Эстель Фай

Вендиго

© Éditions Albin Michel – Paris 2021

© Милана Ковалькова, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Нижняя Бретань, март 1793 года

Шаг за шагом подошвы шипованных солдатских сапог погружались в ил. Вязкая грязь с трудом выпускала их из своих объятий под мерное хлюпанье, более напоминавшее горькие всхлипы. С отливом побережье пропахло гниющими водорослями – подходящий запах этой гиблой весны, когда молодая Революция увязла в гражданской войне и крови. За обнажившимися рифами бушевал океан, неистово терзаемый норд-вестом. От ветра трескались губы, и брызги накрывали вооруженную колонну «синих»^[1]. На горизонте чернильная полоса облаков прорезала серую пелену волн и неба. Приближался шторм.

Во главе солдат Республики шел лейтенант Жан Вердье; ему едва исполнилось двадцать лет, и до массовой мобилизации^[2] он ни разу не покидал Парижа. Молодой офицер приподнял край треуголки и осмотрел донжон.

Башня – это всё, что осталось от крепости, долгое время терзаемой волнами. Она стояла на рифе, едва выступающем над поверхностью воды. Большую часть года это был небольшой островок, и лишь отлив, наступавший в день равноденствия, на несколько часов превращал его в полуостров. К зданию вела лестница, высеченная в скале; ее изъеденные солью нижние ступени покрывал толстый слой ракушек.

Жан кинул суровый взгляд на строгое гранитное сооружение, поросшее морским критмумом, на вершине которого кричали чайки. Там «синих» ждала добыча, запертая меж высоких стен. Жюстиньен де Салер, бывший маркиз де О-Морт. Молодому лейтенанту нельзя было возвращаться в Нант без аристократа. Море уже поднималось, сужая проход к башне. Жан и его люди медленно плелись вперед в состоянии изнеможения, уже давно превзошедшего простую усталость. Они должны были прибыть раньше, но их путь несколько раз прерывали стычки на болотах. Так они потеряли пятерых товарищей. Позднее пришлось бросить и шестого, охваченного жаром лихорадки и неспособного даже стоять на ногах. Жан уже давно не задавался вопросом, почему крестьяне так ожесточенно дерутся на стороне дворян. Отряд республиканцев две последние ночи провел почти без сна и ничего не ел со вчерашнего дня. Большая часть их провианта испортилась от сырости. Лейтенант не понимал, каким чудом они все еще держатся на ногах. Однако отряд продолжал двигаться вперед – они все, солдаты Революции, привыкли наступать, и не важно, кто против них – монархии Европы или банды бедняков, которых аристократы и священники толкали на бой. И именно поэтому Республика все еще держалась: ее защитники могли идти дольше и дальше, чем ее противники. Просто идти.

День затухал. Жан и его люди знали, что на подходе к башне их раскроют. Кто угодно из бойниц мог их перестрелять, как кроликов. По полученным сведениям, внутри не осталось никого, кроме старого маркиза. Но можно ли было этому верить? Так или иначе, они скоро обо всем узнают. Возвращаться назад нельзя, а заночевать на берегу под открытым небом означало отдать себя на милость шуанов^[3]. Это было не менее опасно.

Жан направился к перешейку. Над головой продолжали пронзительно кричать чайки, словно пытаясь кого-то предупредить. Из-за водорослей камни стали скользкими. Вердье распрямил плечи и поднял воротник формы, скорее по привычке, чем чтобы защититься от брызг. Маркиз Жюстиньен де Салер когда-то славился как лучший стрелок на побережье. Сейчас ему было уже за семьдесят, и, вероятно, он представлял меньшую опасность, чем в прошлом.

Если только был один.

Жан оставил попытки понять шуанов и их привязанность к бывшим хозяевам. Однако желание местных людишек защищать старого маркиза, казалось, не лишено смысла. Отправляясь на свою «охоту», молодой лейтенант навел справки о добыче. И ему не понравилось то, что он узнал. Жану все больше становилось не по себе от этого хаоса, размывающего границы морали, цели и ценности Революции. Он все больше пил во время своих редких отпусков. Напивался, чтобы в пьяном дурмане больше не думать о тех, кого вел на верную смерть, – о своих солдатах, слишком молодых и слишком неопытных, чтобы держать оружие, а также о тех несчастных, которых после слишком поспешного суда вели на гильотину. В Париже, в камерах Консьержери^[4], устраивались светские обеды, странные вечеринки, где те, кого собирались казнить завтра или же послезавтра, шутили и танцевали, ожидая своей последней поездки в телеге. Те, кто заслужил эшафот, и те, кто его не заслужил.

Жан с горечью думал, что человек, которого он собирался арестовать, в сущности, был почти что святым. Святой атеист, распутник в юности, философ, который со дня похорон своего отца так ни разу и не зашел в церковь. И то, как говорили злые языки, в тот день он сделал это лишь затем, чтобы удостовериться, что старый маркиз не восстанет из гроба.

Насколько понял Жан, между отцом и сыном произошла довольно серьезная ссора. Сорок лет назад первый грозил лишить наследства второго, отправил его за океан, в Новую Францию, которую в то время англичане уже почти отобрали у французов посредством множества договоров и оружейных выстрелов. Вражда между отцом и сыном тогда обрела огласку, их взаимная ненависть была столь сильной, что ее отголоски живы до сих пор и можно услышать, как о ней говорят.

Жюстиньен вновь объявился только после смерти родителя. Он предстал перед всеми в церкви, когда звонил колокол и готовили к выносу гроб. Его выход произвел впечатление: плечи, покрытые мехами из Нового Света, засаленная кожаная треуголка, натянутая поверх седого парика. А лицо... Как гласит местное предание, увидев его, некоторые люди перекрестились, а герцогиня В. потеряла сознание. С другого конца света Жюстиньен вернулся изуродованный, его лицо рассекали глубокие косые шрамы, а покрасневшая кожа была покрыта волдырями.

Однако вскоре люди болот поняли, что это не самая заметная перемена. Там, в северных лесах, новый маркиз нашел нечто, напоминавшее его версию веры.

На протяжении почти сорока лет с момента своего возвращения Жюстиньен принял сторону бедняков, торговцев рыбой, безземельных крестьян... Он защищал их, поддерживал, как мог, жертвуя тем немногим, что осталось от уже потрепанного семейного состояния. По слухам, в свое время он даже помогал семьям лжесолеваров, которых сборщики налогов заключили в тюрьму. С первых дней Учредительного собрания здесь, в своем уголке Бретани, он встал на сторону третьего сословия, а после ночи 4 августа^[5] оплачивал всем угощение в местной гостинице.

Жан усталой рукой смахивал брызги, обжигавшие его покрасневшие от ветра щеки. Океан бился о берег. Под коварными водорослями тут и там сновали зеленые крабы. Вердье изо всех сил пытался сосредоточиться на своих шагах, на проклятой башне, которая, как ему казалось, почти не приближалась. Однако, как ни старался, его сознание куда-то уплывало. Ему снились дикие просторы, холод и снег, о которых он читал в книгах. Снились волны по ту сторону океана, несущие ледовое крошево. Те края, где то ли дикие звери, которые намного страшнее здешних, то ли некие неведомые чары исказили облик Жюстиньена де Салера. Где, несомненно, колдуны изменили его душу.

Внезапный мушкетный выстрел разбрызгал ил в нескольких шагах перед офицером. Жан подпрыгнул и рефлекторно отступил назад. Позади него люди замерли. Раздался второй выстрел, еще ближе. Жан присел на корточки и жестом приказал отряду сделать так же. Чайки на вершине башни умолкли. Молодой лейтенант почувствовал капли пота под треуголкой и поднял взгляд на стены башни. Окна. В одной из бойниц блеснул металл. Мушкетный ствол.

За спиной какой-то солдат выругался, а другой спросил:

– Что происходит?

Жан задумался. Поднимался прилив, ветер усиливался, ледяная влага проникала в сапоги и под мундир. Из башни донесся голос, усиленный медным рожком, которым пользуются на флоте.

– Идите вперед, офицер. Один.

Жан выпрямился.

– Не ходите туда, лейтенант, – с тревогой произнес один из его бойцов.

– А если нет, то что? – крикнул в ответ Жан.

И в этот миг лейтенант почувствовал, как ему надоел, нестерпимо надоел этот мир, который он перестал понимать. Как ему осточертела эта вечная усталость и эта война, в которой он больше не видел смысла. Может, будет лучше пасть от пули стрелка из засады. Говорят, смерть похожа на сон. И ему больше никогда не будет холодно.

Жан Вердье поднялся, не вполне себя осознавая. Вынул пистолет и снял саблю, передав их своим бойцам. С раскрытыми ладонями встал у подножия башни. Никакого движения внутри не последовало. Торопливо поднимаясь по нескольким ступенькам, ведущим к входной двери, Жан все еще колебался. В здании царил такой дух запустения, что у лейтенанта даже промелькнуло сомнение, не обманули ли его. Донжон казался пустым. Не приснился ли ему, не был ли иллюзией голос и мушкетный выстрел? Дверь – настоящий дубовый монстр, посеревший от соли, толщиной в несколько дюймов с изъеденной ржавчиной железной основой – была приоткрыта. Через дверной проем лейтенанту виднелась лишь черная глубина. Он глубоко вздохнул и толкнул створку.

Первый этаж показался пустым и еще менее гостеприимным, нежели берег снаружи. Все окна были разбиты. Разъехавшиеся закрытые ставни местами пропускали бледный дневной свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть очертания немногочисленных покосившихся предметов мебели, покрытых плесенью. В глубине помещения просматривалась узкая лестница, ведущая наверх. Жан сделал еще несколько шагов вперед. В ноздри ударил затхлый запах гниения и тлена. На верхних этажах что-то застучало о пол. Жан остановился, все его чувства обострились. Наверху лестницы возникла призрачная фигура, четко очерченная одним из редких лучей света. Высокий худощавый мужчина в фетровом плаще, без шляпы, с тростью в одной руке и мушкетом в другой. Молодого лейтенанта охватила невольная дрожь. Он лихорадочно потер лоб.

– Чего вы хотите от меня? – произнес он напряженным голосом. – Вы Жюстиньен де Салер?

Мужчина не ответил. Жан снял треуголку и снова потер лоб, повторяя свой нервный жест.

– Мы собираемся вас арестовать, вы знаете? – настаивал он. – Вы можете пристрелить меня, придут другие. Это вопрос времени.

Жану показалось, что он услышал фырканье сверху. Знак презрения? Он переступил с одной ноги на другую. Наконец мужчина заговорил с сухой насмешкой:

– Если бы я хотел вас застрелить, то уже давно бы это сделал.

– Чего же вы от меня хотите? – спросил лейтенант, мало успокоенный этим заявлением.

– Поговорить, – ответил человек в темноте.

– Поговорить? – недоуменно повторил лейтенант.

– Просто поговорить. А затем я последую за вами без лишних разговоров.

В его чуть хрипловатом голосе было нечто, напоминавшее прибой на рифах, как будто он слишком долго кричал на открытом ветру. Движением трости маркиз пригласил лейтенанта последовать за ним. Жан повиновался. Должно быть, свой инстинкт самосохранения он скинул, подобно громоздкому мешку, где-то между болотами и башней.

Ступеньки скрипели под ногами. Трость маркиза постукивала при ходьбе, словно отмеряя время. А помимо этих звуков, в здании царила могильная тишина, едва нарушаемая шумом прибоя. Когда молодой лейтенант попытался прибавить шаг, маркиз обернулся к нему, поднял мушкет, но лишь затем, чтобы побудить его замедлить ход. В эти минуты слабый свет скользил по рельефам его лица, всем впадинам и выступам, напоминавшим гранитные скалы, истерзанные морем. Нездоровое любопытство побуждало Жана пытаться увидеть больше.

Кем на самом деле был Жюстиньен де Салер? Распутник в юности, добрый самаритянин, вернувшийся из Новой Франции? Почему он закрылся здесь, в этих руинах, с единственным выходом к берегу? Имея друзей на побережье, Жюстиньен мог переправиться в Англию или исчезнуть на болотах. Почему решил дождаться «синих»? Чтобы устроить им ловушку? Но если да, то какую? Нет, в этом не было никакого смысла...

Проходя мимо бойницы, Жан кинул взгляд вниз, на скалы. На рифах бурлила пена. Жан вздрогнул и продолжил свой путь. Маркиз остановился на верхнем этаже, открыл дверь. Жан последовал за ним.

Вердье остановился на пороге, и тепло комнаты окутало его, как вторая кожа. Он окинул взглядом помещение, в которое только что вошел. Оно имело форму полумесяца и было обито выцветшим бархатом. Из-за ткани нельзя было разглядеть расположение окон. В крепкой чугунной печи потрескивали угли. В глубине комнаты высокий подсвечник тускло освещал большую картину, величественную и старомодную. На ней был изображен мужчина в придворном облачении, а вокруг него угадывались фигуры других людей, одетых более скромно. Чуть дальше стояло низкое кресло эпохи Регентства^[6]. Слева от кресла находились две длинные белые восковые свечи, едва начатые. Они проливали мерцающий свет на заваленный письменный стол. Тот был полностью погребен под картами, исписанными бумагами, толстыми томами в кожаных переплетах, необработанными камнями, перьями и графитовыми карандашами, а также иными предметами, назначение которых было трудно определить. Пламя свечей отражалось янтарными отблесками на паре стекол темных очков.

Маркиз указал тростью на штору.

– Откройте, будьте так любезны.

Эта старомодная учтивость прозвучала как шутка. Жан на мгновение замер в нерешительности, но затем послушно отодвинул бархатную штору. Серый дневной свет выявил слои скопившейся за многие дни пыли по всей комнате и осветил лицо старого маркиза. Жан внезапно побледнел. Он участвовал в боях и видел разные раны. При Вальми^[7] его соседу и другу детства пушечным ядром оторвало руку и ногу. После битвы тот умер от гангрены.

Но эти набухшие рубцы, перепахавшие жалкие остатки лица старого дворянина, эти следы остервенелой ярости, с которой неведомое существо когда-то пыталось содрать кожу с его черепа... К этому зрелищу молодой лейтенант «синих» не был готов, хотя и слышал о нем. В свирепости и боли, память о которых сохранили эти шрамы, чувствовалось нечто одновременно гротескное и бесчеловечное. Эти раны, без всякого сомнения, нанесло не обычное оружие, а зверь, что был намного страшнее любого крупного хищника из французских лесов. Наверняка это оказалась одна из тех кошмарных бестий, что кроваво правят на бескрайних девственных просторах Нового Света. Как Жюстиньену удалось сохранить речь? Как он вообще остался жив? Это было чудо, и все же... И все же какая неугасимая энергия, какая дерзкая сила ощущалась под этой маской истерзанной плоти. Казалось, взгляд маркиза сверкал особенно ярко посреди этого месива, будто в насмешку над страданиями и смертью, едва не забравшей его. Его глаза имели цвет подлеска, карие с зеленоватыми вкраплениями и желтыми точками, похожими на крошечные пятна солнечного света. Один из шрамов искривил уголок его губ, оставив неизменную улыбку. А может, де Салера просто забавляла реакция юноши.

Жан прочистил горло, чтобы восстановить самообладание.

– Я смущен, я...

Маркиз пожал плечами.

– Мне приятно осознавать, что в моем возрасте я все еще произвожу определенное впечатление, – пошутил он с прежней слегка преувеличенной вежливостью в голосе.

Внешний облик маркиза принадлежал минувшей эпохе. Под плащом он носил костюм из старого золотого атласа, с жилетом и курткой, некогда приталенной, а ныне довольно свободно сидящей на его худом теле, бриджи, перевязанные ниже колен черными шелковыми лентами. Пряди его длинных седых волос выбивались из-под кожаного ремешка, который должен был их удерживать.

Маркиз дохромал до стола, положил трость и мушкет рядом с письменным прибором, зажег еще одну свечу.

– А теперь вы можете снова задернуть штору. Не нужно впускать холод.

Жан послушно подскочил, а после упрекнул себя за это повиновение. Маркиз снял плащ, расправил плечи, чтобы расслабить мышцы, затем извлек из беспорядка на столе два стакана и бутылку спиртного. Лейтенант перевел взгляд на мушкет и молниеносно кинулся вперед, но прежде чем успел дотянуться до оружия, Жюстиньен отреагировал с поразительной скоростью, вынув из-под полы куртки пистолет. Увидев направленный прямо в лицо ствол, Жан отступил.

Маркиз согнул ноги, тяжело оперся на стол и осторожно помассировал колено. Жан выпрямился. Столь внезапный выпад, очевидно, не прошел для старика без последствий.

– Вам не обязательно было это делать, – проворчал маркиз.

– Это мой долг... – просто ответил Жан.

Жюстиньен скривился. Или, по крайней мере, лейтенанту показалось, что он скривился. Это было трудно определить из-за вечной ухмылки, рассекавшей его щеку. Шрамы, словно маска горгульи, не скрывали эмоции полностью, но и не позволяли их ясно увидеть.

– Вы правы, – преувеличенно любезно признал маркиз. – И, разумеется, вы не знаете, стоит ли мне доверять. Однако, уверяю вас, своего обещания я не нарушу. Я последую за вами без какого-либо сопротивления.

Он поднял голову и набрал полные легкие воздуха.

– Но сначала, – заключил он, – мы выпьем.

Со знанием дела маркиз наполнил два стакана полупрозрачным крепким напитком, источавшим резкий запах трав и ягод. Один стакан протянул лейтенанту. Тот жестом отказался.

– Смелее, – подбодрил его маркиз. – Не изображайте невинность. Не со мной, не здесь. Чего вы боитесь? Что ваши люди осудят вас?

В голосе де Салера сквозили явная насмешка и вызов. Чтобы не усугублять ситуацию, Жан принял стакан. Возможно, ему следовало дождаться, пока маркиз сделает первый глоток, но он так сильно устал. И одним глотком выпил половину. Крепость алкоголя оказалась неожиданной для него. Внезапный жар, как раскаленный кулак, ударил в пустой желудок. Жан выдохнул:

– Что это?

– Navy Gin^[8]. Если смочите им порох, он все равно воспламенится.

Маркиз поднял стопку и опрокинул ее одним махом. Ледяной ветер раздул бархатную драпировку. Жан рефлекторно схватился за стакан.

– Как-то не слишком хорош, – заметил он.

– Вкус – не главное его качество, – не дрогнув, признался Жюстиньен. – По крайней мере в начале. Это просто дело привычки.

Он налил себе еще, сел за письменный стол, положив перед собой пистолет. Напиток уловил отраженное пламя свечей.

– Почему вы пьете английский джин? – прямо спросил Жан. – Вы в сговоре с Англией?

– Нет, просто годы странствий развили у меня к нему определенную слабость.

Лейтенант вздрогнул:

– Вы путешествовали на английских кораблях?

– Это было давно, – терпеливо, со вздохом ответил Жюстиньен. – И опять же, я никогда не думал об эмиграции в Англию. Подумайте сами. Если бы я хотел бежать морем, то был бы уже далеко.

– Так почему вы этого не сделали?

– Почему это вас так волнует? Ведь я же в данный момент нахожусь здесь...

Жан не нашел, что на это ответить. Маркиз указал рукой на бутылку:

– Налить еще?

– Нет, спасибо.

Вердье допил джин и прошелся по комнате. У него было странное ощущение, будто он находится под перекрестными взглядами изуродованного старого маркиза и молодого человека с портрета.

– Сядьте, – посоветовал Жюстиньен.

Жан бросил на него угрюмый взгляд. Вынул из канделябра одну свечу и осветил самую большую раму на стене. Это была внушительного размера карта с уже пожелтевшей бумагой.

– Ньюфаундленд, – прочитал молодой лейтенант. – Это недалеко от Новой Франции? Это сюда местные моряки ходят ловить треску?

– На Гранд-Банк, да, – ответил маркиз. – Это карта 1775 года, точные очертания береговой линии Ньюфаундленда, установленные Куком. До него французы пытались нанести на карту остров, но... скажем прямо, им это не удалось.

Он осушил свой второй стакан столь же ловко, как и первый. Алкоголь, похоже, не действовал на маркиза.

– Вы тоже туда ходили? – спросил Жан, чтобы перехватить инициативу в разговоре. – В Ньюфаундленд?

– Давным-давно.

Лейтенант ждал... Продолжения или чего-то еще... Все-таки маркиз объявил, что хочет поговорить. Ничего не происходило. Ветер свистел, проникал сквозь щели в стене под бархатные шторы, задувая пламя свечей. Жюстиньен вынул из жилета часы и критически осмотрел их.

– Вы ждете подкрепления? – спросил лейтенант, снова насторожившись.

– С приближением бури? – пошутил Жюстиньен. – Не совсем.

– Буря?..

– Равноденствие, – лаконично пояснил маркиз.

– Ну и что? Чего же вы ждете? – нетерпеливо спросил Жан.

– Этого.

Маркиз поднял руку.

Словно по сигналу, у подножия башни послышались крики. «Мои люди», – мгновенно понял Жан. Его люди звали на помощь. Жан кинулся к лестнице и торопливо отслонил одну из бойниц. Внизу прилив полностью закрыл проход. Солдаты толпились на лестнице, ведущей к башне, уже облизанной морской пеной. Небо в сумерках становилось серо-голубым. Вдали волны пропахивали океан и спадали, не достигнув пляжа.

– Прикажите им войти, лейтенант, – повелел маркиз. – А затем пусть они забаррикадируют дверь. Там внизу они что-нибудь найдут.

Жан бросился на первый этаж. Голос старого дворянина за его спиной прозвучал как удар хлыста.

– Разместите своих людей, а затем возвращайтесь сюда, лейтенант. Один. Не забывайте, я слежу за вами.

Позже, когда отряд расположился внизу на ночь, Жан со смешанными чувствами вернулся в кабинет старого аристократа. Он организовал дежурство, хотя в душе понимал, что изможденные и голодные бойцы вряд ли смогут сохранять бдительность. Впрочем, в этом не было необходимости: этой ночью ничто и никто не сможет проникнуть в башню или покинуть ее. Достаточно, чтобы Жан присматривал за маркизом, и тогда все будут в безопасности. По крайней мере до тех пор, пока буря не обрушит здание. И лейтенант, и его солдаты испытывали некоторое беспокойство по этому поводу.

Сначала он колебался, стоит ли возвращаться наверх, но затем любопытство взяло верх. И еще некий прагматизм: оттуда будет легче следить за стариком. «За нашим пленником», – тут же поправил себя Жан. Потому что технически, когда на первом этаже расположился вооруженный отряд, этот «бывший» действительно находился в их власти. И все же... И все же Жан не мог избавиться от неприятного ощущения, будто это они, солдаты Революции, находятся здесь в заточении.

Вердье не был наивен. Он подозревал, что маркиз специально всё подстроил так, чтобы «синие» застряли здесь до рассвета. Но с какой целью? Даже если бы он дождался подкрепления, «синие» успели бы застрелить его раз двадцать, прежде чем до него добрались освободители. К тому же де Салер заверил Жана, что не ждет никакой помощи. И хотя это могло показаться неразумным, Жан был убежден, что здесь старик сказал правду.

Именно потому молодого лейтенанта так манил луч света, выбивавшийся из-под двери там, на верхнем этаже. Ему хотелось узнать, ради чего они здесь оказались. Несколько бойцов попытались остановить Жана, но не слишком настойчиво – им просто не хватило сил.

Когда Жан вернулся в кабинет, маркиз поставил разогревать на печку трехногий кофейник. Пистолет, заткнутый за пояс, отчетливо просматривался под полами довольно широкой куртки. Едва лейтенант вошел, маркиз указал тростью на штору.

– Если хотите... Закройте сзади ставню.

Без лишних вопросов Жан отодвинул бархатное полотнище. Его лицо тут же обжег холод. В царившем снаружи хаосе лишь пенные гребни отличали волны от небосклона. Валы накатывались и разбивались о подножие башни. Брызги долетали через окно. Жан поспешно закрыл ставню, с трудом задвинув щеколду, и отпрянул от окна. Его пульс забился сильнее. В те дни, когда бушевал океан, Жан обычно находился где-то в глубине суши. Он решительно не понимал, что толкает людей выходить в море. Кроме бедности, конечно. К этому всё всегда сводится. Лейтенант попытался восстановить дыхание. Голос маркиза за спиной заставил его вздрогнуть.

– Вы их услышали?

Жан обернулся:

– Услышал кого?

– Вы побледнели, мне показалось, что в этом причина. Колокола и крики тонущих... Они до сих пор иногда доносятся в такие штормовые ночи, как сегодня.

Жан покачал головой. Маркиз закинул в кипящую воду две ложки кофе. Новый аромат смешался с запахами йода и соли, пыли и затхлости башни. Аромат, который Жан часто вдыхал на улицах Парижа около «Прокопа»^[9]. Хотя ему самому никогда не доводилось пить кофе.

Маркиз размешал жидкость и продолжил так непринужденно, будто беседовал в столице на философские темы:

– Когда-то здесь был целый замок. Деревня, церковь. Задолго до наших времен. Океан всё смыл.

Жан фыркнул, словно пытаясь избавиться от брызг, осевших на коже. Он не выносил бури. Ненавидел сказки и легенды, которые рождались здесь почти в каждом уголке побережья. Он прислонился к стене. Холод камня проникал сквозь бархат драпировки, сквозь многослойную униформу и добирался до костей. И всё же лейтенант стоял неподвижно. Холод держал его в боевой готовности.

Маркиз приготовил две чашки кофе и сильно удивил Жана, предложив ему этот горячий напиток.

– Я думал, вы собирались меня напоить, – произнес Вердье, отходя от стены.

– Я хочу поговорить, – напомнил маркиз. – Будет намного интереснее, если вы не заснете. Держите, – добавил он, протягивая чашку.

Жан принял угощение и согласился сесть в довольно низкое кресло. Маркиз же вернулся за письменный стол и снова положил перед собой пистолет. Абсурдность ситуации вопреки воле Жана обезоруживала его. Он позволил вовлечь себя в игру, поддался атмосфере салона, перенесенной в старую башню. Согревая сложенные руки о фарфор чашки, он заметил, что она невероятно тонкая, с серебряными прожилками и местами почти прозрачная. Маркиз отодвинул стул, и его изуродованное лицо растворилось во тьме. Казалось, слова, которые он произносит, выплывают из темноты.

– Прошлое выходит на поверхность с наступлением ночи, с наплывом волн. Иногда по утрам в песке можно обнаружить углубления в форме тел мужчин и женщин, добравшихся до берега. Возможно, вы увидите это завтра. Пейте, а то остынет.

Жан быстро сделал то, что ему велели. Теплый напиток, хотя и горчил сверх ожидания, все же показался ему довольно приятным. Взбодрившись, Жан спросил:

– О чем вы хотите поговорить?

Маркиз глубоко вздохнул и только потом ответил:

– Я обманул вас. Или, вернее, заключил нечестную сделку.

Жан напрягся. Маркиз быстро успокоил его:

– О, не волнуйтесь. Я вовсе не собираюсь убегать. Как бы я это сделал, даже если бы захотел?

На сей раз Жан задумался, обо всех ли странностях аристократа сообщили ему доверенные люди с побережья? В полной ли мере Жюстиньен де Салер владеет своим разумом? Жан украдкой оглядел комнату. Если старый аристократ вступит в бой чести, где можно будет укрыться? Стоит ли позвать своих людей? Но нет, это глупо, маркиз не собирается сейчас в него стрелять...

– Вы не отправите меня в Нантский суд, – продолжал Жюстиньен, по-прежнему очень спокойный. – Вы не перерубите мне шею через несколько дней или недель, представив меня на потеху толпе.

– Я не понимаю...

Жан дорого бы отдал в тот момент, чтобы рассмотреть хотя бы глаза и позу своего собеседника. Но он видел только его руки, длинные костлявые пальцы, сжимающие дымящийся кофе и напоминающие когти очень древнего животного, одного из тех каменных сказочных драконов. И только голос, один лишь голос все еще связывал его с человеческим сообществом.

– Моя смерть идет издалека, – продолжил он, прежде чем поставил чашку.

Он помассировал колено длинной тонкой рукой, и это движение соответствовало медленному ритму его голоса.

– Моя смерть пересекает океан. Она идет из края льда и снега. Это Анку^[10], ты знаешь, он там... В Ньюфаундленде. Его привезли рыбаки из Бретани. И другие существа, что были здесь задолго до нас. Рожденные от голода и одиночества...

Морская волна разбилась о стену. Жан сделал быстрый глоток. Его беспокойство вновь нарастало.

– Я не верю в призраков, – быстро бросил он, словно пытаясь отгородиться от суеверий. – И я хочу наконец узнать, почему я здесь. Или спущусь к своим людям, и вы проведете свою последнюю ночь как свободный человек в одиночестве.

Сухие пальцы прекратили свой танец.

– Я хочу рассказать вам одну историю, – ответил маркиз. – Больше ничего.

Бархатные шторы перед окнами раздулись, как паруса корабля.

– Историю? – повторил лейтенант, не уверенный, правильно ли все понял.

– Мою историю, – уточнил Жюстиньен. – По крайней мере важную ее часть. Что случилось со мной там, по ту сторону океана. В Ньюфаундленде, сорок лет назад. Почти в другом мире. В другой жизни.

1

Ньюфаундленд, май 1754 года

Туман размывал черные верхушки елей, ласкал обнаженные и красные, цвета засохшей крови, ветви безлистных берез. Летучие щупальца обвивали доски полуразобранных деревянных строений: развалины большого лабаза, склад трески, заброшенный после рыболовного сезона. С несущей балки все еще свисал забытый железный крюк – буква S чернильного цвета, проржавевшая от мороза и дождя. Мгла накрыла серый песчаный пляж и расстилалась далеко над океаном, утопив горизонт. Жюстиньен безотчетно направлялся к берегу. В ссадины на его босых ногах забился песок. Соль разъедала раны, но молодой человек уже не чувствовал боли. Усталость словно куда-то исчезла, сошла с него и опала на землю, как при линьке. Он даже перестал ощущать холод. Но это еще можно было счесть проявлением лихорадки. Запах существа, тот сладковатый запах, который Жюстиньен впервые почувствовал возле трупа траппера^[11], витал между берез, здесь он был наиболее сильным и насыщенным. Де Салер подавил рвоту. Сквозь туман он больше не слышал даже шепот леса и едва различал прилив и отлив океанских волн. Одинокий крюк в старом лабазе качнулся и заскрипел.

И вновь, к своему изумлению, Жюстиньен вспомнил, что и он тоже стал последним. Единственным выжившим. Не считая противника, разумеется. По правде говоря, в начале экспедиции Жюстиньен не поставил бы на себя и луидора. Впрочем, никакие молитвы не спасли пастора Эфраима, и даже полный арсенал не спас английского офицера, чье имя Жюстиньен уже позабыл... В правой руке молодой человек сжимал пистолет с последним патроном. Левой рукой откинул назад свои длинные, грязные, спутанные черные волосы.

Почти без шансов выжить, он всё же продолжал двигаться вперед, упрямый и прямой, каким не был уже много лет. Лица в коре деревьев молчали. Они наконец перестали кричать. Противник уже вошел в океан, погрузившись в воду почти по пояс. Существо, рожденное от голода и одиночества, с пустым желудком, торчащими ребрами, прожорливым взглядом, который ему так долго удавалось скрывать. Теперь оно смотрело на Жюстиньена, сосредоточив все свое нечеловеческое внимание на измученном молодом человеке. Де Салеру следовало ужаснуться. Он словно пребывал в другом мире, по ту сторону. Пытаясь разрушить чары, встряхнул головой. Соперник не сдвинулся с места. Волны мягко плескались вокруг него. Жюстиньен поднял свой пистолет.

2

Месяцем ранее – Аннаполис Ройал (Порт-Ройал), английская Акадия, апрель 1754 года

Жюстиньен поднял голову и выплюнул грязь, которой успел вдоволь наглотаться. Его окружала смеющаяся толпа, издевавшаяся над ним на всех языках, используемых в Акадии. Он был в таком состоянии, что не понимал ни одного, но при этом смутно ощущал, что немного от этого теряет. «Грязь здесь на вкус такая же, как и по другую сторону океана», – пробилась тусклая мысль сквозь туман джина. Возможно, его вкусовые ощущения просто потерпели поражение в борьбе с алкоголем. Но нет, месиво отдавало солью. И чем-то еще – испарениями болот, осушенных акадийцами вокруг города, но, вопреки всему, сохранявших свой дух. Жюстиньен пытался побороть тошноту. Мир вокруг него качался сильнее, чем палуба корабля, на котором он приплыл на эту забытую Богом и королем Франции землю.

Жюстиньен попытался подняться, но удар ботинком в спину отбил у него это желание. Де Салер икнул, и грязь, выпавшая из его рта, вызвала новый приступ смеха. Боль распространилась от поясницы по всему позвоночнику. Жидкая слякоть пропитала его одежду, последний более или менее приличный наряд. Жюстиньен почувствовал, что теряет сознание. Это был бы лучший выход. Время тянулось, смех сливался в неразборчивый гул. Потеряв всякую надежду, он ощутил странное спокойствие. В конце концов, падать ниже было уже некуда.

Холод сомкнул на нем свои длинные глиняные пальцы. Сквозь моргающие веки он увидел ее – несомненно, Смерть. Ту, которая явно следила за ним неделями и месяцами. Высокая фигура женщины в потертой треуголке, в куртке на меховой подкладке трапперского фасона и грубых серых юбках, которые заканчивались выше щиколоток, открывая ее потрескавшиеся кожаные ботинки.

Ее лицо оставалось загадкой. Она всегда стояла в темноте, надвинув на лоб головной убор, и скрывала свой облик. Единственным признаком ее возраста, если она действительно была человеком, оставалась длинная седая коса, спадавшая с плеча. Жюстиньен часто замечал ее, затаившуюся, почти незаметную, в тумане, за пределами таверн, среди портовых складов и разрушающихся укреплений. Именно туда молодого дворянина регулярно приводили его незаконные делишки. Она непременно была там, и ее тревожное присутствие стало обыденным. Поначалу Жюстиньен боялся, что она сообщит о нем местным властям. Но никто не пытался его арестовать. Тогда ему пришло в голову, что, возможно, она была прислана отцом, чтобы шпионить за ним. Однако и это предположение вскоре было отвергнуто. Вряд ли отец стал бы тратить деньги, чтобы следить за сыном, от которого почти отрекся, особенно зная, что у этого сына никогда не будет средств вернуться во Францию.

Несколько раз Жюстиньен пытался приблизиться к женщине в треуголке. Она всегда ускользала, причем без особого труда. Жюстиньена это приводило в бешенство. Вот уже несколько недель она не давала ему покоя. И вот теперь он выпил на несколько стаканов больше, чем обычно. И он смирился.

Это было вполне логично, что она оказалась здесь, на месте его последнего унижения. От удара в живот перехватило дыхание. Чернильные пятна плясали перед глазами. Жижа, казалось, была готова поглотить его целиком. Краем глаза он заметил, как Смерть развернулась на каблуках и покинула сцену, как будто тоже бросая его.

Накануне это показалось Жюстиньену хорошей идеей – выпить и сыграть в карты на последние монеты, которые все еще отягощали его кошелек. Надежда на спасение полностью угасла. Уже сложившаяся репутация не позволяла ему мечтать о каких-то новых похождениях, связанных с торговлей или контрабандой. Никто так и не захотел нанять его в качестве воспитателя, даже до того, как его одежда оказалась полностью изношена. Не обладая ни каким-либо опытом в мореплавании, ни крепким телосложением, он не мог рассчитывать даже на случайные заработки. К двадцати девяти годам он слишком истаскался, чтобы продать свои прелести какой-нибудь богатой вдове. Лучше уж тогда провести последнюю ночь разврата в тепле джина, в музыке и свете, а потом... Жюстиньен всегда умел не зацикливаться на «потом».

Однако, если бы он задумался о своем будущем, то вряд ли мог бы предположить, что проснется после всего в постели в чистой комнате, причем гораздо чище всех тех, где он спал задолго... задолго до отъезда из Парижа. Комната была узкой, но светлой, с побеленными стенами. Жюстиньен был раздет, умыт, ему было почти жарко под простыней и двумя одеялами. Если бы не неприятный привкус во рту, мигрень, пульсирующая в черепе, и множество ушибов и синяков, покрывавших тело, он бы решил, что это сон. Голова нестерпимо болела, Жюстиньен сел и стал ждать, пока мир вокруг него перестанет раскачиваться. Он почувствовал озноб, натянул одеяло на плечи. Дверь скрипнула, открываясь. Де Салер непроизвольно натянул шерстяную ткань, чтобы не смутить невозмутимую матрону, которая принесла одежду и миску с бульоном. Она молча оценивала его. Несмотря на головную боль, он позволил ей это сделать. Свой осмотр она заключила коротко:

– Ах, вы живы.

Затем поставила бульон на низкий столик под удивленным взглядом своего пациента.

– Когда будете готовы, – добавила она надменным тоном, – отправляйтесь в кабинет хозяина. Большая дверь в конце коридора. Он ждет вас.

Жюстиньен наконец обрел дар речи.

– А что?.. – начал он хриплым голосом.

Но женщина уже покинула комнату, оставив его наедине с неопределенностью. Но по крайней мере с едой.

Жюстиньену удалось проглотить жидкость. В животе у него урчало, но бывало и хуже. После нескольких попыток он наконец поднялся с кровати, чтобы воспользоваться ночным горшком. В горле как будто застрял комок пакли, а другой комок, казалось, занял место мозга и царапал кость внутри черепа. С каждым днем пьянства его состояние становилось всё хуже. Молодой человек встряхнул головой. «Нужно одеться», – напомнил он себе. Сделать это нужно было немедленно. Одежда, оставленная ему, оказалась почти новой, добротной, без каких-либо изысков. Он сумел просунуть одну руку за другой в рукава рубашки. Жюстиньен задумался, где находится, не слишком, впрочем, придавая этому значения. Зачем кто-то взял на себя труд доставить его сюда? Сюда, а не к позорному столбу, не в долговую яму, не в трюм и в кандалы. Он попытался мысленно составить список своих последних друзей и не нашел ни одного имени, чтобы туда вписать. Он сдался. Стены комнаты были слишком белыми, и свет резал глаза.

«Неужели я очутился у англичан? Уже?» – думал Жюстиньен, плетясь по коридору. Матрона, во всяком случае, говорила по-французски. Но стоило ли думать, что это сыграет в его пользу? Он мало рассчитывал на солидарность своих соотечественников, если, конечно, акадийцы еще считают себя французами. Это случалось всё реже и реже. Жюстиньен не винил их. Париж бросил своих переселенцев, и ради чего? Ради неких абсурдных претензий на испанскую корону? Коридор был пуст и довольно чист, хотя в щели пола забилась грязь, вероятно, принесенная из порта или из каких-то более дальних мест, с болот.

До состояния бодрости Жюстиньену было еще далеко. К счастью, коридор был пуст, и он мог прислониться к стенам, не потеряв последних крох своего достоинства. Если от него еще что-то осталось. Стены были украшены гравюрами, офорты изображали порт, леса, росомаху с открытой пастью... На мгновение последний образ мелькнул перед глазами Жюстиньена. Челюсть хищника словно бросилась ему в лицо. Он отпрянул, моргнул. Зверь снова занял свое место на картине. Де Салер взъерошил свою спутанную шевелюру, втайне высмеивая собственный приступ нервозности. Он постучал в дверь в конце коридора, простую и массивную. С другой стороны хриплый и глубокий голос приказал ему войти.

Так Жюстиньен оказался лицом к лицу со своим благодетелем. В светлой комнате – еще одной, больше той, где он проснулся. За неказистым столом сидел представительный мужчина. Его смуглое, обветренное лицо с глубокими морщинами, квадратная челюсть и орлиный нос... Всё в нем было задумано так, чтобы сделать его облик властным и в то же время таким непохожим на тех знатных и могущественных людей, с которыми Жюстиньен сталкивался в Париже, при дворе. На его широких плечах блестела доха из меха выдры. Когда Жюстиньен вошел, тяжелый взгляд хозяина успел еще больше помрачнеть.

– Жюстиньен де Салер?

Молодой дворянин сглотнул и тут же упрекнул себя. На него нелегко было произвести впечатление. Это, несомненно, еще один результат ночных злоупотреблений. Он вытер потные руки о бедра, пытаясь извлечь из глубин памяти имя собеседника. Клод Жандрон. Известен в Порт-Ройале как Белый Волк, особенно среди тех, кто имел прямое или косвенное отношение к торговле пушниной. Впрочем, торговля пушниной была не единственным источником его дохода и тем более не единственной сферой его влияния. Предки Жандрона принадлежали к числу первых поселенцев в Новом Свете, а одна из его бабушек была алгонкинкой^[12]. Сам же он в молодости числился лесным бегуном^[13] в Компании Гудзонова залива^[14]. И пока дворяне Франции носили воротники и медальоны, на шее Жандрона красовался длинный шрам – утолщение израненной плоти. Об этом украшении ходило много слухов. Кто-то утверждал, что виноват медведь гризли или росомаха, подобная той, что висела на стене коридора. Другие ставили на клинок английского солдата, охотника-конкурента или даже туземца. Жандрон не опровергал и не подтверждал ни одной истории. И не пытался скрывать эту отметину.

– Жюстиньен де Салер? – повторил бывший лесной бегун, заставив молодого человека вздрогнуть.

– Да. Да, это я, конечно.

– Тем лучше, – сказал Жандрон с едва скрываемым презрением. – По крайней мере, моих сотрудников не будут подозревать в пьянстве.

Жюстиньен на миг застыл, ошеломленный. Красноречие, которым он обычно гордился, будто запуталось в узелках пакли, заменившей ему мозг. Жандрон, очевидно, и не ждал от него проявлений ораторского мастерства, поскольку не стал задавать ему никаких вопросов. Он снова сосредоточил свое внимание на бухгалтерских книгах, разложенных на письменном столе.

Жюстиньен ждал. Ему хотелось сесть, но единственный свободный стул, за исключением стула самого Жандрона, был придвинут к стене, передвигать его казалось дурным тоном. Несмотря на закрытые окна, из близлежащего порта доносился гомон толпы. Торговец пушниной подписывал документы медной перьевой ручкой. На его руке не хватало пальца. Перо хрустело по пергаменту... и по вконец расшатанным нервам Жюстиньена. И тогда он спросил, чтобы наконец положить конец этой пытке:

– Почему я здесь?

– Во всяком случае, не из-за вашего смазливого личика, – издевался Жандрон, не поднимая глаз. – Даже если это всё, что вам удалось продать с тех пор, как вы сюда приехали...

Перо возобновило свою работу. Струйка нездорового пота скатилась по спине молодого дворянина. Едкий запах ударил в ноздри. Его нервозность, никогда надолго не покидавшая его, вернулась к нему с новой силой. Он робко спросил:

– Это из-за политических интриг? Меня не волнует политика.

Жандрон сухо ухмыльнулся:

– Вам повезло. Это роскошь, которую могут себе позволить немногие мужчины. – Коммерсант отложил ручку. – Вам, наверное, все равно, но у нас новый губернатор. И он обещает быть... еще менее покладистым, чем его предшественники. С тех пор как Франция продала нас одним росчерком пера, как будто мы стоим меньше тюка с пушниной, многие англичане мечтают изгнать нас с наших земель. Мы выживаем здесь, балансируя на грани. Одно лишнее слово какого-нибудь аристократа, столкновение на другом конце света, на другом берегу океана... Любого предлога может оказаться достаточно, чтобы вышвырнуть нас отсюда. «Красные мундиры»^[15] поговаривают о том, чтобы погрузить нас всех на корабли и отправить в Тринадцать колоний^[16]... Так что да, мы тоже хотели бы держаться подальше от политических игр. Но это роскошь, которой у нас нет.

Церковные куранты пробили девять. «Должно быть, сейчас утро», – решил Жюстиньен, даже не зная, что делать с этой мыслью. На пристани корабельные колокола отзывались на звон с колокольни. Город оживал. Тот самый город, который англичане лишили статуса столицы и даже названия. Они переименовали его в Аннаполис; однако его старое название Порт-Ройал не вышло из употребления, твердо укоренившись среди местных болот, как и полуразрушенный форт, не сумевший дать отпор захватчикам, как и те акадийцы, которые отказались уйти.

– Тогда почему вы сами не сниметесь с места? – простодушно спросил молодой дворянин.

Он бы с радостью ушел, если бы у него была такая возможность.

– А куда нам идти? – возразил Жандрон. – Во Францию, где у нас ничего нет и где нас никто не ждет? Или куда-нибудь дальше на север? Может, на Кейп-Бретон, где одни скалы и мох, как настаивает горстка миссионеров? – Он презрительно присвистнул, прежде чем закончить: – Мы не морские птицы, которые летят туда, куда уносит ветер. Нет, наше место здесь.

За окнами громко перекликались торговцы рыбой. Жюстиньен искал, что на это ответить, но тщетно. Чтобы выдать удачную реплику, ему следовало быть посвежее. Тишина начала неловко затягиваться, но тут в дверь снова постучали. Жюстиньен вздрогнул.

– Войдите! – крикнул Жандрон.

Жюстиньен обернулся к открывшейся двери и с трудом сдержал непреодолимое желание убежать. В проеме появился худощавый подросток, закутанный в плед, с большими глазами утопленника. Но главное, позади него возвышалась статная фигура... Жюстиньен сжал кулаки. Это была она. Он никогда не видел ее лица, но узнал бы где угодно. Женщина в треуголке. Смерть. Она по-прежнему шла за ним.

3

Незнакомка сняла шляпу. Жандрон подошел, чтобы откровенно обнять ее, и они тут же затеяли спор, понятный только им двоим. В языке, который они использовали, переплетались как французские, так и местные слова и выражения. Жюстиньену потребовалось несколько минут, чтобы осознать это, так как он до сих пор пребывал не в лучшей форме. Это был мичиф, смешанный язык, возникший на берегах Великих озер и получивший широкое распространение в северной части Нового Света благодаря путешественникам – землепроходцам из второй волны лесных бегунов, которые пересекали малые и большие реки на каноэ.

В процессе спора путешественница вытащила стул из угла, где он стоял, и придвинула его к письменному столу. Жюстиньен наблюдал со смутным восхищением, как Жандрон превращался из солидного, строгого торговца в кого-то, более напоминавшего человека. Естественно, при этом молодой дворянин старался не смотреть пристально в лицо гостьи.

Жюстиньен не ожидал увидеть такое лицо. На самом деле он, конечно, не имел ни малейшего понятия, как должна выглядеть Смерть. Но явно не так. Несмотря на седую косу, трудно было определить ее возраст. Благодаря острым чертам лица и высоким скулам ей можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти лет. Ее смуглую кожу, коричневую, словно после выделки, испещряли мелкие темные пятна, похожие на веснушки. Легкий излом на переносице добавлял еще больше характера ее и без того примечательной внешности. Несчастный случай? Боевые отметины? Она расстегнула куртку, обнажив длинный нож и неотесанную палицу на поясе. Она была полукровкой, такой же метиской, как и язык, на котором они говорили с Жандроном. Неужели это Жандрон поручил ей следить за Жюстиньеном? Если это так, то опять же, с какой целью? Тот очень недолгий период, когда Жюстиньен занимался контрабандой пушнины, был слишком незначительным эпизодом, чтобы угрожать интересам одного из самых преуспевающих торговцев Акадии.

Внезапно разговор между Жандроном и путешественницей стал более серьезным, а их тон – более низким. Расстроившись оттого, что ничего не понял, Жюстиньен отвернулся и впервые обратил внимание на тощего подростка. Тот казался особенно хрупким на фоне толстого пледа, в который был закутан. Его большие, слишком светлые, ничего не выражающие глаза особенно выделялись на фоне глубоких темных кругов. Кожа у него была бледной и сухой, а губы покрыты трещинами. Жандрон и путешественница говорили уже тише. Начался дождь. Послышался легкий перестук капель по стеклу. И тут опять раздался стук в дверь. Жандрон снова крикнул:

– Войдите!

Очередной гость ворвался в комнату, производя много шума своим длинным грязным замшевым пальто, неровная бахрома которого развевалась во все стороны. Он запыхался, он бежал. В руке держал фетровую шляпу, которая, как и пальто, видала лучшие дни. В отличие от прожившего слишком долгую жизнь тряпья, облаченный в него человек был молод, явно моложе Жюстиньена. Каштановые локоны, выбивавшиеся из-под кожаной завязки, обрамляли подвижное лицо, выражавшее в эту минуту явную растерянность. Молодой человек встал рядом с Жюстиньеном, будто не до конца понимая, что делать со своим худощавым телом, и сдвинул очки с затемненными линзами на чуть длинноватый нос. На мгновение, на какую-то секунду Жюстиньену показалось, будто вошедший кинул пристальный взгляд на путешественницу и слегка поджал губы. Но это произошло так быстро, что молодому дворянину вполне могло привидеться.

