Юлия Селиванова

Умри со мной

Трилогия Харона. Книга первая

* * *

Когда люди представляют себе смерть, они часто представляют освещенный, как в метро, туннель, а по нему несешься ты, словно поезд, к станции своего рая.

Или ада.

По пути могут зайти пассажиры: твой дед, бабушка, мама, папа... сын, дочь. Смотря, на какой станции ты с ними расстался. Поедете ли вы вместе? Ты думаешь, да. А я думаю, что это вряд ли. Обычно я захожу в твой поезд на самой последней остановке, – симпатичный парень, на вид лет семнадцать. Мускулы, спина, волосы с модными кудряшками, улыбка. Твоя дочка (или сестра) замутила бы со мной сто процентов. Но какого-то лешего я не с твоей дочкой и не с твоей сестрой.

А с тобой. Здесь.

Ассистирую тебе при переходе. Помогаю покинуть одну сторону и оказаться на другой. Понимаю, ты не особенно рассчитывал, и у тебя много вопросов. Да и я не рассчитывал, но я вопросов не задаю.

Я простой парень, и у меня работа. И да, раньше у меня была лодка, – красивый образ, античный. Напоминанием она осталась на моей руке, – нравится парням и девушкам. Особенно девушкам, конечно. Они находят ее «милой» и спрашивают, нет ли у меня такой на других частях тела. До поры скрытых от их жадных глаз. И рук. И губ.

Я помогаю перейти, а потом ко мне приходят во снах, задают вопросы, ищут. Потому что найти по ту сторону уже нельзя. Можно чувствовать и слышать, а найти – нет. Сколько я видел таких историй. И каждый раз одно и то же: для любви нужно иметь возможность видеть человека и держать его, хотя бы за руку. Все, кто приходит ко мне во снах – искать и задавать вопросы, – они понимают любовь именно так. Видеть и держать.

Придумывают ритуалы. Настаивают, хитрят, угрожают. Как будто для меня это имеет значение. Как будто я сам выбирал стать проводником.

А потом, когда их слезы и мольбы, их угрозы и хитрости иссякают, к ним выхожу я.

Я – Харон. А кто вы такие?

Вера

Когда не стало Руни, Вера начала видеть странные сны.

Они с Джоном забирали дочку из детского сада, время близилось к вечеру, тихий свет ложился на стены старых построек. В окнах, угасая, стояли поздние солнечные блики. Руни к ним не выходила.

– Да кому она нужна! – Во сне Джон почему-то говорил увереннее и злее. Черты лица были словно под маской. – Все в порядке. Найдется.

Вера покрывалась холодным потом, внутри что-то замирало и потом сразу горячо обваливалось. Она понимала, что это сон, но одновременно в этом сне были какие-то ответы на ее вопросы. Какие-то следы Руни, которую в свете настоящего дня теперь было не достать. Вера почти сходила с ума. Она ловила себя на мысли все чаще, что Руни можно найти в странных местах, – например в стыках мебели.

Смотрела в ночное окно, представляла себе, что если долго идти пешком – напрямую через полосу отчуждения – промзоны, стройки, бетон, темноту, – дойдешь до Руни.

...Если сесть на экспресс до Вентуры, – он ходит тот же самый, тот же самый состав, на котором ездили с Руни на озера, – найдешь там Руни.

Руни не выходила, Джон куда-то делся, – перед Верой был серый, в длинных тенях деревьев, двор.

И каждый раз – каждую ночь – через этот двор к ней шел высокий молодой человек. На вид ему можно было дать лет пятнадцать-шестнадцать, красивый, загорелый, кудрявые с рыжинкой волосы, одет как все подростки – толстовка, джинсы, руки в карманах.

Но его лицо – это было лицо не ребенка.

Страшное.

– Руни не придет.

Парень подходил близко, но соблюдал дистанцию. Вера смотрела в упор, но ряд волшебных изменений не позволял уловить выражение глаз подростка. Сердился? Сострадал? И эта странная татуировка на его руке, похожая то ли на лист, то ли на лезвие меча, то ли на лодку...

– Не ищите больше, не мучайте себя. И ее.

Вера закрывала глаза, ее душили слезы, и когда она открывала их опять – вокруг была уже ее привычная спальня. Ни сумрачного – на излете реальности – двора, ни ощущения, что Руни где-то рядом, ни того молодого человека.

Вера лежала, вывернувшись, сохраняя позу сна, смотрела в чистый белый потолок. В детской было смертельно тихо.

Кто он, черт побери, такой?

Рон

– Эй, смотри, надел мамочкину кофту! Ты зачем у мамы кофту забрал, Гас? Может, ты еще и лифчик ее носишь?

Высокий блондин с длинными волосами до плеч – он мог бы играть Тора в молодости, настолько был хорош собой, – сильно толкнул стоявшего у шкафчика парня. Парень закатил глаза, стукнулся лбом о дверцу, но отвечать не стал, – что толку? Получит еще один, уже более конкретный пинок. А драться – не победишь. У Эйкена полно друзей, которые хотят ему понравиться. И это не только местные девчонки...

Вокруг начала собираться толпа – тех, кто хотел посмотреть, как будут издеваться над очередным неудачником, и тех, кто, собственно, хотел устроить это шоу. Хорошо одетые симпатичные подростки, которым просто скучно. Каждый год школа выбирает кого-то для битья и унижения. На этот раз выбор пал на Гаса.

Гас обвел ребят взглядом, встряхнул головой:

– Да ладно, Эйк, опять? На этой неделе твои подружки уже порвали мне рюкзак, – он показал грубо пришитую лямку, – чего еще ты хочешь?

– Ты кого назвал подружками?

Толпа зашевелилась.

– Эй, все, спокойно, – Гас выставил вперед левую руку, словно дирижер, пытающийся настроить игру оркестра. Но все шло не так. – Давайте сделаем вид, что вы уже оторвали вторую лямку, повалили меня на пол и не оставили на мне живого места, и я уже как будто ушел, ок?

Этот мелкий парень с вихрами на голове явно издевался, но толпа парней вокруг Эйкена никак не могла смекнуть, чем именно он их обижает. А он явно обижал, это чувствовалось.

– А ты не обнаглел, мэн?

Ситуация стремительно становилась неуправляемой, Гас искал глазами пути отхода, но их не осталось. Эйкен подошел совсем близко. Гас почувствовал на шее его горячее дыхание. Зажмурился в ожидании нового удара, лишь бы скорее все закончилось. Когда все смотрят, становится просто невыносимо.

Внезапно горячее дыхание с кожи Гаса исчезло, но открывать глаза пока было рано, вокруг взволнованно заговорили.

– Отстань от него, Эйк.

– Не понял? – Эйкен явно был удивлен таким поворотом событий. Красиво развернулся всем своим торсом, обтянутым не вполне свежей футболкой с эмблемой местной команды лакросса.

– А что тут непонятного? – Высокий голос не дрогнул, тот, кто ТАК говорил с главным отморозком школы, явно его не боялся. Самоубийца, честное слово (Гас зажмурился). – Вот ты стоишь тут – просто отойди на пару метров, развернись и двигай в направлении кабинета биологии. У тебя там сейчас урок?

Эйкен громко фыркнул, но не пошевелился.

– Эйк, я считаю до трех. Раз...

– А на счет три что ты мне сделаешь?

Молниеносно – в воздухе даже был слышен легкий свист, – что-то схватило Эйкена, согнуло и продолжило очень спокойным голосом:

– На счет три я вывихну тебе руку из сустава. Вставлять обратно больно, будешь плакать, пока дойдешь до кабинета медсестры, девочки увидят. Ты хочешь плакать перед девочками?

– Ты что творишь?.. – Эйкен пытался ослабить захват рукой, напрягая все мышцы, но ничего не получалось. – Ты что творишь? Нам нельзя...

«Пошли, Эйк, он больной, он псих! Пошли, отстань от них!» – Гас понял, что друзья этого бандита заволновались не на шутку. Наконец осмелел, повернулся и открыл глаза. Все лицо было мокрым от пота или от слез, Гас знал за собой эту особенность потеть и плакать, когда реально страшно. Перед ним разворачивалась совершенно непонятная картина: Эйкен скрючился где-то в районе пола, а над ним возвышался новенький. Гас запомнил его: высокий, кудрявые волосы с рыжинкой, худой, очень красивый (как бог, подумал про себя Гас, если бы ему хотя бы десятую часть этой красоты), только странный какой-то. Толком ни с кем не общается, сидит один, чаще всего с книжкой (читает, сколько ж можно читать?). Не отсвечивает, короче говоря.

И тут вдруг скрутил самого Эйка, – Гас даже как-то расправил плечи. Эйк издал что-то похожее на стон, но новенький его не отпускал.

– Все, ты меня понял, Эйк? – таким же спокойным голосом, словно они пили кофе в столовой и обсуждали рилсы, сказал новенький и чуть ослабил хватку.

– Замолчи и сдайся... – Парень говорил очень тихо, сквозь зубы, чтобы никто, кроме них двоих не мог их услышать. Эйкен еще пару секунд подергался в руках у новенького, после чего стальная хватка разжалась окончательно, и Эйкен отшатнулся в сторону, быстро подбирая упавшую в пылу драки сумку.

Новенький едва заметно обменялся взглядами с Эйкеном, при этом Эйкен смотрел хмуро, но без гнева. Заметить это со стороны было невозможно, так быстро все происходило между ними.

Эйк тут же вырвался, отскочил на другой конец коридора, встряхнулся, стоял красный, злой, и смотрел на новенького.

– Ты покойник, всё, ты покойник, слышал?

Защитник Гаса молчал, – расслабленно оперся на стену из шкафчиков, заложил ногу за ногу.

– Тебе не жить, тварь...

– Вот удивил так удивил, – тихо проговорил парень, поднял с пола рюкзак и собрался уходить, когда Гас кинулся за ним.

Эйк перешел на шипение, от чего стал довольно смешным, – идеальные блестящие волосы растрепались и свисали сосульками, в покрасневшем от потасовки ухе блестел бриллиантовый крестик. Зрители начали расходиться, настоящей драки не случилось.

– Слушай... спасибо тебе. – Гас не знал, что надо говорить в такие моменты.

Новенький повернулся, посмотрел на Гаса внимательно и одновременно как-то отстраненно, потом протянул худую руку с длинными пальцами.

– Рон, я Рон. А ты?

– Гас.

Гас пожал руку спасителя, при этом обратил внимание на небольшую, но яркую татуировку с изображением то ли листка ясеня, то ли лодки. Татуировки нравились Гасу, но сделать себе такую он боялся, – причем не из-за боли или еще чего-то такого. Боли Гас вообще не боялся, она была его постоянным спутником. Но вот отец не понял бы. А объяснять ему – водителю-дальнобойщику, что татуировка красива сама по себе, и на мужском теле особенно... Девчонкам нравятся такие. Но даже если бы Гасу удалось каким-то чудом набить себе тату, выглядел бы он странно, – вряд ли хоть кто-то повелся бы на это. И уж тем более не повелась бы Мадина.

Гас закрыл глаза – на секунду перед его внутренним взором появилась девушка, ее улыбка могла воскресить мертвого, не только слегка избитого. Но улыбалась Гасу она только в его воображении. Реальность была куда печальнее.

– Слушай, твоя рука... – Гас взглядом показал на татуировку, все еще не разжимая пожатия. – Больно было?

– А, это? Нет, так, пустяки, – Рон поспешно, как показалось Гасу, опустил рукав худи, татуировка пропала. – Набил когда был в начальной школе еще. Ты в порядке?

Гас похлопал себя по карманам, зачем-то отряхнул джинсы, почесался.

– Вроде того. Они не успели меня избить. Обычно бывает хуже.

Рон опять посмотрел на Гаса внимательно и как будто слегка мимо.

– Не парься, ты молодцом. Они отстанут, увидишь. А ты вырастешь и забудешь.

Гас рассмеялся.

– Да ты что! Пережить школу в Вентуре – я бы не был так уверен, что успею вырасти. Тут выживают, Рон, ты еще просто не знаешь местных порядков. Вырастают не все.

– Может, оно и к лучшему, – Рон развернулся на пятках и пошел прочь по коридору. Гас двинулся за ним.

– А серьезно ты Эйкена... нет, правда, ты не боялся?

– Ну... – Рон улыбнулся краем губ, – если только совсем чуть-чуть. Боялся, что он блеванет и испачкает мои кроссовки, а они еще ничего так. – Они за что тебя так?

Гас пожал плечами.

– Им по приколу, они считают меня геем. Ну, – Гас потянул немного, – понимаешь, в каждой школе должен быть гей для битья. Даже если он не гей. Я одеваюсь в секонд-хенде, я невысокий, выгляжу не совсем так, как принято у пацанов, к тому же я местный задрот, – Гас засмеялся, его смех был искренним и очень приятным. – Знакомьтесь, задрот всея Вентуры.

– И почему с вами, задротами, столько проблем всегда? – Рон улыбнулся.

Неужели что-то изменится? Гас сам себе не верил и до сих пор сомневался, в реальности ли Эйкена поколотили на глазах у всей школы.

И да, кто же он такой, этот Рон?

Дина

Вентура – небольшой городок на юго-востоке страны, в Луизиане. Вы никогда не будете искать его на карте специально, в нем нет ничего примечательного. Кроме, пожалуй, того, что тут постоянно жарко и полно древних дубов. Ну и мха. Мох создает удобную тень, в которой хорошо даже в самые безумно горячие дни. Дубам лет по триста, – это самые старые жители земли, ну, одни из самых старых. Еще в наших местах происходили события легендарного сериала «Настоящая кровь» – никто точно не знает, есть ли тут вампиры, но и четкой уверенности, что их нет, тоже – нет. Всякое может быть. Особенно, когда идешь под трехсотлетними дубами в дождь.

Население Вентуры удивляет количеством молодежи: столько школьников и студентов вы вряд ли встретите в другом городке на юге. А все дело в том, что местный колледж и университет – что-то вроде Оксфорда для тех, кто настоящий Оксфорд по разным причинам позволить себе не смог. Гораздо меньше пафосного пиара, но репутация говорит сама за себя.

Дине оставался год до выпуска. С утра, только проснувшись, проверила статистику посещений: сегодня не густо. Всего полторы сотни лайков. Смотрят сториз, но лайки не ставят, жалко, что ли?

Так и написала: эй, вам что, жалко? Посмотрел сторьку – лайкни пост. Или опять пойду почищу вас.

Пригрозила, адреналин побежал ракетой по позвоночнику, приятно расплескался где-то в районе груди.

Мадина прислушалась к ощущениям. Почувствовала свое тело. Она вообще все больше старалась на осознанность: тренд времени, что поделать. Мое тело – мое дело, любить себя такой, какая ты есть (но при этом не забывать про фильтры, – чтобы губы и цвет лица, и глаза нормально так, как у лисички Беллы Хадид). Хотелось чего-то, сильно хотелось. Известности – еще больше. Что толку, она королева местной школы. Попа-жопа господня эта Вентура.

Пересматривала пост Хейли Бибер, где та стояла в обнимку с Вирджилом Абло. Вся такая авансом взрослая – когда еще можно стереть косметос и опять выглядеть на свои двадцать. А когда нужно – на все сорок. Удобно.

– Ну вот, скажи мне, – в комнате никого не было, Мадина валялась на кровати между двух огромных игрушечных медведей, – скажи, вот ты поперся бы в нашу глушь, чтобы найти тут меня? Хейли, Хейли, не тошнит вас еще от четы Биберов? Хейли тут, Хейли там...

Мадина не без удовольствия вспомнила одну из неудачных фотографий модели, со спины, на которой были видны мощные кожные складки в районе талии.

– Нет, не поперся бы ты сюда, – самой себе ответила девушка и, отбросив телефон на постель, откинулась на подушки.

Внизу, на первом этаже раздался какой-то шорох. Дверь в комнату Мадины не была закрыта, – так приучали с детства, потом уже привыкла сама, когда бабушка заболела. Что-то упало, покатилось, остановилось. Мадина отложила телефон, он приятно поблескивал в лучах солнца из окна (Мадина постоянно держала в уме, как то или иное будет смотреться в кадре, у нее на страничке). Идти вниз и смотреть, что там случилось, не хотелось. Теда сегодня не было дома, ушел к друзьям с ночевкой – будут играть в настолки и пить, конечно, пиво или энергетики. Младший брат получил, в отличие от Мадины, уже настоящее американское имя, – родился после переезда, не было смысла делать вид, что они хранят семейные устои и все такое.

Все семейные устои остались одной Мадине.

Она опять мысленно представила, как выглядит сейчас ее опечаленное лицо, не стоит ли сделать селфи и выложить к себе на страницу в выгодном ракурсе. Популярность таких «страдающих» селфи, когда человек рассказывает кринжовую правду о себе, растет. Недавняя серия снимков Беллы Хадид наделала шуму. Выгорание, слезы, развод с мужем из-за насилия...

Мадина опять соскочила с мысли; она легко соскакивала, это ее даже устраивало и успокаивало.

Это же можно сойти с ума – долго думать о чем-то в линеечку, ровно.

Хорошо думать сразу обо всем.

Внизу опять что-то покатилось. Не встать и не пойти не получится. Мадина сползла с кровати, стаскивая за собой стеганое покрывало. Подумала, поправляя спортивные джоггеры, о том, что совершенно не знает, как относиться к насилию. Перед глазами теперь стояла мордашка Беллы Хадид, – заплаканная, но такая модно опухшая, что Мадина тут же представила, чем добиться такой милой припухлости глаз, щек и губ. Припухшие глаза делают тебя моложе, можно еще розового добавить сверху, пигмента...

– Дина!

Снизу позвали, причем настойчиво.

– Иду, хала неш сарра^[1], иду, что шумишь?

– Дина, у меня чашка упала, укатилась, Кусум с ней играть собирается, лапу тянет, а ты и не слышишь. Я сама достать уже не могу, – закатилась под шкаф, вон!

Дина уже стояла на пороге кухни. В их уютном доме кухня располагалась на первом этаже, окнами в небольшой сад, переходящий в лес. Бабушка Мадины Мина сидела на стуле и удрученно смотрела под шкаф: маленькая кошка Кусум играла со старой чашкой. Чашка не разбилась, таким прочным было стекло. Мадина на секунду залюбовалась сочетанием молодой глупости и игры кошки и беспомощности смотрящей на нее пожилой женщины. Умиления на лице Мины не было – были усталость и следы неумелой эпиляции бровей. Мина до сих пор старалась выглядеть привлекательно, хотя ей было уже восемьдесят два, и в этом возрасте, наверное, даже Мадонна перестанет носить мини. Мадина опять начала мыслить картинками из соцсетей.

Присела на корочки, ловко достала чашку, – Кусум обиженно посмотрела на молодую хозяйку, махнула когтистой лапой, но получила отлуп, отчего забилась под тот же шкаф и долго не выходила.

– Кусум все стережет, когда я упаду, душок пойдет, и она меня съест, – пошутила Мина.

– Хала, тебя никто не съест, костями подавится, – поддержала бабушку Мадина. – Всем известно, что ты старая невеста Дракулы!

Обе посмеялись, кошка осторожно высунула морду из-под шкафа, проверяя, будет ли ей что-то за это или нет. Но про нее уже все забыли.

– Где Тед, где твой брат? Я его не видела с утра.

– У друзей. Отец его отпустил с ночевкой, вернется завтра.

