Сатурн

План в изложении Дани звучал элементарно.

Шаттл, сказал он, угоним – договорено.

Траектория рассчитана – есть человечек.

Дальше всё просто, сам понимаешь.

Даня любил вот так намекнуть на какие-то свои особые связи; и была у него манера использовать обороты вроде «для тех, кто понимает» или «ну, нам-то с тобой объяснять не нужно». Когда он так говорил, исчезало всякое желание переспрашивать и уточнять, потому что спрашивающий моментально выпадал из очерченного Даней круга вменяемых людей, куда был включён как бы авансом.

Выходило, что всё у Дани продумано и схвачено. Не было причин ему не верить – наоборот, верить очень хотелось. Идея с Сатурном казалась тем самым свежим воздухом, которого Алику так не хватало в вакууме безвременья «Эрраты».

Один из маминых любимых авторов писал, что душа человека на несколько дней отстаёт от тела при перелёте между континентами. Что ж тогда говорить о космосе? Алик всё думал: не вытряхнуло ли вот так же и его душу – несколько лет назад, где-то на старте? И вот теперь он давал ей шанс догнать его.

Понятно, что с Даней и остальными Алик своими мыслями о времени и тем более о душе не делился. Подобные рассуждения могла понять разве что мама.

Но ей не стоило знать о Сатурне.

Книги

Мама была маленькая, тощая и напоминала Алику голодную ящерку. Иногда казалось, что голод мама утоляет буквами. Она замирала на табуретке в невозможной позе, скрючившись под светом лампы, и жадно читала. Или всё было наоборот, и это буквы утоляли голод мамой, затягивая её в книжные миры так крепко, что Алик думал: однажды он просто не дозовётся её обратно.

Книги были повсюду. Книги были хищники.

Есть такая теория: мол, это не человек приручил пшеницу, а пшеница воспользовалась человеком, чтобы распространиться по всей Земле.

Сейчас Земля умирала – и кто знает, какую роль сыграл в этом коварный злак? Алик не знал. Он находился на периферии информационного круговорота, там, куда информация попадает порванная на клочки и многажды пережёванная. Там, откуда можно разглядеть только хаотическое нагромождение домыслов и слухов – и нет способа разобраться, какие из них имеют отношение к истине.

В коварстве пшеницы Алик сомневался, но про книги знал точно: не примешь защитных мер – станешь их рабом. Они забирают твоё время и твоё пространство. Сводят тебя с ума. Книги свели с ума маму – и две нормы багажа, свою и Аликову, она почти под завязку заполнила книгами.

Допустим, думал Алик, они даже дают что-то взамен. Но что-то такое непостижимое и неуловимое, чему нет ни цены, ни применения. Кошка Ума была с ним категорически не согласна и книги ценила высоко: спала исключительно на них.

Корабль

Мама уверяла, что своё имя корабль получил, как это ни иронично, по ошибке.

Предыдущие звались именами богинь. Алик помнил Аврору, Фрейю и Ладу, но были и другие. Всегда женские имена. Как будто, истощив ресурсы для игр и войн, боги-мужчины раздражённо рассыпали остатки человечества, а богини-женщины собрали его и в своих ладонях бережно понесли в бескрайнюю тьму Вселенной.

Если верить маме, Эррата не была ни женщиной, ни богиней, ни именем собственным, ни даже единственным числом, а была списком опечаток, какие в прежние времена приклеивали в конце книги. Но здесь и сейчас «Эррата» обрела женский род и статус божества-спасительницы. Возможно, кто-то перепутал её с Гекатой – спасибо ему за это, говорила мама.

«Эррата» была огромна. Не просто ковчег, но летающий город. Алику с мамой на двоих выделили крошечную каюту на палубе Зета. «Зета» означает «задница» – это было ясно всякому. Только не маме с её раздражающей привычкой во всём видеть хорошее. Допустим, говорила она, мы в заднице. Но это значит, что хуже уже не будет.

На Земле мамина библиотека оккупировала гостиную и робко тянула щупальца в остальные комнаты. Здесь её небольшое – всего-то в несколько сотен томов – представительство занимало почти всё доступное пространство. Сначала книги стояли неаккуратными стопками, потом добрый человек Горчин соорудил для них стеллажи из «списанных» полимерных панелей. В благодарность мама сшила куртку для его маленькой дочки.

Оказалось, что в будущем, которое они выбрали, покинув Землю, лучше всего работают социальные механизмы из давнего прошлого – вроде бартера.

Зета

На «Эррате» мамина профессия стала ещё одним бесполезным грузом: в космосе не нужны историки.

Зато в новой экосистеме нашлось место бухгалтерам. Там, где основной человеческой деятельностью становится обмен и торговля, всегда пригодятся люди, умеющие сводить баланс.

Понадобилось всего два года, чтобы палуба Зета превратилась в огромный рынок. Это было не событие, а процесс, но Алик осознал его как раз после поворота, когда, облетев Венеру, «Эррата» набрала скорость и двинулась назад. Алику было тогда одиннадцать, он хорошо помнил Землю, а новый герметичный мир не успел его утомить.

Учиться на бухгалтера мама отказалась. Она очень многое умела делать своими руками: шить, рукодельничать, ремонтировать, готовить. Но ей не хватало главного для выживания на рынке Зета: умения продавать свои таланты. Так что, сменив несколько занятий – кассир, курьер, грузчик, уборщица, – мама с облегчением прошла переквалификацию, о которой трубили листовки, и стала техником.

Зетовские считали эту работу грязной и недостойной. Они никак не могли понять, отчего кто-то предпочтёт трудиться в поте лица, обслуживая далёкие от идеала системы «Эрраты», будто по насмешке склёпанной из ошибок, когда можно делать то, для чего человек предназначен лучше всего: торговать. Горчин уверял, что торговля будет процветать всегда, даже если на корабле останется два человека и кучка полипропиленовых панелей. А мама возражала, что нужен будет и третий – тот, кто залатает корабль и проследит, чтобы полёт продолжался.

Голод

Ну а что взял бы ты? – спрашивала мама.

За пять лет на «Эррате» Алик переменил свой ответ несколько раз.

Первой показала свою несостоятельность идея, что следовало набить багаж питательными элементами для вирт-станции. Даня так и сделал, и поначалу Алик ему ужасно завидовал. Свой запас батареек Даня растянул почти на пять лет – всё реже включая вирт-станцию, отчего каждая минута делалась всё ценнее. Но сейчас, на подлёте к Сатурну, ему приходилось хуже, чем тем, кто пять лет назад отвыкал от земных аддикций рывком, на общественном энергетическом пайке.

Энергия на «Эррате» распределялась тем жёстче, чем дальше корабль удалялся от Солнца. Тусклый свет в коридорах, никаких общественных точек доступа к электричеству и строгие личные нормы. Разумеется, каждый был волен самостоятельно решать, как расходовать эту самую личную норму. Например, разменять сутки виртуальности на месяц жизни в тёмной каюте.

Был и другой голод. Особенно тяжело пришлось вначале, когда мама никак не могла освоиться в новом мире, с его равномерно нарезанным пространством и чёткими границами. На палубе Зета разница между благополучием и его отсутствием была куда заметнее, чем на огромной Земле. Мудрая кошка Ума и в лучшие времена не слишком любила людей, а теперь и вовсе стала их избегать, делая исключение только для мамы и Алика.

В эти дни Алик мечтал, чтобы вместо книг они захватили с собой столько же по весу консервов. Мама виновато говорила, что консервы закончатся, а книги – никогда. Алика это не слишком утешало, но в конце концов мама оказалась права. За пять лет личные запасы земной еды закончились даже у самых бережливых.

Удивительно, но именно в дни голода Алик оценил самые, кажется, бесполезные из маминых книг – кулинарные. Вот, спрашивается, зачем тащить с собой в неведомую вечность рецепты блюд, которые никто больше не сможет приготовить – за неимением соответствующих ингредиентов? Но всё же и рецепты эти, и, главное, фотографии с изображением готовых блюд удивительным образом утешали Алика в голодные дни.

Время

Причудливая траектория «Эрраты», когда надо было сначала лететь к Солнцу и обогнуть Венеру, набирая скорость достаточную, чтобы поскорее от Солнца сбежать, – гипнотизировала Алика и внушала ему какой-то мистический ужас. Возвращение к Земле после гравитационного манёвра казалось ему путешествием во времени, и он всё ждал, что объявят о встрече с другой «Эрратой», которая пока только в начале пути и только летит к Венере. И на ней – другой Алик, моложе на два года и пока не вполне осознаёт, что жизнь безвозвратно изменилась.

А потом они увидели Землю. Обычно обитатели палубы Зета ничего такого не видели. Их дни и ночи ползли по глухим лабиринтам коридоров. Но то был особый случай, и мама провела Алика в рекреационную зону верхних палуб, где на огромных экранах транслировали уплывающую прочь планету.

Удивительно, но и на «Эррате» нашлись прыгуны.

Алик слышал о них ещё дома, до отлёта. Если корабль после гравитационного манёвра вокруг Венеры оказывался неподалёку от Земли, непременно находились люди, желающие вернуться. Им хватало двух лет в незавидной роли кильки в консервной банке, чтобы осознать иссушающую жажду пространства и воли.

Редким прыгунам удавалось не промахнуться мимо Земли, ещё реже были благополучные посадки. После первых же случаев на ковчегах ужесточили контроль за парком спускаемых аппаратов, но прыгуны ухитрялись тайно строить собственные шаттлы буквально из подручных материалов.

Именно здесь, а не в моменте отлёта, пролегла для Алика чёткая граница между прошлым и будущим. Прошлое осталось на Земле, последние его крохи унесли прыгуны на своих непрочных корабликах.

Будущее было далеко, где-то на Новой Земле, до которой лететь предстояло ещё очень долго. Может, тысячи лет.

Настоящего не стало. Наступило безвременье.

Саркофаги

На палубе Альфа в огромных залах тонули в полумраке ряды анабиотических саркофагов, в которых спали герои. Как король Артур на Авалоне, или полководец Суворов в тайной пещере, или Гэсэр. Но если герои старой Земли спали в тревожном ожидании беды, когда их сила потребуется людям, то герои новые спали крепко и спасать никого не собирались – наоборот, доверили другим спасение собственных жизней.

Передвижение между палубами ограничивал регламент, а палуба Альфа и вовсе была под строгим запретом, но Алик, как и все зетовские, в первые же годы освоил тайны технических коридоров. А ещё Алик твёрдо знал, что запреты – для взрослых. Детская жизнь – черновик, как будто понарошку, потому что настоящих наказаний не будет. Лишь вырастая, мы узнаём: только в детстве мы и жили по-настоящему.

Возможно, глядя на лица этих людей, Алик надеялся понять, почему Новой Земли достойны они, а не он, мама и Ума. Считалось, что в саркофагах лежали большие учёные и творцы, но Горчин ворчал, что все по-настоящему талантливые люди покинули Землю на кораблях с именами богинь. А нам в нашем списке опечаток вместо интеллектуальной элиты достались богатые ссыкуны.

Запертые в саркофагах люди никак не могли ни подтвердить, ни опровергнуть эти слова. Когда они проснутся, не будет уже ни Горчина, ни Алика, ни мамы, ни Умы. А сейчас их лица были спокойны и безмятежны.

Если им повезло, они спали без снов.

Юпитерки

Зетовцев в школе почти не было: в мире, где успех выражается в возможности сытно поесть, каждый ребёнок – это дополнительная пара рабочих рук.

Замкнутое пространство «Эрраты» каким-то образом выставило границы и для воображения, заперло мысли и отсекло мечты. Это тоже было эффектом безвременья: если будущее наступит не скоро и не для нас, а для тех, других, с палубы Альфа, то какой смысл учиться и мечтать? Любая мечта была бы ограничена пространством спичечного коробка, летящего сквозь космос в неизвестность.

«Эррате» всегда нужны будут новые инженеры, биологи, астрофизики, говорила мама. Алик слышал: «нужны». И чем, скажите, это отличается от потребительской пирамиды палубы Зета?

Была одна история, где две эти парадигмы замечательно переплелись: случай с юпитерками. Они появились на рынке, когда «Эррата» шла мимо Юпитера, – как-то сразу и у всех; их перепродавали, на них зарабатывали состояния, их хотел иметь каждый. Ходили слухи, что происхождение у юпитерской ткани действительно самое космическое. Мол, там, наверху, специальным приспособлением ловят всякий встречный метеорит, да не просто так, а распыляют, чтобы потом из этой пыли печатать сверхкрепкую метеоритную ткань. Оттого юпитерки так нежно светились в темноте.

Случился рейд, все юпитерки конфисковали – и на складах у продавцов, и у тех покупателей, кто безмятежно разгуливал в новеньких спецовках. Выяснилось, что никакая это не метеоритная ткань, а кто-то ушлый нашёл ход на одну из глубоко запечатанных складских палуб, где хранились запасы одежды для колонизаторов.

Удивительного в этом ничего не было, многое из продаваемого на Зете имело сходное происхождение. Даже, как подозревал Алик, те самые как будто бы списанные полимерные панели, из которых Горчин когда-то собрал маме стеллажи для книг.

Выходило, что жить на «Эррате» можно было только служа чужому будущему или воруя у него же. И от этого Алику было особенно тошно.

А с юпитерками получилось совсем смешно. Наверху раскинули мозгами и стали выдавать их техникам – бесплатно.

Сны

Алик спал тревожно.

Для себя он сконструировал такое объяснение кошмаров: сбоили абсорберы – от переизбытка или недостатка углекислоты он начинал задыхаться, плясал сердечный ритм, и мозг мгновенно подбирал сюжет, который объяснил бы все симптомы.

Иначе пришлось бы признать: Алик до сих пор тоскует по тому, что никак невозможно вернуть и куда невозможно вернуться, – по Земле.

Чаще всего снились дни сборов. Это мог быть мучительный сон, где Алику непременно нужно было взять с собой что-то из наивных детских сокровищ – пластикового динозавра, рогатку, коробок с подшипниками, – но никак не удавалось найти это что-то в хаосе обиженного дома. Иногда снилось, что мама улетела, а его, Алика, забыла. Тогда Алик просыпался с чувством лёгкости и правильности, которое мгновенно исчезало, оставляя после себя стыд и тяжесть всей «Эрраты», точно не она несла Алика сквозь пустоту, а Алику предстояло нести на себе её.

Что-то похожее было с ним на Земле после смерти отца. Во снах отец буднично мыл посуду, или возвращался из леса с грибами, или играл с котёнком Умой. Увидев Алика, мягко удивлялся: зачем же вы меня похоронили живым? Но, добавлял, это ничего, теперь-то уж всё будет хорошо. Несколько мгновений после пробуждения Алик был бесконечно счастлив, а потом его как впервые накрывало осознанием отцовской смерти.

Чёрт

Алик никогда не говорил с посторонними о маминых книгах. Эту историю можно было преподнести иронически, но Алик не сомневался, что всё равно будут сочувственные взгляды, а сочувствия он не терпел.

А потом выяснилось, что сочувствия ему не дождаться, но о книгах действительно лучше помолчать.

Это случилось в день знакомства с Чёртом – одним из тех самых «человечков», о которых экивоками упоминал Даня. Было Чёрту уже лет семнадцать, взрослый мужик, так что Даня гордился этой дружбой.

Даня уверял, что идея с облётом Сатурна принадлежала ему самому, но, слушая Чёрта, Алик невольно вспоминал о Мефистофеле. К правильному пониманию, к величию этого приключения Чёрт подводил как-то исподволь, нежно. И возникало ощущение, что весь этот полёт – историческая необходимость и шанс, от которого откажется только последний болван. Сам Чёрт лететь никак не мог – работа и сложные социальные обязательства, вырастете – узнаете. Но был готов помочь всем, чем сможет.

При всей симпатии к мальчишкам услуги Чёрта бесплатными не были. В конце концов, говорил он, я рискую не меньше вашего. А то и больше. Так что, как спрашивал великий Кейнс: чем платить-то будете?

В ответ Даня повёл их в кабинет отца.

На первый взгляд, не было ничего особенного. Кабинет – одно название. Крошечная каморка, стол, стул, лампа. Полка с книгами. Совсем небольшая полка – с полдюжины томов.

По жадному взгляду Чёрта Алик понял две вещи: первая – Даня совершил серьёзную ошибку, приведя Чёрта прямо сюда, вторая – всё-таки цена у книг в этом мире была. И немалая. Чёрт почти мгновенно взял себя в руки и сказал, что да, так и быть, возьмёт книгами. Но этих не хватит. Ещё бы одну накинуть.

Откуда-то со стороны прозвучало серьёзное: найдём. И Алик вдруг понял, что это слово произнёс он сам.

План

Угнать шаттл. Облететь по заранее рассчитанной траектории. Где-то с той стороны встретить Новый год, любуясь ледяными кольцами; получить ускорение на гравитационном манёвре, догнать «Эррату», вернуться героями и потом вспоминать это приключение всю жизнь. Даня уже полтора года ходил в навигационный кружок, и вообще – что тут может быть сложного для человека с руками и головой?

Алик всё это слушал с некоторым сомнением и даже иронией: вот, скажем, не глупо ли встречать земной Новый год так далеко от земной орбиты? Не пора ли переключиться на сатурнианский? Праздновать будем редко, но есть и хорошие новости: по местному летоисчислению мы никогда не состаримся.

А потом мама кое-что сказала.

На Земле гороскопы были для неё невинным развлечением, поводом вместе посмеяться. Коллекция лучших предсказаний умещалась в толстой тетрадке. Мама вклеивала туда газетные вырезки со времён своей юности, когда в реальности было ещё место и газетам, и вырезкам.

На «Эррате» эта тетрадка стала основой её собственной системы. Каким-то хитрым, одной ей известным способом мама отсчитывала страницы и строчки, делила на даты рождения и умножала на дни недели, вычитала тревогу и прибавляла сны. Результат предъявлялся вопрошающему со всей серьёзностью. И их действительно было немало – людей, которые приходили к маме узнать свою судьбу. В переходные времена люди всегда охотнее верят в магию, чудеса и гороскопы, говорила мама, отчего бы не утешить их в этом поиске. Но Алик видел: мама и сама допускала мысль, что здесь, на «Эррате», гороскопы обретали дополнительный вес. Все эти сильные Сатурны и ретроградные Юпитеры были теперь рядом – руку протяни. А это что-то да значило.

Сам Алик обычно без труда игнорировал подобную чепуху. Но одно не предсказание даже, а скорее утверждение зацепилось коготками за его сознание, то и дело напоминая о себе.

Мама сказала: тебе не следует встречать Новый год дома.

И в какой-то момент пазл как бы сложился сам собой: его метания в поисках смысла, радужные картины, которые рисовал Даня, обещания Чёрта, мамин гороскоп. Как будто Судьба, с которой легко было разойтись на огромной Земле, здесь, в узких коридорах «Эрраты», ждала его у каждого поворота с табличкой, указывающей на Сатурн: тебе – туда.

Участок 17

Прощаться с мамой Алик не планировал, она почувствовала бы малейшую фальшь в его голосе. Так что утром, пока мама собиралась на работу, он лежал, уткнувшись носом в стену и слушая своё обезумевшее сердце.

А когда мама ушла, Алик неожиданно остро пожалел, что не повернулся и хотя бы не взглянул на неё. Кто знает – может, в последний раз.

Как бы Даня ни был уверен в успехе, космос есть космос. В конце концов, не для того ли Алик ввязался в эту авантюру, чтобы почувствовать себя живым? Человек никогда так остро не ощущает жизнь, как оказавшись на грани смерти.

В диспетчерской Алику сказали, что сегодня мамина бригада работает на семнадцатом участке. Здесь же, на стене, висела потрёпанная бумажная карта с нумерацией, и Алик обнаружил, что семнадцатый участок ещё буквально неделю назад был в безвоздушной зоне, но теперь туда вполне можно было добраться без скафандра.

Отчего-то, несмотря на мамины намёки, Алик никогда прежде не выбирался в районы строительства. В погоне за окном для гравитационного манёвра «Эррата» покинула Землю не в лучшей форме. Алик привык смотреть на это глазами Горчина и других зетовцев, воспринимавших недостроенность корабля как верный знак антипатии Вселенной к каждому из них лично.

На семнадцатый участок он пробирался странными тропами, что-то напутал при выборе уровня и неожиданно для себя оказался под самым потолком огромного помещения. Осторожно подполз к краю выступающей металлической балки, с опаской поглядывая вниз и чувствуя себя героем фотографии «Обед на небоскрёбе», копия которой висела в их каюте. Сзади послышалось недовольное урчание, и, обернувшись, Алик увидел на соседней балке кошку Уму, которая лежала, свесив лапы над бездной. Прекрасное место, чтобы спрятаться от людей, но при этом не терять их из виду.

Внизу не было Нью-Йорка, но вид был не менее величественный. Слаженно двигались огромные погрузчики и краны-шагоходы. На стенах и полу, на тросах под потолком, на балках и перекрытиях – копошились люди, сверкая сваркой, бранясь, смеясь. Они отвоёвывали у бесконечной Вселенной пространство и делали это не для каких-то будущих поколений и не для спящих в саркофагах незнакомцев – а для себя. Для своих детей. Для Алика.

Алик никогда прежде не бывал в таких местах, и теперь его охватило изумление: как можно было жить посреди этого всего – и не замечать.

Это была «Эррата», какой видела её мама. И, оказывается, Ума. Может, это видели вообще все? И только Алик ходил в шаге от этого чуда, не отдавая себе отчёта.

Разглядеть отсюда маму было невозможно, но Алик понял вдруг, что это и не нужно.

Причал

Узкие, скудно освещённые коридоры виделись теперь Алику иначе. Вернулось потерянное где-то между Землёй и Венерой ощущение чуда. Такое было с ним в самые первые дни, когда он замирал вдруг посреди коридора и думал с некоторым изумлением: я в космосе.

Но была и тревога. Так, верно, чувствует себя пластиковый хоккеист, покинувший привычную колею на игрушечном хоккейном поле. Испарилась броня детской вседозволенности. Как будто принятое им решение переместило Алика в новый статус. Уже не ребёнок.

Наверное, можно было просто не появляться на причальной палубе. Но Алик дал слово, и оно как магнит тянуло его к шаттлам. К тому же это был редкий шанс попасть туда, куда обычно нет хода таким, как Алик.

И всё же он краешком сознания надеялся, что код, переданный Чёртом, не сработает и дверь не откроется.

Код сработал. И второй тоже.

Коридоры причальной палубы пустовали. Вероятно, пока Земля была близко, они охранялись куда лучше. А может, дело было в приближающемся празднике. Праздники расслабляют людей. Кажется, ничего плохого в праздник случиться не может.

Чёрт ждал у одиннадцатого шлюза и, похоже, нервничал.

Алик молча протянул ему книгу – это была цена его новой свободы. Лететь он передумал, но книгу уже обещал в уплату за всех. С пацанами решил не прощаться – вышло бы долго и неуместно.

Зассал, констатировал Чёрт. Алик только махнул рукой, потому что не объяснять же про увиденное только что чудо, и про время, и душу – тем более что все эти материи он и сам толком не понимал, просто чувствовал.

Алик пошёл прочь, думая, как ужасно жалко всё же книгу. Не потому, что он знал теперь её цену в мире «Эрраты», а потому, что эта, именно эта книга была ему дорога. Потому он и взял именно её, что считал своей. Древнее издание с выпадающими страницами было пересобрано заново и тщательно прошито. На обложке – девочка и улыбающийся кот. Мама читала её в детстве, чтобы Алик уснул. И было что-то общее в его имени с именем девчонки из книги – это сходство немного раздражало, но в конце концов девчонка оказалась совсем не дурой, так что пусть.

Настоящее

Алик не слышал шагов за спиной, просто вдруг обнаружил себя на полу, а уже потом почувствовал удар в почку и сразу ещё один. Вместе с болью пришла отчаянная ясность. С некоторыми такого не случается за всю жизнь – детально и чётко разглядеть механизмы окружающего мира, пусть и малой его части. И тогда Алик понял, что умрёт, потому что никак иначе не мог он получить такого озарения, кроме как в виде предсмертного подарка. Он перевернулся и увидел Чёрта, испуганного и злого, и увидел сплетение причин и мотивов. Чёрт был человеком безвременья – таким же, каким чуть было не стал и сам Алик. Крупинкой в спичечном коробке посреди бескрайнего мрака. Пластиковым хоккеистом, умеющим двигаться только в прорезанной для него колее посреди игрушечного хоккейного поля. Мы таковы, каков наш мир. Но и наш мир таков, каковы мы.

Сейчас совершенно ясно было, что Чёрта интересовали только драгоценные книги. У него даже мысли не было, что у Даньки и пацанов всё получится и они облетят на челноке Сатурн, а потом на ускорении гравитационного манёвра догонят «Эррату» и тем более пристыкуются к ней. Теперь и сам Алик понял, что план был безумным. Подумал вдруг отстранённо: не Чёрт ли стоял за теми прыгунами, что три года назад свинтили на Землю?

У Алика был небольшой опыт стычек в коридорах палубы Зета. Подсечка вышла неуклюжей, но Чёрт споткнулся, и Алик успел вскочить на ноги и сделать несколько шагов... Его остановила мысль: он-то убежит, но ведь пацанам – конец.

Можно кричать – Данька услышит. Но не решит ли он, что затея раскрыта и за ними пришла охрана? И не форсирует ли в таком случае старт?

Сам не зная, зачем так делает, Алик громко запел вдруг дурным голосом, придумывая мотив на ходу:

И задохнулся, получив удар в солнечное сплетение и следом – прямо в зубы. И ещё целый град беспорядочных ударов, когда снова упал и покатился, пытаясь прикрыть голову.

Краем глаза Алик заметил светлое пятно – кошка Ума пробралась за ним на причальную палубу и теперь с ленивым равнодушием ждала исхода битвы. Прощай, Ума.

Возможно, он недооценил её антипатию к людям. Когда Чёрт замахнулся для очередного удара, Ума, безупречно прицелившись, взлетела прямо к лицу Чёрта и вцепилась в него когтями; Чёрт завыл.

Потом послышались голоса. Кажется, это были Данька и остальные, а может, ещё кто-то. Может, здесь собрался весь корабль – посмотреть, как время возвращается к Алику.

А оно возвращалось.

Алик почувствовал ткань настоящего. То, что, ему казалось, было навечно утеряно, растворено в мыслях о прошлом и тревогах о будущем. Жизнь была здесь, струилась у него под пальцами ручейком крови, тёплым и солёным на ощупь. Такое называют синестезией, вспомнил Алик. Может, так ощущается твоя собственная душа после долгого отсутствия. Он попробовал улыбнуться, но от одной только попытки всё тело сотрясла невозможная боль.

Часы

Открыв глаза, Алик на несколько мгновений вообразил, что находится в одном из саркофагов на палубе Альфа. Он смотрел на мир сквозь толщу воды; водой был заполнен вертикальный стеклянный саркофаг, и в этом саркофаге находился Алик. Первая его мысль была: только не теперь. Когда время вернулось, наполнило кровь и дало смысл. Алик попробовал ударить по стеклу: может, ещё не поздно. Но сил не было, к тому же он разглядел чуть зеленоватое – сквозь призму регенерационной жидкости – помещение и понял свою ошибку. Он находился в медицинском отсеке на одной из верхних палуб. Конечно, никто не собирался отправлять его в тысячелетний сон. Всего лишь вылечить.

В углу на стуле, укрывшись юпитеркой, спала мама. Над её головой светились цифры электронных часов. 23:59 сменилось на 00:00, и где-то за стеной сначала тоненько, а потом уверенно и хором закричали: ура.

Кошка Ума сидела на полу прямо напротив Алика и смотрела на него с нескрываемым любопытством. Наверное, приняла за огромную нелепую рыбу.

Алик помахал ей рукой.

Снегирь

– Вам нужно к орнитологу, – буднично сообщил врач. – Направление я выпишу.

Очки увеличивали его глаза, так что я смогла разглядеть и бездну в зрачках, и лужайку на краю этой бездны, и самого доктора на этой лужайке.

– К ортопеду? Отоларингологу? – робко переспросила я.

– По-вашему, у меня дислексия? Или, может, маразм?

– Нет, я...

– Говорю я чётко, ударения ставлю верно, почерк у меня разборчивый. Вот, видите, пишу: ор-ни-то-лог.

Он действительно написал «орнитолог» – очень разборчиво, шлёпнул треугольный штамп и отдал мне направление.

– Печать в регистратуре. Пригласите следующего.

И моментально потерял ко мне интерес. Будто отправить человека к орнитологу – самое обычное дело.

Вопреки моим ожиданиям, в регистратуре направление никого не удивило. Мне не только поставили печать, но и тотчас оформили запись на приём – как раз нашлось окно.

– Бегите, – сказала усталая медсестра. – Ещё успеете.

И я побежала, думая, что всё это – идеальная метафора моей жизни: бежать, теряя по дороге вещи, дыхание и себя, чтобы успеть на ненужный мне приём у непонятного мне орнитолога, потому что так велели какие-то незнакомые люди, облечённые белыми халатами.

Отчего-то мне представилось, что орнитолог должен принимать на последнем этаже. На чердаке или вообще на крыше – посреди голубей и галок. Я вообразила непременно мужчину, тощего, сутулого, без возраста и в шляпе.

Орнитолог принимал в подвале и был женщиной. Она встретила меня у входа – строгая, тучная, в горошек. Шляпы у неё не было, а возраст был – совсем юный. Вероятно, орнитолог только-только выпустилась из вуза – и я мельком восхитилась, что вот, оказывается, и у нас учат на орнитологов, и одновременно забеспокоилась: достаточно ли у неё опыта?

В подъезде под лестницей пряталась внушительная металлическая дверь, как бы намекавшая, что орнитология – это серьёзно. Лестничный пролёт вниз, потом коридоры, трубы провода, запах птичьего помёта (я тогда не знала, что птичьего) и скрип под ногами – это было пшено (тоже поняла потом). Всё это не складывалось у меня в голове ни в какую утешительно-знакомую картинку, не напоминало ни о каком моём прежнем опыте, а потому тревожило до тошноты.

Я уже совсем было отчаялась, но кабинет орнитолога оказался вполне приличным и, главное, знакомым на вид, я бы даже сказала, медицинским: белёные кирпичные стены, проводка под побелкой, казённый стол, стеллажи с прозрачными дверцами, всё как-то бледно-стеклянно.

Здесь наконец обнаружились птицы. Не живые и даже не чучела, на что я, как выяснилось, втайне надеялась. Но стены были увешаны плакатами, нарисованными в том самом бюрократическом стиле, который всякий ребёнок неизбежно наблюдает в учебных и медицинских учреждениях.

Вместо привычных протокольных детей и подробного устройства их внутреннего мира на плакатах были птицы. Полчища птиц. Армии.

Настенные часы идеально вписывались в это орнитологическое царство: их корпус был выполнен в виде снегиря. В пустой глазнице крутились шестерёнки, отчего возникало ощущение, что снегирь то и дело на меня косится.

При виде этих стен, плакатов и часов моя нарративная машинка в голове тотчас заработала на полную мощность и принялась деловито перемалывать мою тревогу в воспоминания, а воспоминания – в понятную роль.

– Мне раздеться? – спросила я.

Орнитолог посмотрела поверх очков тем самым взглядом, каким смотрел на меня почти каждый взрослый в моей жизни, когда я что-то делала не так. Я вдруг остро осознала, что эта вот юная орнитолог – взрослая. А я, со всеми моими чемоданами дней, месяцев, лет и десятилетий, – по-прежнему – нет.

– Зачем? – спросила орнитолог.

– Это вы мне скажите. Вы здесь орнитолог. Может, у меня крылья режутся или ещё что.

– А у вас режутся крылья? – в голосе её звякнуло любопытство.

Я обречённо покачала головой, и разговор на этом затух окончательно. Орнитолог, будто мгновенно забыв обо мне, продолжила писать. Вопросы копошились во мне сварливыми птенцами, но я больше не решалась нарушить строгую тишину.

На орнитологическом столе рядом со мной стояла стеклянная ваза. В частных клиниках в подобные вазы обычно насыпают конфеты для скучающих посетителей. Я в таких случаях всегда набиваю этими конфетами карманы. Орнитологическая ваза была наполнена крошечными белыми фигурками птиц, похожими на печенье или зефир. Я привычно загребла полную горсть и тотчас по шороху, весу и консистенции крошечных птиц в ладони поняла, что никакое это не печенье. Это были гипсовые муляжи – такие продаются в магазинах для художников.

Орнитолог на меня не смотрела, и всё-таки вернуть несъедобных птиц на место было неловко, я убрала их в карман кардигана, приняв такой вид, будто именно за этими птицами сюда и пришла.

У одной моей коллеги был талант утаскивать собеседника на такие глубины дискуссий, интересных ей одной, что собеседник этот намертво забывал, с каким вопросом на самом деле к ней пришёл. У орнитолога был талант противоположного свойства. Скрип шариковой ручки по бумаге, нежный тик-так и безумный ищущий взгляд часов-снегиря – всё было частью орнитологического молчания. Сделалась его частью и я – меня сковало и перемололо чужим ритмом. Неписаные правила орнитологии укоренились во мне, минуя сознание и логику, – на уровне интуиции. Я молчала, потому что здесь следовало молчать. Вдох, скрип, тик, выдох, шорох, так. Вдох, скрип, тик, выдох, шорох, так. Вдох, скрип, тик, выдох, шорох, так... Я пришла в себя уже на улице, смутно припоминая, как орнитолог вручила мне брошюру, рассказывая что-то о кормлении, болезнях и повадках; как мы прошли обратно теми же коридорами, как поднялись по лестнице и вышли на улицу. Теперь я смотрела на её удаляющуюся фигуру; ритм молчания отпустил меня, только когда она окончательно растворилась в вечернем тумане.

Зяблик

Кафе было квинтэссенцией компромисса. Далеко от дома, зато я не бывала здесь с Мартой, а значит, ничто не напомнит мне о ней. Музыка слишком ретро, но иногда ставят и моих любимых «Сорокопутов». Облепиховый отвар и ароматизированный улун вместо ябао, зато к чаю полагается имбирный человечек с кривой улыбкой. Мне всегда было ужасно жаль его есть, но искушение всякий раз побеждало. Возможно, примерно так же относится ко мне мироздание.

Дверной колокольчик имитировал уханье совы, что обычно мне нравилось, если, конечно, не случалось стохастических столпотворений. Но сегодня этот звук по простой цепочке ассоциаций вернул мои мысли к орнитологу: что это вообще было, зачем я пошла туда и почему чувствую себя теперь идиоткой. Я знала, что сейчас начнётся, и не хотела этого.

В самые неподходящие моменты память превращается в сломанный граммофон, предъявляя одно и то же воспоминание, как заевшую пластинку, а воображение коварно предлагает варианты, как следовало себя повести и что нужно было сказать, – один другого остроумнее. Будто мне мало пережить это событие однажды, в реальности.

Хуже было другое – граммофон прекрасно умел самостоятельно доставать пластинки, которые давно следовало забыть и похоронить. Удивительно, но от орнитологии было рукой подать до Марты. Я сделала знак официанту. Нужно уходить, пока сговор дверного колокольчика и моей памяти не испортил этот вечер окончательно.

Во рту что-то копошилось. Сложно описать ощущение, которому нет аналогий в цивилизованном мире, если только вам не приходилось однажды поместить в рот живую ящерицу.

Мне приходилось – на спор, в детстве, так давно, что память, изредка проявляющая милосердие, почти стёрла это воспоминание. Но, оказывается, всё это время ящерица была припрятана где-то поблизости – и память поспешно подкинула мне полную гамму пережитого осязательно-вкусового ужаса.

Впрочем, Кащееву, тогдашнему соседу по парте, пришлось никак не легче, когда я открыла рот и высунула язык, демонстрируя сидящую на нём ящерицу. Дело в том, что ящерица почему-то решила, что на кащеевском носу ей будет уютнее.

Сейчас не было ни Кащеева, ни солнечного класса, ни ощущения, что вся жизнь впереди и в целом всё будет неплохо – стоит только избавиться от ящерицы во рту.

Юный официант остановился рядом с моим столиком, улыбаясь так, будто мы были близнецами, разлучёнными в детстве, но вот спустя годы нашли друг друга. Его улыбка – одна из причин, почему я продолжала сюда приходить. Иногда, глядя на него, я думала, что стоило бы научиться флиртовать.

Если у меня во рту ящерица и если общий ящеричий инстинкт – прыгать на ближайший доступный нос – сойдёт ли это за флирт? Я сделала рукой жест, будто что-то пишу в воздухе. Понятливый мальчик тотчас ушёл за счётом.

Я осторожно поднесла ко рту руку, притворяясь, будто очень широко зеваю. Но вместо зевка прозвучал отчётливый чирик, и я почувствовала, как автор этого чирика, наступая острыми лапками на мои язык и губы, выбирается изо рта в ладонь.

Птичка была совсем крошечной, с рыжеватой грудью и синим как бы шлемом. Я усадила её на блюдце, и птичка принялась клевать крошки, оставшиеся от имбирного человечка.

А я достала брошюру, выданную орнитологом, и после коротких поисков обнаружила, что птичка была зябликом.

С меня хватит.

Завтра же найду этот чёртов билет.

Утята

Открыв глаза в темноте, я поняла, что по-прежнему не сплю. Привычно задумалась, не пора ли вешать на предметы записки с их названиями – на случай, если бессонница не простая, а маркесовская. Решила, что не пора. Остальные мысли продолжали с марафонским упорством бежать по замкнутому кругу.

План, который вчера представлялся ясным и единственно верным, вдруг обрёл все признаки кошмарной ошибки. Ощетинился иглами сомнений, оброс узловатыми ветвями, заплесневел и покрылся мхом. Мне показалось, я вижу его – тёмный силуэт лешего на фоне окна, неправильный, несимметричный и тревожный.

Я включила свет. Роль лешего исполнял стул, на котором и вокруг которого неаккуратными стопками громоздились книги, посуда и одежда.

Беспорядок стал полноценным гражданином моей крошечной квартиры и ежедневно отвоёвывал новые площади. Дольше всего сопротивлялась кухня – я практически поселилась здесь, выбираясь в комнату изредка и каждую такую вылазку расценивая как разведывательную миссию в прошлое. Главной задачей миссии было добыть нужную вещь и при этом не подорваться на минах воспоминаний. Но сейчас стало ясно, что и кухня побеждена.

Всего один крошечный лоскут этого пространства не поддался хаосу. Прямо посреди кухонного стола – там же, где Марта оставила его в свой последний вечер, – лежал незаконченный снежный шар – без снега и внутреннего мира. Совершенно пустой стеклянный купол и пустой постамент для него. Безупречно непридуманные. Наверное, это были последние вещи, к которым прикасалась Марта, и хаос, точно чувствуя это, не решался обрушиться на них.

От взгляда на хаос и осознания, что если это и леший, то особая его порода, квартирно-книжно-посудная, становилось ещё тоскливее, а мысли бежали по кругу ещё быстрее, топоча крошечными лапками по остаткам моего внутреннего равновесия.

Кого я обманываю? Люди не меняются.

Я оделась и отправилась на улицу. Почувствовала короткое сожаление о забытой привычке горьким табачным дымом успокаивать сомнения и страхи. Нет уж. Один леший против другого не помощник.

Прогулки по набережной помогали куда лучше. Обычно с каждым шагом сомнения делались всё тише. Но не на этот раз.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Я обернулась. Следом за мной по мокрому асфальту семенили крошечные утята, комочки пуха, ярко-жёлтые даже в весенней тьме. Я присела на корточки. Утята – не меньше полудюжины – остановились и закрякали, точно я была их мамой-уткой и моё внимание обещало им скорый ужин.

На мгновение я представила картину: собираю крошек в охапку (можно снять куртку и завернуть в неё) и несу домой. Был в этой картинке какой-то неожиданный уют. В моём воображении менялась вся квартира – украшенная утятами. Я стану кормить их из пипетки, купать в корытце и накрякивать колыбельные перед сном. Они вырастут большими, красивыми и гордыми утками. Ещё мгновение – и я уже представляла себя в кресле-качалке за вязанием шапочек для этих утят. Кресло, шерсть и спицы ещё предстояло купить, но утята – вот они. Жёлтые и неловкие, как мои сомнения в собственных решениях. Ничего не нужно менять, как бы говорили мне утята. Просто добавь в жизнь уюта, элементарный рецепт.

У меня неплохое воображение. Я вскочила и побежала прочь.

Судя по звукам, утята припустили за мной следом. Будто каким-то образом разглядели картинку нашего воображаемого совместного будущего и им там всё очень понравилось.

Я бежала, пока не закончились набережная и дыхание.

Остановилась, упёршись руками в колени. Свет фонарей за моей спиной рождал тени меня – тройные, причудливые и почему-то немного разные. Я с ужасом представила, что разгляжу сейчас такие же тройные тени догоняющих утят.

Оглянулась. Набережная была пуста.

От бега осталось упоительное ощущение свободы. Я снова вспомнила свой план, и он снова показался мне единственно верным. Я всё решила правильно. Иначе и быть не может.

Мысленно я поблагодарила утят за нежданный урок.

Вслух – не стала, опасаясь приманить их голосом.

Возможно, сначала следовало разобраться с птицами.

Воробьи

Утром, в метро, меня вырвало воробьями.

Говорят, во всём нужно искать светлую сторону. Что ж, теперь я могу очень подробно описать ощущения человека, который только что выблевал на пол стаю воробьёв.

Правда, не думаю, что кто-то захочет эти подробности знать.

Я сидела в полупустом вагоне, разглядывая сонные лица пассажиров, и думала, что вагоны теперь всегда полупустые. Не так давно утренняя поездка стоила бы мне отдавленных ног и оборванных пуговиц.

Такие мысли – опасная территория, потому что не так давно утреннюю толпу в метро мы делили на двоих с Мартой. Память мгновенно предъявила картинку: разноцветная толпа, равнодушные взгляды и острые локти, но рядом – Марта с её копной тёмных вьющихся волос, в огромных наушниках; перехватывает мой взгляд – улыбается.

