27 апреля, 20:02. Виктор В

Ровно в положенное время из центра донеслись отзвуки государственного гимна. Многократно отраженное от десятков стен, эхо барабанов слилось в неритмичное уханье, духовые и струнные — в сплошной гудящий аккорд.

К нему вскоре примешались совсем другие звуки. Под единственным на сотни метров вокруг работающим фонарем прошли, гремя ботинками, трое патрульных. Они явно были в дурном настроении и искали, на ком бы его выместить.

Когда они удалились на приличное расстояние, от кирпичной стены отделилась высокая фигура и неторопливо двинулась к центру города.

Умение становиться невидимым Виктор оттачивал годами, и оно не раз его выручало даже в самых опасных ситуациях, будь то встречи с патрулями или окраинной шпаной. Для гопников, впрочем, у него была припасена тяжелая трость.

В кармане задергался телефон. Со скрытого номера пришло сообщение: «Не сегодня. Извините».

Виктор пожал плечами. Он не любил центр города. Людям можно оставить впечатление, будто ты — сгусток воздуха, а вот с «умными» камерами это не работает. Им достаточно зафиксировать отсутствие форменных нашивок, и тебя подсветят...

Воспоминание о том, что сегодня в «Ассамблее» поет Принцесса, подвернулось как бы само собой. Прекрасно, вечер пройдет не впустую. Надо только заскочить за вечерним костюмом — последним оставшимся.

Издалека снова послышался топот. Зажав трость под мышкой, Виктор повернулся и скользнул в темный проулок.

27 апреля, 20:31. Сесиль Б

— ...силована и избита до полусмерти. Пять часов назад она пришла в сознание, первичный допрос...

— Офицер, говорите помедленнее и поразборчивее.

Снова этот голос... Плосковатый баритон, всегда преисполненный равнодушной любезности. Бержер поняла, что она злится. А допускать этого нельзя ни в коем случае.

Уже шесть лет прошло с тех пор, как Сесиль Бержер, капитана Комитета по поддержанию равновесия и стабильности, прикомандировали к корпорации Kordo Konduktria. За все это время она регулярно слышала этот голос, но ни разу не видела его обладателя.

— Ну? Я вас слушаю, говорите, — снова раздалось из-под потолка.

— Как я уже сказала, пять часов назад она пришла в сознание, — произнесла Бержер как можно отчетливее. — Ее показания подтвердили: акт насилия совершен патрулем Службы общего контроля. За последние две недели это уже третий случай на поднадзорной мне территории. Так продолжаться не может.

— Офицер, вы же сами все прекрасно понимаете, не правда ли? — ответил голос. Сквозь любезность проступило едва заметное раздражение. — Мы все знаем, что с теми, кто чист в помыслах и безупречен в делах, никогда ничего не случается. Их не бьют и не насилуют, их дома не сгорают, их родные и близкие не погибают во время уличных беспорядков, а сами они не бродят по закоулкам, не прячутся от патрулей, не заводят сомнительных знакомств и не забивают себе голову всякой скверной. Вы согласны?

Бержер почувствовала прилив гнева — и моментально обратила его на саму себя. Так нельзя. Голос прав. Сомневаться недопустимо.

— Да, — с некоторым усилием ответила Бержер. — Однако... Однако факт остается фактом: на поднадзорной территории люди, поставленные защищать наше спокойствие, совершают преступления. Я считаю необходимым принять меры.

— Это всё? — осведомился голос.

— Так точно.

— В таком случае спокойной ночи. Не засиживайтесь.

Несколько мгновений капитан Бержер, не двигаясь, оставалась на месте, скрестив руки и глядя в окно.

В кабинете было темно и пусто. Из мебели — только неопределенного назначения шкаф, рабочий стол и придвинутое к нему кресло. Единственным сколько-нибудь существенным источником света служило огромное окно, из которого открывался вид на город. Крыши, крыши, стены, окна и — нависающая надо всем огромная башня, похожая на человеческую фигуру, вскинувшую вверх руку с факелом. Шпиль башни венчала алая эмблема Нортэмперии, замысловатый символ, напоминавший не то два вертикально скрещенных камертона, не то огромный глаз с расходящимися в стороны острыми шипами.

На горизонте переливалось оранжевое зарево: где-то снова что-то горело.

Несколько мгновений Бержер, не мигая, вглядывалась в это тревожное зрелище. Затем резко отвернулась и, подойдя к столу, нажала кнопку коммутатора.

— Зайдите.

Дверь раскрылась, из ярко-желтого прямоугольника в кабинет вступила темноволосая женщина в корпоративной форме. Нашивки свидетельствовали о ее принадлежности к финансовому отделу. Закрыв за собой дверь, она вытянулась по стойке смирно:

— Явилась по вашему вызову. Добрый вечер, госпожа капитан!

Бержер уселась за стол и несколько мгновений холодно рассматривала собеседницу. На вид ей можно было дать лет двадцать пять. На деле — тридцать три. Худощавая, невысокая, подтянутая, с усталым лицом и взглядом, словно обращенным внутрь. Гладкий овал подбородка, высокий лоб, черты лица в основном тонкие, но нос широковат; узкие, плотно сжатые губы. Ее сложно было бы назвать первой красавицей, но она определенно должна вызывать интерес у мужского пола...

— Я вкратце ознакомилась с вашим прошением, — сухо произнесла Бержер, прожигая вошедшую взглядом. — Теперь хочу, чтобы вы изложили мне устным порядком основания, по которым мне следует дать ему ход. Слушаю вас.

— Я считаю, что в другом отделе смогу приносить корпорации больше пользы, чем на нынешнем месте, — без выражения ответила женщина. — Я работаю не по той специальности, которую получила в учебных заведениях, и полагаю...

— Вы полагаете, что лучше, чем руководство корпорации, знаете, как вам жить и кем работать, — перебила ее Бержер. — Это я уже поняла. Но вот я смотрю ваше личное дело, и что вижу? А вижу я тут множество проблем. Руководители отдела характеризуют вас как личность скрытную и необщительную. Отношение к своим обязанностям формальное: уходите почти всегда сразу после окончания рабочего дня. От коллективных увеселений уклоняетесь. Так, смотрим дальше: конфликты с сослуживцами, конфликты с руководством других отделов... Да, вот и Комнрав вас на завтра вызывает. Прекрасные предпосылки для удовлетворения прошения, просто прекрасные.

Наталия М. — так звали новоприбывшую, — молчала. Ее взгляд теперь был устремлен куда-то в небытие.

— Я смотрю, вы совершенно потеряли чувство реальности. Забыли, какая у нас обстановка? — Что ж, я вам напомню. Подойдите к окну.

Наталия подчинилась, но встала так, чтобы не терять Бержер из виду.

— Видите зарево? С пожарами не могут справиться уже больше десяти лет. Это проблема, — произнесла назидательным тоном Бержер, подходя к Наталии. — Падение производительности труда — это проблема. Падение нравственности среди служащих корпорации — это проблема. Уличная преступность — проблема. Вот это всё — серьезные проблемы, решение которых требует колоссальных усилий. А вы предлагаете руководству тратить время на мелкие капризы всем недовольных посредственностей! — Бержер осознала, что повышает голос. Надо взять себя в руки. Она вернулась за стол, уселась, прикрыла глаза и сдавила пальцами переносицу.

— Идите домой, — произнесла она наконец. — Я не поддерживаю ваше прошение, но и чинить препятствий не стану. Пусть решают вышестоящие. Вы свободны, ступайте.

Посетительница вышла. Последний на сегодня вопрос был закрыт, оставалось только ввести в формуляр «На усмотрение руководства» и нажать «Отправить».

Все. Рабочий день закончен.

Бержер обнаружила, что снова стоит у окна и смотрит на далекий пожар. Пытается ли его сейчас кто-то тушить?

Уже более десяти лет город постоянно окутан смогом и мглой. Загадочного происхождения пожары медленно, но верно обтачивают Метрополис по краям. Дальние спальные районы давно обратились в сплошную Пустошь. И теперь с каждым годом огонь все ближе подбирается к безопасному пока еще центру.

И несмотря на все торжественные реляции со стороны городских властей, никто, похоже, не понимал, что делать с этими пожарами: они непредсказуемо вспыхивали тут и там и порой столь же внезапно гасли еще до того, как приезжала пожарная техника. Ну а в тех районах, которые уже официально считались безлюдными, пожары никто тушить и не пытался...

Бержер вновь поймала себя на крамольных мыслях. Ей все труднее становилось справляться с ними, как и с воспоминаниями...

...Но — давно пора забыть. Смирно, офицер! Другой жизни нет и не будет. У каждого своя судьба, свое предназначение. И ты, капитан Бержер, свое знаешь. В такие времена чувства неуместны, жалеть себя — преступно. Свой удел надлежит принимать молча...

Сжав кулаки и зубы, капитан Стабикома Сесиль Бержер стояла по стойке смирно перед окном, чувствуя, как тело наполняется свинцовой тяжестью.

27 апреля, 21:37. Антон М

Черный асфальт, мокрый хлам — обломки кирпича, мятые жестяные банки, сломанные ящики. Раздавленная крыса с жирными опарышами...

Впереди, под редкими фонарями время от времени мелькает серый блестящий плащ с остроконечным капюшоном. Не выпускать его из виду и при этом не выдать себя становится все труднее.

Мелькнув под одним фонарем, фигура в плаще под следующим не появилась. Антон резко ускорил шаг. Поворот. Должна была повернуть. Но никого не видно.

Путь — от башни Kordo Konduktria до подпольного клуба «Ассамблея» — один из привычных маршрутов Наталии по понедельникам. Но каждый раз она ходит разными путями. В прошлый раз шла по бывшим Харминским переулкам, сегодня — по тому, что осталось от Пятой Липовой аллеи. Он упустил ее уже не первый раз. Да и зачем он вообще ходит за ней? Себе это Антон объяснял очень просто: ей может понадобиться защита. Хоть какая-нибудь. Да, слабак, да трус... Но все-таки мужчина.

Идти рядом с ней она ему не позволит никогда. Ненавидит. У нее на то весомые причины. Любые попытки примирения — заведомо обречены...

И вот он опять упустил ее из виду. Она бесшумно растворилась в наполненной гулом и металлическими стонами сырой городской мгле.

...Холодный моросящий дождь. Антон поднимает глаза к небу, и тотчас несколько крупных капель падают ему на лоб. Он стирает их и видит на ладони пятна. В темноте они кажутся бурыми. Словно проржавел и начал протекать железный купол небосвода — так ведь его древние эллины представляли?.. Пустые фантазии.

Антон наугад выбирает переулок, в который могла свернуть Наталия, и бросается бегом, стараясь производить как можно меньше шума. Тщетно. Она прошла как-то иначе. Но Антон все равно бежит. Уже не за ней, а от чего-то — от чего-то, что несколько мгновений назад взяло его след и теперь...

Остановиться? Оглянуться? Пусть его захлестнет, пусть все закончится! — споткнувшись, Антон едва не растянулся на оползне раскисшего мусора.

...Слева чернеет стена. Там, где она кончается, пробивается свет. И голоса. Высунувшись из-за угла, Антон видит, что метрах в пятнадцати от него под уличным фонарем стоит Наталия. Рядом двое патрульных — проверяют документы...

Чувствуя, как где-то в солнечном сплетении разгорается пожар, Антон опускается на колено, подбирая с земли огрызок водопроводной трубы.

Но патрульные возвращают Наталии документы и, механически козырнув, удаляются. В следующий момент исчезает Наталия.

Антон же еще какое-то время стоит, явственно чувствуя тошноту — от страха и от отвращения к себе.

Проходят несколько бесконечных минут, прежде чем он собирается с силами и движется дальше.

«Ассамблея» совсем близко.

27 апреля, 21:52. Виктор В

Как и другие подобные заведения, «Ассамблея» пряталась в подвале бывшего завода, на территорию которого можно было попасть несколькими способами. Виктор предпочитал парадный вход — покосившиеся железные ворота, некогда выкрашенные в синий цвет. Сейчас синяя краска где облезла, где обколупалась, и из-под нее лезла ржавчина. Лезла как-то лениво, будто вовсе не собираясь однажды источить эту конструкцию целиком. Симбиоз. Так мох покрывает стволы деревьев.

Ворота венчала нелепая статуя, сваренная из обрезков металлических труб. Что автор пытался изобразить, понять было нелегко даже при дневном свете. Сейчас же, на фоне тускло светящегося ночного неба виднелся лишь угрожающий силуэт, горгулья, готовящаяся к прыжку...

...А внутри у нее камера наблюдения с тепловизором, так что владельцы «Ассамблеи» обнаруживали незваных гостей еще на дальних подступах.

Но уж кто-кто, а Виктор к таковым не относился.

Дверь, тамбур, коридоры, опять спуск и снова коридор. Обшарпанный бетонный пол, всегда подозрительно чистый; ряды кабелей по потолку, стены изрисованы граффити: некоторые даже не лишены художественных достоинств. Запах сырого камня, дыма и запустения.

Узкая тяжелая дверь с приваренной к ней — зачем? — решеткой. Яркая лампа на столе, за которым, еле видимый, сидит человек. Лицо скрыто в тени. Зато видны лежащие на столе руки — густого шоколадного цвета.

— Добрый вечер, Флестрин, — поздоровался Виктор.

— Добрый вечер, сэр, — раздался в ответ гортанный бас. Чернокожий великан, совладелец и, в лучшие времена, — арт-директор «Ассамблеи», поднялся из-за стола навстречу Виктору и, широко улыбаясь, протянул ему руку. Пожатие было как всегда убедительней некуда.

— Всё в порядке сегодня? — спросил Виктор.

— Хм, почти, — ответил Флестрин. — Видите ли, концерт запаздывает. Всё еще ждем Принцессу. Она сообщила, что, возможно, задержится, но не объяснила почему. Ее до сих пор нет, и уже не знаем, что и думать.

Виктор нахмурился. Опять что-то шло не так, и это начинало раздражать.

— Будем надеяться на лучшее.

— Конечно, сэр, — Флестрин произносил это слово с особым вкусом. Никто в Нортэмперии никогда больше не обращается друг к другу «сэр», «мсье», «мадам», «мадемуазель» или каким-нибудь еще иностранным словом, выражающим почтение. И Стабиком, и Комнрав, и другие комитеты и комиссии, коим в Нортэмперии нет числа, беспощадно борются с этим «гнусным пережитком прошлого».

Только у экзилитов это обращение в ходу.

Сколько лет назад они появились? Двенадцать? Больше?..

Свое самоназвание они образовали от двух внешне сходных иноязычных слов, одно из которых обозначало «изгнание», второе — «утонченность». «Мы экзилиты, и „утонченность“ есть наш образ жизни, а „изгнание“ — мера удаленности от сегодняшнего миропорядка», — гласил первый пункт их манифеста, распространявшегося в рукописных копиях. Интересно, кто его сочинил?

Одежда, манеры, учтивость и сдержанность. Экзилиты были субкультурой людей, «игравших в аристократию», стремившихся в своем кругу воспроизвести дух давно исчезнувшего «высшего света» — точнее, конечно же, собственное представление о нем, порядком приукрашенное.

Их никогда не было много, а осталось еще меньше — тех, кто готов был тайком пробираться сюда по темным, заваленным мусором улицам, чтобы, переодевшись из корпоративной формы в стилизованные вечерние платья и костюмы, провести несколько часов в обществе себе подобных. А потом так же закоулками, рискуя жизнью и свободой, возвращаться домой.

В гардеробе Виктор избавился от тяжелого плаща, сменил высокие ботинки с толстой подошвой на лакированную пару, оправил фрак и бабочку.

— Приятного вечера, сэр, — Флестрин открыл перед Виктором дверь в следующее помещение. — Обратите внимание, нам привезли мартини.

Виктор благодарно кивнул и вошел внутрь.

Полумрак, столики, покрытые бордового цвета скатертями с золотистой бахромой. Свечи в больших тяжелых подсвечниках, на стенах — репродукции классической живописи. В воздухе ароматы духов, одеколона, пряностей (не иначе как сегодня еще и горячий глинтвейн!) и трубочного табака.

Посетителей сегодня много — человек сорок, не меньше. Лица все больше знакомые. Кто-то, как, например, вон те двое «коллег» по буклегерскому промыслу, кланяется издали, кто-то подходит поздороваться.

Вот и Искандер, второй совладелец и распорядитель заведения: плотный круглолицый мужчина с подвижным, но временами очень цепким взглядом. На лице у него читаются и недоумение, и беспокойство. А раз так, значит, он считает возможным, чтобы это все видели. Долгие годы в театре хорошо научили его показывать только то, что он сам считал нужным. Когда-то в той, прошлой жизни он был недурственным актером. Теперь же он секретарь в суде. «Жду того дня, когда буду секретарствовать на собственном процессе», — говаривает он полушутя.

Искандер поглядывает на часы. Четверть одиннадцатого. На помосте в противоположном от входа конце зала стоят, переминаясь, готовые начать музыканты, но у микрофонной стойки никого.

Пожав плечами, распорядитель нехотя подал знак, и ансамбль заиграл нечто джазоподобное — популярную среди здешней публики песню «Однажды солнечным днем».

Заказав у официанта мартини... — нет, пожалуй, принесите все же глинтвейн, — Виктор уселся на свое привычное место недалеко от сцены.

Неуютно. Не хочется думать, что с Принцессой что-то случилось.

Кларнетист уже доигрывал длинное вступительное соло, когда у входа началось движение. Сбросив респиратор и плащ на руки подоспевшему Искандеру, Наталия — как была, в корпоративной форме, — взлетела на помост и с ходу запела.

Что-то заставило Виктора обернуться, и он увидел в тени у дальней стены Антона, давнего своего приятеля. Чертово привидение, мог бы и поздороваться подойти. Надо их с Принцессой познакомить.

Кто и когда это написал? — Звучит как стилизация под военные песни начала-середины двадцатого века, а две последние строки припева и вовсе цитата из Веры Линн... Интересно, кто-нибудь здесь помнит еще Веру Линн?

Голос Наталии мало-помалу заслонил посторонние мысли. Простая и незамысловатая песня о человеческой потере, но от нее такой мороз по коже... Что ей довелось пережить за свою недолгую жизнь?

На последнем куплете к голосу Наталии присоединились несколько голосов из зала.

Наталия допела с видимым облегчением. В зале зааплодировали, но без глупых выкриков: в среде экзилитов добродетелью почиталась сдержанность.

Внезапно у микрофона возник Искандер.

— Браво! Брависсимо, Принцесса, браво, друзья-музыканты! К сожалению, у меня есть пренеприятнейшее известие. Только что мне передали, что Служба общего контроля перенесла комендантский час с завтра на сегодня. Официально он вступает в силу сразу после полуночи, но мы все знаем, какого рвения преисполнены наши стражи порядка. Поэтому, к величайшему сожалению, наш вечер придется прервать. Всем, кто желает попасть сегодня домой, рекомендую отправиться как можно скорее. С теми же, кто предпочтет остаться, мы с этого момента... ну, допустим, празднуем ее, — он указал на одну из официанток, — день рождения.

В зале загорелся свет. На несколько секунд громыхнула — да так, что затряслись полы и зазвенела посуда, — какая-то третьесортная танцевальная музыка. Ее, к счастью, быстро выключили. Со столиков и стульев исчезли скатерти и драпировка, и сразу стало видно, что это самая дешевая пластиковая мебель, к тому же порядком побитая жизнью. Стеклянная посуда тоже исчезла, вместо нее появились одноразовые стаканы и тарелки. Рамы с картинами отвернули лицом к стене, а на их задниках засияли трехцветные агитплакаты, славившие Нортэмперию и проклинавшие ее врагов, внешних и внутренних.

Мало-помалу исчезли наряды, сменяясь серосиней формой. Большинство гостей молча покидали заведение, раскланиваясь на прощание с Искандером, на лице которого переливались любезность, смущение и досада.

Таковы были правила игры. «Ассамблея» оставалась последним местом, где экзилиты еще могли собираться, не опасаясь, что их немедленно скрутят. Пять лет назад государственные газеты объявили, что экзилиты, дескать, не любят свою родину.

Кому и чем они помешали, осталось загадкой. Но ненависти не нужны ни причины, ни обоснования. Достаточно подходящей мишени. И крепкие мальчики из «Молодежной лиги в поддержку Порядка» быстро, весело и с огоньком очистили Метрополис от скверны...

— Браво! — сказал Виктор, подойдя к Наталии. — Вы сегодня особенно хороши.

— Благодарю вас, — ответила Наталия с едва заметной улыбкой.

— Не задумывались о том, чтобы получить лицензию на выступления?

— Нет, я не имею обыкновения торговать телом, — бесстрастно ответила Наталия.

— М-м, простите... Я... ничего такого, — Виктор сконфузился.

— Я понимаю. Все в порядке, — отозвалась Наталия, все так же бесстрастно.

— А, кстати, — Виктор подозвал жестом Антона, приблизившегося несколько неохотно, — позвольте представить, мой старый приятель...

— Мы знакомы, — перебила Наталия. На сей раз ее голос прозвучал сухо и враждебно.

— Это моя сестра, — тихо сказал Антон.

— Увы, — в тон ему отозвалась Наталия.

— Вот как... Хм... Простите, не знал.

И правда: со всей разницей в росте, чертами лица Антон и Наталия были слишком похожи, чтобы это могло быть случайностью. И глаза одного и того же цвета.

...И ледяная стена отчуждения. Правда, похоже, она существует только со стороны Наталии. Интересно.

Паузу прервал Искандер.

— Принцесса, вы останетесь? Украсите наше общество, хоть оно теперь будет и не столь интересным...

— Благодарю вас, но я все же отправлюсь домой, — ответила Наталия.

— Мы проводим. Надеюсь, вы вы нам не откажете в этом? — спросил ее Виктор.

Наталия лишь безразлично пожала плечами.

27 апреля, 23:14. Пустошь

...Пробираться через Пустошь в это время — без пяти минут самоубийство. Даже по знакомым маршрутам. Покрытые копотью здания, оставшиеся еще стоять в Пустоши, медленно, но верно осыпались и оседали, так что и приближаться к ним было небезопасно.

Хуже того, здесь хозяйничали банды мародеров, рвавшие друг другу глотки за каждый угол, где могло остаться хоть что-то ценное. А к непрошеным гостям они совсем не радушны...

...Но сейчас все попрятались. На промысел вот-вот выйдет самый крупный, злобный и непредсказуемый хищник ночной саванны — Служба общего контроля. Еще пару лет назад ее служащие имели полномочия во время комендантского часа ликвидировать нарушителей на месте. Потом их формально лишили этого права, да только не все они об этом помнили.

Виктор включил подсветку на часах. Четверть двенадцатого. Что ж, есть еще шанс добраться до жилых кварталов без серьезных приключений.

Наталия, судя по всему, хорошо знала дорогу. Она шла впереди остальных с уверенностью человека, для которого расстояние — не более чем функция от времени. В руке у нее мерцал фонарь. Очень слабый, но когда в сгущающемся дыме видимость упадет до двух-трех метров, сгодится и такой.

Антон шел вторым, сзади и сбоку от Наталии, то и дело опасливо озираясь, шаря лучом своего фонаря по сторонам.

И брат, и сестра ступали почти бесшумно, несмотря на тяжеленную обувь.

Виктор замыкал шествие. От его безмятежности не осталось ровным счетом ничего. Весь вечер что-нибудь шло не так, и он всей кожей чувствовал, что вот-вот грянет какой-то финальный аккорд. Ну, а с другой стороны... Возможно, это не только его собственные предчувствия: Антон буквально дымился тревогой, перегружая Виктору «радары».

Перед очередным поворотом Антон тихо, но твердо произнес: «Стойте». Наталия остановилась так резко, будто закон инерции на нее не распространялся.

— Что такое? — тихо спросил Виктор.

В ответ раздался оглушительный лязг и грохот: в десяти метрах от них обрушился балкон второго этажа. Когда эхо устало прыгать по стенам окрестных зданий, Антон все тем же тихим и твердым голосом сказал:

— Держитесь левой стены.

...В конце улицы за следующим поворотом показался работающий уличный фонарь. Судя по всему, дальше начинались еще пригодные для жизни кварталы.

Дым заметно сгущался. Все трое, сами того не сознавая, ускорили шаг и до фонаря добрались почти бегом.

— Господа, благодарю вас, — переведя дух, выговорила Наталия. — Отсюда я доберусь самостоятельно.

— Еще целый квартал, — ответил Антон, снимая респиратор, чтобы поправить затяжки.

— Неважно, здесь со мной уже ничего не случится...

Фонарь над ними со звоном погас, посыпалось стекло. Одновременно слева метрах в двадцати ослепительно вспыхнули фары патрульной машины.

— Не двигаться! — рявкнул громкоговоритель.

На фоне дымных фар возникли три силуэта: два тощих жердяя и огромных размеров толстяк. Когда он приблизился, Антон разглядел сержантские нашивки на его воротнике.

— Служба общего контроля, — подойдя, верзила небрежно козырнул и как можно неразборчивее представился, — Сржнтдмин. Вы нарушаете комендантский час. Пройдемте.

— Добрый вечер, сержант, — подчеркнуто вежливо сказал Антон, застегивая маску, которую едва успел вернуть на место. — А не подскажете, который час?

— Полдвенадцатого, — машинально ответил толстяк. Тут до него дошло. — Умный, да? Ну, ничего, потусуемся полчасика, — прошипел он.

Ситуация складывалась прескверная. От толстяка несло перегаром, который не мог перебить даже запах дешевого дезодоранта.

— Почему без нашивок? — толстяк пихнул Виктора в плечо.

— Временно безработный, ищу...

— Закрой хлебальник, — лениво махнул рукой сержант. — Ой, а это у нас что? Де-е-вушка!

Толстяк протянул руку, чтобы стянуть капюшон с головы Наталии. И тут Антон сделал нечто, чего от него не ожидал никто: со словами «Не трогай ее!» оттолкнул руку сержанта. Несмотря на двухкратную разницу в весе, толстяк пошатнулся и на секунду замер в изумлении. Плохо застегнутая маска Антона свалилась на землю.

Все лучше и лучше: Виктор лихорадочно соображал, что даже если сейчас ему удастся свалить этого борова ударом в голову, вон стоят еще двое, а Антон, мягко говоря, не бойцовского телосложе...

Опомнившись, толстяк истошно взвыл и выхватил из-за пояса дубинку. И тут, будто в продолжение его воя, над головами раздался взрыв. Из окна верхнего этажа дома над ними вырвалась ослепительно яркая струя пламени, по асфальту вокруг забарабанил горящий мусор. Патрульные, заорав, бросились прочь. Виктор, Наталия и Антон поспешно скрылись в темноте.

Где-то вдалеке завыла пожарная сирена.

28 апреля, 4:28. Наталия М

Утро приближалось медленно, но неумолимо. До звонка общеквартального будильника оставалось еще два с половиной часа, но Наталия понимала, что снова уснуть не получится.

...В первом часу ночи она влетела в свой подъезд, бегом, не останавливаясь ни на мгновение, преодолела двадцать лестничных маршей; пронеслась по длинному темному коридору от неработающих лифтов к двери квартиры. Оказавшись внутри, тихо, насколько возможно, закрыла за собой дверь, заперла ее на оба замка и задвинула железный засов. И лишь затем позволила себе обессиленно сползти на пол тесной прихожей.

Несколько минут она продолжала дышать как загнанное животное, сердце бешено колотилось... Но в то же время сознание отстраненно и бесстрастно, как контрольная программа автомата, регистрировало возникшие в организме аномалии: повышенный пульс, нервное перенапряжение, мышечные спазмы, вызванное дымом раздражение слизистых оболочек, звон в ушах, все еще не угасший после взрыва над головой.

Все это как будто происходило не с ней.

Во втором часу, после чуть теплого душа и полкружки дрянного чая, Наталии все-таки удалось заснуть.

...Мучительный, болезненно яркий, нарочито последовательный и до ненормального логичный сон. Его разные вариации она видела множество раз. И вот опять: она стоит босиком на обшарпанном паркете в каком-то незнакомом полутемном зале. Высокие окна, по сторонам которых свисают, доставая до самого пола, тяжелые пыльные занавеси. На потолке угадываются остатки некогда украшавших его росписей. Стылый белесый свет из окон ложится на пол вытянутыми, рассеченными прямоугольниками.

Зал пуст. Лишь у дальней стены притулился рояль с приставленной к нему черной банкеткой.

Наталия несмело подходит к инструменту и вдруг видит, что за ним в углу сидит, обхватив колени, ребенок. Наталия окликает его, но дитя даже не шевельнулось.

Наталия озадаченно отступает, потом садится за рояль, поднимает покрытую толстым слоем пыли крышку и осторожно проводит рукой по клавишам, словно пытаясь разбудить их до того, как начнет играть.

Их с Антоном бабушка, изредка садившаяся за инструмент, всякий раз играла одну и ту же мелодию. Какую-то задумчивую лирическую пьесу, написанную в экзотической тональности — ребемоль-мажор. Наталия уже не могла вспомнить ни названия, ни кто ее сочинил. Помнила лишь, как ее играть.

Пальцы слушались плохо. Клавиши казались несусветно тяжелыми, инструмент звучал глухо и как-то нехотя. Вдруг краем глаза Наталия уловила какое-то движение. Ребенок, чьи черты теперь казались странно знакомыми, двинулся к ней, проскальзывая привидением сквозь корпус рояля. Но вместо страха Наталия почему-то почувствовала непреодолимое желание двинуться навстречу. Еще миг, и призрачное дитя стало частью ее самой.

К глазам подступили слезы... Рояль будто ожил и зазвучал во всю мощь, способную заглушить целый оркестр. В пустой серый зал хлынула неудержимая лавина ярких красок; могучий порыв весеннего ветра распахнул окна, мертвый свет обернулся теплыми лучами вечернего солнца, осветившего блестящий пол. Вдоль обитых густо-зеленого цвета тканью и завешанных смутно знакомыми картинами стен выстроились ряды шкафов, пестревших разноцветными корешками множества книг. «Я дома», — беззвучно прошептала Наталия.

И проснулась.

Порывом ветра, который ей почудился во сне, оказалась струя воздуха из неожиданно включившегося напольного кондиционера. За закрытым квадратным окном чернел угол соседнего здания да виднелся клочок затянутого ржавыми разводами ночного неба.

...Узкий шкаф, трюмо, стол и стул, корпоративная форма на его спинке; кондиционер, стоящий в трех метрах от матраца. Обстановка в комнате была скудной до безжизненности. Какое-то разнообразие вносило лишь старое цифровое пианино у дальней стены — напоминание о тех давних днях, когда имперский Кодекс о нравственности еще не сделал мечты Наталии о сцене несбыточными...

Глаза были совершенно сухими. Наталия давно разучилась плакать, даже когда ей этого очень хотелось. Едва стоило подступить слезам, как все внутри как будто опадало. Эмоции рассыпа́лись, точно высохшие песчаные фигурки... Помогало только пение. Но в последнее время голос подводил все чаще. Впрочем, чему тут удивляться, дым — это дым.

На часах 4:32. Обхватив колени, Наталия сидит на убогом матраце, пружины которого с каждым месяцем все отчетливее напоминают ребрам о себе, и смотрит, как размеренно мигает двоеточие между цифрами, отсчитывая марширующие секунды.

Тот дом из сна сгорел полтора десятка лет назад. Сгорел целиком, уцелел только фундамент да обломки стен. Уже через год там все заросло высокой травой.

Ребенок, живший когда-то внутри Наталии, остался там, среди развалин.

28 апреля, 6:07. Антон М

Антон проснулся от напряжения, скрутившего все тело. На часах без четверти шесть.

Ледяной душ помог перестать пошатываться, кружка кофезаменителя — сфокусировать зрение. Метеотабло во дворе извещало о густой мгле и повышенной концентрации продуктов горения. «Не забудьте сменить фильтр в респираторе...»

Вот и повод распаковать новую маску взамен утраченной.

В детстве Антон любил густые туманы. Они волшебным образом преображали город, изуродованный годами уплотнительной застрой ки. Из-за нее небо можно было разглядеть, только задрав голову до хруста в шее. Но наползал туман, и тщетными оказывались попытки многоэтажных башен оттолкнуть небосвод. Город словно обретал новые измерения; к давно знакомым улицам, дворам и проулкам воображение добавляло какие-то неизведанные, нехоженые тропы, ведущие в неведомые края, и так легко было себе представить, что вот сейчас сквозь молочно-белую пелену вместо помпезной новостройки покажется высоченный гранитный утес... Сколько простора для фантазий открывается, когда в десяти шагах от себя ничего не видишь.

Но те туманы не смердели горелой пластмассой, не вызывали жжения в глазах, не заставляли легкие выворачиваться наизнанку...

События прошлой ночи подернулись той же серой мглой — ноющие мышцы ног оказались единственным свидетельством того, что все случилось на самом деле и не было просто скверным сном. По счастью, лица Виктора и Наталии были скрыты респираторами, так что этот кабан, с подвыванием удравший от взрыва, их опознать не сможет. Разве что по нашивкам. Но такие нашивки в городе носят по меньшей мере две тысячи человек. Разглядел ли он лицо Антона?.. Наверняка. Да какая разница.

...Техотдел корпорации Kordo Konduktria обязан был в полном составе прибывать на рабочие места до половины восьмого. Чтобы успеть, Антону приходилось выходить из дома в половине седьмого, за полчаса до окончания комендантского часа. Получить отметку «систематические опоздания» было куда хуже перспективы словить по морде от сонных патрульных.

Как раз во избежание подобного, половина техотдела ночевала на матрацах прямо под своими столами. Запах по утрам в зале стоял совершенно непотребный.

Пробираясь к своему рабочему месту через узкие проходы между столами, стульями и всяким хламом, Антон споткнулся о чьи-то ноги в дырявых носках, за что из-под соседнего стола сонным голосом помянули его мать. В ответ Антон скомандовал «подъем!» и толкнул в направлении торчащих ног стул на колесах.

— Слы-ы... — вяло раздалось из-под стола. На этом диалог и закончился.

Ровно в 7:30 заревел гудок, означавший начало рабочего дня для технического персонала. Заревел и поперхнулся: везде разом мигнули лампы. Удостоверившись, что серверы продолжают работать как ни в чем не бывало, Антон нажал кнопку внутренней связи:

— Четвертый корпус, шестой этаж, у нас сбой в подаче электричества...

— Да, да, знаем, — раздраженно ответил интерком. — Ты не в курсах, что ли?

— В курсах чего?

— Понятно. В общем, делюга такая, что ночью в Калере подстанция praschela povenvje^[1]. Нас переключили на подстанцию в Эрме, но того, что она дает, мало. Так что моргать будет сегодня весь день, это как минимум.

— Не было печали...

— Мы тут пытаемся раскочегарить местные дизеля, но без понятия, получится ли. В общем, кропи свои бесперебойники святой водой и молись, чтобы дуба не дали. И другим скажи.

— Понятно. Мы как раз тут свой генератор перебирать начинали. Удачи, парни.

— И вам.

В дверь серверной всунулась бритая голова.

— Дарова, че со светом, не выяснял?

— В Калере сгорела подстанция, — ответил, не оборачиваясь, Антон. — Приехали, в общем.

— Вот дерьмо. Безопасный же был район... И что теперь?

— Без понятия. Электрики пытаются запустить дизеля. Пошли-ка допереберем вчерашний ящик, он нам сегодня явно понадобится.

Они уже заканчивали, когда в мастерскую вломилась какая-то мордастая туша с всклокоченным галстуком и начала самозабвенно и нечленораздельно орать. Орала упоенно, оглушительно, аж заходилась криком: Антон и его напарник далеко не сразу поняли, что поводом было их отсутствие за рабочими столами.

— Avayd umejeshu broeche^[2], — с ненавистью пробормотал напарник, когда туша, от души прооравшись, скрылась.

— Много чести, — ответил Антон.

— Всем сотрудникам технического отдела пройти на построение, — скомандовало радио.

28 апреля, 8:24. Сесиль Б

Корпорация Kordo Konduktria занимала обширный комплекс высотных зданий почти в самом центре Метрополиса. Крупнейший в Нортэмперии производитель кабелей, а также электрического и коммуникационного оборудования мог себе это позволить. Хотя около трети помещений все равно пустовало.

Крытый внутренний двор был превращен в строевой плац. Ряды софитов, закрепленных на стальной раме под крышей, обливали ярким белым светом две тысячи голов — персонал корпорации собрался на утреннее построение.

В первом ряду, вблизи поднятой на три метра над землей трибуны, стояли старшие и средние менеджеры, «белые воротнички» с посеребренными заклепками на лацканах; дальше — маркетинг, бухгалтерия и прочая шушера средне-младшего звена, за ними программисты и техотдел, в самом конце — армия рабочих-производственников, которых сейчас сгонят под землю и увезут на громыхающих поездах на фабрику на окраине. Директорат, вероятно, с удовлетворением взирает на все это откуда-то из вон тех зазеркаленных окон.