– Зря такую вольность ему позволяет. – Бабушка была явно недовольна. – Они там будут порно смотреть и музыку свою эту с ругательствами слушать. Зря, я Джону говорила, упустит мальчишку... у него работа все, работа. Приходит, а как будто одна его оболочка приходит, сам еще как будто на работе сидит. За детьми не смотрит совсем, все на мне. Была бы Айша жива, не дал бог здоровья...

Мадина почувствовала, как внутри заныл крутой узелок, где-то прямо в районе диафрагмы, отчего стало трудно дышать и как-то нехорошо. Вспоминать про смерть мамы всегда было болезненно, и казалось бы, проходили годы, боль должна была притупиться, но она словно ждала за шторкой и каждый раз набрасывалась оттуда, как соскучившийся питомец.

Только вот ласки этого питомца причиняли боль.

Мадина потихоньку вышла из кухни, пока бабушка причитала и ругалась на отсутствующего отца. Кто-то теплый коснулся ноги, Мадина посмотрела вниз и увидела Кусум. Кошка, совсем еще котенок, бодала ногу и издавала низкий звук, словно старый холодильник.

Мадина погладила ее по голове и уже хотела уйти опять к себе наверх, как в дверь позвонили. Звонок был долгий, настойчивый, колокольчик дважды спел короткую мелодию, – за прозрачной вставкой входной двери Мадина увидела два темных силуэта. Один высокий, второй – рядом – ниже. Подошла, стремительно открыла, чуть не села на пол от неожиданности.

В дверном проеме, пыльный и очень сердитый, ее младший брат Тед барахтался в крепких руках какого-то молодого парня. Даже так: не в руках, а в руке, – парень спокойно держал Теда одной левой рукой, чуть в стороне от себя, чтобы тот его не пнул или не укусил (вид у Теда был такой, что мог и укусить).

– Даррены тут живут?

Парень говорил спокойно и даже не запыхавшись, обвел взглядом холл и замер на лице Мадины. Его глаза нескромно, как показалось девушке, скользнули вниз, словно ощупали ее всю, – и тут она вспомнила, что футболка надета на голое тело, потому что зачем дома носить лифчик?

Закрываться было поздно, переодеваться тем более, – Мадина покраснела в районе ушей, но постаралась скрыть смущение, гордо вскинулась на незнакомца.

– Допустим. А ты кто такой? И почему ты держишь моего брата за шкирку?

– Могу отпустить. – Сказано – сделано: парень разжал руку, и Тед бухнулся на пол.

– Больно же! – Тед вскочил и отбежал к Мадине, даже слегка спрятался за нее.

– Что происходит вообще? – Мадина смотрела на парня в упор, парень смотрел на Теда, потом перевел взгляд на девушку, и тут она увидела его глаза. Это были невероятные глаза, словно они оказались на юном лице по случайности и видели гораздо больше, чем глаза всех взрослых в мире. Но в то же время в них играл какой-то огонь – искра пробегала, парень на свой манер улыбался, одним взглядом, не разжимая губ.

Мадина не могла не отметить, насколько он хорошо сложен: высокий, под худи с длинными рукавами явно угадывался рельеф мышц, а кудрявая голова с оттенком рыжего в отросших волосах позволяла мечтать о чем-то большем. Парень словно читал ее мысли и улыбался все шире.

– Этот пацан, – он кивнул в сторону Теда, – ввязывается в драки не по возрасту. Скажите ему не брать пример с плохих парней. Потому что однажды травить могут и его, а не он кого-то.

– Ты что натворил? – Теперь Мадина, забыв, что под футболкой не было белья, – резко развернулась к брату. В короткий момент очаровательная щелка рукава приоткрыла манящую смуглую округлость груди. Парень смотрел, не отводя взгляд, словно ласкал этот небольшой фрагмент ее тела. – Где ты подрался? С кем?

– Не ори! – Тед вырвался из хватки сестры, отскочил к самой стене. – Достали орать! Сначала этот, – он указал на парня, – орет и тащит меня, теперь ты, вы мне не родители!

– Ну, когда родителей рядом нет, кто-то же должен детей спасать друг от друга, – сказал парень и опять улыбнулся одними глазами. Мадина смотрела то на парня, то на брата, не понимая, что происходит.

– Твой брат сцепился с школьником постарше, с Гасом, ты, наверное, знаешь его. Учится в параллельном с тобой классе. Они с Эйкеном подстерегли Гаса у шкафчиков и собирались избить. С Эйкеном у меня разговор был короткий, с твоим братом – чуть длиннее. Скажи ему, чтобы я больше такого не видел.

– А ты кто такой? – голос Мадины стал спокойнее, она пыталась очень быстро понять, что произошло, и виноват ли Тед. По всему выходило, что виноват, а этот красавчик не просто его спас из драки, так еще и домой доставил, чтобы не позорить на людях. Ну не сказка ли?

– Я Рон. – Парень переступил с ноги на ногу и прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. – Мы учимся в параллельных классах.

– А я Дина.

– Я знаю, подписан на хештег #королевашколынифиганефея.

Мадина замерла в легком замешательстве: подписан на хештег, но не на ее страничку, – что хотел этим сказать? Унизить? В Барморе – дадут же имя школе, словно это Оксфорд на минималках, – со скуки умрешь, если не будешь к себе интерес подогревать. Да, хештег стремный немного, но назвать просто #королевашколы – это разве только для тех, кто помнит «Сплетницу» с Блейк Лайвли. Божечки-кошечки, что она вообще тут делает рядом с ним, – пытается объяснить себе свой же хештег?!

Сзади пошевелился Тед, он так и не выходил из-за спины Мадины.

– Рон, значит. Скажи, Рон, а какого черта ты вообще полез вытаскивать моего брата из драки? Ты что, типа смотрящий за каждой живой душой у нас в школе?

– За каждой.

Мадине не понравился спокойный и какой-то слишком серьезный тон ответа, что-то было в нем неправильное. Так говорят, когда ты случайно отморозишься на какой-то глупости, а она оказывается правдой. Она помнит, как в пылу ссоры с Эйкеном бросила ему в лицо, мол, ты со мной только потому, что я в шестнадцать сделала себе грудь. Думала, он сейчас отмахнется, скажет типа ты дура совсем, а он замолчал и улыбнулся.

Что за ерунда такая. Мадина начинала злиться.

– Знаешь что, спасибо тебе, рыцарь Рон, что ты Теда спас, но на этом все. Если понадобится еще раз нас спасти, я тебе сообщу.

Рон продолжал стоять в той же позе: руки на груди, плечом в дверной косяк. На руке у него Мадина заметила грязь – или рану, было не разобрать. Нет, не грязь, Мадина вгляделась: странная небольшая татуировка в форме лодочки или листка.

– Крутая татуха, кстати, – Тед осмелел и вышел из-за спины старшей сестры. Дети такие дети, всегда ломают продуманную мизансцену. Вот он огрызался и прятался, как котенок, а теперь вышел, и ему любопытно. Точно Кусум.

– Где набил? – Тед, видимо, почувствовал себя на короткой ноге с Роном, хотя длина этой ноги измерялась исключительно нелепым стечением обстоятельств, и ничего общего у них быть не могло.

Рон перевел взгляд больших строгих глаз на подростка, помедлил и ответил:

– В аду, конечно.

И опять Мадине стало не по себе. Нельзя, нельзя с такой интонацией отвечать, если с тобой шутят, и ты шутишь в ответ.

Из кухни послышались шаги, это, наверное, бабушка наконец услышала, что у них тут происходит что-то из ряда вон и собралась посмотреть.

– Мадина, что там такое? Кто кричит?

Мина, тяжело ступая, вышла и встала чуть позади внуков. Она во все глаза смотрела на незнакомого парня с густой рыжей шевелюрой и слишком взрослыми для его возраста глазами. Выражение на ее лице менялось стремительно: от легкой встревоженности за шалости детей до всепоглощающего испуга. Мадина заметила, как бабушка невольно схватилась рукой за спинку дивана, который стоял в холле.

– Хала, ты что? Вы знакомы?

Мина отрицательно покачала головой, взяла себя в руки.

– Дина, Тед, ну-ка быстро в ванную, – помоги брату привести себя в порядок, скоро отец придет. Я не хочу, чтобы он расстраивался, глядя на вас.

В словах Мины звучала сталь, сопротивляться которой было бесполезно. Мадина, взяв Теда за руку, двинулась в сторону ванной. Слава богу, на каждом этаже было по ванной комнате, не надо было никуда подниматься. Через несколько шагов Мадина повернулась – проверить, все ли в порядке. И увидела, как ее бабушка продолжает молча очень внимательно смотреть на Рона, а Рон не уходит.

Черт-те что такое, – Мадина хлопнула дверью ванной, закрывая от себя и Теда эту парочку. Пусть делают что хотят, с нее на сегодня хватит. Не хватало еще, чтобы какой-то незнакомый парень так менял ее день и заставлял думать о себе.

Она ведь и правда #нефея.

В холле дома Дарренов на Манцинелла-стрит только теплый ветер немного колыхал занавески.

Ни Рон, ни Мина не произнесли ни слова, но напряжение между ними росло, и, казалось, в этом напряжении можно поджечь спичку.

– Зачем ты пришел?

Мина держалась за спинку дивана, чтобы не упасть. Все силы внезапно покинули ее.

– Ты же... ты... я видела тебя во сне, когда ушла Айша. Ты не тот, – не то, кем кажешься. Зачем ты пришел? За мной?

Мина выпрямилась и сделала шаг навстречу Рону, Рон при этом не шелохнулся.

– Если за мной, то я пойду с тобой. Куда ты скажешь. Я уже старая. Но если ты пришел за Джоном или за детьми... – Мина сделала еще шаг, – я... я не отдам их!

Лицо старухи затряслось, дрожь передалась телу, смотреть на это было невыносимо.

Даже Рону.

– Не в этот раз, – Рон оттолкнулся от дверного косяка и отряхнул руки одним ловким движением. Казалось, что он вообще все делает ловко и спокойно, даже если в движении скрыта боль или сила.

Он уже собрался выйти, но словно о чем-то вспомнил и, повернувшись, оказался буквально лицом к лицу с Миной.

– У тебя милые внуки. Не прогляди Теда.

– Если бы кто другой назвал моих детей милыми, я бы радовалась. Но от твоих слов жутко.

Мина говорила устало, словно прошла волна, и бороться больше не может.

– Мина, – Рон говорил очень тихо. Даже если бы в ванной не шумела вода, ни Мадина, ни Тед не услышали бы их беседу. – Я еще навещу ваш дом. Мне здесь... понравилось.

Мина закрыла руками лицо и осела на диван. Рон вышел прочь, оставив в холле легкий запах пота и песок с подошв ботинок на полу. Вставив в уши капельки наушников, Рон запрокинул голову и посмотрел в небо. Облака плыли без формы, скорее красивым было редкое синее небо в просветах.

Рон

Рон умывался долго, закрыв глаза, не включая света в темной ванной комнате. Свет разрывал мозг, – когда встаешь ни свет, ни заря, хочется продлить темноту. Вода уходила в сливное отверстие красиво, Рон любовался ей, подставил руку. Струя скользила по татуировке, смывая и не смывая лодку, а она все оставалась на месте. Тут ли ее место? И где его место?

Эта девушка, Дина, вчера так смотрела на него. Она разозлилась, это он понял. Не совсем понял, на что, – ведь он спас ее брата. Надо было дать ему убиться? В планах переправы в ближайшее время Теда не значилось. Глупость какая. А ее бабушка узнала его. Ну конечно. Даррены, как он мог не вспомнить. Айша Даррен, скандальная история: богач из Вентуры, сделавший капиталы на продаже подержанных автомобилей, бывший рэпер, вдруг бросает семью и женится на восточной красавице откуда-то из России, об этом писали все местные газеты какое-то время назад. Но у невесты уже есть взрослая дочь и мать. Так что невеста приходит с приданым. Рожает бывшему рэперу сына, а потом слетает с катушек.

Тот переход Рон помнил долго. Но почему-то, оказавшись в доме Дарренов, не соотнес смерть Айши и этот милый интерьер. Хотя, если думать из сейчас, становится понятно, что Мадина очень похожа на Айшу. Не в смысле она безумная, а в смысле... Рон поймал себя на мысли, что вспоминает фигуру Мадины под футболкой.

Девушка не надела белье, отчего ее тело казалось таким настоящим. Только протяни руку... Рон испытал мучительный спазм в паху, – пустил воду сильнее, сделал ее холодной и рывком сунул голову под кран. Обжигающая влага облегчала утренние фантазии.

Что она мне? Подумаешь, богатенькая девочка из маленького городка, королева местной школы, где каждая табуретка корчит из себя Оксфорд, – ох уж эта тяга маленьких городков к большим легендам. Что в ней такого?

Рон выключил воду, уткнулся в полотенце. По утрам, снятое с теплой трубы в ванной комнате, оно казалось живым. И утыкаясь в него носом, Рон воображал себе прикосновение к чему-то живому и родному, хотя эти ощущения было уже очень сложно распознать, так давно он в реальности не трогал ничего родного.

Вы думаете, что Харон – старый старик, из которого сыплются кости? А что вы скажете, если узнаете, что он – молодой парень, которому по утрам и вечерам (и днем) хочется обнимать и целовать красивых девчонок? Хочется не париться по поводу космических вещей типа смерти – а просто чиллить в своей комнате по вечерам, ходить на уроки, прогуливать уроки, залипать в «Фар крае» и разных метроидваниях, вкусно есть вредную еду с доставки.

На мысли про еду Рон окончательно проснулся, повесил полотенце обратно на трубу и пошел на кухню – вскипятить воду для кофе и поджарить себе тосты с беконом и яйцом. Одна из панелей стенного шкафа на кухне была полностью отдана под зеркало. Рон не без удовольствия разглядывал себя в ней: длинные мускулистые руки, подкачанная грудь, немного – не без фанатизма – кубиков на животе и отличная задница, с которой, конечно, шампанское в бокале пить не будешь, но никто и не пробовал.

На талии Рон завязал полотенце, и сейчас, возможно, гораздо больше, чем когда-либо, походил на своего античного прототипа – ну, со скидкой на то, что тот был страшный и старый, а он – просто краш.

В холодильнике оказалось несколько яиц, упаковка бекона и вчерашний тостовый хлеб. Рон любил зерновой, несмотря на то, что зерна забивали тостер примерно на второй день и жутко воняли, когда горели. Рон непроизвольно улыбнулся, вспомнив к месту мем про то, как упавшая на дно духовки картошка смотрит, как ты готовишь новую порцию на противне. Пока раскладывал завтрак на тарелку и наливал себе растворимый кофе, включил телевизор. Показывали какие-то новости: митинги, глобальное потепление, проблемы трансгендеров, отменили за изнасилование известного сериального актера, по которому страдали миллионы женщин во всем мире и который уже успел состариться и никого никогда уже не смог бы не то, что изнасиловать, но даже догнать... в общем ничего нового и ничего интересного. Рон сладко потянулся и сел уже было за стол, собираясь начать есть, как в дверь позвонили.

Рон выругался себе под нос: он жил один, одной из его задач было не привлекать к себе внимания, обычный подросток на последней улице небольшого городка... Друзей не было, – дружить при том, что ты должен постоянно перемещаться по земному шару, было очень неосмотрительно. Да и тот факт, что ты не человек, уверенности в отношениях не добавлял. Одним словом, Рон никого не ждал. Он стремительно встал из-за стола, задел рукой кетчуп, отчего на коже образовалась красная полоска, как был босиком, так и дошел до двери.

На пороге стояла Дина. Та самая вчерашняя Дина Даррен, только сегодня она выглядела гораздо... смущеннее, что ли. На ней была яркая футболка и черные кожаные брюки с разрезами от середины голени, в разрезах выглядывали белые носки и такие же белые кроссовки. Длинные темные волосы Дина собрала в хвост и растрепала несколько прядок вокруг лица, видимо, чтобы придать себе выражение небрежности. От девушки пахло чем-то сладким и безобидным, – Рон на секунду даже забыл, что он не обычный подросток, и посмотрел на девушку внимательно.

Дина явно была смущена, – она быстро окинула взглядом фигуру парня, задержалась на полотенце, немного покраснела и кашлянула.

– Чем обязан, Дина? – Голос Рона проникал куда-то под кожу, оставался там и растекался спазмами. Мадина подняла глаза на Рона, – когда он стоял совсем близко, как сейчас, то казался выше.

– Эээ... а можно мне войти? Или мы будем говорить в дверях?

Рон продолжал смотреть на Мадину, не отрываясь, но немного подвинулся, чтобы девушка могла пройти в дом. Дина протиснулась между торсом Рона и дверным косяком, оказавшись почти прижатой к юноше. Ситуация, казалось, забавляла Рона, он не собирался двигаться дальше и облегчать Мадине проход.

– Так чем обязан твоему приходу? Что-то с Тедом? Опять подрался?

Рон босыми ногами прошлепал по плитке пола – к кухонному столу, потрогал кружку с кофе, поморщился, понимая, что кофе остыл. Что может быть хуже остывающего на твоих глазах кофе? Только совсем остывший кофе. Рон сунул кружку в микроволновку и включил на минуту.

– Ненавижу холодный кофе, – Мадина огляделась. Кухня была очень хороша: новая, отделанная по последней моде эко-фри материалами – типа такой необработанный камень, или имитация камня, Дина не очень в этом разбиралась. Монохромные оттенки – все светло или темно-серое, надо же, серый может быть красивым цветом, Дина взяла себе на заметку. Когда она разглядывала большое зеркало в одной из панелей шкафа, – пришло в голову сфотографироваться в нем и выложить в профиль. Такой фон сложно найти – современный и классический в то же время. А нельзя ли сфоткаться, чтобы Рон не заметил? Дина покрутила головой.

Рон стоял к ней спиной, – доставал разогретый в микроволновке кофе. По спине красивой змейкой бежала мышца, Дина просто любовалась. Она потихоньку достала телефон из маленькой сумки-кошелька, навела камеру на обнаженную спину Рона, но так, чтобы спина вошла в кадр не целиком, а только частью. И на первом плане – протянула свою, очень хорошо узнаваемую, руку с россыпью диоровских колец. Это была «фишка» профиля Мадины: почти всегда на фотографиях – ее окольцованная рука, которая тянется к чему-то, что уже принадлежит Дине или вот-вот будет принадлежать. Мадина рассчитывала, что постоянство этого приема на фотографиях сделает ее знаменитой на просторах соцсетей и породит даже последователей.

Сделав в кадре жест, как будто она рукой берет Рона за спину, Мадина отщелкала каскадом несколько кадров и бесшумно убрала телефон. На все ушло меньше полминуты. Рон достал чашку, поставил на стол, смешно подул на пальцы. Надо же, такой мощный и дует на пальцы, словно ребенок. Мадина поймала себя на том, что вспоминает, как ведет себя в таких ситуациях Тед.

На кухонном столе в опасной близости от чайника стояла в рамке небольшая фотография. На ней, очень выцветшей от времени, Мадина разглядела худощавый женский профиль, – нестарая, до сорока, ничем не примечательная женщина с улыбкой смотрит вправо, отчетливо видно правое ухо и завиток волос, видимо, снимали на ветру. Одета женщина очень старомодно, словно она из Англии прошлого века... может быть, родственница?