– Простите меня за опоздание, месье, – заявил вновь прибывший, обращаясь к Жандрону, а следом разразился сбивчивой тирадой, в которой упомянул о порвавшейся веревке в доках, о стаде сбежавших хряков и процессии, выходившей из церкви... Жюстиньен не мог избавиться от ощущения, что он уже где-то это видел. В таверне? Жандрон заставил молодого человека замолчать прежде, чем тот успел дойти до конца своей истории.

– Не стоит продолжать, Венёр^[17], – строго сказал он.

Коммерсант обвел взглядом небольшое собрание и продолжил:

– Теперь, когда мы все в сборе... То, что я вам скажу, конечно, должно остаться строго между нами. И вы все хорошо знаете, как я могу наказать.

Новоприбывший кивнул. Внезапно Жюстиньен вспомнил это имя. Венёр. Клеман Венёр. Нищий ботаник, который время от времени нанимался помощником к единственному аптекарю или немногим врачам в Порт-Ройале. Венёр несколько лет назад прибился к экспедиции на Крайний Север, в те самые края снега и льда. Его глаза так и не оправились от того путешествия, от того белого и яркого света, отсюда и темные очки. С тех пор его окружала темная аура проклятия и невезения.

Итак, ботаник кивнул. Удовлетворенный Жандрон продолжил:

– Чуть меньше года назад Орельен д’Оберни, картограф из Ренна, прибыл с небольшой командой в условиях строжайшей секретности на Французский берег, в Ньюфаундленд. Его целью было начертить точные контуры берегов острова, чего англичанам пока сделать не удалось. Но экспедиция просто исчезла. В последний раз д’Оберни и его людей видела группа жителей Ньюфаундленда недалеко от залива Нотр-Дам, когда они двигались на север.

Французский берег, частью которого был залив Нотр-Дам, был единственным побережьем, единственным участком пляжа на всем острове Ньюфаундленд, где за французскими моряками еще сохранялось право высаживаться во время сезона ловли трески. Они установили на пляже временные лабазы, длинные деревянные склады, где гравийщики^[18] месяцами солили и потрошили рыбу с нечеловеческой скоростью. Это был один из самых сложных промыслов на земном шаре, одна из худших профессий, связанных с морем, и об этом знал даже Жюстиньен, но не только потому, что этой треской кормилась значительная часть его родного региона. А еще и потому, что эта работа воплощала одно из его представлений об аде. «Что угодно, только не стать гравийщиком», – поклялся он себе в Париже, пока томился в долговой тюрьме. Тресковым каторжникам пришлось сжечь за собой лабазы, не оставив ничего, что могло бы хотя бы отдаленно служить военной базой. Рыболовство сделало Ньюфаундленд одной из самых желанных территорий Нового Света, и этот вопрос был предметом переговоров. И хотя мозг молодого дворянина по-прежнему напоминал паклю, он быстро сообразил, что его положение, каким бы трудным оно ни казалось, вот-вот станет еще хуже.

Жандрон продолжил:

– Три недели назад группа трапперов заметила, как из леса выходит мальчик. Он был обессилен, весь покрыт рваными ранами и синяками. Это наш друг Габриэль, что присутствует здесь.

Движением подбородка он указал на подростка в пледе, но тот не отреагировал.

– Пока что нам удалось выудить из него лишь бессвязную речь, из которой можно понять, что все, кроме него, в экспедиции погибли, без дальнейших подробностей.

– Англичане? – осторожно предположил Венёр.

– Я этого не знаю, – признался Жандрон. – Это, конечно, вероятнее всего. Но «красные мундиры», похоже, ничего не знают об экспедиции д’Оберни. Или им удается гораздо лучше, чем обычно, изображать безразличие.

Венёр поправил очки на носу:

– Простите за вопрос, но что мы здесь делаем? Я хочу сказать, что никто из нас, я полагаю, не картограф. Я плохо представляю, как мы сможем заменить этого д’Оберни.

– И я не буду от вас этого требовать, – успокоил его Жандрон.

– Тогда что? Если только вы не хотите подробно изучить флору и фауну острова, я не представляю, чем могу вам помочь.

Не удостоив его взглядом, путешественница заметила:

– Если бы ты позволил нашему хозяину высказаться, Венёр, то уже получил бы ответы.

В этом вопросе Жюстиньен с ней согласился. Ко всему прочему, его горло становилось все суше, а ноги слабели. Он с радостью предпочел бы упасть на пол, нежели стоять и слушать рассказы о мертвом картографе.

– Спасибо, – сказал Жандрон путешественнице и со вздохом добавил: – Что касается причины вашего присутствия здесь... Оказывается, д’Оберни имел поддержку при дворе. И эти господа из Парижа дали мне понять, что в моих интересах и особенно в интересах моего бизнеса начать расследование его трагической участи. Так что в ближайшее время вы отправитесь в Ньюфаундленд и проведете там расследование.

– Расследование? Я? – удивленно воскликнул Жюстиньен.

Все, кроме Габриэля, тут же обратили на него внимание. Он упрекнул себя за эту невольную реплику и сказал, запинаясь:

– Я не хочу... не хочу показаться грубым, но, боюсь, вы, возможно... переоцениваете мои способности...

Во рту Жюстиньена почти не осталось слюны. Он облизнул губы шершавым языком. Жандрон скривил рот в усмешке:

– Сколько уже... поколений насчитывает ваш благородный род? А, неважно, – добавил он, прежде чем Жюстиньен успел ответить. – Я пошлю туда аристократа на поиски их драгоценного географа. Я не вижу лучшего способа, чтобы успокоить Париж. Все равно у меня больше никого под рукой нет.

Он наклонился вперед, недобро глядя на молодого дворянина:

– Позвольте мне внести ясность между нами: у меня нет чувства преданности французской короне, и меня не волнует, найдет ли кто-нибудь из вас этого идиота-ученого, мертвым или живым. Но мне нужно доказать, что я сделал всё, что мог. И в этих бессмысленных поисках каждому из вас отведена своя роль.

Жандрон обратился к ботанику:

– Вы, Венёр, обеспечите им прикрытие. Официально вы отправляетесь изучать фауну и флору Ньюфаундленда, как вы любезно предложили. На сей раз я получил разрешение от англичан. Не спрашивайте, сколько мне это стоило, и нет, я не рассчитываю, что Франция возместит мне эти расходы. Ах да, Венёр... Прежде чем вы начнете возражать, напоминаю вам: после того, что вы учудили сегодня, у вас нет ни малейшего шанса присоединиться к настоящей научной экспедиции.

Последний аргумент, должно быть, произвел впечатление, поскольку ботаник воздержался от ответа. Наступило довольно долгое молчание, тишину нарушал только шум дождя. Затем Жандрон откинулся на спинку стула и рукой указал на путешественницу – той рукой, на которой не было одного пальца.

– Задача присутствующей здесь Мари – не дать вам умереть, если это возможно, но, прежде всего, не позволить вам развязать англо-французскую войну. И, наконец, вы возьмете с собой мальчишку. Возможно, там к нему вернется разум. В любом случае игра стоит свеч.

Мальчишка, о котором шла речь, вряд ли испытывал большее желание вернуться в Ньюфаундленд, нежели Жюстиньен стремился туда. Но, по крайней мере, он, в отличие от молодого дворянина, явно еще не понимал, что с ним произойдет. Он принялся раскачиваться взад и вперед на пятках. Жюстиньен отметил, что подросток был бос, а его лодыжки покрыты рубцами, как будто кто-то или что-то пыталось его удержать.

Путешественница Мари поднесла треуголку ко лбу. Очевидно, она сочла разговор оконченным, по крайней мере в той части, которая касалась лично ее. Венёр сухо обсудил свое вознаграждение за это приключение. С каждым его движением бахрома замшевого пальто развевалась, словно крылья какого-то неуклюжего мотылька. Жюстиньену, вероятно, тоже следовало начать переговоры. Однако он по-прежнему воспринимал происходящее спутанно, а слова, которыми обменивались Жандрон и ботаник, терялись в невнятном бормотании. И в то же время звук дождя становился более явным и дурманящим. Казалось, мелкие капли за окном превратились в сплошной поток, способный поглотить вселенную, Старый и Новый Свет, побережья Ньюфаундленда и Нижней Бретани, оставив лишь несколько островов, фрагментов скал и осколков дикой природы посреди мира, ставшего единым огромным океаном.

Жюстиньен погрузился в свои мысли. Дождь, несомненно, шел и там, в Ньюфаундленде, омывая побелевшие кости географа, чей скелет уже обглодали падальщики. Вялый фатализм одолел молодого дворянина. В сущности, это казалось ему следующим логичным и неизбежным шагом на пути его падения. Покинуть город, оставить людей и уйти вглубь лесов, чтобы заблудиться там. Чтобы превратиться в бледную тень, подобно уроженцам Ньюфаундленда – беотукам, которые, по слухам, умеют быть неуловимыми, как кошмары, преследующие подростка с огромными глазами. Там, если повезет, Жюстиньен завершит то, что заставил его сделать отец, – пересечет океан. И окончательно исчезнет с лица земного шара. И мир забудет его имя.

Нижняя Бретань, март 1793 года

Ставня ударилась о каменную стену башни. От резкого штормового порыва окно вновь распахнулось. Ветер и мокрый снег ворвались в комнату в форме полумесяца. Жан Вердье бросился к развевающейся шторе, которая издавала хлопающие звуки, напоминающие аплодисменты в театре. В борьбе с ветром закрыл окно, заметив, что стекло треснуло. Промерзнув насквозь, вновь завернул драпировку. Страдая от холода, Жан потер плечи и подкинул в печь дров. Затем наполнил кофеварку водой.

– Можно? – спросил он маркиза, который без слов позволил ему хлопотать.

Оставаясь в полумраке, Жюстиньен жестом велел ему продолжать. Жан поставил разогревать воду. При этом с трудом скрыл зевок.

– Вы устали? – спросил маркиз.

«Неужели он сам этого не видит?» – подумал растерянный Жан.

– Устал, – произнес он вслух. – И голоден тоже. К тому же мне холодно.

Маркиз указал тростью на морской сундук у стены:

– Там меха. Для остальных...

Затем бросил Жану сверток, обернутый тканью. Молодой лейтенант поймал его в воздухе. Внутри оказалось морское печенье, сухое, но съедобное. От одного вида этого угощения у Жана потекла слюна. Он принялся упорно грызть одну галету, пока та наконец не поддалась.

– Обмакните печенье в кофе, – посоветовал маркиз. – Так легче будет жевать.

Жан бросил на него рассеянный взгляд и продолжил терзать свой паек, глухой и слепой к остальному миру. Он поднял голову только после того, как проглотил первое печенье. Словно выйдя из транса, спросил:

– А мои люди? У вас есть галеты и для них? Если нет, я отнесу им эти.

– Ваши люди уже спят, – заверил маркиз с ноткой веселья в голосе. – А вам нужно поесть, чтобы не провалиться в сон. Ешьте, лейтенант.

Жан колебался и доел порцию с такой жадностью, насколько позволяла сухость пайка. К тому времени, как он закончил, вода в кофеварке уже закипела. Он налил кофе, принес меха, приготовил две чашки... Было нечто нелепое в этой сцене, в спокойной домашней обстановке, здесь, в этой башне на краю земли, посреди хаоса.

Молодой лейтенант вернулся на свое место, закутавшись в меха, сжимая в руках еще дымящуюся чашку. Шкуры, несомненно, прибыли оттуда, из Ньюфаундленда или из Акадии, раздираемой распрями королей Европы. Волна, превзошедшая по высоте своих сестер, тряхнула ставню, к счастью, не распахнув ее. Жан не смог сдержать дрожь.

– Ничего, – успокоил его маркиз. – Я пережил и более жестокие шквалы.

Он поднял чашку, словно собираясь произнести тост. Его длинная, тонкая рука, усыпанная возрастными пятнами, покачивалась в свете свечей, как бы напоминая, что он вполне жив. Жан повторил его жест и сделал глоток. Кофе на этот раз оказался более крепким, маркиз умел его дозировать лучше него. Однако молодой человек начал привыкать ко вкусу напитка. Когда ему стало интересно узнать продолжение истории, начатой хозяином, он слегка подтолкнул рассказ:

– А каким было море во время вашей экспедиции на Ньюфаундленд? Как здесь?

Из полумрака раздался смех.

– О нет, мой юный воин. Погода была намного хуже.

Маркиз наклонился вперед, и на сей раз нижняя часть его лица оказалась в золотом ореоле пламени. Гримаса, исказившая губы, казалась откровеннее и напористее. Такова его манера улыбаться?

– Когда мы покидали Порт-Ройал, стояла хорошая погода. Мы с Мари, Клеманом и Габриэлем погрузились на шхуну под английским флагом, которая раз в месяц обеспечивала сообщение между континентом и островом. Другими пассажирами на борту были в основном ремесленники и члены их семей, фермеры и бродяги, отправлявшиеся к родственникам, собиравшимся обосноваться на Ньюфаундленде. С ними прибыло около тридцати солдат, разумеется «красных мундиров». Небо было белесым, но ясным, океан едва шумел, воздух, оживленный свежим дыханием, тянул нас на север. Я, правда, не помню, чем все это обернулось. Плохо следил за ходом событий. Клод Жандрон вручил мне перед отъездом мизерную сумму, и я успел потратить ее на бутылки превосходного бордо и плохого рома. Не успел Порт-Ройал скрыться на горизонте, как я нашел укромный уголок в каюте, где принялся методично напиваться. Лишь бы забыть, что я вообще направляюсь на Ньюфаундленд, а также потому, что в то время мне – такому, каким я был, – все труднее было обходиться без алкоголя.

Маркиз покрутил чашку в руках, позволяя грохоту океана за окном заполнить тишину. Продолжил же уже более медленным тоном, как будто воспоминания возвращались к нему издалека:

– Думаю... в какой-то момент, в разгар своего депрессивного состояния, я, вероятно, заметил, что корабль раскачивается сильнее, чем обычно. Крен швырнул меня о стену, как пушечное ядро, ускользнувшее от артиллеристов. Я почти уверен, что ненадолго пришел в сознание, когда вода хлынула на нижнюю палубу. Помню жидкий холод, рефлекс выживания. Я пытался выбраться из каюты, пока не утонул... Затем мой разум блуждал среди кошмаров, которые, вероятно, отражали хаос стихий вокруг нас. Должен предупредить вас: я не слишком надежный рассказчик. У меня мало воспоминаний о той ночи.

– Как же вы выбрались? – спросил Жан, свернувшись калачиком в меховой шкуре.

Маркиз допил кофе:

– Я проснулся.

В его глазах заплясал веселый огонек. Лейтенант потерял дар речи. Маркиз услужливо продолжал:

– Я проснулся окончательно, но не в уютной постели и гостеприимном доме. Нет, я могу вас уверить без тени лжи, что это было одно из худших моих пробуждений в жизни, а их я знавал немало. Я промок, замерз, мое тело было покрыто ушибами, а рот полон песка – песка пепельного цвета, принявшего меня там, на западном побережье Ньюфаундленда. Потому что я наконец-то оказался в Ньюфаундленде.

Пламя свечей, искаженное ветром, проникавшим под драпировку, создавало на стенах чудовищные тени, гигантские формы, напоминавшие молодому лейтенанту невероятных диких зверей из другого мира по ту сторону океана, с того острова, карта которого висела у маркиза на стене там, где обычно помещают портрет былой любви. В голосе Жюстиньена проявилось новое чувство, почти нежность, наверняка ностальгия:

– Это восхитительное место, знаете ли, Ньюфаундленд, где переплетаются легенды и мифы, прежде всего о беотуках, первых обитателях острова. И о микмаках, которые оттеснили тех вглубь лесов, потому что сами микмаки были изгнаны с континента англичанами. Теми, которых привезли из-за океана рыбаки, прибывшие из разных уголков Европы: баски, ирландцы, бретонцы... Я еще не верил в легенды, лейтенант, когда высадился или, вернее, был выброшен на берег пепельного цвета...

4

Ньюфаундленд, апрель 1754 года

На зубах Жюстиньена застыл песок. Песчинки заскрипели, едва он пошевелил челюстью. Он лежал на сыром пляже, мягкий грунт которого проседал под его весом. Прибой лизал ботинки. Одежда, пропитанная морской водой, прилипла к коже, словно холодный панцирь. Все тело молодого человека представляло собой один большой синяк. Он с трудом открыл веки. Светло-серое небо ослепило его на несколько секунд. Казалось, небосвод шатко балансирует над насыщенно свинцовым побережьем и переменчиво-сизым океаном. Затем в поле зрения Жюстиньена появились две босые ноги. Юные стопы с прилипшим к коже песком, несколькими царапинами и уже толстой ороговевшей кожей. Габриэль? Нет, слишком худые ножки. Маленькая рука потянулась вниз, чтобы поднять ракушку. Жюстиньену показалось, что сквозь туман он сумел разглядеть овал лица и несколько светлых прядей. Де Салер закашлял. Девушка сомкнула руку на ракушке и убежала с криком:

– There’s one alive!^[19]

Потерпевшие кораблекрушение собрались вокруг большого костра посреди пляжа. Протягивая руки к теплу, Жюстиньен наблюдал за выжившими. Их было так мало, не набралось и дюжины, тогда как в Порт-Ройале на борт взошла почти сотня душ. Среди них был только один матрос, марсовой^[20] в шерстяной фуражке и с двумя серебряными кольцами в ухе. По странной иронии судьбы небольшой отряд, собранный Жандроном, оказался в полном составе. Насколько Жюстиньен понял, костер разожгла путешественница Мари. Ботаник Венёр тщетно пытался подбодрить Габриэля, пребывавшего в прострации; взгляд его больших бесцветных глаз был устремлен на пламя. Выжили также лесной бегун, жевавший табак, наверняка пропитавшийся солью, английский офицер с бритой головой, потерявший парик, в мундире с прорванным рукавом, и, наконец, высокий бледный человек в строгой коричневой одежде с белым отложным воротником. Пресвитерианский пастор, один из реформатских служителей, наследников первых пуритан, прибывших в Новый Свет, чтобы нести эту жестокую и варварскую религию, которую им было запрещено исповедовать в старой Европе. Жюстиньен вспомнил встречу с ним на корабле. Пастор отправился в путь со своей семьей: женщиной с осунувшимся лицом, двумя мальчиками и светловолосой дочерью, той самой, которая первой заметила, что молодой дворянин жив. Все они были облачены в одинаково строгую коричневую одежду, родители своим видом демонстрировали постоянное неодобрение, мальчики выглядели серьезными и высокомерными, а девочка нервной и замкнутой. Священник прибыл евангелизировать редких туземцев, избежавших болезней и пуль поселенцев. Во время кораблекрушения он потерял шляпу, и его влажные, слишком тонкие волосы прилипли к угловатому черепу. Лесной бегун с ворчанием представился:

– Франсуа. Я из Бобассена.

Жюстиньен видел его на борту в Порт-Ройале. Тогда траппер, одетый в шапку и толстый тулуп, казался человеком массивного телосложения. Теперь эти шкуры сушились в дыму костра. Объем его тела, даже без этой толщины, по-прежнему оставался внушительным, мышцы перекатывались под защитным слоем жира. Однако молодому дворянину зверолов все равно напоминал одного из тех людей без кожи, которых он видел на анатомических гравюрах в Париже. Траппер оторвал от своей жвачки еще один кусочек, прожевал его с открытым ртом и сплюнул под ноги пуританину, который в ответ взглянул на него с укором.

Ботинок зверолова оставил вмятину в пепельно-сером песке, и оттуда вылез зеленый краб. Франсуа попытался раздавить его каблуком, но промахнулся и едва не подавился комком жевательного табака. Сидящая рядом с пастором белокурая девушка вздрогнула и еще ниже опустила голову. Волосы она заправила под строгий белый чепец. Из щепок и веревки она делала распятие. Чуть в стороне вокруг трупов собирались морские птицы.

– Прекрати, – приказал пастор юной девушке, глядя на нее.

– Это для мамы, – ответила она, не отрывая глаз от своей работы. – Чтобы поставить на ее могилке.

– Твоей матери нет среди тел, – возразил отец. – И твоих братьев тоже. Нужно сохранять веру.

Девушка пожала плечами, но не прервала своего занятия. У них с отцом были одинаково хрупкие, костлявые фигуры, бледная кожа на лице, покрасневшая от холода, и белобрысые волосы, придававшие им унылый вид. Только глаза у них оказались разные. У девушки – мутно-серого цвета, а у пастора – коричневые с желтой каймой.

Горящие обломки корабля давали столько же дыма, сколько и тепла. Жюстиньен закашлялся, его нос и носовые пазухи были раздражены, в горле появился привкус древесного угля. В стороне две крачки дрались из-за глазного яблока мертвеца.

– Их, наверное, следует похоронить, – заметил марсовой.

Все вокруг костра поняли, о ком он говорит.

– Есть дела поважнее, – ответила Мари, сохраняя спокойствие. – Найти что-нибудь поесть, что-нибудь выпить. Укрытие на ночь.

Она поднялась с ружьем в руке. Песок пятнами прилип к ее еще влажным юбкам. Мари была единственной среди выживших, кто не утратил своего великолепия. Она казалась более жесткой, закаленной ветрами. Жюстиньен рефлекторно отпрянул на несколько дюймов, рискуя отдалиться от огня. Она не обратила на это никакого внимания, возможно, даже не заметила его. Протянув руку пастору, представилась:

– Мари.

Священник, смутившись, взял ее за руку.

– Эфраим Жессю, миссионер. Моя дочь – Пенитанс^[21].

– Пенни, – тихим голоском прошептала девочка-подросток.

– Пенни, – повторила путешественница серьезным тоном.

– Есть идеи, где мы находимся? – спросил в сторону ботаник Венёр.

– На западном побережье, – ответила Мари, – самом холодном на Ньюфаундленде. Зима здесь длится дольше, чем в других местах.

– А как нам добраться до цивилизации? – скривился матрос.

– Если мы пойдем вдоль побережья на север, то в конечном итоге доберемся до Французского берега. Там рано или поздно мы наткнемся на лагерь ньюфаундлендцев. Но я не знаю, как далеко отсюда до Пуэнт-Риш, несколько лье или... больше... Другой вариант...

Английский офицер поднял голову:

– А что, есть другой вариант?

– Мы можем пройти через лес, – вмешался зверолов. – Мы двинемся вглубь суши, пересечем горы, чтобы добраться до противоположной стороны острова. Большинство деревень расположено именно там.

– Это более рискованный путь. Менее надежный, – вновь взяла слово Мари. – Мы рискуем заблудиться. Мы не знаем местности.

Франсуа усмехнулся:

– Все леса в этой чертовой стране выглядят одинаково. По крайней мере, под деревьями мы найдем на что поохотиться. А если повезет, ручей или реку. Но, может быть, дорогая путешественница, – прибавил он с явной насмешкой, – вы недостаточно опытны, несмотря на ваш грозный вид...

И, завершая свою тираду, он оторвал новый кусок своей жвачки. Мари не удосужилась ответить. Лишь стряхнула с юбки песок.

– Скоро наступит ночь, – заметила она. – Нам следует организоваться, достать всё, что сможем, из обломков...

– Минутку, – проворчал лесной бегун. – Кто назначил тебя лидером, полукровка?

Он перестал жевать. Коричневая слюна стекала с уголков его губ. Они с Мари молча поедали друг друга глазами.

– Довольно! – внезапно взорвался ботаник, едва не стряхнув с себя прильнувшего к нему Габриэля.

Венёр обнял подростка за плечи, прижал его к себе и продолжил:

– Нас так мало, мы все уже многое потеряли, а кто-то больше, чем другие... – Здесь его взгляд ненадолго скользнул по пастору и его дочери, затем вернулся к лесному бегуну. – Нам будет достаточно сложно выжить, не разделившись.

Жюстиньен слушал рассеянно. Его неудержимо трясло, но не только от холода. Ему необходимо было выпить. Он повернулся к обломкам корабля. Наверняка там можно отыскать бутылку-другую. Надо просто найти в себе силы двигаться. И сдержать отвращение к морским птицам... Марсовой почесал лысину под шерстяной шапкой и заметил с усмешкой:

– Если вы хотели спокойного существования, вам не следовало выходить в море.

Он непристойно улыбнулся Пенни, та съежилась еще сильнее, очевидно стараясь сделать свое присутствие еще более незаметным. Пастор хотел высказать свое неудовольствие, но марсовой его опередил.

– Откуда вы, преподобный? Тринадцать колоний? Судя по вашему акценту, Новая Англия... И вы решили прибыть сюда... Почему? Чтобы обратить в веру еще больше несчастных еретиков? Чтобы за это вас причислили к лику святых?

Пастор наморщил лоб, и его уже наметившиеся гусиные лапки стали еще глубже.

– А что вы нам посоветуете? – резко ответил он. – Чтобы мы оставили эту часть мира дикарям и отбросам Европы, которые, простите за мои слова, от них почти не отличаются?

– И все же, – продолжал марсовой, поправляя головной убор, – именно благодаря этим почти дикарям вы, скорее всего, останетесь в живых. У Бога есть определенное чувство иронии...

В животе Венёра громко заурчало, ярко выраженная недовольная гримаса исказила его подвижное лицо. Он быстро встал, потревожив бедного Габриэля, который коротко всхлипнул.

– Я иду за едой. К обломкам. Преподобный, Пенитанс, вы составите мне компанию? Да, а вы, – добавил он марсовому, – оставьте этого бедолагу в покое. Он только что потерял жену и сыновей...

Мари с резким щелчком взвела курок своего ружья.

– Я иду на охоту, – объявила она. – Порох сухой.

– И я иду! – заявил траппер. – Мы, почти дикари, должны поддерживать друг друга.

Мари изобразила одну из своих кривых улыбок. Франсуа из Бобассена оказался более сложным человеком, нежели казалось. На чью сторону он склонится в ближайшие дни? Лесной бегун собрал свои шкуры, и они вдвоем отправились на охоту.

Остальные медленно двинулись с места. Океан нес ледяную крошку, и потому течение было мутным и тяжелым. Прилив отступал, и Венёр воспользовался этим, чтобы собрать на берегу моллюсков и крабов. Жюстиньен краем глаза увидел, как ботаник съел одного ракообразного. Он жадно разгрыз панцирь зубами, проглотил мясо, а затем вытер рукавом стекающую по подбородку жидкость. Внутренности молодого дворянина, плохо оправившегося от недавних злоупотреблений, просились наружу. Он отвернулся, его тошнило. Чуть в стороне английский офицер Томас Берроу методично обыскивал трупы, забирая у них оружие. Габриэль лежал, раскинувшись, возле костра. Жонас, марсовой матрос, содрал со сломанной мачты большую часть паруса. Пастор и его дочь принялись обыскивать обломки. Жюстиньен присоединился к ним в надежде найти спиртное.

Туман поднимался, проникал в корпус корабля быстрее океана. Де Салер протиснулся в капитанскую каюту. Вывороченная дверь, застрявшая поперек проема, частично загораживала проход. Внутри вода доходила чуть выше лодыжек. Вокруг ножек стола плавали сломанные навигационные приборы, страницы из бортового журнала, похожие на дохлую рыбу. Жюстиньен ножом открыл сундуки, прикрепленные к стене, нашел белье и серебряный кубок, портрет женщины, но не спиртное. Он со вздохом захлопнул крышки и оглядел каюту в темноте. Его беспокоила одна деталь в этой истории, в их кораблекрушении... Трупы. Трупы отсутствовали. На пляже было всего около пятнадцати тел. Некоторые, возможно, погибли в море, но сколько именно?

Океан плескался о корпус. Жюстиньена била дрожь. Он безотчетно постукивал кончиками пальцев по морским сундукам. Ночь бури. Что произошло в ночь бури? Жюстиньен закрыл глаза, пытаясь вернуть свои воспоминания. Выстрелы. Крики. Волны, бьющиеся о палубу наверху. Крики помощников капитана, отдающих приказы. Он стиснул зубы. Нет, снова нет. Эти образы ни о чем ему не говорили. Он даже не мог с уверенностью сказать, правдивы ли воспоминания, или же его разум просто реконструировал события постфактум. Возможно, эта картина сложилась в памяти из тех штормов, что он пережил в Бретани, еще будучи подростком. Жюстиньен вдохнул насыщенный йодом воздух. Поднялся ли он тогда на палубу? Образы уже рассеивались. Он застонал от разочарования и стукнул обоими кулаками по капитанскому столу, порезав при этом руку о стекло фонаря. Несколько капель крови утекли в океан. Де Салер выругался и выбежал наружу.

В сумерках пресвитерианский священник с дочерью отправились за снегом, чтобы растопить его. Берроу, английский офицер, натянул на голову меховую шапку, а поверх формы надел вывернутый наизнанку бобровый тулуп. Он сосредоточился на инвентаризации оружия, в то время как Жонас, Жюстиньен и Венёр строили укрытие из досок и кусков паруса. Едва они закончили, как из леса появились охотники с добычей – несколькими зайцами и двумя куропатками. Мясо жарилось на вертеле, а день угасал. Пастор пытался высушить Библию с изогнутыми страницами. Ужин дополнили моллюски и отсыревшие морские галеты, найденные Венёром на месте крушения. Затем были распределены часы ночного дежурства.

Вопрос о маршруте следующего дня так и не решился, но никто его не поднимал. Он словно повис в воздухе между ними, где-то между пламенем и тенями. Берег простирался за спиной Жюстиньена, но это не мешало ему чувствовать кожей необъятную водную массу, густую и грозную, шумящую за плечами. Крупная дрожь сотрясла его хребет, как будто холодные влажные пальцы пробежались по выступам позвоночника. Перед ним, по другую сторону костра, раскинулся лес, а еще дальше – горы. Берег или лес. Два возможных направления: одно четкое и пустынное, другое – более дикое и неопределенное. Если бы Жюстиньену пришлось выбирать одному, он бы подбросил монету. Или, что более вероятно, даже не пошевелился бы.

Как Габриэль. Тот оставался неподвижным с момента кораблекрушения, словно пытался превратиться в одну из тех гранитных статуй из одной легенды, которую Жюстиньен слышал по ту сторону океана, но не мог вспомнить.

Габриэль только грыз почерневшие куски зайчатины, которые подавал ему Венёр. Ботаник фактически назначил себя опекуном подростка. Всю вторую половину дня он то и дело отгонял от мальчика Франсуа и Жонаса, которые хотели непременно его растолкать. Зарево костра отражалось в бесстрастных светлых глазах Габриэля, а тем временем Франсуа из Бобассена и путешественница Мари бросали друг на друга тяжелые, язвительные взгляды, заменявшие им разговор. Жюстиньен держался в стороне. Он промерз, несмотря на близость огня. Страдал от голода, но смог проглотить всего несколько кусочков мяса. Он был готов убить ради глотка спиртного. Всё для него в тот вечер имело тошнотворный привкус соли.

Марсовой Жонас был первым, кто встал на стражу. Жюстиньену, несмотря на усталость, потребовалось некоторое время, чтобы уснуть. Он лежал, закутавшись в грубое, но относительно сухое одеяло, и прислушивался к окружающим звукам: треску костра, хрусту леса, шуму океана и прилива, который вновь завладел рифами и пляжем. Ему ужасно хотелось выпить, и он до крови искусал кулак, чтобы отвлечься от этого желания. Жюстиньен скучал по гомону порта, по пьяным мычащим голосам и шагам стражи, по корабельным колоколам и пронзительной жиге на скрипке, долетавшей из таверн. Он вздрогнул. Де Салер не спал на свежем воздухе уже... уже больше десяти лет. С тех пор, как покинул Бретань.

Жюстиньен лежал с закрытыми глазами, словно пытаясь обмануть коварный, ускользающий сон. Но при этом очень внимательно прислушивался к приливу океана, к неустанно надвигающимся и поднимающимся волнам. С тех пор как он обыскал капитанскую каюту, в морской воде были капли его крови, и это не давало ему покоя. Что-то внутри него, глубоко в подсознании, побуждало бежать, хотелось схватить одеяло и броситься в лес. Но Жюстиньен не поддался этому необъяснимому порыву. Здесь он был в большей безопасности. Если бы только можно было убежать от океана, от его голоса...

Он натянул одеяло на уши, но шум волн всё равно доносился до него, заглушая все остальные звуки острова, леса и пляжа. Льдинки хрустели, стачиваясь друг о друга в пене, создавая звук, похожий на скрежет тысячезубой челюсти. Прилив. Это был надвигающийся прилив. Жюстиньену хотелось убежать, чтобы больше не слышать ни накатывающих волн, ни голодного хруста ледяного крошева, наползающего на берег. Вода уже просачивалась в ботинки, а тело тонуло во влажном песке. Он пытался сопротивляться, но песок и лед неуклонно поглощали его. Ледяная пена накрыла тело, словно заточила в гроб, и заполняла рот отвратительной кашей с привкусом соли. Панический страх сдавил грудь Жюстиньена. Он начал задыхаться. И вдруг почувствовал чью-то сильную хватку на своем плече. Он попытался сплюнуть, но серая масса только глубже проникла в его горло. Кто-то грубо тряс его, он кашлял и икал. Затем ему дали пощечину. От удара он проснулся.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать нависшее над ним лицо. Впрочем, это было неудивительно: он впервые видел ботаника без темных очков. В таком виде Венёр выглядел более молодым и невинным. У него были ореховые радужки с золотыми и зелеными вкраплениями. Глаза цвета земли и весеннего подлеска. Непонятно почему, они успокоили молодого дворянина. В этом взгляде читалась искренняя забота. И хотя ботаник был без очков, след оправы отпечатался по обе стороны его довольно длинного носа.

– Всё хорошо? – спросил он.

По-прежнему плохо ориентируясь в пространстве, Жюстиньен сел и схватился за виски. Костер все еще горел, хотя и не так ярко, как в тот момент, когда он погрузился в сон. Остальные еще спали. Океан, лежавший в нескольких локтях от него, скрывался в тумане. От облегчения Жюстиньен чуть не рассмеялся.

– Всё хорошо, – заверил он ботаника. – Просто... дурной сон...

«И отсутствие алкоголя», – мысленно добавил он. Потому и пил перед сном. Джин заглушал сновидения.

– Вы вспотели, – заметил Венёр. – У вас жар?

Жюстиньен коснулся своего лба.

– Не думаю. Осталась вода?

Венёр принес ему ведро. Жюстиньен сделал большой глоток. Это был растопленный снег, он сохранял аромат дерева и коры. Вода немного избавила от привкуса соли во рту.

– Уже лучше, – заверил Жюстиньен.

Венёр улыбнулся:

– Я, возможно, слишком резко разбудил вас, но вы так бились, что чуть не расшиблись.

Жюстиньен машинально помассировал затылок:

– Спасибо...

– Поспите еще, – посоветовал Венёр. – Я подежурю за вас.

– Зачем? – прервал его порыв Жюстиньен.

– Зачем? – повторил ботаник немного растерянно. – Ну, потому что от вашей кончины сейчас, полагаю, было бы мало пользы. – И вновь став серьезным, добавил: – Интересно, через что вам пришлось пройти, чтобы задать такой вопрос?

Жюстиньен услышал в его голосе нечто вроде сочувствия. И всё же он насторожился. Через что ему пришлось пройти?

– Через океан. А потом через несколько зим в Акадии.

Он не любил откровенничать. Не любил говорить о себе, разве что когда пил. Разумеется, не воду. Поэтому переадресовал вопрос ботанику:

– А вы давно уехали из Франции?

Жюстиньену показалось, что он заметил легкое колебание со стороны Венёра. Однако сам не мог точно определить эмоции своего собеседника.

– Я здесь родился, – выпалил ботаник. – В смысле, не на этом острове, а на этом берегу океана. Меня ничто не связывает с Европой.

Если бы Жюстиньен был чуть посмелее, то постарался бы разузнать больше. Но сейчас ему просто не хотелось больше ни о чем говорить. И снова засыпать тоже. Особенно засыпать.

– Ложитесь спать, – предложил он Венёру усталым голосом. – Я подниму вас в конце вашей смены.

Ботаник с сомнением посмотрел на него:

– Вы уверены?..

– Держаться на ногах? Наконец... бодрствовать? Да.

Жюстиньен постарался изобразить на своем лице бодрое настроение. Венёр смерил его взглядом.

– Позовите меня, – настаивал он. – Если вы почувствуете себя плохо, устанете или...

– Все будет хорошо, – прервал его молодой дворянин. – Я без колебаний обращусь к вам за помощью в случае необходимости.

Венёр протянул ему скрученные листья, похожие на жевательный табак, но не имевшие ни вкуса, ни запаха табака.

– Это поможет от дурных снов, – просто сказал он.

Жюстиньен кивнул. Венёр пошел прилечь.

Оставшись один, де Салер стал вглядываться в океан, словно проверяя, не выйдет ли тот за свои пределы. Детский ужас, абсурдный кошмар, преследовавший его той ночью на этом чужом берегу. Его пальцы, словно обладая собственной волей, продолжали двигаться – копались в песке, выстукивали бессвязный ритм по бедрам. Жюстиньен хватал себя за запястье, чтобы это остановить. Ему следовало сосредоточиться на вполне реальных опасностях момента. Стоящий позади лес, в котором обитало достаточно хищников, чтобы уничтожить их маленькую группу. И, конечно же, холод. С тех пор как Жюстиньен впал в немилость и оказался в самой холодной из известных ему стран, он стал испытывать особое отвращение к холоду. Однако еще большее недоверие он питал к людям. К этой разношерстной группе выживших, которых судьба свела здесь. В отличие от многих философов, молодой дворянин не считал, что трудности и дикая природа делают людей лучше. Пожалуй, только пастор не вызывал у него опасений. Абсолютно никакого доверия не внушал Берроу, этот английский офицер, слишком усердно собиравший оружие. Лесному бегуну было сложно принять авторитет Мари. Ботаник Венёр тоже не скрывал своего негативного отношения к ней. Даже самому Жюстиньену становилось не по себе в ее присутствии. Не говоря уже о том, что он до сих пор не выяснил, почему она следила за ним в Порт-Ройале. Жюстиньен почесал зудевшую кожу на голове. Постарался успокоить дыхание и привести мысли в порядок.

Испытания не объединяют людей. У Жюстиньена были все основания так считать. Откуда может быть нанесен первый удар? Что станет первой искрой?

Пальцы Жюстиньена погрузились в песок, и это прикосновение отчасти успокоило его. Он устремил взгляд в темноту побережья. Д’Оберни прибыл сюда, чтобы потеряться, просто чтобы провести контур этого побережья, начертить линию черными чернилами на пожелтевшей белой бумаге. Де Салер никогда не встречался с картографом, не знал ни его лица, ни голоса, ни телосложения. Однако чувствовал, что в каком-то смысле знаком с ним. Ведь он уже встречал подобных ученых путешественников в парижских салонах. Эти мудрецы готовы отправиться на край света, чтобы проследить путь планеты, зарисовать новый цветок... Он вспомнил, с каким сиянием в глазах они рассказывали о своих будущих приключениях. Этот блеск был ярче, чем на празднике или после алкоголя. Без сомнения, и д’Оберни был в свое время одержим этой страстью. Неизвестно, сохранилась ли она до сих пор.

В конце пляжа берег упирался в скалы, которые на фоне ночи создавали насыщенную область мрака. Жюстиньен нервно перебирал свои длинные волосы, которыми когда-то в Париже так гордился, а теперь в его пальцах они напоминали птичье гнездо. Он вздохнул, и от ледяного воздуха у него защипало ноздри. Ученые со всей Европы, без сомнения, дорого бы заплатили, чтобы оказаться на его месте. Но сам он этой ночью был готов продать душу, лишь бы убраться поскорее отсюда. Время тянулось медленно, пока не пришла Мари, чтобы сменить его.

Прежде чем снова лечь спать, Жюстиньен принялся жевать подарок Венёра. И с этогомомента его больше не волновал вопрос, стоит ли доверять ботанику. Сок растения оставлял горький привкус на языке. На этот раз Жюстиньен погрузился в сон без сновидений.

Утром лесной бегун был мертв.

5

Труп ждал их чуть дальше, на берегу, среди тумана и чаек. Мари выстрелила в воздух, чтобы отогнать птиц. Жюстиньена тошнило, он вцепился в Венёра, и его вырвало на песок. И хотя он неплохо выспался, тело болело сильнее, чем накануне, а по алкоголю он тосковал больше, чем по еде или приличной постели. Де Салер прищурил глаза, вытер рот рукой. Кислый привкус рвоты пристал к его языку.

Лесной бегун лежал на спине, глаза его закатились, одежда была порвана в клочья. Поперек туловища зияла рана, потрескавшаяся от засохшей крови. При жизни он обладал природной силой. После смерти напоминал выброшенного на берег левиафана, уже обмякшего и дряблого, с побелевшей плотью. Его рот был до отказа забит какой-то темной массой мелких ракушек, вероятно морских уточек, то приоткрывавшихся, то лениво закрывавшихся.

Пенитанс опустилась на колени рядом с траппером, и ничто не нарушило серьезности ее лица. Она закрыла ему веки. Внезапно что-то шевельнулось в желудке зверолова. Пастор оттащил свою дочь назад. Зловещим стадом десятки темных крабов вылезли из чрева мертвеца, все еще липкие от его крови. Они устремились на пляж, пересекли лужу рвоты Жюстиньена, не обратив на нее внимания. Тот мгновенно отпрянул назад, избегая их. Позади него закричал Габриэль.

Парень орал без остановки, а крабы тем временем расползались по пляжу. Почему их было так много? Глаза Жюстиньена раскрылись от удивления. Мальчишка кричал изо всех сил. Марсовой Жонас выругался на неизвестном Жюстиньену языке, накинулся на паренька, встряхнул его и приказал замолчать. Он уже собрался ударить его, но Венёр вырвал у матроса жертву, завернул в свое пальто с длинной бахромой и обнял. Габриэль пытался освободиться, но ботаник шепнул ему на ухо несколько слов. Тот немного успокоился.

Офицер Берроу почесал лоб, из-за чего его вязаная шапочка с помпоном приподнялась.

– Не следует ли... произнести молитву или...

Он рефлекторно повернулся к пастору. Тот сухо заявил:

– Молитесь за живых, а не за мертвых. В любом случае смерть – это мирское дело.

Он вытащил из-под обломков шляпу, которая оказалась ему слишком велика, откинул ее назад, пожал плечами. Последний краб с хрустом выбрался из тела. Тыльной стороной рукава Жюстиньен вытер остатки рвоты с подбородка. Едва он успел прийти в себя, как Венёр перекинул ему на руки Габриэля:

– Позаботьтесь о нем.

Мальчик уцепился за молодого дворянина, как будто от этого зависел его рассудок. Жюстиньен с радостью бы отказался брать на себя эту ответственность, но не знал как. Он остался стоять с опущенными руками, а Мари и Венёр опустились на колени возле трупа. Ботаник поправил очки. Путешественница провела по ране кончиками пальцев.

– Это сделало животное.

– Но как? – задумался Венёр. – Франсуа был лесным бегуном, я не могу себе представить, чтобы его застали врасплох на открытом пляже. И какое это могло быть животное? Росомаха? Слишком много повреждений для росомахи...

– Крабы попортили его труп, это не поможет, – заметила Мари.

– У него была предпоследняя вахта, – добавил Берроу.

Пастор пояснил:

– Он меня потом разбудил. В конце смены он был жив. Я бдел до рассвета. Ничего необычного я не увидел и не услышал.

Мари продолжила:

– Он умел действовать скрытно, когда того требовал случай. Я уже слышала о нем в Бобассене. Он вполне мог встать и уйти без вашего ведома, преподобный.

– Но почему же? – настаивал Венёр. – Почему он покинул группу? Он не собирался грабить мертвецов, прежде всего потому, что у них нечего взять, а потом пошел не в ту сторону...

Жюстиньен слушал их споры, не имея ни малейшего желания вмешиваться. И хотя продолжал поддерживать Габриэля, но в мыслях уже углубился в себя. Его не волновало, кто или что убило лесного бегуна. Он просто ждал подходящего момента, чтобы уйти. Помимо кислого запаха рвоты, соли и йода близлежащего океана, он вдохнул сладковатый, почти приторный душок. В тот момент он не особо обратил на это внимание.

Никак не реагируя на укоризненный взгляд отца, Пенни положила на тело свой деревянный крест. Марсовой Жонас все больше нервничал.

– И что теперь? – сплюнул он вдруг, отвернувшись. – Куда мы идем? Она хотела идти вдоль берега, – и он покосился взглядом на путешественницу, – Франсуа... покойный Франсуа... предлагал идти на восток, в лес. Поэтому я повторюсь: куда мы идем?

Жонас пнул песок.

– Давайте проголосуем, – предложил пастор и тут же, прежде чем кто-либо успел возразить, добавил: – Я голосую за побережье. Я предпочитаю знать, куда я иду.

– Лес, – тут же высказался Венёр. – У нас будет больше ресурсов в лесу.

– Берег, – произнесла Мари отстраненным голосом.

– Побережье, – ответил Жонас.

Вдалеке все еще кричали морские птицы, поедая трупы. Жонас инстинктивно стянул полы куртки. Жюстиньен неистово взлохматил свою засаленную копну волос.

– Лес, – заявил он, – даже если это бессмысленно теперь, когда Франсуа мертв.

Ледяное крошево смешалось с пожелтевшей пеной, придав океану еще более мрачный вид. Жюстиньен продал бы душу за то, чтобы удалиться от него или забыть о нем. И за стакан выпивки. За один лишь стакан, чтобы согреться. Чтобы холод океана перестал грызть его кости.

Вскоре после этого они свернули лагерь, разделив между собой оставшиеся припасы и снаряжение.

– Не вешать нос! – воскликнул Жонас, все еще с ноткой насмешки в голосе. – Найдём ньюфаундлендский лагерь и будем объедаться соленой треской до тех пор, пока у нас не лопнут животы...

Жюстиньен скривился.

Они ушли в туман. Вскоре вдоль пляжа поднялись скалы, закрывавшие своими темными крутыми склонами вид на остальную часть острова. Мари шла впереди. Марсовой Жонас достал гарпун, которым пользовался как тростью. Вместе с туманом команду накрыл сырой холод. Сам океан лишь гудел в тиши. Чтобы заполнить тишину, Жонас запел непристойную песню, его голос звучал слишком громко и немного фальшиво. Закончить первый куплет он не успел – вмешался пастор:

– Замолчите! Среди нас есть женщины!..

Мари усмехнулась. Пенитанс опустила взгляд. Жонас и пастор одновременно подняли кулаки. Венёр мгновенно встал между ними, пользуясь своим высоким ростом:

– Успокойтесь, господа, нам всем необходимо держаться вместе.

Молчание затянулось, ситуация оставалась напряженной и неопределенной, противники были готовы к бою. Венёр не сдвинулся ни на дюйм. Наконец пастор неохотно отступил. Марсовой пожал плечами. Намеренно игнорируя священника, он еще ниже натянул на стриженую голову шерстяную шапку и снова двинулся вперед. С каждым шагом его гарпун погружался в песок. Жюстиньен припомнил, что накануне у него не было этого оружия. Должно быть, подобрал гарпун среди обломков.

Холод не ослабел с наступлением дня, однако Жюстиньен был весь в поту. Дрожь сотрясала его тело. Пальцы снова начали дергаться, и он сжал их в кулак. Он отстал от группы. Казалось, остальные специально ускорили шаг, чтобы посмеяться над ним. Выбившись из сил, он остановился. Плечо, на котором де Салер тащил свою сумку, уже затекло. Дневной свет слепил глаза, потому он скорее почувствовал, нежели увидел вернувшегося Венёра. Тот шепнул ему на ухо:

– Давайте я вам помогу.

Венёр забрал тяжелую сумку. Жюстиньен повернулся к ботанику, ошеломленный такой внезапной заботой, и тщетно попытался поймать его взгляд, ускользающий под темными стеклами очков. Венёр продолжил:

– Через несколько дней вам непременно станет лучше. Это алкоголь...

– Я не пил, – напомнил Жюстиньен.

– В том-то и дело.

Ботаник вновь понизил голос:

– Вы сможете дальше идти?

– Одну минуту, – заверил Жюстиньен, собираясь с силами.

