а Ивашко-Медведко за нею идёт. Пришёл в избу; Усыня, Горыня и Дубыня богатыри сидят за столом да гуляют. Говорит им Ивашко:

– Добрые люди! Поднесите мне хоть одну рюмочку.

Поднесли ему рюмку зелена вина; он выпил и другую запросил; дали ему другую, выпил и запросил третью, а как выпил третью – распалилось в нем богатырское сердце: выхватил он боевую палицу, убил всех трёх богатырей и выбросил их тела в чистое поле лютым зверям на съедение. После того взял свою наречённую невесту, воротился к старику и к старухе и сыграл весёлую свадьбу; много тут было выпито, много было съедено. И я на свадьбе был, мёд-вино пил, по усам текло, во рту сухо было́; дали мне пива корец^[30], моей сказке конец.

Чудесная дудка

Записано в Бобровском уезде Воронежской губ. А. Н. Афанасьевым.

Жил-был поп с попадьёю; у них был сын Иванушка и была дочь Алёнушка. Раз Алёнушка и просится:

– Матушка, матушка! Я пойду в лес за ягодами, уж все подружки пошли.

– Ступай, да возьми с собой брата.

– Зачем? Он такой ленивый, всё равно ничего не соберёт!

– Ничего, возьми! А кто из вас больше ягод соберёт, тому подарю красные чоботы^[31].

Вот пошли брат с сестрой за ягодами, пришли в лес. Иванушка всё рвёт да рвёт да в кувшинчик кладёт, а Аленушка всё ест да ест, всё ест да ест; только две ягодки в положила в коробку. Глядит: у ней пусто, а Иванушка уж полный кувшин набрал. Завистно стало Аленушке.

– Давай, – говорит, – братец, я поищу у тебя в головке.

Он лёг к ней на колени и заснул. Аленушка тотчас вынула острый нож и зарезала братца; выкопала яму и схоронила его, а кувшин с ягодами себе взяла.

‎Приходит домой и отдаёт ягоды матери.

– Где же твой братец Иванушка? – спрашивает попадья.

– Должно быть, в лесу отстал да заблудился; я его звала-звала, искала-искала – нет нигде.

Отец с матерью долго-долго ждали Иванушку, так и не дождались.

А на могиле Иванушки выросла большая да ровная-ровная тростинка. Шли мимо овчары со стадом, увидали и говорят: «Какая славная тростинка выросла!» Один овчар срезал её и сделал себе жилейку^[32]. «Дай-ка, – говорит, – попробую!» Поднёс к губам, жилейка и заиграла:

– Ах, какая чудесная дудка! – говорит овчар. – Как чисто выговаривает; ну, эта жилейка дорогого стоит.

– А дай-ка я попробую! – говорит другой; взял жилейку, приложил к губам – и у него то же самое заиграла; попытал третий – и у третьего то же!

‎Пришли овчары в деревню, остановились возле поповой хаты:

– Батюшка! Пусти нас переночевать.

– У меня тесно, – отвечает поп.

– Пусти, мы тебе диковинку покажем.

Поп пустил их и спрашивает:

– Не видали ли где мальчика, зовут Иванушкою? Пошёл за ягодами, да и след пропал.

– Нет, не видали; а вот мы срезали по дороге тростинку, и какая чудесная жилейка из неё вышла: сама играет!

Вынул овчар жилейку и заиграл:

– А ну-ка дай я поиграю, – говорит поп; взял жилейку и заиграл:

– Ах, уж это не мой ли Иванушка сгублен? – сказал поп и позвал жену:

– Ну-ка, поиграй ты.

Попадья взяла жилейку и заиграла:

– А где дочка?» – спрашивает поп; а Алёнушка уж спряталась, в тёмном углу притаилась. Нашли её.

– Ну-ка заиграй! – говорит отец.

– Я не умею.

– Ничего, играй!

Она было отнекиваться да отец пригрозил и заставил взять жилейку. Только что Алёнушка приложила её к губам, а жилейка сама выговаривает:

Тут Аленушка во всём призналась; отец разгневался и прогнал её из дому.

Белая уточка

Записано в Курской губ.

Один князь женился на прекрасной княжне и не успел ещё на неё наглядеться, не успел с нею наговориться, не успел её наслушаться, а уж надо было им расставаться, надо было ему ехать в дальний путь, покидать жену на чужих руках. Что делать! Говорят, век обнявшись не просидеть. Много плакала княгиня, много князь её уговаривал, заповедовал не покидать высока терема, не ходить на беседу, с дурными людьми не ватажиться^[34], худых речей не слушаться. Княгиня обещала всё исполнить. Князь уехал; она заперлась в своём покое и не выходит.

‎Долго ли, коротко ли, пришла к ней женщинка, казалось – такая простая, сердечная!

– Что, – говорит, – ты скучаешь? Хоть бы на божий свет поглядела, хоть бы по саду прошлась, тоску размыкала, голову простудила^[35].

Долго княгиня отговаривалась, не хотела, наконец подумала: по саду походить не беда, и пошла. В саду разливалась ключевая хрустальная вода.

– Что, – говорит женщинка, – день такой жаркий, солнце палит, а водица студёная – так и плещет, не искупаться ли нам здесь?

– Нет, нет, не хочу! – а там подумала: ведь искупаться не беда!

Скинула сарафанчик и прыгнула в воду. Только окунулась, женщинка ударила её по спине:

– Плыви ты, – говорит, – белою уточкой!

И поплыла княгиня белою уточкой. Ведьма тотчас нарядилась в её платье, убралась, намалевалась и села ожидать князя. Только щенок вякнул, колокольчик звякнул, она уж бежит навстречу, бросилась к князю, целует, милует. Он обрадовался, сам руки протянул и не распознал её.

‎А белая уточка нанесла яичек, вывела деточек, двух хороших, а третьего заморышка, и деточки её вышли – ребяточки; она их вырастила, стали они по реченьке ходить, злату рыбку ловить, лоскутики сбирать, кафтаники сшивать, да выскакивать на бережок, да поглядывать на лужок.

– Ох, не ходите туда, дети! – говорила мать.

Дети не слушали; нынче поиграют на травке, завтра побегают по муравке, дальше, дальше, и забрались на княжий двор. Ведьма чутьём их узнала, зубами заскрипела; вот она позвала деточек, накормила-напоила и спать уложила, а там велела разложить огня, навесить котлы, наточить ножи. Легли два братца и заснули, – а заморышка чтоб не застудить, приказала (им) мать в пазушке носить – заморышек-то и не спит, всё слышит, всё видит. Ночью пришла ведьма под дверь и спрашивает:

– Спите вы, детки, иль нет?

Заморышек отвечает:

– Мы спим – не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати; огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!

– Не спят!

‎Ведьма ушла, походила-походила, опять под дверь:

– Спите, детки, или нет?

Заморышек опять говорит то же:

– Мы спим – не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати; огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!

– Что же это всё один голос? – подумала ведьма, отворила потихоньку дверь, видит: оба брата спят крепким сном, тотчас обвела их мёртвой рукою^[36] – и они померли.

‎Поутру белая уточка зовёт деток; детки нейдут. Зачуяло её сердце, встрепенулась она и полетела на княжий двор. На княжьем дворе, белы как платочки, холодны как пласточки, лежали братцы рядышком. Кинулась она к ним, бросилась, крылышки распустила, деточек обхватила и материнским голосом завопила:

– Жена, слышишь небывалое? Утка приговаривает.

– Это тебе чудится! Велите утку со двора прогнать!

Её прогонят, она облетит да опять к деткам:

«Эге!» – подумал князь и закричал:

– Поймайте мне белую уточку!

Бросились все, а белая уточка летает и никому не даётся; выбежал князь сам, она к нему на руки пала. Взял он её за крылышко и говорит:

– Стань белая берёза у меня позади, а красная девица впереди!

Белая берёза вытянулась у него позади, а красная девица стала впереди, и в красной девице князь узнал свою молодую княгиню. Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды живящей, в другой говорящей. Сорока слетала, принесла воды. Сбрызнули деток живящею водою – они встрепенулись, сбрызнули говорящею – они заговорили. И стала у князя целая семья, и стали все жить-поживать, добро наживать, худо забывать. А ведьму привязали к лошадиному хвосту, размыкали по полю: где оторвалась нога – там стала кочерга, где рука – там грабли, где голова – там куст да колода; налетели птицы – мясо поклевали, поднялися ветры – кости разметали, и не осталось от ней ни следа, ни памяти!

Разбойники

Записано в Бобровском уезде Воронежской губ., вероятно, самим А. Н. Афанасьевым.

1.

Жил-был поп с попадьёю; у них была дочка Алёнушка. Вот этого попа позвали на свадьбу; он собрался ехать с женою, а дочь оставляет домоседкою.

– Матушка! Я боюсь оставаться одна, – говорит Алёнушка матери.

– А ты собери подружек на посиделки, и будешь не одна.

Поп и попадья уехали, а Алёнушка собрала подружек; много сошлось их с работою: кто вяжет, кто плетёт, а кто и прядёт. Одна девица уронила невзначай веретено; оно покатилось и упало в трещину, прямо в погреб. Вот она полезла за веретеном в погреб, сошла туда, смотрит, а там за кадушкою сидит разбойник и грозит ей пальцем.

– Смотри, – говорит он, – не рассказывай никому, что я здесь, а то не быть тебе живой!

Вот вылезла она из погреба бледная-бледная, рассказала всё шёпотом одной подружке, та другой, а эта третьей, и все, перепуганные, стали собираться домой.

– Куда вы? – уговаривает их Алёнушка. – Постойте, ещё рано.

Кто говорит, что ей надо по воду идти; кто говорит, что ей надо отнести к соседу холст, – и все ушли. Осталась одна Алёнушка.

‎Разбойник услыхал, что всё приутихло, вышел из погреба и говорит ей:

– Здравствуй, красная девица, пирожная мастерица!

– Здравствуй! – отвечает Алёнушка.

Разбойник осмотрел всё в избе и вышел посмотреть ещё на дворе, а Алёнушка тем временем поскорей двери заперла и огонь потушила. Разбойник стучится в избу:

– Пусти меня, а то я тебя зарежу!

– Не пущу; коли хочешь, полезай в окно! – а сама приготовила топор.

Только разбойник просунул в окно голову, она тотчас ударила топором и отрубила ему голову, а сама думает: скоро приедут другие разбойники, его товарищи; что мне делать? Взяла отрубленную голову и завязала в мешок; после притащила убитого разбойника, разрубила его на куски и поклала их в разные мешки и горшки. Прошло ни много ни мало, приехали разбойники и спрашивают:

– Справился ли?

Они думали, что товарищ их жив.

– Справился, – говорит Алёнушка голосом разбойника, – вот два мешка денег, вот крынка масла, вот ветчина! – и подаёт приготовленные мешки и горшки в окно. Разбойники забрали всё это, да на воз.

– Ну, поедем! – говорят они.

– Поезжайте, – говорит Алёнушка, – а я посмотрю, нет ли ещё чего.

Те и уехали.

‎Рассвело. Поп с попадьёй воротились со свадьбы. Она и рассказала им всё, как было:

– Так и так, сама разбойников победила.

А разбойники приехали домой, да как поглядели в мешки и в горшки, так и ахнули: «Ах она такая-сякая! Хорошо же, мы её сгубим!» Вот нарядились они хорошо-хорошо и приехали к попу свататься за Алёнушку, а в женихи ей выбрали дурачка, нарядили и его. Алёнушка сметила их по голосу и говорит отцу:

– Батюшка! Это не сваты, это те же разбойники, что прежде приезжали.

– Что ты врёшь? – говорит поп. – Они такие нарядные!

А сам-то рад, что такие хорошие люди приехали свататься за его дочь и приданого не берут. Алёнушка плакать – ничего не помогает.

– Мы тебя из дому прогоним, коли не пойдёшь теперь замуж! – говорит поп с попадьёю.

И просватали её за разбойника и сыграли свадьбу. Свадьба была самая богатая.

‎Повезли разбойники Алёнушку к себе, и только въехали в лес и говорят:

– Что ж, здесь станем её казнить?

А дурачок и говорит:

– Хочь бы она денёчек прожила, я бы на неё поглядел.

– Ну, что тебе, дураку, смотреть!

– Пожалуйста, братцы!

Разбойники согласились, поехали и привезли Алёнушку к себе, пили-пили, гуляли-гуляли; потом и говорят:

– Что ж, теперь пора её сказнить!

А дурачок:

– Хочь бы мне одну ноченьку с нею переночевать.

– Ну, дурак, она, пожалуй, ещё уйдёт!

– Пожалуйста, братцы!

Разбойники согласились на его просьбу и оставили их в особой клети.

‎Вот Алёнушка и говорит мужу:

– Пусти меня на двор – я простужусь^[37].

– А ну как наши-то услышат?

– Я потихонечку; пусти хочь в окошко.

– Я бы пустил, а ну как ты уйдёшь?

– Да ты привяжи меня; у меня есть славный холст, от матушки достался; обвяжи меня холстом и выпусти, а когда потянешь – я опять влезу в окно.

Дурачок обвязал её холстом. Вот она это спустилась, поскорей отвязалась, а заместо себя привязала за рога козу и немного погодя говорит: «Тащи меня!» – а сама убежала. Дурачок потащил, а коза – мекеке-мекеке! Что ни потянет, коза всё – мекеке да мекеке!

– Что ты меке́каешь? – говорит молодой. – Наши услышат, сейчас же тебя изгубят.

Притащил – хвать – а за холст привязана коза. Дурачок испугался и не знает, что делать: «Ах она проклятая! Ведь обманула». Поутру входят к нему разбойники.

– Где твоя молодая? – спрашивают его.

– Ушла.

– Ах ты, дурак, дурак. Ведь мы ж тебе говорили, так нет!

‎Сели верхами и поскакали нагонять Алёнушку; едут с собаками, хлопают да свищут – такая страсть! Алёнушка услыхала погоню и влезла в дупло сухого дуба и сидит там ни жива ни мертва, а вокруг этого дуба собаки так и вьются.

– Нет ли там её? – говорит один разбойник другому. – Ткни-ка, брат, туда ножом.

Тот ткнул ножом в дупло и попал Алёнушке в коленку. Только Алёнушка была догадлива, схватила платок и обтёрла нож. Посмотрел разбойник на свой нож и говорит:

– Нет, ничего не видать!

И опять они поскакали в разные стороны, засвистали и захлопали.

‎Когда всё стихло, Алёнушка вылезла из дупла и побежала; бежала-бежала, и слышит опять погоню. А по дороге, видит она, едет мужик с корытами и лотками.

– Дяденька, спрячь меня под корыто! – просит она.

– Эка ты какая нарядная! Ты вся вымараешься.

– Пожалуйста, спрячь! За мной разбойники гонятся.

Мужик раскидал корыта, положил её под самое нижнее и опять сложил. Только что успел кончить, как наехали разбойники.

– Что, мужик, не видал ли такой-то женщины?

– Не видал, родимые!

– Врёшь! Сваливай корыта.

Вот он стал сбрасывать корыта и посбросал уж все, кроме последнего.

– Нечего, братцы, здесь искать; поедемте дальше! – сказали разбойники и поскакали с гамом, свистом и хлопаньем.

‎Когда всё стихло, Алёнушка и просит:

– Дяденька, пусти меня!

Мужик выпустил её, и она опять побежала; бежала-бежала, и слышит опять погоню. А по дороге, видит она, едет мужик – везёт кожи.

– Дяденька, – молит она, – спрячь меня под кожи! За мной разбойники гонятся!

– Эка, вишь ты какая нарядная! Под кожами ты вся вымараешься.

– Ничего, только спрячь!

Мужик раскидал кожи, положил её под самую нижнюю и опять сложил всё по-прежнему. Только что успел кончить, как наехали разбойники.

– Что, мужик, не видал ли такой-то женщины?

– Не видал, родимые!

– Врёшь! Сваливай кожи.

– Да зачем, родимые, стану я разбрасывать своё добро?

Разбойники бросились сами сбрасывать кожи и посбросали, почитай, все кожи; только две-три оставалось.

– Нечего, братцы, здесь искать; поедемте дальше! – сказали они и поскакали с гамом, свистом и хлопаньем.

‎Когда не стало слышно ни стуку этого, ни грому, она и просит:

– Дяденька, пусти меня!

Мужик выпустил её, и она опять побежала; бежала-бежала, и пришла домой в полночь, да и легла в стог сена, закопалась туда вся и заснула. Рассвело. Поп пошёл давать коровам сена, и только воткнул вилами в стог – Алёнушка и схватилась руками за вилы. Поп оробел, крестится и говорит:

– С нами крестная сила! Господи помилуй!

Потом уж спросил:

– Кто там?

Алёнушка узнала отца и вылезла из сена.

– Как ты сюда попала?

– Так и так, вы отдали меня разбойникам; они хотели меня убить, да я убежала, – и рассказывает все страсти.

Немножко погодя приезжают к попу разбойники, а он Алёнушку спрятал. Поп спрашивает:

– Жива ли, здорова дочка моя?

– Слава богу! Она осталась дома хозяйничать, – говорят разбойники, и сели они как бы в гостях; а поп тем временем собрал солдат, потом вывел дочь и говорит:

– А это кто?

Тут разбойников похватали, связали – да в тюрьму.

2.

Записано в Воронежской губ.

Задумали отец с матерью в город ехать, а дочери говорят:

– Останься ты, дочка, здесь; на ночь созови к себе подруг, тебе и не скучно будет.

Вечером сидят подружки да прядут; уронила одна початок^[38], початок покатился – да под пол. Хозяйка зажгла лучину, подняла доску – а там разбойник сидит. Де́вицы испугались, жутко им стало, и разбежались по дворам. Тут вылез разбойник.

– Где, – говорит, – деньги? Подавай, не то худо будет.

Хозяйка отперла сундук, подняла крышку и держит.

– Бери! – говорит.

Разбойник нагнулся в сундук, а она хлоп его крышкою по шее и убила до смерти.

‎Через несколько дней высватали её разбойники и увезли с собой в густой, дремучий лес. Там у них дом был выстроен. Входит де́вица в одну горницу – горница вся в кровавых пятнах; входит в другую – там коник^[39] весь полон человеческими головами. Положили разбойники заживо сварить де́вицу в котле и посылают её воду носить. Нечего делать – пошла за водой, пришла к колодцу, сняла с себя платок да платье, надела на столбик, а сама поскорей вон бежать.

‎Бежит по́ лесу, и пристигла её ночь тёмная и непогода страшная, дождь так и поливает. Увидала суковатый дуб, влезла на него.

– Лучше, – думает, – здесь переночую; авось не отыщут!

А тем временем жених-то её хватился:

– Ребята, – говорит товарищам, – ведь девка бежала; надо её искать.

Поехали. Плутали, плутали по лесу и наткнулись на суковатый дуб.

– Не здесь ли она? – говорит один разбойник и давай пикой ширять, да всё ей в пятки да в пятки.

Девица молчит, а кровь так и каплет. Разбойник думает: «Это дождь идёт!» На её счастье такая темь была, что ничего не узнаешь; вот разбойники так ни с чем и домой воротились.

‎Утром, только светать стало, она прибежала домой и рассказала про всё отцу-матери. Заплакали отец с матерью.

– Ах ты, дитятко милое! Сгубили было тебя, а всё польстились на синие кафтаны, на красные шёлковые кушаки да бархатные шапки!

А разбойники на том положили, что куда ей уйти, верно в лесу звери съели, и говорят меж собой:

– Поедем к девкину отцу к матери, скажем, что их дочь больна, зовёт проведать; привезём их сюда, да и порешим всех, а худоба^[40] и деньги – всё наше будет!

‎Оседлали коней и поехали; только на двор – увидала их девица и поскорей нарядилась работником. Разбойники вошли в избу, начали пир пировать.

– Где же дочка наша? – спрашивает отец. – Что с собой не взяли?

– Да она захворала, приказала вас в гости звать.

– Не хотите ли, – спрашивает хозяин, – я позабавлю вас сказочкой; есть у меня работник – большой мастер сказки сказывать.

– Что ж, это дело хорошее! Рады послушать.

Пришла переодетая дочь и стала рассказывать всё, что с нею случилось, разбойники догадались, что это быль, а не сказка, кинулись к лошадям, да не тут-то было: тотчас их схватили, верёвками скрутили и отдали под суд.

Вещий дуб

Тошно молодой жене с старым мужем, тошно и старику с молодой женой! В одно ушко влезет, в другое вылезет, замаячит – в глазах одурачит, из воды суха выйдет: и видишь и знаешь, да ни в чём её не поймаешь!

‎Одному доброму старичку досталась молодая жена – плутоватая баба. Он ей слово в науку, она ему в ответ:

– Нет тебе, старый лежебок, ни пить, ни есть, ни белой рубахи надеть!

А не стерпишь – слово вымолвишь: дело старое! Вот и придумал он жену выучить. Сходил в лес, принёс вязанку дров и сказывает:

– Диво дивное на свете деется: в лесу старый дуб всё мне, что было, сказал и что будет – угадал!

– Ох, и я побегу! Ведь ты знаешь, старик: у нас куры мрут, у нас скот не стои́т... Пойду побалакать; авось скажет что.

– Ну, иди скорей, пока дуб говорит; а когда замолчит, слова не допросишься.

Пока жена собиралась, старик зашёл вперёд, влез в дубовое дупло и поджидает её.

‎Пришла баба, перед дубом повалилася, замолилася, завыла:

– Дуб дубовистый, дедушка речистый, как мне быть? Не хочу старого любить, хочу мужа ослепить; научи, чем полечить?

А дуб в ответ:

– Незачем лечить, зелья попусту губить, начни масленей кормить. Сжарь курочку под сметанкою, не скупись: пусть он ест – сама за стол не садись. Свари кашу молочную, да больше маслом полей; пущай ест – не жалей! Напеки блинцов; попроси, поклонись, чтоб их в масло макал да побольше съедал – и сделается твой старик слепее кур слепых.

‎Пришла жена домой, муж на печке кряхтит.

– Эх ты, старенький мой, ай опять что болит, ай опять захирел? Хочешь: курочку убью, аль блинцов напеку, кашку маслом полью? Хочешь – что ль?

– Съел бы, а где взять?

– Не твоя печаль! Хоть ты и журишь меня, а всё тебя жалко!.. На, старинушка, ешь, кушай, пей – не жалей!

– Садись и ты со мною.

– Э, нет, зачем? Мне б только тебя напитать! Сама я там-сям перекушу – и сыта. Ешь, голубчик, помасляней ешь!

– Ох, постой, жена! Дай водицы хлебнуть.

– Да вода на столе.

– Где на столе? Я не вижу.

– Перед тобою стоит!

– Да где же? Что-то в глазах темно стало.

– Ну, полезай на печку.

– Укажи-ка, где печь? Я и печь не найду.

– Вот она, полезай скорее.

Старик сбирается головой в печь лезть.

– Да что с тобой? Ослеп, что ли?

– Ох, согрешил я, жена! Сладко съел, вот божий день и потемнел для меня. Ох-хо!

– Экое горе! Ну, лежи пока; я пойду, кое-что принесу.

‎Побежала, полетела, собрала гостей, и пошёл пир горой. Пили-пили, вина не хватило; побежала баба за вином. Старик видит, что жены нету, а гости напитались и носы повесили; слез с печи, давай крестить – кого в лоб, кого в горб; всех перебил и заткнул им в рот по блину, будто сами подавилися; после влез на печь и лёг отдыхать. Пришла жена, глянула – так и обмерла: все други, все приятели как боровы лежат, в зубах блины торчат; что делать, куда покойников девать? Зареклася баба гостей собирать, зареклася старика покидать. На ту пору шёл мимо дурак.

– Батюшка, такой-сякой! – кричит баба. – На́ тебе золотой, душу с телом пусти, беду с нас скости!

Дурак деньги взял и потащил покойников: кого в прорубь всадил, кого грязью прикрыл и концы схоронил.

Звериное молоко

В некотором царстве, не в нашем государстве жил-был царь на царстве, король на королевстве, и были у него дети: сын Иван-царевич и дочь Елена Прекрасная. Появился в его царстве медведь железная шерсть и начал его подданных есть... Ест медведь людей, а царь сидит да думает, как бы ему спасти детей своих. Велел он построить высокий столб, посадил на него Ивана-царевича и Елену Прекрасную и провизии им поклал туда на пять лет.

‎Переел медведь всех людей, прибежал в царский дворец и стал с досады грызть веник.

– Не грызи меня, медведь железная шерсть, – говорит ему веник, – а лучше ступай в поле, там увидишь ты столб, а на том столбу сидят Иван-царевич и Елена Прекрасная!

Прибежал медведь к столбу и начал его раскачивать. Испугался Иван-царевич и бросил ему пищи, а медведь наелся, да и лёг спать.

‎Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки... На дороге стоит конь.

– Конь, конь! Спаси нас, – говорят они.

Только что сели на коня, медведь их и догнал. Коня он разорвал на части, а их взял в пасть и принёс к столбу. Дали они ему пищи, он наелся и опять заснул. Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки... По дороге идут гуси.

– Гуси, гуси, спасите нас.

Сели они на гусей и полетели, а медведь проснулся, опалил гусей полымем и принёс их к столбу. Дали они ему снова пищи: он наелся и опять заснул. Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки... На дороге стоит бычок-третьячок^[2].

– Бычок, бычок! Спаси нас: за нами гонится медведь железная шерсть.

– Садитесь на меня; ты, Иван-царевич, сядь задом наперёд и как увидишь медведя, скажи мне.

Только что догонит их медведь, бычок-третьячок др..... – да и залепит ему глаза. Три раза медведь догонял, три раза бычок залеплял ему глаза. Стали они переправляться через реку, медведь за ними – да и утонул.

‎Захотели они есть, вот бычок им и говорит:

– Зарежьте меня и съешьте, а косточки мои соберите и ударьте; из них выйдет мужичок-кулачок – сам с ноготок, борода с локоток. Он для вас всё сделает.

Время идёт да идёт, съели они бычка и захотели опять есть; ударили легонько по косточкам, и вышел мужичок-кулачок. Вот пошли они в лес, а в том лесу стоял дом, а дом тот был разбойничий. Кулачок убил и разбойников и атамана и запер их в одной комнате; а Елене не велел туда ходить. Только она не вытерпела, посмотрела и влюбилась в голову атамана.

‎Попросила она Ивана-царевича достать ей живой и мёртвой воды. Как только он достал воды живой и мёртвой, царевна оживила атамана и сговорилась вместе с ним извести Ивана-царевича. Наперво согласились они послать его за волчьим молоком. Пошёл Иван-царевич с мужичком-кулачком; находят волчицу:

– Давай молока!

Она просит их взять и волчонка, потому что он б...... п...... даром хлеб ест. Взявши молоко и волчонка, пошли к Елене Прекрасной; молоко отдали Елене, а волчонка взяли себе. Этим не смогли его известь; послали за медвежьим молоком. Пошёл Иван-царевич с мужичком-кулачком доставать медвежьего молока; находят медведицу:

– Давай молока!

Она просит взять и медвежонка, потому что он ..., даром хлеб ест. Опять, взявши молоко и медвежонка, пошли к Елене Прекрасной; отдали ей молоко, а медвежонка взяли себе. И этим не смогли известь Ивана-царевича; послали его за львиным молоком. Иван-царевич пошёл с мужичком-кулачком; находят львицу, взяли молока; она просит их взять и львёнка, потому что он ..., даром хлеб ест. Воротились к Елене Прекрасной, отдали молоко, львёнка взяли себе.

‎Потом атаман и Елена Прекрасная видят, что и этим нельзя известь Ивана-царевича; послали его достать яиц жар-птицы. Отправился Иван-царевич с мужичком-кулачком доставать яйца. Нашли они жар-птицу, хотели было взять яйца, она рассердилась и проглотила мужичка-кулачка; а Иван-царевич пошёл без яиц домой. Приходит к Елене Прекрасной, рассказал ей, что не мог достать яиц и что жар-птица проглотила мужичка-кулачка. Елена Прекрасная с атаманом обрадовались и говорят, что теперь Иван-царевич без кулачка ничего не сделает; велели его убить. Иван-царевич услыхал это и попросился у сестры помыться перед смертью в бане.

‎Елена Прекрасная велела натопить баню. Иван-царевич пошёл в баню, а Елена Прекрасная послала к нему сказать, чтобы он скорее мылся. Иван-царевич её не послушал, всё-таки мылся не спеша. Вдруг прибежали к нему волчонок, медвежонок и львёнок; говорят ему, что мужичок-кулачок спасся от жар-птицы и сейчас придёт к нему. Иван-царевич приказал им лечь под порог в бане; а сам всё-таки мылся. Елена Прекрасная посылает опять ему сказать, чтобы он скорее мылся, а если он не скоро выйдет, то она сама придёт. Иван-царевич всё не слушал, не выходил из бани. Елена Прекрасная ждала-ждала, не могла дождаться и пошла с атаманом посмотреть, что он там делает. Приходит и видит, что он моется и не слушает приказания; рассердилась, дала ему плюху. Откуда не возьмись мужичок-кулачок – велел волчонку, медвежонку и львёнку разорвать атамана на мелкие кусочки, а Елену взял, привязал голую к дереву, чтоб её тело съели комары да мухи; а сам отправился с Иваном-царевичем путём-дорогою.

‎Завидели большие палаты; говорит мужичок-кулачок:

– Не хочешь ли, Иван-царевич, жениться? Вот в этом доме живёт богатырь-девка; она ищет такого молодца, чтоб её одолел.

Вот и пошли к тому дому. Не дошедчи немного, сел Иван-царевич на лошадь, а мужичок-кулачок сзади его, и начали вызывать богатырь-девку драться. Дрались-дрались; богатырь-девка ударила Ивана-царевича в грудь – Иван-царевич чуть-чуть не упал, да его кулачок удержал. Потом Иван-царевич ударил богатырь-девку копьём – и она тотчас свалилась с коня. Как сшиб Иван-царевич богатырь-девку, она и говорит ему:

– Ну, Иван-царевич, ты теперь можешь меня взять замуж.

‎Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Иван-царевич женился на богатырь-девке.

– Ну, Иван-царевич, – говорит мужичок-кулачок, – если на первую ночь сделается тебе дурно, то выходи ко мне; я в беде помогу.

Вот лёг Иван-царевич спать с богатырь-девкою. Вдруг богатырь-девка положила ему на грудь руку, Ивану-царевичу сделалось дурно; начал он проситься выйти. Вышедчи, кликнул мужичка-кулачка, рассказал ему, что богатырь-девка его душит. Мужичок-кулачок пошёл к богатырь-девке, начал её бить да приговаривать: «Почитай мужа, почитай мужа!» С того времени стали они жить да поживать да добра наживать.

‎После начала́ богатырь-девка просить Ивана-царевича, чтоб отвязал Елену Прекрасную и взял бы её к себе жить. Он сейчас послал отвязать и привесть её к себе. Долго жила у него Елена Прекрасная. Один раз говорит она Ивану-царевичу:

– Братец! Дай я тебе поищу.

Начала искать ему и пустила в голову мёртвый зуб; Иван-царевич начал умирать. Львёнок видит, что Иван-царевич умирает, выдернул у него мёртвый зуб; царевич стал оживать, а львёнок умирать. Медвежонок вырвал зуб; львёнок начал оживать, а медвежонок умирать. Лисица видит, что он помирает, выдернула у него мёртвый зуб, и как она была хитрей всех, то, выдернувши, бросила зуб на сковороду, отчего зуб и рассыпался в куски. За это Иван-царевич велел Елену Прекрасную привязать к хвосту богатырского коня и размыкать по чистому полю. Я там был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

Мудрая девица и семь разбойников

Записано в Пермской губ. А. Сергачевым.

Жил-был крестьянин, у него было два сына: меньшой был в дороге, старшо́й при доме. Стал отец помирать и оставил сыну при доме всё наследство, а другому ничего не дал; думал, что брат брата не изобидит. Как отец-то помер, старшо́й сын его похоронил и всё наследство у себя удержал. Вот приезжает другой сын и горько плачет, что не застал отца в живых. Старшо́й ему и говорит: «Отец мне всё одному оставил!» И детей-то у него не было, а у меньшого был сын родной да дочь-приёмыш.

‎Вот старшо́й получил всё наследство, разбогател и стал торговать дорогими товарами; а меньшой был беден, рубил в лесу дрова да возил на рынок. Соседи, жалея его бедность, собрались и дают ему денег, чтобы он хоть мелочью торговал. Бедняк боится, говорит им:

– Нет, добрые люди, не возьму я ваши деньги; неравно проторгуюсь – чем я вам долг заплачу?

И уговорились двое соседей как-нибудь ухитриться да дать ему денег. Вот как поехал бедный за дровами, один из них настиг его окольной дорогой и говорит:

– Поехал я, братец, в дальний путь; на дороге отдал мне должник триста рублей – не знаю, куда их девать! Домой ворочаться не хочется; возьми, пожалуй, мои деньги, похрани у себя, а лучше-ка торгуй на них; я приеду не скоро; после выплатишь мне понемножку.