– Я, как видишь, тоже. Будешь что-нибудь есть? Выбор невелик, у меня есть бекон и яйца.

Мадина слегка улыбнулась двусмысленности этой фразы, особенно учитывая внешний вид Рона: полотенце на бедрах и больше ничего.

– Я бы выпила чай. Зеленый. Если есть.

Рон достал еще одну кружку – такую же, как его собственная, – положил в нее пакетик чая, залил кипятком.

– Так зачем ты пришла?

– Мне показалось немного... странным, как мы познакомились в прошлый раз. Как-то все прошло очень... быстро. И я, я не успела тебя поблагодарить.

Рон оперся спиной на холодильник, пил кофе, изогнул бровь на этой фразе.

– Ну за то, что ты спас Теда. Ему ведь действительно совсем нельзя впутываться во все такие дела... ну в драки и все такое. Тем более с Гасом. И Эйкеном.

– А что не так с Гасом? Обычный парень, только тихий, таких всегда бьют по углам. Что у них с Тедом не заладилось?

– Дело не в Теде... – Мадина села и обняла кружку с горячим чаем ладонями. Несмотря на то, что стояли теплые погоды конца сентября, вдруг стало холодно, и тепло от взгляда Рона под кожей медленно уходило. – Дело во мне.

– В тебе?

– Мы с Эйкеном встречались какое-то время, – Мадина сказала и выдержала небольшую паузу, быстро взглянув на Рона, пытаясь понять его реакцию на свои слова. Рон если и прореагировал, то ничем себя не выдал: кажется, он вытаскивал волос из кружки. Интересная реакция, – хмыкнула Мадина про себя.

– А потом мы расстались. Не очень по-дружески, – Мадина засмеялась, но тут же продолжила. – Как можно расстаться по-дружески, если ты со своим парнем и не дружила никогда, а он – с тобой.

– И при чем тут твой брат? – Рон вернул Мадину к теме разговора.

– При том, что через Теда Эйкен может досадить мне, – стать ему важнее меня, например. Чтобы Тед пошел за ним, копировал. Я же не брат, я сестра...

– А что твои родители думают про все это?

Мадина откинулась на спинку стула, покрутила локон у лица.

– Папа... папа очень много работает. С самого детства, он зарабатывает на всю нашу красивую жизнь. На дом, на учебу, на вот это вот все, – Мадина протянула перед собой изумительно ухоженные руки со свежим маникюром и обвесом в сумму пары стипендий в Барморе. – Мы его почти не видим. А мама... мама умерла, когда я была маленькой. Тед ее плохо помнит вообще. Мы росли с Миной.

Рон вопросительно посмотрел на Мадину.

– С моей бабушкой, маминой мамой. Ты ее видел, когда приходил к нам.

Оба помолчали. Рон закончил пить кофе, сел за стол и начал спокойно есть свою яичницу с беконом.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Мадина постучала пальцами по столу.

– А где твои предки? Я ни разу их не видела, даже на первом дне занятий.

Рон доел яичницу одним глотком, встал, опять повернулся к Дине спиной, – пока ополаскивал тарелку в раковине, ответил:

– Мои родители в отъезде, я живу один, за мной присматривает дальняя родня.

– А это твоя бабушка? – Мадина кивнула в сторону женского портрета. Другой возможности узнать, то это, не было, а узнать очень хотелось.

Рон посмотрел в направлении ее взгляда и слегка переменился в лице, как показалось Мадине.

– На чердаке нашел, понравилась, – Рон одним мягким движением дотянулся до фото и положил его лицом в стол. Мадина почувствовала неловкость, хотя не могла объяснить, что именно было не так. Словно она нарушила что-то, о существовании чего толком и не знала. Ситуацию надо было спасать.

– Вау, да ты должен стать популярным.

– Это еще почему?

– Да потому, что живешь один, в шикарном доме, у тебя должно быть полно подружек, которые каждые выходные могут тут тусить...

– Если таким образом ты хочешь узнать, есть ли у меня подружка, – Рон внезапно оказался очень близко к Мадине, она даже не успела заметить, как он это сделал, – то говорю тебе, нет. У меня нет подружки. И друга тоже нет, если ты вдруг подумаешь об этом.

Дина медленно сползла со стула и встала на расстоянии от Рона. Ее щеки пылали.

– Прости, я не хотела... я не это имела в виду. У тебя и правда шикарный дом, почему ты не зовешь ребят на уик-энд?

– Я не очень люблю шумные компании, Дина. К тому же я не так давно учусь у вас и вряд ли наберется много парней и девушек, которые захотят потратить на меня свой выходной.

– Ты невероятно самокритичен, удивительно. При твоей... внешности ты мог бы быть королем школы.

Сказала и замерла. Ее неотрывно тянуло говорить этому парню комплименты, хотя он особенно на них и не напрашивался. А, может, поэтому ее и тянуло. Она никогда раньше не встречала никого похожего. А то, что Рону оказалось не все равно до ее брата, вообще сразил Дину наповал.

– Слушай, – Рон внезапно сменил тему, – если ты меня подождешь, я оденусь и смогу проводить тебя в школу. Ты не против?

Еще бы она была против.

– Я быстро.

Рон исчез в дверях коридора, – Мадина толком не разобралась в планировке дома, но поняла, что он был довольно большим. Видимо, коридор вел вглубь, а из него можно было попасть в спальни. Сколько их там – Дина не представляла. Ощущение холода постепенно прошло, – Мадина списывала все на нервы. Казалось, когда она рядом с Роном, по какой-то причине становится тепло. Но стоит ему отойти – сразу опять холодно. Удивительное наблюдение.

Из глубины дома послышался шорох и, – как показалось Дине, – чьи-то тихие голоса. Причем язык, на котором они говорили, не был похож ни на один, которые Дина слышала за свою жизнь. Что-то упало и покатилось. Дина сделала несколько шагов в сторону коридора, начиная чувствовать тревогу. Но тут из тени вышел Рон. Он был уже одет: темные брюки из плотной ткани феноменально облегали его фигуру. Особенно в нужных местах. Дина невольно задержала взгляд на том месте, где спина... Перестает быть спиной.

Принято считать почему-то, что красивой попа может быть только у женщин, хотя у мужчин к этому гораздо больше склонности: ни тебе целлюлита, ни явных возрастных изменений...

С брюками отлично сочеталась серая, в тон интерьеру, рубашка и надетый поверх нее жилет в крупную клетку.

На ноги Рон надел броги. Дина тут же представила себе, как Рон играет в гольф в этом облачении, – но иллюзия быстро развеялась.

– Ты с кем-то говорил? Мне показалось.

Рон стремительно выглянул в коридор, словно и правда проверяя, нет ли там каких-то незнакомцев.

– Тебе показалось. Я уронил пепельницу, наделал шуму. Выругался. Ну что, идем? Если у тебя нет никаких других планов.

– Ты куришь?

– Эммм... – Казалось, Рон растерялся, но буквально на долю секунды. – Это, как говорит мой отец, пройденный этап. Но пепельница осталась. Мало ли что.

...Догадался спросить о планах перед началом уроков, ну да. Мадина чуть было не разозлилась. Потому что иметь другие планы с таким красавчиком конечно ей хотелось бы.

Когда они вышли из дома, и Рон захлопнул входную дверь, занавеска на втором этаже едва-едва отошла в сторону. И если бы кто-нибудь в это время смотрел в окно второго этажа, он увидел бы красивый юношеский профиль: волевой подбородок, высокие скулы, светлые длинные волосы до плеч...

Эйкен проводил подростков взглядом и слегка улыбнулся краем губ. Перед тем как выйти на дорогу, Рон обернулся, посмотрел прицельно в окно второго этажа, и занавеска тут же задернулась.

Больше никто не смотрел на них.

Фотографию на кухонном столе заботливо поставили на место. Эйкен провел пальцем по завитку волос женщины и тихо-тихо проговорил:

– Один сгорел – и вот один, несчастный, одинокий... Агата, ты была хороша.

Гас

Голова после бессонной ночи гудела, сознание медленно уплывало в сторону, стоило только остановиться: прийти к первому уроку для Гаса было равносильно смерти. Он закончил строительство дороги в Death Stranding примерно к началу четвертого ночи. Было очень трудно: материалов накопил мало, призраки его постоянно ранили, выскакивая из-под земли то тут, то там, да и к тому же почти никто из игроков не благодарил.

Дорог построили уже много, и его вклад был, по сути, никому не нужным.

Но Гас очень хотел быть полезным и упорно вел магистраль к горам на горизонте. Карта была открыта почти на треть, но впереди оставалось еще очень много скрытого мира.

Гас грустил: начинала болеть голова, он был одет в несвежую рубашку и джинсы, это вызывало ощущение тошноты. Чистой одежды дома не осталось: отец был в очередной командировке, развозил грузы, а денег на прачечную не оставил. Он говорил, что Гас – мужик, а мужику менять трусы можно раз в неделю, что говорить о брюках и прочем.

Мучительно чувствуя собственный слегка сладковатый запах, Гас спасался мыслью о том, что хотя бы он мог помыться и прийти в школу с чистыми волосами. Он, выждав, пока вход в туалет окажется свободным, и никто не будет там толпиться, зашел внутрь и замер перед зеркалом. Вчера перед сном – он никак не мог успокоиться после игры и уснуть, – долго изучал ролики в интернете, смотрел, как парни укладывают волосы. Конечно, для идеальной укладки нужна была керамическая плойка, но откуда же ее возьмешь, если живешь в трейлере, а отец у тебя дальнобойщик. Ок, нет плойки, не беда, мы что-нибудь придумаем. Гас достал из видавшего виды рюкзака пластмассовый пенал (в нем брякали карандаши и ручки), намочил прядь косой длинной челки и накрутил на пенал, как будто это была самодельная плойка. Нагнувшись, смог подлезть под сушилку для рук, включил ее и стал считать до десяти. Голову жгло, у сушилки не было плавных переходов температур, но выбирать особенно было не из чего. Потерпев еще совсем чуть-чуть, Гас вынырнул из-под потока горячего воздуха и посмотрел на себя в зеркало с треснувшей амальгамой. Из зеркала на него смотрел худой парень со слегка веснушчатым лицом и высоким лбом, над которым гордо возвышался удивительный завиток. Американцы обычно о таком говорят celebrated.

Теперь по инструкции из соцсети оставалось только начесать этот завиток и придать всей прическе вид продуманной небрежности. Зафиксировать красоту Гас планировал легкой пленкой жидкого мыла. В малых количествах, тем более на сухие руки, – жидкое мыло срабатывало как гель для укладки. И самое его главное достоинство: мыло было бесплатным. Гас убрал пенал в рюкзак, выдавил каплю мыла из диспенсера, но тут в сером зеркале прямо за спиной у отражающегося Гаса появились трое. Гас хотел бы думать, что они так и останутся внутри зеркала. Это было очень соблазнительно – так думать. Потому что стоило представить хоть на секунду, что зеркало их не удержит, и Гасу пришел бы конец. В самом прямом смысле этого трагического слова.

Умереть от побоев в школьном туалете и стать местной плаксой Миртл Гасу не мечталось. Поэтому он, не разворачиваясь к школьникам лицом, рванул в свободную кабинку. Забрался на крышку унитаза и замер, заперев дверь на щеколду. Между полом и дверью оставался просвет размером с детскую ступню. И через пару секунд в этом просвете появилась – как в фильме ужасов – нога в дорогом ботинке. Нога постояла, потом исчезла. Гас закрыл глаза и выдохнул. Но тут раздался оглушительный удар в дверь: та едва удержалась на петлях.

Нога снова появилась в просвете.

– Эй ты, урод! – голос Эйкена не узнать было невозможно, – опоздаешь на урок!

Фоном послышались мерзкие смешки всей своры: Гас вспомнил, что из зеркала вышло три фигуры. А может, их было больше? Тогда совсем беда. Кто-то открыл соседнюю кабинку, зашел в нее и стал карабкаться на унитаз. Гас сжался и постарался стать невидимым. Над стеной кабинки показались сначала две руки, потом голова. Гас знал этого парня – Дворф. Он все еще удивлялся, как можно дать ребенку такое имя. Тем не менее Дворф был вполне себе обычным парнем 16 лет, они ходили вместе на математику, английский и естественные науки. Специалитеты Гас старался выбирать последним, – когда была возможность увидеть список уже вписавшихся учеников. Чтобы не дай бог не оказаться в одной компании с этими придурками.

У Дворфа, как и всех в этой шайке, были богатые родители, вхожие в кабинет директора. Гасу не по силам было бы тягаться с ними, – папа-дальнобойщик вряд ли мог внести в казну школы какое-то щедрое пожертвование. Не упоминая уж о том, что родители этих отморозков ради своих детей регулярно дарили директору билеты на мюзиклы и другие ценные подарки, на которые отцу Гаса пришлось бы откладывать год и при этом ничего не есть.

– Чего спрятался? Боишься нас, тварь? – Дворф ухмыльнулся и чем-то кинул в Гаса. Гас инстинктивно закрылся рукой, брошенное в него размазалось по ладони, Гас почувствовал, как к его сладковатому запаху нестиранной одежды добавился запах дерьма. Эти ублюдки где-то взяли свежее дерьмо и теперь кидались в него. Вытираться было бессмысленно, только еще больше размажешь. Дождаться, когда им надоест, и отмыться. А завтра – если удастся выжить – просто не пойти в школу. Потому что в этой одежде идти уже нельзя, стирать негде – в трейлере нет стиральной машины, придется нести в прачечную, а отец вернется только в конце недели, денег нет.

– Давай выбьем его оттуда, этого опоссума, – предложил голос за дверью. Дворф слез с унитаза и вышел из кабинки рядом.

Возникла пауза. Кто-то – вероятно Эйкен – думал и принимал решение за всю банду.

– Эй ты, – это уже заговорил вожак, Гас отлично знал его противный низкий голос кинозвезды, – ты покойник, ты понял меня? В прошлый раз мне не дали тебя отделать, но я до тебя доберусь. И меня не напугает никакой петух типа твоего рыжего приятеля с татухой...

– А кто это был? – Дворф явно встрял не по сценарию, перебив главного. За что получил подзатыльник. Гас услышал глухой шлепок и короткий вскрик Дворфа.

– Я откуда знаю? Новый парень, ему, видимо, тоже жить расхотелось, раз он такой дерзкий и напрыгнул на меня.

Гас подумал, что сейчас, наверное, Эйкен испытывает огромное удовольствие. И в каком-то смысле Эйкен должен быть благодарен ему, Гасу, за то, что Гас просто существует – без него счастье мучителя было бы неполным. Послышались голоса, сразу много, топот ног. Дверь туалета открылась от сильного удара, стукнулась об стену. Гас услышал, как Эйкен прокашлялся, выругался себе под нос, стукнул кулаком в дверь кабинки.

– Что у вас происходит? – голос был очень красивый, Гас узнал бы его из миллиона, точно. Он принадлежал Дине. Вероятно, услышала из коридора крики и не побоялась зайти. Гас мог ее понять: в прошлый раз в компании Эйкена был ее младший брат, они росли без матери, Дина за него очень переживала. И, скорее всего, была уверена, что и сейчас Тед где-то тут, рядом, в плохой компании.

– Тед? Ты тут?

Ну точно.

– Милая...

А вот это уже заговорило Зло. Гас немного улыбнулся, его внутренний комик, – она называл его так, – помогал всегда и безотказно. Даже в самых кринжовых ситуациях, если Гас мог заговорить о происходящем его голосом, становилось не так страшно. Это было ходячее зло по имени Эйкен. Ишь ты, милая...

– Дина, Теда тут нет.

Тишину прервал очередной стук – кто-то снова вошел в туалет. По шуму и детским голосам Гас догадался, что это группа малышей из начальных классов, они никогда не ходили поодиночке, всегда вместе. Так было безопаснее.

Дина ничего не ответила, – Гас ее не видел, но и не слышал. Возможно, они с Эйкеном обменялись жестами, но после этого Эйкен сказал:

– Считай, что сегодня тебе повезло, но везти будет не всегда.

Гас снова закрыл глаза и на этот раз не сдержался – заплакал. Плакать надо было аккуратно, чтобы не испортить себе прическу, – второй раз пойти в туалет и делать укладку он не рискнет.

Малыши быстро заняли соседние кабинки и усердно зашуршали одеждой. А Гас продолжал сотрясаться в тихих рыданиях. Он дождался, пока младшие закончат, вымоют руки и выйдут, – потом вышел сам. В туалете было пусто, начался очередной урок. Хорошо, что Дина не знала о нем, – о том, что в кабинке был он. Унижение перед девушкой, которая нравится тебе больше всех на свете, не лучшее, что может быть.

И да, Дина его спасла. Гас опять улыбнулся. Пусть не специально, но спасла. И сегодня он жив и цел. И даже прическа на месте.

Идти на английский не хотелось, и Гас отправился в столовую, чтобы дождаться любимой математики. По пути он немного успокоился, но голос Эйкена еще долго звучал у него в голове.

Иногда Гасу и правда казалось, что быть покойником не так уж плохо.

Дина

Dead inside, – Мадина рассматривала фото в Тик-Токе, прижимая пальцем экран, чтобы остановить кадр и получше увидеть татуировку на руке девушки. Dead inside – эта в общем-то простая фраза успела завируситься в последние пару недель. Молоденькие парни и девушки набивали себе тату и выкладывали фото в сеть: ухоженные, явно не бедные, на одежде мелькают лого модных брендов. Но внутри у них – смерть.

Взрослые, кому за тридцать, оставляли комментарии в духе – никак не могу понять, что за тайный смысл татуировки, объясните нам, мол, мы не понимаем, ахахахах. Мы все такие реальные, нам не до смерти – мы работаем, ходим в спортзал, пилим селфи, собираемся жить вечно и выглядеть лет на десять моложе своего возраста. И они – эти условно взрослые – и правда не понимали, почему там внутри смерть. Они предполагали эту смерть настоящей – со всей ее утомительной атрибутикой вроде гроба, кучки унылых родственников с позабытыми именами и траурного минивэна комфорт-класса.

А эта смерть была живой, прирученной: она как бы жила в тебе, как приложение в смартфоне, получала апгрейды при определенных обстоятельствах, ее стало модно осознавать и даже подпитывать... все эти популярные темы от диванных психологов – разреши себе горевать, твоя утрата новых туфель ничуть не меньше утраты чьей-то работы, смерть ребенка не грустнее смерти питомца, потому что все разные и приоритеты у всех разные...

И тогда смерть просочилась в жизнь. И ей стало комфортно.

Мадина – если быть честной – смерти внутри себя не чувствовала, она вообще довольно редко зависала на таких щемящих темах. Смерть матери своей реальной трагичностью как бы навсегда опалила девушку, и теперь Мадина все подобное воспринимала словно через обезболивающее: вроде и страшно, и больно, и сопереживаешь, но тебя как будто относит немного в сторону. Не дает сфокусировать взгляд. И ты отвлекаешься на частности, забывая главное.

Дине очень нравилась татуировка сама по себе. И набить такую – на плечо, например, – было мыслью последних дней. Притом, что погода почти весь год позволяет носить одежду с открытыми руками, выглядеть будет круто. Только где найти нормального мастера? Дине в голову опять пришел этот новенький – уж больно хороша была его татуировка в форме листика. Или лодки – шанса разглядеть ближе у Мадины пока не было. Как бы узнать подробнее, где он ее набил и у кого. Как спросить?