– Для тебя будет лучше, если ты сможешь продолжить путь, – поспешно прошептал ему Венёр. – Среди нас есть убийца. Если ты проявишь излишнюю слабость...

Ботаник был прав. Его участие немного согрело молодого дворянина. Длинные пряди черных волос черными линиями перечеркивали ему обзор и заслоняли силуэты товарищей по несчастью. Каждый из них был потенциально опасен. Жюстиньен сглотнул и продолжил путь.

Марсовой запел новую песню, более низким голосом. В ней речь шла о корабле, затерянном в море, заблудившемся в тумане. Вариация на народную песню-плач, которую Жюстиньен слышал десятки раз. Моряки начали умирать один за другим. И мертвые возвращались призраками, духи тщетно пытались предупредить живых. А может, они просто хотели их помучить, эта часть песни была не очень ясна. Возможно, они устроили пытку для своих бывших товарищей по команде, но зачем? За то, что те не смогли их спасти?

Жюстиньен был знаком если не с этой историей, то, по крайней мере, с несколькими ее многочисленными вариациями. Нынешняя показалась ему особенно пошлой.

– Это действительно так необходимо? – громко и внятно спросил английский офицер, когда Жонас набрал в легкие воздух перед самым последним куплетом.

– В чем дело? – невозмутимо отозвался марсовой. – Это вас беспокоит?

Он обвел взглядом группу и повторил так, чтобы было слышно:

– Моя песня кого-то беспокоит?

– Это... отвратительно, – признался пастор.

Мари призвала всех к порядку:

– Давайте, господа, поспешим. Нам надо двигаться вперед, пока не стемнело.

Офицер хмыкнул, но промолчал. Матрос вновь затянул свою похоронную песню. В заключительном куплете шла речь о последнем выжившем моряке. Как понял Жюстиньен, именно его преступления навлекли проклятие на корабль. В конце концов он то ли затерялся среди призраков, то ли утонул в океане, опять же было не очень понятно... Жюстиньен вдруг задумался, знал ли марсовой о Габриэле. Были ли у него какие-либо основания подозревать, что Габриэль оказался единственным выжившим из погибшего отряда? Но нет, отругал он себя. Откуда бы Жонас мог знать?..

Жюстиньен вздрогнул. Его одновременно кидало то в жар, то в холод. Он приложил руку к горящему лбу. На сей раз это была лихорадка. Странным образом она его успокоила. По крайней мере, ему была понятна причина плохого самочувствия. Шедший перед ним матрос снова и снова повторял последний куплет своей заунывной песни. Шум волн сливался с псалмодией мертвых. Под покровом мглы поднимался океан. Скрытый хруст в песке заставил его вздрогнуть. Зеленый краб. Это был зеленый краб, похожий на тех, что вылезли из тела зверолова. И вот он снова появился из тумана. Жюстиньен попытался не думать о нем. Хруст тем временем многократно усилился. Де Салер повернулся к морю и едва не споткнулся. Сотни, тысячи ракообразных цвета водорослей вырывались из океана и двигались на штурм пляжа. Жюстиньен попытался убежать от них, устремившись к скалам. Океан настигал его, доходил до колен, до пояса... Жюстиньен хотел ускорить шаг, но было слишком поздно. Крабы карабкались по его щиколоткам и коленям. Он даже не мог поднять ног. Искал помощи, но остальные были далеко, так далеко, что уже растворились в тумане. Ему хотелось кричать, но крабы проникли между губ, набились в рот, забрались в горло, неся с собой тошнотворный запах океана, морских водорослей и соли. Голос звал на помощь. Голос, который не был его собственным. Который он уже не помнил, хотя должен был помнить. Голос, который некому было слушать и который, кажется, никто не слышал. Крабы покрывали Жюстиньена, и вскоре он уже не увидел ничего, кроме их маленьких темных тел. Он потерял сознание.

– Не двигайся. Ты еще болен.

Жюстиньен прищурил глаза. Венёр присел на корточки у изголовья и озабоченно посмотрел на него. Ботаник снял очки, чтобы протереть их рукавом. Позади него пульсировало золотое сияние.

– Где я? – забеспокоился Жюстиньен.

– Пещера в скале. Мы остановились здесь на ночлег. Огонь у входа.

– Как вы вытащили меня из воды?

– Какой воды?

– Я тонул. Я не мог дышать, и...

– У тебя была горячка. Ты рухнул на песок. Тебе следовало сказать мне, что у тебя жар.

Легкий треск горящих дров. Аромат древесного сока и огня. Земные, успокаивающие, знакомые запахи... Что-то вязкое во рту. Тонкая струйка потекла между губ, Венёр дал ему воды. Жюстиньен закашлялся, чуть не поперхнулся и сглотнул. Венёр вытер подбородок чистым носовым платком. Жюстиньен облизнул губы:

– Откуда вы взяли дрова для костра?

– В скалах есть проход, он ведет в лес наверху. Это девчушка нашла. Пенитанс. Она смышленая.

Жюстиньен попытался встать. От одной этой попытки у него закружилась голова. Он застонал и снова лег.

– Тсс... тебе надо поспать... – шепнул Венёр.

И Жюстиньен снова провалился в сон.

Громкие голоса вывели его из забытья. Теперь Пенни присматривала за ним. Она нашла бог знает где иголку с ниткой и усердно чинила офицерскую форменную куртку. Остальные выжившие спорили на заднем плане, без особого успеха пытаясь говорить тише. Один из них, судя по акценту англичанин, предлагал оставить Жюстиньена. Пастор из христианского милосердия был против, и, насколько понял молодой дворянин, Венёр тоже. Остальные молчали. Жюстиньен решил, что ему следует встать и выступить в защиту своих интересов. Но его дух блуждал еще слишком далеко, чтобы он мог воплотить эту мысль в действие. Он до сих пор не понимал, проснулся ли или все еще спит. Равномерное движение иглы, пронзающей красную ткань куртки, заворожило его, почти загипнотизировало... В конечном итоге он снова заснул.

С третьим пробуждением Жюстиньен почувствовал себя лучше. По крайней мере, его сознание было ясным. Он весь дрожал от холода, несмотря на накинутое Венёром пальто с бахромой поверх его одеяла. Все вокруг него было спокойно. Жюстиньен сел, завернулся в пальто и растер плечи. От дыхания перед ним зависло облако тумана. Остальные выжившие спали рядом, за исключением марсового Жонаса, – тот сидел на страже возле костра, положив гарпун на колени. Это было цельное оружие, полностью выкованное из вороненого черного железа. Сияние пламени подчеркивало неровный контур острия. Жюстиньен колебался: возможно, стоит снова заснуть или хотя бы попытаться. Ему совсем не хотелось привлекать внимание марсового. Если бы во рту не было так сухо... Ведро с талым снегом стояло возле костра, соблазнительное, позолоченное пламенем. Жюстиньен освободил шею, наполовину сдавленную шарфом. Он хотел сглотнуть, но у него не осталось даже слюны. Что поделать, пришлось встать. Жонас напрягся, но тут же расслабился при виде молодого дворянина. Однако оружия своего не отложил. Жюстиньен подошел ближе.

– Пить... – прохрипел он.

Жонас указал подбородком на ведро. Жюстиньен сел или, вернее, упал возле костра, сделал большой глоток. Ему показалось, что его тут же вырвет, но он сумел удержать жидкость внутри тела. С наступлением ночи поднялся тонкий, как паутина, туман. Можно было различить океан в конце пляжа, но не звезды. Жюстиньен снова отпил. Дрожь утихла. Теперь возникло странное ощущение, будто ему тесно в собственном теле, вернее в плотской оболочке, как в слишком узком костюме. Кожа чесалась. Он незаметно теребил рубашку и пальто, сел на одну ягодицу, потом на другую, поставив ведро между колен. Принялся глубоко дышать, как накануне, чтобы успокоиться.

– Что-то не так? – спросил матрос.

Жюстиньен покраснел, как провинившийся ребенок. Ему нужен был алкоголь. Алкоголь снял бы его недомогания, как бальзам, нанесенный на рану. Однако о том, чтобы довериться марсовому, не могло быть и речи. Жюстиньену нельзя было проявлять слабость. Он постарался скрыть свою нервозность.

– Я голоден, вот и всё, – солгал он.

Быть голодным – это нормально. Жонас протянул ему кусок рыбы, холодный и полусгоревший. Кто ее поймал? Мари? Венёр? Жюстиньен как мог соскреб угольную корку с пожелтевшей мякоти. Привкус пепла при этом никуда не делся. Жюстиньен все равно закончил трапезу.

Дожевав рыбу, он начал успокаиваться. Ему не пришлось оборачиваться, чтобы заметить на себе взгляд марсового. Новое беспокойство охватило Жюстиньена. Он чувствовал себя будто на допросе в качестве подозреваемого. Было ли это связано с тем, что он мог видеть на палубе в ночь бури? Жонас был там? А он сам видел ли это?

Марсовой принялся напевать, очень тихо и, к счастью, без слов. Однако мелодию узнать было нетрудно. Это была та же самая песня, что и прежде, – о матросах, которые погибли один за другим. Протяжная дрожь пробежала по спине де Салера. Матрос проверял его и, вне всякого сомнения, провоцировал. С какой целью? Во всяком случае, Жюстиньен твердо решил внешне сохранять невозмутимый вид. Он сосредоточился на горизонте или на том, что заменяло его в тумане. К нему вернулось желание выпить. Впрочем, оно никогда далеко не уходило с тех пор, как он очнулся на берегу. Венёр уверял, что со временем оно станет терпимее. Жюстиньен надеялся на это. Но в эту ночь он готов был продать себя с потрохами за возможность проглотить несколько капель. Жонас тихо напевал. Если бы молодой дворянин был в лучшем состоянии и находился где-нибудь в другом месте, то оценил бы нездоровый юмор марсового. Но здесь...

Жонас достал из кармана точильный камень и принялся натачивать им свой гарпун.

– Вы думаете, это защитит нас от зверя? – поинтересовался Жюстиньен.

Марсовой пожал плечами:

– Не зверя нам следует бояться.

Зловещий напев сменился скрежетом точильного камня. Стало ли лучше?

– И все же Мари и Венёр уверяют нас... – попытался заметить Жюстиньен.

– Насколько хорошо вы знаете этих двух своих друзей? – небрежно спросил марсовой.

Жюстиньен колебался. Такого рода разговоры были ему слишком хорошо знакомы. Каждая фраза, которую они произносили, была подобна брошенной на стол карте. Когда-то в Париже молодой дворянин проявлял таланты в этой игре. Вчера вечером он почувствовал себя гораздо менее уверенным в себе. За неимением лучшего избрал искренность. Он был не в состоянии дальше размышлять.

– Они мне не друзья. Я их встретил впервые в тот самый день, когда меня наняли, в Порт-Ройале. Незадолго до нашего отъезда.

Скрежет камня о лезвие.

– Почему я должен вам верить? – спросил Жонас.

Жюстиньен пожал плечами.

– Вы знаете, что мы вместе должны сделать.

– Я знаю только то, что вы мне сказали, – поправил марсовой.

Жюстиньен натянул рубашку.

– Зачем мне вам врать?

Жонас осмотрел свою работу с гарпуном в свете пламени. Заточенные концы напоминали острые зубы акулы, одного из тех морских чудовищ, против которых оружие и было направлено. Жонас не унимался:

– Зачем такому аристократу, как вы, наниматься ассистентом к ботанику? Вот что мне хотелось бы понять.

Жюстиньен почесал затылок:

– Могу вас заверить, что одного моего благородства недостаточно, чтобы прокормиться. Или, проще говоря, я разорен.

Он изобразил на лице беспечность, надеясь, что так его слова прозвучат правдиво:

– Я уже сидел в тюрьме за долги во Франции. Я не хотел начинать снова.

Жонас прищурился с недоверием:

– И откуда же у него взялись средства, чтобы заплатить вам?

Жюстиньен нервно почесал в затылке, тщетно пытаясь придумать, как сменить тему, а тем временем ответил максимально уклончиво:

– У него есть богатый благотворитель. Я никогда его не видел.

Нечаянно он содрал кожу. Он резко убрал руку с затылка, сцепил пальцы на колене.

– Почему вы задаете мне эти вопросы? – спросил Жюстиньен Жонаса.

– Ваш друг учёный солгал нам. И путешественница тоже.

– Что вы имеете в виду?

Жонас покрутил свой гарпун, словно проверяя его балансировку.

– Я нашел это вчера утром за палаткой. На острие была кровь. Рана лесного бегуна... Я раньше ходил на китобойном судне. Рану нанесло не животное. Это так.

Жонас направил оружие на молодого дворянина. Тот рефлекторно отступил назад. Зазубрины из вороненого железа вдруг приобрели новый смысл, более зловещий.

– Почему ты ничего не сказал сегодня утром? Почему ты говоришь мне это сейчас?

– Тебя только это беспокоит? – съязвил марсовой. – А тебе не интересно узнать, почему по крайней мере один из твоих друзей солгал нам? И кто виновен в смерти траппера?

– Они мне не друзья, – энергично напомнил молодой дворянин.

– Я не думаю, что ты убийца, – невозмутимо ответил матрос. – Есть трое подозреваемых, которых я вычеркнул из своего списка. Дочь священника, немой мальчишка и ты. Никто из вас не смог бы одолеть нашего усопшего.

Жюстиньен начал чесать колено и впился ногтями в грубую ткань штанов, чтобы успокоиться. Зарево костра высвечивало следы от оспы на щеках матроса, подчеркивало загар его кожи. Руки его одубели от соли. Два серебряных кольца в ухе сияли почти так же ярко, как лезвие гарпуна. Имели ли они смысл, особое значение? Жюстиньен слышал, как моряки болтали об этом в гавани, но был слишком пьян, чтобы запомнить разговор. Очевидно, это был верный способ сохранить при себе немного драгоценного металла. Жюстиньен размышлял, стоит ли ему радоваться тому, что он не стал подозреваемым для Жонаса. И если марсовой прав, если лесного бегуна убил человек, а не дикий зверь... Молодой дворянин не стал углубляться в перспективы, которые открывала эта гипотеза, он по-прежнему был слишком измотан для этого.

Марсовой протянул ему маленький кусочек чего-то коричневого. Жюстиньен узнал сушеные листья, которые накануне дал ему Венёр.

– Ботаник дал мне это для тебя на случай, если ты проснешься во время моей вахты. Он говорил, что это поможет избавиться от кошмаров.

Жюстиньен сунул листья в карман и постарался не думать о них. Ему не особенно хотелось попадать в зависимость от щедрости Венёра. И всё же само наличие маленького свертка, отягощавшего карман, успокаивало. Сидевший рядом Жонас поднял глаза к небу.

– Звезд нет, – проворчал он. – Ненавижу, когда нет звезд. Закупоренный горизонт.

– Туман когда-нибудь рассеется, – пустился в философствования Жюстиньен, хотя и сам не очень-то в это верил.

– По крайней мере, – заметил марсовой, – пастор у нас есть. Нам всем следует сходить на исповедь. На всякий случай.

– Ты сторонник Реформации? – удивился Жюстиньен.

Разумеется, это было абсурдно, трудно было вообразить пуританина в циничном моряке.

– Католик, – ответил он наконец.

– Я не верю ни в исповедь, ни во все остальные церковные обряды, – провокационно заявил молодой дворянин. – Во всяком случае, Эфраим – пресвитерианин.

– Не уверен, что меня это удержит, – размышлял марсовой. – Священник остается священником.

– Пойду-ка я снова посплю, – прервал его Жюстиньен.

В данный момент у него не было желания вступать в полемику о религии. Но стоило ему подняться, как марсовой окликнул его:

– Один совет, потому что ты мне нравишься: не слишком доверяй ботанику. Он не тот, за кого себя выдает.

Жюстиньен остановился:

– Мне не следует жевать его листья?

– О нет, здесь нет никакого риска. Просто... не слишком сближайся с ним.

Матрос удовлетворенно улыбнулся, и Жюстиньен понял, что больше ничего от него не добьется. И снова лег спать.

Утром марсовой исчез.

6

Когда Жюстиньен проснулся, остальные ходили по пляжу и звали моряка. Поднимался туман. Молодой дворянин все еще нетвердым шагом приблизился к костру, от которого остались только тлеющие угли. Он растер плечи, чтобы согреться, и провел рукой по подбородку, покрытому щетиной. Опустив глаза, Жюстиньен увидел валявшийся возле углей гарпун, наполовину зарытый в песке. Горло сдавило от дурного предчувствия. Жонас никогда бы не бросил гарпун.

Жюстиньен рефлекторно поднял оружие и медленно поплелся ко входу в пещеру. Густая, вязкая капля упала ему на лоб. Смахнув ее рукой, он обнаружил след на своей коже. Кровавый след. Сделав из пещеры несколько шагов назад, он поднял глаза и побледнел. По крайней мере, его не вырвало, это был прогресс.

На скальном выступе в нескольких футах над пещерой висел марсовой с опухшей и посиневшей физиономией. Его одежда, судя по всему, сначала пропиталась морской водой, а затем высохла. На плечах, подобно горгульям на церковной апсиде, сидели две большие чайки. Третья птица атаковала его глаза.

– Это здесь! – крикнул Жюстиньен.

Все сбежались к нему. Венёр снял пальто и начал взбираться на скалу.

– Берроу, помогите мне! – крикнул он английскому офицеру.

Тот подчинился. Двум мужчинам пришлось сразиться с птицами за тело. Наконец Венёр снял мертвеца и уложил на песок. Жюстиньен почувствовал, как к нему приблизился Габриэль. Немой подросток дрожал всеми конечностями, и де Салер сжал его руку, чтобы успокоить. Рядом с телом ощущался сладковатый душок, смешанный с запахом грязи и соли. Жюстиньен невольно втянул его носом. Запах этот одновременно и завораживал, и потрясал. Мгновенно в памяти всплыли картины вечера, разговор с Жонасом – неужели это было только вчера? Вспомнился человек, сидящий у костра, его напряженный взгляд, сосредоточенный то на гарпуне, то на собеседнике. Жюстиньену было трудно соотнести этот образ с гротескной маской мертвеца. И всё же он узнал следы от оспы и серьги в ухе. Однако марсовой потерял присущую ему язвительность и больше не напевал мрачные песни. Из всего этого получилась бы не слишком убедительная проповедь, подумал молодой дворянин, но ведь он и не был священником. И все же сожалел, что Жонас погиб, забрав свои секреты с собой. Габриэль по-прежнему сжимал руку Жюстиньена. У марсового был выколот один глаз.

Мари сняла треуголку и опустилась на колени рядом с трупом. Она наклонила его голову набок. На виске у него, словно пурпурная медуза, расползся синяк приличного размера.

– Его вырубили, – заметил Венёр.

Взгляд Жюстиньена невольно скользнул по палице, которую путешественница носила на поясе, оценил контуры полированной деревянной головки.

– Не это его убило, – ответила путешественница.

Она вытащила нож, отдернула полы бушлата утопленника, подняла его свитер и рубашку.

– Вы же не собираетесь осквернять его останки! – вмешался было Берроу.

Мари взглянула на него с молчаливым предупреждением, но офицер все равно ринулся вперед. Венёр заблокировал его одной рукой:

– Это уже второй. Нам нужно знать причину.

Не обращая больше на них внимания, Мари принялась сдирать кожу с живота мертвеца, раздвигая ее так же, как и лоскуты с его куртки. Под ребрами неестественно вздулись легкие. В желудке мариновалась жидкость.

– Он умер от утопления. Кто-то вырубил его, затем вытащил в океан и, вероятно, продержал под водой достаточно долго, чтобы...

Она вытерла свой длинный нож о рубашку матроса. Все вокруг не спускали глаз с трупа, ведь, в конце концов, это было проще, чем смотреть на своих товарищей по приключениям, чем позволять своим подозрениям обрести форму.

Кто-то выпотрошил траппера гарпуном, вспомнил Жюстиньен. Кто-то убил его и набил ему рот ракушками. Кто-то оглушил матроса, утопил его, а затем подвесил на скале... Тот же человек? Но почему? И как? Чтобы стащить труп, понадобилось двое мужчин, Берроу и Венёр. Возможно, один из них скрывал свою игру. Марсовой посоветовал ему опасаться Венёра. Жюстиньен сжал пальцы на древке гарпуна. На пальто Венёра были мокрые пятна, потому что он нес мертвеца. Он сдвинул очки на нос.

– Попробуем задействовать логику. Вчера вечером Жонас был еще жив в конце своей смены. Я это хорошо знаю, именно я его разбудил. Пока бодрствовал, я не видел и не слышал ничего подозрительного. Затем Мари приняла вахту, затем лейтенант Берроу.

Он обратился ко всем:

– Никто из вас не хочет что-нибудь сообщить?

Путешественница отрицательно покачала головой, встала и вложила клинок в ножны. Берроу задумался:

– Что вы имеете в виду? Что это сделали или полукровка, или я? И кто нам докажет, что Жонас еще дышал, когда ты заступил на стражу?

– Жонас был жив, – вмешался Жюстиньен.

Шепот недоверия пробежал вслед за этими словами. Жюстиньен одной рукой поправил волосы и повторил:

– Жонас был жив в середине ночи. Я проснулся, и мы поговорили.

– Он ничего особенного тебе не сказал? – тут же поинтересовалась Мари.

– Погодите! – воскликнул Берроу. – А есть доказательства, что они на самом деле разговаривали друг с другом, что это не... не бред его воспаленного мозга?

– А что это меняет? – возразил Венёр, повысив голос. – Мы все трое подозреваемые: Мари, вы и я...

Путешественница продолжала напряженно смотреть на молодого дворянина.

– Жонас тебе что-нибудь сообщил? – повторила она.

Жюстиньен колебался. Его взгляд снова упал на палицу на поясе Мари. Он отвел глаза.

– Он говорил мне о звездах и о том, что думает исповедаться. Больше ничего. Ничего важного.

Ветер дул в сторону пляжа, разгоняя туман и донося до людей крики чайки. Пенитанс запахнула полы пальто. В этом угрюмом спокойствии раздался новый голос, до сих пор никем не услышанный, его тембр был ангельским и чистым:

– Они приходят с моря, в сумерках.

Жюстиньен вздрогнул. Сначала подумал, что ослышался, но, повернувшись к Габриэлю, убедился сам. Подросток говорил. Впервые после кораблекрушения. Остальные выжившие, услышав звук его голоса, были поражены не меньше.

– Они выходят из океана, – дрожа всем телом, продолжил Габриэль. – Они появляются в тенях и туманах, они спускаются с северных льдов. Они голодны и пожирают людей, всех до остатка.

Мари наклонилась к подростку:

– Ты видел кого-то, выходящего из моря прошедшей ночью?

Габриэль издал пронзительный, довольно резкий смешок, задевший и без того взвинченные нервы Жюстиньена.

– О нет! – возразил он поспешно, как будто сама эта идея была абсурдной. – Я, конечно, не видел ничего прошедшей ночью...

– Но тогда откуда ты знаешь?.. – прервала его путешественница.

– Подождите, – включился в разговор Берроу, – кто мог напасть на нас со стороны? Туземцы?

Мари ответила ледяным тоном:

– Беотуки малочисленны и редко выходят на побережье. Но прежде всего, они пацифисты. Они научились избегать поселенцев, предпочитают постепенно исчезать в лесах, а не убивать своих соседей. Они не кровожадны и не беспощадны, в отличие от некоторых европейских солдат. При всем моем уважении.

Берроу скривился, не приняв эти доводы.

– В этом-то и проблема с вами, полукровками. Сколько бы вы ни маскировались под цивилизованных, вы всегда будете наполовину дикарями. А порой даже больше, чем наполовину. И это, очевидно, влияет на ваши умозаключения. При всем моем уважении.

Мари сохраняла спокойствие:

– А почему, по вашему мнению, беотуки пошли на такой риск, убив двоих наших? Зачем им такие постановки?

Берроу пожал плечами:

– Они думают не так, как мы. Если и правда кто-то пришел со стороны, как уверяет мальчишка, то кто же еще мог быть, если не они?

– Возможно, другие выжившие после кораблекрушения? – предположил пастор Жессю.

«На пляже возле места крушения пропали тела», – вспомнил Жюстиньен. И в этот самый момент все думали об одном и том же, не нужно быть великим мудрецом, чтобы догадаться об этом. Жюстиньен нервно заправил прядь волос за ухо. Венёр подхватил мысль:

– Но почему? Я имею в виду, если есть и другие выжившие, почему они не присоединились к нам?

– У них были счеты с двумя нашими несчастными товарищами, – предположил пастор.

Ботаник закусил ноготь:

– Нет, совпадение было бы слишком большим. Франсуа был охотником из Бобассена. А Жонас, я полагаю, фламандский моряк, который никогда по-настоящему не путешествовал по суше. Маловероятно, что эти двое встречались прежде, а тем более – что у них есть общие враги...

Пастор открыл рот, хотел что-то сказать, но тут же его закрыл. Движение это было настолько коротким, что никто, кроме Жюстиньена, вероятно, его не заметил.

– Я же вам сказал, дикари, – фыркнул Берроу. – В итоге мы всегда приходим к тому же.

– Вы просто одержимы... – вздохнула Мари.

Жюстиньен потихоньку отошел от группы. Он не желал снова вступать в спор, но про себя отметил, что никто почему-то не задался вопросом, как кому-то, пришедшему со стороны, удалось убить посреди ночи двоих, оставшись при этом незамеченным. Нет, остальные члены группы, казалось, только испытали облегчение от мысли, что виновником мог быть незнакомец, а не один из них. Это было почти комично. Жюстиньен поморщился. Его растущая борода раздражала кожу, как и пропитанная солью одежда.

– Это океан! – вдруг воскликнула Пенитанс.

– Не вмешивайся, – приказал ей отец.

Девчушка впервые ему не подчинилась. Она продолжила говорить, будто не в силах остановиться, ее голос был искажен страхом:

– Что-то или кто-то рождается из океана, из тени, из тумана. Это не человек. Вы не понимаете? Нам нужно уйти с пляжа, быстро, как можно скорее. Здесь мы все обречены.

Она закрыла лицо руками.

– Возьми себя в руки, – грозно прикрикнул пастор, сжимая кулаки.

– Успокойтесь, преподобный! – вмешался Венёр. – Она потрясена, вы не видите?

– Это моя дочь. Это моя обязанность – заботиться о ней.

Пастор с видом собственника встал перед девочкой-подростком. Пенни отшатнулась так резко, что, казалось, порыв ветра мог бы опрокинуть ее.

Мари подошла к мертвецу, стащила с него бушлат и протянула его девочке взамен поношенного пальто. Пенни мгновенно схватила его и прижала к себе. Отец сурово на нее взглянул и произнес сухим голосом:

– Ты не должна носить одежду другого пола.

– Вы здесь не перед своей паствой, преподобный, – ответила Мари. – Я не позволю этой девочке замерзнуть ради соблюдения закона... Одному Богу известно, из какого дремучего уголка Новой Англии вы прибыли...

Застыв от негодования, священник напомнил:

– Как уже говорил покойный Франсуа из Бобассена, вас никто не назначал начальником этой экспедиции.

– Это не экспедиция, – парировала Мари, не моргнув. – Мы просто пытаемся выжить.

Она сняла с мертвеца шапку и бросила пастору:

– Держите. Это наконец согреет вас и заставит вашу нелепую шляпу держаться.

Марсового не стали хоронить. Ограничились тем, что положили тело на дно пещеры, после чего отправились дальше вдоль пляжа. Жюстиньен оставил себе гарпун. Не то чтобы он действительно умел им пользоваться. При необходимости он больше доверял пистолету на поясе или ножу в ботинке. И еще... В лучшем случае он был просто достойным стрелком, и неизбежные драки, в которых он принимал участие, часто оборачивались ему во вред. Его главным качеством как в бою, так и в других злоключениях была особая терпимость к боли.

Как правило, он проявлял свой талант только в бесполезных вещах. Когда-то он увлекался философией, в основном из-за интеллектуальной игры, которую обеспечивала эта дисциплина. Когда был моложе, в Бретани, ему нравилось кататься на яхте вдоль побережья. И хотя он легко лавировал между течениями и подводными камнями на своем одномачтовом паруснике, он никогда бы не сделал карьеру во флоте. Прежде всего потому, что его отец, в то время еще проявлявший заботу о нем, никогда бы не позволил своему единственному наследнику стать мореплавателем. Но главным образом по той причине, что сам де Салер был слишком щепетилен в вопросах власти, в том числе той, которую мог бы применить к другим. Уехав в Париж, он больше не думал об этом.

Однако сегодня, на этом пляже на краю света, к Жюстиньену вернулись воспоминания о тех гранитных берегах, чуть менее холодных и менее враждебных. Ньюфаундленд, конечно, не походил на его родину – Бретань. И всё же с тех пор, как он очнулся на сером песке, его не покидало ощущение дежавю, неприятные, мимолетные впечатления, как будто один берег отзывался эхом с берега другого. Две стороны океана разговаривали друг с другом, обменивались мифами и снами. Однажды вечером на крошечном островке неподалеку от Финистера он услышал вариацию легенды об Исе. История города, покрытого океаном, куда можно попасть всего два раза в год, в дни равноденствия во время отлива. Этот город никогда не всплывает в одном и том же месте побережья. Каждый раз, появляясь из воды, он предстает во всем своем былом великолепии, с серебряными колоколами на вершинах башен, с дворцами, украшенными перламутром и жемчугом. Тогда можно войти в город и тут же оказаться в водовороте празднеств и балов, которые продолжаются там более тридцати лет, но в нашем мире – всего на одну ночь. Утром неосторожные жертвы его чар будут найдены мертвыми на берегу, с истощенными телами, преждевременно состарившимися лицами и раздутыми ртами, набитыми ракушками и еще живыми морскими уточками.

Порыв ветра растрепал длинные спутанные волосы молодого дворянина и принес с собой пьянящий сладковатый аромат, впитавшийся в шерсть бушлата, одежду покойного, сохраненную Пенни.

Жюстиньену захотелось выпить, и желание неожиданно полностью овладело им. Он уже считал, что смог немного унять свою страсть, но теперь она возвращалась с прежней ненасытностью, сушила горло и заставляла руки трястись. Ему хотелось вдыхать алкоголь, чтобы аромат ликеров перебил соленый запах пляжа и стер горький смрад смерти. Жюстиньен достал из кармана несколько листьев Венёра и незаметно проглотил их. Остальные шли впереди в нескольких шагах. Они ничего не заметили.

Вскоре пляж закончился. Дальше скала врезалась в море, делая продвижение невозможным. Небольшой отряд вернулся по своим следам и, использовав проход, обнаруженный накануне Пенитанс, углубился в лес.

7

Они направились на восток, ведомые опытной путешественницей. Теперь их единственным выходом было пересечь остров и найти поселение или хутор. Зима настигла их в предгорьях, где приземистый скальный массив, размытый временем, еще был покрыт снегом. Почти черная зелень елей выделялась на фоне белых склонов, а черно-серая скала – на фоне бело-серого неба. Сугробы часто преграждали путь, заставляя идти в обход. Губы странников растрескались, и они почти не разговаривали друг с другом. Они выживали в основном благодаря охоте, которой промышляла Мари и, реже, Берроу. Однако одной дичи было недостаточно, чтобы их по-настоящему накормить. Холод и изнурительный марш пожирали силы. Голод следовал за ними, как бледный призрак, еще один, поселившийся в их животах и изо дня в день захватывавший сознание. Однако новых смертей пока не было.

Пенитанс, несомненно, оказалась права. Очевидно, смерть траппера и марсового странным и непостижимым образом была связана с океаном. Ночь, пронизывающий холод, усталость и лекарство Венёра изматывали Жюстиньена, который спал крепким сном без сновидений. Никаких других видений у него не было.

Зима медленно приближалась. Звериные следы в пыли, отпечатки лап животных, прежде никогда не виданных, чьи силуэты иногда угадывались между высокими стволами деревьев, заставляли их быть настороже. Они продвигались словно злоумышленники в мире, который веками без них жил и проживет еще столетия после их смерти.

Вскоре снова пошел снег, и день погрузился в длинные сумерки. Мари шла впереди, неся единственный свет – морской фонарь, который она нашла после кораблекрушения. За ней шел пастор Эфраим, он прижимал к сердцу свою поврежденную Библию и декламировал отрывки из нее тихим голосом, почти не шевеля губами, сквозь зубы, не перестававшие стучать. Однако он молился не для того, чтобы привлечь божественное благоволение. Он считал себя выше этих сделок. И ему еще повезло, потому что за пять дней, проведенных на снегу, у него отмерзли только три пальца на ноге.

И хотя пастору становилось все труднее идти, они в итоге добрели до хижины в конце небольшой поляны. Крыша частично обвалилась под тяжестью снега, который заблокировал половину внутреннего пространства. Выжившие раскопали столько, сколько смогли.

В этом простом убежище Венёр ампутировал пастору пальцы на ногах и прижег рану раскаленным докрасна лезвием. Во время всей процедуры Эфраим сжимал запястье своей дочери, оставляя на ее коже глубокие следы от пальцев. Пот выступил под шерстяной шапкой, которую он носил под шляпой. Пенитанс не жаловалась. Она наблюдала за всей этой сценой, не отводя взгляда. Пламя фонаря отражалось в ее серых радужках, как сумерки в глади моря. Пастор кричал часть ночи, пока изнеможение не заткнуло ему рот надежнее кляпа из старой тряпки. Жюстиньен не стал дожидаться тишины, чтобы уснуть. На рассвете снег прекратился.

Когда Жюстиньен проснулся тем утром, воздух был особенно свежий после снегопада и земля вокруг него, казалось, скрипела и хрустела. В углублении, устроенном в земле, куда Пенитанс и Габриэль подкидывали дрова, уже потрескивал огонь. Габриэль со временем стал ближе к девушке, хотя до сих пор не сказал ни слова. Однажды Жюстиньен заметил, как он поднял с земли перо, чтобы предложить его Пенни. Оно было из яркого гранатово-красного махового оперения птицы, которую Венёр называл красным кардиналом. Вечером при свете лампы или костра Пенни лепила из перьев, ниток и веток странных маленьких человечков.

Берроу, расположившись у костра, с маниакальной тщательностью чистил ружье. Мари сидела на корточках и готовила остатки вчерашнего мяса – росомахи, насколько помнил Жюстиньен. Воспоминания об их путешествии по снегу были туманными, но к утру он стал воспринимать мир с ясностью и остротой, чего не случалось уже долгое время. Как будто прошедшая буря очистила не только атмосферу, но и его разум. От мясного аромата у него потекли слюнки. Оружейный металл сверкал на свету.

– Нам надо беречь порох, – заметила Мари, разжигая огонь.

– Вы беспокоитесь об охоте? – съязвил Берроу. – Да ладно, я думал, такие полукровки, как вы, способны завалить лося с помощью лука и стрел или той палицы, что вы так кстати носите на поясе. Цивилизованные женщины предпочитают веер, вам когда-нибудь это говорили?

Венёр оторвался от своего блокнота для рисования, чудом спасенного при кораблекрушении, где он с совершенным реализмом зарисовывал карандашом мельчайшие детали ранней камнеломки, показывающей свои первые листья из снега.

– Ваши слова граничат с грубостью, Берроу, – заявил он без особой убежденности, больше для поддержания общественного спокойствия, нежели для защиты кого-либо.

Жюстиньен прочистил горло. Он спал на боку, где лежал пистолет. Всю ночь ствол в кобуре давил ему на бедро, вызывая боль в теле. Он потянулся. Мари повернулась и подала ему кусок мяса.

– Нам не стоит его кормить, – проворчал Берроу. – Это бесполезный рот.

– Вы уже собирались меня бросить на пляже, я всё слышал, – ответил Жюстиньен с набитым ртом.

Он долго держал мясо во рту, пока оно не превратилось в безвкусную пасту. Так и не проглотив пищу, он продолжил:

– И потом, кого бы ты хотел оставить последним? Пастора? Габриэля?

– Габриэль полезнее тебя, аристократик. Он умеет подчиняться и собирать дрова.

– Я умею охотиться, – возразил Жюстиньен. – Раньше я охотился в Бретани. Где я родился.

– Я не понимаю, почему ты не пошел в армию, – настаивал Берроу. – Если бы у меня был твой чин, твой титул... Я бы честь своей семье принес...

– Пойдемте на охоту! – мгновенно решил Жюстиньен. – Пойдемте на охоту, вы и я. По крайней мере, мы воспользуемся этим затишьем.

И он решительно откинул назад свои спутанные волосы, отягощавшие голову.

В тот же миг Берроу вскочил с выражением вызова на лице. Схватив ружье, он широким шагом направился в сторону леса. Жюстиньен уже собирался последовать за ним, но его остановила Мари, взяв за запястье. Молодой человек вздрогнул от неожиданности, не заметив, как путешественница поднялась на ноги.

– Держи, это тебе пригодится, – произнесла Мари, вкладывая ему в руку свой длинный нож.

И прежде чем он успел отреагировать, она обхватила его за шею под спутанными грязными волосами и прошептала на ухо:

– С Берроу не всё в порядке.

Мари резко отпустила Жюстиньена. Он едва не споткнулся в снегу, спеша догнать лейтенанта.

Англичанин был возбужден, и Жюстиньен заметил это, пока они шли между деревьями. Мари наверняка тоже заметила это во время прогулки по горам, в те дни, которые постепенно стирались из памяти молодого дворянина. Взгляд офицера перескакивал с одного дерева на другое, а его правая рука безостановочно полировала мешочек с порохом. Жюстиньен еще ни разу не разглядывал лейтенанта с момента их прибытия на остров. На его левом безымянном пальце не хватало двух суставов, их заменил протез, обтянутый кожей, а на указательном пальце он носил железное кольцо. Обручальное? Жюстиньен задумался, сколько лет могло быть офицеру, ждет ли его где-то семья. Жена, дети... Иногда Жюстиньену казалось, что их существование за пределами острова, до острова было как бы стерто, смыто океаном. Изуродованная рука офицера сжимала ремень ружья, накинутый на плечо. Жюстиньен начал сожалеть, что отправился на эту охоту. Он пожалел, что не взял с собой гарпун. Берроу следовало поискать следы животных на снегу. Вместо этого он шел прямо, и упрямое выражение еще больше напрягло его лицо. Ветви обступавших их деревьев гнулись и даже ломались под тяжестью снега. Жюстиньен оглянулся и крепче сжал длинный нож путешественницы. Хижина уже исчезла из виду.

Здесь росло множество берез, и их голые, коричнево-красные ветви придавали кровавый оттенок белому лесу. Внезапно несколько ветвей с треском рухнули, подняв в воздух стайку крошечных птичек. Берроу подскочил и схватил ружье. Но вместо того чтобы выстрелить, неожиданно развернулся и ударил прикладом по правой руке Жюстиньена, выбив у него нож. Молодой дворянин хотел убежать, но Берроу схватил его за волосы, бросил на землю и придавил своим весом.

– Эти твои растрепанные волосы, – прорычал он ему в висок. – Вот как я тебя узнал.

Жюстиньен чуть не задохнулся, в рот ему набился снег с еловыми иголками. Он закашлялся, сплюнул.

– Я все время наблюдал за тобой, – хрипел Берроу. – Я наблюдаю за вами всеми. Здесь слишком много совпадений. А ты... ты околачивался в доках Аннаполиса-Ройала, возле таверн, где встречаются английские моряки. А иногда возле старой крепости – еще одно неподходящее место для аристократа...

Он крепче сжал пальцы в захвате. Жюстиньен откинул голову назад, к небу, выгнул шею, и в его глазах появились слезы боли. Но он не сдался и принялся незаметно раскапывать слой снега, надеясь обнаружить там гравий или камень... всё, что могло бы ему помочь...

– Что ты там вынюхивал? Кто тебя послал? Лесные бегуны? Французский король?

– Я ничего не вынюхивал... – со стоном ответил Жюстиньен.

– Так почему ты оказался здесь?

– Кораблекрушение, – напомнил он.

– Всё не так просто, – заключил офицер. – Я говорил с пастором. Слишком многие из нас знакомы друг с другом...

– Что ты имеешь в виду?

Свободной рукой Берроу вытащил из кобуры пистолет Жюстиньена, приставил дуло ему под подбородок, а затем продолжил чуть тише:

– Я чувствую, что за нами следят. Сначала я думал, что это звери или местные жители. Но потом я увидел... лица... на деревьях... Я решил, что брежу...

Он сильнее прижал ствол к горлу дворянина. Жюстиньен сглотнул. Одна из его вен пульсировала рядом с металлом. Голос Берроу стал еще тише:

– Сейчас ты заговоришь.

Жюстиньен сжал в кулаке горсть гравия, смешанного с хвоей. К счастью, он забыл зарядить пистолет. Ему удалось резким движением повернуться на бок. Берроу нажал на курок, безрезультатно. Застав соперника врасплох, Жюстиньен вдавил ему в глаза гравий. Офицер вскрикнул и отпустил свою жертву. Жюстиньен отступил назад. Почти вслепую Берроу бросил пистолет и схватил ружье. Жюстиньен икнул и, шатаясь, двинулся туда, где уронил нож.

Но прежде чем он успел дотянуться до клинка, Берроу навел на него ствол.

– Чей ты шпион? На кого работаешь? – повторил он обвинительным тоном.

Щеки Берроу были испачканы в грязи, а губы исказила гримаса. Жюстиньен остановился и посмотрел на него с холодной яростью. Во время драки он, вероятно, прокусил себе щеку, и поэтому во рту у него была кровь с неприятным металлическим привкусом. Жюстиньен сплюнул, и снег впитал красную слюну. Справившись с начинающимся недомоганием, он уставился на Берроу, не мигая.

– Ну давай, – бросил он с вызовом, хрипло дыша. – Давай, стреляй. На этот раз будет сложно сделать вид, что меня убила росомаха.

Берроу усмехнулся:

– Потому что ты поверил в эту историю о звере?

Жюстиньен вытер губы рукой, размазав кровь по и без того грязной перчатке.

– Стреляй, давай покончим с этим.

Палец Берроу слегка дрожал на спусковом крючке ружья. Время, казалось, замедлилось, и каждый скрип леса и снега звучал все громче. Пар от дыхания конденсировался перед губами. Глаза Берроу расширились. Бледный от ужаса, он выстрелил, но не попал в молодого дворянина. Или, скорее, намеренно отклонил свой выстрел. Пуля застряла в стволе позади Жюстиньена. Кора треснула под ударом.

– Нет! – воскликнул офицер. – Нет, только не они... Зачем ты их позвал? Они говорят... они зовут... ты их не слышишь?

Берроу лихорадочно перезаряжал ружье. Жюстиньен подобрал нож, лежавший на снегу, и бросился к противнику. В последний момент тот отразил удар ружейным стволом. Жюстиньен вонзил клинок ему в бедро. Англичанин упал на колени.

– Они зовут! – крикнул он, надрывая себе горло. – Они здесь, они зовут...

Жюстиньен посмотрел вокруг, не видя ничего, кроме серых и белых стволов берез. Берроу продолжал кричать, и молодой дворянин больше всего на свете хотел, чтобы это прекратилось. Он отобрал у офицера ружье и ударил его прикладом по голове. Оглушенный англичанин рухнул в снег. Жюстиньен глубоко вздохнул, медленно разжимая пальцы, державшие оружие. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться. Затем он оттащил потерявшего сознание офицера к основанию дерева, связав ему руки за стволом его собственным шарфом. Только после этого Жюстиньен вытащил нож из бедра Берроу. Тот застонал, но не очнулся. Жюстиньен тяжело дышал, его сердце снова бешено билось. Он вымыл клинок в снегу и оглядел лес, ряды неподвижных берез. На мгновение ему показалось, что он смог различить в том месте, куда угодила пуля Берроу, что-то вроде лица, проступавшего в коре. Он моргнул. Иллюзия рассеялась.

Жюстиньен почти ожидал, что лейтенант будет мертв, когда вернется за ним вместе с Венёром. К счастью, Берроу еще дышал и даже открыл глаза. Однако он выглядел слабым и беспомощным, а удерживали его только связанные запястья. Он кивнул головой и посмотрел тупым взглядом на двух приближающихся мужчин. Венёр вернул ему шапку, которая упала в снег, и воспользовался случаем, чтобы осмотреть шишку, которая образовалась чуть выше его шеи, куда Жюстиньен ударил прикладом. Берроу захрипел.

– Ничего страшного, – заключил ботаник. – Ты справишься с этим.

Он достал флягу, открыл ее зубами и заставил Берроу выпить. Остатками же воды промыл офицеру рану на бедре. Тот застонал, а затем прошептал пересохшим горлом:

– Что случилось?

– Ты ничего не помнишь? – спросил ботаник.

Берроу отрицательно помотал головой, что, вероятно, усилило боль, потому что лицо его исказилось.

– У тебя было помешательство, – объяснил Венёр. – Приступ безумия по причине... голода, этого острова... Должно быть, Жюстиньен угомонил тебя.

Произнося эти слова, ботаник достал из сумки полоску ткани. Он быстро перевязал офицеру рану и повернулся к Жюстиньену:

– Развяжи его и помоги мне довести до лагеря.

Де Салер так и сделал.

Когда они вели Берроу обратно в хижину, Жюстиньен надеялся, что офицер не солгал, что он действительно позабыл обо всем случившемся. Возможно, англичанин на самом деле был не в себе, когда напал на него. На несколько минут Жюстиньену почти удалось в это поверить. Затем он поймал взгляд офицера, который смотрел в сторону деревьев. Всплеск чистого ужаса. Берроу вел свою игру и полностью осознавал все, что произошло. И что, несомненно, вызывало большую тревогу, он изо всех сил старался это скрыть.

8

Они уложили Берроу в самом сухом углу хижины, в нескольких шагах от Эфраима. Офицеру не потребовалось много времени, чтобы снова заснуть. Жюстиньен, однако, оставался начеку. Мари ушла на охоту, Венёр присматривал за пастором, Габриэль и Пенни исчезли где-то в лесу. Жюстиньен сел возле тлеющего костра. Напряжение борьбы наконец отступило, и усталость снова взяла верх, но не успокоила его. День длился бесконечно. От скуки ему захотелось выпить. Отсутствие алкоголя вернуло воспоминания. Жюстиньен отталкивал их, как мог. Чтобы занять себя, изготовил импровизированные силки и расставил их недалеко от лагеря. Сбрил начавшую отрастать бороду ножом Мари, успев поцарапать кожу. Кровотечение он остановил очень быстро, с суеверным страхом.

Путешественница вернулась с наступлением сумерек. Она бросила к ногам молодого дворянина мертвых птиц, название которых он забыл.

– Вот, помоги мне их выщипать.

Мари сидела недалеко от него возле костра. У птиц было густое оперение коричневого цвета с белыми вкраплениями и красными хохолками вокруг глаз. Жюстиньен старался сосредоточиться на своей задаче, а не на смешанных чувствах, которые вызывала у него соседка. Он до сих пор не знал, почему она последовала за ним в Порт-Ройал, было ли это как-то связано с его отцом или с их общим пребыванием здесь.

Они работали молча, пока Мари не указала на рану на щеке молодого дворянина:

– Это сделал офицер?

Жюстиньен вздрогнул:

– Э? Нет, это просто... моя неловкость.

Он опустил глаза и сильнее дернул перья тетерева. Теперь он вспомнил, что эта птица называется тетеревом. Пух полетел в огонь. И вдруг случайная искра подожгла его.

– Нам следует связать его на ночь. Берроу, – уточнил он. – Он слишком многое... скрывает от нас. Во всяком случае, он не забыл, что произошло сегодня утром, я готов в этом поклясться.

– Мы будем дежурить по очереди, – предложила Мари.

Жюстиньен усмехнулся:

– У нас неплохо это получалось там, на берегу...

Он помассировал руки и добавил:

– Думаешь, это Берроу убил этих двоих, траппера и Жонаса?

– А ты как считаешь? – Мари вернула ему вопрос.

– Я не знаю. С одной стороны, это было бы практично, – цинично признал он. – Но это было бы... слишком просто. Он напал на меня средь бела дня, у меня была возможность защититься. Я плохо себе представляю, как он добивает таких больших парней, как Франсуа или марсовой, посреди ночи и без шума.

– Тогда нам нужно решить еще одну задачу, – просто заключила Мари.

Они возобновили свою работу. Когда они трудились вместе, в тишине, Жюстиньен испытывал своеобразное чувство сопричастности, хрупкое братство, которое складывалось между ним и путешественницей. Однако он по-прежнему ничего не знал о ней, даже о настоящей причине, которая побудила ее принять миссию Жандрона. Верность не объясняла всего. В конце концов, подумал он, теперь они все преследуют одну и ту же цель. Выжить и воссоединиться с цивилизацией. По крайней мере, он на это надеялся.