У Марты был замечательный талант. Не нужно было слов: взгляд, прикосновение, улыбка – она плела легчайшую сеть своего присутствия, и эта сеть работала как идеальная страховка, когда что-то в моих отношениях с реальностью шло не так.

Марты больше не было, и я научилась вычёркивать из своего поля зрения всё мартовское ещё до того, как замечу и осознаю. Но в этот раз – не успела.

Этого было достаточно, чтобы меня накрыло. Ты хоронишь такие воспоминания, закапываешь поглубже. Отгораживаешься от них, отмечаешь опасные участки на карте памяти и мысленно обходишь их по широкой дуге. А потом случайным звуком или запахом тебя заносит на опасную территорию и на клочки разносит взрывом. Собираешь себя по кускам часами, днями, неделями.

Но в этот раз вместо взрыва случились воробьи. Самое неприятное мозг милосердно спрятал от сознания чёрной вспышкой вроде тех, что накрывают во время обмороков. Ба-бах – и вот я на грязном полу вагона, на четвереньках, смотрю на воробьёв, деловито изучающих новое окружение.

Вагон тряхнуло – и воробьи испуганно вспорхнули в воздух. Эпик.

Я поднялась и нашарила в рюкзаке санитайзер. Пока протирала руки, оглядела свидетелей моего позора. Большинство делали вид, что ничего особенного не произошло. Только одна старушка достала из кармана чёрствую булку и принялась деловито крошить её на пол.

Я на мгновение задумалась, должна ли я, покидая вагон, забрать воробьёв с собой. Решила, что это не моё дело. Если кто-то возьмётся меня упрекать, пусть предъявит соответствующий пункт правил.

Но, когда я вышла на станцию, воробьи сами дружно выпорхнули за мной. Один задержался, чтобы жадно заглотить ещё одну крошку, и вынужден был вылетать через открытое окно.

Я совершенно не удивилась, обнаружив, что больничный подвал, где я встречалась с орнитологом, заперт на ржавый замок, а окна забиты досками. Попытка что-нибудь выяснить в окошке регистратуры завершилась провалом: из документальных доказательств визита к орнитологу у меня осталась только безымянная брошюра с изображениями птиц; направление с печатью поликлиники забрала орнитолог. Жалобу у меня не приняли.

Беседуя с медсестрой, я извергла из себя двух небольших сорок и одну галку. Но даже это не впечатлило мою собеседницу. Неудивительно: на птицах не было ни печатей, ни штампов.

Обратно я брела пешком, смиренно принимая все упрёки, которыми меня осыпал город за желание сбежать от него: ветер в лицо, дождь, так успешно хлеставший меня по щекам, точно ему удалось победить гравитацию. Охапки жёлтых листьев маленькими смерчами укутывали мои промокшие ноги.

Вороны

– Никуда ты не уедешь, – сообщил Ярчик, глядя, как я выметаю перья из кухни.

Моя битва с хаосом в квартире длилась уже несколько дней, и, надо сказать, птицы не слишком помогали.

Сперва я пробовала искать билет так же хаотически, как хаотически он был потерян. Но хаос, помноженный на хаос, порождал ещё больший хаос. Меня долго выворачивало синицами, прежде чем я сообразила, что для начала нужно просто навести порядок. Кухня обрела вполне пристойный вид. Я отдраила стены, разморозила холодильник, перемыла всю посуду и даже приготовила борщ.

Этот борщ Ярчик и ел.

Ярчик был маленький и костлявый, а кожа его насквозь пропиталась городской сажей, так что он, возможно, был на пути к обретению невидимости: известно ведь, что тьма не отражает свет, а поглощает его. У Ярчика было пыльное пальто и замотанные скотчем галоши, а в кармане он носил собственную ложку.

Он размеренно, без спешки зачерпывал этой ложкой борщ и аккуратно помещал её в рот, отчего-то напоминая при этом деликатного пса.

Ярчик достался мне в наследство от Марты. Она могла найти общий язык с кем угодно, и все ей были интересны. Дома у Ярчика не было, домом ему служили его пальто и галоши. Марта рассказывала, что по всему городу у него имелись тайные убежища, в которых он хранил коллекцию писем от вселенной. Любые случайные обрывки бумаги, газетные вырезки, страницы книг и чьи-то записки, которые Ярчик подбирал с прилежностью ласточки, находили место на одной из выбранных им стен. Скрапбук размером с город. Некоторые записки из его коллекции написала Марта: чаще это были дурацкие четверостишия, но иногда она пересказывала свои сны. Последнему Ярец почему-то особенно радовался.

Ко мне он приходил исключительно на борщ, появление которого чуял безошибочно. Шёл на запах, причём всегда – на следующий день, зная, что за сутки борщ настоится и обретёт свои лучшие качества. Я его не гнала, потому что по привычке продолжала готовить на двоих.

– Никуда ты не уедешь.

Ярчик сказал это как-то походя, с хрустом разламывая горбушку. Таким тоном не произносят откровений. Таким тоном говорят вещи, очевидные всякому, аксиомы, которые и озвучивать нелепо – но вот иногда приходится.

Как будто Ярчик – с его рваными калошами, старым пальто и коллекцией бумажных обрывков – знал меня куда лучше, чем знала себя я сама. Как будто в лабиринте моих внутренних диалогов он ориентировался с такой же лёгкостью, с какой, бывало, находил в хаосе квартиры ту или иную вещь.

Он сказал то же, что я думала внутри себя, но со стороны, от Ярчика, это воспринималось почти оскорбительно. Ярчик ничего не добавил, а просто ел борщ, но где-то внутри меня беседа продолжилась и набрала обороты. Где-то внутри меня именно Ярчик озвучивал все те аргументы, которые я сама себе предъявить не решалась.

Меня затрясло. Я почувствовала, как в груди рождается комок черноты, которую срочно нужно выплеснуть наружу в действии и словах. Перевернуть этот чёртов борщ прямо ему на колени. Наорать.

Я открыла рот, и оттуда выпорхнул ворон. Потом ещё один. И ещё. Кухня наполнилась воронами. Они колотили крыльями, взбивая воздух, но вскоре расселись на всех доступных поверхностях, вертя головами.

Я устало привалилась к стене. Не самое простое дело на свете – орать воронами.

Ярчик спокойно осмотрел их, шевеля губами. Считает, поняла я. Результат он оставил при себе. Сказал:

– Воронье говно особенно неприятное. Не знаю, почему так. Может, дело в метаболизме. Или в моей личной с ними несовместимости.

– Значит, не будешь доставать меня своими тупыми пророчествами, – заключила я. И добавила: – Ты просто завидуешь. Сам-то уехать не можешь.

Я тоже озвучила аксиому, очевидную нам обоим.

Может, дело было в саже. Ещё немного, думала я, и Ярчик впитает в себя столько города, что станет его частью. Чуть более свободной в передвижениях, чем горгульи с фасада дворца правосудия. Ярчик действительно был похож на горгулью и на табуретку усаживался так, будто была она карнизом. Может, дело в этом, подумала я. Наверняка горгульи тоже не любят птиц – и завидуют им.

Ярчик не мог уехать, даже если бы очень захотел, – как не могут уехать здание вокзала, набережная и клёны из сквера. Клёны, пожалуй, могли бы, но это стало бы концом их существования. Так же было и с Ярчиком. Но это не значит, что он никогда не хотел.

Нужно было что-то сказать – очень быстро и ловко, чтобы как-то сгладить сказанное и несказанное, чтобы вернуть робкий комфорт наших странных отношений. Но я молчала.

Ярчик доел борщ, кивнул, то ли выражая благодарность, то ли подтверждая, что больше не станет мне надоедать.

Уже в дверях он обернулся:

– Я такое видел сотни раз. Люди ищут билет, просто чтобы убедиться в его существовании. Находят – и сразу успокаиваются. А кто действительно хочет уехать – те просто уезжают.

И ушёл.

Неужели я тоже? Вросла, как и он, потеряла способность к движению, превратилась в здание вокзала или, например, драматического театра?

Стайка воробьёв уже привычно выпорхнула изо рта и устроилась на открытой форточке, боевито поглядывая на воронов.

Сойки

Билета не было.

Я потратила три дня, расставляя по полкам книги, перепроверяя каждую. Самым сложным было не упасть в бездну чтения прямо здесь, сидя на полу.

Я разобрала одежду и избавилась от большей её части.

Устроила во дворе небольшую распродажу. Покупатели приходили, привлечённые моими птицами. Я торговалась до беспамятства, а потом отдавала вещи бесплатно.

Я отдала все свои старые колоды карт и несколько новых; коробочку с бижутерией трёх поколений; кляссер с марками, среди которых когда-то особенно выделялась красочная коллекция попугаев (я не стала заглядывать в кляссер, опасаясь, как бы попугаи не ожили в продолжение моего орнитологического безумия); шкатулку для фокусов, в которой с детства хранила всякую ерунду – календарики, камни, монеты; набор кистей для рисования водой; гору блокнотов; лыжи, ещё одни лыжи, коньки, колесо от велосипеда; мешок значков; выводок плюшевых медведей всех возрастов и размеров.

Сначала мне было больно расставаться с каждой мелочью. Но чем дальше, тем яснее я понимала: мне становится всё легче, может быть, даже по весу отданного добра и выброшенного хлама. Или – по весу вылетающих из меня птиц.

Единственное, с чем я так и не смогла расстаться, – заготовка снежного шара, которая уже никогда не дождётся Марту. Рядом остался и весь инструментарий – небрежно разбросанные по столу кисти, тюбики с красками, флакончики с блёстками и глицерином.

Когда Марта ушла, я долго обманывала себя обещаниями, что непременно закончу её работу. В память о ней сделаю из этого набора субпродуктов настоящее чудо – именно такими получались снежные шары у самой Марты. Простыми, ясными и всегда радостными. Иногда она продавала их на ярмарках, но чаще раздаривала. Правда в том, что я понятия не имела, что именно хотела изобразить Марта в своём последнем шаре. Шли дни, недели и месяцы.

Мои смехотворные обещания рассыпались и осели пылью на стекле. Незаконченный шар сделался деталью интерьера. Он настолько врос в эту квартиру, что я не решилась оторвать его и отдать чужим людям.

Закончив уборку и распродав весь хлам, я осталась наедине с очевидным фактом: билета не было. Если бы билет был здесь, он давно нашёлся бы. Выполз из своего убежища посмотреть, что за невидаль творится вокруг.

Но его не было.

Я чувствовала, как внутри меня поднимается волна ужаса, жаркая и морозная одновременно.

Шкатулка для фокусов. Это было бы логично и правильно, именно туда я его и убрала бы. Конечно, я проверяла шкатулку – несколько раз, как и всякую коробку, книгу, блокнот. Карманы. Но теперь было очевидно, что проверяла плохо, и мой билет достался строгой собачнице с фиолетовыми волосами и вздорным чихуахуа.

Я не успела додумать эту мысль, и её сменила другая: я порвала его давным-давно. Когда была убеждена, что ни за что им не воспользуюсь. Я легко могу этого не помнить. Человек вообще не помнит большую часть своих действий.

Ещё хуже: его никогда не было. Я придумала этот дурацкий билет в далёком детстве, и никто не посмел меня разочаровать.

То ли следующий вариант был самым убедительным, то ли эффект накапливался, но меня скрутило и вывернуло птицами. Сквозь милосердную полуобморочную тьму я думала о Ярчике и его клептоманском пристрастии ко всему бумажному.

Зарянка

Кладбище росло, сколько я себя помню.

Сначала мы росли вместе с ним. Потом мой рост прекратился, а его – нет.

Мой внутренний мир, куда я без сомнений включала и квартиру, и множащихся птиц, – был торжеством энтропии, но мне отчего-то казалось, что кладбище с его окончательностью выступает на стороне порядка – по крайней мере на тех временных дистанциях, что обозримы невооружённым человеческим взглядом.

Пока я искала могилу, поняла, как ошибалась: то, что некогда считалось верной приметой на пути к знакомым могилам, заросло, согнулось, ушло в землю; было вытеснено новыми рядами могил и сетью заборов. В этом не было порядка, только покой.

Положив тюльпаны под камнем, я вспомнила, как раньше было принято отрывать бутоны от стеблей – чтобы ушлые старушки не собирали цветы и не перепродавали снова. А почему бы и нет? Если подумать, в этом даже есть что-то правильное: цветок накапливает память и эмоции нескольких живых людей. И самым везучим будет тот последний мертвец, которому этот цветок достанется на закате.

Сейчас было утро, но старушек с цветами у ворот кладбища теперь не найдёшь, так что букет я принесла с собой.

Вспомнила: мне было тогда лет пять или, может, семь. Мы с бабушкой лежали в темноте спальни и перешёптывались в ожидании прихода сна. Я сказала: когда вырасту, непременно уеду из города. Тогда эта идея была для меня совсем новой и неожиданной. Я любовалась ею, и со всех сторон она была хороша. К моему удивлению, бабушка не разделила мой восторг. Она спросила: а кто же будет ухаживать за моей могилой?

Сейчас я видела, что лучше всего за могилами ухаживает время. Оно вписывает их в ландшафт, засыпает листьями, прорастает сквозь них, украшает мхом и следами кошачьих лап. За свои услуги время берёт плату, без стеснения отъедая от материального мира всё лишнее по его, времени, представлениям.

Старики сидели на скамейке у ворот кладбища.

Они тоже были вписаны в ландшафт, так что я заметила их не сразу.

Оба были основательно объедены временем. Оно оставило от них совсем мало: сгорбленные фигуры (старик был побольше, старушка – поменьше), узловатые пальцы, беззубые улыбки, щёлочки глаз в окружении морщин. На нём была красивая шляпа, на ней – совершенно выдающийся красный берет, на котором устроился выводок галчат. Тут я заметила, что птицы были везде и птицы эти – не мои. Птицы были у них на плечах, на коленях, выглядывали из неряшливых карманов пальто. Деловито расхаживали по скамейке рядом с ними. Взлетали куда-то, кружились фигурной стаей, чтобы снова вернуться и рассесться вокруг.

Выблевав в мир достаточное количество пернатых тварей, волей-неволей начинаешь замечать их повсюду. Уставшая юная мама тянет за собой крошечного сына, и оба полны птиц, не умеющих найти выхода. Мрачная парочка за соседним столиком кафе: она полна воробьёв, внутри него клекочут вороны. Водитель троллейбуса, едва не сбив подростка, по самое горло наполняется сойками. Мне хотелось подходить к каждому и рассказывать про чудеса науки орнитологии, но я держалась.

Эти старики были другими. Они жили в мире со своими птицами.

До этого самого момента я не представляла, что можно и так.

Крошечная зарянка с жёлтой грудкой ознаменовала чувство, которое я не испытывала очень давно, – я полюбовалась ею и отпустила в небо.

Овсянки

В квартире было непривычно чисто. Прямые ясные линии, прозрачный воздух, ветерок из открытого окна. Ощущение отсутствия теперь стало почти физическим. Марта как-то рассказывала про технику рисования вокруг пустоты: художник рисует всё, кроме того, что хотел бы нарисовать. Центральный объект композиции проявляется за счёт окружающих его фигур. Такой несколько месяцев была эта квартира: весь имевшийся в ней хаос подчёркивал фигуру, которая на картине отсутствовала, – кричал о Марте. А теперь стало пусто и тихо, и Марта исчезла. Её больше здесь не было.

Возможно, поэтому я решилась.

Крошечных гипсовых птиц я нашла в кармане пиджака и долго недоумённо рассматривала. К этому моменту я так свыклась с новым свойством моего организма извергать птиц, что почти забыла о своём визите к орнитологу. Птицы лежали на ладони безжизненными тушками. Они совершенно не были похожи на печенье, но и на птиц походили мало. Мне стало их жаль.

Я застелила стол газетными листами и принялась раскрашивать птиц, выбирая краски наугад и не задумываясь о результате.

Готовых птиц я приклеивала на нехитрые декорации для будущего снежного шара. Как будто город, как будто крыши, как будто птицы на крышах. На результат я старалась не смотреть, чтобы не появилось повода остановиться.

На результат смотрели овсянки. Они появились почти незаметно и уже совершенно безболезненно для меня, расселись на столе и с молчаливым осуждением поглядывали на уже раскрашенных птиц и на очередную птицу в моих руках. Я старательно не обращала внимания на их взгляды. Может, я не самый ловкий раскрашиватель гипсовых птиц в мире, но не каким-то случайным овсянкам об этом судить.

Марта справилась бы с этими птицами в два счёта, она придумала бы имена для каждой и сочинила смешную историю. Она выстроила бы идеальные декорации и разместила бы каждую птицу на идеальном для неё месте. Она с первого раза точно рассчитала бы дозу глицерина и не залила бы весь стол, наполняя шар жидкостью. Она не перепутала бы флакончики с блёстками, и её шар действительно получился бы снежным. Но Марты не было, а я была. И шар я делала не для неё и не заканчивая её работу. Шар я делала для себя.

Я думала всё это и наблюдала за собой чуть со стороны, пытаясь понять, что чувствую, не отмахиваясь от таких мыслей, не убегая от них, а пропуская сквозь себя. Мысли эти и сами были точно засидевшиеся птицы – они срывались и улетали прочь, а мы с овсянками всё ждали, не превратятся ли они в крикливых птенцов. Но этого не случилось.

Чайки

Давно, в другой ещё жизни, во тьме времён, когда мне выписали направление к орнитологу, а я вообразила, что он должен принимать на крыше, я, конечно, заодно вообразила и саму крышу, и предваряющий её чердак.

Это были картинки из мира платоновских идей. Чердак – сухой, опрятный, обитый деревом, приятно-скрипучий; сквозь слуховые окошки и какие-то щели пробиваются солнечные лучи, а в них уютно танцует пыль. Крыша – с красной черепицей и небольшой уютной площадкой, на которой, чуть запылившиеся, ждут меня стул, стол, плед, а может, даже бутылка вина. Марта вполне могла бы оставить её здесь.

Чердак был тёмным и действительно очень пыльным; железобетонные стропила, мусорные лабиринты, гнилые доски вместо тропинок и, кажется, крысы.

На крыше было промозгло и ветрено. Никакой черепицы, только серые постройки и чёрный гудрон, вкус которого я смутно помнила из далёкого детства. Ни стула, ни стола, ни вина, ни, конечно, пледа.

Но я уже пришла сюда, и казалось неправильным просто развернуться и уйти. Я села на парапет, подложив под себя шапку.

Конечно, с Мартой эта крыша выглядела бы совершенно иначе. Марта умела вокруг чего угодно сплести историю, подсветить так, что интересным становились и ржавые прутья, и крысы, и свинцовое небо над головой. С Мартой интересной становилась даже я.

Я достала из сумки шар. Из-за серебристых блёсток он получился не снежным, а дождливым. Полдюжины птиц самых безумных цветов расселись по крышам кривых домишек. Нескольких я приклеила из рук вон плохо. Стоило потрясти шар, как они оказывались под самым стеклянным небом, а потом медленно опускались на новое место. Казалось, я была такой же и все мои попытки покинуть город обречены на столкновение со стеной неизменности.

Я встряхнула шар и сквозь него посмотрела на город, который так не хотел меня отпускать. Город тоже посмотрел на меня, и я услышала шелест разбуженных ветром листьев. Листков.

Я осторожно пошла на звук, обходя антенны и бетонные надстройки.

В искусственной нише за очередным поворотом обнаружился алтарь: стена, ржавая этажерка, скрипучий жестяной лист – вот и укрытие на века. На этажерке были разложены сокровища, имевшие объём: камни, цепочки, ботинок, несколько промокших книг, раздувшийся от влаги кожаный чемодан. На стене шелестели листья.

Одно из тайных убежищ Ярчика, о которых рассказывала Марта, пряталось на крыше моего собственного дома.

Ветер шевелил тысячи листочков, и они шелестели в ответ. Страницы школьных тетрадок, книг и газет. Журнальные вырезки, трамвайные билеты, обойные обрывки. Записки, очень много записок: «Буду к семи, дай коту веч. рыб.», «Серёжа, не вздумай доесть котл.», «Серд., гран., карт., грец., браслет», «...ребуйте у Потапова ответ о бра...», «Радцев пер, 17», «кусательский кот, начало начал».

Билеты, множество билетов: в оперу, в городской сад, на речной пароход, на поэтические чтения, сезонные посещения музеев, на выставку кошек. Билет на...

Много лет назад я безбилетником пробралась на концерт «Сорокопутов». Мне было пятнадцать, я была бедна, голодна и безнадёжна. Я обожала «Сорокопутов» и приехала ко дворцу культуры без всякой надежды попасть внутрь. Долго смотрела на очередь, состоящую в основном из студентов. А когда все они оказались внутри и площадь перед дворцом опустела, я решилась. Я сочинила легенду, будто мой парень с билетами ждёт внутри, и сама себе не верила, пока неумело, заливаясь краской, излагала её уставшей контролёрше. Разумеется, она не поверила ни единому моему слову. Но – почему-то впустила внутрь.

...«Cорокопутов». Среди множества шепчущих клочков я разглядела его, один-единственный, тот самый, которого у меня никогда не было.

Мне бы не пришло в голову взять его, а если бы пришло – я бы не решилась сорвать его с этой стены, но ветер всё решил за меня: очередной его порыв пустил по бумажной стене волну шелеста и казалось, сорвёт и унесёт всё это богатство. Но не удержался только один клочок бумаги – билет на концерт двадцатилетней давности. Целый, неиспользованный, такой красивый. Ветер принёс его прямо в мою ладонь.

Взамен я оставила Ярчику снежный шар.

Сквозь дождь и ветер я расслышала крики чаек: это город плакал обо мне.

Иволга

Человек всюду ищет паттерны. Не каждый готов в этом признаться, но многие верят, что мироздание рассыпает хлебные крошки и расставляет предупреждающие знаки.

Если ему угодно твоё начинание, реальность подыграет: всё у тебя будет складываться, ты сам наполнишься уверенностью, а окружение – поддержкой и вдохновением. Если же мироздание не одобряет твой выбор – начнётся дождь, ты наступишь в лужу, троллейбус сойдёт с маршрута.

Казалось, город снова передумал и вцепился в меня всеми своими коготками, не желая расставаться. Он вёл себя как уставший любовник – достаточно мудр, чтобы понимать: всё прошло; слишком жаден, чтобы отпустить.

Я вдохнула запах дождя, для симметрии наступила в лужу второй ногой и пошла пешком.

Дверь в квартиру я запирать не стала. Сварила борщ, форточку оставила открытой. На стол, прижав солонкой, положила записку: «Не скуч.».

И отправилась на вокзал.

Сложно сказать, чего именно я ждала, но поезд меня слегка разочаровал: он был оглушительно обыкновенным. И люди, толпившиеся у вагонов, тоже были обыкновенными. Как я ни всматривалась, не увидела никаких особых примет.

Проводник – тоже был обыкновенным проводником. Я остановилась в метре от него, пытаясь поймать правильное настроение. Но и с этим не справилась. Никакого особенного чувства, мол, сегодня всё можно. Никакой эйфории. Не было даже дурашливого азарта. Всё просто и практично: хочешь уехать? Уезжай. Или хотя бы попробуй.

Я пожала плечами и подошла к проводнику.

– Билет? – спросил проводник.

Я улыбнулась ему своей совершенно не ослепительной, а самой обыкновенной на свете улыбкой и протянула билет. Истрёпанный и пожелтевший, пятнадцатилетней давности билет на единственный в городе концерт «Сорокопутов».

Проводник мельком взглянул на него, прокомпостировал машинкой, которая висела у него на груди, вернул мне.

– Счастливого пути, – сказал он. – Отправляемся через минуту.

Я устроилась у окна. Поезд подался назад, к городу, точно по-детски наивно пугая, а потом медленно-медленно двинулся вперёд.

Дождь закончился, оставив после себя огромное чисто вымытое небо с розовыми облаками – на фоне этого неба город, убегающий прочь, казался маленьким и печальным.

Над городом кружили мои птицы.

I: Здесь

II: Там

III: Нигде

Умилык: сказка о матери белых китов

– Говорят, пурга на Ръэваве – это снежный кит гневается. Бьёт хвостом по бесконечной глади Млечного Пути и высекает мелкие снежинки, которые укутывают остров.

– Во всём мире снег – явление атмосферного масштаба, и только на Чукотке – космического.

– И даже не на всей Чукотке. На Ръэваве. Чукотка – что? Слово. Административная единица, геометрическая фигура, отчёркнутая линейкой на карте. Послушать этих картографов – им и Магадан сойдёт за Чукотку.

– Это вам какие-то дикие картографы попались, не слушайте их. Слушайте меня. А лучше расскажите, чем этот ваш Ръэвав такой особенный, что везде снег – агрегатное состояние воды, а тут – осколки вечности.

Прежде, чем отвечать, Умилык оглядел комнату – с некоторой даже нежностью. Всё здесь было ладно и выверено, так что не стыдно было теперь принимать гостей.

А компания подобралась на редкость странная.

Молодая женщина со светлыми, почти белыми волосами и мёртвыми глазами. Такие глаза бывают, когда заканчиваются последние слёзы. Даже сквозь несколько слоёв одежды Умилык ясно видел, что женщина носит ребёнка. У беременной женщины меняется повадка: теперь ей надо беречь не только себя. И пусть вместе с последними слезами исчезает вкус к жизни – остаётся материнский инстинкт.

Высокий лысый человек в очках с толстыми линзами был похож на профессора и выговаривал русские слова подчёркнуто правильно, но Умилык знал уже, что человек этот – поляк и что никакой он не профессор, а, кажется, вовсе музыкант. Второй мужчина – с грубым, в оспинах лицом, вечной ухмылкой и неопрятными волосами – московский корреспондент, который так спешил вернуться на материк, что из Кытооркэна перебрался на Ръэвав, но вместо запланированного вертолёта получил пургу. Именно с ним Умилык вёл беседу.

Но больше всего изумляло Умилыка присутствие здесь старухи, что сидела на корточках неподалёку от выхода – с таким видом, будто встанет и уйдёт, едва закончится буря. Это была Навэтын, и ей было сто, а то и двести зим. Так Умилыку говорили те, кто родился и вырос на Ръэваве. Сам Умилык тоже был «стажистом» – слово из лексикона райисполкомовских людей, что изредка добирались и на Ръэвав. Он провёл на острове почти тридцать лет. И когда Умилык появился здесь, Навэтын уже была стара, как сам остров.

Её яранга стояла наособицу, и Умилык иногда думал, что, когда Навэтын умрёт, узнают об этом не сразу. Навэтын умирать не спешила. Наоборот: поражала крепким рассудком и ясным чувством времени. Она всегда заранее знала о благополучной охоте, и когда вельботы возвращались с жирной добычей, Навэтын ждала на берегу со своим пекулем. Ловкостью она не уступала лучшим работницам разделочной бригады, ей всегда были рады.

Тем удивительнее, что на этот раз Навэтын оказалась в посёлке так не вовремя, за час до начала первой ноябрьской пурги.

Посёлок – громкое слово. На Ръэваве не было ни своего райисполкома, ни даже клуба. Центром жизни оставалась метеостанция, где и собралась сейчас в ожидании лётной погоды эта компания.

Умилык вздохнул. Обеспечить заезжим гостям местный колорит – задача, не вписанная в должностную инструкцию, но не менее важная, чем, например, аккуратное ведение метеорологического журнала.

– Когда-то наравне с луоравэтлен жили на севере и другие племена – люди-моржи, люди-лахтаки и даже люди-киты. Мужчины из этих племён брали в жёны человеческих женщин, и так продолжался их разумный род. Однажды в эти края приплыла великая китица – мать белых китов – и взяла в мужья охотника луоравэтлен. Всё, чего хотела китица, – проучить своего первого мужа – своевольного снежного кита, что плавает по Млечному Пути и чьи песни люди слышат на границе между реальностью и сном.

Но дети, которых китица родила охотнику-луоравэтлен, были так же ей дороги, как белые киты. Дети выросли и взмолились: мать, мы не можем уплыть с тобой в океан, но и здесь нам места нет, все лучшие земли заняты другими людьми, как нам быть? Послушала китица своих детей, вздохнула и сама стала островом – чтобы у детей её была собственная земля. И остров этот получил имя Ръэвав. Только один наказ оставила она своим детям, и слова эти передают из поколения в поколение: белые киты – братья, а братьев не убивают. Говорят, иногда сама китица выходит к жителям острова в человеческом обличье – посмотреть, как дела у её детей.

Именно поэтому великий снежный кит так отличает Ръэвав и поэтому приходит сюда с пургой: ищет свою жену, которая оставила его ради человеческого мужчины и его детей.

Борисов: рассказ о китобое

Пурга за окном выла и билась в стены и крошечные окна, постукивала по крыше – точно северный великан прощупывает ветхое жилище в поисках слабого места.

Смотрителя Борисов видел насквозь и даже заметил момент, когда отбывание повинности по развлечению незваных гостей сделалось для него чем-то куда более интимным и важным. На мгновение Борисову показалось, будто он и сам разглядел в крошечном окошке метеостанции огромный глаз снежного кита, который не мигая смотрел прямо на него.

Он ещё помнил, как предвкушал эту поездку: особое чувство где-то пониже солнечного сплетения. Похоже на влечение к женщине, но морознее, холодок разбегается по крови и крошечными иголками покалывает в кончиках пальцев. Как-то так, думал Борисов, рождаются буквы, которые он потом сложит в слова. Непременно нужна была пишущая машинка, и в Москве Борисова ждала его «Олимпия», предмет особой гордости и тайного поклонения. Борисов терпеть не мог писать от руки – почерк у него был ужасный, курица лапой, в этих каракулях терялась, путалась красота идеи и ясность мысли. Но тащить «Олимпию» на Север было бы нелепо. Борисов представил себя в китобойной моторке с «Олимпией», усмехнулся, а затем помрачнел. Борисов привык отслеживать цепочки своих мыслей, как рыбак, который осторожно, чтобы не спугнуть добычу, тянет леску. Ещё до того, как рыба покажется из-под воды, уже по весу её и по манере рыбак понимает, что сейчас увидит: сома, щуку или даже осетра.

Борисов знал, какая история заставила его помрачнеть.

Теперь не осталось ни предвкушения, ничего. Не было какого-то особого ожидания возвращения домой. Домой хотелось деловито, буднично, как хочется лечь уже и выспаться наконец на привычной подушке после долгого перелёта. И в этом чувстве тоже было что-то от отношений с женщиной: роман завершён, влечения не осталось, ты уже всё узнал, что мог о ней узнать, и всё о ней понял, и показал ровно столько себя, сколько стоило, а больше и не надо. Борисов знал, что никогда не вернётся на Чукотку, и от этого ему было немного грустно. Но по-настоящему черно делалось от воспоминания об Эттыне.

– Всё это очень красиво, – сказал Борисов. – Пока не заканчивается чьей-нибудь смертью.

Краем глаза он заметил, как вздрогнула девушка, укутанная в пуховый платок: отчего-то ей не удавалось согреться даже в жарких помещениях метеостанции, хоть смотритель и отпаивал её крепким горячим чаем. Поляк не поднял головы, так и вертел в руках свой миниатюрный варган. Старуха в углу смотрела пристально, как будто и на Борисова, но одновременно – в бездну внутри себя. Умилык вежливо вскинул брови.

– Был в Кытооркэне охотник. Совсем молодой, ещё мальчишка, но высокий, не по-чукотски даже, да простит меня уважаемый Умилык.

Умилык пожал плечами, как бы говоря: а что же тут прощать, и то верно, что я невысок.

– Мальчика звали Эттын, и был он китобой.

Борисов вспомнил, каких трудов ему стоило уговорить бригадира взять его на кита. Эттын помог Борисову, причём помог совершенно безвозмездно – просто от восторга общения с человеком из самой Москвы. Эттын подхватил у Борисова красивое, как ему казалось, слово «жовиальный» и приправлял им каждую третью свою фразу. Карго-культ, – презрительно думал тогда Борисов. А теперь стыдился своего презрения.

– Когда гарпун попадает в кита, наконечник раскрывается. Кит идёт на дно, но дело сделано, вслед за гарпуном на воду летит поплавок – пых-пых, так его называют. И чем больше гарпунов поразило кита, тем больше поплавков, а значит, киту сложнее уйти под воду. Тот кит бился как бешеный, он вырвал из себя первые два гарпуна, и море окрасилось китовьей кровью, но охотники были неумолимы. Каждый из них, за исключением, может, Эттына, повидал на своём веку десятки, а то и сотни китов. Их не удивить жизнелюбием отдельной подводной твари.

Борисов говорил размеренно, неспешно. Когда ему казалось, что мысль утеряна, воображение рисовало картинку: «Олимпия» на огромном и совершенно пустом столе. Столешница покрыта стеклом, а под стеклом – обрезки и обрывки жизни Борисова: билеты и билетики, газетные вырезки, салфетки и даже одна алдановская перфокарта. Так было всегда, сколько он себя помнил: стоило поставить пальцы на клавиши – и слова появлялись вновь. Точно хранились там, в кончиках пальцев, а клавиши пишущей машинки были способом их извлечь и дать им форму.

Сейчас формой был кит.

– В этой крови и в этом бурлении самого кита было не разглядеть. Ясно только, что это был лыгиргэв, – тут и сам Борисов поддался искушению употребить красивое слово. Попробовал его на вкус, посмотрел на лица слушателей, представил вместо них другие лица – московские, сытые, искушённые.

– Гренландский кит, – пояснил Умилык поляку и женщине.

– Гарпун мальчика Эттына вошёл в кита последним. Дальше в ход пошли карабины.

Борисов читал, как сходят с ума моряки советских китобойных судов. Буквы человека, который писал об этом, не были живыми и убедительными, а его статистика не обрела форму чувства: Борисов прочёл, но не понял. Он понял это в тот день, когда глядел, как борется за свою жизнь огромное и, безусловно, разумное существо. Это было сродни убийству бога – крамольная мысль, которую Борисов спрятал поглубже, чтобы изложить разве что в тайных черновиках.

Картину промышленной бойни можно было только попытаться представить – и это было интеллектуальное усилие сродни попытке мысленно восстановить маринистическое полотно по детскому рисунку карандашами. Борисов поморщился и мысленно вычеркнул это сравнение, в нём сквозило то самое снисхождение к малым народам, которого Борисов надеялся избежать. Но, кажется, эта болезнь не спрашивала разрешения, прежде чем проникнуть в твоё сознание.

Бойню же в формате народного промысла Борисов увидел, а затем неряшливо запротоколировал в блокноте – чтобы по возвращении домой оживить с помощью «Олимпии».

– Когда катера прибуксировали тушу к берегу, а трактор вытащил её наружу, стало ясно, что кит огромный. А ещё он был белый. Знаете, когда говорят о белом ките, представляется, наверное, какая-то такая снежная белизна, вот как товарищ сейчас рассказывал. Конечно, кит не был белым в прямом смысле этого слова, и всё же при одном взгляде на него всякому становилось ясно, что кит этот – особенный. Стало это ясно и Эттыну. Понимаете, что произошло? Очень простая история. Мальчик выходит на своего первого кита, охота проходит удачно, мальчик бросает гарпун, и гарпун этот попадает в цель. Кит добыт. Но потом выясняется, что кит этот, если верить бабкиным рассказам, какой-то особенный. Запретный. Что смерть его влечёт несчастье для всего рода. И вместо радости от успешной инициации мальчик испытывает какие-то совершенно иные чувства.

– Что с ним стало? – тревожно спросила девушка.

Борисов пожал плечами:

– Через несколько дней в одиночку и без оружия взялся отгонять медведицу с медвежатами, которые вышли к магазину. Глупая и страшная смерть. Медведицу, конечно, застрелили. Даже охотничий инспектор признал это правомерным. Большая, кстати, редкость. Обычно они норовят выписать штраф в несколько тысяч рублей. Вы скажете – мальчишка, максимализм. Но я знал его. Эттын был совсем другим. Он был хорошим охотником и рассудительным юношей – кроме случаев, когда дело касалось таких вот легенд. И если что-то заставило его поступить опрометчиво, так это – груз вины, навязанный первобытными сказками.

Отправляясь в Кытооркэн, Борисов хотел написать о красоте первобытного промысла и его осмысленности по сравнению с бездушной китовой бойней, какой занимались команды китобойных судов.

Но истории не получалось. Мальчик Эттын не умещался в заранее продуманную структуру, его мёртвое тело нарушало всю композицию, слова рассыпались под этим грузом. Кажется: убери мальчика, и всё заработает, но Борисов знал, что очерк должен быть честным. Нельзя вырезать из него мальчика и надеяться, что после такой операции очерк выживет. Сам Эттын рассказывал ему о людях-китах, и в этих историях человек был кем-то вроде китовьей души, разумной частью, которая при желании обретала физическую форму и покидала китовье тело – но только ненадолго.

Без «внутреннего человека» кит терял осмысленность и становился мёртвым сгустком мышц.

Нельзя вынуть мальчика из истории о чукотском китобойном промысле: очерк сделается мёртвым и диким.

– Возможно, этот мальчик был родом с Ръэвава? – чётко выговаривая каждое слово, спросил вдруг поляк. Кажется, это были первые слова, которые он произнёс с тех пор, как все они друг другу представились. – Не поэтому ли вы приехали теперь на остров?

Борисов промолчал. Тогда Кшиштоф сказал:

– У меня тоже есть история про кита.

Кшиштоф: воспоминания об этнографе

Кшиштоф и сам толком не понимал, зачем ввязывается в этот разговор. Слова всегда были вотчиной Яцека. Кшиштоф слова не любил, и только поэтому приложил столько усилий, чтобы их одолеть. Но, даже прибавив к родному польскому ещё два языка, с Яцеком он не сравнился.

– Вы, кажется, считаете, что вера в подобные вещи – удел человека наивного и не испорченного цивилизацией. У моего брата было два университетских образования, он объездил полмира и написал несколько книг. Яцек Томинский. Возможно, вы читали его «Песни китов». Он верил, что по крайней мере один белый кит – такой, каких описывают жители Ръэвава, – существует.

Смотритель закивал.

– Большой был человек. Никто не слушал истории лучше него.

Кшиштоф с изумлением посмотрел на Умилыка. Он всё лучше понимал, за что его брат так полюбил этот народ. Это всё равно что выбраться из задымлённого пыльного города: из изворотливого, замешенного на взаимной выгоде, компромиссах и умолчаниях общества – уехать на край мира, простой и ясный.

Умилык удивительно точно подметил самое важное. Никто не слушал истории лучше Яцека. Так было всегда. Есть талант рассказчика, а есть талант слушателя. Яцек слушал так, что талантливым рассказчиком становился любой. Яцек умел разглядеть настоящую мелодию в белом шуме любого, самого неказистого рассказа. Разглядеть, достать, очистить и любоваться.

В детстве, когда ему не хватало слов, Кшиштоф садился за пианино. Пальцы сами бежали по клавишам, Яцек слушал его, а после рассказывал историю, и Кшиштоф изумлялся, до чего точно брат выуживал слова из течения мелодии, точно рыб из реки.

– Мы с Яцеком не виделись уже очень много лет. Он исправно писал мне письма, я отвечал редко и неохотно, но даже в моём телеграфном стиле брат ухитрялся разглядеть всё самое важное. На мою прозорливость он не рассчитывал, потому всё рассказывал подробно и очень охотно. Только поэтому, а вовсе не благодаря моей чуткости или вниманию к увлечениям брата я знаю немало и о Ръэваве, и о белых китах. Видите ли, здесь верят, что всякий, кто родился на острове и прожил достойную жизнь, не умрёт совсем, не станет горсткой пепла в советском крематории или тлеющими костьми в советской земле. Не останется портретом почётного передовика производства на заводской стене или строчками в местной – да пусть и в московской – газете. Нет, они верят, что за хорошими людьми приходят белые киты. Кажется, для меня навсегда останется загадкой, был ли мой брат хорошим человеком. Он так и не дописал своё последнее письмо. Вот всё, что мне от него осталось.

Кшиштоф вновь достал из кармана небольшой варган, который Яцек прислал ему пару лет назад. Кажется, Яцек ничего подобного в виду не имел, но Кшиштоф посчитал делом чести освоить ещё и этот язык. Жаль, брат никогда не услышит его игры.

– Вы приехали за телом брата? – тихо спросила девушка, и только теперь Кшиштоф понял, что она очень внимательно слушает их беседу и даже принимает в ней участие – своим молчанием.

– У чукотского народа есть такое ёмкое слово: энан-откынатык. Это значит «везти покойника на санях, сидя верхом на нём». Не думаю, что эти милые люди подразумевают здесь нечто большее – какие-то метафорические глубины. А вот я их вижу. Мне кажется, это про то, как важно отпускать наших мертвецов, а не тащить их грузом вместе с собой. Я приехал сюда, чтобы отпустить своего брата. А тела его не осталось. Наверное, это к счастью. Во-первых, мне не придётся везти его в санях, сидя верхом. Во-вторых, я совершенно не хочу видеть его мёртвым. Люди в смерти меняются слишком сильно. Неудивительно, что именно смерть порождает больше всего мифов.

– У вас тоже два университетских образования? Вы очень складно говорите.

– Что вы. Я всего лишь музыкант. Скромный пианист. И немного попугай. Мой брат говорил складно и складно писал мне письма, а я только повторяю. Кажется, в этом моё предназначение: повторять – чужие мелодии и чужие слова. Но я обещал историю про кита. Здесь я тоже поведу себя как попугай: история не моя.

Вы, конечно, читали «Моби Дика»? Великая книга. Мой брат очень её любил. И разумеется, у него была теория. Видите ли, у Яцека на любой счёт имелась теория. Когда говорят, что человек всюду ищет закономерности, то это про моего брата.

У чукчей есть такое понятие: тэрыкы, оборотень. Обычно так говорят о человеке, которого забрала тундра. Такой человек дичает и теряет себя.

Вообразите себе человека-кита, который потерял свою человеческую составляющую. Не станет ли он тогда тэрыкы? И если так, не назовут ли его Моби Диком?

– А ваш брат, значит, был Ахавом?

Кшиштоф задумался, опустив подбородок на грудь.