После смерти матери трансформации тела стали для Дины чем-то вроде успокоения. Она каким-то чудом смогла в свои шестнадцать увеличить грудь (дав денег хирургу сверх тарифа, чтобы он закрыл глаза на возраст, благо физиология у Дины была на все двадцать лет), вставив небольшие, но классно выглядящие импланты, исправила губы, вывернув их слегка, как делали героини ее ленты, мечтала о новых зубах, но пока не позволяли финансы.

А редко обращавший на нее внимание отец вряд ли одобрил бы такие эксперименты и денег бы таких точно не дал. Хотя ни в чем не отказывал и постоянно прибавлял лимит на карточках – и ее, и Теда. На дорогие вещи, косметику и спонтанный шопинг более чем хватало.

Дина вздохнула и дважды тапнула по татуировке на экране, чтобы увеличить.

Выглядело, конечно, потрясно, что тут скажешь.

– Татушки скроллишь?

Дина вздрогнула, когда над ней нависла густая кудрявая шевелюра ее лучшей подруги Анны. Анна зашла со спины и заглянула в телефон. В столовой пока было немного народу, ребята шли на ланч после английского. Погода сегодня была переменчивая, в просторный зал с дубовыми скамьями залетали солнечные зайчики и долго дрожали на столешницах как живые.

На темной коже Анны, в которой смешались гены матери-африканки и отца-корейца, солнечные зайчики просто тонули, как в глубокой воде, не успевая отразиться.

– Знаешь, – Мадина подвинулась кошачьим ловким движением, освобождая место Анне, – в детстве мама придумала сказку, чтобы меня заставить есть бульон.

– Сказку? Ты не говорила.

– Да. Я злилась, не хотела его, а она сказала, что весь вечер собирала слезы единорога, – и вот они, в жирных кружочках. А еще золотой цвет – это цвет последнего солнечного луча, который падает на землю перед закатом. Его она тоже собрала и положила мне в тарелку.

– А что еще за волшебные там были ингредиенты? – Анна слушала внимательно, но ей явно хотелось перестать говорить про детство и единорогов. Однако прерывать Дину она тоже не хотела и терпеливо ждала, чем закончится история.

– А еще там была улыбка старой ведьмы. Эта улыбка должна была появиться на моем лице после того, как я съем бульон. А потом я...

Мадина поежилась и положила смартфон экраном вниз на стол.

– ... Потом я украла у нее использованный флакончик для духов и – когда мать на меня в очередной раз за что-то ругалась, – забрала туда ее голос. Ну, как будто бы забрала, понимаешь?

Анна, до того качавшая ногой под столом, перестала шевелиться и уставилась в одну точку.

– Мои предки тоже чудят иногда, – Анна сделала движение, как будто била ладонями по невидимому барабану джембе.

– ...И я до сих пор, когда болею, беру этот флакон и как будто слышу маму.

– Все, подруга, хватит горевать по тем, кого с нами нет. Надо жить для себя. Жить тем, что у тебя есть. У тебя нет мамы, зато есть брат и я. Мы тоже чего-то стоим, нет? А жизнь-то одна, детка. Давай набьем тебе тату, как на той картинке, которую ты смотрела. Крутая надпись.

– Я не знаю... у меня нет мастера, я ни разу не набивала себе ничего. Но вот у Рона...

– Рона? – Анна оживилась. – Давай я возьму нам раф и вернусь, а ты мне расскажешь, что за Рон у тебя завелся.

– Он не завелся, – вспыхнула Мадина и бросила на Анну предостерегающий взгляд. – Заводятся тараканы.

– Ой, ну точно. Я такой взгляд последний раз видела, когда вы с Эйкеном сходились. Значит, Рон что надо, да? Такой же блонди-террорист?

Анна, не дождавшись ответа, вприпрыжку убежала к барной стойке, чтобы побыстрее заказать два рафа и, может быть, небольшое пирожное. Сейчас во рту, а завтра на бедрах, любила говорить она про все сладкое, к которому была неравнодушна. Шутка граничила с пошлостью, как почти все то, что было модным у них в школе, поэтому имела успех и подхватывалась на ура.

Мадина повернула телефон экраном к себе, открыла галерею снимков и пролистала те несколько, которые успела быстро сделать в доме у Рона. Вот она как будто держит его за потрясающую спину, аккуратно сжимая пальцами, совсем чуть-чуть... Дина засмотрелась на ровный загар Рона и как будто провалилась в какую-то параллельную вселенную, в которой Рон был рядом, действительно на расстоянии вытянутой руки.

– Вау, а ты времени не теряешь!..

Анна вернулась с кофе и пирожным быстрее, чем рассчитывала Дина. И опять заглянула в телефон к подруге, на этот раз увидев в нем фото голой спины Рона.

– Это что, он? Голый?

– Ты не понимаешь, я просто зашла к нему утром... поблагодарить.

– Ну да, почему же не понимаю, – Анна стремительно уселась рядом и начала жадно есть пирожное, запивая обжигающим кофе. – Вот он во всей красе. Слушай, а он реально такой... накачанный? Ты его трогала?

– Анна, перестань, я не рассчитывала с тобой его разглядывать...

– Да ладно тебе, это же я. Дай, дай сюда, – Анна одним движением выхватила у подруги телефон и пролистала снимки. – А вот этот ракурс даже лучше, – под пальцами Анны показался Рон, схваченный камерой вполоборота, отчего кубики на его прессе стали особенно отчетливо видны, а кудрявая стрижка взметнулась в движении, обнажая крепкую шею.

– Он просто краш, Дина. И когда ты успела?

Мадина улыбнулась, заговорщически глядя на Анну.

– Представляешь, он живет один, – ну мне так показалось, я спросила, где его семья, он ответил, что за ним присматривает какой-то дальний родственник...

– Идеал... – Анна закатила глаза, томно вздохнула и приложила руки к груди, словно и правда удерживая в ней сердце.

– Подруга, ты обязана организовать нам вечеринку в его логове. Краш живет один, никто из предков нас не побеспокоит, можно к нему забраться на всю ночь и до утра чиллить, это ли не мечта нашей осени?

– Я не знаю... мы с ним еще...

– Оу, ну это дело времени, как я понимаю, – Анна засмеялась, тыча пальцем в сторону Мадины, – тем более надо устраивать вечеринку, чтобы парень не соскочил. Там у тебя будет возможность с ним наобниматься от души, или чего вы там еще успеете сделать, дом-то большой?

– Я не знаю...

– Слушай, ты меня знаешь, я всегда желаю тебе только добра, – Анна доела свое пирожное и придвинулась как можно ближе к Мадине, – Эйкен был милый, как северный бог, но потом с ним случился этот бесячий подростковый бунт, ребят плохих вокруг налипло, и тебе с ним стало без огонька. И что, себя в шестнадцать похоронить, что ли? А этот новенький, кажется, сам идет в руки. И такой милашка.

– Ты про Эйкена говоришь, как будто тебе все тридцать.

Дина и Анна засмеялись. Дина продолжила:

– Рон Теда спас.

– Что ты сказала?

– Он Теда спас, привел домой, вытащил из драки.

– Знать не хочу, что за драка, – Анна отмахнулась от Дины, – но что спас – молодец. В общем, жду от тебя приглашение на вечеринку краша. И если у него есть такие же, как он, друзья, – я бы познакомилась. А сейчас, – Анна опять выхватила смартфон из рук Дины, – мы немного поможем вечеринке состояться.

– Что ты задумала? – Дина кинулась было отнимать телефон у Анны, но не смогла, потому что Анна была проворнее и отскочила в сторону, едва не опрокинув на себя пустой стакан из-под кофе.

– Вот, теперь порядок и красота, – вернула телефон хозяйке.

На большой чистом экране светился новый пост Мадины: безумно красивый парень, вполоборота смотрит куда-то, а «фирменная» тонкая рука в колечках Диор обхватывает его торс словно трофей. И никакой подписи, только короткий смайлик, – Анна не успела написать больше.

Под фото уже появились лайки, причем много.

Мадина потянулась пальцем, чтобы удалить публикацию, но замерла и в итоге оставила все как есть.

Ей и правда очень хотелось повторить встречу с Роном, хотелось на вечеринку.

А еще ей хотелось приключений, – но если ты сама их не начнешь, то кто за тебя?

– Way down we go... Do you dare to look him right in the eyes? – Мадина напела еле слышно слова песни, которая набирала популярность день за днем. Что теперь будет после публикации фото на ее страничке? Дина не знала. Но внутри загоралась приятная свечка ожидания.

Вдруг Рон и правда предназначен для нее?

Эйкен

Иногда реально думаешь, что твое имя означает боль.

Ты живешь у всех на виду, на тебя вешаются девушки всех мастей, форм и возрастов, и даже, кажется, учительница математики мисс Джоунс не прочь замутить с тобой. Ты хорош собой как бог, – Эйкен подошел к зеркалу в ванной и внимательно посмотрел на свежевыбритые скулы. Зеркало с подсветкой висело на выверенной высоте, чтобы отражать хозяина максимально удачно: никаких расстраивающих синяков под глазами, никаких заломов на коже.

Но ты ли это на самом деле? И может ли хоть кто-то из них подумать, как тебе на самом деле?

Эйкен оперся руками на края раковины, чувствуя, как обсыхает спина после душа.

Крякнул смартфон, на котором Эйкен привык смотреть ютюб, пока принимал ванную. Пришло уведомление, что Мадина – его девушка (бывшая девушка, поправил он себя мысленно) – обновила сториз и выложила новую публикацию. Эйкен пальцем правой руки привычно свайпнул экран вверх, переходя по ссылке. И перестал дышать.

С экрана свеженького айфона на него смотрел Рон, – обнаженный по пояс, вполоборота. На поясе у него болталось что-то невразумительное – вроде того, в чем был сейчас сам Эйкен. Только вышел из ванной, догадался он, обмотал вокруг себя полотенце. Но он бы не поверил, если бы не рука Мадины, которую Эйкен знал слишком хорошо: Мадина придумала эту «фишку» – тянуться рукой в колечках, всегда один и тот же жест, – тянуться к тому, что ее привлекало. К тому, чего она хотела.

Значит, сейчас она хотела Рона.

Эйкен отложил смартфон и протер лицо ладонями, с усилием. Словно от этого публикация могла исчезнуть, но нет.

Телефон снова крякнул, это шли лайки и комментарии под этим жарким фото. В основном писали короткие «вау» и «боги-боги», ставили огоньки и сердечки нон-стопом, но были и длинные фразы вроде «везучая ты, Дина, познакомь нас с новым другом!». Или «а он горячая штучка, смотри не обожгись» (это уже шли завистницы, как он понял). Было несколько традиционных вбросов типа «зайди посмотри на моей странице самые скандальные сплетни города» и тому подобное, даже одна просьба помочь с лечением больного ребенка. Слава богам, что пока никто не тегнул его аккаунт, – неужели все так быстро стирается из памяти подростков? Вчера был один, сегодня другой, но для интернета разницы почти никакой...

Дина сначала только лайкала избранные комментарии, но потом постепенно стала отвечать.

– Что, что, боже мой, ты творишь?!

Эйкен произнес это вслух, хотя понять, кому адресовался этот вопрос, было невозможно.

Встряхнувшись на манер большой собаки и разбросав по плечам мокрые волосы, которые стали немного темнее от воды, Эйкен еще раз посмотрел на себя в зеркало: если Дина сделала первый шаг, – а Эйкен ни на секунду не сомневался, что это именно Дина, а не Рон, – значит, нет времени медлить. Пора действовать.

Он вышел из ванной, быстро оделся, подобрал с пола сумку, не забыл смартфон и, наскоро выпив чаю, выбежал из дома.

* * *

«Ты умеешь обниматься?» – Рон вспомнил детский голос, задающий этот большой вопрос на площадке возле школы. Вопрос еще не был задан, момент не наступил, но надо было поторапливаться, – проводник не опаздывает на свою работу. Тем более в будние дни.

Сто отжиманий, и можешь считать себя свободным, – Рон постоянно поддерживал себя в форме, не брезгуя короткими спортивными перерывами между уроками. Сейчас он сбросил рюкзак на пол спортзала, стянул футболку через голову и упал руками в пол, легко, как будто в процессе падения потерял половину своего реального веса.

Рон как будто весь состоял из пружинящих мышц, падения у него превращались в акробатику, которой можно было залюбоваться со стороны. Это, конечно, при условии, что Рона хоть кто-то видел. Но он старался тренироваться незаметно, выбирая моменты, когда все были на уроках или уже ушли домой.

Успешно отжавшись от пыльного пола сто двадцать раз вместо запланированных ста, Рон одним прыжком поднялся и так стоял, тяжело дыша и морщась. Мышцы тела в этот момент стали еще более рельефными, они выступали под кожей словно нарисованные рукой умелого графика. Сам себе Рон в эти минуты казался еще более инфернальной сущностью, чем был по сути своей. Ощущение напряжения во всем теле было приятным и как будто возвращающим в действительность. День предстоял непростой: нужно было собраться, неторопливо прийти на детскую площадку у южного крыла Бармора, выбрать себе скамейку недалеко от игровой зоны, сесть и ждать.

«Ты умеешь обниматься?» – Рон снова слышал этот голос. Он хотел бы не слышать, но не мог. Не существовало в природе и за ее пределами таких наушников, которые заглушили бы голос неизбежности.

Взяв с пола рюкзак, Рон огляделся. Под потоком мерно покачивался канат, поддаваясь сквознякам. Пора было уходить, времени медлить не было.

На детской площадке в час школьных уроков всегда мало народу: прогульщики вяло растянулись на клумбе под старым раскидистым деревом, оно отчасти скрывало их от любопытных глаз. Прогуливать – ну ок, учителя в Барморе старались не идти на стычки с учениками и на многое закрывали глаза, потому что родители, как правило, хорошо платили за это. Да и понятно, что у многих будущее уже было определено: школа была не из бедных, бедные сюда просто не попадали. Ну, почти не попадали, – Рон вспомнил про Гаса. При обычных обстоятельствах (хаха, когда они последний раз были в жизни Рона, эти обычные обстоятельства?) Гас на его пути не случился бы вообще никогда. От слова никогда и еще раз НИКОГДА. И уж представить себе ситуацию, в которой он, Рон, станет растаскивать драку и спасать этого лузера, он тоже слабо мог. Но он не принадлежит себе. За исключением тех коротких часов, когда просто сидит на уроках, моется, ест, смотрит телефон, играет в плойку, говорит с Диной...

Мысль о Дине в очередной раз обескуражила его. Думать о ней было странно и в то же время нельзя сказать, что неприятно: он не мечтал о Дине, она не тревожила его во сне, он не искал встреч, и даже с трудом, если признаться, вспоминал, как она выглядит, – но стоило ее встретить, хотелось эту встречу продлить, и если не говорить самому, то слушать, как говорит она.

Была ли она похожа на ту, которой Рон мог всерьез увлечься? Если отбросить все сопутствующие вроде того, что Рон не человек, и жить ему предстоит вечно? Если отбросить все это – и допустить, что вот он простой парень из Бармора, а она дочка местного богача, которая в свои семнадцать выглядит аппетитнее двадцатилетней... и еще эта ее доступность... Рон никак не мог сформулировать точнее: нет, она не вешалась ему на шею, как девушки в других городах, где он оставался ненадолго по долгу «службы». Не надоедала ему, – но она словно заранее была на все согласна. И глядя на нее, он довольно быстро понял, – практически в ту их первую встречу на территории Дины, у нее дома, – что стоит ему проявить к ней чуть больше внимания и – может быть – ласки, как она сдастся.

Хотя сдастся – это если бы он ее завоевывал. А он не завоевывал совсем. И то, что он оставался в Вентуре так долго, было объяснимо ожиданием грядущих событий, он просто не мог уехать раньше... но она сдавалась. И в тот раз, когда пришла к нему домой поблагодарить за спасение Теда. Хотя... Рон наконец нашел подходящую скамейку с видом на детскую горку и расположился на ней, откинувшись на спинку и прикрыв глаза бейсболкой. Хотя... может быть, это было не в плане – сдаться ему на милость, – а всего лишь необходимая работа доверия? Необходимая работа сердца, которое всякий раз, рискуя, выбирает доверие – скорее, чем недоверие. Возможность получить боль и предательство, которые, несомненно, уже получал. Но если закрыться совсем, стоит ли тогда жить вообще?

Работа сердца.

Рон машинально потрогал грудь.

Ну и ее мать... когда такое случается с твоей матерью, да еще и на глазах у тебя, ребенка, неудивительно, что ты потом начинаешь искать такую же травму и во взрослых отношениях.

Рон через прищуренные веки заметил, как на площадку пришла молодая женщина, няня скорее всего, рядом бежал малыш.

...когда твоя мать сходит с ума на глазах у семьи, и семья почему-то не может тебя оградить от этого, хотя маленький у них – ты, совершенно естественно, что потом ты вырастешь и захочешь найти себе для любви такого же сумасшедшего. Который может с тобой сделать что угодно (тут Рон невольно похвалил себя за то, что жутких планов в отношении Дины у него и правда нет).

Айша, несомненно, любила своих детей, и, может, Дину даже больше, чем Теда, – Дина значила для нее еще и связь с родиной, образ ее собственной молодости, память о времени, когда она, Айша, была юной и свободной... Рон кадрами клипа вспомнил, как пришел за Айшей в тот день: за чередой рабочих «приходов» стерлась специфика воспоминания, но стоило подольше подумать о Дине, как события того дня ожили перед глазами. Айша с утра не вставала – долго лежала у себя в спальне. Любящий муж (вот уж действительно самоотверженный чувак, Рон до сих пор ему удивлялся) поцеловал супругу перед тем, как уехать в офис, провел рукой по лицу, надеясь, что печать печали, ставшая в последний год постоянной спутницей Айши, сойдет. Но нет.

Айша даже не повернула к нему головы.

Когда он уехал, в доме на короткое время воцарилась тишина. Дети играли у себя в комнате, – Дина была совсем маленькая, а Тед едва начал ходить. Когда дверь в детскую открылась, дети доверчиво потянулись к матери, не заподозрив ничего странного. Мать молчала и только загадочно улыбалась сквозь длинные запутанные волосы. Будь дети старше, хотя бы Дина, хотя бы немного, – эти запутанные волосы намекнули бы ей о чем-то неправильном, о том, что так быть не должно, что случится что-то страшное. Но дети были еще очень маленькими, безгранично доверяющими матери. Айша мягко повлекла дочь и сына за собой в ванную.

Ванна уже была набрана полностью, Айша помогла Дине и Теду перелезть через бортик и погрузиться в теплую воду. Вода успокаивала.

А дальше Дина могла бы вспомнить – смутно – только искажения: дневной свет из-под воды, какие-то крики, мамины руки, которые держат тебя глубоко и не дают всплыть, – инстинктивно Мадина тогда вытолкнула Теда из воды, мать не могла топить сразу двоих.

И когда в ванную – на плач ребенка – вбежала мать Мадины и их служанка – все внезапно закончилось. Руки разжались, Дина смогла вздохнуть на поверхности, долго кашляя.

Рона она не увидела. Или увидела, но не запомнила, потому что была в незавидном состоянии. Сидела в мокром ночном платье, обхватив себя руками за колени, и дрожала. Бабушка укутывала плачущего Теда, служанка помогала Айше встать с пола... у Айши случился сердечный приступ.