Над вершинами кричал ястреб. В свете пламени Жюстиньен рассмотрел точеный профиль путешественницы, чуть заметный излом на ее носу, похожий на боевой рочерк. Он спросил ее прямо:

– Почему ты следила за мной в Порт-Ройале?

– Зачем мне тебе отвечать?

Жюстиньен рискнул:

– Потому что мы должны быть заодно, чтобы выжить? Потому что твой покровитель вряд ли нас здесь услышит?

– Надеюсь, ты был лучшим оратором, когда рассчитывал своими прекрасными речами заработать себе на пропитание.

– Я больше рассчитывал на свою смазливую мордашку, – беззастенчиво признался Жюстиньен. – И на мой талант игрока.

– Который не был доказан, – возразила она, очевидно, хорошо осведомленная. – А что касается твоей смазливой внешности... то меня больше интересует кое-кто другой, если ты помнишь.

Жюстиньен на мгновение растерялся. Путешественница молча оценила его реакцию:

– Нет, конечно, – заключила она. – Ты не помнишь...

– Что я должен помнить? – спросил молодой дворянин.

Путешественница закинула в огонь пригоршню перьев:

– Ты действительно веришь в свой идеал единения и взаимопомощи? Когда снова кто-то умрет, даже самые тупые из нас уже не смогут назначить виновными тех, кого они называют дикарями...

– А что, если смертей больше не будет? – возразил Жюстиньен, скорее из любви к красноречию. – Разве что естественные смерти...

Настала очередь Мари смеяться:

– Ты уже староват для игры в наивность. Боюсь, если ты выйдешь из этого приключения живым, тебе придется найти себе другую роль.

Жюстиньен продолжал философствовать:

– Мне будут оплачивать выпивку в обмен на рассказы о моих злоключениях. Если потребуется, я готов просить милостыню, как калека, перед церквями.

Мари подняла бровь:

– А если ты вернешься целым?

Жюстиньен отмел это возражение:

– Мне не обязательно терять конечности...

– Мне бы очень хотелось на это взглянуть. Твой выход в качестве калеки.

– Да ради бога, если ты и дальше будешь следовать за мной, как тень...

Жюстиньен потер руки. Упоминание о Порт-Ройале, даже в шутку, наполнило его ностальгией, несколько неуместной, если принять во внимание тот образ жизни, который он там вел.

– Тебе платил мой отец? – прямо спросил он, но спохватился прежде, чем она успела ответить. – Нет, это смешно, забудь...

– Почему ты не попытался написать отцу или кому-нибудь во Франции о своих финансовых проблемах? – сдержанным тоном спросила его Мари. – Прости меня, но иногда... иногда ты вовсе не был похож на человека, желающего выжить.

В ее голосе звучало... почти сочувствие, и Жюстиньен не хотел, чтобы от нее исходили такие эмоции. Особенно ему не хотелось, чтобы она его жалела.

– Не пойми меня неправильно, путешественница. Я хочу избежать голода и холода, как и все остальные. И одиночества.

«Особенно одиночества», – подумал Жюстиньен. Им овладел панический страх. Вот почему он излишне откровенничал, когда бывал пьян. И не только пьян. Эта беседа слишком хорошо это доказала. Ему не следовало раскрываться перед Мари. Возможно, она и была убийцей. Она определенно не была его союзницей. И всё же...

– Я видел, как одиночество озлобило моего отца. Как он замкнулся в своей старой ненависти, а тем временем наш замок в Бретани медленно разрушался.

Он положил птицу, которую ощипывал, на бедра и вздохнул. Почему он сказал об этом? Он поклялся не вспоминать о Бретани. В отдельные дни, особенно в некоторые вечера, ему удавалось стереть из памяти почти все воспоминания о Париже и Порт-Ройале, включая вечеринки и алкоголь... Но почему сейчас они вернулись, образ отца в оружейной комнате семейного замка, под высоким потолком из почерневшего дуба?.. В тот момент, когда он отрекался от своего сына, он выглядел таким же мрачным и иссохшим, как вековые балки, холодным и бесчеловечным, как полутораручные мечи далеких предков. А еще были священники... Церковь ничем не помогла. Жюстиньен сжал пальцы на полуощипанном тетереве. Впился ногтями в мягкую, холодную кожу. Он был готов убить ради выпивки. Отрезал бы себе руку ради алкоголя.

– Мой нож, – попросила Мари спокойным голосом.

Жюстиньен опять вздрогнул:

– Зачем?

– Выпотрошить дичь.

– Да, конечно, – пробормотал он и протянул ей клинок.

Путешественница вспорола брюхо первой птицы, голыми руками вынула кишки и бросила их на утоптанный снег у своих ног. Она машинально слизнула кровь с пальцев. Эта картина не оттолкнула молодого дворянина, напротив, заворожила. Его привлекали опасности и стычки, из-за которых он потерял свою репутацию, игровые столы, за которыми растратил свое состояние. Вероятно, именно по этой причине, из-за того, что ему нравилось играть с опасностью, отличной от голода, холода и океана, он спросил:

– Путешественница, ты христианка?

Мари весело улыбнулась:

– А что? Боишься, что я доверюсь пастору?

Жюстиньен по привычке откинул назад длинную прядь волос.

– Нет, я... Я больше не хочу сегодня вечером говорить о смерти.

– А религия – это всё, о чем ты думал?

– Да, и еще философия. И политика. Сегодня вечером политика напомнила бы мне о Жандроне, – добавил он с надутым лицом. Потом положил на колени птицу, голова которой тут же свесилась набок, и продолжил, глядя на пламя: – Там, откуда я родом, философы уверяют, что местные исконные народы имеют религию, подобную религии наших древних предков, с великим богом, подобным древнему Юпитеру, и духами источников, равнин и лесов. Один из моих... из моих друзей, скажем так, утверждал, что у истоков цивилизаций лежит один-единственный великий миф, обширное предание...

Мари протянула руку, чтобы раздуть пламя, и ответила:

– Моему отцу не удалось сделать меня христианкой. К его чести, он особо и не пытался. Что же касается моей матери... Я ее слишком мало знала, чтобы она меня научила чему-нибудь серьезному.

Пламя вспыхнуло с новой силой. Несколько искр вылетело из костра, как бы подтверждая ее слова.

– Я верю в то, что пережила сама – в снег, в бури, в долгие ночи... Я верю в путь звезд и в жестокость людей. И я верю в одиночество, голод и усталость, которые порой превращают людей в монстров. Которые пожирают нас и в то же время побуждают удовлетворять наши собственные ненасытные инстинкты. Я не знаю, существует ли единый бог, великий дух или изначальное предание. Но я уверена, что мы носим в себе злейших врагов.

Жюстиньен снова подумал о своем отце и его впалых щеках, о его жажде господства, произвола и власти. Ему хотелось расспросить Мари о ее матери и о том, почему она мало ее знала. Но Пенни и Габриэль уже возвращались с охапками веток. Луна виднелась над деревьями в размытом ореоле за ветвями, напоминая скорее призрак, чем светило. Пенни напевала – наверняка религиозную песню, учитывая ее воспитание.

– Нам лучше это мясо сварить, – заявила путешественница, завершая тем самым разговор.

Жюстиньен был полностью сосредоточен на приготовлении ужина. Аромат мяса затмил его воспоминания. В ту ночь он видел сны.

Ему снились просторы девственного снега под почти таким же белым небом. Он лежал на земле. Влажный холод проникал через одежду. Струйка крови текла из губ. Тягучая капля упала на снег, прежде чем он успел ее остановить. Она расплылась множеством красноватых ответвлений, создавая под его телом огромный ковер. Ему хотелось встать, отойти назад. Сильная боль в животе приковала его к месту. Он кричал. Его внутренности и кожа были разорваны, и в брызгах крови он увидел дерево, одну из тех бело-серых берез острова, растущую из его кишок и расправляющую пурпурные ветви, словно лишенные перьев крылья. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища, его охватил болезненный восторг, соперничающий с ужасом. Вскоре с ветвей полилась кровь, сильный, теплый дождь, заливший молодого человека и обагривший чистую белизну равнины до самого горизонта. Жюстиньен фыркнул, стряхивая капли. Кровь затмила ему взор, но не настолько, чтобы он не заметил перемены в дереве. Перед ним двигалась и искажалась кора, принимая форму лица. Появлялись черты, которые он должен был помнить, но сколь бы отчаянно ни рылся в памяти, не находил их... Лицо на стволе приоткрыло губы и стало взывать о помощи тем голосом, что Жюстиньен уже слышал на пляже, голосом, который не принадлежал ему.

Он заполнил его голову и проник во все тело. Ему хотелось заткнуть уши, но корни дерева удерживали его руки. Он пытался крикнуть, но кровь залила ему рот. Еще немного, и он захлебнулся бы в крови. Лицо на березе звало на помощь, но он не мог ответить. И внезапно проснулся.

Жюстиньен очнулся весь в поту, дрожащий и растерянный. Он рефлекторно нащупал под одеждой живот и почувствовал невероятное облегчение, когда понял, что цел. В темноте ему показалось, что он увидел пастора Эфраима, который разговаривал с Берроу. Он услышал тихий шепот, но слова звучали слишком слабо, чтобы их можно было разобрать. Не смея пошевелиться, Жюстиньен закрыл глаза. Периодически он впадал в дрему, пока не пришла Мари разбудить его на смену.

Утром у офицера начался сильный жар.

9

С большой осторожностью Венёр освободил бедро англичанина. Повязка вокруг его раны была испачкана бурыми выделениями. Рана под ней источала сильный запах гноя. Жюстиньену показалось, что где-то поблизости он уловил еще один запах, тот же сладковатый душок, который окружал мертвецов на пляже. Возможно, это был бушлат Жонаса, который сохранила Пенитанс.

Берроу вцепился в тяжелый кожаный ремень, его взгляд устремился в потолок. С момента возвращения в лагерь он был спокоен. Венёр оставил ему руки связанными скорее из принципа, а вовсе не потому, что боялся нападения. Мари наблюдала за этой сценой, стоя в дверях. Жюстиньен приготовил для Венёра ведро талого снега и последнюю чистую повязку, которая у них была. Пастор Эфраим не вставал с постели. Его дочь стояла рядом с ним, скромно склонив голову и заправив светлые волосы под грязный белый чепец. Стоявший позади нее Габриэль выглядел как телохранитель. Покрасневшие пальцы Пенни на мгновение коснулись пальцев юноши. Жюстиньен надеялся, что двум подросткам повезет и пастор ничего не заметит.

Венёр быстро вдохнул и резко сорвал повязку с бедра лейтенанта. Тот вскрикнул. Сам Жюстиньен подавил рвоту. Края раны изогнулись. Набухшие, пурпурные и гротескные, они напоминали какой-то немыслимый экзотический цветок из теплых стран. Берроу издал стон.

– Что там? – забеспокоился он. – Это серьезно?

– Вам лучше не смотреть, – посоветовал ботаник.

Военный все равно наклонился, выругался, снова уставился в потолок:

– Вы ведь можете что-нибудь сделать, да?

Венёр помедлил, сдвинул очки на нос:

– Я сделаю всё возможное.

Берроу грязно выругался. Пастор даже не стал его за это упрекать. От двери Мари подала знак Жюстиньену и Венёру:

– Вы двое, мне нужно с вами поговорить. Не здесь.

– Минуту, – отозвался ботаник и протянул руку к молодому дворянину: – Немного воды...

С совершенным спокойствием он промыл рану, снова перевязал и вымыл руки.

– Я сейчас присоединюсь к вам.

Когда они оказались вне пределов слышимости, Мари прислонилась к березе и сказала:

– Вы знаете, зачем мы здесь собрались, я полагаю.

Венёр наморщил лоб.

– Я не уверен, что мне это понравится.

Жюстиньен сохранил бесстрастность на лице. Путешественница продолжила:

– Не будем себя обманывать, среди нас есть двое раненых, которые уже не могут передвигаться самостоятельно, и как минимум один из них обречен.

– Мне не нравится поворот, который принимает этот разговор, уверяю вас, – настойчиво повторил Венёр.

– Будьте реалистами, – призвала путешественница. – Есть ли еще надежда у «красного мундира»?

Ботаник провел носком ботинка по замерзшему снегу:

– Он крепкого телосложения и еще молод. У него есть некоторые шансы.

Он нервно протер темные очки рукавом. Мари позволила ему закончить и только потом продолжила:

– Если мы потащим двух калек, то резко уменьшим свои шансы на выживание. Честно говоря, их уже почти нет, что бы мы ни решили.

– Пастор поправится, – стоял на своем Венёр.

– Когда? – воскликнула Мари. – И даже если он встанет на костыль, можете ли вы представить себе, чтобы он доковылял до Сент-Джонса?

Венёр пнул снежную корку:

– Я не бросаю своих пациентов.

Они обменялись взглядами, Венёр и Мари, и еще чем-то, темной, почти осязаемой энергией. Чеканя каждое слово, Мари произнесла:

– Не нам, напоминаю тебе, решать, кому жить, а кому умереть.

– Но это то, о чем ты меня просишь.

Резким жестом, с вызовом, он снова надел очки. Путешественница переключилась на Жюстиньена:

– А ты?

Молодой дворянин размышлял очень быстро. Возможности уклониться от ответа у него не было. Да, это правда, во второй вечер Берроу предложил бросить его одного на пляже. Да, Берроу пытался его убить. И все же... Нет, он не мог вынести англичанину приговор. Однако он также не решился бы пойти против Мари ради помощи офицеру. И Жюстиньен попытался найти компромисс:

– Если они действительно не могут дальше идти, почему бы кому-нибудь из нас не сходить за помощью?

– А кто останется? – усмехнулась Мари. – Ты бы пожертвовал собой, молодой сеньор?

Жюстиньен почесал щеку, почувствовав себя неловко:

– От меня было бы мало пользы. Я плохой охотник и, боюсь, еще худший врач.

– Я так и думала. Венёр?

– Я тебе не доверяю, – возразил ботаник. – Недостаточно для этого.

– Это звучит иронично, – заметила путешественница. – Особенно с твоей стороны.

Воздух между ними вибрировал от невидимого напряжения, которое напомнило молодому дворянину о тех экспериментах с электричеством, которые демонстрировались на парижских бульварах. Жюстиньен снова оказался в стороне. Он прекрасно помнил, что Венёр несколько дней назад вступился за него на пляже. Ему следовало бы присоединиться к мнению одной из сторон. Он бы сделал это, если бы кто-то из них был лучше. Если бы у него еще осталась хоть капля доверия.

– Три дня, – взмолился ботаник. – Дайте мне три дня. Берроу или поправится, или умрет, в любом случае вопрос будет решен.

– У тебя есть два дня, – сказала путешественница.

Желудок Венёра заурчал.

– У нас осталось что-нибудь поесть? – спросил он с ноткой настойчивости в голосе.

– Вчерашняя дичь, – ответила Мари. – Пойдем, я тебе дам немного.

Она взяла ботаника за плечо с неожиданной заботой и повела обратно в хижину. Тем временем Жюстиньен отправился проверять свои силки.

Оказавшись один в лесу, он почувствовал великую тишину снега, простирающегося вокруг него. Возможно, ему стоило опасаться, что кто-то или что-то может напасть на него здесь, вдали от лагеря. И всё же он не мог бояться по-настоящему. К нему без труда возвращались черты другой жизни, прежнего существования, когда он водился с браконьерами, промышлявшими в Бретани. Уже в тринадцать или четырнадцать лет Жюстиньен научился вместе с ними любить спокойствие леса, эту зеленую гавань вдали от вспышек гнева своего отца. Будучи сыном маркиза, он практически ничем не рисковал, расставляя ловушки в лесу. Однако, как и другие, напрягал слух, чтобы не дать застать себя врасплох. Это добавляло азарта игре, приключениям, а позже... Он сделал паузу, вдыхая запах зимы. На кожаном шнурке у него на поясе уже висели два зайца. Насколько хватало взора, мир был покрыт белыми деревьями. Словно охваченный головокружением, он вдруг захотел заблудиться, никогда больше не возвращаться в лагерь, позволить холоду и лесу забрать его. Порыв был столь сильным, столь внезапным, что ему пришлось прислониться к дереву и просунуть пальцы в кору. Белизна снега ослепила его. Он закрыл глаза, позволяя яркому свету сделать его веки полупрозрачными. Мари была права: одиночество опасно. Он заставил себя оставаться неподвижным, пока желание наконец не миновало.

У следующей ловушки его опередил хищник. Осталась только заячья лапка, кусочек шерсти и маленькое созвездие капелек крови. Жюстиньен присел на корточки, пытаясь обнаружить следы животного. Чуть дальше заметил красную вмятину в снегу. Отпечаток руки. Жюстиньен быстро поднял воротник и вернулся в хижину.

Утром Венёр, чтобы снять жар, напоил Берроу настоем бересты за неимением хинного дерева. Затем начал делать костыль для пастора. Мари снова отправилась на охоту одна. Погода была ясная, несмотря на серое небо. Ботаник расположился под деревьями неподалеку от хижины. Одна за другой стружки падали к его ногам. Жюстиньен подошел ближе.

– Я могу тебе помочь?

Венёр жестом отказался:

– Я не первый раз вырезаю такую штуку.

– Ты еще и хирург? – шутливо заметил Жюстиньен.

– Это не первая моя экспедиция.

Жюстиньен сел рядом с ним на пень, рассеянно выковырял торчавшую из снега травинку, несколько секунд пожевал ее и только потом спросил:

– Почему Мари тебе не доверяет?

Венёр расплылся в грустной улыбке, которая приобрела особое выражение на его подвижном лице.

– Правда, ты не в курсе?

– В курсе чего?

– А ведь я считал себя знаменитым, по крайней мере по эту сторону океана... Я почти разочарован.

Ботаник отложил костыль и нож и принялся сплетать и расплетать свои длинные тонкие пальцы:

– Я как Габриэль. Или я был им раньше. Вот почему я принял эту миссию, и вот почему мне не будет поручена другая. В этом вопросе Жандрон был прав.

– Как Габриэль? Я не понимаю.

Ботаник повернулся к лесу, его глаза по-прежнему были скрыты под темными очками.

– Я тоже был единственным выжившим в другой экспедиции пять лет назад. Мы шли на север, навстречу снегу и льду, ведомые одним сумасшедшим, который утверждал, будто нашел огромную черную скалу на вершине мира, указанную некогда на карте Меркатора. Через несколько месяцев, не знаю сколько именно, меня подобрал один русский поселенец недалеко от Берингова пролива. Мои глаза чуть не выжгло отраженным сиянием льда и снега. Я почти потерял зрение.

Он вздохнул и продолжил:

– Сначала мне каждую ночь снились кошмары. А порой и средь бела дня. Павел, русский поселенец, угостил меня этими листьями, которые я тебе дал. Я полагаю, его познакомил с ними местный шаман. Павел научил меня распознавать это растение. Я никогда не знал его названия.

Венёр помассировал запястья, дунул в руки:

– Моя история понеслась быстрее и дальше меня самого, и я стал... вроде крика баклана, этой большой темной птицы, предвестницы бури.

Он размял руки:

– Я приношу неудачу. Некоторые утверждают... что я сам убил своих товарищей, что свет и мороз свели меня с ума, что я ел их плоть, чтобы выжить. Другие говорят, будто я кое-что привез оттуда, из края вечного холода и льда.

Ботаник снова взял нож, нанес несколько резких, гневных ударов по костылю, давая понять, что разговор для него окончен. Вежливость требовала, чтобы Жюстиньен больше не допрашивал его. Однако условности общества никогда особо не беспокоили молодого дворянина. И тем более он не собирался утруждать себя ими посреди леса.

– Так что ты оттуда привез?

Ботаник вздохнул:

– Кругом вечно гуляют легенды, смесь местных мифов и матросских стишков... о демонах враждебного Великого Севера, существах старше людей, пожирающих наши души.

– Мари рассказывала мне об этом, – заметил Жюстиньен.

Нож ботаника высек из дерева в его руках новую светлую стружку.

– Вендиго, – произнес он. – Такое название ему дали алгонкины. Монстр, который пожирает нас или которым мы становимся от голода и одиночества...

– И ты веришь в эти истории?

– Мари в это верит, – ответил он с оттенком горечи. – Вот почему она никогда мне не будет доверять... никогда по-настоящему.

– Я сомневаюсь, что она вообще кому-либо доверяет, – уточнил Жюстиньен.

Венёр размышлял над этим несколько секунд, а затем вернулся к своей работе. Жюстиньен обнаружил, что болтает руками, не зная, должен ли уходить.

– Ты хотел мне помочь? Можешь пойти растопить снег. Мне понадобится немного воды.

Рядом промелькнули Пенни и Габриэль и вместе исчезли в зарослях. Отправляясь за ведром, Жюстиньен на мгновение уловил неуместный запах, слабый душок, витавший между деревьями. По его позвоночнику пробежал холодок. Это был сладковатый запах мертвецов, этот странный признак близости трупов. Жюстиньен огляделся вокруг, но не обнаружил ничего необычного. Запах тем временем развеялся.

Вскоре после этого на пороге хижины появился пастор Эфраим. Голова его была не покрыта, тонкие волосы, жесткие от засохшего пота, прилипли к черепу желтоватым пухом. Лицо священника имело желтоватый оттенок, а кожа казалась расплавленной. Он держался за дверной косяк, чтобы не упасть. Венёр бросился к нему.

– Преподобный! Вам необходимо лежать, я вам не...

– Моя дочь! – Эфраим прервал ботаника резким голосом. – Где моя дочь?

– Мы послали ее за дровами, – мгновенно солгал Жюстиньен. – За кленом. Для сока, для припарки.

Он поставил ведро со снегом, изобразив на лице полнейшую невинность.

– Вы подтверждаете? – обратился пастор к Венёру:

– Конечно, – ответил ботаник, чуть замявшись.

– Я сейчас ее приведу, – объявил Жюстиньен. – Вряд ли она задержится.

Он удалился, а Венёр тем временем повел сопротивляющегося пастора обратно в хижину.

Жюстиньен мысленно поблагодарил Венёра за то, что тот подыграл ему во вранье: молодой человек слишком хорошо знал, каково это – жить под пятой всемогущего отца. Если бы он мог помочь юной девушке добиться хоть капли свободы... И потому ему пришлось отправиться за ней сейчас.

Двигаясь по следам, которые они с Габриэлем оставили на снегу, Жюстиньен вышел на другую поляну, не столь широкую, как та, что находилась перед хижиной, но совершенно круглую. Она была будто создана человеческими руками, хотя это казалось маловероятным. Снова пошел снег, его легкие хлопья были едва заметны. Жюстиньен остановился за кленовой рощей.

В центре круга танцевала Пенитанс. Она кружилась без музыки, ничего не напевая, в приглушенной снежной тишине. Девочка сняла ботинки и топтала землю босыми ногами. Слишком свободно сидящий на ней бушлат развевался, словно венчик ночного цветка. Выбившиеся из-под белого чепца длинные светлые волосы, обляпанные грязью, хлестали ее по лицу, как ведьминская метла. Под полупрозрачной кожей закрытых век виднелись темно-красные сосуды. От сосредоточенности и напряжения лицо подростка казалось более взрослым. Стоявший сбоку Габриэль пожирал ее глазами. Жюстиньену захотелось уйти. Снег заскрипел под его подошвами, и Пенни тут же замерла. Жюстиньен сделал неверный шаг. Габриэль повернулся к нему, а Пенни вновь обрела непроницаемый вид.

– Нам надо вернуться, – сказал Жюстиньен. – Пока снег не скрыл наши следы.

Снег прекратился в начале ночи. Несмотря на это, Жюстиньен спал плохо. В рваных сновидениях к нему возвращались образы крови и соли, снега и фигур на деревьях. Рот его был полон снега, он тщетно пытался кричать...

Утром английский офицер исчез.

10

Никто не мог сказать, в какой момент ночи Берроу покинул хижину. Он оставил бобровую доху и меховую шапку, свернув их под одеялом. В темноте брошенную одежду можно было принять за тело. От хижины вела тропа, как будто кто-то ветками подметал снег, чтобы стереть следы. Мари, Венёр и Жюстиньен вместе пошли по следу. На этот раз дворянин взял свой гарпун.

Тропа вела между елями в том направлении, куда выжившие никогда раньше не ходили. Она кружила, петляла между темными деревьями. Как Берроу удалось пройти так далеко с его травмой и лихорадкой? Как он выдержал холод?

Было уже довольно позднее утро, когда они наконец достигли конца пути. Перед ними расступился лес, открывая вид на озеро, огромное, как море, наполовину покрытое льдом. Открытая вода в нем имела сине-зеленый цвет лабрадорита, глубокий и насыщенный. Далекие острова терялись в тумане.

– Идите сюда! – крикнул Венёр, подойдя к берегу.

В нескольких шагах от кромки виднелся пролом, уже начавший затягиваться новой ледяной коркой. Жюстиньен нагнулся и тут же отскочил. Мари выругалась. Под полупрозрачной поверхностью медленно плавал труп. Труп Берроу, уже побелевший. Между глазами у него зияла черная дыра.

– Помогите мне! – распорядилась Мари и принялась стучать по льду прикладом ружья.

Принесенный Жюстиньеном гарпун оказался не лишним. С его помощью удалось вытащить труп из воды. Тело положили на берегу, но оно завалилось на бок. Изо рта потекла вода, смешанная со слюной, а с ней – множество мелких головастиков, чьи липкие хвостики несколько секунд трепетали на открытом воздухе, пока они тоже не умирали. Присев на корточки рядом с телом, Венёр подхватил одного из них пальцами и осмотрел через темные очки. Жюстиньен ворошил свои волосы, все сильнее погружаясь в состояние тревоги.

– Почему его утопили в озере? С пулей между глаз у него не было шансов выжить. Зачем было тащить его сюда?

– Это впечатляет, – прокомментировал Венёр. – Свинец, точность выстрела... Наверняка его притащили сюда, чтобы расстрелять и чтобы мы в хижине не услышали выстрела.

Внезапно он поднялся с неожиданной быстротой и направил пистолет на Мари.

– Оружие на землю, – скомандовал он.

– Нет. Конечно, нет, – спокойно ответила она. – Сам подумай, прежде чем обвинять меня. «Красный мундир» мне не нравился, это факт. Но он и так бы умер от лихорадки. Так зачем мне его убивать?

Венёр не опустил оружие. Жюстиньен отступил назад, он не мог решить, чью сторону принять. Он и сам, конечно, подумал о Мари, как только увидел, куда угодила пуля. Это и правда было слишком очевидно, слишком просто. Но тогда кто?

– На этот раз никто не мог прийти со стороны, – парировал Венёр. – В хижине всего одна дверь, и всю ночь ее охраняли. Нет, это один из нас во время своей смены отвел сюда этого несчастного. Салер, – обратился он к Жюстиньену, – поддержите меня.

Жюстиньен отошел в сторону. Мари, глядя на ствол пистолета, стояла очень прямо и казалась еще более надменной от близости смерти. В блеске ее темных глаз читался вызов. Губы изогнулись в коронной ухмылке. Жюстиньен не мог не восхититься ею.

Мари отложила ружье, как будто оно не было ей особо нужно. Приклад ударился о лед, и по поверхности озера пошли трещины. Венёр слегка расслабился, и Мари это заметила. Она внезапно нырнула вперед и тут же попала под выстрел. Пуля задела скулу путешественницы, зато отдача от выстрела заставила ботаника потерять равновесие. Мари воспользовалась этим и ударила его по запястью ребром руки, из-за чего Венёр уронил пистолет. Следующий удар она нанесла коленом под ребра. Он наклонился, ахнул и попятился назад, но Мари не сделала ни шага, чтобы добить его. Венёр явно преувеличил свою реакцию на удар, потому что Жюстиньен заметил, как он тихо вытащил нож. Жюстиньен мог бы крикнуть, предупредив Мари, но ничего не сделал. Не потому, что считал ее невиновной или хотя бы более невиновной и надежной, чем Венёр. А потому, что верх взяло любопытство. Ему просто хотелось посмотреть, как она отреагирует.

Венёр нанес удар из согнутого положения так плавно, что Жюстиньен почти поставил на его победу. Мари, которая оказалась быстрее, уже достала свою палицу и с первого раза нокаутировала соперника. Он тяжело рухнул в снег прямо на берегу озера. Жюстиньен даже не пошевелился.

Мари отложила палицу и взяла ружье. Повернувшись к неподвижно застывшему молодому дворянину, она заверила:

– Он в порядке. Я умею рассчитывать свои удары.

Жюстиньену, конечно, следовало на это что-то ответить, но он оказался столь же молчалив, как и те головастики, которыми вырвало мертвеца. Мари стерла рукавом кровь, стекавшую по щеке.

– Помоги мне, мы сейчас опустим Берроу обратно в воду.

Это было самое достойное из доступных им захоронений. Жюстиньен и Мари собрали камни, чтобы нагрузить ими тело. Раскладывая их по карманам мертвеца, де Салер вздрогнул от контакта с тканью, пропитанной ледяной водой. Ему показалось, будто он уловил в воздухе сладковатый душок, который сопровождал первые два преступления, но запах был слишком слабым, чтобы быть в этом уверенным. Вдвоем с Мари они подтащили тело к кромке льда и в последний раз толкнули его. Жюстиньен не вполне осознавал каждое свое движение. Переместившись куда-то за пределы страха, он наблюдал, как Берроу погружается в воду, переливавшуюся, словно россыпь драгоценных камней. Где-то над туманом, подобно странной погребальной речи, раздался приглушенный свист совы. Жюстиньен повернулся к Мари, и та произнесла как ни в чем не бывало:

– Сейчас мы приведем в чувство Венёра и вернемся в лагерь.

– И всё? – усмехнулся молодой дворянин. – Так просто?

Мари улыбнулась:

– Ты тоже хочешь меня разоружить?

– Зачем? Ты хочешь меня застрелить?

– Не сегодня.

Мари развернулась и отправилась приводить ботаника в чувство, обливая его холодной водой. Когда тот пришел в себя, он нахмурился и яростно заморгал, из-за чего его очки слетели в снег. Мари подняла их и вручила Венёру вместе с пистолетом. Ботаник настороженно отступил назад.

– Держи, – сказала ему путешественница, – и не пытайся больше делать глупости.

Венёр быстро, словно не веря в свою удачу, схватил пистолет и спрятал его под пальто с бахромой, а очки снова нацепил на нос.

– Думай, что хочешь, – продолжала путешественница, – но это не я прикончила «красного мундира». К тому же вы нуждаетесь во мне, без меня вы не найдете дорогу.

И Мари протянула Венёру руку. Тот отвернулся и, скривившись, самостоятельно поднялся с земли, после чего кинул в сторону Жюстиньена мрачный взгляд.

Они поднялись в лагерь в состоянии скрытой враждебности. На полпути к вершине снова пошел снег, и, когда они наконец добрались до хижины, все были белыми от хлопьев. Пастор Эфраим ожидал их у входа в окружении Пенни и Габриэля. Священник тяжело опирался на свою дочь. Жюстиньен задумался, что заставило его выйти. Неужели он почувствовал запах трупов? Еще ребенком в Бретани дворянин был убежден, что так и происходит, поскольку у дверей умерших всегда видел священников, и они были более пунктуальны, чем сам Анку. Здесь же, скорее всего, ему сообщил Габриэль или Пенни.

– Берроу? – прохрипел он.

Венёр кивнул головой. Пенни вскрикнула.

– Кто? – произнес пастор.

– Кто его убил? – переспросил Венёр. – Во всяком случае, не росомаха.

Мари не позволила им продолжить эту тему.

– Вы держитесь на ногах? – спросила она Эфраима.

Тот поморщился:

– С посторонней помощью. А что?

– Нам необходимо уйти. Спуститься в долину, пока мы не оказались погребенными под снегом.

– Возможно, нам стоит сначала поговорить о Берроу и его смерти? – возразил Жюстиньен.

– Ты наиболее вероятный подозреваемый, – сухо ответила Мари. – Берроу уже пытался тебя убить. Но, если хочешь, мы можем поговорить об этом, медленно умирая от холода и голода, или можем уйти сейчас.

– Нам лучше уйти, – заключил Венёр, на сей раз согласившись с путешественницей.

– Я не стрелял в Берроу, – возразил Жюстиньен. – Я слишком плохой стрелок.

– Никто тебя не обвиняет, – успокоил его ботаник.

– Нет, конечно, – с усмешкой парировала Мари. – Мы все здесь невиновны. Тебе так спокойнее, верно, агнец мой? И все же кто-то из нас пустил пулю в лоб «красному мундиру».

– И что ты собираешься с этим делать?

– Продолжать. Идти на восток. Найти поселение людей. А в нем, если возможно, следователя и судью.

В разговор вмешался Эфраим, и хотя голос его все еще был хриплым, звучал он все более уверенно:

– А что, если среди нас вообще нет невиновных? Что, если виновны мы все? Не обязательно в смерти наших товарищей, разумеется.

– Вот почему я не разговариваю с церковниками, – заметила Мари. – Нам некогда тратить время на подобные беседы.

Она собралась развернуться на каблуках, но Эфраим удержал ее.

– Нам стоит задаться таким вопросом, – заверил он с неожиданной горячностью во взгляде. – Вы когда-нибудь задумывались над этим? Вот почему мы гибнем один за другим, вот почему мы собрались здесь. Мы сообщество виновных, и мы будем наказаны.

– Мы не ваша община, преподобный, – парировала Мари. – Мы кучка выживших, оказавшихся здесь случайно, и лично я планирую добраться до Сент-Джонса живой. Вы вольны следовать за мной или нет. И к вашему сведению, эта пуля, пробившая череп лейтенанта, была вполне себе человеческой.

– Люди часто берутся вершить божественное правосудие, – продолжал стоять на своем пастор. – К тому же это не ваша экспедиция.

Дочь Эфраима, сгибавшаяся под его тяжестью, едва подавила стон. Мари усмехнулась:

– Когда я доставлю вас обратно в Сент-Джонс, вы сможете издеваться над бедными девушками столько, сколько пожелаете, во имя вашего Бога. А сейчас мы уходим.

Пастор явно хотел что-то ответить, но в итоге предпочел промолчать. Венёр протянул ему костыль:

– Вот, преподобный, потренируйтесь с этим.

Пастор отпустил дочь и схватился за костыль. Пенни начала складывать одеяла, и Габриэль взялся ей помогать. Жюстиньен решил заменить свое мокрое пальто на тулуп Берроу, оставленный офицером в хижине. Когда молодой человек поднял его, то обнаружил внизу наполовину раздавленную фигурку из веточек и ниток, похожую на те, что делала Пенни. Сломанная и покореженная сторона куклы придавала ей зловещий вид. Жюстиньен задумался, стоит ли ему рассказать о своей находке остальным или хотя бы Пенитанс, но в итоге решил закинуть поделку в угол.

Они вернулись в долину, надеясь, что там погода окажется теплее. И действительно, вскоре снег сменился дождем, настоящим ливнем, который смыл последние хлопья и иней и промочил до костей изможденный отряд выживших. Скользкая патока из грязи и желтоватого мха, расползавшаяся под ногами, еще больше замедлила их продвижение. Бледные лишайники, словно лохмотья, свисали с голых ветвей ясеней. Озера в роскошных пейзажах сменялись другими, почти неотличимыми от них озерами, чью переливавшуюся подобно драгоценным камням гладь нарушали капли дождя. Мари теребила переносицу, хмурила брови, всматриваясь вглубь леса, как будто ожидая удивить... кого? Беотуков, этих людей из тени, сторонившихся любого чужака? Жюстиньен не стал задавать этот вопрос – он был уверен, что не получит ответа.

Озера в это время освобождались ото льда. Иногда, когда дождь прекращался, Жюстиньену мерещился труп английского лейтенанта, бесшумно скользивший под водой на глубине нескольких дюймов. Еще одна иллюзия, подобная той, что прежде ввергла Берроу в безумие? Пустой сон, несомненно порожденный усталостью и голодом... В лице англичанина они потеряли хорошего стрелка, пусть и не столь умелого, как Мари, к тому же под ливнем охота была не столь успешной. Из-за сырости в некоторые вечера было трудно разжечь огонь. Они плохо питались полусырым мясом и мягкими липкими грибами, становясь все более тощими. Кожа на щеках Пенни казалась натянутой на кости черепа, настолько сильно выдавались ее скулы и челюсть. Пастор стал еще больше присматривать за дочерью. Пользуясь своей новообретенной немощью, он держал при себе Пенитанс в качестве опоры. Жюстиньен в глубине души жалел девушку, но разве он мог что-то для нее сделать?

Шли дни, и ему стали являться новые видения – останки иных утопленников, дрейфующих под гладью озер: тела марсового матроса и лесного бегуна, тела безвестных несчастных людей, погибших во время кораблекрушения... Но были и другие, более старые трупы... Тот старый развратник, приютивший Жюстиньена в последний год его пребывания в Париже, обещавший наследство, но оставивший только долги... Тот нищий, замерзший насмерть, которого молодой дворянин, возвращаясь из игорного притона, нашел однажды зимой на набережной Морфондю^[22]... Жюстиньен окончательно смирился с этим. По крайней мере, призраки составляли ему компанию. Живые были едва ли разговорчивее мертвецов.

Подозрения терзали маленький отряд сильнее, чем бесконечный дождь гноил первые весенние почки. Жюстиньен никогда не чувствовал себя таким одиноким. Даже во время пересечения Атлантики он сумел подбить команду на игры в кости и карты, хотя на корабле они были запрещены. Потому он искал убежище в своих воспоминаниях о тавернах Порт-Ройаля. Ему вспоминались пронзительные звуки скрипки и отвратительная выпивка. И пеммикан^[23], добытый у путешественников, столь ненавистный поначалу, поскольку с ним ассоциировалась эта новая навязанная Жюстиньену жизнь.

Он спал всё хуже и хуже, каждую ночь погружаясь в океан или в ил... И снова его рот наполнялся соленой водой, забивался грязью и землей, эти кляпы не давали ему кричать... Теперь он был не единственным, кто страдал от дурных снов. В животе Венёра громко урчало, и он шевелил челюстью во сне. Спящая Мари тихо бормотала что-то на мехифе, сжимая в руке, словно защитный талисман, палицу. Пастор Эфраим каждый вечер всё более яростно и исступленно молился, принуждая Пенитанс стоять на коленях возле него. Затем портил зрение, читая при свете пламени свою искореженную Библию с шероховатыми от морской соли страницами, а его обычно бледное лицо становилось желтоватым. Днем у него был затравленный взгляд. Он ходил сгорбившись, как будто у него болела еще и грудь. Когда они разбивали лагерь, пастор мог пропасть на долгое время, сославшись на сильные колики. Однажды Жюстиньену удалось тайком за ним проследить. Священник нашелся в нескольких локтях от лагеря, он стоял к Жюстиньену спиной, несмотря на холод и дождь, раздетый по пояс, и бичевал себя свежими ветками. Судя по состоянию кожи, исполосованной плохо затянувшимися синими рубцами, он явно подвергал себя такой процедуре уже несколько дней. Жюстиньен не решился объявить о своем присутствии и удалился, не производя никакого шума.

Только двое подростков, Габриэль и Пенни, казалось, были избавлены от кошмаров. Неужели благодаря своей молодости и своей невинности? Жюстиньен почему-то в этом сомневался. Габриэль носил на шее кулон с пурпурным птичьим пером – пером красного кардинала. Украшение, сделанное руками Пенни.

Дождь не прекращался и тогда, когда выжившие покинули берега озера и снова направились в лес. Жюстиньен обращался мыслями к прошлому, словно к защитному талисману, вспоминая о временах до Акадии, до Порт-Ройаля, об огнях Парижа. В памяти всплывали салоны, освещенные сотнями свечей, итальянские ликеры, ударявшие в голову, пламенные дискуссии о политике, религии, морали и мире... В то время доход молодого дворянина сводился к небольшой ренте, которую выплачивал ему отец, старый маркиз, в обмен на клятвенное обещание никогда больше не ступать на землю Бретани. На самом же деле жил он главным образом благодаря щедрости своих покровителей. Уже тогда он слишком много тратил на азартные игры, на помады и костюмы, чтобы поддерживать видимость благополучия, что открывало перед ним двери и позволяло сидеть за столами, которые в противном случае стали бы для него недоступны. Его приглашали на спектакли. Когда ему более-менее позволяли средства, он баловался книгами. В те времена Париж, по мнению всех приезжавших туда, был вечным праздником разума и чувств, миром, где смешались искусство, наука и элегантность. На бульварах фокусники устраивали балет из искр с помощью одной диковинной новинки, называемой электричеством. Запах пороха смешивался с ароматом кофе. Астрономы изучали пути звезд. В театре французские комедианты, по словам Мариво^[24], подвергали сомнению непостоянство в любви. Даже зимой светлая одежда, расшитая листьями и цветами, напоминала прекрасную весну. Философы критиковали произвол короля и церкви. Жюстиньен научился искусству вести разговор на грани богохульства, приберегая свои самые шокирующие реплики для общества, где они никогда не привели бы к вызову на дуэль. Он преуспел в этой игре. Единственным его пристанищем был чердак под крышей на Руа де Сисиль, где зимой было холодно, а летом душно. Спал он преимущественно не в своей постели. Ел фрукты и миндальное печенье на богатых собраниях, куда его приглашали. Случалось, что из-за отсутствия приглашений оставался голодным.

В те времена это был лишь временный голод – не нынешний неумолимый, изнуряющий, преследующий на каждом шагу. Жюстиньен всегда хорошо умел вытеснять из своего сознания то, что мешало ему в реальности. Уже в Париже ему удавалось не замечать голода – того, что был намного хуже, чем его собственный, – того, что опустошал улицы столицы. Рассеянно он слушал, раскусывая миндаль, долгие дискуссии о беззаконии и особенно отказывался находить связь с тем, что выгнало его из Бретани. Он вообще больше не хотел думать о Бретани. Однажды у Пон-Нёфа^[25] Жюстиньен издали наблюдал арест стражей нескольких юношей; они были моложе его, но одеты хуже. Он стоял перед ювелирной витриной «Маленького Дюнкерка», украшенной золотом, хрусталем и цветной эмалью. Мальчики, задержанные как бродяги, скорее всего, были подмастерьями или слугами. За них пытались заступиться прохожие, но без особого успеха. Заключенные в итоге заканчивали свои дни в Главном госпитале^[26] или же, по слухам, в одной из армий, потрепанной на королевских войнах. Других отправили заселять колонии Франции, причем независимо от их на то желания. Жюстиньену несколько раз приходилось видеть и аресты детей, игравших возле Ле-Аль^[27] или Пон-Нёф. Он уходил до того, как ситуация обострилась. Иногда толпе удавалось спасти пострадавших. Случалось, что участников беспорядков сажали в тюрьму или вешали. Жюстиньен также избегал улиц, где хозяева били или клеймили слуг, которые осмеливались требовать жалованье с излишним озлоблением. Бедность в те времена была для Жюстиньена другим миром, который он никогда не исследовал по-настоящему, будучи уверенным, что его отец всегда поможет ему в трудной ситуации, несмотря на их разногласия. Он считал, что никто не придет, лишь бы силой увезти его в эти далекие страны, где отверженные из Европы пересекались с дикими племенами, о которых так много говорили философы.

Однажды в свой последний майский месяц в Париже Жюстиньен оказался в толпе на острове Сен-Луи в первое утро того восстания, которое более недели гремело по всей столице. Он уже был пьян. К счастью, в тот день на нем не было парика и одет он был в свой худший наряд. Оставаясь все чаще без гроша в кармане, накануне вечером он напился среди сброда в трущобах на улице Нев-Сен-Совер и планировал зайти домой, чтобы вернуть себе приличный вид, когда его увлекла за собой толпа. Давка подхватила, как волна, а он позволил ей нести себя. В этом движении было нечто неизбежное, напоминавшее приливы равноденствия в Бретани. Возможно, в глубине души Жюстиньен хотел посмотреть, куда это его приведет. Возможно, просто устал от собственного обыкновения избегать внешнего мира. О последующих событиях у него остались весьма смутные воспоминания. Воспоминания о криках, поте и гневе, о едком запахе несправедливости и грязи, о нечистотах, скопившихся в углах улиц. Стража атаковала толпу, пронзая штыками ряды и плоть бунтовщиков. Толпа беспорядочно потекла обратно. В давке Жюстиньен ударился об арочный пролет и потерял сознание.

Очнулся он в сумерках. С больной головой вернулся в свою квартиру. В фонтане у позорного столба Ле-Аль женщина стирала одежду, явно окровавленную во время беспорядков. Жюстиньен, сам не зная почему, подумал о ночных прачках, тех вечных мойщицах, которые в его родной провинции предвещали будущую смерть. Остроконечная крыша позорного столба бросала на площадь тень обвинения.

Спустя годы в Ньюфаундленде на берегу озера под моросящим дождем, размывшим поверхность озера цвета драгоценных камней, Пенитанс стирала окровавленную рубашку своего отца. По дороге то тут, то там им попадались странные символы, вырезанные на коре деревьев. Четкие и угрожающие линии, напоминающие человека в огне. Знаки беотуков? Жюстиньену больше не хотелось думать ни о беспорядках в Париже, ни о тюрьме, ни о нищете. Город его воспоминаний казался все более нереальным. И все же он существовал где-то там, по другую сторону океана. Где-то на бульварах потрескивали яркие искры и электрические огни. Хрусталь и эмаль, имитирующие весну, которая намного ярче и красочней реальной весны, все еще сверкали в окне «Маленького Дюнкерка». И на виселице Монфокона наверняка качались новые бунтовщики...

Когда дождь ослабевал, Пенитанс смывала кровь в озерах. Та текла в прозрачную воду, напоминая Жюстиньену другую кровь в фонтане у позорного столба Ле-Аль в болотах Бретани. Ему определенно не следует думать о Бретани. Ему нельзя давать волю слабости сейчас.

11

Пристрастие пастора к самобичеванию не могло долго оставаться в тайне. Мари застала врасплох Пенитанс, смывающую кровь с его рубашки, довольно жестко допросила девушку и, слово за слово, выяснила, что происходит. Последовавший за этим спор быстро перерос в ожесточенную баталию: путешественница обвинила пастора в том, что он из чистого эгоизма снижает не только свои шансы на выживание, но и шансы всей экспедиции.

– Наше выживание... – усмехнулся Эфраим. – Наше выживание здесь уже не поставлено на карту, как вы все еще верите, движимые своей гордыней. Его давно нет. Даже если вы будете месяцами или годами брести на восток, вы никогда не достигнете своей Земли обетованной...

Глаза пастора налились кровью, из-за их нездорового блеска казалось, будто у него лихорадка. Сопли свисали из его ноздрей, а он, разразившись своей тирадой, даже не замечал этого. Длинные тонкие руки священника беспорядочно метались, как больные птицы, и он резко положил их себе на бедра. Не переставая говорить, растирал ладони, пока от трения они не покраснели.

– Неужели вы не понимаете? Мы оказались здесь не случайно... Этот остров, эти испытания... Это ради нашего покаяния. Это наша кара!..

– Довольно, – резко прервала его путешественница. – Если вы не в состоянии выдержать поход, я без колебаний оставлю вас здесь. Это будет зависеть только от меня, и это будет сделано.

– Не мои молитвы замедляют нас, – возразил пастор, – не на единственной дороге, которая действительно имеет значение.

Он снова потер руки о куртку, затем провел ими по лицу, разглаживая капли дождя, осевшие на ресницах и коже.

– Вы слепы... – выдавил он из себя. – Слепы вы все, сколько бы вас ни было... Как вы можете не видеть? Трупы на пляже были первой зацепкой. Помните, трупов не хватало...

Выражение лица путешественницы с каждой секундой становилось всё жестче. Пенни бросилась к пастору, хватая его за рукав:

– Отец...

Тот отшвырнул девочку на землю. Она упала в слякоть, всхлипнула, чепчик сдвинулся ей на лицо. Жюстиньен бросился к Пенни, помог ей подняться. И в этот момент Габриэль начал кричать.

Габриэль орал, его голос срывался. Его глаза закатывались, а голова запрокидывалась вверх. Дождь заливал его рот, который теперь казался темной дырой. Венёр обнял подростка, чтобы успокоить. Пастор обвиняюще указал пальцем на облака, а затем на каждого из оставшихся в живых.

– Этот дождь неестественный. Он предназначен для всех нас. Это послание. Откройте глаза и посмотрите, что скрыто за видимым. Этот лес – ловушка. Наши телесные оболочки – ловушки, потому что мы скрываем под кожей наши грехи и злодеяния.