‎Бедный взял деньги, привёз домой и боится, как бы их не потерять, как бы жена не нашла да не издержала заместо своих. Думал-думал, и спрятал в малёнку^[41] с золой, а сам ушёл со двора. Приехали без него меновщики – вот что скупают золу да меняют её на товар. Баба взяла и отдала им эту малёнку с золой. Вернулся домой муж, видит, что малёнки нет, спрашивает:

– Где зола?

Жена отвечает:

– Я её продала меновщикам.

Вот он испугался, тоскует и горюет, а только всё молчит. Видит жена, что он печален; приступила к нему:

– Что за напасть с тобой случилась? Отчего так печален?

Он и признался, что в золе были спрятаны у него чужие деньги; рассердилась баба – и рвёт, и мечет, и слезами заливается:

– Зачем ты мне не поверил? Я б получше твоего припрятала!

‎Опять поехал мужик по дрова, чтобы потом на рынке продать да хлеба купить. Настигает его другой сосед, говорит ему те же самые речи и даёт под сохрану пятьсот рублей. Бедняк не берёт, отказывается, а тот ему насильно всунул деньги в руку и поскакал по дороге. Деньги-то были бумажками; думал-думал: куда их положить? Взял да промеж подкладки и спрятал в шапку. Приехал в лес, шапку повесил на ёлку и начал рубить дрова. На его беду прилетел ворон и унёс шапку с деньгами. Мужик потужил, погоревал, да, видно, так тому и быть! Живёт себе по-прежнему, торгует дровишками да мелочью, кое-как перебивается. Видят соседи, что времени прошло довольно, а у бедного торг не прибывает; спрашивают его: «Что ж ты, братец, худо торгуешь? Али наши деньги затратить боишься? Коли так, лучше отдай наше добро назад». Бедный заплакал и рассказал, как пропали у него ихние деньги. Соседи не поверили и пошли просить на него в суд. «Как рассудить это дело? – думает судья. – Мужик – человек смирный, неимущий, взять с него нечего; коли в тюрьму посадить – с голоду помрёт!»

‎Сидит судья, пригорюнясь, под окошком, и взяло его большое раздумье. На то время как нарочно играли на улице мальчишки. И говорит один – такой бойкий:

– Я бурмистр буду: стану вас, ребята, судить, а вы приходите ко мне с просьбами.

Сел на камень; а к нему подходит другой мальчишка, кланяется и просит:

– Я-де вот этому мужичку дал денег взаймы, а он мне не платит; пришёл к твоей милости суда на него просить.

– Ты брал взаймы? – спрашивает бурмистр у виноватого.

– Брал.

– Почему ж не платишь?

– Нечем, батюшка!

– Слушай, челобитчик! Ведь он не отпирается, что брал у тебя деньги, а заплатить ему невмоготу, так ты отсрочь ему долг лет на пять – на шесть, авось он поправится и отдаст тебе с лихвою. Согласны?

Мальчишки оба поклонились бурмистру:

– Спасибо, батюшка! Согласны.

Судья все это слышал, обрадовался и говорит:

– Этот мальчик ума мне дал! Скажу и я своим челобитчикам, чтоб отсрочили они бедному.

По его словам согласились богатые соседи обождать года два-три; авось тем временем мужик поправится!

‎Вот бедный опять поехал в лес за дровами, полвоза нарубил – и сделалось темно. Остался он на ночь в лесу: «Утром-де с полным возом ворочусь домой». И думает: где ему ночевать? Место было глухое, зверей много; подле лошади лечь – пожалуй, звери съедят. Пошёл он дальше в чащу и влез на большую ель. Ночью приехали на это самое место разбойники – семь человек, и говорят:

– Дверцы, дверцы, отворитеся!

Тотчас отворились дверцы в подземелье; разбойники давай носить туда свою добычу, снесли всю и приказывают:

– Дверцы, дверцы, затворитеся!

Дверцы затворились, а разбойники поехали снова на добычу. Мужик всё это видел, и когда кругом его стихло – спустился с дерева: «А ну-тка я попробую – не отворятся ль и мне эти дверцы?» И только сказал:

– Дверцы, дверцы, отворитеся! – они в ту ж минуту и отворилися.

Вошёл он в подземелье, смотрит – лежат кучи золота, серебра и всякой всячины. Возрадовался бедный и на рассвете принялся таскать мешки с деньгами; дрова долой сбросил, нагрузил воз серебром да золотом и поскорей домой.

‎Встречает его жена:

– Ох ты, муж-муженёк! А я уж с горя пропадала; всё думала: где ты? Либо деревом задавило, либо зверь съел!

А мужик веселёхонек:

– Не кручинься, жена! Бог дал счастья, я клад нашёл; пособляй-ка мешки носить.

Кончили работу, и пошёл он к богатому брату; рассказал всё, как было, и зовёт с собой ехать по счастье. Тот согласился. Приехали вместе в лес, отыскали ель, крикнули:

– Дверцы, дверцы, отворитеся!

Дверцы отворились. Начали они таскать мешки с деньгами; бедный брат наложил воз – и доволен стал, а богатому всё мало.

– Ну ты, братец, поезжай, – говорит богатый, – а я за тобой скоро буду.

– Ладно! Не забудь же сказать: «Дверцы, дверцы, затворитеся!»

– Нет, не забуду.

Бедный уехал, а богатый никак не может расстаться: всего вдруг не увезёшь, а покинуть жаль! Тут его и ночь застигла. Приехали разбойники, нашли его в подземелье и отрубили ему голову; поснимали свои мешки с возу, заместо того положили убитого, настегали лошадь и пустили на волю. Лошадь бросилась и́з лесу и привезла его домой. Вот атаман разбойничий и бранит того разбойника, что убил богатого брата:

– Зачем ты убил его рано? Надо было наперёд расспросить, где он живёт? Ведь у нас много добра убыло: видно, он же повытаскал! Где теперь найдём?

Есаул говорит:

– Ну, пускай тот и доискивается, кто его убил!

‎Недолго спустя стал тот убийца разведывать; не отыщется ли где их золото? Приходит как есть к бедному брату в лавочку; то-другое поторговал, заприметил, что хозяин скучен, задумывается, и спрашивает:

– Что так приуныл?

А тот и говорит:

– Был у меня старшо́й брат, да беда стряслась: кто-то убил его, третьего дни лошадь на двор привезла с отрубленной головою, а сегодня похоронили.

Разбойник видит, что на след попал, и давай расспрашивать; притворился, будто очень жалеет. Узнал, что после убитого вдова осталась, и спрашивает:

– Хоть есть ли у сироты свой-то уголок?

– Есть – дом важный!

– А где? Укажи мне.

Мужик пошёл, указал ему братнин дом; разбойник взял кусок красной краски и положил на воротах заметку.

– Это для чего? – спрашивает его мужик.

А тот отвечает:

– Я-де хочу помочь сироте, а чтоб легче дом найти – нарочно заметку сделал.

– Э, брат! Моя невестка ни в чём не нуждается: слава богу, у неё всего довольно.

– Ну, а ты где живёшь?

– А вот и моя избушка.

Разбойник и у него на воротах положил такую ж заметку.

– А это для чего?

– Ты, – говорит, – мне очень понравился; стану к тебе на ночлег заезжать; поверь, брат, для твоей же пользы!

Вернулся разбойник к своей шайке, рассказал всё по порядку, и уговорились они ехать ночью – ограбить и убить всех в обоих домах да воротить своё золото.

‎А бедный пришёл ко двору и сказывает:

– Сейчас спознался со мной молодец, запятнал мои ворота – стану, говорит, к тебе завсегда на постой заезжать. Такой добрый! А как о брате сожалел, как хотел невестке помочь!

Жена и сын слушают, а дочь-приёмыш говорит ему:

– Батюшка, не ошибся ли ты? Ладно ли этак будет? Не разбойники ль это убили дядюшку, а теперь хватились своего добра да нас разыскивают? Пожалуй, наедут, разграбят, и от смерти не уйдёшь!

Мужик испугался:

– А что дивить? Ведь я его допрежде того никогда не видывал. Вот беда! Что же делать-то станем?

А дочь говорит:

– Поди же ты, батюшка, возьми краски да по всему околотку^[42] и запятнай ворота такими же метками.

Мужик пошёл и запятнал ворота во всём околотке. Приехали разбойники и не могли ничего разыскать; воротились назад и приколотили разведчика: зачем неладно пятнал? Наконец рассудили: «Видно, мы на хитрого напали!» и погодя немного приготовили семь бочек; в шесть бочек посадили по разбойнику, а в седьмую масла налили.

‎Поехал прежний разведчик с этими бочками прямо к бедному брату, приехал под вечер и попросился ночевать. Тот и пустил его, как знакомого. Дочь вышла на двор, стала осматривать бочку, одну открыла – в ней масло, другую попробовала открыть – нет, не сможет; припала ухом и слушает, а в бочке кто-то шевелится и дышит. «Э, – думает, – да тут недобрая хитрость!» Пришла в избу и говорит:

– Батюшка! Чем будем гостя потчевать! Сем-ка^[43] я пойду затоплю печку в задней избе да изготовлю чего-нибудь поужинать.

– Ну что ж, ступай!

Дочь ушла, затопила печь, да между стряпнёй всё воду греет, кипяток носит да в бочки льёт; всех разбойников заварила. Отец с гостем поужинали; а дочь сидит в задней избе да караулит: что-то будет? Вот когда хозяева уснули, гость вышел на двор, свистнул – никто не откликается; подходит к бочкам, кличет товарищей – нет ответу; открывает бочки – оттуда пар валит. Догадался разбойник, запряг лошадей и убрался со двора с бочками.

‎Дочь заперла ворота, пошла будить своих домашних и рассказала всё, что сделалось. Отец и говорит:

– Ну, дочка, ты нам жизнь спасла, будь же законной женой моему сыну.

Весёлым пирком и свадьбу сыграли. Молодая одно отцу твердит, чтобы продал свой старый дом да другой купил: крепко боялась разбойников! Не ровён час – опять пожалуют. Так и случилось. Чрез некое время тот самый разбойник, что приезжал с бочками, снарядился офицером, приехал к мужику и просится ночевать; его пустили. Никому невдомёк, только молодая признала и говорит:

– Батюшка! Ведь это прежний разбойник!

– Нет, дочка, не тот!

Она замолчала; да как стала спать ложиться – принесла вострый топор и положила подле себя; всю ночь глаз не смыкала, всё караулила. Ночью офицер встал, берёт свою саблю и хочет её мужу голову отсечь: она не сробела, махнула топором – и отрубила ему правую руку, махнула ещё раз – и голову снесла. Тут отец уверился, что дочка его подлинно премудрая; послушался, продал дом и купил себе гостиницу. Перешёл на новоселье, начал жить, богатеть, расторговываться.

‎Заезжают к нему соседи – те самые, что давали ему денег да после на него в суде просили.

– Ба! Ты как здесь?

– Это мой дом, недавно купил.

– Важный дом! Видно, у тебя деньга́ водится. Что ж ты долгу не платишь?

Хозяин кланяется и говорит:

Слава богу! Мне господь дал, я клад нашёл и готов заплатить вам хоть втрое.

– Хорошо, брат! Давай же теперь новоселье праздновать.

– Милости просим!

Вот погуляли, попраздновали; а при доме сад куда хорош!

– Можно сад посмотреть?

– Извольте, честны́е господа! Я и сам с вами пойду.

Ходили, ходили по́ саду, и нашли в дальнем углу малёнку золы. Хозяин как увидал, так и ахнул:

– Честны́е господа! Ведь это та самая малёнка, которую моя жена продала.

– А ну-тка, нет ли в золе денег?

Вытряхнули, а они тут и есть. Тогда соседи поверили, что мужик им правду сказывал. «Станем, – говорят, – деревья осматривать; ведь шапку-то ворон унёс – верно, в ней гнездо свил». Ходили-ходили, увидали гнездо, стащили баграми – как есть та самая шапка! Выбросили гнездо и нашли деньги. Заплатил им хозяин долг свой и стал жить богато и счастливо.

Дочь и падчерица

Записано в Тульской губ. Мясоедовым.

Женился мужик вдовый с дочкою на вдове – тоже с дочкою, и было у них две сводные дочери. Мачеха была ненавистная; отдыху не даёт старику:

– Вези свою дочь в лес, в землянку! Она там больше напрядёт.

Что делать! Послушал мужик бабу, свёз дочку в землянку и дал ей огнивко, креме́шик, тру́ду^[44] да мешочек круп и говорит:

– Вот тебе огоньку; огонёк не переводи, кашку вари, а сама сиди да пряди, да избушку-то припри.

‎Пришла ночь. Девка затопила печурку, заварила кашу, откуда ни возьмись мышка и говорит:

– Де́вица, де́вица, дай мне ложечку каши.

– Ох, моя мышенька! Разбай^[45] мою скуку; я тебе дам не одну ложку каши, а и досыта накормлю.

Наелась мышка и ушла. Ночью вломился медведь.

– Ну-ка, деушка, – говорит, – туши огни, давай в жмурку играть.

‎Мышка взбежала на плечо де́вицы и шепчет на ушко:

– Не бойся, де́вица! Скажи: давай! а сама туши огонь да под печь полезай, а я стану бегать и в колокольчик звенеть.

Так и сталось. Гоняется медведь за мышкою – не поймает; стал реветь да поленьями бросать; бросал-бросал, да не попал, устал и молвил:

– Мастерица ты, деушка, в жмурку играть! За то пришлю тебе утром стадо коней да воз добра.

‎Наутро жена говорит:

– Поезжай, старик, проведай-ка дочь – что напряла она в ночь?

Уехал старик, а баба сидит да ждёт: как-то он дочерние косточки привезёт! Вот собачка:

– Тяф, тяф, тяф! С стариком дочка едет, стадо коней гонит, воз добра везёт.

– Врёшь, шафурка^[46]! Это в кузове кости гремят да погромыхивают.

Вот ворота заскрипели, кони на двор вбежали, а дочка с отцом сидят на возу: полон воз добра! У бабы от жадности аж глаза горят.

– Экая важность! – кричит. – Повези-ка мою дочь в лес на ночь; моя дочь два стада коней пригонит, два воза добра притащит.

‎Повёз мужик и бабину дочь в землянку и так же снарядил её и едою и огнём. Об вечеру заварила она кашу. Вышла мышка и просит кашки у Наташки. А Наташка кричит:

– Ишь, гада какая! – и швырнула в неё ложкой.

Мышка убежала; а Наташка уписывает одна кашу, съела, огни позадула и в углу прикорнула.

‎Пришла полночь – вломился медведь и говорит:

– Эй, где ты, деушка? Давай-ка в жмурку поиграем.

Де́вица молчит, только со страху зубами стучит.

– А, ты вот где! На́ колокольчик, бегай, а я буду ловить.

Взяла колокольчик, рука дрожит, колокольчик беспере́чь звенит, а мышка отзывается:

– Злой де́вице живой не быть!

‎Наутро шлёт баба старика в лес:

– Ступай! Моя дочь два воза привезёт, два табуна пригонит.

Мужик уехал, а баба за воротами ждёт. Вот собачка:

– Тяф, тяф, тяф! Хозяйкина дочь едет – в кузове костьми гремит, а старик на пустом возу сидит.

– Врёшь ты, шавчонка! Моя дочь стада гонит и возы везёт.

Глядь – старик у ворот жене кузов подаёт; баба кузовок открыла, глянула на косточки и завыла, да так разозлилась, что с горя и злости на другой же день умерла; а старик с дочкою хорошо свой век доживал и знатного зятя к себе в дом примал.

Загадки

Записано в Архангельской губ

Был-жил мужичок, у него был сын; вот как померла его хозяйка, мужичок вздумал да женился на другой бабе, и прижил с нею ещё двух сыновей. И невзлюбила ж мачеха пасынка, ругала его и била, а после пристала к мужу:

– Отдай-де его в солдаты!

Нечего с злой бабою спорить, отдал мужик старшего сына в солдаты. Прослужил молодец несколько лет и отпросился домой на побывку.

‎Явился к отцу; мачеха видит, что из него вышел бравый солдат и что все к нему с почтением, озлобилась ещё пуще, сварила лютого зелья, налила в стакан и стала его потчевать. Только солдат каким-то манером про то проведал, взял стакан, выплеснул потихоньку зелье за окно и попал нечаянно на пару отцовских коней; в ту же минуту их словно порохом разорвало. Отец потужил-потужил и велел сыновьям свезти падаль в овраг; там налетело шесть ворон, нажрались падали и тут же все подохли. Солдат подобрал ворон, ощипал перья, изрубил мясо и просит мачеху испечь ему пирогов на дорогу. А та и рада:

– Пусть дурак вороньё жрёт!

‎Скоро пироги поспели; солдат забрал их в сумку, распрощался с родичами и поехал в дремучий лес, где проживали разбойники. Приехал в разбойничий притон, когда из хозяев никого дома не случилося: только одна старуха оставалась; вошёл в хоромы, разложил на столе пироги, а сам на полати влез. Вдруг загикали, захлопали, прикатили на двор разбойники – всех их двенадцать было. Говорит атаману старуха:

– Приехал без вас какой-то человек, вот и пироги его, а сам на полатях спит!

– Ну что ж! Подавай вина; вот мы выпьем да его пирогами закусим, а с ним ещё успеем разделаться.

Выпили водки, закусили пирогами – и с той закуски все двенадцать на тот свет отправились.

‎Солдат слез с полатей, забрал всё разбойничье добро – серебро и золото, и воротился в полк. В то время прислал к православному царю басурманский король лист и требует, чтобы заганул ему белый царь загадку: «Если я не отгадаю – руби с меня голову и садись на моё царство, а коли отгадаю – то с тебя голову долой, и все твоё царство пусть мне достанется». Прочитал царь этот лист и созвал на совет своих думных людей и генералов; сколько они ни думали, никто ничего не выдумал. Услыхал про то солдат и явился сам к царю:

– Ваше величество, – говорит, – я пойду к басурманскому королю; моей загадки ему в жизнь не разгадать!

‎Царь отпустил его. Приезжает солдат к королю, а он сидит за своими волшебными книгами, и булатный меч перед ним на столе лежит. Вздумал добрый мо́лодец, как от единого стакана две лошади пали, от двух лошадей шесть ворон подохли, от шести ворон двенадцать разбойников померли, и стал задавать загадку: «Один двоих, двое шестерых, а шестеро двенадцать!» Король думал-думал, вертел-вертел свои книжки, так и не смог отгадать. Солдат взял булатный меч и отсёк ему голову; все басурманское царство досталось белому царю, который пожаловал солдата полковничьим чином и наградил большим имением. И был в те́ поры у нового полковника большой пир, на том пиру и я был, мёд-вино пил, по усу текло, в рот не попало; кому подносили ковшом, а мне решетом.

.

Иван-дурак и яга-баба

Жил-был старик да старуха. У них был сын Иван-дурак. Вот Иван-дурак стал отпрашиваться от отца да от матери рыбу удить: «Где, – говорит, – рыбка клюнет, тут и стану удить!» – Старик да старуха подумали, подумали, да отпустили Ивана-дурака.

Вот он шел да шел, дошел до избушки: стоит избушка, на куричьей голяшке повертывается. – «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом!» – Избушка стала.

Вот Иван-дурак зашел в избушку, а в ней середе полу лежит Яга-баба: «Фу-фу-фу! Русска коска сама на двор зашла!» – Взяла да и заперла его в голбец^[47]. «Я тебя завтра велю изжарить меньшой дочери».

Вот на другой день поутру растопилась печка. Меньшая-та дочь вышла и говорит: «Выходи, Иван-дурак, из голбца-то! – Вот Иван-дурак вышел, она и говорит: «Садись, Иван-дурак, на лопату-ту!» – Иван-дурак сел, а сам руки и ноги расшарашил. Она и говорит: «Встань, Иван-дурак, с лопаты-то, я тебя поучу! – Вот как, – говорит, – сядь!» – Сама и села на лопату-ту. Иван-дурак бросил ее в печку да заслонкой и припер. Маленько погодя вынул ее и положил на голбчик^[48]. А сам опять в голбец ушел.

Яга-баба вышла и стала есть. Съела да и говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках». – А Иван-дурак сидит в голбце да и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-ка косточках!» – «Ах ты, варнак эдакой! Завтра велю середней дочери изжарить тебя!»

Опять на другой день печка истопилась. Середня-та дочь и говорит: «Выходи, Иван-дурак, из голбца-та – Иван-дурак вышел – «Садись, – говорит, – Иван-дурак на лопатку-ту!» – Иван-дурак сел, руки и ноги расшарашил. – «Не так! – говорит, – дай-ка я тебя поучу!» – Села на лопату-ту; он ее взял да и бросил. Вот изжарил ее, вынул из печи, положил на голбчик, а сам опять в голбец ушел.

Яга-баба наелась да и говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках!» – А Иван-дурак сидит в голбце-то и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-то косточках!» – «Ах, ты, варнак эдакой! Завтра велю большой дочери изжарить тебя!»

Ну и вот, на третий день истопилась печка. Болыпа-та дочь вышла и говорит: «Вылезай, Иван-дурак, из голбца-та! – Иван-дурак вылез. Она и говорит: «Садись на лопату-ту!» – Иван-дурак сел, руки и ноги расшарашил. – «Не умеешь ты садиться-то! Дай-ка я тебя поучу!» – И села сама на лопату-ту. Иван-дурак ее взял да и бросил в печку; изжарил и положил на голбчик, а сам опять спрятался в голбец.

Вот пришла Яга Ягинишна, съела дочь-ту да и сама говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках!» – А Иван-дурак и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-то косточках!» – «Ах ты, варнак эдакой! Завтра я тебя сама испеку!»

Вот на другой день печку истопила да и говорит: «Ну-ка, Иван-дурак, садись на лопату-ту!» – Он сел и опять так же – руки и ноги расшарашил. – «Ой ты, Иван-дурак, не умеешь садиться-то! Дай-ка я тебя поучу!» – Села сама Яга Ягинишна, а Иван-дурак бросил ее в печку; припер заслонку бадагом, а сам склал их-то именье на и́ху же лошадь да и уехал домой.

Марфа-царевна и Иван крестьянский сын (Незнайко)

Рассказал А. Д. Ломтев.

Жил-был мужичок. У него было три сына и три снохи. Одну сноху они недолюбливали. И этой снохе жить стало невозможно дома. Отправилась она в темные леса.

Ей время то пришло – родить сына. Родился у ней сын в Урале. Родился и спрашивает ее: «Почему же ты не в жиле меня родила, а в темных лесах?» – (Еще) сын просить стал: «Нареки, мать, мне имя!» – Нарекла она ему имя Иваном.

Трои сутки тут пробыли, потом пошли в поход: «Не будем, мать, здесь жить: тут с голоду помрем». Нечаянно вышли с ним на трактовую дорогу. Пошли с ним дорогой: «Не сойдем мы с этой дороги в сторону – где-нибудь в селенье натакаемся». Дошли до такого рову: выходят на них три разбойника, нечестно его мать взяли за руку и ведут под этот мост. Сказал Ваня: «Неужели вам моя мать достойна? Повели вы ее под этот мост?» – Тогда они изматерили его, мальчика этого. Мальчик не сробел: схватал их всех троих, ударил голова об голову, и они остались тут.

Шли они дивно от этого места и увидели в стороне агромадный дом. Заходят в этот дом с матерью; в этом доме нашли белого хлеба там и вари. Наелись они хорошо тут. Ваня ходил по комнатам и слышит: человек стонет; а не знает, где Ваня нашел западёнку (вроде как теперь голбец), отворил: там гроб и в гробу человек стонет. – «Кто тут такой?» – «Ты меня вытащи из гробу – я буду тебя сохранять!».

На гробу были натянуты три обруча железных. Нашел Ваня лом и сшиб эти обручи; скрыл крышку. Вылезает человек и раскрывает рот – хочет Ваню съесть. Ваня видит непорядки, взял его в охапку, опять положил в гроб и накрыл крышку – опять обратно. Принагнул коленко и натянул обручи: «Не мною положен, не мною и оставайся тут».

Пошел Ваня по комнате, увидел ружье и припасу, взял себе ружье. Матери своей говорит: «Я схожу по Уралу, не застрелю ли каку-нибудь себе дичятину». – Отправился. Матери сделалось жутко (тоскливо) сидеть в комнате, захотела разгуляться. Пошла она к этим самым трем разбойникам – к этому мосту. Приходит к мосту. Действительно, они очувствовались, сидят все на ж...ах. Увидели женщину, не отпустили ее – увели в свой дом; а этот самый дом был их, разбойницкий. Приходят, зарядили ружья и говорят: «Если придет твой сын, мы его застрелим, а тебя не отпустим». – «Дело ваше!» – Наджидают его. Сын пришел и глядел тайно в окно; они собираются его застрелить. Молодец рассмотрел. На том решился, что мать оставил тут, а им не показался – ушел от них.

Пошел по Уралу и натакался: стоит огромный дом. В этом дому никого нет. Походил по комнатам; в печь заглянул, видит: жаркого латка. Он и хлеба нашел, наелся как требно быть, зашел в особую комнату, лег на диван отдыхать. Не черезо много время Чудовище прилетел, ударился об порат и сделался молодцом. Заходит этот Чудовище в свою комнату, видит, что латка на боку и поедено все. – «Ишь, а кто меня огложал? Если б я того раба видал, я бы и самого его сожрал!» – Заходит в особую комнату, увидел Ваню, разевает рот – хочет Ваню съесть. Одумался Чудовище: «Что я буду его, сонного, есть? Разбудить надо, расспросить: кто он такой, откуда есть? Из моих рук никуда не девается-де он». – Начал Ваню нечестно будить. Ваня сбросил глаза и говорит: «Дай мне воды и рукотер (умыться): я умоюсь и тогда буду говорить». Чудовище притащил ему воды и рукотер (утирку, по-нашему, или полотенце). Сказал Ваня: «Вот что, хозяин, я Бога шибко не спознаю: родился в лесу, а молился пню; прими меня в дети». Чудовище сказал: «Как тебя зовут?» – «А меня, – говорит, – мать нарекла мне имя Иваном». – Согласился и принял его в дети.

Стал Ваня проживаться с ним. Поутру рано Ванюшка завтрак ему пригоношил^[49]: самоварчик и нажарил-напарил на него. Чудовище похвалил его: вот мне, знать, хорошая жизь будет теперь (завтрак пригоношил про него). Позавтракал Чудовище, собрался как есть, размахал свои крылья и улетел с порату (с поратного крыльца).

Ваня посмотрел на его сборы: размахал свои руки (как Чудовище) – хотел лететь – и пал на столб, расшибся весь. Повечеру прибывает отец, ударился об порат и сделался молодцом – как есть: кричал долго Ваню. Ваня нигде не оказывается, голосу не подает ему. Увидал Ваню на столбе; подходит Чудовище к нему: «Что ты, милый сын, так сидишь и голосу не подаешь?» – «Я по-твоему хотел лететь». – «Ну, прощу тебе первую вину; скоро тебя вылечу». – Сходил он в комнату и притащил бутылку зельев ему. Наливал он враз ему три стакана. Тогда он почуял в себе силу непомерную, Ваня: был силён, а еще втрое сильнее того стал. Натащил говядины на ужин, нажарили-напарили и самоварчик поставили.

Поутру изготовил ему завтрик: тот еще спит. Чудовище встает и хвалит сына: «Надеюсь я на тебя, сын; доверяю я тебе ото всех амбаров ключи; только я не дозволяю тебе в одну конюшню ходить». – «Ну, когда не дозволяешь, так не пойду». – Наелся Чудовище, отправился неизвестно куды. Пошел Ваня по амбарам – глядеть, что есть у него. Доходит до этой конюшни: а что, две смерти не будет, одной не миную – давай зайду в эту конюшню. Отворил конюшню: стоит богатырский конь и на огненной доске, прикован кругом цепями этот конь. Сужалел Ваня коня. Конь ему и говорит: «Послушай, Иван крестьянский сын: если ты сорвешь с меня эти цепи, сведешь с калёной доски, тогда жив будешь из-за меня!» – Свел его с доски. – «Поставь меня в эту конюшню, тащи ушат белояровой пшеницы и ушат мне воды». (Значит, он голоден.) «Ты ходи ко мне почаще, а своего отца спроси: когда он поедет за Марфой-царевной?» Тогда улещался Ваня около отца как можно лучше, ухаживал за ним и спрашивал его: «Когда же ты, тятя, поедешь – привезешь мне мать?» – Чудовище сказал: «Когда последний день я полечу, так тогда я тебе скажу».

На седьмой день отправился Чудовище, сказал: «Ты приготовь сегодня пищи побольше, да аккуратнее исправь, в оградке подмети: я тебе сегодня мать привезу!» – Проводил отца и побежал к коню, не стал и кушанье готовить. Приходит к коню и говорит: «Отец сегодня говорил, что привезет мне мать». Конь и говорит: «Я в тебе силы не уверился. Есть в таком-то амбаре стопудовая доска, столкнешь ли с места ты ее своей ногой?» – Ваня приходит, отворяет амбар, ногой своей пнул – доска полетела из стены в стену, забречела. Конь на это не уверяет, – «Можешь ли ты меня сшибчи своей рукой с ног долой?» – Ваня заходит с правого боку, полыснул его своей рукой – он на три перевертышка перевернулся и на ноги стал. Конь похвалил за это: «Можешь ты на мне сидеть и можешь ты мною править. Поди же ты теперь вот в этот амбар: тут есть золото и серебро; мажь свои волосы золотом, а по локоть руки серебром», и у коня (велел) вымазать гривку золотом, а хвост серебром. Посылал его в запасной амбар взять богатырское седло, уздечку, стопудовую боевую палицу, перстень и перчатку. Тогда он собирался, садился на коня. Конь ему скричал: «Как можно крепче садись на мне теперь!» – Конь его бежал так: только три раза скакнул – и догнал этого Чудовища. Чудовище оглянулся и сказал: «Выкормил ворога себе на шею». Ваня сказал: «Прощайся с белым светом – я кончу тебя, отца своего!» Полыснул его боевой палицей и развалил его на три доли.

Конь сказал: «Смотри, Ваня, у Марфы-царевны-то завещанье: кто с верхнего этажу схватит ширинку – тот и ее жених будет». Пустился конь; прибегает в русское государство. Конь взвился к балкону и выхватил ширинку с верхнего этажу. – «Хватай-лови!» – Такого молодца только и видели. Пустил коня в заповедные луга, себе сделал камышевый балаган.

У царя был семигодовалый бык, и было у него два зятя – он и велит им заколоть быка и сделать бал. Вывели быка семигодовалого, и эти зятевья не могут его удержать никак: больно силен он был. Ваня усмотрел, что они не могут его удержать, приходил к ним: «Братцы, что вы делаете? Али быка охота заколоть?» – «Да, заколоть; да мы его никак не можем свалить». – «Отдайте мне требушину и кишки, я вам пособлю за это». Ваня заходит сбоку, полыснул глаза – и глаза у него вылетели: успокоил его сразу; за хвост дернул – кожа долой; по брюху ударил – и кишки вылетели. Тогда выбрал требушину, взял кишки, вымыл как следует, надел на голову – образовалась шляпа у него, а кишками руки обмотал свои, чтобы не видно было серебро им.

Взял он лучок, настрелял птицы много, Ваня; притаскивает к царю на кухню поварам: «Купите у меня дичятины; денег мне не надо, а мне дайте вина – ведра три водки (зелена вина я не пивал)». Они сдивились, доложили царю. Царь приказал: «Выдать ему: что за обжора такой – выпьет ли, нет ли?» – Ваня выпил и попросился у них на печь отдохнуть. Они дозволили. Наехало много князьёв и бояр и православного народу (простонародия) – жениха ждали. Марфа-царевна обносила водкой всякого – жениха нигде не оказалось. Она объяснила: «Вы приедьте завтра; завтра еще угощенье будет, больше сегодняшнего». (Не прибудет ли жених завтра?) – Повара тужат об этом деле: много склоти было, а жених не приехал. Ваня проснулся и говорит: «Не тужите, завтра он непременно прибудет». – «Как ты знаешь?» – «Он мне товарищ; я непременно ему скажу – он прибудет». – Тогда Марфа-царевна приходит на куфню, а этот самый Ваня отправился уже в свои луга. Тогда повара сказали: «Марфа-царевна, завтра жди непременно: жених прибудет к тебе». – «Почему вы знаете?» – «Был у нас стрелец – выпил три ведра водки у нас – и говорит, что прибудет: он мне товарищ», – говорит. – Тогда сказала Марфа-царевна: «Чудаки вы эдакие! Простой мужик никогда не выпьет столько вина; непременно это богатырь какой-нибудь был у нас».