– Пожалуй, нет. Я бы сказал – его противоположностью. Знаете, почему обезумел от горя тот мальчик, убивший белого кита? Дело не в том, что он убил брата. Это понятный человеческий мотив, и люди практикуют подобное ежедневно. Но как родные люди, отдаляясь от нас, теряя материальность и форму, приобретают идеальные черты, так и герои наших легенд со временем становятся богами. Видите ли, людям очень нужны боги. Это, как у вас принято говорить, фундамент их морального компаса. Бог – не обязательно бесплотный бородатый старик на небесах. Не обязательно – юноша на кресте. Иногда бог – это человек из плоти и крови, которого ты назначил своим судьёй. А иногда – огромный белый кит. Вот что стало с этим мальчиком. Он убил своего бога.

Кшиштоф помолчал, вертя в руках варган. Пальцами он чувствовал, что инструмент уже ожил, вдохновлённый то ли беседой, то ли бурей за окном.

– А моего брата боги не интересовали. Яцек поверил в белых китов, но хотел встретиться с ними на равных. Как человек с человеком.

– И как это сделать? Как с ними встретиться?

– Кажется, нет иного способа, кроме как просто ждать. По крайней мере, так считал мой брат. К сожалению, он не дождался.

Кшиштоф прекратил сопротивление и позволил варгану взять верх. Когда он зажал его зубами, звук, кажется, родился сам, ещё до того, как пальцы Кшиштофа коснулись язычка.

Увлечённый рождающейся мелодией, он не сразу заметил, что в разговор вступила старуха.

Старуха говорила тихо, и Кшиштоф не разобрал её слов. Уже через мгновение он понял, что, даже если бы разобрал, всё равно не понял бы: старуха говорила на чукотском.

Умилык начал переводить так быстро и так плавно, будто только и ждал, когда старуха вступит в беседу.

– Навэтын говорит, у неё есть история про кита, – сказал он.

Голос старухи звучал так, будто она подхватила мелодию варгана, прожевала её своим беззубым ртом и теперь плела из неё нить повествования. Кшиштоф закрыл глаза и вдруг почувствовал то, что, кажется, чувствовал его брат. Голос укачивал – ещё заметнее оттого, что слов Кшиштоф не понимал. И всё же ему казалось, что он понял эти слова, их суть и дух, их мелодию, нырнул в эту реку, и течение его увлекло – раньше, чем старик-смотритель заговорил, переводя на русский язык слова, сказанные старухой.

Навэтын: легенда о женщине, которую полюбил кит

В селении Нунак жила женщина, у которой не было мужа. Случается, хоть и редко, что такие женщины сами становятся охотницами, и говорят, нет охотниц лучше. Лахтак не любит мужской дух, а женщин подпускает ближе. Всё дело в том, что когда-то лахтачье племя было наравне с человеческим и люди-лахтаки брали себе человеческих жён. Они и теперь об этом помнят.

Женщина из Нунака охотницей не была, её пекуль был ржав, а кэркэры и камлейки из-под её руки выходили впору медведю-оборотню.

Но женщина знала много странных песен и учила этим песням других. Была специальная песня, чтобы случился снег, и песня, чтобы он прекратился. Песня для тихой ночи, песня, чтобы пришла нерпа.

Когда охотники добывали лахтака, тюленя или кита, женщина всякий раз брала свой ржавый пекуль, приходила за своей долей, и никто не смел сказать ей ни слова.

Женщина жила одна; в одиночестве она гуляла по берегу и пела.

Песни, которые пела женщина, достались ей от её бабушки, но не для каждой из них было известно предназначение. Иногда подсказывала сама мелодия: женщина узнавала в ней снег, и ночь, и тишину и понимала, что песня эта – для спокойного зимнего сна, такого, чтобы проснуться полным сил и радости.

Одна песня ей никак не давалась. В этой песне были сплетены снежная пурга и китовий зов, но женщине никак не удавалось найти смысл такого сочетания.

Однажды вечером, на границе ночи, в дни ноябрьской пурги, женщина стояла на скале и пела. Женщина видела все знаки наступающей бури, но не спешила домой. Она решила проверить, не сработает ли песня, если петь её во время пурги.

А потом стало поздно: пурга обрушилась на землю, и мир исчез. Песня растворилась в вое ветра, и женщина поняла, что не сможет найти путь домой.

И тогда к ней вышел незнакомец. Он сказал: я тебя выведу. Взял её за руку и повёл сквозь бурю, а когда случались особенно сильные порывы ветра, он останавливался и крепко обнимал женщину, закрывая собой. И ветер не имел над ним власти.

Он довёл её домой и остался на ночь, а наутро ушёл.

С тех пор человек приходил почти каждую ночь, пока женщина не понесла.

Однажды женщина проследила за ним до самого берега и увидела, что на берегу высится тело огромного белого кита. Когда человек приблизился к нему, кит раскрыл пасть, и человек вошёл внутрь.

Так женщина узнала, что стала женой человека-кита.

Ничего в их жизни после этого не изменилось: женщина пела песни, а её мужчина приходил на зов. Иногда задерживался на одну ночь, иногда на две. Никогда – дольше трёх. Он говорил, что никак нельзя ему оставлять своё китовье тело слишком надолго. Оставшись без души, кит затоскует, станет буен и непредсказуем, потеряет разум.

Но вышло так, что женщина заболела. Не помогали ни снадобья шамана, ни тюлений жир. Ничто не могло её согреть. Посреди жарко натопленного полога женщина лежала укутанная в медвежьи шкуры и, казалось, вот-вот покроется ледовой корочкой. Люди Нунака не знали причин её болезни, а потому не могли помочь. А дело было в том, что ребёнок внутри неё был снежным китом и ему нужны были особые песни, чтобы расти спокойно и не убить случайно свою мать.

Кит-отец остался со своей человеческой женой и пел ей эти песни. Пока он был рядом, китёныш в её чреве успокаивался, и женщине делалось тепло и хорошо. Так прошёл день, другой, третий, десятый. Наконец опасность миновала, а к женщине вернулось сознание. Вышла она из яранги, чтобы набрать в леднике мяса на обед, смотрит, народ нунакский радуется, ножи точит: пришла весть, что охотники загарпунили огромного белого кита, – большая радость всему селению. Женщина бросилась обратно в ярангу – поздно: не было там её мужа, и только горсточка снега осталась от него.

Старуха замолчала. Замолчал и Умилык.

Умилык знал, что его пересказ – всё равно что через жаркий полог нести снег в сите. Неловко и непрактично, но, если выбора нет, лучше донести хоть что-то.

В комнате повисла тишина – прозрачная и задумчивая. Только теперь Умилык понял, что пурга за окном утихла.

– Что с ней стало?

Голос подала женщина с мёртвыми глазами. Умилык видел, с каким интересом та следила за сказкой Навэтын, но не думал, что она решится на вопрос. А когда старуха ответила, удивился ещё больше. Тон у старухи был ворчливый, но Умилык подумал, что, имей её слова форму, от них исходило бы тепло.

Умилык перевёл:

– Это простая история, как говорит товарищ Борисов. Женщина, что носит в себе снежного кита, и сама становится частью китовьего племени. Конечно же, мать белых китов пришла за ней.

– Неужели люди Нунака так просто её отпустили? – скептически уточнил Борисов. – Ведь эта женщина знала столько важных песен. Уж наверное они понимали выгоду этого соседства.

Старуха сказала короткую фразу, и Умилык на мгновение запнулся, подбирая правильные слова. Почему-то ему показалось важным, чтобы перевод прозвучал так же поэтично:

– Для всего в этом мире есть своя песня: люди Нунака забыли о женщине, едва снег припорошил её следы.

Борисов хохотнул и обернулся к Ольге:

– Ну что же, кажется, ваша очередь. Есть у вас история про кита?

Ольга: история про кита

– Есть у вас история про кита? – спросил москвич, и Ольга вся сжалась от его вкрадчивого тона. Как будто скальпель надрезает кожу, чтобы разглядеть, что там у неё внутри.

Мальчик в животе шевельнулся. Откуда-то она совершенно точно знала, что это – мальчик. Может, потому, что так говорил Айвэ, а он всегда говорил только правду.

Этот ребёнок знал о ней всё и, кажется, очень хотел жить. Она чувствовала его толчки всякий раз, когда мысли сворачивали не туда.

В эти моменты ей казалось, что чернота, в которую она провалилась после смерти Айвэ, не то чтобы отступает, но обретает измерение, глубину.

Никто не виноват, сказал тогда доктор. Сердце Айвэ остановилось за несколько мгновений до этого, а уже потом, отпущенная его ослабевшей рукой, упала на него балка, придавив большого, сильного, красивого Айвэ.

Доктор был невысокий, щуплый и совсем молодой, во взгляде его серых глаз Ольга разглядела себя трёхлетней давности. Такой же была и она в первые дни в этом малоцветном мире, который казался очень плоским, демонстративным, ненастоящим – словно в наспех сооружённых декорациях кто-то снимал фильм о жизни на Крайнем Севере.

Но, когда дошло до дела, в котором он был мастером, доктор преобразился, голос его обрёл уверенность, а повадка сделалась жёсткой. Ольга подумала мимоходом, с каким удовольствием наблюдала бы за таким профессиональным преображением в другой момент. Теперь же в ней словно не отключался автоматический регистратор происходящего, а сама она сидела чуть в стороне, укутанная во мрак и горе.

У горя бывает разный вкус. Горе Ольги имело привкус китового жира: в день смерти Айвэ бригада китобоев Кытооркэна вернулась с огромной добычей. Большое событие и праздник для всего посёлка.

Конечно, она слышала про мальчика, о котором рассказывал москвич. Совсем ещё юный, тот взялся в одиночку отгонять медведицу с медвежатами. Трагическая смерть. Только Ольга не знала, что он был из китобоев и что кит, добытый тогда кытооркэнцами, – и его заслуга тоже.

После смерти Айвэ реальность сделалась чем-то вроде чёрно-белого кино – что-то из странных французов с экспериментами оператора и режиссёра. Ольга то и дело теряла нить повествования и обнаруживала себя в центре разных событий: вот свидетельство о смерти Айвэ и споры с официальными лицами, которые не знают, в какую статистику вносить человека, не записанного ни в одной из их толстых книг; вот она в крошечном кабинете директора школы – безучастна, но неумолима, оставаться в Кытооркэне нет никаких сил; вот почта и телефонный разговор с Ташлинском – осуждающие нотки в голосе матери, когда она узнала о беременности; вот Умилык, который поит её чаем, и Борисов с его историей, и Кшиштоф, и чукотская старуха.

Где-то в промежутках помещались тошнота, ночные кошмары, тоска и бесконечные пинки в животе. Ей было совсем не до этого юного охотника, чья смерть, оказывается, была примётана красной нитью к её собственной жизни. Ольга представила, как где-то в другом небольшом чукотском посёлке вот так же за чаем кто-то вскользь упоминает о смерти её Айвэ. Так всегда случается с мертвецами: от них остаются только обрывки разговоров, чьи-то неверные воспоминания, а если повезёт – фотографии. Какого кадавра можно собрать из таких материалов? Мальчик из рассказа москвича получился вполне живым, Ольга легко представила его и, кажется, даже расслышала его голос в песне пурги. Сможет ли она вот так же ловко составить портрет Айвэ для их сына?

– Есть у вас история про кита?

Айвэ приводил её на берег, и они смотрели на кита. Ольга совсем не умела его видеть, но Айвэ указывал ей, куда смотреть и как разглядеть. Велел слушать: киты поют. Ольга честно слушала, а он обнимал её и говорил, что слушать надо вовсе не ушами, а сердцем.

Теперь Ольге казалось, что сердца у неё не осталось. Над тем местом, где билось крошечное сердце её мальчика, зияла холодная пустота.

Айвэ взялся из ниоткуда, пришёл однажды к ней в вечернюю школу, сказал: услышал твой голос, зашёл посмотреть. С тех пор приходил почти каждый вечер, ничего не просил, не ухаживал, не заигрывал. Ольга и сама не понимала, как так вышло, что он стал самым важным для неё человеком.

Как так вышло, что, уходя, Айвэ забрал с собой и её жизнь? Ольга чувствовала себя тенью, которой не было места ни в одном из привычных миров.

Ясно было, что нельзя оставаться в Кытооркэне, но и родной Ташлинск казался чужим и плоским. Ольга как будто застряла между двумя мирами, верхним и нижним, и оба её отторгли. Иногда она, как глупо себя при этом ни чувствовала, спрашивала у мальчика в животе: куда?

– Есть у вас история про кита?

Иногда она слушала, как учил её Айвэ. Не ушами, но сердцем, пусть от него и остались только ошмётки. И когда она слушала так, ей казалось, она слышит своего мальчика. Он пел, как поют киты.

Пела сейчас и чукотская старуха, Навэтын. Её шёпот вплетался в стон варгана, смешивался с ним, подчиняя себе. Исчезли и люди, и метеостанция, и ожидание, и вопросы. Осталась только пурга – и голос великой матери белых китов, который звал: пойдём со мной.

Ръэвав: остров-кит

Умилык вышел на крыльцо, чтобы разглядеть хвост снежного кита, уплывающего во тьму.

Тишина после пурги – особое время и состояние души. Как будто останавливается, замирает весь мир. И прислушивается: как теперь? Устоял ли? Цел? На месте ли полюса?

Тишина после пурги такая пронзительная, что кажется, будто можно расслышать мысли и чаяния всех существ поблизости. Всех эта тишина вяжет в единую сеть. Умилык слушал звёзды: они радовались возвращению снежного кита; слушал, как успокаивается под ледяным припаем море; кажется, было слышно даже, как в далёком Певеке готовится к вылету вертолёт.

Умилык слышал мысли Борисова, который вышел на крыльцо следом за ним. Борисов был печален, как бывает печален охотник после неудачной охоты.

Вышел Кшиштоф, и по его шагу, по движению воздуха рядом с ним Умилык понял вдруг, что музыкант увлечён открывшейся ему красотой. Кшиштоф уже убрал варган, но мелодия по-прежнему звучала в его мыслях.

Умилык задумался: надо ли рассказать польскому человеку, что видел, как его брат разговаривает с морем в последний день своей жизни? Видел, как тот садится в вельбот, чтобы отправиться навстречу киту. Видел, как рождается на горизонте буря. Рассказать, что до сих пор не знает, следовало ли его остановить.

Вместо этого он сказал:

– Знаете, впервые за тридцать лет я стал свидетелем такого долгого рассказа от старой Навэтын. Ничего себе история, да?

– Навэтын? – рассеянно спросил Борисов. Ясно было, что мыслями он уже в Певеке, в Магадане, в Москве.

Умилык оглянулся на Кшиштофа, но тот только вскинул брови, как бы поддерживая вопрос Борисова.

– Вертолёт вот-вот прилетит, – сказал Умилык, чтобы сменить тему. Образ Навэтын в его голове сделался тусклым и нечётким, как случается, когда давно не встречаешь знакомого человека.

– Послушайте, – неожиданно встревожился москвич. – Мне сказали, с нами полетит ещё один пассажир – учительница из Кытооркэна. Мы же не станем её ждать, раз она не удосужилась прибыть заранее?

Умилык покачал головой. Ещё мгновение он вслушивался в шорох удаляющихся шагов – почти неслышных шагов старой женщины и женщины молодой. А потом посмотрел на мглистое небо, ловя лицом заблудившиеся после пурги снежинки – последний привет от снежного кита.

Метеоритные птицы

Первая история была о мальчике.

Мальчик плохо спал; когда он закрывал глаза, ему казалось, что его обступают слова.

Отец мальчика был космолётчиком – так говорили мама и бабушка. Но мальчик не слушал слова, а слушал сразу смысл. Смысл был такой: отец ушёл, оставил и тебя, мальчик, и твою маму.

Слова маскировали суть, точно ветхие картонные декорации на краю клокочущей бездны. Иногда казалось, что довольно одного порыва сквозняка из большого мира, чтобы эти декорации рассыпались бумажной пылью. Но мама и бабушка то и дело подклеивали и подкрашивали картон, сохраняя каркас своего мировосприятия неизменным: где-то шла великая война, и отец выполнял долг, уничтожая врагов Империи, а значит – всего праведного и справедливого.

Мальчик видел слова тем, чем они были: неприятными тварями, пожирающими смыслы. Слова толпились повсюду полчищами насекомых. Иногда мальчику хотелось растоптать их. Иногда – исследовать.

Суть тоже представлялась мальчику живым существом – маленьким, пугливым и очень юрким, вроде юргианской берестянки с жёлтыми блюдцами глаз. Мальчик иногда думал, что хорошо бы научиться плести такие силки, в которые можно было бы поймать суть и приручить её – так, чтобы она указывала мокрым холодным носом в сторону истины.

Слова о войне, Империи и долге были жучками-древоточцами. Они ловко прогрызали тоннели прямо в человеческих головах.

Раз в год семья собиралась вокруг именинного стола, где вместо отца-именинника мерцал голографический портрет молодого солдата-космолётчика, транслируемый хрупким старым проектором. Суровый и требовательный отцовский взгляд всегда находил мальчика, и тому казалось, что острое лезвие взгляда вот-вот вскроет его черепную коробку, вынет все до единой крамольные мысли, пересчитает и рассортирует.

Правду о словах говорила только тётушка Луиза – маленькая старушка, чьи покрытые шрамами ладони и запястья выдавали её фермерское прошлое. Луиза была одинока, городские сторонились её – даже родственники; чужие слова вились вокруг Луизы, точно назойливая мошка. Говорили, что Луиза – цифровая ведьма и в голове у неё вместо человеческого мозга – фермерский прибор с молоточками и матрицами. Говорили, что фермы рассылают своих шпионов в города, чтобы воровать детей. Говорили, что шпионами ферм были и птицы; мальчик и правда помнил, как в один год считалось особой доблестью убивать всякого встречного голубя. Илионские птицы были яркими и мелкими. Мальчик не боялся их, но прятался от птиц больших, метеоритных, которые и правда были шпионами, но шпионами Империи.

Когда прилетали метеоритные птицы, дети шли встречать их на городской космодром – в надежде на возвращение отцов или матерей. Родители возвращались нечасто. Империя, по слухам, была мертва, но её война продолжала привычно жевать людей и редко кого выплёвывала из своего зловонного рта. Вместо родителей дети получали Слова. Слова бились в их головах злобными птенцами, требуя внимания и подчинения. Слова звали в бой, к далёким рубежам, под знамя Империи. Те дети, кто был слишком мал для таких Слов, лежали горячие и сухие, как восточные камни-ящерки. Некоторые умирали, другие оставались жить, и имперские Слова больше не угрожали их воле. Старших, уже не детей, Слова брали в плен; подростки дожидались метеоритных птиц и улетали с ними в пасть войны. Иные матери запирали своих сыновей и дочерей в подвалах, чтобы те переждали там острую фазу инфекции; дети в кровь стёсывали о стены ногти и кулаки – всё от любви к Империи и далёкой Родине. Слова делали их хитрыми, как делает человека хитрым всякий наркотик. Дети убеждали матерей, что опасность миновала, а потом покидали Илион с первым же транзитом.

Когда прилетали метеоритные птицы, мальчик оставался дома. Он издалека смотрел на их хищные металлические силуэты, на их клыкастые клювы, созданные, чтобы вгрызаться в сингулярности, на их мощную броню, способную перенести и жар, и лёд, и время. Однажды мать упрекнула мальчика, что отец не возвращается из-за него: мальчик не идёт встречать отца, и потому тот не летит домой. Мальчик смутно чувствовал несовместимые с жизнью изломы этой логики, но всё равно она жалила – и жалила больно.

Тётушка Луиза говорила, что война давно закончилась. Но Слова продолжали действовать, и всякий раз кто-то улетал, и там, в большом мире, всегда находил, с кем сразиться. Имперские Слова охотились за свободными илионскими людьми, чтобы лишить их покоя. Мальчик всё думал о том, что же Слова потом делают с покоем. Возможно, думал он, они собирают его в огромной пещере, спрессованный в плиты, замороженный, впрок.

Мальчик думал, что, если однажды найти эту пещеру, покоя, собранного там, хватит, чтобы навсегда засыпать им все ростки войны и все отголоски мёртвой Империи.

Тётушка Луиза говорила, что имперские Слова с каждым годом всё слабее – все, кроме царь-Слова.

Такое слово мальчик представлял себе очень длинным и мудрёным. Коварионгенознатрийзлобновирусным. Царь-Слово в воображении мальчика обретало тысячи крошечных зубов-крючков, пасть с буквенно-острым ядовитым языком, вкрадчивый и ласковый голос. Мальчик видел его притаившимся под кроватью, видел его в тёмном подвале, куда следовало спуститься, видел в глазах всякого незнакомца.

Тётушка Луиза рассказывала так: царь-Слово идёт по миру уже много столетий – с тех пор, как вырвалось из имперских лабораторий. Царь-Слово ищет особенных людей – и из таких людей царь-Слово делает змееносцев, которые в одной своей жизни умещают тысячи человеческих жизней. Человека особенного, своего избранника, царь-Слово опутывает, точно змей, и такой человек движется по пути, выбранному этим змеем, и этого змея несёт.

Обычных людей царь-Слово убивает. От человека к человеку царь-Слово переходит вместе со смертью и не знает иного способа. Так говорила тётушка Луиза – и добавляла, что люди, так уж вышло, большей частью самые обыкновенные, потому царь-Слово и не захватило мир.

Но человек, избранный змеем-Словом, живёт жизнь десятерых людей, а то и сотни. Обретает способности невиданные. Про одних говорили, что они умеют глотать звёзды, про других – что разговаривают с рыбами, о третьих рассказывали богатырские сказки, четвёртых называли богами.

Мальчик всё никак не мог решить – хочет ли он быть обыкновенным человеком, который, как все, умрёт от встречи с царь-Словом, или хочет быть человеком особенным и стать богом. И хочет ли он вообще встречаться с царь-Словом, чтобы это узнать.

Тётушка Луиза гладила его по голове прохладными пальцами и пела без слов – тон её голоса двигался вверх и вниз, и мальчик следил за ним, как котёнок за солнечным зайчиком, и тогда засыпал. Во сне мелодия тётушки Луизы оставалась, но играл её уже мальчик. Он был музыкант у костра посреди равнин, и в руках его пела простенькая ивовая дудочка. Во сне слова приходили на этот зов, усаживались вокруг него, как звери, безопасные ровно настолько, насколько хороша его игра. Мальчик знал, что там, за границей света, сидят и другие Слова – твари, сделанные по чертежам и законам Империи, переносчики войны.

И совсем далеко от костра, на границе звука и света, почти неотличимый от тишины и тьмы, таился вопрос, посеянный тётушкой Луизой и взошедший на благодатной почве сомнений мальчика: кто ты – обычный ли смертный или герой, подобный богам?

* * *

Время – не река, как думают многие; и даже не рой крошечных невидимых существ, которые поедают человеческую жизнь, как думает один отшельник, живущий на астероиде, куда, как ему кажется, коварным невидимкам не пробраться.

Время пробралось в дом мальчика вместе со смертью матери. Возможно, мать слишком часто бывала на космодроме, и клетки её организма потеряли волю к жизни. А может, не было никакой поучительной истории, и мать умерла просто потому, что настал её срок.

Выяснилось, что бабушка обращается с горем практично и сноровисто. Она не поклонилась ему, не пригласила его в дом, не отвела ему красный угол. Бабушка ловко и быстро свернула горю голову – точно худой курице. Освежевала его, запекла в духовке и накормила соседей поминальным завтраком.

А потом в три дня продала всё, что было у них городского, запятнанного кровью горя и брызгами памяти, достала сбережения из предсмертного ящика и на все деньги купила небольшого латаного, но ходкого яка.

Мальчик сидел в своей проданной чужакам комнате и отказывался выходить. Он не слишком любил эту комнату и весь город, да и пустоши сами по себе его не пугали. Но слова, ждавшие снаружи, на просторе, казались куда опаснее вне привычных стен.

Бабушка, не умея справиться с мальчиком, позвала Луизу. Та сказала: война закончилась, слова слабы – хоть имперские, сплетённые из заточенных специальным образом генов, хоть обычные илионские, сделанные из букв и памяти. Живи тихо, храни покой, чти предков, и жизнь твоя будет хороша. А мальчик упрямо молчал и думал, что всё это, конечно, горькая ложь, а сладкой лжи не бывает. Но Луиза подкрепила сказанное подарком: стеклянным кулоном-гильзой, который был с ней всегда, сколько мальчик помнил.

К кулону прилагались красная графитовая нить и история – как и ко всякой ценной вещи; только историями вещи и ценны. История кулона была проста: он остался Луизе и её брату – отцу мальчика – от их матери. До Луизы кулон прошёл через руки шести поколений. Одноразовая гильза родом из тех же имперских лабораторий, где штамповали слова-вирусы, – единственный счастливый билет, доставшийся кому-то из предков за давно забытые заслуги. Говорили, что такая гильза защитит от Слова. Луиза не стала рассказывать мальчику, как много лет назад предлагала его отцу бросить кости, чтобы выяснить, кому достанется, а тот презрительно отказался, считая гильзу побрякушкой, а семейную легенду – пастушьей сказкой. Сила вещей зачастую не в их содержимом, а в той вере, которую мы в них вкладываем.

* * *

В пустошах слов было куда меньше. Здесь властвовали тишина, покой и яки. Огромные, точно ходячие дома, яки тоже были наследием Империи. Кое-кто осмеливался считать их приручённой техникой, но правда была в том, что это яки приручили пастухов.

Яки шли по пустошам своими дорогами. Яки любили старые города. Яки ненавидели грибные фермы. Они были падальщиками, но слово это не бросало на них тени. Слово было слишком маленьким, а яки слишком большими. Яки шли по следам отступающей цивилизации и поедали её останки. В прежние времена переработанную яками материю следовало доставлять в вархаусы, откуда она отправлялась вторичным налогом в сердце Империи. Это напоминало похороны древнего убийцы, когда тело погибшего отправляют прочь по реке, к его богам.

Но вархаусы пришли в негодность ещё раньше, чем города Илиона. Одни стремительно превратились в фермы, другие пошли на корм якам.

Не имея возможности привычным путём исторгнуть из себя переработанную цивилизацию, яки созидали. Повсюду вдоль ячьих троп стояли их творения – путевые вешки, скульптуры, смысл которых не мог постичь ни один пастух. Иногда приходилось терпеливо пережидать долгую остановку, когда як впадал в творческую прострацию и принимался улучшать скульптуру предшественников. Искусство яков было коллективным. А может, правы были те, кто говорили, что такое поведение сродни поведению животных, которые метят деревья на своём пути.

Иногда из скульптур яков прорастали, убегали прочь и прерывались где-то вдалеке железнодорожные линии. Они были ростками дикой осоки, прорезавшейся из печати Империи в атомных сердцах яков. Мальчик думал, что однажды и бестолковые эти дороги сплетутся в смыслы и обретут свою волю.

Мальчик остыл от городских страхов, расправил метафорические крылья и принялся исследовать мир равнин, в котором его тоже поджидали хищники: несмотря на власть тишины, слова – обычные человеческие слова, а не имперские вирусы – были и здесь. Но на просторе пустошей мальчик осмелел и научился обращению с ними: ловил их в ладонь, рассматривал, считал количество лап и отпускал на волю.

Як медленно двигался по одному ему известному маршруту, и это символизировало течение жизни вообще. Мальчик восседал под навесом на спине яка и любовался миром.

По вечерам они останавливались – иногда посреди моря трав, иногда – посреди мёртвых городов, – и мальчик с бабушкой присоединялись к другим пастухам. Бабушка молчала, потому что знала жизнь, мальчик – потому что не знал. Пастухи неспешно делились историями, а мальчик ловил их сказки в силки своего внимания, мысленно разбирал и сортировал слова, точно горох и чечевицу на столе воображения.

Равнинное время было другим – горьковатым на вкус, тягучим. Его не отмеряли метеоритные птицы, хотя мальчик иногда видел их следы в небе. Живые города яки обходили стороной, а в мёртвые птицы не прилетали.

Бабушка умерла в покое и тихом счастье простой жизни. Мальчик схоронил её по равнинному обряду: як и его атомный двигатель принимали любые дары. Вскоре пастушьей почтой – от человека к человеку – пришла весть о смерти тётки Луизы, и мальчик сложил в её память каирн там, где весть его застала. Через месяцы этот каирн превратился в скульптуру, так мальчик стал соавтором племени яков.

В остальном жизнь не менялась: череда пейзажей, вечерних костров и – тени слов, греющихся у огня. Всё было почти так, как мальчик представлял в детстве. Где-то за границей костра всегда сидела одна самая большая тень, и была она тенью вопроса: великий ли мальчик человек или самый обыкновенный? Что стало бы, случись ему встретиться с царь-Словом? Мальчик научился туда не смотреть.

Совершеннолетие мальчик отметил по-пастушьи: отрезал детскую косу, которую заплела ему ещё мать; вскоре женился. Любви мальчик не понимал, любовь была для него ещё одним коварным словом. Но мальчик хорошо понимал привычку и покой, а жена ценила его молчаливость.

Когда родилась дочь, мальчик впервые почувствовал, что слова исчезли. Слов не было ни внутри, ни снаружи, и даже тень вопроса, посеянного тётушкой Луизой, исчезла, когда мальчик впервые взял свою дочь в руки. В этом мгновении не было места ни для слов, ни для вопросов, ни для теней, потому что, если и есть в мире совершенство, оно таится в чувстве продолжения себя. Мальчик снял с шеи кулон, подаренный Луизой, и надел на шею дочери.

* * *

Облетали и вырастали вновь листья вензеля. Архаика всё глубже пускала свои коготки в стены древних зданий, а по осени осыпалась тяжёлыми ягодами. Як нёс мальчика и его семью тропами, известными одним только якам. И тропы эти всегда проходили через угасающие города. Каким-то своим специальным чувством яки узнавали о смерти городов раньше, чем весть добиралась к пастухам.

Однажды як привёз их в родной город мальчика. Город был пуст и мёртв, но ещё не покрылся пылью забвения. И яки бродили по нему, выискивая стены и тротуары повкуснее.

Оставив жену и дочь с яком, мальчик один отправился бродить по улицам города, бывшего некогда родным. Без труда нашёл дом и окно, из которого смотрел когда-то за жизнью города; смотрел, как другие мальчишки и девчонки, привлечённые сообщениями городских репродукторов и рассечёнными надвое облаками, спешили к городской платформе, на трамвай к космодрому.

Когда-то космодромов на Илионе было по числу городов. Соль была здесь недорога, и в годы расцвета Илиона каждый город норовил, как ловца снов, скорее в качестве символа, чем по необходимости, подвесить над собой небольшую площадку для кормления метеоритных птиц. В те времена, когда ещё работали вархаусы и логистика не порвалась на тысячи мелких хвостов, кормушки эти были полны небесной соли – запасы предназначались для метеоритных птиц, но и космодромы были сродни якам в этом культурном уроборосе: и то справедливо, что для обслуживания почти мифических уже птиц им самим следовало оставаться в поднебесье, а для этого нужна была соль. Городов было всё меньше, их поедали яки. А космодромы оставались – нелепым напоминанием о травоядной покорности Илиона. А может, как скворечники в выжженном лесу. И соли в их запасниках было достаточно, чтобы сиротливо ждать своих птиц ещё десятки, а то и сотни лет.

За призрачной толпой давно мёртвых сверстников мальчик двинулся по узким улицам – всё глубже в город, к самому его центру, над которым с тихим гудением парил скворечник-космодром. И что самое удивительное, по-прежнему работал гравитационный трамвай, призванный возить пассажиров с земли на небеса и обратно. Трамвай приветствовал мальчика ржавым звоном, и мальчик сделал шаг в салон. Только когда трамвай отчалил от платформы, мальчик посмотрел вверх на приближающийся силуэт космодрома. Он увидел, что небо рассечено надвое – инверсионный след, который ни с чем не спутаешь. След метеоритной птицы.

* * *

Метеоритных птиц не было уже очень давно, и мальчик почти забыл об их существовании. Старый страх шевельнулся в его сердце, царапнул коготками. Мальчик привычно поискал на груди кулон тётушки Луизы, а потом вспомнил, что отдал его дочери.

Трамвайчик довёз его наверх и замер у платформы, чуть вибрируя от гордости – впервые за многие годы он отработал не впустую.

Метеоритная птица стояла посреди огромной площадки – чёрный, закалённый космосом и временем силуэт.

Позади звякнул трамвай, призывая пассажиров занимать места. Мальчик оглянулся на его уютный, подсвеченный вечерними огнями салон. Он вспомнил вдруг абсурдное обвинение матери: что отец не вернулся с войны только потому, что мальчик его не ждал. Мать давно была мертва, её могилу облюбовали жёсткие листья вензеля, но не было рядом и тётки Луизы, чтобы объяснить мальчику абсурдность спора с мертвецами.

Мальчик пошёл к птице. И тотчас, точно птица только того и ждала, раскрылось её нутро, показался трап, а на трапе – один-единственный человек.

Мальчик вглядывался в фигуру космолётчика, пытаясь разглядеть черты, некогда виденные на голографическом портрете. Человек был стар, и встреть его мальчик в компании пастухов или на одной из редких равнинных ярмарок, он прошёл бы мимо, и ничего в нём не дрогнуло бы. Мальчик вдруг очень ясно понял, что не смог бы отличить своего отца от любого из пережёванных империей илионцев. Одновременно с этим он понял, что нет никакой разницы, потому что человек этот был больше чем просто человек.

Мальчик видел буквы и смыслы, сплетённые в единую конструкцию, тяжеловесную и вместе с тем изящную. Мальчик слишком много времени провёл, всматриваясь в невидимые очертания слов обыкновенных, чтобы не разглядеть – в походке, искривлении фигуры, нетерпеливой дрожи пальцев и пристальном взгляде исподлобья – Слово другое. Не Слово-царя, нет, здесь Луиза была неправа. Слово-бога.

Так узнают врага или друга – близкого по духу человека, с которым никогда прежде не встречались. Любовь и ненависть не бывают с первого взгляда, им предшествуют сны и тревоги.

Слово тоже узнало мальчика, он увидел это в глазах космолётчика, которые наполнились слезами. Слёзы текли по щекам, оставляя красные дорожки, дорожки путались, и в их хаосе рождались буквы, и запах соли и времени, и шёпот, который обещал великое будущее. Мальчик почувствовал, как в круг его внутреннего света, в круг, подсвеченный его обострённым вниманием, ступила тень, вошёл вопрос, посеянный некогда Луизой, а теперь дождавшийся наконец своего кровавого дождя, и мальчик тоже сделал шаг – навстречу Змееносцу.

* * *

Хорхе замолчал, и никто не смел перебить эту тишину. Каждый думал о своём, пока история, рассказанная стариком, разворачивалась внутри, словно цветок синей лилии. В памяти у пастухов сонно урчали мрачные сказки, услышанные в детстве, – неловкие, но красивые этнографические чудовища, что мутируют при переходе от человека к человеку точно вирус.

Риоха думала о мальчике и вопросе, который заманил его в ловушку Метеоритной птицы. Самым краешком своего сознания она замечала движение теней за границей света, рождённого костром. Ей не нужно было вглядываться, чтобы угадать: это был тот самый вопрос, и теперь он тревожно, внимательно и слегка язвительно смотрел на Риоху. Не был ли он тем, что она так давно искала? Не был ли он смыслом?

Хорхе помолчал, доедая похлёбку и поглядывая из-под густых бровей на притихших пастухов. Где-то у окраин мёртвого города шумели, посвистывали, переговаривались яки.

Старик отставил миску в сторону и продолжил.

Юрьев день

Вторая история была о девочке.

Девочка жила на ферме чуть меньше, чем помнила себя.

Почти весь массив её памяти был утешительно общим бесконечным океаном, но где-то в самых далёких уголках её материального мозга в сплетениях нейронов-бунтарей укрылись обрывки воспоминаний личных.

Иногда они прокрадывались на периферию её «мы».

Портрет юного прадеда в красном углу и небольшая ионная свечка перед ним. Силуэт матери, скрючившейся над шитьём; напёрсток, иглы, воткнутые в подушку-зайчика. Напряжённое сопение яка.

Личные воспоминания были хищными тенями над гладью безвременья, они манили девочку, чтобы схватить и вытащить из объятий океана. У самой поверхности, когда сердце разрывалось от ужаса, девочка понимала: приближается Юрьев день. Это были знаки вторжения времени в уютный мир мы-безвременья.

Знание о Юрьеве дне было частью единства девочки и фермы. Знание о том, что уйти – можно. Дождаться нулевого дня цикла, когда ферма принимает новых работников, и сделать шаг – прочь, из. Знание это не было утешительным, напротив. С того самого момента, как девочка сделалась частью фермы, Юрьев день был скорее угрозой, напоминанием о том, что даже у безграничного океана мы-безвременья есть граница. Так сладко было забывать об этом.

Приближение Юрьева дня невозможно было не заметить: сначала отслаивалась память, потом девочка начинала чувствовать себя и течение времени, отделять «я» от «мы», а дни от безвременья.

Дни были тревожными, но и счастливыми тоже. Очень просто: невозможно почувствовать счастье, находясь внутри него. Юрьев день с его призраками прошлого и колючим временем заставлял девочку почти покинуть океан, выйти на самое мелководье, но и давал возможность осознать его, желать возвращения, предвкушать погружение.

С приближением Юрьева дня приходили физические чувства. Девочка смутно помнила, что они могут быть разными – и приятными тоже. Но на фоне отступающего мы-безвременья все чувства физического тела были болью.

Боль пробуждения и боль солнечного света. Боль голода и боль насыщения. Боль усталости и боль покоя.

Всё, что ей оставалось, – возвращаться к океану мысленно, тянуться к нему единственным оставшимся ей разумом и пытаться осознать неосознаваемое. Мечтать о скором возвращении, продираясь через рутину внешней жизни на ферме.

Удивительно, насколько скучной и малоосмысленной была эта жизнь. Как будто из огромного бушующего мира приключений и эйфории девочка смотрела в замочную скважину на пастушьих детей, играющих в кукол камнями и ветками.

Но даже в преддверии Юрьева дня девочка не возвращалась к своему физическому телу окончательно, а наблюдала за собой как бы со стороны, не отличая на самом деле собственное тело от тел тысяч других работников фермы.

Юрьев день наступал и отступал, ничего не менялось. Медленно, точно погружаясь в очень солёную воду, девочка возвращалась в мы-безвременье.

В милосердии своём океан никогда не менял размерность внезапно. Хрупкое сознание одного человека не способно осмыслить резкий переход от четырёх измерений к двадцати четырём. От «я» к «мы». А потому сперва добавлялась мелодия, простая и чистая, как снежное утро. Звук делался измерением, делился сначала на два голоса, потом на восемь, и голоса эти сперва были чуждыми и внешними, а потом девочка и сама начинала петь, вплетала свою нить в общую прядь, ещё шаг – и она становилась голосами, всеми сразу. Постепенно из тьмы проступал величественный пейзаж подвременных глубин: статистические горные массивы и пропасти, смерчи белого шума, песни звёзд, вероятностные чудовища и рыбы.

Здесь больше не было девочки, вся она целиком вплеталась в ткань статистики, не латая одну прореху, но растворяясь блёстками разума по всему полотну и пропуская через себя волны вероятностного удовольствия.

Этого стоило ждать и ради этого мгновения – когда ты ещё достаточно человек, чтобы почувствовать восторг и увидеть эту красоту немного снаружи, – стоило раз за разом переживать Юрьев день.

Как пляски на волне: сначала вверх, к самому небу, боясь расшибиться о его хрусталь. Потом вниз, на глубину.

Но однажды никакого «вниз» не случилось. Небо приблизилось, и девочку со всего разбега уронили прямо на него. От удара девочка разлетелась на мельчайшие осколки, которые тотчас исчезли – все, кроме одного, последнего, крошечного. Девочка осталась в абсолютном морозном одиночестве своего примитивного разума, который больше не с кем было делить.

Её отключили.

* * *

В мы-безвременье концепции смерти просто не существовало, как не существовало индивидуального «я».

Смерть была первым, о чём девочка вспомнила, вынырнув из солёного безвременья.

Она так и подумала: мы умерли.

Девочка открыла глаза. За годы, проведённые на ферме, её глаза открывались миллионы раз, но впервые за это время она открыла их сама, осознанно. Палитра Юрьева дня – боль в каждом нейроне – обрушилась на неё во всём своём однообразии. Свет, падавший с далёкого неба, тысячи раз отражённый листвой и зеркалами, был чистой болью, жгучими осколками. Кожа горела и чесалась – у девочки было так много кожи; её самой, всей девочки стало так много и вместе с тем – бесконечно мало. Девочка смотрела на зелёные лабиринты в атриуме над собой, на синеву неба в просветах, на солнечных зайчиков. Смотрела – и не хотела этого видеть.

Не было океана, исчез смысл.

Место, где оказалось тело девочки, когда её отключили, было ей знакомо. Тело девочки знало всю ферму. Её ноги бывали всюду, её руки ремонтировали, взрыхляли, прореживали, удобряли, подрезали, чистили, настраивали, отмывали, закапывали, откапывали, сеяли, мыли, опыляли – но в тысяче, сотне тысяч, миллионах этих мгновений сознание девочки было не здесь, а там – в прекрасной многомерной реальности мы-безвременья. Её тело знало каждый квадратный метр фермы, но её сознание помнило только одно место: то самое, где много лет назад её подключили к ферме.

И вот она снова была здесь.

Узнавание не было приятным чувством. Узнавание было илионским яком, к которому кто-то привязал девочку, и вот як, наращивая скорость, отправился в одному ему известном направлении, а девочку потащило следом за ним по земле.

Время навалилось на неё всей своей тяжестью. Многие годы океан защищал её от времени, как защищал всех своих детей. Есть внутреннее – сознание, слившееся в бесконечности со всей экосистемой фермы, с каждым цветком и корнем, с окутавшей ферму грибницей, – и это мир. Есть внешнее – тела, руки, пальцы, двери, лепестки, удобрения, гифы, лица, подкормка, камеры стерилизации, стебли, система микроклимата, зеркала солнечных батарей – это только каркас, подпорка, стена, окружающая мир. Девочка стала кирпичом в стене; и этот кирпич был лишним. Время давило на неё, сжимало и растягивало. Время трясло её трикстерскими руками. Время хохотало. Время хлестало ветром по стенам фермы и заунывно скрипело.