– Довольно, – решила Мари и толкнула пастора.

Он упал без чувств в отвратительно хлюпающую слякоть. Пенитанс приложила руки к губам. Габриэль перестал кричать. Мари протянула Жюстиньену грязный шарф:

– Заткни ему рот, ладно?

Де Салер молча стал исполнять распоряжение. Эфраим застонал, не приходя в сознание. Мари принялась связывать его веревками, которые использовались для Берроу.

– Мне кажется, это уже лишнее, – заметил Венёр. – Он всего лишь хотел нам прочесть наставление...

– Всё верно, я больше не хочу слышать его проповеди, – без капли раскаяния ответила Мари.

Пенитанс не сделала ни малейшей попытки защитить отца. Мари зарядила ружье.

– Я иду на охоту, – заявила она. – Потрудитесь разжечь огонь.

Она ушла под ливнем. Удаляясь, снова стала тем темным силуэтом, который Жюстиньен в прежние времена принял за Смерть или даже за Анку в Порт-Ройале.

Той ночью, во время своей смены, Жюстиньен поддерживал огонь под импровизированным навесом, когда пастор открыл глаза. Молодой дворянин напрягся, но пленник казался спокойнее. Жюстиньен колебался. У него была возможность узнать, что Берроу прошептал священнику в ночь перед смертью. Конечно, пресвитериане не совершали соборования, но офицер был англиканцем и, предчувствуя приближение смерти, хотел исповедаться. В данном случае, как некогда заявил Жонас, священник остался священником.

Жюстиньен протянул руку к кляпу, но остановился в последний момент.

– Вы же не собираетесь кричать?

Эфраим замотал головой: «Нет». Дворянин посмотрел ему прямо в глаза и наконец вытащил ткань. Пастор вздохнул, медленно шевеля губами. В уголках его рта остались красные полосы. Священник сглотнул и произнес хриплым голосом:

– Вы можете меня развязать. Я не буду нападать на вас. – Он сделал паузу, вероятно, потому, что ему было трудно говорить, и сказал: – Я не хотел ни на кого нападать.

Жюстиньен внимательно оглядел его. С начала их путешествия он выглядел еще более осунувшимся. Строгая одежда развевалась вокруг него, покачиваясь при каждом движении. Белый воротник, посеревший от грязи, безвольно висел, как два крыла мертвой птицы, под морщинистой шеей. По краю шерстяной шапки, оказавшейся сдвинутой на лоб, появились небольшие красные пятна, следы раздражения. Его взгляд стал более глубоким. Жюстиньену по-прежнему не нравились церковники, но этот сегодня вечером явно представлял небольшую физическую угрозу. Жюстиньен развязал пастора и предложил питье. Тот прополоскал горло мутной водой перед тем, как выпить.

– Спасибо... – Он вытер руки о бедра и добавил: – Я был неправ, что давеча вышел из себя. Мои намерения были чисты, хотя мои слова никого не убедили.

Он положил руки ладонями вниз на влажную землю, глубоко вздохнул и снова закрыл глаза. В лагере остальные спали. Время от времени Венёр бормотал что-то невнятное. Его челюсти открывались и закрывались, словно пережевывая воздух. Ливень немного утих. Тент протекал. Капля воды упала в пламя и с шипением испарилась.

– Вы говорили о трупах, – заметил Жюстиньен. – Вы сказали, что мы оказались здесь не случайно. Вы намекнули, что это подсказка. Подсказка о чем?

Эфраим пожал плечами:

– Я разговаривал с душами, которые не были готовы услышать.

– Я готов, – заверил молодой дворянин.

Пастор ничего не ответил. От новой струйки воды над костром поднялся пар. Жюстиньен понимал, что следует встать и укрепить навес, но он не очень хорошо владел своими десятью пальцами. К тому же боялся разорвать тонкую связь, которую создавало молчание между ним и пастором.

– Вы говорили о грехе, – продолжил он более медленно. – О том, что мы скрываем под кожей. Они же доверились вам перед смертью, не так ли? Те, кого убили, лесной бегун, Жонас, Берроу...

Пастору потребовалось время, чтобы ответить. Он утопил руки глубже в перегное и произнес:

– Даже если бы это было так, я не имею права их предавать.

Жюстиньен не обиделся, он ожидал приблизительно такого ответа. Устроился поудобнее, прислонившись спиной к дереву и скрестив под собой ноги. Ему сильно хотелось выпить. Обычно он пил, когда разговаривал.

– Вы ничего не можете мне сказать, – продолжил де Салер. – Но ведь можно признать, что все они совершили... непростительные грехи. Я не ошибся?

Эфраим повернулся к молодому дворянину, внимательно всматриваясь в него, будто видел впервые.

– У тебя волосы дикаря, – заметил он медленным голосом. – Но ты, вероятно, даже не осознаешь этого. А моя дочь, Пенитанс, она знает, что ей не следует носить мужскую одежду. И все же вот она, насмехается надо мной.

Жюстиньен почесал корку на щеке, которая никак не заживала.

– Мне кажется, она просто хочет, чтобы ей было тепло.

Пастор с усмешкой фыркнул:

– Иногда мы слишком многим жертвуем ради материального комфорта. Мы забыли, что пришлось пережить нашим предкам, первым пуританам, чтобы построить здесь Новый Иерусалим. Мало-помалу мы стали тем, от чего отреклись. Мы стали... такими, как вы.

Его взгляд прояснился в свете пламени. Жюстиньен не обиделся. Он также не высказал своих мыслей об эволюции пуритан. Потому что в речи Эфраима его внимание привлекло одно выражение. «Волосы дикаря». Берроу использовал те же термины во время их стычки в горах. И всё же Берроу был британским офицером. Жюстиньен позволил священнику говорить, ободряя его своим молчанием, надеясь... Эфраим продолжал:

– Однако души пробудились. Пасторы и целые общины стремятся заново открыть для себя чистоту нашего происхождения вопреки позиции университетов, ученых богословских обществ и всех тех, кто хочет регулировать наше рвение и нашу веру таким мирским способом. Нас по-прежнему слишком часто неправильно понимают и отвергают, однако наши миссионеры каждый день отправляются по дорогам Америки, и их становится всё больше. Вскоре Великое Пробуждение^[28] распространится по всему Новому Свету. Мне бы очень хотелось это увидеть...

Он вздохнул с сожалением.

– Вы все еще можете это увидеть, преподобный, – заметил Жюстиньен, снова пытаясь придать ему уверенности. – Мари... Мари кажется очень опытной, и, если повезет, она проведет нас в Сент-Джонс. Венёр хорошо о вас позаботился. Я видел, как люди выживали с гораздо худшими увечьями, чем обморожения...

Пастор обратил на него свой грустный взгляд. Затем вытер руки о куртку, окинул их взглядом в свете пламени и быстро сунул под мышки, как будто чтобы согреть.

– Неужели, – сказал он, – ты еще не понял? Этот бесконечный дождь, этот потоп и этот лес, населенный кошмарами и тенями, где мы никого не встречаем... Эти тела, пропавшие на пляже, как будто кто-то из пассажиров... моя жена, мои сыновья... остались где-то позади... – Он оглядел мокрый от дождя лес и признался: – Я не знаю, что именно это за место, где мы находимся. Это явно что-то вроде лимба, преддверия ада. Это могло бы объяснить, почему у нас так мало тел. Это было ненастоящее кораблекрушение.

«Или тела смыло в море», – подумал про себя Жюстиньен. Он подозревал, что этот аргумент не убедит пастора. Возможно, Эфраиму просто хотелось верить, что остальные члены его семьи еще живы. Это несколько очеловечило его.

– А Пенни? – спросил всё-таки Жюстиньен. – Вы правда думаете, что она заслуживает наказания? Только потому, что она позаимствовала пальто, чтобы согреться? Или, может, потому, что она улыбнулась мальчику...

Пастор потер ладони под мышками. Жюстиньен вдруг задумался, что происходит с его руками. Пастор продолжал, не глядя на него:

– Ты порой выглядишь таким невинным, несмотря на свои волосы дикаря. Но она также умеет разыгрывать добродетель. А ты... как и в ее случае, твоя откровенность, вероятно, всего лишь прикрытие. Иначе тебя бы здесь не было.

«Все перевернулось», – подумал Жюстиньен. Ему казалось, что это он прощупывает Эфраима, но на самом деле священник начал его узнавать, и слишком хорошо.

– Вам следует поспать, – сказал Жюстиньен, стремясь прервать опасный разговор. – Завтра мы снова двинемся в путь.

– Вы правы.

Эфраим лег, как собака, перед пламенем.

– Ты добр ко мне, несмотря на твои злодеяния, – добавил он, прежде чем закрыть глаза.

Жюстиньен сделал несколько шагов из-под навеса и глубоко вдохнул воздух, наполненный дождем, запахами земли и мха, сильным ароматом зелени, которые, по крайней мере, вернули его к жизни. Здесь кипела жизнь, хотел напомнить себе Жюстиньен. Пусть даже дикая, даже враждебная. Животные и растения, которые радовались дождю, пауки, чью паутину отягощали вода и мухи, дикие животные, убивавшие друг друга где-то в тени. Лес, как огромное бьющееся сердце, был залит не только дождем, но и соками и кровью. Жюстиньен потер плечи, задумавшись о том, что только что сказал ему пастор. В чем провинились первые мертвецы? Неужели это был... сам Эфраим, который убил их в каком-то своем бессмысленном крестовом походе, возомнив себя божественным правосудием? Конечно, у пастора в принципе не было столько сил, необходимых для совершения убийства. Но иногда в своем бреду безумцы проявляют десятикратную энергию, Жюстиньен однажды слышал, как об этом говорил один врач в Париже, англичанин, который изучал сумасшедших в Бедламе. Молодой человек взглянул на сгорбившуюся фигуру пастора. Почувствовал, как дождь просачивается в воротник тулупа. Он решил вернуться к огню. Здесь достал гарпун, покрутил его в руках, пытаясь забыть исходивший от священника запах.

В ту ночь Жюстиньену снова приснился океан. Возможно, это было связано с усилившимся дождем, который безжалостно стучал по их импровизированному укрытию. Де Салер просыпался на берегу океана, и шум ливня сменился отливом волн. Жюстиньен сглотнул и почувствовал, что его рот забит чем-то твердым и липким, с острыми краями, медленно перемещавшимся. Он сплюнул, и на песок выпали ракушки угольно-голубого цвета, моллюски в них были еще живы. Жюстиньен засунул палец в рот, чтобы удалить остатки песка.

Он сидел на пляже. У него были легкие позывы к рвоте, и он насквозь промок в коричневых атласных туфлях и белых чулках, позеленевших от водорослей. В тех, которые он некогда носил в Париже. За светлым пляжем в волнах исчезал город. Жюстиньен чувствовал чье-то присутствие рядом с собой, но обернуться не осмеливался, опасаясь, что некто исчезнет, как и город вдали.

– Думаешь, они живы, жители затонувшего города? – спросил неизвестный спутник. – Или они уже мертвы, когда возвращаются танцевать при каждом приливе равноденствия?

Бретань, решил Жюстиньен. Сон опять привел его в Бретань.

– Ты когда-нибудь танцевал с привидениями? – снова раздался тот голос, чей тембр Жюстиньен не мог не узнать, – этот голос звал на помощь в его кошмарах. Или в воспоминаниях?

Он должен был помнить этот голос.

– Как узнать, вернулся ли ты с бала живым? – настаивал неизвестный. – Почему ты уверен, что еще не мертв?

Вокруг них на пляже были разложены тела: одни в бальных костюмах, в домашнем платье светлых тонов, другие в жесткой и грубой одежде. Кляпы из ракушек вываливались из раздутых ртов, раскрытых в гротескном неподвижном крике.

– Почему ты уверен, что еще не мертв?

Словно какая-то высшая сила, подобная луне, отводящей океан от берега, заставила Жюстиньена повернуться к своему собеседнику. Он внезапно побледнел, его пульс участился. Сосед выглядел очень молодо, но его лицо напоминало утопленника: белые закатившиеся глаза, рот, наполненный песком. Этот песок, пропитанный водой, стекал с его губ. И все же голос был ясным, свежим и чистым, как у ангела в церкви. Серебряный образок с изображением святого Ива блестел между складками грубой рубашки и шерстяной куртки, мокрой от волн.

– Кто ты? – воскликнул Жюстиньен.

Он быстро встал и сделал шаг назад. Незнакомец также поднялся, но медленнее. Вокруг них под хор стонов и жалоб начали ползти мертвецы, роняя на песок живые ракушки. Нарастающий прилив отнес их обратно к дюнам. Их движение было таким бессвязным, как бывает во снах. Жюстиньен оказался с пистолетом в руке в своем нелепом бальном костюме. Его высокие каблуки увязли в рыхлом песке. Он выстрелил в сторону одного из трупов и подумал, что попал, но мертвец лишь слегка дрогнул. В лихорадочном состоянии де Салер перезарядил пистолет. В этот момент, как часто бывает во снах, океан вторгся на пляж. Жюстиньен повернулся лицом к ближайшему утопленнику, тому, кто говорил с ним и кого он должен был узнать, и направил на него ствол. Он взвел курок, раздался глухой щелчок. Жюстиньен был готов стрелять. В этот миг взгляд утопленника изменился. Его глаза снова ожили, обрели цвет, серо-голубая радужная оболочка покрылась коричневыми точками, как прибрежный гранит на скалах Бретани. И хотя из его рта по-прежнему стекал песок, он попытался улыбнуться. Жюстиньен замер. Раздался выстрел, похожий на громкое эхо.

Молодой дворянин проснулся в испуге, схватился за гарпун. В нескольких шагах от него в кострище догорали угли. Снаружи перед навесом стояла Мари. Она только что выстрелила и держала в руке все еще дымящееся ружье.

– Что это?.. – начал было Жюстиньен.

– Волк, – ответила Мари, не оборачиваясь. – Хотя в принципе они избегают людей. К тому же у нас есть огонь.

Жюстиньен потянулся. Он почти привык ощущать боль при пробуждении с тех пор, как лишился мягкой постели. Подошел к путешественнице. Дождь в это время ослаб, почти перейдя в изморось.

– Больше никто не проснулся? – спросила Мари.

Жюстиньен проверил взглядом.

– Нет, никто.

Его удивило, что выстрел не потревожил никого, кроме него самого. Конечно, все были так утомлены после долгого путешествия по этому острову... Стоя рядом с Мари, он осматривал лес, не замечая ничего, кроме темного массива деревьев.

– Ты видишь это? – шепнула Мари ему на ухо.

– Нет, – ответил он тем же тоном, едва дыша.

Мари встала у него за спиной, взяла за подбородок и заставила его обратить свой взгляд в определенную точку во тьме.

– Вон там...

Жюстиньен вздрогнул. Пальцы Мари были такими теплыми и грубыми на его коже. Словно в этом простом прикосновении скрывалась какая-то сверхъестественная сила. Де Салер действительно увидел волка, ускользающего в тень. Ему показалось, что он даже мог различить мускулы зверя, перекатывающиеся под его шерстью. Сияние его бледно-желтых глаз в ночи. Возможно, это была лишь игра воображения. Он открыл рот, чтобы сделать вдох, но тут пальцы Мари скользнули по его губам.

– Не шуми.

Она положила ружье и той же рукой взяла гарпун, который держал молодой дворянин:

– Не надо будить остальных.

Жюстиньен кивнул очень осторожно. Даже стоя на четырех лапах, волк был почти такого же роста, как человек. Жюстиньен почувствовал за своей спиной Мари, готовую к атаке. Она обезоружила его, и он позволил ей это сделать. У него уже не было ни гарпуна, ни пули в ружье... Путешественница могла поразить его прежде, чем напасть на волка. Каким-то образом Жюстиньену была нужна эта опасность, нужно было пойти на риск, чтобы вновь закрепиться в реальности, не заблудиться в своих снах. Волк зарычал громче, поднял губы и обнажил клыки. Он оперся на задние ноги и прыгнул вперед. И тогда Мари, оттолкнув Жюстиньена, метнула гарпун. Падая на землю, молодой дворянин услышал свист, рассекающий воздух. Из кустов донеслось сдавленное скуление раненого волка. Жюстиньен встал как раз вовремя, чтобы увидеть, как зверь углубляется в заросли.

– Мой гарпун! – воскликнул молодой дворянин.

– Завтра мы пойдём за ним, – заверила путешественница. – Не нужно искушать дьявола.

Мари села у огня. Жюстиньен присоединился к ней. Она сняла треуголку. С тех пор как волк ушел, она чувствовала себя расслабленной. Расстегнула воротник куртки и рассеянно потерла затылок. Этот безобидный жест сделал ее менее властной и более человечной.

Вдруг Жюстиньен спросил:

– Тебе не кажется странным, что мы все четверо пережили кораблекрушение? Венёр, Габриэль, ты и я?

В глазах путешественницы мелькнул веселый блеск:

– Я знала более невероятное совпадение. Но почему ты говоришь мне об этом сейчас?

– Потому что Эфраим... пастор... он убежден, что мы здесь не случайно.

Он провел рукой по спутанным волосам и невесело улыбнулся. Обсуждение бредней пастора с Мари не вызывало у него такого беспокойства. Жюстиньен был уверен, что путешественница убила по меньшей мере одного из их спутников – он бы поставил на Берроу из-за меткого выстрела между глаз. Но как бы там ни было, Мари олицетворяла реальную, физическую, осязаемую опасность, а не медленное погружение в мистику и безумие. Он стряхнул эти мысли и взял себя в руки:

– Пастор убежден, что мы находимся не на настоящем острове, а где-то вроде... преддверия ада.

Губы Мари слегка изогнулись.

– А ты, во что ты веришь?

– Что этот бесконечный поход способен помутить наш разум.

– Я не боюсь ада, – заметила Мари. – Я боюсь людей.

– Что ж, – заявил молодой дворянин, – мы, по крайней мере, сходимся в общей точке.

На следующий день, перед тем как они покинули лагерь, Жюстиньен настоял на том, чтобы вернуть свой гарпун. Он прошел по следам волка, отпечаткам и сломанным веткам до большого клена. Его оружие лежало перед корнями, как подношение или жертва. Несмотря на дождь, кровь и шерсть все еще оставались на острие. На стволе клена был вырезан знак – грубый рисунок силуэта в огне, похожий на те, что он видел в предыдущие дни в лесу. И тоже недавно вырезанный.

Задумавшись, молодой дворянин провел кончиками пальцев по светлым отметинам, похожим на раны на коре дерева. Кто нарисовал этот знак? Кто-то из их группы или все более маловероятный преследователь? Осмотр не дал ему ответа. Покидая место происшествия, Жюстиньен ощутил что-то мягкое под каблуком своего ботинка. Он остановился и обнаружил под стопой гриб бледно-коричневого, слегка сероватого цвета, названия которого он, конечно, не знал. Присмотревшись, молодой дворянин заметил, что весь клен был окружен идеальным кругом из этих грибов.

12

Почему ты уверен, что еще не мертв? Этот вопрос снова и снова возникал в его голове в течение следующих дней, когда ливень вновь сменился туманом. Земля пропиталась влагой, и выжившие иногда оказывались по щиколотку в воде. В конце концов они нашли ручей, а вернее поток, расширенный паводком. Мари приняла решение идти вдоль него. Пастор стал лучше управляться со своим костылем, и Пенитанс восприняла это как предлог, чтобы восстановить некоторую дистанцию между ней и отцом. Выдерживая суровый взгляд Эфраима, Габриэль шел недалеко от нее. Почти всегда Пенни прижимала к корсажу одну из тех куколок из травы и веток, которые делала по вечерам у костра. Она клала их в сумку, которую нашла после крушения в первый день, – глубокий кожаный мешок, казавшийся слишком большим для нее. Жюстиньен спрашивал себя, сколько этих странных персонажей уже находится там, внутри.

Чаще всего Венёр замыкал шествие. Он избегал Жюстиньена и почти не разговаривал с ним. Зато все так же оберегал Габриэля. Иногда помогал ему пересечь упавшие на пути деревья, крепкие стволы с корнями, ослабленными недавними ливнями, пласты осыпавшейся земли...

Поскольку дождей стало меньше, ботаник снова взялся за свой гербарий. Иногда посылал Габриэля доставать для него в высоких ветвях бледно-зеленые лишайники, так напоминавшие ведьмины лохмотья, странные призраки растений.

Почему ты уверен, что еще не мертв? Жюстиньен однажды уже задавался этим вопросом по прибытии в Париж. Он хотел убедиться, что все еще жив. Стремился забыть все, что оставил позади. Играл в карты, пока глаза не стало жечь от напряжения, пил, пока не потерял вкус соли и ила на своем нёбе, и так забыл имя того, кого оставил в Бретани. Он засыпал, только когда валился с ног от усталости. Во всяком случае, он был жив. Погруженный в бесконечную городскую суету, Жюстиньен упивался этой уверенностью. Но порой, когда в предрассветный час возвращался узкими улочками, пряча свой атласный наряд под плащом из грубой шерсти, ему вдруг казалось, что где-то вдали он видит... Этот знакомый силуэт, отголосок прошлого, почти что призрак в толпе, размытой сумерками. Они так долго ходили вместе, что присутствие другого рядом стало для Жюстиньена чем-то привычным. Поэтому первое время по прибытии в Париж молодой дворянин даже рефлекторно оборачивался, чтобы что-то сказать ему. Жюстиньен все еще верил, что увидит его, почувствует рядом с собой. Однако всякий раз это оказывался не он, а какой-то утренний прохожий. Конечно, это и не мог быть он. Потому что он был мертв. А Жюстиньен жив. И каждый день, каждую ночь, пока усталость или алкоголь не отключали его сознание, он старался убедить себя, что все еще жив.

Поток нес рядом камни, заглушая их шаги. Мари напрягала слух, а Жюстиньен держал в руке гарпун. Но до сих пор волк из той ночи никак не проявлял себя. Не сговариваясь, они оба решили не рассказывать об этом остальным. Жюстиньен почему-то был уверен, что так будет разумнее. Эта тайна между тем вовлекла их в новый тайный сговор. Несомненно, она давала им преимущество, хотя Жюстиньен с трудом понимал, какое именно.

Лес, казалось, молчал, ревниво скрывая свои тайны в тумане. Время от времени им попадался один из рисунков, вырезанных на стволах деревьев, – женщина, охваченная пламенем. Охотиться стало сложнее, дичь пряталась, а запасы пуль и пороха подходили к концу. Мари начала себя ограничивать.

Венёр прятал взгляд за темными очками, но его черты, с каждым днем становившиеся все более резкими, выдавали сильное истощение. Даже во сне ботаник казался голодным, а проснувшись, готов был съесть больше, чем все остальные, вместе взятые. Два или три раза Жюстиньен заставал его жующим кору, а свои ногти он прогрызал до крови.

Бесконечный поход, усталость, туман... Что-то на этом острове, в этой экспедиции постепенно выводило их за пределы человечности, как этот дух, Вендиго, о котором Мари говорила ему. Венёр растворился в собственном голоде. Вина пастора побуждала его сдирать с себя кожу, Мари с каждым днем все сильнее напоминала тень, Габриэль казался всё более опустошенным, а Пенни...

Однажды утром, выйдя из лагеря, чтобы справить нужду, Жюстиньен удивил танцующую Пенни. Она скинула ботинки, и ее босые ноги топтали промокший мох, поднимая брызги. Она вполне могла поскользнуться на мокрой подстилке, но ее шаг был уверенным, а удары пяток – мощными. На этот раз Габриэля рядом не оказалось, и некому было восхищаться девушкой. Единственными зрителями ее танца были куклы из веток, расставленные по кругу. Бесстрастное, лишенное эмоций лицо выражало пугающее спокойствие. Жюстиньен стоял завороженный, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. В серых отсветах начинался день, призрачное солнце пробивалось сквозь туман. Ступни Пенитанс содрали мох, обнажив грунт; перегной прилип к ороговевшей коже. Потрепанные края юбок, тяжелые от грязи, ритмично хлестали по лодыжкам. Лес вокруг Пенни словно затаил дыхание. День пробуждался по ее воле, солнце за завесой облаков следовало за ее шагами. Когда она замерла и открыла глаза, ее радужки имели тот же мутно-серый цвет, что и туман. Она подошла к своим куклам-зрителям, и ее взгляд стал зловещим. Жюстиньен вздрогнул, сам не зная почему. Резким движением она достала из кармана трутовое огниво, вероятно украденное у отца, и подожгла одну из кукол. Это было абсурдно, но внутренности Жюстиньена сжались. Будто он стал свидетелем казни, а не сожжения каких-то прутиков. Где-то рядом раздался пронзительный крик, полуприглушенный туманом. Он походил на человеческий вопль, но, скорее всего, принадлежал какой-то хищной птице. Пламя отражалось в серых радужках девушки. Губы ее были сжаты, лицо выражало решимость. Только слезы собрались в уголках глаз, но это можно было объяснить жаром.

Они продолжили свой путь вдоль ручья. Пенни шла позади на некотором расстоянии от отца, и в ее походке в тот день было что-то танцевальное, а растрепанные светлые локоны свободно выбивались из-под строгого и невероятно грязного белого чепца. В конце процессии Венёр тихим голосом рассказывал Габриэлю о различных видах растений и деревьев, которые встречались им на пути. Подросток почти не реагировал на эти уроки; чаще всего он просто смотрел на учителя большими, ничего не выражающими глазами. После полудня Жюстиньен задумался, как следует расценивать эти лекции: то ли Венёр действительно обладает терпением, достойным восхищения, то ли ботаник тешит себя иллюзиями относительно способностей ученика. То ли эта добровольно принятая роль учителя отвлекает его от голода. Дождь закончился, и в воздухе появились насекомые, наполняя туман своим жужжанием. Лес всегда был одним и тем же и всегда менялся. Мари, возглавлявшая поход, стала еще больше походить на Смерть, а священник, шедший за ней, нервно вытирал руки о куртку.

Прошел почти час с тех пор, как вновь началась изморось, когда Мари шагнула вперед с поднятой рукой и сделала знак всем замолчать. Жюстиньен напряг слух и услышал треск на другом берегу потока. Звуки становились все громче. Гигантский ствол, похожий на огромную чернильную линию, возник из тумана и тут же рухнул прямо на головы отряда. Мари покатилась вперед. Эфраим же оказался прямо на пути дерева, и Пенни с громким криком бросилась к нему. Жюстиньен отпрыгнул назад. Дерево, красавец-бук с густой листвой, скрывал от него остальную часть сцены. Удар эхом разнесся сквозь туман. Со всех сторон полетели листья.

Потом все успокоилось. Жюстиньен шагнул вперед. Сначала он увидел Пенни, которая стояла очень прямо возле ствола. Ее чепчик упал на шею, обнажив длинные светлые волосы. Жюстиньен обошел толстую ветку и наконец увидел пастора, лежащего у ног дочери. Где-то в тумане крикнула полярная сова. Из-за дерева раздался голос Мари:

– Все целы?

– Всё в порядке, да, – крикнул Жюстиньен, сложив руки рупором.

Венёр опустился на колени у изголовья пастора:

– С вами всё хорошо?

– Нет, я... я думаю... – заикаясь, проговорил Эфраим с бледным, как свечной воск, лицом.

Мари ловко перемахнула через ствол, чтобы присоединиться к ним.

– А ваша нога, преподобный? – спросила она.

– В порядке, – язвительно ответил Эфраим. – Я смогу ходить, если именно это вас беспокоит. Или, возможно, вы предпочли бы бросить меня здесь...

– Никто не говорит о... – дипломатично вмешался Венёр, но пастор резко прервал его, обращаясь к путешественнице: – Я знаю, что она сказала обо мне.

Он взял костыль, поднялся на ноги, стиснув зубы, и продолжил:

– Полукровка была бы рада избавиться от меня, и она... – Он указал пальцем, испачканным в земле, на Пенитанс: – Моя собственная дочь толкнула меня под это дерево.

Глаза Пенни расширились, ужас исказил ее лицо.

– Я... я оттащила тебя назад, – воскликнула она. – Я хотела спасти тебя.

Пастор сухо усмехнулся:

– Только ли по своей воле ты совершаешь поступки, когда твоими действиями управляет дьявол? Тебе нравится позволять нечистой силе завладевать тобой? Пытаешься ли ты сопротивляться?

Он был в ярости, и его бледная кожа покрылась розовыми пятнами.

– Довольно! – воскликнул Венёр. – Я больше не могу терпеть эти глупые суеверия! Оставьте этого ребенка в покое!

Он встал между отцом и дочерью, раскинув руки, а длинная бахрома его пальто развевалась под дождем.

– Вы не понимаете! – бросил пастор в ответ. – Вы не знаете!

Он снова указал на свою дочь. Она стояла все так же прямо, не пытаясь убежать или укрыться в чьих-то объятиях. Только ее дрожь становилась все сильнее, и Жюстиньену на мгновение показалось, будто сама земля трясется у нее под ногами. И вода в потоке позади нее еще сильнее бурлит. Эфраим оглядел группу. В его темных радужках снова появился лихорадочный блеск, тот самый, который уже удивил Жюстиньена, когда священник говорил с ним о преддверье ада.

– Ее мать... – Пастор сглотнул и прочистил горло. – Вы этого не знаете, но ее мать была ведьмой. А ее отец... – Он ахнул, сжал кулаки, явно заставляя себя окончить фразу: – Ее мать забеременела в тюрьме, так и не познав там мужчину. Ее отец был демоном.

– Это просто смешно! – разозлился Венёр.

На этот раз Пенни упала на колени. Габриэль бросился к ней.

– Довольно! – громко воскликнула Мари.

Это единственное слово, казалось, отозвалось эхом в лесных дебрях. Все до единого обернулись к путешественнице. Пенитанс подняла голову, прядь желтых волос закрывала ее лицо. Двумя пальцами Мари подняла треуголку.

– Я видела, что произошло, как раз перед тем, как дерево упало.

Она выждала, пока ее заявление произведет на отряд должное впечатление, после чего, переключив свое внимание на Эфраима, продолжила:

– Я понимаю, что вы на эмоциях, но вы заблуждаетесь.

Пастор снова встал, опираясь на костыль, конец которого увяз в земле.

– Я не заблуждаюсь, – возразил он резким голосом. – Демоны сопровождают мою дочь с самого рождения. Рано или поздно демон должен был одержать верх.

– Мне надоела ваша чушь, – ответила путешественница. – Я видела, как Пенитанс спасла вам жизнь, и я не единственная. Не так ли? – обратилась она к Жюстиньену.

Молодой человек вздрогнул. Впрочем, того, что Мари призовет его в свидетели, следовало ожидать. Из-за тех зачатков отношений, которые он установил с ней. Его было не обмануть: Мари не могла видеть Пенни. С того места, где она находилась, это было невозможно. Жюстиньен, после Пенни и пастора, был ближе всего к месту происшествия, но даже он не мог ничего разглядеть из-за густой листвы бука. Мари, скорее всего, знала это. Даже наверняка знала.

Жюстиньен почесал щеку, одной рукой откинул назад свои спутанные черные волосы. Теперь все, кроме Габриэля, смотрели на него. Эфраим – с застывшим лицом. Венёр – из-за темных очков. Пенни – с надеждой. И, конечно, сама Мари. Мари, которая, вновь опустив край треуголки, будто ускользнула, ушла в сторону. Все чего-то ждали от него. На сей раз, хотел он того или нет, ему пришлось выбрать сторону.

Ему следовало сказать правду – он ничего не видел. Но взгляд пастора... и это глубокое презрение, с которым он смотрел на свою дочь. Его постоянное стремление подчинить ее, ограничить малейшие движения... Все это было слишком знакомо молодому дворянину. И именно по этой причине, а вовсе не потому, что был очарован Мари, Жюстиньен заявил:

– Я это видел. Пенни оттащила Эфраима назад. Она хотела спасти его.

Венёр нахмурился, а на лице Мари появилась улыбка. Она забралась на ствол и жестом пригласила Жюстиньена последовать за ней. На другом конце дерева корни, вырванные из земли, все еще были влажными. Мари наклонилась, чтобы осмотреть повреждения.

– Ливни ослабили почву, – заключила она. – Неудивительно, что размыло основание.

Жюстиньен вздрогнул. Он не ожидал столь рационального объяснения. Насекомые стайками выбирались из-под корней. На мгновение молодому дворянину показалось, что посреди коричневой грязи вспыхнуло яркое пятно. Гранатово-розовое перо красного кардинала.

13

Вопреки своим смелым заявлениям, пастор в тот день оказался не в состоянии идти дальше. Они разбили лагерь в корнях дерева. Пенни держалась от отца на расстоянии. Жюстиньену всегда было трудно представить ее иначе, чем как дочь Эфраима. Сходство между ними было настолько поразительным, что не оставалось никаких сомнений в их родстве.

Священник продолжал терзать свои ладони, растирая их до красноты о шерстяную ткань на бедрах. Венёр смотрел на него с легким сочувствием и немного с отвращением. Жюстиньен нервничал.

– Я иду на разведку, – объявила Мари. – Аристократик, пойдешь со мной?

Жюстиньен хотел отказаться, потому что терпеть не мог, когда Мари его так называла, но передумал. Он потерял всякую надежду добиться признаний от пастора, Пенни и Габриэль были погружены в свой мир, а Венёр не проявлял к нему дружеских чувств.

Жюстиньен решил последовать за Мари, которая, по крайней мере, не испытывала к нему отвращения. Всё-таки это был его единственный шанс на выживание – продолжать идти по ее следам. С собой он взял гарпун. Дождь прекратился, едва они отошли от лагеря. Впервые после кораблекрушения из-за облаков показалось солнце, и вспенившаяся вода потока заискрилась в его лучах. Деревья вокруг вздрагивали, роняя капли. Ниже по течению стояла полуразрушенная дамба из крупных камней. Натыкаясь на препятствие, ручей ломался хрупкими струями. Мари присела на корточки на берегу.

– Это плотина беотуков, – пояснила она, – для ловли лосося, когда он плывет вверх по течению. Но кажется, она уже отжила свое. Тех, кто ее строил, давно нет.

Она повернулась лицом в сторону низовья.

– Смотри, – сказала она, указывая на точку вдали.

Жюстиньен взглянул на реку. Мари быстро поднялась и протянула к нему руку:

– Дай твой гарпун.

Жюстиньен непроизвольно насторожился.

– Я не собираюсь вонзать его тебе в спину, – заверила Мари со светлой улыбкой, контрастирующей с тенью треуголки. Де Салер, который действительно опасался предательского удара со стороны путешественницы, почувствовал себя неловко. Он отдал ей оружие, а она тут же сняла сапоги и приподняла подол юбки. Уверенным шагом пошла по гладким, блестящим камням, выступавшим из воды. Жюстиньен замер в нерешительности, но затем всё же скинул свой тяжелый тулуп, также разулся и последовал за ней.

Внезапный холод воды поразил его с первого же шага. Жюстиньен выругался, а Мари ответила ему легким смешком. Он бросил на нее сердитый взгляд и тут же едва не поскользнулся, но удержался на ногах, широко раскинув руки. Повернувшись к низовьям ручья, Жюстиньен увидел косяк лососей. Рыбы поднимались вверх по течению к плотине, перепрыгивали через пенистую гряду, слишком жирные и красные для этого времени года – вероятно, это была не первая их весна. Остатков преграды хватило, чтобы создать узкое место в протоке, где и скапливались лососи. Мари бросила гарпун, вонзив острие в одного из самых крупных. Жюстиньен издал радостный возглас, забыв о шаткости своего равновесия, и внезапно свалился в ручей.

Он мгновенно оказался во власти холода и шума потока, а горло и уши наполнились пеной. Жюстиньен беспорядочно бил руками и ногами, и ему удалось высунуть голову из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но, несмотря на все усилия, течение уже готово было унести его, когда Мари схватила его за запястье и с неожиданной силой вытащила на поверхность. Жюстиньен широко открыл рот и вдохнул воздух, будто воскреснув из мертвых. Мари помогла ему подняться на камни, а затем повела его, едва стоящего на ногах, обратно к берегу, не упуская из виду и другой свой чудесный улов – розового лосося, который судорожно бился на конце ее гарпуна.

Пока Жюстиньен посиневшими пальцами избавлялся от промокшей одежды, Мари разожгла огонь. С каким наслаждением он завернулся в свой тулуп. К счастью, Берроу был выше и массивнее его, а потому одежда оказалась достаточно широкой, чтобы в ней можно было сидеть, подогнув под себя ноги.

Так он и устроился у костра. Мари отрезала кусок лосося и насадила его на острие гарпуна. Жюстиньен распутал пальцами свои влажные волосы. Теперь, когда он согрелся, ситуация показалась ему... почти приятной. Он уже целую вечность не был таким чистым. Бледное солнце продолжало светить, наполняя светом травы и мхи. В воздухе витал аромат весны и жирной жареной рыбы. У Жюстиньена текли слюнки. Мари оторвала для него с гарпуна кусочек розовой мякоти, и молодой человек тут же жадно проглотил его. Мари улыбнулась. Не церемонясь, он вытер тыльной стороной руки жир, стекающий по подбородку. На какое-то мгновение ему представилось, будто он на загородной прогулке. Он вытянул одну ногу из-под своего мехового кокона, позволил теплу пламени струиться по его слишком светлой коже. Мари поднесла к огню еще один кусок лосося. Жюстиньен повернулся к путешественнице, стремясь встретить ее взгляд из-под вновь опущенной треуголки.

– Почему ты спасла мне жизнь? – внезапно спросил он.

Мари улыбнулась еще более открыто.

– Интересный вопрос... Без сомнения, не мне суждено тебя убить. И потом, ты недавно встал на сторону Пенни. Ты не обязан был это делать. – Она перевернула рыбу и добавила: – Ты же ничего не видел, да?

– Я ничего не видел, – с готовностью признал молодой человек. – Но пастор... То, что он сказал своей дочери... – Он поудобнее прислонился к стволу дерева и медленно продолжил: – Мой отец... Для него моя мать была жеманницей и шлюхой. Не ведьмой, это было уже не модно. И он с радостью признал бы меня если не сыном дьявола, то хотя бы сыном духовника или мастера игры на клавесине. К сожалению для него, во мне слишком ярко проявились родовые черты Салеров и он не мог таким образом отречься от меня.

Жюстиньен запрокинул голову назад и закрыл веки, чтобы насладиться лучами солнца на своем лице.

– Моя мама любила математику, звезды, философию... И в моих воспоминаниях она всегда улыбается. Я тогда был ребенком и думал, что она счастлива...

Он откинул назад свои густые черные волосы, чтобы освободить шею. Почти по привычке подавил воспоминания. Больше не думать о Бретани. Он сосредоточился на настоящем: на тепле солнца, насекомых, жужжащих в кустах, и аромате жареного лосося. Он расслабился. Почувствовал себя хорошо и снова стал казаться себе привлекательным, впервые с тех пор... даже задолго до того, как покинул Порт-Ройал. Тулуп соскользнул с плеча, но Жюстиньен не стал его поправлять. Ему показалось, будто Мари остановила взгляд на его обнаженной коже. Или же он просто принял желаемое за действительное? В любом случае, ему хотелось оставаться при своих иллюзиях. Жюстиньен вздохнул и, осмелев духом, представил руки путешественницы на своей шее, шершавую ороговевшую кожу ее пальцев, тупую силу ее хватки, как тогда, когда она вытащила его из воды. Он почувствовал озноб под тулупом, длинные шелковистые волоски, вставшие дыбом на покрытой мурашками коже. Вслух он заметил:

– Он боится тебя. Эфраим, наш пастор.

– Не меня ему следует бояться, – произнесла Мари в ответ.

– Кого же?

– Собственных угрызений совести. Своего прошлого... Того, что преследует его, что бы это ни было...

– Он сходит с ума, – продолжал Жюстиньен доверительным тоном. – Он уверен, что мы находимся... в чем-то вроде лимба, преддверия ада. Что мы все уже мертвы.

– Он тебе в этом признался, зачем? – спросила Мари.

– Возможно, у меня такое лицо, которое внушает доверие? – предположил Жюстиньен.

Он открыл глаза и одарил путешественницу совершенным выражением невинности. Она удивленно подняла бровь.

– Ему нужно было поговорить, – заключил Жюстиньен, – а я один не спал.

– Плохие сны?

– Не те, что мне нравятся, – поморщился он.

Мари сняла рыбу с огня и разделила ее между собой и молодым дворянином.

– Люди моей матери считают, что умершие возвращаются во сне. Но это не обязательно угроза.

Жюстиньен проглотил кусок.

– Люди твоей матери? Гуроны?

– Гуроны между собой называют себя вендатами, – поправила путешественница. – Моя мать была алгонкинкой.

– Отсюда палица у тебя на поясе?

– Я выиграла ее в карты у другого путешественника, который сам ее раздобыл... Честно говоря, я не знаю где. Кстати, я играю намного лучше тебя. А палицу держу при себе, потому что она усиливает мой образ.

Огонь зажег новые отблески в ее почти черных глазах, выделил более темные пятна на смуглой коже, подчеркнул излом на носу.

– Мы, путешественники, все рассказываем истории.

В ее устах слово «путешественник» обозначало не только тех, кто странствует по Новому Свету и торгует пушниной. Оно вернуло себе первоначальный, более широкий смысл.

– Мы рассказываем свои истории, даже не нуждаясь в словах. Ведь путешествия меняют и преображают нас. Со временем мы повсюду несем с собой горизонты, к которым стремились. Они отражаются в наших глазах, в морщинах на наших лицах, в поношенных плащах и шрамах на нашей коже. И мы так играем, нужно честно это признать. Ты сам мне об этом говорил, это было в твоих планах на будущее, как раз перед смертью лейтенанта.

Жюстиньен взял еще один кусочек лосося, который оставил след сажи на его губах. Этот спор несколько дней назад, когда еще шел снег, несомненно, стал началом всего. Эти отношения с путешественницей были совсем не дружескими и далекими от этого. Концом гарпуна она машинально ткнула угли.

– Истории странствовали по миру задолго до нас. Одна из них, как и моя палица, появилась неизвестно откуда. Тот, кто рассказал мне ее, тоже был полукровкой, пришедшим с равнин. Возможно, она досталась ему от местного племени. В ней шла речь об охотнике, который отправился в мир мертвых, чтобы найти там свою любимую. Он ехал, пока его конь не пал от изнеможения, затем шел, пока его одежда не разорвалась в клочья и пока у сапог не отпали подошвы. Он пересек равнины и леса, огромные озера и вечный лед. Спустился в земные глубины и снова поднялся по яркой звездной дороге. Наконец наступил тот день, когда он, измученный, в жалких лохмотьях, прибыл в царство мертвых. Он обратился к своим предкам, и те разрешили ему уйти вместе с женой при условии, что он никогда не прикоснется к ней. Они вернулись на равнину. Вероятно, прожили несколько лет. Однажды зимой мужчина непроизвольно смахнул со щеки жены снежинку. Его пальцы оставили на коже красавицы серую отметину, похожую на след золы... Его красавица исчезла, как дуновение ветра, оставив ему в качестве последнего воспоминания лишь пепел на руках.

Звездная дорога... Именно об этом говорила Жюстиньену Мари несколько дней назад. Он вспомнил слова марсового Жонаса вскоре после кораблекрушения. Сегодня они звучали удивительно пророчески. С тех пор как они застряли на острове, им так и не удавалось увидеть звезды. Возможно, сегодня вечером это изменится.

Мари наклонилась к Жюстиньену.

– У тебя здесь пепел.

Кончиком большого пальца она провела по его губам, стирая угольный след. Жюстиньен едва заметно потянулся к Мари, но этого было достаточно, чтобы она поняла его желание. Казалось, время замедлилось, и большой палец Мари задержался на его губах, в его дыхании. Молодой человек едва осмеливался дышать. От всех возможностей, которые открывались перед ними, начала кружиться голова. Он потерялся в черном взгляде Мари, в котором отблески пламени не желали угасать. Ветер усилился, накрывая солнце серыми облаками, словно пеленой. Лишенная своего хрупкого блеска, весна снова стала тусклой.

– Уже поздно, – сказала Мари приглушенным голосом. – Нам следует вернуться в лагерь.

Она медленно, словно с сожалением, отстранилась.

Затем поднялась на ноги, вытерла гарпун о юбку. Жюстиньен поднял на нее глаза, не скрывая своих эмоций. Мари поправила треуголку и просто заметила:

– Ты... интересный. Я была бы не прочь встретиться с тобой при других обстоятельствах. Я так думаю.

– К черту обстоятельства! – возмутился молодой дворянин. – Мы одни посреди небытия, и ни пастор, ни этот проклятый ботаник нас сейчас не осудят. Что нам мешает...

– Твой энтузиазм меня тронул, – с полуулыбкой заверила Мари. – Но не всё так просто. Давай одевайся, мы возвращаемся...

В следующую ночь, несмотря на все усилия, Жюстиньену не удалось заснуть. Он был сильно взволнован и в конце концов присоединился к пастору у костра, которого по неизвестной причине Мари поставила стоять на страже еще на одну смену. По крайней мере, пастор поклялся на своей Библии, что не будет нападать ни на кого до рассвета.

Когда Жюстиньен приблизился к Эфраиму, тот демонстративно отодвинулся в сторону, потирая ладони о бедра.

– Ты предал меня, – заявил он молодому дворянину.

– А вы хотели, чтобы я солгал, преподобный? – без колебаний ответил Жюстиньен.

Священник еще больше замкнулся в себе и принялся еще энергичнее тереть ладони о шерстяную ткань.

– Я ожидал от тебя большего, несмотря на твои волосы дикаря. Я должен был догадаться об этом... Соблазн демона...

Он смотрел на огонь перед собой. Его руки двигались все быстрее.

– Остановитесь, – попросил его Жюстиньен, ощущая неловкость. – Остановитесь, вы навредите себе.

Пастор повернулся к нему с потерянными глазами.

– Остальные говорят, что ничего не видят, что у меня ничего нет. Они играют со мной. Они пытаются меня оскорбить. Но ты... Возможно, у тебя еще хватит совести быть искренним. Посмотри... Взгляни на мое наказание...

Он протянул молодому дворянину руки с раскрытыми ладонями. Они покраснели от трения, но не более того.

– Ты же тоже это видишь, правда?

Увидев умоляющее выражение лица Эфраима, Жюстиньен ответил:

– Я вижу это, преподобный. Я вижу это.

Нижняя Бретань, 1793 год

Жан Вердье уже привык к буре снаружи и к глубоким теням, которые поглощали края комнаты, стирали ее контуры и, казалось, парадоксальным образом раскрывались в бесконечность. Он едва вздрогнул, когда хозяин встал, оперся на трость, чтобы пойти и поменять полностью сгоревшие свечи. Хотя большинство из них превратилось в почерневшие космы, в луже расплавленного воска иногда мерцал слабый свет.

– Я могу вам помочь? – запоздало спросил молодой лейтенант «синих», все еще наполовину погруженный в транс.

– Нет, всё в порядке. И, к тому же, я более привычен к холоду, чем вы.

На мгновение в уголках изуродованных губ старого маркиза появилась едва заметная ухмылка, которая уже больше походила на улыбку. Маркиз потушил старые свечи и зажег новые. В их более ярком свете Жан обратил внимание на детали, которые не заметил раньше, когда вошел в комнату: стеклянную раму с зажатым в ней бледно-зеленым лишайником, растение из Ньюфаундленда и, конечно же, карту неба, полную звезд...

Старый маркиз, заметив его взгляд, сказал:

– Это Млечный Путь. Он присутствует на всех небесах земного шара, даже на тех южных, где созвездия отличаются от наших. Немецкий философ, к сожалению не помню его имени, назвал его островом-вселенной. И, несомненно, за пределами наших звезд существуют и другие, еще неизведанные острова-вселенные... – Помассировав колено, он добавил: – Для многих народов Нового Света это также дорога, по которой уходят умершие после земной жизни.

– Это Мари научила вас этому, – заметил молодой лейтенант.

Это был не вопрос, нет. Старый маркиз поморщился, вероятно, из-за травмы колена, а также из-за боли, которая снова вернулась, как призрак, как утопленник, выброшенный на берег после шторма.

Он зажег все канделябры, кроме того, что стоял возле его портрета – изображения его юности, когда лицо де Салера еще не было изуродовано. Затем вернулся к своему столу и наполнил стакан. Когда он снова начал пить джин вместо кофе? Он залпом опустошил бокал и протянул гостю еще одну морскую галету.

– Держите. Вам нужно поесть.

– А вы? – спросил Жан.