Поутру они готовились. Народу много съезжается. А этот Ваня опять настрелял дичятины, принес на кухню и просит только одну четверть водки – для веселья. Четверть выпил и выходил во дворец прогуляться. (Не идёт в комнаты.) Марфа-царевна по верхнему этажу всех князьёв и бояр обнесла и выходила на двор тогда – подавала простонародию. (Вышла из комнат.) До него доходит и ему чару подает. И вот он бокал выпивает, а ширинкой Марфы-царевны уста вытирает. Тогда она его за ручку взяла, поздоровалась и в уста его поцеловала. Взяла его за ручку и вела в свои комнаты. Весь народ зъахнул, что он не шибко в обряде; выбрала себе такого жениха нехорошего. – Царь его спрашивает: «А что, братец, из каких ты родов и как тебя зовут?» – «Я не знаю». – Сколько бы царь ни допытывался, он все говорит: «Я не знаю, как меня зовут». – Марфа-царевна и говорит: «Стало быть, он нашего языку не знает; а раз ширинка оказалась с ним – стало быть, он мой жених: я желаю сходить к венцу и обвенчаться с ним». Сходили к венцу, повенчались.

Царь приказал своей дочери: «Ты водкой обноси – будут вас с законным браком поздравлять! А его в комнате оставь, чтобы над ним не смеялись – что он не в обряде!». Марфа-царевна водкой обносила и орешками, а сама слезьми уливалась, что мужа с ней нету (ей бедно: надо обем быть-то тут). Сметил царь: «Что ты так слезьми уливаешься?» – Та объяснила. Приказал царь обем подавать. Приходит она к своему мужу: «Вот что, Незнаюшка, мы пойдем со мной водкой обносить, а нас будут поздравлять с законным браком». – «Не хочу я водкой обносить! А ты мне самому закати ведер 7 водки!» – Царь приказал выдать: что – выпьет ли, нет ли, на испытущу. Приносят. Ваня водку эту всю выпивает. Приказал ей: «Поставь в караул дежурного, чтобы кто пьяного меня не похитил!» – Поутру разъехались все князья и бояре, мир православный; никого не осталось.

Утром присылает письмо богатырь: «Если царь не вышлет за меня свою старшую дочь, тогда я все царство порешу и попелочки замету!» – Умные зятевья сошлись – два зятя – и говорят: «Тятенька, давай нам силы и орудие! Мы поедем воевать, а жен не дадим!» Марфа-царевна объяснила Незнаюшке: «Что тебя они не берут на совет? Богатырь требует старшую дочь, они хотят сами воевать, а тебя не берут!» – Он приказал: «Тащи мне четверть водки, с похмелья!» – Пошел в заповедные луга, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски, конь его богатырский бежит – земля дрожит; в лево ушко залез, в правое вылез – и здрел бы, глядел, с очей не спущал экого молодца! Надевал уздечку и богатырское седло, подтягал 12 подпруг шелковых: шелк не рвется, булат не трется, серебро не ржавеет. Садился на коня, бил его по бедрам: конь его рассержается, по сырой земле расстилается; и он всего на три скока в половине дороги нагнал своих свояков. – «Стойте, мерзавцы! Что вам теперь – вас победить или за вас пристать?» – «Пристань за нас!» – «Что вы мне заплатите? Вырежьте мне из ж...ы по пряжке!.. Отправьтесь вы теперь домой, скажите, что богатыря победили!» – Сам отправился к богатырю. Приезжает. Богатырь лежит, как сильная копна. Богатырь отвечает: «Что ты, племянник! Брата моего порешил (Чудовище-то был брат ему) и меня хочешь, а я посильнее его!» – «Видишь ты зелен виноград и не знаешь ты, как его еще убрать! (Он себя зеленым еще зовет, молоденьким.) В поле съезжаются, родом не считаются! Давай побратуемся!» – Они на версту разъехались; катнул он богатыря и развалил его на три доли. Пустил коня в луга, а сам надел на себя требушиную шапку и обмотал руки кишками – как прежде – и идет в царские покои. Встретила его Марфа-царевна. – «Выдай мне четверть водки! Я, – говорит, – пристал». (На побоищах был, дак ведь как!).

На другой день требует еще другой богатырь то же самое: если вторую дочь царь не выдаст, все царство порешу и попелочки замету! Зятевья собирались на совет. Марфа-царевна объяснила Незнайке: «Что тебя они не берут на совет? Богатырь требует вторую дочь, они хотят сами воевать, а тебя не берут!» – Приказал: «Тащи мне четверть водки с похмелья!» – Пошел в заповедные луга, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски; конь его богатырский бежит – земля дрожит; прибежал, на коленки пал: «Что тебе угодно?» – В лево ушко залез, в правое вылез – и здрел бы, глядел, с очей не спущал экого молодца! Надевал уздечку и богатырское седло, подтягивал 12 подпруг шелковых: шелк не рвется, булат не трется, серебро не ржавеет. Бил коня по бедрам: конь его рассержается, по сырой земле расстилается; и он всего на три скока в половине дороги нагнал своих свояков: «Стой, мерзавцы! Ни взад, ни вперед вам дороги нету! Что вам теперь – вас победить или за вас пристать?» «Пристань за нас!» – «По ремню из спины вырежьте!» – Вырезали, передали ему эти ремни. – «Отправляйтесь вы теперь домой; скажите, что богатыря победили!» – Сам отправился к богатырю. Приезжает. Богатырь лежит, как сильная копна: «Двух моих братов убил и меня хочешь! А я посильнее их!» – «Черт силён, да воли нет! Видишь ты зелен виноград, да не знаешь, как его убрать; в поле съезжаются, родом не считаются! Давай побратуемся!» – Разъехались они на две версты; катнул он богатыря и развалил его на три доли. Пустил коня в луга, а сам надел требушиную шапку и обмотал руки кишками; идет в царские палаты. Марфа-царевна встретила его. – «Выдай мне четверть водки! Я, говорит, пристал!».

Переночевал. Поутру требует богатырь его жену, Марфу-царевну. Умственные зятевья сказали: «Тятенька, мы не пойдем! Лучше самоё её отправить, чем ей за дураком быть! Лучше будет она за богатырем!» – В слезах она попросилась у отца: «Позволь мне в последний раз проститься с Незнайкой!» – Приходит и плачет: «Ох, ты, Незнаюшка, ничего не знаешь, ничего не ведаешь! Я пришла с тобой последний раз проститься: требует меня сильный могучий богатырь!» Он и говорит: «Тащи мне четверть водки, тогда я с тобой поговорю!» Принесла. Выпил и говорит: «Смотри, собирайся все-таки к богатырю! Выедешь в луга – есть налево камышевый балаган, дальше него не езди, а дожидайся меня у камышевого балагана!» – Она хоть и собиралась – радовалась. А Ваня отправился в заповедные луга, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски – конь его богатырский бежит – земля дрожит. В лево ушко залез, в правое вылез – и здрел бы, глядел, с очей не спущал экого молодца! Надевал уздечку и богатырское седло, подтягивал 12 подпруг шелковых: шелк не рвется, булат не трется, серебро не ржавеет! Садился на коня. – «Ох, – говорит (конь), – этот силен, тебе не устоять, против этого богатыря у тебя силы не хватит! Ну, да ладно, – говорит, – поедем к богатырю, попросим: не даст ли он тебе еще силы; если не даст, так скажи: не для-ради меня, а для-ради коня-веща». (Меня, говорит, зовут: «коня-веща», к старому хозяину он ездит-то.).

Живо садился, ехал. Приезжает; стоит в каменном столбу этот самый богатырь. Заявляется к нему, приходит в его лицо и говорит: «Здравствуй, господин богатырь!» – Откуль ты, какой есть?» – «Я к твоей милости: не дашь ли ты мне силы?» – «С какой я тебе напасти дам? Я тебя сроду еще не видал!» – «Не для-ради меня дай силы, а для-ради коня-веща!» – «А что ты – конь-веща? Али ты жив? Явись в мое лицо, поговори со мной!» – Конь подскакал и говорит: «Здравствуешь, мой старый хозяин!» – «Здравствуй, конь-веща! Где ты столь долгое время проживаешь?» – «Я проживался у такого Чудовища, какого теперь едем победить; твоего сына (он) победил, у Вани силы не больше, чем у твоего сына: он его порешит, если ты силы не прибавишь ему!» – «Спасибо, – сказал богатырь, – что ты мне сказал: сына моего победил... Дам ему силы!» – Нацедил из своих ребер бутылку крови, подает ему и говорит: «Если чуешь в себе силы много, оставь и мне, не все пей!» – Ваня выпил эту бутылку и почуял в себе силу непомерную. (Нисколь богатырю не оставил.).

Приезжает – Чудовище-то уже близ Марфы-царевны, к камышевому балагану приближается. Приостановил богатыря: «Стой, Чудовище! Не в свое место едешь ты!» – «Убил ты моих трех братов – я посильнее их втрое!» – «Видишь ты зелен виноград и не знаешь ты, как его еще убрать! В поле съезжаются, родом не считаются – давай побратуемся!» – Разъехались они с ним на три версты. Полыснули один другого – оба по 12 часов мертвые лежали, без чувствия. (А Марфа-царевна сидела – плакала.) Незнайко наперед его встал и сдумал: у меня еще есть оборона – перстень и перчатка. Подошел к Чудовищу, перстень и перчатку наложил – его на три части розорвало.

Подъезжал к Марфе-царевне. – «Видела, какое побоище? Теперь ты можешь мною похвастаться дома. За свояков я заступился, а то бы всю силу они загубили и сами бы не живы были; на что бычишко семигодовалый, и того не могли заколоть они! Теперь я приду домой – ты мне водки ведер семь закати, когда я пущу коня в луга». – Ваня подъезжает к царскому двору, скричал очень громко: «Я Чудовище кончил, за Незнайку заступился!» Свояки признают его и говорят: «Этот богатырь и за нас заступился». Марфу-царевну встречают с веселым со звоном. Ваня пустил коня своего в заповедные луга, а сам надел требушиную шапку и идет в царский дом. Марфа-царевна встретила его и закатила ему ведер семь водки.

Царь распорядился завести пир на весь мир – что его дочери остались дома. Съехались народу много – князьев, и бояр, и православного народу. Напились все; захвалились эти свояки: «Мы своих жен не отпустили, сами убили богатырей!» – Марфа-царевна не выдержала и сказала: «Нет, кабы мой муж не помог вам, вам бы не убить! На что бычишко семигодовалый – и того не могли заколоть!» – «Что ты нас конфузишь?» – «Мне муж сказал; у него есть от вас по взятке – по пряжке из ж...ы да по ремню из спины!» – «Давай веди его к нам, мы с ним поговорим!» – Марфа-царевна приходит: «Незнаюшка, я тобой похвасталась». – «Вовремя похвасталась! Тащи мне четверть водки – мне повеселее с ними поговорить!» – Снимает с себя требушиную шапку и сбросил себе с руки кишки – волосики оказались в чистом золоте, а по локоть руки в серебре. Приходит: «Здравствуйте, тятенька и маменька! И вы, своячки, здравствуйте!» (У него и язык появился!) – «Почему хвастается твоя жена, что ты взятки взял?» – «Да, взял! Вот у меня ремни из ваших спин и пряжки! Видели: на голове требушиная шапка? Это из вашего быка; я вам пособлял!» – «Не ложно ли вы показываете? Вы бы приехали на коне, тогда бы мы поверили!» – «Да вот через минуту на коне приеду!» – Пошел в заповедные луга, свистнул по-молодецки, гаркнул по-богатырски; конь его богатырский бежит – земля дрожит. – «Съездим! Только одна проформа!» В лево ушко залез, в правое вылез – и здрел бы, глядел, с очей не слушал экого молодца! Накладывает на него уздечку, 12 подпруг шелковых: шелк не рвется, булат не трется, серебро не ржавеет. Садился на коня, бил его по бедрам; конь его рассержается, по сырой земле расстилается; три скока скакнул – у царского дворца стал.

Подъезжает к царскому дворцу, скричал своих своячков: «Ну, своячки, как желаете – так братоваться или по-мужицки, пешком?» – Выходила вся свита, и дивились свояки, что, верно, он. – «Что мы будем с ним делать?» – Он слез с коня. – «Ну-ка, господа, вас двое, я один: давай, беритесь, берите меня!» – Они взяли его двое; он над ними подсмехался, все стоял. – «Что, братцы, разе так борются богатыри?» – И он их взял в охапку и резнул их; они не меньше 12-ти часов мертвыми лежали; откачивали их. – «Свой чин, – говорит, – пожалел, а то бы кишки из вас вылетели!».

Царь приказал считать его за старшего зятя и слушаться его.

Про Елену Красу Золотую Косу

Рассказал Ф. Д. Шешнев.

Была у короля дочь Елена Красота Золотая Коса. И она была у него спрятана и росла в спальне: никому он ее не показывал.

Первая жена (мать Елены Красоты) у короля умерла. Взял он себе другую, волшебницу. Эта его жена выйдет на балкон утром и говорит: «Заря хороша, а я еще лучше!» – А заря отвечает: «Елена Красота еще лучше тебя!».

Она и спрашивает мужа: «Где Елена Красота? Заря мне говорит, что она еще лучше меня... Если скажешь, с тобой буду жить; не скажешь – не стану!» – «Она у меня в западях растет».

Королева и говорит: «Посади ее в повозку, вели кучеру заколоть в лесу, одно сердце вытащить и принести мне!» – Елена Красота выпросила у кучера: «Не бей меня! Собаку убей и отдай мачехе сердце собачье!».

Он ее отпустил. Принес собачье сердце.

Елена Красота ушла куда глаза глядят. По лесу ходила, вся истерзалась. Пришла в дом; у дома два льва. Эти львы никого не пропущали – ни конного, ни пешего. Она прошла. Видит: в дому не обиход; видно, что мужчинская работа. Она взяла, чаны обиходила, исправила все по-бабьему.

Приходят они, 25 человек. Видят, что обиход у них. Есаул кричит: «Кто это обиходил? Если старичок, будь нам тятенька! Если молодая девица, будь нам сестричка!» – А она за сундуками схоронилась. Выглянула и говорит: «Я обиходила».

Они её убрали, не могут наглядеться.

Волшебница, жена короля, опять выйдет утром на балкон: «Заря хороша, а я еще лучше!» – А заря отвечает: «Елена Красота еще лучше тебя!».

Голубкой обернулась (волшебница), прислала платье: «Возьми, тебе родимая мамонька принесла платье!» (обморачивают ее.) Елена Красота взяла, надела и померла. Львы заревели благим матом.

Те хотели ее хоронить; сняли с нее платье, она и оживела. – «Ты, Елена Красота, – тебя мачеха обманывает, ты ей не откликивайся!».

Опять уехали разбойники в лес. Вышла жена короля на балкон: «Заря хороша, а я еще лучше!» – А заря отвечает: «Какая в тебе красота? Елена Красота лучше тебя!».

Голубем обернулась: «Прислала перстень мамонька». – Надела (Елена Красота) и умерла. Львы заревели недобром опять. Пригоняют (разбойники): Елена Красота умерла. Платье сняли; а колец-то много было, не догадались снять их. Не встает.

Делать нечего, надо хоронить. Повесили на четыре столба, на цепях, гроб. Есаул: «Что я сделаю, то и вы!» – Сам закололся, все и закололись вокруг ее гроба.

Едет на кораблях купеческий сын по морю и видит: какая-то гробница лежит с-под золотом. Остановился, гроб открыл; не может налюбоваться. Взял ее с собой, увез на казёнке с товарами. Приезжает домой с ними. Товар складывать надо, а ему – как пронесть в спальну эту девушку? – Пронёс, прокрался с нею и начал свою спальну запирать.

Мать начала за ним замечать: «Что-то сынок свою спальну запирает! Надо поглядеть!» – Поглядела и говорит: «Отец, у него мертвое тело лежит! Надо сжечь». – Взяли смолья, хотели жечь, а прачка: «Надо мне снять кольца». – Первое кольцо взяла – она и оживела. Обезумели все.

«Я царская дочь! – объяснила она. – Меня мачеха обморачивает». – Купец взял и своего сына на ней женил.

Чудесное подземелье

Рассказал Ив. Купреянов.

Барыня жила раз. Ей понадобился работник. Наняла она работника и велела сходить ему на рынок – выбрать самых наилучших лошадей, откупить и привязать там их. Он купил, привязал и пришел к ней опять обратно. Она его спросила: «Ну, выбрал?» – Сказал: «Выбрал». – «Сколько стоит?» – «Три тысячи рублей». – Она ему подаёт три тысячи рублей: «Иди, выкупай!» – Он сходил, выкупил, привел, поставил их в стойло.

«На вот тебе ключ, вот от этого-то амбару! И выбирай там, какая тебе поглянется сбруя. Он сходил, выбрал; а дуга ему ни одна не поглянулась. Он приходит и заявляет: «Так и так, барыня, ни одна мне дуга не поглянулась!» – Она подаёт ему 10 рублей: «Иди купи на рынок». – Купил он.

Переночевали ночь. Утром встают, чаю напились. Она ему говорит: «Иди, кучер, запрягай коней!» – Кучер запрёг коней, подал к поратному. Потом она вышла; сели, поехали. Отъехали сажень с сотню, она говорит: «Кучер, стой! На вот тебе ключ от этого-то амбару. Там есть тесяк, ты его тащи!» – Он пришел, отворил, взял и несёт. Она видит, что он несёт. – «Клади, – говорит, – его назад, привяжи тут!».

Поехали. Ехали там много ли, мало ли, раз ночь застигла. Она сказала: «Придёт, – говорит, – узенька дорожка, ты остановись и разбуди меня!» – Ехал он много ли, мало ли, пришла узенька дорожка; он остановился и разбудил ее. – «Ну, что? Доехали, кучер?» – «Доехали». – «Ну, иди по этой дорожке, по узенькой. Когда доедешь там до рыку, и остановись!».

Потом он доехал, остановился, разбудил ее. – «Что, кучер, доехали?» – «Доехали». – «Ну, доехали, теперь станем здесь ночевать. Выпрягай коней!» – Кучер выпряг коней, привязал их. Поужинали. Потом она из этого рыку выкачивает зыбку. – «Вот, кучер, клади с собой тесак вот в эту зыбку; как сядешь в эту зыбку, влезешь – на вот тебе ключ. Когда я тебя спущу, тут прямо есть железная дверь; и ты отвори и нагребай золота. Когда там кто на тебя полезет, окаянные, что ли, и ты этим тесаком ограждайся!».

Он так и сделал. Когда она спустила, отворил дверь, стал нагребать золота; на него наскочили, он оградился этим тесаком – и никого не стало. Нагреб золота, запер также дверь, сел в зыбку, качнул за веревку – она его вытащила. – «Ну, что, кучер? Жив?» – «Жив, – говорит, – слава Богу!» – «Ну, теперь переночуем!».

Переночевали ночь. День прогуляли, ягоды пробрали да что. На вторую ночь опять посылает. – «Теперь, – говорит, – на тебе вот этот ключ. Когда я тебя спущу, направо есть железная дверь; и ты отворишь эту дверь, там свечка горит; ты подсвешник-от не тронь, а свечку-то возьми; нагребай драгоценного камня!» – «Ладно». – «Когда на тебя полезут, ты опять ограждайся тесаком!».

Он отворил дверь, нагрёб драгоценного камня и потом думает: «Что, – говорит, – она? Подсвешник золотой, дороже свечки!.. Да уж ладно: чего велела, то и возьму». – Склал всё в зыбку, сам сел, свечку положил в карман; качнул за веревку, она его потащила.

Дотащила до половины и кричит: «Бросай свечку!» – Он говорит: «Что так? Тащи наверх, тогда отдам!» – Она не дотащила его аршина полтора до верху и опять кричит: «Бросай!» – «Нет, не брошу! Когда вытащишь, тогда отдам!» – Он дело сметил, уперся в стену руками и ногами; зыбка на слабе. Она опять повторила: «Не бросишь?» – «Нет, не брошу!» – Она взяла да пустила зыбку; сама легла.

Он тихонько вылез. Вылез, отсек ей голову. Вытащил эту зыбку, взял драгоценный камень и ее туда бросил. Переночевал, утром встал, запрёг коней и уехал.

Золотой кирпич

Рассказал Е. С. Савруллин.

Жил старик да старуха. У них было два сына. Они сдумали сыновьёв своих наделить богатством, перед смертью своей. Одному сыну отдали весь дом, и скотину, и тысчёшку денег. Старик старухе говорит: «Старуха, ведь мы обделили Ванюшку-то!» – «Да ведь он дурачок, ладно ему и так!» – «Нет, надо ему дать сто целковых!» – Дали сто рублей.

Ванюшка пошел на базар. Придумывает себе: «Что мне надо купить?» – Один мужичок продает кошечку и собачку, клубок ниток. – «А сколько стоит кошечка, и собачка, и клубок ниток?» – «Сто рублей». – Вынимает Ванюшка сто рублей, подает деньги. Приходит домой – собачка, кошечка с ним, клубок в кармане. Отец видит его, что он идет домой. – «Дурак-от купил, наверно, кошку и собаку!.. На что ты это купил, глупый?» – «Да нужно!».

Ванюшка переночевал; отправился на другой день, с кошкой и с собакой, путешествовать. Выходит из своего села. А его карман как раз пробился у пинжака. Клубок выпал. Собака схватила клубок и бежит за ним. Подтащила хозяину клубок, выпустила из роту; клубок покатился.

Ванюшка и думает: «Что такое? На гору катится?! Стой, брат! Пойду я теперь за клубком!».

Клубок сворачивает в лес. Ванюшка за ним. Дальше и дальше продолжает. Шел он и лесом, шел и горами; попало ему сильное болото. Проходит и болото; попадает ему большая река. – «Ну, сухари у меня есть! Напьюсь и покупаюсь, да опять дальше отправляюсь!».

Как раз приходит в зеленые луга. И видит: накладены кирпичи стопами. Подошел к кирпичам. – «Кто же их работал? Никого здесь нету!» – Походил, походил: нет ли где жилища? – Жилища никакого нет. Берет Ванюшка кирпич, ударил его о камень: кирпич разлетелся. – «Ах ба! Неужели все такие кирпичи? Ведь в них золото (внутре)!» – Подошел к другой куче; разломил два-три кирпича, в них внутре золото. Он и думать: «Ох, я теперь разбогател! Да на чем я их потащу?».

Вдруг видит: бежит пароход; к пароходу привязана баржа, а баржа совершенно пустая, а на пароходе сидит один старичок. Подъезжает старик к берегу, к кирпичу, остановляет свой пароход. Выходит старик на берег. – «Здравствуй, молодой человек!» – «Милости просим, почтенный старичок!» – Старик Ванюшку спрашивает: «Что вы здесь делаете?» – «Да вот нашел я кирпич – правду я тебе скажу: – и в кирпичах внутре золото. И мне бы его нужно увезти, этот кирпич, в протчие королевства: там как (раз) в это время ярманка». – Старик ему говорит: «Давай таскать будем, грузить!» – Начали таскать кирпич. Нагрузили баржу полну.

Вот они едут неделю и две. Приезжают в королевство, в котором ярманка открыта. А Ванюшкин-то брат (он вперед его приехал; он привез три баржи товару): «А ты, дурак, с чем?» – «А я с кирпичами». – «Будто нет здесь кирпичей?» – «Есть, да не такие!» – «А какие?» – «У меня с краю золотые». – Рассмеялся тут весь народ, разевают на Ванюшку рот.

А ярманка всё еще не открыта, и торговля вся прикрыта.

А у этого короля померла недавно дочь. Хоронить ее нужно в полночь. Она была положена не в большой часовне на большом, трехаршинном столе. Эта дочь за каждую ночь съедала по человеку. Король собирает всех купцов: «Дозволяю я вам здесь торговать, только нужно каждому у дочери в часовне ночевать, всем поочередно». – А им, пожалуй, и не торговать: хотели бы уехать, да нельзя!

Как раз по списку досталось Ванюшкиному брату ночевать. Брат себе и размышляет: «Найму я Ваню-дурака, не больше – за три пятака!» – Вечер раз приходит, требует черёд. Он приходит к Ване на пароход (брат-от). – «Наймись, Ваня, ночевать!» – «А я дедушку спрошу (кто товар на пароходе привез)». – «Наймись, Ваня!» – «А сколько с него взять?» – «А баржу шелку». – Тот согласен отдавать.

Старик Ваню провожает в часовню ночевать. – «Зайди, Ваня, в церковь, купи рублевую свечу; и вот тебе книжечка. Когда запустят тебя солдаты ночевать в часовню, где лежит девица (ты читай эту книжечку!)» – Он сейчас свечку купил рублевую; заходит ночевать. Начинает книжку читать, встает ближе к гробу.

Как раз только 12 часов – сбрасывается крышка гроба, разевает рот широкий девица: «Я, Ваня, тебя съем!» – Он сунул в это время ей свечку в рот. Она сколько-то бы ни билась, а потом сразу усыпилась. Он спокойно ночевал.

Обратился он назад. Он пришел на пароход. Спросил его тут дед: «Ну, как, Ваня, ночевал?» – «В добром здоровье». – Получает баржу он шелку; а брат его поехал домой.

А другая ночь достается Ивану (опять ему же) за свой черёд ночевать (за себя). Иван спрашивает дедушку: «Ну, как, дедушка, я теперь пойду? Очень страшно ночевать!» – «Вот тебе на два чугунных шара: один шар пять фунтов, а другой – десять. Когда она разинет рот, пятифунтовый шар бросай ей прямо в рот. Когда она его проглотит, бросай десятифунтовый шар, только скоро! Десятифунтовый шар ей не проглотить. А дико время, ночь, пройдет, бери ее за руку, сади ее в стул!».

Пришел Ваня ночевать. Стало время ближе к полночи, Ваня шибко горевать: «Знать-то, она меня сёдни съест!» – Вдруг тут сбрасывается крышка, и разевает она рот: «Съем я здесь весь народ!» – Он бросает пятифунтовый шар, и проглотила она его. Начинает она вставать. Он бросает ей другой... Он берет ее за руку, ставит на ноги с собой. Она глядит и говорит: «Вот ты вечно мой жених!» – Посадил он ее в стул.

Тут светленько и стаёт. А и стража увидала: «Ба, тут девица-то стоит!» – Живо доложили королю, что «жива твоя, король, дочь; а поднял Иван в полночь». – Король приезжает на карете и требует Ивана во дворец. – «Позвольте Вам, король, я схожу только на баржу, велит ли мне дедушка мой идти во дворец или нет?».

Садят Ванюшку в карету и привезли его на баржу. – «Как, Ванюшка, ночевал?» – «Я из гробу ее поднял». – Удивилась вся толпа. Вот и Ванюшке хвала. – «Вот я, дедушка, тебе и расскажу: я поднял ее из гробу, она говорит, что «ты вечно мой жених». Так что же, дедушка, велишь ты мне ее взять или нет?» – «Возьми, Ванюшка; Бог благословит!» – «Там меня ведь дожидают». – «Ну айда с Богом к венцу!».

Посадили Ванюшку в карету и привозят к королю в дом. Собрались живо к венцу, обвенчали, и пошла тут пирушка – только дым столбом идет.

На третий день Иван надевает синий кафтан, королевские подарки. – «Пойдем, жена, со мной к дедушке на пароход!» – Они приходят тут на пристань, где баржи его стоят. – «Вот, дедушка, я женился!» – «А приданое у тебя где?» – «А сейчас приставят нам!» – По приказанию короля нагружают приданое на три корабля. – «Вот так мы теперь живем!» – Распростились с королем и поехали домой.

Вот они едут и день, едут два; проезжают и неделю; а за неделей скоро год. Они стали враз на якорь, дед на Ваню говорит: «Вот что, Ваня! Надо жёнушку твою делить!» – «Как? Пошто, дедушка?» – «Мы с тобой вместе наживали ведь ее!» – «А как будем, дедушка, делить?» – «Веди ее на палубу, свяжи ей руки и ноги!» – Ивану было очень жалко. Связал руки и ноги. – «И бери в руки топор!» – Взял Иван топор. – Руби ее по брюху: эта половина мне, эта – тебе!» – Ивану сделалось очень жалко, а она плачет и рыдает: «Не рубите, лучше утопите!» – А дедушка говорит: «Исполни приказание!» – Иван замахнулся топором, пересёк ей по брюху. Побежала у ней кровь. – «Руби еще два раза!» – Перерубил он ее напополам; повалился из брюха страм: и змеята, и чертята, и маленькие бесенята. – «Умерла моя жена!».

Дедушка и говорит: «Тащи, Иван, воды!» – Он притащил ведро воды, омыл всю ей кровь. – «Сложь ей рубленое вместе! Тащи свежей воды!» – Притащил Иван воды. – «Лей на брюхо!» – Вдруг она сделалась живая, встала на ноги. – «Теперь, Иван, возьми! Твоя она и будет!».

Они поехали домой. Пристигает темна ночь, сильна буря шибко дует. А старик, он говорит: «На якорь мы не станем, а лучше к пристани пристанем!» – Бросили канат и причалились к сосне. А Ваня видит враз во сне, будто дедушки у него нету; только двое мы с женой. Враз он слышит руку на себе; пробудился он, глядит: солнце ярко тут блестит, и пора нам вставать. Он глядит своего деда, а его нету тут с ним. – «Куды скрылся наш дед? Ты, жена, не знаешь?» – «Не видала ничего!» – «Ну, отправимся домой!».

Вот поехали домой и приезжают они домой. Продали товар, выгрузили приданое все. Брат Иванов встречает и в гости приглашает. Они в гости к нему приходят, начинают распивать. Жена Иванова с Ивановым братом начинает танцевать; она враз в его влюбилась и позабыла свою смерть.

Брат Иванов говорит, тихонько губами шевелит: «Уедем мы со мной за границу дальше жить!» – Вдруг скрутились и зашевелились: «Поедем за границу!.. Как Ивана мы оставим?» – «Да мы возьмем его с собой!» – Взяли его с собой и поехали на пароходе.

Ехали неделю, продолжали больше году и спустили Ваню в воду. Они проехали полгода, поднялась сильная буря. Она так и говорит: «Надо к берегу пристать, да на лугах цветов поискать!» – Враз пристали к берегу, пошли гулять по лугам. Вдруг является старичок, который был раньше с Иваном. – «Здравствуй, умница моя! А где надёжа-то твоя?» – «А поднялась сильная погода и сбросила его в воду».

Медведко, или постоялый медведь

Рассказал Е. С. Саврулин.

В дальних Сибирских краях, в темных лесах дремучих (было в старину это) селения были очень редко. В одном месте станция была 80 верст. Было трудно проезжать ямщикам эту станцию.

Один старичок со старушкой задумали выстроить дом на середине в восьмидесяти верстах. Старик изобрал удобное место, начал строить дом на речке. Только успел поставить небольшую избу, ямщики приезжают. – «Пусти, брат, дедушка, нас покормить». – «Да ведь у нас еще, брат, и припасов-то никаких нету: только начинаем строить!».

Начинает жить. Год от году начинает богатеть. Семейство у него было только – старик да старуха; им уже было лет 60 от роду. И разбогател он сильно от постоялова.

Зазнали об этом разбойники, шайка; задумали ограбить старика. – «Как приловчимся к старику? У него постоянно народ!» «Да нужно так сделать нам: купить обмундированье станового пристава, всей полной стражи генерала-губернатора, подобрать такую шайку человек 12; объяснить старику: изобрать ловкое время к ночи».

Вдруг пых становой пристав в квартеру старика. Ямщиков было полно. Заезжает на двор на тройке, заходит и в избу. «Здравствуйте, старики!» – «Милости просим, Ваше Благородие». – «А кто хозяин дому?» – «А я, батюшка!» – «Вы грамотные?» – «Никак нет!» – «Дак вот вам я привез бланку, дайте прочитать ямщикам!» – «Да потрудитесь сами, Ваше Благородие! Вы ведь люди-то благородны и не обманете!» – «Да, да, дедушка! Я назначаю вам число – через трои сутки – очистить комнаты, чтобы не было никого. Проезжает губернатор, и была бы ему квартера!» – «Батюшка, ведь мы и готовить-то не умеем!» – «А ничего ему не нужно – один самовар!».

Уезжает пристав. Старик делать обиход. На третьи сутки утром пригоняет становой: «В 9 часов вечера губернатор, знать, приедет!» – Старик со старухой проводили пристава. Старуха веником в избе, а старик с метлой на дворе метут и убирают; а ямщики просятся у окна. – «Батюшка, нельзя: только-только вот гляди, губернатор раз и пых. В двух верстах тут вот речка, поезжайте на нее! Дам вам хлеба, дам и вари, и ночуйте вы там!».

После этого враз скоро идет медведчик с медведем. Видит, что ворота полы; он подходит ко двору: «Пустите ночевать!» – А хозяин говорит: «Нельзя, брат, пустить никого!» – «А почему нельзя?» – «Да потому что губернатор приедет; ишь везде у меня чистота!» – «А мне с медведем комната не нужна, и в конюшне можно ночевать; только на поле нельзя!» – Старик подумал. – «Старуха! Он говорит, что в конюшне можно ночевать!» – Старик говорит: «Заходи!».

Медведчик медведя ведет, а медведь в вороты нейдет; он подергал его за цепь, а медведь дурным голосом ревет, а на двор нейдет. – «Вот что, хозяин! У тебя что-нибудь случится сёдни!» – «А что, батюшка?» – «Медведь причину знает. Тащи хлеба кусок, хлеба и соли, поклонись медведю в ноги!» – Принес старик кусок хлеба и соли, кувыркнулся, – медведь пошел, с ревом он на двор. Завел медведя в конюшню, напоил и накормил. Медведь – трахнулся он спать. А медведчик сам лег в ясли; медведчик – сильно он уснул, от усталости своей.