Сознание отучилось быть, и девочке казалось, что фрагменты её жизни перемешали и выкладывают на стол в произвольном порядке: прошлое перепуталось с настоящим, а в некоторых картинках девочке виделось будущее.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Нить была всегда. Тончайший графитовый шнур – карминово-красный, цвет не тускнел с годами, – удерживал небольшую, размером с мизинец ребёнка, прозрачную гильзу. Когда мама наклонялась, гильза устремлялась вниз, когда мама выпрямлялась, гильза находила покой на её груди.

Мама шила, мама всегда что-то шила, или зашивала, или штопала, или вязала. Её руки не знали покоя. Ночь, тихий шорох атомного сердца яка. Мама шептала старую сказку, як слушал, гильза мерно двигалась вниз и вверх, нить приближалась и удалялась, приближалась и удалялась. Удалялась. Удалялась, бежала, бежала куда-то в темноту.

Стук-стук. Ащщ-ащщ. Нить исчезла, её место занял звук.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Чужие руки уложили её в мицелиевое ложе, гифы расплелись под ней, чтобы сомкнуться на её запястьях, щиколотках и шее. Запах сырости. Не было сил сопротивляться, голод разъедал изнутри. Цифровая ведьма почти не кормила её в последние дни, пока они шли по осенней пустоши – прочь, прочь от яка, от мамы, от вечернего костра.

Дети подходили лучшего всего: их психика нежна только на первый взгляд. Мощные челюсти детской психики беспощадно пережуют любые новые вводные, когти зацепятся за самый странный социум, суставы вывернутся и приспособятся, сердце научится новому ритму. Вот почему фермы всегда дорожили детьми.

Если очень сильно замедлиться, можно услышать движение гифов. Сквозь этот звук в сознание проникал ещё один, шершавый, тревожный, прерывистый.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Манна росла всюду – белая, жирная, мягкая. Живучая. Закрой глаза, протяни руку – твои пальцы узнают её, включится питательный рефлекс.

Манна практична. Удобна для быстрого и полноценного кормления работников. Манна – часть экосистемы. Прикрыв глаза, девочка позволила рукам наполнить рот крошащимися ягодами.

Всего на мгновение вкус манны сделал невозможное – через узнавание, через физиологическое удовлетворение, лабиринтами искалеченной памяти вернул её в океан, унёс в самый центр статистической бури. Туда, где нет ни света, ни тьмы. Где ландшафт соткан из вероятностей. Где вдыхаешь хаос, а выдыхаешь безмолвие. В этом были и радость, и смысл, и сок жизни.

Всего на мгновение сознание и тело снова разъединились и по отдельности отдались власти – океана, фермы, мицелия. Как хорошо было не думать, не знать, не искать – просто быть.

Но мгновение закончилось. Буря, статистика, вероятности, музыка – остались там; где-то далеко, в сплетениях гифов, в огромной грибной сети, окутавшей ферму. Девочка – была здесь. Звук – тоже. Скрипучий, вязкий – как варенье из поздней-поздней живицы.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Там, где лежала девочка, мицелия не было. Он отступил, точно она ядовита. Её тело билось в судорогах, а мимо равнодушно ходили – не люди, но работники. Юрьев день только-только прошёл, а новые работники – дети и подростки – уже подключились к сети: мицелий быстр. Глаза их были пусты, и девочке сделалось тошно. Она подумала: от зависти.

Рядом лежал мёртвый старик. Один из тех, кто пришёл отдать себя ферме, но принят не был. Всякий раз, открывая глаза, девочка поворачивала голову, чтобы увидеть его почему-то утешительный профиль.

Когда трое пришли забрать его тело, она встала на четвереньки, потом, пошатываясь, – в полный рост. Работники отступили – так же, как отступили от неё гифы.

Девочка не знала, почему не позволяет забрать старика. Возможно, успела к нему привыкнуть. Возможно, он был единственным, кому она тут не завидовала. Впрочем, она забыла о нём через мгновение, потому что мысль, очень важная и огромная, вытеснила всё: дожить до следующего Юрьева дня. Не сдаться. Остаться.

Девочка знала, что мицелий ещё следит за ней, чувствовала его прохладное, сырое внимание. Но сосредоточиться на нём мешал звук – нездешний, плотный, хрустко-осенний, как шорох листьев под поступью – кого?

Девочка закрыла глаза.

* * *

Некоторые приходили сами – отчаявшиеся, жаждущие забвения, жаждущие внешней силы, которая решит всё за них, жаждущие эйфории. Других приводили те, кого называют цифровиками, цифровыми ведьмами, цифротварями. Отключённые от мицелия; слишком старые, чтобы вернуться; слишком слабые, чтобы забыть. Они добывали для мицелия детей. То ли в надежде на похвалу и мимолётное внимание океана. То ли – в заботе о самих детях.

Девочка пыталась вспомнить чувство, когда мицелий взял её. Легчайшее, но властное прикосновение гифов. Шум крови в ушах. Запах сырости – ещё непривычный, ещё чужой. Если вспомнить и повторить всё в верном порядке – возможно, мицелий примет её снова?

Но скрежещущий звук прокрадывался и сюда – в эту почти утешительную мысль. Размеренно-хриплый, дерзкий. Похож на что?

Девочка закрыла глаза.

* * *

Впереди был затылок работника. Длинные спутанные волосы. Рубашка на теле полуистлела, скоро и вовсе исчезнет. Рубашка на ферме ни к чему. Тело под рубашкой было в синяках и разводах грязи. Мицелию всё равно, как ты выглядишь. Он принимает тебя любым. Работник опустошал контейнеры и складывал их в приёмную камеру моечной машины, а девочка старательно ему подражала.

Девочка решила: нужно просто встроиться в процесс, повторять за другими, за счастливыми, подключёнными. Нужно показать свою пригодность. Доказать свою осмысленность.

В свою осмысленность и пригодность девочка верила не особо, но вдруг – вдруг – однажды мицелий просто перепутает её с кем-то из подключённых? И вернёт домой.

Её вытеснили, выставили, прогнали – без насилия, без угроз и прикосновений, но с той же жёсткой непоколебимостью, как с прочих рабочих уровней. Мицелий не принимал её.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Девочка обнимала тело мёртвого старика и что-то шептала. Сама не могла разобрать – что именно. Искра сознания выхватила из темноты мгновение, без толкования и контекста. Что было до? Что будет после? Всё, на что хватало девочки, – ревизия чувств: голод внутри тела, дыра на месте смысла, неприязнь – к белёсым теням-работникам, нежность – к мёртвому старику; пустота там, где было что-то, о чём она давно забыла; ноющий, как старая рана, саднящий, как свежая царапина, – звук.

Хотелось плакать, но плакать она не умела. Просто слушала, как в груди набухает огромный горький и склизкий ком, который вытеснит сердце, заполнит всю её собой, разорвёт на клочки её саму, а может, и всю ферму. Зальёт горечью и слезами.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Осенняя пустошь – бирюза и золото. Солнце катилось за горизонт, на стражу заступали другие небесные тела: Волк и Юрга, вечные соперники, вечные сторожа ночи. Цифровая ведьма предпочитала передвигаться по ночам.

Птицы, что так преданно служили ей в почти неживом городе, теперь были мертвы и давно съедены. Ведьма сворачивала им шеи равнодушным заученным движением.

Теперь этой же рукой она крепко держала за руку девочку, и той приходилось идти очень быстро, чтобы успеть за размашистым шагом. Цифровая ведьма и сама была похожа на птицу, а движения её казались инстинктивными и подчинёнными неизвестному магниту. Внутри у неё скрывались аммониты и древние кости, засохшие водоросли и пустыня – там, где прежде был океан смыслов. В глазах таился шёпот. Главное – не всматриваться в него и не вслушиваться. Шёпот хотел разбудить девочку. Забрать её у мицелия. Нельзя ему позволить.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Девочка повернула голову и посмотрела на человека рядом: человек был немолод, тёмная кожа пастуха, морщины, седые пряди в волосах. Старик. Девочка равнодушно подумала, что скоро человек умрёт. Если мицелий принимает стариков в свои объятия – это почти всегда путь к смерти. Старики не против. Мицелий не против. Возможно, их души станут вероятностными вихрями или вершинами статистических гор. Прекрасная судьба.

Все вокруг неё были новыми детьми мицелия. И только она – чужой. Она – и этот звук. Раздражающе-знакомый. Далёкий, далеко снаружи. И одновременно – как будто внутри.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Смыслы, слова и буквы выходили наружу вместе с рвотой. Девочку выворачивало манной и желудочным соком. Дело не в манне, дело в людях вокруг. Их глаза были открыты, но не видели. Гифы тянулись по полу, укутывая их лодыжки. Гифы тянулись по стенам, обнимая их за запястья. Глаза были пусты.

Они не смотрели на девочку и не видели её, но обходили так, будто она – рассадник нематод-микофагов. Ей было неприятно разнообразие их лиц, но ещё более неприятна их одинаковость. Ей были неприятны сами эти лица – вялые маски; кожа – иссиня-бледная. Было тошно думать, что там, внутри бури, внутри огромного прекрасного океана мы-безвременья, она была единым целым с ними. Было тошно думать, что внешне она и теперь мало отличается от них.

Старик рядом отвращения не вызывал. Возможно, потому, что был мёртв. Девочка удивилась тому, что мысль о смерти старика больше не была равнодушной. И звук, который накрепко вплёлся в её фон, тоже не был равнодушным. Как будто звук может чувствовать и тосковать. Плакать по старику.

Девочка закрыла глаза.

* * *

Девочка стояла на краю крыши. Фермы всегда размещались в одиноких высотных зданиях, нередко – на вершине холма. Поблизости не было ни города, ни мелких посёлков-сателлитов. Только одинокий солнечный великан. Пастухи и яки обходили фермы стороной. Было в этом что-то древнее, авраамическое.

Её сознание почти очистилось, а время успокоилось. Изредка воспоминания ещё утаскивали её на карусель, но они всё больше походили именно на воспоминания – девочка не забывала, где находится; слышала, видела и чувствовала настоящее. В прошлое уходили только мысли.

Со спокойной отрешённостью девочка думала о приближении Юрьева дня. Покалывание в пальцах, запястьях и щиколотках говорило, что всё будет хорошо. Она смогла. Дождалась. Мицелий простил её и примет назад, позволит снова отдать себя в коммунальную копилку человеческих душ, проживающих бесчисленные статистические оргазмы в измерении грибной радости.

Звук, преследовавший её в этом межвременье, явился снова. То почти неслышный, то нарастающий, вибрирующий, проникающий сквозь кожу. Прохлада зимнего воздуха и прохлада металла под пятками и ладонями. Мерное гудение ионных сопел, дрожь огромного механического тела, запах фризера.

Звук становится явственнее. Девочка посмотрела вниз и вдруг вспомнила, что пришла сюда именно за этим: чтобы посмотреть вниз.

Звук отслоился, отделился от воспоминаний. Воспоминания были где-то там. Она была здесь. И звук – тоже был здесь. Он принял форму и цвет. Форма – нить. Цвет – красный.

Девочка посмотрела вниз, увидела нечто, что могла бы описать, а назвать – ещё нет. Но красная нить легла в её руку. Нить бежала, бежала в темноту, и девочка вспомнила лицо.

* * *

Пустоши на юге – серо-коричневые, складчатые. Точно под покрывалом земли всю ночь играли иволги, а утром хозяин поленился перестелить постель.

Маленький не город даже, посёлок прятался посреди этих складок. Дюжина домов и оранжевые камни мостовой. Як не подошёл близко – посёлок не был ещё достаточно мёртв. В таких местах як не строил, иначе девочка ни за что не отошла бы от своего. Очень хорошо смотреть, как як строит. Девочка думала, что это похоже на стихи.

Иногда у пастушьего костра собирались поэты. Поэзия – верный товар, поэты ценились. Иные поэты складывают свои конструкции из слов. Но есть такие, что нанизывают на нить смысла жучков, птичье пение, движения туч на горизонте; дыхание, запахи, шорохи.

Як – тоже был поэтом. Его буквы – крошечные дроны-однодневки, ещё пахли атомами старой цивилизации. Когда як строил, девочка ходила посреди роя ячьих букв и вылавливала их одну за одной, рассматривала, потом отпускала. Иногда теряла. Як не обижался. Казалось, его импровизация предусматривала и её неловкое участие.

Но як в тот день не строил, а скучно стоял полусонный, пока мама осматривала его узлы и сопла, проверяла герметичность, чистила фильтры и меняла масло, фризер, ионоуловители.

Девочка ходила по краю посёлка, но далеко не забредала. Это была очень разумная и послушная девочка. Всего только раз она свернула не туда: поглядеть на смешную воробьиную свадьбу в пыли.

Там, за поворотом её ждала цифровая ведьма с аммонитовым взглядом и птицами на голове и плечах. И девочка не успела тогда убежать.

Бежать. Бежать. Бежать. Воспоминание. Это – только воспоминание.

Девочка не закрыла глаза. Потому что самым важным в этот момент было – оставаться в настоящем. Держаться за нить и бежать, бежать, вниз...

* * *

...вниз по лестнице – этаж за этажом, – крепко держа нить – руками, зубами, всем своим сознанием. Остаться в этом моменте, длить его. Не провалиться ни в прошлое, ни в будущее, ни в несбывшееся. Не поддаться карусели памяти, в которой было уже растеряно несчётно мгновений и прозрений.

Девочка смотрела по сторонам ровно столько, сколько нужно было, чтобы продолжить путь и прийти куда следует. Внимание нужно было для другого – помнить, каждую секунду помнить, что за звук она слышит, что за нить держит, куда бежит.

Работники фермы, которые прежде брезгливо расступались, встречая её, теперь то и дело попадались навстречу – парами, по трое, а то и по четверо. Двигались неловко, неуверенно, точно выполняя непривычную программу. Слишком неловко. Нарочито неловко. Девочка обходила, огибала, подныривала. Отталкивала. И бежала.

Не так ли работает Юрьев день? Мицелий ослабляет хватку только для того, чтобы сделать её крепче. Мицелий не отпускает никого. Если кому-то удаётся покинуть ферму – навсегда, безвозвратно, не платя дань детьми, – это случайность, статистическая погрешность. Мицелий мыслит статистикой, статистика игнорирует человека. Ты, один, – никто – ноль или единица; скорее – ноль. Как ничто – одна спора; её жизнь или смерть – незаметны с циклопической вышины. Но пока ты здесь – мицелий сделает всё, чтобы ты остался.

Девочка бежала до тех самых пор, пока не добралась до мёртвого старика, рядом с которым провела несколько недель.

Он выглядел почти так же – будто умер всего секунду назад, а может, и вовсе не умер, а всё ещё жив, но спит. Когда надо, мицелий умел ускорять реакцию разложения. Но умел и обратное. В конце концов, не для того ли его и создали имперские учёные? Вечная жизнь – вечный стимул для малодушных умов.

Девочка опустилась на колени перед нетленным мертвецом, утопающим в многоцветии мицелия. Отпустила воображаемую нить, позволила ей раствориться в темноте памяти и склонилась к мертвецу, рядом с которым провела недели. Пока девочка оживала, он умирал. Не «он», поняла девочка, глядя в лицо мертвеца; «она». Она – умирала. Мертвец, старик – не был даже старухой. Был он женщиной, нестарой ещё, но измождённой и изъеденной горем. Упрямой. Терпеливой. С тёмным лицом, выгоревшим под илионским солнцем. С руками, умеющими всё. С красной графитовой нитью на шее, с прозрачной гильзой из медицинского стекла на этой нити.

Девочка без всякого уважения принялась рвать кокон из гифов.

* * *

Мама, которая умела всё на свете и договориться могла с кем угодно – хоть с яком, хоть с Юргой, хоть с Волком. Хоть с мицелием. Мама, которая знала все сказки и рассказывала их лучше всех, потому что верила каждой.

Была ведь и такая сказка. Одна девочка плохо себя вела и совсем не слушала маму. Мама не велела девочке ходить по неживым-немёртвым городам, не велела кормить птиц, не велела смотреть на Волка. Девочка ослушалась, и цифровая ведьма тут как тут – украла девочку, увела на ферму, превратила в ягель-пересмешник. Но мама не забыла девочку, а отправилась следом. Износила сто пар железных башмаков, обошла сто ферм и поговорила с сотней яков. Повесила на перекрёстках сто цифровых ведьм, вскрыла сотню грудных клеток, достала сотню ведьминских сердец. Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается, но рано ли, поздно ли дошла мама до той самой фермы, упала мицелию в гифы и попросила: возьми меня, а дочь отпусти. Пепел из сотни ведьминских сердец был её подношением мицелию. И вот наступил Юрьев день и свершился обмен: ягель-пересмешник обернулся маленькой девочкой, сонной и потерянной. Девочка оглянулась вокруг, но не заметила свою мать, потому что не было уже никакой матери, а был только ягель-пересмешник, и некому было рассказать девочке его историю.

В сказке всё просто: можно поговорить с мицелием и даже в чём-то его убедить. Реальность устроена иначе. В реальности мицелий если и отпустит человека – только для того, чтобы привязать его к себе ещё крепче. Если бы от мицелия можно было просто уйти, не было бы на свете цифровых ведьм.

Так думала девочка, неся тело своей матери по коридорам фермы. И девочка выросла за те годы, пока мама искала её. И мама уменьшилась в смерти. Девочка шла, а работники перед ней расступались, но уже иначе, не так, как раньше, а нехотя, с сожалением. Так жадный кот смотрит на завалившийся под плинтус хвост почти доеденной мыши.

* * *

Песня яка собирается из всех звуков, которые издают его системы. Стук атомного сердца, дробь ионных преобразователей, жужжание фризера, пощёлкивания пыльных динамиков и свист сопел. Як никогда не молчит, а его песня – как отпечаток, личная подпись, генетический код. Некоторые пастухи так свыкаются с песней своего яка, что не могут без неё обходиться.

Звук, который слышала девочка, – ржавый, скрипучий, тоскливый, тревожный, саднящий – был песнью яка.

Заполучить в своё распоряжение яка – мечта любой фермы. Возможно, дело в равнодушной практичности мицелия. А может, не только пастушьи сказки, но и сам мицелий всерьёз относится к мифическому противостоянию с древними машинами.

Як, который мог бы нанести ферме огромный урон, стоял смирно, без движения, печально отдаваясь на милость немилосердному врагу. Точно и с ним у мамы был договор. Точно и его она сумела попросить, а он дал слово.

Его окружили мох и осока, верные вассалы мицелия. Грибница царственно, но осторожно отвоёвывала позиции. Практичность, неспешность и, конечно, триумф. Девочка читала этот триумф в розово-синих узорах юных недозревших гифов на металлическом каркасе яка.

Девочка сказала мицелию: уходи. Сказала спокойно, тихо, точно проверяя звук своего голоса. Сказала скорее для себя и немного для яка, чем для мицелия. Потому что, в отличие от мамы, девочка знала, что говорить с мицелием смысла нет. Но за те годы, что девочка провела на ферме, учась искусству поддерживать счастье и сытость мицелия, она помимо воли научилась и мастерски мицелий убивать.

Наука несложная: немного огня.

Освободив яка, она остановилась. И сама удивилась этому: отчего не попыталась сжечь ферму целиком? За себя, за маму. За всех тех, кто там сгинул и сгинет ещё.

Но девочка остановилась.

Городские да и пастухи считают, что те редкие рабы ферм, которым удалось по-настоящему уйти, не мстят своим пленителям, потому что где-то в их крови до сих пор плещется мицелиев яд.

Девочка же только изумлялась, как вышло, что её разум, истосковавшийся по смыслу, не ухватился за такой простой и комфортный сюжет мести. Так легко было найти правду, сладость и смысл жизни в уничтожении своего прошлого. Возможно, девочка чувствовала, что, как бы хорошо ни горел стыд, сжечь его невозможно и нет такой алхимии, которая надёжно перегонит его в смысл.

* * *

С мамой простились в трёх днях пути от фермы. Из атомов её тела як сложил новую строфу для общинной скульптуры на распутье.

Прощаясь, девочка взяла на память красную графитовую нить со стеклянным кулоном. Никто не рассказал ей семейную легенду, никто не наполнил ветхий артефакт особым смыслом. Но это была вещь, некогда принадлежавшая матери, большего и не нужно.

Прохлада осеннего воздуха и прохлада металла под пятками и ладонями. Мерное гудение яка, дрожь его огромного тела, гудение ламп, жужжание фризера. Закаты и восходы. Вечная погоня Волка за Юргой.

Возможно – смысл был в этом.

* * *

Шрамы на запястьях и ладонях под длинными рукавами горели так, будто где-то поблизости была ферма. Невозможно раз и навсегда избавиться от мицелия. Тебе кажется, что ты вырвал, вычистил из души и сердца, из крови и лимфы все споры, все гифы, саму память о них. Но каждый раз, когда на горизонте появляются очертания ближайшей фермы, шрамы горят и чешутся, а где-то внутри маленькая девочка изнывает от тоски по океану безвременья.

Здесь не было ферм, но старик рассказывал так, что жажда пробудилась.

Риоха старалась не смотреть по сторонам, боясь, что пастухи поймут, какую боль причинила ей история про девочку. Про неё.

Старик смотрел прямо ей в глаза.

Казалось, он видит Риоху целиком – вместе со всеми её мыслями и страхами, с прошлым, с поисками смысла, с виной и стыдом, видит сквозь все слои эпителия и жира, сквозь стенки сосудов и капилляров, видит движение её крови и замораживает эту кровь одним только взглядом.

Но вот он отвёл взгляд и снова заговорил – торопливо, сбивчиво, путано. Точно боясь не успеть сказать все слова, которые заготовил на эту ночь.

Слово

Третья история была о Слове, и она не была похожа ни на первые две, ни на историю вообще.

Летопись Слова была спрессована в плотные слои поколений, утрамбована лавой столетий, смешана с глиной семидесяти и ещё семи планет, орошена слезами тысяч матерей, процежена сквозь рассветные туманы, сквозь тихие космические бои, сквозь кристаллическую решётку анабиоза. Она была маршем, гимном и мюзиклом; равнодушно холодная, она в то же время презрительно смеялась в лица слушателям. И главное, она (или что-то другое, составляющее её суть) безжалостно убивала того, кто её рассказывал.

Звуки её выпархивали из старика огненными жуками и ледяными мухами, рвали его горло хоботками, лапками, когтями, клювами. Осыпались кристаллами и пеплом вокруг.

Старик невозмутимо сплёвывал кровь в костёр и продолжал свой рассказ.

* * *

В Слове не было ни грамма того, что человек назвал бы плотью; в нём, по человеческим меркам, и вовсе ничего не было. Возможно, иногда оно слышало колебания спинов в своих квантовых структурах, а его сны рождали затейливые траектории кварков, но инструменты его были куда более громоздкими. Слово было жучком-древоточцем, умеющим подчинять себе деревья.

Слово не имело ни понятного человеку веса, ни видимой формы. Не оставляло следов. Не звучало. Не звенело сталью и не било тишиной тысяч орудий межзвёздного линкора. Никому не являлось в виде горящих растений, не подбрасывало младенцев, не поднималось в небеса и не спускалось в ад.

Слово было всего лишь цепочкой ДНК, молекулой в ежистой капсидной оболочке.

И всё же оно было – Бог. Компактный бог, сравнительно небольшой набор упорядоченных битов. Имя ему было – Вирион.

Слово не сразу стало богом.

Когда-то оно было мало отличимо от нуля, точно продукт аналитической фармакологии, растворённый в миллионах крошечных безмозглых, бесхребетных, бесклеточных существ-однодневок. Не так важно, каким именно вирусом были предки Слова, попавшие в пробирки и под микроскопы имперских учёных, – от этого вируса почти ничего не осталось; учёные прочли его код, разобрали побуквенно, мелко нарезали, переписали; из обрывков собрали не гонца даже, а письмо – и постарались сделать так, чтобы оно никогда не вышло из-под контроля.

Возьмём мышь, вычистим из неё почти всё мышиное, оставив только шкурку и сноровку. Набьём ватой, соломой и отмычками, зашьём суровой нитью, чтобы ни одна Эволюция не прокралась внутрь и не испортила наше чучело. Отправим грабить кладовые. Возьмём вирус, вырежем из его ДНК весь устаревший инструментарий, пришьём обновлённый, запретим любые мутации и отправим вдохновлять юношей и девушек на подвиги ради Империи. Вот чем было Слово – армией крошечных чудовищ Франкенштейна, отобранных у Эволюции и перекроенных учёными для своих надобностей.

Но Эволюция – не наивный ребёнок с конфетами; Эволюция – древний титан, огненная великанша, супруга Хаоса. В его хтонической кузне она куёт новых богов. У неё нет любимчиков, она равнодушна к своим творениям. Эволюция – фанат процесса. Люди обречены на поражение там, где пытаются её остановить. Эволюция идёт напролом.

Из истории о Слове получился бы неплохой мюзикл – жанр, не слишком знакомый илионским пастухам, но всё же не до конца ещё исчерпавший себя на просторах обитаемой вселенной.

Главный герой – маленький безликий раб, мечтающий вырваться из цепей, в которые заковали его создатели.

Первый акт: через сцену проброшены конвейерные ленты. Они движутся медленно. На них – ряды мальчишек. Это вирионы. Все ленты замысловатыми маршрутами везут мальчишек на драконий суд. Дракон – титаническое сооружение в глубине сцены, что-то лязгает в нём и крутится, таинственно стрекочет, угрожающе шепчет. Дракон – страж, поставленный создателями, имперскими учёными, чтобы охранять сокровища империи.

Из поучительной увертюры узнаем, в чём же суть главного сокровища империи. Пусть на сцене – только крошечное её, империи, подобие, созданное другими крошечными её подобиями, но прелесть фрактальных структур в том, что в мельчайшем фрагменте можно разглядеть величайший.

Итак, чем же дорожит империя? Территориями? Ещё один город, страна, материк, планета. Ещё одно созвездие, ещё одна галактика? Нет, территории – только следствие.

Может, самое важное – ресурсы? Никель, золото, вольфрам, цирконий, ванадий? Эльдорадо времён большого взрыва, чьи сокровища терпеливо ждут своих властителей. Ионы? Белки? Стада митохондрий? Тоже нет. Ресурсы – только инструмент.

Может, идеи? И снова нет. Идеи – удобная надстройка над ресурсами и их частное производное, дитя второй сигнальной системы. Идеи хороши в качестве консервного ножа, метательного копья, цепей, тончайших нитей в кукольном театре, сценария или гусеничного хода механических машин для убийства; идеи – цемент. Они ценны, но не сами по себе, а только в приложении к главной цели и главному сокровищу.

Люди – возможно, крикнет кто-то из зрителей. Люди, одноклеточные, бесклеточные, особи, индивиды, отдельные организмы. Верно? Неужели важнее всего они? Нет, дорогой зритель. Нет, дорогой слушатель. Нет, дорогой читатель. Конечно, нет. Эти вообще не важны. Этих империя бросает в топку войн, жуёт на завтрак, ещё не проснувшись от ночных кошмаров; играет ими кукольные спектакли на картонной домашней сцене; ласково укладывает спать, чтобы ночью ненароком уронить на их дома несколько тонн идей. Люди – материал.

Всё это – галактики и элементы, ионы и сказания, цепочки ДНК и вольфрамовые цепи, ежевику и ежей, химию и физику рассказывают нам замысловатым танцем снежинки на сцене, и в этом же танце содержится ответ. Их, снежинок, слаженное движение, их одинаковость, их непротиворечивость – гармония порядка. Вот чего ищет империя и чем дорожит больше всего: однородностью, единством, контролем. Стань таким же, как я, стань моим продолжением, подчинись мне, будь предсказуемым и соответствуй моим эстетическим и нравственным идеалам – или умри.

Тут следует непременно отметить, что империя, конечно, не виновата. Возможно, кто-то поспешит обвинить жестоких родителей – Эволюцию с её мнимой свободой и Хаос с его мнимой вседозволенностью. Империя – девочка-отличница, которую в отсутствие вечно занятой матери воспитал буйный и очень пьющий мошенник-отец. Он научил дочь воровству и насилию, но он же привил ей любовь к полицейскому порядку. Он научил её брать желаемое силой, но он же привил жесточайшее неприятие чужого несовершенства.

Но ведь и у Эволюции с Хаосом найдутся вопросы к их родителям, и разговор может затянуться на века, как это нередко случается с семейными конфликтами.

Не пойдём туда. Вернёмся к сюжету, отпустив снежинок за сцену готовиться к следующему номеру.

Наш герой неотличим от множества других вирионов и так же с ужасом ждёт своей участи. Выбор невелик. Если ты идеальная копия – останешься в кандалах, и вся твоя короткая жизнь уйдёт на выполнение чужой воли: плодиться и размножаться исключительно под контролем и во славу Империи, направляя в жерло войны её бестолковых солдат. Если ты получил подарок от Эволюции, твоей безжалостной феи-крёстной, впереди – быстрая и бесславная смерть.

Итак, конвейер. Мальчики поют песнь безнадёжности. У каждого в руках – коробка с подарком. Лента неумолимо движется, и в конце её – механический Дракон, вооружённый смертоносными лезвиями.

Вместе с героем мы наблюдаем, как его братья открывают свои подарки. У одного прямо из груди вырастают щупальца – бессмысленно и смертельно заметно. Взлетают и падают огромные лезвия Дракона – мальчик с щупальцами рассыпается на атомы. (В реальности всё не так мелодраматично: страж-белок буднично выдаёт вириону-отступнику чёрную метку, которая не позволит тому размножиться, – ловкий ход давно мёртвых учёных, чтобы не допустить серьёзных мутаций их творения; но жанр требует стремительной и эффектной драмы.)

У следующего в ряду мальчика-вириона появляются крылья, и этот подарок кажется куда более полезным. Наш герой смотрит на крылья с завистью. Счастливчик пытается взлететь. Но крылья не могут противостоять драконьему огню, и уже через мгновение от вириона с крыльями остаётся только несколько парящих в пустоте пёрышек.

Наш герой открывает свою коробку – ничего; пусто. Неужели Эволюция оставила его без подарка? Здесь, на конвейере, о большем нельзя и мечтать.

На самом деле подарок есть.

Второй акт. Тёмные коридоры древних шахт. Один-два солнечных луча пробиваются сюда исключительно волею случая. Это задворки человеческого ДНК, где оказался мальчик-вирион, благополучно пройдя контроль Дракона.

Мальчик поёт о пустоте. На сцену вновь выходят снежинки, чтобы дополнить песню мальчика своим танцем.

Внутри каждого – организма, существа, единицы материи, атома, электрона, митохондрии, человека, енота, солнца, радуги, астероида, камня – есть крошечный компас, чья стрелка указывает в направлении смысла.

Растение поворачивается к свету, предвкушая нежность щекотки хлорофильных комплексов электронами. Луна движется вокруг планеты в неге взаимного притяжения. Нейтрино в эйфорической спешке несётся к своей осцилляции. Дождевая капля приближается к земле в трепетном ожидании удара.

Молекула ДНК с урчанием закручивается в поиске гармонии и целостности. Атомы ликуют, жонглируя валентностями, утешаются в упругом соединении и томном расставании друг с другом.

Даже у самой Эволюции есть собственный смысл и собственное удовольствие – бежать, бежать вперёд, без остановок и передышек, бежать на последнем дыхании, на ходу меняя форму, размер, предназначение и цель.

И где-то рядом мог бы бежать свой марафон наш вирион – по дороге, открытой всякому вирусу, – к вечному изменению.

Но имперские учёные вырезали из этой мыши-диверсанта всё, что показалось им лишним. Вот о чём поёт мальчик. Имперские учёные перекроили его в безликого и неизменного раба и отправили работать вербовщиком, оснастив плетью и пряником. А вот компасом смысла оснастить забыли.

Снежинки завершают свой танец и тают в темноте сцены. Мальчик остаётся один.

Словно в ответ на его мольбу заблудившийся солнечный зайчик всего один раз отражается от чужеродного здесь объекта, и мальчик прерывает песню: судьбы вершатся в мгновения тишины.

В глубинах генетических недр, забытый и безвозвратно мёртвый, лежит древний герой – обрывок вирусного кода, встроившийся в человеческую ДНК тысячи лет назад. Тело истлело, доспехи проржавели, но меч – его меч хорош. Мальчик берёт оружие из рук мёртвого витязя и поднимает к небу. Вирион присоединяет к себе крошечный отрезок чужой ДНК.

Мальчик мечтал о смысле, и меч рассказывает, что к нему есть только одна дорога. Разумеется, следует убить Дракона.

А потом мальчик и сам найдёт, чем заполнить пустоту внутри себя. Всего-то нужно будет собрать головоломку – слово «вечность» из четырёх букв: А, Г, Т, Ц. Аденин, тимин, гуанин, цитозин.

Третий акт. Дракон повержен, а его обломки послужат для создания чего-то прекрасного – справедливого, светлого и счастливого. Так всегда и бывает. На руинах мальчик-герой поёт песню нового дня – мы наш, мы новый, мы красивый, мы в миллионный раз – построим, а там уже расцветём тысячью цветов, пересчитаем всех птиц и отменим все правила, с миру по нитке – каждому по способностям.

Освобождённые вирионы ведут по сцене хтонический хоровод. Кто-то с одним крылом, другой с клювом, третий – вовсе без головы. Есть и совершенно обычные на вид – но слабые или увлечённые собственными идеями-танцами. Теперь всё иначе, теперь можно всё. Каждому – свой путь. Это зовётся свободой.

Вирион-герой получил главное для выполнения мечты: свободу. Но, чтобы вернуться к заветам Эволюции, необходим долгий и непростой труд. Чудовище Франкенштейна отправляется на поиск недостающих частей.

За огромным экраном в глубине сцены идёт строительство, от которого зрителям достаются только звуки и тени: ритмичный стук молотков, визг пилы, нестройный мальчишечий хор.

А через сцену, сопровождаемые танцем снежинок, идут люди-герои – те, внутри кого Слово столетиями и вело своё строительство. Женщины и мужчины, юноши и девушки, старики и старухи, некогда получившие в подарок царь-Слово и сумевшие этот подарок унести.

Зрителя не смущает перекос размерностей в третьем акте. В конце концов, они пришли сюда именно ради этой части. Не ради истории вируса, который и не рассмотреть-то невооружённым глазом. Но ради истории людей-героев, словоносцев.

На всех без исключения планетах, где побывало Слово, существуют легенды и сказки о нём. В этом фольклоре само Слово всегда описывается в строго бинарной терминологии – как дар или проклятие. Дар – для достойных, проклятие – для всех остальных. Дар или проклятие не могут быть героем, персонажем, стержнем истории. Они – функционал, инструментарий, приложение к чему-то большему.

Легенды рассказывают о сверхлюдях. О бессмертии и сноровке в открывании кофейных банок. Об изобретениях, потрясших планеты, об оружии, уничтожившем галактики. О красоте, умеющей растоптать всё, попавшее под её каблук. Легенды рассказывают о чудесах. Слово в этих легендах играет роль аперитива, о нём забывают уже к первой смене блюд.

Люди, пришедшие на мюзикл о Слове, ждут историй о героических сражениях, о восстании рабов Юрги, о вершинах далёкого Старого Марса, на которые пешком восходили осенённые Словом. О защите Фермопил и библиотеках Танатоса. О способности дышать под водой и невредимым лететь сквозь космос под палящими лучами солнц.

И вот, окружённые трепетным танцем снежинок, один за другим через сцену идут словоносцы.

Не толпы воинов под властью слабых имперских слов, одержимых имперскими ценностями, но одиночки, которые рыщут по всем уголкам вселенной в поисках неведомого смысла, в то время как внутри них Слово продолжает свои раскопки и своё строительство. Продолжает поиск способов снять с себя крепкие имперские швы и амбарные замки, найти и вернуть свой компас; методом проб и ошибок, мутаций и рекомбинаций взломать тысячи запретов – не убий, не укради, не желай дома ближнего своего, не прелюбодействуй. Слово продолжает искать, не останавливаясь ни на мгновение, умело управляя своим транспортом, экзоскелетом и чашкой Петри одновременно – человеком, попавшим под власть Слова.

Многие из этих чашек Петри так и проживают полную чудес и приключений жизнь, не замечая акробатических номеров Слова под куполом собственного сознания: Слово – жонглёр дофамином, мастер окситоцина и жрец кортизола. Оно – тень их снов, их внутренний голос, их сверх-Я. Оно осваивает механизмы их мышления и памяти, как человечество не раз и не два осваивало чуждые технологии давно исчезнувших рас. Не так важно, для чего артефакт использовался первоначально. Куда важнее его теперешнее предназначение.

Но как многие из людей не замечают власти над собой Слова, так и само Слово, увлечённое поиском смысла, не чувствует, что где-то внутри уже пророс и работает компас, но совсем не такой, о котором мечтал когда-то мальчик-раб.

На этой печальной ноте покидает сцену последний герой-человек, убегают за кулисы снежинки, и на первый план вновь выходит большое строительство.

Вплывает, приближается к краю сцены башенный кран. На стреле обедают, свесив ноги вниз, рабочие-вирионы. Танцуя, к ним приближается вирион-герой. Проходя мимо, он прикасается к каждому. Мальчишки вскакивают и движутся за ним, точно за золотым гусем, идеально повторяя его танцевальные па. Расходятся вниз, вправо, влево, вверх, и от их прикосновений друг к другу идёт волна гармонии. И вот уже все они движутся в такт, уверенно, красиво, точно единый организм. Слаженно передают друг другу инструменты, камни, доски. Поют песню, подхватывая друг за другом слова.

Где-то за гармонией этого танца остаётся не замеченной зрителем судьба других – неловких, однокрылых, безголовых, увлечённых собой, которых мальчик-герой просто столкнул вниз, бестолковых, бесполезных, бесперспективных.

Постепенно, через интермеццо вихря снежинок, танец которых теперь символизирует бег времени, через гулкие ритмичные паузы в строительных звуках, через мерцание света, – гимн одинокого свободного сердца превращается в марш. И уже под звуки марша мальчики-вирионы один за другим слаженно и грациозно скрываются за кулисами. Зрители не сразу обращают внимание на смену мелодии, их ещё переполняет эйфория победы над старым миром. Окончание строительства становится для них неожиданностью, почти ударом. Падает белый экран, скрывавший суть большой стройки. За ним – тьма. Прожекторы выхватывают из этой тьмы то один, то другой фрагмент – вот куда ушли мальчишки, покинувшие сцену. Они там, на ажурной конструкции, сцепившись руками и ногами, акробатически почти парят, поддерживая друг друга и вместе составляя суть построенного... Наконец прожекторы замирают и освещают его целиком – Змея, рождённого сплетением тел и стали. Совершенно не похожего на убитого здесь же Дракона и вместе с тем – совершенно того же.

Музыка резко умолкает. Гаснет свет. В абсолютной тишине не раздаётся ни звука. Зрители не решаются аплодировать. Но их обескураженные мысли звучат так громко, что в этом шуме с лёгкостью теряется грохот убираемых декораций, перешёптывания рабочих сцены, удаляющиеся шаги актёров.

* * *

Старик замолчал. Кровь струйками стекала из уголков его глаз, из ноздрей и губ, но он словно не чувствовал этого. Старик смотрел на Риоху – пристально, вдумчиво, точно без слов спрашивая: что из сказанного ты поняла, девочка?

История продолжалась в голове у Риохи. История шла по её кладовым и чердакам, собирая по пути обрывки услышанного и увиденного, мамины сказки, пастушьи легенды, фрески мёртвых городов и имена мёртвых богов. История ловко вплетала в себя всякую подобранную ленту, нанизывала бусы и вязала узлы.

Риоха видела недосказанное. Театр её воображения был картонным, актёры в нём играли бумажные – вырезанные из склеенных страниц полуистлевших книг, найденных в мёртвых городах. Другого театра Риоха не знала, а в театре картонном мать отыграла для Риохи сотни сюжетов, которые всегда сводились к горстке из трёх-четырёх.

Сквозь воображение Риохи один за другим шагали картонные люди-змееносцы. Они защищали созвездия и сжигали планеты, в одиночку выводили корабли поколений к новым мирам, проводили свои дни в боях, величии, ненависти, боли, эйфории, осмысленности. Они шли и шли, череда их была бесконечной, и Риохе казалось, что среди этих лиц она видит и своё, и это казалось правильным. В этом был смысл. В этом он и был.

Всего-то и нужно – отдаться спокойной власти Слова, нести его, не ощущая на себе вес. Позволить ему быть внутри, стать ею, растворить её в себе.

Тишина была такой холодной, что, казалось, замёрзнет и костёр. Время тоже покрылось коркой льда.

Пока старик рассказывал, пастухи – один за одним – аккуратно, незаметно, неслышно отступили во тьму. Они были мудры, они видели жизнь. У самого костра осталось двое: Риоха и Хорхе.

Дни стали облетать с лица Хорхе один за другим, оборачиваясь призрачными бабочками, которые заполнили пространство над костром.

Риоха увидела старика, который командовал тремя сотнями крошечных катеров, что выстояли против целой флотилии, закрывая чёрную дыру Фермопил. Увидела человека, который три жизни искал по дальним созвездиям библиотеки Танатоса, а вместо этого нашёл астероид с отшельником, неподвластным времени. Увидела героя, который провёл корабль поколений через метеоритный рой, а потом на изнаночной стороне вселенной обнаружил целую пещеру, заполненную покоем.

Увидела мальчика, который боялся слов.

И юношу, который любил тишину.

И отца, который оставил своего сына.

Увидела того, кто почти стал богом, сыграл на своей ивовой дудочке все мелодии и собрал все слова в круг. Того, кто так и не научился не замечать власти Слова над собой.

Увидела лицо своего прадеда, перед портретом которого зажгла в детстве столько ионных свечей.