Старый маркиз отмахнулся от вопроса тыльной стороной руки:

– Ох, я...

Он медленно сел, положил трость на подлокотник и снова наполнил свой стакан. На мгновение повертел его между длинными тонкими пальцами, его взгляд терялся в мерцающих отблесках алкоголя.

– Вы скучаете по ней, не так ли? – догадался Жан. – По Мари, я имею в виду...

Старому аристократу потребовалось время, чтобы ответить. Когда он наконец это сделал, в его голосе прозвучала горько-сладкая ностальгия:

– Мари... Я знал ее так недолго, так и не выяснил, настоящее ли это имя или то, которое она себе дала, как надевают доспехи. Но она... она вернула меня к жизни и, прежде всего, позволила осознать целое измерение мира, нашей вселенной, о котором я до нее не подозревал. Она показала мне, что мир состоит не только из материи, но и из историй. Истории переплетаются с тем, кто мы есть, с этой Землей, по которой мы ходим, с океанами, через которые прокладываем свои пути. Истории связывают нас с теми, кто был до нас на протяжении веков. С теми, кто жил задолго до нашей эры, а также с теми, кого мы встречали, кого любили или ненавидели, и теми, кто ушел до нас.

Он поставил стакан, так и не выпив его. Глубокий вздох качнул его тело, прежде чем он вновь поднял голову.

– В общем, я предлагаю вам этим вечером, этой ночью отправиться со мной в мир мертвых, как в той легенде с равнин, которую я узнал от Мари. Истории уводят нас туда, и не важно, каким образом мы их рассказываем: с помощью слов, музыки или живописи...

Жан сжимал в руках морскую галету, которую не решался откусить. Когда старый маркиз упомянул о живописи, он посмотрел на большую картину на стене, изображавшую молодого Жюстиньена с еще не изуродованной внешностью. Теперь это, конечно, был всего лишь внешний облик. Полумрак и отстраненность от мира, которую создавала история старого аристократа, побудили Жана задать этот вопрос:

– Вы были виновны? Пастор сказал, что вы все виновны. Было ли это верно в отношении вас?

Старый маркиз поднял бровь:

– Вам предстоит ответить на этот вопрос, разве не так? В конце концов, это вы пришли меня арестовать.

Жан почувствовал неловкость.

– Это суду решать, – ответил он, но тут же упрекнул себя за уход от вопроса и потому добавил: – Я не уверен, что вы виновны. Во всяком случае, не перед Революцией.

Жан впервые высказал вслух некоторые из своих сомнений и раздумий, которые мучили его вот уже несколько недель с тех пор, как он увидел, как это великое дело, эта огромная мечта, которую он хранил в своем сердце, допустила так много необоснованных приговоров, так много порочных деяний и крови. Революция должна была стать освобождением. Но в действительности во рту появилась горечь, которую в тот момент не мог перебить даже аромат кофе. «Если бы кто-то из моих людей услышал меня...» – невольно подумал Жан. Но его люди спали внизу, и даже если бы кто-то из них проснулся, то не рискнул бы подняться сюда, в логово чудовища, в эту комнату-полумесяц, дверь которой упорно оставалась закрытой. И Жан продолжил, чем бы это ему ни грозило:

– Я не так представлял себе нашу Революцию. То есть я, конечно, понимал, что иностранные короли не отпустят нас без боя. Но то, что мы сами так рвем друг друга на французской земле... Этого, нет, я никогда не мог представить.

Он сжал пальцы на галете и разломил ее пополам, как если бы квадратик пшеничного теста не был таким твердым. Маркиз ответил более спокойным тоном, чем молодой офицер:

– Раньше, при Старом режиме, было много боли. Много страданий, произвола. И то, что вы пытаетесь сделать, никто никогда раньше не делал. Вы несовершенны. Это объясняет многие вещи.

Жан откинулся на спинку стула:

– Это не оправдывает всего.

Маркиз вздохнул и продолжил:

– Алгонкины говорят, что первые люди в самом начале мира были сотворены из камня. Но потом создатель обнаружил, что им не хватает чувств, потому превратил их в песок, а новых людей сделал из дерева... И порой... чем старше я становлюсь, тем больше у меня возникает ощущение, что мы по-прежнему остаемся каменными. Мы все из камня, который кровоточит.

Жан не знал, что ответить. Он попытался, как мог:

– Мне бы хотелось, чтобы наше правосудие хоть изредка было менее проворным.

Он жевал кусок галеты, пытаясь восстановить самообладание. Сухая пластинка по консистенции напоминала песок и имела привкус пыли и предательства. Жан пытался сосредоточиться на этой пище, но без особого успеха. Он слишком живо чувствовал на себе внимание старого маркиза, который, судя по его взгляду, не столько упрекал, сколько забавлялся с Жаном. Неужели Жюстиньен был твердо уверен, что кто-то до конца ночи вытащит его из этой башни, несмотря на океан и бурю? Или же обрел ту превозмогающую отчаяние отрешенность, которую можно наблюдать в застенках Тампля^[29]?

– Правосудие... – вздохнул де Салер, рассматривая блики в джине, как будто искал в них ответы. – Когда-то давно, не буду вам врать, я убедил себя, что нахожусь на правильной стороне. Или, возможно, просто искренне поверил в это. Очертания наших мотиваций размыты, в том числе для нас самих. Особенно для нас самих. На периферии нашего сознания лежит туман, как на побережье Бретани, как на озерах Ньюфаундленда... Иногда, еще при нашей жизни, туман внезапно рассеивается, и нам приходится столкнуться лицом к лицу с тем, чем мы являемся на самом деле.

Жану было трудно продолжать говорить. Кончиками пальцев он смахивал крошки, которые попали на этот мех, на эти длинные, слишком мягкие волоски, привезенные маркизом из другого конца света, которые свидетельствовали и о дикости природы, и о жестокости людей... Ньюфаундленд вторгся в башню, в высокую комнату в форме полумесяца. Жан был уверен, что стоит ему поднять глаза, и он увидит, как засохший лишайник в рамке, бледный, похожий на ведьмины лохмотья, оживает и тянет свои лоскутки из-под стекла к темному потолку и кривому полу. Снаружи он слышал уже не бретонский шторм, а ливень в северном лесу. Его трясло даже под меховой шкурой. Обычно он не был таким впечатлительным. Возможно, этим вечером на него так влияли голод и усталость? Приближающаяся ночь и речь старика? Жан ощущал рядом с собой всех призраков прошлой экспедиции. Мари и ее изъеденное тенями лицо под треуголкой, хрупкую, босоногую Пенитанс с суровыми чертами лица и туманными глазами, ее отца, пастора Эфраима, с растертыми докрасна ладонями, Габриэля, погруженного в молчание, Венёра, чье длинное пальто с бахромой развевалось, как крылья баклана... И молодой Жюстиньен тоже был здесь и наблюдал из лакированной рамы картины. Молодого Жюстиньена с его гладким лицом и нетвердой моралью сегодня не существовало, как и всех тех, чьи трупы давно смешались с грязью Нового Света. Старый маркиз предупредил, что этой ночью они отправятся в страну мертвых. И теперь Жан был уверен, что к концу экспедиции в живых останется только один.

Почему же тогда, несмотря на это, Жан захотел продолжить путешествие? Услышать конец истории? Вопреки своей воле он произнес:

– Так что же произошло дальше?

– Пастор, – ответил маркиз. – Пастор умер следующим.

14

Ньюфаундленд, 1754 год

Пенитанс танцевала. Ее босые ноги ступали по земле и мху, и казалось, над ней сгущаются черные тучи. Девушка привязывала своих кукол к большим веткам, торчащим из земли, а затем поджигала. И на стволах деревьев отпечатывались силуэты в пламени. Пастору становилось все хуже, он заметно терял в весе и каждую ночь кричал во сне, потому что ему снилось, будто он горит. Ел он мало, все, что проглатывал, возвращал с рвотой. Священник полностью погрузился в чтение Библии и даже позаимствовал у Венёра один из его графитовых карандашей. Каждый вечер он что-то писал на страницах при свете костра. Во время дневного перехода, не переставая, бормотал молитвы, и, вероятно, они были услышаны, поскольку то, что он еще держался на ногах, воистину было чудом. Однажды Венёр вынужден был взять Эфраима за запястья, чтобы он перестал тереть руки о камни. Ладони пастора уже были покрыты ссадинами и царапинами. Последовал короткий спор, горячий, но приглушенный. Жюстиньен не разобрал его подробности, но был уверен, что священник сообщил Венёру, что видит на своих руках.

В тот день около полудня они сделали небольшую остановку, чтобы передохнуть и чтобы Мари смогла сходить на охоту, так как еда уже заканчивалась. Жюстиньен собирался воспользоваться случаем и поспать несколько часов, когда к нему подошел Эфраим.

– Я вижу лица на деревьях, – прошептал ему пастор. – Как Берроу перед тем, как... – Потом взглянул на молодого дворянина и догадался: – Так он тебе тоже об этом говорил, верно?

«Да, когда собирался меня убить», – подумал Жюстиньен, но уточнять не стал и просто кивнул. Внезапно пастор взял его под руку. В тулуп де Салера уткнулась крючковатая рука священника, и он тут же ощутил в горле сладковатый душок— всё тот же запах смерти, который волнами возвращался к нему. Все инстинкты Жюстиньена кричали, требуя высвободиться, но он сдержался. Он так и не понял, почему священник решил довериться ему, простил ли предательство или это уже не имеет значения. Или же всё было прозаичнее: Жюстиньен оставался последним, кто еще терпел откровения Эфраима.

Пенни танцевала, не прячась, всего в нескольких шагах перед ними, а Габриэль восхищенно смотрел на нее. Чуть в стороне Венёр что-то рисовал в своем блокноте. Чепчик девушки соскользнул с ее головы и повис на концах локонов, как бесполезная плацента.

– Кто она? – Жюстиньен не смог удержаться, чтобы спросить. – Ее мать не была вашей женой, верно?

Эфраим согнул спину.

– Ее мать была ведьмой. Я был совсем молодым священником, когда мы приговорили ее к смерти.

Пастор упрямо смотрел себе под ноги, словно никогда не видел ничего более интересного, чем муравьиная тропа, проходившая возле них. Жюстиньен снова мягко спросил его:

– Это было в Тринадцати колониях, не так ли? Марсовой Жонас говорил, что узнал ваш акцент, вы же родом оттуда.

– Массачусетс, – подтвердил пастор, одним движением сгребая траву и отгоняя насекомых. – Мы были небольшой общиной, принявшей решение поселиться как можно дальше от городов, во враждебных землях, где еще всё нужно было расчистить. Это было за несколько лет до Великого Пробуждения, но мы уже чувствовали необходимость... чего-то еще... вернуться к изначальной религии наших предков, к тому стремлению к более чистой, более искренней вере, которое когда-то привело их на эти берега. Доркас... Мать Пенитанс... Они с мужем освоили один из самых больших участков земли. Затем он умер от лихорадки. Доркас отказалась выйти замуж снова, несмотря на предложения нескольких видных членов нашей общины. Она отдалялась от нас. И когда мы узнали... кем она была...

Жюстиньен без труда догадался, что произошло дальше. Слишком свободная женщина, привлекательная земля... Суды над ведьмами должны были остаться в прошлом веке или, по крайней мере, быть ограничены высшими властями. Но в небольшой общине, вдали от всех... Жюстиньен спросил:

– Эта Доркас... она была беременна Пенни, да? Когда вы ее арестовали?

Пастор шумно сглотнул слюну. Жюстиньен напрягся. То, что он начинал видеть... Пастор произнес нейтральным, отстраненным тоном:

– Она забеременела в камере. Поэтому мы отложили вынесение ей приговора. Когда она родила, мы наняли для малышки няню. Потом тюрьма сгорела. Мы с женой удочерили Пенитанс. Мы сделали все, чтобы обеспечить ей хороший христианский дом.

Пенни танцевала вдалеке на поляне, подняв голову к облакам. Ее глаза цвета грозы отражались в сером небе. Пенни, которая каждый день сжигала куклы в костре. Пенни со слишком светлыми волосами и изможденным лицом, как у пастора. Жюстиньен спросил, хотя уже знал ответ:

– А отец? Кто был отцом?

Эфраим судорожно стиснул челюсти.

– Демон, – настаивал он на своем ответе. – Это определенно был демон.

Он провел руками по лицу и повернулся к молодому дворянину. Тот поспешно отшатнулся. Ледяной ужас пронзил его затылок. Жюстиньену хотелось отвести взгляд в сторону, но он не смог. Кошмарное видение, открывшееся перед ним, завораживало и в то же время приводило в трепет. Пальцы пастора оставили на щеках следы пепла.

– Что вы видите? – спросил Эфраим лихорадочным голосом. – Что вы видите?

Он протянул к молодому человеку руки, серые и грязные. Жюстиньен отступил, сердце колотилось так, что вот-вот готово было разорваться. Он видел, сам не веря своим глазам. Он видел то, что уже давно видел священник. Угольная корка на его ладонях, которая трескалась, но не отрывалась, когда он сжимал и разжимал ладони.

Жюстиньен встал и чуть не споткнулся о корень, но в последний момент смог удержаться на ногах. Под деревьями время как будто остановилось. Венёр почти не обратил на них никакого внимания, Габриэль даже не пошевелился. Только Пенни продолжала танцевать. На ее губах мелькнул намек на улыбку. Жюстиньен резко развернулся на пятках, схватил прислоненный к дереву гарпун и помчался вглубь леса.

Он бежал примерно в том направлении, куда ушла Мари. Однако этого оказалось мало. Нужно было сосредоточиться куда сильнее, чтобы сориентироваться и не потерять надежду найти след путешественницы, если она вообще его оставила. Жюстиньен был не в состоянии думать и едва мог удержаться от падения. Видения пастора преследовали его, крутясь в голове. Кожа цвета пепла, цвет смерти.

У пастора на ладонях была корка пепла. Пенни танцевала. Пенни кружилась на снегу. Жюстиньен внезапно оказался на берегу озера, одного из тех огромных водоемов, окрашенных в зыбкие и глубокие оттенки лабрадорита, которые простираются за пределы тумана. Поверхность была невероятно спокойной. Жюстиньен опустился на колени на берегу, прямо в жидкую глину, положил рядом с собой гарпун и умыл лицо. По его губам текла струйка воды. На языке остался привкус соли. Он наклонился ближе и вздрогнул, когда увидел фигуру под водой. Утопленник с бледным лицом и уже мутными глазами. Сначала эти черты были размыты глубиной, однако тело всплывало, и они становились все отчетливее. Жюстиньен замер, ошеломленный и в то же время ожидавший чего-то подобного. Ему вдруг показалось, что он оказался здесь, на краю озера, на острове, только ради этой встречи. Мертвец в озере был незнакомцем из его снов. Тем, чье имя он должен был помнить. Он протянул руку к воде. Клочья его разорванной рубашки выбивались из рукава тулупа. Ему вспомнилась фраза из легенды, рассказанной Мари. Из сказки о путешествии в страну мертвых. Он шел, пока его одежда не разорвалась в клочья и пока у его сапог не отпали подошвы. Он коснулся воды кончиками пальцев, и по поверхности озера разошлись концентрические круги. Достаточно было опустить руку еще на несколько дюймов, чтобы коснуться утопленника. Щеки мертвеца опухли, покраснели. Глазные яблоки остекленели. Образок святого Ива на шее, даже покрытый патиной, оставался узнаваемым. Это святой, который не смог защитить его. Жюстиньен узнал кулон. У трупа был широко открыт рот, а внутри – белая масса, которая медленно растворялась в озере. Соль, понял Жюстиньен. Вот почему озеро имело привкус соли.

Утопленник поднимался из воды. Жюстиньену следовало бы вытащить руку из озера, но он не смог заставить себя сделать это. Подушечки его пальцев задели грубую корку комка соли и оторвали несколько кристалликов. Голос незнакомца звал на помощь где-то далеко в тумане. Или, возможно, это была одна из тех хищных птиц, которых выжившие слышали на протяжении всего путешествия, но так и не увидели. Незнакомец не может звать на помощь, рассуждал молодой дворянин, несмотря на абсурдность ситуации. Соль заткнула ему рот, как будто самой смерти недостаточно, чтобы заставить его замолчать. Скоро он выйдет из воды. Жюстиньен не мог больше ждать и боялся этого откровения больше всего на свете.

Сквозь гул противоречивых чувств он услышал позади себя шум. Сначала не обратил на него внимания. Шум усилился, и тогда инстинкт самосохранения заставил его повернуть голову. Жюстиньен вздрогнул. Нездоровый пот побежал по спине. Перед ним стоял крупный волк размером почти с человека. Приподняв губы, зверь обнажил пожелтевшие клыки и ярко-красные челюсти. Его мышцы перекатывались под грубой пепельной шерстью. На задней ноге виднелась большая рана в стадии заживления, забитая коричневой, почти черной коростой. Волоски вокруг нее были вырваны и только начинали отрастать. Пульс дворянина ускорился. Был ли это тот волк, который явился вчера вечером? Тот самый, которого Мари обратила в бегство? Жюстиньен достал из-под тулупа пистолет и спустил курок. Выстрела не последовало, он снова не зарядил оружие. Волк щелкнул зубами. Жюстиньен, справившись с дрожью в конечностях, скользнул рукой к гарпуну. Волк зарычал громче, словно узнав этот железный шип. Жюстиньен только начал сжимать пальцы на рукоятке, когда зверь, оказавшись быстрее, бросился на него и впился когтями в тулуп. Перекатившись по берегу, Жюстиньен смог освободиться, оставив волку на растерзание мех, и с трудом поднялся на скользкой глине. Хищник тем временем поднял голову. И пока молодой человек оглядывался в поисках, куда бежать, волк прыгнул на него. От шока у Жюстиньена перехватило дыхание. Он откинулся назад, защищая руками горло и лицо. Скорее почувствовал, чем увидел, как волчьи зубы рвут рукава. Тепло животного передавалось ему через слои одежды. Мускусный звериный запах смешивался с запахом грязи и его собственного пота. Скоро зубы вонзятся в плоть, скоро...

Внезапно тяжесть волчьего тела отступила. Жюстиньен опустил руки и посмотрел вверх. Над ним возвышался силуэт Мари, выделяясь тенью на фоне тумана и озера. Волк неподвижно лежал у ее ног с перерезанным горлом. Лужа крови растекалась по берегу, распускалась карминными цветами в озерной воде. Жюстиньен поднял свой бесполезный гарпун. На горизонте туман окрасился в чернильный цвет. Мари пошла мыть руки в озере, ущипнув при этом себя за переносицу.

– Что-то не так? – спросил Жюстиньен.

Мари нахмурилась.

– Я не понимаю, почему этот волк напал на тебя. Почему волки так преследуют нас? Это неестественно...

Она постучала по носу чуть выше шрама.

– Мой нос напоминает о себе. Старая рана. Дожди будут усиливаться...

Она улыбнулась той полуулыбкой, которая всегда создавала впечатление, будто она насмехается и над своим собеседником, и, без сомнения, над собой. Потом взяла его подбородок между пальцами и начала поворачивать лицо де Салера то в одну, то в другую сторону. Он не стал сопротивляться.

– У тебя уже есть свои призраки, – заметила она, – но шрамов пока нет. По крайней мере, ничего очевидного. Как тебе удалось так долго прожить без шрамов?

Этот вопрос доставил Жюстиньену больше дискомфорта, чем осмотр Мари.

– Я сделаю всё возможное, чтобы заработать один или два, прежде чем мы покинем этот остров, – пошутил он, уходя от ответа. – Если повезет, они будут иметь достаточно драматичный вид, чтобы вызывать милосердие у добрых душ.

Мари сухо рассмеялась и отпустила его.

– Проверь свои руки, – посоветовала она. – Если тебя укусил волк, нельзя допустить заражения.

Жюстиньен быстро засучил разорванные рукава и добросовестно осмотрел кожу под ними. Если бы зверь его укусил, он бы уже это понял.

– Все в порядке, у меня ничего нет.

Мари уже шла от берега озера, возвращаясь к остальным. Жюстиньен поспешил за ней.

– Мы не будем потрошить волка?

– Я не ем плотоядных, – ответила путешественница, не замедляя хода. – Ничего не могу с собой поделать.

– Почему? – спросил Жюстиньен.

И не получил ответа.

Когда они вернулись к отряду, снова пошел дождь. Никто не задавал им вопросов, несмотря на свежую кровь на груди Мари и подранную одежду молодого дворянина. Венёр слегка сдвинул темные очки и убрал блокнот. Жюстиньен изготовил повязки из кусочков меха и остатков своего тулупа. Он обернул их вокруг рваных рукавов и закрепил кожаными завязками. Из оставшейся части тулупа вырезал жилет. К счастью, по мере продвижения на восток становилось теплее.

Они продолжили свой путь под моросящим дождем. Эфраим дважды или трижды пытался приблизиться к Жюстиньену, но тот избегал его. Было ли это потому, что он услышал откровения пастора? Или все же боялся увидеть пепел на его руках и серые следы, которые он оставлял всякий раз, когда касался своего лица? Пенни шла впереди отряда. Она всё-таки потеряла свой чепчик, и дождь пригладил ее слишком светлые волосы на затылке. «Знает ли она? – спрашивал себя Жюстиньен с болью в сердце. – Знает ли она, что отец издевался над ее матерью в той самой тюрьме, где он ее заключил? Тюремный пожар, в котором погибла Доркас, вероятно, устроил сам Эфраим, чтобы помешать ей донести на него. Затем он удочерил девочку, движимый раскаянием, зачатками отцовских чувств или намеком на вину. А скорее всего, понемногу и тем, и другим, и третьим. Его жена, жена пастора, та, что пропала во время кораблекрушения... знала ли она? Жюстиньену вдруг стало интересно, как выглядела, на кого была похожа эта Доркас. Ведь Пенитанс необязательно на нее похожа, девочка – точная копия Эфраима. Этого не могли не заметить прихожане пастора. Не поэтому ли семья покинула Тринадцать колоний?»

Перед ними Пенитанс забралась на камень, чтобы понаблюдать за лесом вдали. Казалось, она была полна жизненных сил и энергии, как будто каждый день в лесу восстанавливал ее организм. К подолу юбок прилип репейник, а ботинки представляли жалкое зрелище. Вскоре, если повезет, станет достаточно тепло, и ей больше не придется их носить. Девочка протянула руку Габриэлю. У нее были румяные щеки и нос, по контрасту с которыми кожа казалась бледнее. С каждым шагом под деревьями ее глаза все больше горели. На мгновение их с Жюстиньеном взгляды встретились, и молодой дворянин прочел там... твердость и далеко не детскую серьезность. Она знала, понял Жюстиньен. Она с самого детства знала то, на что способен ее родной отец. Нет, не в деталях, конечно. Но это было хуже. Всё, о чем он догадывался. Всё, что представлял себе наполовину, даже не имея слов и средств, чтобы это определить. Пастор крикнул сзади:

– Спускайся, Пенитанс.

Но в его голосе уже не было никакой власти.

С приближением вечера дождь усилился. Ручей, вдоль которого они продвигались, раздулся и забурлил. Вдалеке завыли волки. Мари пошла вперед, чтобы подыскать убежище, и вскоре вернулась, надвинув на лицо треуголку, с которой стекали на землю длинные струи дождя.

– Помните плотину, которую мы проходили несколько дней назад? Что ж, нам повезло. Беотуки оставили нам еще кое-что: здесь недалеко есть укрытие.

15

Они последовали за Мари сквозь стену ливня и вскоре добрались до хижины, устроенной между деревьями. Это довольно широкое конусообразное укрытие, по крайней мере для восьми человек, было сделано из длинных березовых веток и коры. Береста, более тонкая по краям, чем в центре, скрутилась из-за влаги.

– Это маматик, – пояснила Мари. – Жилище беотуков. Вероятно, построено той же группой, что и плотина.

Венёр поправил очки на носу.

– Если внутри окажутся люди, они не очень-то обрадуются нашему приходу...

Жюстиньен не понимал, как Венёру удается что-то видеть сквозь залитые дождем стекла очков. Мари развеяла сомнения ботаника:

– Если бы там кто-нибудь находился, шел бы дым. Проходите!

Внутри хижины было удивительно сухо. Жюстиньен отложил рюкзак и скрутил свои длинные мокрые волосы. Венёр уже зажег фонарь. Де Салер моргнул, стряхивая тыльной стороной ладони капли дождя, прилипшие к ресницам. В центре комнаты было единственное влажное пятно под отверстием посередине крыши, которое служило дымоходом. По кругу вместо кроватей виднелись продолговатые ямки в земле, в которых взрослый мужчина мог лечь, свернувшись калачиком. Из-за слабого света Венёр снял очки. У стены, сложенной из коры, он обнаружил кучу дров и камень с серовато-золотыми вкраплениями.

– Пирит, – заметил он. – Огненный камень. Или «золото дураков», fool’s gold, как говорят наши английские друзья. С его помощью можно разжечь огонь. Еще есть пеммикан, завернутый в бересту.

– Это значит, что охотники вернутся? – забеспокоился Жюстиньен.

– Потому что они оставили здесь вещи? – добавила Мари. – Нет, все эти припасы для тех, кто придет после них. Благодаря этому беотуки выживали здесь на протяжении веков, помогая друг другу, даже если они не встречались.

Она собрала немного дров и начала разводить костер. Жюстиньен взялся помочь ей.

За окном шел дождь и выли волки. Внутри хижины потрескивал огонь. Жюстиньен пережевывал кусочки пеммикана и был бесконечно благодарен всегда невидимым беотукам за возможность съесть что-то, кроме недоваренного мяса и грибов. Это казалось удивительным, что после стольких ночлегов под открытым небом у них наконец появилась крыша над головой. Настоящая крыша, а не полуразрушенная хижина, засыпанная снегом. Жюстиньен почти забыл о подозрениях, тяготивших мысли большинства его спутников, и научился не обращать внимания на пастора, который непрестанно тер ладони о бедра. Желание выпить также меньше терзало его. Впервые за долгое время Жюстиньен заснул почти счастливым, несмотря на постоянный вой волков.

Он видел сны. Ему снился другой лес, другие болота и солончаки, не дикие, как здесь, а уже освоенные человеком. Великолепный закат золотил горизонт. Впервые с того дня, как он застрял на этом острове, в его видениях стояла хорошая погода, но от нее Жюстиньену почему-то становилось особенно тревожно. Небо в сумерках пылало, а посреди болота его ждал человек. Он стоял неподвижно и не шевелился, словно пугало. С глубоким вздохом Жюстиньен приблизился к нему. Лицо мужчины покрывала корка соли, но молодой дворянин узнал его, и не только по образку святого Ива на шее. Не осталось никаких сомнений: это был тот самый знакомый спутник ночных кошмаров, кого он уже видел утонувшим, с кляпом из песка или ила во рту. Тот, кто преследовал его каждую ночь. Жюстиньен робко протянул руку и принялся счищать белую оболочку, открывая тело под ней, но соль глубоко въелась в кожу и плохо отставала. Получалось соскоблить только тонкий слой. Стирались ногти, а из пальцев начала сочиться кровь. Жюстиньен трудился, а вокруг него слетались чайки и крупные бакланы, один за другим они садились рядком на илистые насыпи, разделявшие стоячую воду на квадраты. Морские птицы не издавали ни звука, лишь наблюдали за ним своими круглыми глазами. И его кровь окрашивала соль в розовый цвет, ее капли распускались алыми цветами в водных грядках.

Он принялся соскабливать маску с челюсти и постепенно понял, что рот незнакомца забит солью. Молочно-белая сколопендра соли вонзила десятки крошечных ножек в трещинки его губ. И все же... И все же незнакомец пытался что-то сказать. Ему даже удалось приоткрыть рот, отчего маска слегка треснула. Жюстиньен заметил, как шевельнулся кадык. Это единственное движение выдало такие страдания, что Жюстиньен застыл, озадаченный. Птицы смотрели на него так, будто чего-то ждали. Он убрал руку с маски, но тут же вновь прикоснулся к ней, чтобы теперь провести ладонью по ее поверхности. Та под пальцами была шероховатой и влажной вокруг глаз, словно пропитанной... слезами? Незнакомец все еще пытался говорить. Он звал на помощь? Или же просто пытался произнести... свое имя? В лучах заката соль светилась, словно лава. Внезапно налетела метель, взъерошив перья бакланов и чаек. Ветер отнес тучи к болотам, вдалеке послышались раскаты грома. Жюстиньен резко проснулся.

Вновь раздался гром. Жюстиньен повернулся на своем ложе в маматике и открыл глаза. На мгновенье ему показалось, будто он попал в другой сон. Совсем рядом, в свете пламени, на него смотрела еще одна маска. Она была пепельной. Два глаза посреди серого налета казались слишком яркими, почти искусственными стекляшками. Длинные светлые волосы, обрамлявшие лицо, были покрыты пеплом. Пенни, понял Жюстиньен, но она уже совсем не походила на ту бледную девочку-подростка, которая в начале их путешествия на берегу сжималась при каждом слове, брошенном отцом. Она крепко прижимала к себе одну из своих кукол из веток. Пенни была облачена в кусок коричневой ткани. Лоскут, оторванный от куртки Эфраима. Жюстиньен похолодел. Пенни улыбнулась ему понимающей, леденящей улыбкой, и в просвете между серыми губами появилась полоска телесного цвета.

Жюстиньен непроизвольно моргнул, словно пытаясь отогнать видение. В хижину проник дым, размывая очертания березовых стен и тел спящих. И сама Пенни казалась уже другой, она словно растягивалась, росла среди извилистых завитков. Из углубления рядом с молодым дворянином поднялся пастор. Он широко раскрыл глаза, быстро перекрестился и произнес дрожащим голосом:

– Демон...

Эфраим откинулся назад, устремив взгляд на призрака. Он натянул одеяло на себя, будто пытаясь прикрыться плотнее. Пенни уже не была Пенни, она превратилась в красивую молодую женщину с чертами, едва различимыми в клубах дыма, с радужками того же оттенка, что и сажа, поднимающаяся к небу. Лицо пастора исказилось в гримасе, напоминающей жабью. Жюстиньен пытался пошевелиться, но не мог. Веки отказывались закрываться, какая-то часть его естества хотела отвернуться, какая-то часть была поглощена любопытством.

– Доркас... – шепотом произнес Эфраим.

Доркас. Мать Пенни. Сгорела заживо при пожаре в своей тюрьме. Она улыбнулась, контур ее рта покраснел и потрескался, как при ожоге. Из горла, словно горсть угля, вырвался сухой смешок. Пастор схватил гарпун, припрятанный Жюстиньеном возле его ложа, и поднял перед собой, держа поперек острия свой собственный нож наподобие креста:

– Убирайся в Преисподнюю, – пробормотал он. – Возвращайся в геенну огненную, которую ты никогда не должна покидать.

Удар грома прозвучал еще ближе, словно ставя точку в его изречении. Стоявшая перед ним женщина гибким движением головы откинула волосы назад и вновь хрипло рассмеялась. Пастор отступил к обшитой корой стене маматика и выпрямился, прижавшись к ней, в руках он по-прежнему держал свой импровизированный крест. Едкий пот пропитал края его шерстяной шапочки, делая ее темнее, и стекал длинными липкими струйками по осунувшимся щекам. По трупному лицу. Он потерял свою шляпу.

Жюстиньен попытался встать, но тело словно прилипло к ложу. В этой сцене была фантастическая нереальность сна и неоспоримая материальность пробуждения. Дым раздражал горло. Утрамбованная земля почти рассыпалась у него под ногтями. А этот призрак в клубящемся дыму, эта женщина, чьи длинные волосы сплетались с языками пламени, чью юбку снизу прорезали полоски копоти... сама она казалась реальной, столь же осязаемой, как дождь и гроза снаружи.

– Прости меня, – пробормотал пастор.

Женщина улыбнулась шире. Под обожженной плотью ее губ был виден кармин десен и слоновая кость зубов. Пастор сделал шаг в сторону, к выходу из укрытия. Его руки, все еще державшие гарпун и нож, тряслись не переставая. Один шаг, еще один... Он выбежал из хижины в грозу, не обращая внимания на гром. Женщина в дыму последовала за ним более размеренным шагом.

Едва она покинула маматик, Жюстиньен смог наконец пошевелиться. Двигался он, словно погруженный в желе. Попытался растолкать Мари, но безуспешно. Шатаясь, направился к выходу. Женщина – Доркас? – оставила на своем пути отпечатки ног в саже. Босые ноги девочки-подростка.

За пределами хижины на лицо молодого дворянина обрушились потоки дождя. Молнии, будто споря друг с другом в порывах дикой ярости, разрывали небо над лесом. Буря выла страшнее, чем прежде волчья стая, и хлестала бесовскими кнутами гигантских темных елей в танце девятихвостой плетки. Жюстиньен вытер лицо рукой и помчался наугад во тьму, чувствуя, что нельзя терять ни минуты. Вспышки молний то и дело открывали новые глубины в гранях тени и света. Жюстиньен ускорил шаг. Его ботинки с отрывающимися подошвами проваливались в мягкий грунт. Низкие ветки, как тощие серые руки, били по лицу, пытаясь удержать. Внезапно они его отпустили в нескольких шагах от большого сухого дуба, одиноко стоявшего на вершине холма.

Пастор застыл у подножия дерева, а в нескольких шагах от него, выпрямившись под потоками ливня, стояла Пенни. Ее рваная одежда прилипла к хрупкому телу. Вспышка молнии осветила сцену бледным сиянием. Неподалеку загорелась верхушка ели, и тут же прогремел гром. Эфраим вознес гарпун и нож к небу.

– Боже! – крикнул он в облака. – Господи, услышь мою молитву! Помоги мне загнать этого демона обратно в ад!

Жюстиньен хотел подбежать к нему, но поскользнулся и растянулся на рыхлой земле. Он поднял глаза как раз в тот момент, когда в гарпун ударила молния. Пройдя по металлическому стержню, электричество вызвало треск, как в тех публичных опытах, которые привлекали толпы людей на парижские бульвары. В тот же миг пастор вспыхнул подобно одной из сухих кукол, с которыми упражнялась Пенитанс. Жюстиньен выплюнул перегной. Его начала бить дрожь, тело свело судорогами в настигшем холоде потопа. Пенни повернулась к нему, ее лицо было непроницаемым. Она спустилась вниз по склону и протянула Жюстиньену руку. В оцепенении он принял помощь. Буря уже стихала.

Когда они вернулись к маматику, ветер утих. Дождь, все еще сильный, смыл грязь с одежды дворянина. Пенни нежно, но твердо держала его за руку. Она уверенными шагами вела Жюстиньена через лес, где он никогда не нашел бы дорогу. Ливень стал вторым крещением, ознаменовал мрачное возрождение, и к нему наконец вернулась память. Другой дождь, другая грозовая ночь. В ту ночь шторма он вышел на палубу корабля. И тут он увидел ее. Пенитанс. В то время он еще не знал ее имени. Бледная девочка-подросток кружилась посреди порывов ветра, ее лицо было неестественно спокойным, руки вытянуты. Никто, кроме него, казалось, не видел ее. Шторм будто щадил ее, ветер обвивал стан лентами струй, языки пены едва касались босых ног. Мелодия, почти бормотание, вырвалась из полуоткрытых губ, и волны, казалось, повторяли каждое ее движение. Как будто они ей... подчинялись?

Эта буря, а тем более воспоминания о ней, имели неуловимую странность сна, одного из тех кошмаров, которые каждую ночь преследовали молодого дворянина. Прежде в Париже или даже в Порт-Ройале он и представить не мог, что такая мысль придет к нему в голову... Но здесь, в этом лесу, где переплетались легенды... он искренне задавался вопросом, не эта ли бледная девушка подняла бурю. Бурю, вызвавшую их кораблекрушение.

Здесь, в этих безднах тьмы, он наконец по-другому стал воспринимать их историю. Каждый этап их приключений, один за другим, обретал новый смысл. Наверное, ему следовало испугаться. Отпустить руку этой ведьмы, заставить ее признать вину. Ему следовало... И все же он продолжал следовать за ней, потому что, в сущности, имел еще меньше контроля над этой реальностью, над этой ночью, нежели над своими снами.

На сей раз она собиралась доставить его в пункт назначения. Потому на следующий день Жюстиньен проснулся в маматике. Его одежда была помятой и все еще немного влажной, чем повергла его в ужас. Это был не сон.

Пастора уже не было, и гарпун тоже исчез. В центре комнаты от очага остались только тлеющие угли, их цвет переходил от серого в жидкое золотистое свечение. На противоположной стороне комнаты крепко спала Пенитанс. Жюстиньен все еще с трудом мог сопоставить эту картину с событиями прошедшей ночи. Он застонал и перекатился на бок. Небольшой твердый предмет уперся ему в бедро, и он достал его из-под одеяла. Это оказалась толстая книга в старом кожаном переплете с потертыми углами. На обложке был изображен полувыцветший крест. Библия пастора.

16

Жюстиньен не успел просмотреть книгу утром, потому что остальные проснулись сразу после него. Очевидно, они заметили отсутствие Эфраима. Молодой человек практически не стал притворяться, отделался несколькими банальностями. Когда же встретился взглядом с Пенни, ему показалось, что на ее лице промелькнула легкая понимающая улыбка. Он отвернулся.

Снаружи дождь прекратился. Было темно и серо. Предрассветная сырость источала запахи зелени подлеска, перегноя и коры. Мари пошла по следу пастора. Ожидая его возвращения, Венёр зарисовал маматик в своем блокноте. Жюстиньену, до смущения осознававшему присутствие Библии на дне своего рюкзака, казалось, будто книга передает ему сквозь толщу ткани необыкновенное тепло, как будто идущее от живого существа. Исчезновение гарпуна никто не прокомментировал.

С лесных крон стекали дождевые капли, и Габриэль подставил к верхушкам деревьев открытый рот, чтобы поймать струйки воды. Пенитанс плела венок из цветов – фиолетовых кувшинок с бордовыми прожилками. Венёр взял одну из них, провел кончиком ногтя по пурпурному стеблю, бархатистым лепесткам.

– Саррацения пурпурная, – отметил он. – Плотоядное растение. Видишь ее цвет? Она использует его для привлечения насекомых. Это торфяное растение. Недалеко есть болото.

С большой осторожностью он зажал цветок между двумя страницами своего блокнота. Разговор выглядел безобидным, почти абсурдным: можно было подумать, что гувернер наставляет юную ученицу во время загородной прогулки. Жюстиньену было трудно совместить этот образ с тем, какой он увидел Пенитанс прошлой ночью. Девочка была ведьмой. Это стало причиной гибели Эфраима и, весьма вероятно, кораблекрушения. Неужели это она выбирала, кто выживет? Но в таком случае почему именно они?

Пенитанс заплела волосы и украсила голову цветами. Наверняка некоторые ответы можно было отыскать в Библии пастора, в заметках на полях. Засунув руку в карман, молодой дворянин нервно постучал по обрезу книги. Мари уже возвращалась. Жюстиньен повернулся к ней. Он бы не удивился, если бы путешественница принесла ему его гарпун, почерневший от удара молнии. Но нет, она вернулась с пустыми руками. Поправив треуголку, объявила:

– Я потеряла след. Там, дальше. Я сомневаюсь, что он смог бы выжить. – Она добавила, чтоб услышала Пенни: – Мне жаль.

– Это очень печально, – не слишком убедительно ответила девочка.

В ее руке осталось несколько цветов. Она положила их возле маматика, будто на краю могилы. Венёр закрыл блокнот:

– Он уже несколько дней сходил с ума.

Его слова звучали слегка неискренне, как театральная реплика. В этой сцене всё казалось странным, ох, почти всё. Жюстиньен не мог понять, почему даже в самой актерской игре его что-то смутило. И как могла Мари не заметить след пастора? Конечно, ночная гроза могла размыть следы, но не до такой же степени, чтобы полностью стереть их... Почему они с Пенни так легко приняли объяснение, предложенное Венёром? Совсем ненадолго, на несколько мучительных мгновений, Жюстиньен взглянул на них троих по-другому, как будто между ними существует сговор. Как будто они играют с ним. Но нет, это невозможно. Разум Жюстиньена, и так испытавший немало, завел его слишком далеко, исказил реальность...

– Собирайте вещи, мы уходим, – объявила путешественница. – Так мы покроем большое расстояние до очередного дождя.

Их бесконечный поход возобновился. Вокруг лабиринтом простирался лес, охвативший, как казалось, весь мир. Как будто больше ничего не существовало за его пределами, никогда не существовало. Дни и пейзажи слились в одну большую неопределенность. Мари, наверное, знала, куда их вела, но при этом ориентировалась с помощью мха на деревьях и редкого солнца, пробивающегося сквозь облака. Однако у Жюстиньена всё чаще возникало впечатление, что они ходят кругами. Со дня смерти Эфраима они больше не встречали новых рисунков на деревьях, однако молодой дворянин иногда различал старые, уже побуревшие от непогоды линии и черточки, медленно зараставшие лишайниками. Как будто с тех пор, как они были нарисованы, прошли месяцы или годы. И тогда де Салер задумался, как долго он и последние выжившие бродят по этому острову. Возможно, время здесь так же искажено, как в легендах его родной Бретани?

Было ли это результатом колдовства Пенитанс? Или Мари намеренно сбила отряд с пути? Потерявшись в хитросплетениях собственных размышлений, Жюстиньен боялся, что разум покидает его. Никто, кроме него, не заметил ничего необъяснимого в их путешествии, даже Венёр и уж тем более Габриэль.

Однажды днем тот слишком удалился от группы. Он последовал за Пенитанс, чтобы вместе с ней нарвать бордовых цветов – тех самых цветов, приближаться к которым было опасно, ведь они означали близость такой незаметной болотной трясины.

– Габриэль! – сухо позвал подростка ботаник.

Габриэль обернулся, но Пенни тут же схватила его за плечо, и тот вернулся к ней. Венёр выплюнул кору, которую жевал, и подошел к ним. Жюстиньен вяло последовал за ним, но Мари его остановила. Из-за дождя молодой дворянин расслышал едва ли половину слов, которыми ботаник обменялся с блондинкой.

– ...манипулировать им... – прорычал Венёр, – использовать его... ты не имеешь права...

Дождь усилился, и все в спешке стали искать укрытие.

Незадолго до наступления сумерек они спрятались под елью, ветви которой были довольно плотными и густыми, а потому сдерживали часть дождевых потоков. Мари отправилась ставить ловушки. Габриэль и Пенни валились с ног от усталости. Венёр крутил в руках какую-то деревянную безделушку, думая при этом о чем-то своем и бросая тревожные взгляды на подростка.

– Почему ты его защищаешь? – спросил Жюстиньен.

Венёр выплюнул остатки коры и ответил:

– Потому что он мне близок по-своему.

Молодой дворянин вспомнил, что объединяло ботаника и немого подростка – оба они выжили в проклятых экспедициях, после чего их обоих стали считать предвестниками несчастий или того хуже. Было очевидно, что Габриэль был глубоко потрясен тем, что пережил здесь, на Ньюфаундленде. Для Венёра же путешествие на Крайний Север имело лишь физические последствия. Но, возможно, все не так просто...

Венёр протянул руки к костру, и пламя осветило то, с чем он играл, – хрупкую конструкцию, состоящую из двух деревянных стрелочек, одна из которых была надломана. Они были соединены между собой розой ветров из позеленевшей меди.

– Это компас географа, – объяснил ботаник, проследив за взглядом дворянина. – Я нашел его недалеко от маматика. Я собирался рассказать вам об этом, но потом, после всего того, что произошло... – Он пожал плечами и аккуратно сложил прибор. – Ты понимаешь, что это значит, да? Что здесь прошла экспедиция д’Оберни и, по-видимому, останавливалась в том же укрытии, что и мы.

Жюстиньен нахмурился. Д’Оберни. Он уже слышал это имя раньше и был в этом уверен, но, черт возьми, если бы мог вспомнить где... Венёр услужливо уточнил:

– Картограф, за которым нас послал Жандрон. Официальная причина, по которой мы здесь.

Жюстиньен расстроился, что забыл.

– Да, конечно...

Венёр отдал ему компас. Жюстиньен вновь и вновь задумчиво складывал его, как будто этот сломанный прибор все еще мог дать им ответы. Беседа с Жандроном, первоначальная цель их экспедиции... Всё это казалось таким далеким. Кончиком ногтя он соскоблил зеленую патину с розы ветров. Ноготь Жюстиньена был черным от грязи и земли, с заусенцами и слишком длинным. Прежде в Париже его руки выглядели цивилизованно. И даже в Порт-Ройале. Даже в самые худшие дни своего упадка ему удавалось сохранять благородный вид. Сегодня он был намного выше этого. Как ни парадоксально, в этом чувствовалось что-то тревожное и одновременно освобождающее. Довелось ли ощутить нечто подобное картографу и его людям перед их исчезновением?

Жюстиньен повернулся к Венёру и вдруг спросил:

– Как там было, на Севере?

Ботаник ответил с грустной улыбкой:

– Что ты хочешь узнать? Не сожрал ли я своих товарищей?

Жюстиньен почесал рукой свои густые, спутанные, грязные волосы.

– Я бы не стал тебя за это осуждать. Если они уже были мертвы и если у тебя не было другого пропитания...

– А ты подобные вопросы обсуждал в Париже со своими философами? – пошутил ботаник.

– Нет. Боюсь, в то время мы не учли актуальности этой темы, – добродушно признался Жюстиньен и тут же вновь стал серьезным: – Но я не об этом хотел с тобой поговорить...

– О чем же тогда?

– О потере... – вздохнул он. – О том самом чувстве, когда твоя человеческая природа ускользает изо дня в день, с каждым мгновением. Она угасает до такой степени, что тебе кажется невозможным вновь встречаться с другими людьми... Так что в самом конце уже больше не представляешь, что может быть что-то еще. Кроме блуждания.

Венёр опустил темные очки на нос:

– Мое зрение... мое зрение начало ухудшаться, когда нас оставалось еще пятеро или шестеро. А в конце... я больше не мог целый день держать глаза открытыми, не сморщившись от боли. Чтобы не потерять привычку говорить, я разговаривал с ледниками, со скалами, со снегом... В итоге я в бреду представлял там лица, человеческие фигуры, образы моих погибших товарищей. В этом, наверное, и выражалась моя вина. За то, что я выжил, а они умерли. Но порой я даже был рад снова видеть их. Рад, что они составляли мне компанию.

Жюстиньен вздрогнул. Незадолго до смерти Берроу, а затем Эфраим видели лица на деревьях. Была ли в этом какая-то связь? Венёр не заметил реакции молодого дворянина и продолжил:

– Алгонкины убеждены, что мертвые приходят в мир живых во снах. Часть моего странствования, вероятно, была всего лишь сном или кошмаром, который в конечном итоге слился с явью. – Он выпрямился, посмотрел на Жюстиньена сквозь очки, еще больше затемненные сумерками. – Когда русский поселенец нашел меня недалеко от Берингова пролива, я уже разучился общаться с другим человеческим существом. Мне пришлось всему учиться заново. Это заняло много времени.

Жюстиньен в последний раз сложил компас и спросил в недоумении:

– Я не понимаю... Что заставляет вас, учёных, переносить столько испытаний, преодолевать столько опасностей? Всё это ради чего? Начертить береговую линию? Зарисовать венчик цветка?

Он вернул прибор Венёру. Тот стал вертеть его в руках. Лес вокруг них дрожал. Костер выбрасывал в небо золотистый пепел.

– Мы рисуем мир, – сказал ботаник, и от волнения его голос тоже дрогнул подобно теням. – Мы расширяем мир и заставляем отступить ночь. И даже наши неудачи, наши ошибки становятся элементами этой огромной фрески.

Венёр поднял голову к невидимым, но всегда присутствующим за пеленой облаков звездам. Он снял очки, и золотые отсветы пламени оживили подлесок в его глазах.

– У меня дома есть одна карта, – продолжал он, – в моей конторе в Порт-Ройале. Неточная карта Калифорнии, полувековой давности, тогда Калифорния еще считалась островом.

Жюстиньен поднял бровь:

– Калифорния?

– Полуостров, далеко на юге, по другую сторону континента. У берегов Тихого океана. Всякий раз, когда я смотрю на эту карту, всякий раз, когда думаю о ней, я говорю себе: за несколько десятилетий так много людей поверили в это представление, что оно стало для них едва ли не более реальным, чем настоящий полуостров. Можно сказать, что какой-то краткий миг в масштабе веков сосуществовали две Калифорнии. Реальное побережье и воображаемый остров.