Вдруг что слышит: на дворе шум. И пригнал тут губернатор. Старик ходит с фонарем: на дворе встречает он гостей, а старуха с сальной свечкой встречает на крыльце. Враз заходит вся и свита; полна комната набита. – «Дай-ка, бабка, самовар!» – Подала старуха самовар. Вынимают большую бутыль и с горелкою вина. – «Пейте, братцы, веселее, да живите посмелее!» – губернатор говорит.

Выпили по стакану, – речь пошла тут грубо. – «А где, старик, у тебя деньги?» – «Какие, батюшка, деньги? Все в расходе!» Один из стражников, усастый, вынимает большой нож: «Вот, старик, тебе! деньги, сказывай, где?» – Старик с этого испугу отвязывал с пояска ключ с себя, отворяет им сундук. – «Вот, батюшки, деньги все!» – Сот пяток они достали. – «А еще, старуха, есть?» – «Нету, батюшки!» – «Врешь, старая чертовка!».

Старухе в это время пала мысля про медведчика: «У нас ведь медведчик на дворе еще! и побегу я поскорее!..» «Есть, батюшка, в мешке еще!» – «А где они?» – «А сейчас пойду принесу». – «Ну-ка иди, тащи!» – Старуха выскочила: «Батюшка медведчик, ведь у нас беда! Ведь старика-то навряд ли уж не зарезали!» – «Постой, старуха, не ходи! Маленько погоди, и пойдем вместе со мной!..» «Ну-ка, Михаил о Иваныч, вставай! Пойдем, брат, с нами! Я тебя хлебом накормлю и вином-то напою: пособи нам со старухой!».

Медведь круто он поднялся, а медведчик за цепь скоро взялся. – «Ты, хозяюшка, вперед, а я иду за тобой!» – Медведчик медведя ведет, цепь у него и брякает – как будто медны деньги в мешке. Отворяет старуха дверь. Разбойники пых ко двери. – «Что, старуха? Несешь?» – Медведь живо в избу забегает и начинает разбойников ловить; как которого схватит в лапу, повалит на пол; шестерых убил до смерти, а шестерых забрал под себя; они из-под него хочут вылезать, а он лапой их бьет.

Старик пал на пару лошадей и погнал на речку к ямщикам. – «Вот, батюшки, грабеж!» – Ямщики сели к нему в карету, пригоняют к нему в дом. Нужно следство навести. Пригоняет становой, делает допрос. И старик со старухой – напились они вина и сделались совершенно без ума.

Рассказы о мертвецах

Записано в Воронежской губ. и доставлено Афанасьеву Н. И. Второвым.

1.

В одном селе была девка – лежа́ка, лентяйка, не любила работать, абы как погуторить да побалакать! И вздумала она собрать к себе девок на попрядухи. А в деревнях вестимо уж лежа́ки собирают на попрядухи, а лакомогузки^[50] ходят. Вот она собрала на ночь попрядух; они ей прядут, а она их кормит, потчует. То, сё, и разговорились: кто из них смелее? Лежа́ка говорит:

– Я ничего не боюсь!

– Ну, ежели не боишься, – говорят попрядухи, – дак поди мимо погосту^[51] к церкви, сними с дверей образ да принеси.

– Хорошо, принесу; только каждая напряди мне по початку^[52].

А это чувство-то в ней есть, чтоб ей ничего самой не делать, а чтоб другие за неё делали. Вот она пошла, сняла образ и принесла. Ну, те видят – точно образ от церкви. Надо теперь несть образ назад, а время уж к полночи. Кому несть? Лежа́ка говорит:

– Вы, девки, прядите; я сама отнесу, я ничего не боюсь!

‎Пошла, поставила образ на место. Только идёт назад мимо погосту и видит: мертвец в белом саване сидит на могиле. Ночь-то месячная, всё видно. Она подходит к мертвецу, стащила с него саван; мертвец ничего не говорит, молчит – знать, время не пришло ещё ему говорить-то. Вот она взяла саван, приходит домой.

– Ну, – говорит, – образ отнесла, поставила на место, да вот ещё с мертвеца саван стащила!

Девки – которые спужались, которые не верят, смеются. Только поужинали, легли спать, вдруг мертвец стучится в окна и говорит:

– Отдай мой саван! Отдай мой саван!

Девки перепугались – ни живы ни мёртвы; а лежа́ка берёт саван, идёт к окну, отворила:

– На, – говорит, – возьми!

– Нет, – отвечает мертвец, – неси туда, где взяла!

Только вдруг петухи запели – и мертвец исчез.

‎На другую ночь уж попрядухи все по домам разошлись; в тот же самый час опять мертвец приходит, стучится в окно:

– Отдай мой саван!

Вот отец и мать лежа́ки отворяют окно, отдают ему саван.

– Нет, – говорит, – пущай она отнесёт туда, где взяла!

Ну, как идти с мертвецом на погост? Страшно! Только петухи пропели – исчез мертвец. На другой день отец и мать послали за священником; рассказали ему так и так и просят пособить их горю:

– Нельзя ли, – говорят, – обедню отслужить?

Священник подумал:

– Ну, пожалуй! Велите ей завтра к обедне выходить.

Назавтра пошла лежа́ка к обедне; началась служба, народу много нашло! Только как стали херувимскую петь, вдруг откуда поднялся страшный вихрь, ажно все ниц попадали! Ухватил её, да о́земь. Девки не стало, только одна коса от неё осталась.

2.

Записано в Моршанском уезде Тамбовской губ. Алексеем Добровольским.

Ехал ночью мужик с горшками; ехал-ехал, лошадь у него устала и остановилась как раз против кладбища. Мужик выпряг лошадь, пустил на траву, а сам прилёг на одной могиле; только что-то не спится ему. Лежал-лежал, вдруг начала под ним могила растворяться; он почуял это и вскочил на ноги. Вот могила растворилась, и оттуда вышел мертвец с гробовою крышкою, в белом саване; вышел и побежал к церкви, положил в дверях крышку, а сам в село. Мужик был человек смелый; взял гробовую крышку и стал возле своей телеги, дожидается – что будет?

‎Немного погодя пришёл мертвец, хвать – а крышки-то нету; стал по следу добираться, добрался до мужика и говорит:

– Отдай мою крышку, не то в клочья разорву!

– А топор-то на что? – отвечает мужик. – Я сам тебя искрошу на мелкие части!

– Отдай, добрый человек! – просит его мертвец.

– Тогда отдам, когда скажешь: где был и что делал?

– А был я в селе; уморил там двух молодых парней.

– Ну, скажи теперь: как их оживить можно?

Мертвец поневоле сказывает:

– Отрежь от моего савана левую полу и возьми с собой; как придёшь в тот дом, где парни уморены, насыпь в горшочек горячих угольев и положи туда клочок от савана, да дверь затвори; от того дыму они сейчас отживут.

Мужик отрезал левую полу от савана и отдал гробовую крышку. Мертвец подошёл к могиле – могила растворилась; стал в неё опускаться – вдруг петухи закричали, и он не успел закрыться как надо: один конец крышки снаружи остался.

‎Мужик всё это видел, всё приметил. Стало рассветать; он запряг лошадь и поехал в село. Слышит в одном доме плач, крики; входит туда – лежат два парня мёртвые.

– Не плачьте! Я смогу их оживить.

– Оживи, родимый; половину нашего добра тебе отдадим, – говорят родичи.

Мужик сделал всё так, как научил его мертвец, и парни ожили. Родные обрадовались, а мужика тотчас схватили, скрутили верёвками:

– Нет, дока! Мы тебя начальству представим; коли оживить сумел, стало быть ты и уморил-то!

– Что вы, православные! Бога побойтесь! – завопил мужик и рассказал всё, что с ним ночью было.

Вот дали знать по селу, собрался народ и повалил на кладбище, отыскали могилу, из которой мертвец выходил, разрыли и вбили ему прямо в сердце осиновый кол, чтоб больше не вставал да людей не морил; а мужика знатно наградили и с честью домой отпустили.

3.

Записано в Моршанском уезде Тамбовской губ. Алексеем Добровольским.

Случилось одному ремесленнику поздним вечером ворочаться домой из чужой деревни, с весёлой приятельской пирушки. Навстречу ему старинный приятель – лет с десяток тому, как помер.

– Здоров!

– Здравстуй! – говорит гуляка, и позабыл, что знакомый его давным-давно приказал долго жить.

– Зайдём ко мне; хватим ещё по чарке, по другой.

– Пойдём; на радостях, что свиделись, можно выпить!

Пришли в избу, пьют-гуляют.

– Ну прощай! Пора домой идти!

– Постой, куда теперь идти! Переночуй со мной.

– Нет, брат, и не проси – нельзя; завтра дело есть, так надо пораньше быть дома.

– Ну, прощай! Да что тебе пешком идти? Лучше садись на мою лошадь, живо довезёт.

– Спасибо, давай!

Сел верхом и понёсся – что твой вихрь летит! Вдруг петух запел!.. Страшно: кругом могилы, а под ездоком надгробный камень!

4.

Записано, как указал Афанасьев, в одной из западных губерний

Отпустили одного солдата в побывку на родину; вот он шёл, шёл, долго ли, коротко ли, и стал к своему селу приближаться. Недалеко от села жил мельник на мельнице; в былое время солдат водил с ним большое знакомство; отчего не зайти к приятелю? Зашёл; мельник встретил его ласково, сейчас винца принёс, стали распивать да про своё житьё-бытьё толковать. Дело было к вечеру, а как погостил солдат у мельника – так и вовсе смерклось. Собирается солдат идти на село; а хозяин говорит:

– Служивый, ночуй у меня; теперь уж поздно, да, пожалуй, и беды не уйдёшь!

– Что так?

– Бог наказал! Помер у нас страшный колдун; по ночам встаёт из могилы, бродит по селу и то творит, что на самых смелых страх нагнал! Как бы он и тебя не потревожил!

– Ничего! Солдат – казённый человек, а казённое ни в воде не тонет, ни в огне не горит; пойду, больно хочется с родными поскорей увидаться.

‎Отправился; дорога шла мимо кладбища. Видит – на одной могиле огонёк светит. «Что такое? Дай посмотрю». Подходит, а возле огня колдун сидит да сапоги тачает.

– Здорово, брат! – крикнул ему служивый.

Колдун взглянул и спрашивает:

– Ты сюда зачем?

– Да захотелось посмотреть, что ты делаешь.

Колдун бросил свою работу и зовёт солдата на свадьбу:

– Пойдём, брат, погуляем – в селе нонче свадьба!

– Пойдём!

Пришли на свадьбу, начали их поить, угощать всячески. Колдун пил-пил, гулял-гулял и осердился; прогнал из избы всех гостей и семейных, усыпил повенчанных, вынул два пузырька и шильце, ранил шильцем руки жениха и невесты и на́брал их крови. Сделал это и говорит солдату:

– Теперь пойдём отсюда.

Вот и пошли. На дороге солдат спрашивает:

– Скажи, для чего набрал ты в пузырьки крови?

– Для того, чтоб жених с невестою померли; завтра никто их не добудится! Только один я знаю, как их оживить.

– А как?

– Надо разрезать у жениха и невесты пяты и в те раны влить опять кровь – каждому свою: в правом кармане спрятана у меня кровь жениха, а в левом невестина.

‎Солдат выслушал, слова не проронил; а колдун всё хвалится:

– Я, – говорит, – что захочу, то и сделаю!

– Будто с тобой и сладить нельзя?

– Как нельзя? Вот если б кто набрал костёр осиновых дров во сто возов да сжёг меня на этом костре, так, может, и сладил бы со мною! Только жечь меня надо умеючи; в то время полезут из моей утробы змеи, черви и разные гады, полетят галки, сороки и воро́ны; их надо ловить да в костёр бросать: если хоть один червяк уйдёт, тогда ничто не поможет! В том червяке я ускользну!

Солдат выслушал и запомнил. Говорили, говорили, и дошли, наконец, до могилы.

– Ну, брат, – сказал колдун, – теперь я тебя разорву; а то ты всё расскажешь.

– Что ты, образумься! Как меня рвать? Я богу и государю служу.

Колдун заскрипел зубами, завыл и бросился на солдата, а тот выхватил саблю и стал наотмашь бить. Дрались-дрались, солдат почти из сил выбился; эх, думает, ни за грош пропал! Вдруг запели петухи – колдун упал бездыханен. Солдат вынул из его карманов пузырьки с кровью и пошёл к своим родичам.

‎Приходит, поздоровался; родные спрашивают:

– Не видал ли ты, служивый, какой тревоги?

– Нет, не видал.

– То-то! А у нас на селе горе: колдун ходить повадился.

Поговорили и легли спать; наутро проснулся солдат и начал спрашивать:

– Говорят, у вас свадьба где-то справляется?

Родные в ответ:

– Была свадьба у одного богатого мужика, только и жених и невеста нынешней ночью померли, а отчего – неизвестно.

– А где живёт этот мужик?

Указали ему дом; он, не говоря ни слова, пошёл туда; приходит и застаёт всё семейство в слезах.

– О чём горюете?

– Так и так, служивый!

– Я могу оживить ваших молодых; что дадите?

– Да хоть половину именья бери!

Солдат сделал так, как научил его колдун, и оживил молодых; вместо плача начались радость, веселье; солдата и угостили и наградили. Он налево кругом и марш к старосте; наказал ему собрать крестьян и приготовить сто возов осиновых дров.

‎Вот привезли дрова на кладбище, свалили в кучу, вытащили колдуна из могилы, положили на костёр и зажгли; а кругом народ обступил – все с мётлами, лопатами, кочергами. Костёр облился пламенем, начал и колдун гореть; утроба его лопнула, и полезли оттуда змеи, черви и разные гады, и полетели оттуда воро́ны, сороки и галки; мужики бьют их да в огонь бросают, ни одному червяку не дали ускользнуть. Так колдун и сгорел! Солдат тотчас со́брал его пепел и развеял по ветру. С того времени стала на селе тишина; крестьяне отблагодарили солдата всем миром; он побыл на родине, нагулялся досыта и воротился на царскую службу с денежками. Отслужил свой срок, вышел в отставку и стал жить-поживать, добра наживать, худа избывать.

5.

Жил-был солдат; вышел в отставку и пошёл домой. Приходит в свою деревню – вся пуста, не видать нигде народу. Что такое значит? Зашёл в свою прежнюю избу, снял ранец, разделся; стал на лавку садиться, глянул, а на столе стоит штоф вина, и всяких закусок вволю наготовлено. «Ну, – думает, – хоть голоден не буду: есть что закусить и выпить». Вдруг лезет в избу его старый дед, который лет с десять как помер; был он сильный колдун, весь народ из деревни повыгнал, а такого хитреца, чтобы с ним сладил, ещё не бывало! Увидал он гостя и закричал:

– Ба! Здравствуй, внучек!

– Здорово, дедушка!

– Давно я тебя не видал!

– И то давно!

Сел колдун и давай закуски уписывать да вином запивать; всё один приел.

– Где ж мои братья? – спрашивает солдат.

– В иной деревне живут; я отсюдова всех выгнал. Только и ходят сюда что днём; придут, поставят мне ужин да штоф вина, и назад!

‎Позакусил колдун, повыпил, и говорит:

– Поедем-ка в соседнее село; там нынче свадьба у богатого мужика. Как приедем, я в избу пойду, а ты стой на улице и что стану тебе в окно подавать – всё примай да в повозку клади.

– Ладно, дедушка!

Вышли на двор, у крыльца стоит тройка вороных – так и рвут, копытами землю роют! Сели в повозку и мигом в село прискакали. Колдун вошёл в избу, а солдат остался на улице, смотрит: что будет? Дед взял со стола скатерть и всё, что на столе было накладено-наставлено, завернул в узел и подаёт в окно; солдат принял и положил в повозку. Потом подошёл колдун к жениху, засучил свой рукав и засунул ему руку в рот по самое плечо – жених тотчас помер; сделал то же и с невестою – и та померла. Тут все заголосили, заплакали; отчего беда приключилась? Никто не ведает: колдун и вошёл и ушёл никому невидим.

‎Сел он с солдатом в повозку и поскакал назад. Кони быстро несут!

– Что, дедушка, – спрашивает солдат, – долго ты будешь по белу свету ходить?

– Долго, внучек, пока сам захочу.

– Неужто на тебя и силы нет?

– Сила-то есть, да никто про неё не ведает.

– Скажи мне, дедушка!

– Нет, внучек! Много знать хочешь.

– Пожалуйста, скажи!

– Ну, так и быть: вот в этаком-то месте стоит сухая груша; коли соберутся семеро да выдернут её с корнем – под ней провал окажется; после надо вырыть мой гроб да бросить в тот провал и посадить опять грушу; ну, внучек, тогда полно мне ходить!

– А нельзя ли вылечить нонешних молодых, чтоб они ожили?

– Эх, внучек! Много будешь знать, скоро состареешься.

– Однако скажи!

– Ну, так и быть! У богатого мужика отелилась сегодня корова и принесла красного бычка; коли того бычка зарезать, да вынуть сердце, да из того сердца взять крови, да тою кровью помазать молодых – они в ту ж минуту оживут и будут здравы и невредимы.

‎Кони подлетели к крыльцу и стали как вкопанные; колдун взял узел и понёс в избу. Развязал и начал жрать всё, что попало: сперва ел кушанья, а там принялся глотать ложки, ножи, бутыли и самую скатерть. Живо всё обработал и кричит во всю глотку:

– Есть хочу! Голоден!.. Ну, внучек, теперь за тебя примусь!

– Что ты, дедушка, какая солдат еда! Только одни кости.

– Ничего, годишься!

– Дай хоть в последний раз на белый свет взглянуть!

– Ну, взгляни, только поскорее!

Вышел солдат на двор, нашёл осиновое полено, взял и стоит; а дед кричит:

– Что ж ты копаешься? Иди, мне некогда ждать.

– Нет, дедушка, я в избу не пойду; если хочешь, ешь меня на дворе – нечего избы марать!

‎Колдун рассердился, бежит к нему на двор; только хотел было схватить, а солдат не дал маху – как урежет его наотмашь осиновым поленом! Колдун и с ног долой!

– Ну, внучек, ударь ещё раз.

– Будет с тебя и этого!

Тут запел петух – старик окостенел и замолчал; а солдат схватил ранец и пошёл в соседнюю деревню, где его братья жили. На другой день он созвал весь мир, выбрал шесть человек, сам седьмой пошёл; взяли колдуна и бросили в провал – там, где сухая груша стояла. После того солдат вылечил молодых, взял за то большую награду и зажил себе богато и счастливо.

6.

Отпросился солдат в отпуск – родину навестить, родителей повидать, и пошёл в дорогу. День шёл, другой шёл, на третий забрёл в дремучий лес. Где тут ночевать? Увидал – на опушке две избы стоят, зашёл в крайнюю и застал дома одну старуху.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, служивенькой!

– Пусти меня ночь переспать.

– Ступай, только тебе здесь беспокойно будет.

– Что? Али тесно у вас? Это, бабушка, ничего; солдату немного места надо: где-нибудь в уголок прилягу, только бы не на дворе!

– Не то, служивенькой! На грех пришел ты...

– На какой грех?

– А вот на какой: в соседней избе помер недавно старик – большой колдун; и таперича каждую ночь рыщет он по чужим домам да людей ест.

– Э, бабушка, бог не выдаст, свинья не съест.

‎Солдат разделся, поужинал и полез на полати; лёг отдыхать, а возле себя тесак положил. Ровно в двенадцать часов попадали все запоры и растворились все двери; входит в избу покойник в белом саване и бросился на старуху.

– Ты, проклятый, зачем сюда? – закричал на него солдат.

Колдун оставил старуху, вскочил на полати^[53] и давай с солдатом возиться. Тот его тесаком, рубил-рубил, все пальцы на руках поотбивал, а всё не может поправиться. Крепко они сцепились, и оба с полатей на пол грохнулись: колдун под низ, а солдат наверх попал; схватил солдат его за́ бороду и до тех пор угощал тесаком, пока петухи не запели. В ту самую минуту колдун омертвел: лежит, не тронется, словно деревянная колода.

‎Солдат вытащил его на двор и бросил в колодезь – головой вниз, ногами кверху. Глядь: на ногах у колдуна славные новые сапоги, гвоздями убиты, дёгтем смазаны! «Эх, жаль, так задаром пропадут, – думает солдат, – дай-ка я сниму их!» Снял с мёртвого сапоги и воротился в избу.

– Ах, батюшка служивенькой, – говорит старуха, – зачем ты с него сапоги-то снял?

– Дак неужли ж на нём оставить? Ты смотри: какие сапоги-то! Кому не надо – рубль серебра даст; а я ведь человек походный, мне они очень пригодятся!

‎На другой день простился солдат с хозяйкою и пошёл дальше; только с того самого дня – куда он ни зайдёт на ночлег, ровно в двенадцать часов ночи является под окно колдун и требует своих сапог. «Я, – грозит, – от тебя нигде не отстану: всю дорогу с тобой пройду, на родине не дам отдыху, на службе замучу!» Не выдержал солдат:

– Да что тебе, проклятый, надобно?

– Подай мои сапоги!

Солдат бросил в окно сапоги:

– На, отвяжись от меня, нечистая сила!

Колдун подхватил свои сапоги, свистнул и с глаз пропал.

7.

Пошёл мужик на охоту и любимую собаку с собой взял. Ходил-ходил по лесам, по болотам, ничего не вы́ходил; пристигла его тёмная ночь, в неуказные часы идёт мимо кладбища и видит: стоит на распутии мертвец в белом саване. Оробел мужик: куда идти – вперёд, или назад повернуть? «Эх, что ни будет, пойду вперёд!» Идёт, а собака за ним следом бежит. Заприметил его мертвец и понёсся навстречу – до земли ногами на пол-аршина не хватает, только саван раздувается. Поравнялся с охотником, бросился на него, а собака ухватила того мертвеца за голые и́кры и начала с ним бороться. Видит мужик, что собака с мертвецом схватилась; обрадовался, что его дело право, и побежал во всю прыть домой!

‎Собака до тех пор дралась, пока петухи запели и мертвец недвижим упал; после того пустилась за хозяином, нагнала у самого дома и бросилась рвать-кусать его; так обозлилась, так пристала, что еле домашние отбили.

– Что такое с собакой подеялось? – спрашивает мать-старуха. – Отчего так возненавидела хозяина?

Мужик рассказал всё, что было.

– Нехорошо, сынок, – говорит старуха, – собака за то осерчала, что ты не́ дал ей помочи; она с покойником дралась, а ты её одноё покинул да себя спасал! Теперь она долго будет на тебя зло мыслить.

Наутро вся семья по двору ходит – собака ничего, а только хозяин покажется – так и зарычит. Приковали её на цепь; целый год на цепи продержали, а всё она не забыла хозяйской обиды; сорвалась как-то и прямо на охотника, давай душить его... Тут её и убили.

8.

В стародавние годы жили-были в одной деревне два молодых парня; жили они дружно, вместе по беседам ходили, друг друга за родного брата почитали. Сделали они между собой такой уговор: кто из них станет вперёд жениться, тому звать своего товарища на свадьбу; жив ли он будет, помрёт ли – всё равно. Через год после того заболел один молодец и помер; а спустя несколько месяцев задумал его товарищ жениться. Собрался со всем сродством своим и поехал за невестою. Случилось им ехать мимо кладбища; вспомнил жених своего приятеля, вспомнил старый уговор и велел остановить лошадей.

– Я, – говорит, – пойду к своему товарищу на могилу, попрошу его к себе на свадьбу погулять; он был мне верный друг!

‎Пошёл на могилу и стал звать:

– Любезный товарищ! Прошу тебя на свадьбу ко мне.

Вдруг могила растворилась, покойник встал и вымолвил:

– Спасибо тебе, брат, что исполнил своё обещание! На радостях взойди ко мне; выпьем с тобой по стакану сладкого вина.

– Зашёл бы, да поезд стоит, народ дожидается.

Покойник отвечает:

– Эх, брат, стакан ведь недолго выпить.

Жених спустился в могилу; покойник налил ему чашу вина, он выпил – и прошло целое сто лет. «Пей, милый, ещё чашу!» Выпил другую – прошло двести лет. «Ну, дружище, выпей и третью да ступай с богом, играй свою свадьбу!» Выпил третью чашу – прошло триста лет.

‎Покойник простился с своим товарищем; гроб закрылся, могила заровнялась. Жених смотрит: где было кладбище, там стала пустошь; нет ни дороги, ни сродников, ни лошадей, везде поросла крапива да высокая трава. Побежал в деревню – и деревня уж не та; дома иные, люди все незнакомые. Пошел к священнику – и священник не тот; рассказал ему, как и что было. Священник начал по книгам справляться и нашёл, что триста лет тому назад был такой случай: в день свадьбы отправился жених на кладбище и пропал, а невеста его вышла потом замуж за другого.

9.

Жил-был мужик да баба, у них было два сына. Пришла солдатчина, забрили старшему сыну лоб и угнали далеко-далеко; а другой брат охотой нанялся и пошёл в солдаты. «Кто нас кормить станет?» – говорит старуха, озлобилась на меньшего сына и прокляла его навеки. И случилось так, что оба брата попали в один полк; жили они согласно, хорошо.

‎Вот меньшой прослужил год, другой, заболел и помер. Схоронили его, как следует. Ночью приходит мёртвый брат к живому и говорит:

– Братец, проснись!

Тот испугался.

– Не бойся! Я не даром. Помнишь, как нанялся я в охотники, в те поры меня мать прокляла, и теперь меня земля не примает. Так вот что, братец! Отпросись в отпуск да умоли матушку, чтоб простила меня; коли умолишь её, добром тебе заплачу: станешь жениться – вспомянешь меня!

Старший брат отпросился в отпуск и пошёл домой. Приходит в свою деревню; отец и мать радёхоньки, стали спрашивать:

– Не встречал ли где меньшого брата, не слыхал ли чего об нём?

– Ах, ведь он помер! Матушка, прости его.

Старуха заплакала и простила.

‎На другой день идёт солдат рынком; вдруг кличет его купец:

– Что, служба, не хочешь ли жениться?

– Невесты нету!

– Пойдём ко мне: у меня дочь есть.

– Пойдём.

У того купца дочь два раза замуж выходила, да всё беда случалась: положат с вечера молодых спать, а наутро муж помрёт; вишь, к ней змей летал. А солдат про то ничего не ведает; сосватался, обвенчали их и положили спать. Ночью пришёл умерший брат и стал у изголовья с мечом в руке. Ударило двенадцать часов, прилетает страшный змей. Мертвец бросился на него и срубил ему все девять голов; наутро пришли купец с купчихою, а зять жив; поставили за него в полк рекрута, и стал он жить с своею женою, брата поминать да добра наживать.

10.

Отпросился солдат в отпуск на родину – святым иконам помолиться, родителям поклониться. Идёт дорогою, а уж солнышко давно село, в поле темно. Надо идти мимо кладбища; вот слышит он – кто-то за ним гонится:

– Стой! – кричит. – Не уйдёшь!

Оглянулся, а то упокойник бежит, зубами скрипит; солдат пустился от него в сторону во всю свою прыть, увидал часовенку – и прямо в неё. В той часовенке нет никого, только лежит на столе другой упокойник, а перед ним свечи горят. Солдат забился в угол, сидит ни жив ни мёртв: что-то будет!

‎Вдруг прибегает и лезет в часовню тот, первый упокойник, что за солдатом гнал; а тот, что на столе лежал, встаёт и говорит ему:

– Ты зачем прибёг?

– Я солдата сюды пригнал, так хочу его съесть.

– Ну, брат, он ко мне прибёг; я его и съем!

– Нет, я!

– Нет, я!

И давай драться, только пыль летит; долго бы они дрались, да петухи закричали: тут оба упокойника упали на пол замертво, и солдат спокойно ушёл домой. «Слава тебе господи, спасся от колдунов!»

11.

В одном селе жили-были муж да жена; жили они весело, согласно, любовно: все соседи им завидовали, а добрые люди, глядючи на них, радовались. Вот хозяйка отяжелела, родила сына, да с тех родов и померла. Бедный мужик горевал да плакал, пуще всего о ребёнке убивался: как теперь выкормить, возрастить его без родной матери? Нанял какую-то старушку за ним ходить; всё лучше. Только что за притча? Днём ребёнок не ест, завсегда кричит, ничем его не утешишь; а наступит ночь – словно и нет его, тихо и мирно спит. «Отчего так? – думает старуха. – Дай-ка я ночь не посплю, авось разведаю». Вот в самую полночь слышит она: кто-то отворил потихоньку двери и подошёл к люльке; ребёнок затих, как будто грудь сосёт. На другую ночь и на третью опять то же.

‎Стала она говорить про то мужику; он собрал своих сродственников и стал совет держать. Вот и придумали: не поспать одну ночь да подсмотреть: кто это ходит да ребёнка кормит? С вечера улеглись все на полу, в головах у себя поставили зажжённую свечу и покрыли её глиняным горшком. В полночь отворилась в избу дверь, кто-то подошёл к люльке – и ребёнок затих. В это время один из сродственников вдруг открыл свечу – смотрят: покойная мать в том самом платье, в каком её схоронили, стоит на коленях, наклонясь к люльке, и кормит ребёнка мёртвой грудью. Только осветилась изба – она тотчас поднялась, печально взглянула на своего малютку и тихо ушла, не говоря никому не единого слова. Все, кто её видел, превратились в камень; а малютку нашли мёртвым.

12.

Раз ночью шёл мимо церкви школьный учитель и попался навстречу двенадцати разбойникам.

– Знаешь ли ты, – спросили разбойники, – где лежит та богатая пани, что с неделю назад померла в вашем местечке?

– Знаю; её похоронили в церковном склепе.

Разбойники пригрозили ему острым ножом и принудили идти с собою; пришли к церковному склепу, выломали из окна железную решётку и спустили туда на кушаках школьного учителя.

– Открой, – говорят ему, – гробницу, сними у пани семь золотых перстней с драгоценными камнями и подай сюда.

‎Учитель открыл гробовую крышку и стал снимать с рук покойницы золотые перстни; шесть легко снял, а седьмого не может: пани сжала палец и не даёт кольца. Сказал он про то разбойникам; они кинули ему нож и приказывают:

– Отруби-ка ей палец!

Учитель поднял нож и как только отрубил палец – в ту ж минуту покойница словно от сна пробудилась, закричала громким голосом:

– Сестрицы и братцы! Вставайте на помощь скорей; не знала я покоя при жизни, не дают мне его и по смерти!

На её голос растворились гробницы, и начали выходить мертвецы.

‎Разбойники услыхали шум и разбежались в разные стороны, а учитель с испугу бросился из подвала на лестницу, вбежал в церковь, спрятался на хоры и дверь за собой запер. Мертвецы – за ним, увидали, куда он спрятался, и принялись таскать свои гроба и становить один на другой, чтобы по ним взобраться на хоры. Учитель тем временем нашёл длинный шест и давай гроба сваливать: в такой работе провозился он до полуночи; а как ударило двенадцать часов – мертвецы разобрали свои гроба и ушли в склеп. Учитель еле жив остался! На другое утро нашли его в церкви разбитого, больного; пришёл священник, исповедал и приобщил его, и вслед за тем учитель помер.

Рассказ о мертвеце

Тамбовские губернские ведомости 1857, № 4. Побыличка о мертвеце.

Ехал мужик по́ полю мимо кладбища, а уж стемнело. Нагоняет его незнакомый в хорошем полушубке и в красной рубахе.

– Остановись! – говорит. – Возьми меня в попутчики.

– Изволь, садись!

Приезжают они в село, подходят к тому, к другому дому; хоть ворота и настежь, а незнакомый говорит: «Заперто!» Вишь, на тех-то воротах были кресты выжжены. Подходит к крайнему дому, ворота на запоре, и замок в полпуда висит; но креста нету – и ворота сами собой отворилися. Вошли в избу; там на лавке сидят двое: старик да молодой парень. Незнакомый взял ведро, поставил позади парня, ударил его по спине – и тотчас полилась из него алая кровь; нацедил полное ведро крови и выпил. То же самое сделал он и с стариком и говорит мужику:

– Уж светает, пойдём-ка теперь ко мне.

В один миг очутились они на кладбище. Упырь обхватил было мужика руками, да на его счастье петухи запели – и мертвец сгинул. Наутро смотрят: и молодой парень и старик – оба померли; тотчас разыскали могилу, разрыли – а упырь весь в крови лежит! Взяли осиновый кол, да и всадили в него.

Упырь

В некотором царстве, в некотором государстве был-жил старик со старухою; у них была дочь Маруся. В их деревне был обычай справлять праздник Андрея Первозванного: соберутся девки в одну избу, напекут пампушек и гуляют целую неделю, а то и больше. Вот дождались этого праздника, собрались девки, напекли-наварили, что́ надо; вечером пришли парубки с сопелкою, принесли вина, и началась пляска, гульба – дым коромыслом! Все девки хорошо пляшут, а Маруся лучше всех. Немного погодя входит в избу такой молодец – что на́ поди! Кровь с молоком! Одет богато, чисто.