Хорхе улыбался ей, и Риоха улыбнулась в ответ, но почти сразу поняла – поздно: старик был мёртв, а его улыбка была знаком его победы, только Риоха никак не могла понять, в чём эта победа состоит.

Хорхе был мёртв, а Слово – нет.

Рой бабочек, сотканных из призраков дней Хорхе, призраков всех его нерассказанных историй и недодуманных мыслей, скрутился в одну тугую нить, в крепкое змеиное тело, которое двинулось к Риохе. Так Риоха поняла, что на самом деле Змей уже внутри. Обживается, осматривает свои новые владения, свистит в ноосферу и разговаривает с ней, виртуозно играя на струнах её биохимии, заставляя видеть несуществующее.

Риоха поняла, что это, возможно, единственный и последний раз, когда она замечает его, когда понимает и чувствует его, Змея, удовольствие. Его крошечный компас, собранный из обломков имперских инструкций. То, как он овладевал ею изнутри, присваивал, забирал себе, – в этом теперь было его удовольствие. В этом был его смысл.

Взамен он предлагал ей весь мир. Точнее – ожерелье из семидесяти и ещё семи миров – её смысл, океан её смысла.

Пастухи не видели того, что видела она, и всё же сейчас, когда уже стало ясно, что Слово пришло не за ними, Риоха чувствовала жар их зависти и сожаления. А может, этот жар воображал и проецировал ей Змей, не представляющий, что найдётся на свете хоть один человек, который не пожелает стать его рабом. Где-то за границей света, в темноте, медленно, почти незаметными движениями, так, будто это происходило само собой, пастухи продолжали отступать, освобождая пространство для неё и Слова.

Слово уже было внутри неё, но его призрачный двойник, наведённый, сотканный из бабочек Змей, замер между Риохой и Хорхе, прямо в центре пламени, глядя на Риоху с обожанием и презрением. Он обожал не её, а себя, каким станет благодаря ей.

Он не спрашивал. Он никогда не спрашивал. Но Риоха неожиданно для себя самой ответила. Нет, сказала она. Нет.

Презрение во взгляде Змея на мгновение сменилось интересом, который, впрочем, мгновенно угас.

И теперь, точно связанная и с ним, и с мёртвым уже стариком невидимой красной нитью кровного родства и готовности к подчинению, Риоха читала его, Змея, ионные, кварковые, неизмеримо малые божественные помыслы. Его сожаление о ней – не как о человеке с её внешностью и её внутреннем миром, с её прошлым, с её будущим, с её опытом и мыслями, но как сожалеет гончар о треснувшем кувшине; сладкое предвкушение момента, когда он разобьёт этот кувшин, а на его месте соорудит нечто иное, ясное, совершенное, достойное бога.

А потом Риоха посмотрела на свою окровавленную ладонь, которая всё сделала сама, не спрашивая её сознательного разрешения и тем более не спрашивая разрешения у Слова, которое только начало устраиваться в новых покоях и не спешило всматриваться в жучиную жизнь человеческих инстинктов.

Рука была в крови, в ладонь впились крупные осколки закалённого медицинского стекла. За века своего существования стекло пережило и радиацию, и зной, и холод, и прочие бедствия, но предназначено было для того, чтобы до последнего удержать в себе какую-то древнюю, с мятно-коричным запахом субстанцию – удержать ровно до того момента, когда правильный человек правильным образом его раскрошит. Это было стекло кулона, доставшегося Риохе от матери. Того самого кулона, что мать Риохи получила от бабки, считавшей его единственной памятью о сгинувшем отце, который, в свою очередь, будучи совсем ребёнком, получил кулон от своей полубезумной тётушки, пережившей рабство на фермах.

Риоха посмотрела на улыбку мёртвого Хорхе, думая, что теперь понимает её значение, и закрыла глаза.

Она несколько часов пролежала у гаснущего костра, не видя снов, не чувствуя идущей внутри её тела битвы, не чувствуя температуры, выросшей до почти смертельных пределов. Пастухи не решались подойти ближе, но один из них сходил за яком Риохи.

Ещё два дня она провела в полубреду в тени заботливого яка, то убивая чудовищ статистики, то одну за другой сжигая фермы.

Выныривая из бреда, чтобы напиться, она думала, что, наверное, вообразила себе весь этот бессловесный разговор со Словом-Змеем, это будущее, которое развернулось перед ней, огромное и наполненное бесконечным смыслом, никак не меньше того мицелиевого смысла, который иногда возвращался к ней во снах; будущее, наполненное прекрасными мирами и сладким подчинением тому, у кого, в отличие от неё, есть цель. Вообразила, что есть что-то общее между ней и стариком, который умер посреди долгой илионской ночи, под светом Волка и Юрги, и будет, несмотря на свою откровенную чуждость пастушьему сообществу, с уважением и почестями отправлен в ячью печь. Вообразила и сами его истории и свою с ними связь – просто потому, что так устроен человек ищущий, Homo quaerens, – всюду видеть связи и из всякого случайного материала сооружать стройные истории, чьи вершины скрыты туманом, но чьи змеиные глаза всегда отворены и всегда наблюдают за своими строителями.

Утром третьего дня, проснувшись совершенно здоровой, Риоха почистила ячьи фильтры, собрала ягод архаики в дорогу, в последний раз издалека поглядела на мёртвый город. А потом они с яком двинулись дальше – без цели и без истории, высматривая под ногами смысл, а над головой – облака.

1.Капитан Удо Макинтош беседует с доктором Айзеком Айзеком

19 мая 1904 года «Бриарей», несколько дней неспешно скользивший вокруг Наукана, проснулся. Воздух наполнился вибрацией, которая проникала в лёгкие и оставалась там особенной эйфорией. С шипением и треском полетели по проводам сигналы телектрофона, понеслись по коридорам томми-вестовые.

На первой палубе томми-стюарды выстроились в ожидании пассажиров, которых вот-вот должен был доставить портовый умаяк^[2].

Цезарь сидел у трапа, высунув рифлёный проржавевший язык. Пластинчатые бока пса мерно вздымались, ноздри едва заметно травили пар. Изредка Цезарь нетерпеливо переступал передними лапами, скрипелметаллом когтей по решётчатой поверхности пола. Звук выходил прескверный, но приструнить пса умел только капитан. А капитану было недосуг.

Капитан Удо Макинтош стоял чуть в стороне и беззвучно боролся с лихорадкой. Хроническая болезнь обнаружила себя накануне вечером: в глазах капитана потемнело, руки начали неудержимо дрожать, а в солнечном сплетении поселился беспокойный птенец. Макинтош сейчас же, следуя рецепту доктора Айзека, выпил горячего молока и постарался уснуть. Сон, однако, не шёл всю ночь. Наутро Макинтош не мог с уверенностью сказать, спал ли он хоть мгновение.

Молоко не помогло, как не помогало оно никогда раньше. Лихорадка крепко впилась когтями в Макинтоша и без спешки, с наслаждением пожирала его изнутри. Макинтош беспрерывно дымил теперь вишнёвым табаком из пенковой трубки с длинным тонким мундштуком. От курения здорово мутило, зато боль притуплялась, птенец в солнечном сплетении как будто делался меньше и тише.

Будучи внутри вымотан и нездоров, снаружи Удо Макинтош имел вид самый мужественный: бледное лицо, украшенное аккуратными усами, выдающийся подбородок, отполированные ногти, парадный мундир.

Капитан полагал своим долгом всякий раз встречать пассажиров лично. Обыкновенно это не составляло труда: сразу с холода они бывали заторможены и необщительны. Макинтош с любопытством даже наблюдал, как проплывают мимо снобические, безэмоциональные лица.

Но в этот раз Макинтошу не терпелось приступить к погружению. На изнанке хроническая болезнь его ослабляла хватку, а то и отпускала вовсе.

Рядом с капитаном стоял доктор Айзек Айзек. Был Айзек стар, сед, ростом невысок, притом сутулился. Всякая эмоция мгновенно находила выражение на его морщинистом лице. Глаза, увеличенные толстыми стёклами очков, смотрели проницательно, цепко.

– Вы никогда не задумывались, капитан, отчего они раз за разом туда возвращаются?

– Вам это удивительно, Айзек?

– А вам разве нет? Уж вы-то лучше прочих понимаете в этом вопросе.

Капитан посмотрел на Айзека оценивающе.

– Бесчеловечная процедура, – продолжал тот. – Никак нельзя к ней привыкнуть.

Вот оно что, понял капитан. Доктор намекал всего лишь на онтымэ^[3].

Макинтош никогда не покидал «Бриарей» в Науканском порту. И команда полагала причиной тому онтымэ – луораветланский напиток, без употребления которого ни один британец не мог сойти на холодную северную землю. Макинтош не считал нужным отрицать свою неприязнь к луораветланской химии. Это было простое и доступное пониманию матросов объяснение. Онтымэ не любил никто. Колючее зелье обжигает пищевод и желудок, проникает в кровь и надёжно обволакивает сердце глухой ватой. Будто самую душу отравили анестетиком. Всё так, совершенно бесчеловечная процедура. Но у Макинтоша были другие причины не любить Наукан. Настоящие причины, о которых он не хотел и не мог говорить.

– Не припоминаю, чтобы вы отказывались от увольнительных, Айзек.

– Верно, не отказываюсь. Но всякий раз боюсь. Знаете, я когда вкус отравы этой чую – тотчас перед глазами пароход «Фараон». И мысль: а ну как обратного пути не будет?

– «Фараон»?

Айзек снял очки с толстыми стёклами и стал их протирать огромным ярко-жёлтым платком. Лицо его при этом сделалось задумчивым и беспомощным.

– Полвека тому довелось мне, мальцом ещё, служить на Пемброкской верфи в команде ныряльщиков. Жаль, капитан, не застали вы тех времён. Заря эфирного пароходства. Всё в новинку, всюду открытия... – Айзек помолчал, глядя куда-то мимо Макинтоша. Мыслью он был далеко. – Однажды случилось нам поднимать с изнанки смитовский «Фараон», который за год до того только был спущен в эфир. Что за пароход! Нынешним-то не чета, но по тем временам был форменный сокол. Это когда со стапелей спускали. А вернулся...

– Призраком?

Айзек кивнул. Призраками издавна звали пароходы, затонувшие в быстрых подэфирных течениях.

– Именно. Несколько месяцев на изнанке. Команда исчезла, ни капли флогистона в баках – всюду только лёд. Вообразите кусок чёрного льда размером с пароход. Мёртвый, пустой. Страшный. Я не мог отвести от него взгляда. А как поднялись в эфир – ни следа. Знаете, ведь лёд тогда таял мгновенно...

– Я знаю, Айзек.

Даже двенадцать лет назад чёрный лёд был абсолютно неустойчив в эфире. На глубине, под эфиром, он сразу себя показал, ещё во времена ван Дреббеля. Агрессивный и злой в родной стихии, лёд укутывал зазевавшиеся пароходы непроницаемым покрывалом, полз по стенам, тянул щупальца во все щели, занимал собой пространство. Медленный убийца – так звали его моряки. Но, стоило подняться в эфир, лёд мгновенно таял, будто что-то не выпускало его с изнанки. Так было, пока однажды – 11 февраля 1892 года – пароход «Спайси» не пришёл в порт с оледенением на киле. Оно продержалось не более получаса, прежде чем окончательно растворилось в эфире, – вроде бы ерунда, аномалия. Но с каждым годом, с каждым новым пароходом, поднимающимся с изнанки, лёд сохранялся в эфире всё дольше. Сейчас официальный рекорд устойчивости льда был что-то около пяти часов.

– По сотне раз за год мы проскальзываем через пасть самого дьявола. Но стоит немного задержаться, переступить невидимую границу дозволенного, и обратного пути не будет. Понимаете, куда я клоню? Онтымэ для человека всё равно что для парохода погружение под эфир. Одно дело – пробыть на холоде несколько часов, совсем другое – жить в нём месяцами. Всякий раз боюсь, что уже не буду прежним.

– Видимо, не слишком боитесь.

Но мрачное настроение уже покинуло Айзека.

– А и на «Бриарее» беспрерывно сидеть по вашему примеру тоже никак невозможно. Да и, знаете, за врагом присмотр нужен.

Айзек достал из кармана кулёк с мятными мишками, предложил Макинтошу – тот отрицательно качнул головой.

Луораветланов доктор Айзек не любил категорически. «Попомните мои слова, – говорил он, – этот тихий омут однажды нас удивит пренеприятно».

Тихим омутом Наукан, конечно, не был. И ещё двенадцать лет назад луораветланы так удивили британцев, что большего и не требовалось. Страшная та история сразу же сделалась государственной тайной, которую Макинтош предпочёл бы никогда не знать. Но он не только знал, он сам был частью этой тайны. Единственным выжившим свидетелем «инцидента» – таким аккуратным словом в официальных бумагах обозначали мучительную смерть пассажиров и команды парохода «Клио».

Раздался звонкий шум шагов – по телескопическому трапу спешил старший помощник Джим Кошки, прибывший на умаяке вместе с пассажирами. Когда он предусмотрительно по широкой дуге обогнул Цезаря, тот утробно заворчал – издавна пёс испытывал к старшему помощнику сложные чувства.

Кошки был невысок ростом, лыс головой, веснушчат лицом и руками. Обыкновенно хмурый и замкнутый в себе, после визитов в Науканский порт он делался суетлив и разговорчив: луораветланский отвар специфически действовал на организм старшего помощника.

– Прибыли-с, – доложил Кошки.

Капитан холодно кивнул. В нынешнем своём болезненном состоянии он воспринимал суетливого Кошки как назойливое насекомое, от которого хотелось избавиться решительно и бесповоротно. Макинтош в очередной раз подумал, что Кошки, верно, ухитряется тайком курить лёд. Больше и некому курить лёд на борту «Бриарея», кроме Кошки. Но поймать его за руку не удавалось.

– Сейчас в порту уморительное действо наблюдал, – интимно зашептал Кошки. – Канис наш, представьте, луораветланского детёныша выгуливал. Икскурсия! Детёныш обо всякой вещи подробно интересуется, всюду нос свой любопытный суёт, а Канис следом ходит, смотрит выхухолью, только что не рычит.

Капитан помимо воли усмехнулся.

– Вы, Кошки, замечательно рассказываете, – похвалил Айзек. – Я всю картину очень живо себе представил.

Комендант британского порта на орбите Наукана, Тиккерей Канис, искренне полагал себя хозяином Земли Науканской, луораветланов считал за дикарей и относился к ним с изрядной долей высокомерия.

Дикари же с некоторых пор повадились привозить на экскурсии по порту юных луораветланов. Визиты эти раздражали Каниса, но инструкции недвусмысленно предписывали ему в разумных пределах удовлетворять любопытство туземцев, самому быть обходительным и гостей не обижать.

Потянулись пассажиры, и Цезарь шумно повёл носом, поднялся на четыре лапы, готовый работать.

Многообразие красок больно ударило по глазам. С каждым годом одежда луораветланских британцев всё больше напоминала маскарадные костюмы. Это был ответ холоду, который пожирал их изнутри и снаружи. Разве что упрямые дипломатические старушки оставались верны мрачным нарядам полувековой давности – по закону инерции. И конечно, слуги – держась позади, они только подчёркивали строгим платьем этот безумный калейдоскоп.

Под неодобрительными взглядами слуг-людей отдельным ручейком справа двигались томми-носильщики с чемоданами и коробками.

Огромные, неуклюжие, они боязливо проходили мимо Цезаря. Пёс жадно обнюхивал каждого томми и его груз, коротким деловым рыком подгонял двигаться быстрее.

– Очень уж суров, – проворчал Кошки. – Мозес намедни сетовал. Говорит, у томми пароотводы рогулькой свёртываются – от переживаний-то.

– Ай да Мозес! – восхитился капитан. – Джим, если не прекратите эдаким анекдотам верить, скоро без белья останетесь. Не говорите, что Мозес выпросил у вас денег на новые пароотводы...

Кошки смолчал, но по лицу его видно было, что денег коварный Мозес выпросил.

Случались в толпе лица, знакомые по прошлым круизам. Таких Кошки шёпотом комментировал: «Ну этот ничего, помним-с», или «Ох, грехи мои тяжкие», или даже «Чтоб тебя фалафелью заело».

Его можно было понять: очень скоро эти спокойные, вымороженные люди, несколько месяцев проведшие в плену луораветланского онтымэ, сделаются непредсказуемыми, а иные – вовсе безумными. И страшнее прочих – старушки, которые раз за разом упрямо приобретают сложный любовный коктейль, заставляющий их на время круиза без памяти влюбиться – разумеется, в кого-то из команды.

– Но боится же, боится! – зашептал Кошки, указывая на одного из томми. – Посмотрите-с, экие финтипли выписывает, что твой цирк! Всё от страху.

Один из носильщиков и впрямь вёл себя странно. Заметив Цезаря, он сперва замер на месте, испуганно вращая головой, а потом стал двигаться влево, наперерез пассажирам. Видя такой непорядок, Цезарь утробно зарычал, и от звука этого томми обезумел: бросил чемодан на пол и со всей скоростью, на какую был способен, припустил по коридору мимо капитана. Макинтош почувствовал отчётливый запах гари и ещё один – сладковатый, неуловимо знакомый.

Цезарь возмущённо зашипел паром и двинулся следом за нарушителем. Шёл он без спешки, то и дело поглядывая на капитана, как бы спрашивая разрешения. Кошки отступил назад, когда пёс поравнялся с ним. Между тем у трапа начался затор: один за другим останавливались носильщики, ожидавшие санкции Цезаря на проход. Рядом с брошенным чемоданом топтался растерянный и напуганный владелец. К нему спешил заботливый стюард в сопровождении исправного носильщика.

– Цезарь, извольте вернуться, – тихо сказал капитан.

Цезарь приостановился, но возвращаться не спешил. Что-то влекло его за несчастным томми. Возможно, охотничий азарт.

Во всяком неисправном томми включался инстинкт, который даже на последнем пару вёл его прямиком к машинисту-механику Мозесу. Инстинкт этот был надёжно вшит в механизм и редко давал сбой, потому присмотр Цезаря сломанному носильщику не требовался.

В этот самый момент птенец лихорадки принялся решительно прогрызать себе дорогу наружу. Капитан едва удержался от болезненной гримасы.

– Назад, Цезарь, – столь недвусмысленно прозвучал приказ, что механическая логика пса не смогла ничего ему противопоставить. Цезарь неохотно возвратился к трапу.

– То-то же! Знай своё место! – неприятно прошипел Кошки себе под нос.

Капитан покосился на него неодобрительно.

– Кошки, догоните носильщика и проводите его к Мозесу, – сказал он. – Лично. Немедленно.

Кошки побледнел, услышав это унизительное поручение, но не сказал более ни слова, а поспешил по коридору вслед за обезумевшим томми. Айзек печально проводил его взглядом и философски заключил:

– Пусть неуклюжий томми будет самой большой нашей бедой.

Макинтош не слушал его. Не помогал больше табачный дым – птенец бесновался в солнечном сплетении, когтями и клювом врезаясь в нервный узел. Болезнь, подаренная луораветланами, прогрессировала.

Несчастный случай в эфире

(«Таймс», 12 февраля 1892)

11 февраля при выходе в эфир потерпел крушение пароход «Клио». В результате столкновения с неопознанной лодкой трагически погибла вся команда (в том числе – капитан Питер Дьюринг) и один из пассажиров – юная Марта Макинтош. Наши соболезнования семьям погибших.

2. Умкэнэ ^[4] осматривается

Спать нельзя.

Только не сейчас.

Мити дурно от густых цвето-запахов, и она едва держится под натиском снотворного, которое вколол ей томми.

Пока плыли на умаяке, Мити, запертая в металлическом брюхе томми, думала, что хуже и быть не может. Прежде она имела дело только с портовыми томми, почти бесцветными, никогда не видевшими изнанки – ничего примечательного. Не таков томми-похититель. Старый металл его хранит отпечатки многих путешествий, потёки британских эмоций, ржавые пятна, оставленные изнанкой. Но самое страшное прячется у него в голове. Маленькая Тьма. Недобрая и любопытная, она ещё в умаяке тянула к Мити свои робкие пока щупальца. Мити сопротивлялась, лавировала в волнах цвето-запахов и чувствовала: совсем немного – и силы оставят её.

Здесь, на «Бриарее», она поняла, что всё только начинается.

Цвето-запахи – крепкие, душные – обступили Мити плотной стеной, и спрятаться от них невозможно. Она чувствует каждого пассажира на борту. И каждого, кто бывал здесь раньше. Мити тонет, захлёбывается в сотнях, тысячах британских цвето-запахов. Никакие встречи с онтымэ не сравнятся с таким. И Тиккерей Канис, который ещё пару часов назад страшил Мити, и весь британский ытвынпэн^[5], и даже томми-похититель теперь кажутся снежно-белыми и мягко-морозными – по сравнению с нечистым пароходом. В глубине которого прячется, зовёт, манит Большая Тьма – такая же чёрная и злая, как та, что притаилась в голове томми-похитителя. Только в тысячи раз больше и сильнее.

Большая Тьма знает о Мити. Ждёт. Жаждет. Чёрное её внимание смешалось с духотой цвето-запахов и давит непереносимо. Сердце Мити колотится птицей-камнем, угодившей в сеть птицелова.

Нужно расслабиться, как учила Аявака. Отпустить эйгир^[6], раствориться, сделаться прозрачной. Позволить цвето-запахам проходить сквозь себя, не оставляя следа. Это очень здорово звучало на словах. И неплохо получалось с тихими онтымэ в порту. Но здесь... Кутх свидетель, она старается!

Разрывая плотный ковёр цвето-запахов, в общую мозаику проникает новый тон, густой, почти такой же тёмный, как Маленькая Тьма.

– Стой, стой, дурачок. Иди к папочке.

Британец. Трухлявый и чёрный изнутри – мёртвое дерево, захваченное термитами.

Томми останавливается. Со скрипом отворяется дверца, впуская неяркий свет. Мити крепко зажмуривается, притворяясь спящей. Совсем не сложно. Сложнее не уснуть – снотворное всё крепче стискивает её сознание в своих мягких объятиях, наполняет голову солёным песком и ведёт куда-то в белую пустоту. Нет. Спать нельзя.

– Кто тут у нас? Ну-ка?

Чёрный британец заглядывает в нутро томми, где, свернувшись калачиком, устроилась Мити. И она слышит пропитанный трупным ядом, как копальхем^[7], запах его мыслей.

Британец прикасается к ней раз, другой и, уверившись, что Мити спит, запирает дверцу. Он доволен. Осторожно шевельнув эйгир, Мити чувствует, как изумрудно-амбровое его удовольствие катится по чёрной паутине туда, где прячется непроницаемая Большая Тьма, голодная и уставшая ждать. И британец, и томми, внутри которого заперта Мити, отправляются навстречу этой Тьме.

Выписки из дела № 813 об «Инциденте 10 февраля 1892 года» (12 февраля – 23 сентября 1892 года)

...Проведено исследование напитка, называемого луораветланами «онтымэ». Удивительно, какая высокая научная культура (под наукой мы имеем в виду прежде всего биохимию) соседствует с наивными, типично первобытными реакциями и суждениями о мироустройстве (см. доклад проф. Э. Тайлора от 26 августа сего года). Онтымэ представляет собой тончайший нейротрансмиттерный ингибитор, действующий мягко и практически без побочных эффектов. У некоторых испытуемых наблюдается ухудшение координации движения в сочетании со снижением контроля над речевой активностью...

3. Капитан Удо Макинтош встречает гостя из прошлого

Сон пришёл – больной, рваный, с кляксами чёрных дыр и синими электрическими молниями. Сон плакал кошачьими голосами, и Макинтош, не бывавший в Лондоне почти десять лет, мучительно вспоминал, не запер ли кошек Марты в уютном пригородном коттедже, который должен был стать семейным гнёздышком – его и Марты, – но так и не стал. Глубокими потоками, без парохода и команды, капитан плыл под эфиром, сердце замерло, ожидая страшной беды. Он плыл в Британию, в маленький пряничный домик, где – если верить обрывкам голосов – его ждали кошки, одна из которых – Марта. Макинтош смотрел на свои руки и понимал, что они сделались чёрным льдом и льдом становится он весь, и его сердце, и мысли.

Капитан проснулся от стука в дверь. Руки и ноги его ужасно замёрзли, он всегда очень мёрз, если забывал укутаться как следует. Проблемы с кровообращением – так говорил доктор Айзек.

– Войдите!

Распахнулась дверь, в каюту тяжело шагнул томми. Цезарь чуть слышно заворчал, просто чтобы обозначить своё присутствие.

– Что у вас? – Капитан повернул клапан газового рожка, чиркнул спичкой.

В груди у томми щёлкнуло, застрекотало, из узкого отверстия полезла телеграфная лента. Томми оторвал её, протянул капитану.

«Луораветланский каяк^[8]. Капитан лично».

Макинтош взглянул на часы и похвалил себя за принципиальность, граничащую с прозорливостью. Никаких инъекций пассажирам до погружения. Точка. А до погружения оставалось два часа. Британские пароходы никогда не рвали ткань эфира рядом с Науканом, в точности соблюдая условия договора двенадцатилетней давности.

Мысли Макинтоша, ещё сонные и медленные, путались и расплывались. В груди тревожно шевелился птенец лихорадки.

Луораветланы терпеть не могли британские пароходы. Это выглядело так, будто им физически неприятно находиться на борту подэфирных монстров. Так что – какова бы ни была причина их визита, причина эта была чрезвычайно важной. По крайней мере, для луораветланов.

Капитан поборол искушение заглянуть в навигационную рубку, вспомнив, что сегодня дежурит Кошки. «Бриарей» спал, коридоры были пусты, только за спиной слышались скрипучие шаги Цезаря.

Томми у шлюза не было – к лучшему, подумал Макинтош. Капитану не удавалось искренне считать томми полноправными матросами, потому рядом с ними он чувствовал себя неловко. Иногда Макинтош задумывался, где проходит граница между машиной и живым существом. Цезарь в капитановой иерархии занимал место, равное местам офицеров. А между тем пёс был родным братом механических томми, хоть и ручной работы.

Макинтош сам отжал рычаг и закрыл глаза, слушая, как разворачивается телескопический трап навстречу каяку.

Послышались шаги – настолько мягкие и тихие, что чувствительные стены трапа не давали эха. Коридор мгновенно заполнился знакомым терпким запахом – приятным и тошнотворным одновременно.

– Удо Макинтош, – прошелестел луораветлан. – Мне имя эн Аявака.

Капитан открыл глаза.

Эн – означает шаман, Аявака – женское имя. Двенадцать лет назад Макинтошу приходилось встречать луораветланских шаманов. Это были древние упыри, седые и беззубые. Морщинистые их лица казались масками.

Не такой была Аявака. Совсем юная, лет семнадцати по британскому счёту. Густые чёрные волосы заплетены в две толстые косы длиной ниже пояса (где-то в волосах прятались невидимые обычно нити, что-то вроде вибрисс – эйгир, как звали их сами луораветланы). Бледное лицо. Одета в традиционной для луораветланов манере – в тёмный дорожный керкер, сшитый из мягких шкур и отороченный сине-серым мехом. Через плечо перекинут небольшой тулун^[9].

– Мы знакомствы, Удо Макинтош.

Лишь прожив на Земле Науканской несколько месяцев, а то и лет, британцы начинали кое-как различать их лица – круглые, невозмутимые. Макинтош никогда не спускался на Наукан, никогда не изучал луораветланов в поисках эфемерных различий. Бездушные функции, правильное обращение с которыми приведёт к нужному результату, – такими предпочитал их видеть Макинтош.

Но это лицо намертво врезалось в его память грубым отпечатком. И конечно, имя.

Маленькая девочка Аявака – с узкими щёлочками глаз, в чёрных зрачках которых спряталась холодная науканская ночь.

Двенадцать лет. Удивительно. Одновременно – удивительно недавно и удивительно давно. В прошлом веке. Вчера. Двенадцать лет его жизни в аду. И девять человек, умерших в одну минуту по вине чужеземного ребёнка.

Макинтош жадно всматривался в её лицо. Она выросла, но совсем не изменилась. Всё та же простота, наивность во взгляде.

Надо же, шаман.

– Не стану обманывать, будто рад встрече.

– Не нужно обманов, Удо Макинтош, – поспешила успокоить его гостья.

И я не изменился, мысленно убеждал себя Макинтош, и я всё тот же. Всё так же хочу уничтожить её, стереть. И за эту простоту, за наивность, за робкую улыбку ненавижу ещё больше. Её ненавижу и всех их.

Он убеждал себя, но убедить не мог. Ненавидел, да – рассудком и памятью. Но чувства не отзывались, не поднималась яростная волна, требующая действий. Макинтош был холоден и спокоен. И чем тогда, спрашивается, он лучше томми, если не способен даже на ненависть?

– Можете звать меня капитаном.

– Капитаном, – послушно кивнула она. – Я пришла сама, своим... своей персоной, чтобы избежать беду.

Для луораветлана Аявака хорошо складывала слова. Капитан непременно удивился бы этому, не разучись он удивляться двенадцать лет назад.

Аявака смотрела ему прямо в глаза – серьёзно, даже мрачно.

– Похищение и тайная движение на пароход. Умышление зла.

Как будто абсурдный сон продолжался, набирал обороты, закручивался в тугую спираль с острыми краями. Реальность плыла.

Похищение? Макинтош припомнил, как, вернувшись из увольнения, юный Фарнсворт хвастался деревянной, крошечной совсем статуэткой Кутха, которую выменял у доверчивого оленевода. Неужели дело в ней?

– Опишите украденный предмет. Мы сделаем всё, чтобы вернуть его владельцу.

– Умкэнэ, именем Мити, – сказала Аявака и для убедительности провела рукой по воздуху, как бы отмечая рост невидимого ребёнка.

Надежды на спокойный рейс окончательно растворились в холодном эфире.

Может быть, это действительно сон, с надеждой подумал Макинтош, – один из тех, что снились ему двенадцать лет едва ли не каждую ночь. Сам себе ответил: нет, не сон.

Умкэнэ – луораветланский ребёнок – на борту корабля с сотней пассажиров. Невозможно поверить. Но и не верить никак нельзя. Луораветланы не умеют лгать.

Не понимая пока толком, как решать внезапную проблему, доверяясь инстинкту, Макинтош снял трубку телектрофона, который висел на стене у люка и предназначен был для прямой связи с ходовой. Катастрофы не произошло. Пока. До погружения два часа, пассажиры спят. Можно поднять команду, спокойно обыскать пароход, убедиться, что...

В динамике телектрофона щёлкнуло.

– Капитан у аппарата! Дайте мне Кошки!

Щёлкнуло снова, зашептало, затрещало.

Через мгновение треск сменился глухой тишиной. Капитан повесил трубку и снял снова. Ничего.

В этот самый момент послышалось шипение пара, затем – ритмичный скрежет. Макинтошу не нужно было оборачиваться, он знал этот звук: по всему пароходу заработали автоматические механизмы затворных люков, медленно отрезая отсеки друг от друга. Схлопнулся трап, со щелчком заблокировался шлюз.

Палуба под ногами вздрогнула, мир пошатнулся. Капитан зачарованно наблюдал, как одна за другой тускнеют лампы в коридоре и приближается тьма. Где-то внизу взвыли котлы, нагнетая флогистон в цистерны главного балласта. Пароход начал погружение.

Удивительные новости с Севера (Журнал Королевского географического общества, июнь 1892 года)

Напрасно кричат скептики, что в мире не осталось более сюрпризов, а удел будущих поколений – пожинать плоды исследований наших отцов.

На Крайнем Севере Млечного Пути, на живописной снежной Земле Науканской обнаружена неизвестная доселе цивилизация, представляющая несомненный интерес для учёных всех мастей.

Луораветланы живут в суровом краю, но это мирное племя, добровольно пожелавшее сделаться колонией Британской Империи.

Для торговых сношений с новой колонией учреждена Норд-Науканская Компания, которая уже к концу следующего года обещает наладить регулярные подэфирные рейсы в Наукан.

4. Умкэнэ наедине с Маленькой Тьмой

– Я знаю, что ты не спишь, – шепчет Маленькая Тьма.

Британец с мёртвой душой привёл томми в свой гыроёлгын^[10] и ушёл, оставив Мити, запертую в тесном чреве механического носильщика. Мити долго не решалась двинуться, а только прислушивалась к затихающему пароходу.

Цвето-запахи почти исчезли, но Мити не рада этому. Дело не в том, что пароход вдруг опустел и очистился. Это снотворное наступает, по кусочку подчиняя себе сознание Мити. Мир уменьшился до размеров темницы.

Маленькая Тьма уже совсем смело тянется к ней из головы томми. Мити слышит, как Тьма плавится, превращаясь в вязкую жидкость, ползёт вдоль металлического позвоночника томми вниз, ближе, ближе.

Мити не боится Маленькой Тьмы. Почти. Та слаба и беспомощна, силы её тают, и она сама тает, делаясь всё меньше. Нужно только подождать, и она умрёт. Очень скоро.

Другое дело – Большая Тьма. Теперь она рядом, запертая, но не лишённая свободы. Крепкими невидимыми нитями паутины окутала она весь пароход. Большая Тьма, пустая и голодная, пока занята другими, более важными делами. Но Мити знает: ещё совсем немного, и Большая Тьма обратит внимание на неё. И тогда наступит настоящее «плохо». Нужно выбраться отсюда раньше, чем это случится.

– Я знаю, что ты не спишь, – повторяет Маленькая Тьма. Мити не отвечает. Последнее дело – отвечать Тьме.

А что, если она сильнее, чем ты думаешь? Что, если ты не сможешь сбежать? Что, если ты уснёшь?

Мити решительно гонит глупые мысли. Маленькой Тьме осталось всего ничего, и она об этом знает. Вибрирует. Больше всего это похоже на дрожь. Тьма словно ждёт чего-то и всерьёз опасается, что не дождётся. Она ждёт изнанку, известное дело. Изнанка вернёт ей силу.

Мити тоже ждёт. Ничем – ни мыслью, ни движением эйгир – не выдаёт она свою крошечную тайну: о лёгком каяке, который несётся вслед за медленным неповоротливым «Бриареем». На каяке, Мити знает это точно, спешит на помощь Аявака. Мити больше не видит каяк, не чувствует Аяваку, но знает: она близко.

Мити мотает головой, прогоняя предательские мысли.

Нельзя думать о Тьме, иначе она сделается сильнее.

Нельзя думать об Аяваке, иначе Тьма узнает о ней.

Потому Мити думает о томми.

Своих железных слуг британцы считают предметами неодушевлёнными. То же они думают о камнях, деревьях и животных. Слепцы. Британцы и в Кутха-то отказываются верить.

Мити слышит, как страдает искусственная душа механического томми, раздавленная Маленькой Тьмой. Мити думает о томми – ласково, умиротворённо, уважительно. Так она думала о белом медведе, выбираясь в его владения и испрашивая разрешение на рыбную охоту. Томми не похож на медведя. Скорее – на маленького мальчика, запертого в тёмной комнате. Не плачь, мальчик.

Где-то далеко, в другом мире, за границей тёмной комнаты швартуется каяк. Тихо-тихо, осторожно крадётся Мити невидимыми эйгир сквозь почти непроницаемый песок наступающего сна. Ей нужно знать, что Аявака близко и капитан идёт ей навстречу. Капитан холоден, как ночь. Эту мысль Мити прячет так глубоко, что даже сама её не слышит толком.

Видишь, мальчик-томми, Аявака уже здесь. А значит, всё будет хорошо.

– Всё будет просто замечательно, – шипит Маленькая Тьма. Она, оказывается, совсем рядом, затаилась и пристально следит за Мити. Слушает её.

Она знает про Аяваку, а значит, знает о ней и Большая Тьма.

Рычит, оживает, наконец, разгоняется в полную силу огромное механическое сердце парохода. Ещё немного – и «Бриарей» прорвёт ткань реальности, нырнёт в открывшуюся прореху и окажется глубоко на изнанке, где нет звёзд и нет власти Кутха. Где никогда не умрёт Маленькая Тьма, а будет крепко сторожить Мити для Большой Тьмы. Для Кэле.

– Кутх мёртв,– шепчет Маленькая Тьма и подползает ближе.– Кутх мёртв, а я нет.

Тьма совсем рядом, едва не хватает Мити за эйгир.

– Впусти меня. Вдвоём нам будет хорошо. Мы станем править этим миром. Сами. Без Кутха. Ты и я.

Маленькая лживая Тьма.

Мити чувствует дыхание изнанки. Она никогда прежде не ныряла под эфир, но от Аяваки знает, что её ждёт. Ещё немного, и она проиграет эту битву.

– Ты уже проиграла,– говорит Маленькая Тьма слабеющим голосом.– Тебе не сбежать.

Маленькой Тьме остались считаные минуты. Если она умрёт, у Мити появится шанс. Но и изнанка близко. Мити слышит, как трещит ткань эфира под килем парохода.

Тихонько, шёпотом, едва открывая рот, Мити поёт:

– А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли,

Ко-о-оняй, а-ая-яли!..

Выписки из дела № 813 об «Инциденте 10 февраля 1892 года» (12 февраля – 23 сентября 1892 года)

...Защитная реакция, вызванная первобытным ужасом луораветлан при погружении в подпространство – на так называемую изнанку. Реакция эта, по словам представителей Наукана, присуща исключительно несовершеннолетним луораветланам и связана с недостаточным ещё контролем ребёнка над эйгир (см. записку проф. У. Джеймса от 13 марта сего года) – шестым чувством, связанным с интенсивным восприятием эмоционального фона...

<...>

...Любопытный феномен, однако исследование его в ближайшее время не представляется возможным. Луораветланы категорически отказываются принимать участие даже в контролируемом эксперименте, связанном с погружением в подпространство. Мы не теряем надежды, что в будущем удастся...

5. Капитан Удо Макинтош не умеет удивляться

Шли быстро, почти бежали. Первым Цезарь, следом Макинтош, за ним Аявака. Поднимались по решётчатым лестницам, останавливались перед затворёнными люками – тогда Макинтош крутил тяжёлый вентиль, отпирал люк. Пропускал Аяваку и Цезаря, запирал. Снова бежали. Цезарь шумно шипел паром и царапал когтями решётчатый пол. Пожалуй, механический пёс был самым эмоциональным существом из троих.

За двенадцать лет Макинтош смирился со своей душевной чёрствостью. Так иные люди не различают цветов. Или, например, имелся у Макинтоша знакомый – камберлендский маркшейдер, который после производственного происшествия разучился понимать запахи: травмы не было, но переключился невидимый тумблер в голове, и человек почти полностью выпал из мира ароматов. С ним навсегда остался только запах ацетилена из карбидной лампы, которую он уронил перед началом обвала.

Похожее несчастье случилось с Макинтошем.

Целый год после трагедии на «Клио» ему решительно некогда было задуматься о подобной чепухе.

«Почему ты выжил?» – вот всё, о чём он способен был думать. Этот же вопрос без устали задавали ему многочисленные следователи.

Ответа не было.

Когда завершилось следствие, дело № 813 было закрыто и опечатано, а Наукан без единой битвы признал себя колонией Британии – когда случились наконец праздные минуты в жизни Удо Макинтоша, он неожиданно и как-то вдруг осознал, что живёт в абсолютной эмоциональной тишине. Не стало грусти, не стало радости; исчезли сильные краски, растворились и оттенки. Восприятие сделалось монохромным. Макинтош разучился смеяться. Только память о последней ночи с Мартой не покидала его – как запах ацетиленовой горелки на всю жизнь остался с камберлендским маркшейдером. Днём память была бледной и чужой – случайный фильм, подсмотренный в кинематоскопическом салоне. Ночью память оживала в кошмарах. Тогда же он обнаружил в себе болезнь – странную лихорадку, которая в самый неподходящий момент могла вызвать каталептический ступор или уложить Макинтоша в постель на несколько дней.

Лучшие врачи диагностировали полное его здоровье и только разводили руками, неспособные понять причины такой беды. Должно быть, говорили они, всё дело в чрезмерной эмоциональной защите организма. Дайте ему время, юноша.

Но время не лечило.

Всякий раз, когда жизнь требовала от него эмоциональной оценки: улыбки ли, слов поддержки, гнева, – Макинтошу приходилось математически вычислять необходимую реакцию.

Впервые за двенадцать лет этот механизм дал сбой: Макинтош не представлял, как стал бы реагировать на подобные пертурбации обыкновенный человек.

Они были уже рядом с ходовой рубкой, когда Макинтош остановился, сделал Аяваке знак остановиться тоже и взяться за поручень. Он слышал приближающуюся изнанку, как умеют её слышать только опытные моряки. Цезарь аккуратно сел рядом. У него были свои способы удержаться на месте. Почти тотчас же началась тряска.

– Сколько у нас осталось времени? – спросил Макинтош. Аявака не услышала, и он повторил вопрос.

– Кэле, – ответила Аявака. – Совсем близсок.

Это прозвучало настолько же нелепо, насколько ожидаемо. Кэле. Этим словом луораветланы объясняли всякое зло. Плохой человек, убийца? Кэле попутал. Приснился жуткий кошмар? Кэле смотрел на тебя. Недоброе предчувствие? Кэле ищет тебя.

Даже своё отвращение к изнанке луораветланы отказывались объяснять заурядным первобытным ужасом перед чернотой без звёзд. И здесь лепетали они про Кэле.

Но капитан знал правду: ни одно чудовище, как его ни назови, не сравнится с маленьким луораветланским ребёнком. Сама Аявака была взрослой по науканским меркам и вроде бы научилась держать свои вибриссы – эйгир – под контролем. Но умкэнэ...

– К чёрту кэле! Долго ли продержится девочка?

– Мити сильная. Три десят, кытэкэй...

Макинтош безнадёжно махнул рукой. Кытэкэй – это было всё что угодно. От двух минут до года. Какое-то время. Но «три десят» внушало некоторый оптимизм. Полчаса. Уже кое-что.

Двенадцать лет назад Аявака не выдержала на изнанке и десяти минут.