И узнать, почему она хотела утопить своих детей, никому не довелось. Да и не хотел Рон этого знать. Почему-то люди часто путают его «профессию» с «профессией» исповедника. Но знать про мотивы чужих грехов – не его. Он просто проводник. И он хорошо справлялся со своей работой, всегда.

Айша ему, кажется, тогда даже не удивилась: посмотрела тем же мутным взглядом, встала сама, – ее мать и служанка уже этого не увидели. Руки Рону не подала, словно знала дорогу.

Они вошли в щель между платяным шкафом и стеной в комнате Дины. Последним шел Рон. Он обернулся всего раз: Дина сидела и смотрела в окно. Дрожь прошла, но выражение детского лица долго помнилось ему. Олицетворение огромной утраты и в то же время облегчения.

...На той стороне Айша ни разу не спросила о детях. Рон понимал ее.

Дай ему волю, Рон сидел бы на скамейке до самого вечера, лениво наблюдая за редкими прохожими. Что-то настроение с утра было ни к черту, несмотря на то, что поотжимался и погонял кровь по организму. Хотелось закрыть лицо руками и так сидеть, и чтобы никто не трогал.

Но няня с малышом уже расположились поодаль: она улыбнулась ребенку и достала смартфон, чтобы занять себя, пока мальчик играет на площадке. Как банально: опять молодая женщина, опять смартфон, она не успеет среагировать вовремя, никогда не успевает, – все происходит молниеносно, но для нее будет как в рапиде: замедленно, словно у нее есть час, чтобы встать с места и прийти на помощь.

Почему набор обстоятельств столь банален?

Рон каждый раз не знал, как именно все будет происходить: он считывал сигнатуру с предметов и знал, что будет смерть. Но какая именно и даже чья именно – до самого последнего момента оставалось загадкой. Сначала – в самые первые годы «работы» – это беспокоило Рона. Казалось, что такая неполная вовлеченность не оставляет места для смысла: что он – просто машина для исполнения предназначения? Рону – первые годы – очень не хотелось в это верить. Но чем дальше он служил Летополису, тем больше убеждался: так и есть. Пусть и не машина, но – исполнитель. Да, сопереживающий, иногда принимающий близко к сердцу, но не способный ничего изменить. И в какой-то момент Рон научился смотреть как бы немного со стороны: если он не может ничего изменить, он может хотя бы научиться чувствовать паттерны, – вот как сейчас. И, пусть и переживая, не страдать.

Все в мире повторяется. Даже его конец. А поскольку у каждого конец – свой, то не это ли – единственная по-настоящему связующая нить между людьми?

...Малыш оттолкнулся от няни, со смехом и рычанием побежал на горку. Передвигался он довольно ловко, хотя и был полноват, – было видно, что дома его аккуратно кормят и ценят. Карабкался смело, но осторожно, – видимо, как подумал Рон, – привык к тому, что у няни или мамы в руках постоянно смартфон, и конкурировать с ним бессмысленно. Сам себя берег, одним словом. Вот он забрался на самый верх, – Рон сжался, приготовившись к тому, что сейчас случится, – но... не произошло ровным счетом ничего. Ребенок спокойно съехал с горки, разве только стукнулся копчиком о землю, слетев с желоба в последний момент.

– Что за... – Рон не успел произнести ругательство вслух, как воздух разрезал резкий визг тормозов. Рон вскочил со скамейки, роняя на траву свою маскировочную бейсболку, оборачиваясь в прыжке. На площадку со стороны подъездной аллеи несся, виляя корпусом то вправо, то влево красивый серебристый автомобиль. Скорее всего, не справился с управлением, – машина, на первый взгляд, была дорогая (да тут, в Барморе, другие и не попадаются). Ее жестко заносило, – девушка со смартфоном продолжала сидеть на скамейке, она успела вставить в уши капельки наушников, и теперь на ее лице блуждала улыбка: наверное, слушала музыку или голосовой чат. Рон видел, как на ее скулу упала прядь, а сразу потом ей в спину въехала эта серебристая машина с каким-то зверьком на капоте. Рон не мог рассмотреть на расстоянии.

Толчок, еще толчок, вихрь пыли, грохот, куда-то летит кусок скамейки, ребята под деревом вскакивают, роняя вещи, разбегаясь, ребенок на площадке замирает и молчит. Дети всегда плачут чуть позже, и эта страшная пауза между случившимся и их плачем и есть пауза самой неотвратимости. Вмещающая весь ужас текущего момента и мгновенных последствий. Рон нагнулся и оперся руками на колени, закрыл глаза, – как перед броском в регби, – теперь нужно оттолкнуться уже ему. Оттолкнуться от одной реальности и переместиться в реальность иную, где он должен выполнить свое предназначение. Снова и снова.

Рон в несколько прыжков оказался у места аварии, зрелище предстало ему совершенно в духе Голливуда: развороченная тачка со смятым носом, лобовое стекло треснуло, машина дымилась. Из разбитого окна водителя свешивалась чья-то рука. Женская, как успел заметить Рон. Рука не шевелилась. Машина гудела, видимо, сработал сигнал тревоги, но угнать этот металлолом уже вряд ли кто-то мог. Рон обошел машину по кругу, заглянул внутрь: так и есть, одна женщина, пассажиров нет. Но женщина жива, он увидел это отчетливо по теплому свечению головы и тела.

Значит, не тут его работа. Рон быстро отвернулся и пошел на площадку. Пройдя мимо плачущего мальчика, который от испуга сел на землю и жалобно рыдал, глядя по сторонам, мечтая, чтобы его поскорее забрали из этого ада, – Рон приблизился к телу няни. Молодая женщина лежала в неестественной позе, вывернувшись, словно бумажная балеринка (ноги под противоестественным углом, шея сломана). Крови вокруг было немного, – успела впитаться в землю. Если можно так сказать, Рон гораздо больше любил встречать смерть на природе, чем в здании: в здании ярко оставались все ее приметы, запахи и вещества. А природа имела счастливую особенность почти сразу скрадывать страшные следы случившегося.

Девушке было на вид лет двадцать, скорее всего, студентка, одета модно, но явно покупала вещи в одном из моллов – такие Рон видел на распродаже. Опрятная – впрочем, как можно понять опрятность, когда тебя сбила машина. Рон присел на корточки рядом с телом. На площадку постепенно стягивались люди: сначала школьники, потом взрослые – преподаватели, приехали медики. Один из них забрал и успокоил наконец ревущего малыша. Надо было поторапливаться, пока не появились лишние свидетели. Рон закрыл глаза, сосредоточился и – протянув руку – коснулся татуировкой тела девушки. Между его рукой и погибшей прошла радужная волна, словно рукотворная радуга встала между ними. Одним концом она упиралась в руку Рона, вторым – в руку жертвы. И вдруг девушка открыла глаза. Она смотрела слепо, не как живая, Рон слишком хорошо знал этот взгляд. Это никогда не бывал взгляд жизни, – скорее, взгляд какого-то существа, например – рыбы. Бессмысленный, поначалу пугающий, но потом к нему привыкаешь.

Рон потянул ее за руку, и девушка встала. Сломанные ноги больше не мешали, хотя кости торчали из ран, и левая нога была вывернута коленом в обратную сторону. Рон наблюдал, сможет ли она идти сама, чтобы в нужный момент подхватить, но девушка смогла. Вдвоем они двинулись в сторону старой парковой ограды: там, где заваренная намертво калитка вела в буйные заросли ивняка и где когда-то, судя по развалинам, стояла то ли беседка, то ли гостевой корпус одного из зданий школы, был вход. Внезапно Рон почувствовал острое желание обернуться: издалека, с другого конца площадки на него смотрела Дина. Видимо она и другие ребята сбежали с урока, чтобы поглазеть на аварию. Не каждый день шикарная машина влетает в спину девчонке. Кто-то толпился прямо у автомобиля, кто-то стоял в отдалении и разговаривал, многие снимали на смартфоны, чтобы потом поделиться в соцсетях.

Рон мгновение удерживал взгляд Дины, и в нем что-то дрогнуло. Тело напряглось, словно ему предстояло взлететь. Но волна прошла, и, отвернувшись, он мягко подтолкнул девушку к ограде.

Они прошли через металл спокойно и тихо, сразу попав в одну из комнат Летополиса.

Дина

Мадина заняла свою парту на уроке истории заранее: после того, что случилось в школьном парке вчера – машина потеряла управление и въехала в девушку на скамейке, убив насмерть, – как-то не хотелось проводить время за болтовней, с подругами, как обычно. Хотелось тишины: замереть, уменьшиться, чтобы кто-то взял и положил тебя в теплый карман и просто унес отсюда подальше.

Желательно вообще настолько подальше, чтобы – до смерти мамы. Мадина последнее время часто вспоминала мать, это было каким-то необъяснимым образом связано с появлением Рона в их жизни. Когда Рон пришел к ним в дом, она что-то почувствовала. И потом специально решила сама прийти к нему, чтобы проверить, что это такое. Смутное чувство чего-то знакомого, но чего-то не очень приятного и близкого. Как будто память о разбитой коленке в детстве... Мадина сидела за партой, машинально пролистывая ленту туда-сюда, в ожидании обновления тянула страницу вниз.

...но они не могли быть знакомы, никоим образом. Она бы точно запомнила Рона, слишком он был симпатичный сейчас, чтобы в детстве быть уродцем. Мадина ненадолго закрыла глаза и вспомнила утро в кухне Рона, когда он полуобнаженный стоял к ней спиной. Мысленно Мадина приблизилась к нему, положила ладонь на позвоночник. Ладонь приятно провалилась в узкую ложбинку между лопатками, словно для нее здесь специально было придумано уютное место. Мадина словно почувствовала тепло, исходящее от тела Рона. Он стоял спокойно, не поворачиваясь, но по коже шла волшебная дрожь, передававшаяся ей и заставляющая сжиматься что-то внутри. Сжиматься и разжиматься, доводя девушку до сладкой грезы... и этот запах. Запах Рона, солено-сладкий, как бывает у свежей загоревшей кожи, если наклониться к ней совсем близко. Божественный запах... Мадина почувствовала запах настолько явно, что даже улыбнулась: ну и разыгралось же у нее воображение!

Она вздрогнула от резкого звука совсем рядом, не успела открыть глаза, как услышала знакомый голос:

– Ну что, строишь очередные наполеоновские планы по тому, как обратить на себя мое внимание, хм?

Широко распахнув глаза, – словно в вирусном видео, когда кто-то, под музыку, сначала долго лежал или сидел с закрытыми глазами, а потом внезапно открывал их, оказываясь ошеломительным красавцем или красавицей (даже, например, кот), – распахнув глаза, Мадина увидела Рона. Он был совсем близко, на расстоянии меньше вытянутой руки.

Рон придвинулся еще ближе. От него головокружительно пахло сочетанием свежего (именно свежего, так бывает) юношеского пота и чистой хлопковой ткани. Парфюма то ли не было совсем, то ли он не чувствовался, Дина так растерялась, что не могла сосредоточиться. Рон, совсем рядом, и говорит с ней и о ней, а не о чем-то еще...

– Я видел твою страничку, – Рон откинулся на спинку стула, запустил руки в волосы. Секунду смотрел прямо перед собой и снова развернулся к девушке.

– Ее многие видели, – Дина взяла себя в руки. Что ж теперь, она знала, что расплата за тот – будем честными – опрометчивый поступок наступит, и скоро. – Я королева школы.

Дина подпустила наивности в последнюю фразу и подкрепила впечатление субтильным пожатием плеч. Мол, что делать, так получилось, я королева, и только попробуй меня с этого места стронуть.

– И королева привыкла получать то, что хочет? Так?

Рон взял в руку карандаш и начала грызть его тупой кончик, рукав кофты сполз, обнажая татуировку-листик. Дина не могла оторваться, так ей нравился этот листик и... сам Рон. Весь он.

– А ты знаешь, чего я хочу? – Дина решила поиграть в эту игру. До начала урока оставалось время, в аудиторию начали заходить школьники, но никому, кажется, не было дела до Рона и Дины.

– Допустим, – Рон перестал грызть карандаш и теперь просто смотрел на девушку.

– Надо же.

– Так чего ты хочешь, Дина? Дина – королева соцсетей. – Рон рывком придвинулся к Дине на минимальное расстояние. Она ощутила его дыхание на своем лице, исходящее от него тепло. Это тепло не было родным, оно не согревало. Но оно грело, – ровно и спокойно. Этот человек явно не был без ума от нее (хотя сама мысль, что кто-то может не быть без ума от нее, приводила Дину в ступор), но она ему точно нравилась. Такой как есть, – Дину не покидало ощущение, что каждый раз, общаясь с ней, Рон ее словно шелушит – снимает шелуху модного, как будто смывает ей косметику – причем не с лица, а прямо с души. И смотрит в самую ее глубь. А там она совсем не такая королева, какой привыкла быть при всех... там внутри ей по-прежнему шесть, она сидит у окна, ей почему-то холодно, но никто не спешит ее переодеть. Одежда намокла – словно она принимала ванну в домашнем платье... какое-то странное чувство – словно тенью – коснулось Мадины. Словно она уже – вот так же точно – сидела рядом с Роном, только не здесь и не сейчас. Это чувство тут же отозвалось болью – вспоминать мать до сих пор было тяжело. Не было чувства обиды или страха, – с годами они притупились, – осталось чувство огромной утраты.

– Дина?

Видимо, она слишком задумалась и отключилась от реальности. Рон вопросительно смотрел на нее, в его взгляде девушка уловила беспокойство.

– Я... – Дина для смелости слегка встряхнулась, – я хотела бы вечеринку у тебя дома.

Оба вдруг замолчали как громом пораженные.

– Вечеринку где?

Рон первым пришел в себя. Снова откинулся на спинку стула, поерзал на нем, усмехнулся.

– Ты хочешь вечеринку у меня дома, – повторил медленно, почти по слогам.

– Ну да. У тебя крутой дом, ты живешь один... – Рон вопросительно посмотрел на Дину, она тут же поправилась, – ну, почти один. Я помню-помню, родственник, присматривает, все дела... но у тебя реально крутой дом. Нет взрослых, которые торчали бы постоянно над нами и следили, кто что пил, кто кого по углам обнимает... понимаешь? Ты ведь недавно в школе, такие вечеринки помогают быстро войти в компанию. Да и... – Дина оглядела его с ног до головы, – на них просто можно пообщаться о том о сем.

Рон молчал, казалось, обдумывая сказанное Диной.

– И о чем ты хочешь пообщаться со мной?

– Ну, например, о том, кто тебе набил такую клевую тату на руке, – Дина протянула руку, чтобы коснуться, но Рон очень быстро одернул и опустил рукав. – Нельзя трогать? Взорвешься?

– Не то, чтобы взорвусь, – Рон даже немного засмеялся, голос выдавал эмоции, – но тебе вряд ли... понравится.

– Да ладно, брось, – Дина потянулась к его руке уже настойчивее, сочтя реакцию Рона кокетством и заигрыванием, – дай посмотреть.

Рон вжался в стул, завел руку с татуировкой за спину, максимально далеко от Дины, чтобы она не дай бог не дотронулась до лодки, – открытия врат в Летополис посреди урока античной истории – нельзя было допустить, невозможно. И если, допустим, для Рона это было бы поводом для иронии, то для остальных – поводом для ужаса, однозначно.

Город мертвых запечатан печатями на руках проводников. И открыть эти печати можно прикосновением. Рон никому и никогда не разрешал трогать свою татуировку, в особо тревожные дни носил только длинные рукава. Но Дина не сдавалась. И тогда Рон сделал единственное, что могло ее остановить.

Поцеловал.

Поцелуй был внезапным, сильным и уверенным. Дина удивилась, широко распахнула глаза, чуть не съехала со стула, уперлась руками в грудь Рону и издала какой-то странный звук, совсем – как ей потом казалось – не романтический. Они оба замерли, – в голове у Рона бешеной белкой крутилась только одна мысль: что я делаю? Что я делаю? Я сошел с ума. Это не входит ни в какие планы, надо остановиться... но его тело реагировало совсем иначе: Рону было жалко Мадину, он пропитывался этой жалостью с самого первого дня пребывания в Вентуре, жалость, словно вода, постепенно затапливала его, – опять вода, с Диной всегда будет связана вода, с самого ее детства...

Первой поцелуй прервала Дина. Не потому, что он ей не понравился, – было бы глупым отрицать, что Рон – ходячий секс, целоваться с ним хотела бы, наверное, половина школы (девушки), да и вторая половина (парни) скорее, тоже были бы не прочь, по крайней мере, некоторые, вроде того же Гаса. Дина в какой-то момент просто начала соскальзывать со стула, на котором и без поцелуя сидела не очень комфортно – эта привычка сесть на самый край и поджать ноги под себя. Глупая-глупая привычка! Мадина уперлась руками в грудь Рону, чтобы хотя бы немного продлить ощущение тепла и мягкости, которое буквально разлилось по телу. Так хорошо ей не было уже очень давно. Мир вокруг словно замер, краем глаза Дина могла видеть застывшие в воздухе – как в янтаре – пылинки. Обычная пыль, но она – освещенная солнцем – сверкала как маленькие звезды. Точно такие же Дина видела в детстве, когда их кошка – Миссис Петигрю – отряхивалась после сна. Мадина вспомнила все и как будто на минуту провалилась во времени, словно между ее детством и сегодняшним днем выстроился невидимый мост. И по нему шли и шли забытые эмоции, притупившиеся и просто изменившиеся с течением лет.

Рон поцеловал Дину от безысходности, но теперь не мог прервать этот поцелуй и эти внезапные объятия. Он держал девушку крепко – поверх ее рук, – как будто спасал из быстрой воды (в каком-то смысле он ее и спасал, но не мог спасти, и это знание терзало его). Прикосновение ласкового и такого теплого лица Мадины сбивало его с толку и мешало действовать рационально. Рон обнимал ее, крепче и крепче, вот уже его любопытный язык проник в рот девушки и требовательно прикасался к ее языку, который, будто бы танцуя, – уступал в этой вечной битве...

– Дина... – Рон растерянно замолчал, посмотрел на девушку и потом зачем-то на свои руки, – я...

– Нет-нет, – Дина отодвинулась от Рона, начала беспорядочно перекладывать ручки и карандаши, разбросанные по парте, убрала блокнот в сумку. – Рон, я... я... – Дина фыркнула и закрыла лицо руками. Потом отняла руки и посмотрела на Рона в упор, – я хотела сказать, что ты классно целуешься.

– Я много практиковался, – Рон нахмурился и сделался похож на мультяшного персонажа.

Внезапно оба прыснули от смеха.

– Эй, – Мадина протянула руку, захотев погладить Рона по плечу, но Рон откинулся на спинку стула. – Наверное, мне лучше пока отсесть, да?

– Да нет, оставайся. Ты же еще ни разу не сидела на истории рядом с этим новеньким засранцем, который пудрит мозги всем девчонкам в округе?

– Ты и правда не против?

– Нет, располагайся. – Рон достал из сумки ручку и тетрадь. – Будет у кого спросить подсказку, если вдруг до меня дойдет очередь отвечать.

– Эй, я не отличница, ты меня с кем-то перепутал, – Дина вернула на стол блокнот и ручки, продолжая улыбаться. – Я королева школы, но не королева ума, и это меня не сильно беспокоит, чтобы ты знал.