Ну а непосредственно под трибуной стоит длинная шеренга людей в черных шинелях и шлемах, полностью скрывающих лица. В руках у всех короткоствольные пистолеты-пулеметы. Ни одно крупномасштабное мероприятие не обходится без защиты Службы общего контроля.

Стоя на балконе, Бержер оглядывала властным взглядом бледных невыспавшихся людей. Многие сутулятся, будто чья то тяжкая длань пригибает их к земле. Бержер и сама регулярно чувствовала эту призрачную руку. Но сейчас прозвучит команда «смирно», и все они вытянутся по струйке.

В обязанности капитана Бержер входил контроль за проведением всех корпоративных церемоний и ритуалов, но по сути она сама их и проводила. Временами ее посещали сомнения в необходимости этих построений, отнимавших до часа рабочего времени. Но с другой стороны, она понимала, что большинство находящихся там внизу людей все устраивает. Им даже нравится: ведь что такое утренние построения? Само олицетворение Порядка. Дисциплины. Субординации. Контроля. Чего еще может желать в эти трудные времена добропорядочный гражданин Нортэмперии?

Бержер взглянула на часы: три минуты до начала церемонии.

— Всем департаментам доложить о готовности, — тихо скомандовала она в наголовный микрофон.

— Звуковая. Мы готовы.

— Принято.

— Проекторы. Мы готовы.

— Принято.

— Операторы. Краны активированы, камеры включены, готовы по вашей команде.

— Ожидайте.

Дальше в эфире установилась подозрительная тишина. Затем второй раз за утро мигнуло освещение.

— Световая, ответьте.

— Пять секунд...

— В чем дело?

— Всё, мы готовы. Сбой питания, перешли на резерв. Его должно хватить, если выключим верхние софиты.

— Выключайте одновременно с гимном. По окончании речи включите на 40 % мощности, — ответила Бержер. — Звук, вас затронул сбой?

— Нет, мы запитаны от бесперебойников.

— Принято. Проповедник на месте?

— Готов по вашей команде.

— Тридцатисекундная готовность.

Цифры на циферблате наручных часов менялись с удручающей неспешностью. 38... 39... 40...

— Пятнадцать секунд. По команде «смирно» — начали.

Бержер переключилась на общий канал. Окинула взглядом людей внизу...

— Смир-рно! — прогремел над их головами многократно усиленный голос капитана Стабикома. В ответ стемнело и первые аккорды гимна взревели так, что задрожала земля.

— Звуковая, черт вас дери, у вас ушей нет? — рявкнула Бержер в служебный канал. — Уровень на десять единиц вниз!

Громкость стала чуть более сносной.

— Звук, после построения явиться ко мне, — приказала Бержер.

— Есть, — угрюмо ответили на том конце.

Раскаты гимна закончились. Луч прожектора-«пушки» поймал и повел поднимавшуюся по боковой лестнице на трибуну фигуру невысокого, тщедушного человечка, одетого в пурпурную хламиду с золотым шитьем. Когда он оказался на месте, в его алую шапочку уперся еще один косой луч. Сверху на кране опустилась камера, и изображение широкого лица проповедника возникло сразу на трех гигантских экранах, подвешенных над трибуной.

Приняв внушительную позу, проповедник Монктон начал вещать.

— Братья и сестры! — загремел зычный тенор. — Взываю ко всем вам и особенно к тем, кто в эти дни чувствует неуверенность, усталость и сомнения. Всем, кто опасается, что мы идем неверной дорогой...

Бержер внимательно разглядывала своего нового подчиненного. Он объявился у них две недели назад — спустя двое суток после того, как его предшественник надышался угарным газом в своей квартире. Монктона перевели откуда-то из-за пределов Метрополиса. Сам он утверждал, что его таким образом повысили. Досье говорило обратное. Но, как бы там ни было, работу свою он выполнял вполне компетентно. И, в отличие от предшественника, не тянул резину. Управился за 15 минут.

— ...Сейчас речь идет о целостности Империи. Цельности ее основных ценностей. И последнее, о чем нам дозволительно думать, так это о собственном благополучии. Мысли подобного рода всегда тлетворно влияют на наше единство. В эти сумрачные дни мы нуждаемся в единстве более, чем когда-либо. Нортэмперия верит в вас, братья и сестры. Верьте и вы в Нортэмперию!

— Rega Nortemperia^[3]! — рявкнула Бержер.

— Rega Nortemperia! — отозвался снизу не слишком стройный, но мощный хор из двух тысяч голосов.

Монктон покинул трибуну. Над головами снова зажглись софиты, правда, теперь они светили вдвое тусклее.

— Руководителям подразделений раздать указания и развести персонал по рабочим местам, — скомандовала в микрофон Бержер. — Служба общего контроля, обеспечьте порядок при транспортировке рабочих к производственным объектам. Всем, вызванным на заседание Комиссии по надзору за нравственностью, пройти в третий корпус. Четвертый этаж, залы 403 и 406.

Персонал корпорации по-военному организованно покидал плац. Когда не осталось никого, Бержер отдала приказ выключить освещение.

— Звукооператоры, жду вас в кабинете через десять минут, — прозвучало в полумраке на весь двор.

28 апреля, 8:49. Монктон

Ему удалось сохранять благостно-постную мину, пока он спускался с трибуны и пока ассистенты высвобождали его из парадной хламиды. Чинно пройти до облезлой двери гримерки. И лишь захлопнув за собой дверь, он позволил себе залиться смехом.

Прекрасно, нет, действительно прекрасно! Впитывали каждое слово, как коврик грязную воду. Прелесть просто!

...Перевод в Метрополис, да еще под начало какой-то дамочки, Монктон однозначно воспринял как целенаправленное унижение. Однако с каждым днем он все сильнее убеждался в том, что Бержер он невольно сказал правду: это не ссылка, это и впрямь повышение. Да, здесь отвратительный воздух, дым постоянный, где-то все время что-то горит, — но какие тут люди! Сколько в них покорности!

Интересно, кто же их так вышколил? Бержер? Вряд ли. Слишком молода. Хотя, конечно, дама суровая, идейная. Слабых мест не прочитывается, пока, по крайней мере. Но подождем, поглядим.

Цель прошлого «проекта» Монктона явно превосходила эту Бержер по всем параметрам. Он рискнул — и потерпел полный провал, за которым последовал унизительный перевод в бывшую столицу, к черту на кулички...

Но зато здесь, похоже, будет где развернуться. Нигде еще Монктон не видел такого воплощенного идеала Нового Человека, как тут, в этой корпорации. Homo nortempericus: смиренный и одновременно свирепо послушный, к самостоятельному принятию значимых решений не способный, насилие всегда принимающий как должное, а вот отсутствие внимания — как худшую кару...

«Пять минут до начала заседания Комитета по нравственности. Третий корпус, четвертый этаж, зал 403», — произнес синтезированным баритоном динамик над зеркалом.

Промыв вставную челюсть и водворив ее на место, Монктон широко улыбнулся своему отражению. Завтра те же люди снова построятся в колонны, и он расскажет им о благодетельности и необходимости страданий.

Ну а сейчас он будет разбирать неблаговидные поступки морально неустойчивых элементов. Прекрасное развлечение!

Не забыть бы парик...

28 апреля, 10:58. Наталия М

Первая буква фамилии обеспечила Наталии почти двухчасовое ожидание. Очередь перед ней насчитывала человек тридцать, по большей части — женщин. Они выходили из зала бледными, трясущимися, многие — в слезах. И при этом с просветленными лицами — ни дать ни взять грешники, приведенные к раскаянию...

Но спокойный и, казалось бы, безразличный вид Наталии их раздражал страшно.

— Сидит тут, кисонька, спокойная вся такая, — продребезжала очередная «грешница», проходя мимо Наталии.

— Вы ознакомились с памяткой? — нависла над Наталией распорядительница.

— Да.

— Прочитайте еще раз, внима... А, нет, вас уже вызывают, идите.

В зале царил полумрак. Отчетливо пахло потом. Ровно посередине стоял некрасивый деревянный стул с высокой прямой спинкой, вызывавший самые неприятные ассоциации. На него были направлены сразу три лампы. С потолка свешивался кронштейн с камерой. По правую сторону от стула изображал статую вооруженный сотрудник Службы общего контроля. Явно давно не мывшийся.

Вдоль дальней стены тянулся длинный стол, за которым восседали члены комиссии. Дисплеи лежащих на столе планшетов слегка подсвечивали снизу лица, но черт было не разобрать.

Наталия встала рядом со стулом. Включилась запись гимна — сокращенной версии специально для подобных мероприятий.

— Садитесь, — произнес председатель комиссии, когда в последний раз жахнули друг о друга оркестровые тарелки. Наталия узнала голос нового проповедника.

Сверху спустилась камера и вперилась «подсудимой» в лоб.

— Имя и номер.

— Наталия М., личный номер М459900.

— Вы знаете, почему вас вызвали?

— Понятия не имею, господин председатель, — ответила Наталия.

— Хорошо, мы объясним, — сказал председатель.

— Вам уже 33 года, — заявил член комиссии, сидевший справа от председателя.

— Вы не занимаете руководящих должностей, — продолжил голос, принадлежавший даме, сидевшей по левую руку от председателя.

— У вас отдельное жилье, — деловито отметил мужской голос с правого края.

— Весьма средние доходы, — добавил левый крайний.

— Так почему вы еще не замужем? — вопросил председатель.

— Почему вас это интересует? — осведомилась Наталия.

— Здесь вопросы задаем мы! — хором рявкнула комиссия.

— Простите, — неизвиняющимся голосом ответила Наталия.

— Я жду ответа, — решительно заявил председатель.

— Я справляюсь сама и не нуждаюсь в муже. Этот ответ вас устроит?

— Нет, — ответила десница председателя.

— Так не пойдет, — заявили с правого края.

— Не годится совершенно, — отрезала соседка председателя.

— Какой эгоизм, подумать только! — воскликнули с левого края.

— Ваша самонадеянность выглядит прескверно, — сказал председатель. — Видимо, либо вы втайне распутничаете, либо у вас проблемы со здоровьем — больше ничем ваше отсутствие интереса к семейной жизни объяснено быть не может.

— Никаких иных объяснений, — категорично заявила соседка председателя слева.

— Подумайте об Империи, наконец! — возвестили с левого края.

— В нашем государстве женщина — это не только гражданская и трудовая единица, но и носитель вполне конкретных функций, — назидательным тоном произнес Монктон.

— И обязательств! — почти крикнул сидевший на левом краю.

— Да, — заглушил его сосед председателя справа.

— Дети, — пояснили с правого края.

— Семейная жизнь и дети. Минимум двое, — констатировала соседка председателя слева.

— И этому идеалу вы отказываетесь следовать, — заявил председатель. — Так не пойдет. Если вы сами не в состоянии наладить свою личную жизнь, мы окажем помощь. Для этого существуют и средства, и возможности. Если у вас проблемы со здоровьем, обращайтесь к специалистам. И не затягивайте с этим. Встаньте.

Наталия поднялась.

— Комиссия по надзору за нравственностью постановляет, что в течение ближайших двенадцати месяцев у вас должна появиться семья, — объявил председатель. — Всё, вы свободны, вызовите следующего.

Наталия торопливо вышла, чувствуя, что ее вот-вот может стошнить.

— Вы не поблагодарили комиссию! — распорядительница у двери схватила было Наталию за локоть, но тут из зала раздалось громогласное «Где следующий?!»

28 апреля, 11:04. Дормин

Сержант Дормин сидел на краю низкой скамьи в раздевалке Окружного управления Службы общего контроля и курил, держа сигарету большим и указательным пальцами. Отвисшая нижняя губа дрожала, уголки рта съехали вниз, и все в его массивном лице выражало обиду и досаду. Ночное дежурство не задалось совсем.

Вместо охоты на мелкую дичь на окраине Пустоши ему пришлось участвовать в тушении пожара, потому что это тоже, видите ли, работа Службы общего контроля. Заставили таскать мокрые шланги, крутить туда-сюда вентили, делать всю прочую хрень... В канализационный люк чуть не загнали пацана — не пролез, большой стал слишком...

Дормин повел пустым взглядом из стороны в сторону, поднес ко рту сигарету, глубоко затянулся, а затем выпустил облако дыма — такое огромное, что, казалось, обычные человеческие легкие столько не вместят... И вдруг вскочил и с воем начал со всей силы дубасить кулачищами по синей дверце раздевального шкафа.

За два часа, проведенные в раздевалке, сержант успел разгромить ее всю. Следы от кулаков виднелись на каждом шкафу, некоторые дверцы были смяты или вырваны, одна из двух скамей разломана в щепы. Последней жертвой его ярости стал отдельно стоявший раздевальный шкаф с надписью «Sgte. Dormine».

Дормина в Управлении боялись и недолюбливали. Никто не знал, откуда он взялся: просто однажды, когда Метрополис еще не был закрытым городом, эта туша протиснулась в дверной проем, держа в руках документы о переводе из какого-то захолустного городка на другом конце страны.

Много раз потом его командиры писали рапорты наверх, просили и даже требовали уволить рядового Дормина со службы за постоянные нарушения дисциплины и неповиновение приказам. Сначала эти рапорты игнорировали, а затем в ответ на очередную жалобу пришел вдруг приказ о присвоении Дормину звания капрала.

По этому случаю было проведено торжественное построение. Офицер вручил Дормину новые лычки, козырнул и резко отдернул руку. Новоиспеченного капрала моментально сбили с ног и потом долго и с удовольствием бегали по нему всем взводом.

Через два месяца Дормин вернулся из госпиталя в Управление — присмиревшим, послушным и исполнительным. Впоследствии его даже стали иногда поощрять: оказалось, что он вполне способен раскрывать уличные преступления — ловить воришек, контрабандистов и прочую мелюзгу, а то и кого посерьезнее. Там, где ему недоставало ума, он полагался на звериное чутье и мертвую хватку. И это работало.

В прошлом году его произвели в сержанты. Но так и оставили в отделе уличного патрулирования.

На разгромы, подобные сегодняшнему, начальство предпочитало смотреть сквозь пальцы.

...Шкаф был привинчен к полу, но это не помешало Дормину его свалить. В тот момент, когда раздался железный грохот, в раздевалке погас свет. Через мгновенье зажглись две красные аварийные лампы, послышалось шипение статики, и Дормин услышал знакомый голос, который всегда заставлял его бледнеть и трястись. Хотя его обладателя он никогда не видел.

— Значит, не смог удержать? — ласково произнес плосковатый баритон.

— Так точно, — вскочив и вытянувшись по стойке смирно, проблеял Дормин. — Начался пожар.

— Да ты свой хрен в руках не удержишь, малыш. Лиц тоже не запомнил?

— Двое были в респираторах. Но одного я узнаю...

— Он один никому не нужен. Ни он, ни остальные поодиночке никому не нужны. Понял?

— Прикажете искать и брать всех троих?

— Всех четверых. Удачи, малыш.

Снова включился свет. С мелкой дрожью в коленях Дормин опустился обратно на скамью... Но тут дверь открылась, и снова пришлось вскакивать. Впрочем, всунувшийся в нее полицейский оказался таким же сержантом. Можно не козырять.

— Опять разгромил тут все, кабан чертов?

— Рассердился, — буркнул в ответ Дормин, закуривая.

— Приберись, а то офицеры...

— Да приберусь, приберусь! Чего хотел-то?

— Послезавтра сбор на Паноптикуме.

— А-а! — воодушевился Дормин. — Наконец-то!

— Да, и лейтенант ждет объяснительную по аварии — тот тип, которого ты сбил... В общем, только что передали, что ходить он больше не будет.

— Вот и хорошо! Вот и славненько! А его родня пусть мне теперь платит за разбитую машину и возмещает моральный ущерб.

— Слышь, оставь их уже...

— Ага, разбежались! — заорал Дормин. — Я из-за него на машину угрохал целый капитал, да меня еще и оштрафовали! Из-за какого-то куска дерьма, который бегать не умеет! Да я всю их породу изведу!!!

Дормин вскочил и принялся бешено пинать поваленный шкаф. Пожевав губами, второй сержант закрыл за собой дверь.

28 апреля, 11:19. Виктор В

Виктор, кряхтя, поднялся со своей лежанки — стопки из четырех полимерных ковриков, схваченных по краям скотчем. Ночные события не прошли даром — все болело. Когда тебе за сорок, такие зачеты по стайерскому бегу даются нелегко. Даже если ты — контрабандист-буклегер и просто обязан уметь «давать сайгака» с места.

Время было не раннее, но Виктор все же потратил час на медитацию, чтобы привести разум в надлежащее безмятежное состояние.

Поначалу этому, правда, мешала мысль: что могло случиться, если бы не взрыв? Ведь тот бугай намеревался убивать. Не бить, не арестовывать, именно убивать, и его подручные ему в том охотно бы помогли. Да, Антон повел себя по-идиотски... Но он встал на защиту сестры... В теории можно было бы попытаться заговорить толстяку зубы, и... Нет, нельзя. Тот был пьян и отчетливо хотел крови. Надо бы пообщаться с осведомленными людьми, выяснить, где это животное обычно пасется, — и не соваться в те края без надобности.

На телефоне было одно новое сообщение — как водится, со скрытым номером отправителя.

Конспирация и заочное общение среди буклегеров — обычное дело. Виктор уже давно занимался этим промыслом, но до сих пор мог похвастаться личным знакомством в лучшем случае с десятком «коллег». Оно и к лучшему.

Керт? Час ходу. Не близко, но могло быть и хуже. Ладно, меняем фильтр в респираторе и вперед.

...Некоторое время Виктор брел по шпалам между двух сплошных стен, покрытых граффити. По старой привычке шел по левой стороне, чтобы издали увидеть приближающийся поезд. Хотя по этим путям давно уже ничего не ездит. Повсюду между шпалами обильно проросла трава, рельсы приобрели характерный кирпичный цвет, оборвавшиеся провода беспомощно свисают со столбов. В какой-то момент Виктор снял респиратор в надежде вдохнуть знакомый с детства запах креозота — неповторимый запах железной дороги. Но вокруг воняло только дымом.

Впереди в желтоватой дневной мгле начала вырисовываться какая-то массивная тень. Удостоверившись, что она неподвижна, Виктор двинулся к ней.

Над рельсами возвышался маневровый тепловоз. Точнее, его останки — все стекла выбиты, зеленая краска почти совсем слезла. На месте лобового прожектора зияла пустота. Узкий корпус, низко посаженные фары, перила на передней площадке — на мгновение Виктору показалось, что эта мертвая машина чем-то напоминает чучело мамонта в музее. Реликт далекого прошлого.

На боку над колесами виднелся нанесенный белой краской из баллончика рисунок — замысловатая вязь, в которой при внимательном рассмотрении можно было узнать слово «Prometei».

Значит, пришли.

Забравшись на площадку, Виктор убедился, что дверь в кабину машиниста открыта, и вошел внутрь. Клетчатая полипропиленовая сумка, затолканная под приборный стол, как оказалось, скрывала продолговатый ящик. На крышке обнаружилась маленькая сенсорная панель. При первом прикосновении на ней появилось сразу девять букв А и три восклицательных знака. Усмехнувшись, Виктор начал перебирать символы, пока не получил указанную ему в сообщении комбинацию. Ящик щелкнул и открылся. Внутри лежали четыре книги, несколько сильно потрепанных журналов и электронный накопитель — из тех, что были в ходу лет двадцать назад. К счастью, для них и сейчас еще можно было найти переходники, а некоторые совсем уж старые ноутбуки и терминалы до сих пор оснащались такими разъемами.

На дне ящика лежала бумажка с коряво нацарапанными цифрами — 320. Да, как раз на эту сумму и договаривались. Сложив в ящик несколько принесенных с собой книг «на обмен», Виктор положил сверху конверт с купюрами и закрыл крышку.

Снаружи послышались чьи-то шаги. Виктор схватил трость и выскользнул из кабины.

...Несколько минут они стояли друг против друга на расстоянии пяти-шести шагов, как два стрелка из стародавних вестернов. Наконец Виктор произнес:

— Ну, здравствуй.

Новоприбывший — коренастый, сутулый человек в грязной коричневой куртке и потертой кепке, молча кивнул.

— С чем пожаловал? — спросил Виктор.

Пришелец поднял сумку и сипло ответил:

— Обмен. Потом заберут.

Кобольд — так прозывался новоприбывший — среди буклегеров был крайне непопулярной личностью. За ним тянулась недобрая слава стукача, хотя никто не мог припомнить конкретных тому причин.

Когда-то Кобольд печатал в крупных газетах широковещательные колонки об иноземных заговорах, о необходимости усуровления державных порядков и о притеснениях, которые он, автор, то и дело претерепевает со стороны «гуманистического» меньшинства и «вольнолюбцев» (rigtvoliniri).

Однажды он стрельнул печатным словом по какому-то крупному чиновнику, заметившему, что ничего страшного в «вольнолюбцах» нет, и вдруг обнаружил, что в газетах и издательствах ни ему, ни его писанине больше не рады...

С Виктором они были знакомы еще до того, как Кобольд пустился бороздить зловонные воды платной словесности; когда-то даже стали почти друзьями, но ненадолго. На вершине своей карьеры Кобольд как-то раз назвал Виктора в лицо «бесполезным» — и вряд ли смог бы задеть того сильнее. Последующее падение публициста Виктор встретил с тихим злорадством.

С годами Кобольда утянуло на самое дно. Когда-то добропорядочный, но ни в коем случае не добродушный бюргер, любитель камуфляжных штанов и многокарманных жилетов, сейчас Кобольд мало чем отличался от любых других industalki^[4]. Высох, осунулся, с его обрюзглого, огрубевшего, но, как и прежде, красного лица, кажется, никогда не сходило выражение глухой обиды и озлобления.

Но притяжение к книгам он испытывал по-прежнему. И буклегеры со временем приняли его как «почти своего»...

Забравшись на боковую площадку тепловоза, Кобольд уселся, с тяжелым вздохом прислонившись к стене. Похоже, спина.

— Как промысел? — устроившись рядом, спросил Виктор.

— Вашими молитвами, — пробурчал Кобольд.

Просунув широкую руку за пазуху, он вытащил побитую жизнью флягу, отхлебнул и, помешкав, протянул Виктору. Отказаться было бы нарушением этикета.

— Можжевеловый? — судя по вкусу, это был джин.

— Да. Разведенный малость.

Виктор вернул фляжку.

Вокруг стояла, а точнее, висела вязкая, мглистая тишина. Ни птиц, ни насекомых. Издали доносился городской гул, но, казалось, дым приглушал и его. Виктор и Кобольд сидели друг подле друга и молчали, но Виктору казалось, что на деле между ними снова идет ожесточенная дуэль на аксиомах, спор, который в конце всегда сводился к личным оскорблениям — и ни к чему иному еще не приводил.

— Что нынче меняешь? — спросил Виктор.

— Да ничего особенного, — просипел Кобольд, нехотя вытаскивая из сумки пару книг в черно-красно-белых переплетах. Виктор полистал их, пожал плечами и отдал обратно.

— И есть спрос? — это прозвучало чуть более насмешливо, чем Виктору хотелось бы.

— Всегда, — отозвался Кобольд.

— Конечно, — выдохнул Виктор. Любителей ревизионистских сказок и криптоереси с годами меньше не становилось...

— А у тебя? — спросил Кобольд.

— Да вот, — Виктор показал добычу. Кобольд взял томик с трактатом Милля, пробежал глазами первую страницу и вернул книгу.

— Что ж, — произнес он, — всяк при своем?

— Всяк при своем, — согласился Виктор. — При своем и останемся.

Кобольд снова достал флягу, хлебнул, передал Виктору. Тот приложился и закашлялся — то ли попало не в то горло, то ли из-за спиртного чертов дым стал еще более едким.

— Спасибо, — сказал Виктор, наконец прокашлявшись. — Пойду я.

— А я посижу еще, — ответил Кобольд.

Поднявшись, Виктор еще разок глянул мельком на бывшего именитого публициста. И подумал, что на самом деле мало что поменялось: представься ему такая возможность, Кобольд снова с самодовольной усмешечкой стал бы говорить и писать все то же самое, что и лет двадцать назад.

Но сейчас это был усталый, полуголодный бродяга. Он сидел, прислонясь к борту тепловоза, и невидяще глядел перед собой, придерживая рукой кожаную сумку с книгами.

Махнув на прощание, Виктор спустился на рельсы и поплелся прочь.

28 апреля, 13:49. Библиотека Анзиха

Добравшись до верхнего этажа, Виктор некоторое время восстанавливал дыхание. Пару лет назад, в целях экономии электричества и пропаганды здорового образа жизни, в жилых зданиях по всему городу отключили лифты. Горожанам таким образом обеспечили ежевечерние тренировки ножной мускулатуры, легких, сердца и силы воли.

Когда дыхание выровнялось, Виктор несколько мгновений прислушивался, но ничего, кроме привычного городского гула из-за окон, не услышал. Подойдя к облезлой двери, он постучался — три стука подряд, четвертый после паузы.

Через некоторое время дверь приоткрылась и наружу высунулась голова в грязно-белесых дредах.

— М-м, ты. Привет, — раздался сипловатый басок. — Ранехонько. Заходи, не стой.

Дверь открылась пошире.

— Мне б покурить сперва.

— М-м. Кури наверху, как обычно. Новье принес какое?

— Так, по мелочи. Кое-что только мне интересно, — отозвался Виктор, протягивая свежедобытый сверток хозяину квартиры — тощему двухметровому парню лет двадцати пяти. За ним в глубине квартиры мелькнула и исчезла рыжая женская голова.

— Ты не один? — спросил Виктор.

— Не, — усмехнулся парень, потроша сверток. Из всей стопки книг внимание его привлекло именно то, что Виктор собирался оставить себе. — Слышал что-то вот про это. Говорят, сейчас не доищешься. Где ты это все берешь?..

— Во многой мудрости многая печали. Кстати, вот именно это-то я придержу пока. Все остальное — твое.

— М-м, — на большинство реплик своих собеседников хозяин квартиры отвечал коротким полурассеянным подмыкиванием. За эту особенность его прозвали Анзих^[5]. Теперь он и сам представлялся только этим прозвищем.

— Ладно... Беру всё. Сколько с меня?

— На этот раз нисколько. Мне бы тут перекантоваться пару ночей да, может, скопировать и распечатать кое-чего. Не помешаю?

— М-м. Не. Да, кстати, я это... — он кивнул в сторону чердака, — туда проводку протянул, так будешь курить — включай вентилятор, чтобы дым раздувало. А то мало ли... Пойду-ка я еще посплю. За книжки спасибо.

— Приятного...

Виктор поднялся еще на два лестничных марша к закрытой двери, ведшей на крышу. Рядом с ней к перилам действительно был прикреплен вентилятор. Виктор вынул сигарету и щелкнул зажигалкой.

...Находиться в постоянном задымлении чуть легче, если куришь. В Метрополисе сегодня некурящих еще поди поищи. Ну, а среди публики неформальной — так и подавно. Среди экзилитов в особом ходу были трубки и длинные декадентские мундштуки, однако их в нагрудном кармане не спрячешь. Говорят, трубки нынче курят и представители «высших сословий». При желании Виктор вполне мог бы принадлежать к ним — к официально разрешенным деятелям искусства, менеджменту или всевозможным поставщикам-delivendori, — и жить в относительном комфорте.

Однако он давно предпочел жизнь бродячего кота. Для него сам факт существования подпольных библиотек, буклегеров, экзилитов и иных неформалов, пусть и малочисленных, доказывал, что Нортэмперия не успела пожрать все без остатка. Что в мире еще остается что-то, кроме нее.

Дотлевающий окурок с беспомощным шипением погиб в наполненной водой жестяной банке. Стараясь не производить лишних звуков, Виктор миновал прихожую и вошел в большую комнату, целиком заставленную книжными шкафами. Ну, вот он и дома.

Библиотека Анзиха — одна из лучших в городе, а среди буклегеров и экзилитов у этого места просто-таки культовый статус. Ее хозяин — человек, в общем-то, начитанный, но далеко не всегда способный отличать зерна от плевел, так что на одной полке у него могли стоять «Пистис София», бульварная дрянь и, например, Боке. К счастью, всегда или почти всегда найдется доброхот, который — так, где здесь классики стоят? — а, вот они, — водворит старые, потрепанные тома на приличествующее им место.

...Кстати это никак первое официальное собрание сочинений Боке, выпущенное в Нортэмперии? Как интересно! А ведь ходили слухи, что их даже в Осохране нет. По крайней мере, в этом городе... Ну надо же!

Так, ну а «Пистис Софию» ставим к литературе религиозной. Все, порядок.

Пару десятилетий назад интеллектуалы с печалью в голосе жаловались друг другу, что дети совсем перестали читать. Однако же кто мог тогда, лет двадцать пять — тридцать назад, предположить, что внуки снова начнут читать книги? Да так, что буклегерство обратится в промысел, достаточно доходный, чтобы компенсировать все хлопоты, да и постоянный риск для жизни... Расскажи об этом кому-нибудь тогда, враз на смех бы подняли. Да и к тому же в целом от этого ничего не менялось: наибольшим спросом пользовалось то же, что и всегда, то есть легкое чтиво.

Виктор перевел взгляд на верхние полки, где стояли античные философы. Один из них как-то изрек, что всему в мире присуще стремление к благу.

Добрый друг всему Мирозданью, что бы сказал ты теперь, увидев, как на протяжении уже двух, если не трех поколений подряд жители Нортэмперии старательно опровергают твой тезис?

В углу на низкой тумбе стоял старенький ноутбук со съемным дисплеем. Это само по себе было большим подарком для местных завсегдатаев: многие из них любят «читать ногами», расхаживая между полок.

Много лет назад Виктора посетила идея, которая даже ему самому показалась сумасшедшей: что, если сегодняшняя действительность была кем-то переписана?

Как историк по образованию он хорошо знал: чтобы изменить прошлое, нужно не так уж много: старик Ирвилл рассказал, как все это делается, еще добрых девяносто лет назад.

Нельзя ли и с будущим проделать то же самое?

От всего, что происходило с Нортэмперией на протяжении последних полутора-двух десятилетий, складывалось впечатление осознанного вмешательства. Словно кто-то написал фантасмагорический сценарий, который последовательно и целенаправленно воплощался в действительность. Виктора мало интересовал этот «кто-то». Куда сильнее хотелось понять, где во времени могла находиться та самая поворотная точка, с которой сценарий вступил в действие — если он и взаправду существует, конечно...

А каким будет его финал? Гностики предрекали всему миру молниеносную смерть в огне, едва его покинет последний «пневматик».

Пожары пожирают Метрополис много лет, но последние года три все как-то стабилизировалось — никаких значимых перемен, ни к лучшему, ни к худшему. Как будто само время остановилось или двинулось по кругу.

Если удастся понять, когда все началось, то возможно ли найти хотя бы теоретический способ изменить ход процесса? А то и практический. Если еще не поздно... Но вдруг и нет его, никакого финала-то? Не написан еще?

Бегло изучив свой документальный улов, Виктор выключил ноутбук. Ничего подходящего он пока не нашел. А раз так, пора посмотреть ту книжку, которую для него достали с большим трудом и за большие деньги.

«Astrum Coelestis», гласила обложка. Ее автора арестовали по доносу, он провел в тюрьме почти десять лет, а после освобождения на этом свете задержался весьма ненадолго. Большую часть «Astrum Coelestis» он тайком написал за решеткой.

Читать оказалось нелегко: сквозь каждую фразу проступали печать тихого, несчастного безумия и сознание приближающейся смерти. Автор говорил, что дни его сочтены и что единственное, чего он еще хочет в жизни, так это передать другим то, что открылось ему самому.

Пролистав далеко вперед, Виктор выхватил глазами несколько фрагментов, описывавших видения автора... М-да, очень похожие описания он уже слышал — от своего близкого знакомого. И именно поэтому он так долго искал эту книгу.

Виктор вытащил телефон и позвонил Антону.

28 апреля, 13:59. Антон М

— У нас сорок секунд, дальше начинаем привлекать лишнее внимание, — быстро проговорил Антон в трубку. Звонка Виктора он ждал, но тот все равно пришелся некстати.

— Я ее нашел, — раздалось в динамике.

— Мои поздравления...

— В паршивом состоянии, некоторых страниц не хватает. Я ее проглядел мельком. Местами чертовски похоже на твои видения...

— Мне бы на нее посмотреть. Жаль, вчера ее у тебя еще не было.

— Она только сегодня ко мне попала, — прогундосила трубка. — Мне надо еще пару дней, чтобы ее проштудировать как следует. Как сестра твоя?

— Как обычно. Но хотя бы при встрече «спасибо» сказала.

— Ну, и поди плохо?

— Так, время. Свяжемся.

— Будь.

Антон спрятал телефон как раз тогда, когда в опасной близости от него материализовался один из менеджеров по персоналу...

Старший программист с утра на месте не появился, и никто не знал, что с ним случилось. На Антона навесили анализ чужого программного кода. Искать ошибку, из-за которой «течет» память. Почему это надо было поручать не кодерам, а техническому сотруднику, объяснять не стали: приказано — выполняйте.

И вот теперь он уже третий час смотрел на плохо структурированную стену кода. Комментарии автора были по большей части бранными и бессмысленными. Снова и снова Антон заставлял себя вглядываться в цепочки символов, смысл которых ускользал от его понимания, — так два магнита, поднесенные друг к другу одними и теми же полюсами, изо всех сил стараются избежать встречи.

Сжав зубы и задержав дыхание, он снова вперился в этот проклятый код и вдруг увидел искомую ошибку. Как будто она смилостивилась в ответ на его усилия и решила проявиться сама.

Исправляем. Компиляция... «Синтаксическая ошибка в строке 12733, параметр не соответствует...» Ну, твою МАТЬ! Так, стоп. Почему здесь ″;″ вместо ″:″? — Проверяем. Эврика. Ну наконец-то.

А теперь еще полчаса сидим и делаем вид, что возимся с кодом. Потому что, не дай Бог, посадят к остальным программерам...

28 апреля, 14:04. Отделение Комитета по поддержанию стабильности в Kordo Konduktria

Дормин вспотел, пока добрался до кабинета корпоративного куратора Стабикома в Kordo Konduktria. У Комитета по поддержанию стабильности столько власти, что капитан — с хорошего подполковника их службы будет. Чего от него хотят? И почему его одного вызвали?

Около двери он остановился. «Электронный секретарь», выждав положенные пять секунд, осведомился, кто он и зачем пришел.

— Сержант Дормин, Служба общего контроля, прибыл по вызову.

— Ожидайте.

Спустя несколько секунд из динамика на двери раздался уже другой голос, живой:

— Зайдите.

Голос был женским. Неужто к бабе прикомандировали?

Дверь открылась. Дормин вошел и, увидев на другом конце кабинета фигуру в форме, вытянулся, руки по швам:

— Капитан Бержер, сержант Дормин прибыл по распоряжению полковника Армаина.

Бержер отвернулась от окна и смерила новоприбывшего взглядом — тяжелым и прожигающим, как раскаленный вертел. То, что она увидела, ей не понравилось, однако заявленным спецификациям поставленный образец соответствовал.

— М-да, — произнесла Сесиль. — Ну что ж, садитесь, сержант.

Дормин присел на край плюгавого стула для посетителей, широко расставил ноги и уперся правым локтем в колено. Бержер заняла свое кресло за столом, сцепила руки в замок и снова внимательно посмотрела в лицо сержанту.

— Вероятно, вам известно, что позавчера в двух кварталах отсюда была найдена одна из молодых работниц нашей корпорации, — деловым тоном начала Бержер. — Найдена избитой и изнасилованной. Известно?

Дормин настороженно кивнул.

— Два часа назад мне позвонили из больницы. Пострадавшая умерла, — сказала Бержер.

— Улицы — опасное место, — с расстановкой проговорил Дормин. — Молодым девушкам не стоит ходить по вечерам в одиночку.

Бержер что-то очень не понравилось в его голосе. Впрочем, этот тип ей не нравился весь целиком.

— Она шла вместе с группой, как положено, — жестким голосом ответила Бержер. — Однако их остановил патруль Службы общего контроля и без каких-либо причин забрал с собой именно ее.

Дормин напрягся, Бержер увидела, как у него двинулась вперед нижняя челюсть.

— Я вижу, вам это не нравится, — чуть смягчила тон Сесиль. — Мне тоже. Вопреки рекомендациям руководства, я не собираюсь мириться с происходящим. Я говорю «происходящим», поскольку это не первый подобный случай. Не первый он и в том смысле, что в преступлении так или иначе замешаны сотрудники Службы. Я намерена решить проблему раз и навсегда. Для этого вас ко мне и прикомандировали.

Дормин поднял брови.

— Так вот, сержант, — резко и властно заговорила Бержер. — Мне нужен тот, кто это сделал. Живым и здоровым. По крайней мере, без выбитых зубов, переломов и отбитых органов. Имейте в виду: мне нужен именно сам насильник, а не первый же уличный ободранец, которого вам заблагорассудится повинтить среди ночи, понятно? У меня достаточный опыт ведения допросов, чтобы за пять минут определить самооговор.