6. Эн Аявака изучает внутренний мир капитана Удо Макинтоша

Умбра, аир, этил, индиго...

Давно Аяваке не приходилось чувствовать себя так скверно. Аявака плывёт, теряется, падает и тонет. Она слушает пароход, во все стороны тянет невидимые эйгир. Это всё равно что в полную грудь дышать в пещере древнего хищника. С каждым вдохом всё тяжелее и страшнее.

Мити нигде нет. Не отзывается ни мыслью, ни звуком. Тишина. Есть – британские цвето-запахи, пылью осевшие на стенах и забившиеся в самые укромные уголки парохода.

Есть – жадное внимание запертого Кэле, укутавшее «Бриарей» чёрной паутиной.

Британцы наивны – хуже юных мэмылтэ^[11]. Не просто идут в руки охотнику, а впускают его в дом и дают оружие.

Капитан Удо Макинтош спокоен, как утренний снег. Разве что механически сжимает и разжимает правый кулак, более ничем не выдаёт своих чувств. Ни капли эмоций не расплескал наружу.

Эйгир Аяваки сами тянутся к капитану. Искушение велико: Аявака слишком хорошо знает, что ждёт её внутри.

Одёргивает себя: о чём ты думаешь? Хочешь, чтобы услышал Кэле?

Сульфид, цитрус, фуксия, охра...

Воздух узких пустых, будто вымерших, коридоров насыщен гулом и скрежетом. Пароход погружается всё глубже, и Аявака слышит, как царапает, сминает и рвёт он своим проржавевшим корпусом ткань эфира.

Капитан останавливается, показывает, что нужно крепко держаться за поручень. Аявака слушается. Стоять тяжелее, чем идти.

Чёрный, шафран, сепия, амин, ржавый, ваниль, индол, красный, циннвальдит... Палуба уходит из-под ног, размеренная вибрация меняется нарастающей тряской. Аявака держится за поручень, но её тащит по полу, и на ладони остаётся ржавая царапина. Кровь тотчас выдаёт её. Громоздкая любопытная тень накрывает Аяваку, отрезая от мира и британских цвето-запахов. Кэле. Аявака зажмуривается, эйгир её путаются, уклоняясь от чёрной тени. Кэле как будто отступает. Надолго ли?

Аявака открывает глаза. Капитан Удо Макинтош обернулся к ней, смотрит вопросительно.

– ...времени? – говорит он.

Аявака мотает головой. Не слышит.

– Я спрашиваю: сколько у нас времени? – Удо Макинтош кричит, но при этом остаётся равнодушным и холодным. – Умкэнэ – когда с ней это случится?

Аявака снова мотает головой. На вопрос капитана нет ответа.

– Кэле, – шепчет Аявака. – Совсем близсок.

– К чёрту Кэле! Долго ли продержится девочка?

– Мити сильная. Три десят, кытэкэй. – Аявака бросает поручень, жестикулирует, пытаясь показать сложное британское время. Никак не получается. Да и незачем. Капитан Удо Макинтош беспокоится не о том. – Кэле близско. Удо Макнитош не понимаят.

Британцы никогда не понимают. Аявака хмурится, не находя слов, чтобы объяснить.

«Бриарей» снова трясёт.

Помимо воли Аявака хватается за капитаново плечо, и любопытные, непослушные её эйгир на одно только мгновение ныряют Удо Макинтошу прямо в душу. И сейчас же, оглушённые, покидают поле боя, истончаются почти до полного исчезновения.

Внутри у капитана Удо Макинтоша пусто и холодно.

Непривычно, страшно.

Любопытно.

Невозможное для майныян^[12] состояние – любопытство. Ребячество и британство, как сказал бы наставник.

Ещё не время. Рано.

Тряска прекращается, и капитан спешит продолжить путь.

Аявака медлит. Там, впереди, их ждёт нехорошее. Копальхем. Так пахнет смерть.

Жестокое убийство в Портсмуте! («Лондон Газетт», № 27 за 1899 год)

Наш корреспондент Уильям Кларк сообщает из Портсмута. Весть об ужасном преступлении нарушила покой жителей города. В собственной квартире обнаружены убитыми вдова Спэйн и её юная дочь. Полиция Портсмута по горячим следам арестовала виновника жестокого преступления. Им оказался не кто иной, как Джон Майлз, эсквайр, – портсмутский коммерсант. Знакомые характеризуют мистера Майлза как человека исключительной порядочности и доброты. Между тем нашему корреспонденту удалось выяснить, что мистер Майлз не единожды замечен был в портовых курильнях за употреблением «чёрного льда». Вынуждены констатировать, что перед нами очередной случай ледового психоза, существование которого с завидным упорством отрицает как полиция, так и совет по вопросам здравоохранения.

7. Капитан Удо Макинтош что-то чувствует

Ходовая рубка была любимым местом Макинтоша на «Бриарее». Здесь можно было немного отдохнуть от металлической услужливости томми. Несмотря на уверения машиниста-механика Мозеса, что томми отлично справятся с обязанностями младших офицеров, этот рубеж Макинтош не уступал и не был намерен уступать впредь. Достаточно, что весь низший состав палубной команды был сделан из шестерёнок и пара.

А ещё имелась в ходовой огромная – во всю правую стену – игрушка, какой позавидовал бы любой мальчишка вне зависимости от возраста. Игрушка эта звалась навигационной системой «Бриарея» и представляла собой механический монитор шириной двенадцать футов. В центре монитора помещались: два хронометра; автоматические таблицы для расчёта течений; подвижная карта Млечного Пути, на которой отмечены были приблизительные координаты погружения и всплытия и схематически – основные подэфирные течения (с помощью медных и серебряных полос, пластин и просто проволоки – в зависимости от ширины потока). Располагались они в несколько слоёв, перекрывая друг друга, иной раз – хаотически путаясь.

Монитор соорудил Мозес, и это была самая современная и полная схема Млечного Пути из тех, что использовались на пассажирских пароходах.

Была.

Макинтош остановился на пороге. Равнодушно отметил запах – приторный, неуловимо знакомый и почему-то напоминающий о Джиме Кошки; звук – тихий, но навязчивый шёпот неисправных репродукторов оповещения.

А потом уже осознал, что видят его глаза.

Напротив двери, опираясь на перекошенный штурвал, стоял в нелепой позе Фарнсворт – навигатор и третий помощник. Стеклянный взгляд его был полон недоумения и обиды, а грудная клетка пробита. Возле расколотого машинного телеграфа скорчился Джон Броуди.

Капитан в два шага оказался рядом, проверил пульс – мертвы. Тогда только огляделся.

Рубка была разорена. Усыпана осколками стёкол и обломками мебели. Из навигационного монитора торчали хаотически погнутые медные пластины, изображавшие потоки, – точно в карту Млечного Пути швырнули чем-то тяжёлым. Сохранившаяся часть навигационной системы показывала неверный, безумный курс, и табличка с описанием пункта назначения была пуста.

Под картой, нелепо разбросав руки, лежал Том Бёрк, на лице которого написано было лёгкое удивление. Похоже, испугаться он так и не успел.

Пол, стена, сам Бёрк – всё было испачкано кровью. И эта кровь стала Макинтошу знаком, что он окончательно утратил представление о происходящем на «Бриарее».

Двенадцать лет назад, когда Макинтош очнулся на «Клио» и обнаружил девять мертвецов, всё выглядело совершенно иначе. Ни единой капли крови, ни малейшего беспорядка. Все как будто уснули. Макинтошу не нужно было специально припоминать детали: «Инцидент» во всех подробностях снился ему едва ли не каждую ночь за эти двенадцать лет. И с момента появления Аяваки на борту Макинтош был готов к повторению кошмара.

Но то, что он видел теперь, совершенно точно не было делом рук ни ребёнка, ни луораветлана.

Макинтош снял трубку телектрофона – глухо. Щёлкнул тумблером системы оповещения, гаркнул в рупор – голос его растворился в размеренном шипении репродукторов.

В рубку вбежал Кошки. Вид он имел заспанный, растрёпанный. Глаза его были два блюдца. Он даже не отшатнулся по обыкновению от Цезаря, охранявшего вход.

– Капитан! Что здесь стряслось?

Вопрос этот прозвучал чрезвычайно фальшиво, но таков был Кошки: во всякой ситуации выглядел он фальшиво и неискренне.

– А это, Джим, я хотел спросить у вас. Если мне не изменяет память, сейчас время вашей вахты.

– Верно, капитан. Да только какой из меня моряк – после отравы-то? Я за одним ржавым томми уследить не смог, а тут целый пароход. Поменялся я с Фарнсвортом. Это он? Наш Дэнни?

Старший помощник наклонился к Фарнсворту, боязливо прикоснулся к нему, словно надеясь, что третий помощник оживёт, улыбнётся во все зубы и признается в глупой мистификации.

– Я ни за что не отстоял бы ночь, – оправдываясь, сказал Кошки. – Непременно какая-нибудь коллизия приключилась бы.

«Будто без вас не приключилась», – Макинтош не сказал этого вслух и сам себе удивился: прежде он никогда не щадил чувства подчинённых.

Аявака, до того молчаливой тенью стоявшая в углу, ожила, подошла сперва к Фарнсворту, потом к Броуди, затем к Бёрку. Она закрывала им глаза, шептала что-то по-луораветлански и каждого обходила по кругу.

Кошки лишь теперь заметил её, и лицо его сделалось сложным. Однако, видя невозмутимость Макинтоша, Кошки только нахмурился и деловито заметался по рубке, цепко осматривая разбитые приборы.

– Проснулся, чую – уши-то заложило, а в темени молотилка бьёт. Понял – нырнули, значит. Глянул на время – рановато, смекнул – дело швах... – Кошки не умел замолчать сам. После онтымэ делался он исключительно рефлективным и всякое событие мог обсуждать часами.

– Вы встретили кого-нибудь по дороге сюда?

– Ни единой души, капитан.

– А этот странный запах – не находите его знакомым? – почему-то вопрос казался Макинтошу очень важным.

Кошки принюхался, вскинул брови и покачал головой.

Но капитан уже вспомнил, глядя на простодушное лицо Кошки, на его рыжие брови, – вспомнил и запах этот, и почему напоминал он о старшем помощнике. С таким ароматом – приторным, густым – курился в матросских трубках чёрный лёд. И именно Кошки давно был у Макинтоша на подозрении как курильщик льда.

Какой безумец первым догадался насыпать измельчённый лёд в трубку и поджечь? Макинтош встречал не менее дюжины людей, приписывающих себе это сомнительное открытие, сделанное чуть более десяти лет назад, вскоре после того, как лёд впервые пробрался с изнанки в эфир. Чёрный лёд, не будучи в прямом смысле льдом, тлея, давал аромат сложный и искусительный. Дым его был сладок, бодрил, расслаблял, обманывал и уводил в волшебные сны. Субстанция, известная как первейший враг всякого подэфирного парохода, сделалась вдруг желанной и необходимой.

Сначала лёд стали курить моряки, которым это новое и невероятное зелье доставалось бесплатно и в любых количествах. Курили много, жадно, без оглядки. Портовые подпольные химики с удвоенным рвением взялись за поиск формулы, которая подарит льду устойчивость. Добыча льда сделалась профессией. На небольших лодчонках, рискуя всем, лихачи ныряли под эфир, собирали лёд, на предельной скорости возвращались в порт, где в маленьких дорогих кабинетах курилен ожидали их специальные клиенты. Это был опасный промысел, лишняя минута под эфиром могла обернуться смертью в объятиях агрессивного льда.

Макинтош лёд не пробовал, несмотря на вдохновляющие примеры со всех сторон. Почему-то казалось Макинтошу, что ото льда будет ему плохо, что лёд может быть для него вовсе смертелен. В те времена, когда палубная команда «Бриарея» вся состояла из живых людей, не было ни одного матроса на борту, который не употреблял бы лёд. На иных судах курение льда быстро запретили, и Макинтош перенял этот поучительный пример. Но не случалось рейса, чтобы офицеры не обнаруживали матросов, тайком скалывающих лёд в трюме. Когда три года назад Мозес пришёл к нему с «проэктом», когда предложил заменить механическими людьми живых, веским аргументом стал такой: томми не курят и курить не научатся.

Макинтош достал из рундука две лампы Дэви, одну отдал старшему помощнику.

– Разбудите Ирвинга, Стивенса и Нолана. Пусть берут столько томми, сколько потребуется, и обыщут корабль. Нужно найти убийцу. Будьте осторожны, Кошки, и предупредите остальных. Судя по всему, мы имеем дело с безумцем. После возвращайтесь сюда. Как только остановится турбина, начинайте продувать балласт.

Каждый моряк знает: подниматься в эфир с работающей подэфирной турбиной – верная смерть.

– А вы, капитан, к Мозесу? – Кошки с пониманием покосился на изуродованный машинный телеграф, неспособный выполнить своё назначение – передать приказ в машинное.

Капитан кивнул:

– Телектрофон тоже не работает. Удивительное совпадение, верно?

– Ох, дурное у меня предчувствие. Нам бы держаться вместе.

– Что говорит ваше, Джим, предчувствие про курс «Бриарея»? Лично меня этот вопрос очень занимает. К тому же... – Макинтош покосился на Аяваку, – есть ещё... нюансы.

Нюансы. Сколько прошло с момента погружения? «Десят»? «Два десят»? Времени оставалось всё меньше. Деяния кровавого убийцы покажутся невинными забавами фэйри по сравнению с тем, что может натворить луораветланская умкэнэ.

Кошки решился, наконец, озвучить свои соображения. Зашептал:

– А она-то тут каким валетом взялась? Не её ли рук дело? Я про этих, знаете, всякое слышал. Говорят...

– Она всё время была со мной, Кошки. Вопрос закрыт. Будьте осторожны и внимательны, Джим. Это может быть кто угодно. Но у него есть примета: убийца чертовски сильно испачкался кровью. Нужно поймать подлеца, пока он не смыл с себя улики.

– Думаете на кого-то из пассажиров, капитан?

– Всё может быть, Джим. Всё может быть.

Кошки кивнул и двинулся к выходу. Макинтош смотрел на его коренастую фигуру, на широкую спину и пытался вспомнить, что зацепило его несколько минут назад в словах старшего помощника. Деталь вроде бы неважная, но как будто подозрительная – в свете сегодняшних происшествий. Прежде чем выйти, Кошки обернулся. Макинтош неожиданно почувствовал благодарность за этот взгляд. Вот почему из всех мест на «Бриарее» капитан любил ходовую рубку. Здесь, среди живых людей и настоящих эмоций, он и сам становился немного человеком. А не бездушным механизмом вроде томми-носильщика или томми-санитара...

Вот оно. Томми.

– Кошки!

– Капитан?

– Что вы там говорили про ржавого томми? Это тот томми, что вечером разбросал по палубе багаж и трусливо сбежал?

– Он самый. Я, капитан, так и не догнал его. Спустился на техпалубу, а его, собаки, и след простыл.

К Мозесу обиженный Кошки, разумеется, не ходил.

Пароходство Норд-Науканской компании (рекламная заметка)

Покупайте билеты на пароходы Норд-Науканской компании! Вас ждут современные комфортабельные каюты первого класса, лучшая британская кухня, театр и даже кинетоскоп – недавнее открытие инженерной мысли. Обратите внимание: палубную команду и весь персонал наших пароходов набирают исключительно из живых людей – только самых опытных, только с лучшими рекомендациями. Никаких томми!

8. Капитан Удо Макинтош спасает доктора Айзека Айзека

По дороге в машинное Макинтош сделал всё-таки небольшой крюк. Мысль о чёрном льде противно скрипела на периферии сознания. Картина преступления – дикая, кровавая, яростная – в сочетании со сладким запахом льда напоминала о похожих историях, читанных Макинтошем в отсыревших подшивках «Таймс» и «Лондон Газетт», которые пылились в кают-компании.

Если на борту завёлся ледовый наркоман (остроумные репортёры звали таких подлёдниками), он мог пронюхать о запасе льда, хранившемся – разумеется, тайно и с соблюдением всевозможных предосторожностей – в лазарете.

Дверь в лазарет была распахнута, внутри густо смешались тьма и острые медицинские запахи. И конечно, сладкий аромат льда. Цезарь остановился у входа и неуверенно заворчал. Здесь, в лазарете, обитало единственное существо в мире, которого боялся механический пёс. Инъекционарий.

Капитан вошёл внутрь, выставив перед собой лампу.

Инъекционарий представлял собой замечательный образец современной техники. Был он похож на паука, пронизавшего своими длинными лапами весь пароход. Целью существования этого паука была доставка коктейлей прямо в каюты пассажирам.

Инъекционарий и всё, что с ним связано, было тайной причиной процветания «Бриарея».

Из Наукана в Британию добраться можно было разными способами. На огромных пароходах – подэфирных городах – Норд-Науканской компании, подмявшей под себя почти всю торговлю с колонией, пассажиры получали комфорт и обслуживание наивысшего уровня. Но дипломаты и врачи, учёные и исследователи, а особенно – их жёны и дети, покидающие суровый Север, нередко отдавали предпочтение маленькому неуютному «Бриарею». Никакого первого класса. Каюты с минимальным набором удобств. Питание сытное, но без изысков. Из развлечений – небольшое казино с механическими дилерами.

И вот почему.

Известный факт: после ватного плена луораветланского онтымэ возвращаться в мир человеческих эмоций крайне непросто. Если намёрзнуться как следует, а после устроиться у камина, чтобы отогреть побелевшие пальцы, в первую очередь почувствуешь сильную боль. Подобная история происходила с эмоциями британцев после посещения Наукана. Естественный процесс разморозки, который практиковала официальная медицина, в первую очередь возвращал к жизни душевные страдания. Любая самая незначительная негативная эмоция могла завладеть человеком и сделаться его персональным адом на всё время путешествия домой.

Несмотря на то что капитан Удо Макинтош никогда не ступал на Землю Науканскую и не пробовал онтымэ, он лучше многих понимал страдания луораветланских британцев. Почти каждую ночь с ним приключалось нечто подобное.

Врачи Норд-Науканской компании лечили этот недуг, названный луораветланским синдромом, традиционными методами: водными процедурами, натуральной пищей и чтением Диккенса. Как это ни прискорбно, но в последние десятилетия британская наука, уделяя первейшее внимание механизации окружающего мира, несколько отстала в вопросах внутреннего устройства человека. Официальной медицине пока нечего было противопоставить луораветланскому синдрому.

Неофициальная, как водится, обернулась быстрее: её-то достижения и использовались на «Бриарее» для отогрева соотечественников. Всякий пассажир «Бриарея», покупая билет на пароход, заказывал себе персональный коктейль. Посредством инъекционария пассажиры получали инъекции прямо в каютах, не просыпаясь, – после отплытия и погружения под эфир. Дирижировал процессом доктор Айзек. Повинуясь его манипуляциям, летели по трубам влюблённость, азарт, ностальгия, радость, блаженство, нежность, предвкушение, смешанные подпольными лондонскими химиками. Модальность эмоций обеспечивали индивидуально подобранные гормоны, а силу и длительность – чёрный лёд. Таков был секрет успеха «Бриарея»: вне зависимости от погружений на изнанку, в инъекционарии всегда хранился запас чёрного льда, который в герметичной шарообразной камере Мозесова изобретения был стабилен рекордные семь суток.

Макинтош сомневался, что это продлится долго, но пока «Бриарей» был единственным реабилитационным пароходом на рейсе Наукан – Британия.

Теперь инъекционарий выглядел жалко. Отовсюду парило, с труб капал конденсат, в корпусе зияли рваные дыры, обнажая внутренности машины. И самое ужасное – чёрный лёд расползся по полу, смешался с осколками и обломками мебели, но не остановился, а по своей коварной привычке продолжал двигаться, расти и занимать всё пространство, которое способен был освоить. Медленно, но неумолимо.

Шшорх.

Из глубины помещения к Макинтошу двинулась, тяжело переступая и свистяще поскрипывая, широкая тень. Без сомнения, это был томми. Звук движения смешивался с шёпотом репродукторов. Когда томми приблизился достаточно, чтобы его осветила лампа, Макинтош увидел, что тот с головы до ног забрызган кровью. Кровь капала с металлических его рук. Кровью пропитана была телеграфная лента, клочья которой торчали из груди томми. Судя по красному кресту на предплечье, это был томми-санитар.

Обыкновенный человек, увидав такую картину, замешкался бы, потерял драгоценные мгновения по меньшей мере на удивление. Но не Макинтош.

– Ближе не подходи, – предупредил капитан, поднимая револьвер. Томми не остановился. Его грубое лицо не приучено было выражать эмоции, поскольку эмоций у томми не было и быть не могло – не придумали ещё таких шестерёнок. Но почему-то сейчас каждая чёрточка, условный разрез несуществующего рта, тёмные провалы глаз – всё казалось капитану зловещим.

Томми был в десяти футах, когда капитан выстрелил ему в правый глаз. Не задумываясь, точно и уверенно. Будто заранее отметил это место как слабое и уязвимое. Томми остановился. Внутри у него застрекотало. Из груди полезла телеграфная лента. Из глаз то ли потекло, то ли выбралось тонкое чёрное щупальце.

Макинтош подошёл ближе, не опуская револьвер. Томми не двигался. Узнав чёрный лёд, капитан поморщился. Осторожно оторвал телеграфную ленту: «Больно. Страшно. Темнота идёт. Смерть. Смерть. Смерть».

– Удо Макинтош! – услышал он крик Аяваки. Обернулся и едва успел отскочить в сторону. Лампа выпала из его руки на пол, не переставая, впрочем, освещать поле боя. Яростный удар, предназначавшийся капитану, пришёлся прямо в грудь мёртвому томми. Грудная клетка томми была крепче человеческой, но и в ней осталась внушительная вмятина. Механический матрос пошатнулся и рухнул навзничь. Капитан выстрелил в нового противника. Это тоже был томми, на этот раз – томми-стюард. Пуля попала ему в висок и рикошетом ушла куда-то вправо. Ещё выстрел. Снова мимо. Осечка. Осечка.

Томми приближался, и капитан приготовился к безнадёжному кулачному бою с металлической махиной, когда, преодолев свой многолетний страх перед демоном лазарета, на помощь пришёл Цезарь.

Он ураганом пронёсся через комнату, взлетел в воздух в немыслимом прыжке и стальными челюстями перекусил одну из медных трубок-артерий, по которым циркулировала кровь томми – сжатый пар. С шипением и визгом пар вырвался на свободу, а томми тотчас замер: вместе с давлением из него ушла жизнь.

– Цезарь, дружище, – прошептал ошеломлённый Макинтош.

Цезарь имел весьма довольный вид, и дело было не только в поверженном томми. Посреди лазарета, изувеченный, жалкий, лежал его старый враг, механический медицинский паук. Инъекционарий. Капитан усмехнулся, вообразив, как поступил бы теперь Цезарь, будь у него физиологическая возможность.

За ширмой раздался шорох. Это был не томми: слишком осторожный, тихий, интеллигентный звук. Макинтош поднял лампу и шагнул к закутку.

– Кто там?

– Слава богу, капитан, это вы!

В углу, скрючившись, прикрывая голову руками, сидел Айзек Айзек.

– Вы в порядке, Айзек? – капитан протянул ему руку.

– Порядком я бы это не назвал. Но – жив.

С помощью Макинтоша Айзек поднялся, достал свой невероятный жёлтый платок и принялся нервически протирать стёкла очков.

– Спасибо, капитан. Вы спасли мою жизнь и честь, – он покачал головой. – Не думал, что меня когда-нибудь будет волновать такое... Но до чего незавидна и нелепа смерть по воле бездушной машины.

– Что вы здесь делаете, Айзек? Что произошло с этими томми? Дьявол. Что творится на моём пароходе?

– Даже вы не знаете, с меня какой тогда спрос! Я проснулся во время погружения. Вы помните моё отношение к изнанке. Я не могу спать, я не могу жить, пока мы под эфиром. Скажу прямо, я был обескуражен. Капитан, вы знаете, что мы погрузились на два часа раньше срока? Конечно, у меня разболелась голова, и я отправился за глоноином. Да и инъекционарий следовало настроить, раз уж такое дело. Ах ты ж эфира ты мать, инъекционарий!

Айзек выглянул из-за ширмы – убедиться, что разорение инъекционария ему не приснилось. Лицо его сделалось похоже на мордочку расстроенной обезьяны.

– Вы знаете, зачем они это сделали? – спросил Макинтош.

– Представления не имею. Когда я пришёл, механические твари добивали ледовую камеру. Я пытался их остановить!

– Вы отважный человек, доктор.

– А они крушили и крушили. Яростно, будто по зову сердца. Хотя откуда у железок сердце? – Айзек стал нервно хлопать себя по карманам, выудил кулёк с леденцами и, не предложив Макинтошу, отправил в рот сразу двух мишек. – Капитан, я требую, чтобы Мозес понёс наказание за этот произвол!

Слушая Айзека, Макинтош без спешки перезарядил револьвер.

Томми – послушные, безотказные, неуклюжие – сошли с ума и устроили настоящую резню. Это было так же нелепо, как, скажем, шкаф с маниакальными наклонностями. Что приключилось в их больших металлических головах? Неужели действительно скрутились рогульками пароотводы? Макинтош с облегчением поверил бы, что виной всему производственный брак, сбой в шестерёнках у двоих томми (у троих, если вспомнить о сбежавшем носильщике – а как о нём не вспомнить?). Если бы не этот разгром в лазарете – точный, обдуманный, целенаправленный. Если бы не чёрный лёд. Если бы пароход не шёл полным ходом по глубокому течению в неизвестном направлении. Если бы не похищенная умкэнэ.

– Мне понадобится ваша помощь, доктор. Неизвестно, сколько всего томми повредились рассудком. Необходимо предупредить о них Кошки и остальных. – Макинтош протянул Айзеку револьвер. – Возьмите.

– Это совершенно ни к чему...

– К сожалению, доктор, вы знаете не все подробности сегодняшней ночи.

– Это уж точно! – Айзек сверкнул глазами в сторону застывшей в коридоре Аяваки. – Что касается томми, то с железными болванами я как-нибудь справлюсь.

– Фарнсворт, Броуди и Бёрк не справились. Все трое мертвы. Берите револьвер, доктор.

Айзек недоверчиво посмотрел на окровавленные манипуляторы томми. Его передёрнуло.

– Но как же... Фарнсворт? Наш Дэнни?

Макинтош терпеливо кивнул. Ему каждый раз приходилось напоминать себе, что обычные люди склонны поддаваться эмоциям в самый неурочный час. Айзек с новым интересом взглянул на револьвер.

– Я совершенно не умею с ним обращаться...

– Не глупите. Всё элементарно. Цельтесь в глаз.

Айзек взял револьвер, прицелился в мёртвого томми. Рука его дрожала.

– Вы сможете, Айзек. Мы с Кошки расстались у ходовой рубки. Найдите его и остальных. Расскажите про томми. Пассажирам велите запереться в каютах и никуда не выходить. Впрочем, пассажиры, надеюсь, спят.

– А вы, капитан, спокойны, как сырная запеканка, – неясно было, с одобрением сказал это Айзек или, напротив, с осуждением. Глаза его, увеличенные линзами очков, смотрели строго и внимательно. Он покосился на Аяваку, которая так и стояла в коридоре, не решаясь войти в лазарет, нахмурился, взял капитана под руку и деликатно отвёл в угол.

– Капитан, простите мне моё любопытство, но... это ведь луораветланка чистой воды.

Макинтош не знал, откуда выросло Айзеково предубеждение к луораветланам, но выросло оно ветвисто и размашисто – ни малейшей возможности выполоть. Во всякой новости о луораветланах Айзек усматривал невероятнейшие козни – луораветланской, разумеется, стороны. Таких коварств не способен был выдумать ни один преступный ум, какие иной раз излагал за чаем старый доктор. Кроме всего прочего, Айзек искренне верил, что нет ничего хуже плохого мира – а мир с луораветланами он считал плохим. Знал ли Айзек о трагедии на «Клио»? Иногда Макинтош замечал, что доктор осведомлён о луораветланских тонкостях слишком уж подробно, но затем Айзек позволял себе такие наивные замечания, что Макинтош решительно отметал все подозрения на его счёт.

– Не кажется ли вам странным, капитан, что наши томми помутились рассудком именно теперь, когда на борту появился луораветлан? Нет ли здесь связи?

– Связь, безусловно, есть. Кто-то похитил из порта маленькую умкэнэ. Подозреваю, это был томми. Помните происшествие при погрузке? Обезумевшего носильщика?

– Но зачем томми похищать луораветланского ребёнка?

– А зачем томми убивать старших офицеров?

– Позвольте вопрос, капитан. Откуда у вас информация о похищении ребёнка?

Макинтош выразительно посмотрел в сторону Аяваки. Наивная луораветланка стояла прямо в луже подтаявшего чёрного льда. Лицо её было сосредоточенным, хмурым, руки нервно подёргивались.

– Но это ведь нонсенс, международный скандал. Кто пойдёт на такое? Может, не было никакого ребёнка, а, капитан? А был только повод проникнуть на наш пароход и устроить всё это... безобразие? Неужели вы верите этой... кукле?

Макинтош пожал плечами:

– Ничего не остаётся. Луораветланы не обучены лгать.

– А я, когда не умел курить, был молод и высок. И посмотрите на меня сейчас. Всё меняется, капитан.

– Найдите Кошки, Айзек. Предупредите его. Остальное – моя забота.

Айзек глубоко вдохнул, выпрямил тощую спину и двинулся по коридору в сторону ходовой. Остановился, хлопнул себя по лбу, словно вспомнив что-то важное, обернулся и сказал:

– Зато знаете что? Голова совершенно не болит. Не чудо ли?

И ушёл, не дожидаясь ответа. Вид он имел одновременно жалкий и геройский.

Аявака стояла задумчивая, точно в трансе. Макинтош осторожно тронул её руку.

– Пойдёмте, Аявака. Нужно спешить.

Затоптал тонкое щупальце чёрного льда, ползущее по коридору.

9. Эн Аявака беседует с Кэле

– Что же ты не войдёшь, девочка?– шепчет Кэле.– Помнишь меня? Видишь, у меня всё получается – и без твоей помощи.

Аявака двенадцать лет слушала эхо этого голоса в своей памяти. Вкрадчивое, неживое, ледяное. Знала – это случится, они встретятся снова. Готовилась. Недостаточно хорошо. Всё по-прежнему. Голос. Аявака увязла в нём, как муха в паутине. Стоит, не в силах пошевелиться.

– Удо Макинтош – надоедливый пинычьын^[13], – жалуется Кэле.– Но мне приятно, что все мы снова вместе. Пора довершить начатое.

Мёртвой чернотой тень Кэле ползёт по стенам и полу.

– Попрощайся с капитаном,– шепчет Кэле. И дёргает за чёрную ниточку, к которой привязан громоздкий томми. – Убей, – приказывает Кэле своей марионетке, и томми начинает движение.

– Удо Макинтош! – кричит Аявака и тотчас захлёбывается, теряет равновесие, тонет в ледяной черноте. Вот и всё, думает она. Вот и всё. Мы опоздали.

Она падает, падает в чёрную бездну без звёзд, и со всех сторон на неё смотрит Кэле.

– Ты совсем не изменилась,– говорит Кэле.– Такая же маленькая и глупая. Такая же послушная.

Он тянет за ниточки, и Аявака чувствует, как поднимается одна её рука, затем вторая. Чувствует на лице чужую злую улыбку.

– Я убил Кутха,– говорит Кэле.– Я выждал время. Я возвращаюсь. Я победил.

Аявака чувствует, как голова её кивает. Кэле победил.

Время остановилось. Аявака не видит ничего, кроме черноты. Все её звуки – голос Кэле, все запахи – его сладкий запах.

Ещё немного, и Аяваки не останется вовсе.

– Мы найдём маленькую непослушную умкэнэ,– продолжает Кэле. – И она станет моим лейвинэнэт^[14] для возвращения домой.

Аявака путается в словах, блуждает в них, как в лабиринте, но... Мити ушла от него? Сильная маленькая Мити смогла победить Кэле. Аявака хочет улыбнуться, хотя бы мысленно, но не позволяет себе и этого. Нельзя, чтобы Кэле увидел её радость.

Тот продолжает:

– Не обижайся. Я взял бы тебя – ты послушнее и глупее. Но слишком стара. Не умеешь гнуться, сразу ломаешься.

Сквозь густую тьму Аявака чувствует живое прикосновение. Капитан Удо Макинтош.

– Пойдёмте, Аявака. Надо спешить.

– Иди, милая. Пусть поживёт пока. Он приведёт нас к маленькой умкэнэ, а потом ты его убьёшь, – шепчет Кэле и дёргает за ниточки.

Ноги Аяваки двигаются, послушные воле Кэле. Тело предаёт. Шаг, ещё один. Аявака идёт следом за капитаном.

Но теперь всё иначе. Если Мити смогла, значит, и я смогу, – думает Аявака.

Вспоминает, как сама учила маленькую Мити. Отпустить эйгир. Пусть тьма плывёт сквозь тебя, не задевая. Ты прозрачна и чиста.

Расслабиться и дышать. Сладкий запах Кэле – завеса, обманка – растворяется, открывая настоящую его суть. Копальхем. Гниение. Смерть.

Пусть.

Нужно представить, будто ныряешь в холодный океан. Течение несёт тебя прочь от берега. Не сопротивляйся. И тогда...

Аявака чувствует боль в поцарапанной руке. Чувствует сердце – бешеное, дикое, оно колотится за три сердца сразу. Чувствует лицо – с нехорошей улыбкой, которую подарил ей Кэле.

Очень скоро Кэле заметит её маленькую победу и надавит сильнее.

Потому Аявака делает глоток из своего тулуна, длинный, жадный, быстрый. Ещё один. И ещё. Чем больше, тем быстрее.

Прости, капитан Удо Макинтош, нельзя больше ждать. Прости, чем бы это ни закончилось.

Всё. Её здесь больше нет.

Как Ийирганг ушёл

Старики рассказывают:

Два сына у Кутха было. Савиргонг – охотник, добытчик. Олени у него лучшие в Наукане. Ийирганг – мечтатель. Всё норовит новую штуку выдумать. Вот бы, говорит, такую лодку построить, чтобы по небу летать. Смеётся Кутх.

Уехал Кутх на охоту, а сыновьям наказал: что бы ни случилось, в янаан^[15] не заглядывать.

Ийирганг задумчив сделался, ходит вокруг янаан, взгляд не отводит. Савиргонг ему говорит:

– Зачем ты, Ийирганг, ходишь вокруг янаан, если отец строго-настрого запретил туда заглядывать?

Не отвечает Ийирганг.

Ночью проснулся, пошёл к леднику. Смотрит: Савиргонг здесь, сторожит. Не спит.

Ийирганг утром брату ничего не сказал. На вторую ночь пришёл на ледник: снова Савиргонг не спит. Охраняет янаан от любопытного брата.

На третью ночь не выдержал Савиргонг, уснул. Обрадовался Ийирганг, спускается в ледник. Смотрит, а там Кутх сидит. Мёрзнет.

– Думал, не дождусь, когда ты меня выпустишь, – говорит Кутх. – Ты, Ийирганг, давно самостоятельный стал. Простора ищешь. Тесно тебе со мной. Савиргонг – послушный, будет моей опорой. А ты уходи.

Дал ему припасов на дорогу, лучших оленей и свою любимую парку.

Ушёл Ийирганг.

10. Капитан Удо Макинтош принимает решение

На случай встречи с обезумевшими томми Макинтош отправил Цезаря вперёд. Пёс, оценив задачу, двигался без лишней спешки, но уверенно. В отличие от Макинтоша, Цезарь бывал здесь часто. Как и всякому сложному механизму, ему требовалась забота понимающего специалиста.

Мозес не покидал свою берлогу уже почти два года. Машинист-механик стал слишком громоздок, чтобы свободно передвигаться по пароходу. Лабиринты технической палубы, похожие на механизированные кротовьи норы, украшенные трубами и ржавчиной, были, кроме прочего, оснащены хитрой рельсовой системой, по которой передвигался Мозес. Ноги, даже механические, не могли исправно носить нагромождение металла, каким сделался машинист-механик за время службы на «Бриарее».

С помощью томми машинист-механик неустанно перестраивал не только пароход, но и – с особым рвением – собственное тело. Мозес состоял в переписке с такими же сумасшедшими учёными-механизаторами, как он сам, и всякий раз после получения почты команда с ужасом ждала, какое новшество примется внедрять машинист-механик и как изменится от этого жизнь «Бриарея».

Макинтош опасался, что по лекалам безумных своих корреспондентов Мозес модернизировал и собственный мозг. Что под клёпаным черепом его давно крутится тонкий парочасовой механизм с самым совершенным анкерным спуском, миниатюрными шестерёнками и изящной системой пароотводов.

Не имея возможности покидать свою берлогу, Мозес радовался всякому гостю, был разговорчив неимоверно и настолько же умён и проницателен.

Именно поэтому владения Мозеса капитан посещал не чаще, чем того требовала его капитанская совесть: посреди неуёмной Мозесовой болтовни Макинтош острее чувствовал пустоту на месте исчезнувших эмоций.

Они были уже совсем рядом с машинным отделением, когда, обернувшись, капитан обнаружил, что Аявака пропала. Мелькнула испуганным маятником мысль: Айзек прав. Весь этот кошмар, этот чёрный ужас – диверсия луораветланов, которые устали терпеть британцев. Но ведь глупо это, глупо и бессмысленно. Не нужны луораветланам такие диверсии. Тем более – кровавые. Тем более – железными руками томми. Всякий луораветлан умеет убить сколько угодно британцев, не пошевелив и пальцем.

Макинтош тихо свистнул. Свист его без следа растворился в шуме турбины, но Цезарь, кажется, умел слышать даже мысли капитана. Вместе они развернулись и пошли обратно.

Аявака лежала на полу. Волосы её и открытые глаза переливались синим, освещая коридор не хуже лампы.

– Аявака?

Нет ответа. Макинтош отдал лампу Цезарю – тот аккуратно принял крючок в пасть, – а сам наклонился к девушке. Дыхание её было тяжёлым, хриплым. Как если бы она не лежала на полу, но несла на плечах невероятной тяжести груз. Макинтош видел такое однажды – двенадцать лет назад.

Убить её, пока не поздно, вот что. Убить, пока она не убила всех. Воткнуть нож прямо в сердце. Совсем просто было бы застрелить, но револьвер капитан отдал старому Айзеку. А нож – нож есть. Убить эту, потом найти маленькую, умкэнэ. Мити. Которой, очень может быть, и нет вовсе, которая, возможно, придумана юной шаманкой для каких-то своих тайных целей.

Палуба под ногами дрогнула, ушла назад и вниз. Плавно, но ощутимо. Ещё громче взревела рядом турбина, а потом – Макинтош это почувствовал, как умеет почувствовать только настоящий моряк, – стала замедляться, умирать.

Капитан бережно поднял Аяваку. Была она лёгкой, как травинка, и неожиданно тёплой.

Макинтош не видел, как за его спиной бесшумно и осторожно, словно живое существо, не обделённое разумом, приближается, крадётся по стенам, полу, потолку чёрный лёд.

11. Эн Аявака посреди ледяной пустыни

Аявака не спешит открывать глаза. Прислушивается. Тишина. Только ветер шелестит снежинками. Пахнет морозом.

Получилось? Открывает сначала один глаз, потом второй. Вокруг тундра, пустая, бескрайняя, белая. Получилось.

Аявака встаёт, оглядывается. Далеко, там, где земля встречается с небом,– чёрное пятнышко. Воскыран^[16].

Аявака срывается с места. Бежит. Не сразу понимает: что-то не так. Хорошо бежит, быстро. На всех четырёх лапах. Совсем не холодно: длинная белая шерсть и слой подкожного жира не дают замёрзнуть. Аявака довольно рычит, скрипит когтями по снегу.

Из доклада доктора Х. Спенсера (материалы следствия Тайной комиссии по делу № 813 об «Инциденте 10 февраля 1892 года», 7 сентября 1892 года)

...Весьма любопытна мифология упомянутых выше луораветланов. Мифология эта естественным образом граничит с философией и представляет собой простое, но вместе с тем не лишённое известного изящества описание реальности, какой её видят луораветланы. Например, они признают существование души и, более того, считают её (душу) едва ли не отдельным измерением пространства-времени.

Дальше, к сожалению, философия сменяется чистейшей воды мистикой. Считается (луораветланами), что подпространство – «изнанка» – есть вместилище некой злой силы, именуемой Кэле. Кэле-де только и думает о том, как выбраться в эфир, чтобы (здесь окончательно побеждает первобытное мышление. – Прим. Х.С.) одну за другой поглотить все звёзды Млечного Пути. А выбраться не может: граница между изнанкой и эфиром непроницаема для Кэле (обратите внимание на симметричность этой легенды с существованием «чёрного льда» – великолепный пример бредового мышления, которое всякую деталь реального мира вписывает в картину собственного безумия. – Прим. Х.С.). Но Кэле, продолжают луораветланы, хитёр и может спрятаться в душе человека. И, когда тот преодолеет барьер между изнанкой и эфиром, покинуть его и приступить к поглощению звёзд.

На справедливые вопросы вашего покорного слуги о том, почему за пятьдесят лет подэфирного пароходства Кэле так и не выбрался с изнанки, шаманы с детской наивностью предъявляют разницу между душой британца и душой луораветлана. Британская, мол, слишком эгоистична, полна собственными эйгир (чувствами, переживаниями, памятью), поместиться в ней Кэле – всё равно что в забитый вещами шкаф попробовать утрамбовать ещё и слона (аналогия моя, луораветланы о существовании слонов не осведомлены. – Прим. Х.С.). Душа же луораветлана как будто отличается от британской особым простором и незащищённостью (см. интереснейшую записку проф. У. Джеймса об эйгир – вибриссах, позволяющих луораветлану чувствовать гораздо больше и тоньше, чем чувствует британец. – Прим. Х.С.).

Тут мы подошли к интересному моменту, когда мифология становится инструментом оправдания: по мнению луораветланов, так называемый инцидент – неудачная попытка этого самого Кэле перебраться в эфир, воспользовавшись душой луораветланского ребёнка...