– Здравствуйте, – говорит, – красные девицы!

– Здравствуй, добрый молодец!

– Гулянье вам!

– Милости просим гулять к нам!

Сейчас вынул он кошель полон золота, послал за вином, за орехами, пряниками – разом всё готово; начал угощать и девок и ребят, всех оделил. А пошёл плясать – любо-дорого посмотреть! Больше всех полюбилась ему Маруся; так к ней и пристаёт.

‎Наступило время по домам расходиться. Говорит этот молодец:

– Маруся! Поди, проводи меня.

Она вышла провожать его; он и говорит:

– Маруся, сердце! Хочешь ли, я тебя замуж возьму?

– Коли бы взял, я бы с радостью пошла. Да ты отколя?

– А вот из такого-то места, живу у купца за приказчика.

Тут они попрощались и пошли всякий своей дорогою. Воротилась Маруся домой, мать её спрашивает:

– Хорошо ли погуляла, дочка?

– Хорошо, матушка! Да ещё скажу тебе радость: был там со стороны добрый мо́лодец, собой красавец, и денег много; обещал взять меня замуж.

– Слушай, Маруся: как пойдёшь завтра к девкам, возьми с собой клубок ниток; станешь провожать его, в те́ поры накинь ему петельку на пуговицу и распускай потихоньку клубок, а после по этой нитке и сведаешь, где он живёт.

‎На другой день пошла Маруся на вечерницу и захватила с собой клубок ниток. Опять пришёл добрый мо́лодец:

– Здравствуй, Маруся!

– Здравствуй!

Начались игры, пляски; он пуще прежнего льнёт к Марусе, ни на шаг не отходит. Уж время и домой идти.

– Маруся, – говорит гость, – проводи меня.

Она вышла на улицу, стала с ним прощаться и тихонько накинула петельку на пуговицу; пошёл он своею дорогою, а она стоит да клубок распускает; весь распустила и побежала узнавать, где живёт её названый жених? Сначала нитка по дороге шла, после потянулась через заборы, через канавы и вывела Марусю прямо к церкви, к главным дверям. Маруся попробовала – двери заперты; пошла кругом церкви, отыскала лестницу, подставила к окну и полезла посмотреть, что там деется? Влезла, глянула – а названый жених стоит у гроба да упокойника ест; в церкви тогда ночевало мёртвое тело. Хотела было потихоньку, соскочить с лестницы, да с испугу не остереглась и стукнула; бежит домой – себя не помнит, всё ей погоня чудится; еле жива прибежала!

‎Поутру мать спрашивает:

– Что, Маруся, видела того мо́лодца?

– Видела, матушка! – а что́ видела, того не рассказывает.

Вечером сидит Маруся в раздумье: идти или нет на вечерницу?

– Ступай, – говорит мать, – поиграй, пока молода!

Приходит она на вечерницу, а нечистый уже там. Опять начались игры, смехи, пляска; девки ничего не ведают! Стали по домам расходиться; говорит нечистый:

– Маруся! Поди, проводи меня.

Она нейдёт, боится. Тут все девки на неё накинулись:

– Что с тобой? Или застыдилася? Ступай, проводи добра мо́лодца!

Нечего делать, пошла – что бог даст! Только вышли на улицу, он её и спрашивает:

– Ты вчера к церкви ходила?

– Нет!

– А видела, что я там делал?

– Нет!

– Ну, завтра твой отец помрёт!

Сказал и исчез.

‎Вернулась Маруся домой грустна и невесела; поутру проснулась – отец мёртвый лежит. Поплакали над ним и в гроб положили; вечером мать к попу поехала, а Маруся осталась: страшно ей одной дома.

– Дай, – думает, – пойду к подругам.

Приходит, а нечистый там.

– Здравствуй, Маруся! Что не весела? – спрашивают её девки.

– Какое веселье? Отец помер.

– Ах, бедная!

Все тужат об ней; тужит и он, проклятый, будто не его дело. Стали прощаться, по домам расходиться.

– Маруся, – говорит он, – проводи меня.

Она не хочет.

– Что ты – маленькая, что ли? Чего боишься? Проводи его! – пристают девки.

Пошла провожать; вышли на улицу.

– Скажи, Маруся, была ты у церкви?

– Нет!

– А видела, что я делал?

– Нет!

– Ну, завтра мать твоя помрёт!

Сказал и исчез.

‎Вернулась Маруся домой ещё печальнее; переночевала ночь, поутру проснулась – мать лежит мёртвая. Целый день она проплакала, вот солнце село, кругом темнеть стало – боится Маруся одна оставаться; пошла к подругам.

– Здравствуй! Что с тобой? На тебе лица не видать! – говорят девки.

– Уж какое моё веселье! Вчера отец помер, а сегодня мать.

– Бедная, несчастная! – сожалеют её все.

Вот пришло время прощаться.

– Маруся! Проводи меня, – говорит нечистый.

Вышла провожать его.

– Скажи, была ты у церкви?

– Нет!

– А видела, что я делал?

– Нет!

– Ну, завтра ввечеру сама помрёшь!

Маруся переночевала с подругами, поутру встала и думает: что ей делать? Вспомнила, что у ней есть бабка – старая-старая, уж ослепла от долгих лет. «Пойду-ка я к ней, посоветуюсь».

‎Отправилась к бабке.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, внучка! Как бог милует? Что отец с матерью?

– Померли, бабушка! – и рассказала ей всё, что с нею случилося.

Старуха выслушала и говорит:

– Ох, горемычная ты моя! Ступай скорей к попу, попроси его: коли ты помрёшь, чтоб вырыли под порогом яму, да несли бы тебя из избы не в двери, а протащили б сквозь то отверстье; да ещё попроси, чтоб похоронили тебя на перекрёстке – там, где две дороги пересекаются.

Пришла Маруся к попу, слёзно заплакала и упросила его сделать всё так, как бабушка научила; воротилась домой, купила гроб, легла в него – и тотчас же померла. Вот дали знать священнику; похоронил он сначала отца и мать Маруси, а потом и её. Вынесли Марусю под порогом, схоронили на раздорожье.

‎В скором времени случилось одному боярскому сыну проезжать мимо Марусиной могилы; смотрит – а на той могиле растёт чудный цветок, какого он никогда не видывал. Говорит барич своему слуге:

– Поди, вырой мне тот цветок с корнем; привезём домой и посадим в горшок: пусть у нас цветёт!

Вот вырыли цветок, привезли домой, посадили в муравленый^[54] горшок и поставили на окно. Начал цветок расти, красоваться. Раз как-то не поспалось слуге ночью; смотрит он на окно и видит – чудо совершилося: вдруг цветок зашатался, упал с ветки наземь – и обратился красной девицей; цветок был хорош, а девица лучше! Пошла она по комнатам, достала себе разных напитков и кушаньев, напилась-наелась, ударилась об пол – сделалась по-прежнему цветком, поднялась на окно и села на веточку.

‎На другой день рассказал слуга баричу, какое чудо ему в ночи́ привиделось.

– Ах, братец, что ж ты меня не разбудил? Нынешнюю ночь станем вдвоём караулить.

Пришла ночь – они не спят, дожидаются. Ровно в двенадцать часов цветок начал шевелиться, с места на место перелетать, после упал наземь – и явилась красная девица; достала себе напитков и кушаньев и села ужинать. Барич выбежал, схватил её за белые руки и повёл в свою горницу; не может вдоволь на неё насмотреться, на красоту её наглядеться. Наутро говорит отцу, матери:

– Позвольте мне жениться; я нашёл себе невесту.

Родители позволили. Маруся говорит:

– Я пойду за тебя только с тем уговором, чтобы четыре года в церковь не ходить.

– Хорошо!

‎Вот обвенчались, живут себе год и два, и прижили сына. Один раз наехали к ним гости; подгуляли, выпили, и стали хвалиться своими жёнами: у того хороша, у другого ещё лучше.

– Ну, как хотите, – говорит хозяин, – а лучше моей жены во всём свете нету!

– Хороша, да некрещена! – отвечают гости.

– Как так?

– Да в церковь не ходит.

Те речи показались мужу обидны; дождался воскресенья и велел жене наряжаться к обедне.

– Знать ничего не хочу! Будь сейчас готова!

Собрались они и поехали в церковь; муж входит – ничего не видит, а она глянула – сидит на окне нечистый.

– А, так ты вот она! Вспомни-ка старое: была ты ночью у церкви?

– Нет!

– А видела, что я там делал?

– Нет!

– Ну, завтра у тебя и муж и сын помрут!

‎Маруся прямо из церкви бросилась к своей старой бабушке. Та ей дала в одном пузырьке святой воды, а в другом живущей и сказала, как и что делать. На другой день померли у Маруси и муж и сын; а нечистый прилетел и спрашивает:

– Скажи, была у церкви?

– Была.

– А видела, что я делал?

– Мёртвого жрал!

Сказала да как плеснёт на него святой водою – он так прахом и рассыпался. После взбрызнула живущей водой мужа и сына – они тотчас ожили и с той поры не знали ни горя, ни разлуки, а жили все вместе долго и счастливо.

Рассказы о ведьмах

1.

Поздним вечером приехал один казак в село, остановился у крайней избы и стал проситься:

– Эй, хозяин, пусти переночевать!

– Ступай, коли смерти не боишься.

– Что за речь такая! – думает казак, поставил коня в сарай, дал ему корму и идёт в избу. Смотрит – и мужики, и бабы, и малые ребятишки – все навзрыд плачут да богу молятся; помолились и стали надевать чистые рубашки.

– Чего вы плачете? – спрашивает казак.

– Да вишь, – отвечает хозяин, – в нашем селе по ночам смерть ходит, в какую избу ни заглянет – так наутро клади всех жильцов в гроба́ да вези на погост. Нынешнюю ночь за нами очередь.

– Э, хозяин, не бойся; бог не выдаст, свинья не съест.

Хозяева полегли спать; а казак себе на уме – и глаз не смыкает.

‎В самую полночь отворилось окно; у окна показалась ведьма – вся в белом, взяла кропило, просунула руку в избу и только хотела кропить – как вдруг казак размахнул своей саблею и отсёк ей руку по самое плечо. Ведьма заохала, завизжала, по-собачьи забрехала и убежала прочь. А казак поднял отрубленную руку, спрятал в свою шинель, кровь замыл и лёг спать. Поутру проснулись хозяева, смотрят – все до единого живы-здоровы, и неска́занно обрадовались.

– Хотите, – говорит казак, – я вам смерть покажу? Соберите скорей всех сотников и десятников да пойдёмте её по селу искать.

Тотчас собрались все сотники и десятники и пошли по домам; там нету, здесь нету, наконец добрались до пономарской избы.

– Вся, ли семья твоя здесь налицо? – спрашивает казак.

– Нет, родимый! Одна дочка больна, на печи лежит.

Казак глянул на печь, а у девки рука отсечена; тут он объявил всё, как было, вынул и показал отрубленную руку. Мир наградил казака деньгами, а эту ведьму присудил утопить.

2.

В некотором королевстве жил-был король; у этого короля была дочь волшебница. При королевском дворе проживал поп, а у попа был сынок десяти лет и каждый день ходил к одной старушке – грамоте учиться. Раз случилось ему поздно вечером идти с ученья; проходя мимо дворца, глянул он на одно окошечко. У того окошечка сидит королевна, убирается: сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место. Мальчик диву дался: «Вишь какая хитрая! Прямая колдунья!» Воротился домой и стал всем рассказывать, как он королевну без головы видел. Вдруг расхворалась-разболелась королевская дочь, призвала отца и стала ему наказывать: «Если я помру, то заставьте поповского сына три ночи сряду надо мною псалтырь читать». Померла королевна, положили её в гроб и вынесли в церковь. Король призывает попа:

– Есть у тебя сын?

– Есть, ваше величество.

– Пусть, – говорит, – читает над моей дочерью псалтырь три ночи сряду.

Поп воротился домой и велел сыну изготовиться.

‎Утром пошёл попович учиться и сидит над книгою такой скучный.

– О чём запечалился? – спрашивает его старушка.

– Как мне не печалиться, коли я совсем пропал?

– Да что с тобой? Говори толком.

– Так и так, бабушка! Надо читать над королевною, а она ведь колдунья!

– Я прежде тебя это ведала! Только не бойся, вот тебе ножик; когда придёшь в церковь, очерти около себя круг, читай псалтырь да назад не оглядывайся. Что бы там ни было, какие бы страсти ни представлялись – знай своё, читай да читай! А если назад оглянешься – совсем пропадёшь!

Вечером пришёл мальчик в церковь, очертил ножом около себя круг и принялся́ за псалтырь. Пробило двенадцать часов, с гроба поднялась крышка, королевна встала, выбежала и закричала:

– А, теперь ты узнаешь, как под моими окнами подсматривать да людям рассказывать!

Стала на поповича бросаться, да никак через круг перейти не может; тут начала она напускать разные страсти; только что́ ни делала – он всё читает да читает, никуда не оглядывается. А как стало светать, бросилась королевна в гроб и со всего размаху повалилась в него – как попало!

‎На другую ночь то же приключилось; попович ничего не убоялся, до самого света безостановочно читал, а поутру пошёл к старухе. Она спрашивает:

– Ну что, видел страсть?

– Видел, бабушка!

– Нынче ещё страшнее будет! Вот тебе молоток и четыре гвоздя – забей их по четырём углам гроба, а как станешь псалтырь читать – молоток против себя поставь.

Вечером пришёл попович в церковь и сделал всё так, как научила старушка. Пробило двенадцать часов, гробовая крышка на пол упала, королевна встала и начала летать по всем сторонам да грозить поповичу; то напускала большие страсти, а теперь ещё больше: чудится поповскому сыну, что в церкви пожар сделался, пламя так все стены и охватило; а он стоит себе да читает, назад не оглядывается. Перед рассветом королевна в гроб бросилась, и тотчас пожара как не бывало – всё наважденье сгинуло! Поутру приходит в церковь король, смотрит – гроб открыт, в гробу королевна кверху спиной лежит. «Что такое?» – спрашивает мальчика; тот ему рассказал, как и что было. Король приказал забить своей дочери осиновый кол в грудь и зарыть её в землю, а поповича наградил казною и разными угодьями.

3.

Жил-был солдат, служил богу и великому государю пятнадцать годов, ни разу не видался с своими родителями. На ту пору вышел от царя приказ отпускать рядовых для свидания с своими сродственниками по двадцати пяти человек с роты; заодно с другими отпросился и наш солдат и отправился домой на побывку в Киевскую губернию. Долго ли, коротко ли – пришёл он в Киев, побывал в лавре, богу помолился, святым мощам поклонился и пошёл на родину в ближний уездный город. Шёл-шёл, вдруг попадается ему навстречу красная де́вица, из того же уездного города дочь купеческая, собой знатная красавица. Известное дело: коли завидит солдат пригожую девку, ни за что не пройдёт просто, а чем-нибудь да зацепит. Так и этот солдат: поравнялся с купеческой дочерью и говорит ей в шутку:

– Эх, хороша девушка, да не объезжена!

Отвечает красная девица:

– Бог знает, служивый, кто кого объездит: либо ты меня, либо я тебя!

Засмеялась и пошла своей дорогой.

‎Вот приходит солдат домой, поздоровался с родными и крепко обрадовался, что всех их застал в добром здоровье. Был у него старый дедушка, белый как лунь, лет сто с хвостиком прожил. Стал ему солдат рассказывать:

– Ишёл я, дедушка, домой, и попалась мне навстречу знатная девица; я – грешный человек – так и так посмеялся над ней, а она мне сказала: бог знает, служивый: либо ты меня объездишь, либо я тебя!

– Ах, батюшки! Что ж ты наделал; ведь это дочь нашего купца – страшная ведьма! Не одного мо́лодца свела она с белого свету.

– Ну, я и сам не робкого десятку! Меня не скоро напугаешь; ещё поглядим: что бог даст?

– Нет, внучек, – говорит дед, – если не станешь меня слушать, тебе завтра живому не быть.

– Вот ещё беда!

– Да такая беда, что ты этакой страсти и на службе не видывал...

– Что ж мне делать, дедушка?

– А вот что: приготовь узду да возьми толстое осиновое полено и сиди в избе – никуда не ходи; ночью она прибежит сюда, и если успеет прежде тебя сказать: стой, мой конь! – в ту ж минуту оборотишься ты жеребцом; она сядет на тебя верхом и до тех пор будет гонять, пока не заездит тебя до смерти. А если ты успеешь наперёд сказать: «тпрру! стой, моя кляча!», то она сама сделается кобылою, тогда зануздай её и садись верхом. Она понесёт тебя по горам, по долам, а ты знай своё – бей её осиновым поленом в голову, и до тех пор бей, пока не убьёшь до́ смерти!

‎Не чаял солдат такой службы, а нечего делать – послушался деда: приготовил узду и осиновое полено, сел в углу и дожидается, что-то будет. В глухую полночь скрипнула дверь в сенях, и послышались шаги – идёт ведьма; только отворила дверь в избу, он тотчас и вымолвил:

– Тпрру! стой, моя кляча!

Ведьма оборотилась кобылою; солдат зануздал её, вывел на двор и вскочил верхом. Понесла его кобыла по горам, по долам, по оврагам и всё норовит, как бы сбить седока долой; да нет! Солдат твёрдо сидит да то и дело по голове её осиновым поленом осаживает; до тех пор угощал её поленом, покудова с ног сбил, а после накинулся на лежачую, хватил ещё разов пять и убил её до́ смерти. Стало светать, он домой пришёл.

– Ну, друг, как твоё дело? – спрашивает старик.

– Слава богу, дедушка, убил её до́ смерти.

– Ладно! Теперь ложись спать.

Солдат лёг и заснул крепким сном.

‎Вечером будит его старик:

– Вставай, внучек!

Он встал.

– Ну, как же теперь-то? Ведь купеческая дочь померла, так отец её за тобой приедет – станет звать тебя к себе псалтырь читать над покойницей.

– Что ж, дедушка, идти али нет?

– Пойдёшь – жив не будешь, и не пойдёшь – жив не будешь! Однако лучше иди...

– А коли что случится, куда я денусь?

– Слушай, внучек! Когда пойдёшь к купцу, будет он тебя вином потчевать – ты не пей много, выпей сколько надобно. После того поведёт тебя купец в ту комнату, где дочь его во гробу лежит, и запрёт тебя на замок; будешь ты псалтырь читать с вечера до полуночи, а в самую полночь вдруг дунет сильный ветер, гробница заколыхается, крышка долой упадет... Вот как эта страсть начнётся, ты скорей полезай на́ печь, забейся в угол и твори потихоньку молитвы; там она тебя не найдёт!

‎Через полчаса приезжает купец и просит солдата:

– Ах, служивый! Ведь у меня дочка померла, почитай над нею псалтырь.

Солдат взял псалтырь и поехал в купеческий дом. Купец тому радёхонек, сейчас его за стол посадил и давай вином поить. Солдат выпил, сколько ему надобно, а больше не пьёт, отказывается. Купец взял его за руку, повёл в ту комнату, где мёртвая лежала.

– Ну, – говорит, – читай псалтырь!

Сам вышел вон, а двери на замок запер. Нечего делать, принялся́ солдат за псалтырь, читал-читал, вдруг в самую полночь дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой слетела; солдат поскорей на́ печь, забился в угол, оградил себя крестом и давай шептать молитвы. Ведьма выскочила из гроба и начала во все стороны кидаться – то туда, то сюда! Набежало к ней нечистых видимо-невидимо – полна изба!

– Что ты ищешь?

– Солдата: вот сейчас читал, да пропал!

Черти бросились в розыски; искали, искали, все закоулки обшарили, стали на печь заглядывать... тут на солдатское счастье петухи закричали: в один миг все черти пропали, а ведьма зря на полу растянулась. Солдат слез с печи, положил её в гроб, накрыл, как следует, крышкою, и опять за псалтырь.

‎На рассвете приходит хозяин, отворил двери:

– Здравствуй, служивый!

– Здравия желаю, господин купец!

– Благополучно ли ночь провёл?

– Слава богу!

– Вот тебе пятьдесят рублёв; приходи, друг, ещё ночку почитай!

– Хорошо, приду!

Воротился солдат домой, лёг на лавку и спал до вечера; проснулся и говорит:

– Дедушка! Купец велел приходить другую ночь псалтырь почитать; идти али нет?

– Пойдёшь – жив не будешь, и не пойдёшь – то же самое! Однако лучше иди: вина много не пей – выпей сколько надобно; а как ветер дунет, гробница заколыхается – то́тчас в печь полезай! Там тебя никто не найдёт!

Солдат собрался и пошёл к купцу: тот его посадил за стол и давай вином поить; после повёл к покойнице и запер дверь на замок. Солдат читал-читал, читал-читал; наступила полночь – дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой упала; он поскорей в печь... Ведьма вскочила и начала метаться; набежало к ней нечистых – полна изба!

– Что ты ищешь?

– Да вот сейчас читал, да с глаз пропал! Найтить не могу...

Черти бросились на печь.

– Вот, – говорят, – то место, где он вчера сидел!

– Место тут, да его нету!

Туда-сюда... вдруг петухи запели – нечистые сгинули, ведьма на пол повалилась.

‎Солдат отдохнул немного, вылез из печи, положил купеческую дочь в гроб и стал псалтырь читать. Смотрит – уж светает, хозяин идёт:

– Здравствуй, служивый!

– Здравия желаю, господин купец!

– Благополучно ли ночь прошла?

– Слава богу!

– Ну, пойдём!

Вывел его из той комнаты, дал сто рублёв денег и говорит:

– Приходи, пожалуйста, почитай и третью ночь; я тебя не обижу.

– Хорошо, приду!

Воротился солдат домой.

– Ну, внучек, что бог дал?

– Ничего, дедушка! Купец велел ещё приходить. Идти али нет?

– Пойдёшь – жив не будешь, и не пойдёшь – жив не будешь! Однако лучше иди.

– А коли что случится, куда мне спрятаться?

– Вот что, внучек: купи-ка себе сковороду и схорони так, чтобы купец не видал; а как придёшь к купцу, станет он тебя вином дюже неволить; ты смотри много не пей, выпей, сколько снести можешь. В полночь, как только зашумит ветер да гробница заколыхается, ты в ту ж минуту полезай на печной столб и накройся сковородою; там тебя никто не сыщет!

‎Солдат выспался, купил себе сковороду, спрятал её под шинель и к вечеру пошёл на купеческий двор. Купец посадил его за стол и давай вином поить; всячески его просит, улещает.

– Нет, – говорит солдат, – будет; я своё выпил, больше не стану.

– Ну, когда не хочешь пить, так ступай псалтырь читать.

Привёл его купец к мёртвой дочери, оставил одного и запер двери. Солдат читал-читал, читал-читал – наступила полночь, дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой упала. Солдат влез на столб, накрылся сковородой, оградился крестом и ждёт – что-то будет? Ведьма вскочила, начала всюду метаться; набежало к ней нечистых видимо-невидимо – полна изба! Бросились искать солдата, заглянули в печь.

– Вот, – говорят, – место, где он вчера сидел!

– Место цело, да его нет!

Туда-сюда – нигде не видать! Вот лезет через порог самый старый чёрт:

– Что вы ищете?

– Солдата; сейчас читал, да с глаз пропал!

– Эх вы, слепые! А это кто на столбе сидит?

У солдата так сердце и ёкнуло, чуть-чуть наземь не упал!

– И то он, – закричали черти, – только как с ним быть? Ведь его достать нельзя!

– Вот нельзя! Бегите-ка раздобудьте огарок, который не благословясь зажжён был.

Вмиг притащили черти огарок, разложили костёр у самого столба и запалили; высоко ударило пламя, жарко солдату стало – то ту, то другую ногу под себя поджимает. «Ну, – думает, – смерть моя пришла!» Вдруг на его счастье петухи запели – черти сгинули, ведьма на пол повалилась, солдат соскочил с печного столба и давай огонь тушить. Погасил, убрал всё как следует, купеческую дочь в гроб положил, крышкою накрыл и принялся псалтырь читать.

‎На рассвете приходит купец, прислушивается – жив ли солдат али нет? Услыхал его голос, отворил дверь и говорит:

– Здравствуй, служивый!

– Здравия желаю, господин купец!

– Благополучно ли ночь провёл?

– Слава богу, ничего худого не видал!

Купец дал ему полтораста рублёв и говорит:

– Много ты потрудился, служивый! Потрудись ещё: приходи сегодня ночью да свези мою дочку на кладбище.

– Хорошо, приду! – сказал солдат и бегом домой.

– Ну, друг, что бог дал?

– Слава богу, дедушка, уцелел! Купец просил побывать к нему ночью, отвезти его дочь на кладбище. Идти али нет?

– Пойдёшь – жив не будешь, и не пойдёшь – жив не будешь! Однако надо идти; лучше будет.

– Что же мне делать? Научи.

– А вот что! Как придёшь к купцу, у него всё будет приготовлено. В десять часов станут с покойницей сродственники прощаться, а после набьют на гроб три железных обруча, поставят его на дроги, в одиннадцать часов велят тебе на кладбище везти. Ты гроб вези, а сам в оба гляди: лопнет один обруч – не бойся, смело сиди; лопнет другой – ты всё сиди; а как третий лопнет – сейчас скачи через лошадь да скрозь дугу и беги задом. Сделаешь так, ничего тебе не будет!

‎Солдат лёг спать, проспал до вечера и отправился к купцу. В десять часов стали с покойницей сродственники прощаться; потом начали железные обручи нагонять; нагнали обручи, поставили гроб на дроги:

– Теперь поезжай, служивый, с богом!

Солдат сел на дроги и поехал; сначала вёз тихо, а как с глаз уехал, припустил что есть духу. Скачет, а сам всё на гроб поглядывает. Лопнул один обруч, за ним другой – ведьма зубами скрипит.

– Постой, – кричит, – не уйдёшь! Сейчас тебя съем!

– Нет, голубушка! Солдат – человек казённый; их есть не дозволено.

Вот лопнул и последний обруч – солдат через лошадь да скрозь дугу и побежал задом. Ведьма выскочила из гроба и кинулась догонять; напала на солдатский след и по тому следу повернула к лошади, обежала её кругом, видит, что нет солдата, и опять в погоню. Бежала-бежала, на след напала и опять повернула к лошади... Совсем с толку сбилась, разов десять назад ворочалась; вдруг петухи запели, ведьма так и растянулась на дороге!

‎Солдат поднял её, положил в гроб, заколотил крышку и повёз на кладбище; привёз, свалил гроб в могилу, закидал землёю и воротился к купцу.

– Всё, – говорит, – сделал; бери свою лошадь.

Купец увидал солдата и глаза выпучил:

– Ну, служивый, я много знаю; об дочери моей и говорить нечего – больно хитра была; а ты, верно, и больше нашего знаешь!

– Что ж, господин купец, заплати за работу.

Купец вынул ему двести рублёв; солдат взял, поблагодарил его и пошёл угощать свою родню. На том угощенье и я был; дали мне вина корец, моей сказке конец.

4.

Записано в Шенкурском уезде Архангельской губ.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, у этого царя был сын. Когда царевич стал на возрасте, отец его женил; но жена его не любила: начинал ли он к своей жене ласкаться, она сейчас его отталкивала. Царевич часто жаловался на неё своему отцу и, наконец, стал с горя проситься по чужим землям странствовать. Отец позволил. Вот он оседлал своего доброго коня и отправился в путь-дорогу; долго ли, коротко ли – приезжает в одно отдалённое государство. Тамошний царь увидал Ивана-царевича, обласкал его и стал говорить:

– Послушай, Иван-царевич, будь мне брат, сослужи мне службу: вызывает меня соседний король на войну, так помоги своей силою!

Иван-царевич не отказался, и, как утро настало, оба они отправились на войну. Иван-царевич побил всё неприятельское войско и самого короля в плен взял. После бою, воротившись домой, царь его угостил-употчевал и положил спать на свою постель.

‎Только царевич улёгся и стал засыпать, вдруг прилетела колпица^[55], сняла перья – сделалась девица; будит его, сама приговаривает:

– Возлюбленный мой царь! Аль не хочешь для меня проснуться да поговорить со мной? Мой муж Ванька в чистое поле уехал, уж его давно собаки разорвали!

Не успела она речь скончать, как Иван-царевич узнал в ней свою жену, вскочил с постели, махнул мечом и отрубил ей правую руку. Вскрикнула она, обратилась колпицею и улетела домой. Долго ли, коротко ли – воротился Иван-царевич в своё государство и спрашивает:

– Где моя жена?

Отец говорит:

– Дома.

– А коли дома, пусть ко мне выйдет.

Вышла она об одной руке. Иван-царевич рассказал отцу, отчего у ней рука отрублена; тотчас же велел её на воротах расстрелять, а сам после на другой женился.

5.

Жила-была старуха – страшная колдунья; у нее были дочь да внучка. Пришло время помирать старухе; призывает к себе свою дочь и так наказывает:

– Смотри, дочка, как я помру – ты не обмывай моё тело тёплою водицею, а возьми котёл, вскипяти самого крутого кипятку да тем кипятком и ошпарь всё меня.

После этого полежала колдунья хворою дня два-три и померла. Дочь побежала по суседям с просьбою, чтобы пришли пособить ей обмыть старуху; а в избе осталась одна малая внучка; и видится ей: вылезли вдруг из-под печки два чёрта – большой да крохотный, подбежали к мёртвой колдунье; старый чёрт схватил её за ноги, как дернул – сразу всю шкуру сорвал, и говорит чертёнку:

– Возьми себе мясо, тащи под печку!

Чертёнок подхватил мясо в охапку и унёс под печь. Оставалась одна старухина шкура; старый чёрт залез в эту шкуру и лёг на том самом месте, где лежала колдунья.

‎Вот воротилась дочь, привела с собой с десяток баб, и принялись они убирать покойницу.

– Мама, – говорит девочка, – а без тебя с бабушки шкуру стащили.

– Что ты врёшь?

– Право, мама! Вылез из-под печки такой чёрный-чёрный, содрал шкуру, да сам в неё и залез.

– Молчи, негодная! Ишь что выдумала! – закричала старухина дочь, принесла большой котёл, налила холодной воды, поставила в печь и нагрела крутого кипятку; потом подняли бабы старуху, положили в корыто, взялись за котёл и разом весь кипяток на неё вылили. Чёрт не вытерпел, выскочил из корыта, бросился в дверь – и пропал совсем со шкурою. Бабы смотрят: что за чудо? Была покойница, да и нет её! Ни убирать, ни хоронить некого; в глазах черти унесли!

Рога

Записано в Малоархангельском уезде Орловской губ. П. И. Якушкиным

Жил-был батрак; дал ему бог большую силу. Узнал он, что к царской дочери змей летает, и похвастался:

– Никто, – говорит, – не изведёт лютого змея, а я изведу!

Услыхали его похвальбу люди государевы, пристали к нему: «Иди, батрак! Вылечи царевну». Взялся за гуж, не говори, что не дюж; пошёл батрак к царю и сказывает ему:

– Я-де могу царевну вылечить; что будет за хлопоты?

Обрадовался царь и говорит ему:

– Царевну за тебя отдам.

Вот батрак велел принести себе семь воловьих кож да наделать железных орехов, железные когти и железный молоток; взял он надел семь шкур воловьих да когти железные, в карман насыпал орехов и простых и железных, а в руки большой молоток взял и пошёл к царевне в горницу.

‎Вот летит к царевне змей; как увидал батрака, так и защёлкал зубами:

– Ты зачем сюда пришёл?

– За тем же, за чем и ты! – сказал батрак, а сам сидит да орешки пощёлкивает.

Змей видит, что силою ничего не возьмёшь, давай к нему подлезать; попросил у него орешков, а тот и дал ему железных. Змей грыз-грыз и плюнул:

– Нехороши, брат, твои орешки! Давай-ка лучше в карты играть.

– Давай, пожалуй; да как же будем играть?

И поладили они на том: кто проиграет, тому зубочистку дать. Стали играть; проиграл змей. Батрак вынул молоток да как даст ему зубочистку, тот ажно^[56] насилу опомнился.

– Давай, – говорит змей, – играть на кожу: кто проиграет, с того кожу долой.

Проиграл батрак; змей снял с него одну воловью кожу.

– Давай ещё!

Проиграл змей; как вцепился ему батрак железными когтями в кожу – так всю и снял! Змей тут же издох.

‎Узнал про то царь да на радости и женил батрака на царевне. Вот царевне и скучно жить с таким мужиком; велела его отвести в лес, да там и убить. Слуги подхватили его, отвели в лес, да пожалели, не убили. Ходит батрак по́ лесу, плачет. Навстречу ему идут три человека, сами спорят. Только поравнялись с ним, так и кинулись к нему с мольбою:

– Скажи, добрый человек, вот мы нашли сапоги-самоходы, ковёр-самолёт да скатерть-самобранку; как нам поделить?

– А вот как: кто прежде всех влезет на дуб – тому всё и отдать!