Дормин угрюмо кивнул. Бержер откинулась на спинку и повернула голову к окну.

— Ваше руководство отзывается о вас без особой теплоты. Однако все подчеркивают вашу цепкость и беспощадность.

Дормин осклабился.

— Так вот, доставьте мне этих ублюдков. Даже если это ваши сослуживцы и личные знакомые. Я позабочусь о том, чтобы корпорация и Стабиком щедро вознаградили ваши усилия. Приказ о вашей командировке подписан, послезавтра вы и двое ваших подчиненных переходите под мое командование до конца расследования. Вопросы есть?

— Никак нет, капитан.

— Прекрасно. Тогда жду вас и ваших подручных на первичный инструктаж послезавтра в восемь утра. Да, и имейте в виду, что ваша поддержка может понадобиться и для некоторых других операций Стабикома. Мне сообщили, что в округе в последнее время активизировались всякие проходимцы, так что не исключено, что меня могут направить на работу «в поле».

— Понял. Разрешите идти?

— Разрешаю. Всего хорошего.

Дормин поднялся, козырнул и поплелся к выходу. В тот миг, когда дверь за ним закрылась, свет опять на мгновение погас, затем включился снова. Бержер поморщилась: сбой означал перезагрузку и переподключение терминала к информсети... Что ж, есть повод размять ноги.

28 апреля, 14:31. Рабочий день в Kordo Konduktria

— Ну, девочки, вы всё слышали, — раздалось злобное мурлыканье. Две работницы финансового отдела прижимали Наталию к стене в пустом коридоре. — Попыталась перевестись в другой отдел.

— Снова Аните будут мозги мыть, дескать, у нас плохой рабочий климат, — обиженно проворковал прокуренный голосок.

Из-за спин своих подельниц появилась сама Анита — крупная баба с круглым и плоским, как сковородка, лицом. Начальница финансового отдела.

— Так значит, вот эта schpeläga^[6] пыталась перейти в другое место? Не устраиваем мы ее, значит? — осведомилась Анита, нависая над жертвой.

Наталия молча смотрела своей начальнице в переносицу. Говорить что-либо было абсолютно бесполезно.

— В общем, слушай сюда. Ты тут себя считаешь на сто петрелей дороже всех нас, но для меня ты кусок говна на кафеле. И если из-за твоей попытки перевестись меня начнут мотать, собрать тебя на совочек мне раз плюнуть — до первого патруля дойдешь, поня...

— В чем дело? — загремел над ними голос Бержер. Державшие Наталию бухгалтерши брызнули в разные стороны, начальница попыталась сбежать, но Бержер поймала ее за локоть и вдавила в стену рядом с Наталией.

— Вы ей угрожали, и я это слышала, — произнесла Бержер ровным тоном, от которого у Аниты перекрыло дыхание.

— Я... я... — пробормотала, трясясь, начальница отдела.

— Да, именно вы. Так что с этого момента вы персонально отвечаете за ее безопасность. Если с ней что-то случится, спрос будет с вас. За любой синяк, за малейшую ссадину, за вывихнутый на ноге палец. Где бы вы в тот момент ни находились. Это понятно?

— Н-н-н...

— Я спрашиваю, вам понятно? — Бержер придвинулась к начальнице финотдела.

— Д-да, — Анита ощутимо ослабла коленями...

— А про патрули мы с вами поговорим отдельно. Вернитесь на рабочее место.

Дымящиеся останки Аниты поспешно скрылись.

Наталия так и стояла, глядя перед собой в пространство. Бержер повернулась к ней.

— Раз уж вы здесь: пришел ответ на ваше прошение. Вам отказано.

Наталия кивнула.

— Это и есть причина, по которой вы хотели перевестись? — кивнула Бержер вслед начальнице и ее подручным.

— Нет, госпожа капитан, — отозвалась Наталия.

— Возможно, если бы упомянули об этом, ответ мог быть другим.

— Теперь это не имеет никакого значения, госпожа капитан, — безучастно ответила Наталия.

— Вы правы. Идите работайте.

Наталия, кивнув, ушла. После недолгих раздумий Бержер направилась в главный зал.

В тот момент, когда перед ней раздвинулись двери, освещение вновь погасло. Мгновением позже вспыхнули аварийки.

— Техбригада в зал Б, срочно! — раздалось по внутренней связи сквозь шипение статики. Все, кто находился в помещении, поднялись со своих мест, в воздухе разлилась тревога.

В зал вбежали несколько работников техотдела, в их числе Антон, сразу ринувшийся к серверной стойке. Индикаторы на ней мигнули и погасли еще до того, как он добежал до места.

И вдруг яркий свет полился оттуда, откуда его не ждали совсем — из окон.

— Смотрите! Что это? — раздались голоса. — Пожар?!

— Да это солнце!

Почти все, кто был в зале, бросились к окнам. Залезая с ногами на подоконники, задирая жалюзи, — так, увидев за окнами карнавальное шествие, школьники срывают урок.

— Всем немедленно отвернуться и отойти от окон! — рявкнул знакомый Сесиль плосковатый баритон. На приказ никто не отреагировал. Она что, одна его слышала? Стоявшие у окон по-прежнему не могли оторваться от источника яркого света где-то там, вверху. Сама Бержер находилась слишком далеко от окна, чтобы разглядеть его.

— Вернитесь на места! — крикнула Бержер.

— Всем немедленно отойти от окон! — снова раздался голос. На этот раз в нем слышалась... злоба?

— У нас практически нет электричества, — сказала по внутренней связи Бержер. — Техники, в чем дело?

— Пытаемся выяснить, — отозвались с противоположного угла зала.

Люди по-прежнему сидели и стояли на подоконниках. Но яркий свет за окном начал меркнуть.

— Проблема не у нас, снизу сообщили, что сбоит по всей округе, — услышала Сесиль голос кого-то из техников.

— Я не буду повторять в третий раз, — с угрожающим спокойствием произнес голос. И сразу же в зале раздался испуганный крик, а затем другой и третий: из решеток на стенах густо повалил дым.

— Вентиляция! Вентиляция накрылась! — закричал Антон, бросаясь к ближайшей решетке, чтобы перекрыть заслонку. Замок сопротивлялся, в пальцах не хватало сил, чтобы повернуть чертову ручку... поддалась! — скорее к следующей... Закрыл! Теперь следующая, скорее... от едкого дыма текло из глаз, и руки, и ноги слушались все хуже. Голову сдавило. Уже как сквозь вату в ушах он услышал, как Бержер приказывает всем лечь на пол. На пол... На пол...

...Там, где были окна, осталось лишь бледное светящееся пятно, вдоль которого тянулись во встречных направлениях струи дыма. А вокруг клубилась тьма. Антон понял, что лежит ничком, попытался подняться, но ему только и удалось что повернуться набок.

Внутри светлого пятна сгустилась тень, приобрела человеческие очертания — сделалась тонкой женской фигурой. Сестра... Подходит ближе.

— Пятнадцать лет, — голос ее прозвучал бесплотно, безжизненно...

— Пятнадцать лет, — хрипло, как будто отвечая вслух голосам из тающего сновидения, произнес Антон.

Из темноты донесся разноголосый шепот:

— Что ты натворил?.. Что ты наделал?.. Виновен... Смерть...

Земля дрогнула. Откуда-то со стороны послышались тяжелые, глухие удары, медленно обратившиеся в звук шагов. Сбоку из темноты на Антона надвигалась огромная безликая фигура. В руке у нее что-то блеснуло. Антон вновь попытался встать, но смог лишь приподняться на руках. Рядом с его головой в бетон впился громадный ботинок. Антон понял, что нависший над ним палач заносит карающее лезвие... что через миг бессмысленная сталь разорвет шейные мышцы, раздробит позвонки, рассечет спинной мозг... Голова стукнет об пол, а рассыпающиеся остатки духа продолжат падать — вниз, вниз, вниз, в небытие...

Вместо удара Антон почувствовал, как его вдруг подхватывают сзади за плечи, приподнимают, что-то прикладывают к лицу — маску. Из маски потекла жизнь — холодная, горькая, тоскливая, но жизнь. И легкие приняли ее, не спрашивая у своего обладателя, хочет ли он на самом деле жить дальше.

— Живой? Живо-ой, — прогундосил чей-то довольный голос.

Антону помогли подняться. Вокруг постепенно становилось светлее, дыма почти не осталось. Вновь заработавшая вентиляция неуклонно очищала воздух от всего постороннего. Вокруг суетились фельдшеры в противогазах, приводя в чувство тех, кто потерял сознание. Таких было немало.

— На-ка, хлебни, — Антону всунули в руки фляжку. Он сделал большой глоток — просто вода. В голове понемногу прояснялось.

— Электричество вернули, вентиляция тоже заработала, как видите, — крикнул кто-то из технарей.

— Связь? — раздался ослабевший голос Бержер. Ей тоже потребовалась помощь, но она уже стояла на ногах, хоть и нетвердо. Кислородную маску она сняла раньше, чем стоило бы.

— Разберемся, — отозвался Антон и закашлялся.

— Поторопитесь, — сказала Бержер. — Так, все по местам!..

Мало-помалу в зал Б возвращалась нормальная рабочая обстановка.

Нескольких человек сразу отправили в медсанчасть — как раз тех, кто первым полез на окна. Завтра, в худшем случае послезавтра, они снова будут в производительном состоянии...

...Причины сбоя системы вентиляции устанавливаются. Согласно предварительным выводам технических служб, нестабильная подача электричества вызвала программную ошибку в центральном узле системы кондиционирования, вследствие чего в течение нескольких минут вентиляция в зале Б Первого корпуса работала в нештатном режиме. Усилиями технических служб удалось оперативно восстановить нормальный режим работы. В течение дня отмечены еще несколько сбоев в подаче электроэнергии, вызванных аварией на Калерской подстанции, однако ни один из них не привел к возникновению каких-либо чрезвычайных происшествий и серьезных сбоев в инфраструктуре штаб-квартиры корпорации.

Снижение среднего коэффициента производительности работников Kordo Konduktria относительно установленных нормативов составило не более 4,5 %.

28 апреля, 21:39. Сесиль Б

Поворот ключа зажигания. Двигатель начинает чихать и вновь смолкает. Процедура повторяется. Снова и снова. В какой-то момент ключи клацают в полной тишине. Двигатель мертв.

Сесиль не садилась за руль четыре года. К ней был приписан личный водитель, но сегодня вечером он исчез. Куда он мог запропаститься, да еще вместе со служебной машиной?

Вдобавок, за прошедшие четыре года в городе многое поменялось. Знакомые дороги оказались перекрытыми или непригодными для проезда, и в результате Бержер совсем сбилась с пути. На краю Пустоши двигатель заглох. Телефон едва ловил сигнал. Все попытки вызвать ремонтную бригаду оказались тщетными, навигатор не работал.

Беспомощность. Ненавистное чувство. Что делать? Сидеть на месте до утра? Нет уж!

Сесиль вылезла из машины, раздраженно хлопнула дверью и огляделась по сторонам. Вокруг расстилалась угрюмая, испещренная мертвенно-белыми и оранжевыми точками панорама полуживого города, уже затянутого к ночи мглой.

Машина застряла на возвышении, рядом с последним исправным фонарем. Дальше — темнота, и справа, и слева. Позади — бескрайняя промзона, пустые гаражи и заброшенные склады. Впереди — два, может быть три неосвещенных квартала. И лишь за ними начинаются жилые районы. Так себе выбор. Бержер почувствовала ползучий страх, но его сразу же сменил гнев. Отыскав в багажнике тяжелый фонарь с длинной ручкой и удостоверившись, что он работает, Бержер двинулась вперед.

...Примерно на полдороге до освещенных кварталов она почувствовала, что за ней кто-то идет. Сесиль резко остановилась и, да, услышала звук шагов, сразу, однако, стихший. Развернувшись, Бержер повела фонарем туда-сюда, но никого не увидела.

— Кто здесь?! — почти крикнула она, но ответом было только короткое эхо.

Чертыхнувшись, Бержер ускорила ход. И снова — кто-то невидимый двинулся следом, но сколько она ни оглядывалась и сколько ни шарила лучом фонаря по сторонам, разглядеть никого не удавалось.

— Выходи на свет или убирайся, — приказала Бержер тем самым властным тоном, заставлявшим окружающих стелиться травой... Но здесь вокруг были только темные стены, которые безразлично растерзали звук ее голоса на беспомощные обрывки эха.

Бержер почувствовала, как на нее накатывает холодная волна ужаса. Она почти вбежала в какую-то арку, и тотчас две человеческие фигуры преградили выход. И двинулись ей навстречу.

Выставив фонарь перед собой, Бержер увидела только замотанные до самых глаз лица. В руке у одного блеснул нож.

Кто-то попытался напасть сзади, — и сразу же отправился целоваться со стенкой: рукопашным боем Бержер занималась давно и усердно. Второй нападавший получил рукоятью фонаря в лоб и откатился в сторону. У третьего Бержер выломала нож из руки, но тут ее сбили с ног сильнейшим ударом в спину. Навалившись сверху и схватив за волосы, противник несколько раз ударил Сесиль головой об асфальт и принялся рвать с нее одежду...

И вдруг ее отпустили: раздался истошный вопль и звуки ударов, а затем громкий и угрожающе спокойный мужской голос произнес:

— Эта дама со мной. Если у кого-то есть возражения, я к вашим услугам.

Оглушенная болью, Сесиль с трудом повернула голову и увидела высокого человека в длиннополом плаще. Он стоял вполоборота в бойцовской стойке. В руке виднелась длинная палка с тяжелым набалдашником на конце. Нападавшие на четвереньках пятились прочь от него. Луч фонаря, выпавшего из рук Бержер, на мгновение выхватил одно из лиц, искаженное злобой и страхом и залитое кровью. Спустя несколько мгновений все трое исчезли.

— Что ж, вижу, животным тоже свойственно благоразумие, — громко сказал им вслед долговязый. Затем он повернулся и присел на корточки рядом с Сесиль.

— Вы целы? Не бойтесь меня, — произнес он, увидев, как Бержер инстинктивно заслоняется от него рукой. Чтобы не светить фонарем ей в лицо, он щелкнул зажигалкой и увидел то, чего бы предпочел никогда не видеть на женском лице.

— Вот же нежить, — пробормотал он, доставая из кармана салфетку. — Простите, сейчас будет немного больно, это спирт.

Бержер с шипением втянула сквозь зубы воздух, когда мокрая салфетка обожгла огромную ссадину на лбу.

— Дайте еще, — сказала она.

— Пожалуйста, сколько нужно, — отозвался незнакомец. Бержер с силой прижала несколько салфеток к ране, как будто пытаясь выдавить боль вон из себя.

— Вы кто? — спросила она, когда боль немного отпустила.

— Местный житель, — отозвался незнакомец, оказавшийся рослым бородатым брюнетом в очках. — К сожалению, эти вот тоже местные жители. Сможете встать?

Бержер кивнула.

— Держитесь, — он протянул Сесиль руку и помог подняться. Рука была крепкой и теплой, и никакой угрозы от нее не исходило. — Нам нужно уходить отсюда как можно скорее: эти твари трусливы, но с численностью их наглость прирастает. А ваши обидчики явно побежали набирать себе ансамбль поддержки.

Бержер сделала первый нетвердый шаг. В глазах плыло, но на ногах она держалась.

— Хлебните, это спиртное, — сказал незнакомец, протягивая ей фляжку.

Сесиль приложилась к горлышку и закашлялась.

— Через четыре дома отсюда живет мой приятель, попробуем добраться до него, там более-менее безопасно.

— Фонарь... — пробормотала Бержер.

— Ваш? — отозвался незнакомец, поднимая фонарь с асфальта и взвешивая его на руке. — Изрядная вещь... Держите, — он протянул фонарь хозяйке. Затем подобрал нож, глянул на рукоятку, чертыхнулся и спрятал оружие за пазуху...

Поначалу шли медленно. Сесиль пришлось буквально виснуть на плече у незнакомца, но в конце концов она пришла в себя настолько, что смогла идти самостоятельно.

Войдя, наконец, в подъезд, как ни странно освещенный, незнакомец задвинул массивный засов на двери и задал Сесиль вопрос, который она так не хотела услышать:

— Какими ветрами вас занесло в эти края? Вы ведь, судя по нашивкам, из Kordo Konduktria? Далековато отсюда.

— У меня заглохла машина, — ответила Бержер.

— И вы пошли пешком через Пустошь, одна и, считай, без оружия, — продолжил за нее нежданный заступник. — Я пока бежал, успел увидеть, как виртуозно вы накостыляли двоим и как неудачно пропустили третьего в тыл. В каком-то смысле вам повезло... Передохните, нам предстоит еще подъем на верхний этаж.

28 апреля, 22:19. Виктор В

— Ты совсем охренел? — шипел Анзих, размахивая руками, что с ним бывало крайне редко. — Мы же договаривались!

— Я заплачу сколько скажешь.

— Да не в деньгах дело!

— Послушай, будь ты человеком, черт побери! — воскликнул Виктор. — Посмотри на нее! Ее только что пришлось отбивать у Крыс! Что бы ты сделал на моем месте, а?

— Так, стоп, — Анзих резко выпрямился и перестал махать руками. — У Крыс?

Виктор достал подобранный нож и молча продемонстрировал его рукоять, оплетенную странным серым материалом.

Анзих ткнул пальцем в пол и вопросительно посмотрел на Виктора.

— Запер, естественно, — ответил Виктор. — В подъезд не попадут.

— М-м, — успокоенно отозвался Анзих. — Ладно, заходите. Марта!

Появилась подруга Анзиха — едва достававшая ему до плеча босоногая девчонка в потрепанном сарафане, с такими же запущенными дредами, только рыжими. Взглянув на гостью, она ойкнула и без слов утащила Сесиль промывать и перевязывать раны.

— М-м-м, никакой связи, — с досадой пробормотал Анзих, щелкая ногтем по дисплею телефона, — крысобоев не позвать.

Вдруг он повернулся к Виктору и, глядя ему в глаза, веско произнес:

— Не дай Бог.

— Под мою ответственность.

— Идет, — отозвался хозяин и с ухмылкой спросил: — Вам два матраца или один?

Спустя полчаса незнакомка сидела, закутанная в латаное-перелатаное одеяло, прислонившись забинтованной головой к книжному стеллажу. Чай она допила полностью. Ужин получился скудным, но вкусным, — свою порцию гостья уничтожила без остатка, и это, скорее всего, означало, что обошлось без сотрясения мозга или каких-то еще более серьезных травм.

Вид у нее, однако, был совершенно ошеломленный.

Надеясь успокоить ее после нервной встряски, Виктор читал вслух перевод из «Аластора». В какой-то момент он увидел, что глаза гостьи закрыты, и прервал чтение. Она тотчас же настороженно уставилась на Виктора.

— Как вы себя чувствуете?

— Голова кружится... Нет, не беспокойтесь, это не от сотрясения, — она даже чуть-чуть улыбнулась, а затем снова прикрыла глаза, — просто тут все очень... странно.

— Отчего же? — спросил Виктор, откладывая книгу.

— Ночевать в таком... диком месте, в неустроенной... берлоге, простите. И столько книг. Большая часть ведь запрещенные, да?

Виктор пожал плечами.

— Никогда не мог понять, отчего книги могут запрещать. Впрочем, не будем об этом. Я, кажется, так и не спросил, как вас зовут? Я прозываюсь Виктором.

— Сесиль, — ответила женщина.

— Какое интересное имя... Не думал, что услышу его в наших краях.

— Мой отец был канадец.

— Понимаю.

— Но я его не помню. Он бросил нас с матерью, когда мне не было еще и трех лет. После этого мы вернулись сюда, — сказала Сесиль.

Виктор покивал, выдержал небольшую паузу и сказал:

— Сесиль, надеюсь, вы не слишком оскорбитесь, если я попрошу вас никому не рассказывать про это место. На свете осталось не так много вещей, которые были бы мне дороже этой, как вы выразились, берлоги. Если вы понимаете, о чем я.

— Конечно, — глядя в пол ответила Сесиль. — Я вам обязана. Никто не узнает.

— Вот и хорошо, — сказал Виктор. И, помолчав, продолжил: — Я, видите ли, немного еще помню прежние времена. До пожаров. И с чистым небом — хоть иногда... Вероятно, и вы еще их помните. Вот эта, так сказать, берлога — последний мой мостик... туда. Увы, желающих сжечь и его — немало. И лишь потому, что... как тут говорят? — «Ибо нечего тут».

— Я слышала это в другой форме, — с усмешкой сказала Бержер.

— Наверняка слышали. Но я не позволяю себе выражаться при дамах.

— Вы вообще разговариваете как... как экзилит, — сказала Сесиль.

— В самом деле? Хм, когда-то в этом не было ничего предосудительного. Или — вам это неприятно?

— У нас в корпорации так не положено. Но... Читайте, пожалуйста, дальше, это... красиво.

— Извольте, — улыбнувшись, ответил Виктор и снова взял книгу в руки...

Виктор умолк и взглянул на Сесиль. На этот раз она точно спала — все так же сидя, прислонившись к полкам.

Кто она такая? На ее плаще, который сейчас, основательно отстиранный Мартой, сох в передней, были те же нашивки, что носили Антон и Наталия. В остальном она была в гражданской одежде — черных брюках и черном же свитере. Старший менеджер? Автомобили полагаются только высокопоставленным управленцам...

Несколько мгновений Виктор рассматривал ее лицо.

Красивое? Если считать стандартом красоты смазливость блондинок с обложек, то нет. Овальное лицо, обрамленное каштановыми кудрями — для того, чтобы наложить бинт, ей пришлось распустить волосы, собранные прежде в плотный пучок на затылке. Высокий, немного выпуклый лоб, сейчас скрытый повязкой, слегка курносый нос, выступающие скулы и при этом крупный, грубовато очерченный подбородок, — лицо человека, от природы сильного и сознающего сполна свою силу. От всего ее облика веяло суровостью богини из античного пантеона. Гера? Может быть, но скорее — кто-то еще более древний... Никта? Да, пожалуй.

Сейчас вочеловечившаяся богиня ночи, видимо, пребывала уже в полной власти своего сына Гипноса, который увел ее в такие глубины, что она даже не проснулась, когда Виктор бережно переложил ее на матрац и укрыл одеялом.

Ну вот, а теперь можно пойти покурить. И тоже, пожалуй, укладываться.

29 апреля, 5:59. Виктор В

Этот день будет таким же, как и все остальные. Пусть и начнется необычно. Рано-рано утром он отодвинет засов в подъезде, и они вдвоем выскользнут в сырой и мглистый рассвет. Он поведет ее невообразимыми закоулками, а у нее снова будет кружиться голова — слишком чуждым, сюрреалистичным покажется ей проступающий в утренних сумерках пейзаж.

Для нее станет открытием, что патрулей Службы общего контроля нужно сторониться. Что в утренние часы патрульные ничуть не менее опасны, чем те, кто напал на нее ночью.

Но вот уже — транспортная магистраль, и совсем ранний автобус, и арка Дома милосердия имени св. Антония. Милосердие, увы, закончится на статуе самого святого у парадного подъезда: сонная кастелянша в приемном покое разразится руганью, едва увидев вошедших и повязку на ее голове, и ему придется выдать пару цветистых фраз, чтобы пресечь поток словесных помоев и заставить медсестру отправиться на поиски врача. Врач будет куда деликатней. Препоручив ему свою незнакомку, Виктор исчезнет в уличном тумане.

Но удаляясь от больницы, он не сможет не думать о ней. О том, кто она на самом деле. И как так сложилось, что они — представители совершенно разных каст — столкнулись в столь... романтических обстоятельствах.

...Кем она могла быть в лучшие времена? В иных обстоятельствах? В какой-нибудь параллельной вселенной? Премьер-министром? Главой какого-нибудь концерна? Знаменитой театральной актрисой?

Кем могли бы быть брат с сестрой? Наталия, вероятно, нашла бы способ реализовать свой талант там, где нет всех этих законоподобных шлагбаумов — лицензий, репертуара, «соответствующего основам духовной и нравственной самобытности Нортэмперии...», и тому подобного.

Антон? Он слишком скрытен и замкнут, чтобы сказать о нем что-то определенное. Но, наверное, он тоже был бы творческой личностью (до чего же скользкое определение!). Одним из тех, что всю жизнь создают нечто, идущее вразрез с диктатурой «современных веяний». Сначала они удивляются непониманию окружающих, а то и бравируют им. Потом, когда вместе со средним возрастом проходит уже и отчаяние, упрямо продолжают творить «в стол», потому что уже не могут этого не делать. Спустя десятилетия их архивы кто-нибудь откапывает — и школьные хрестоматии пополняются еще одним именем. Или не пополняются.

...Кем бы мог быть тот толстяк-полицейский? Мог ли он, например, быть в меру безобидным школьным учителем физкультуры? Спортсменом? Шоуменом? Или везде и всегда оставался бы тем же, кем предстал позапрошлой ночью — самодовольным хамом в форме, который в ответ на любое сопротивление с воем хватается за оружие?.. Точная иллюстрация тому, как Нортэмперия относится к своим гражданам.

Коли вдуматься, так ведь даже если бы параллельные вселенные были доказанным фактом, ни одна из них не была бы застрахована от зарождения в ней Нортэмперии — ведь это не название государства, а принцип...

Ну, а кем был бы он сам — Виктор В.? Кем и хотел — историком? И вместо дыма дышал бы, надо полагать, пылью архивов, собирая из разрозненных частиц — из случайных, малозначимых декретов, пометок на полях машинописных справок, журнальных статей, стоивших их забытым авторам свободы или жизни, — мрачную мозаику истины... За которую его потом проклинали и грозили бы убить ревнители Великой Державы.

Но с тем же успехом он мог бы стать и осколком «богемы», пытающимся понять, в чем его raison d’être, но не делающим ничего, чтобы этот смысл создать самостоятельно. По совести говоря, когда-то он был в полушаге от превращения в такое беспощадно бессмысленное «нечто»...

Возможно, где-то там, в той, другой вселенной были бы еще живы его родители. И даже в самом преклонном возрасте на их лицах сохранялся бы отпечаток благородства, присущий им всю жизнь. Возможно, где-то там, в другом мире он не дал бы им повода стыдиться своего сына.

Возможно, где-то там их со Стеллой не разделяли бы непреодолимые пространства — и стократ менее преодолимые десятилетия.

Где-то... Где-то. Не здесь.

Ну, а здесь он тот, кто есть. И этот день для него будет таким же, как и многие предыдущие. Сейчас он вернется к Анзиху, запихнет в сумку несколько книг и отправится на встречу с подобными, чтобы что-нибудь у них сменять или сторговать. И это будет непростая встреча — да и могут ли быть простыми разговоры с людьми, которые одновременно и единомышленники, и полудрузья, знающие друг друга только по кодовым именам, и конкуренты?

А потом — что ж, потом он снова вернется в библиотеку и погрузится в тусклые воды документированной истории, в надежде найти ответ на свой не дающий ему покоя вопрос. И если найдет... Что ж, тогда жизнь прожита не зря. Даже если в самый последний момент обретенное знание уничтожит его самого, как вышло с Аврелием Макондским в известном романе.

Да, и еще эта книга, «Astrum Coelestis»... может ли в ней быть скрыто что-то действительно важное? На первых страницах автор множит сущности. Называет «тайные имена», подозрительно созвучные терминам из «Эзотерического глоссария» Самдика — в свое время этой чушью торговали в привокзальных ларьках вместе с газетой «Тайная жуть». Ну, а с другой стороны, интуиция подсказывает, что не все написанное в «Astrum» — просто плод воображения измученного шизофреника...

...Когда Виктор вышел на пустой Восточный проспект, сквозь дым ненадолго проступило восходящее солнце. Но вскоре горизонт снова затянуло мглой.

Этот день будет таким же, как и все остальные.

29 апреля, 7:37. Сесиль Бержер

...Заработавший с третьей попытки рентгеновский аппарат не обнаружил у Бержер никаких серьезных повреждений. Зато выявил старые трещины в ребрах. Флюорография показала плохое состояние легких, но могло ли оно быть другим в Метрополисе? Тахикардия — тоже ничего удивительного.

Ей уже выделили было отдельную палату, но, увидев, как из нее выгоняют двоих и вывозят третьего, она не терпящим возражений тоном приказала вернуть их обратно. В конце концов, в палате была четвертая койка — накануне освободившаяся.

Наконец, ее оставили в покое. Отрешенно глядя в стену, покрытую облупившейся кисло-зеленой краской, она пыталась понять, что ей помешало достать удостоверение сотрудника Стабикома прямо на входе и ткнуть его под нос разбрехавшейся кастелянше. Почему она этого не сделала? Из-за Виктора?.. Он спас ее, он обеспечил ей ночлег, каким бы диким тот ни был, он был ей провожатым через Пустошь, он привез ее сюда. В его присутствии доставать оранжевое удостоверение ей показалось нарушением субординации...

Впрочем, довольно самокопания. Телефон хотя бы здесь берет? Да. Отлично. Первый звонок — подать рапорт.

«Я, капитан Комитета по поддержанию равновесия и стабильности Сесиль Бержер... легкие телесные повреждения... по настоянию медиков в больнице до следующего утра... вернусь к исполнению обязанностей утром 30 апреля». После длительной паузы раздается женский голос: «Ваше заявление зарегистрировано под номером...»

Второй звонок заместительнице. Инструктаж по проведению построения. Всех, кому назначено, пусть перенесет на сутки, если не успеет сама разобраться. За залами и столовой особый присмотр, склоки пресекать в зародыше, виновных наказывать. План М запускаем в действие.

Третий звонок в гараж. Автомобиль вышел из строя, ответственного за состояние автопарка послезавтра ко мне на ковер, пока же отправьте экспедиторов забрать машину, она должна стоять на обочине в полукилометре к востоку от Мелетских складов. Водитель нашелся? Нет? Сообщите в Службу общего контроля, пусть займутся поисками.

Так, что еще? Да, тот полицейский. Нет, звонить ему она не станет. Ограничится сообщением о переносе инструктажа...

Несколько минут Бержер разглядывала телефон. Распоряжения отданы, механизм запустят без ее участия. И даже если нынче утром ее труп нашли бы в той арке, ничего бы не изменилось.

Один капитан Стабикома сменит другого, и все в корпорации точно так же будут вытягиваться в струнку с испуганными лицами, а он — чувствовать, какой огромной властью обладает. До тех пор, пока сам не столкнется с чем-то чуждым и не хлебнет бессилия полной мерой...

Бержер неожиданно почувствовала, как голова наливается свинцом, — это начало действовать успокоительное. Вскоре всю ее придавило тяжелым сном.

...И ей приснилось, что она командует построением, причем почему-то посреди ночи.

29 апреля, 8:49. Монктон

— ...И это, братья и сестры, означает, что там, где кто-то один живет вольготно и легко, кто-то другой обречен страдать. В этом и заключается высшая справедливость.

А значит, тот, кто пытается облегчить свою участь, должен помнить, что перекладывает положенное ему бремя на другого. Так устроен мир.

Сколько раз в прошлом слышали мы сказки про то, как осчастливить все человечество. На деле даже стремление к так называемому всеобщему счастью преступно и разрушительно по сути своей. Нет и не может быть Спасения для всех. Беспечная благодать тысяч праведников, вознесшихся на небеса, обусловлена не только их собственным благочестием, но и муками миллионов низвергнутых грешников.

В этом и заключается сущность мирового равновесия: благополучие одного искупается страданиями сотен других.

А потому попытки осчастливить всех неизбежно выведут всё из равновесия, за чем последуют хаос и безвластие.

Вы спросите, почему же все бедствия сегодняшнего дня постигли именно нас? А я спрошу в ответ: не потому ли, что иные нации и народы отвернулись от Истины?

Но настанет урочный час! Ответят они и за то, что отринули Истину, и за самодовольство свое, и за сытую, веселую жизнь, и за так называемую свободу! А пуще всего за то, что пытались уклоняться от лишений и тягот.

Там, откуда уходит добродетель страдания, вскоре остается лишь порок.

Мы же должны выстоять. Ниспосланные нам невзгоды — испытание силы нашего духа. Именно ею народ Нортэмперии славился во все века. И потому мы выстоим!

Но для того нам надо искоренить в своих сердцах последние остатки скверны себялюбия. Нет никакого «я», есть только «мы». Есть только Нортэмперия. Она и только она — смысл и цель нашего существования, и мы должны отстоять ее. Rega Nortemperia!

— Rega Nortemperia!.. — донеслось снизу.

В этот раз Монктон задержался на площадке дольше положенного. Сегодня он мог это себе позволить — Бержер не было на месте. Построением командовала ее бестолковая заместительница Элизе К., которая после звонка начальницы ударилась в картинную панику. Но доброе слово творит чудеса: пара несложных психологических приемов, и напуганная глупенькая девочка готова работать. И очень, очень тебе благодарна за помощь в трудную минуту. С Бержер подобные фокусы не пройдут: она сама их знает наперечет и горазда применять, когда надо. В этом плане ее заместительница — ценнейший кадр.

Он глядел, как внизу расползаются в разные стороны огромные человеческие гусеницы, и хмурил брови и морщил тонкие губы, чтобы их уголки не растянулись в торжествующей ухмылке. Его речь сегодня была далеко не шедевром — нестыковки, стиль так себе. Но он все прекрасно компенсировал нужными интонациями и эмоциональной подачей.

Монктон изъездил Державу вдоль и поперек. Но нигде не встречал таких безупречно препарированных душ, такой угрюмой и рьяной готовности страдать.

Сейчас вот вас разведут по рабочим местам, и до позднего вечера вы будете делать то, что вам скажут и как вам скажут. Будете двигаться, когда скажут, и останавливаться, когда скажут. Будете подчиняться и выполнять приказы. Некоторые из вас будут заполнять бесчисленные формуляры цифрами и словами, смысл которых вам едва понятен. Другие будут писать программный код, уже тысячу раз написанный до вас. Третьи будут стоять у кашляющих от старости станков, которые только и ждут удобного случая, чтобы, взвыв, отхватить палец или руку.

А потом каждый из вас поплетется сквозь дым домой, понимая, что его убогое жилище могло уже сгореть. И что любой встреченный патруль Службы общего контроля готов устроить вам персональный комендантский час. А если все обойдется, то поутру рев квартального будильника заставит вас подняться и снова повторить все те же действия, что и накануне. И каждый следующий день будет таким же, как предыдущий. Вы знаете, что так будет всегда и ничего не изменится. И как непреложную истину будете повторять себе и друг другу, что это лучшее, что могло с вами случиться.

Вы уже усвоили, что жить в комфорте — аморально и гнусно, а страдать — добродетельно. Я сам сегодня вам об этом рассказал и через неделю расскажу еще раз.

Кто-то где-то сказал, что утвердить свою власть — значит заставить другого страдать. Нет, этого мало. Настоящая власть — это заставить человека уверовать, что страдание есть мера его права на жизнь. И все: он твой с потрохами. Нам же останется только присматривать за тем, чтобы все страдания и унижения поставлялись вовремя. И строго в необходимом количестве.

— Монктон, почему вы всё еще на площадке? — голос Элизе К. резко вернул проповедника из мечты в действительность. Он даже ощутил укол злобы, но вовремя опомнился, и круглое лицо моментально осветилось сладчайшей улыбкой.

Он виновато кланяется и поспешно, но все так же степенно спускается вниз. Конечно-конечно, он будет подчиняться регламенту. И руководству. И приказам. По крайней мере, пока. Пусть все остается как есть. Пусть этот день будет таким же, как и все предыдущие и многие последующие.

29 апреля, 15:13. Наталия М

Разваренная гречка с печенкой, разведенный компот. Таймер размеренно отсчитывает время, в течение которого посетитель столовой имеет право занимать столик — бегущие красные цифры слишком яркие, смотреть на них больно, а не смотреть невозможно.

119... 118... 112...

День такой же, как все остальные. Полоса отчуждения между Наталией и остальными не стала ни шире, ни уже. У Аниты дергается глаз.

Из случайно услышанных разговоров сотрудниц Наталия узнала, что она, судя по всему, стала любовницей кого-то из старшего менеджмента, а то и... тс-с! Потому-то ее в Комнрав и вызывали. Ну что ж, если им так проще, пусть думают так.

87... 84... 79...

С утра на весь отдел гремит запись свежелицензированной «поп-сенсации» — Арсетты Фюке. Под долбежно-танцевальный ритм новая звезда проникновенным шепотом читает слушателям нравственные назидания. Нортэмперия в восторге, поэтому в восторге и финотдел. Кроме, разумеется, одной черной овцы.

45... 41... 32...

В документах несхождение цифр. Похоже, кто- то переводит поставляемое сырье с основного производства на сопутствующее в невиданных доселе масштабах. Чтобы свести отчетность, надо править и те документы, к которым доступа у Наталии нет. А значит, придется разговаривать с вышестоящими и быть готовой к тому, что...

3... 2... 1...

«Ваш обед окончен, выйдите из-за стола», — скомандовал таймер искусственным баритоном. Наталия подчинилась.