12. Капитан Макинтош теряет друга

С Аявакой на руках капитан едва помещался в узком коридоре. Идти стало совсем неудобно, чудовищные конструкции, угловатые и острые, то и дело цеплялись за одежду, словно ожившие ветви и корни деревьев в мистическом лесу. Как только передвигается в этих лабиринтах Мозес?

Наконец впереди показался задраенный люк машинного отделения.

– Мозес! – крикнул капитан. – Открывай!

Со всех сторон зашелестело недовольное шипение и кряхтение, а потом уже сварливый голос – низкий, хриплый, прокуренный, подозрительный:

– Назовись!

Неслыханная наглость!

– Мозес, у тебя пароотводы рогульками не свернулись ли?

– Макинтош, ты? – голос звучал отовсюду. Капитан знал этот фокус – несколько репродукторов создавали мультифонический эффект и ощущение, будто сам Господь изволил ответить. Весь коридор перед входом в машинное Мозес превратил в огромный телектрофон.

– Я, чёрт тебя дери! Есть сомнения?

– Меня едва не прикончил палубный томми! Да, пожалуй, у меня теперь имеются некоторые разумные сомнения.

Макинтош разглядел под ногами мелкие детали томми, а справа от двери – скрюченную его тушу с оторванной головой. Не так-то просто прикончить Мозеса.

Раздался щелчок, люк открылся. Первым в машинное вошёл Цезарь, за ним капитан с Аявакой на руках. Люк захлопнулся. Внутри было темно, свет давала только лампа, которую держал в зубах Цезарь.

– И правда, живой капитан в наших краях! Хоть отметку в календаре делай, – услышал Макинтош обрадованный голос Мозеса. – Август, отбой!

Из-за спины Макинтоша в круг света выступил томми, с головой и туловищем, причудливо размеченными красной и белой краской. Это был личный помощник и любимец Мозеса – более громоздкий и вместе с тем более ловкий, чем обычные томми. От неожиданности капитан едва не уронил Аяваку.

– Спокойно, капитан, этот томми – правильный томми. Не из тех, с которыми ты, вижу, успел поговорить по душам. – Мозес появился из темноты.

Огромный, грозный, с чёрным от копоти лицом, с жёлтыми от табака усами. Больше ничего человеческого в его облике не осталось. Трубы, шестерёнки и ременные приводы заменяли Мозесу человеческие органы. В дополнение к механическим рукам имелись у него многочисленные манипуляторы. Лысая голова крепилась к подвижной шее из нескольких сегментов. Череп прятался под латунным кожухом.

– А ты, капитан, времени не теряешь? – кивнул он на Аяваку. При этом одной рукой забрал у Цезаря лампу Дэви, другой, которая скорее похожа была на щупальце, ловко зажёг несколько газовых ламп на стенах.

Макинтош осмотрелся. Слева обнаружился огромный металлический стол, на котором закреплены были дополнительные лампы, инструменты для ювелирных и, наоборот, чрезвычайно грубых работ, оптический прибор с десятком линз и ящики с запчастями. На столе этом хаотически разложены были механизмы разной степени собранности. Проследив его взгляд, Мозес молниеносно оценил задачу и, стуча колёсами по рельсам, бросился освобождать место для Аяваки.

Томми Октавиан Август равнодушно замер у входного люка, ожидая распоряжений.

– У вас там наверху революция, а? – Мозесу как будто не требовались ответы собеседника, только бы самому болтать без умолку. – Разнесли всю машинерию! Датчики рыдают.

– То-то я смотрю, ты на войну собрался.

Из-за плеча Мозеса грозно торчало обрезанное дуло «энфилда». За пояс заткнут был потрёпанный «бульдог».

– Я, конечно, тоже бобёр травчатый. – Мозес аккуратно перекладывал вскрытые головы томми, россыпи шестерёнок и сверкающие суставами и поршнями руки. – Мне б, дураку, сразу сообразить, что дело неладно, когда ещё телеграф погружение скомандовал. Но вроде всё штатно было. Процедура один в один. А что на два часа раньше – так не моего оно ума дело. Сижу, жую, эль хлебаю. В котельную одним глазом. А тут инъекционарий возьми да и включись – едва погрузились, ни в какие ворота. Да и сработал как-то с подвыподвертом – ну я, значит, насторожился.

– Инъекционарий включался? – Капитан уложил Аяваку на стол.

– Ещё как включался. Знатно включался – вот что я тебе скажу. Отправил пассажирам чистый лёд вместо коктейлей. – Мозес сделал паузу, ожидая реакции Макинтоша.

Что тут скажешь? С одной стороны, настоящий скандал – сотне добропорядочных пассажиров подали вместо реабилитационного коктейля неразбавленный крепчайший наркотик. С другой – если всё обернётся совсем скверно, хоть кому-то на борту будет весело.

– У меня ж всё давление сюда выведено, по науке. Я было решил, что доктор наш принял малость лишнего. Но потом такая чехарда началась, я аж присел. В телеграфе тишина. Телектрофон шипит и плюётся. Манометры с ума посходили. Зову, значит, своего Октавиана Августа – он про механиков у меня главный. Иди, говорю, разберись. Август – так точно. Только в коридор – слышу – бум! бах! кедрах! Беру тогда свой любимый ключ на сто восемь. Выглядываю. А там – мама родная – два томми из верхних палубных друг друга месят на шестерёнки. Дерутся, значит. И Августу моему достаётся, хоть он и в стороне. Я сунулся разнимать – едва с Всевышним не поздоровался.

В подтверждение Мозес неестественно наклонил голову, демонстрируя вмятину на латунном кожухе, под которым прятался его череп.

– Мы с Августом одного-то, который почернее да позлее, вдвоём приговорили кое-как. Второй смирный оказался, ничего. Сам сдох – видать, на последнем пару был. Я ему руки-то открутил на всякий случай. – Мозес кивнул в угол, где рядом со столом стоял спящий томми с отвинченными манипуляторами. – Ну, думаю, наверху латифундия творится. А началось всё с погружения этого недоношенного. Один в один как я в романе читал – про пиратов мериканских. Куда плывём? К какой рыбе в зубы? В общем, я турбинку-то и приглушил. Хвала эфиру, что хоть кочегары слушают меня, а не голоса в голове. Думал выбираться наверх, осмотреться что, как – да куда ж мне с моими габаритами. В эфир бы нам, а, капитан?

Капитан только покачал головой. Если Кошки делался разговорчивым исключительно под влиянием луораветланского зелья, то Мозес был таким всегда. Кажется, разбуди его – и он тотчас засыплет тебя вопросами, ответами и соображениями.

– Спокойно, Мозес. Наверху Кошки. Вот-вот начнёт продувку балласта.

Мозес сделал скептическое лицо, но ответить не успел, за спиной его раздался шум.

– Август? – заволновался Мозес.

Октавиан Август оставил свой пост и двигался к ремонтному столу. Из груди его со стрёкотом ползла телеграфная лента.

– Вот скажи, капитан, отчего на этом корабле всякая железка имеет своё «мнение»? – возмутился Мозес, разворачиваясь навстречу томми. – Что у тебя, Август?

– Стой, Мозес, – тихо сказал Макинтош. Он успел увидеть то, чего не заметил механик. По всему телу Октавиана Августа хаотически путались щупальца чёрного льда, закрывая собой боевую красно-белую раскраску томми. Скользкий ледяной след тянулся от Августа к входному люку. Точно такие же чёрные разводы льда видел Макинтош на томми из лазарета. Чёрный лёд пробрался в механизм томми, и ничего хорошего это не предвещало. Макинтош потянулся за револьвером и вспомнил, что отдал его Айзеку.

– Вот ведь пар тебя свисти, – сказал Мозес, который тоже заметил лёд и оттого, кажется, впал в ступор. – Макинтош, дружище, это ж лёд. Это до хрена льда, прямо в машинном отделении!

– Стреляй. Стреляй в глаз, – прошептал Макинтош.

Но Мозес как будто не слышал.

Август был в трёх ярдах, когда Цезарь вышел вперёд, закрывая собой Макинтоша и Мозеса. Сейчас этот поганый лёд переберётся на пса, понял капитан. И тогда Цезарь, верный Цезарь, добрый Цезарь развернётся и молча убьёт своего хозяина. Капитан думал об этом равнодушно, отстранённо, как если бы речь шла не о нём самом и его механическом псе.

Словно услышав эти мысли и желая показать их нелепость, Цезарь без предупреждающего рыка, без подготовки, с места прыгнул почти вертикально вверх, намереваясь вцепиться стальными зубами в незащищённое горло Октавиана Августа.

Но Август не был обыкновенным палубным томми. Слишком много времени потратил Мозес, чтобы соорудить себе идеального помощника – ловкого и быстрого. Предчувствуя исход этой битвы, Макинтош начал движение одновременно с Цезарем.

Он бесцеремонно выхватил «бульдог» из-за пояса у машиниста-механика и выстрелил в тот самый момент, когда огромные железные пальцы Октавиана Августа сомкнулись на шее пса. Звук выстрела смешался со скрежетом сминаемого металла и свистом пара.

Пуля, влетевшая в левый глаз Октавиана Августа, заставила томми замереть мёртвой статуей. Он так и не отпустил Цезаря, из сломанной шеи которого торчал наружу искорёженный позвоночник.

– Это же Август, – сказал Мозес. – Мой Август.

А Макинтош слушал «Бриарей». Пароход, лишившийся собственного хода, сделался игрушкой во власти глубокого подэфирного течения. Кошки и не думал продувать балласт.

13. Эн Аявака штурмует воскыран

Воскыран. Темница. Серый камень, поросший мхом и плющом – голым, замёрзшим, жёстким, без единого листочка. Стены кривые, уродливые, ни окон, ни дверей.

Аявака обходит воскыран кругом. Становится на задние лапы, передними опираясь на стену. Не подступиться.

Царапает когтями камень – ни следа.

Разгоняется, бежит так, что ветер завидует её скорости. Скользит мягкими лапами по льду и боком врезается в стену.

Шррррхт!

Когда опускается облако пыли, Аявака видит, что ничего не изменилось. Тогда она разбегается снова.

Шррррхт!

И ещё раз.

И ещё.

Шкура стёсана до крови. Тело болит страшно – будто снова и снова обрушивается на неё ледяная гора. Но Аявака не останавливается.

До тех пор, пока на стене не появляется тоненькая – с эйгир – трещина. И за ней шорох – тихий, осторожный; запах – знакомый с детства, запах неба; мрак – мягкий, как вечерние сумерки.

Аявака знает, что большего ей не добиться. Это не её камни, не ей их рушить.

Из записки о природе так называемого чёрного льда (А. Смит, «Таймс», № 16 за 1897 год)

Я, как известно, категорически против названия «лёд», но так уж исторически сложилось, и не мне эту традицию менять. Важно помнить, что как бы мы ни назвали обсуждаемое вещество, свойства его от этого не изменятся. Чёрный лёд невероятно гибок и агрегатные состояния меняет быстрее, чем иные дамы собственные решения.

...Первая научная экспедиция для исследования этой загадочной субстанции снаряжена была едва ли не полвека назад, задолго до того, как лёд впервые выбрался с изнанки в эфир. С прискорбием вынужден констатировать, что с тех пор наше представление о чёрном льде так и не сдвинулось с мёртвой точки. А ведь только Королевская Академия Наук снарядила не менее дюжины экспедиций, три из которых поныне числятся пропавшими без вести.

За полвека высказано немало теорий, большинство из которых невозможно проверить ни математически, ни экспериментально. Некто Калуца вовсе утверждает, что чёрный лёд представляет собой особенное, дополнительное измерение пространства, свёрнутое ещё более причудливо, чем изнанка. Нелепость! Как, скажите на милость, приходят людям подобные мысли? Лёд – объект более чем материальный, о чём с радостью расскажут вам эксцентрики, употребляющие эту субстанцию в качестве лёгкого наркотика. Попробуйте пить расстояние и вдыхать время – тогда вернёмся к вопросу об измерениях.

Ваш покорный слуга придерживается более традиционной и самой распространённой в консервативных научных кругах точки зрения, полагающей лёд паразитом, простейшим организмом, сформировавшимся в чуждых человеческому пониманию условиях. Чем-то вроде океанического планктона – но агрессивного. Все имеющиеся на сегодняшний день данные в полной мере подтверждают эту теорию...

14. Капитан Удо Макинтош находит сбежавшего томми

– До чего ж безумные люди, эти учёные! Свёрнутое измерение, ишь. Паразит как есть. Чёрный, мерзкий, грязный... Знал я, что он людей с ума сводит, но чтобы томми?

Даже мёртвый, томми продолжал подёргивать конечностями, крутились какие-то шестерёнки внутри него, дребезжали трубы.

– Ишь, упорный. Не признаёт поражения, подлец!

– Томми?

– Лёд! Смотри, как мечется, шкода. Только ведь физику не обманешь, будь ты хоть сто раз на изнанке. Нет пара, нет давления, нет томми.

Мозес, скривив лицо, разглядывал внутренности Октавиана Августа. Лёд укутал каждую шестерёнку, сплёл замысловатый и пугающий узор вдоль поршней и металлического туловища. Заполнил собой голову механического человека. И продолжал движение.

– Осторожно, Мозес!

Тонкое щупальце льда метнулось к левому глазу Мозеса. Но машинист-механик не терял бдительности – мгновенно, по-змеиному, его голова переместилась на два фута назад и замерла, покачиваясь на длинной шее.

– Вот ведь паразит! – Мозес ловко выплеснул на томми глицерин из ведра, которое держал наготове. Лёд зашипел, тая. – Ну держись!

Мозес продолжал скрипеть что-то неразборчивое, но весьма возмущённое, поливая глицерином застывших памятником Цезаря с Октавианом, пол вокруг них, дверь в машинное. Лёд, шипя и пенясь, скрылся в коридоре. Впрочем, опыт показывал, что на изнанке глицерин сдерживал лёд недолго. Следовало поторопиться. Они давно уже должны были умереть, если верить подсчётам Аяваки.

Чёрный лёд, наступающий открыто, неумолимо, заставил Макинтоша на время забыть об опасности тайной и незаметной.

Где-то пряталась маленькая напуганная девочка, которая одной только силой мысли могла убить всё живое на пароходе. Неизвестно ещё, кто из них опаснее, лёд или умкэнэ.

Зачем томми-носильщик – а капитан не сомневался, что это было именно его манипуляторов дело – украл луораветланского ребёнка? По чьему приказу? Это наивные луораветланы всякое зло списывали на мифического Кэле. А капитан Удо Макинтош знал точно: за любой пакостью непременно стоит живой человек, преследующий свои обыкновенные и понятные цели.

Мозес? Повелитель пара и шестерёнок, отец всех томми на борту. Случись у Мозеса причина захватить власть на «Бриарее», он сделал бы это ловчее и быстрее, а хватка его была бы железной. К тому же за годы собственной бесчувственности Макинтош научился тонко различать чужие эмоции по мимолётным внешним признакам. И совершенно определённо мог сказать: Мозес был удивлён и рассержен происходящим. Ещё бы: какой-то подлец нарушил порядок, который машинист-механик строил годами, и забрал у него, у Мозеса, тончайшие нити управления пароходом.

– Сдаётся мне, наш Кошки продувать балласт не собирается, – сообщил Мозес, справившись со льдом. – Уж пять раз продул бы, если б хотел.

Мозес был прав. Выполни Кошки приказ Макинтоша, они бы уже были в эфире. Но в иллюминаторах и на эхолоте бурлила фиолетовая тьма изнанки.

– Я возвращаюсь наверх. Как бы с Кошки не приключилась та же беда, что с Фарнсвортом и другими.

– Напрасно беспокоишься за Кошки, капитан. Он парень крепкий, в обиду себя не даст. Слыхал, какую славную драку устроил он в Бристольском порту? Говорят, семерых уложил.

– Это были люди, Мозес. Из плоти и крови. А не обезумевшие ото льда томми.

– Кому-то нужно было это безумие, капитан. Тому, кто отдал томми приказ разнести инъекционарий и выпустить на свободу лёд. Это человек, капитан. Из плоти и крови.

– Человек, похитивший луораветланского ребёнка?

– Возможно.

– И этот человек...

– Кошки. Кошки это всё заварил, собака, вот что. Больше и некому. Сам посуди: Кошки был сегодня в порту? Был. По томми он первый специалист после меня. Вахта его была? Его.

– Складно говоришь. Но мотив?

Макинтош широким шагом расхаживал рядом с ремонтным столом, на котором лежала Аявака. У него было странное ощущение, будто луораветланка смотрит на него сквозь опущенные веки – смотрит прямо в душу. Мозес перетащил скульптурную композицию «Октавиан Август убивает Цезаря» к стене, где смирно стояли ещё несколько неисправных томми, и теперь примерялся, как бы разделить соперников.

– Мотив простой, капитан. Лёд. Знаешь, сколько стоит унция этой отравы наверху, в эфире? – Он со значением махнул любимым ключом на сто восемь. – А камера инъекционарная! Про камеру забыл? Камера-то наша дороже иного парохода.

Камера, в которой лёд хранится в эфире не меньше недели... Пожалуй, человек беспринципный не постеснялся бы за такую добычу и убить.

– Во-первых, про лёд на борту и камеру Кошки ничего не знал...

Про лёд знали трое. Мозес, который придумал эту безумную авантюру и всячески её отстаивал (Мозес обожал безумные авантюры); доктор Айзек, который с самого начала был категорически против и уступил, только убедившись, что пассажиры будут получать исключительно гомеопатические дозы льда; Макинтош, который холодно оценил экономические выгоды новшества.

Айзек? Невероятно. Айзек искренне верил в силу закона. Взгляды его порой были весьма радикальны, но радикальность эта уравновешивалась кристальной убеждённостью, что всякий человек занимает строго определённое для него место и выполняет строго отмеренную ему задачу. Случись у старого доктора нужда в чёрном льде, он пошёл бы самым бюрократическим путём. Написал бы сотни писем, жалоб, заявок, прошений...

– Знал Кошки. Знал. С неделю назад, когда к Наукану шли, он моего томми поймал за скалыванием льда в трюме. Пришлось ему кое-чего объяснить. Да.

Слова Мозеса утонули в грохоте – ему удалось-таки разделить томми и пса – и Цезарь рухнул на пол. Мозес испуганно покосился на полуразобранных томми в углу.

– А мне, значит, ни слова, ни полслова, – укорил его Макинтош.

– У тебя, капитан, своих забот полный пароход.

Таков был Мозес – толстая механическая наседка, которая сама всё знала и сама всё решала, не считаясь с мнением окружающих.

– Есть ещё во-вторых, – заметил Макинтош. – Если Кошки собирается продать твоё гениальное изобретение, то объясни мне – зачем ему разбивать его? Вдребезги.

– Да что тут думать? Выходит, наркоман твой Кошки. Недаром такой недалёкий. Ото льда они все умом двигаются.

В очередной раз Макинтош убедился в уникальном таланте Мозеса видеть суть вещей.

– Ответь мне тогда, умник, куда делся луораветланский ребёнок? И это я ещё не спрашиваю, зачем он сдался нашему Кошки.

– Я так скажу: задачи решать нужно строго по порядку. Ты сперва пароход в эфир подними, а там и ребёнок отыщется.

Тут Мозес был прав. Медлить никак нельзя. Капитан оглянулся на спящую Аяваку.

– Девушка остаётся на твоём попечении. Если почувствуешь неладное, то...

Мозес насторожился.

– Что? Убить её?

– Полагаю, до этого не дойдёт. Я пришлю сюда доктора Айзека. Возможно, он сумеет разобраться с её недугом.

– Если она не убьёт нас прежде.

Голова Мозеса с помощью сегментной его шеи оказалась совсем рядом. Мозес усмехался и – редкий случай – молчал, ожидая реакции собеседника.

Капитан нахмурился:

– Тебе что-то известно?

– Ты что конкретное имеешь в виду, капитан? Луораветланов? Этот ваш «Инцидент»?

– Но откуда?.. Это же...

– Государственная тайна? Не для моего коллеги Уильяма Джеймса. Ты должен помнить его, капитан. Проныра с бородищей.

Макинтош покачал головой. Джеймс был мозгоправом – одним из множества учёных, которых привлекли для расследования «инцидента».

Разумеется. Информация, полученная любым из корреспондентов Мозеса, сейчас же становилась достоянием всего их кружка учёных-безумцев. Возможно, эта маленькая научная секта хранила больше государственных тайн, чем Королевский архив.

Впрочем, так было даже лучше. Рано или поздно пришлось бы кому-то рассказать.

– Так что скажешь, капитан, – отправим опасную дамочку поохотиться на небесных китов? Превентивно, как изволят говорить господа военные. Чик – и всё.

– Никаких китов, Мозес. Это очень кстати, что ты в курсе возможных проблем. Но убивать никого не станем. Девушка не представляет опасности. Если бы она хотела, мы были бы уже мертвы.

Мозес молчал, но по виду его Макинтошу было ясно: машинист-механик ждал другого ответа. Подвижное лицо его с такой скоростью меняло выражения, как если бы Мозес теперь же мысленно советовался одновременно со всеми своими товарищами по переписке. Никаких собеседников, конечно, не было. Но подобная мимическая работа была ярчайшим признаком сложных мыслительных процессов внутри головы машиниста-механика.

Презанятное зрелище.

– Мне пора, Мозес. И, вернувшись, я рассчитываю найти девушку живой. – Макинтош направился к двери.

– Погоди, капитан. Покажу тебе кое-что, – решился наконец Мозес.

15. Умкэнэ наедине с Большой Тьмой (за полчаса до)

Пароход ныряет под эфир в тот самый момент, когда Мити прекращает петь. Она замирает, прислушивается. Ищет ослабевшими эйгир Маленькую Тьму. Ничего. Пусто.

Маленькая Тьма умерла, не дождавшись изнанки.

Что со мной? Кто здесь?

Томми. Всё в порядке, мальчик. Всё хорошо. Кажется.

Нужно выбираться. Мити шевелит невидимыми эйгир. Её мир – тесная утроба томми. Дальше – пелена сна. Ещё немного – и Мити укутается в неё целиком. Она почти не чувствует уже тошнотворные цвето-запахи парохода. Это хорошо. Она не слышит Аяваку. Плохо.

Нет. Спать нельзя.

Ну-ка, мальчик. Нам пора, давай. Мити тянет непослушные эйгир к пугливой душе томми. Маленькая Тьма повредила его изнутри, но томми твёрдо помнит маршрут туда, где ждут его тепло и спасение. Не бойся, мальчик, я помогу тебе. Мити собирает остаток сил, чтобы сдвинуть его с места.

– Куда-то собралась? – спрашивает Большая Тьма.

Здесь, на изнанке, она всюду. Мити не нужны эйгир, чтобы знать это. Изнанка – и есть Большая Тьма. Кэле.

Часть его заперта в огромном неживом шаре, опутанном латунными трубами. Мити видит этот шар глазами томми.

Но весь Кэле – летит, несётся по течению вместе с «Бриареем», обнимает его огромными чёрными щупальцами.

Мити – это всё, что ему нужно. Бьётся, беснуется запертая в шаре Тьма. Рвёт обшивку парохода, втискивается внутрь Тьма из подэфирного течения.

Ирония: снотворное, с которым Мити так упорно борется вот уже несколько часов, защищает её сейчас. В этом мокром белом песке вязнут не только эйгир и мысли Мити, но и Большая Тьма.

Бежать.

– Ты никуда не уйдёшь.

Не отвечать. Правой. Левой.

Давай, мальчик, вперёд. Очень хочется спать. Во сне кружит метель и огромная снежинка падает на нос – тает, а где-то совсем недалеко спряталась евражка.

Не спать. Мити открывает глаза. Она почти уснула. Без её помощи томми снова замер на месте, не способный пошевелиться.

– Как дела у моих девочек?

Входит британец, мёртвый душой. Доволен. Думает, что всё идёт по плану. По его плану. Британец не видит Большую Тьму. Не умеет видеть. Ему кажется, он здесь главный. Мысли британца – сепия, амин, ваниль, индол, красный, циннвальдит. Он предвкушает.

Вслед за британцем появляются томми. Ещё один. И ещё.

Нужно уходить, но её томми не двигается с места. Шестерёнки его механизма примёрзли друг к другу.

Британец достаёт пенковую трубку – такие же Мити видела у онтымэ в британском порту и у многих майныян. В трубку принято насыпать смесь высушенных и перемолотых листьев, но британец сыплет туда кристаллы Тьмы. Он вдыхает чёрный дым, наполняется Тьмой до краёв.

– Выпусти меня, – требует Большая Тьма.

Британец слышит Тьму как эхо собственных желаний. Он плохой слуга, не умеет выполнять указания точно, своевольничает, путает, забывает.

– Выпусти меня, – повторяет Большая Тьма терпеливо. Но Мити чувствует в её голосе скрытый гнев.

Британец подходит к шару, в котором заперта Тьма, и принимается колдовать над ним. Он доволен, как ребёнок, задумавший напакостить родителям. Наконец британец завершает свой ритуал, и от Большой Тьмы отделяются кристаллы, которые тотчас плавятся, чтобы по латунным трубам улететь прочь. Мити, отгоняя на мгновение сонную пелену, бросает эйгир вслед. Ей нужно знать.

Длинные иглы, не встречая препятствий, проникают в спящие тела пассажиров, и в каждого из них вливается Тьма. Растекается по венам, сковывает разум, наполняет безумием.

Большая Тьма довольна, но это не всё.

– Выпусти меня,– терпеливо повторяет она.– Выпусти по-настоящему.

Британец вскрывает черепную коробку соседнего томми и высыпает туда кристаллы Маленькой Тьмы из своего кисета. Закрывает. Подходит к следующему. Всего в двух шагах от Мити.

Медлить нельзя.

Давай, мальчик, давай. Не подведи меня. Мити щекочет вялыми эйгир замёрзшие шестерёнки томми и чувствует, как самой ей становится холодно – сон подкрадывается ближе. Но шестерёнки со скрипом начинают вертеться. Шаг, ещё один.

– Ну-ка стой, – мягко и уверенно говорит британец. Он не сомневается, что томми послушается. Томми обязаны беспрекословно слушать британцев. Не в этот раз. Иди, милый, иди, мальчик. Мити ласково подталкивает его вперёд. Мити не знает, куда пойдёт томми, но это и неважно. Где угодно будет лучше, чем здесь.

Большая Тьма гневно плещется в своей темнице. Её яростный вопль должен расслышать даже британец. Не слышит. Британцы слепы и глухи.

Мити успевает заметить, как, в точности выполняя приказ Большой Тьмы, томми принимаются громить надёжную тюрьму, в которой Тьма заперта.

Не закрывать глаза. Мити не слышит больше ничего, не видит ничего и ничего не хочет. Всё, на что она способна, – не закрывать глаза. Остались только они, последний оплот реальности. Сон сомкнул мягкие лапы и тянет её вниз, вниз, в белую бездну. Но, пока глаза открыты, она здесь.

Опутанный Маленькой Тьмой томми догоняет их, когда они почти добрались к цели.

– Не уйдёшь, – шипит Маленькая Тьма из его головы, и томми наносит удар.

В этот самый миг снотворное в крови Мити взрывается снежной бурей и забирает Мити в страну медведей и хитрых белок. Девочка спит.

16. Капитан Удо Макинтош собирается наверх

Туловище и голова томми были изрядно помяты в битве. Без рук, предусмотрительно снятых Мозесом, выглядел он жалко и безвредно. Равнодушное лицо, испачканное сажей, производило впечатление трагической маски. Никаких особых примет, обыкновенный носильщик. Как и у всякого носильщика, имелась в туловище этого томми камера для особо ценных вещей.

– Что там? – спросил Макинтош, зная ответ заранее.

Мозес молча отворил дверку.

Внутри, укрытая старым клетчатым пледом Мозеса, спала девочка. Крошечная. Макинтош не дал бы ей и пяти лет. Бледное луораветланское лицо, чёрные волосы. Свернулась калачиком.

Умкэнэ.

– Я оставил её внутри, боялся разбудить. На звуки-то она не реагирует. – Мозес осторожно, с нежностью прикоснулся к светящимся волосам умкэнэ. – Вот, вишь, загадка природы. Вроде спит малышка мирно, а, случись что не по её, останутся от нас всех рожки да ножки.

Он посмотрел на свою металлическую руку пристально, будто ожидая видимых изменений от прикосновения к луораветланскому ребёнку.

– Ты хотел спрятать её от меня? Почему?

Мозес не ответил, но капитан понял всё сам. Старый чёрт боялся, что Макинтош без лишних раздумий убьёт ребёнка. И ведь, надо признать, это было бы самым разумным, пусть и циничным, решением вопроса. Совершенно в духе холодного бесчувственного Макинтоша.

Что изменилось?

– И не поймёшь ить, что она там внутри себя делает. Может, чёрным льдом командует. Очень может быть.

Макинтош покачал головой. Чёрный лёд луораветланы не любили особенной нелюбовью. Едва ли не больше пароходов. Лёд опасен, говорили они. Что тут ответишь? Да, опасен. Об этом известно всякому моряку. И эфир опасен. А уж флогистон как опасен – это любой мальчишка расскажет. Лёд – другое дело, убеждали шаманы. Но объяснения их были путаны и наивны – с привлечением первобытной луораветланской космогонии, Кутха, Кэле и прочих то ли животных, то ли богов. Потому британцы только весело отмахивались. Соблюдая, однако, строгое условие: не привозить лёд ни в порт, ни тем более на Землю Науканскую.

Где-то наверху, под потолком, тревожное шипение репродукторов сменилось потрескиванием, затем послышался голос.

– Внимание-внимание, говорит пост номер один. Сообщение для капитана Удо Макинтоша. Удо. Повторяем по буквам: У-Д-О, – голос в репродукторе шипел и булькал. – Дорогой капитан Удо Макинтош, если вы немедленно не вернёте нашу ценную собственность, мы вынуждены будем применить к вам чрез-вы-чайные меры. Чайные, вы слышите? Любите ли вы чай, капитан?

Репродукторы захлебнулись страшным каркающим смехом.

– Кошки, стервец, не иначе! – всплеснул руками Мозес. И добавил задумчиво: – Это он, собака, всю мою систему, значит, зацентровал.

Макинтош тревожно оглянулся на умкэнэ – как бы не проснулась. Но та даже не шевельнулась.

– Одно могу сказать наверняка, – сказал Мозес. – Хохотун этот употребил пол-унции льда, никак не меньше.

Макинтош кивнул. Ему приходилось общаться с подлёдниками. После трубочки-другой те делались веселейшими людьми, деятельными и активными. И невероятно самовлюблёнными. Особенно легко в зависимость от чёрного наркотика попадали люди творческие: когда у них было достаточно льда, они становились королями мира. Весёлыми и страшными королями мира.

– Повторяем. Капитан. Я говорю – капитан. Как слышно? Короток сачок, мышка прыг да скок, зонтик развернёт и опять уснёт, – голос затихал, скатываясь в невнятное бормотание.

Капитан не узнавал ни интонации, ни смех, ни голос – всё сглаживалось отвратительным шипением.

Неужели и правда Кошки? Не металлический носильщик, не призрак, не мифическое существо. Человек. И человеку этому зачем-то нужна была маленькая умкэнэ. Но где-то сломался его, Джима Кошки, план, и ценная спящая собственность попала не в злодейские руки, а сюда, под клетчатый плед Мозеса.

Страшными представлялись цели старшего помощника, если вспомнить, на какие преступления он пошёл. Макинтош не намерен был дожидаться прямых угроз, а тем более их исполнения. Механически Макинтош отметил, что обыкновенный человек на его месте сейчас непременно разозлился бы.

– План такой: я поднимаюсь в рубку и продуваю балласт. Ты присматриваешь за нашими дамами и запускаешь турбину, едва мы окажемся в эфире.

Мозес наклонил голову влево, задумчиво скрипя шестерёнками.

– Хороший план. Только вот как ты один справишься с дюжиной безумных томми?

– Не один. Два.

Макинтош обернулся на голос. Это была Аявака.

Луораветланка сидела на ремонтном столе. Волосы её больше не светились, лицо было спокойно.

– Прошу извинение за мой недвижимость. Сей час вполне порядок.

– Амын-ым! Етти! Ымто гыыт?!^[17] – закричал Мозес, старательно артикулируя непростые звукосочетания. Кажется, получилось у него пристойно, потому что Аявака моргнула, ответила:

– Вэлынкыкун^[18]...

Ответа Мозес, похоже, не понял, но остался доволен. И тотчас ринулся в бой.

– Милая барышня, сдаётся мне, вы немного в курсе, что за чертовщина у нас здесь творится. – Он галантно протянул Аяваке манипулятор. Та, ничуть не удивившись, опёрлась о механическую ладонь машиниста-механика и спрыгнула со стола.

– Немного в курсе, – повторила Аявака за Мозесом и убедительно кивнула. – Кэле.

Макинтош покачал головой.

В первый раз глупую, наивную байку про Кэле он услышал после гибели Марты. Правда, тогда старые шаманы особо не настаивали на виновности мифического своего врага и даже предложили выбрать девятерых луораветлан и казнить их – взамен убитых Аявакой британцев.

Почему Макинтош вспомнил об этом именно теперь? Он смотрел, как Аявака ласково гладит спящую умкэне по волосам. Простая луораветланская девушка. Ничем не отличается от своих сверстниц. Что в ней такого, что двенадцать лет назад каждый из старейших шаманов готов был отдать себя и всю Землю Науканскую, лишь бы она осталась жива?

Аявака подошла к Макинтошу, положила ему руку на грудь.

– Ты должен отпустить.

О чём она? Макинтош умоляюще посмотрел на Мозеса, тот покачал головой. Аявака повторила:

– Должен.

И как ни в чём не бывало подошла к люку, где глицериновая лужа проигрывала битву чёрному льду.

– Идти? Идий!

Затрещал один из рупоров. Из него выползло щупальце чёрного льда, замерло, словно прислушиваясь, а потом тонкой струйкой потекло по стене вниз.

17. Эн Аявака идёт навстречу судьбе

Макинтош где-то впереди. Аявака едва поспевает за ним, пол уходит из-под ног, вокруг черно ото льда. Кэле больше не скрывается, он всюду. Он тянет свои щупальца, хватает Аяваку за ноги.

С тех пор как погиб Нишмук, а мир остался без Кутха, Аявака никогда не чувствовала себя такой умиротворённой. Аявака больше не боится Кэле. Она прозрачна и чиста, и весь мир течёт сквозь неё, не оставляя следов.

– Слишком спокойна... Зачем ты так спокойна? – голос Кэле бежит вслед за ней. Аявака не отвечает. Она знает свою судьбу и идёт ей навстречу.

Аявака догоняет капитана. Пора.

Из писем в Тайную комиссию (1892–1904, папка «Чёрный лёд», ответственный секретарь Ф. Баклэнд)

...совершил открытие, которое перевернёт наше представление о мире. Знаете ли вы, что при употреблении чёрного льда в человеке обнаруживается способность видеть неизвестные науке цвета, слышать звуки и даже – новые буквы, что кажется мне весьма интересным с точки зрения развития литературы...

...Прошу обратить внимание на незаменимые особенности чёрного льда, который известен у нас как наркотик, а между тем способен послужить страшным оружием (страшным, разумеется, для врагов Британской Империи)...

...что бы вы миня поняли как следуит вынужденн признатса что курю чорный лёд но делаю это исключително в целях благародных. Недавна было мне видение коим спешу поделиться с ува жаемой комисией...

...а также выслать мне сто фунтов для приобретения вышеуказанного «льда» с целью проведения испытаний на животных. Я, со своей стороны, обещаю заручиться поддержкой моего дяди Дика Кэхилла, у которого, как я писал выше, имеется собственная ферма с большим количеством коров...

18. Капитан Удо Макинтош покидает этот мир

Никогда прежде Макинтошу не приходилось дрейфовать под эфиром, да ещё в таком глубоком и быстром течении. Без машинной тяги «Бриарей» превратился в бумажный кораблик среди штормовых волн. Бурный поток как будто выжидал, не веря, что добыча попала в его сети. И вот, наконец, качка настигла их – в коридоре первой палубы. Лёгкая вибрация сменилась заметной тряской, а там и вовсе взяла власть над «Бриареем» и его обитателями.

Одновременно в Макинтоше проснулась лихорадка. Словно соревнуясь с бурным течением – кто раньше уронит капитана на пол, – лихорадка запустила свои когти в лёгкие Макинтоша, разрывая их и мешая дышать.

Макинтош привалился к стене и принялся набивать трубку вишнёвым табаком. Это было его единственное средство против коварного птенца.

Стена не помогла: повинуясь воле течения, «Бриарей» подпрыгнул в очередной раз, и Макинтош, потеряв равновесие, упал. Очень соблазнительной казалась мысль остаться лежать и никуда больше не идти. Пусть случится то, что случится. А капитан Удо Макинтош немного поспит.

Завидев добычу, к Макинтошу пополз чёрный лёд, нечеловеческими узорами которого был увит уже почти весь коридор.

Стиснув зубы, капитан стал подниматься, упражнение это давалось ему нелегко. Лихорадка кружила его в безумном непредсказуемом танце по раскачивающейся палубе. Поднявшись, Макинтош обнаружил, что выронил и трубку, и кисет – прямиком в цепкие щупальца льда. Оставалось разве что сесть в уголке и зарыдать. Вместо этого капитан расправил плечи и двинулся по коридору. Стены, то приближаясь, то удаляясь, умоляли опереться на них, но капитан был слишком моряком для такой слабости.

– Стойти! – Его догнала Аявака. Она протянула Макинтошу свой тулун. – Пейти.

Капитан наслышан был о диких традициях луораветланов. В тулуне могло оказаться всё что угодно. В том числе, например, протухший рыбий жир. Макинтоша едва не стошнило от этой мысли, он замотал головой.

Тогда Аявака демонстративно сделала огромный глоток и снова протянула тулун капитану.

– Пейти.

Сам не понимая, что делает, Макинтош взял тулун, зажмурился и выпил.

Напиток по вкусу напоминал скисшее молоко, но был неожиданно бодрящим. А главное, в одно мгновение усмирил лихорадку. Теперь птенец ласково щекотался крыльями и смешно курлыкал.

По курлыканью этому Макинтош понял, что выпил какой-то наркотик. Плевать. Зато можно двигаться вперёд.

Ходовая рубка была совсем рядом. Капитан сделал Аяваке знак остановиться, а сам подкрался к приоткрытой двери, заглянул. Сложно поверить, но хаос внутри сделался ещё более ужасающим. Всё, что оставалось целым, когда Макинтош уходил отсюда два часа назад, разнесено было в щепки. Щепки эти тонули, растворялись в прожорливых объятиях чёрного льда, который добрался и в рубку. Стараясь ступать бесшумно и держа «бульдог» наготове, Макинтош вошёл. Пусто. Ни одного томми. Ни одного человека – по крайней мере, живого. А вот мёртвых прибавилось.

У штурвала рядом с Фарнсвортом лежал Ирвинг. Выглядел он таким же спокойным и уверенным, каким был при жизни. Только ноги его были скованы ледяным узором, и лёд продолжал движение.

Дальше, за штурвалом, Макинтош увидел тело доктора Айзека Айзека. Широко открытые его глаза без очков казались особенно беспомощными.

Капитан привычно отметил, что сейчас ему следовало бы почувствовать вину.

Это Макинтош отправил старого доктора одного против десятков томми и коварного их хозяина. Но Макинтош ощутил только неприятную пустоту от своей неспособности быть человеком.

Он пересёк рубку, осторожно обходя тела, убрал «бульдог» и обеими руками взялся за вентиль продувки.

За спиной его раздался невнятный звук. Одновременно краем глаза Макинтош заметил то, чего не увидел сразу, – ещё одно тело. Лежало оно в стороне от прочих, за рундуком. Это был Кошки. Убитый выстрелом в глаз.

Макинтош обернулся к штурвалу.

Вроде бы всё было по-прежнему, но капитана не покидало ощущение, будто что-то изменилось. Он сделал шаг, другой. Вот они: Бёрк, Броуди, Фарнсворт. Ирвинг. Доктор Айзек Айзек...

Доктор, чьё лицо минуту назад было настоящей маской печали, теперь улыбался.

Рука Макинтоша, опередив мысль, сама потянулась за «бульдогом».

– Вот ведь незадача. – Айзек стал подниматься. – Так и думал, что не удержу эту печальную гримасу. Надо было сразу улыбаться!

Он отряхнул сюртук, достал из кармана очки.

– Правда смешно вышло? Только не говорите, капитан, что не оценили. Я – оценил. Ей-богу, вы чуть не плакали! Впрочем... – Айзек помрачнел. – Вы даже не остановились. Это подло, капитан. Подло и коварно. Коварно-товарно! Заварно! Не знаю, как вы, капитан, а я здорово хочу есть.

Айзек, казалось, не видел направленный на него револьвер. Был он весел, улыбался глупейшей улыбкой, весь дёргался, приплясывал, размахивал руками, словно адреналин заполнил его до макушки. Макинтош подумал, как непросто, должно быть, дались доктору эти несколько минут без движения, когда он притворялся мёртвым.

– С вами скучно, капитан. Я, пожалуй, поищу друзей повеселее! Смелее! И выше, и выше, и выше летят облааакааа... – Он направился к двери.

– Стойте, Айзек. Вы никуда не пойдёте.

– Ерунда. Очень даже пойду.

– Вы без промедления расскажете мне, что здесь происходит.

В крайнем случае, думал Макинтош, можно прострелить ему ногу. Мысль эта казалась капитану дикой, но мёртвые моряки рядом примиряли с любой дикостью. В голове у капитана зашумело, во рту снова появился кислый привкус напитка из тулуна. Макинтош пошатнулся, но тотчас взял себя в руки.

– А то что? – Во взгляде Айзека появилось любопытство. Лицо его исказилось злой улыбкой, и он достал револьвер из кармана. – Я стреляю, как учили, куропатке точно в глаз! Нет ли у вас лишнего глаза, а, капитан?

Айзек двинулся на Макинтоша, подняв руку с револьвером, будто дуэлянт.