– Да я и не беспокоюсь, – Рон внимательно посмотрел на свою соседку. – Соседка.

– Как ты сказал?

– Назвал тебя соседкой.

– Мило, – Мадина улыбнулась и тоже внимательно посмотрела на юношу. – Я... я никак не перестану думать, что я где-то тебя уже видела, причем давно. Твое лицо... не знаю... словно ты снился мне все эти годы... так странно...

– Просто я немного похож на Джастина Бибера, а вам он всем нравится, вот и все, – Рон раскрыл тетрадь, готовый начинать урок.

Мадина ничего не ответила, – в аудиторию зашла миссис Мэтч, преподавательница истории, оглядела собравшихся. Их было немного: история в старшей школе была факультативом, не всем нравилось зависать над книгами про древних греков и римлян, – только, пожалуй, тем, кто собирался дальше по гуманитарной линии. Внимание миссис Мэтч привлекла парта, за которой сидели Рон и Мадина, – раньше она их вдвоем не видела. Парочки в старших классах были привычным явлением, обычно на них не обращали внимания, но эти двое были такими... светящимися, что ли. Миссис Мэтч не сразу смогла подобрать слова, чтобы самой себе описать увиденное. Парень явно новенький, он всего лишь несколько раз появлялся на занятиях. Но она его запомнила: отвечал уверенно и к месту, отвечал только тогда, когда ему это было интересно, а не ради галочки, не хотел никому специально понравиться, – из таких вырастают либо участники списка «Форбс», за частными джетами которых следят миллионы по всему миру, либо... либо такие упрямцы становятся продавцами бургеров, не преодолев первых серьезных инициаций в жестоком мире современного успеха. Старое уходит плохо, оно не понимает и не видит себя как старое, держится до последнего, а когда его неминуемо сносит волной нового, – просто захлебывается, оставляя после себя белую пену.

Белую пену.

Миссис Мэтч подошла к своему столу, достала из портфеля ноутбук, раскрыла его и перевела на проектор. Перед аудиторией замелькали яркие картинки Assassin’s Creed Odyssey: Алексиос и Кассандра в разных ракурсах, – Рон смотрел на них и думал, что, по сути, никогда не мог выбрать, за кого он хотел бы играть больше. Алексиос – по моде современности – сочетал в себе черты неандертальца и сладкого мальчика из «Тиндера». Эти квадратные небритые скулы – и глаза потерянного ребенка, длинные волосы... а Кассандра транслировала больше мужественности, чем женственности. Рон никак не мог привыкнуть к этой «новой правде» красоты: не только в компьютерных играх – везде вокруг стало появляться все больше ugly моделей, идеалов... которые ты не мог критиковать, потому что критика – новый фашизм.

Алексиос сверкал своими доспехами, готовый сразиться и остановить «Культ космоса», но хитрая миссис Мэтч совсем не просто так шарила всем собравшимся свой экранчик. Дело в том, – и Рону это ужасно нравилось, – что игра входила в программу обучения как наглядный материал по цивилизации Древней Греции. Юбисофт (компания, которая игру создала) так точно воспроизвела в сеттинге локации Древней Греции – буквально до камешка в каждом строении, до кустика в каждом пейзаже, – что по этим сеттингам стали изучать античку. Никто не отменял довольно скучные оригиналы Светония и Плутарха, но читать их в эпоху ТикТока было как-то безнадежно, – Рон в тайне надеялся, что Чбоски или Джон Грин бросят писать про подростковые травмы и возьмутся за «Жизнь двенадцати цезарей» или «Сравнительные жизнеописания».

В сети часто шутили, что все точно плохо тогда, когда Антония Байетт начинает переписывать скандинавский миф про конец света, но гибель богов – а Рон знал это наверняка – такая же маркетинговая уловка, чтобы продать побольше алтарей. И эта гибель в ближайшее время точно не предвиделась. Хотя бы потому, что у одного из них было полно чертовой работы на ближайший месяц... Рон закрыл глаза и постарался не думать о «работе». Руку, на которой он носил татуировку лодки, свело легкой судорогой. Сам по себе признак не тревожный, но он напоминает, что Летополис постоянно и очень близко. Это ощущение наполняло душу Рона тенями.

Между тем миссис Мэтч не на шутку разошлась, рассказывая про Пелопоннесские войны – перешли уже к сражению в Эгоспотамах и гибели афинского флота. Кто-то должен был ответить на вопрос о численности убитых и последствиях.

– И кто мне ответит на этот раз? – миссис Мэтч сложила свои полные черные руки на животе и пристально оглядела класс. В эту секунду она как никогда раньше напоминала Мамушку из «Унесенных ветром». Большая черная женщина с умными глазами, ее не так просто провести. Рон с самого первого занятия понял, что она что-то чувствует – возможно, сказывалось ее происхождение (Ронда Мэтч приехала из Луизианы, а там знали толк в общении с потусторонними сущностями).

– Может быть, мистер Уотерз?

Рон редко слышал свою фамилию, поэтому откликнулся не сразу.

– Мистер Уотерз, или вы заняты чем-то (кем-то) другим? – миссис Мэтч многозначительно и, как показалось Рону, с искренней улыбкой, кивнула в сторону Дины.

– Простите, я задумался. – Рон пододвинулся на стуле и наклонился всем корпусом вперед, опираясь на парту. – По разным данным казнили от трех до четырех тысяч человек, и еще около тридцати тысяч убили на суше и взяли в плен.

В аудитории повисла недолгая пауза. Подростки за соседними партами перестали шептаться, кто-то отложил телефон, все смотрели на Рона.

– Это... – Рон сглотнул – было одно из самых... кровавых сражений той войны. Я не припомню, когда еще я видел столько страдания. Воды Стикса стали красными...

– Весьма поэтично, мистер Уотерз, удивлена, что вы настолько глубоко знаете материал. И скорее всего, читали «Одиссею» Гомера, я права?

Рон встряхнул головой, было заметно, что он немного выпал из момента. Дина смотрела на него и пыталась понять, что происходит.

– Да, миссис Мэтч, вы совершенно правы, как всегда. «Одиссея» – крутая поэма. Заставляет переживать как будто сам прожил. Такая живая, как репортаж CNN.

– Всегда быть правой, мистер Уотерз, невообразимо скучно. Особенно когда преподаешь историю, – миссис Мэтч оттолкнулась от своего стола и поплыла в сторону Рона. – Рада, что вы находите эти древние стихи достойными переживаний.

Она остановилась у парты Рона и Дины, какое-то время смотрела на них сверху вниз, а потом ухмыльнулась и поплыла обратно.

– Что это было? – Дина спрашивала почти беззвучно, чтобы преподавательница не услышала.

– Формула двойного зла. – Рон тихо смеялся, закрыв рот правой рукой.

– Что?

Прозвенел звонок, школьники начали спешно собираться и покидать аудиторию.

Рон, не дожидаясь Дины, уже почти вышел в коридор. Но словно что-то забыл на парте или вспомнил, – обернулся в дверях:

– В субботу в пять.

– Что в субботу в пять? Ты говоришь загадками, Рон.

– Ну ты же хотела вечеринку в пустом доме симпатичного соседского парня?

Мадина застыла с учебником в одной руке и с рюкзаком в другой.

– Ты устраиваешь эту долбаную вечеринку? Не верю.

– Да, соседка. Эту сто раз долбаную вечеринку, королеву всех вечеринок Вентуры.

Рон развернулся на каблуках и влился в поток школьников, спешивших на очередной урок. Дина осталась сидеть в классе истории, сложив на коленях рюкзак и глядя в окно. День был полон столь противоречивых эмоций, а еще это приглашение на вечеринку... нужно было успокоиться и обо всем подумать здраво. Если только она могла думать здраво, конечно.

Эйкен

Вставать ему не хотелось.

Сквозь закрытые глаза Эйкен чувствовал прикосновение света, – светало уже не так рано, как летом, но утро все еще было утром. Свет даже сквозь закрытые веки словно размывал все мысли и образы. Эйкен перевернулся на спину, потому что правый бок затек, лежать становилось неудобно. Рука безвольно упала на что-то мягкое. Оно зашевелилось, издало смутный звук – недовольный, как показалось Эйкену сквозь сон.

– Эй, дай поспать, сегодня не к первой паре.

Эйкен открыл глаза, приподнялся на локтях, отчего одеяло соблазнительно сползло с его груди и задержалось где-то в районе талии. Рядом, в зебре солнечных лучей, пробивавшихся сквозь жалюзи, спала Анна. Ее темная кожа, – Эйкену всегда казалось, что в этом особенный шик, – словно поглощала свет: солнечные лучи, попадая на нее, просто растворялись. Мать Анны – афроамериканка – много лет назад обеспечила дочке статус черной принцессы: во времена, когда даже армянку Ким Кардашьян обвиняли в желании быть похожей на чернокожих, – быть по-настоящему чернокожим стало роскошью. Это как носить Шанель, когда все носят Шанель, – но ты носишь Шанель бабушки, например. Иногда Эйкен даже завидовал цвету кожи Анны, – ему выпало быть белым, почти северной белизны белым, каким, наверное, бывает идеальный воин в ветвях Игдрассиля. Эйкен не переставал удивляться иронии, с которой его «упаковали» в такое тело.

Анна еще раз пошевелилась, теперь настойчивее, потянулась всем своим долгим красивым телом, касаясь пятками края кровати. Эйкен вспомнил прошлую ночь, и к его лицу прилила краска: хорошо, что Анна лежит с закрытыми глазами и не смотрит на него. Но Анна не спала.

– Эй, – Анна обращалась к нему с этим пренебрежительным сокращением, хотя знала, кто он и как мог отреагировать, но, видимо, эта вольность доставляла ей особенное удовольствие. И она щедро платила, конечно, – каждую ночь. Эйкен почувствовал возбуждение.

– Эй, эта твоя... – Анна вздохнула, словно вспоминала имя, – Дина, она устраивает массовый перепихончик в эту субботу.

– Что-что ты сказала? – Эйкен сразу перестал думать о соблазнительном теле Анны и сел на кровати, зачесывая волосы рукой назад. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, она запала на этого новенького, рыжего с татуировкой, кажется, его зовут Рон, – Анна не открывала глаза, продолжая сладко потягиваться в кровати. – И, кажется, у них дело на мази, – Рон времени не теряет. В субботу он устраивает вечеринку у себя дома. Позвали вообще всех из класса. Даже тебя.

– Ну, если других дел не будет, я обязательно загляну, – Эйкен, казалось, что-то обдумывал, – ты идешь со мной или сама?

Анна открыла глаза и посмотрела на Эйкена.

– Боже, впервые за последние лет пять ты позвал меня куда-то с собой, я польщена. Обычно ты просто меня трахаешь, – если не трахаешь кого-то вокруг, например, ту же Дину.

– Ты же настоящая подруга, ты всегда поддержишь, если Дина не справляется одна, – на этих словах Эйкен одним рывком оказался над Анной, крепко прижав ее запястья к кровати, сдернул одеяло. Было видно, что Анна не ожидала такого развития событий, но не сопротивлялась, только дышала чаще. На шее билась тонкая жилка. Огромные мягкие груди с темными слегка пушистыми сосками слегка дрожали, кожа Анны покрывалась мелкими пупырышками, пока Эйкен ее разглядывал. – Раздвинь ноги, – Эйкен своим коленом решительно раздвинул ноги Анны, приподнялся и ловким сильным движением вошел. Анна текла и стонала. Эйкен смотрел Анне в глаза, продолжая держать ее запястья и двигался широкими рывками, ускоряясь и наваливаясь всем телом на девушку. Темные груди расплющились под тяжестью Эйкена, он ускорялся и ускорялся, дойдя до первых судорог, – внезапно замедлился и пересел на колени, подтянув Анну к себе.

– Ты не надел презерватив, – Анна успела только коротко вскрикнуть, Эйкен с силой насадил ее на себя, притянув за бедра. Ему нравилось смотреть, как трясутся ее молодые крупные груди, он наклонился и впился губами в левый сосок. Девушка снова вскрикнула.

– Кричи, кричи, тебе никто не поможет, – Эйкен перевернул Анну на живот, приподнял и вошел сзади. Эйкен любил шутить, называя эту позу «притворимся геями». Он не щадил Анну, двигаясь так же резко, больно, долго-долго не сбавлял темп, пока крики Анны не перешли в сплошной стон. Он завел ей руки за спину, вышел и вошел уже традиционным способом:

– Люблю, когда ты такая... оттраханная, – Эйкен шел к наслаждению уверенно, жестко и быстро, не отвлекаясь на девушку, – да, малышка, да...

Его лицо перекосила короткая судорога, – иногда Анне казалось, с ноткой надежды, что ему в этот момент хотя бы десятую часть больно – из той боли, что испытывает она. А из горла вырвался стон. Обессиленный, он несколько раз дернулся внутри Анны и упал на нее, придавив собой.

Кажется, Анна под ним плакала.

Эйкен отвалился, прокашлявшись, бросил Анне салфетку:

– Вытрись, ты запачкала белье.

Анна не шевелилась, только плечи мелко вздрагивали от рыданий. Салфетка мертвым мятым цветком лежала на простыне поверх розовых пятен.

– В субботу надень что-нибудь, пошлюшестее, – чтобы как будто тебя можно было трахнуть прямо в машине, туалете, ну не знаю... чулки там, никаких шорт, чтобы доступ был легкий, юбку покороче, – чтобы можно было одной рукой задрать. – Эйкен почувствовал, как снова на него накатывает желание. – Сама как-нибудь придумай, тебе не первый раз.

Анна перестала всхлипывать. Эйкен наклонился и перевернул ее на спину.

– Не трогай меня, пожалуйста, – Анна не открывала глаз, было видно, что она абсолютно унижена и растоптана, но по какой-то причине она все еще тут. Так много лет все еще тут.

– Спать с тобой сегодня больше не буду, не надейся, – Эйкен ухмыльнулся. Он отбросил руки девушки в стороны, Анна тщетно пыталась прикрыть свою большую мягкую грудь, соски, настолько огромные и манящие вылезали из-под ее хрупких тонких пальцев. Одной рукой Эйкен стал настраивать себя, водя вверх и вниз, ритмично и настойчиво, а второй схватил правую грудь Анны и мял, мял, мял ее, периодически подбрасывая и похлопывая, словно готовил блинчик из поднявшегося теста. Звуки шлепков невероятно возбуждали его. Эйкен двумя пальцами сжал твердый сосок, Анна закричала, Эйкен был близок – без сомнений он снова раздвинул ноги девушки и вошел, уже теряя драгоценные капли своего сока. Анна застонала и забилась у него в руках, Эйкен кончил быстро и технично.

На этот раз он даже не стал ничего говорить, просто встал и пошел в ванную, оставляя Анну привести себя в порядок и одеться. Они договорились, что он подвезет ее до школы, – первой парой шла математика, Анна была отличницей, пропускать не соглашалась никогда. Да и подвезти свою девушку до колледжа было делом приятным, делом чести.

Летополис

Огромный белый маятник со скрежетом качнулся влево, – Рон сошел на пол с плоской платформы этого чудовищного сооружения совершенно спокойно, словно делал это каждый день.

Он и делал это каждый день.

Перед ним была уютно обставленная угловая комната, окна в тонких коричневых деревянных рамах выходили на закатную железнодорожную насыпь. Прибытие маятника в ближайшее время не ожидалось, Рон никого не звал, он хотел побыть один. Насыпь за окном была крутая, чем-то напоминающая легендарные скалы Альбиона, известняковая, отражающая последний свет дня. В этой комнате всегда был последний свет дня. Комнаты – бесконечные комнаты Летополиса, переходящие одна в другую и составлявшие в грандиозном итоге Город Мертвых, – каждая выходила на свой неповторимый пейзаж. Были такие, где снаружи постоянно шел дождь. Были – с видом на гигантскую лесную вырубку, полосами уходящую в горизонт. Некоторые открывали вид на чудовищных размеров футуристическую башню с крышей, похожей на застрявший там огромный диск (Рон в тайне даже от самого себя – ну кого мог бояться Харон? – не любил эту комнату). А любил как раз вот эту. За окном начинался широкий пандус длиной в этаж: на нем можно было сидеть, свесив ноги в бесконечность. Пандус обвивал невысокое здание, широкий и черный, шел немного под уклоном, но это совершенно не мешало спокойно сидеть. Рядом с Роном прямо на пандусе были расставлены горшки с цветами: в основном – мелкие домашние растения, и среди них – одна орхидея. Легкий ветерок покачивал ее соцветия, Рону орхидея напоминала что-то инопланетное и чудовищное, ее вид никак не вязался с милым образом романтического цветка.

Внезапно за спиной Рон услышал жуткий грохот: это белый маятник шел обратно. «Кого это может ко мне нести?» – подумал Рон, но не успел он даже закончить мысль, как широкая платформа замерла совсем рядом, и с нее сошел невыносимо прекрасный (Рон всегда добавлял это определение – во многом в шутку, не всерьез) Эйкен. Длинные светлые волосы у Эйкена были заплетены в небрежную «мужскую» косу и переброшены через плечо. Он был одет в сияющий набедренник, сделанный то ли из чешуи дракона, то ли из крыльев фей-девственниц, то ли просто из тонких металлических пластин. В тон набедреннику шли такие же сияющие нарукавники. Мышцы тела у Эйкена красиво перекатывались под кожей, когда он шел. Шел медленно и плавно, обладая грацией хищника.

– Что-то ты так вырядился, – Рон смотрел на Эйкена краем глаза, – нас разве призывают в Верхний Дом?

Эйкен ухмыльнулся, но не ответил. Перелез через подоконник и сел рядом с Роном.

– Как ты в этом сидишь, я не понимаю, – Рон ткнул пальцем в набедренник, – неудобно же.

– Кончай паясничать, – Эйкен сложил руки на коленях, – любитель худи. Ты мог бы выглядеть не хуже, почему ты пренебрегаешь классикой? – Эйкен придирчиво оглядел свой наряд, извернувшись и даже посмотрев себе за спину через плечо. – Гомер, тугие паруса, все такое, – классика никогда не выходит из моды. Тем более, если тебе (Эйкен сделал вид, что зажимает пальцы на руках, считая в уме), – если тебе на минутку пять тысяч лет, нет? Не думал сменить стиль?

Рон никак не отреагировал, – только потрогал корешки орхидеи, вылезшие из горшка, орхидеям всегда бывает мало горшка, в котором они растут, корневая система избыточна. Рону казалось, что это маленькие пальцы, за которые можно подержаться в дружеской манере. Привет, цветок на краю миров.

– Я слышал про вечеринку, – Эйкен сменил шутливую интонацию на деловую. – Отличная, кстати, мысль.

– В смысле отличная? – Рон отставил горшок с орхидеей и отряхнул ладони.

– В прямом, – Эйкен спрыгнул с подоконника, на котором сидел, и прошелся по пандусу. Смотреть на Эйкена было больно, настолько блистательно он был красив. Красив какой-то древней красотой, перед которой хотелось преклонить колени и принести себя в жертву, – типа там, съешь меня, посланник богов и все такое. Рон смотрел на него и размышлял, когда сам успел свернуть с дороги совершенства и сменить не только одежду, но саму свою жизнь.

– Очень умная мысль: собрать всех (ну почти всех) ребят заранее. Чтобы посмотреть на них... пересчитать...