29 апреля, 23:42. Антон М

Ровно в одиннадцать погасили свет. Сначала в том квартале, где живет Наталия, затем — в квартале Антона. Налетевший ни с того ни с сего северный ветер под разогнал сгустившуюся за день дымную мглу, видимость так себе, но обычно бывает хуже. Антон сидит на крыше двадцатипятиэтажной жилой башни, спрятавшись в тени хозяйственной надстройки, и смотрит на крыши окрестных зданий, слабо освещенные тусклым оранжевым свечением, отражаемым небесной твердью. Будки, выступы, вытяжки, лестницы, антенны. Перекрестья проводов. Трубы. И — ниже — черные окна, стены и пропасти между ними. Празднество самоподобной геометрии. Фестиваль прямых углов. Сверху город почти красив, как и прежде.

Где-то вдалеке горят два ярких белых прожектора — два глаза таращатся в темноту и видят... Нет, не видят Антона. Он скрыт в густой черной тени надстройки, увешанной антеннами. Большая их часть давно уже не используется. К одной из тарелок Антон через несколько переходников и самопальных конвертеров подключил свой старый планшет. В наушниках пока лишь треск и шипение. Еще не время.

...День был таким же, как и все предыдущие. Подстанцию в Калере худо-бедно вернули в рабочее состояние, но она все равно давала меньше, чем до пожара. Подачу электричества приходилось держать на ручном управлении.

Как по заказу, вышел из строя один из больших аккумуляторов. Попытки договориться, чтоб прислали новый, по телефону не задались: дамочка на том конце возмущенно требовала придерживаться регламента и явиться оформлять заявку лично. Значит, завтра ввечеру, после работы придется ехать на Паноптикум.

Старшего программиста нашли. Под мостом с проломленной головой и переломанными пальцами. Живой, но в больнице будет валяться долго. И еще не факт, что не превратится в идиота. Его работу распределили по остальным в случайном порядке: просто взяли папки с проектами и разбросали по компьютерам других кодеров и админов.

Копаясь в «наследстве», Антон обнаружил готовый рапорт наверх с предложениями по оптимизации работы всего отдела. Успел ли главкодер его отправить? Сверху пришло указание не обсуждать «несчастный случай».

Давно уже пора привыкнуть. Давно пора принять как есть. Но не выходит. К своим тридцати трем Антон так этому и не научился.

Если он сам отошлет этот рапорт, быть может, ему удастся добиться, чтобы маразма в их работе стало меньше. Но куда выше вероятность совсем иного исхода. Если не отошлет — будет всегда осознавать, что снова «мог, но не сделал». И в обоих случаях, скорее всего, затравят свои же — за то, что «высунулся». Если узнают...

Программист. Технарь. Знающий, как поддерживать в функциональном состоянии полудохлое оборудование, способный худо-бедно писать программный код и находить в нем ошибки. Умеющий маскировать звонки и жонглировать передачей данных, если надо. Безопасно-посредственный профессионал. Не этого он хотел в юности, но... Но после того, что он натворил 15 лет назад, какое у него право вообще чего-то желать?

Антон отворачивается к стене, украдкой щелкает пьезозажигалкой, раскуривает трубку. Снизу разглядеть тлеющий в ней табак невозможно, это не сигарета.

Яркость планшета надо держать на минимуме, чтобы не освещал лицо. Впрочем, на физиономии темная лыжная маска, и можно не опасаться, что чьи-то недружелюбно-внимательные глазки сумеют разглядеть черты лица.

Ветер заставляет пепел в трубке тлеть ярче, как при глубокой и быстрой затяжке. Курильщику жить в дыму легче, к тому же трубка, пусть и самую малость, но все же успокаивает нервы.

Жаль, что только нервы. Жаль, что она не помогает ни успокоить память о содеянном, ни даже притупить осознание того, что теперь твой удел — вечное бегство. Что даже для смерти и ада ты чужой. И с каждым годом это чувство становится все сильнее...

Налетевший порыв ветра вырвал из трубки пучок искр. Остается надеяться, что его никто не видел. Там, вдалеке горят два ярких белых прожектора — два зорких глаза по-прежнему внимательно смотрят сюда.

В детстве Антону часто представлялось, будто он — невольный персонаж какого-то документального фильма. И множество глаз с холодным любопытством смотрят на него, и чей-то отрешенный голос комментирует каждый его шаг. С годами этот голос становился все более властным. Он не комментировал уже, а приказывал, и все реже удавалось заставить себя не слышать и не слушать его.

Откуда-то слева едва слышно долетает низкий протяжный звук, похожий на сигнал туманного горна... Или валторны? Две ноты: соль — ре. Немного погодя похожий сигнал доносится справа. Антон хватается за наушники, ищет нужную частоту.

Вот оно: звучит музыка... То есть, конечно, едва ли можно назвать музыкой эти холодные электронные звуки: в них нет ни ритма, ни мелодии, только сменяющие друг друга гармонии. И те кажутся какими-то... чужими, нечеловеческими. Как будто неведомые и невидимые машины перекликаются друг с другом в небе над городом, где людей уже не осталось. И лишь кто-то, пришедший извне, обитатель какого-то другого мира, случайно оказавшийся здесь, стоит на краю крыши и слушает эти голоса, прорезающие гул ветра.

Кто-то еще вышел на эту же частоту и повел свою мелодическую линию. Она резко отличается от тех потусторонних гармоний, которые производит первый из неизвестных музыкантов. Но они быстро находят общий язык, и теперь вдвоем порождают бескрайние, постоянно преображающиеся звуковые ландшафты, с каждым следующим мгновением все более гипнотизирующие...

Ворвавшийся в музыку жуткий металлический стон заставил Антона сбросить наушники и прислушаться к гулу города. Ничего. Только шум ветра. На часах ровно полночь. Антон подбирает наушники, но в них снова одно лишь шипение. А затем вновь повторяется этот душераздирающий звук, как будто где-то поблизости тоскливо зевнуло исполинское железное чудовище во всю свою широченную жабью пасть.

Антон высовывается из-за угла надстройки и с ужасом понимает, что светившие издалека два белых прожектора движутся. Они поднялись выше, и теперь, синхронно покачиваясь вверх и вниз, приближаются.

Чувствуя, как все внутри поледенело, Антон хватает наушники, планшет и, вырвав из него шедший к антенне провод, со всех ног бросается к двери, ведущей с крыши на чердак и дальше на этажи...

30 апреля, 3:04. Сесиль Бержер

Сесиль проснулась посреди ночи от сильной жажды и странного и незнакомого ощущения пустоты, только что образовавшейся где-то поблизости. Некоторое время она лежала неподвижно, не чувствуя ни рук, ни ног, как будто сознание ее существовало отдельно от тела, и всякая связь между ними грозила разрушиться от любого движения. Но вот она попробовала пошевелить пальцами рук, а потом и ног, и вскоре вполне удостоверилась, что всё на месте и в функциональном состоянии.

Она поднялась. Остальные обитатели палаты, казалось, спали. Над лежачим больным, у которого была забинтована голова, тускло горела дежурная лампочка. Несколько мгновений Бержер смотрела на капельницу рядом с ним. Потом что-то заставило ее подойти к его койке.

Он лежал с открытыми глазами, и они были неподвижны.

На тумбе возле него лежала пластиковая планшетка, оставленная, видимо, кем-то из врачей. Бержер поднесла ее к лампе, чтобы разобрать, что там написано: «Крумм, Ионаш. Автоавария, ожоги второй и третьей степени 65 % площади...».

Крумм, Ионаш. Что-то знакомое... Водитель. Так зовут ее водителя. Это он? Бинты скрывали лицо, видны были только неподвижные глаза и небольшая часть лба.

— Крумм, — окликнула его Бержер. Взгляд остался остекленелым.

Прикоснувшись к его коже, Сесиль убедилась, что та совершенно холодна.

Бержер выбежала в коридор, призывая на помощь. Но ответом были лишь безучастный гул труб и гудение немногочисленных ламп.

В дальнем конце коридора — раскрытая дверь, из которой льется свет. Бержер решительно направилась туда. Короткий освещенный участок, долгая тень, опять работающая лампа, снова тень, и наконец ослепительно белое помещение. Медсестра спит, лежа на столе, положив голову на скрещенные руки. Рядом опрокинутая алюминиевая кружка. Запах не оставляет сомнений в том, что именно в нее было налито.

Бержер со всей силы шарахнула ладонью по столу. Медсестра проснулась и разразилась было руганью, но ответом была жестокая оплеуха, которая вмиг разогнала хмельную пелену.

— За мной, живо, — тихо приказывает Бержер. Взгляд ее настолько страшен, что проспиртованная ведьма послушно вскакивает и семенит следом. В дверях палаты Бержер указывает на койку Крумма.

— Вы проспали пациента.

— А, что?.. Ах, жмур? Ну, что поделать, бывает, что и жмур, — бормочет старуха, водя фонариком над глазами Крумма. — Все, тут уже ничего не поделаешь.

— Вы за это ответите.

— А я-то тут при чем? Вовсе я тут ни при чем, ну помер и помер... И... И драться незачем!

Потом появляется врач и, пожимая плечами, повторяет то же, что сказала медсестра. Крумм мертв. Его тело застегивают в пластиковый мешок и увозят.

Не в силах более заснуть, Сесиль Бержер до рассвета бродит по бесконечным больничным лестницам и коридорам. Оглядывает ряды труб и кабелей, темные пятна на осыпающихся потолках, считает ступени и бетонные плиты на полу и прислушивается к пугающе потусторонним звукам, коими спертый больничный воздух пропитался до насыщения...

30 апреля, 4:39. Северо-западная окраина Метрополиса

Виктор включил фонарь, повел им из стороны в сторону и выключил. В ответ из густой мглы раздался короткий приглушенный свист.

На углу полуразрушенного здания, выходящего на набережную, собралась небольшая группа людей. Их лица скрывали шарфы или респираторы, а одежда явно свидетельствовала о готовности к быстрому и продолжительному бегу. За плечами у всех — рюкзаки и смотанные веревки.

— Я вас приветствую, коллеги, — произнес Виктор.

— Добро пожаловать, Вагант, — бархатистым басом ответил один из собравшихся и сразу же обратился к другому: — Мы ждем кого-нибудь еще?

— Через пару минут должен прибыть Сарацин, — прогудел в ответ голос из-под респиратора.

Из тумана бесшумным филином возник еще один буклегер: означенный Сарацин — низкорослый и широкоплечий.

— Прометей просил передать вам свой привет и засвидетельствовать глубочайшее почтение, — раздался голос новоприбывшего. Он говорил с чуть заметным азиатским акцентом. Этим и объяснялось его прозвище.

— Он также просил передать, чтобы вы не подвергали себя излишнему риску.

— Как обычно, — отозвался хриплый голос, исходивший от самого крупного из собравшихся. Велиал. Бывший байкер, армейский взрывотехник и, по его собственным словам, убежденный кроулианец, Велиал имел весьма устрашающую наружность. При этом мало кто в Метрополисе лучше него разбирался в философско-религиозной литературе. Да и в технической тоже...

Сарацин, знаток документалистики. Оберон, филолог-медиевист. Золтан, специалист по фольклору юго-восточной Европы, и гаэлист Кернун. И Навсикая, собирательница песен на нескольких языках. Виктор не мог вспомнить ни одной операции, в которой эта молчаливая женщина не принимала бы участия.

Успешный бизнес требует определенной доли нахальства, даже наглости. Экспедицию на северо-западную окраину города, к тоннелям, по которым в Метрополис подавалась вода реки Арлун, трудно было назвать иначе как проявлением наглости в крайней степени: в трех сотнях метров отсюда располагался сторожевой пост — с прожекторами и пулеметной вышкой, а патрули проходили каждые пятнадцать минут.

Впрочем, нынешняя операция была из ряда вон: как правило, отправители снабжали брикеты с книгами растворимыми грузами; течение протаскивало посылки мимо патрулируемой зоны под поверхностью воды, а дальше их вылавливали уже в Пустоши... Но в этот раз пришло известие, что грузов не будет: запасы сахара у отправителей исчерпались.

Оберон посмотрел на часы.

— Четыре минуты до патруля.

— Сколько их там? — спросил Сарацин.

— В тепловизор Альва последний раз разглядела четверых, — ответил Кернун.

— У них ведь тоже тепловизоры, небось? — спросил Золтан.

— У них терагерцовые гибриды, — ответил Белиал. — Хотя не факт, что рабочие.

Что-то пискнуло. Оберон крутанул ручку на рации, висевшей на груди.

— Да, дорогая.

— Вы там все в сборе? — раздался женский голос. Жена Оберона Альва обыкновенно оставалась в дозоре. — Патрульные перешли мост и идут по внутренней стороне, через пару минут будут проходить мимо вас.

— Принято, — отозвался Оберон.

— Думаю, есть смысл убраться, хотя бы за ту стену, — подал голос Виктор.

— И то верно, — ответил Оберон. — А как они пройдут, так выдвигаемся.

Прошло, казалось, не две минуты, а все двадцать, прежде чем объявились недруги. Высунувшись из-за угла, Виктор видел, как в дыму шарили по сторонам лучи фонарей, слышал топот. Патрульные переговаривались, но разобрать слов он не смог. Всё, они на безопасном расстоянии.

— Путь свободен, — тихо сказал Виктор остальным.

— Велиал, как действуем? — спросил Оберон.

— Все просто. В четырехстах метрах отсюда сейчас будет очень шумно и ярко. Ничего особенного, просто ящик просроченных фейерверков и свеча зажигания. Все осы слетятся туда. Потом, скорее всего, поймут, что их надурили, и отправятся инспектировать самую подозрительную точку. У нас будет восемь, максимум десять минут на то, чтобы выудить все, что сможем, и добежать до здания, где сидит Альва. Оттуда тоннелями до Мирлэ. На станции переберем добычу и разойдемся.

— Годится. Дорогая, ты все слышала? — спросил Оберон у рации.

— Да. Жду распоряжений.

— Ну, да будет ночь к нам благосклонна.

У самого тоннеля Велиал сделал знак остановиться, достал что-то из кармана и сдавил в кулаке. Сзади гулко ухнуло, потом засверкало и застрекотало. Мрачный силуэт Белиала оказался окружен золотистым нимбом.

Сторожевой пост вспыхнул двумя лучами прожекторов, оба уперлись в загоревшиеся руины. Затем один из лучей начал медленно обшаривать окрестности.

— Вперед, — скомандовал Оберон.

...Широченный тоннель заканчивался стеной из неровного камня с тремя исполинскими зарешеченными отверстиями, расположенными треугольником. Из них с оглушительным ревом вырывалась речная вода, заполняя глубокий желоб посередине. Шум стоял такой, что, казалось, проще было общаться знаками, нежели пытаться перекричать поток.

На часах было без одной минуты пять. Минут десять назад неведомые друзья с той стороны сбросили в воду плотно укутанные в целлофан посылки. Завтра вечером на противоположном краю города такие же брикеты, но уже с другим содержанием, отправятся за пределы города. На той стороне хотя бы патрулей нет.

— Вот они! — крикнул Виктор, увидев, как из прутьев решеток один за другим начали выпадать белые свертки.

— Точно по расписанию, — отозвался Оберон.

Буклегеры торопливо размотали веревки с крючьями и сетками на концах и начали швырять их в воду, стараясь выловить все, до чего удавалось дотянуться. Вытащенные из воды брикеты Сарацин обтирал и распихивал по рюкзакам.

Кернун с первого раза промахнулся сеткой мимо проплывавшего брикета и бросился бегом к выходу из тоннеля — наперегонки с течением.

— Пойма... А-а-а! — раздалось из тумана, и в следующий миг донесся едва различимый сквозь гул воды всплеск.

Чертыхнувшись, Навсикая бросилась на выручку. Белиал поспешил следом. И тотчас же из рации на груди Оберона донеслось: «Уходите оттуда! Живо!»

— Дерьмо, — спокойно констатировал факт Оберон. — Альва, подробности?

— Восемь голов. Чешут по вашей стороне. Двести пятьдесят метров до входа в тоннель. Бегите, пока есть возможность.

— Принято. Так, други, хватаем все, что упаковано, и бегом.

Сарацин, Золтан и Виктор подхватили, кроме своих рюкзаков, еще и мешки Кернуна, Навсикаи и Белиала. Не то чтобы ноша была неподъемной, но на скорости сказывалась.

На полпути к выходу нагнали Кернуна и его спасителей. Кернун успел нахлебаться воды и все никак не мог прокашляться. «Посылку», из-за которой он свалился в воду, он все-таки упустил.

— Надо убираться! — крикнул Оберон. — Уже идут!

Кернун как мог быстро поднялся на ноги, Виктор передал ему его рюкзак. Навсикая и Белиал забрали свои.

— Так, дай мне, пожалуйста, связь, — сказал Белиал Оберону. Тот передал рацию. — Альва, будь добра, сообщи, когда наши гости будут метрах в семидесяти от тоннеля, хорошо?

— Уже почти там. Выходите прямо сейчас, иначе прямо им в объятья угодите.

— Это вряд ли, — ответил Велиал и отдал рацию.

— Пятый туз в рукаве? — спросил Оберон.

— Куда без него. Но если не сработает, нам придется все бросить и сделать куп-куп.

Кернун снова закашлялся.

— Пятьдесят метров от входа в тоннель! — раздалось из рации.

— Спасибо! — ответил Велиал, достал какое-то подобие мобильного телефона и нажал на кнопку.

Даже сквозь шум воды буклегеры смогли расслышать долетевшие снаружи отзвуки взрыва и последовавших автоматных очередей.

— Мы начинаем наше представленье, — сказал Велиал и то ли помянул Арсетту Фюке, то ли выругался по-немецки. На лице у него сделалось выражение злой собаки.

— Альва, что ты видишь? — спросил Оберон.

— Какой-то большой тарарам в северной стороне... И... да, стервятники полетели туда... Проскочили мимо тоннеля! Бегите, встретимся внизу!

— Вперед, — сказал Велиал.

30 апреля, 5:49. Подземка

Станцию «Улица Мирлэ» забросили лет пять назад, когда ей стало совсем некому пользоваться. Все окрестные кварталы обезлюдели. Ее-то и облюбовали буклегеры, пользовавшиеся ее техническими помещениями для временного хранения своей добычи. Впрочем, с недавних пор делать это стало сложнее — появились конкуренты.

...Когда измотанные долгим переходом буклегеры наконец-то оказались на платформе, оказалось, что на ней тут и там горят костры. Перед группой образовалась шеренга из восьми тел, судя по запаху, давно не мывшихся. Выражения лиц были самыми негостеприимным.

— Vesceara do kolibi^[8], — громко произнес Оберон, несмотря на то, что было уже утро.

— Каких будете? — угрюмо спросил вожак.

— Книжных мы, — ответил Оберон веским тоном и добавил: — Клементу привет и всяческое почтение.

— А... Так, hegezhti^[9], расходимся, — тела торопливо вернулись к кострам.

Буклегеры забрались в захламленное помещение, бывшее когда-то комнатой отдыха работников станции. Как ни странно, освещение и, что еще более важно, вытяжка здесь всё еще работали.

Стащив с себя рюкзаки, путники расстегнулись, сняли респираторы и маски. Вид у всех усталый, на лицах пот, но эта остановка будет непродолжительной. До полноценного отдыха еще далеко.

Кернун ушел в одну из раздевалок — переодеваться в сухое. Альва сразу же достала из своей сумки какое-то малоприметное устройство и вышла наружу.

— А Клемент — это...? — спросил Золтан, вытаскивая добычу из рюкзака.

— Местный sczerbann^[10], — ответил Виктор — Редкая сволочь.

— Я ободрал в карты его самого и двух его шулеров в придачу, — с усмешкой пояснил Оберон. — И на правах выигравшего заключил концессию: мы здесь чалимся, а нас не трогают. И даже не грубят. А поскольку все происходило при свидетелях, то покамест договор будет выполняться. Хотя не знаю, как долго.

— Иначе говоря, тут лучше особо не расслабляться и не задерживаться, — добавил Белиал. — Пока Альва ставит камеру, я пойду гляну, что там на выходе.

Белиал вышел. Остальные принялись развешивать отсыревшие рюкзаки; Сарацин выволок из угла здоровенный ящик, в котором лежали «панцири» — кожаные жилеты со множеством широких карманов. Их надевали под верхнюю одежду. По карманам распихивали книги, по одной-две в каждый.

Оберон, на правах сегодняшнего предводителя, вскрывает свертки и выкладывает книги перед собой стопками. Девять брикетов по пять-семь книг в каждом. И шесть человек. Получится по семь-девять книг каждому, плюс-минус.

Альва вернулась, первым делом надела панцирь, затем вытащила из сумки ноутбук и вперилась в экран холодным, внимательным взглядом.

Восемь лет она прослужила в израильской разведке, потом отправилась учиться. Ее будущий муж тогда читал лекции в Еврейском университете Иерусалима, где они и познакомились.

Вместе они изъездили полсвета — Оберон надолго застревать на одном месте не любил, какие бы выгодные контракты ему ни сулили. Но восемь лет назад они приехали навестить родных Оберона в Метрополисе — тяжело хворала его сестра, — и через две недели Нортэмперия без предупреждения закрыла границы. Власти заявили, что готовы выпустить Альву на родину, но только ее одну. Она осталась с мужем.

— Все нормально? — спросил Оберон.

— Пока да, — ответила Альва, — но на платформе какое-то шевеление, и мне это не нравится.

— Тогда не будем терять времени, — сказал Оберон. Буклегеры расселись в круг за исключением Альвы и пристроившейся рядом с ней Навсикаи.

— А где Белиал? — спросил Сарацин.

— Я здесь, — откликнулся Белиал, входя в дверь. — Наверху тишина, но там вокруг слишком открытое пространство. На всякий случай, в конце коридора проход в диспетчерскую, а дальше есть путь в подвалы близлежащего техцентра. Я был там на днях.

— Главное, есть куда отступать, — сказал Кернун.

— Ладно, начнем, пожалуй, — произнес Оберон. — Итак, наш первый лот: У. Элтар, «Программирование промышленных контроллеров». Кому?

— А вот возьму, — сказал Белиал. Оберон протянул книгу ему.

— Смотрим дальше: У. Чосер, «Малые поэмы» в подлиннике. Если никто не возражает, я их прикарманю.

Поскольку возражений не было, Оберон затолкал книгу в передний карман панциря.

— Так... И. Виттар, «Радиоэлектронная борьба», издание самого начала века.

Альва протягивает руку, не отрывая глаз от монитора. Книга передается ей.

— Так, а это что?.. «Filíocht Ghaelach»^[11], — Кернун, это по вашей части, — книга передается гаэлисту.

— У-у-у, какое сокровище, — бормочет он. — Навсикая, с меня переводы всего, что может вас заинтересовать.

Навсикая с благодарной улыбкой кивает.

— Что тут у нас еще? Ой, свят-свят-свят, — Оберон поднимает над головой две одинаковые книги в желто-черных обложках. Шандор Клаас Аркэндель, «Кто на самом деле ниспроверг Традицию» и его же «Восстановление Солярной империи».

— Чего только не приносит река, — прыснул Золтан.

Аркэндель в свое время оказался сущим Циннобером от истории и литературы. Инженер-экономист по образованию (злые языки уверяли, что незаконченному), в первое десятилетие века он стал штамповать одну за другой «исторические» книги, в которых с большим апломбом объяснял, «что и почему происходит» в Нортэмперии. Его объяснения, довольно топорные по языку, неизменно сводились к иностранным заговорам, которых «не могло не быть». Подтвердить свои доводы ссылками на какие-либо документы и свидетельства Аркэндель не мог, да и не пытался этого делать. Вместо этого он занимался разведением поклонников, которые остервенело тиражировали его идеи и заклевывали всякого, кто смел возражать.

И вышло почти как с Маханди: сначала серьезные ученые Аркэнделя игнорировали, потом насмехались, потом пытались освистывать и не пускать его в университеты. Доходило даже до потасовок, в одной из которых Виктору довелось поучаствовать.

А потом — а потом уже не осталось в Нортэмперии никакой исторической науки, один только Аркэндель. Правда, лет десять назад и его партию, и его самого тоже на всякий случай запретили.

— Вагант? — Оберон протягивал книги Виктору.

— Давайте. Кобольду сторгую. Спасибо.

— Следующим у нас идет... Греция. Золтан — это по вашей части.

— Спасибо.

— Так, а тут у нас что? У-у-у, опять t’arasz^[12]: «альтернативная история с нашими победами» — Л. Ушкальт, «Парад в центре Галактики».

— У Анзиха целый шкаф этим забит. С пометкой «на растопку», — заметил Виктор.

— Иногда почитывал эту гиль в целях изучения, — произнес Золтан. — Изучать оказалось нечего: везде одна и та же идея, что, мол, нет никакого «хорошо — плохо», есть только «свой — чужой».

— Ну, да, а все остальное — «чуждые ценности» и гуманистическое бланманже с соплями, сбивающее с толку простых и бравых ребят, — добавил Кернун.

— Да, да, «по-настоящему свободным может быть только падение», — процитировал Виктор. — Из анекдота целую идеологию слепили.

— Анекдот анекдотом, а целое поколение на этом выросло, — заметил Сарацин. — А выросши, объявило войну этим самым «чуждым ценностям», в первую очередь собственной volinii^[13], и одержало уверенную победу.

— Громковато сказано, — хмыкнул Золтан.

— Едва ли, — ответил Виктор. — По мне, так в самый раз.

— В другое время я бы сказал «в топку», — заявил Кернун.

— Ну, так тоже не сто́ит, — ответил Оберон. — Хотя, конечно, макулатура первостатейная. Я сейчас вот вспомнил: в начале века была очень популярна одна заграничная детская сказка, а вернее, целая серия сказок про колдунов. Ее по всему миру читали, но почему-то именно у нас объявили, что с помощью этой сказки «ведется ползучая война против Нортэмперии».

— Да, помню такое, — ответил Виктор. — Потом еще «в ответ» издали что-то бессмысленно злобное про то, как нортэмперийские военные кадеты отправляются шерстить героев той сказки в пух и клочья, и даже сняли...

Мигнула лампа.

— Еще не хватало, — пробормотал Белиал.

— Что бы это значило? — спросил Виктор.

— Что угодно.

— На платформе гасят костры, — сказала Альва, вскакивая.

— Пойдемте-ка отсюда, — выразила общую мысль Навсикая.

Буклегеры торопливо надевают маски и куртки поверх «панцирей», хватают респираторы. Неразобранные книги рассовывают по свободным карманам, что и кому попало...

— Что это? — вдруг спросил Виктор. Все замерли и услышали, а скорее почувствовали, нарастающий низкий гул.

— Поезд... — тихо проговорила Навсикая.

— Сдал, сволочь, — процедил Оберон.

Альва стремглав вылетела наружу.

— Альва, брось! — крикнул ей вслед Оберон, но было уже поздно. Остальные торопливо собирают все, все, что можно еще подхватить и тут свет гаснет окончательно. В кромешной темноте вспыхивает фонарь Белиала. Затем зажигаются фонари Виктора и Оберона.

Вернувшаяся Альва хватает свой рюкзак, забрасывает в него настенную камеру и ноутбук.

— Уходим, уходим, быстро, они уже на платформе. Белиал впереди, я замыкаю.

Длинный коридор, в конце короткая лязгающая лестница и приоткрытая металлическая дверь. Обширная диспетчерская, где всё, что не растащено, то разбито. Общими усилиями входную дверь удалось забаррикадировать двумя металлическими шкафами — и снова бегом: через анфиладу мастерских, по лестницам и новым коридорам.

30 апреля, 7:02. Подвал техцентра

— Ну, что, выбрались? — прохрипел Оберон, задыхаясь. Он привалился к стене и, казалось, вот-вот упадет. Виктор с Альвой помогли ему сесть на пол и стащили с него панцирь. Альва достала из рюкзака кислородный баллон и приложила его маску к лицу мужа.

— Сейчас узнаем, — ответил Белиал. — Пойду осмотрюсь.

— Я с вами, — ответил Кернун.

Они находились в каком-то обширном и гулком помещении, — по-видимому, в подвале того самого техцентра.

Лучи фонарей выхватывали облицованные облезлой синей плиткой колонны, бетонный пол в лужах, разломанные ящики по углам, кабели и трубы на потолке. Пахло сыростью и дымом. На противоположном конце зала обнаружился выход, а за ним лестница наверх. Белиал и Кернун поднялись по ней и пропали из виду.

— Я так и не понял, была ли погоня, — пробормотал Сарацин. — Вообще как-то многовато на сегодня приключений.

— Бени, — тихо сказала Альва. — Бени, не надо...

Все фонари вперились в покрытое потом лицо Оберона: глаза закрыты, челюсть отвисла. Казалось, он не дышит.

— Беньямин! — Альва разорвала на муже ворот рубахи. — Помогите мне, его надо положить на спину!

Его уложили на пол, подсунув куртку под затылок, и Альва снова прижала ему кислородную маску ко рту. Навсикая прощупала сонную артерию: живой. Через несколько секунд все с облегчением увидели, как он делает глубокий вдох и закашливается.

— Дыши, дыши, милый, — бормотала Альва.

— М-м-м, что случилось? Я отключился? — слабым голосом спросил Оберон.

— Сердце не болит? — спросила Альва.

— Н-нет... Просто в глазах потемнело и... Помогите встать, пожалуйста. Ох, ну и ночка выдалась.

Альва снова протянула ему маску с кислородом.

— Путь свободен, — донесся с лестницы голос Велиала.

— Сейчас, пять минут, — ответила Альва.

— Меньше, — ответил Оберон. — Две-три. Главное, что выбрались.

— Тихо! — сказал Виктор. — Слышите?

Откуда-то сбоку, как будто из-за нескольких стен, донесся едва различимый гудящий звук непонятной природы.

— Это еще что такое? — пробормотал Золтан.

— Вода... — неуверенно ответил Виктор.

Из труб под потолком начало капать, с каждой секундой все сильнее. Виктор и Золтан подхватили под руки Оберона и бросились через зал к Велиалу. За ними следом бежали Сарацин с панцирем Оберона в руках, Альва и Навсикая. Они были уже на лестнице, когда на пол хлынула горячая вода.

— Живей, живей, — подгонял их Белиал. Они взбежали по ступеням, где на верхней площадке их ждал Кернун, и через длинный тамбур попали в обширный, заставленный разнородной машинерией зал. Сквозь пыльные высокие окна едва-едва пробивался серый утренний свет.

— Оставьте, дальше я сам, спасибо, — произнес Оберон, как только они оказались снаружи.

— Все здесь? — спросил Виктор, оборачиваясь.

— Да, — ответила Навсикая. — Или нет? Белиал?

— Где он? — испуганно спросил Кернун. — Он же бежал сразу за мной!

Белиал лежал ничком на полу, в трех метрах от входа. Почти прямо над ним с потолка свисал, игриво посверкивая, голый оторвавшийся провод.

Схватив товарища под мышки и за ноги, Виктор и Сарацин вытащили его на улицу и положили на асфальт. Несколько долгих минут, показавшихся остальным бесконечностью, Навсикая и Альва делали Белиалу искусственное дыхание и массаж сердца.

Наконец, он широко раскрыл глаза и судорожно втянул воздух.

— Я же... гребаный... демон, — проговорил он.

Навсикая обхватила ладонями его голову и прижалась губами ко лбу.

30 апреля, 20:39. Антон М

— Новый номер?

— Не мой, — ответил Антон. — Перенаправил шифрованный звонок через одну сволочь, начнут доискиваться, холку надерут ему.

— Так себе место ты выбрал для встречи.

— Через десять минут начнется погрузка второй очереди по автобусам. В толпе проще затеряться.

— Верно, но только я бы предпочел не только передать тебе посылку, но и переговорить с глазу на глаз. Там есть предмет для разговора.

— Давай минут через пятнадцать у поворота на Южный проспект. Мне как раз тут сейчас бумаги подпишут.

— Идет.

— До скорой встречи.

— До скорой.

Трубку на виду не покуришь, сразу привлечешь внимание. Поэтому сигарета. Площадь Паноптикум огромна, и на ней всегда много людей — торговые центры тянутся по всему периметру. Хотя треть пустует.

Противоположная сторона едва видна. Виктор, по-видимому, где-то там. И у него, вероятно, книга с ответами на некоторые вопросы.

Антон взглянул вверх. Даже сквозь мглу вращающаяся алая эмблема видна отчетливее некуда. Уж сколько лет... А у Антона от этого зрелища по-прежнему мурашки по коже.

Со вчерашнего дня похолодало. Похолодало настолько, что изо рта валил пар, и порывы сырого ветра, как остервенелые гарпии, хватали его и как будто хотели утащить ввысь, к неприступному бастиону облачной тверди. Сегодня там неспокойно.

Случайные прохожие... Пустые лица, выгоревшие глаза. Люди, похожие на сухие прошлогодние листья, шуршащие по асфальту. И кажется, будто им только и надо, что забиться по щелям или сгрудиться у стены, смешавшись с другим сором, и чтобы ветер наконец оставил их в покое...

...Метрах в двадцати стоит сотрудник Службы общего контроля. На нем громоздкий шлем, придающий ему вид пришельца из старых фильмов. Автомат в руках. Готов стрелять в любого, кто побежит?..

— Мужчина, зайдите. Документы готовы, — раздается сзади. Антон возвращается в магазин.

30 апреля, 20:48. Виктор В

После утренних событий Виктор проспал полдня. А проснувшись и утолив голод, сел дочитывать «Astrum Coelestis». Для вдумчивого чтения двух неполных дней не хватило, но в том, что он успел прочесть, чуялся какой-то подвох. Возникало подозрение, что разные части книги писали совершенно разные люди. Стилистика оставалась более-менее неизменной, а вот оценки одних и тех же явлений в начале и в середине друг другу противоречили. Возможно, за годы, проведенные за решеткой, автор полностью пересмотрел свои убеждения — на радость тюремщикам... Однако то, что Виктору когда-то доводилось слышать про это произведение, и то, что он только что прочел, различалось принципиально.

И все же слишком многие описания из «Astrum Coelestis» отчетливо перекликались с тем, что видел или о чем, по крайней мере, рассказывал Антон. Можно, конечно, допустить, что он шизофреник, и все это — галлюцинации. Антон и сам себя в этом подозревает. Но когда одно и то же видят уже два человека, не знакомых друг с другом по причине того, что их даты рождения разделены ровно столетием, это уже повод задуматься...

...В том числе и о том, а не доводилось ли Антону когда-либо читать эту книгу. И потом, быть может, будет нелишним поговорить с Прометеем или даже лучше с Маркизом. Тот вообще ходячая энциклопедия во всем, что касается эзотерики, хотя, кажется, склонен воспринимать Либенарца всерьез...

Как бы там ни было, сейчас нужно добраться до места встречи с Антоном.

На Паноптикуме много камер. Скорее всего, большинство из них не работают, но тем не менее надо смотреть в оба и быть готовым скрыться из виду при малейших признаках интереса со стороны «соколов». Воздух «пропитан» тревогой... Что-то происходит. Или еще нет?

30 апреля, 20:57. Антон М

Ветер. Очень сильный ветер. Низкие, торопливые тучи, в которых утонул шпиль башни Паноптикум. Эмблему на его вершине видно отовсюду, вопреки всем законам физики и оптики. Неважно, что гласят эти законы. Каждый должен видеть эту эмблему. Каждый. Всегда.

Вавилон, самый высокий твой зиккурат достиг — таки зенита, и теперь это ты — Град Небесный. Место хрустальных дворцов заняли стеклянные небоскребы, неприступная стена твоя — дым, и не имеешь ты нужды ни в солнце, ни в луне для света своего, на то есть зарево пожаров и уличные фонари. Lepaca Babilim!^[14]

Огромная дымная фигура с антропоморфными очертаниями вздымается над Башней, застилая полнеба. Торжествующе выкидывает вперед левую руку и совершает ею широкое круговое движение, как будто повелевая самому времени бежать по кругу...

— Вот ты где! Эй, что с тобой?.. Ты меня слышишь?

— А? А, да, привет. Извини, засмотрелся. Посмотри на небо.

— Да, похоже, буря собирается... Слушай, я только что был около выхода на Южный. Автобусов, про которые ты говорил, нигде на площади нет. Выход перекрыт, и там толпа «соколов». И, кажется, их все больше становится, — сказал Виктор.

— Та-ак, — пробормотал Антон, оглядываясь по сторонам. — И вон там их тоже с десяток. К чему бы это?

— Понятия не имею. Ничего не слышал. Но если что, у нас будут проблемы. Отсюда особо некуда деваться.

— Нет, подожди, — звенящим от напряжения голосом ответил Антон. — Вон там в ста метрах — арка, сквозной проход. Если через заборы перемахнем, сможем уйти во дворы.

— Хорошо, пошли... — Виктор бросил короткий взгляд в сторону. — А точнее, бежим. Быстро и молча!