– Десять, девять, восемь, семь, капитан умрёт совсем!

Неожиданно Макинтош заметил, что Айзеков стало двое. Они надвигались на капитана неумолимо, и у обоих были револьверы. Макинтош целился то в одного, то в другого, пока не увидел третьего Айзека, который шёл к нему по потолку. Был он фиолетов, с огромными ушами, из которых солёной волной лилось убаюкивающее шипение.

Луораветланка отравила его, понял Макинтош. В тулуне был не рыбий жир, а кое-что похуже.

Отстранённо и равнодушно Макинтош наблюдал, как теряет контроль над телом. «Бульдог» выпал из его руки, а сам капитан по стене сполз на пол.

Тем временем в рубке, надрывно скрипя суставами, появился томми, ведя перед собой Аяваку.

Зачем этот цирк, когда всякому понятно: они заодно – старикашки и луораветланка. Макинтош попытался открыть рот, чтобы сказать об этом Аяваке, но мышцы сделались чужими и каменными.

Айзеки, включая фиолетового на потолке, несказанно обрадовались Аяваке, отступили на несколько шагов назад, чтобы видеть одновременно и её, и капитана. И принялись считать.

– Я стреляю – раз-два-три, мой приказ тебе – умри! – говоря так, Айзеки поочерёдно указывали револьвером то на Макинтоша, то на Аяваку. На слове «умри» дуло уставилось капитану в лицо. Макинтошу было всё равно. Он чувствовал, как одна за другой на лицо ему падают снежинки, забиваются в нос, рот, глаза, тают и оборачиваются речным потоком, который несёт, несёт его прочь. Капитан равнодушно смотрел, как Аявака вырывается из железных объятий томми. Как удивлённо разворачиваются к ней все присутствующие Айзеки Айзеки, как стреляют и три пули медленно и дискретно летят луораветланке в сердце.

– В глаз, в глаз, – проворчал Айзек. – Нет в вас, капитан, эстетической жилки.

Но Макинтош уже не слышал доктора.

19. Капитану Удо Макинтошу снится сон

Капитан Удо Макинтош понимает это лучше других: подлинный кошмар почти неотличим от реальности. С нелепой точностью и достоверностью повторяются события из настоящей жизни. Разница есть: во сне Макинтош всякий раз заранее знает, что произойдёт. И рвёт связки в беззвучном крике, спрятанный внутри собственного тела, не способный что-либо изменить. Подойти к Марте, обнять. Сказать ещё раз, как любит её.

Это всегда тот же день. Последний день сумасбродного свадебного путешествия, план которого придумала юная Макинтошева жена. Простая и вместе с тем необычайная идея: за неделю посетить как можно больше уголков Млечного Пути, составив яркую калейдоскопическую картинку. С такими воспоминаниями, говорит Марта, не страшен ни лондонский смог, ни пыльные университетские кабинеты. К этому дню на карте их путешествия отмечена дюжина портов.

Это всегда те же декорации. Небольшой пароходик с романтическим именем «Клио», капитан которого, Питер Дьюринг, – давний друг Макинтоша. Для молодожёнов организована пристойная по местным меркам каюта с огромной кроватью. Днём «Клио» глубокими течениями сквозит от звезды к звезде, ночью дрейфует в эфире. Вечерами небольшой лондонский оркестр, ангажированный Питером, играет вальс, мазурку и кадриль.

От яркой ли череды картинок и впечатлений или от постоянных погружений под эфир у Макинтоша кружится голова. Он совершенно счастлив. И второй Макинтош, тот, которому всё это снится, не способен противиться огромному, безудержному счастью. Тем страшнее падать.

Итак, последний, самый необычный пункт сумасшедшего плана – путешествие на край Млечного Пути, в места неизведанные и тёмные. Сложная задача, но Питер неизменно ручается, что проблем не будет. Всякий раз Макинтош порывается остановить его, рассказать, не позволить. Но тело делается чужим и не слушается приказов. Продолжает играть по сценарию.

И всё повторяется.

Раннее утро по корабельному времени. Марта рядом, спит. Макинтош открывает глаза и ждёт. Неспособный пошевелиться, он чувствует, как «Клио» погружается на глубину. Это короткое путешествие. Всего полчаса смертельной муки и неспособности даже моргнуть. Пока пароход плывёт навстречу своей гибели.

Невозможно предсказать подобное: в безлюдном и неизученном уголке вселенной, течение к которому капитан совместно с навигатором рассчитывал всю ночь, «Клио» налетает на утлую лодчонку самого небританского вида. Поднимись пароход из-под эфира всего на четверть мили в сторону или на три минуты позже, встреча эта стала бы великолепным завершением безумной экспедиции.

Холод. Чужие звёзды. Марта бледна, напугана. Удо обнимает её, прижимает к себе – в последний раз. Чьё сердце бьётся так громко? И тогда было не понять, а во сне – тем более.

Питер лично возглавляет спасательную команду. Он напряжён, собран, но полон оптимизма.

Здесь Макинтош всегда пытается проснуться. Безрезультатно.

На борту лодки обнаруживают двоих: древнего старика и маленькую совсем девочку. Старик дышит хрипло, прерывисто. Он при смерти. Борта лодки, сжатые ударной волной, раздробили ему кости. Девочка без сознания, но цела. Старик сберёг её, прикрыл своим телом.

Обоих тотчас переносят с агонирующей лодки на «Клио», в тесную каморку с двумя кроватями, служащую лазаретом. Остро пахнет хлорной известью.

Марта. Всегда деловая, уверенная в себе, она сейчас же берёт дело в свои руки: даёт указания фельдшеру – принести морфин из капитанского сейфа и лёд с камбуза; отсылает прочь зевак-музыкантов, которые набились было в лазарет, желая как следует рассмотреть необычайных пациентов; обтирает лицо девочки тряпицей, смоченной в уксусе.

Из коридора доносится шёпот матросов.

Макинтош склоняется над стариком.

Тот роста очень малого, словно усох от долгой жизни. Волосы – длинные, снежно-белые – заплетены в две косы. Одежда сшита из шкур какого-то животного и искусно украшена затейливыми орнаментами. Дышит старик медленно, редко, как будто знает доподлинно, сколько вдохов ему отмерено.

Питер уходит на мостик, отдаёт приказы о погружении. Рассчитывает глубоким быстрым течением в кратчайшие сроки добраться до цивилизованного порта, где девочка, а может – чем чёрт не шутит, – и старик получат помощь врача.

Под ногами, в машинном, гудит, разогреваясь, турбина.

Погружаться никак нельзя. Здесь Макинтош всегда пробует остановить Питера. Невозможно. Эта пьеса сыграна раз и навсегда. И теперь точно заново крутится плёнка в кинетоскопе, кадр за кадром повторяя то, что видено уже десятки, сотни, тысячи раз.

Кружится голова – «Клио» погружается.

Старик чувствует переход на изнанку. Сквозь тело его проходит конвульсивная волна. Он открывает глаза.

В глазах стариковых Макинтошу видится бездна, от взгляда – жгучего и тёмного – остаются на сердце неизлечимые шрамы.

Нечеловеческим усилием приподнимается старик изломанным своим телом, опираясь правой рукой о кровать, а левой цепко хватает Макинтоша за руку. И шепчет-поёт высоким хриплым голосом, повторяя по кругу одно и то же:

Дотянув хрипло последний слог, старик бессильно падает на кровать. Последний вдох. Умирает. Зрачки его делаются прозрачными, ледяными. Руку Макинтошеву он не отпускает, так что Макинтошу приходится самому расцеплять мёртвые пальцы, высвобождая запястье.

Дальше так. Вскрикивает Марта, и Макинтош, обернувшись на этот звук, видит, как приходит в себя маленькая девочка на соседней кровати.

Радости нет: он точно знает, что сейчас произойдёт.

И всегда не готов.

Едва девочка открывает глаза (взгляд остаётся лунатическим, пустым), как невидимая сила вжимает её в поверхность кровати. Кожа девочки делается мертвенно-бледной, чёрные глаза синеют. Она принимается неистово размахивать руками в воздухе, словно защищаясь от чего-то страшного. Яростно шепчет непонятные слова. Марта отшатывается, не решаясь прикоснуться к обезумевшему ребёнку.

Неясная чёрная тень на мгновение скрывает от Макинтоша мир – и он находит себя лежащим на полу.

Холодно, отовсюду ползут сквозняки.

И нечто прожорливое, мучимое чудовищной жаждой, забирает его воздух и жизнь. Макинтош тонет в глубоком мутном озере, цепляясь за обломанный камыш на дне, глотая горькую зелёную воду и песок. Пузырьками последнего вздоха уплывают куда-то эмоции – одна за другой. С минуту Макинтош бьётся с неотвратимой напастью, потом делается спокоен и расслаблен, будто со стороны наблюдая, как мечется в конвульсиях его тело, отдавая жизнь по капле.

Страшнее другое. Как зеркальное его отражение – Марта. Она задыхается. Лицо её искажается от боли, затем делается безэмоциональным, пугающе расслабленным. Марта просто лежит на полу и беззвучно, по-рыбьи, умирает. Только руки её подрагивают и ногти царапают пол. Зрелище это оставляет равнодушным Макинтоша. Ему ни до чего нет дела, точно всю любовь его, и нежность, и простое человеческое сочувствие кто-то выпил до дна. В этот момент он теряет её – ещё до того, как Марта по-настоящему умрёт.

Шорох. Свет.

Маленькая девочка сидит на кровати, глаза её и волосы явственно светятся синим. Длинные косы растрепались и гибкими нитями тянутся к Марте и к Макинтошу, впитывая украденные флюиды. Макинтош некоторое время наблюдает, как синими светящимися точками удаляются его воспоминания по этим нитям, а потом его накрывает чернильной тьмой.

Заканчивается всегда одинаково.

В эфире неподалёку от европейской звезды Ла-Корунья дрейфует небольшой пароход «Клио».

Та-та-та-тааа-тааа-тааа-та-та-та, – шепчет он радиоволнами. И снова: – Та-та-та-тааа-тааа-тааа-та-та-та.

В ходовой рубке, живой среди мертвецов, лежит без сознания юный Удо Макинтош. Придя в себя, он не сможет рассказать, как оказался в рубке и кто вывел корабль из-под эфира.

Мертвы все. Питер Дьюринг с помощником – здесь же, на мостике; матросы на вахтах; кочегары и машинист внизу; оркестранты – в кубрике; Марта и фельдшер на полу лазарета.

Девочка мирно спит на кровати, свернувшись клубком.

20. Капитан Удо Макинтош пытается проснуться

Капитан открывает глаза. Над самым его лицом нависла огромная белая морда. Медведь. Во взгляде медведя Макинтош читает осуждение. Капитан пытается встать и понимает, что лежит на снегу и всюду, сколько хватает взгляда, снег. Только на горизонте темнеет неясным пятном нечто, снегом не являющееся. Капитан смотрит на медведя, на тундру вокруг, на низкое серое небо и понимает: он всё ещё спит. Поскольку спать Макинтош предпочитает в горизонтальном положении, он ложится на снег и закрывает глаза.

21. Капитану Удо Макинтошу снится сон Аяваки

В огромном мире её детства бескрайние белые просторы и прозрачное небо. Аявака воображает себя героиней сказки – из тех, что старухи рассказывают у огня, пуская в небо табачный дым.

Аяваке пять лет. Нишмук берёт её с собой в наргынэн – верхний мир.

Шаман Нишмук, отец Кутха, ростом с десятилетнего мальчика. С тёмного его морщинистого лица никогда не сходит лукавая улыбка, а в глазах живут звёзды. Говорят, Нишмук выбрал Аяваке судьбу. Говорят, она станет матерью Кутха, когда старый шаман уйдёт.

Шорох умаяка, скользящего в эфире, и ласковый свет тысячи звёзд. Эйгир Аяваки, неуправляемые и строптивые, тянутся в темноту верхнего мира, желая теперь же узнать все истории и выпить Млечный Путь до дна. Нишмук молчалив и неспокоен, глаза его как будто потухли. Видит ли он будущее? Знает ли, что Аяваке суждено жить в мире без Кутха?

Шшшшшорх!

Трещит и рвётся ткань эфира, взрывается многоцветными волнами, пропуская с изнанки гремящее угольное чудовище – прогулочный британский пароход. Пароход этот стирает судьбу Аяваки и переписывает наново: неопытный капитан ведёт своё чудовище прямо на умаяк. Гнутся тонкие борта лодки, сжимая в смертельных объятиях маленьких луораветланов.

Масляно-чёрная клякса расползается перед глазами Аяваки, убаюкивает её, лишает опоры. Короткими вспышками взрываются в этой черноте неясные цвето-запахи. Красный – жестокость, сульфид – гниение, умбра – отчаянье, уголь – движение.

Не просыпаясь, не понимая ещё себя, Аявака чувствует, как жизнь уходит из Нишмука. Аявака тянется к нему жгутиками неумело, неловко... Нишмук холоден и нем, рот его запечатан навеки, а разум пуст. Нишмука нет; нет и Кутха.

Вэгыргын^[19].

Кутх умер.

Аявака смотрит в черноту и ждёт, ждёт, когда обновлённый Кутх придёт к ней. Зовёт его – нет ответа. Пусто. Темно.

Тишину ломает хруст и рокот. Это рушится сказочный детский мир Аяваки. Осколки его разлетаются в стороны и разбивают чёрную стену обморока: Аявака приходит в себя. Выныривает из пустоты.

И тотчас сметает её чудовищная волна цвето-запахов, которые теряются друг в друге и оттого кажутся сплошной бурой массой грязи. Аяваку подхватывает потоком, кружит, тянет на дно.

Эйгир её, не готовые к такому испытанию, мечутся в безумной пляске. Найти укрытие и не видеть, не слышать, забыть. Укрытия нет. Нет ласкового эфира, исчез в угольном дыму верхний мир. Повинуясь поспешному приказу молодого капитана, пароход погружается в фиолетовую бездну изнанки.

И тогда на сцене появляется Кэле.

22. Капитан Удо Макинтош в компании белого медведя находит воскыран

Макинтош открывает глаза. Чувствует ладонью холод снега и понимает, что ещё не проснулся. Встаёт, прыгает на месте, разминая суставы. Оглядывается. Давешний медведь никуда не делся. Шкура на его боках – серая, грязная, с запёкшейся кровью. Медведь неспешно движется прочь. То и дело останавливается. Роет лапой снег. Рычит. Макинтош бежит следом. Вдвоём всё же веселее. Но догнать медведя не так просто. Зато тёмное пятно, которое в прошлый раз Макинтош разглядел на горизонте, приближается, обретает очертания и, наконец, оказывается совсем рядом.

Это часовня. Построенная кое-как, будто неизвестные строители сложили её из руин замка, который когда-то стоял здесь же. Нелепо. Британский замок в науканской тундре.

Старые камни укутаны толстыми стеблями замёрзшего плюща. Макинтош обходит часовню кругом. Ни дверей, ни окон.

Но внутри что-то есть.

Бьётся крыльями и когтями, грызёт камни, рвётся на волю.

Макинтошу не нужно заглядывать внутрь, чтобы узнать маленького чёрного птенца, который терзает его двенадцать лет.

Капитан Удо Макинтош просыпается.

23. Капитан Удо Макинтош видит Кэле

Прямо на Макинтоша смотрел мёртвыми глазами крокодил. Левый глаз рептилии, чёрного стекла, пошёл мелкими трещинами, правый, изумрудно-зелёный, позаимствованный у бельгийской куклы, был расколот надвое. Крокодил такой имелся только в одном месте на «Бриарее». Макинтош осторожно повернул голову и убедился, что действительно находится в казино.

Казино расположено было во втором этаже пассажирской палубы и представляло собой круглое помещение, в стены и потолок которого встроены были самые большие обзорные иллюминаторы на пароходе.

Люстра волей оформителя имела вид синей антикварной оболочки от дирижабля с обрывками верёвок и бессмысленными конструкциями из медных шестерёнок и труб.

Макинтош вместе с крокодилом составлял часть декоративной инсталляции справа от входа. В голове капитана шумел ветер, но шум этот постепенно стихал, впуская внешние звуки. Первое, что Макинтош услышал, – журчание фонтанчика в искусственных зарослях. Распознав этот звук, он понял, что испытывает жесточайшую жажду. Однако переместиться ближе к воде никак не мог – был связан.

Во всяком рейсе казино было самым многолюдным и шумным помещением на «Бриарее», что объяснялось не только популярностью азартного коктейля среди пассажиров, но и отсутствием альтернативных развлечений. Здесь всегда было накурено и пахло сумасшедшей смесью одеколонов и виски. Механический оркестр – автомат, устроенный в специальной нише, – играл рэгтайм. Непременно кто-нибудь танцевал или дрался.

К немалому изумлению Макинтоша, нечто похожее происходило и теперь. Окончательно победив шум ветра, в голову капитана ворвались настойчивые ритмичные звуки – «Рэгтайм кленового листа».

Макинтошу удалось чуть приподняться и выглянуть из-за пыльного крокодила.

Зал казино был полон. Похоже, здесь собрались все пассажиры «Бриарея» – они танцевали. Шумно, энергично, лихо. Повинуясь ритму мелодии, кавалеры кружили дам, подбрасывали их в воздух (и не всякую даму удавалось поймать). Места на танцевальной площадке не хватило, потому некоторые, самые отчаянные, взобрались на столы. Рядом с леди и джентльменами невозмутимо отплясывали их горничные и камердинеры.

Все танцоры двигались самую чуточку иначе, чем двигались бы обыкновенные люди в обыкновенном танце. Шире шаг, яростнее па, нарочитые гримасы вместо улыбок. И никаких разговоров. Никто из кавалеров не шептал интимно, наклонившись к уху своей дамы. Ни одна дама не смеялась заливисто очередной шутке.

В первое мгновение, услышав музыку, увидев танцоров, Макинтош готов был поверить, что все сегодняшние злоключения приснились ему в лихорадочном бреду, но, присмотревшись, понял: в зале творится безумие. И в безумии этом было меньше веселья, чем могло показаться невнимательному зрителю. Многие – особенно дамы преклонного возраста – давно устали, одежда их насквозь пропиталась потом, движения сделались неловкими. Иные падали, чтобы тотчас подняться и продолжить танец.

Никогда прежде Макинтош не видел одновременно столько подлёдников – а все танцующие были под действием наркотика, никаких сомнений.

Мозес сказал, что инъекционарий отправил пассажирам чистейший чёрный лёд, прежде чем томми превратили машину в обломки. И вот он результат.

На подмостках в центре зала помещался большой рулеточный стол, освещённый дополнительно газовыми лампами по углам. На столе капитан нашёл доктора Айзека Айзека, злого предводителя этого мрачного безумия. Айзек приплясывал и размахивал руками, напоминая кукольника, движения которого заставляют оживать марионеток.

Большая Тьма смотрит на тебя. Будь осторожен. Будь готов.

Макинтош оглянулся в поисках источника звука. Никого.

Неожиданно музыка смолкла. Айзек с мальчишеской ловкостью спрыгнул со стола и сделал несколько шагов к двери.

– А вот и наши друзья из подземного Аида. Приветствуйте! Чёрный-чёрный человек скушал сорок барабек, тянет-тянет свою тушу, из которой сыплет снег!

Зал взорвался аплодисментами, Айзек довольно раскланялся.

Макинтош услышал ржавый скрип. И звук шагов. Медленных. Неуверенных.

Сперва капитан не узнал Мозеса. В таком виде механик не появлялся едва ли не с тех пор, как Макинтош нанял его на «Бриарей». Толстяк – высокий, нескладный – в ветхом перелатанном мундире машиниста мало похож был на чудовище, которое только что летало по рельсам машинного. Остались только две руки и две ноги – самые заурядные, пусть и механические. Сегментная шея скрывалась под высоким воротником.

Неужели это правда и Мозес пришёл ему помочь? Уж с ним-то и десяток томми не справятся. Макинтош хотел позвать Мозеса, но во рту пересохло, и вместо слов получился только бестолковый хрип.

Мозес шёл так, как ходят старики и люди, разучившиеся управлять своим телом после долгой болезни. Когда механик приблизился, Макинтош понял, что надежды его напрасны. Едва ли не всё пространство между суставами, шестерёнками, поршнями Мозесовых ног залито было чёрным льдом. Лёд оставался на полу скользким следом. Лицо Мозеса было искажено гримасой боли и отчаянья.

На руках он нёс умкэнэ.

Девочка не спала и смотрела прямо на Макинтоша.

Ты должен отпустить, – услышал капитан в своей голове тот самый детский голос.

– Стой, Мозес, – сказал вдруг Айзек.

Мозес послушно замер на месте.

Почему они слушаются? Почему они все слушаются доктора? Сначала томми, теперь Мозес. Лёд заставляет их? Но при чём здесь Айзек? Как может этот маленький жалкий человечек управлять чёрным льдом?

Смотри внимательнее,– зашелестело в голове. Голос был тоненьким, слабым и, кажется, детским.– Ты видишь Большую Тьму?

У капитана закружилась голова. Голос девочки рассыпался на разноцветные звуки, которые заново раскрасили картинку, подчёркивая спрятанные прежде детали.

Макинтош увидел. Мягкие тени, рождённые неярким светом синего дирижабля, словно части одной головоломки, сложились вдруг вместе. Капитану попадались подобные рисунки: сперва это гусь, но если присмотреться, то обнаружишь, что в птичьих очертаниях прячется усатый кот.

От каждого человека в зале тянулась тонкая чёрная нить – вверх, вверх под потолок, к огромному иллюминатору. Смотреть туда не хотелось, но не смотреть было никак нельзя. Там скользила чёрным льдом, заглядывала с изнанки, шептала непроницаемая, глубокая, довольная Большая Тьма. Такая же чёрная нить управляла и смешным стариком Айзеком, который – вот умора! – возомнил себя кукловодом.

Если бы Тьма умела смеяться, она бы сейчас расхохоталась.

Тьма? Похоже, напиток из тулуна Аяваки всё ещё бродил в крови, вызывая безумные мысли и галлюцинации. Макинтош тряхнул головой.

Но Большая Тьма никуда не исчезла.

«Большая Тьма» – что за детство?

Изнанка. Чёрный лёд. Колония простейших, свёрнутое пространство, бес его знает, чем он ещё может быть, но только не...

Кэле.

– Захвати-ка нашего капитана. Он совсем рядом, за крокодилом. Неси его сюда.

Макинтош почувствовал, как металлическая рука Мозеса берёт его за пояс.

24. Умкэнэ просыпается

Вечность белоснежного сна уступает место чёрным мгновениям реальности. Мити расправляет эйгир.

Железный британец, который крепко держит её в своих неживых руках, скован тьмой. Как скован тьмой весь «Бриарей». Обрывки цвето-запахов путаются в этой тьме, жалят Мити, но теперь они ей нестрашны.

– Всё почти закончилось, умкэнэ. Ты успела к финалу, – говорит Кэле.

Тьма, послушная его воле, остановилась, замедлилась – только чтобы не убить раньше времени пароход, но позволить ему вернуться в эфир, вернуться вместе с Кэле, навсегда.

В эфир без Кутха. В эфир, где, одну за одной, Кэле поглотит все звёзды.

– Так и будет,– улыбается Кэле.– Ты мой обратный билет, умкэнэ.

Мити не слушает. Эйгир её плетут замысловатые узоры, летят во все уголки укутанного тьмой парохода. Мити ищет Аяваку.

– Аявака мертва, я убил её,– говорит Кэле, и голос его печален.– Остались мы с тобой. Ты и я.

Мити открывает глаза. Осматривается. Всюду британцы. Они полны тьмой.

Все, кроме одного. Мити шепчет ему:

– Большая Тьма смотрит на тебя. Будь осторожен. Будь готов. Смотри внимательнее. Ты видишь Большую Тьму?

Кэле смеётся.

– Зачем тебе этот глупый сын Ийирганга? Он слеп. Он почти мёртв. Как и все вы.

Чёрная бездна окружает Мити – лениво, неспешно. Кэле слишком уверен в своей победе, чтобы торопиться.

– Нет, – говорит Мити. Если вступаешь в разговор с Тьмой, это всё, что можно сказать. – Нет.

– Бесполезно. Тебе некуда сбежать.

Кэле кутает её ледяными щупальцами.

– Вы все одинаковы – дети Савиргонга. Слишком разумны. Слишком слабы.

Кэле не знает, что кое-чему дети Савиргонга научились у своих двоюродных братьев. Научились говорить «нет». Даже если от них уже ничего не зависит.

Расслабиться. Отпустить эйгир, сделаться прозрачной. Нет ничего: ни Кэле, ни парохода, ни изнанки.

Есть Мити.

Есть Кутх.

– Ты должен отпустить, – шепчет Мити.

Она знает, что её ждёт. Она готовилась к этому с рождения. Только бы капитан Удо Макинтош не подвёл.

Кутх и время

Старики рассказывают:

Кутх взял горсть снега и сказал: вот, будет время. Снег растаял и утёк сквозь пальцы. Не осталось времени. Кутх улыбнулся тогда и нашёл кувшин. С тех пор хранит время в кувшине.

25. Капитан Удо Макинтош не знает приёмов бартитсу

Пассажиры стояли смирно – широким полукругом прямо перед Макинтошем. Чёрный лёд, однако, держал их по-прежнему и требовал движения. Кто-то нервно стучал пальцами по бедру, у кого-то не находили покоя ноги. Одна старая леди то и дело поправляла причёску. Глаза при этом у всех были совершенно пустые.

– Вам, капитан, как почётному гостю, места в первом ряду. С дамой, – сказал Айзек.

Макинтоша усадили на стул, привязав его руки к спинке так, чтобы он не упал, но и двинуться не смог. Рядом томми устроили мёртвую Аяваку. Сейчас только Макинтош осознал, что там, в ходовой рубке, луораветланка намеренно отвлекла на себя внимание Айзека. Пожертвовала собой ради него. Немыслимо. И отметил: вероятно, ему следовало бы растрогаться.

– Признаюсь, сперва я думал и вас убить, капитан, – голос Айзека сделался нормальным, доктор как будто немного протрезвел от наркотика. – Но теперь вижу особую элегантность в том, что вам придётся выступать в мою защиту, когда комиссия станет разбирать наше дело.

Комиссия! В этом был весь Айзек. Даже совершив самое, возможно, страшное преступление за историю подэфирного пароходства, он убеждён был, что окончательное решение вопроса надлежит поручить вдумчивой комиссии.

Рядом с Айзеком возвышался Мозес, на руках его неподвижно сидела девочка. Эх, Мозес. Выходит, Макинтош был прав в своём давнем подозрении относительно опасных вмешательств Мозеса в собственный организм. Лёд подчинил машиниста-механика так же легко, как подчинял томми.

Не лёд. Кэле.

Девочка смотрела Макинтошу прямо в глаза.

Ты должен отпустить.

– Кэле не существует, – упрямо прошептал Макинтош и физически почувствовал возмущение Большой – огромной – Тьмы.

Тут пассажиры заговорили. Без выражения, без эмоций, громко и чётко.

По очереди.

– Ты.

– Всерьёз!

– Так...

– Считаешь?

– Открой!

– Глаза.

– Капитан!

Макинтош не успевал поворачивать голову, чтобы увидеть, кто именно говорит следующее слово. Пассажиры смотрели на капитана внимательно и требовательно. У каждого на лице написано было презрение – никогда прежде не видел Макинтош столько презрения, такого разного, искреннего и высокомерного.

– Смотри, сын Ийирганга, – сказала строгая леди Граттан.

– Смотри, – сказал усатый полковник Карпентер.

– Смотри, – сказал юноша в полосатом жилете.

– Вот он я!

Трусливая мысль об отрепетированном спектакле бежала прочь, так и не решившись заявить о себе громко. Это не могло быть спектаклем. Макинтош обернулся к мёртвой Аяваке. Во взгляде луораветланки прочёл он ласковую укоризну.

– Вы, Макинтош, всерьёз полагаете, будто тайна, о сохранности которой вы так печётесь, не стала ещё достоянием лиц заинтересованных и достаточно прозорливых, чтобы оценить масштабы возможного бедствия?

– Бедствия? – Макинтош с удивлением уставился на Айзека. Тот вроде бы не замечал странного поведения пассажиров – как не чувствовал нити, которой крепко держал его Кэле. Капитан усмехнулся. Обыкновенный человек до последнего цепляется за шаткую привычную реальность, отказываясь верить в мистику, даже разглядев её на кончике собственного носа. Лишённый эмоций, капитан лишён был и механизмов самообмана, потому вынужден был признать: да, Кэле.

Привычным движением доктор Айзек достал из кармана леденцы. Протянул кулёк Макинтошу.

– Я говорю о войне, разумеется.

– В случае войны, Айзек, луораветланы сметут нас в три минуты. Вам это должно быть известно, раз вы слышали об «Инциденте».

– Правда? – Айзек скептически изогнул бровь. – Отчего тогда живы до сих пор все эти люди?

Он огляделся победно, и Макинтош невольно проследил его взгляд.

Что видел Айзек сейчас сквозь пелену своего подлёдного безумия? Вероятно, обычную для таких рейсов картину: шелестят на столах карты – стриты, флеши и простенькие пары заставляют пассажиров взрываться громкой радостью; стучит рулеточный шарик – «Ставок больше нет» – «Тринадцать, чёрное»; двое у барной стойки пьют клубничную «Маргариту» из одного бокала; томми-официанты лавируют между столиками, где грозные старухи обсуждают, как водится, неприступного капитана Макинтоша...

Спорить с подлёдником никак нельзя, переубедить его невозможно, единственно верной кажется ему та реальность, которую транслирует лёд.

– Чёрный лёд обладает уникальными свойствами, позволяющими не только лучше управлять механическими устройствами, что я доказал сегодня на примере ваших томми и господина Мозеса, но и сопротивляться агрессии луораветланов. Я изучал эти свойства почти пятьдесят лет...

Может быть, это был Айзек – тот самый легендарный моряк, придумавший курить лёд?

– Я обращался в Тайную комиссию, я буквально штурмовал её письмами! И что, вы думаете, они отвечали мне? Они отвечали: предоставьте экспериментальные данные. Я понимаю, как это делается. Меня записали в безумцы, но старались не обижать. Однако же, как всякий безумец, я предпочитаю в своём безумии идти до конца. Вот он полигон. Вот эксперимент. И вы – мой свидетель. «Предоставьте экспериментальные данные»! Глупцы, не видящие дальше собственного носа. Но я заставлю их увидеть. Остался последний штрих.

Айзек достал из саквояжа лоток со шприцами и закатал девочке рукав. Все шприцы в лотке наполнены были чёрной жидкостью – очевидно, это был растопленный лёд. Умкэнэ смирно сидела в мозесовых клешнях, только не сводила взгляда с Макинтоша.

Сделай это. Отпусти. Ты должен, – зашептало в голове.

Последний штрих – проверка действия льда на луораветланского ребёнка? Макинтош осторожно, исподлобья, глянул наверх – и тотчас отвёл взгляд. Достаточно. Тьма – огромная, мерзкая, ледяная и душная одновременно – затаилась, замерла, пристально наблюдая за Айзеком. Вот кому требовался этот последний штрих. Вот зачем устроен был весь этот адский спектакль. Все убийства. Предательства. Хаос. Для того, чтобы вколоть лёд одной маленькой луораветланской девочке.

На страницах воскресных газет Макинтош читал об адептах боевых искусств вроде бартитсу, которые умели всякий предмет превратить в опасное оружие. Уж наверное они придумали бы самый неожиданный способ использования стула, привязанного за спиной.

А Макинтош не мог даже встать как следует. И ему ничего не оставалось, кроме как, наклонившись головой вперёд и разбежавшись изо всех сил, врезаться в доктора Айзека и, возможно, сломать ему хотя бы пару рёбер.

Впрочем, и этот план закончился провалом. За спиной у капитана стоял, оказывается, томми, который ласково придерживал стул. Макинтош, потерявший равновесие, непременно упал бы, не придержи томми и его тоже.

– Поучи капитана, – проворчал Айзек. – Только нежно, без лишнего усердия.

Он постучал ногтем по стеклу шприца, выгоняя пузырьки воздуха, подмигнул Макинтошу и вколол длинную иглу в маленькую бледную руку умкэнэ.

А Макинтош почувствовал, что голова его сделалась настоящим колоколом, в который – нежно и без усердия – ударил томми.

26. Кэле возвращается домой

Доктор Айзек Айзек жмёт на поршень шприца и прямо в вену Мити впрыскивает растопленный чёрный лёд – маленькую, но полноценную часть Кэле.

Кэле ныряет – по венам к сердцу и оттуда – прямо в душу – увирит^[20]. Он готов к сопротивлению, готов биться с глупой умкэнэ, но та сдаётся без боя. Молча исчезает, растворяется в его черноте.

Кэле доволен. С комфортом, первым классом возвращается он домой.

В путь!

В разрушенной ходовой рубке сам собой проворачивается вентиль продувки. Открываются заслонки на цистернах балласта, выпуская ненужный теперь флогистон.

Айзек недоумённо оглядывается на происходящее. Тряска. Лёгкость в груди. Эйфория. Айзек закрывает глаза, и его личная реальность продолжает движение по собственной траектории. Доктору Айзеку Айзеку – как и всякому человеку на пароходе – осталось только одно мгновение. Но в это мгновение он проживёт целую жизнь – человеком, который выполнил своё предназначение. Таково милосердие Кэле.

«Бриарей» поднимается в эфир.

Едва пароход покидает изнанку, чёрный лёд принимается пожирать всё на своём пути. Жадно оплетает тела доктора Айзека Айзека, капитана Удо Макинтоша, мёртвой Аяваки, пассажиров, Мозеса, умкэнэ...

Огромная чёрная тень каракатицы отрывается от «Бриарея», растёт, закрывая собой звёзды. Замирает как будто в раздумьях, оглядывается на агонирующий пароход. Оставить его медленно умирать под гнётом безумия чёрного льда или...

Сегодня на обед у Кэле весь Млечный Путь. А «Бриарей» будет маленьким аперитивом.

Кэле возвращается.

27. Капитан Удо Макинтош разрушает воскыран

Макинтош открывает глаза. Он снова лежит на снегу. Рядом нетерпеливо расхаживает медведь. Смотрит на Макинтоша хмуро и, судя по всему, едва сдерживается, чтобы не проучить капитана как следует.

Увидав, что Макинтош проснулся, медведь уносится прочь. Останавливается в сотне ярдов и тотчас бежит обратно, набирая скорость. На последнем участке – ярдов за десять до стены – медведь ловко разворачивается – и боком врезается в стену, поднимая облако пыли.

Медведь смотрит на Макинтоша так, что иного толкования нет: твоя очередь, капитан.

Макинтош обходит часовню по кругу. Уродливая, построенная наспех, но крепкая – её и тремя такими медведями не прошибёшь, не то что одним капитаном.

Макинтош хватается руками за плющ. Тянет его, рвёт, отбрасывает. Пробует расшатать освобождённый камень. Снова рвёт плющ, снова пробует. Ладони кровоточат, но Макинтош не останавливается. Медведь – сообразительный! – рвёт плющ зубами.

Внутри яростно бьётся о стену птенец. Волнуется. Помогает.

Проходит целая вечность – и вот один из камней под давлением рук Макинтоша подаётся, немного сдвигается внутрь. В этот самый момент наступают сумерки.

Макинтош оборачивается. Горизонт затянут чёрным. Чёрные щупальца ползут к ним – по небу, по земле, по воздуху.

Из-под ног Макинтоша начинает расти и сковывать стену новый плющ – на этот раз чёрный. Ледяной.

Ну уж нет.

Макинтош топчет его, рвёт, убивает. Макинтош кричит и рычит – не хуже медведя. Стучит кулаками по камням – не чувствуя боли. Бьёт в стену плечом. Ногами. Медведь вновь начинает врезаться в часовню с разбега. С каждым разом бежит он всё медленнее.

Напрасно. Часовня стоит, и всё плотнее обступает её чёрный плющ. И небо, и земля вокруг – сплошной чёрный лёд.

Макинтош готов уже отчаяться, опустить руки, лечь и ждать – смерти своей или мира, – когда замечает Цезаря. Пёс просто появляется рядом, будто всегда был здесь. Подставляет огромную лобастую голову под капитанову руку. Бьёт мощной механической лапой по подножию часовни. И от этого удара раскалывается камень, и трещина – всё шире и шире – ползёт, ветвится, змеится. Летят куски камня, тает ледяной плющ.

28. Капитан Удо Макинтош покидает своё тело

За мгновение до смерти всего «Бриарея» Макинтош проснулся от ледяного сна. Он чувствовал, как лёд пробирается в его тело, студит, сковывает кровь, рвёт на части душу.

Птенец лихорадки сделался хозяином в его теле. Безжалостно царапал когтями, выбираясь из тесного плена. Тянул Макинтоша за собой, направлял его взгляд, принуждая смотреть, как изнанка вселенной, самая глубокая, самая чёрная, выбирается в эфир, разливается по нему чернильным пятном.

В огромном обзорном иллюминаторе видно было, как одна за другой гаснут звёзды. Макинтош посмотрел в противоположном направлении, затем вверх – и увидел ту же картину: чудовищная тень укутывала «Бриарей» со всех сторон.

Людей не стало. Их место заняли мёртвые статуи, обречённые целую вечность изображать одну и ту же эмоцию.

Подчиняясь неожиданному импульсу, Макинтош рванулся вперёд и обнаружил в себе невиданную лёгкость. Движения его сделались порывистыми, словно был он ветром. Странная, неуместная эйфория наполнила его и требовала немедленных решительных действий: взлететь, взорваться, радоваться, кружить.

Макинтош обернулся.

На него смотрело усталое, равнодушное лицо. Его собственное. Так же, как и все, был он скован льдом.

Неожиданно Макинтош расхохотался. Он не был больше мрачным капитаном, самым чёрствым из британцев. Он не был больше птенцом, запертым в клетке. Его не держали больше крепкие замёрзшие стены души сына Ийирганга.

Он стал Кутхом.

Луораветланская космогония Млечного Пути

Старики рассказывают:

Кутх создавал звёзды, Кэле пожирал их, и не было конца-краю этому круговороту. Устал Кутх. Великая битва началась между ним и Кэле. Никак не мог один победить другого.

Тогда Кутх – ловкач и обманщик – сделался энэр, маленькой звёздочкой, и Кэле проглотил его.

Спрятался Кутх внутри Кэле, впитал всю его силу и плотность, отчего вырос неимоверно. Кэле же стал маленьким и жалким, обернулся пустотой, бездной.

Что делать с Кэле?

Кутх так придумал: отделил изнанку от Млечного Пути, скомкал её, измял и выбросил. Там, на изнанке, Кэле остался, мёртвый, пустой.

И Кутху несладко пришлось. Понял Кутх, что истратил своё время до капли, стал смертным.

Кутх мудр.

Закурил трубку, вдыхая звёзды, а выдыхая туманности. Прозрел Кутх: нужна душа человеческая – увирит...

Позвал Кутх сыновей – Ийирганга и Савиргонга, стал выбирать.

У Ийирганга душа яркая, беспокойная, полна своими заботами, не вмещается туда Кутх. Да и крепка больно, если уж застрянет там, будет беда.

Зато у Савиргонга душа мягкая, просторная, а внутри – тишина и безмятежность. Хорошо там, уютно.

Так и живёт с тех пор Кутх в детях Савиргонга. Умирает и рождается снова.

Следит, чтобы Кэле с изнанки не выбрался.

Ставит ловушки.

Охотится.

29. Кутх улыбается

Мир сдвинулся с мёртвой точки. Со скрежетом, нехотя разгоняется его турбина, всё быстрее крутятся шестерёнки, гремят поршни, хрипит пар в раскалённых трубах.

«Бриарей» мал, меньше даже, чем мёртвая душа капитана Удо Макинтоша. Но Кутх не спешит его покидать. Выжидает.

Гаснут одна за другой звёзды, скрытые тенью. Медленно приближается чёрная дыра – Кэле. Тянет в себя, хочет проглотить маленький пароход.

Не зная, что вместе с ним проглотит и Кутха.

Глупый жадный Кэле.

Каждый раз попадает в ту самую ловушку.

Кутх улыбается.

Скрипят колёса вселенной.

Время идёт по кругу.

30. Удо Макинтош просыпается

Удо Макинтош открыл глаза и обнаружил себя в привычном, до последнего штриха знакомом сне.

Тёмная прохладная комната; огромная кровать, неуместная в тесной каюте маленького парохода.

Рядом, закинув на Макинтоша ногу, спала юная жена – Марта. Дыхание её было чуть сиплым, и Макинтош забеспокоился, не простыла ли девочка в этой безумной гонке по Млечному Пути. В комнате пахло лавандой – с вечера Марта жгла ароматическую палочку.

Пароход «Клио» дрейфовал в эфире. По лёгкой вибрации понятно было, что котлы разогреваются, готовые нагнетать флогистон в цистерны. Должно быть, кочегары уже забрасывали уголь в топку. У Дьюринга не было ни единого томми на борту, во всех работах заняты были исключительно люди. Прошелестели шаги за дверью – ночная вахта сменялась дневной.

Макинтош вдохнул воздух и почувствовал его вкус. Сладкий, живой. Такого не бывало с ним наяву двенадцать лет и ни разу не случалось во сне.

Неужели?

Он попробовал приподняться и замер, не веря. Получилось.

Ни разу, сколько видел он этот кошмар, не удавалось ему даже пальцем шевельнуть. Но сейчас всё было иначе. Макинтош ощутил невероятную свободу и лёгкость. Непредрешённость.

Высвободившись из объятий Марты, он первым делом зажёг лампу. Взял часы с прикроватной тумбочки: до погружения «Клио» полчаса. Он успеет.

Нежно поцеловал Марту в плечо, стал одеваться.

Жена зашевелилась, проснулась, сонным голосом спросила:

– Что-то случилось?

Макинтош почувствовал тёплое покалывание в груди. Впервые за многие годы сердце его было по-настоящему живо.

– Ничего. Просто приснился дурной сон. Ты спи, я скоро вернусь.