– Что мне даст подсчет, Эйкен? – Рон тоже встал с пандуса и подошел к самому краю. Под ногами плыл легкий туман. В отдалении послышался перестук колес: приближался поезд, насыпь словно вздрагивала под ударами колес, слегка плавилась во влажном воздухе. Кто-то сейчас спит и видит эту насыпь, думает, что этого мира нет или что он – только у него в голове. Ну да, ну да...

– Ну как... ты сможешь заранее спланировать переход.

– А мне его нужно планировать?

– Рон, времена изменились, мне ли говорить тебе об этом. Времена больших переходов возвращаются. Я слышал, ты на уроке истории вспоминал о сражении в Эгоспотамах?

Рон хмыкнул.

– Тебя вроде с нами не было, или ты уместился между грудями у миссис Мэтч?

Эйкен сделал вид, что не заметил иронии, и продолжил.

– Эгоспотамы были прекрасны, – Эйкен протянул паузу, вспоминая давно минувшее и прикрывая глаза (вероятно, от удовольствия, – подумал Рон, – с него станется). – Ты знаешь, я не чужд острых ощущений, я люблю свою работу и свою судьбу. Но времена больших переходов требуют – как бы это сказать – другой подготовки. Были ли мы готовы к тем же Эгоспотамам?

– Не говори ерунды, Эйкен. Как можно быть готовым к такому?

– Вот! – Эйкен резко развернулся в сторону Рона. Мимо в некотором отдалении пронесся поезд. Насыпь снова стала молчаливой и словно нарисованной в пейзаже. – Можно, еще как можно. И твоя идея просто гениальна. Я искренне пришел тебя похвалить.

«Какой же душный», – Рон старался не смотреть на Эйкена, – «душный, душный, душный пассажир».

– Меня попросила Дина.

Рон произнес это тихо, но Эйкен услышал.

– Бедная маленькая Дина. С большой толстой грудью.

Рон не шелохнулся, но до белизны сжал кулаки.

– Ты уже пожалел малышку, Ронни? – Эйкен подошел поближе, Рон чувствовал его дыхание на своем плече. – Лучше всего жалеть ее в классической позе, на спине. Тогда она трясется так, что только успевай уворачиваться, чтобы голову грудью не снесла. – Эйкен засмеялся. – Да ладно тебе, Рон, я знаю, ты злишься, – не злись. Я уже был там, в отличие от тебя – беру плату за проезд наперед.

Рон молниеносно развернулся, одним движением схватил Эйкена за руки, оказавшись с ним лицом к лицу. От Эйкена пахло еле-уловимой ноткой лимона и хвоей, словно он все утро лежал в лесном овраге, прогретый солнечными лучами – именно они дают порой такой странный запах, кисло-соленый, у самой кожи... странным образом этот запах нравился Рону и успокаивал. Все же они с Эйкеном были больше похожи, чем хотели сами себе в этом признаваться...

– И что ты сделаешь, Ронни? – Эйкен качнулся, но он даже не пытался толкнуть Рона в ответ или вырваться. Руки напряг, но и только. Рон слышал, как колотится его сердце где-то совсем рядом. – Ну, что ты сделаешь? Ударишь меня? Я это переживу, ударь. Накричишь, назовешь сволочью? Назови – лишь бы ТЕБЕ стало легче. Лишь бы ТЫ наконец вернулся к себе. К нам. Ты думаешь, что если ты надел толстовку и сидишь с ними за одной партой, ты – мальчик Рон Уотерз, такой же, как они? Милый сосед, готовый прийти на помощь. Король вечеринок.

Хватка Рона ослабевала по мере того, как Эйкен «вколачивал» слова в его голову. Безжалостно и даже не повышая голос. Голос Эйкена звучал у Рона внутри.

– Ты можешь сколько угодно злиться и считать меня виновником всех бед, но ты же сам знаешь, что беды происходят без меня. И без тебя. А мы просто прибираем за ними. Тебе нравится Дина? Ок, я не против, – мне она тоже нравилась, я бы и сейчас не прочь, но она – тлен. И станет тленом. Рон, ты не можешь держаться за нее. Ни за кого из них.

Рон отпустил Эйкена и отвернулся, чтобы тот не видел его лица. Легенды гласили, что лицо его иногда выглядит ужасно, особенно – глаза. «Лишь глаза горят неподвижно». Глаза действительно горели, но Рон подозревал, что это из-за подступающих слез. Эйкен расценил его жест иначе, – подошел сзади, положил руки ему на плечи и сказал:

– Харон, Царь Ахерона, спутник Гермеса! Приветствую тебя – я, Акен, владыка Дуата, повелитель Анубиса и распорядитель Осириса. Защитник мертвых никогда не предаст свое ремесло. И так вместе возблагодарим мир живых за его щедрость. И возрадуемся миру мертвых.

Эйкен снял сверкающий нарукавник, под которым темнела татуировка в виде лодки. И прикоснулся ей к руке Рона – там же, где татуировка была у Рона. На миг Рон вскрикнул от ужасающей боли, словно все его внутренности вынули наружу и положили на раскаленную сковородку, – боль была такой сильной, что приобрела оттенок в глазах Рона, почему-то синий. Боль синего цвета залила собой небо и насыпь, Рон на мгновение ослеп синим, а потом все так же внезапно закончилось, как началось.

Рон огляделся: они с Эйкеном сидели в гостиной его дома – буквально день назад тут ходила Дина. Фотографировала его. Эйкен чувствовал себя непринужденно, – надо сказать, это кровавое божество (а по сути, он был, конечно, именно древним кровавым божеством, и даже вид современного подростка не мог обмануть надолго) хорошо обжилось в условиях современной моды и кулинарии: Эйкен съел весь запас тостового хлеба у Рона и бесцеремонно отправился в спальню.

– Эй, Рон!

– Ну что тебе? – Рона мутило от недавнего разговора, но, как ни странно, зла на Эйкена он не держал.

– Дашь поносить свои спортивные брюки? Вот эти.

Эйкен появился в дверях спальни с бежевыми спортивными брюками в руках.

– Мы с Анной собрались на твою вечеринку. Я ей велел напялить на себя что-нибудь пошлюшестее, а сам возьму у тебя брюки напрокат, ты не против?

– Пришел бы в набедреннике, а то столько пафоса и – спортивные штаны. Не хочешь в набедреннике?

– Ты знаешь, Рон, – Эйкен говорил спокойно, не реагируя на подколки, – самое обидное, что они ведь и не поймут, что это набедренник. Ритуальное одеяние, первородные времена, все дела. Они решат, что я просто совершаю каминг-аут, – тут Эйкен засмеялся. – Решат, что это юбочка. Я эту «юбочку» приберегу для встречи с ними на той стороне.

– Нельзя хотя бы оттянуть?

– Что оттянуть? – Эйкен выкрутился из набедренника без помощи рук, стоял, сбрасывая его на пол одной ногой и уже надевая модные штаны Рона.

– Переход.

– Ронни, это вопрос подростка, не вопрос бога.

Рон прошелся по гостиной, остановился у окна. День стоял солнечный и тихий: свет, падающий сквозь редкую древесную листву, уже был холодным, но еще грел – последним теплом уходящего лета. Рон смотрел, как за окном бежит собака, а за ней – веселая маленькая девочка. Девочка держит поводок, но собака вырывается и скачет, скачет вокруг, не желая идти домой. Девочка зовет ее, но собака упряма. И тогда ребенок решает обхитрить зверя: девочка внезапно падает, как подкошенная, на газон, театрально отбросив руку с поводком в сторону. Рон догадывается, что все хорошо, но все равно немного напряжен. Татуировка не горит, значит, никто не умер. Собака еще некоторое время скачет, играя, но девочка не шевелится. Собака переживает, подходит ближе, совсем близко... и тут девочка, притворившаяся мертвой, оживает, быстро хватая собаку за ошейник и цепляя карабин поводка обратно. Все, попалась.

Смерть – идеальная приманка для жизни.

– В них столько радости, Ронни, я тебя понимаю, – Эйкен стоял рядом и придерживал занавеску. – Я сам себе иногда кажусь ненастоящим, – на их фоне. И это... так мило. В субботу жизнь вокруг нас будет бить ключом. Еще раз скажу: гениальная идея, мы о ней не забудем. И спасибо за штаны!

Эйкен легко развернулся и вышел из дома, слегка хлопнув дверью. Сбежал с лестницы, – Рон видел в окно, как он потрепал за ухом ту самую несговорчивую собаку. Маленькая девочка, ее хозяйка, с восторгом смотрела на Эйкена: откуда ей знать про то, что тысячи таких Эйкен уже перевел через черту? Она смотрит на него как на друга, на идеал будущего парня, потому что внешне он и есть идеал.

Рон невольно покачал головой: вот уж поистине настоящий ненастоящий бог, приманка для жизни.

Гас

Жизнь в доме на колесах на самом деле мало отличается от жизни в обычной квартире. Нет, конечно, он не сравнится с домом с большой буквы Д, похожей на парадную дверь с причудливым наличником, облагороженную внушительным слоем шпона: нет парадной лестницы, с которой зимой можно съезжать, словно с горки, цепляясь ногой за перила; нет холла, большой кухни с милыми, наполовину занавешенными окошками и кучей красивой, но редко используемой посуды; нет лестницы на второй (а кому повезет – и третий этаж), под которой можно хранить Гарри Поттера (зачеркнуто), швабры и старую обувь... нет глубоких встроенных шкафов с дверями-жалюзи, сквозь которые обычно жертва наблюдает за маньяком, когда он уже вошел в дом и вот сейчас начнет убивать... жизнь в доме на колесах проста и сложна одновременно.

Даже когда такой дом стоит на приколе. Много лет. И никуда не едет.

Идеальна для человека с повышенной тревожностью: незамеченным не прокрадется не то, что маньяк, но даже кот. Никаких сюрпризов: просматривается из любой точки.

Гас любил сидеть, забравшись с ногами на свою кровать за занавеской. Занавеска – темная от долгих лет жизни, утратившая память о том, что когда-то она была благородной гардиной, – отделяла угол от остального пространства дома. Гас считал этот угол своей комнатой: рядом с кроватью ютился небольшой откидной стол, под которым хранилась складная корзина для грязного белья. В ширину стола было пространство, чтобы встать и даже развернуться. Шкафы, в которых Гас хранил немногие книги (особенно любимые – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, «Коллекционер» Джона Фаулза, Брэдбери, Азимов, Шекли и еще какие-то новинки, которые он верил и надеялся оставить на полке надолго). Тут же приходилось складывать и свои вещи – джинсы, свитера, пару пиджаков и даже один целый костюм (что значило не только пиджак, но и более-менее подходящие к нему брюки, пусть и разных брендов, пусть и купленные в разные годы). Под потолком прямо над кроватью были аккуратно натянуты веревки, на них Гас сушил выстиранную в прачечной одежду.

Гас любил, забравшись на кровать и прислонившись спиной к книжной полке, читать и делать домашние задания. Корешки книг приятно покалывали спину через одежду, спина начинала чесаться, – так ты чувствовал себя живым. Отец неделями мог отсутствовать дома (а дом на колесах был единственным «домом» Гаса), и Гас хозяйничал везде сам. Сегодня (до возвращения отца оставалась еще неделя) он заварил себе зеленый чай, взял кружку с собой в кровать и сел у окна, чтобы смотреть на то, как начинается вечерний дождь. Гас еще в детстве обратил внимание, что по какой-то неясной причине дождь чаще начинается в сумерках и идет ночью, чтобы утром просто прекратиться. Словно у дождя существует свое особенное расписание.

Нужно было сделать доклад по этике, Гас долго оттягивал этот момент, но настроения что-то печатать за компьютером не было совсем. В руке привычно лежал смартфон, – Гас открыл галерею и начал листать фотографии последних недель. В основном это были рандомные виды улиц Вентуры, фасады магазинчиков, палисадники особенно красивых домов, – в городе их было немного, но Гас умел иногда даже один и тот же дом снять с разных ракурсов так, что как будто домов было несколько и разных. Иногда он фотографировал людей – старался, чтобы его не видели, а если кто-то замечал направленную на него камеру, быстро ретировался. Гасу нравились красивые люди – необязательно молодые, но он любил фотографировать своих ровесников. В галерее было много снимков молодых людей. И среди них особенно выделялся один – высокий, с кудрявыми рыжеватыми волосами. Гас заметил его давно, как только новенький пришел в их класс, но стал его фотографировать больше всего после того инцидента с Эйкеном.

Эйкен – тот еще засранец. Конечно, он был невероятно хорош собой: светлые длинные волосы, спортивное тело, наконец, власть, которую он имел над одноклассниками, – все это делало его ужасно привлекательным, и Гас одно время даже был в него влюблен. Но если тебя постоянно задирают и даже готовы избить в туалете – вряд ли твои чувства взаимны.

Гасу было сложно разобраться. В такие моменты, когда он задумывался о природе и справедливости своих чувств к Эйкену, голову заволакивал какой-то серый туман. И в этом тумане Гас легко допускал, что, может быть, для него и нет иной любви, кроме как смешанной с унижением и болью, что к нему так и следует относиться – запирать в кабинке туалета, отнимать и портить вещи, может быть, он и не заслуживает большего. Самое страшное, что он мог допустить, что бо́льшего просто не существует, – что любовь, она такая и есть.

Но тогда почему этот парень, Рон, почему он заступился? Гасу на мгновение показалось, что они с Эйкеном перебросились парой фраз, но они не могли – они были едва знакомы. И потом, смысл перебрасываться словами, если ты влетел в драку? Гас опять почувствовал приближение серого тумана в голове: туман убеждал его, что, конечно, не могли Рон и Эйкен знать друг друга, мало ли что покажется, когда ждешь, что тебя изобьют?

Гас пересел, затекла нога, опять открыл галерею. Рон получался на фото хорошо – не было ни одного неудачного снимка. Вот Рон идет по школьному коридору, вот он сидит в кафе за столом, в самом дальнем углу и смотрит в окно. Волосы падают ему на шею и слегка закрывают профиль волной. Вот с ним рядом эта девушка – Дина – самая популярная в школе, у нее богатый, но странный отец. И еще он слышал, говорили, что там была какая-то трагедия с матерью. Гас листал дальше. Рон на скейте. Рон играет в лакросс. Рон в мятой майке, смеется. Видна его шикарная татуировка в виде листка, – Гас приблизил и растянул пальцами снимок, пытаясь рассмотреть как следует. А вот серия фото того момента, когда возле школы произошел инцидент – машина насмерть врезалась в женщину на скамейке. Гас листал снимки, мысленно переживая тот день: надо же, жизнь не дана нам как что-то обязательное. Очень сложно это понять. Ты сидишь на скамейке, просто сидишь на скамейке, и в тебя прилетает полторы тонны металла.

Просто представь на секунду. Гас зажмурился. Открыл глаза. Представил, как сидит на скамейке, полные кеды осеннего солнца, предчувствие сна в лопатках, – когда их слегка покалывает от дневной усталости. И тут удар. Вспышка, недоумение, растерянность, и почти тут же – скорее всего – боль, которая перешагивает порог твоей выносливости.

Однажды Гасу на голову упал фен. Дело было в салоне красоты, куда он зашел сделать стрижку, – к этому мастеру ходил уже несколько раз, ничто не предвещало беды. Но тут то ли рука у парикмахера дрогнула, то ли мироздание посылало знак, но так или иначе фен вывалился из руки мастера и приземлился на темечко. Гас помнил, что в тот момент не испытал злости, а почувствовал тревогу за парикмахера: ему представилось, что рушится потолок – удар был такой звенящей силы – и первым порывом было оттолкнуть парикмахера и спасти его.

Гас помнил, как долго потом и неумело извинялись перед ним, – но деньги за стрижку все равно взяли в полном размере.

Той женщине было немного лет, – Гас помнил, и фотография подтверждала. Младше его отца, скорее как старшая сестра, которой у него никогда не было. Гас пролистнул еще несколько фото. Вдруг замер и отлистал назад. На одном фото он заметил странное: смазанный, но очень узнаваемый силуэт... погодите-ка... Рон? Гас вгляделся пристальнее. Рон оказался – но почему? Что он там делал? – почти рядом с этой женщиной, сразу после столкновения. Пролистнул еще пару снимков: суета медработников, толпа школьников, а поодаль Рон спиной к камере идет и придерживает кого-то за спину, какую-то женщину... они идут в стену.

Гас ощутил, как из глубины поднялась какая-то горячая волна, ракетой по пищеводу, словно пищевод был единственным совестливым органом во всем его теле и переживал всегда и за все. От пищевода волна пошла к шее и ушам, Гас чувствовал, как краснеет.

– Вот черт! – сказал он сам себе. – Черт, черт, черт!

Слез с кровати, прошелся по домику – проход был десять шагов в самой длинной части, – опять залез на кровать и взволнованно взял телефон. Что мог делать Рон на месте аварии? Кого он так бережно придерживал и вел, что это за женщина? Что там в стене – куда они шли? Вопросы множились, но ответа на них пока не было. Вдруг Гас вздрогнул от резкого звука: кто-то барабанил в окно. Окна в доме на колесах были низко, – легко встать на цыпочки и дотянуться от земли, даже особенно стараться не надо.

– Ты там превратился в кусок подушки что ли, Гас? – возмущенное и пышущее энергией и эмоциями лицо Кристины смешно смотрело на него снизу вверх. Девчушка задрала подбородок и одной рукой оперлась на раму окна. – Ты гулять пойдешь?

Гас быстро спрятал телефон в задний карман брюк, подполз на коленях по кровати к окну и поднял створку. В лицо пахнуло вечерней прохладой и одновременно приятным теплым запахом Кристины: он выделился в холодеющем воздухе, словно сам по себе был отдельным живым существом, а не частью человека. Гас, коснувшись теплого облака, внутренне как-то успокоился и затих. Кристину он знал с самого раннего детства: их мамы дружили – до тех пор, пока мама Гаса однажды утром не уехала на междугородном автобусе вслед за своим увлечением, взяв с собой только дамскую сумку и почти все их сбережения. Гас плохо ее помнил, ему было года четыре, когда мать сбежала. Он помнил разве что ее фигуру – такую же размытую по воле воспоминаний, как фигура Рона на фотографии. Фигура склонялась к нему и, смеясь, повторяла, как хорошо было бы удрать от всех вас в Африку!

В Африку, в Африку!

С юного возраста Гас не любил Африку и не смог, наверное, полюбить бы ее никогда.

– Подожди, я сейчас, – Гас чмокнул Кристину в щеку, перегнувшись через узкий подоконник.

– Гасси, ты мог бы просто вылезти в окно, нет?

Кристина была такой же, как и 16 лет назад, – разве только немного изменилась внешне, но характер был тот же: упорный на грани хамства, веселый, готовый очень быстро очаровываться и столь же быстро терять интерес. Невысокая, лицо в веснушках, рыжеватая с примесью серости – словно в яркий цвет добавили пыли для ощущения большей реальности образа... Гас всегда помнил Кристину такой. Более того, он даже в нее, такую, влюбился, думал, что влюбился, еще в начальной школе. Но после их первого раза – а встречались они долго, кошки живут меньше (правда, у мистера Живица, который жил через улицу от Гаса, коту пошел двадцатьпятый год, но, как думали Гас и Кристина, с тем котом было что-то нечисто), – как-то сразу стало понятно и совсем-совсем не обидно, что они не про это. Точнее – что они про дружбу, может быть, даже самую крепкую дружбу на свете, но не про отношения. Гас тогда очень сильно грустил. Кристина грустила недолго, – ее твердое решение остаться лучшими друзьями было едва ли не самым мудрым, что они сделали за всю свою короткую жизнь.