Разговор определенно принял неожиданный для Жюстиньена поворот. Однако он более-менее уловил нить:

– Ты когда-нибудь был там? В Калифорнии, я имею в виду...

– Нет, но мне бы хотелось, когда-нибудь. Если мы вернемся живыми.

Над лагерем воцарилась почти комфортная тишина, едва нарушаемая потрескиванием пламени. Венёр продолжил:

– Я видел одну очень старую карту, более пятнадцати лет назад, в Бретани. Она была нарисована на коже и полустерта. Должно быть, ее создали во времена друидов или даже раньше. На ней была изображена длинная полоса земли в Атлантическом океане к западу от Англии, но слишком близко, чтобы уже быть Новым Светом. Старый наставник, который показал мне эту карту, уверял, что когда-то там была страна с лесами и огромными дубравами, совсем не похожими на те, что есть здесь. Много веков назад эту страну поглотили воды, но память о ней передавалась из поколения в поколение. На отдаленных островках у рыбаков до сих пор сохранились некоторые суеверия: они бросают в море ненужные украшения и серебряные монеты, где когда-то возвышались кругами груды камней. Отсюда, опять-таки, родились легенды о затонувших городах, граде Исе и дворцах, где можно протанцевать целые столетия за одну ночь. Если бы я был картографом, то захотел бы нарисовать эту карту. Это была бы карта затерянных мест. Мест мечты. Если бы у меня было больше времени...

– Мы все еще можем выбраться отсюда, – сказал Жюстиньен, но не потому, что действительно верил в это, а скорее для Венёра, полагая, что именно эти слова он ожидает услышать.

– Я не виню тебя за то, что ты сблизился с Мари, – ответил ботаник. – Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить.

Жюстиньен снова был застигнут врасплох. Он пытался найти что сказать:

– Я... Я не думаю, что ты съел своих бывших товарищей по приключениям, как бы там ни было.

– Ну, спасибо, – ответил ботаник нарочито торжественно.

– Это мало что меняет, – тут же ответил молодой дворянин. – В любом случае я бы тебя не осудил. Как правило, я стараюсь не судить людей. Я оставляю это право священникам.

Он ожидал, что Венёр отделается еще одной шуткой, остротой. Однако его ответ вновь смутил Жюстиньена.

– Он был убежден, что мы все виноваты, – задумчиво заметил ботаник. – Эфраим. Пастор.

– Он мне тоже это сказал. Он был убежден в этом... Возможно, в богословском смысле...

– Или в самом прямом смысле. Ведь мы так мало знаем друг о друге. У Мари вполне могла быть причина убить хотя бы траппера. Конкуренция из-за пушнины, что-то в этом роде. И ты мог знать Берроу раньше. Он мог быть одним из твоих клиентов возле разрушенного форта Порт-Ройаля.

Жюстиньен заерзал, внезапно почувствовав себя неловко:

– К чему ты клонишь?

Венёр улыбнулся:

– Не волнуйся. Это просто игра, игра разума. Игра, в которую мы все играем с момента первого убийства. Все, кроме разве что Габриэля. Кто убийца? Или кто мог бы им быть? Для победы в этой гонке подозреваемых у меня есть преимущество. Учитывая мое прошлое.

– Ты выжил, – ответил Жюстиньен. – А это в конечном итоге важнее всего.

Он понял, что вложил в эту реплику больше, чем следовало бы. Венёр усмехнулся:

– Ты говоришь об опыте? А ты в чем провинился, ваше сиятельство, спасая свою шкуру?

Жюстиньен ушел от ответа, не намеренно, скорее инстинктивно:

– А кто решает, что мы виновны? Священники, правосудие, наша собственная мораль?

– Да ладно тебе, – шутливо отмахнулся Венёр. – После всех тех философов, с которыми ты сталкивался, ты способен на большее!

На этот раз Жюстиньен не ответил. Взгляд Венёра почти непроизвольно скользнул к двум спящим подросткам, к Габриэлю, который лежал спина к спине с Пенитанс. Парень перевернулся во сне и сжал пальцами грубый бушлат Пенни, тот самый, который она когда-то забрала у мертвого моряка. Венёр стиснул челюсти.

– Ты правда думаешь, что она ему навредит? – с сомнением спросил Жюстиньен.

Он видел, что сотворила эта девочка, но не мог себе представить, чтобы она злоупотребила своим даром и применила заклинания против невинного человека.

– Не намеренно, – признал ботаник. – Но я боюсь, что однажды она не совладает с собой... Короче...

Жюстиньен насторожился. Молчание и невысказанные мысли Венёра сказали ему больше, чем его слова. Знал ли ботаник или хотя бы подозревал, на что способна Пенни? Где-то вдалеке завыл волк. Жюстиньен вздрогнул. Вот уже несколько дней они не слышали волков.

– Сколько у нас осталось патронов? – забеспокоился он.

Венёр задумался:

– У меня должна быть дюжина, у Мари чуть больше. А у тебя?

– Семь, я в прошлый раз посчитал, – ответил, нахмурившись, Жюстиньен.

Ему бы хотелось большего. Ему хотелось бы многого. Прежде всего, никогда не покидать Париж.

Каждую ночь во снах незнакомец с покрытым солью лицом преследовал Жюстиньена. Каждую ночь морские птицы наблюдали за ними, а он тщетно пытался содрать белую корку с лица мертвого. Когда он просыпался, кончики его пальцев были красными и опухшими. До крови оставалось совсем немного, как и во сне. Мир сновидений Жюстиньена вторгался в его повседневную жизнь, как это случилось до него с пастором. Он боялся сна и в то же время ждал его. Каждую ночь во время своего бдения он с большим трудом расшифровывал записи в Библии. Нервные каракули на полях заходили на притчи Нового Завета и описания кар, обещанных грешникам. Слова, написанные графитовым карандашом, позаимствованным у Венёра, были местами размыты, автор размазывал записи большим пальцем.

Признания лесного бегуна и марсового стали для Жюстиньена настоящей головоломкой, загадкой, состоящей из мистических отсылок, дат и фактов. Однако, проявив терпение, он постепенно смог восстановить историю. «Все виновны», – сказал пастор. Здесь все были виновны, и многие знали друг друга. Почти двадцать лет назад Жонас, тогда простой матрос, отправил в район озера двух своих товарищей, больных тифом, за довольно крупную сумму. Почти двадцать лет назад охотник Франсуа Солье из Бобассена привез с побережья Атлантического океана моряков, больных тифом, чтобы избавиться от алгонкинского племени. Это была мрачная история об охотничьих территориях и, конечно же, о пушнине. Франсуа и Жонас в то время еще не встречались, каждый не ведал об имени другого, они знали только имя посредника, курировавшего сделку. Однако двадцать лет спустя вместе потерпели кораблекрушение и оба выжили. Пастор, пока еще был жив, говорил о совпадениях, слишком сильных, чтобы стать простой случайностью. Даже здесь, в Ньюфаундленде, лесной бегун Франсуа и марсовой Жонас не обнаружили связи, объединявшей их обоих. Только пастор знал. Пастор и, возможно, их убийца. Пенни? Нет, Пенитанс двадцать лет назад даже не родилась. У нее не было бы причин мстить двум мужчинам. С каждой ночью, с каждым ночным бдением по мере чтения записей Эфраима в голове молодого дворянина зрела новая гипотеза, не очень утешительная. Что, если убийц было несколько?

Как только эта мысль оформилась, пути назад уже не было. Как цветок, намокший под дождем, как бордовые венчики саррацении, из которых Пенни плела венки, как бледные лишайники, облепившие северный лес, эта идея постоянно раскрывалась в и без того разгоряченном мозгу де Салера. Она находила все более отдаленные последствия. Что, если все они были убийцами, кроме него? Ему казалось, он открыл глаза на всех, включая Габриэля с его долгим молчанием, отсутствующим выражением лица и почти религиозной преданностью Пенитанс. Пенни и ее языческие украшения, Венёр, скрывающийся за темными очками, и Мари-путешественница... Иногда по вечерам Жюстиньен с абсолютной уверенностью убеждался, что все они прибыли сюда по одной и той же причине. Они все были хищниками.

Вероятнее всего, лесного бегуна и марсового убила Мари. К племени алгонкинов, которое, вероятно, стало жертвой этих двоих, несомненно, принадлежала ее мать. Это также объясняет, почему она мало знает о ней. Убийство Берроу, английского офицера, также может быть связано с путешественницей, ведь это был очень точный выстрел между глаз. Однако в этом конкретном случае связь между ними не видна. В Библии Эфраима есть только одно упоминание о «красном мундире», и оно более загадочно, чем упоминание о Франсуа и Жонасе. Новая рубашка, пара сапог в хорошем состоянии и горячая еда. Какой вывод мог сделать Жюстиньен из этого? Никто не станет мстить мужчине из-за новой рубашки, сапог, которых больше нет, и тарелки рагу.

Однажды утром, на рассвете, когда пришла очередь Жюстиньена спать, он услышал спор между Мари и Венёром. Судя по их напряженным голосам, препирательство было очень ожесточенным. К сожалению, они говорили слишком тихо, чтобы молодой дворянин мог разобрать слова. Позже он попытался расспросить ботаника, а затем путешественницу, но безуспешно.

17

Моросящий дождь преследовал их отныне повсюду. Изморось шла за ними по пятам, как будто была отдельной сущностью. Проклятье. Все виновны, сказал пастор. Все они были виновны, а Жюстиньен слишком поспешно защищал себя, когда говорил с Венёром. На самом деле он был не менее виновен, чем ботаник. Воспоминания всплывали, как крысы, погибшие во время разлива Сены. Конец мая, его последняя весна в Париже, в последние дни восстания, которое залило город кровью. Избитый толпой, Жюстиньен укрылся в частном особняке своего последнего покровителя, старого прожигателя жизни, о долгах которого он еще не подозревал. Большинство слуг уже покинули это место. Хозяин больше никого не принимал. Жюстиньен наивно полагал, что это произошло из-за внешних неприятностей, а не из-за финансовых проблем.

Резиденция, старая и респектабельная, хоть и не в идеальном состоянии, располагалась на тихой окраине, в конце тенистого внутреннего двора на малолюдной улице. Жюстиньену нравилось ее ветхое очарование, и он никогда не обращал внимания на грязь, которая проникала под позолоту. В те известные майские дни здание напоминало корабль-призрак, и его спокойствие лишь слегка нарушалось присутствием слишком худой молодой горничной и престарелого разнорабочего. Мыши бегали по заброшенным кухням средь бела дня. Жюстиньен перестал одеваться и проводил дни в ночной рубашке и засаленном османском халате, сползавшем с плеч. Город погрузился в хаос, но во внутреннем дворе можно было услышать разве что несколько разрозненных криков из толпы, которая изредка, где-то в стороне, проходила мимо. Время тянулось в странной неторопливости, и она могла бы казаться приятной, если бы не то глухое напряжение, с которым, вопреки всему, общался с ними окружающий город, явно каким-то неведомым алхимическим способом. Жюстиньен питался забытыми и засохшими пирожными-макаронами, хрустящим, крошащимся печеньем и измельченными фруктами. Его покровитель пил больше, чем ел, и раскладывал пасьянсы. Де Салер читал трактаты о далеких землях за океаном, о диких просторах, которые в те времена казались ему немногим более реальными, нежели страна лотофагов или Атлантида. Расслабляясь на диване, набивка которого местами выглядывала из-под бархата, с кубком бордо в руке, он мысленно странствовал по неизведанным и прекрасным землям. Новости доходили до них лишь в виде слухов, которые слуги передавали между домами. В воскресенье, 24-го числа, беспорядки вышли за пределы Парижа в Венсен, затем в Сен-Клу, где люди забили в набат. В самом городе, на улице Бу-дю-Монд, восставшие сожгли на символическом костре останки кошки, окропленные речной водой, в некоей варварской церемонии, которая продолжалась до поздней ночи. На следующий день, в понедельник, разнорабочий не пришел. Горничная ночью напилась и спала крепким сном. Жюстиньену, несмотря на все усилия, так и не удалось снова поставить ее на ноги. У старого прожигателя жизни ночью случился понос, и столкнувшемуся с вонью молодому дворянину ничего не оставалось, как смириться и идти самому опорожнять ночные горшки. Он тоже был не очень свеж. В то время уже много пил. Пожалуй, слишком много. И именно поэтому не сразу обратил внимание на нарастающий шум. Он не сразу понял, что в Париж входит армия.

Вдалеке появился дым. В воздухе чувствовался запах пороха. Жюстиньен приоткрыл дверь во двор, чтобы вылить ведро с экскрементами в сточную канаву. В этот момент с соседней улицы, откуда доносился шум, прибежал мужчина. Из глубокого пореза на лбу сочилась кровь, на щеке – багровый отек. Выглядел он смертельно испуганным.

– Впустите меня, – попросил он.

Жюстиньен захлопнул дверь прежде, чем раненый успел до нее добраться, и упал, прижавшись спиной к створке. Он уронил пустое ведро, и оно покатилось по мостовой внутреннего двора, размазывая дерьмо по доскам. Он услышал вдали кавалькаду. Крики. Выстрелы.

Это был конец восстания. Власть подавила народ. Вскоре последовали неизбирательные казни. Человек, которому Жюстиньен не открыл дверь, возможно, окажется в числе приговоренных. Молодого дворянина уже не будет там, чтобы это проверять. По приказу отца его уже посадят на корабль, отправляющийся в Новую Францию. Там, занятый в первую очередь выживанием, он больше не будет думать об этих майских мгновениях.

Теперь, спустя годы, всё это вернулось к нему. Будто эти воспоминания и эмоции вынесло вместе с ним на берег. Пастор сказал, что это не было совпадением. У всех них оказалась веская причина быть здесь, на этом острове. Жюстиньен наконец начал понимать, что среди них были и осужденные, и палачи.

18

Волки не отставали от них и в последующие дни. Хищники по-прежнему держались на приличном расстоянии, поэтому выжившие не видели их, хотя и слышали вдалеке вой. Жюстиньену казалось, что он чувствует их сзади, что звери вынюхивают их след, хотя это было технически невозможно. Вероятно, из-за такой близости выжившие были еще больше напряжены. Де Салер мечтал о солончаках Бретани, и вскоре небольшая группа вышла на территорию торфяников. Пурпурные саррацении рисовали на мху бордовые фрески, а слишком ранние комары, если не были заняты преследованием путников, исчезали в венчиках цветов. Поблизости рычали волки. Жюстиньен удивился, что звери продолжали преследовать их на болотах. Из предосторожности зарядил пистолет. Каждый день он вспоминал свою прошлую вину и этого человека, которому не открыл дверь в тот последний день мая. Вспоминал он и кого-то другого, из более отдаленных времен. Того, чье имя пытался забыть. Иногда задавался вопросом, был ли алкоголь единственной причиной его проблем с памятью или же свою роль сыграл тот удар по голове, полученный во время беспорядков в Париже. На болотах пурпур саррацений едва проступал сквозь туман. Пенни шла впереди, легкая, как одна из тех фей, которые, как говорят, последовали за ирландскими рыбаками на Ньюфаундленд. Вероятно, она окончательно потеряла ботинки, потому что шла босиком. Жирный коричневый торф покрывал ее исцарапанные пальцы ног. Она радостно напевала мелодию, и Жюстиньену потребовалось несколько минут, чтобы узнать ее. Это была та самая песня, которую марсовой Жонас напевал за день до своей смерти.

– Прекрати это, ладно? – сплюнул Венёр, от его обычного сочувствия не осталось и следа.

Девушка-подросток, едва удостоив его взглядом, продолжила свою песню чуть громче, чуть резче. Венёр схватил ее за запястье:

– Ты замолчишь, да?

В ответ она закричала.

– Оставь ее, Венёр, – приказала Мари.

Габриэль вытащил кинжал. Из глубины его горла вырвался рык.

– А иначе что? – ответил ботаник, поморщившись.

– Ну же, будьте благоразумны, – ответила путешественница ровным голосом.

Одной рукой она взвела курок.

– Что ты собираешься сделать? – с неожиданной злостью воскликнул Венёр. – Убить меня?

Путешественница не успела ответить. Пенни уже вывернула Венёру руку, вонзив зубы в мясистую часть запястья. Венёр вскрикнул, но всё же удержал свою хватку. А тем временем Жюстиньен краем глаза заметил в стороне силуэты, возникающие из тумана.

– Волки! – крикнул он.

Пенни наконец вырвалась. Мари направила ружье в густую мглу. Венёр быстро развернулся, на ходу вынимая пистолет, и выстрелил как раз в тот момент, когда первый зверь кинулся в атаку. Пуля угодила ему между глаз. Мари выстрелила следом, на ходу застрелив второго волка. Жюстиньен последовал за ними, ранив еще одного хищника в бедро. Мари отбросила ружье и взялась за палицу. Два хищника, возникшие перед ней, обнажили клыки. Раскрученная палица в руках Мари издавала при вращении пронзительный свист. Стоявший сзади Венёр перезарядил оружие и вновь нажал на курок. Один из волков с визгом отлетел назад. Однако другие звери уже выходили из тумана, будто обретая форму и плоть из паучьих сетей мглы. Жюстиньен очень быстро перезарядил свой пистолет. Позади него Пенни выкрикнула сухой приказ, какой-то варварский и резкий слог на языке, которого молодой дворянин никогда раньше не слышал. С нечеловеческой скоростью Габриэль бросился к зверям, прыгнул на того, кто был ближе всего к молодому аристократу, укусил его за горло, вонзив зубы в густой мех и плоть под ним. Ясные глаза мальчика, непомерно увеличенные, сверкали, как осколки стекла. Изумленному Жюстиньену показалось, что в этот момент вместо зубов у него выросли клыки еще острее, чем у волков.

Одним хищным движением Габриэль вырвал яремную вену у зверя, которого оседлал. Волк рухнул. Габриэль в два приема проглотил свою добычу и механически вытер рукой кровь с подбородка. Остальные хищники окружили его, держась при этом на почтительном расстоянии, и медленно начали пятиться. Грудная клетка подростка казалась еще более впалой, а ребра стали особенно резко выступать, поднимаясь в такт прерывистому дыханию. Звери застыли, прижав уши. Габриэль облизнулся. Волки отступили. Габриэль кинулся за ними.

– Позови его обратно! – крикнул Венёр Пенни голосом, надрывающимся от ужаса. В ответ девушка только усмехнулась. Жюстиньен повернулся к ней.

Она стояла на большом камне, позеленевшем от сфагнума, словно на постаменте. С ее ступней спадал торф, а юбка с каждым днем покрывалась все новыми колючками и репейником. Ее длинные грязно-светлые волосы свободно ниспадали до середины спины, а корона из саррацений придавала ей странный облик языческой жрицы, царицы варваров. Свирепое, беспощадное выражение лица делало ее намного старше. Жесткость во взгляде не была подростковой, она сама уже не была подростком. Она была столь же древней, как дикая природа, как мир и боги до появления цивилизаций, как магия до появления церквей. Она была юной, как весна и родники, вечной, как ночи и рассвет, лютой, как мороз и иней, сладкой, как цветы в бутоне. А сорванные саррацении в венке продолжали расти и нагло цвести. Презрительно фыркнув, Пенни забросила одну из своих длинных прядей за спину.

– Иди ешь свои трупы, Венёр.

Венёр поднял пистолет, прицелился в девушку. Жюстиньен бросился на него. Выстрел все равно прозвучал. Вернее, Жюстиньен услышал два выстрела, один за другим. Ботаник вскрикнул. Жюстиньен поднялся на ноги. Венёр моргнул, его лицо исказилось от боли. Его очки слетели, когда они с Жюстиньеном вместе упали в болото. Кость в его коленной чашечке, раздробленная пулей, пробила толстую ткань его брюк, отчего всё вокруг пропиталось кровью. Несколькими шагами дальше Мари держала в руке свое все еще дымящееся ружье.

Мари покалечила Венёра, чтобы спасти Пенни, но та... Внезапно из тумана появился Габриэль, измученный, обезумевший. Запыхавшийся, он бегом добрался до мшистого камня, на котором неподвижно лежала девушка. Габриэль нежно взял ее на руки. Лицо Пенни было в крови, а светлые волосы стали багровыми. Она потеряла столько крови... Габриэль погладил ее по щеке. Мари очень медленно подошла к ним, взяла запястье девушки, такое тонкое и хрупкое, пытаясь отыскать пульс, но тщетно. Она опустила глаза. Габриэль издал протяжный стон, обращенный к небу, словно призывая в свидетели вселенную. Над болотом плыл сладковатый запах, тот самый, который у Жюстиньена теперь ассоциировался со смертью и который его уже не удивлял.

Они завернули тело Пенитанс в ее толстый бушлат, а затем погрузили в торф. Жюстиньен с удивлением почувствовал, как сжалось его сердце, когда он в последний раз повернулся спиной к девочке-подростку. Венёр сделал себе шину из веток и лоскутков рубашки. Он оперся на плечо Мари, и с трудом небольшой отряд продолжил свой путь. На болоте саррацении развернули свои венчики, словно воздавая последние почести юной ведьме, и насытились комариной трапезой.

19

– Доркас, мать Пенни... Она попыталась сбежать незадолго до ареста, – рассказала в тот вечер Мари Жюстиньену, когда Габриэль и Венёр уже падали от усталости. – У выхода из села ее задержал солдат, который был в отпуске. За это ему заплатили...

Новая рубашка, пара сапог в хорошем состоянии и горячая еда, подумал Жюстиньен еще до того, как Мари закончила предложение. Вот что означала заметка про «красный мундир» в Библии Эфраима.

– ...новой рубашкой, парой сапог и горячей едой, – закончила путешественница.

– Как давно ты это знаешь?

– Скажем так, я подозревала это довольно давно. А потом Пенни подтвердила мне кое-что...

Это было, мягко говоря, слишком расплывчато, но Жюстиньен понимал, что ему придется этим довольствоваться.

– Это она убила Берроу? – спросил он для очистки совести.

Мари пожала плечами.

– Я не хочу выдвигать никаких обвинений, не в этот вечер.

Они снова оказались в лесу, но и здесь в воздухе витали болотные испарения и сладковатый запах смерти. Немного помолчав, Мари продолжила:

– Она рассказала мне немного о своем детстве, о годах, проведенных в общине. О том, как все относились к ней с подозрением, но в то же время не переставали повторять, как ей повезло, что пастор и его семья взяли ее к себе. Затем, когда связь Пенни с Эфраимом стала очевидна, когда семье пришлось покинуть Тринадцать колоний, приемная мать и братья отомстили ей. Она не стала вдаваться в подробности, но понятно, что жизнь у нее была непростой.

Жюстиньен сглотнул. Даже сейчас он не мог не посочувствовать девочке-подростку. Даже если она, скорее всего, стала причиной их кораблекрушения. И призвала волков.

– Она призвала волков, да? – спросил он вслух. – Я имею в виду... Это не было совпадением. То, как реагировали эти звери... Но она же...

Он не решился задать вопрос, который вертелся у него на языке: ведьма ли Пенни? И если да, то как ею стала?

– Я не знаю, как она это сделала, – ответила Мари. – Ей было трудно кому-то довериться, даже мне. После той жизни, которая у нее была, это неудивительно. Она мне ничего об этом не говорила...

Мари надвинула треуголку на лоб, и тень заслонила ее взгляд. Ни этот жест, ни сумерки не помешали Жюстиньену увидеть на ее лице искреннюю скорбь. Сожаление? Путешественница до конца пыталась спасти Пенитанс. Молодой дворянин не знал, как это случилось, но обе женщины с момента кораблекрушения, вероятно, стали ближе, чем он думал.

Не поэтому ли Мари покрывала Пенитанс? Из дружбы, из верности? Или, возможно, из сострадания? В любом случае теперь казалось очевидным, что Пенни убила «красного мундира». С помощью путешественницы? Это могло бы объяснить идеальный выстрел, который оборвал жизнь Берроу. Хотя... Только что на болоте... Венёр таким же выстрелом убил двух волков. Венёр, который до этого утверждал, что не умеет стрелять...

Они остались вчетвером. Той самой четверкой, которую собрал Жандрон в Порт-Ройале, в другом мире, почти в другой жизни. Тогда Габриэль был чуть менее истощен. Жюстиньен еще носил целую одежду, теперь же его кожа огрубела, покрылась трещинами и укусами насекомых. У Венёра не было бороды, но присутствовала мнимая непринужденность, которую он сбросил, словно старую кожу. Да, и его длинное пальто с бахромой тогда выглядело почти чистым по сравнению с нынешним состоянием. Только Мари осталась неизменной, нерушимой, как будто не позволяла испытаниям наложить на нее свой отпечаток; тело и внешний облик были послушны ее воле.

Казалось, лес никогда не закончится. Но имело ли это значение? Несмотря на усталость, дворянина охватило парадоксальное чувство завершенности. Теперь он понимал, что в глубине души всегда знал: так все и закончится. С того момента, как пришел в сознание на следующий день после кораблекрушения, он знал: они останутся вчетвером, одни. Как будто все страдания и смерти, которыми был отмечен их путь, в действительности служили только этой цели.

Воспоминания возвращались к нему непрерывными волнами, будто он обрушил дамбу. Вот ему семнадцать, а вот ему снова шестнадцать. Он возглавлял банду, которая занималась нелегальной добычей соли в Бретани. Они проходили лесными тропами в обход таможенных постов, проскальзывали мимо ночных ферм... Это была жизнь, полная приключений. Во всяком случае, будучи подростком, он и не воспринимал это иначе. И он, сын маркиза, сбежал из замка, от наставлений строгого отца, чтобы бросить вызов соляному налогу вместе с горсткой нищих и пить с ними в портовых тавернах. Крестьяне, которым приходилось платить постоянно растущие подати, приветствовали их как героев, а иногда и как спасителей. Среди них был старый Риог, сухой и нескладный, и его внук Салон, почти ровесник Жюстиньена. Салон. Его звали Салон.

Салон, носивший на шее образок святого Ива. По болотам и лесам, по соляным лугам и по побережью ходили слухи, что Салон был бастардом маркиза, сводным братом Жюстиньена. Одним из его многочисленных сводных братьев и сестер, ведь стремление маркиза сеять внебрачных детей не уступало его преданности Церкви. Эта ситуация не особенно беспокоила Жюстиньена. Даже наоборот. Он, молодой и полный жизни, не мог согласиться на изоляцию в замке в обществе стариков и потому приветствовал эту квазисемью со всей теплотой в сердце как подарок Провидения. Риог стал его названым отцом. Старик знал местность лучше, чем кто-либо. Он не скупился на истории, советы и легенды. Он населял каждый перекресток, каждую рощу, каждую бухту персонажами из прошлых времен и героями сказок. К тому же умел читать. В своей сумке он носил памфлеты и брошюры, купленные у проходящих разносчиков, иногда альманахи, привезенные из Парижа. На страницах была соль и новые идеи, открывавшие перспективы, о которых Жюстиньен никогда не слышал в замке.

Де Салеру в те времена нравилась дикая природа, а ночи он проводил, играя в кошки-мышки с солдатами короля или обсуждая справедливость и закон. Ведь Риог стал лжесолеваром не только ради того, чтобы обеспечить себя пропитанием. Он размышлял о состоянии третьего сословия, о том, на чем основаны общество и право, о морали и устройстве мира... Жюстиньен, если честно, любил обсуждать с ним эти темы, видя в этом интеллектуальную игру, но важнее было то, что таким образом он, как ему казалось, без особого труда бросал вызов своему первому отцу. Жюстиньен днем засыпал за своей партой, сонно покачивал головой во время занятий фехтованием. Старый маркиз подозревал его в тайных побегах из поместья ради свиданий с девушками. Отец часто говорил о женитьбе, но требования к будущей невестке были столь велики, что найти столь редкую жемчужину оказалось затруднительно. Жюстиньен начал приобретать отвратительную репутацию, которая в конечном итоге отпугивала поклонниц. Поначалу он ничего не делал, чтобы заслужить себе такую славу, но вскоре сам стал поддерживать ее изо всех сил. У него не было желания жениться на ком-либо, а тем более думать о будущем. Он чувствовал себя неуязвимым, молодым, а значит вечным.

Спустя годы он все еще ощущал себя тем подростком, которым некогда был. Жюстиньен прошлого шагал рядом с ним по северному лесу, в нем было больше сил и энергии, чем у нынешнего Жюстиньена. Ночью во сне он сорвал соляную маску, лежавшую белой коркой на лице Салона, единственного брата, которого он когда-либо знал. И сегодня, наконец, после многих лет скитаний, вспомнил его имя.

Он шептал его тихо днем во время похода и вечером у костра. Он вспомнил его, словно знакомый вкус, который давно утратил. Салон. Салон, который в ранние годы приставлял к окну его спальни лестницу, чтобы он мог сбежать. Салон, в компании которого он впервые стал общаться с юными девушками. Салон, который, когда был пьян, горланил в порту песни, невероятно фальшивя, но задорно, а тем временем Жюстиньен, несмотря на испытываемую неловкость, заражался его радостью. Его образок святого Ива был освящен в крохотной часовне, но это не мешало Салону носить также на шее на длинном кожаном ремешке амулет в виде змея. Он потерял этот кулон незадолго до ареста, во время драки в подлеске. Они с Жюстиньеном вернулись на это место позже, но так и не нашли амулет, как будто папоротники и сплошной мох поглотили змея-дракона. Впоследствии, уже после их ареста, Жюстиньен увидел в этом случае дурное предзнаменование, к которому в свое время они отнеслись слишком легкомысленно и не придали значения.

Иногда после ночных приключений на рассвете они с Салоном любили встречаться на песчаном берегу. Наблюдали, как день поднимается над серо-зеленым океаном. Салон делился своими мечтами. Говорил, что хочет пересечь океан, и уверял, что знает кого-то из Новой Франции и скоро его туда позовут. Ему обещали. Жюстиньен эгоистично надеялся, что этот незнакомец, если он действительно существует, не выполнит своего обещания. Лишь бы Салона никогда не разлучили с ним. Потом Жюстиньен упрекал себя за эти мысли. Он видел улыбку своего лучшего друга, полную надежды и залитую светом зари, его профиль, обращенный к морским просторам. Взгляд, делавший их бессонную ночь ярче, жадно пил горизонт.

В болотах памяти Салон хотел заговорить, но соль забила ему рот. Соль растянула губы кляпом цвета слоновой кости, пропитанным кровью. В северном лесу Жюстиньену казалось, что он снова видит его лицо в коре деревьев, под поверхностью озер, в складках скал. Это должно было напугать его. Несколько дней назад это, безусловно, вызвало бы только страх. Но теперь подобные видения лишь заставляли его сердце сжаться и, как ни парадоксально, утешали.

Пляшущее пламя костра напомнило Жюстиньену о других огнях, деревенских праздниках и вечерах на постоялых дворах, задолго до парижских особняков. Салон учил его играм моряков, которым сам научился в портах, когда они контрабандой доставляли соль с Ньюфаундленда. И следом вспомнились другие рейды, на этот раз в Акадии, в Порт-Ройале. В воспоминаниях из этого периода жизни все еще оставались некоторые неясности. Однако у молодого дворянина было ощущение, что мгла скоро окончательно развеется, по крайней мере в его памяти. Сидя у костра, Венёр с опаской наблюдал за своей раной на колене. Она заживала медленно, что было неудивительно в условиях их путешествия. К счастью, перелом кости оказался чистым. Однако мягкие ткани вокруг оставались красными и опухшими. Из раны сочился пурпурный гной, источавший смутный горько-сладкий запах. Тот же, что и трупы. Тот же, что и пастор перед смертью. Умрет ли ботаник следующим? Он стиснул зубы, когда менял шину. Вся его рубашка ушла на это. Пламя отражалось в темных очках. Одно стекло было поцарапано.

Габриэль осторожно покачивался вперед и назад, стиснув колени руками. Он еще больше замкнулся в себе и не произнес ни единого слова после смерти Пенитанс. Чуть в стороне Мари терялась в тени с надвинутой на лоб треуголкой.

Они все были виновны. Жюстиньен был виновен, вероятно, больше остальных, и это он тоже вспомнил. Идея открыто провоцировать таможенников пришла в голову не Салону. Тот просто согласился на это предприятие, следуя за Жюстиньеном. Они ничего не сказали Риогу. Жюстиньен, малодушно, не признаваясь себе в этом, чувствовал, что Риог не одобрит. Для дворянина это было приключением. Остальные рисковали своими жизнями. Он не понимал этого. Он даже представить себе не мог, что его когда-нибудь арестуют. Вероятно, именно поэтому, от неожиданности, повел себя неправильно. Он сдал склад лжесолеваров в обмен на то, чтобы таможенники забыли о его причастности к их бизнесу. Учитывая все обстоятельства, это их устраивало. Никто в округе не хотел брать под арест законного сына маркиза де О-Морта. Жюстиньен не мог предвидеть, что Риог и Салон окажутся на складе, когда туда прибудут солдаты. Вероятно, просто не желал рассматривать такую возможность для очистки совести.

В его снах Салон плакал белыми слезами. Несколько лет назад его и Риога нашли лежащими на краю солончака в Бретани. Их рты были полны соли. Предупреждение. Пример. Месть. В конце концов, ни один из них не имел благородного происхождения. Хотя Жюстиньен каждую ночь утирал слезы Салона, на следующую ночь они возвращались вместе с его виной. Он вспомнил, как друг фальшиво распевал песни в доках, как старый Риог рассуждал о морали и законе. И, вероятно, наказаны они были именно за это, а не за их торговлю. За то, что осмелились возвысить свой голос, за право говорить, когда это было привилегией другого класса, за побег от налогов и нищеты. Жюстиньен помнил и другие протесты – протесты парижан, которые требовали вернуть их детей и добивались справедливости. Его ни разу не подвергали суду, однако пастор был прав, де Салер был виновен. Гораздо больше, чем его сводный брат, немой навеки, гораздо больше, чем те мятежники, которых в Париже одним прекрасным летним днем повесил король, борясь с собственным страхом.

Конечно, молодой дворянин много раз рассуждал о несправедливости мира, сокрушался о ней, особенно когда дело касалось его самого. Однако теперь чувствовал, что впервые уловил истинный смысл этих слов и споров. Наконец-то он осознал всю правду и ее масштабы.

20

Вечером Мари поведала ему историю о сотворении мира, о людях из камня и из дерева. Когда огонь на мгновение превращался в раскаленные угли, а жидкое красное пламя медленно поглощало серые тлеющие дрова, она оживляла в его памяти звездную дорогу, по которой уходили мертвые, и Вендиго, это ненасытное существо, обладающее нечеловеческой силой и ловкостью. Многие люди верили, что можно превратиться в Вендиго, поедая человеческую плоть. Жюстиньен посмотрел на Венёра, чей живот издавал урчащие звуки в темноте ночи, который, возможно, действительно съел своих товарищей, чтобы выжить, и с невероятным мастерством убил волков.

Жюстиньен неоднократно спрашивал Мари, но она не соглашалась и не опровергала его предположения, убеждая только в том, что ему не стоит никого обвинять или оправдывать. В один из дней путешественница рассказала дворянину о своей первой встрече с призраками. Пятнадцать лет назад она вернулась навестить племя своей матери и обнаружила, что все они мертвы – их унес тиф. Как она узнала позже, эту болезнь принес им Франсуа из Бобассена вместе с фламандским моряком. Потрясенная Мари убежала в лес. Много дней бродила без еды, почти без воды, без цели и направления. Она забыла о сне и лишь иногда, днем или ночью, когда ноги больше не держали ее, сознание отключалось на несколько часов. Очнувшись, она продолжала свой путь. Она уже давно перестала узнавать лес вокруг себя. Однажды Мари упала рядом со столетней корягой, изъеденной алыми клопами. Блики света закружились перед измученными глазами, и тогда наконец ей явились призраки. Все они были из ее племени, из семьи ее матери. С тех пор они стали ее проводниками.

Услышав эту историю, Жюстиньен начал искать призрак Салона, надеясь, что тот появится, как новый Мессия. Но с тех пор, как молодой дворянин снова обрел память, призрак, похоже, избегал де Салера. Его лицо больше не появлялось на коре деревьев или в прозрачных водах озер. Во сне он всегда молчал.

Чтобы вызвать видение, Жюстиньен пытался контролировать даже свой сон. Он ел лишь малую часть и без того скудной пищи. Пытался войти в состояние транса, о котором рассказывала ему Мари, но пока у него ничего не получалось. Если душа Салона вернется в этот мир, смогут ли они, наконец, снова поговорить друг с другом? Простит ли его Салон?

Отношения между Мари и Венёром становились всё более напряженными. Ботаник начал сомневаться в компетентности и добросовестности путешественницы, но не говорил об этом прямо. Он удивлялся, что они до сих пор не нашли следов цивилизации или хотя бы признаков присутствия человека. Мари, не отвечая ему, а просто выражая мысли вслух, тихо, но отчетливо сказала, что ботанику, к счастью, хватает такта не претендовать на звание географа из-за его неспособности оценивать расстояния. Вечером в лагере Жюстиньен и Габриэль поняли, что их друзья находятся в конфликте, и обнялись, чувствуя солидарность перед лицом растущей вражды.

Спустя несколько дней они достигли рощи мертвых деревьев. Огромные серые стволы были цвета пепла, а сухие ветки, лишенные хвои и листьев, выглядели настолько иссохшими, что даже ботаник не смог бы определить, каким растениям они принадлежали раньше. Однако жизнь всё еще цеплялась за эти трупы. Лишайники, свисающие с них, были такими длинными и широкими, что напоминали тонкие паруса проклятого корабля – «Летучего голландца» или «Принцессы Августы», застрявшего здесь, среди леса и тумана. Толстые коричневатые грибы, на вид склизкие, гроздьями облепили основания стволов. Размах ветвей этих деревьев был особенно впечатляющим, почти как у мачт шхуны. Жюстиньен был поражен этим зрелищем.

Самый высокий ствол возвышался над остальным лесом более чем на высоту человеческого роста. Мари рукой проверила его прочность.

– Одному из нас придется залезть наверх, – объявила она. – С вершины мы, возможно, увидим... деревню, хижину, другой берег...

Венёр скрестил руки на груди:

– Не рассчитывай, что я сломаю себе шею...

Жюстиньен с трудом держался на ногах от усталости. Он даже не мог представить, что сам предложит себя в качестве добровольца.

– Габриэль? – спросила Мари.

Подросток сделал шаг вперед и осторожно подошел к дереву. Осмотрел ветви и положил руки на кору. Внезапно подпрыгнул и легко забрался на массивный ствол, словно это была мачта корабля. Его движения были быстрыми и уверенными, как во время недавней схватки с волками. Когда он почти скрылся за покровом лишайников, Жюстиньен отчетливо представил другое его восхождение – на первом пляже, у подножия скал, сразу после кораблекрушения. Тот самый Габриэль, которого он мельком видел на торфяном болоте и которого теперь узнавал заново, мог бы легко забраться на вершину утеса. Туман снова поднялся, проникая под грязную и рваную одежду, и Жюстиньена охватила дрожь. Фактически это был первый раз, когда он всерьез задумался о вине Габриэля. До этого он более или менее неосознанно жил с мыслью, что среди них есть невиновный человек.

У подножия дерева все стояли молча. Когда по прошествии долгих минут Габриэль снова появился, Венёр вздохнул, а Мари спросила:

– И что там?

Подросток нервно всплеснул руками и резким, непривычным для них тоном произнес:

– Туда нельзя. – И он указал в сторону, куда они направлялись: – Там море, – продолжил он с легкой дрожью. – Или, может, это туман. Было не очень понятно.

– Океан! – воскликнул Венёр. – Мы ходили кругами. Мы возвращаемся к океану! Значит, это никогда не закончится?

– Успокойтесь, – резко сказала Мари. – Это уже не то побережье. На нем мы обязательно найдем... рыбаков, деревню, леса... Я знаю, куда иду.

Венёр не согласился и стал возражать. Габриэль прислонился к дереву, а Жюстиньен решил не вмешиваться в спор. В итоге победила Мари. Даже Габриэль нехотя согласился последовать за ней.

На следующий день они остановились лагерем возле крошечного источника, едва заметного, больше похожего на струйку воды, исчезающую в траве. Однако этого хватило, чтобы наполнить фляги водой. Они поужинали маленькими жареными птичками, которые приготовили в золе, и бросили кости в огонь. Утром Жюстиньен проснулся на рассвете. Туман был не столь густым. Недалеко от родника, наполовину скрытые каменной глыбой, спорили Мари и Венёр. Они изо всех сил старались контролировать громкость своих голосов, и Жюстиньен слышал только их смутный шепот, который был тише журчания воды.

Он решил подобраться ближе и подполз на локтях, чтобы его не заметили. У него получилось. Возможно, эти двое просто были слишком поглощены спором, и потому Жюстиньену удалось спрятаться за упавшим стволом, а они не обратили на него ни малейшего внимания. Казалось, они все еще спорили о том, как долго им следует идти.

– Это давно должно было закончиться, – прошипел Венёр, опираясь на костыль.

– Не мы его контролируем, – язвительно ответила Мари.

– Это становится нездоровым. Мы могли бы, по крайней мере...

– Ничего, абсолютно ничего, – оборвала его путешественница.

Она двинулась к нему, прямая и суровая посреди дикого леса, в эту минуту как никогда прежде напоминая Смерть или Анку. И вместо того, чтобы отступить, Венёр потянулся к ней.

– Я попытаюсь, и ты не помешаешь мне...

– Еще как помешаю, – ответила она.

Одной рукой она схватила его за горло. Он ахнул, ослабив пальцы, державшие его костыль. Жюстиньен задумался, стоит ли ему вмешаться. Мари прижала ботаника спиной к камню. Их лица находились на расстоянии менее дюйма друг от друга. Она что-то прошептала ему на ухо, несколько слов, которые на этот раз Жюстиньен не услышал. Ботаник вздрогнул. Его дыхание было тяжелым, но вместо того, чтобы освободиться или сопротивляться, он, казалось, успокоился и сдался. Уронил костыль. Неожиданно Мари поцеловала его. Точнее, они поцеловались без всякой деликатности. Одним коленом она раздвинула его бедра, просунула сухощавую руку между ног. Он вцепился в ее плечи, как утопающий. Из его горла вырвался длинный чувственный стон, и Жюстиньен вдруг вспомнил.

Эта картина преследовала его с жестокостью, под стать жестокости их объятий. Порт-Ройал, прошлая осень. Переулок за таверной, куда он потащился, чтобы в конце ночи прочистить желудок. Когда Жюстиньен выпрямился, во рту все еще оставался неприятный привкус желчи, но в голове прояснилось, и тогда он увидел их. Женщина, та, которую он тогда еще называл Смертью, прижимала долговязого молодого мужчину в длинном пальто с бахромой к стене. Одной рукой она держала его запястья над головой, а другой расстегивала ремень. Молодой человек, имени которого Жюстиньен еще не знал, откинул голову назад и приподнял очки с затемненными линзами. Жюстиньен выругался сквозь зубы и уже собирался уйти, не беспокоя любовников, но молодой человек приоткрыл глаза. На мгновение их взгляды встретились, и насмешливая искорка блеснула в зеленых колючих радужках Венёра. Жюстиньен поспешил уйти, а из переулка тем временем доносились первые вздохи удовольствия.

Это откровение поразило его, как удар кулаком под ребра. Мари и Венёр хорошо знали друг друга еще до встречи у Жандрона. Задолго до их кораблекрушения на сером пляже. Затем, на протяжении всего пути, они инсценировали свои разногласия. На самом же деле были любовниками.

Нижняя Бретань, 1793 год

Жан отпил немного остывшего кофе и спросил:

– Как вы отреагировали, когда поняли, что Мари и Венёр были любовниками?

Снаружи продолжалась буря, но лейтенант почти не обращал на нее внимания. Возможно, потому, что она не была такой сильной. Или, может, он уже привык к непогоде. Не осознавая этого, он поднял ноги на стуле и прижал колени к груди, как это делают подростки. В комнате, имеющей форму полумесяца, аромат холодного кофе смешивался с ароматом горящих свечей и запахом йода и соли океана. Но молодой офицер уже не замечал стен, границ башни и ночи. Горизонты, которые маркиз нарисовал своими словами, стали почти такими же четкими, чуть ли не реальнее, чем здешние камни, запертая дверь и закрытые ставни. Вместе они больше не были заключены в укромном уголке побережья, а блуждали по солончакам вместе с лжесолеварами, терялись среди призраков и мифов иных народов в лесах на другом конце света, убегали по улицам старого Парижа, Парижа Просвещения, салонов и выставок, а также тех восстаний, которые уже были предвестниками великой Революции...

Они убегали, удивленно повторил про себя молодой офицер, сам удивляясь, что эти слова пришли ему в голову. И все же они лучше, чем какие-либо другие, передавали то, что он чувствовал. В этот момент, в эту ночь, а следующего дня уже не существовало.

– Как вы отреагировали, когда поняли, что Мари и Венёр были любовниками? – спросил он, наслаждаясь вкусом кофе на губах. Сидевший перед ним старый маркиз машинально помассировал колено и налил себе джина. Знакомая улыбка тронула его шрамы в уголках губ.

– Это повергло меня в шок, – охотно признался он. – Без сомнения, именно этого мне не хватало, чтобы выйти из оцепенения. Наконец-то у меня появилась база, основа для действий. Я пошел разбудить Габриэля, пока к нам не присоединились Мари и Венёр. Я без особого труда убедил его помочь мне в осуществлении моего плана. На следующий вечер, когда Мари пошла ставить ловушки, он следил за ней издалека. Я, со своей стороны, собирался воспользоваться отсутствием путешественницы, чтобы допросить ботаника и заставить его сознаться... А в чем, честно говоря, и сам не знал... Хотя бы в том, что они с Мари манипулировали нами с самого начала. Габриэль должен был сообщить мне, если Мари вернется. Говорил он мало, но умел свистеть. – Аристократ сделал паузу для глотка джина. – Я перезарядил пистолет одной из последних пуль. Я никогда раньше не убивал человека, во всяком случае прямо, в упор. Но в тот вечер был полон решимости идти до конца, если потребуется.

Жан застыл, приоткрыв рот:

– И что дальше? – нетерпеливо спросил он. – Как это произошло?

Изуродованное лицо старого маркиза исказилось гримасой. Он стиснул пальцы на бокале, его глаза потемнели.

– Плохо, – наконец признался он хриплым голосом. – Очень плохо. – Он глубоко вздохнул, заставляя себя продолжить: – Поэтому я дождался, пока Мари и Габриэль уйдут.

Чтобы последовать за путешественницей, а Венёр при этом ничего не заподозрил, Габриэль притворился, что испытывает естественную нужду. Оставшись наедине с ботаником, я прямо обвинил его во лжи. Спросил его, насколько он замешан в смерти траппера и марсового и была ли Пенитанс в сговоре с ними. Я спросил его, планирует ли он убить и нас с Габриэлем, и, самое главное, почему. Я настаивал на этом «почему». Под конец я добавил немного бравады – что-то вроде: «Я не позволю себя прикончить». Я уже точно не помню слов, которые употребил, это было так давно...

– А он?

– А он... Он лишь сухо усмехнулся. Посоветовал мне проверить свою совесть, и вокруг него кора деревьев начала двигаться и деформироваться. К моему великому ужасу, измученное лицо Салона проявилось на каждом окружавшем нас стволе, его рот раздулся в гротескный круг, а громкий крик заглушался соляным кляпом. Я взвел пистолет и направил его на Венёра. Прежде чем я успел выстрелить, он бросился ко мне, как будто его колено не было повреждено. Возможно, это была сверхчеловеческая сила духа, Вендиго или какого-то другого существа, овладевшего молодым ботаником, монстра, которого он привез с Крайнего Севера, оттуда, из полярного края, где только холод, лед и одиночество. Мой выстрел ушел в небо. Венёр прижал меня к ясеню, и из земли, из леса, из деревьев и тумана послышались крики, душераздирающие вопли, которые Салон и его отец не могли издать тогда, в прошлом. Я также слышал стон того человека, перед которым я однажды в Париже, в мае, захлопнул дверь. Эти звуки наполнили мой разум, и убежать от них мне хотелось больше, чем от кулака Венёра. Настал мой черед ответить, и я ударил ботаника прямо в поврежденный сустав. На этот раз ему не хватило сил вытерпеть боль. Он ахнул и отступил назад, упав на колени. Пурпурно-коричневый гной, густой и липкий, выделения, в которых не было ничего естественного, непрерывно сочились из раны. Их сладковатый запах наполнил всю поляну. Тошнота подступила к моему горлу. Я попытался выстрелить, но снова забыл перезарядить оружие. В тот момент я даже не помнил об этом. Очки Венёра слетели во время падения, и он принялся искать их среди мха, моргая глазами, как ночная хищная птица. Именно тогда между деревьями раздался рев, дикий и ненасытный, намного мощнее, чем крики моих призраков. Из-под покрова деревьев, словно привлеченное смертельным запахом раны, выскочило тощее, устрашающее и быстрое существо. Чудовище, в котором уже не было ничего человеческого.