Те сдуру и согласились, бросились на дерево; только что на дуб влезли, батрак надел сапоги-самоходы, сел на ковёр-самолёт, взял с собой скатерть-самобранку, да и говорит:

– Будь я подле царского города!

Там и очутился. Разбил шатёр, велел скатерти-самобранке приготовить обед и позвал к себе в гости царя с царевною; они его и не признали. Приходят к нему царь с царевною; он зачал их потчевать, потчевал-потчевал и стал показывать царевне ковёр-самолёт, а сам потихоньку взял скатерть-самобранку да толкнул царевну на ковер и велел ему снести себя в тёмный лес. В лесу сказал батрак царевне, кто он таков; она начала его ласкать да умасливать – ну и умаслила! Как только он заснул, царевна схватила скатерть-самобранку, села на ковёр-самолёт, да и была такова!

‎Проснулся батрак, видит, что нет ни царевны, ни ковра-самолета, ни скатерти-самобранки; остались одни сапоги-самоходы. Бродил, бродил по́ лесу; захотелось ему есть, видит он, что стоят две яблони, взял сорвал с одной яблоко и стал есть. Съел яблоко – вырос на голове рог, съел другое – вырос другой рог! Он попробовал с другой яблони: съел яблоко – в ту ж минуту пропали рога, сам молодцом да красавцем стал! Набрал в карман и тех и других яблок и пошёл в царский город. Ходит батрак мимо дворца; увидал девку-чернавку, царевнину прислужницу, дурную-предурную:

– Не хочешь ли, голубушка, яблочка?

Та взяла у него яблочко, съела и сделалась такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Приходит девка-чернавка к царевне, та так и ахнула.

– Купи, – говорит, – непременно купи мне таких яблок.

Чернавка пошла и купила; съела царевна, а у ней рога выросли. На другой день приходит батрак к царевне и сказывает, что он может сделать её опять красавицей. Та зачала его просить. Он велел ей идти в баню; там раздел её донага да так железными прутьями отпотчевал, что надолго не забудет! После сказал, что он её законный муж; царевна спокаялась, возвратила ему и ковёр-самолёт и скатерть-самобранку; а батрак дал ей хороших яблок. И стали они жить да поживать да добра наживать.

Морока

1.

Жил-был старик да старуха. Пришёл бурлак и просится ночевать. Старик пустил:

– Пожалуй, ночуй, только с таким уговором, чтобы всю ночь сказки сказывал.

– Изволь, буду сказывать.

Ну, вот хорошо; полез старик с бурлаком на полати, а старуха сидит на печи – лён прядёт. Бурлак и думает про себя: «Дай-ка, разве подшутить над ним!» – и оборотил себя волком, а старика медведем.

– Побежим, – говорит, – отсюда, – и побежали в чистое поле.

Увидал волк старикову кобылу и говорит:

– Давай съедим кобылу!

– Нет, ведь это моя кобыла!

– Ну да ведь голод не тётка!

Съели они кобылу и опять побежали; увидали старуху, старикову-то жену, – волк опять и говорит:

– Давай съедим старуху!

– Ой, да ведь это моя старуха, – отвечает медведь.

– Какая твоя!

Съели и старуху. Так-то медведь с волком лето целое пробегали; настаёт зима.

– Давай, – говорит волк, – засядем в берлогу; ты полезай дальше, а я наперёд сяду. Коли найдут нас охотники, так меня первого застрелят; а ты смотри, как меня убьют, начнут кожу сдирать, – ты выбеги, да через кожу-то переметнись, и обернёшься опять человеком.

Вот лежат они в берлоге; набрели на них охотники, сейчас застрелили волка и начали снимать с него кожу. В то самое время медведь как выскочит, да кувырк через волчью шкуру – и полетел старик с полатей вниз головою.

– Ой, ой! – заревел он. – Всю спину отбил!

Старуха кричит:

– Что ты, чёрна немочь! Почто пал? Кажись, пьян не был.

– Да вот почто, – и начал рассказывать: – Ты ведь ничего не знаешь, а мы с бурлаком зверьём были: он – волком, я – медведем; целое лето да зиму пробегали, и кобылу нашу съели, и тебя, старую, съели!

Старуха принялась хохотать, просто удержу нету: «Ай да бурлак! Славно подшутил!»

2.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь Агей. У этого царя были корабли, ездили воевать в другие страны, и напал на них нечаянно-негаданно сильный неприятель. На одном корабле был на ту пору Иван-бурлак; видит беду неминучую, ухватился за мачту и повёл корабль под воду, отплыл от неприятеля с версту и вынырнул наверх. Доложили про то дело царю, и царь отпустил его на волю. Ходит бурлак по всему царству; только про Иванушку слава хороша, а в кармане нет ни гроша! Да уж что говорить про деньги, коли не было у него ни кола, ни двора, принуждён был искать себе квартиру, где бы от тёмной ночи укрыться, от дождя схорониться.

‎Нашёл он квартиру у отставного солдата и зачал с ним уговариваться:

– Я, – говорит, – буду у тебя только по ночам ночевать, а днём стану промышлять да хлеб добывать; а ты себе знай денежки получай: за каждую ночь по целковому.

Солдат – не богат, куда деньгам рад! И вспало ему на разум купить себе ларчик, закрыть его наглухо, а сверху прорезать малую дырочку и класть туда рублёвки на сохрану. Так и сделал; за всякую ночь даёт ему бурлак по целковому, а он всё в ларчик да в ларчик. «Кажись, много накопил, – думает он однажды, – время-то прошло немалое, дай посмотрю: много ли у меня рублёвиков? А ведь мой бурлак, стало быть, совсем дурак; не ест, не пьёт, а кажную ночь по целковому несёт! Где только он деньги берёт?»

‎Открывает солдат ларчик, а в нём и не пахнет деньгами: одни щепки лежат. И вышел у хозяина с постояльцем большой тогда спор; один божится, что чистым серебром давал, а другой говорит:

– Ну, брат, не знал, что ты этакой мошенник! Я бы тебя и на квартиру не пускал, а то, вишь, всё время даром простоял; чего у тебя взять? Как добрым людям сказать?

Отправился солдат в суд и стал просить, чтоб его с бурлаком рассудить. Судьи думали-думали, ничего не выдумали; приказали обоим им руки связать да к царю отослать. Царь Агей стал спрашивать у солдата: какие деньги он брал и куда клал?

– Я брал ходячею серебряною монетою и клал в сундучок, чтоб не тёрся бочок.

Царь Агей захохотал, наскоро за сундучком послал. Принесли ларчик, отпёрли, поглядели, а в нём лежат всё целковики, да такие новые – словно с молотка сейчас! Царь Агей на солдата напустился, закричал:

– Ты зачем бурлака оболгал? – и приказал его взять да плетьми наказать.

Ивану-бурлаку стало жаль солдата, просит у царя, чтоб его не бил:

– Это, – говорит, – я над ним шутку сшутил.

Царь спрашивает:

– Неужли ты сможешь этак шутить?

– Смогу, ваше царское величество!

– А ну, пошути надо мною.

– Я бы рад, да боюсь – достанется.

– Ничего не достанется! Вот тебе Микола порукою.

‎Тотчас напустил бурлак полон дворец воды; сенаторы всполошились, тонуть-то никому не хочется, чуть не плачут со страху! А к царскому месту подплывает лодка.

– Царь Агей, – говорит Иван-бурлак, – сядем в лодку да поедем гулять.

Сели и поехали; понесло их ветром в открытое море, а на море поднялась такая сильная буря, что долго они живота себе не чаяли; потом буря помаленьку стихла, и прибило лодку к одному острову. Вышел царь на землю, ступил шага два-три, оглянулся назад – нет ни лодки, ни Ивана-бурлака. Задумался царь Агей: «Куда мне теперь идти?» И пошёл вдоль берега; шёл-шёл и попал в большой город. Видит он: несёт баба жареную баранину продавать.

– Голубушка, – говорит царь, – найми меня: я стану тебе служить, стану за тобой баранину носить.

– Что возьмёшь?

– Ничего, только хлебом корми.

Баба согласилась, и пошли они вдвоём по городу.

‎Царь нёс-нёс баранину, захотелось ему попробовать, взял кусок и давай есть. Тут со всех сторон обступили его прохожие, начали приставать да спрашивать:

– Что ты ешь?

– Жареную баранину.

– Какая баранина! Это человечья рука. Вишь какой людоед появился!

Схватили его, связали по рукам и по ногам и посадили в острог. Стали опосля́ судить, и присудили предать его смертной казни; привели на помост, положили голову на плаху, палач взял в руки топор, замахнулся...

– Ай! – закричал царь Агей.

Сенаторы повскакивали со стульев:

– Что так громко изволили закричать?

– Ещё бы не кричать: чуть-чуть палач головы не отсёк!

– Что вы это, ваше величество! Какой палач? Вы сидите во дворце, на своём на царском месте, и нас всех собрали судить Ивана-бурлака.

– А ты здесь ещё, проклятый, – грозно сказал царь Агей, – жаль мне, что Миколу дал в поруки, а то б велел тебя повесить. Вон из моего царства, чтоб твоего и духу не было слышно!

Тотчас же отдан был приказ по всему царству, чтоб никто не смел принимать в свой дом Ивана-бурлака. Долго бродил он без пристанища; во все дворы заходил – нигде не пускают.

‎Вот однова́ приходит бурлак в деревню и просится к мужику.

– Царь не велел! – говорит мужик.

– Пусти, добрый человек!

– Сказано; нельзя! Коли пущу, так разве за сказку, я до них большой охотник.

– Пожалуй, хоть за сказку.

Мужик пустил его, накормил-напоил, и полезли оба на полати.

– Ну, сказывай сказку! – пристаёт хозяин к Ивану-бурлаку, а тот ему в ответ:

– Посмотри-ка на себя, кто ты стал?

Мужик посмотрел на себя: как есть медведь!

– Посмотри и на меня; ведь и я такой же!

– Как же нам быть? Ведь нас, пожалуй, убьют!..

– Небось!

‎На полатях-то было окно; вот Иван-бурлак толкнул хозяина за окно, и сам за ним; побежали в лес. Увидали их охотники и погнали вслед.

– Что теперь делать? – спрашивает мужик.

– Садись в дубовое дупло, а я возле сяду; коли охотники прискачут, меня убьют да сдерут мою шкуру – ты выскочи из дупла, перекувырнись через шкуру – и будешь опять человеком.

Только успел рассказать, наскакали охотники, убили медведя, сняли с него шкуру и пошли к речке руки мыть.

‎Мужик увидал, что они ушли, выскочил из дупла, перевернулся раз – и полетел с полатей наземь, больно ушибся, и говорит сам с собой:

– Праведно повелел царь Агей, чтоб тебя нигде не пускали!

А Иван-бурлак кричит с полатей:

– Что, хозяин, видно, крепко уснул!

– Где ты, окаянный? Ведь тебя убили и шкуру сняли?

– Неправда, я жив, и шкура цела!

Тут хозяин выгнал его взашей из дому. Иван-бурлак шатался, шатался и ушёл в иное царство.

Вдова и бес

Жил-был мужик, была у него жена-красавица; крепко они любили друг дружку и жили в ладу и согласии. Ни много, ни мало прошло времени, помер муж. Похоронила его бедная вдова и стала задумываться, плакать, тосковать. Три дня, три ночи бесперечь слезами обливалась; на четвёртые сутки, ровно в полночь, приходит к ней бес в образе её мужа. Она возрадовалась, бросилась ему на шею и спрашивает:

– Как ты пришёл?

– Да слышу, – говорит, – что ты, бедная, по мне горько плачешь, жалко тебя стало, отпросился и пришёл.

Лёг он с нею спать; а к утру, только петухи запели, как дым исчез. Ходит бес к ней месяц и другой; она никому про то не сказывает, а сама всё больше да больше сохнет, словно свечка на огне тает!

‎В одно время приходит ко вдове мать-старуха, стала её спрашивать:

– Отчего ты, дочка, такая худая?

– От радости, матушка!

– От какой радости?

– Ко мне покойный муж по ночам ходит.

– Ах ты, дура! Какой это муж – это нечистый!

Дочь не верит.

– Ну, слушай же, что я тебе скажу: как придёт он к тебе в гости и сядет за стол, ты урони нарочно ложку, да как станешь подымать – посмотри ему на́ ноги.

Послушалась вдова матери; в первую же ночь, как пришёл к ней нечистый, уронила под стол ложку, полезла доставать, глянула ему на́ ноги – и увидала, что он с хвостом. На другой день побежала к матери.

– Ну что, дочка? Правда моя?

– Правда, матушка! Что мне делать, несчастной?

– Пойдём к попу.

Пошли, рассказали всё, как было; поп начал вдову отчитывать, три недели отчитывал – насилу отстал от неё злой бес!

Скрипач в аду

Записано в Зубцовском уезде Тверской губ.

Был-жил мужик, у него было три сына. Жил он богато, со́брал два котла денег – один закопал в овине, другой в воротах. Вот помер этот мужик, а про деньги никому не сказал. Однажды был на деревне праздник; шёл скрипач на гулянку и вдруг провалился сквозь землю; провалился и попал в ад, прямо в то место, где богатый мужик мучился.

– Здравствуй, знакомый! – говорит скрипач.

Отвечает ему мужик:

– Ты неладно попал сюда! Здесь ад, и я в аду сижу.

– За что же ты, дядя, сюда угодил?

– За деньги! Было у меня денег много, нищим не давал, два котла в землю закопал. Вот сейчас станут меня мучить, палками бить, когтями терзать.

– Как же мне-то быть? Пожалуй, и меня замучают!

– А ты поди, сядь за трубой на печке да три года не ешь – так уцелеешь!

Скрипач спрятался за трубой, пришли ненаши^[57], стали богатого мужика бить да приговаривать:

– Вот тебе, богач! Тьму денег накопил, а спрятать не сумел; туда закопал их, что нам сторожить невмоготу! В воротах бесперечь ездят, лошади нам головы подковами поразбивали, а в овине цепами нас молотят.

‎Только ушли ненаши, мужик и говорит скрипачу:

– Если выйдешь отсюдова, скажи моим детям, чтобы они взяли деньги: один котёл у ворот закопан, а другой – в овине, и чтобы роздали их на нищую братию.

Потом ещё набежала целая изба ненаших и спрашивают у богатого мужика:

– Что у тебя русским духом пахнет?

Мужик говорит:

– Это вы по Руси ходили, русского духу набрались!

– Как бы не так!

Стали искать, нашли скрипача и закричали:

– Ха-ха-ха, скрипач здесь!

Стащили его с печки и заставили играть на скрипке. Он три года играл, а ему за три дня показалось; уморился и говорит:

– Что за диво! Бывало, играл я – в один вечер все струны изорву, а теперь третий день играю – и всё целы. Господи благослови!

Только вымолвил – все струны и лопнули.

– Ну, братцы, – говорит скрипач, – сами видите: струны лопнули, не на чем играть!

– Постой, – сказал один нечистый, – у меня есть два бунта^[58] струн, я тебе принесу.

Сбегал и принёс; скрипач взял струны, потянул и опять только вымолвил:

– Господи благослови! – оба бунта лопнули.

– Нет, братцы, ваши струны мне не годятся; у меня свои до́ма есть, дайте – схожу!

Ненаши его не пущают:

– Ты уйдёшь! – говорят.

– Если вы не верите, то пошлите со мной кого-нибудь в провожатых.

Ненаши выбрали одного и послали с скрипачом.

‎Скрипач пришёл в деревню; слышит: в крайней избе свадьбу справляют.

– Пойдём на свадьбу!

– Пойдём!

Вошли в избу; тут все скрипача узнали, спрашивают:

– Где это ты, братец, три года пропадал?

– На том свете был!

Посидели, погуляли; ненаш зовёт скрипача:

– Пора идти!

А тот:

– Погоди ещё немножко; дай мне на скрипке поиграть, молодых повеселить.

До тех пор просидели, пока петухи запели: тут ненаш пропал, а скрипач стал говорить сыновьям богатого мужика:

– Ваш батюшка приказал вам взять деньги: один котёл у ворот зарыт, а другой – в овине, и велел все эти деньги нищим раздать.

Вот откопали оба котла, стали раздавать деньги по нищей братии: чем больше их раздают, тем больше их прибавляется.

‎Вывезли эти котлы на перекрёсток: кто ни едет мимо, всякий берёт оттуда, сколько рукой захватит, а деньги всё не сбывают. Подали челобитную государю; он и приказал: в некотором городе шла дорога в объезд – вёрст пятьдесят будет, а если прямо проложить, то всего пять вёрст, и приказал государь выстроить прямоезжий мост. Вот и выстроили мост на пять вёрст, и на то дело оба котла опорожнили.

‎В те времена некая девица родила сына и покинула его с малолетства; этот младенец три года не ел, не пил, и всё с ним божий ангел ходил. Пришёл младенец на мост и говорит:

– Ах, какой славный мост! Дай бог тому царство небесное, на чьи деньги его построили.

Услышал господь эту молитву и велел своим ангелам выпустить богатого мужика из аду кромешного.

+Горшечник

Едет дорогою горшечник; навстречу ему прохожий:

– Найми, – говорит, – меня в работники!

– Да умеешь ли ты горшки делать?

– Ещё как умею-то!

Вот порядились, ударили по рукам и поехали вместе. Приезжают домой, работник и говорит:

– Ну, хозяин, приготовь сорок возов глины, завтра я за работу примусь!

Хозяин приготовил сорок возов глины: а работник-то был – сам нечистый, и наказывает он горшечнику:

– Я стану по ночам работать, а ты ко мне в сарай не ходи!

– Отчего так?

– Ну да уж так! Придёшь – беды наживёшь!

Наступила тёмная ночь; как раз в двенадцать часов закричал нечистый громким голосом, и собралось к нему чертенят видимо-невидимо, начали горшки лепить, пошёл гром, стук, хохот по всему двору. Хозяин не вытерпел: «Дай пойду – посмотрю!» Приходит к сараю, заглянул в щёлочку – сидят черти на корточках да горшки лепят; только один хромой не работает, по сторонам смотрит, увидал хозяина, схватил ком глины да как пустит – и попал ему прямо в глаз! Окривел хозяин на один глаз и вернулся в избу, а в сарае-то гам да хохот пуще прежнего!

‎Наутро говорит работник:

– Эй, хозяин! Ступай горшки считать, сколько за одну ночь наработано.

Хозяин сосчитал – сорок тысяч наработано.

– Ну, теперь готовь мне десять сажен дров; в эту ночь стану обжигать горшки.

Ровно в полночь опять закричал нечистый громким голосом; сбежались к нему со всех концов чертенята, перебили все горшки, покидали черепьё в печь и давай обжигать. А хозяин закрестил щёлочку и смотрит. «Ну, – думает, – пропала работа!» На другой день зовёт его работник: «Погляди, хорошо ли сделал?» Хозяин приходит смотреть – все сорок тысяч горшков стоят целы, один одного лучше! На третью ночь созвал нечистый чертенят, раскрасил горшки разными цветами и все до последнего на один воз уклал.

‎Дождался хозяин базарного дня и повёз горшки в город на продажу; а нечистый приказал своим чертенятам бегать по всем домам, по всем улицам да народ скликать – горшки покупать. Сейчас повалил народ на базар: обступили со всех сторон горшечника и в полчаса весь товар разобрали. Приехал мужик домой и полон мешок денег привёз.

– Ну, – говорит ему нечистый, – давай барыши делить.

Поделили пополам. Чёрт взял свою часть, распрощался с хозяином и пропал. Через неделю поехал мужик с горшками в город; сколько ни стоял он на базаре, никто не покупает; все обходят его мимо, да ещё всячески ругают:

– Знаем мы твои горшки, старый хрен! С виду казисты, а нальёшь воды – сейчас и развалятся! Нет, брат, теперь не надуешь.

Перестали брать у него горшки; совсем обеднял мужик, запил с горя и стал по кабакам валяться.

Лихо

Жил да был человек и не знал, что то есть на свете лихо; слышит – люди часто его поминают, и решился во что бы то ни стало увидеться с ним. Взял сумку на плеча и пошёл. Шёл-шёл, под лесом стоит железный за́мок, кругом частокол из человечьих костей, черепа воткнуты сверху. Подходит к за́мку.

– Чего надо?

– Лиха; его ищу!

– Лихо здесь.

Вошёл в горницу, а там лежит громадный и тучный великан; голова на покути, ноги на печке; ложе под ним – людские кости. Это Лихо, а вокруг него сидят Злыдни и Журба. Подало ему Лихо человечью голову и потчует, а само Лихо слепое. Взял гость голову да под лавку.

– Что, скушал? – спрашивает Лихо.

– Скушал.

– А где ты, головка-мотовка?

– Под лавкою.

Жаром и холодом обдало гостя.

– Скушай, голубчик, ты сам вкусней для меня будешь.

Он взял голову и спрятал за пазуху. А Лихо:

– Где ты, головка-мотовка?

– Подле желудка.

– Значит, съел, – подумало Лихо. – Ну, теперь твоя очередь.

Гость улучил годину^[59] да бегом. Дверь железная заскрипела; Лихо узнало побег и закричало:

– Двери, держите, уйдёт!

Но он уже был за дверью; только правую руку не уберёг, в дверях оставил, да тут и сказал:

– Оце лыхо!

Бесстрашный

1.

В некотором царстве жил купеческий сын; сильный, смелый, смолоду ничего не боялся; захотелось ему страсти^[60] изведать, и поехал он с работником странствовать. Долго ли, коротко ли – приехали они к дремучему лесу, а тут как нарочно и смерклося.

– Поезжай в лес! – говорит купеческий сын.

– Эх, хозяин, сюда страшно ехать; ведь теперь ночь, могут либо звери напасть, либо разбойники обидеть.

– Вот испугался! Делай, что приказываю.

Въехали они в лес и спустя немного увидали: висит на одном дереве мертвец. Работник ещё пуще набрался страху, а купеческому сыну всё нипочём – снял мертвеца с дерева, положил в повозку и велел ехать дальше. Через час – через два подъезжают они к большому дому; в окна огонь светится.

– Ну, вот и знатно: есть где переночевать! – говорит купеческий сын; а работник упирается:

– Лучше в лесу ночевать, чем в этом доме; того и гляди к разбойникам попадём – оберут нас до нитки, да и смерти не миновать!

И впрямь тут жили разбойники; но купеческий сын ничего не слушает, сам и ворота отворил и на двор въехал. Выпряг лошадей и берёт с собой работника в хоромы.

‎Входят – а там за большим столом сидят разбойники, все в богатой одёже, у всех при боку славные сабли; пьют разные напитки да едят рыбу.

– Здравствуйте, господа, – сказал им купеческий сын, – посадите-ка и меня с собой попить-покушать.

Разбойники смотрят на него: что за молодец? – и не отвечают ни слова. Незваный гость сам к столу подходит, взял кусок рыбы, съел и говорит:

– Ну, господа, плоха ваша рыба! Эй, работник, поди-ка принеси сюда ту белужину, что в повозке лежит.

Работник сбегал, принёс мертвеца. Купеческий сын взял мёртвое тело, бросил на стол и принялся ножом кромсать; отрезал кусок, понюхал и закричал:

– Нет, нехороша и эта белужина! Работник! Лови-ка живых!

А сам на разбойников показывает; разбойники с испугу разбежались в разные стороны и попрятались кто куда.

– Ну вот, ты боялся! Где же страсть-то? – спрашивает купеческий сын работника. – Сядем лучше за стол да поужинаем.

Сели, напились-наелись, а ночевать не остались; запрягли лошадей и поехали в путь-дорогу.

‎Вот подъезжают они к кладбищу.

– Стой! – закричал купеческий сын. – Остановимся здесь ночевать.

А работник опять за своё.

– Тут страшно, по ночам мертвецы встают!

– Экой ты, всего боишься!

Остановились и легли спать на могиле. Купеческий сын заснул, а работнику и сна нет. Вдруг из той могилы подымается мертвец в белом саване, огромного роста; навалился на купеческого сына и начал его душить. Тот пробудился, сшиб мертвеца под себя и принялся, в свою очередь, бить и мучить всячески. Мертвец терпел-терпел и стал пощады просить.

‎– Я тебя, пожалуй, отпущу (говорит купеческий сын), если ты через час унесёшь и доставишь мне дочь такого-то царя, что живет отсюдова за тридевять земель.

– Доставлю, только отпусти!

Купеческий сын отпустил мертвеца, и через час времени возле его повозки появилась спящая царевна – на той же самой кровати, на какой обыкновенно она почивала в царских палатах. Купеческий сын не будил царевны до тех пор, пока она сама не проснулась; а воротившись домой, вступил с нею в законное супружество.

‎Много купеческий сын по разным землям странствовал, а страху нигде не испытал; приехал домой, и вот что случилось с ним в некое время. Имел он сильную охоту рыбу ловить; целые дни и ночи на реке проводил. Матери его больно не нравилось, что он надолго и́з дому отлучался; вот она и попросила рыбаков как-нибудь испугать его. Рыбаки наловили ершей и, как скоро заметили, что купеческий сын, плавая в лодке, заснул, – подплыли к нему потихоньку и положили ему за пазуху несколько ершей. Ерши затрепетались, купеческий сын вскочил, испугался и упал в воду, кое-как выплыл и тут-то впервые узнал, что такое страх!

2.

Записано в Моршанском уезде Тамбовской губ. Алексеем Добровольским.

Жил на свете бесстрашный барин; захотелось ему странствовать, взял своего слугу и поехал в дорогу. Ехали-ехали, добрались к ночи в одну деревеньку и остановились ночевать в крайней избушке. Входят в избушку – никого нет, только лежит на столе мертвец, а перед ним стоит закуска да штоф с водкою. Бесстрашный сел с своим слугою за стол, поужинали, водочки испили и углеглись на лавках. В самую полночь смотрят – мертвец пошевелился и закачал головою; а то был колдун: давно уж завладел он этой избушкою, всех жильцов разогнал. Каждое утро приходили сюда его сродственники, наготовят ему кушаньев, поставят штоф водки и уйдут; ровно в полночь колдун встанет, поест и выпьет всё дочиста, а как придёт время петухам петь – ляжет на своё место и лежит неживой целые сутки.

‎– Что, брат, головой качаешь? – спрашивает колдуна бесстрашный барин. – Али выспался?

Колдун молчит, не отвечает; приподнялся и давай шарить водку да закуски.

– Эх, земляк, – говорит бесстрашный, – ты, я вижу, есть хочешь? Ну, брат, извини, мы всё приели и выпили; не ведали, что ты проснёшься, а то б и тебе оставили.

Колдун бросился на барина, и принялись драться; бились-бились, барин был сильный, прижал его к самой двери, дверь отворилась – и колдун упал в сени, так через порог и брякнулся. Бесстрашный заперся на крюк и лёг спать, а колдун разозлился и ну грызть дверь зубами. Долго возился, совсем было прогрыз – как вдруг петухи запели, и упал он наземь, окостенел, не движется; как есть мертвец!

– Возьмём его с собою, – говорит барин своему слуге, – нам троим веселей в дороге будет!

‎Подняли они мертвеца, положили в повозку, сели и поехали. Едут дорогою, глядь – в стороне дерево, на дереве покойник висит, за ноги привязан.

– Стой! – закричал барин. – Видишь ли ты, братец, вон на дереве человек висит?

– Вижу, – отвечает слуга.

– Надо его снять! Может, он без вины, напрасно повешен.

Положили и другого мертвеца в повозку, ударили по лошади и поехали дальше. Перед вечером остановились в поле, покормили лошадь, отдохнули, а как стемнело – опять в путь собрались. Едут себе как ни в чём не бывало; в полночь поднимается колдун, берётся за барина, а другой мертвец схватил его самого за шиворот:

– Ах ты, разбойник, – говорит, – за что его терзаешь? Я три года висел на дереве, никто не хотел меня снять, а он, спасибо ему, пожалел меня!

Сцепились мертвецы друг с дружкою, давай барахтаться и свалились с повозки; идут по дороге следом за тою повозкою да всё дерутся... Пришло время петухам кричать – оба посеред дороги так и повалились.

– Останови-ка лошадь, – сказал барин своему слуге, – надо их поднять.

– Ну их к богу! Как бы беды не нажить!

– Ничего, они ещё пригодятся нам.

Взяли мертвецов, уложили и поехали.

‎Близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли – приезжают в большой столичный город; в том городе король жил, у того короля был славный дворец выстроен, весь золотом изукрашен, а жить в нём нельзя было; уж много-много лет пустой стоял. Поселилась во дворце нечистая сила, и сколько ни вызывалось богатырей, храбрецов – никто не смог её выжить оттуда; с вечеру пойдёт богатырь во дворец и здоровый и сильный, а к утру одни косточки останутся. Вот приходит бесстрашный к королю:

– Прикажи-де квартиру отвести; я – человек чужестранный.

– Есть у меня, – сказывает король, – отличный дворец, только нечистая сила им завладела; коли хочешь, остановись там; отдаю тебе тот дворец в вечное владение. А выгонишь нечистых, ещё награждение пожалую.

Бесстрашный согласился. Приехал в пустой дворец, видит – покои большие, убранство знатное.

– Что, братец, – говорит своему слуге, – хороша квартира?

– Чего лучше!

– Ну, теперь таскай дрова как можно больше, накладывай полны печи и зажигай: пусть жарко горят!

Слуга натаскал целые вороха дров и затопил печи: докрасна накалил. Вечером пошёл бесстрашный к повозке, забрал обоих мертвецов и тащит в горницы.

– Эх, барин, – говорит слуга, – что ты с ними таскаешься? Ведь от них спокоя всю ночь не видать!

– Молчи, дурак! Я сам знаю, что делаю! – отвечает барин; положил мертвецов рядышком на постель, а сам лёг вместе с слугою под кровать.

‎В двенадцать часов начался шум да гам, прибежали три чёрта, глядь – на постели незваные гости лежат.

– Это что за́ люди? Как вы смели сюда зайти?

А бесстрашный, лёжа под кроватью, отзывается:

– Не все вам, проклятые, здесь жить! Теперь наш черёд пришёл – надо нам, добрым мо́лодцам, повеселиться! Аль не видите, как печки натоплены?

– Как не видать!

– Ну, это для вас, проклятые! Всех сожжём, пепел по ветру пустим, будете нас помнить!

Черти испугались и языки прикусили. Вдруг вскакивают два мертвеца и давай меж собой драться, а черти стоят да смотрят:

– За что ж, – спрашивают, – вы сами-то дерётесь?

Покойники услыхали и бросились на нечистых, ну их рвать и зубами терзать. Черти благим матом завопили:

– Ох, отпустите живых нас! Как хотите, так и бейте, только в печь не бросайте!

– А, вы печи боитесь!

Схватили двух чертей и бросили в раскалённую печку, а третий пустился бежать. Навстречу ему валит толпа нечистых.

– Куда вы, братцы?

– Во дворец.

– Что вы! Коли хотите быть целыми, лучше и не показывайтесь; не то прямо в жар угодите! Я насилу ушёл; сами видите, как изуродован!

Только успели переговорить, как закричали петухи – черти пропали, а мертвецы на каком месте стояли, на том и повалились, словно колоды.

‎Бесстрашный барин и слуга его вылезли из-под кровати, убрали мертвецов, а сами легли на постель и проспали до света. Утром посылает король узнать: жив ли бесстрашный барин, али черти его замучили? Докладывают королю, что он жив, ни в чём невредим. «Хорошо, – молвил король, – посмотрю, что дальше будет». На другую ночь случилось то же самое, на третью опять то же; видят черти, что дело-то плохо, всякий раз своих не досчитываются, и говорят меж собой: «Как ни вертись, братцы, а приходится нам оставлять этот дворец; куда ж теперь сунемся?» И придумали они перебраться на тот на зелёный луг, что перед самым королевским дворцом расстилался. Дал король бесстрашному барину большое награждение, и зажил он в богатстве и довольстве, а мертвецов своих уложил в кибитку и поставил её в сарай – в самый тёмный угол; день покойники смирно лежат, а придёт глухая полночь – встанут, подерутся друг с дружкою и опять на своё место лягут.

‎Немного прошло времени, запленили черти зелёный луг и сделали из него трясину да болото; прежде королевская семья тут гуляла, а теперь нельзя стало ни пройти, ни проехати; сильно топко! Курица – и та на другую сторону не переправится. Дивится король: «Что бы это значило?», а чем пособить – не знает. Бесстрашный барин сейчас догадался, в чём дело; раз как-то поздним вечером взял он своих мертвецов, потащил к болоту, положил на видное место, а сам тут же за куст спрятался. Выскочили два чёрта, увидали старых знакомых и говорят:

– Что вы, честные господа! Зачем сюда пришли? Неужли вам во дворце места мало, что хотите нас из болота выживать?

На те речи отвечает бесстрашный из-за куста:

– Нет, за дворец вам спасибо! Только луг-то зачем вы запакостили? По нем ни пройти теперь, ни проехати. Коли хотите быть с нами в миру, сделайте так, чтобы нам двоим можно было по этому болоту каждый день верхом кататься, и дайте в том расписку.