Все сотрудники Службы общего контроля на площади разом вдруг повыхватывали резиновые дубинки и бросились избивать всех, кто попадался им на пути.

30 апреля, 21:00. Саранча

Давно уже Дормин не испытывал такого кайфа. Нанося беспорядочные удары налево и направо, он ревел и хохотал, тем громче, чем слышнее были крики его жертв.

Шум и крики прорезал громкий треск из множества громкоговорителей, развешанных по всей площади. Затем отовсюду разом послышался властный баритон:

— Внимание! В связи с повышенной угрозой общественных беспорядков Служба общего контроля проводит профилактические мероприятия. Если вы находитесь в зоне профилактики, неукоснительно выполняйте распоряжения офицеров Службы. Не пытайтесь сопротивляться. Не пытайтесь скрыться. Повторяю! В связи с повышенной угрозой общественных беспорядков Служба общего контроля проводит профилактические мероприятия...

Около стены лежали несколько человек — с ними профилактическая работа была, похоже, проведена основательно. Один приподнял окровавленную голову и слабым голосом произнес:

— Всё... правильно... С нами... иначе нельзя...

— Козел, — тихо и внятно ответил ему Виктор. Сам он уже схлопотал по ребрам — не сильно и без последствий: вовремя упал на землю и сгруппировался.

Где Антон? Они почти преодолели те спасительные сто метров, когда их буквально смело стадо перепуганных клерков, за которыми с веселым гоготом неслась туча черной саранчи...

...Вон он. Увернулся от одной дубинки, перепрыгнул через другую, бежит к злосчастной арке. Быстрее, парень, быстрее. Там уже скрылись двое или трое. Похоже, двое «соколов» заметили брешь... Виктор поднимается и тоже бросается бегом. Саранча летит наперерез.

...Какой-то щуплик красиво навернулся через вовремя подставленную Дормином ногу и шикарно шлепнулся на мостовую всем телом. Сержант отвернулся было, но вдруг понял, что уже где-то видел сбитого с ног. Тот самый, который толкался! Расплывшись в кривой улыбке, Дормин подошел ближе. Лягушонок без особого успеха попытался подняться. А вот тебе пинка: лежать! Э, да это же один из тех троих... стоп, их велено брать всех четверых разом. Троих он видел, а кто четвертый? А, какая разница. Дормин понял, что не может отказать себе в удовольствии, и ухватил дубинку сразу двумя руками.

Виктор добежал до арки первым. Черные с палками должны были быть еще далеко, а Антон — совсем рядом, но когда он обернулся, оказалось, что все наоборот. Перед тем, как его самого сбили с ног, Виктор успел увидеть, как над пытающимся подняться Антоном навис верзила в форме, как с деловитой обстоятельностью палача поднял над собой дубинку и в следующий миг обрушил ее на голову лежащей жертве.

* * *

10 мая,8:54. Библиотека Анзиха

Из выбитой двери доносились грохот и ругань. Наконец, как ошпаренный, наружу вылетел Анзих и тотчас же угодил в железные объятья бравого сотрудника Службы общего контроля. Тот моментально выкрутил библиотекарю руки и поставил его на колени лицом к капитану. Щелкнули наручники.

По-военному заложив руки за спину и расставив ноги, Сесиль стояла у стены и смотрела в открытую дверь. На этот раз на ней была серая камуфляжная форма с капитанскими погонами и кепка с кокардой и длинным козырьком. Сегодня Бержер надвинула ее на глаза куда ниже, чем полагалось по уставу.

Возле ее ног на полу белели две канистры с бензином.

Из двери вывалился очень довольный Дормин.

— Больше никого? — спросила Бержер.

— Нет, капитан. Но там...

— Я знаю, — перебила его Бержер и кивнула на канистры. — Займитесь.

Дормин с видимым удовольствием козырнул, поднял канистры и утопал обратно. Бержер подошла к Анзиху и, наклонившись прямо к его уху, тихо спросила:

— Давно он тут был в последний раз?

— Кто?! — окрысился Анзих.

— Ты знаешь, о ком я, — ответила Бержер и тут увидела, что подручный Дормина отводит руку для удара. — Не сметь!!! — рявкнула она так свирепо, что оторопевший «сокол» даже отступил на шаг. — Идите проверьте два этажа под нами, там могут быть сообщники.

«Сокол» нехотя отправился вниз.

— Так давно он тут был? — полушепотом спросила Бержер.

— Давно! Сволочь, это так ты благодаришь его за спасение?! — прошипел Анзих.

— Да. Так. Он спас меня, а теперь я спасаю его. Прости, что не тебя, — тихо ответила Бержер, проверяя наручники на арестованном.

— Никого, капитан, — доложил вернувшийся «сокол».

— Уведите. Оформите за тунеядство. Узнаю, что били, лично пристрелю, ясно? — Бержер так посмотрела на рядового, что он только мелко закивал.

Анзиха увели. Из библиотеки снова вышел Дормин.

— Готово, — сказал он. — А кстати, о ком это вы его тут расспрашивали?

— Не ваше дело, Дормин, — отмахнулась Бержер.

— А с чего это не мое-то? — неожиданно нагло спросил сержант.

Бержер повернулась и с нарастающей ненавистью во взгляде двинулась к подчиненному.

— Не ваше. Собачье. Дело. Где насильник? Где убийца, которого вы «ловите» третью неделю, таская мне всяких оборвышей? Почему эта тварь до сих пор не за решеткой? Потому что это был кто-то из ваших, так?!

И вдруг она поняла, что Дормин ее не боится. Не то что не выказывает никакого страха, а и в самом деле не испытывает его.

— Своих конторских куриц пугай, а меня не надо, — насмешливо проскрипел он.

— Как ты сме... — тихо начала Бержер. У любого живого человека от ее взгляда мгновенно выгорело бы нутро. Но только не у Дормина.

— Да уж смею. Или ты всерьез решила, что Служба общего контроля будет перед тобой трястись? А?! Ха-ха-ха-ха! Детка, это мы здесь власть! А ты, — тут он начал сам наступать на Бержер, медленно разводя руки, как будто намереваясь ее схватить, — а ты вообще не пойми кто, нянька ясельная...

Вдруг из его рации донесся истошный крик: «Командир, он сбежал!!!»

— Дебил! — рявкнул Дормин и бросился к лестнице мимо Бержер. Спустившись на полмарша он тем не менее обернулся, многообещающе погрозил ей пальцем и лишь затем забарабанил ботинками по ступеням.

Анзих все-таки воспользовался ключом от наручников, который Бержер всунула ему в руку. Ищите теперь ветра в поле, подонки.

Сесиль достала телефон.

— Полковник? Добрый день, капитан Бержер беспокоит. Я аннулирую мандат унтер-офицера Дормина. Не оправдал доверия... Да, результаты нулевые, чтобы не сказать отрицательные... Пытался мне угрожать... Да, я понимаю, вам это неприятно слышать, но на вашем месте я бы проверила именно его... Да, на причастность. И его людей тоже... Но это — как вы решите. Всего доброго.

Убрав телефон, Бержер щелкнула стальной зажигалкой, но вдруг захлопнула ее крышку и решительными шагами вошла в квартиру.

На кухне и в жилой комнате хозяина все тоже было разгромлено. Казалось, Дормин не столько ловил Анзиха, сколько пытался разнести здесь все, что попалось ему на пути.

Бержер осмотрела кладовку, шкафы и антресоли, простучала на всякий случай стены, и лишь окончательно убедившись, что никаких признаков Марты в квартире нет, вышла обратно на лестничную клетку.

Пару секунд она стояла и смотрела на блеклый огонек.

— Прости меня, — устало прошептала она и швырнула зажигалку в дверной проем.

10 мая, 17:23. Полковник Арманн

Кабинет полковника Службы общего контроля Арманна был обставлен не то чтобы по-спартански, но без излишеств, коими лица начальствующие во все времена любили разнообразить свой рабочий быт: никаких конфискованных вазонов династии Цзынь, никаких картин Рембрансо или безголовых мраморных статуй, изъятых из закрытых музеев.

Предметом роскоши можно было счесть разве что письменный стол, изготовленный, судя по истертому металлическому клейму, где-то в конце XVIII века. Преклонных лет мастер полностью отреставрировал его, за что ему досрочно сняли административное взыскание. Родное зеленое сукно — безнадежно изорванное обрушившимся куском потолка в доме прежних владельцев — пришлось заменить. Новодельную ткань пропитали лавандовым маслом, да так щедро, что личинки моли подыхали, едва успев вылупиться.

На столе аккуратной стопкой лежали несколько папок с делами, на подставке стоял терминал связи, а на дальнем от Арманна краю красовалась табличка-уголок: «П-к С. Арманн, Служба общего контроля».

Обитые пробкой стены украшали несколько грамот и орденов под стеклом; большая их часть, как и звание полковника, были получены лет восемь-десять назад. После этого карьера Арманна забуксовала — новому начальству не нравился его излишне щепетильный подход к своим обязанностям.

Сегодня у Арманна официально был выходной, но он все равно приехал на работу — по двум неотложным делам. Одно из них должно было разрешиться в ближайшие полчаса, с ним все просто.

А вот по второму придется повозиться. Арманн сидел и читал донесения, поступившие за последние три дня. Любопытная складывалась история, очень любопытная. И очень неприятная.

Раздался стук в дверь.

— Войдите!

В дверь втолкнули долговязого бородатого человека в разбитых очках и рваном пальто. Он заметно припадал на левую ногу. Выражение лица у него было обреченным. Дополнял картину прескверный запах.

Молодцеватый, мордастый конвоир бодро отрапортовал:

— Господин полковник, задержанный доставлен.

Арманн поднял глаза, кивнул и снова погрузился в чтение.

— Разрешите идти? — после короткой паузы спросил конвоир.

— Разрешаю... — конвоир, бодро развернувшись на каблуках, сделал шаг к двери, но тут снова раздался голос Арманна: — Стой!

Солдат повернулся.

— Наручники с задержанного сними. Все, теперь свободен.

— Есть! — козырнул конвоир, освободил новоприбывшего от браслетов и бодро удалился прочь.

Арманн, ухмыльнувшись, посмотрел на задержанного.

— Шуточки у тебя, полковник... — пробормотал Виктор, растирая запястья.

— Что, страшно?

— Не без этого...

Оба усмехнулись. Арманн указал на стул.

— Садись давай. Чаю, кофе?

— Кофе лучше, — ответил Виктор, присаживаясь и протягивая руку.

Полковник протянул свою. Двое бывших однокашников скрепили руки в пожатии-замке. Армани хлопнул по кнопке электрочайника.

Виктор и Арманн учились в Гренхеймском университете, некогда лучшем учебном заведении Нортэмперии. Виктор изучал историю и культуру, Арманн же учился на кафедре медицины катастроф и собирался работать спасателем. Пять лет прожили они в одной комнате общежития, периодически разбивая друг другу физиономии из-за девчонок. Но это не мешало им оставаться близкими друзьями.

После окончания университета Арманна вместо Службы спасения отправили служить в пожарники, да так и не дали перевестись — слишком ценный оказался кадр. Через несколько лет Противопожарную службу, Службу спасения, а также полицию, общеуголовную и политическую, зачем-то слили воедино — так образовалась пресловутая Служба общего контроля. Согласие Арманна продолжать работать в новой структуре Виктор, мягко говоря, не одобрил, и с тех пор общались они все реже. Лет десять назад Арманна перевели в Метрополис. А шесть лет назад Виктор в очередной раз приехал в столицу по делам, да так в ней и застрял: город «закрыли», так же, как и границы Нортэмперии.

А в позапрошлом году оба снова случайно встретились на улице. Точнее, на пожаре, который Виктор и еще несколько гражданских помогали тушить. С тех пор Арманн неявно, но внимательно приглядывал за своим непутевым товарищем...

— Что ж, поздравляю: подозрения с тебя сняты, — сказал Арманн, раскрывая одну из папок. — Но на твоем месте я бы на ближайшее время залег под корягу. Хоть дворником где-нибудь, да устройся.

— Я должен повиниться перед тобой, полковник. Я явно недооценивал твое могущество.

— Оно, конечно, спасибо, да только тут не в моем могуществе дело, а в том, что пронесло тебя, засранца... уж прости за каламбур. Свезло тебе. Ой, как свезло. Основной фигурант дела, по которому тебя мариновали, — дядька ушлый: три проститутки нарисовали ему жирное алиби. В Осохране в тот же день, когда тебя задержали, грохнулась база данных, второй раз за месяц. Грохнулась так ловко, что теперь ни один сканер в городе вынесенные оттуда книги не распознаёт. Ну, а в норке твоей, книжный ты мой червячок, случился 451 градус по Фаренгейту, да.

Виктор молча уставился на Арманна.

— Не понял?

— Сгорела твоя «библио́тека», — Арманн специально сделал ударение на третий слог. — K tra...matiri.

Резкий треск интеркома заглушил ругательство.

— Занят! — рявкнул Арманн, нажав кнопку. — Так вот, сегодня с утра там был пожар. Уж не знаю, что случилось. Но только, если бы там успели побывать, например, сотрудники Стабикома, да и нашли бы там твои шмотки и утащенные книги... Навинтили бы тебя на дрын правосудия, как ты в юные годы выражался, по самый си-диез.

— Си-бемоль, — мрачно поправил Виктор.

— Да хоть ля-бекар, babunamast^[16]! — воскликнул Арманн. — Никакого моего могущества не хватило бы, чтобы тебя отмазать, понимаешь?

— Слушай, — заговорил полковник вполголоса, — ты же умный человек, а? Вот какого черта ты так рискуешь? Без нашивок по ночам по улицам рассекаешь, да еще и с книжками. Заняться больше нечем, а?

— А тебе что в этом всем? — спросил Виктор, обводя взглядом кабинет. В ответ Арманн резко поставил перед ним табличку-треугольник со своими регалиями.

— Это — моя служба. И моя жизнь. Еще вопросы есть?

— Еще вопросов нет. Ну, а на свой ты и сам ответил, — отозвался Виктор, взяв со стола табличку и крутя ее так и этак. — У тебя твоя жизнь тут, а там, в «библио́теке», сгорел здоровый шмат моей. А быть может, и один из друзей. А у меня их и так негусто.

— Поставь мой понт на место... Нет, человеческих останков там не было. Можешь мне поверить, мы всё прошарили.

— Хорошо, коли так.

— Слушай... Давай я тебе коридор на кордонах выделю, а? Поедешь ты к себе домой. Писательская лицензия у тебя есть, сиди спокойно да кропай себе романы про освоение Юпитера, а?

— Юпитера, ага... Знаешь, полковник, для формы с погонами ты неуместно порядочный человек. С другой стороны, именно поэтому я думаю, что ты меня поймешь. Две недели назад еще один из моих немногочисленных друзей попал под профилактику на Паноптикуме. И лежит в коме. Мне тогда тоже досталось. Но мне по ноге прилетело, а ему по кумполу. Я нашел толкового, вроде, врача, но сам знаешь... Так что пока я отсюда не ходок.

— Понятно, — Арманн откинулся на спинку и повернул голову к стене. — Меня в тот день отправили на тушение пожаров в северных кварталах, а ответственным назначили этого... как его... Он еще потом доложил, что серьезно пострадавших не было.

— Угу, всего лишь лужи крови по всей площади, стрельба, разбитые головы. Доблестная победа соколов Нортэмперии над...

— Приказы о месте и времени профилактики приходят сверху, — перебил Арманн. — Причем с такого верху, что его к ночи лучше не поминать. Я тут повлиять на что-то бессилен.

— Это я уже понял, полковник. Спасибо, что спасаешь мою шкуру.

— Да. И еще. Под профилактику железно попадают те, кто и в самом деле в чем-то провинился, — добавил Арманн. — Кто что-то натворил или не сделал вовремя, по мелочи или по-крупному. В ста случаях из ста. Так что вы там оба оказались тоже, видать, неслучайно. Ну, с тобой все понятно, буклегер. Про приятеля твоего я ничего не знаю, но он, видно, тоже где-то набедокурил.

— А кстати... Я понимаю, это наглость с моей стороны, но — можешь посмотреть, есть на него что-нибудь?

Арманн взял в руки планшет.

— Как зовут?

— Антон М., работает в техотделе Kordo Konduktria, номер не помню.

— Так, смотрим, — сказал Армани. — Да, вижу его. Тридцать три года, холост, из семьи только сестра. У-y, близняшка даже... «Потенциально неблагонадежен» — мама, мне уже страшно... Так... Комнрав подозревает, что якшался с экзилитами и чуть ли не основатель движения.

— Прости, что? — переспросил Виктор.

— «Предположительный основатель и идеолог запрещенного движения „Экзилиты“, основной автор их манифеста», — прочитал с экрана Арманн. — Про экзилитов знаю, про манифест ничего не слышал.

— Вот так номер... — пробормотал Виктор.

— Ладно, проехали с этим. В принципе, кроме этого только административная мелочь, уголовного ничего... Так, или стоп, а это что такое? Хм. Фигурант по какому-то уголовному делу, очень давнему.

— Насколько давнему? — спросил Виктор.

— М-м... Пятнадцать лет назад. Дело в архивах, и доступа через сеть к нему нет, оч-странно. Я смотрю, тут еще и индекс «X», то есть дело замяли по-тихому. М-да, любопытно.

— Можно попросить тебя поднять дело? Это может быть очень важно.

Арманн молча уставился на собеседника.

— Небезвозмездно, конечно, — сказал Виктор.

— Небезвозмездно, говоришь? Ты на себя посмотри, бомж ароматный! Тебе идти-то есть куда?

— Есть, есть. И деньги у меня пока тоже водятся.

— Хм. Ладно. Мне уже и самому интересно стало. Сообщу, если что-то выясню. Ничего не обещаю, естественно. Кофе допил?

— Да, спасибо, дружище. И за кофе, и за все остальное. И за то, что не бросил в беде...

— Ладно-ладно, — усмехнувшись, прервал его Арманн. — Пожалуйста. Кстати, вот тебе, — он вытащил из ящика стола комплект нашивок работника корпорации Mithrez Manufakture и выложил их перед Виктором. — Забирай. Увижу без них, самолично по морде надаю, как на первом курсе.

Виктор взял со стола нашивки и спрятал их в карман. Придется пришить.

— Штюрм! — скомандовал Арманн, нажав кнопку внутренней связи. — Из моего кабинета выходит задержанный. Он свободен, верните ему его личные вещи и проводите до КПП. Трость отдать не забудьте.

— Есть! — хрипнул интерком.

— Будь здоров, — поднимаясь, сказал Арманн.

— Береги себя, — ответил Виктор и, пожав протянутую широкую длань, уковылял из кабинета.

Арманн уселся обратно в кресло. С этим все. Теперь предстоит, правда, заняться еще одной проблемой...

10 мая, 17:59. Виктор В

Много лет назад Виктору, тогда еще студенту, довелось увидеть одну картину, написанную в середине прошлого столетия малоизвестным зарубежным художником. Полотно изображало озеро, затиснутое между крутыми склонами, поросшими хвойным лесом. В лодке посреди озера стоял спиной к зрителю ссутулившийся человек и смотрел в воду. Небо на картине было отчетливо предгрозовым, однако ничто еще не потревожило зеркальную гладь воды. На переднем плане художник изобразил два перекрещивающихся древесных ствола — латинскую X. «Легенда о затонувшем городе», — гласила подпись. Сюжет, распространенный в том или ином виде по всей Европе.

В подписи говорилось, что эта картина стала первой, которую художник написал, выйдя из застенков, где по доносу и облыжным обвинениям провел десять лет.

Виктору тогда показалось, что он всей кожей чувствует силу, исходившую от холста, но он никогда не мог подобрать нужных слов, чтобы описать это чувство. Впоследствии он наткнулся на чей-то очерк о жизни художника, в котором упоминалась «Легенда...»: по словам его автора, человек в лодке, глядевший в тусклое зеркало воды, искал там не сказочный город, но самого себя...

С лязгом задвинулись ворота. Несколько мгновений Виктор стоял, будто оглушенный, и невидящим взглядом смотрел в пространство, спеленутое плотной белесой мглой. Высокая железобетонная ограда напротив, возвышающееся над ней здание из красного кирпича. И то и другое уже едва разглядишь. Улица пуста. Светло, тепло и душно. И неподвижная тишина — снаружи и внутри.

Шаг, другой... Ноги слушаются плохо, каждое движение дается с трудом. Но дается.

...Тогда, на Паноптикуме, двое «соколов» несколько бесконечно долгих секунд с прибаутками пинали его, а он катался по земле, пытаясь прикрыть самые уязвимые места. Потом что-то отвлекло их внимание, и они убежали — вероятно, профилактировать кого-то еще. Виктор уковылял, почти уполз в проклятую арку и спрятался во дворе за мусорными контейнерами и мешками. Кроме него там уже сидели еще четверо беглецов.

Спустя полчаса или около того несшаяся из динамиков зацикленная мантра про профилактические мероприятия сменилась победным ревом гимна Нортэмперии.

Выждав некоторое время, спрятавшиеся перебрались через заборы и разбежались по дворам. Виктору дважды помогли перелезть, а потом решили, что четверо хромого не ждут. Кое-как он сумел добраться до одного из своих пристанищ, где и пролежал пластом до следующего вечера. Приехавший знакомый фельдшер констатировал сильные ушибы бедренной мышцы на правой ноге, наложил бинт, оставил женьшень и обезболивающие и велел отлеживаться минимум неделю.

На второй день Виктор стал выяснять, где Антон. Тот обнаружился в гостях у своего святого-покровителя — в больнице Св. Антония. В коме. С неблагоприятным прогнозом. Виктор смог договориться со знакомым нейрохирургом, чтобы тот взял Антона на себя.

Спустя еще пять дней Виктор более-менее смог ходить... И в первом же выходе попался совершенно бездарным образом. Истинно сказано: «Schviltie lägi patrulov ne temerüt»^[17], a он после «профилактических мероприятий» бегать не мог в принципе. И не вмешайся вовремя старый друг, светили бы ему минимум десять лет.

Он уже отошел на несколько десятков метров от железных ворот, когда его накрыло осознание масштабов миновавшей угрозы. И все-таки он на свободе. Но на свободе ли?..

Хромая и пошатываясь, Виктор брел по улице, ведшей к Пустоши. Мимо разбитых витрин и болтающихся вывесок давно закрытых и разграбленных магазинов. Мимо изорванных навесов бывших кофеен и рестораций. Мимо покрытых грязными разводами стен, окон, обрамленных следами копоти. Мимо покосившихся уличных фонарей и полумертвых деревьев. Мимо черного забора из сваренных стальных труб, за которым виднелся не то детский сад, не то школа: полторы дюжины карапузов в противогазах стояли шеренгой, а вдоль нее расхаживала, покрикивая, госпожа главнокомандующая...

Он проходил мимо пропахших дымом и въевшейся намертво грязью бродяг, которые так же бесцельно ковыляли сквозь дым по улицам. Сколько вдохновения сулили их лица какому-нибудь Рембрансо или Дюрехту... Да и Иеросху, пожалуй, тоже.

Он прошел под полуразрушенным мостом, где притулился лагерь бездомных. Тут он наткнулся на знакомых — бывших университетских преподавателей, лишившихся всего, и давно уже похожих на любых других бродяг. По крайней мере, внешне. Виктору не пришлось даже рта раскрывать: ему сразу же всунули в руку мятую фляжку с паршивым джином. Приложился. Передернуло. Приложился еще раз... Несколько минут Виктор молча стоял и смотрел на огонь в мусорной бочке, слушая перезвоны гулкой пустоты в своей голове. А потом побрел прочь, в дым, лишь улыбнувшись и махнув рукой на прощание.

Мгла сгущалась. С каждой минутой видно становилось все хуже и хуже. В какой-то момент Виктор почувствовал, что дым начинает заполнять его самого...

Десять лет — столько грозило ему, причем, можно сказать, за дело. Во всяком случае, по закону. Он же вышел после каких-то дурацких трех суток... Вышел из меньшей тюрьмы в большую. Вышел, осознавая, что еще один мост к прошлой жизни в буквальном смысле сгорел: библиотеки Анзиха больше нет. А значит, сгинула и большая часть материала для исследований. Что там случилось, неизвестно. Может статься, Анзих сам по какой-то причине решил смыться вместе с подругой и замел следы? Может, он как-то узнал, что Виктор арестован, и решил подстраховаться? Хорошо, если так, но... Но ведь на самом деле поверить в это трудновато. Куда проще — в то, что это Крысы постарались. И что нет больше ни Анзиха, ни Марты...

За все приходится платить. В Нортэмперии особенно. Здесь вся жизнь — сплошная сделка с дьяволом: страшную цену даешь, а получаешь дымный морок. Иллюзии, видимость. Здесь только ненависть, унижения, боль и смерть достаются тебе бесплатно — и в неограниченных количествах. И это — вершина эволюции человечества, к ней род людской всегда и стремился. Двадцать веков «мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко... Сами же они принесли нам свободу свою и положили ее к ногам нашим... Ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!» — точно так, как говорил Великий Инквизитор. А потому и все его штудии не имеют и не имели никогда никакого смысла: нельзя обратить время вспять. Не смогут прирожденные невольники понять, на кой ляд им вообще сдалась какая-то там свобода, что это вообще за миф для глупцов? — раб считает, что все вокруг обязаны быть такими же, как он. И уже нет никаких поворотных точек, к которым можно было бы возвратиться. Всё. Кончено. Время, как лошадь на цирковой арене, бежит по кругу...

Лишь под ледяными струями душа Виктор очнулся от этих мыслей. Далеко не в первый раз он как будто слышал чужой голос в своей голове — и случалось это именно тогда, когда он чувствовал себя потерянным и обессиленным. Чужой голос и чужие мысли. Коллективное бессознательное с его собственной волей.

Эгрегор.

Окончательно закоченев от ледяной воды, Виктор вылез из душа, обмотался драным полотенцем и зарылся в одеяло на лежанке. Накрыться с головой — самый эффективный способ согреться.

Он почти заснул, когда что-то вдруг заставило его вылезти из-под одеяла и подойти к столу. На самом видном месте лежала, целая и невредимая, «Astrum Coelestis». Поверх пачки бумаг рядом с ней зеленел старый накопитель, тот самый, который Виктор забрал две недели назад из коробки в заброшенном дизельном локомотиве. На него же он, незадолго до того, как угодить под профилактику, сохранил значительную часть своих заметок, сделанных у Анзиха. И ведь совершенно не помнил про это.

Игра еще не окончена!

11 мая, 7:16. Дом милосердия им. св. Антония

Странным образом статуя святого пустынника-демоноборца издали казалась куда более гротескной и грубой, нежели была на самом деле. Виктор успел осмотреть ее со всех сторон и убедился, что скульптор потратил несметное количество усилий на тонкие детали. Вблизи статуя выглядела пугающе живо, несмотря на все подчеркнуто грубые углы и искаженные пропорции.

Этот святой Антоний отнюдь не был тщедушным, безропотным страдальцем. Наоборот, в его сухом и изможденном лице ясно читались свирепая сила и столь же свирепое здравомыслие. Не страж у врат безнадежности, а хладнокровный стратег, готовый ради победы над врагом пожертвовать, если надо, и собой, и союзниками.

Виктор подходил ближе, рассматривал изваяние, затем отходил и все не мог понять, как так получается, что с десяти шагов статуя выглядит столь нелепой и почти безобразной.

В очередной раз вернувшись к дверям, он обнаружил, что по дорожке, ведущей от входа на территорию, кто-то идет. Неужели?.. Да, точно. Принцесса. Наталия, сестра Антона.

— Доброе утро... Не впускают еще? — спросила она, приблизившись.

— Да, рановато еще, — ответил Виктор. — Лучше подождать минут десять. Тогда есть шанс остаться необлаянными.

— Понимаю, — ответила Наталия.

— Признаться, я немного удивился, увидев вас здесь, — подал голос Виктор. — Мне отчего-то казалось, что вы, мягко говоря, недолюбливаете своего брата.

— «Недолюбливаете»... — усмехнулась Наталия. — Надо же, как точно. Недолюбливаю... Да, вы правы. И все-таки мне надо было прийти...

— Простите. Я понимаю, что не в свое дело лезу, но все-таки я хотел бы понять, что могло вбить такой клин между моим старым приятелем и его сестрой, перед чьими талантами...

— Хватит! — резко перебила его Наталия.

— Хорошо, — нейтральным тоном ответил Виктор. — Комплименты вы почитаете за лесть, ваше право. Мое право заявить, что я просто говорю то, что думаю.

Снова повисла пауза.

— Простите, — выдавила из себя Наталия. — Мне просто не по себе.

— Мне тоже, — тихо пробормотал Виктор, глядя на часы.

Последовали еще несколько секунд молчания.

— Если хотите, я расскажу, — вдруг заговорила Наталия. — Простите, если что-то будет невпопад и не по делу. Мне... Мне, наверное, нужно выговориться.

Она отвернулась. Виктор видел лишь ее профиль, высвеченный далеким фонарем. Наталия помолчала, а потом тихо и отрешенно начала говорить.

— В последнее время мне снова стал навязчиво сниться наш старый дом, где мы с братом провели все детство. Он тогда казался таким огромным. Хотя это всего лишь небольшой двухэтажный особняк.

Наша семья, как нам говорили, происходила от какого-то старинного, чуть ли ни аристократического рода... Седьмая вода на киселе. Но для бабушки, матриарха клана, это было очень важно. Весь дом был заставлен книжными полками, по стенам — живопись, на втором этаже — галерея фамильных портретов, по углам — статуи и статуэтки всех размеров... Вслед за бабкой отец и мать тоже с упоением играли в эту игру — светские рауты, приемы...

Бабушка была в свое время довольно известным драматургом — Белла М., вы наверняка ведь слышали.

— Да, конечно.

— В общем, родня была очень занята светской жизнью. А мы... Родителям, в общем-то, было не до нас. Мне всегда казалось, что их смущал сам факт нашего рождения. Им самим тогда едва-едва исполнилось по двадцать лет.

Чтобы занять нас чем-то, пока родни не было дома, нас научили читать. Нам было года три-четыре, и. быть может, это прозвучит глупо, но как раз книги стали нам «первыми друзьями». Ближе, чем люди вокруг, если угодно. К тому же мы только из книг и узнавали, какие на свете бывают люди — до школы нас практически не выпускали из дома, разве только однажды вывезли на море.

— То есть все ваше детство прошло взаперти?

— Практически да. У особняка был маленький сад с высокой каменной стеной, в нем мы и играли. «Дышали воздухом».

— Но почему?

— Родня боялась за нашу безопасность. Не знаю почему, но, похоже, не совсем безосновательно. Точные причины мне неизвестны.

— Ужасно.

— Мы не понимали, что может быть иначе. Хотя... Однажды мы с братом начали играть в странную игру — я даже толком не помню, когда это началось, сколько нам было? Пять лет? Шесть... Мы стали придумывать свой собственный мир, в котором не было ни стен, ни бесконечных запретов... «Простор, и свет, и ветер». Я до сих пор помню, как Антон ни с того ни с сего вдруг сказал, что вся жизнь — это сон, а явь — это только то, во что мы верим. Кажется, он тогда только что прочитал пьесу Кальдероса.

Детьми мы, в общем-то, перестали быть очень рано. Семейство мечтало как можно скорей втянуть нас в собственные игры. Так что мы с первых школьных лет слушали ежедневные наставления, как полагается себя вести «наследным принцам и принцессам». Но зато мы ни в чем никогда не нуждались, да и образование получили... Сейчас такое уже ни к чему.

Годам к пятнадцати мы строили бесконечные планы — как покинем дом и уедем куда-нибудь, где наша жизнь станет действительно только нашей. Но по-прежнему продолжали свою игру по ночам, даже когда нас расселили по отдельным комнатам в противоположных крыльях дома. У нас был свой мир, мир бурь и ураганов... Плохой из меня рассказчик, простите. Это Антон мог бы рассказать обо всем так, что не представить и не поверить было просто невозможно. Его литературные способности оценила даже бабушка, хотя она, казалось, жить не могла без того, чтобы не критиковать вразнос все на свете.

Буквально за пару месяцев до нашего совершеннолетия одно крупное издательство выпустило написанный братом роман. Тогда, помнится, вышел скандал: все считали, что это мистификация и что на самом деле книгу написала бабушка. Говорили, что семнадцатилетний мальчишка без образования и жизненного опыта в принципе не мог бы написать ничего подобного, что автором может быть только человек, немало поживший и хлебнувший лиха, ну и так далее.

Виктор кивнул.

— Но автором и вправду был Антон. Бабушка, конечно, ему что-то подсказывала, что-то исправляла, но в целом — это был его труд и его триумф, — продолжала Наталия. — И немножечко мой: я была его первым редактором... И вправляла ему мозги всякий раз, когда он начинал скрипеть, что ничего не выходит. А потом нам исполнилось восемнадцать. И все закончилось.

Наталия отвернулась, глубоко вздохнула, медленно выдохнула.

— Это был какой-то унылый званый ужин на другом конце города, на который собрали весь клан. Хрусталь, манеры, чванство и лесть вперемешку. Брат сидит напротив меня через стол, и я вижу, что на нем буквально лица нет. И не понятно, что происходит. Вдруг бабушке подают телефон, и она тоже меняется в лице. Просит хозяев извинить, — и мы стремглав бросаемся домой.

Когда мы добрались, весь особняк полыхал. Перед уходом Антон что-то мастерил — он тогда вдруг увлекся какой-то электроникой... В общем, еще по дороге домой он признался, что забыл выключить свои приборы. Паяльник или что-то еще.

— Пять часов... — Наталия замолчала, почувствовав, что голос ее опять предательски дрогнул. — Пять часов мы смотрели, как исчезает наш дом. Как сгорает наша жизнь. Пожарные старались как могли, но пламя было не унять, как будто огонь твердо решил не оставить камня на камне. К рассвету остались лишь дымящиеся развалины.

Наталия прислонилась к стене. Закрыла глаза.

— Лишившись связи с прошлым, бабушка потеряла интерес к жизни. Не прошло и двух месяцев, как ее не стало. Еще через два года наши родители погибли в уличной перестрелке... сейчас уже кажется, что это произошло почти одновременно.

А брат... Он даже не пытался отрицать своей вины. Наоборот, — произнесла Наталия сквозь зубы, — принял позу самозваного мученика...

После похорон бабушки он уехал в другой город... Бросил меня... нас всех... Пошел учиться на программиста, хотя вот уж к чему у него не было склонностей никогда. Приехал обратно уже только на похороны родителей. Издали кивнул мне и исчез.

Потом мы столкнулись еще через несколько лет. При встрече он только и знал, что вещать о Провидении, привидениях и всей этой белиберде, которой я терпеть не могу.

От того человека, кем он когда-то был, остался... не знаю... отсыревший пепел...

Когда она замолчала, Виктор вдруг понял, что вокруг стихло все. Казалось, исчез даже уличный гул, как будто все кругом накрыло звуконепроницаемым куполом...

— А... вы? — голос его прозвучал глухо, как чужой.

— А что я? — ответила Наталия. — У нас по женской линии передается стальной хребет. И сердце с кнопкой «выключить». Я и выключила. И заставила себя жить... Хоть как-то. Мне потом и самой щедро досталось...

Ее исповедь прервал звук ключа, повернувшегося во входной двери. Больница открылась для ранних посетителей, имевших возможность навестить родственников только перед началом рабочего дня.

— Идем? — спросила Наталия.

— Да, конечно, — ответил Виктор. Наталия вошла первой. С порога Виктор обернулся, прислушался. Город гудел как обычно. Виктор успокоенно кивнул и закрыл за собой дверь.

11 мая,7:36. Территория Kordo Konduktria

Дормина отозвали из командировки и сразу же дали отгул. Неожиданно. Да ну и что? Если пацану дали поспать, почему бы нет. Впрочем, он все равно проснулся в полшестого утра. Привычка. Сжевал разогретый полуфабрикат, вколол себе дозу препарата... После этого нужно немного посидеть спокойно, а то башня кружится.

А еще надо как-то посчитаться с ведьмой. А то совсем берега потеряла, наезжает, видете ли, на пацана, да она ему что, ровня?! Хоть двести раз старше по званию, баба должна знать свое место!

Дормин шарахает кулаком по топчану.

Ну ладно, ладно. Первый акт ей уже обеспечен. Что, этот, со шваброй на башке, запросто так руки высвободил? Браслеты она выдавала, значит, и ключ был у нее, да? Следовательно? — Дала возможность скрыться. А значит, что? — неформальные связи с криминалитетом, препятствование исполнению своих обязанностей сотрудниками Службы общего контроля. Так Дормин и написал в рапорте, отправленном в Стабиком. Ха, теперь кое-кому хорошо прожарят хвост.

Хотя так-то оно, конечно, никакого удовольствия. Ее бы саму за волосы, да и...

Дормин почувствовал, что ему срочно нужно заняться своим здоровьем — лекарство лекарством, но этого уже мало. А сегодня раз уж отгул, значит, форму можно и не гладить, так сойдет. Ствол он еще вчера смазал. Ну, все, вперед, на охоту.