21

Монстр появился на поляне. Жюстиньен замер на месте словно парализованный, с ужасом глядя на большое тело с раздутыми и деформированными конечностями, слишком впалым животом и такими выступающими ребрами, что казалось, они способны проткнуть его грубую кожу пепельного цвета. Два ряда длинных острых зубов делали его губы еще более выпуклыми, а руки заканчивались очень длинными ногтями, напоминающими когти. Огромные ноздри ритмично вздымались и морщились, а глаза, не останавливаясь, скользили по молодому дворянину. Радужная оболочка была слишком бледной, почти бело-голубой, с узким зрачком в центре. Жюстиньен словно оцепенел от леденящего холода, но его грудь пылала. Чудовище с рычанием отвернулось от него и бросилось на Венёра, разодрав ему лицо когтем. Ботаник закричал.

Первым импульсивным желанием Жюстиньена было броситься ему на помощь, пусть он даже манипулировал им, пусть даже предал его. Потому что ни один человек не заслуживал такого исхода. Чудовище тыкало когтистой лапой в рану ботаника, и по телу Венёра пробегали судороги. Его крики, напротив, становились все слабее, переходили в невнятное бульканье, тонули в кровавой слюне, пенившейся из горла.

Жюстиньен хотел помочь Венёру, но не мог даже пошевелиться. Страх, первобытный ужас, идущий из глубины веков, из-за пределов сознания, пригвоздил его к месту. Пронизывающий холод мерзлых земель Крайнего Севера волнами поднимался вдоль позвоночника. Монстр поднес коготь ко рту, слизывая кровь, смешанную с гноем, царапая язык, похожий на клочок гнилой плоти. Затем снова склонился над истерзанным телом Венёра. У Жюстиньена свело желудок, но он не переставал удивляться, что ботаник все еще дышит. Выстрел раздался с противоположной стороны поляны. Монстр подпрыгнул, задетый выстрелом в позвоночник. Как марионетка, Жюстиньен повернулся к стрелку. Мари – это была она – отбросила ружье, не успевая его перезарядить, схватила свою палицу и раскрутила перед собой. Монстр бросился на путешественницу, но она увернулась в последний момент. Когти, которые должны были оторвать ей голову, только задели треуголку. В ответ она нанесла удар палицей прямо в челюсть монстра. Тот покачнулся, его глаза расширились от удивления. Он наморщил лоб, зарычал, обнажил клыки. Сухие, узловатые мышцы плеч заиграли под пепельной кожей. Мари оставалась твердой, торжественной, ее ноги были чуть согнуты, что создавало более прочную опору. Серый свет скользнул по ее искривленной переносице, углубляя мелкие морщинки в уголках век. Жюстиньен подумал, что никогда не узнает, откуда у путешественницы этот шрам на носу. Потому что по спокойному, слишком спокойному выражению лица, по решительному взгляду он понял: Мари знала, что из этого противостояния с голодным чудовищем ей не выйти живой. И принимала это.

Вендиго вновь накинулся на нее. Мари встретила его еще одним ударом по голове. Но теперь благодаря какому-то заклинанию существо сделало свою кость прочнее... Древесина палицы скрипнула и затрещала от удара. Путешественница рефлекторно поднесла руку к лицу, чтобы отразить следующий удар. Когти Вендиго прошли сквозь ее рукава и плоть. Она вскрикнула один-единственный раз, выхватила кинжал и вонзила его между ребер монстра, словно желая связать себя с ним кругом боли и крови. Жюстиньену показалось, что он слышит Мари. «Беги», – приказала она ему таким тихим шепотом, что распознать это можно было только по движению губ. Вендиго откинул ее руку и впился зубами ей в горло.

Вид этой жертвы будто развязал ноги Жюстиньену, и он побежал.

Он мчался, не оборачиваясь, не обращая внимания на то, куда бежит. Стучащая в висках кровь и бьющееся на пределе сердце заглушали крики в деревьях. Ему казалось, будто он бежит целую вечность. Лица вокруг него исчезли. Горло и легкие горели, а все мышцы болели. В какой-то момент он пересек ручей и плюхнулся в холодную воду, затем с трудом встал, опираясь на гладкую гальку. Тяжело дыша, с трудом возобновил свой бег в промокшей одежде. Он не знал, продолжал ли Вендиго преследовать его и преследовал ли вообще. Он остановился только тогда, когда рухнул от усталости, и его вырвало на лишайники. Затем он потерял сознание.

Когда он проснулся, свет был всё таким же серым и спокойным. Он мог проспать как несколько часов, так и целую ночь. Всё его тело болело, во рту стоял привкус желчи, а в уголках губ засохла рвота. И Габриэль, смотревший на него, сидел, скрестив ноги, в нескольких шагах.

– Я потерял Мари из виду, – сказал он шепотом. – А когда вернулся в лагерь...

Сухие рыдания сотрясли его тело. Жюстиньен протянул к нему руку, затем он откашлялся и произнес хриплым голосом:

– Ничего страшного. По крайней мере, ты живой.

Подросток кивнул. Не поднимая глаз, протянул Жюстиньену фляжку, которую, должно быть, подобрал в лагере.

Жюстиньен сделал большой глоток, стирая со щеки остатки рвоты.

– Все будет хорошо, – заверил он Габриэля как можно более убежденно. – Теперь все будет хорошо.

Во время бега у Жюстиньена отлетели подошвы. Он потерял их где-то, возможно перед ручьем. Ступни уже были сплошь покрыты царапинами и занозами. Со вздохом он снял то, что осталось от его сапог, бросил их позади себя, как старую кожу. Кажется, уже наступил май, а значит, будет не так холодно.

Взявшись за руки, подросток и молодой дворянин в лохмотьях удалились в ньюфаундлендский лес. Жюстиньен надеялся, что они оставили насилие и вкус крови далеко позади.

22

На следующий день они дошли до берега океана. Здесь лес снова изменился, и снова преобладали березы. Они плавно спускались к пляжу с бледно-серым песком, над которым нависали неземные покровы облаков. Наверное, было начало мая, но березы все еще тянули к небу свои голые кроваво-красные ветви.

Они услышали океан еще до того, как увидели его сквозь туман. Это был звук прибоя, накатывающего на берег. Не оставалось сомнений, что они пересекли остров, потому что здесь волны несли не ледяное крошево, а только кайму пены. Начался прилив, и океан был спокоен. Песчинки застряли в открытых ранах на ступнях Жюстиньена.

Все еще держа руку Габриэля, дворянин всматривался в горизонт, глубоко вдыхая воздух, насыщенный йодом и солью. Соль на песке разъедала раны. Это был конец пути, истинная граница мира, Жюстиньен понимал это с абсолютной ясностью. Путешествие должно было закончиться здесь. Весь гнев, все сомнения оставили его. Даже усталость исчезла, как будто она вытекла из него, смешавшись с приливами и отливами на песке. Волны плескались вокруг мертвого краба.

Жюстиньена бил озноб. Со вчерашнего дня он чувствовал жар. Вероятно, простудился из-за того, что спал в сырой одежде без огня. Однако даже лихорадка не беспокоила его или больше не беспокоила.

Дальше на пляже несколько полуразбитых деревянных досок, развалины большого лабаза, склад трески, заброшенный после рыболовного сезона, возвышались посреди тумана, как странный и суровый алтарь. Жюстиньен обменялся взглядами с Габриэлем. Вместе они направились к постройке или тому, что от нее осталось.

Когда они приблизились, внезапный запах ударил Жюстиньена в нос. Сладковатый и пьянящий душок, тот самый, который сопровождал каждую смерть и последнюю битву Венёра. Тот самый, который, безусловно, привлек Вендиго, став его предвестником. Жюстиньен оставил Габриэля, сказав:

– Подожди меня.

Подросток остановился. Жюстиньен полез в карман за пулями. К сожалению, нашлась только одна. Впрочем, в подсумке и так пороху хватало на один заряд. На лбу де Салера выступил лихорадочный пот. Он зарядил пистолет, сделал шаг в сторону лабаза, еще один. Он подумал о ньюфаундлендцах, ловцах трески, покинувших некогда его родную Бретань. Все более сильный запах проникал в мозг, или же это была просто лихорадка. У Жюстиньена закружилась голова. Еще один шаг.

Голос звал откуда-то из леса. Жюстиньен оглянулся. Конечно, лицо Салона только что возникло на стволе одной березы, потом на другой... Лики, выступающие из коры и древесины, множились, их стоны вскоре наполнили его череп. Жюстиньен сжал зубы и помассировал висок одной рукой. Он чуть не споткнулся, но удержался. Однако на этот раз голоса звучали иначе, как будто Салон в стволах пытался... предупредить его? Он взялся за рукоять пистолета как раз перед тем, как войти в разрушенный лабаз.

Запах внутри оказался сильнее и противнее, чем на пляже, но руины были открыты всем ветрам. Забытые мешки с солью, уже разорванные, вывернули на песок свои кристаллические внутренности. Внезапно крики прекратились. Жюстиньен едва сдержал рвоту. В соляных насыпях, кое-где пробитых песчаными блохами, среди костей трески торчали и человеческие кости.

Стиснув зубы, Жюстиньен преклонил колени возле братской могилы. Судорожными движениями извлек из-под белой корки бедренную кость, затем череп. Соль, которую влага успела скрепить на поверхности, осыпалась и превращалась в хрустящие кристаллы. Жюстиньен инстинктивно отскочил назад, чтобы его не засыпало. Бедро осталось у него в руке. На свету, проникающем сквозь разрушенную крышу, он осмотрел находку. Кость оказалась выскоблена и рассечена глубокими ударами когтей. На ее слегка пожелтевшей поверхности образовался рисунок, напоминавший резьбу, варварскую гравировку. Внезапно Жюстиньен осознал, что держит в руках, и отбросил кость в сторону. Та ударилась об одну из досок лабаза. И без того шаткое здание содрогнулось. На потолке с резким звуком качнулся единственный ржавый S-образный крюк. Жюстиньен широко раскрыл глаза. Соль снова осыпалась, обнажив нечто большее, чем просто кости. Прибор. Компас картографа, покрытый белыми гранулами, две стрелки которого соединялись розой ветров. Та же модель, только большего размера, что и найденная Венёром возле маматика. «Картограф», – понял Жюстиньен. Тот, за которым они, собственно, и пришли. Д’Оберни, или д’Авиньи, или что-то в этом роде... Де Салер нервно рассмеялся. Наконец ему удалось его отыскать. Хотя с самого начала их спонсора это вряд ли волновало.

«Миссия выполнена, – подумал молодой дворянин, не прекращая смеяться. – И, судя по количеству костей, здесь лежит не только д’Оберни. Разве что у ученого было несколько черепов». С трудом успокоившись, Жюстиньен встал и несколькими быстрыми движениями смахнул соль со своих лохмотьев.

Линии на останках явно напоминали монстра, напавшего на лагерь, того самого, который убил Мари и Венёра. Жюстиньен подавил отвращение, комком застрявшее у него в горле. Внезапно подумал о Габриэле. Тот наверняка всё видел, он явно был свидетелем по крайней мере части злодеяний, совершенных этим существом. Не поэтому ли с тех пор замолчал?

С трудом переводя дыхание, Жюстиньен выбрался из развалин. Габриэль ждал его недалеко на пляже. Жюстиньен попытался улыбнуться, чтобы успокоить подростка, но тот даже не пошевелился. Взгляд его изменился. Де Салер замедлил шаг. Большие и светлые глаза Габриэля, обычно тусклые и пустые, теперь стали живыми и ненасытными. Грудная клетка выглядела теперь более выпуклой и отчетливо выступала под лохмотьями. Изо рта текла слюна, зубы вытянулись наподобие клыков и впивались в губы. Кожа покрылась пепельными пятнами. Жюстиньен пожалел, что не увидел этого раньше. Он схватил пистолет, надеясь, что у него осталась пуля. Стало очевидно, почему монстр не причинил Габриэлю вреда. Габриэль сам был монстром. Жюстиньен вздрогнул. Подобно чувству вины, которое преследовало его после отъезда из Бретани, подобно привкусу соли, который никогда не исчезал изо рта, чудовище было рядом с самого начала путешествия.

Жюстиньен крепко сжал рукоятку пистолета. Холодный пот выступил у него на затылке. Он ожидал, что монстр нападет на него, вопьется ему в глотку, как это произошло с Мари. Вместо этого Вендиго попятился. Он направился к океану, не отрывая взгляда от Жюстиньена. Его лицо и тело продолжали двигаться и преображаться, плоть таяла и восстанавливалась одновременно. Завороженный и потрясенный, Жюстиньен шагнул к нему. Единственный крюк старого лабаза вращался со скрипом.

И вновь, к своему изумлению, де Салер вспомнил, что и он тоже стал последним. Единственным выжившим. Не считая противника, разумеется. По правде говоря, в начале экспедиции Жюстиньен не поставил бы на себя и луидора. Впрочем, никакие молитвы не спасли пастора Эфраима, и даже полный арсенал не спас английского офицера, чье имя дворянин уже позабыл... В правой руке молодой человек сжимал пистолет с последним патроном. Левой рукой откинул назад свои длинные, грязные, спутанные черные волосы.

Почти без шансов выжить, он всё же продолжал двигаться вперед, упрямый и прямой, каким не был уже много лет. Лица в коре деревьев молчали. Они наконец перестали кричать. Противник уже вошел в океан, погрузившись в воду почти по пояс. Существо, рожденное от голода и одиночества, с пустым желудком, торчащими ребрами, прожорливым взглядом, который ему так долго удавалось скрывать. Теперь оно смотрело на Жюстиньена, сосредоточив все свое нечеловеческое внимание на измученном молодом человеке. Волны мягко плескались вокруг него. Жюстиньен поднял свой пистолет...

Жюстиньен поднял пистолет, но неожиданно опустил руку. Его воинственность внезапно угасла, словно свеча на рассвете. Стоявшее прямо перед ним в океане существо завершило трансформацию. Из тумана на молодого дворянина смотрел уже не пепельнокожий монстр. Это был Салон.

Салон, живой и здоровый, с острым взглядом, слегка потрескавшимися губами и покрасневшими от прохладной погоды щеками. Даже образок святого Ива сверкал в разрезе его рубашки. Салон казался таким близким и родным, что, потеряв над собой контроль, Жюстиньен уронил пистолет и вошел в океан.

Соленые волны разбередили его раны, многочисленные царапины и порезы, покрывавшие лодыжки и босые ступни. Разум Жюстиньена все еще пытался убедить его, что перед ним вовсе не тот молодой лжесолевар из Бретани, друг детства, единственный друг и почти брат. Однако более сильное, неудержимое чувство тянуло в море, смесь жалости, вины, нежности и ностальгии.

Жюстиньен не заметил, как ледяной поток охватил его бедра, а затем грудь. Салон уходил все дальше в море, но вода была ему только до пояса. Жюстиньен тем временем вошел в океан уже по плечи и по шею. В этот момент ему показалось, что вдали от берега, в тумане, проявились очертания легендарного города, который был колыбелью их детства, сказочного дворца, навсегда ушедшего под воду. Салон улыбнулся ему, как будто простил. Жюстиньен двинулся вперед, морская вода попала ему в рот, заскользила по горлу. Соль проникла в носовые пазухи. Остатки инстинкта выживания кричали, чтобы он вернулся. Слишком поздно, слишком слабо. Что-то более сильное тянуло его ко дну, в открытое море.

Существо, принявшее облик Салона, все еще улыбалось, когда Жюстиньен де Салер утонул в плоском сером океане близ побережья Ньюфаундленда в серый весенний день.

Нижняя Бретань, март 1793 года

– Погодите! – воскликнул Жан Вердье, чуть не упав со стула. – Погодите, вы не могли утонуть в тот день, если только...

Он резко замолчал. Сидевший перед ним старый маркиз подергивал уголки губ, пытаясь изобразить улыбку на своем изуродованном лице. Его изуродованное лицо...

Офицер «синих» окинул взглядом всю сцену, своего собеседника и обстановку вокруг, словно видел их впервые. На столе лежали темные очки, в стеклах которых отражался свет свечей. Карты на столе и на стенах, растения в рамках... Самая тяжелая из книг на столе была гербарием, как Жан только что догадался по сухим кончикам папоротников, торчащим из страниц. Тонкая рука аристократа рефлекторно помассировала колено под атласной тканью. Это колено, травмированное в Ньюфаундленде, в тот день, когда он застрелил юную ведьму Пенитанс. Он был превосходным стрелком, о чем все говорили после его возвращения в Бретань. Но это Венёр всегда был отличным стрелком, а Жюстиньен – нет. Лицо Венёра было изранено когтями Вендиго в день смерти Мари. И Жан наверняка установил бы связь между всеми этими подсказками раньше, если бы его не одолевала усталость. Если бы не шторм за окном. Если бы он не был очарован маркизом еще до входа в башню. Если бы его не втянули в эту историю так далеко. С пересохшим горлом он спросил:

– Почему... Как...

– Как я выжил? – любезно добавил старик. – Я тоже кое-что привез из своей злополучной экспедиции, форму проклятия, не столь развитую, как у Габриэля, но которая, несмотря ни на что, дала мне силы пережить мои раны. Я издали стал свидетелем смерти Жюстиньена де Салера, того первого Жюстиньена де Салера, и точно так же я слушал, притворяясь спящим, его разговоры с Эфраимом, с Мари...

– И вы не попытались его спасти? – возмутился молодой офицер.

Это расходилось с тем, что он узнал о старом маркизе. Вернее, о Венёре, который взял личность маркиза. С момента своего возвращения тот неустанно трудился, чтобы помочь самым слабым, облегчить страдания окружающих... Жан Вердье больше ничего не понимал. Старик вздохнул.

– Не мне было его оправдывать. Мы доставили его на остров, доставили их всех на остров, чтобы они предстали перед судом: Франсуа, Жонас, Эфраим, Томас Берроу и он. Таких, как они, судят сущности, более могущественные, чем наши человеческие голоса. И, если надо, выносят приговор.

– За что? – повторил Жан.

Старый маркиз выдержал его взгляд и ответил, выделяя каждое слово:

– Потому что в юности у меня был брат. Конечно, у нас были разные отцы, но для меня это не имело значения. Он и мой дедушка были моей единственной семьей. Наша мать... умерла в нищете после того, как ее опозорил, а затем бросил местный сеньор. Дедушка стал лжесолеваром, чтобы прокормить нас. Именно он научил меня читать, а еще мне посчастливилось учиться у священника, который обнаружил у меня таланты и пожалел. Я намеревался устроить себе другую жизнь в Новом Свете и пообещал младшему брату и дедушке, что заберу их к себе, когда обоснуюсь там. Моего брата звали Салон.

Голос старого ботаника чуть дрогнул на последнем слове, как будто он слишком долго не произносил этого имени и его голосовым связкам пришлось заново к нему привыкать, заново узнавать эти некогда знакомые звуки. Жан Вердье застыл в изумлении, потрясенный этим последним откровением.

Салон. Мертвый лжесолевар, затерянный в памяти Жюстиньена – настоящего Жюстиньена, поправил себя Жан. Он также был младшим братом этого старика – тем, ради кого он перевернул свою жизнь.

Венёр, скривившись от боли, с трудом поднялся со своего места. Его худое, узловатое тело немело от стольких часов сидения на жестком стуле. Он схватил свой костыль, и звук удара дерева о пол заставил молодого офицера подпрыгнуть на стуле.

– Кто разработал этот план?

– Мари, конечно, – ответил Венёр, собираясь сдвинуть штору. – Мари много путешествовала по этому миру и, я не сомневаюсь, за его пределами. Именно она свела нас вместе, Пенитанс, меня и, конечно, Габриэля. Пенитанс – чтобы увести корабль с курса, Габриэля – чтобы свершить правосудие, и меня... наверняка, чтобы сохранить немного здравомыслия... Я не знаю, как она нас нашла. Однажды она призналась мне, что разговаривала с призраками. Это, возможно, что-то объясняет. Именно она поговорила с нужными людьми, подкинула им правильные мысли там, где это было необходимо, и подмазала несколько лап, чтобы Жандрон подумал о нас, чтобы мы все оказались на одном корабле с нашими приговоренными.

Стоило отодвинуть бархатную штору, как сквозь ставню в комнату пробился луч света. Жан понял, что наступил рассвет. Шторм утихал.

Венёр открыл ставню, и бледный свет упал на большой портрет Жюстиньена, который висел на стене. У портрета оказались голубые глаза, в то время как у старого маркиза они были коричневыми с зелеными вкраплениями – глаза цвета подлеска. Он взял со стола очки, поправил их на носу и пошел нагреть воду для кофе. Мир вокруг Жана Вердье обладал той нереальностью, которую бессонная ночь придает утру.

– Как вам удалось занять место Жюстиньена? – спросил он. – Жандрон, по крайней мере, должен был догадаться.

Венёр расправил затекшие плечи.

– К тому времени, когда я вернулся в Порт-Ройал, всё изменилось. Англичане силой и жестокостью очистили свою часть Акадии от потомков французов. Это было Великое Потрясение, и среди этого хаоса мой случай не привлек особого внимания. Когда я вернулся в Бретань, большинство людей, кажется, почувствовали облегчение от того, что у них появился преемник моего отца, особенно учитывая, что я оказался гораздо менее развратным, чем он.

При этом упоминании о разврате Жан Вердье внезапно оживился:

– Вы должны рассказать правду! – воскликнул он. – Вы невиновны в том, в чем вас обвиняет Революционный трибунал. С тех пор как вы стали маркизом де О-Морт, вы несли только добро окружающим. Если судьи узнают, что вы не дворянин...

– Нет-нет, я виноват, – перебил Венёр, высыпая кофейный порошок в кипящую воду. – То, что я делал... помогал ремонтировать крышу, давал еду беднякам... я делал потому, что мог себе это позволить, и для меня это было легко. И своими добрыми делами, как говорят священники, только отсрочил бунт здесь, в меру своих возможностей. Я помог несправедливой системе просуществовать немного дольше, одновременно отведя себе хорошую роль. Благотворительность – это не справедливость, и я заслуживаю осуждения. Если только быть честным с самим собой. Потому что я верю в Революцию.

Жан Вердье снова растерялся.

– Но... вы вчера вечером говорили... что я не смогу отправить вас в Нант... Но как?..

Не торопясь, Венёр налил две чашки кофе и протянул одну молодому лейтенанту. Затем прислонился к стене и с удовольствием сделал глоток. На улице кричала чайка.

– Почти сорок лет назад в Ньюфаундленде я не должен был стрелять в Пенитанс, – спокойно признался он. – Мы заключили договор о поддержке друг друга. – Он сделал еще глоток и продолжил: – Но Пенни... Мари питала к Пенни особую привязанность и считала ее почти своей дочерью.

– Мари мертва, – здраво заметил Жан. – Конечно, если ваша история в этой части правдива.

– Это все правда, – заверил его ботаник. – Вендиго вырвал горло Мари, и я сам прикрыл ее труп травой и мхом. Хотя не думаю, что это помешает ей вернуться.

– Вы хотите, чтобы она вернулась, – с удивлением догадался Жан. – Даже если это означает ваш конец.

Намек на улыбку скользнул по измученным губам старика:

– Мне бы хотелось увидеть ее еще раз, – признался он без тени смущения. – Я не знаю, было ли это... любовью... то, что нас связывало. Без сомнения, я был для нее более удобным, чем кто-либо еще, и отчасти привлекал ее. Но для меня с тех пор ни одна женщина не сравнится с ней. Если и есть кто-то, кого я хотел бы видеть рядом в момент ухода из этого мира, то это определенно она.

Как будто кто-то только и ждал этого заявления, несколькими этажами ниже раздался глухой стук в толстую дубовую дверь, входную дверь башни. Венёр поднял голову, и на его лице отразилась эмоция, похожая то ли на нежность, то ли на надежду.

– Это невозможно, – возразил офицер «синих». – Прилив все еще высок, а рифы...

– Моя смерть идет издалека, – напомнил старик. – Это дальше, чем этот берег и чем наше настоящее.

Нервным жестом он поставил фарфоровую чашку на стол рядом с лабрадоритом, камнем из Ньюфаундленда, с сине-зелеными отблесками северного озера. Кончиками пальцев поправил очки и вышел из кабинета, прежде чем Жан успел его остановить. Он спустился по старой лестнице с поразительной скоростью, молодой офицер следовал за ним по пятам. И едва Венёр остановился на ступеньках первого этажа, как дверь внизу широко распахнулась. Старик застыл на месте. Молодой человек также замер, сдерживая дыхание. Луч солнечного света снаружи рассек облака. В дверном проеме против света показался темный силуэт женщины в треуголке и мужской куртке. Лицо ее было окутано тьмой, а на плече лежала коса, сплетенная из густых седых волос.

Венёр упал на колени, прижимая одну руку к сердцу и сминая атласную ткань своей куртки. Он скатился с лестницы. Жан бросился ему на помощь, склонившись у изголовья. Но было уже поздно. Сердце старика не выдержало. Он был мертв.

Жан с трудом подавил охватившие его чувства. Женщина вошла внутрь и сняла треуголку. Лейтенант вздрогнул. Он ожидал увидеть обветренное лицо путешественницы Мари. Вместо этого увидел перед собой бледный овал, смягченный тонкими морщинками, с серыми глазами цвета тумана.

– Пенитанс... – выдохнул он.

– Это забавно, – заметила гостья. – Прошло почти сорок лет с тех пор, как меня так называли.

Порт-Ройал, сентябрь 1753 года, на другом берегу океана

Прислонившись к углу стены, находясь почти полностью в тени, в задней части одной из самых грязных таверн порта, Клеман Венёр держал в своих длинных и тощих руках кружку коричневого эля, который уже давно потерял всякую видимость пены. Казалось, ботаник забыл об этом. Свет здесь казался настолько тусклым, что ему не нужны были очки. Он сложил их и спрятал во внутренний карман своего длинного пальто, бахрома которого лежала на деревянном столе, потемневшем от налипшей грязи.

На самом деле пиво было всего лишь прикрытием. Венёр демонстрировал мнимое расслабленное состояние, но на самом деле всё его внимание было сосредоточено на одном красавчике, который обольщал улыбкой прислугу, жестом заставляя наполнять его стакан, а другой рукой играл в карты с матросами. Жюстиньен де Салер, опальный аристократ, законный сын маркиза де О-Морта. Единственный законный сын, мысленно поправил себя Венёр с горечью во рту. Потому что Салон не был законным. Вот почему Салон умер. А тот другой остался жив. Другой, запрокинув голову назад, смеялся полупьяным горловым смехом. Он уже много выпил, и не только в этот вечер. Вскоре с него сойдет вся спесь. Его длинные черные волосы, еще не сильно грязные, свободно спадали на спину.

Венёр нахмурился. Что-то ненасытное внутри него, дух, привезенный из страны льдов, урчало в глубине кишок, и он был единственным, кто это слышал. Тот другой, сидевший напротив, обнимал за плечи английского солдата в расстегнутой форме. Здесь, посреди всеобщего опьянения, никто не упрекал его в братании с врагом. К счастью, Жюстиньен в действительности не принадлежал к дипломатической миссии, что бы ни утверждал будучи пьяным. Алкоголь развязывал ему язык. Иногда по вечерам Венёр слышал, как он рассказывал во своей парижской жизни совершенно незнакомым людям.

Однако молодой дворянин никогда не рассказывал о Бретани и тем более о Салоне, независимо от того, сколько контрабандного джина или рома выпивал. Венёра это еще больше злило. Как будто молодой мертвый лжесолевар, принесенный в жертву этим аристократом, в его глазах ничего не значил. Не был достоин существовать даже в памяти. Венёр стиснул пальцы на холодном металле кружки. На языке он ощущал привкус желчи, то ли из-за этого сына маркиза, то ли из-за той сущности, которую носил в себе со времен экспедиции на Север. Трудно сказать...

Внезапно ботаник насторожился, заметив рядом чье-то присутствие. Кто-то сел на соседнюю скамью справа от него. Это было необычно. Никто никогда не садился рядом с Венёром хотя бы потому, что он сам всегда выбирал самый отдаленный и темный угол в таверне, но, прежде всего, из-за его репутации вестника несчастья, прилипшей к нему с момента возвращения с Севера. Даже те, кто не слышал истории Венёра, держались от него в стороне, как будто он бессознательно источал это приписываемое ему проклятие.

Поэтому, когда он почувствовал рядом с собой присутствие другого человека, тепло его тела и шорох тканей, он был на мгновение застигнут врасплох. Отведя взгляд от объекта своего гнева, Венёр повернулся к подошедшему, но лишь слегка. Ровно настолько, чтобы увидеть резкий, слегка изломанный профиль, несколько прядей седых волос и тень черной треуголки. Это была женщина. Она осушила до дна стакан крепкого напитка. Должно быть, она была новичком в Порт-Ройале и не знала, кто такой Венёр, однако он был уверен, что уже видел ее издали, будто тень. Казалось странным ощущать кого-то рядом с собой. Это вовсе не было неприятно, но позволило ботанику просто почувствовать себя снова человеком. И всё же он предупредил незнакомку:

– Сидеть рядом со мной считается неприличным.

Она ответила легкой улыбкой, которая на миг рассекла ее щеку, словно удар кинжала.

– Меня мало волнует мнение людей. И я знаю, кто ты. Между прочим, даже лучше, чем ты сам.

Венёр усмехнулся. Не теряя самообладания, незнакомка продолжила:

– Я знаю, что ты привез с Севера. Это одна из причин, по которой я хотела с тобой встретиться.

Венёр прислонился к стене.

– Я ничего не привозил с Севера.

– Конечно, привез, – с совершенной естественностью ответила незнакомка. – Но об этом мы поговорим позже. Да, и я также знаю, чего ты хочешь.

– А чего я хочу? – произнес Венёр, и в его горле внезапно пересохло.

Мари подняла треуголку двумя пальцами, и от ее пристального взгляда ботаника бросило в дрожь. Движением подбородка она указала на молодого аристократа, который выкрикивал непристойности возбужденным и одновременно развязным тоном. Венёр с сомнением ухмыльнулся:

– Ты пришла предложить мне этого аристократишку на блюде? Я не совсем понимаю как.

Он сделал глоток своего теперь уже безвкусного эля, который ему совсем не понравился.

– Как? – ответила путешественница. – Это не лучшее место для такого разговора, но, скажем так: я собрала небольшую группу, мы все очень разные, но нас объединяет стремление к справедливости, и у нас есть некоторые способности для достижения наших целей. Однако об этом мы поговорим в более подходящем месте, если тебе интересно...

Мари положила свою руку на руку Венёра, и он удержал себя от любых движений в ответ. Проглотил слюну, а его пульс участился.

– Он не уйдет, – повторила она, говоря о Жюстиньене. – А если уйдет, то недалеко. Что, если мы выйдем?

Венёр последовал за ней как во сне. Присутствие этой женщины было настолько сильным, что таверна вокруг, казалось, теряла свою реальность. В переулке позади гостиницы, на грязной тропинке между двумя кривыми зданиями, Мари прижала Венёра к деревянному фасаду. Она держала обе руки над его головой, крепко обнимая его и причиняя ему боль ровно настолько, чтобы заставить содрогнуться от удовольствия. Когда она поцеловала его, от ее рта пахло можжевельником, привкусом джина, который он запомнил на всю оставшуюся жизнь. В тот вечер в Акадии выпал первый снег.

Несколько дней спустя Мари познакомила его с другими заговорщиками в задней комнате гостиницы. Когда они вошли, там уже были двое других: подросток с большими бледными глазами, в морской одежде, и белокурая девушка, худая и неуклюжая, чья строгая одежда напоминала стиль первых пуритан. Она поставила перед собой на стол корзину с яблоками для свиней и еще одну с грязным бельем. Каждая из этих корзин казалась слишком тяжелой для нее. Это был ее предлог – сбежать на несколько минут от своей семьи. Ее отправляли за покупками, которыми больше никто не хотел себя утруждать.

Мари представила их и объяснила:

– Пенитанс... Пенни, здесь присутствующая, обладает... способностями, которые могут нам пригодиться. И ей тоже нужно свести счеты.

Ботаник встретился с ледяным взглядом девушки-подростка и сдержал дрожь.

– А этого юношу зовут Габриэль, – продолжала Мари. – Его история очень похожа на твою. Он тоже единственный выживший из своей экспедиции, и у него тот же голод. В нем поселилось то же чудовище, которое его пожирает. Только более развитое, чем у тебя. Он станет орудием нашего правосудия.

Венёр сглотнул. Он более или менее понимал, на что идет, принимая предложение Мари. И все же это было слишком... реально и страшно одновременно. Путешественница, должно быть, почувствовала его смущение, потому что обняла за талию и поцеловала в затылок.

– Не волнуйся. Мы всё предусмотрели.

– А он? – спросил Венёр, указывая на Габриэля подбородком. – Что он получит?

Ангельское лицо Габриэля осветилось широкой плотоядной улыбкой.

– Меня накормят, – проговорил он низким хриплым голосом со взрослым тембром, так контрастировавшим с юной внешностью.

Рефлекторно Венёр прижался к Мари, скорее ощущая кожей, чем слыша смех путешественницы.

– Да ладно, мой милый ученый, ты же не будешь относиться к Габриэлю с теми же самыми предрассудками, от которых страдаешь и сам.

Эти слова попали в точку. Венёр вздохнул и попытался посмотреть на подростка беспристрастным взглядом. Постепенно он увидел... или, скорее, почувствовал в нем одиночество, ненасытный голод и боль.

– Мне очень жаль, Габриэль, – пробормотал ботаник. – Так жаль...

– Прими это, – шепнула ему Мари. – Это всё, что он от тебя просит. То, в чем он больше всего нуждается. То, что ему никто не даст, кроме нас.

Позже Мари пришлось объяснить Венёру, что она нашла их всех благодаря своим призракам. Это были призраки ее умерших соплеменников, впервые заговорившие с ней в видении много лет назад, когда она, сразу после их массового истребления, бесцельно бродила по лесу, без еды, почти без питья, пока силы не покинули ее.

Все это Мари рассказывала ботанику в тепле их застланной мехами постели, в комнате, ставшей их спальней. Ее длинные седые волосы были раскиданы по белым подушкам, а в печи догорали угли. На улице шел снег. Такая обстановка придала бы истории сказочное настроение. Венёр, конечно, не поверил бы этому, если бы у него самого не развивалось в кишках это чудовище.

Ньюфаундленд, май 1754 года и позднее

Когда Венёр пришел в сознание в окутанном туманом лесу, его лицо сковало сильнейшей болью, кровь сочилась из ран и тут же застывала. Сил хватило только на то, чтобы подняться и, шатаясь, сделать несколько шагов к лежащему рядом трупу.

Венёр упал на колени и тяжело, беззвучно зарыдал над неподвижным телом путешественницы. Соль слез еще сильнее жгла его раны. И с этим плачем его окончательно покинула та поселившаяся в нем ненасытная сущность, чьих сил едва хватило на то, чтобы помочь Венёру подняться и добрести до трупа. Его собственное Вендиго, еще не до конца сформировавшееся, было вырвано и разорвано на части гораздо более могущественным духом внутри Габриэля. Он старался не думать о парне. Несмотря на ушибы, он на несколько часов заснул рядом с телом Мари. Когда же проснулся, вместе с ним очнулась и боль, стоял уже почти вечер. Пустой желудок напомнил о себе. Несколькими механическими движениями Венёр снова разжег огонь и быстро обжарил остатки зайчатины. У мяса был привкус пепла. Он заплакал, пережевывая пищу, потому что вспомнил, что это Мари добыла ее. Лес, деревья, окружающая трава имели тошнотворно-сладкий запах, оставленный смертью и чудовищем. Венёр с трудом проглотил еду. Ему все еще было трудно поверить, что обитавшее внутри него существо покинуло его тело. Ему было трудно поверить, что Мари мертва. Мари погибла, и без нее мир резко изменился, стал менее живым и скучным. Неполным.

У него по-прежнему не было сил похоронить путешественницу. Он накрыл ее лицо треуголкой и обложил тело ветками наподобие гроба. Ее полушубок он взял на память.

Затем отправился по следу Жюстиньена и Вендиго. Это было довольно легко, так как ни монстр, ни молодой дворянин не пытались скрываться. Венёр с трудом пробирался через лес, и перед его глазами будто снова возникал он – Габриэль. Он снова видел первые совершенные им казни. Видел, как подросток вытащил траппера из-под тента, подобравшись к нему сзади, под носом дежурившего пастора, и зажав рот когтистой лапой. Венёр тогда не спал. Он видел, как монстр унес лесного бегуна. По-видимому, Вендиго выпотрошил свою жертву дальше на берегу, а затем отдал тело во власть прилива. Запах этого существа привлек моллюсков и крабов. Позднее тот же Габриэль в своей гибридной форме нокаутировал марсового Жонаса обломком корабля, утопил его, а затем подвесил на скале. Для подростка, наделенного в облике монстра невероятной силой и ловкостью, задача не представляла особого труда. И если бы не Мари и Пенитанс, Габриэль, несомненно, пошел бы дальше. Он бы содрал с трупов всю плоть до последней унции. В тот момент Венёр был убежден, что в конечном итоге его постигнет та же участь, что и Габриэля. Что существо внутри них будет всё больше и чаще овладевать ими. Что в конце концов они оба потеряют свою человечность.

Мари предупреждала Венёра, что не они будут казнить виновных. Силы, более могущественные и темные, чем они сами, позаботятся об этом. Это будут их монстры. Они свершат правосудие. В принципе, она сказала правду. Если только не принимать во внимание деятельное участие Пенитанс в том, что для нее было местью. Похоже, девочка не видела особых проблем в примирении своих моральных принципов с происходящим. Это была одна из главных причин, по которой Венёр застрелил ее. С самого начала юная ведьма не вызывала у него доверия, хотя Мари считала ее почти приемной дочерью. Венёру стало не по себе с того момента, как он впервые восемь месяцев назад в Порт-Ройале взглянул в ее глаза, серые и холодные, как туман. И тот факт, что это она вынудила его застрелить Берроу, ничего не меняет.

Венёр добрался до берега ровно в тот момент, когда Жюстиньен погружался в океан, неудержимо влекомый Вендиго. Какой иллюзией, каким заклинанием? На глазах у молодого дворянина чудовище выросло на несколько голов. Его пепельная грудь раздулась, а выступающие ребра тяжело вздымались с каждым вздохом. Глаза, казалось, были готовы вылезти из орбит, а с длинных клыков капала слюна. И все же Венёр не обращал на него внимания или почти не обращал. На мгновение у него возникло искушение позвать, броситься навстречу волнам, попытаться спасти молодого дворянина, несмотря ни на что. Вспышка, тут же угасшая. Венёр подумал о Салоне, о Риоге. О младшем брате и дедушке, о том далеком дне, когда он пообещал забрать их к себе в Америку. О том дне, когда он узнал, что они оба мертвы, преданы Жюстиньеном де Салером и лежат с набитыми солью ртами в качестве предупреждения всем, кто, подобно им, бросит вызов королевскому произволу. Память о тех страданиях внезапно вернулась к Венёру, смешавшись с еще свежим чувством потери Мари. Он вздрогнул, едва не уронил свой костыль и с трудом взял себя в руки. Жюстиньен исчез. Под серым небом океан казался почти безмятежным. Ничто не указывало на то, что он поглотил еще одну жизнь.

Когда Габриэль вышел из воды, Венёр выстрелил ему между глаз.

Он сжег тело вместе с деревянным лабазом. Дым разъедал ему глаза, и он сопел, протирая влажные веки. Ночью Венёр почувствовал первые приступы лихорадки, от которой в последующие дни у него начался бред. Позже ему рассказали, что он произносил бессвязные слова, когда беотуки подобрали его и отвезли в порт Сент-Джонс, где он провел почти десять дней между жизнью и смертью, а потом несколько месяцев выздоравливал. Затем стал искать работу, чтобы оплатить проезд на континент. На самом деле он не торопился возвращаться в Акадию. Использовал время, проведенное на острове, чтобы заново придумать себя. Когда наконец смог говорить, представился всем Жюстиньеном де Салером, даже не задумываясь о последствиях этого обмана. Для него это была последняя месть человеку и королевству, которые отобрали у него всё.

Нижняя Бретань, март 1793 года

Венёр лежал на разрушенных морем и ветрами плитах башни, свернувшись, словно охотничий пес. Пенитанс отошла в сторону, и солнечный луч, пробившись сквозь приоткрытую дверь, скользнул по старомодной одежде старика, и на мгновение выцветшее золото атласа словно ожило. Свежий ветер с океана приподнял несколько прядей его длинных седых волос. Жан Вердье представил себе молодого Венёра, одетого так же, возвращающегося с бала – одного из легендарных праздников в городе из океана. За окном наступающий прилив оставлял соленые слезы на водорослях и рифах.

– Мы не оставим его здесь, – вздохнула Пенни.

– Давайте отнесем его наверх, – откашлявшись, предложил молодой лейтенант.

Вместе они отнесли тело Венёра в его кабинет и положили на морской сундук. Жан пошел за мехами, одними из тех, что защищали его от холода прошлой ночью. Это была шуба, привезенная из далеких краев, с того берега океана. Молодому лейтенанту показалось, что под его пальцами шкура всё еще сохраняет тепло. Он замер на мгновение, охваченный неожиданным волнением. Вчера вечером, всего лишь вчера, старый маркиз, а точнее ботаник, оживил для Жана Вердье, парижского паренька, экспедицию на Ньюфаундленд. И Жан слушал его, видел, как перед ним с каждым словом расширялся горизонт. Пока окончательно не раскрылись все тайны.

У лейтенанта сложилось впечатление, что, хотя он встретил Венёра перед самой его кончиной, тот всё же привязался к Жану так, как будто ждал его, сам того не подозревая, очень долгое время. Бессонная ночь, вероятно, повлияла на восприятие событий. Но дело было не только в этом.

– Всё хорошо? – спросила стоявшая позади него Пенитанс с искренним сочувствием в голосе.

Жан вздрогнул, сказал:

– Да. Да, конечно...

Он вздохнул и накрыл тело Венёра мехом. Не зная, что еще сделать, он машинально перекрестился. Пенитанс подняла кофейник, понюхала его содержимое, разожгла угли и поставила кофе греться.

– Знаете, он ждал вас, – заметил Жан, все еще размахивая руками.

Пенитанс с любопытством подняла голову. Молодой лейтенант одернул куртку своего мундира, которую за ночь не успел привести в порядок.

– Хотя, если быть точным, он ждал не вас. Думаю, это была путешественница Мари. Вернее, ее призрак. Он знал, что скоро умрет. Сегодня утром, на рассвете. И он думал, что у смерти будет ее лицо. Лицо Мари.

Он запутался в собственных словах и внезапно остановился. Пенитанс развела огонь.

– Я пришла сюда не для того, чтобы убить его. На случай, если ты хотел спросить.

– Тогда зачем вы здесь? – поинтересовался Жан.

Прежде чем ответить, Пенитанс налила ему чашку кофе.

– Потому что я знала, что настало время, – произнесла она наконец. – Пришло время пересечь океан и найти второго выжившего. Я не понимала, почему именно сейчас. Я просто знала... что пришло время завершить эту историю.

Она почесала лоб. На линии роста волос у нее все еще был заметен шрам, оставленный пулей Венера много лет назад. Он почти стерся, но всё же оставался едва заметным напоминанием о прошлом. О тех воспоминаниях, которые сегодня привели ее на этот берег. Ее седые волосы и радужки глаз, отражающие облака, создавали впечатление, будто она принесла с собой туман, о котором говорил Венёр прошлой ночью. Она налила себе в чашку кофе. Жан не мог не спросить:

– Вы ведь из Америки, верно?

– Действительно, я села на корабль в Порт-Ройале. Но туда прибыла из великих лесов Северо-Запада. Я поселилась... в одной деревушке, о которой ты вряд ли что-либо слышал. Кстати, откуда ты узнал мое имя? – спросила она из любопытства.

– Вчера вечером он рассказал мне свою историю... вашу историю.

– Меня это не удивляет, – призналась Пенни, слегка улыбнувшись. Тонкие морщинки в уголках глаз и губ делали ее выражение лица особенно живым. Казалось, она привыкла улыбаться. Она напоминала ту девочку-подростка, которую Венёр описывал в своем рассказе, но при этом изменилась. Стала увереннее и спокойнее, более человечной, со своим особенным обаянием.

– Он сказал мне, что вы... – начал Жан.

– Что я мертва? – завершила она. – Нет, пока еще нет. Он промахнулся там, на болотах Ньюфаундленда. Но я предпочла прикинуться мертвой. Мы договорились с Мари, что при первой же возможности я это сделаю. Способ для меня исчезнуть. Чтобы начать новую жизнь.

Она сделала несколько глотков кофе и добавила:

– Мари отложила для меня деньги в тайнике под рухнувшими валами Порт-Ройаля. На случай, если она не вернется.

Она взглянула на свою чашку. Жан вспомнил, что говорил ему Венёр: Мари считала Пенитанс почти что своей дочерью. В каком-то смысле Пенитанс действительно стала ею. Жан задумался, не унаследовала ли Пенитанс дело путешественницы и не ходит ли она сейчас на каноэ по рекам, которые гораздо длиннее всех рек во Франции. Вокруг нее ощущалась аура длинных дорог и великих путей. Этот образ прилип к ней, как засохшая грязь к ботинкам. Жан отпил кофе, ставший еще более горьким после подогрева. Он оглядел комнату. Венёр был мертв, но его присутствие всё еще ощущалось повсюду: в рамках на стенах, среди которых особенно выделялся бореальный лишайник, в скрученных углах карт, поднятых морским ветром. Жан вздрогнул.

– Я не виню его за то, что он выстрелил в меня, – заявила Пенитанс, как будто следя за ходом его мыслей. – Я никогда не держала на него зла за это.

Когда Жан удивленно посмотрела на нее, она пожала плечами.

– Этого не было в плане, я не должна была вызывать кораблекрушение и натравливать на нас волков. Мне нужно было лишь изменить курс корабля и заставить его бросить якорь в более уединенном месте, чем Сент-Джонс. Но я была... В те времена я была другой. Во мне еще бушевали ярость и гнев. В детстве я чувствовала себя такой уязвимой, такой беспомощной. И это продолжалось, пока я не открыла в себе способности и не услышала голоса, которые говорили со мной в тумане и обучали меня в ночи. И когда я наконец начала действовать, по-настоящему выражать себя, я просто не умела остановиться. На месте Венёра я бы, возможно, тоже выстрелила.

Она допила кофе залпом и добавила:

– И всё-таки мне нравился наш ботаник. Он был терпелив с Габриэлем. Он защищал его, насколько это было возможно. Мало кто на это был способен.

– Он думал, что вы – это она, перед тем как... – произнес Жан, немного поколебавшись. – В общем, он ушел счастливым.

– Тем лучше, – ответила она.

Пенитанс поставила свою пустую чашку рядом с чашкой Венёра. Последний раз взглянув на тело под мехом, она спустилась с башни.

Жан наблюдал, как она удаляется в сторону пляжа – гордый силуэт под треуголкой – по дамбе, которую уже начал открывать отлив. На ее пути зеленые крабы вылезали из своих укрытий в скалах и водорослях, словно приветствуя. Она уносила с собой последние тайны. Воспоминания и прошлое тянулись за ней, словно шлейф. На мгновение Жану показалось, что вместо бретонских берегов он видит серое побережье Ньюфаундленда, простирающееся до самого горизонта перед исчезающим силуэтом. А еще дальше – леса почти черных елей и безлистных берез, тянущих свои кроваво-красные ветви к небу. Но это была лишь иллюзия, которая рассеялась, когда Жан моргнул.

Пенитанс скрылась между дюнами. Вдалеке послышался крик чайки. Жан поежился от не утихавшего холодного ветра. Пенитанс ушла, Венёр был мертв, но они оставили свои истории, а те, в свою очередь, оставили свой след на побережье, почти такой же, как и штормы, которые веками разрушали скалы. Мир соткан из историй, равно как из материи, воздуха, огня и воды. Сквозь облака пробивалось солнце. Жан полной грудью вдохнул насыщенный йодом воздух. Сегодня должна была прийти хорошая погода. В башне наконец проснулись его люди.