Только что успели бесы написать расписку, как пришло время мертвецам драться: как вскочат, как бросятся! Нечистые с испугу в болото покидались, в самые глубокие омуты провалились; а мертвецы-то сцепились друг с дружкою, до крови перецарапались... Закричали петухи – и повалились они на землю бездыханные, неподвижные.

‎Бесстрашный барин схватил расписку и убрал своих покойников, а наутро вырыл на дворе большую яму, положил их туда лицом книзу, заколотил каждому по осиновому колу в спину и закидал землёю: с тех пор полно вставать по ночам да царапаться! В скором времени пустил король клич по всему своему государству: не сможет ли кто учинить, чтобы того болота не было, а был бы по-прежнему зелёный луг? – и обещал в награду за то великой казной пожаловать. Нет, никто не вызвался. Вспомнил король про бесстрашного барина, посылает за ним, и начал накладывать на него ту службу нелёгкую.

– Ваше величество, – отвечает бесстрашный, – я того болота не смогу сделать по-старому зелёным лугом, а смогу по нем проехать верхом на лошади.

– Что ты! Аль потонуть хочешь?

– Небось, – говорит, – не потону!

Тотчас король собрал свою свиту и сказывает: «Вот-де бесстрашный барин так и так похваляется!» Все главные министры и сенаторы удивилися: «Возьми с нас, – говорят бесстрашному, – по пяти тысяч, коли это сделаешь!» Закрепили уговор, оседлали доброго коня, и пошли все на то диво смотреть.

‎Бесстрашный барин сел на коня, напустил на себя смелость и поскакал прямо в трясину; разъезжает себе по болоту, словно по гладкому месту, а народ глядит – только ахает! Вот за́брал он с министров да с сенаторов многое множество денег и стал с той поры, с того времени каждый день по болоту разгуливать. Мало того, что сам катается: и слугу с собой берёт! Просто нет чертям спокою: днём барина возят, а по ночам по белу свету рыскают да людей смущают! Побежали они к старой-старой ведьме и давай ей кланяться, давай её упрашивать:

– Бабушка-голубушка! Научи нас, пожалуйста, как бы нам бесстрашного барина со свету сжить? Сокрушил нас проклятый! Каждый день разъезжает по болоту, а мы повинны его поддерживать вместе с лошадью; нет нам спокою ни на минуточку! Сколько хошь – золота притащим, только выручи из беды!

– Эх вы, дурные! Сами не догадаетесь! Смотрите ж: завтра, как приедет он гулять по болоту, вы допустите его до середины, да потом и бросьте; пусть провалится – будет вам барин!

На другой день сел бесстрашный на своего доброго коня и поехал на болото гулять; доскакал до середины – тут черти отступились, отскочили от него в разные стороны, и зашумел он совсем с лошадью в тартарары на самое дно.

Лихо одноглазое

Записано в Нижнедевицком уезде Воронежской губ. Н. И. Второвым.

Жил один кузнец. «Что, – говорит, – я горя никакого не видал. Говорят, лихо на свете есть; пойду поищу себе лихо». Взял и пошёл, выпил хорошенько и пошёл искать лихо. Навстречу ему портной.

– Здравствуй!

– Здравствуй!

– Куда идёшь?

– Что, брат, все говорят: лихо на свете есть: я никакого лиха не видал, иду искать.

– Пойдём вместе. И я хорошо живу и не видал лиха; пойдём поищем.

Вот они шли-шли, зашли в лес, в густый, тёмный, нашли маленькую дорожку, пошли по ней – по узенькой дорожке. Шли-шли по этой дорожке, видят: изба стоит большая. Ночь; некуда идти.

– Сём, – говорят, – зайдём в эту избу.

Вошли; никого там нету, пусто, нехорошо. Сели себе и сидят. Вот и идёт высокая женщина, худощавая, кривая, одноокая.

– А! – говорит. – У меня гости. Здравствуйте.

– Здравствуй, бабушка! Мы пришли ночевать к тебе.

– Ну, хорошо; будет что поужинать мне!

Они перепугались. Вот она пошла, беремя^[61] дров большое принесла; поклала в печку, затопила. Подошла к ним, взяла одного, портного, и зарезала, посадила в печку и убрала^[62].

‎Кузнец сидит и думает: что делать, как быть? Она взяла – поужинала. Кузнец смотрит в печку и говорит:

– Бабушка, я кузнец.

– Что умеешь делать-ковать?

– Да я всё умею.

– Скуй мне глаз.

– Хорошо, – говорит, – да есть ли у тебя верёвка? Надо тебя связать, а то ты не дашься; я бы тебе вковал глаз.

Она пошла, принесла две верёвки, одну потоньше, а другую толще. Вот он связал её одною, которая была потоньше.

– Ну-ка, бабушка, повернися!

Она повернулась и разорвала верёвку.

– Ну, – говорит, – нет, бабушка! Эта не годится.

Взял он толстую верёвку да этою верёвкою скрутил её хорошенько.

– Повернись-ка, бабушка!

Вот она повернулась – не порвала. Вот он взял шило, разжёг его, наставил на глаз-то ей на здоровый, взял топор да обухом как вдарит по шилу. Она как повернется – и разорвала верёвку, да и села на пороге.

– А, злодей, теперича не уйдёшь от меня!

Он видит, что опять лихо ему, сидит, думает: что делать? Потом пришли с поля овцы; она загнала овец в свою избу ночевать. Вот кузнец ночевал ночь. Поутру стала она овец выпускать. Он взял шубу, да вывернул шерстью вверх, да в рукава-то надел и подполз к ней, как овечка. Она все по одной выпускала; как хватит за спинку, так и выкинет её. И он подполз; она и его хватила за спинку и выкинула. Выкинула его, он встал и говорит:

– Прощай, Лихо! Натерпелся я от тебя лиха; теперь ничего не сделаешь.

Она говорит:

– Постой, ещё натерпишься, ты не ушёл!

‎И пошёл кузнец опять в лес по узенькой тропинке. Смотрит: в дереве топорик с золотой ручкой; захотел себе взять. Вот он взялся за этот топорик, рука и пристала к нему. Что делать? Никак не оторвёшь. Оглянулся назад: идёт к нему Лихо и кричит:

– Вот ты злодей, и не ушёл!

Кузнец вынул ножичек, в кармане у него был, и давай эту руку пилить; отрезал её и ушёл. Пришёл в свою деревню и начал показывать руку, что теперь видел лихо.

– Вот, – говорит, – посмотрите – каково оно: я, – говорит, – без руки, а товарища моего совсем съела.

Тут и сказке конец.

Чудесная рубашка

Служил в полку бравый солдат, получил из дому сто рублей. Проведал про то фельдфебель, занял у него деньги; а когда пришло время рассчитываться, то вместо всякой уплаты дал ему сто палок в спину: «Я-де твоих денег не видал, а всклепал ты на меня затейкою^[2]!». Солдат осердился и бежал в тёмный лес; лёг было отдохнуть под дерево, глядь – летит шестиглавый змей. Прилетел, расспросил солдата про его житьё-бытьё и говорит:

– Чем тебе по́ лесу таскаться, наймись ко мне на три года.

– Изволь! – отвечает солдат.

– Ну, садись на меня.

Солдат стал навьючивать на змея весь свой скарб.

– Эх, служивый, зачем берёшь с собою эту дрянь?

– Что ты, змей! Солдата и за пуговицу больно бьют, так как же ему свой скарб покинуть?

‎Змей принёс солдата в свои палаты и наложил на него такую службу: «Сиди у котла три года, огонь разводи да кашу вари!» А сам улетел на всё это время по свету странствовать. Работа нетрудная: подложит солдат дров под котёл и сидит себе – водочку попивает да закусками заедает, а водка у змея не то что нашенская – из-под лодки, а куда забористая! Через три года прилетел змей.

– Что, служивый, готова ли каша?

– Должно быть, готова! Огонь у меня во все три года николи не погасал.

Змей съел весь котел за единый раз, похвалил солдата за хорошую службу и нанял его на другие три года.

‎Прошло и это время; змей съел кашу и оставил солдата ещё на три года. Два года варил солдат кашу, а на исходе третьего вздумал: «Что же я живу у змея девятое лето, всё ему кашу варю, а какова она, и не попробовал. Дай отведаю!» Поднял крышку, а в котле фельдфебель сидит. «Хорошо же, – думает, – уж я тебя, дружок, потешу; удружу за твои палки!» И ну таскать дрова да под котёл подкладывать как можно больше; такой огонь развёл, что не только мясо, все косточки разварил! Змей прилетел, съел кашу и похвалил солдата:

– Ну, служивый! Прежде была хороша каша, а теперь и того лучше уварилася! Выбирай себе в награду что полюбится.

Солдат глянул туда-сюда и выбрал богатырского коня и рубаху из толстого холста. Рубаха была не простая, а волшебная; только надень её – богатырь будешь.

‎Солдат едет к одному королю, помогает ему в тяжёлой войне и женится на его прекрасной дочери. Только королевне было не по́ сердцу, что выдали её замуж за простого солдата; свела она шашни с соседним королевичем и, чтобы дознаться, в чём заключается богатырская сила солдата, стала к нему подольщаться; выведала, улучила минуту, сняла с сонного мужа рубашку и отдала королевичу. Тот надел на себя волшебную рубаху, ухватил меч, изрубил солдата на мелкие части, поклал их в кулёк и приказал конюхам:

– Возьмите вот этот кулёк, прицепите к какой-нибудь кляче и гоните её в чистое поле!

Конюхи пошли приказ выполнять, а солдатский богатырский конь обернулся клячею и сам к ним на глаза лезет. Взяли они – прицепили к нему кулёк и погнали коня в чистое поле. Богатырский конь быстрей птицы пустился, прибежал к змею, остановился у его дворца и три дня, три ночи без устали ржал.

‎На ту пору змей крепко-крепко спал, насилу проснулся от конского ржанья и топота, вышел из палат, заглянул в кулёк и ахнул! Взял изрубленные куски, сложил вместе, обмыл мёртвою водою – солдатское тело срослося; взбрызнул живою водою – и солдат ожил.

– Фу, – говорит, – как я долго спал!

– Долго бы спать тебе, если б не добрый конь! – отвечал змей и выучил солдата хитрой науке принимать на себя разные виды. Солдат обернулся голубем, полетел к королевичу, с которым его неверная жена стала вместе жить, и уселся на кухонное окошечко. Увидала его молодая стряпка.

– Ах, – говорит, – какой хорошенький голубок!

Отворила окно и впустила его в кухню. Голубок ударился об пол и стал добрым молодцем:

– Услужи мне, красная девица! Я тебя замуж возьму.

– Чем же тебе услужить?

– Добудь с королевича толстого холста рубашку.

– Да ведь он её никогда не сымает! Разве тогда сымает, когда в море купается.

‎Солдат расспросил, в которое время королевич купается, вышел на дорогу и сделался цветочком. Вот идут королевич с королевною на́ море, а за ними стряпка с чистым бельём. Увидал королевич цветок и любуется, а королевна сейчас догадалася: «Ах, ведь это проклятый солдат перекинулся!» Сорвала цветок и давай его мять да листочки обрывать; цветок обернулся малою мушкою и спрятался незаметно у стряпки за пазуху. Как только королевич разделся да полез в воду, мушка вылетела и обернулась ясным соколом, сокол подхватил-унёс рубашку, а сделавшись добрым молодцем, надел её на себя. Тут солдат взялся за меч, предал смерти и жену-изменщицу и её любовника, а сам женился на красной девице – молодой стряпке.

Мудрая жена

В некотором царстве, в некотором государстве жил в деревушке старик со старухою; у него было три сына: два – умных, а третий – дурак. Пришло время старику помирать, стал он деньги делить: старшему дал сто рублей и среднему – сто рублей, а дураку и давать не хочет: всё равно даром пропадут!

– Что ты, батька! – говорит дурак. – Дети все равны, что умные, что дурак; давай и мне долю.

Старик дал и ему сто рублей. Умер отец, похоронили его. Вот умные братья собрались на базар ехать быков покупать; и дурак поднялся. Умные купили быков, а он кошку да собаку привёл. Через несколько дней старшие братья запрягли своих быков, хотят в дорогу ехать; смотря на них, и меньшой собирается.

– Что ты, дурак! Куда собираешься? Али людей смешить?

– Про то я знаю! Умным – дорога, и дуракам – путь не заказан.

‎Взял дурак собаку да кошку, взвалил мешок на плеча и пошёл из дому. Шёл-шёл, на пути большая река, а заплатить за перевоз нет ни гроша; вот дурак долго не думал, набрал хворосту, сделал на берегу шалаш и остался в нём жить. Начала его собака по сторонам промышлять, краюшки хлеба таскать, и себя не забывает и хозяина с кошкой кормит. Плыл по той реке корабль с разными товарами. Дурак увидал и кричит:

– Эй, господин корабельщик! Ты в торг едешь, возьми и мой товар из половины.

И бросил на корабль свою кошку.

– Куда нам этого зверя? – смеются корабельные работники. – Давайте, ребята, его в воду спустим.

– Эх вы какие, – говорит хозяин, – не трожьте, пускай эта кошка у нас мышей да крыс ловит.

– Что ж, это дело!

‎Долго ли, коротко ли – приплыл корабль в иную землю, где кошек никто и не видывал, а крыс да мышей столько было, как травы в поле. Корабельщик разложил свои товары, стал продавать; нашёлся и купец на них, закупил всё сполна и позвал корабельщика.

– Надо магарыч пить; пойдём, – говорит, – я тебя угощу!

Привёл гостя в свой дом, напоил допьяна и приказал своим приказчикам стащить его в сарай: «Пусть-де его крысы съедят, всё его богатство мы задаром возьмём!» Стащили корабельщика в тёмный сарай и бросили наземь; а с ним всюду кошка ходила, так привыкла к нему – ни на шаг не отстаёт. Забралась она в этот сарай и давай крыс душить; душила-душила, этакую кучу накидала! Наутро приходит хозяин, смотрит – корабельщик ни в чём невредим, а кошка последних крыс добивает.

– Продай, – говорит, – мне твоего зверя.

– Купи!

Торговаться-торговаться – и купил её купец за шесть бочонков золота.

‎Воротился корабельщик в своё государство, увидал дурака и отдаёт ему три бочонка золота.

– Экая пропасть золота! Куда мне с ним? – подумал дурак и пошёл по городам да по сёлам оделять нищую братию; роздал два бочонка, а на третий купил ладану, сложил в чистом поле и зажёг: воскурилось благоухание и пошло к богу на небеса. Вдруг является ангел:

– Господь приказал спросить, чего ты желаешь?

– Не знаю, – отвечает дурак.

– Ну, ступай в эту сторону; там три мужика землю пашут, спроси у них – они тебе скажут.

Дурак взял дубинку и пошёл к пахарям. Приходит к первому:

– Здравствуй, старик!

– Здравствуй, добрый человек!

– Научи меня, чего б пожелать мне от господа.

– А я почём знаю, что тебе надобно!

Дурак недолго думал, хватил старика дубинкою прямо по голове и убил до смерти.

‎Приходит к другому, опять спрашивает:

– Скажи, старик, чего бы лучше пожелать мне от господа?

– А мне почём знать!

Дурак ударил его дубинкою – и дохнуть не́ дал. Приходит к третьему пахарю, спрашивает у него:

– Скажи ты, старче!

Старик отвечает:

– Коли тебе богатство дать, ты, пожалуй, и бога забудешь; пожелай лучше жену мудрую.

Воротился дурак к ангелу.

– Ну, что тебе сказано?

– Сказано: не желай богатства, пожелай жену мудрую.

– Хорошо! – говорит ангел. – Ступай к такой-то реке, сядь на мосту и смотри в воду; мимо тебя всякая рыба пройдёт – и большая и малая; промеж той рыбы будет плотичка с золотым кольцом – ты её подхвати и брось через себя о сырую землю.

‎Дурак так и сделал; пришёл к реке, сел на мосту, смотрит в воду пристально – плывёт мимо рыба всякая, и большая и малая, а вот и плотичка – на ней золотое кольцо вздето; он тотчас подхватил её и бросил через себя о сырую землю – обратилась рыбка красной девицей:

– Здравствуй, милый друг!

Взялись они за руки и пошли; шли, шли, стало солнце садиться – остановились ночевать в чистом поле. Дурак заснул крепким сном, а красная девица крикнула зычным голосом – тотчас явилось двенадцать работников.

– Постройте мне богатый дворец под золотою крышею.

Вмиг дворец поспел, и с зеркалами и с картинами. Спать легли в чистом поле, а проснулись в чудесных палатах. Увидал тот дворец под золотою крышею сам государь, удивился, позвал к себе дурака и говорит:

– Ещё вчера было тут место гладкое, а нынче дворец стоит! Видно, ты колдун какой!

– Нет, ваше величество! Всё сделалось по божьему повелению.

– Ну, коли ты сумел за одну ночь дворец поставить, ты построй к завтрему от своего дворца до моих палат мост – одна мостина серебряная, а другая золотая; а не выстроишь, то мой меч – твоя голова с плеч!

‎Пошёл дурак, заплакал. Встречает его жена у дверей:

– О чём плачешь?

– Как не плакать мне! Приказал мне государь мост состроить – одна мостина золотая, другая серебряная; а не будет готов к завтрему, хочет голову рубить.

– Ничего, душа моя! Ложись-ка спать; утро вечера мудренее.

Дурак лёг и заснул; наутро встаёт – уж всё сделано: мост такой, что в год не насмотришься! Король позвал дурака к себе:

– Хороша твоя работа! Теперь сделай мне за единую ночь, чтоб по обе стороны моста росли яблони, на тех яблонях висели бы спелые яблочки, пели бы птицы райские да мяукали котики морские; а не будет готово, то мой меч – твоя голова с плеч!

‎Пошёл дурак, заплакал; у дверей жена встречает:

– О чём, душа, плачешь?

– Как не плакать мне! Государь велел, чтоб к завтрему по обе стороны моста яблони росли, на тех яблонях спелые яблочки висели, птицы райские пели и котики морские мяукали; а не будет сделано – хочет рубить голову.

– Ничего, ложись-ка спать; утро вечера мудренее.

Наутро встаёт дурак – уж всё сделано: яблоки зреют, птицы распевают, котики мяукают. Нарвал он яблоков, понёс на блюде к государю. Король съел одно-другое яблоко и говорит:

– Можно похвалить! Этакой сласти я ещё никогда не пробовал! Ну, братец, коли ты так хитёр, то сходи на тот свет к моему отцу-покойнику и спроси, где его деньги запрятаны? А не сумеешь сходить туда, помни одно: мой меч – твоя голова с плеч!

‎Опять идёт дурак да плачет.

– О чём, душа, слёзы льёшь? – спрашивает его жена.

– Как мне не плакать! Посылает меня государь на тот свет – спросить у его отца-покойника, где деньги спрятаны.

– Это ещё не беда! Ступай к королю да выпроси себе в провожатые тех думных людей, что ему злые советы дают.

Король дал ему двух бояр в провожатые; а жена достала клубочек.

– На, – говорит, – куда клубочек покатится – туда смело иди.

‎Вот клубочек катился-катился – и прямо в море: море расступилося, дорога открылася; дурак ступил раз-другой и очутился с своими провожатыми на том свете. Смотрит, а на покойном королевском отце черти до пекла дрова везут да гоняют его железными прутьями.

– Стой! – закричал дурак.

Черти подняли рогатые головы и спрашивают:

– А тебе что надобно?

– Да мне нужно слова два перекинуть вот с этим покойником, на котором вы дрова возите.

– Ишь что выдумал! Есть когда толковать! Этак, пожалуй, у нас в пекле огонь погаснет.

– Небось поспеете! Возьмите на смену этих двух бояр, ещё скорей довезут.

Живой рукой отпрягли черти старого короля, а заместо его двух бояр заложили и повезли дрова в пекло. Говорит дурак государеву отцу:

– Твой сын, а наш государь, прислал меня к твоей милости спросить, где прежняя казна спрятана?

– Казна лежит в глубоких подвалах за каменными стенами; да сила не в том, а скажи-ка ты моему сыну: коли он будет королевством управлять так же не по правде, как я управлял, то и с ним то же будет! Сам видишь, как меня черти замучили, до костей спину и бока простегали. Возьми это кольцо и отдай сыну для большего уверения...

Только старый король покончил эти слова, как черти уж назад едут:

– Но-но! Эх, какая пара славная! Дай нам ещё разок на ней прокатиться.

А бояре кричат дураку:

– Смилуйся, не давай нас; возьми, пока живы!

Черти отпрягли их, и бояре воротились с дураком на белый свет.

‎Приходят к королю; он глянул и ужаснулся: у тех бояр лица осунулись, глаза выкатились, из спины, из боков железные прутья торчат.

– Что с вами подеялось? – спрашивает король. Дурак отвечает:

– Были мы на том свете; увидал я, что на вашем покойном отце черти дрова везут, остановил их и дал этих двух бояр на смену; пока я с вашим отцом говорил, а черти на них дрова возили.

– Что ж с тобою отец наказал?

– Да велел сказать: коли ваше величество будете управлять королевством так же не по правде, как он управлял, то и с вами то же будет. Вот и кольцо прислал для большего уверения.

– Не то говоришь! Где казна-то лежит?

– А казна в глубоких подвалах, за каменными стенами спрятана.

Тотчас призвали целую роту солдат, стали каменные стены ломать; разломали, а за теми стенами стоят бочки с серебром да с золотом – сумма несчетная!

– Спасибо тебе, братец, за службу! – говорит король дураку. – Только уж не погневайся: коли ты сумел на тот свет сходить, так сумей достать мне гусли-самогуды; а не достанешь, то мой меч – твоя голова с плеч!

‎Дурак пошёл и заплакал.

– О чем, душа, плачешь? – спрашивает у него жена.

– Как мне не плакать! Сколько ни служить, а всё голову сложить! Посылает меня государь за гуслями-самогудами.

– Ничего, мой брат их делает.

Дала ему клубочек, полотенце своей работы, наказала взять с собою двух прежних бояр, королевских советников, и говорит:

– Теперь ты пойдёшь на́долго-на́долго: как бы король чего злого не сделал, на мою красоту не польстился! Пойди-ка ты в сад да вырежь три прутика.

Дурак вырезал в саду три прутика.

– Ну, теперь ударь этими прутиками и дворец и меня самоё по три раза и ступай с богом!

Дурак ударил – жена обратилась в камень, а дворец в каменную гору. Взял у короля двух прежних бояр и пошёл в путь-дорогу; куда клубочек катится, туда и он идёт.

‎Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли – прикатился клубочек в дремучий лес, прямо к избушке. Входит дурак в избушку, а там старуха сидит.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, добрый человек! Куда бог несёт?

– Иду, бабушка, поискать такого мастера, чтобы сделал мне гусли-самогуды: сами бы гусли играли, и под ихнюю музыку все бы волей-неволей плясали.

– Ах, да ведь этакие гусли мой сынок делает! Подожди немножко – он ужо домой придёт.

Немного погодя приходит старухин сын.

– Господин мастер! – просит его дурак. – Сделай мне гусли-самогуды.

– У меня готовые есть; пожалуй, подарю тебе, только с тем уговором: как стану я гусли настраивать – чтоб никто не спал! А коли кто уснёт да по моему оклику не встанет, с того голова долой!

– Хорошо, господин мастер!

‎Взялся мастер за работу, начал настраивать гусли-самогуды; вот один боярин заслушался и крепко уснул.

– Ты спишь? – окликает мастер.

Тот не встаёт, не отвечает, и покатилась голова его по полу. Минуты две-три – и другой боярин заснул; отлетела и его голова с плеч долой. Ещё минута – и дурак задремал.

– Ты спишь? – окликает мастер.

– Нет, не сплю! С дороги глаза слипаются. Нет ли воды? Промыть надобно.

Старуха подала воды. Дурак умылся, достал шитое полотенце и стал утираться. Старуха глянула на то полотенце, признала работу своей дочери и говорит:

– Ах, зять любезный! Не чаяла с тобой видеться; здорова ли моя дочка?

Тут пошло у них обниманье-целованье: три дня гуляли, пили-ели, прохлаждалися, а там наступило время и прощаться. На прощанье мастер подарил своему зятю гусли-самогуды; дурак взял их под мышку и пустился домой.

‎Шёл-шёл, вышел из дремучего леса на большую дорогу и заставил играть гусли-самогуды: век бы слушал – не наслушался!.. Попадается ему навстречу разбойник.

– Отдай, – говорит, – мне гусли-самогуды, а я тебе дубинку дам.

– А на что твоя дубинка?

– Да ведь она не простая; только скажи ей: эй, дубинка, бей-колоти – хоть целую армию, и ту на месте положит.

Дурак поменялся, взял дубинку и велел ей убить разбойника. Дубинка полетела на разбойника, раз-другой ударила и убила его до смерти. Дурак взял гусли-самогуды и дубинку и пошёл дальше.

‎Приходит в своё государство.

– Что, – думает, – мне к королю идти – ещё успею! Лучше я наперёд с женой повидаюсь.

Ударил тремя прутиками в каменную гору – раз, другой, третий, и явился чудный дворец; ударил в камень – и жена перед ним. Обнялись, поздоровались, два-три слова перемолвили; после того взял дурак гусли, не забыл и дубинку и пошёл к королю. Тот увидал.

– Эх, – думает, – ничем его не уходишь, всё исполняет!

Как закричит, как напустится на дурака:

– Ах ты, такой-сякой! Вместо того чтобы ко мне явиться, ты наперёд вздумал с женой обниматься!

– Виноват, ваше величество!

– Мне из твоей вины не шубу шить! Уж теперь ни за что не прощу... Подайте-ка мой булатный меч!

Дурак видит, что дело к расплате идёт, и крикнул:

– Эй, дубинка, бей-колоти!

Дубинка бросилась, раз-другой ударила и убила злого короля до смерти. А дурак сделался королём и царствовал долго и милостиво.

Клад

В некоем царстве жил-был старик со старухою в великой бедности. Ни много, ни мало прошло времени – померла старуха. На дворе зима стояла лютая, морозная. Пошёл старик по суседям да по знакомым, просит, чтоб пособили ему вырыть для старухи могилу; только и суседи и знакомые, знаючи его великую бедность, все начисто отказали. Пошёл старик к попу, а у них на селе был поп куды жадный, несовестливый.

– Потрудись, – говорит, – батюшка, старуху похоронить.

– А есть ли у тебя деньги, чем за похороны заплатить? Давай, свет, вперёд!

– Перед тобой нечего греха таить: нет у меня в доме ни единой копейки! Обожди маленько, заработаю – с лихвой заплачу, право слово – заплачу!

‎Поп не захотел и речей стариковых слушать:

– Коли нет денег, не смей и ходить сюда!

– Что делать, – думает старик, – пойду на кладбище, вырою кое-как могилу и похороню сам старуху.

Вот он захватил топор да лопату и пошёл на кладбище; пришёл и зачал могилу готовить: срубил сверху мёрзлую землю топором, а там и за лопату взялся, копал-копал и выкопал котелок, глянул – а он полнёхонько червонцами насыпан, как жар блестят! Крепко старик возрадовался: «Слава тебе господи! Будет на что и похоронить и помянуть старуху». Не стал больше могилу рыть, взял котелок с золотом и понёс домой.

‎Ну, с деньгами знамое дело – всё пошло как по маслу! Тотчас нашлись добрые люди: и могилу вырыли и гроб смастерили; старик послал невестку купить вина и кушаньев и закусок разных – всего, как должно быть на поминках, а сам взял червонец в руку и потащился опять к попу. Только в двери, а поп на него:

– Сказано тебе толком, старый хрен, чтоб без денег не приходил, а ты опять лезешь!

– Не серчай, батюшка! – просит его старик. – Вот тебе золотой – похорони мою старуху, век не забуду твоей милости!

Поп взял деньги и не знает, как старика принять-то, где посадить, какими речами умилить:

– Ну, старичок, будь в надёже, всё будет сделано.

Старик поклонился и пошёл домой, а поп с попадьею стал про него разговаривать:

– Вишь, старый чёрт! Говорят: беден, беден! А он золотой отвалил. Много на своём веку схоронил я именитых покойников, а столько ни от кого не получал...

‎Собрался поп со всем причетом и похоронил старуху как следует. После похорон просит его старик к себе помянуть покойницу. Вот пришли в и́збу, сели за стол, и откуда что явилось – и вино-то, и кушанья, и закуски разные, всего вдоволь! Гость сидит, за троих обжирается, на чужое добро зазирается. Отобедали гости и стали по своим домам расходиться, вот и поп поднялся. Пошёл старик его провожать, и только вышли на двор – поп видит, что со стороны никого больше нету, и начал старика допрашивать:

– Послушай, свет! Покайся мне, не оставляй на душе ни единого греха – всё равно как перед богом, так и передо мною: отчего так скоро сумел ты поправиться? Был ты мужик скудный, а теперь на́ поди, откуда что взялось! Покайся-ка, свет! Чью загубил ты душу, кого обобрал?

– Что ты, батюшка! Истинною правдою призна́юсь тебе: я не крал, не грабил, не убивал никого; клад сам в руки дался!

И рассказал, как всё дело было.

‎Как услышал эти речи поп, ажно затрясся от жадности; воротился домой, ничего не делает – и день и ночь думает: «Такой ледащий мужичишка, и получил этакую силу денег. Как бы теперь ухитриться да отжилить у него котелок с золотом?» Сказал про то попадье; стали вдвоём совет держать и присоветали.

– Слушай, матка! Ведь у нас козёл есть?

– Есть.

– Ну, ладно! Дождёмся ночи и обработаем дело, как надо.

Вечером поздно притащил поп в избу козла, зарезал и содрал с него шкуру – со всем, и с рогами и с бородой; тотчас натянул козлиную шкуру на себя и говорит попадье:

– Бери, матка, иглу с ниткою; закрепи кругом шкуру, чтоб не свалилась.

Попадья взяла толстую иглу да суровую нитку и обшила его козлиною шкурою.

‎Вот в самую глухую полночь пошёл поп прямо к стариковой избе, подошёл под окно и ну стучать да царапаться. Старик услыхал шум, вскочил и спрашивает:

– Кто там?

– Чёрт!..

– Наше место свято! – завопил мужик и начал крест творить да молитвы читать.

– Слушай, старик! – говорит поп. – От меня хоть молись, хоть крестись, не избавишься; отдай-ка лучше мой котелок с деньгами; не то я с тобой разделаюсь! Ишь, я над твоим горем сжалился, клад тебе показал – думал: немного возьмёшь на похороны, а ты всё целиком и заграбил!

Глянул старик в окно – торчат козлиные рога с бородою: как есть нечистый! «Ну его совсем и с деньгами-то! – думает старик. – Наперёд того без денег жил, и опосля без них проживу!» Достал котелок с золотом, вынес на улицу, бросил наземь, а сам в избу поскорее. Поп подхватил котёл с деньгами и припустил домой. Воротился.

– Ну, – говорит, – деньги в наших руках! На, матка, спрячь подальше да бери острый нож, режь нитки да снимай с меня козлиную шкуру, пока никто не видал.

‎Попадья взяла нож, стала было по шву нитки резать – как польётся кровь, как заорёт он:

– Матка! Больно, не режь! Матка! Больно, не режь!

Начнёт она пороть в ином месте – то же самое! Кругом к телу приросла козлиная шкура. Уж чего они ни делали, чего ни пробовали, и деньги старику назад отнесли – нет, ничего не помогло; так и осталась на попе козлиная шкура. Зна́мо, господь покарал за великую жадность!

Неумойка

Отслужил солдат три войны, не выслужил и выеденного яйца, и отпустили его в чистую^[63]. Вот он вышел на дорогу, шёл-шёл, пристал и сел у озера; сидит да думу думает: «Куда теперь мне деваться, чем прокормиться?.. К чёрту, что ли, в работники наняться!» Только вымолвил эти речи, а чертёнок тут как тут – стоит перед ним, кланяется:

– Здорово, служба!

– Тебе что надо?

– Да не сам ли ты захотел к нам в работники наняться? Что ж, служивый, наймись! Жалованье большое дадим.

– А какова работа?

– Работа лёгкая: только пятнадцать лет не бриться, не стричься, соплей не сморкать, нос не утирать и одёжи не переменять!

– Ладно, – говорит солдат, – я возьмусь за эту работу, но с тем уговором, чтобы всё мне было готово, чего душа пожелает!

– Уж это как водится! Будь спокоен, за нами помешки не будет.

– Ну так по рукам! Сейчас же перенеси меня в большой столичный город да кучу денег притащи; ты ведь сам знаешь, что этого добра у солдата без малого ничего!

‎Чертёнок бросился в озеро, притащил кучу денег и мигом перенёс солдата в большой город; перенёс – и был таков!

– Вот на дурака напал! – говорит солдат. – Ещё не служил, не работал, а деньги взял.

Нанял себе квартиру, не стрижётся, не бреется, носа не утирает, одёжи не переменяет, живёт – богатеет; до того разбогател, что некуда стало денег девать. Что делать с серебром да с золотом? «Дай-ка, – вздумал он, – начну помогать бедным; пусть за мою душу молятся». Начал солдат раздавать деньги бедным, и направо даёт, и налево даёт – а денег у него не только не убывает, а ещё прибавляется. Пошла об нём слава по всему царству, по всем людям.