...Самой натоптанной делянкой у него были задворки корпусов Kordo Konduktria. Тут множество переулков и тупиков, много ниш и прочих архитектурных вывертов, в которых хорошо прятаться и прятать. И при этом не так много работающих камер. Это ведь как раз ведьмина территория? Ну, вот и подпортим ей жизнь: как раз здесь регулярно пробегают, пытаясь сократить себе путь, работники, опаздывающие на построение. Регулярно, хотя и не часто — за опоздания сурово наказывают. Ну, вон та тщедушная торопыжка сегодня явно опоздает. А раз опоздает, значит накажут. А раз все равно накажут, то какая разница, как и когда — до или после.

Ах, ты еще брыкаться? Попытки сопротивления вызывали у Дормина бешенство. Впрочем, нет, сначала он получит то, что хочет, а потом уже размозжит ее головку об...

— Пусти!!! — мелкая, а скользкая...

— Ага, щаз-з! А ну заткнись! — рявкнул Дормин и наотмашь ударил свою добычу по лицу. Главное шею раньше времени не сломать.

— На помощь! Помогите! Насильник!!!

— Да ладно ломаться-то, все вы, бабы, одинаковые, только и ждете, чтобы вас кто-нибудь вы... — пыхтел Дормин, пытаясь избавить свою жертву от лишней одежды. Вдруг рядом раздался знакомый голос.

— Командир!

Держа добычу за вывернутую руку, Дормин обернулся и увидел одного из своих подручных.

— А ты тут что делаешь? Увольнение до завтра?

— Командир, слушай, отпусти ее, а?

— Э-э, нет, — скрипло рассмеялся Дормин. — Это моя добыча! Да не переживай, ты ж знаешь, я поделюсь. Что ж, не поделюсь разве?

Добыча снова попыталась дернуться. Дуреха. Сейчас опять получит. Дормин уже занес руку, как вдруг услышал звук передернутого затвора и слова своего помощника:

— Прости, командир.

— Э! Ты че?! — Дуло пистолета-пулемета смотрело прямо на него. С пяти шагов не промажет.

— Дормин! — рявкнул другой знакомый голос. Повернувшись, сержант увидел полковника Службы в сопровождении двух автоматчиков. Лица всех троих были закрыты противогазовыми масками. Отшвырнув жертву, Дормин вытянулся по струнке.

— Сержант Дормин, сдайте оружие, — раздался приглушенный голос из-под маски.

— Господин полковник, она...

— Сдать оружие, с-скотина! — заревел полковник. Оба его сопровождающих одновременно вскинули автоматы.

Дормин нехотя расстегнул ремень с кобурой и бросил его под ноги полковнику.

— Подними, — приказал офицер бывшему подчиненному Дормина. Тот с опаской просеменил мимо сержанта, прошептавшего какую-то угрозу, поднял его кобуру и отступил на безопасное расстояние.

Полковник приблизился к Дормину вплотную. Блестя стеклами противогаза, он несколько секунд смотрел на чуть съежившегося толстяка.

— Из-за таких вот как ты... — не договорив, он от души, до хруста врезал сержанту в челюсть. Дормин пошатнулся.

— Руки! — рявкнул он. Защелкнув на запястьях протянутых рук стальные браслеты, офицер скомандовал автоматчикам: — В машину его.

Дормина увели. Полковник повернулся к его бывшему помощнику и молча протянул руку. Забрав кобуру, он козырнул:

— Благодарю за отличную службу! Рапорт об увольнении мне на стол до трех дня. А теперь пшел вон отсюда!

Полицейский растворился в тумане. Оставалась лишь одна свидетельница сцены — пострадавшая.

— Имя, фамилия, место работы! — пролаял полковник, нависнув над несостоявшейся жертвой Дормина.

— Ирма Лин, Kordo Konduktria, отдел логистики, — сквозь слезы ответила девушка.

— Почему без сопровождения?!

— Я...

— Значит так, милочка, — немного понизив голос, произнес полковник. — Здесь ничего не было, понятно? На тебя напали в Пустоши, а не здесь. Вот тебе медицинский талон, в двух кварталах отсюда травмпункт, там примут без очереди. Справку тоже выпишут. Отправляйся и не смей языком чесать, иначе... Ты поняла, да? — Ирма торопливо закивала.

— Всё, брысь, — отрезал полковник. Когда девушка скрылась, Арманн снял маску, чтобы отереть, наконец, пот с лица. Окинув сердитым взглядом место происшествия, он снова надел противогаз и направился к машине.

11 мая,7:39. Дом милосердия им. св. Антония

Déjà vu: снова вход в больницу и снова орущая кастелянша. Виктор уже чувствовал, что еще немного и он нарушит зарок, данный еще в детстве: не поднимать руку на женский пол. Но появляется врач и сам выгоняет дежурную взашей.

— Доброе утро. Извините, некоторые работники совсем не умеют себя вести, — Виктор и врач обменялись рукопожатием. — Ладно, давайте к делу... Сегодня утром пациент пришел в себя... Некоторым образом.

— То есть? — спросил Виктор.

— Активность головного мозга вчера более-менее нормализовалась. Сегодня рано утром ваш друг открыл глаза. Но при всем при этом он не реагирует на окружающую действительность.

— Черт... — выдохнула Наталия.

— Предварительный диагноз — кататонический ступор. Возможно, вкупе с онейроидным синдромом, но это пока лишь предположение. Точнее сказать, увы, не могу. Как бы там ни было, руководство, к сожалению, настаивает на его немедленной выписке.

— Но...

— Да понимаю я все. Но единственное, что я тут могу сделать, так это помочь с переводом его в психиатрическую клинику... А вообще, знаете, забрали бы вы его домой. В таких случаях домашняя обстановка более благоприятна. Минимально необходимое оборудование выделим. Сейчас зайдем ко мне, я дам контакты одной своей бывшей практикантки, она хорошая сиделка. Тем более что ей из-за пожаров как раз жить стало негде.

— Хорошо, — нерешительно ответила Наталия. — Извините, что спрашиваю, но... Насколько вероятно, что он придет в себя?.. Окончательно, я имею в виду.

— Ох... — врач почесал затылок, — Все в руце Божьей.

— Я пойду попробую договориться о транспорте, — сказал Виктор.

— Спасибо, — кивнула Наталия и снова повернулась к врачу. — Одежда, в которой его привезли сюда, уцелела?

— Да, ее даже отстирали, — ответил доктор.

— Благодарю. Со страховыми выплатами никаких проблем не было?

— Да нет вроде... Пойдемте, закроем вопрос с документами. Вы бренди пьете?

* * *

11 мая, 9:31. Кабинет Бержер

— Вы были правы, капитан, насчет этого борова. Около двух часов назад мы его взяли с поличным — не без помощи одного из его бывших подчиненных. Причем прямо на территории Kordo. Так что сердечно вас благодарю.

— Увы, не за что, полковник, — ответила в трубку Бержер. — Мне очень жаль, что я не раскусила его сразу.

— Как и я, и его непосредственное начальство.

— Именно.

— Что ж, сегодня одной мразью в Управлении станет меньше. Он признал вину по всем эпизодам, сведения по которым вы мне переслали, так что трибунал состоится в особом порядке уже завтра. Завтра же, скорее всего, его и отправят.

— Скатертью дорога. А что его подельники?

— Того, который сдал Дормина, я просто уволил. Пускай устраивается в охранники. Другой на службе не появляется второй день, похоже, решил сделать ноги. Ну да куда он денется из закрытого города.

— Я поняла, полковник. Спасибо. За последние недели мы слишком много работников потеряли по разным причинам, и чем меньше зверья вокруг будет пастись, тем лучше. Сообщите мне о приговоре.

— Всенепременно. До связи, капитан. Надеюсь однажды встретиться не только по служебным делам. С меня ужин.

— До связи, — Бержер положила трубку. Несколько секунд она задумчиво смотрела в густой смог за окном, затем отвернулась и нажала кнопку внутренней связи.

— Элизе, я вас жду.

— Буду через минуту, капитан.

Заместительница действительно материализовалась на пороге ровно через минуту. Щелкнула каблуками, козырнула.

— Госпожа капитан, явилась по вашему вызову.

— Без церемоний, лейтенант, — отозвалась Бержер. — Проходите, садитесь.

Элизе — стройная, крепко сложенная блондинка — прошествовала к столу и, заняв кресло для посетителей, выложила на стол свой планшет.

— Итак, — сказала Бержер, — что там с нашим клиентом?

— Клиент непрост. В меру неглуп, в меру осмотрителен. Втираться в доверие и манипулировать умеет и любит. За последние две недели завел себе немало полезных знакомств на разных уровнях. Развел бурную деятельность по сбору сведений, в первую очередь компрометирующих. На вас в том числе.

— Первее всего на меня, скорее всего.

— По правде говоря, да. Многое указывает на то, что это именно он пытался шарить по вашим терминалам. Хотя следы он затер, так что у меня остались лишь косвенные улики. Не буду вас ими утомлять. Важнее то, что ваш план сработал.

— Наш план, лейтенант. Не прибедняйтесь. Итак?

— В то утро, когда вас не было, я разыграла перед ним напуганную дурочку. Он неожиданно легко клюнул, и до сих пор считает меня глупенькой, истеричной блондинкой, — Элизе взялась двумя пальцами за крашеный локон. — А я изо всех сил стараюсь, чтобы он так думал и дальше.

— Продолжайте.

— В то утро я сняла с построения одного из работников, из техперсонала, и пока наш клиент вещал, с его телефона скопировали все данные, установили буткит^[18] и на всякий случай спарили с моим аппаратом. Оказалось, все его данные шифруются на уровне накопителя. Но ключи я перехватила. Так что все вижу, причем не только на телефоне, но и на паре других его устройств. Улов богат, и всё с упором на интимные подробности — им он уделяет больше всего внимания.

— Не удивительно. Комнрав, в конце концов, — поджав губы, ответила Бержер. — Надеюсь, там ничего такого, чего мы еще не знали?

— Почти ничего, — ответила Элизе. — Есть один вялотекущий межличностный конфликт на уровне среднего менеджмента... Из серии кто с кем спал.

— Закончим с клиентом, займемся этим вопросом. Если понадобится. Продолжайте.

— Про вас он ничего существенного сам найти не смог, поэтому начал подкапываться через меня. Оказывает мне этакое отеческое покровительство, дает советы и регулярно утешает глупышку. В психологии он разбирается относительно неплохо, и мне приходится прилагать массу усилий, чтобы ni sapaletniti^[19]. Между делом он повадился расспрашивать про вас и других. Я накормила его малозначительными сведениями о среднем и старшем звене, как будто это что-то сверхсекретное. Насчет вас сообщала ему только то, что вы санкционировали для подобных случаев. Кстати, он ненавязчиво пытался выяснить, не слишком ли вы меня тираните.

— Прямо так и сказал, «тираните»? — усмехнулась Бержер.

— Да.

— Понятно. Счел вас девочкой для битья, и думает, что нашел мое слабое место.

— I te eygi vido propadet^[20], — отозвалась Элизе. — Десять дней назад я пустила в ход ту самую нашу с вами «фотографию». И он купился как школьник, впервые открывший мужской журнал. Надо было видеть это сало из глаз.

Бержер брезгливо сжала губы.

— Ну. а дальше у меня уже было все готово: я организовала ему игру «найди клад». Сегодня-завтра он как раз дойдет до финиша и получит звонкую затрещину в качестве гран-при. И еще кое-что в придачу: признаться, я даже опасаюсь, не уволите ли вы меня за садизм.

— Отсюда поподробнее, — бесстрастным тоном произнесла Бержер.

— На следующий день после начала «игры» он получил распоряжение — якобы с самого верха, разумеется, — согласовывать тексты всех своих проповедей и зазубривать отредактированные варианты слово в слово. И, видите ли, я адаптирую эти тексты специально под его психопрофиль. А также вставляю по паре абзацев, содержание которых перекликается с его достижениями в поисках «клада». Когда до него дойдет... Ну, вы понимаете.

— Знатный будет цирк, — Бержер поморщилась.

— Но есть еще кое-что, — тон Элизе сделался вдруг очень серьезным.

— Так?

— Неделю назад я отправила запрос по нашему другу в «Яньло». В ответ, как обычно, поначалу вывалилась груда бесполезного мусора, но после фильтрации я нашла нечто... как бы это сказать... выдающееся. Наш клиент был фигурантом «Дела восьми».

Они встретились глазами: жгучий взгляд Бержер столкнулся с холодными сапфирами глаз Элизе.

— Что? — переспросила Бержер.

— Судя по всему, он был тем самым поставщиком «живого товара», сдавшим всех своих клиентов. Поэтому ему позволили сбежать, сменить имя и легализоваться... Взгляните? — Элизе протянула планшет начальнице.

Нахмурившись, Бержер пробежала страницу, перелистнула, просмотрела вторую, а затем, прочистив горло, выдала эпитет, от которого брови Элизе заметно поднялись. До сих пор она полагала, что знает весь словарь нортэмперийской нецензурщины...

— И вот это вещает у нас о морали, — проговорила Бержер. — Прислали подарочек...

— Как мне удалось выяснить, его биографией на прошлом месте не особо интересовались. А потом, когда он доинтриговался, разговор с ним был совсем коротким.

— А насколько вы уверены, что речь именно о нем, а не о ком-то еще?

— Процентов на девяносто пять, — ответила Элизе. — Есть мизерная вероятность, что кто-то пытался его подставить, но...

— Понятно, — Бержер вернула планшет. — Пять процентов — не так мало.

— Какие будут указания, капитан?

Бержер на мгновение задумалась.

— Так и быть, дайте ему понять, что если он посмеет выползти за флажки, ему припомнят прошлые художества. Посмотрим на его реакцию.

— Это будет бонусом к его гран-при.

Бержер и Элизе продолжали неотрывно смотреть друг на друга. На губах обеих медленно расцвели холодные понимающие улыбки.

— Я вами горжусь, Элизе, — вдруг посерьезнев, произнесла Бержер. — Постарайтесь сохранить минимальную деликатность: мне бы не хотелось опять выписывать нового говоруна. Лучше уж этот, но только чтоб сидел как мышь под шваброй.

— Сделаю все возможное, — ответила Элизе. — Разрешите идти?

— Идите. Доброй ночи.

Когда за Элизе закрылась дверь, Бержер снова подошла к окну. Разглядеть что-либо в сером молоке было практически невозможно, но тем лучше: слишком многое занимало ее ум, чтобы отвлекаться...

11 мая, 9:41. Квартира Антона М

Посередине дороги догорала легковая машина.

— Что за дьявольщина, — пробормотал водитель, увидев это зрелище.

— Не останавливайтесь, может быть засада, — ответил Виктор, прикидывая, чем обороняться в случае нападения.

— Может. Только какой смысл ее тут устраивать... И где «соколы», мать их, они ведь должны тушить...

— Если не сами и подожгли, — сказал Виктор.

— Грхм, — отозвался водитель и вполголоса выдал нецензурную тираду.

Они объехали полыхающий остов по обочине и продолжили движение.

— Интересно, что это такое было, — проговорил водитель, когда огонь скрылся из виду.

— Наверное, просто горящая машина, — откликнулся Виктор.

— Просто... Проще некуда.

— «Через триста метров поверните направо», — вклинился в «беседу» женский голос из навигатора.

— Будет сделано, моя строгая госпожа, — криво усмехнувшись, ответил водитель.

Два медбрата при помощи водителя и Виктора занесли Антона на носилках в его квартиру и уложили на кушетку; подцепили капельницу для внутривенного питания, подключили мониторы мозговой и сердечной активности. Появилась сиделка — низкорослая девица, смуглая и кареглазая, со следами ожогов на левой щеке и обеих руках. Огромные глаза были как будто постоянно вытаращены, но взгляд при этом казался остановившимся и зеркально-непроницаемым. Говорила она быстро, голос был нервно-звенящим. Складывалось ощущение, что она пребывает в постоянном напряжении и всех боится, но очень старается это скрыть. Однако голос выдавал ее.

Один из медбратьев, короткостриженый носатый детина, вся фигура и все черты лица которого были какими-то прямоугольными, подробно расписал сиделке, что к чему. В одном месте она уверенным тоном возразила ему; медбрат попытался поспорить, но тщетно. Тогда он ухмыльнулся и сказал Наталии, указывая на сиделку: «Соображает, а?»

Наталия только хмуро кивнула.

— Марианна, — отрекомендовалась сиделка, резко протянув Наталии руку. Та пожала ее, назвав свое имя; затем представила и Виктора.

— А это — Антон, — добавила она, указывая на кушетку...

— Ко мне на ты, хорошо? — вдруг попросила Марианна. Пожав плечами, Наталия согласилась.

Квартира была обставлена весьма убого, словно ее хозяин тут не жил, а лишь изредка заходил переночевать. По углам, однако, стояли какие-то электроприборы, — по всей видимости, Антон чинил их на дому. Провода повсюду... И пыль.

Обосновавшаяся в холодильнике цивилизация сочла открытие дверцы актом вторжения и ответила мощной биохимической контратакой. От депортации в мусоропровод это ее не спасло.

Виктор вышел вместе с медбратьями и водителем и вернулся с сумкой продуктов, с трудом найденных в близлежащих полупустых магазинах.

Более или менее наведя порядок, Наталия собралась домой — лишь для того, чтобы собрать собственные пожитки и перебраться сюда. Виктор тоже решил отправиться восвояси.

— Пока, дружище, — произнес он, глядя в бессмысленные глаза Антона. — Надеюсь, скоро свидимся. По-настоящему, так сказать.

— И не таких вытаскивали, — подала вдруг голос Марианна.

Наталия не сказала ничего. Но долго и пристально смотрела брату в глаза. Потом вышла вместе с Виктором.

Уже в подъезде она спросила:

— И что теперь? Так и будет лежать, бессмысленно глядя в потолок?

— Кто знает?.. Я не врач, Принцесса, — отозвался Виктор. — Зависит от того, чем именно его состояние вызвано. Будем надеяться, что повреждения мозга обратимые. Да, в общем, нам только и остается, как писал один поэт, «надеяться и ждать».

— А что такое онейроидный синдром?

— Я плохо помню, что это. По-моему, что-то вроде галлюцинаций, только особо подробных. Бывает, что сочетается со ступором.

Наталия кивнула.

— Я пойду к себе. Пожалуйста, не провожайте, мне нужно побыть одной.

— Как скажете.

— Заходите ближе к вечеру, если будет желание.

— Хорошо, спасибо. Всего... хорошего.

— До свидания.

11 мая, 20:03. Мост через реку Арлун

Сплошные тучи погрузили злосчастный город в сумерки задолго до срока. Угасающий день выдался ветреным, так что в воздухе немного прояснилось. Стоя на мосту, Сесиль Бержер ясно видела колышущийся вдали столп огня — и черного дыма над ним.

Река Арлун, некогда судоходная, давно обмелела — в самом глубоком месте воды было от силы по шею. Мост, соединяющий два гранитных берега, казался теперь неуместно громадным и неуклюжим, похожим на задумавшегося, да так и окаменевшего бронтозавра.

В школьные, а потом и в студенческие годы Сесиль дважды в день пересекала этот мост в противоположных направлениях. В зимнюю пору она часто наблюдала отсюда, как встает солнце, а вечером по дороге домой останавливалась, чтобы посмотреть на закат. Но теперь над Метрополисом почти не бывает ясного неба. И восходы, и закаты — лишь еще одно неотвязное воспоминание из числа тех, без которых, возможно, было бы куда легче... нести службу.

Нечастые визиты на этот мост были практически единственным нерациональным действием, которое Сесиль позволяла себе... Что-то влекло ее сюда, причем влекло постоянно. Но она поддавалась от силы раз в месяц. И только здесь разрешала себе вспомнить причину.

Сесиль было около трех лет, когда они вместе с матерью вернулись в Нортэмперию. Канаду она почти не помнила, отца же не помнила совсем. И лишь глядя в зеркало, представляла себе, как он мог выглядеть: жгучий взгляд и темные волосы она, очевидно, унаследовала от него...

Мать очень не любила, когда Сесиль начинала расспрашивать ее об отце, и в лучшем случае отвечала гневными излияниями о том, каким тот был негодяем и как разрушил ее мечты и расстроил планы. Дочь она воспитывала в том, что сама считала «аскетической строгостью», замешанной на густом, как старый мазут, патриотизме. Через два дня на третий Сесиль выслушивала назидания о том, что ее родина — здесь и только здесь, и что бы ни случилось, говорить о ней можно только с придыханным благоговением; что соблазнам «красивой жизни» за границей поддаются только люди мелочные и слабые духом, готовые за всякие побрякушки, наряды и прочий тлен продаваться самим и продавать свою родину. И в ее глазах всякий раз загорался нехороший огонек, характерный для фанатиков и самоистязателей.

Тайну своего рождения Сесиль узнала лишь много лет спустя...

— Эй, уважаемая! — раздался сзади чей-то голос. Служба общего контроля, всегда начеку, ну конечно. Сесиль сделала вид, что не слышит, но внутренне вся подобралась...

— Уважаемая, ушки давно не чистили? К вам обращаемся! — раздался второй голос.

— Слышь, ты, документы! — рявкнул первый.

Бержер резко, по-военному, обернулась к двум соплякам с автоматами. Плащ распахнулся. Салаги-«соколы», завидев форму Стабикома, вытянулись по струнке и застыли, как мыши в столбняке.

Сесиль с хищным видом обошла их обоих, с удовлетворением отметив, что оба немедленно взмокли.

— Ко мне, значит, обращаетесь? И что же вам... как это говорилось раньше? — угодно? Да, что вам от меня угодно? — спросила она.

— Госп-пожа к-капитан, п-простите... В-ви-новаты... — срывающимся, булькающим голосом пробормортал первый патрульный, шлепогубый рыжий сопляк, у которого одна скула была заметно выше другой.

— Ну, а что же мне скажет твой друг? — вопросила Бержер.

— Я... Госпожа капитан, я... — заблеял второй, чернявый крепыш со сломанным носом.

— Ничего не скажет. Понятно. Что ж это ты? — как хамить, так виртуоз, а тут вдруг и двух слов связать не можешь, а? — спросила Сесиль, взглядом выжигая на мозгах молодчика свое именное клеймо.

— Госпожа капитан, приносим извинения за беспокойство! Признаём свою неправоту! — затараторил тот.

— Так точно, признаём неправоту! — пробормотал первый патрульный.

— А была бы не по форме, черта с два вы бы что-то признали, правда? — констатировала Бержер, возвращаясь к перилам моста. Заставить бы этих щенков спрыгнуть вниз.

— Что там горит? — отвернувшись, спросила Бержер.

— Заброшенный склад. Пожаром уже занимаются, госпожа капитан! — ответил второй автоматчик.

— Понятно. Брысь отсюда.

Патрульные испарились.

...На этом мосту Сесиль познакомилась с единственным мужчиной, к которому она испытывала что-либо, кроме брезгливости... Да полно, он ей нравился, нравился по-настоящему. Он был слишком непохож на нее, почти полная противоположность. Саркастичная и в то же время до странного романтичная натура, и об эту его двойственность холодное здравомыслие Сесиль разбивалось вдребезги.

Ну, а главное — он ее не боялся.

Одноклассники, а затем однокурсники в училище в основном сторонились Сесиль, поскольку мало кто мог выдержать ее пронзительный взгляд.

Ей бывало достаточно один раз посмотреть в глаза очередному «ухажеру», обычно робкому и субтильному, и того сдувало к черту. А вот этого не сдуло.

Много чего произошло потом... Но в итоге он уехал учиться за границу. Звал ее с собой, уверял, что сможет решить все бытовые и юридические сложности за них обоих. А она не слышала его. В ее голове с нарастающей громкостью звучали назидания матери: «Твоя родина здесь и только здесь».

В последний раз они встретились пятнадцать лет назад, таким же угрюмым весенним вечером, как сегодня, на этом же самом мосту. Он спросил, что она решила. Она молчала. Вдруг из-за облаков у горизонта выглянуло закатное солнце — нахмуренное багровое око уставилось на нее как будто бы с вопросительным выражением... Не поворачивая головы, Сесиль слово в слово воспроизвела своему другу то, что мать с детства твердила ей про заграницу и соблазны. Она говорила как будто помимо своей воли, даже голос ее, кажется, изменился — стал выше и задребезжал... Закончив свою речь, она сказала «прощай» и пошла прочь, не оборачиваясь.

Он догнал ее, повернул к себе, поцеловал и, сжав в объятьях на несколько мгновений, прошептал на прощание «твоя жизнь принадлежит только тебе» или что-то вроде этого. Она уже не помнила точную формулировку.

Потом он некоторое время слал ей из-за границы письма, электронные и обычные. Она не ответила ни на одно.

...Но снова и снова приходила на этот мост.

— Добрый вечер, — раздался знакомый голос. Сесиль, вздрогнув от неожиданности, схватилась за кромки плаща на груди и нарочито медленно повернулась. Рядом с ней, облокотившись яа перила, стоял тот самый ее друг... Нет, стоп, это не он. Это тот... Виктор, да. Внезапно Сесиль поняла, что они сильно похожи внешне.

— Вы?.. Здравствуйте, — постаравшись изобразить равнодушие, отозвалась Сесиль, и снова повернулась к пожару.

— Не знаете, что там горит?

— Говорят, какой-то бывший склад, — передернула плечами Бержер.

— Говорят? — спросил Виктор, кинув короткий взгляд на ее высокие форменные ботинки.

— Говорят, — отрешенно отозвалась Бержер.

Повисло молчание. Виктор, слегка наклонившись, оперся на перила, Сесиль застегнула плащ и выпрямилась.

— С этого моста, помнится, открывались чудные закаты, особенно летом. Я тут в молодые годы нередко простаивал до темноты. А вы? — вы помните то время? — спросил Виктор.

— Какой смысл его помнить? — ответила Бержер.

— Смысл? Смысл... Да нет, я всего лишь спрашиваю, помните ли вы Метрополис до того, как его заволокло дымом?

«Знает или нет? — думала Бержер. — Виделся ли он с хозяином той злосчастной квартиры?»

— Да. Я помню, — сухо ответила она после непродолжительной паузы. — Хотя опять-таки, какой смысл помнить прошлое? Прошлое — это то, что прошло. Чего нет.

Виктор вздохнул.

— Возможно, вы правы. В отношении меня, так точно, — он невесело усмехнулся. — Помните то место, куда я вас привел, когда...

— Да.

— Вчера кто-то сжег его дотла. Еще одного мостика в прошлую жизнь не стало.

«Не знает... Или?»

— Никогда не понимала, что значит «прошлая жизнь». У нас только одна жизнь. Как бы она ни менялась, другой нет и не будет.

— Я не это имел в виду, — ответил Виктор и, помолчав, продолжил: — Еще недавно в это время года город уже утопал в солнце и зелени. И я не могу понять, как он мог превратиться вот в это? И что произошло с нами? почему мы принимаем это, — он кивнул в сторону столпа пламени вдали, — как нечто нормальное?.. Как должное?

Бержер не хотела отвечать, но вдруг услышала собственный голос:

— Если все сложилось так, как сложилось, значит иного не дано. Значит, это лучшее, что с нами могло случиться. И мы должны принимать с благодарностью все эти испытания. И надеяться, что они не станут непосильными.

— А вы, пожалуй, правы, — после недолгой паузы ответил Виктор. — Я учился на историка, и преподаватели много раз говорили, что у истории нет сослагательного наклонения. Но говорили и о том, что и человеку, и всему человечеству не на чем учиться, кроме своего прошлого опыта. И чем дальше, тем больше я понимаю, что на деле никто ни на чем никогда не учится. Я думал, что ключи к будущему можно найти в прошлом. Но раз прошлое — то, что прошло и больше не существует, то и ключей никаких нет. И будущего — его тоже нет...

Сесиль молчала.

— Может быть, действительно проще ничего не помнить, а? Существовать одним днем. Следовать одним и тем же алгоритмам, испытывая ужас от мысли, что от них можно отступить... Ничего не ждать. Ничего не желать. Забыть, кем мы когда-либо были и кем хотели быть... Одна беда: сколько бы нам ни твердили, что иного не дано, когда-то давным-давно мы были детьми. И что-то от тех вчерашних или даже позавчерашних детей остается в нас и поныне. И сколько ни выдавливай их из себя, они по-прежнему спрашивают: «А почему?»

Пламя вдалеке вдруг вспыхнуло с утроенной силой; в небо взметнулось огромное огненное облако, и спустя несколько мгновений донесся звук взрыва. Он вывел Сесиль из оцепенения.

— Мне пора, — решительно произнесла она.

— Понимаю, — отозвался Виктор. — Увидимся ли мы еще?

— Нет. Прощайте, — сухим тоном ответила Бержер и торопливо пошла прочь.

Когда она скрылась из виду, Виктор, горько усмехнувшись, пробормотал:

— К моим годам уже можно было бы и привыкнуть...

Бержер шла как могла быстро. Но с каждым шагом расстояние от того места, где они стояли, до припаркованной у съезда с моста машины казалось ей все более неодолимым. Она уже почти бежала.

...Капитану Стабикома Сесиль Бержер следовало арестовать давно разыскиваемого буклегера. Но она этого не сделала. За последнюю неделю он много и глупо наследил; что ж, за то, что он спас ей тогда жизнь, она прибралась за ним.

Следователям не за что будет зацепиться. Больше она ему ничего не должна. И он не должен — не должен попадаться ей на глаза!

У Виктора в кармане завибрировал телефон. Вызывающий номер не определялся.

— Да.

— Виктор? — раздался в трубке голос Арманна. — Рядом никого нет?

— Нет, никого, говори... — ответил Виктор.

И Арманн заговорил. От услышанного у Виктора полезли на лоб глаза.

— ...Что?! Постой-постой... Так это, получается, был тот самый нулевой пожар?.. мать родная!.. Да, конечно. Постараюсь быть через сорок минут — с возмещением. Спасибо!

Только боль в ноге помешала Виктору броситься бегом.

11 мая, 22:29. Квартира Антона

В дверном замке заворочался ключ. Дверь раскрылась, Наталия сперва свалила с плеч тяжелый походный рюкзак, а затем втащила в прихожую массивную раскладушку и резко опустила ее на пол. В дверях комнаты появилась Марианна.

— Добрый вечер, — кивнула ей Наталия. — Устроит такое спальное место?

Сиделка выпучила глаза.

— Ой, еще как! Сто лет на таких не дрыхла.

— Хорошо, — Наталия перенесла раскладушку на кухню, Марианна вернулась к пациенту. На кухне зашумел чайник, залязгала посуда. Через некоторое время Наталия вошла в комнату с двумя кружками с чаем.

— Держи.

— Спасибо, — ответила Марианна, принимая кружку. — Порадовать ничем не могу, все по-прежнему. Днем он заснул, полтора часа назад проснулся, но...

— Поняла. Остается только ждать.

— Я там приготовила ерунду какую-то, вроде съедобно. Аппарат для внутривенного я зарядила, все работает, так что...

— Хорошо. Ложись спать. Я там принесла белье и одеяло — возьми у меня в рюкзаке. До трех ночи дежурю я.

Марианна ушла. С кухни донесся лязг раскладушки, звуки застилаемого белья, потом застонали пружины.

Наталия склонилась над Антоном.

— И это всё? Неужели это всё? — прошептала она. — Ты так и будешь теперь лежать и бессмысленно глядеть в потолок? Где ты сейчас, на самом деле? Братец, где ты?..

Раздался короткий звонок в дверь. Господи, кто это? А, Виктор, наверное.

— Я открою, — сказала Наталия, выходя из комнаты.

— Добрый вечер, извините, что так поздно заявился, — вполголоса сказал Виктор, входя. — Только что узнал, что у меня ночью еще одна встреча, так что я ненадолго. Новости есть?

— Нет. Не реагирует ни на что.

— М-да...

— Кофе? У меня, правда, только самый дешевый растворимый.

— Самое то сейчас. Лимон найдется?

— Сейчас погляжу.

Разувшись, Виктор прошел в комнату.

— Привет... — сказал он, пристально глядя в лицо Антону.

Наталия вернулась, держа в руках еще одну кружку с кипятком и банки с кофе и лимонной кислотой.

— К сожалению, остался только экстракт.

— А вот и славно, пойдет, спасибо! — Виктор взял у Наталии банку с кофе, зачерпнул из нее ложкой бурый порошок и положил его на язык. Точно то же самое он повторил с лимонной кислотой. Наталия даже несколько растерялась.

— Химия... — крякнул он. — Тем лучше. От химии сильнее вштырит. А мне сейчас этого и надо... Знаете, мне тут довелось кое-что выяснить. Нечто, что может касаться и вас, и Антона напрямую.

— И это нечто?.. — Наталия напряглась.

— Я сейчас покажу, — сказал Виктор, доставая из кармана за пазухой папку с бумагами. — Но сначала хотел бы попросить... Не могли бы вы еще раз рассказать про ту ночь, когда случился пожар? Вы говорили, что это Антон был в нем виноват. Простите, я понимаю, что вам тяжело вспоминать, но все-таки. Это важно.

— Бабушка в тот вечер повезла весь клан в город на какой-то светский раут. Подобные выходы для нас были всегда суматохой и бедламом, все бегают, собираются, шумят... Ну, а брат... Он тогда постоянно возился с чем-то электрическим или электронным. Я не помню, что именно он там делал, помню, что оторвать его от его занятий удалось уже только в самый последний момент. Ну, а потом — он еще в гостях начал дергаться, потому что забыл что-то выключить. Паяльник, кажется.

— А где начался пожар?

— Ну, в его комнате, видимо! А... что?

— Гм. Просто вот здесь, — Виктор открыл папку на нужной странице и протянул Наталии, — говорится нечто совсем другое. Прочтите.

— Что это?

— Это уголовное дело. Уголовное дело по факту пожара. Того самого. Дело, которое почему-то не стали передавать в суд, но и не закрыли. Просто убрали подальше.

Наталия взяла папку, села на стул возле кровати и стала читать. На ее лице явственно отражалось растущее напряжение. Вдруг она резко перелистнула страницу туда-сюда, перечитала еще раз, затем медленно подняла глаза.

— Сна... сна... снаружи? — еле выдавила она.

— Понимаете, да? — тихо ответил Виктор.

— Снаружи?!! — почти выкрикнула Наталия, привстав.

— Около вашего дома никогда газом не воняло?

— Да, — Наталия обессиленно опустилась обратно.

— Так я и думал. А в деле про это не говорится: судя по номерам, странички не хватает. Потерялась, наверное, — с издевкой добавил Виктор. — Но я все думал, думал, что бы там могло «проходить около дома». А проходил там газопровод — старый и порядком изношенный. И в ту ночь его, видимо, прорвало. Кто-то мог проходить мимо вашего дома, бросить спичку или окурок — и улететь вместе с забором через полквартала. В любом случае взрыв, за которым последовал пожар, случился снаружи. А не внутри.

Взгляд Наталии был пустым и отсутствующим, почти как у ее брата. Виктор смотрел на нее, и понимал, что у него у самого в горле образуется ком.

Говорят, время лечит любые раны. Но иногда, пусть и очень редко, на месте рубцов образуются опухоли. И тогда время из врача превращается в убийцу. Сейчас Виктор видел перед собой двоих людей, больных саркомой судьбы. Можно ли их еще вылечить? Спасительный скальпель был в руках у Наталии.

— Дело замяли, видимо, потому, что влиятельному владельцу этого газопровода очень не хотелось выплачивать штрафы и страховку вашей семье. Тем более что Антон по сути сам взвалил вину на себя. Еще хуже то, что все пожары, пожирающие этот город уже пятнадцать лет, начались именно с той ночи. Возможно, вы не знаете, но город значительной своей частью стоит на осушенных болотах. Под нами огромное количество торфа, который может тлеть десятилетиями. Похоже, ваш брат, считал, что и сгоревший дом, и все последующие пожары, убивающие город, — на его совести. Пятнадцать лет он живет с этим, и — я даже не хочу пытаться представлять, каково ему.

Надеюсь, что он нас слышит. И все понимает. И вы тоже понимаете.

Виктор подошел к Наталии, слегка тронул ее за тонкое плечо, боясь, что от более чувствительного прикосновения она может рассыпаться.

— Мне надо идти. У меня еще одна непростая встреча сегодня. Пожелайте мне удачи.

Наталия только кивнула.

Когда звук его шагов затих окончательно, вокруг Наталии повисла звенящая тишина. Слабый гул улиц пробивался сквозь оконные рамы, в кухне различимо вздыхал холодильник, но их было едва слышно через звон в ушах. Наталии казалось, что все вокруг стало вдруг тусклым и бесцветным, как будто подернулось пеплом...

Она слышала слабое дыхание Антона. Только оно и свидетельствовало, что он еще жив. Возможно, сейчас он даже живее, чем она.

Пятнадцать лет вражды и презренья. Почему она только сейчас узнала правду? Почему так легко приняла все на веру? Почему так легко записала его в недруги и сочла его бегство предательством? Пятнадцать лет как застывший, выцветший сон: пусть время не повернуть назад, но и вперед оно не движется, а будто бы только бегает по кругу, покуда все вокруг увядает, рассыпается и горит...