‎Вот так-то жил солдат лет четырнадцать; на пятнадцатом году не хватило у царя казны; велел он позвать к себе этого солдата. Приходит к нему солдат небритый, немытый, нечёсаный, сопли не вытерты, одёжа не переменена.

– Здравия желаю, ваше величество!

– Послушай, служивый! Ты, говорят, всем людям добро делаешь; дай мне хоть взаймы денег. У меня на жалованье войскам не хватает. Если дашь, сейчас тебя генералом пожалую.

– Нет, ваше величество, я генералом быть не желаю; а коли хочешь жаловать, отдай за меня одну из своих дочерей, и бери тогда казны, сколько надобно.

Тут король призадумался; и дочерей жалко, и без денег обойтись нельзя.

– Ну, – говорит, – хорошо; прикажи списать с себя портрет, я его дочерям покажу – которая за тебя пойдёт?

Солдат повернулся, велел списать с себя портрет – точь-в-точь как он есть, и послал его к царю.

‎У того царя было три дочери, призвал их отец, показывает солдатский портрет старшей:

– Пойдёшь ли за него замуж? Он меня из великой нужды выведет.

Царевна видит, что нарисовано страшилище, волоса всклокочены, ногти не выстрижены, сопли не вытерты!

– Не хочу! – говорит. – Я лучше за чёрта пойду!

А чёрт откуда взялся – стоит позади с пером да с бумагой, услыхал это и записал её душу. Спрашивает отец середнюю дочь:

– Пойдёшь за солдата замуж?

– Как же! Я лучше в девках просижу, лучше с чёртом повяжуся^[64], чем за него идти!

Чёрт записал и другую душу. Спрашивает отец у меньшой дочери; она ему отвечает:

– Видно, судьба моя такова! Иду за него замуж, а там что бог даст!

‎Царь обрадовался, послал сказать солдату, чтоб к венцу готовился, и отправил к нему двенадцать подвод за золотом. Солдат потребовал к себе чертёнка:

– Вот двенадцать подвод – чтобы сейчас все были золотом насыпаны!

Чертёнок побежал в озеро, и пошла у нечистых работа: кто мешок тащит, кто два; живой рукой насыпали воза́ и отправили к царю во дворец. Царь поправился и начал звать к себе солдата почитай каждый день, сажал с собою за единый стол, вместе с ним и пил и ел. Вот, пока готовились они к свадьбе, прошло как раз пятнадцать лет: кончился срок солдатской службы. Зовёт он чертёнка и говорит:

– Ну, служба моя покончилась: сделай теперь меня молодцом.

Чертёнок изрубил его на мелкие части, бросил в котёл и давай варить; сварил, вынул и собрал всё воедино как следует: косточка в косточку, суставчик в суставчик, жилка в жилку; потом взбрызнул мёртвой и живой водою – и солдат встал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Обвенчался он с младшею царевною, и стали они жить-поживать, добра наживать; я на свадьбе был, мёд-пиво пил, было у них вино – выпивал его по самое дно!

‎Прибежал чертёнок в озеро; потребовал его дедушка к отчету:

– Что, как солдат?

– Отслужил свой срок верно и честно, ни разу не брился, не стригся, соплей не утирал, одёжи не переменял.

Рассердился на него дедушка:

– В пятнадцать лет, – говорит, – не мог соблазнить ты солдата! Что даром денег потрачено, какой же ты чёрт после этого? – и приказал бросить его в смолу кипучую.

– Постой, дедушка! – отвечает внучёк. – За солдатскую душу у меня две записаны.

– Как так?

– Да вот как: задумал солдат на царевне жениться, так старшая да средняя сказали отцу, что лучше за чёрта пойдут замуж, чем за солдата! Стало быть, они – наши!

Дедушка оправил чертёнка и велел его отпустить: знает-де своё дело!

Верлиока

Записано, как отметил Афанасьев, по его указанию Тихорским в «южной России».

Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки – такие хорошенькие да смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться. Вот раз дед вздумал посеять горох; посеял – вырос горох, зацвёл. Дед глядит на него, да и думает: «Теперь буду целую зиму есть пироги с горохом». Как назло деду, воробьи и напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять воробьёв. Внучка села возле гороха, машет хворостиной да приговаривает:

– Кишь, кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!

Только слышит: в лесу шумит, трещит – идёт Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылём подпирается, сам страшно ухмыляется. У Верлиоки была уже такая натура: завидит человека, да ещё смирного, не утерпит, чтобы дружбу не показать, бока не поломать; не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому, ни удалому. Увидел Верлиока дедову внучку – такая хорошенькая, ну как не затрогать её? Да той, видно, не понравились его игрушки: может быть, и обругала его – не знаю; только Верлиока сразу убил её костылём.

‎Дед ждал-ждал – нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед ждёт-пождёт – и той нет! – и говорит жене:

– Да что они там опозднились? Пожалуй, с парубками развозились, как трещотки трещат, а воробьи горох лущат. Иди-ка ты, старуха, да скорей тащи их за ухо.

Старуха с печки сползла, в углу палочку взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Вестимо, как увидела внучек да потом Верлиоку, догадалась, что это его работа; с жалости так и вцепилась ему в волосы. А нашему забияке то и на руку...

‎Дед ждёт внучек да старуху – не дождётся; нет как нет! Дед и говорит сам себе: «Да что за лукавый! Не приглянулся ли и жене парень чернявый? Сказано: от нашего ребра не ждать нам добра; а баба всё баба, хоть и стара!» Вот так мудро размысливши, встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился богу, да и поплёлся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки – точно спят; только у одной кровь, как та алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя. Дед зарыдал не на шутку, целовал их, миловал да слёзно приговаривал.

‎И долго бы проплакал, да слышит: в лесу шумит, трещит – идёт Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылём подпирается, сам страшно ухмыляется. Схватил деда и давай бить; насилу бедный вырвался да убежал домой. Прибежал, сел на лавку, отдохнул и говорит: «Эге, над нами строить штуки! Постой, брат, у самих есть руки... Языком хоть что рассуждай, а рукам воли не давай. Мы и сами с усами! Задел рукой, поплатишься головой. Видно тебя, Верлиока, не учили сызмала пословице: делай добро – не кайся, а делай зло – сподевайся^[65]! Взял лычко, отдай ремешок!» Долго рассуждал дед сам с собою, а, наконец, наговорившись досыта, взял железный костыль и отправился бить Верлиоку.

‎Идёт-идёт и видит ставок^[66], а на ставке сидит куцый селезень. Увидал деда селезнь и кричит:

– Так, так, так! Ведь я угадал, что тебя сюда поджидал. Здоров, дед, на сто лет!

– Здорово, селезень! Отчего же ты меня поджидал?

– Да знал, что ты за старуху да за внучек пойдёшь к Верлиоке на расправу.

– А тебе кто сказал?

– Кума сказала.

– А кума почём знает?

– Кума всё знает, что на свете делается; да другой раз ещё дело и не сделалось, а кума куме уж о том на ухо шепчет, а нашепчутся две кумы – весь мир узнает.

– Смотри, какое диво! – говорит дед.

– Не диво, а правда! Да такая правда, что бывает не только с нашим братом, а водится и промеж старшими.

– Вот что! – молвил дед и рот разинул; а потом, опомнившись, снял шапку, поклонился куцему селезню и говорит:

– А вы, добродею^[67], знаете Верлиоку?

– Как, как, как не знать! Знаю я его, кривого.

‎Селезень поворотил голову на сторону (сбоку они лучше видят), прищурил глаз, поглядел на деда, да и говорит:

– Эге! С кем не случается беда? Век живи, век учись, а все дурнем умрёшь. Так, так, так!

Поправил крылья, повертел задом и стал учить деда:

– Слушай, дедушка, да учись, как на свете жить! Раз как-то вот тут на берегу начал Верлиока бить какого-то горемыку. А в те́ поры была у меня за каждым словом поговорка: ах, ах, ах! Верлиока потешается, а я сижу в воде, да так себе и кричу: ах, ах, ах!.. Вот он, управившись по-своему с горемыкою, подбежал ко мне, да, не говоря худого слова, хвать меня за хвост! Да не на таковского напал, только хвост у него в руках остался. Оно хоть хвост и невелик, а все-таки жаль его... Кому своё добро не дорого? Говорят же: всякой птице свой хвост ближе к телу. Верлиока пошёл домой, да и говорит дорогою: «Постой же! Научу я тебя, как за других заступаться». Вот я и взялся за ум и с той поры – кто бы что ни делал, не кричу: ах, ах, ах! а всё придакиваю: так, так, так! Что же? И житьё стало лучше, и почету от людей больше. Все говорят: «Вот селезень – хоть куцый, да умный!»

– Так не можешь ли ты, добродею, показать мне, где живёт Верлиока?

– Так, так, так!

Селезень вылез из воды и, переваливаясь с боку на бок, словно купчиха, пошёл по берегу, а дед за ним.

‎Идут-идут, а на дороге лежит бечёвочка и говорит:

– Здравствуй, дедушка, умная головушка!

– Здравствуй, бечёвочка!

– Как живёшь? Куда идёшь?

– Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу; старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были такие хорошие – на славу!

– Я твоих внучек знала, старуху поважала^[68]; возьми и меня на подмогу!

Дед подумал: «Может, пригодится связать Верлиоку!» – и отвечал:

– Полезай, когда знаешь дорогу.

Верёвочка и поползла за ними, словно змея.

‎Идут-идут, на дороге лежит колотушка, да и говорит:

– Здравствуй, дедушка, умная головушка!

– Здравствуй, колотушка!

– Как живёшь? Куда идёшь?

– Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу. Подумай: старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были на славу.

– Возьми меня на подмогу!

– Ступай, когда знаешь дорогу.

А сам думает: «Колотушка и впрямь поможет». Колотушка поднялась, упёрлась ручкой о землю и прыгнула.

‎Пошли опять. Идут-идут, а на дороге лежит жёлудь и пищит:

– Здравствуй, дед долгоногий!

– Здравствуй, жёлудь дубовый!

– Куда это так шагаешь?

– Иду Верлиоку бить, когда его знаешь.

– Как не знать! Пора уж с ним расплатиться; возьми и меня на подмогу.

– Да чем ты поможешь?

– Не плюй, дед, в колодезь – достанется водицы напиться; синица не велика птица, да всё поле спалила. А ещё говорят: мал золотник, да дорог; велика Федора, да дура!

Дед подумал: «А пускай его! Чем больше народу, тем лучше», и говорит:

– Плетись позади!

Какое – плетись! Жёлудь так и скачет впереди всех.

‎Вот и пришли они в густой, дремучий лес, а в том лесу стоит избушка. Глядят – в избушке никого нет. Огонь давно погас, а на шестке стоит кулиш^[69]. Жёлудь не промах – вскочил в кулиш, верёвочка растянулась на пороге, колотушку положил дед на полку, селезня посадил на печку, а сам стал за дверью. Пришёл Верлиока, кинул дрова на землю и стал поправлять в печке. Желудь, сидя в кулише, затянул песню:

– Пи... пи... пи! Пришли Верлиоку бить!

– Цыц, кулиш! В ведро вылью, – крикнул Верлиока.

А жёлудь не слушает его, знай своё пищит. Верлиока рассердился, схватил горшок да бух кулиш в ведро. Желудь как выскочит из ведра, щёлк Верлиоку прямо в глаз, выбил и последний. Верлиока кинулся было наутёк, да не тут-то было – верёвочка перецепила его, и Верлиока упал. Колотушка с полки, а дед из-за дверей, и давай его потчевать; а селезень за печкой сидит да приговаривает:

– Так, так, так!

Не помогли Верлиоке ни его сила, ни его отвага. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.

Дока на доку

Пришёл солдат в деревню и просится ночевать к мужику.

– Я бы тебя пустил, служивый, – говорит мужик, – да у меня свадьба заводится, негде тебе спать будет.

– Ничего, солдату везде место!

– Ну, ступай!

Видит солдат, что у мужика лошадь в сани запряжена, и спрашивает:

– Куда, хозяин, отправляешься?

– Да, вишь, у нас такое заведение: у кого свадьба, тот и поезжай к колдуну да вези подарок! Самый бедный без двадцати рублёв не отделается, а коли богат, так и пятидесяти мало; а не отвезёшь подарка, всю свадьбу испортит!

– Послушай, хозяин! Не вози, и так сойдёт!

Крепко уверил мужика, тот послушался и не поехал к колдуну с гостинцами.

‎Вот начали свадьбу играть, повезли жениха с невестою закон принимать; едут дорогою, а навстречу поезду бык несётся, так и ревёт, рогами землю копает. Все поезжане испугалися, а солдат усом не мигнёт: где ни взялася – выскочила из-под него собака, бросилась на быка и прямо за глотку вцепилась – бык так и грохнулся наземь. Едут дальше, а навстречу поезду огромный медведь.

– Не бойтесь, – кричит солдат, – я худа не допущу!

Опять где ни взялася – выскочила из-под него собака, кинулась на медведя и давай его душить; медведь заревел и издох. Миновала та беда, снова едут дальше; а навстречу поезду заяц выскочил и перебежал дорогу чуть-чуть не под ногами передней тройки. Лошади остановились, храпят, а с места не трогаются!

– Не дури, заяц, – крикнул на него солдат, – мы опосля поговорим с тобой! – и тотчас весь поезд легко двинулся.

Приехали к церкви благополучно, обвенчали жениха с невестою и отправились назад в свою деревню. Стали ко двору подъезжать, а на воротах чёрный ворон сидит да громко каркает – лошади опять стали, ни одна с места не тронется.

– Не дури, ворон, – крикнул на него солдат, – мы с тобой опосля потолкуем.

Ворон улетел, лошади в ворота пошли.

‎Вот посадили молодых за стол; гости и родичи свои места заняли – как следует, по порядку; начали есть, пить, веселиться. А колдун крепко осердился; гостинцев ему не́ дали, пробовал было страхи напускать – и то дело не выгорело! Вот пришёл сам в избу, шапку не ломает, образам не молится, честным людям не кланяется; и говорит солдату:

– Я на тебя сердит!

– А за что на меня сердиться? Ни я не занимал у тебя, ни ты мне не должен! Давай-ка лучше пить да гулять.

– Давай!

Взял колдун со стола ендову^[70] пива, налил стакан и подносит солдату:

– Выпей, служивый!

Солдат выпил – у него все зубы в стакан выпадали!

– Эх, братец, – говорит солдат, – как мне без зубов-то быть? Чем будет сухари грызть?

Взял да и бросил зубы в рот – они опять стали по-прежнему.

– Ну, теперь я поднесу! Выпей-ка от меня стакан пива!

Колдун выпил – у него глаза вылезли! Солдат подхватил его глаза и забросил неведомо куда. Остался колдун на всю жизнь слепым и закаялся страхи напускать, над людьми мудрить; а мужики и бабы стали за служивого бога молить.

Смерть скупого

Записано в Саратовской губ.

Жил-был скупой скряга, старик; имел двух сыновей и множество денег; послышал смерть, запёрся один в избе и сел на сундук, начал глотать золотые деньги и есть ассигнации и так покончил свою жизнь. Пришли сыновья, положили мёртвого под святые иконы и позвали дьячка читать псалтырь. Вдруг в самую полночь является в образе человека нечистый, поднял мёртвого старика на плечо и сказал:

– Держи, дьячок, полу!

И начал труси́ть^[71] старика:

– Деньги твои, а мешок мой!

Понёс его и невидим стал.

Иван купеческий сын отчитывает царевну

В некотором государстве жил-был купец, у него был сын Иван. Выучился Иван грамоте и нанялся к одному богачу в работники; пожил у него три года, получил за всё это время жалованье и собрался домой. Идёт он дорогою, а навстречу ему нищий плетётся – и хром, и слеп, и просит святой милостыньки Христа ради. Купеческий сын отдал убогому все заработанные деньги и пришёл домой ни с чем; а тут несчастье – отец помер, надо хоронить да долги платить. Кое-как сбился, управился с делами и принялся за торг. Вскоре прослышал он, что два его дяди нагружают корабли товарами и хотят за море ехать. «Дай, – думает, – и я поеду! Авось дяди возьмут меня с собою». Пошёл к ним проситься. Дяди обещали. «Приходи, – говорят, – завтра!», а назавтра чуть свет распустили паруса и уехали одни, без племянника.

‎Иван запечалился; говорит ему мать:

– Не кручинься, сынок! Ступай на рынок, найми себе приказчика – только постарей выбирай; старые люди – бывалые, на всё догадливые. Как наймёшь приказчика, изготовь корабль, и поезжайте вдвоём за море. Бог не без милости!

Иван купеческий сын послушался, побежал на рынок, а навстречу ему седой старичок:

– Куда спешишь, добрый мо́лодец?

– Иду, дедушка, на рынок, хочу нанять приказчика.

– Найми меня!

– А что возьмёшь?

– Половину барыша.

Купеческий сын согласился и принял старика в приказчики. Изготовили они корабль, нагрузили товарами и отвалили от берега; ветер был попутный, корабль ходкий, и прибыл Иван в чужестранное государство в то самое время, как дядины корабли в пристань входили.

‎В том государстве обмерла у царя дочь; вынесли её в церковь и каждую ночь посылали к ней по одному человеку на съедение. Много народу погибло; этак, думает царь, пожалуй, и царство моё не устоит, и выдумал: вместо своих людей посылать к дочери приезжих из иных земель; какой бы купец ни явился у пристани – должен наперёд перебыть ночь в церкви, а потом, коли уцелеет, – может и покупать, и продавать, и назад ехать. Вот новоприезжие купцы сошлись на пристани и стали судить да рядить, кому прежде в церковь идти. Кинули жребий, и доставалось: на первую ночь идти старшему дяде, на вторую ночь – младшему дяде, а на третью ночь – Ивану купеческому сыну. Дядя испугался и давай просить своего племянника:

– Голубчик Ва́нюшка! Переночуй за нас в церкви; что хочешь – то и возьми за послугу, спорить не будем.

– Постойте, я спрошусь у дедушки.

Пошёл к старику:

– Так и так, – говорит, – дяди пристают, просят за них потрудиться; как ты, дедушка, присоветуешь?

– Ну что ж – потрудись; только пусть они за то по три корабля тебе дадут.

Иван купеческий сын передал эти слова своим дядюшкам, они согласилися:

– Ладно, Ваня! Шесть кораблей – твои.

‎Когда наступил вечер, старичок взял Ивана за руки, привёл в церковь, поставил возле гроба и начертил круг:

– Стой крепко, из-за черты не выходи, читай псалтырь и ничего не бойся!

Сказал и ушёл; Иван купеческий сын остался один в церкви, развернул книгу и начал псалмы читать. Как только пробило двенадцать часов – подымается крышка с гроба, встаёт царевна и подходит прямо к черте:

– Я тебя съем! – грозит, рвётся вперёд, кричит на разные голоса, и по-собачьи и по-кошачьи, а переступить черты не может.

Иван читает, на неё не смотрит; вдруг петухи запели, и царевна бросилась в гроб как попало; её платье через край повисло. Поутру посылает царь своих прислужников: «Ступайте в церковь, приберите кости». Прислужники отперли двери, заглянули в церковь – а купеческий сын стоит живой перед гробом да всё псалтырь читает.

‎На другую ночь было то же самое; а на третий день вечером взял его старик за руку, привёл в церковь и говорит:

– Как только ударит двенадцать часов, ты не мешкая полезай на хоры; там стоит большой образ Петра-апостола, стань позади его – ничего не бойся!

Купеческий сын принялся за псалтырь; читал-читал; ровно в двенадцать часов видит – крышка с гроба подымается; он поскорей на хоры и стал позади большого образа Петра-апостола. Царевна выскочила да за ним; прибежала на хоры, искала-искала, все углы обошла – не могла найти. Подходит к образу, глянула на лик святого апостола и задрожала; вдруг от иконы глас раздался: «Изыди́, окаянный!» В ту же минуту злой дух оставил царевну, пала она перед иконою на колени и начала со слезами молиться. Иван купеческий сын вышел из-за образа, стал с нею рядом, крестится да поклоны кладёт.

‎Поутру приходят в церковь царские прислужники, смотрят – Иван купеческий сын и царевна стоят на коленях и богу молятся; тотчас побежали и доложили царю. Царь обрадовался, поехал сам в церковь, привёз царевну во дворец и говорит купеческому сыну:

– Ты мою дочь и всё царство избавил; возьми её за себя замуж, а в приданое жалую тебе шесть кораблей с дорогими товарами.

На другой день их перевенчали; весь народ пировал на свадьбе – и бояре, и купцы, и простые крестьяне. Через неделю после того собрался Иван купеческий сын домой ехать; распростился с царём, взял молодую жену, сел на корабль и велел выходить в море. Бежит его корабль по мо́рю, а вслед за ним двенадцать других плывут; шесть кораблей, что царь подарил, да шесть кораблей, что у дядей выслужил.

‎На половине пути говорит старичок Ивану купеческому сыну:

– Когда ж станем барыши делить?

– Хоть сейчас, дедушка! Выбирай себе шесть кораблей, какие полюбятся.

– Это не всё; надо и царевну поделить.

– Что ты, дедушка, как её делить?

– Да вот разрублю надвое: тебе половина да мне половина.

– Бог с тобой! Этак она никому не достанется; лучше бросим жребий.

– Не хочу, – отвечает старик, – сказано – барыши пополам, так тому и быть!

Выхватил меч и рассёк царевну надвое – поползли из неё разные гады и змеи. Старик перебил всех гад и змей, сложил царевнино тело, взбрызнул раз святою водою – тело срослось, взбрызнул в другой – царевна ожила и сделалась краше прежнего. Говорит тогда старик Ивану купеческому сыну:

– Бери себе и царевну и все двенадцать кораблей, а мне ничего не надо; живи праведно, никого не обижай, нищую братию наделяй да молись святому апостолу Петру.

Сказал и исчез. Купеческий сын воротился домой и жил с своею царевною долго и счастливо, никого не обижал и бедным завсегда помогал.

Леший

Одна поповна, не спросясь ни отца, ни матери, пошла в лес гулять и пропала без вести. Прошло три года. В этом самом селе, где жили её родители, был смелый охотник: каждый божий день ходил с собакой да с ружьём по дремучим лесам. Раз идёт он по́ лесу; вдруг собака его залаяла, и песья шерсть на ней щетиною встала. Смотрит охотник, а перед ним на лесной тропинке лежит колода, на колоде мужик сидит, лапоть ковыряет; подковырнет лапоть, да на месяц и погрозит:

– Свети, свети, ясен месяц!

Дивно стало охотнику: отчего так, думает, собою мужик – ещё молоде́ц, а волосом как лунь сед? Только подумал это, а он словно мысль его угадал:

– Оттого, говорит, я и сед, что чёртов дед!

Тут охотник и смекнул, что перед ним не простой мужик, а леший; нацелился ружьём – бац! и угодил ему в самое брюхо. Леший застонал, повалился было через колоду, да тотчас же привстал и потащился в чащу. Следом за ним побежала собака, а за собакою охотник пошёл.

‎Шёл-шёл и добрёл до горы; в той горе расщелина, в расщелине избушка стоит. Входит в избушку, смотрит: леший на лавке валяется – совсем издох, а возле него сидит де́вица да горько плачет:

– Кто теперь меня поить-кормить будет!

– Здравствуй, красная де́вица, – говорит ей охотник, – скажи: чья ты и откудова?

– Ах, добрый мо́лодец! Я и сама не ведаю, словно я и вольного света не видала и отца с матерью не знавала.

– Ну, собирайся скорей! Я тебя выведу на святую Русь.

Взял её с собою и повёл из лесу; идёт да по деревьям всё метки кладёт. А эта девица была лешим унесена, прожила у него целые три года, вся-то обносилась, оборвалась – как есть совсем голая! А стыда не ведает.

‎Пришли на село; охотник стал выспрашивать: не пропадала ли у кого девка? Выискался поп.

– Это, – говорит, – моя дочька!

Прибежала попадья:

– Дитятко ты моё милое! Где ты была столько времени? Не чаяла тебя и видеть больше!

А дочь смотрит, только глазами хлопает – ничего не понимает; да уж после стала помаленьку приходить в себя... Поп с попадьёй выдали её замуж за того охотника и наградили его всяким добром. Стали было искать избушку, в которой она проживала у лешего; долго плутали по́ лесу, только не нашли.

Неосторожное слово

Записано во Владимирской губ.

Жил старик со старушкою, и был у них сын, которого мать прокляла ещё во чреве. Сын вырос большой, и отец женил его; вскоре после того пропал он без вести. Искали его, молебствовали об нём, а пропащий не находился. В одном дремучем лесу стояла сторожка; зашёл туда ночевать старичок нищий и улегся на печке. Спустя немного слышится ему, что приехал к тому месту незнакомый человек, слез с коня, вступил в сторожку и всю ночь молился да приговаривал: «Бог суди мою матушку – за что меня прокляла во чреве!» Утром пришёл нищий в деревню и прямо попал к старику со старухой на двор.

– Что, дедушка, – спрашивает его старуха, – ты человек мирской, завсегда ходишь по миру, не слыхал ли чего про нашего пропащего сынка? Ищем его, молимся о нём, а всё не находится.

Нищий и рассказал ей, что ему в ночи почудилось: «Не ваш ли это сынок?»

‎К вечеру собрался старик, отправился в лес и спрятался в сторожке за печкою. Вот приехал ночью мо́лодец, молится богу да причитывает: «Бог суди мою матушку – за что меня прокляла во чреве!» Старик узнал сына, выскочил из-за печки и говорит:

– Ах, сынок! Насилу тебя сыскал; уж теперь от тебя не отстану!

– Иди за мной! – отвечает сын, вышел из сторожки, сел на коня и поехал; а отец вслед за ним идёт.

Приехал мо́лодец к проруби и прямо туда с конём – так и пропал! Старик постоял-постоял возле проруби, вернулся домой и сказывает жене:

– Сына-то сыскал, да выручить трудно: ведь он в воде живёт!

На другую ночь пошла в лес старуха и тоже ничего доброго не сделала; а на третью ночь отправилась молодая жена выручать своего мужа, добралась до места, вошла в сторожку и легла за печку.

‎Приезжает мо́лодец, молится и причитывает: «Бог суди мою матушку – за что меня прокляла во чреве!» Молодуха выскочила:

– Друг мой сердечный, закон неразлучный! Теперь я от тебя не отстану!

– Иди за мной! – отвечал муж и привёл её к проруби.

– Ты в воду, и я за тобой! – говорит жена.

– Коли так, сними с себя крест.

Она сняла крест, бух в прорубь – и очутилась в больших палатах. Сидит там сатана на стуле; увидал молодуху и спрашивает её мужа:

– Кого привёл?

– Это мой закон!

– Ну, коли это твой закон, так ступай с ним вон отсюдова! Закона нельзя разлучать.

Вот так-то выручила жена мужа и вывела его от чертей на вольный свет.

Кузнец и черт

Жил-был кузнец, у него был сын лет шести, мальчик бойкой и разумной. Раз пошел старик в церковь, стал перед образом страшного суда, и видит: нарисован чёрт, да такой страшной – чёрной, с рогами и с хвостом. «Ишь какой!» подумал он, «дай-ка я себе намалюю такого в кузнице». Вот и нанял маляра, и велел ему нарисовать на дверях кузницы чёрта точь в точь такого, какого видел в церкви. Нарисовал маляр. С той поры старик, как войдет в кузницу, всегда взглянет на чёрта и скажет: «здорово, земляк!» А после разведет в горне огонь и примется за работу. Жил эдак кузнец в ладу с чёртом лет с десяток; потом заболел и помер. Стал сын его за хозяина, принялся за кузнечное дело; только не захотел он почитать чёрта, как почитал его старик. Придет ли поутру в кузницу – с ним никогда не поздоровается, а заместо ласкового слова возьмет самой что ни есть большой молот и огреет этим молотом черта прямо в лоб раза три, да потом и за работу. А как настанет у Бога праздник – сходит он в церковь, поставит святым по свечке; а к чёрту придет и плюнет в глаза. Прошли целые три года, а он всё угощает нечистого каждое утро то молотом, то плевками. Терпел, терпел чёрт, да и вышел из терпения; невмоготу стало. «Полно, думает, принимать мне от него такое надругательство! дай ухитрюсь, да что-нибудь над ним сделаю».

Вот обернулся черт парнем и приходит в кузницу. «Здраствуй, дядя!» – Здорово. «А что, дядя, возьми меня к себе в ученье? буду тебе хоть уголя таскать да меха раздувать.» Кузнец тому и рад: «отчего не взять! вдвоем всё спорей...» Пошел чёрт в науку: пожил месяц и узнал кузнечное дело лучше самого хозяина: чего хозяин не сможет, то он сделает. Любо-дорого посмотреть! Кузнец уж так его полюбил, уж так им доволен, что и сказать нельзя. В другой раз сам не идет в кузницу – надеется на работника: он всем управит. Раз как-то не было хозяина дома, а в кузнице оставался один работник. Видит он – едет мимо старая барыня, высунул голову из дверей и давай кричать: «эй, господа! вы пожалуйте сюда; здесь новая работа открывается, старые в молодых переделываются». Барыня сейчас из коляски да в кузницу. «Чем ты это похваляешься? да вправду ли? да сумеешь ли?» спрашивает парня. – Не учиться нам стать! отвечает нечистой; коли б не умел, так и не вызывался бы. «А что стоит?» спрашивает барыня. – Да всего пятьсот рублев. «Ну вот тебе деньги, сделай из меня молодую.» Нечистой взял деньги, посылает кучера на деревню: «ступай, говорит, притащи сюда два ушата молока»; а самое́ барыню схватил клещами за ноги, бросил в горн и сжег всю дочиста: только одни косточки и остались. Как принесли два ушата с молоком, он вылил их в кадушку, собрал все косточки и побросал в молоко. Глядь – минуты через три выходит из молока барыня: живая, да молодая, да красивая!

Села она в коляску и поехала домой; входит к барину, а тот уставил на нее глаза и не узнает своей жены. «Что глаза-то выпучил? говорит барыня. Видишь, я и молода, и статна; не хочу чтоб у меня муж был старой! Сейчас же поезжай в кузницу, пускай и тебя перекуют в молодого... а то и знать тебя не хочу!» Нечего делать, поехал барин.

А тем временем кузнец воротился домой и пошел в кузницу; смотрит – нету работника; искал-искал его, спрашивал-спрашивал – нет как нет, и след простыл. Принялся один за работу, только молотом постукивает. Приезжает барин и прямо в кузницу: «сделай, говорит, из меня молодого». – В уме ли ты, барин? как сделать из тебя молодого? «Ну, там как знаешь!» – Я ничего не знаю. «Врешь, мошенник! коли переделали мою старуху, переделывайте и меня; а то мне житья от неё не будет...» – Да я твоей барыни и в глаза-то не видал. «Всё равно твой работник видел. Если он сумел дело повершить, так ты, старой мастер, и подавну должен уметь. Ну, живей поворачивайся; не то быть худу: попробуешь у меня березовой бани.» Принужден был кузнец переделывать барина. Распросил потихоньку у кучера, как и что сделал работник его с барыней, и думает: куда не шло! стану тоже делать; попаду на лад – хорошо, не попаду – всё равно пропадать! Тотчас раздел барина до нага, схватил его клещами за ноги, сунул в горн и давай поддувать мехами; сжег всего в пепел. После того вынул кости, покидал в молоко, и ждет – скоро ли выскочит оттуда молодой барин. Ждет час, и другой – нет ничего; посмотрел в кадушку – одни косточки плавают, и те обгорелые... А барыня шлет послов в кузницу: скоро ли будет готов барин? Отвечает бедный кузнец, что барин приказал долго жить; поминайте, как звали! Как узнала барыня, что кузнец только сжег её мужа, а молодым не сделал, сильно разгневалась, созвала своих верных слуг и велела тащить кузнеца на виселицу. Сказано сделано. Побежали слуги в кузницу, схватили его, связали и потащили на виселицу. Вдруг нагоняет их тот самой малой, что у кузнеца жил в работниках, и спрашивает: «куда ведут тебя, хозяин?» – Хотят повесить, отвечал кузнец, и рассказал всё, что с ним сталося. «Ну, дядя! молвил нечистый, поклянись, что никогда не будешь бить меня своим молотом, а станешь ко мне такую же честь держать, какую твой отец держал, – и барин сейчас будет и жив и молод.» Кузнец забожился, заклялся, что никогда не подымет на черта молота, а будет отдавать ему всякую почесть. Тут работник побежал в кузницу и наскоро воротился оттуда вместе с барином: «стой, кричит слугам, не вешайте! вот ваш барин!» Они сейчас развязали веревки и отпустили кузнеца на все на четыре стороны; с тех пор перестал кузнец плевать на чёрта и бить его молотом, работник его скрылся и больше на глаза не показывался, а барин с барыней стали жить да поживать, да добра наживать, и теперь еще живут, коли не умерли.