...Наталия много лет приучала себя относиться ко всему безразлично, надеясь, что кошмары однажды оставят ее. Тщетно. Закрывая ночью глаза, она до сих пор видела, как беспощадное пламя пожирает их дом, и последовавшие вскоре за этим похороны. И если она так и не смогла справиться с этим, то, подумала она, каково ее брату, уверенному, что это он во всем виноват?

«Ты мой брат... Я твоя сестра... Больше у нас никого не осталось на свете, — чуть слышно прошептала Наталия. — Что, что мне сделать, чтобы ты вернулся? Чтобы ты простил меня — и перестал ненавидеть себя? Антон... Не оставляй меня...»

Марианна очнулась от пугающего звука, донесшегося до нее через дверь, — и не стон, и не крик, и не вой, а как будто всё сразу. Вскочив, она бросилась в комнату — и увидела, как Наталия, сидя на полу, судорожно хватается за виски, за лицо, будто от непереносимой боли. Наталия рыдала. Рыдала так, словно слезы, накопившиеся за эти полтора десятилетия, вот-вот грозили разорвать ее изнутри.

Марианна бросилась к своему пациенту. Жив. Это главное. Так, теперь срочно — воды его сестре. Пей, пей. Больно, да, знаю, больно. Плачь. Плачь, дай боли выход. Пей еще... Он жив, он придет в себя. Пей. Сейчас еще принесу...

...Сбоку раздался стон. Марианна резко обернулась. Больной на кровати выгнулся и упал обратно, тяжело дыша, моргая и пытаясь озираться по сторонам. Наталия, которая только что с трудом совладала со слезами, повернула голову и медленно-медленно стала подниматься с пола. Антон с диким трудом приподнялся на локтях. Марианна прижала стакан к его губам.

12 мая, 0:03. Квартира Сесиль Бержер

Послышался протяжный вой, Бержер даже вздрогнула от неожиданности. Нет, ничего. Просто канализационные трубы.

На столе перед ней стоял раскрытый ноутбук, который она забрала из сожженной библиотеки. В нем обнаружился основательный архив текстов, рассортированных по годам, — случайные записи случайных людей начала века. Сплошь недовольных жизнью. Видели бы они, что творится сегодня.

Бержер машинально повернулась к окну. Там нельзя было разглядеть ничего, кроме плотного смога, подсвеченного оранжевым: то ли фонари, то ли вновь где-то пожар.

...А впрочем, о родине — только с благоговением. Как учили. А эти записи... Сами по себе они вряд ли представляли собой что-то противозаконное. Тем не менее их следовало бы закрыть на замок. И доступ — только по предварительным заявкам и после всесторонней проверки личности...

Сесиль открыла еще один текст. На сей раз это была, по-видимому, чья-то переписка:

Бержер откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. В такой поздний час чтение давалось уже с трудом. Да и содержание, тут, конечно... Голова кружилась постоянно, но наверняка ведь не от прочитанного... Травма, лекарства...

Несколько секунд она сидела с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине... Которую вдруг разорвали звук выбитой входной двери и громыхание, которое ни с чем не спутаешь. Вместо того чтобы вскочить и схватиться за оружие, Сесиль неторопливо повернулась в кресле ко входу.

Там стояла Элизе. По сторонам от нее — двое автоматчиков в масках.

— Капитан Бержер, — дребезжащим от волнения голосом произнесла Элизе, — сдайте оружие и удостоверение. Вы арестованы по подозрению в государственной измене, покрывательстве преступников и уничтожении улик.

— Всего лишь по подозрению? — спросила Бержер.

— Пока трибунал не признает вас виновной, — ответила ее заместительница.

— Что ж, Элизе, поздравляю, — не вставая, ответила Бержер. — Вы определенно получите теперь капитанские погоны — и, вероятно, мою должность в придачу. Горжусь вами. Собой тоже горжусь: я вырастила себе отличную смену.

— Тянуть время бесполезно, — холодно ответила Элизе.

— Да, вы правы. Помните Шекспира?

— Не иначе как хотите поцитировать мне «Цезаря» на прощание? — зазвеневшим язвительностью голосом спросила Элизе.

— Нет, не оттуда. «Прибавьте к сказанному: как-то раз в Алеппо»...

Она осеклась, увидев, как из-за спины Элизе вдруг высунулась круглая, налысо бритая голова. Монктон! Что он-то здесь делает?

Монктон, вывернув губы, раскрыл круглый рот, заполненный острыми зубами, как у миноги, и звонко зашипел.

Бержер, резко выдохнув, открыла глаза. Где-то стонала водопроводная труба. Все, затихла. Это просто сон.

Кошмары в последнее время стали сниться слишком часто. Этот, впрочем, был каким-то особенно выдающимся. Слишком достоверным, слишком подробным. Сесиль поднялась с кресла и пошла на всякий случай проверить замки на входной двери, понимая, что делает это лишь для поддержания иллюзии спокойствия.

...Элизе приставили к ней как раз в порядке надзора, никто этого особо и не скрывал. Но со временем их отношения изменились, и без прямого приказа сверху Элизе даже не подумала бы рыть под начальницу. Бержер неоднократно устраивала подчиненной проверки на преданность, и та ни разу ее не подвела. Даже когда могла и имела право.

Так что это просто глубоко укоренившийся страх. Разбуженный недавними событиями. Да, просто страх...

12 мая, 2:57. Пустошь

Ночь выдалась душной и на редкость холодной. Крупных пожаров в сводках не было, даже в Пустоши, при этом казалось, будто сама земля дымится. Сущая мистика.

Пробираясь с затененным фонарем сквозь завалы, Виктор чувствовал, как с каждым шагом растет нервное напряжение.

Прометей, неформальный координатор буклегеров Метрополиса, возжелал лицезреть Виктора. И попросил захватить «Astrum Coelestis» с собой.

До сих пор они виделись от силы раза два. Прометей предпочитал общаться SMS-сообщениями со скрытого номера, и обмениваться с Виктором книгами через третьи руки. В этот раз он почему-то настоял на личной встрече, и это было странно. Место он выбрал и того страннее: громадное полуразрушенное здание, некогда принадлежавшее крупному издательскому дому. Одиннадцать лет назад его разгромили.

...Пол был завален мусором. Там и сям валялись в обнимку с грязью куски поролона и монтажной пены, обломки бетонных блоков щетинились ржавыми шипами арматуры. Звонко и сочно хрустело под ногами битое стекло.

Длинный зал с прямоугольными колоннами — бывший цех? Огромное задымленное пространство. Арматура и ржавые трубы, свисающие с потолка, высокие окна — когда глаза привыкают, буро-оранжевое небо за этими трехметровыми бойницами кажется ярким.

Виктор вздрогнул, услышав, как где-то щелкнула зажигалка.

— Прометей? — спросил он.

— Я здесь, — отозвался с противоположного конца зала старческий голос. — Подходите.

Виктор огляделся по сторонам. Слишком много дыма. Впрочем, прежде чем входить внутрь, он обошел здание вокруг и теперь знал, где у него входы и выходы. Увы, только примерно.

А впрочем, что это он? Буклегеры не головорезы. Даже если его, в связи со столь поспешным освобождением, сочтут завербованным, то в худшем случае просто отлучат от дела... Правда, и отлучение для него будет означать катастрофу. Тогда и впрямь ничего не останется, кроме как просить у Арманна «коридор».

Виктор двинулся вперед. Через некоторое время впереди в дыму проступила худощавая фигура — невысокий пожилой человек, одетый в старомодное пальто, приветственно снял шляпу и слегка склонил голову. В левой руке у него тлела сигарета.

— Доброй ночи, — произнес он.

Они обменялись рукопожатием.

— Вы хотели меня видеть, — сказал Виктор.

— Да. И очень рад, что вы живы и на свободе.

— Благодарю. Признаться, странное место вы выбрали для встречи.

— М-м? А, ну да, мы же здесь с вами еще не встречались. Что ж, у меня многое связано с этим местом... Вдобавок, тут множество разных укромных мест и потайных ходов. Кстати, имейте в виду: вон за тем листом жести — лестница в подвал. Внизу за поворотом — длинный коридор, на другом его конце — лестница наверх во внутренний двор и на улицу. В коридоре несколько боковых дверей — все, какие открыты, закрываются изнутри на засов. Некоторые помечены — это значит, что там сквозной проход и можно выбраться наружу.

— Понял, спасибо.

— Но к делу. Для начала хочу сообщить, что на ближайшие три недели, возможно даже на месяц, я все свои операции сворачиваю, что и вам, и всем остальным рекомендую сделать. Еще до вашего ареста мне кто-то очень крепко сел на хвост, и я до сих пор не смог выяснить, кто именно.

— Понятно, — мрачно ответил Виктор. — Надеюсь, с моими злоключениями это не связано.

— Не знаю, не знаю, — ответил Прометей. — Вас, кстати, насчет меня не допрашивали?

— Допрашивать — не допрашивали. Но упоминали кого-то, кому три проститутки сделали алиби...

Прометей хихикнул.

— Да, это про меня. Но раз не допрашивали, так оно и к лучшему. Так, та книга у вас с собой?

— Да, конечно. Хотите забрать? — Виктор вытащил сверток из-за пазухи.

— Именно. Просто вчера я выяснил, что это фальшивка.

— Почему-то мне так и показалось, — ответил Виктор, передавая книгу в сухие руки старика. — Прежде мне доводилось слышать про эту книгу одно, а в этом экземпляре я прочитал нечто совсем другое.

— Увы, так и есть. Вместо оригинала мне передали так называемое «пятое издание», в котором стараниями секты почитателей от оригинала осталась едва ли пятая часть: предисловие и первые страниц сто оставили как было, а дальше всё вывернули наизнанку, — наступление «мировой тирании» автор в жизни бы прославлять не стал... И вот, представьте, мой связной только вчера признался, что перепутал издания. Кстати, помнится, вы говорили, вам книга нужна была для научных изысканий?

— В некотором смысле. Я пытался проверить одну теорию.

— Раз получилась эдакая свинья в мешке, то вот вам другая книга. Это очень редкое издание, с которым связана весьма мистическая история, — Прометей протянул Виктору небольшую книжку в оранжевой бумажной обложке.

— И что это? — спросил Виктор, открывая ее и подсвечивая страницы фонарем. — М-м, стихи...

— Да. Издание малоизвестного автора; мне это имя попадалось дважды, говорят, был молодой, многообещающий писатель-прозаик, но тут — сами видите, не проза. Выяснить, кто это и что с ним потом стало, я так и не сумел.

— А в чем заключается мистическая история?.. — спросил Виктор, пробегая глазами строфы... Что-то в них зацепило его взгляд. Ом начал вчитываться. Один стих, другой... Перелистиув несколько страниц, он буквально впился взглядом в очередное стихотворение. Дочитав его до конца, он вернулся к титульному листу, посмотреть имя автора. Та-а-ак. Все это время Прометей молчал, как будто ждал чего-то.

— Когда это было издано? — спросил Виктор.

— Вот тут-то и начинается самое интересное. Издано это четырнадцать лет назад. Там в выходных данных указан год.

— Вы... уверены?

— Мы сейчас находимся в бывшем цеху типографии, где эту книгу отпечатали. У вас в руках — ее сигнальный экземпляр, который я хранил все эти годы дома. Так что можете мне поверить, это — не подделка и не мистификация.

— В таком случае, это действительно... мистика.

— Несколько дней назад эта книжка снова попала мне в руки. Я перечитал ее, подивился точности описаний, а потом вспомнил, что вы плотно интересуетесь историей. Так что теперь мы в расчё... — он осекся и прислушался.

Снаружи донесся звук, от которого у Виктора похолодело внутри: так звучат двигатели полицейских броневиков. Взвизгнули тормоза.

— Так, вы налево, я направо, — шепнул Прометей и стремглав, с отнюдь не старческой прытью, скрылся в темноте. Виктор поднырнул под жестяной лист, указанный стариком, и рванул по лестнице вниз.

Уже когда он спустился, сверху донесся топот, затем резкий выкрик и звук автоматной очереди.

12 мая, 10:59. Монктон

Держа в руках распечатанные листы с предстоящей проповедью, Монктон нарезал круги по своей гримерке. Каждый раз, оказываясь лицом к зеркалу, он принимал воодушевленно-энергичное выражение, надеясь, что тусклый свет помешает разглядеть испарину у него на лбу. Монктон был уверен, что в зеркало встроена камера, и даже с высокой степенью определенности мог назвать модель. В чем он не был уверен, так это в том, что выражение лица его не выдало. А мысль, что кто-то с той стороны сидит и, усмехаясь, наблюдает за ним, была непереносима.

Это он должен сидеть и любоваться чужой беспомощностью, а не наоборот.

Его провели. Жестоко, изощренно, с бесподобным знанием дела и пониманием его характера, пустили по ложному следу, до конца поддерживая у него убежденность, что это он ведет охоту. А на деле он был лишь дичью. Нет, хуже — пасюком в картонном лабиринте, где на месте сыра оказались электроды.

Кулаки сжимались сами собой. Опомнившись, Монктон пафосно вскинул правую руку вверх, как будто репетируя жестикуляцию к будущей речи, а затем, совладав с собой, придал лицу задумчивое, даже скорбное выражение.

Хотя на деле его давила злоба.

...Когда после двухнедельных усилий он все-таки смог получить искомый файл, вместо заветных компрометирующих документов на экране появились три мультяшные девки, танцующие канкан в одном белье, и издевательские поздравления с прохождением «квеста».

А затем по экрану поползли фотографии из «Дела восьми», заставившие проповедника задрожать всем телом. Спустя несколько бесконечных мгновений на экране возникла надпись: «Зря вы это. Очень зря».

И дальше он беспомощно наблюдал, как все его устройства — телефон, планшет, личный терминал — обнуляются до заводских настроек. Весь собранный компромат на сотрудников Kordo пропал без возможности восстановления.

Ну, а утром, когда он во время проповеди отклонился от утвержденного текста («лишь тяжелая и неблагодарная работа заслуживает звания честного труда...») его вызвала к себе... Нет, не мадам Б., а ее служанка, белобрысая заместительница.

До сих пор она умело притворялась пугливой дурашкой, а на деле оказалась жестокой и глумливой фурией. Давно его не унижали так профессионально.

Ну, а тяжелее всего была ее фраза, оброненная словно невзначай: «Зря вы это, Монктон, очень зря».

Она знала обо всем. И дала ему понять, что не раздумывая спустит его в унитаз, если он будет пытаться играть не по ее правилам.

Монктон отер испарину со лба и вперился в листы, чтобы спрятать глаза от камеры.

...Нет, ну какие к нему могут быть претензии? Лично он не причинял никакого физического вреда тем nihelnik’ам^[22]. Другие — да, причиняли, ну так они и поплатились. Вдобавок, не настолько наивны были «бедные сиротки», чтобы не понимать, о чем на самом деле шла речь. Так что сами виноваты.

Но все это было давно. Очень давно. С тех пор он сменил род деятельности. Ныне он дипломированный специалист по психологической подготовке масс, задача которого — держать плебс в повиновении. Он достиг какого-никакого положения, власти, достиг превосходства!

И теперь он рискует всего этого лишиться, потому что любопытная белобрысая дрянь...

Монктон вдруг почувствовал как внутри него будто бы дернули рубильник: все эмоции разом погасли. Ни гнева, ни страха, ни ненависти. Одна голая рассудочность. Перед ним стояла проблема. Вернее, даже две. Их следовало решить. Одну за другой.

Кое-какие перспективы уже просматривались. Не далее как вчера поутру на построение не явилась некая Лин, Ирма, 22 лет от роду, работница отдела логистики. Пришла на работу с большим опозданием, в порванной форме, со швами на выбритой голове и справкой из травмпункта. Ее с ходу отправили объясняться в Комнрав. Монктон без особых усилий вытащил из нее всю правду об утреннем инциденте на территории Kordo Konduktria.

Нападавший был толст, велик ростом, рядовые полицейские называли его «сержант Дормин». Так же звали громилу, с которым якшалась мадам Б. Похоже, кое у кого крепко увяз коготок.

Осталось понять, как избавиться от блондинки.

12 мая, 12:59. Процесс

Зал судебных заседаний имел почти правильную кубическую форму. Стены и пол были выкрашены черной краской; на высоченном потолке сверкал яркий плазменный светильник в форме эмблемы Нортэмперии — главный источник освещения. У дальней стены располагался высокий трехъярусный помост, где наверху красовалась кафедра судьи — пока что пустовавшая, а уровнем ниже, по краям помоста, стояли столы обвинителя и защитника. На нижнем ярусе притулился стол секретаря-распорядителя.

На полу рядом с помостом возвышалась трехметровая клетка, отчего-то цилиндрической формы, с прутьями, которые наверху загибались внутрь, как у мышеловки. Концы прутьев зачем-то снабдили зазубренными наконечниками, будто целившими подсудимому в голову.

Дормин сидел в клетке, съежившись большой мышью, — то ли от страха, то ли от боли. Внутренний контроль во время допросов наверняка отнянькал его по первому разряду...

Заканчивался перерыв. Поутру обвинитель два с гаком часа зачитывал заключение: два десятка эпизодов, в которых Дормин сознался. Судья — круглоголовый хомячок, с лица которого не сходило выражение крайнего удовлетворения, к половине первого уже отчетливо притомился, так что даже ухмылка съехала куда-то набекрень. Когда обвинитель закончил с двадцатым эпизодом, судья объявил перерыв и отправился в буфет.

Сидя в заднем ряду, полковник Арманн разглядывал собравшихся. Сгорбленный секретарь через толстые стекла очков пялился в дисплей терминала. Время от времени он заливался хихиканьем и начинал что-то строчить. Косо сидевшие на носу очки и постоянный оскал сообщали ему вид самый идиотский. Интересные про этого человека слухи ходят. Очень интересные.

Обвинителя Арманн знал: добросовестный долдон, туповатый даже для такого формального института, как правосудие в Нортэмперии.

А вот крепыша, сидевшего на месте защитника, полковник видел впервые. Тот был в форме Службы, но Арманн мог поклясться, что этот персонаж в Центральном управлении ему не попадался. На вид под 30; судя по погонам, майор. В остальном внешность его была настолько невыразительна, что он казался безликим: круглая обритая голова, толстый, слегка приплюснутый нос, в меру пухлые щеки, которые лет через десять, вероятно, обратятся в бульдожьи брыли, да брезгливо сложенные губы. Черты лица выглядели сущей условностью — казалось, он в любой момент мог их все поснимать и разложить перед собой на столе или спрятать в карман.

Зато совершенно безусловным было презрение, потоками лившееся из его поросячьих глазок.

Зрителей в зале собралось на удивление много — Арманн насчитал тридцать человек. Это было довольно неожиданно: на такие трибуналы уже давно никто особо не ходил. Учитывая особенности поведения патрульной своры, процессы подобного рода не редкость. Разве что в клетку загоняли обычно по трое-пятеро. И хотя сидевший в «мышеловке» кабан один сойдет за троих, количество зрителей озадачивало. Тем более, что никого из жертв или их родственников тут не было и быть не могло.

На верхнем ярусе открылась дверь и из нее появился судья — снова все с той же довольной улыбкой. Визит в буфет явно улучшил ему настроение. Секретарь вскочил и пискнул: «Встать, суд... пришел!», когда председательствующий уже втискивался в свое кресло.

— Так-так-так, — изрек он, с удовлетворением оглядев зал. — Продолжаем слушать дело теперь уже бывшего унтер-офицера Дормина. Позиция обвинения суду изложена. Подсудимый признал факт деяния, но едва ли признаёт себя, хе-хе, виновным. Так ведь?

— Так точно, Вашесть, так точно, — залопотал, быстро-быстро кивая, секретарь.

— Мы также услышали во всех подробностях кого он, так сказать, обидел, и, хе-хе, сколько раз. Нуте-с, защита, давайте, — сказал судья.

Защитник медленно приподнялся. Вид у него был как у большого начальника.

— Спасибо, Вашесть, — бросил он через плечо и, упершись кулаками в стол, заговорил, небрежно поджевывая слова.

— Итак, мы тут много услышали про безнравственные деяния подсудимого, который сидит сейчас в клетке и ждет приговора. Но у меня назрел вопрос: а с чего это мы судим его одного?

— Дела его сообщников будут разбираться отдельно, — бесцветным тоном отозвался обвинитель.

— Да я не про сообщников, коллега, — насмешливо отозвался защитник. — Я про так называемых жертв.

Арманн нахмурился. Судья с довольным видом откинулся на спинку кресла и, кажется, сложил руки на животе. Обвинитель удивленно приподнял бровь. Тренировался, наверное. По залу пролетел шелест, и Арманн увидел, что сидевшие с правой стороны от прохода — поближе к защитнику — начали переглядываться и перемигиваться. Что за чертовщина?

— Ну, давайте немного поговорим о бедных жертвах, пострадавших от этого bugewabagi^[23], — защитник махнул рукой в сторону Дормина. — Он, конечно, подонок, без вопросов. Да только так ли уж невинны пострадавшие?

Обвинитель весьма грозно нахмурился, но на защитника это никакого впечатления не произвело.

— А вот я смотрю в дело, — защитник поднял папку со своего стола, — и вижу, что установленный порядок они нарушали, как хотели. Ходили по темноте в одиночку, с непокрытой головой, без масок. И это в условиях постоянного задымления? А еще давайте вспомним, как несчастные жертвы дерзили патрульным, как пытались сбежать. А потом ябедничали, что им, бедненьким, угрожали. Что их били, а кой-кого даже и... Так вот: веди себя прилично, гражданин, и ничего с тобой не приключится!

Арманн сжал зубы. Ему захотелось прямо сейчас стащить защитничка с его насеста и надавать по отьетой роже. Впрочем, это было бы проблематично: все ярусы были оснащены загородками с торчащими наружу шипами.

Между тем защитник уже откровенно выговаривал и обвинителю, и его «группе поддержки». Сторонники обвинителя хмурились, кривились, мотали головами; группа поддержки защитника наоборот выражала его словам полнейшее одобрение.

— Если оставить мясо без присмотра на столе, и его сожрет кот, кто виноват будет? Если волк задрал заблудшую овцу, то кого в этом винить? Волка? Или все-таки пастуха и саму безмозглую скотину?

Арманн подался вперед. Это все уже ни в какие ворота.

— В свете всего вышесказанного я прошу суд переквалифицировать обвинения по всем пунктам убийств на хулиганство и причинение смерти по неосторожности, а пункты, связанные с развратными действиями, удалить, — провозгласил защитник.

— Правильно! — раздалось с правой стороны зала. — Так и надо!.. А то что ж это... Никакого порядка...

— Все это прекрасно, но как быть с законом? В законе ясно сказано, что... — неуверенно заговорил обвинитель.

— Закон — это условность, — менторским тоном ответил защитник.

— Нет уж, позвольте! — вскочил обвинитель. — Служба общего контроля создана для того, чтобы защищать граждан на улицах — и от пожаров, и от преступности, а не плодить криминал!

— Служба! Общего! Контроля! Не защиты! Контроля! — рявкнул защитник. — Понимаете разницу?

— Не хуже вашего понимаю, — взревел выведенный из себя обвинитель. — Но в уставе Службы...

— Я вам про практику говорю! — заорал защитник. — Прак-ти-ку! Мало ли что там в уставе написано!

— Такое пренебрежительное отношение к закону со стороны юриста просто возмутительно! — заголосил обвинитель. — Вашесть, подсудимого взяли с поличным, так что теперь...

— Вашесть! — перебил защитник спокойным уверенным голосом. — Я также хотел бы обратить внимание на великолепный послужной список моего подзащитного, а также на то обстоятельство, что он постоянно пребывает в состоянии тяжелейшего стресса, связанного с...

Внезапно свет в зале стал ярче.

— Уйдите все, — раздался из-под потолка громкий голос.

На мгновение повисла гробовая тишина. Все испуганно переглянулись.

— Что-что?.. А? Что?.. — послышалось в зале.

Плазменный светильник в форме эмблемы Нортэмперии на потолке сменил цвет с белого на кроваво-красный.

— Пшли вон отсюда, живо! — со скучающей интонацией произнес голос с потолка.

Зал мгновенно опустел. Сидевший в клетке Дормин от страха съежился так, что, казалось, его стало вдвое меньше...

Как будто какая-то невидимая рука взяла Дормина за затылок и запрокинула ему голову.

— Ну что, малыш, поговорим? — раздался сверху до ужаса знакомый плосковатый баритон. Кроваво-красная эмблема загорелась ярче и, как показалось Дормину, двинулась к нему...

12 мая, 20:48. Виктор В

Стоя в тени надстройки на крыше, Виктор выкуривал сигарету за сигаретой. Но ни курение, ни свежекупленный портвейн во фляжке не помогали справиться с разбушевавшейся внутри бурей. С виду он оставался спокойным, и ему отчего-то было очень важно не выдать себя, хотя едва ли кто-то мог увидеть его сейчас.

Эмоции... Эта область всегда была для него чужда и враждебна. Он в равной степени терпеть не мог ни истерик с заламыванием рук, ни бурных восторгов — «довольно их он перенес». Ему всегда казалось, будто весь этот шум и крик всегда обращены на него лично. Свои собственные эмоции он привык прятать поглубже... но сейчас они буквально лезли наружу: Виктор чувствовал себя мешком, набитым гвоздями.

А причиной всему — маленькая книжка в оранжевом переплете. Сборник стихотворений. Вроде бы и сильно отличающихся одно от другого, но все же составляющих вместе подобие поэмы. Поэмы, которая, как добросовестная хроника, описывала события последних полутора десятилетий.

Было только одно небольшое «но»: если верить Прометею, эта поэма сама была написана и издана 14 лет назад.

В пачке осталось всего четыре сигареты. Где бы достать еще?.. А, да, заначка на черный день во внутреннем кармане. Последние несколько месяцев Виктор откладывал по сигарете с каждой новой пачки.

Он не знал, что случилось с Прометеем. Старик был достаточно ушлым и явно мог скрыться в этих завалах так, чтобы его даже собаки не унюхали, но — эта чертова автоматная очередь? Неужели она достигла цели?

Сам Виктор предпочел схорониться за одной из меченых дверей. Оказалось, изнутри она запиралась сразу на два засова. В потолке прямо рядом с дверью обнаружился люк, из которого свисал канат с узлами. Зажав в зубах фонарь, Виктор взобрался наверх и оказался в небольшом каменном кармане. Узкий луч фонаря выхватил потертый тюфяк, потом стопки книг, потом жестяную кружку и сложенную в углу стопку одежды. У Виктора мелькнула мысль, не это ли Прометеево жилище... Нет, вряд ли. Едва Виктор втянул канат и задвинул крышку люка, как снизу послышался торопливый топот и выкрики. Неведомые преследователи потом долго долбились в стальную дверь, после чего в бессильной злобе начали в нее стрелять. В конце концов они бездарно убрались прочь, и остались только неподвижная темнота, слабый сквозняк откуда-то сбоку и равномерный стук крови в ушах...

Три сигареты.

...Видимо, он уснул. Во всяком случае, куда-то бесследно пропали целых шесть часов. Тюфяк пованивал какой-то химией, от которой разболелась голова. Но зато ни блох, ни вшей, ни прочей ползучей-кусачей дряни.

Выбравшись на свет, он долго и тщетно пытался связаться с кем-либо из «коллег»: «Аппарат абонента вне зоны охвата. RegaNortemperia», «Соединение невозможно. Rega Nortemperia», «Номер заблокирован за неуплату. Rega Nortemperia». Виктор осторожно покинул свое убежище. Исполинский труп типографии был пуст. Никого. Только мусор, битый кирпич и стекло, гул слабого ветра в пустых залах и дым. Виктор долго ползал по завалам, стараясь держаться в тени и не высовываться туда, где его можно было бы разглядеть из близлежащих зданий. Он нашел гильзы и следы от выпущенных пуль, но ничего похожего на пятна крови вокруг не было.

Значит, Прометей ушел. Хотелось бы верить.

Две сигареты.

Еще одна попытка дозвониться до кого-нибудь из сподвижников. В конце концов трубку взял Маркиз, завсегдатай «Ассамблеи» и, как говорили, близкий знакомый Прометея.

— Я слушаю, — раздался в трубке бархатистый голос старого экзилита-буклегера.

— Маркиз, это Вагант. Добрый день.

— Добрый день, Вагант.

— Вам сегодня не доводилось беседовать с Прометеем?

— Нет, не доводилось. Я не получал вестей от него уже дня три.

— Прометей назначил мне сегодня встречу в типографии.

— Вот как?

— И нас атаковали неизвестные. Похоже, это были «соколы», но я их не видел. Мы с ним разбежались в разные стороны. Я потом слышал стрельбу, но никаких следов крови нигде не видно.

Повисло молчание.

— Вагант, — наконец произнес Маркиз, — вы, надеюсь, понимаете, что в свете недавних событий к вам могут возникнуть определенные, очень непростые вопросы?

— Безусловно понимаю. И будь на моем месте кто-то другой, я бы решил, что он перевербован. Я также понимаю, что мне сейчас бессмысленно объясняться и оправдываться. Поэтому все, что я хочу попросить, это сообщить Прометею, если он выйдет на связь, что я жив и очень ему благодарен. Также он просил передать всем, кому возможно, что нам всем лучше уйти на дно.

Снова последовала пауза.

— Хорошо, я вас понял, Вагант, — сказал Маркиз. — Если увижу Прометея живым, так и быть, передам ему вашу весточку. Будьте здоровы.

— До свидания, — ответил Виктор.

Осталась одна сигарета.

Только во второй половине дня Виктор вернулся в свое жилище. Наконец-то у него образовалась возможность прочитать внимательно то, что передал ему Прометей. Да, хроника. Автор с очень знакомым именем. Конечно, возможно, что это просто полный тезка. Конечно, и выходные данные могли быть фальшивые. Мог ли Прометей так зло пошутить?.. Навряд ли.

Наиболее вероятный кандидат на авторство сейчас находится несколькими этажами ниже. Как раз накануне он пришел в себя.

Сейчас, еще две затяжки...

12 мая, 21:41. Квартира Антона М

Марианна провела весь день, неотрывно наблюдая за пациентом. Тот демонстрировал совершенно нетипичную для таких случаев прыть и самостоятельность. Утром она помогла ему встать и начать ходить — за две недели мышцы ног, понятно, ослабли. Но довольно скоро он уже передвигался без посторонней помощи. Сам помылся, сбрил щетину и в конце концов даже приготовил из натасканных продуктов какое-то подобие обеда. После чего лег и уснул — обычным, нормальным сном. И только тут до Марианны дошло, что за все время он проронил в ее присутствии не более двух-трех фраз. Не считая, конечно, «спасибо».

Через пару часов он снова поднялся и начал было наводить порядок вокруг, но застрял над каким-то стоявшим в углу приспособлением. Марианна долго наблюдала за его все более уверенными движениями. Время от времени, правда, пациент замирал, как будто задумавшись или к чему-то прислушиваясь... В эти моменты Марианна пыталась каким-либо образом привлечь его внимание: когда он снова застыл, она подсунула ему отвертку. «А, очень кстати, спасибо», — пробормотал Антон и продолжил копаться в неведомом ей приборе.

Около шести заявился лечащий врач. Присвистнул, увидев Антона в вертикальном положении. Осмотрел, спросил про жалобы, выдал сильное обезболивающее — как выяснилось, у пациента все это время трещала голова. И ведь молчал, зараза... В любом случае врач был в восторге и велел Марианне, когда она освободится, непременно ехать к нему — отмечать успех. Глядя на нее при этом совершенно невинными глазами.

Около восьми вернулась сестра пациента, и их будто замкнуло друг на друге. Марианна по ненепонятной ей самой причине почувствовала острое желание уйти. Ее никто не выгонял, наоборот, Наталия притащила откуда-то на редкость вкусный чай, которым Марианну тотчас же напоили, но она все равно чувствовала, что надо убираться подальше и не вертеться под ногами. Да и что ей тут еще было делать?

Когда Марианна сказала, что если в ее присутствии нет необходимости, то она поедет «к себе», Наталия и Антон вперились в нее пронизывающе-внимательными взглядами. Наталия вышла в переднюю и, вернувшись, протянула Марианне ключи от своей квартиры.

— 145-я улица, дом 13/2, третий подъезд, 10 этаж, квартира 215. Это здесь рядом. Там тебя никто не потревожит. Если что вдруг, я позвоню, хорошо?

Марианна после короткой озадаченной паузы сказала «спасибо» и взяла ключи.

— Это тебе спасибо, — ответила Наталия. — Спокойной ночи.

— До свидания, — ответила сиделка.

На выходе она столкнулась с Виктором...

— ...В общем, ни дня без приключений, — закончил Виктор свой рассказ о событиях накануне. — А ведь в своей далекой-далекой юности я хотел всего лишь сидеть в архивах и вдыхать пыль веков. И чтобы людей вокруг поменьше и тишины побольше. А в итоге — даже хромаючи приходится бегать и прятаться черт знает где и от кого...

Из кухни появилась Наталия, в руках у нее был поднос с тремя кружками. Чай с чабрецом. Антон сидел на кровати и то сжимал и разжимал кулаки, то стискивал тощие запястья, то сдавливал виски. Он уже прочитал материалы дела о пожаре и, казалось, остался спокойно-безразличным. И лишь то и дело ощупывал собственные руки и голову, будто пытаясь отыскать самого себя в пространстве. Завидев перед собой кружку, он почти счастливо улыбнулся и схватился за ободок.

— Не горячо? — спросила Наталия.

— Нет, в самый раз, спасибо!

— Как голова? — поинтересовался Виктор.

— Раз болит, значит, живой, — ответил Антон с усмешкой.

Виктор снова достал оранжевую книжку и принялся ее перелистывать. Нужно было очень хорошо приглядеться, чтобы заметить, что у него дрожат руки.

Установилась тяжелая тишина. Холодильник, доселе тихо ворчавший на кухне, всхрипнув, умолк. Мрачно вздохнули, поперхнувшись, водопроводные трубы.

— А что, если правы они? — вдруг тихо сказал Антон.

— О чем ты? Или о ком? — поднял глаза Виктор.

— Я о тех, кто пытался вас с Прометеем убить. О тех, кто избивал нас там на площади. О тех, кто отдавал им приказы. О тех, кто рассуждал, что в жизни необходимо страдать. Что это духовно и возвышенно... Что, если они правы? Что, если эти их разглагольствования стали истиной? Что, если где-то там — в каких-нибудь «горних высях», на небесах, в Абсолюте — переставлены местами чет и нечет? И теперь все, что прежде почиталось за истину, стало ложью? Действительно стало? И теперь быть дремучей скотиной, которая благодарно блеет в ответ на побои, это действительно правильно, истинно, свято, наконец?

— А что ты хочешь услышать в ответ? Что все не так? Я этого не скажу.

— И что же ты скажешь?

— Что мы смотрим то кино, которое сами заказываем.

Антон поднялся и подошел к окну.

— Так что же, хочешь сказать, что я «заказал» вот это? — показал он на забинтованную голову. — А ты «заказывал» хромоту?

— Ну, вот расхаживал я с тростью чванства ради, а теперь приходится пользоваться ей по необходимости. Блаженны напрашивающиеся, ибо они напросятся.

— Напрашивающиеся?! — Антон обозлился. — Что, по-твоему, те девочки, на которых «соколы» по ночам охотятся, тоже напрашивались? Нет, погоди, я знаю, что ты ответишь: нечего, дескать, по ночам в одиночку шастать, зная, что на улицах опасно...

— Да, быть может, так и скажу, — спокойным тоном ответил Виктор.

— И ведь то же самое велеречивые проповеднички заливают нам каждое утро: терпи, повинуйся, пресмыкайся, не задавай вопросов и все у тебя будет хорошо и замечательно, никто тебя не тронет. А иначе —..! И получается, что насильники, убийцы и истязатели — они же ни в чем не виноваты! Как же, ведь они просто сделали то, чего их жертвы сами «желали»! За что же их судить? Боги, до чего ж подлая премудрость, а?!

— Не ты ли сам спросил только что, а вдруг они правы? — отозвался Виктор.

Антон резко отвернулся к окну.

— Задай себе тогда еще один вопрос: а не совершал ли ты сам в своей жизни чего-то такого, что никаким раскаянием не смыть?.. Что произошло 15 лет назад, я знаю, — Антон опустил голову.

— Знаю и то, что только по ночам, на пустых улицах, когда от дыма едва видны фонари и нечем дышать, ты чувствуешь себя на своем месте, — продолжил Виктор. — И все, что происходит сейчас, принимаешь как должное. И ведь все, вплоть до мельчайших деталей, сбылось, верно?

— Что?.. — Антон медленно повернулся.

— Это ты написал? — спросил Виктор, перегоняя по полу оранжевую книжку к ногам Антона. Тот поднял ее, раскрыл и в глубочайшем изумлении поднял глаза на Виктора.

— Откуда она у тебя?

— Да какая разница откуда. Это — твое?

Повисла невыносимо длинная пауза. Виктор понял, что сидит, ссутулившись и сцепив руки с такой силой, что костяшки стали совсем белыми. Антон, качая головой, перелистывал страницы.

— Это твое? — повторил вопрос Виктор.

— Да, — глухо ответил Актон.

— И действительно написано и издано 14 лет назад.

— Да.

— Ну что ж... Так вот ты какая, поворотная точка. Не ожидал, — пробормотал Виктор, откидываясь на спинку. — Ну не глупый ли сюжет, а? Второй день работаю почтальоном из прошлого...

— Так откуда она у тебя?.. — снова спросил Антон.

— Важно не то, откуда она у меня, а что там внутри. Вот, позволю себе процитировать по памяти...

— Не надо! — резко перебил Антон. — Не надо...

— Как бы там ни было, то, что ты написал пятнадцать лет назад, вопреки всякому здравому смыслу точно описывает события, которые тогда еще не произошли. И вот теперь я пытаюсь понять одну вещь: где заканчивается прорицатель и начинается автор сценария?

— Не понимаю!

— Или не хочешь понимать?

— Что ты хочешь сказать?

— Ответ ты знаешь. Произнеси его вслух сам.

— Ты что, хочешь сказать, что это всё... — растерянно пробормотал Антон, — я соз... Да ну к черту, что за ересь! — воскликнул он.

Наталия подошла к подоконнику, раскрыла книгу. На ее нахмуренном лице медленно начало проступать мрачное изумление.

— Посмотри в окно, — ответил Виктор. — Видишь, окна светятся? И за ними, и за темными тоже — такие же, как ты. Как я. Как твоя сестра. Люди. Дети вчерашнего дня. Со всей их заброшенностью чуть не с утробы, с беспомощностью, впитанной с молочной смесью вместо материи ского молока, — нашим матерям так не хотелось портить себе грудь. С прошлыми кошмарами еще почище твоих, с вечным страхом, который уже никто не сознаёт, потому что мы забыли, что бывает иначе... С чувством вины — за что бы то ии было... Ты ведь знаешь, что такое эгрегор?

Антон угрюмо кивнул.

— А вы знаете? — спросил Виктор у Наталии.

— Нет. И что это?

— Если попроще, то эгрегор — это дух вещей. Дух времени. Дух идей. Сумма и квинтэссенция всех помыслов, чаяний, страстей и устремлений множества людей, которая обращается в сущность со своей собственной волей. И чем более свирепые страсти его порождают, тем сильнее эгрегор жаждет поработить умы и души людей — как можно большего их числа. Самые могущественные такие сущности превращаются в то, что гностики в древности называли архонтами, духами-мироправителями. Стражами судьбы.

И если тебе и есть в чем себя всерьез обвинить, так это не в том, что ты сжег родной дом. Как мы теперь знаем, ты этого и не делал. А в том, что ты породил и выкормил чудовище. Не в одиночку, конечно. В этом поучаствовали все те, кому в жизни очень захотелось пострадать. Неважно, почему и для чего, — из-за того, что поверили, будто страдания сами по себе делают человека лучше и возвышают над остальными. Или потому, что боялись не быть несчастными, чтобы не расплачиваться потом за это.

Неважно. Вопрос в том, что да, породили чудовище, да, вскормили. И ты, да и я тоже, чего там... И миллионы других. Но вот эта книга, которую ты написал пятнадцать лет назад, и которую сейчас Наталия держит в руках, — это то, что у него заместо разума. Программа. Или, лучше сказать, операционная система. И да, согласно ей, они — правы.

Выражение лица Антона стало безучастным: невозможно было понять, о чем он думает, он весь как будто ушел в собственную тень, создав вокруг себя безвоздушное пространство. Но ненадолго.

— И что теперь? — спросил он почти что с деловой интонацией.

— Не знаю, — пожал плечами Виктор. — Не знаю. Но я давно понял: чтобы переписать прошлое, нужны всего лишь слова. И, может статься... Может статься, тебе достаточно будет совершить эдакое полумагическое действие — переписать хотя бы один свой стих с противоположным смыслом, — чтобы изменить собственную судьбу. А может, и не только собственную.

— Н-не понимаю...

— Я тоже, — Виктор крякнул. — Не знаю, откуда я все это взял, ну да ладно. Суть в том, что в мире взаимосвязано все. Взаимосвязано до такой степени, что от каждого из нас, от всех наших самых незначительных, казалось бы, слов и действий, быть может, даже мыслей, зависит все, что происходит в мире. Со всеми его обитателями. И каждый несет полную меру ответственности за это. Именно что полную, а не распыленную между всеми поровну. И, следовательно, каждый имеет полную возможность изменить все.

В это никто не верит, потому что... слишком непосильной кажется ноша. Но может быть, именно в этом смысл христианского постулата о Божьем образе и подобии... — Виктор прервался. Он говорил спокойно, но перед глазами у него как будто искрил надорванный провод, и дрожь с рук перекинулась уже на все тело.

— Кстати, — произнес он, глядя на Антона, сгорбившегося у стены рядом с окном, — если я не ошибаюсь, как раз сегодня годовщина того злосчастного пожара.

Антон медленно выпрямился.

— Я иду туда, — сказал он.

— Куда? — спросила Наталия.

— Домой, — ответил Антон.

— Я с тобой, — решительно ответила сестра.

— Пройдусь-ка и я с вами, — сказал, поднимаясь, Виктор. — Позаимствую? — добавил он, кивнув на обезболивающее. — А то путь неблизкий.

— Конечно, — ответил Антон, сгребая со стола блокнот и карандаш.

12 мая, 23:29. Kordo Konduktria

Спортивный зал среди работников Kordo особой популярностью не пользовался. Слишком велика была вероятность привлечь внимание надзирающих инстанций; стоило работнику вдруг начать заниматься в зале, и тотчас же до него принимались доискиваться, а с чего это он вдруг занялся физкультурой? А не испытывает ли проблем со здоровьем, выходящих за среднестатистические показатели? А не пройти ли ему внеочередной медосмотр за свой счет? А на кого это он так разозлился, чтобы так срывать гнев на ни в чем не повинном боксерском мешке?

Зал пустовал месяцами. Время от времени в нем проводились съемки агитматериалов: не пойми откуда привозили молодых людей обоих полов, лицом поздоровее и телами поспортивнее, они какое-то время со счастливым видом изображали перед камерами атлетические занятия и исчезали. Свет гас, щелкал замок. И снова снаряды, тренажеры, банкетки и скалодром покрывались слоем пыли в полной темноте.

Но в последние недели две зал регулярно стала навещать заместительница Бержер Элизе К. По каким-то своим причинам она нередко оставалась допоздна, иногда на всю ночь. Сегодня, похоже, Элизе вновь собралась ночевать. На часах — половина двенадцатого. Полчаса назад все входы и выходы заблокировались до шести утра.

По пустому помещению гулко разносилось звучное эхо ударов. Тяжелый боксерский мешок раскачивался туда-сюда, каждый раз встречая на обратном пути новую порцию тумаков.

Кулаки Элизе были обмотаны бинтами, местами уже порозовевшими: перчатками она пренебрегала, а кожа на костяшках, по-видимому, оказалась слишком тонкой.

Глядя через зазеркаленное стекло будки, Монктон невольно подумал, что она чрезвычайно привлекательна. Стройная, подтянутая, в белом спортивном костюме Элизе смотрелась чудо как хорошо. Женщины для Монктона давно уже были предметом исключительно эстетического интереса, не более. Да и красивых лиц в Нортэмперии становилось все меньше. Но какой бы красоткой Элизе ни была, в первую очередь она представляла серьезную угрозу его дальнейшему благополучию. Вдобавок, позволила себе глумиться над ним. Что ж, сама виновата.

Монктон искоса глянул на дежурного, уткнувшегося лицом в захламленный стол. Всего каких-то полчаса назад он отпер Элизе дверь, а сейчас уже лежит мертвецки пьяным. На самом деле это результат инъекции в шею... но на столе останется стоять почти пустая бутылка дешевого шнапса, а под столом еще две полные. Мало того, он еще и закурит на рабочем месте, а непогашенный окурок выкинет в мусорную корзину, полную бумаг, пластиковых обрезков и прочей дряни, — все это отлично тлеет и дымится.

Ну а камеры ни в зале, ни в этом скворечнике, ни в ближайших коридорах сегодня почему-то не работают.

Покуда Элизе дубасила мешок, Монктон незаметно сдвинул раму в окошке в сторону. Сделать это оказалось куда труднее, чем он рассчитывал, так что под конец ему пришлось переводить дух. И бороться с сомнениями. План, который спонтанно родился вчера в его голове, требовал слишком большого количества удачных совпадений. Но пока что пасьянс складывался лучше некуда. Если не считать того, что делать все приходилось собственными руками, чего Монктон терпеть не мог.

Бац, бац, бац, — доносились из зала глухие удары. Элизе продолжала безостановочно кружить в°круг раскачивающегося мешка, осыпая его ударами. Она тренировалась уже долго и по-прежнему не выказывала никаких признаков утомления. Монктон смотрел на это почти с восхищением. Но — враг есть враг.

Тлеющая сигарета упала в мусорную корзину. Не занялась. Пришлось поджигать бумажку. Так-то лучше. Чтобы ускорить процесс, Монктон ставит корзину на стол, поближе к щели в окне. И машет взятым со стола планшетом. Корзина дымит. Дым медленно, неохотно выползает наружу. Скоро он достигнет ближайшего пожарного датчика, и с потолка хлынет вода. Зальет весь пол, и долго не будет уходить, поскольку пожарные стоки забиты мусором. А под одной из лавок у стены, в нарушение всех норм безопасности, протянут 10-киловольтный силовой кабель. Нынче рано утром у него в одном месте немного подплавилась изоляция...

Пора. Одновременно с очередным ударом по мешку с грохотом захлопываются двери в зал, щелкает замок. Элизе замирает, оборачивается, идет к дверям, но по дороге слышит писк SMS-сообщения, пришедшего на ее телефон, валяющийся на лавке у входа. «Зря вы это. Очень зря», — говорится в послании. Элизе резко вскидывает глаза к будке дежурного и видит выползающий из окна дым. В следующую секунду на нее обрушиваются потоки воды.

Монктон убирает урну с подоконника и оставляет ее дымить у ног спящего дежурного. А затем поспешно выходит из будки и направляется к пожарной лестнице. Ему не хочется видеть, что будет дальше. Совсем не хочется.

Работают только камеры, установленные у пожарной лестницы, и они исправно фиксируют все, что происходит, а точнее, не происходит в коридоре. Ну, что же? Завтра записи с них будут старательно изучать, но увидят лишь толстого, сутулого охранника, который заметно прихрамывает и мотает головой при ходьбе. Инвалид. Таких в ночной охране много.

Чтобы изменить внешность, Монктон натянул на себя толстенные поролоновые подкладки, а сверху — форму охраны размера XXXL. Образ дополняли моржовые усы, мохнатые брови, фонарь и кобура. С заряженным пистолетом. Так спокойнее.

Что ж, теперь, чтобы поддержать этот образ, придется до утра время от времени делать круги по этажам, изображать ночного дежурного, стараясь не попасться настоящим охранникам. В шесть утра он уйдет через служебный выход — с помощью анонимного пропуска, который выправил себе в первые же недели в Kordo.

В тот момент, как Монктон нажал рычаг, открывающий дверь на пожарную лестницу, повсюду замигало освещение: ожидаемое замыкание произошло аккуратно в срок. Дернув плечом, мнимый охранник толкнул дверь. «Бог дал, Бог взял», — пробормотал он. Дело было сделано, но ни удовлетворения, ни даже какого-либо облегчения Монктон почему-то не чувствовал.

12 мая, 23:59. Развалины особняка Беллы М

На всей улице царила темнота, единственный работающий фонарь освещал почему-то именно пустующий участок, на котором едва виднелся фундамент и торчали поломанными зубами обломки стен. Из темноты под фонарь вступили две фигуры в плащах.

— Ну... Вот мы и дома, — произнес женский голос.

— Пятнадцать лет, — отозвался мужской.

— Пятнадцать лет... Я думала, ты уже и дорогу сюда забыл. А ты шел так, будто и с закрытыми глазами место отыщешь.

— Я здесь бывал много раз. И не забыл ничего.

Наталия обняла брата сзади за плечи.

— Может, это все бессмысленно и нелепо, — прошептала она. — Быть может, это всё больные фантазии. Я бы ни за что не поверила, но... Но сейчас почему-то мне кажется, что он прав.

Антон погладил ее по руке.

— Возвращайся домой, — сказал он. — То, что надо, я сделаю.

Под фонарем появился третий силуэт.

— Я провожу, — раздался голос Виктора. — Удачи.

Наталия и Виктор скрылись в темноте. Звук их шагов вскоре стих. Слабо гудел фонарь, и откуда-то издалека вместе с порывами слабого ветра наплывал гул, изредка перемежающийся потусторонними звуками, похожими на стон.

* * *

Ставя последнюю точку, Антон проткнул страницу блокнота. Предательница-слеза капнула на бумагу, угодив на слова «миражи» и «ветер». Антон со злостью прижал блокнот к рукаву. Но какая уже разница. Что сделано, то сделано.

Накатила волна холодного воздуха, да так резко, что Антон вздрогнул. Вокруг неожиданно стало светлее: подняв голову, он с изумлением увидел, как в просвете между дальними зданиями низко над горизонтом проступила сквозь тучи убывающая луна.

Несколько секунд он смотрел на нее, потом почувствовал, как блокнот выскользнул между пальцев. В тот миг, когда он упал на траву, земля дрогнула — и через пару долгих мгновений из центра города долетел тяжкий звук взрыва.

13 мая. Noctus irae. Монктон

По ощущениям, он никак не меньше двух часов бродил по бесконечному многоэтажному лабиринту штаб-квартиры, обводя фонариком пустые темные залы, кубиклы и застекленные боксы. Все это время тишину нарушали только звуки его шагов, гул вентиляции да гудение редких ламп. Лишь единожды ему пришлось свернуть и скрыться за углом, пропуская настоящих дежурных. В остальном вокруг было темно и пусто.

Вторая подряд бессонная ночь сказывалась не лучшим образом: воображение играло в какие-то свои игры, и Монктону представлялось, будто за пределами здания ничего нет, одна лишь серая пустота. Как в виртуальном пространстве...

В конце концов, он заглянул в туалет, где присел передохнуть на закрытый унитаз, да так на нем и заснул.

...Проснулся он от ощущения, что на него пристально смотрят. Вскинув голову, он не увидел ничего, кроме белесых стен туалетной кабинки. Дверь была закрыта. Сверху тоже никто не подглядывал. Чертыхнувшись, Монктон поднялся, чувствуя страшную слабость во всем теле. Вытащив телефон, чтобы посмотреть который час, он обнаружил, что аппарат завис намертво — экран светился ярко-белым. Ни перезагрузить, ни выключить его не удавалось.

«Интересно, сколько я проспал», — пробормотал себе под нос проповедник. Прислушавшись, он удостоверился, что вокруг тихо. А следовательно, все еще глухая ночь.

Он вышел в коридор. Ноги подкашивались, перед глазами плыло и мерцало. Пришлось колоть себе стимулятор. Осталась всего одна доза: ее нужно будет ввести перед построением...

Несколько секунд он стоял, опершись на стену, и ждал, когда, наконец, подействует препарат. В какой-то миг ему почудилось, что к его собственному тяжелому дыханию примешивается еще какой-то звук. Судорожно схватившись за фонарь, Монктон поводил им по сторонам. Никого. Ничего. Только собственный страх.

Монктон оторвался от стены и двинулся вперед. Во что бы то ни стало надо было выяснить, сколько времени, и если дело к утру, то выбираться на первый этаж... Ага, вот и часовое табло! Но... оно показывает 88:88.

Снова послышался посторонний, непонятный звук — какой-то шелест, словно за стенами осыпается песок. Или спешат куда-то миллионы насекомых... Что ж за мысли такие лезут...

Кто-то невидимый едва слышно проносится мимо. Монктон лихорадочно озирается, луч фонарика выдергивает из темноты стекла, стулья, кресла, мониторы, стопки бумаг. Что, что это? Где? Никого. Ничего.

Немногочисленные лампы вдруг разом моргают. Как тогда... Снова откуда-то доносится неописуемая палитра звуков, и вдруг вспыхивают дисплеи по всему залу: на них возникает видеозаставка к утренним построениям — и обрывается на середине, оставляя только звон в ушах.

Чувствуя, как ужас поднимается от солнечного сплетения и начинает хватать холодными ладонями за лицо, Монктон торопливо заковылял прочь из зала. Коридор. Поворот. Опять коридор. Мерцающий указатель на выход. Опять поворот, еще один длинный коридор...

Откуда-то извне долетел глухой грохот. Пол заходил ходуном, и Монктон, потеряв равновесие, рухнул плашмя. Фонарь вылетел из рук и откатился к противоположной стене. Путаясь в сползающих подкладках и необъятной форме, Монктон на четвереньках кое-как добрался до него, попытался подняться и снова упал.

Загорелись красные тревожные лампы. В слуховые нервы вгрызлась пожарная сирена. Опять выронив фонарь, Монктон зажал уши ладонями — слишком громко. Но в мозгу мелькнула спасительная мысль: при пожарной тревоге выходы с территории разблокируются. А значит, он уже сейчас может — и должен! — убраться из этого проклятого места. С опаской оторвав ладони от ушей, он потянулся за фонарем. Поднимаясь на ноги, повернул голову и увидел, что метрах в семи от него на фоне красных ламп в проходе чернеет чей-то силуэт.

По лицу побежали раскаленные мурашки. Монктон медленно направил луч фонаря в сторону появившейся фигуры. Женские ноги, босиком, сплошь в ссадинах и кровоподтеках... Мятая серо-синяя форменная юбка... Светло-серая блуза... Белые руки, тоже все в ссадинах... Лица почти не видно под мокрыми светлыми волосами...

— Ты же подохла, — оторопело пробормотал он, — тебя нет!

Он инстинктивно попятился, но собственные ноги вновь запутались в маскарадном тряпье, и Монктон едва не завалился на спину.

Повернувшись вполоборота, его противница медленно поднимала вытянутую руку. Монктон лихорадочно вырвал пистолет из кобуры.

Выстрелы грянули одновременно.

13 мая. Noctus irae. Центр города

— Внимание! В связи с чрезвычайной ситуацией в центральных районах города Служба общего контроля осуществляет все необходимые мероприятия. Гражданским лицам оставаться на местах и категорически запрещается предпринимать какие-либо самостоятельные меры, направленные на тушение возгораний или эвакуацию, — это неслось из всех громкоговорителей на фонарных столбах и внутри зданий в центре города.

— Что за дьявол! — тихо прорычал Арманн, поднося к губам рацию. — Внимание, всем подразделениям! Говорит полковник Службы общего контроля Арманн. Приказываю сосредоточиться на эвакуации гражданских, задача тушения огня — вторичная по важности! Повторяю, сосредоточьтесь на эвакуации гражданских! Конец связи!

Отряд Арманна уже минут двадцать обшаривал общежитие Mithrez Manufakture. Здесь, в отличие от других мест, пожар начался почему-то на верхних этажах, а не внизу. В здании всё еще могли находиться несколько сотен человек, даром что значительная часть успела выскочить наружу.

— Отряд, стой! — скомандовал Арманн, услышав шум впереди. Кто-то пытался выбить запертую дверь, ведшую на пожарную лестницу. Кто, черт побери, ее запер?!

— Брутус, Кринн, ко мне! Эй, там за дверью, отойдите! Сейчас мы вас вытащим. Парни, вышибаем на три: раз, два...

— Три-и-ийех! — рявкнули все трое, снося злополучную дверь вместе с петлями. Из проема повалил дым, из которого, задыхаясь и кашляя, выходили, шатаясь, люди. Среди них Арманн увидел Виктора. На его плече висела какая-то девица, и, похоже, ей было совсем худо.

— Кислород, живо! — Арманн сам надел на Наталию маску. — Белаж! Раздай противогазы, сперва «тяжелым». Виктор, там еще есть кто-нибудь?

Закашлявшийся Виктор не смог ответить, только кивнул и поманил рукой за собой, явно собираясь вернуться в дым.

— Стой, придурок! Раммон, дай ему маску, Кринн — за мной!

Спустя несколько секунд они выволокли за руки потерявшего сознание человека.

— Живой? Откачивай, — бросил Крикну Арманн и переключился на рацию. — Стеллаплац, что у вас там?.. Не слышу, повторите... ЧТО-О?! Они рехнулись? Так, под мою ответственность: не выполнять этот приказ! Повторяю, не выполнять этот приказ! Гражданских погубите и сами передохнете! Конец связи! Раммон, Белаж! Выводите людей на улицу, по дороге поторопите наших, кто с рукавом. Остальные — со мной!

— Что происходит? — спросил Виктор, почуяв недоброе.

— Кто-то приказал не выпускать людей из зданий. И вообще из центра, — ответил Арманн. — Тебя-то сюда как занесло?

— Взрывом, — ответил Виктор. — Шли домой, хотели срезать.

— Понятно, — ответил Арманн. — Так, ну где рукав, мать его?

В противоположном конце коридора появились еще несколько человек — тоже сотрудники Службы. Только вместо пожарного шланга у них наготове были автоматы.

— У нас приказ никого не выпускать из зданий до особого распоряжения, — прогудел из-под шлема старший. Лейтенант, судя по погонам.

— Смирно! — рявкнул Арманн. — Лейтенант, ты больной или как? В крематории давно не был? Сейчас окажешься!

— Приказы не обсуждаются! — заорал лейтенант. В голосе его звенели истеричные нотки.

— Разойдись! — взревел Армани. — Отрад и гражданские, за мной, выходим наружу.

Новоприбывшие разом передернули затворы на автоматах.

— Всем оставаться на местах! — крикнул лейтенант.

— Хорошо, — просто ответил Арманн и молниеносным движением вскинул руку. Раздался громкий хлопок, лейтенант заорал и покатился по земле, схватившись за ключицу.

— Отряд, код Д! — скомандовал полковник, и его люди бросились в бой. Автоматы у новоприбывших повыбивали сразу, но завязалась рукопашная: людей у Арманна было больше, однако противник, похоже, превосходил физической подготовкой.

— Н-на-а! — Арманн с высоты своего роста обрушил жесточайший удар на голову атаковавшего его солдата. Лицо полковника сделалось страшным — разъяренный демон возмездия, могучий и неудержимый, как столп огня.

— Арманн, сзади! — крикнул Виктор. Полковник с разворота вломил подобравшемуся сзади «соколу», так что тот грянулся головой об стену и сполз на пол.

— Виктор, уводи людей, живо! — рявкнул Арманн. — Топор возьми на всякий! Давайте, бегом отсюда! Выходите на Северный проспект — и в Пустошь, там огня нет!

Виктор был последним из гражданских, кто покинул злополучный коридор. У поворота он обернулся и в последний раз взглянул на Арманна. Тот поднял руку в прощальном жесте. Виктор поклонился и поспешил за теми, кого должен был вывести в Пустошь. Подальше от пожаров, разом вспыхнувших, похоже, по всему центру.

...Беглецы уже выбрались на Северный проспект, когда их нагнал звук исполинского взрыва. Обернувшись, они увидели, что здание общежития медленно оседает в бурлящее у его основания огненное облако.

13 мая. Noctus irae. Штаб-квартира Комитета по поддержанию равновесия и стабильности

Накануне вечером Бержер вызвали в штаб-квартиру Стабикома. Огромный подземный бункер размером с городской квартал уходил на десятки, если не сотни, метров в глубину. Здесь, в отличие от поверхности, всегда был стерильный и хорошо увлажненный воздух, чистая вода и, естественно, никаких пожаров. Спускаясь в стеклянном лифте, Бержер рассматривала хромированное однообразие ярусов, по которым деловито расхаживали туда-сюда люди в форме, и гадала, зачем ее могли вызвать в такое позднее время.

Два часа ее донимали опросниками и тестами физического состояния. И только потом появился майор Эззерт, непосредственный начальник Бержер, и пригласил ее в свой кабинет.

— Наливайте кофе, не стесняйтесь, — сказал Эззерт, притворяя дверь.

Бержер налила две кружки, одну поставила перед командиром. Усевшись, майор отхлебнул коричневого пойла, сложил руки и уставился на подчиненную.

— Итак, капитан Бержер, нам поступило сразу два сигнала о ваших связях с преступными... — Эззерт осекся: ощутимо дрогнула земля, мигнули лампы.

— Что это? — машинально спросил он у собеседницы, и тут же, не дожидаясь ответа, прижал наушник гарнитуры. То, что он там услышал, ему не понравилось.

— Так, ждите здесь. У нас проблемы, — сказал майор и исчез. Сквозь широкое окно кабинета Бержер увидела, как по ярусам забегали люди, вытащила из кармана собственную гарнитуру и подключилась к сети Комитета.

«...Центр... Пожары... Критическая ситуация в отдельных районах...» — общий словесный хаос внезапно перекрыл мощный и уверенный голос Председателя Комитета, генерала Альмары Коракс:

— Внимание! В связи с чрезвычайной ситуацией всем находящимся в штаб-квартире офицерам званием выше младшего лейтенанта через пять минут явиться в зал 103 на первом уровне. Повторяю, в течение пяти минут собраться в зале 103. Тревога не учебная!

...Их было несколько десятков — на удивление много для этого времени суток. Подтянутые, суровые, все как один с тяжелыми взглядами, все в одинаковой форме.

— Смир-рна! — раздалось сбоку.

— Вольно, — бросила Коракс, поднимаясь на кафедру с гербом. — Итак, вы все уже, вероятно, в курсе, что в центре Метрополиса сложилась определенная ситуация. Руководство уверено, что к утру все будет под контролем. Пока же у нас возникла иная проблема: в окраинных районах города замечены несознательные лица, пытающиеся покинуть Метрополис. Приказ: разыскать и незамедлительно водворить на место проживания всех возможных беглецов. С применением силы, если потребуется. Секторы поиска в настоящий момент загружаются на ваши планшеты, к местам выполнения задачи вас доставят под землей. Каждому под командование выделяются шесть сотрудников Службы общего контроля, отряды уже прибыли и готовы к отправке. Вопросы есть?

— Разрешите узнать, какова вероятность, что пожары будут потушены к тому времени, как мы начнем возвращать беглецов? — спросила Бержер.

— Пожары будут потушены, капитан! — громко, как на митинге, воскликнула Коракс.

— Генерал, я опасаюсь, что...

— А вы не опасайтесь. Иначе простым выговором не отделаетесь. — Бержер закрыла рот и вытянулась.

— Так, всем: коридор семь ведет к поездам подземки на Окружной линии, — продолжила Коракс. — Первый поезд уже подан под погрузку. В средствах себя не сдерживать, сопротивляющихся доставлять силой. Выполняйте!

— Есть, — рявкнули несколько десятков глоток.

* * *

— ...Капитан Бержер, вот это ваш отряд, — доложился адъютант и исчез.

Сумрак секретной станции подземки разгоняли только несколько выносных ламп, расставленных по перрону, да свет из окон и раскрытых дверей поезда, в которые организованно грузились вооруженные люди в форме. Перрон уже почти опустел.

Бержер подошла к приданному ей отряду. Шесть матерых молодцов в форме Службы общего контроля. Всем за двадцать пять, накаченные, морды злые, в руках автоматы. На гопников, которых отправляют патрулировать улицы, не похожи. Занятно.

— Старший, ко мне, — скомандовала Бержер. От шеренги отделился крайний, сделал два парадных шага вперед, повернулся, сделал еще два шага, затем повернулся лицом к Бержер и козырнул.

— Фамилия, звание!

— Старший сержант спецгвардии Войд! Поступаем в ваше распоряжение, госпожа капитан!

— Оружие заряжено боевыми?

— Так точно!

— Разрядить.

Войд замешкался.

— Разрядить! — рявкнула Бержер. Гулкое эхо разнеслось по всей станции. «Соколы» послушно повытаскивали магазины из своих автоматов.

— Первого, кто откроет огонь по безоружным гражданским, пристрелю на месте, ясно?

— Так точно! — ответил Войд.

— Это всех касается, понятно?!

— Так точно! — дружно рявкнул отряд.

— В колонну по одному, за мной шагом марш.

Отряд погрузился в покачивающийся вагон. Они были последними. Двери закрылись, и поезд, после непродолжительных раздумий, тронулся.

Бержер в последний раз попыталась дозвониться до Элизе. Безуспешно: «Соединение невозможно. Rega Nortemperia».

13 мая. Salvatio

...Еще издали Наталия увидела, как Антон дерется с каким-то грязным типом, которому явно уступал по силам. Виктор поспешил на помощь. Капюшон, замотанное платком лицо, свистнувший мимо носа кулак, джеб под ребра, апперкот, и противник распластался на груде битого кирпича.

— Цел? — спросил Виктор Антона.

— Да что мне сделается, — выдохнул тот, утирая юшку.

— Опять в голову словил?

— Ерунда, не сильно.

Все, кого Виктор и Наталия вывели из центра города, разбежались кто куда — с криками, что вечно этот ад продолжаться не может, что пожары рано или поздно потушат, что не может быть такого, чтобы...

Их осталось трое. Виктор. Брат и сестра. Преодолев пешком какое-то несусветное расстояние, они добрались до окраины. Сколько времени прошло, сказать трудно. Как хватило сил — тоже. Но они добрались.

После долгого перехода Виктор переводил дух, прислонившись к обгоревшему обломку стены. Действие обезболивающего заканчивалось, и по ноге черной кляксой снова расползалась ноющая боль. Вокруг все продолжало громыхать, и, кам лось, уже само небо полыхает огнем.

Но хуже всего оказалось другое: между всеми зданиями вдоль Кругового шоссе, опоясывавшего город, в несколько рядов тянулась колючая проволока.

— И тут под напряжением, похоже, — пробормотала Наталия.

— Даже проверять не буду, — ответил Антон.

Где-то вдалеке что-то взорвалось, земля дрогнула.

— Черт! Черт! — прохрипел Антон, оглядываясь. На них смотрели только запертые подъезды да разбитые окна, зарешеченные на нижних этажах и почему-то заколоченные на верхних. И каменная площадка, с которой они только что спустились по ржавой лестнице.

— Значит, идем дальше, — хрипло произнес Виктор, запивая обезболивающее. Вода была почти на исходе. — Не могли же они весь Метрополис обтянуть колючкой.

— В самом деле? Не могли? — раздался вдруг низкий женский голос. На каменной площадке, опершись на перила стояла капитан Стабикома Сесиль Бержер.

— Вам некуда отсюда деваться, — сказала Бержер, свирепо оглядывая испуганных беглецов.

— A-а, Сесиль, какое эффектное появление! — светским тоном произнес Виктор.

— Ты?.. — выражение гнева сменилось изумлением, но Бержер моментально с ним совладала.

— Вы что, знакомы? — спросила Наталия.

— Да, случилось познакомиться при весьма щекотливых...

— Замолчи! — перебила его Бержер.

— Впрочем, тогда формы Стабикома на ней не было.

— Довольно! У меня приказ вернуть вас обратно, и я это сделаю.

— Обратно куда? В пекло? Ты не знаешь, что делается в центре? — спросил Виктор. Как по заказу, с той стороны тотчас же донесся раскатистый грохот.

— Нет, не знаю. Хватит разговоров, идем!

— Взгляни на небо, — сделал шаг вперед Виктор. — Посмотри хорошенько. Ты действительно собираешься возвращаться туда?

— Приказ есть приказ. К утру там всё потушат. Идем, иначе...

— Я своими собственными ушами слышал, как полицейским был отдан приказ не выпускать никого из горящих зданий, — перебил Виктор, подходя к лестнице и пристально глядя на Бержер. — И некоторые ретиво бросились его выполнять!..

Новый взрыв; земля заходила ходуном, Антон и Наталия едва устояли на ногах. Виктор схватился за перила лестницы.

— Ты вправду хочешь сгореть так же, как и они?! — выкрикнул он. — Ты действительно...

Новый взрыв прогремел уже совсем рядом. Посыпались стекла. Антон, прикрывая собой сестру, утащил ее подальше от стены и дождя осколков. Сесиль потеряла равновесие и повисла, схватившись за перила.

— Ты и в самом деле должна прыгать в этот жертвенник?! — прогремел Виктор.

Бержер, почти оглохшая от грохота, с трудом поднималась на ноги, которые вдруг предательски ослабли. Ее переполнила растерян ность, а следом пришел удушливый страх, такой же, какой она испытала той ночью в Пустоши... Сесиль посмотрела вниз — там стоял человек, спасший ей жизнь. Нет, он не лгал — это было видно. Подняла глаза — ярко-оранжевое небо было будто готово излиться огнем. Но в ее голове звенел чей-то визгливый голос: «Назад, быстро!.. Ты должна!.. Долг есть долг!.. Погибни не рассуждая, если надо!.. Верни этих назад, они тоже должны...»

Она всегда подчинялась. Но только сейчас она почувствовала, как в ответ ее захлестывает ярость: должна? должна сдохнуть?! Ради чего?!

Земля снова дрогнула. На этот раз удержавшись на ногах, Сесиль снова уставилась на трех человек внизу. На Виктора, с напряженным ожиданием следившего за ней; на двух полузнакомых людей из Kordo; увидела, как Антон отряхивает с Наталии мусор и осколки стекла. И тут ей овладела железная решимость. Нет, вы не станете жертвами. Она знает, где здесь выход из города. Вы почти нашли его сами, осталось сделать только одно.

Сесиль уже начала спускаться по лестнице, как вдруг кто-то сзади схватил ее за шею и с силой толкнул. Она кубарем скатилась по ступеням вниз, где ее поймал Виктор. Поймал, и тут же оттащил в сторону от площадки.

На том месте, где только что была Бержер, стоял Дормин. Стоял как-то странно, чуть завалившись набок и неестественно наклонив голову, будто его разбил паралич. Одна рука была вытянута по шву, другую он кукольным движением поднял и положил на перила.

В это же время люди из отряда Бержер организованно, один за другим спускались по лестнице и вставали нестройной шеренгой напротив беглецов.

— Ну вот, все четверо в сборе. Полагаю, представляться излишне, — губы и челюсть Дормина пришли в движение, но голос был чужим: Бержер с ужасом узнала плосковатый баритон, с которым она регулярно говорила по вечерам в Kordo. Только сейчас он был исполнен не безразличной любезности, а ненависти.

— Я знаю, кто ты... сынок, — в тон ему ответил Антон. — И как тебя называть теперь? Кем ты теперь будешь, Архонтом?

— Да можно и «Господом». А что до «сынка», так это еще большой вопрос, кто чей отец, и кто чей сын. Ведь и ты мое создание, да и твои... друзья тоже.

— Я не знаю, откуда ты такой вылез, но...

— Откуда вылез? Это очень просто, — тон вдруг стал издевательским. — Помнишь ли ты, как в юные годы, нахватавшись умных мыслей из глупых книжек, захотел вывести «формулу зла»? Найти в нем логику и структуру? Тебе понадобился опытный образец, и вот тут-то я и появился. Ну, а потом — потом я был чудищами ваших с сестрой детских сказок, всякими демонами и злодеями, которых побеждали ваши бесконечные герои-шевалье. Но чем дальше, тем меньше было героизма, и тем сильнее становилось зло. И в конце концов, на месте чудовищ возникла Непреодолимая Судьба, а на месте героев остались самозваные страдальцы. И всего лишь одного брошенного паяльника хватило для того, чтобы ты сам стал одним из них!

— Да, стал. И что дальше?

— А то, что я с тех пор стал твоей Судьбой, твоим Гемарменом. Твоим богом. И тебе осталось сделать совсем немного, чтобы закончить начатое.

— И что же?

— Дать мне имя.

— Пошел ты.

— Дай мне имя, и я стану вечным! — загремел голос. — А взамен я сделаю так, что ты полюбишь все, что сейчас ненавидишь. Ты сможешь упиваться своей виной и болью до экстаза. До ни с чем не сравнимого счастья! Имя!

— Нет у тебя никакого имени и не будет. И сам ты, и все твое всесилие — вонючий дым. Тебя — нет. А я — есть. И у тебя надо мной власти не больше, чем у дыма над огнем. Изыди вон!

— Что ж... Хорошо, — с ненавистью произнес голос. — Хорошо, что таким, как ты, нет счету: кто-нибудь поглупее сделает то, от чего ты отказался. И я своего добьюсь. А вот от вас четверых и вправду не останется ничего, кроме дыма!

Фигура на площадке одеревенелым жестом вскинула руку и резко махнула ею.

Солдаты нестройно передернули затворы. Бержер хотела было скомандовать «отставить», но из ее горла вырвался только хрип. Антон, оглядевшись по сторонам, протянул руки сестре и Виктору, а тот взял за руку Сесиль.

Четыре человека стояли, взявшись за руки, и смотрели на безликих существ, целившихся в них из автоматов.