Кристина навсегда сохранила статус первой женщины в его жизни. И стала сестрой, а в чем-то и маленькой мамой. Маленькой мамой маленького Гаса.

Ах если бы можно было стать еще меньше и просто исчезнуть.

Гас вздохнул, накинул куртку и вышел из дома. Лицо ему придавил тяжелый ароматный вечерний воздух, Кристина стояла совсем рядом, она обошла дом на колесах и теперь переминалась с ноги на ногу в нетерпении.

– Ну что, на дерево пошли?

– Давай на дерево.

Пойти на дерево – с самого раннего детства значило пойти кататься на старых и очень больших деревянных качелях, которые кто-то очень давно прикрутил в ветвях огромного вяза на тросах. Если сесть спиной к городу и лицом к лесу, оттолкнуться ногами хорошенько и взлететь на старой доске, то перед тобой открывался волшебный вид: поляны, через которые в случайном порядке бежали деревья и кустарники, чуть ниже косогора, на котором обрывалась Вентура, – словно косогор этот был ветхозаветным Левиафаном и нес на спине весь мир, а по бокам его омывал зеленый океан Бесконечности. Гас и Кристина до сих пор помещались на старой доске качелей вдвоем. Чаще всего они любили сидеть в одну сторону, но иногда – особенно когда ругались, – сидели в противоположные. Гас выбирал вид на лес, Кристина – вид на город.

– Ты сегодня ел? – Кристина действительно была маленькой мамой.

– Я не помню, кажется, ел, – Гас задумчиво сидел на качелях, ссутулившись и глядя в наступающие сумерки.

– Ты грустишь?

Гас улыбнулся краешками губ, отрицательно помотал головой.

– А давай, как будто я спросила десять раз, и ты сказал мне все как оно есть.

Кристина оставалась самой собой.

– Эйкен опять доставал меня, – Гас вздохнул, покачиваясь в легком ритме одной ногой, – я застрял в туалете, пока не пришли малыши из начальной школы. А так я и не знаю, что со мной было бы.

– О, а я знаю, ты был бы страшный красавчик – от слова страшный, – Кристина рассмеялась, слегка показав свои маленькие и судя по характеру острые зубы. Так могла бы улыбнуться белка, если бы белки вообще улыбались, непроизвольно подумал Гас.

– Ты похожа на белку, когда смеешься, – Гас не выдержал.

– Что? – Кристина в притворном недовольстве стукнула Гаса кулаком в плечо, но совсем не больно.

– А еще к нам пришел новенький, Рон.

– Видела, кажется, – он такой длинный, как псалом Ветхого Завета, – мне снизу даже его глаз не видно, если он только не наклонится. Но он симпатичный.

– У него руки такие сильные, татуировка прикольная.

– Я видела его с этой... Диной, кажется. У нее мама с собой покончила. Наверное, эти сильные руки уже что-то делали с Диной.

Гас пропустил пассаж про Дину, которую Кристина недолюбливала и всячески подкалывала за равнодушное отношение к Гасу, мимо ушей.

– Это еще ничего не значит. Моя мама вот не покончила, а все равно ее как будто и нет среди живых с тех пор, как уехала от нас.

– Ты скучаешь?

– Не знаю. Я не думаю об этом. Просто ты сказала про Мадину, про ее маму.

– И что, этот Рон с ней? С Диной?

– Я их видел один раз в школьном кафе. Сидели, мило болтали.

– Тебе не кажется, что он какой-то страшный? Нет, не в том смысле – Кристина смешно замахала руками и чуть не упала с качелей. – Он красивый, но и страшный, понимаешь? Ну как вот мы смотрели «Тридцать дней ночи»... вроде как люди, но не как люди.

– У них были огромные зубы. У Рона с зубами все нормально.

– А ты ему и в зубы уже посмотрел? – Кристина не унималась.

– Да нет, но он когда говорит – никаких клыков. Расслабься, Крис, он не Эдвард Каллен.

Оба от души засмеялись.

– Да я была бы не против Каллена в нашем болоте, тут никого красивее Эйкена давно не было, а он – всем известно – тот еще трэшер. Но никого красивее. Не в зубах дело.

– В чем тогда?

– Не знаю, как объяснить... – Кристина перестала раскачивать качели, взрыла мыском кроссовка землю, – он жуткий. Я один раз встретилась с ним взглядом, он меня не знает, о чем-то думал, а я оказалась рядом. И вот он на меня посмотрел, и, знаешь, это как будто на тебя посмотрела... статуя. Каменные совершенно глаза, в них какое-то безумие...

– Безумие – мне кажется – это апофеоз жизни, – Гас хихикнул.

– Я же в образном смысле, – Кристина начинала злиться. – Просто он смотрел – как будто на меня падала статуя, вот так я точнее скажу.

– Ты настоящий поэт, Крис.

– Как статуя падает, понимаешь? Это очень стремно.

– А вот это уже не поэзия.

– А ты душный зануда, – Кристина толкнула его плечом и спрыгнула с качелей.

Гас тоже спрыгнул, и они медленно пошли рядом, чувствуя, как луговая трава карабкается по их щиколоткам.

– Он меня спас. От Эйкена.

Кристина удивленно остановилась и посмотрела на друга.

– Спас, перекинул через накачанное плечо и унес прочь?

– Нет, но я сохранил свое страшно красивое лицо.

Гас и Кристина снова засмеялись.

– А вообще он странный, я тебя понимаю, Крис. Не скажу, что жуткий, на меня статуя не падала, но странный точно. Смотри, – Гас достал из заднего кармана смартфон и показал Кристине фотографии, которые рассматривал до ее прихода. Видишь, место той автокатастрофы. Вот Рон, он размытый, но его видно. А вот он с кем-то идет... в стену, ты видишь?

– В стену ходят только упоротые и то недолго, стены, знаешь, не самые дружелюбные создания.

– Но он реально шел в стену, я же не сошел с ума...

– Может, этот твой Рон сошел... дай посмотреть...

Гас протянул Кристине свой телефон, отлистал опять на фото, где размытый Рон спиной все равно был похож на себя, а в стене не удавалось разглядеть никакой двери.

– Слушай, а чего мы все вокруг этого Рона топчемся?

Гас пожал плечами и забрал телефон из рук Кристины.

– Я продал эти фото местному новостному порталу, – Гас спрятал телефон в карман джинсов и зашагал дальше рядом с подругой. – Они делают сюжет, может, там найдется объяснение всему.

– Красивые мальчики, Гасси, не нуждаются в объяснениях.

– Фу, Крис, никогда не думал, что доживу до твоей мудрости насчет красивых мальчиков.

Кристина внезапно остановилась и посмотрела на Гаса с хитрым прищуром:

– А теперь признайся, ты что, совсем не ревнуешь Дину к нему?

– К кому? К Рону?

– К кому ж еще.

Гас ощутил, как слабый электрический разряд прошел неглубоко под кожей, исчезнув в кончиках пальцев.

– Крис, я... я не знаю. У меня нет опыта. Девчонки, ну эти роскошные местные девчонки, которые мне нравятся, и которых третируешь ты, вообще не смотрят в мою сторону, как будто я не существую. А те, кому нравлюсь я, – мне кажется, они просто не существуют на самом деле. Знаю, афоризм так себе, но он про меня. Я и есть тот, кто живет в так себе афоризме, – Гас неловко засмеялся, но Кристина его остановила, крепко обняв за плечи.

– Гасси, надеюсь, что я все же существую. Потому что ты мне нравишься – таким какой ты есть. Считай, что ты почти выжал из меня слезу. Но, во-первых, ты не один – на худой конец у тебя всегда есть я, чтобы встретить старость. Я буду очень вменяемой старушкой без претензий на старческую романтику. Во-вторых, ты же идешь на вечеринку к Рону в эту субботу?

– Рон звал всех, но я, честно говоря, не планировал, – там же будет почти весь наш класс, если не вся школа...

– И что? Ты разве не хочешь узнать, как относится к тебе Дина?

– Мне вообще кажется, что она не относится ко мне, хаха.

– Если ты не пойдешь, – Кристина наседала, – ты вообще никогда не узнаешь. И даже если там была крупица интереса, ты ее никогда не получишь, и твоя Дина достанется кому-нибудь типа Рона. Ты должен взять в руки все, что ты можешь взять, даже если целиком ты себя в руки не возьмешь, – и пойти. Даже самую большую рыбу можно съесть только один раз. Ну чем ты рискуешь? Зато узнаешь наверняка: да – значит, да. Нет – значит, ты свободен для нового чего-то.

Гас на секунду запрокинул голову и посмотрел наверх: небо казалось очень близким. В нем как будто ходил огромный маятник – туда-сюда, Гас следил за ним взглядом, потом зажмурился и отпустил фантазию.

– Хорошо, я пойду.

Кристина запрыгала на месте от радости.

– Но если мне разобьют сердце, я женюсь на тебе и буду жить с тобой долго и счастливо, так и знай!

Тут они оба, словно сдав экзамен и пережив тревогу, засмеялись и наперегонки побежали к дому, покрытому сумраком.

Маятник в небе продолжал свое движение...

Агата

Жить сотни лет и ходить на свидания – та еще идея.

Рон разложил перед собой на кровати три варианта одежды: джоггеры и футболка с золотой молнией на груди, синие джинсы прямого кроя и малиновое худи со смешными завязками на капюшоне, холщовые брюки и свитер с еле заметными косичками на рукавах. Может, прав Эйкен, и мне без толку пытаться выдавать себя за подростка. Но что делать, если ты выглядишь на семнадцать, будущее твое туманно – такие, как ты, просто не стареют, – а другого настоящего у тебя нет и не будет?

Рон сел на пол перед кроватью и запустил пальцы в волосы.

Даже сто лет назад в каком-то смысле было проще: много работы – постоянные войны, люди гибли в огромном количестве ежедневно, не было необходимости чем-то занимать себя на досуге, досуга просто не было. Переход, переход, снова переход, – разные ситуации, конечно. Рон вспомнил женщину, которая умерла в своем огромном поместье в 1917 году, в разгар испанского гриппа... Йоркшир никогда не был овеян для Рона романтическим ореолом, несмотря на то, что он вживую видел Байрона и Шелли... Англия не трогала его сердце, но тогда он решился, условия показались ему настолько заманчивыми, что попытка оживить себя, стать еще немного более похожим на обычного человека, научиться чувствовать, – все это не могло не позвать в дорогу. Агата – женщину звали Агатой, – жила одна, прислуга ее оставила, поскольку война и болезнь меняют человеческие приоритеты. Даже самая старая служанка, которая с детства была при госпоже, ушла, оставив горячий обед на несколько дней вперед и прибравшись в комнате. Сам огромный дом уже давно никто хорошо не убирал, – он стоял, постепенно обрастая небытием, словно невидимым мхом. Рон соткался из этого небытия в один из дней позднего лета, чтобы остаться и забрать Агату в уже исчисленные сроки.

Добираться до графства, где ему предстояла скорбная работа, было сложно: на перекладных, в плохую погоду, – благо Рон не мог заболеть и умереть, в этом была какая-то даже неуместная ирония. Он ехал молча, глядя в окно путевой кареты, понимая, что очередная порция чужого страдания его вряд ли изменит, но втайне надеясь на живые эмоции. Так, наверное, хирург, в сотый раз вскрывая грудную клетку пациента, надеется обнаружить внутри не кусок мяса, а розовое сердечко с круглыми краями...

Англия в принципе не могла не вызывать эмоций: даже на фоне послевоенного упадка и эпидемии пейзажи дышали поэтической негой, если ты просто смотрел на них – внутри уже начинала звучать музыка, словно ты сам мог выразить невыразимое и ускользающее ощущение природы вне тебя. Рон тоже чувствовал это, но фоном готовился к работе. Агата, – он знал имена заранее, – уже больна, но она пока не знает об этом. В стране, где болен каждый второй – каждый первый, конечно, догадывается, что и за ним недуг придет, но кто, скажите, верит в собственную смерть? Рон скучал, – профессиональное выгорание, если это понятие вообще применимо к работе проводника между мирами, – делало свое дело: Рон тяготился своей миссией, но «уйти пораньше» или «взять больничный» не мог.

Спрыгнув в придорожную грязь из кареты, Рон огляделся: перед ним на небольшом холме возвышался особняк, спрятавшийся за старыми раскидистыми деревьями, которые словно прорастали сквозь него. Рон, обычно довольно равнодушный к своему внешнему виду, стряхнул капли дождя с пальто, пригладил непослушные рыжие волосы, разочарованно посмотрел на забрызганные сапоги. В таких не то, что к даме являться, – даже в кабак не вполне пристойно.

Рон был уверен, что его встретит дама средних лет, грузная и уставшая, – от этого собственное мимолетное желание казаться привлекательным посмешило его. Он двинулся к дому, уже не разбирая дороги, – какая разница, если сапоги испачканы почти по голень. Нечего терять.

Калитка в воротах оказалась открытой, Рон вошел и сразу же услышал высокий женский крик:

– Ах ты подлец, Фунт! Я тебя намыла, а ты вырвался и валяться в луже? Ты что, хочешь стать глиняной версией себя самого? Мне опять тебя мыть? Мне делать больше нечего вечером! Я, между прочим, тоже хочу умыться и лечь спать вовремя.

Рон пошел на голос: в северной части палисадника высокая и худая девушка ругала большую грязную собаку. Собака стояла, опустив голову, – так умеют стоять только очень воспитанные, но не лишенные природной амбиции и ума питомцы, которые заранее знают о наказании за шалость и готовы его нести, лишь бы шалость удалась. На звук шагов девушка насторожилась, поднялась от собаки и машинальным жестом убрала волосы с лица. Грязная рука оставила след на лбу, отчего девушка казалась совсем юной. Рон немного растерялся, он не рассчитывал застать детей или иных родственников Агаты. Он замер, не дойдя несколько метров до девушки. Возникла пауза, которую прервал пес: молниеносно бросился к Рону, девушка бросилась за ним, посчитав, что собака сейчас нападет, вцепилась ему в шерсть на затылке и упала на колени в грязь.

В итоге все были грязными по уши. Собака, вместо того чтобы кусаться, – припала грязной головой к ноге Рона и издала какой-то довольный чавкающий звук, словно съела жука.

– Фунт, ты сегодня без ужина. – Девушка кое-как поднялась с земли и отпустила собаку.

– Не будьте к нему так строги, мисс, это я виноват.

– Миссис.

– Что, простите?

– Вы назвали меня мисс, но я миссис. – Девушка еще раз взмахнула рукой, чтобы поправить волосы, и теперь грязь красовалась у нее на щеке. – А вы кого-то ищете? Вы одеты как путешественник.

– Я ищу Агату Джонсон, по моим сведениям, она проживает здесь. Вы, должно быть, ее младшая сестра?

Девушка внезапно залилась смехом, Рону показалось, что в сыром воздухе звенят серебряные колокольчики. Насмеявшись, она как-то посерьезнела и приосанилась.

– Миссис Агата-Кристабель Ньюджент Гренвиль Джонсон, к вашим услугам.

Но как?! Рон смотрел на эту юную девушку и не верил глазам: ей должно быть тридцать пять лет, возраст степенной дамы, матери семейства... и она поправила его, сказала миссис... значит, она замужем... Рон не мог перестать смотреть на ее лицо, серьезное и нелепое одновременно, особенно нелепости придавали эти грязные полосы. Словно Агата не боялась и не стыдилась показаться смешной и неловкой...

– Вы так удивлены? – В голосе Агаты послышалась ирония. Агата явно наблюдала за тем, какое производит впечатление на Рона. – Ожидали увидеть матушку гусыню в чепце и пуховом платке? – Агата улыбалась.

– Ээээ... – Рон стушевался, чувствовал, что выглядит по-идиотски, – что-то вроде того.

– А сами вы кто? Я теряюсь в догадках. Вы не похожи на солдата, на почтальона тоже, слишком хорошо одеты. Кто же вы? Вестник апокалипсиса? Или пьяный свиристель, упавший с неба перед его приходом?

Рон вздрогнул. Нет, она ведь не могла знать.

– Для сослуживца моего мужа вы слишком молоды, сколько вам?

Вопросы становились прямее и строже, не следовало думать, что Агата и впрямь по-девчоночьи проста и легка.

– Мне достаточно лет, чтобы лечить вверенных мне пациентов, миссис Джонсон.

– Так вы врач? – в голосе что-то треснуло, Агата смотрела на Рона серьезно.

– Рональд Уотерз к вашим услугам. Да, я врач, я прибыл по назначению – проверка жителей вашего графства, слишком много людей болеют в последние месяцы. Скудельники не успевают плакать на похоронах...

– Я в курсе. – Агата становилась немногословнее.

– Впрочем, даже если вы врач, – словно она не вполне верила его выдумке, – вам нужно умыться с дороги и переодеться. Мир рушится, но гостеприимства никто не отменял, так ведь? Лечить меня – тяжелый труд, хотя я, конечно, надеюсь, что не больна, – Агата попыталась рассмеяться, но получилось как-то не вполне убедительно. Рон смотрел на нее и не мог понять, что испытывает: чувство разочарования? Он ехал к умирающей, а она еще не умирает, придется провести с ней время, сколько времени? Он не любил близкие контакты, это мешало процессу. И потом она ведь... старая. Что с ней делать в этой глуши? Слушать рассказы про местных фермеров и про то, что раньше было лучше?

Какая же серая, мерзкая скука.

– Вы в порядке?

Вот уже они поменялись местами, и женщина интересуется, в порядке ли он. Видимо, выдало лицо.

– Я немного устал с дороги, вы правы, был бы рад возможности умыться и поесть.

Агата с осуждением, – уже переходящим в приятство, – посмотрела на собаку, собака правильно прочитала мысль на ее лице и радостно, словно ей отпустили разом все грехи, кинулась к дому, громко лая и высоко разбрасывая грязь. Агата с неожиданной проворностью подхватила один из двух саквояжей Рона и двинулась тоже в сторону дома.

– Я сам, зачем вы взяли... – Рон окончательно терял контроль над ситуацией. Его это злило.

– Ну еще дети при мне будут носить тяжести, тем более у вас две сумки, вот вы одну и несите, – Агата обернулась через плечо и подмигнула ему. Рону ничего не оставалось, как двинуться за ней.

Дом начинался с просторного крыльца, на котором можно было до темноты утопать в старом диване. Грязный и продавленный строго в одном месте, он говорил о том, что Агата тут сидела довольно часто, не особо заботясь о вечернем холоде и безопасности. Комнаты внутри дома по большей части были закрыты. Когда Рон и Агата шли по коридору, она сказала, предугадывая вопросы:

– Прислуга сбежала, нет смысла поддерживать весь дом, я с этим не справлюсь, – в голосе не было отчаяния, скорее – облегчение. – Я живу довольно просто, мне хватает моей спальни и кухни, а сад, слава богу, не требует уборки.

Заметив на лице Рона вопросительное выражение, поспешно продолжила:

– Ах, не волнуйтесь, гостевая комната есть, там вполне можно жить.

– Я не знаю, на сколько я у вас задержусь. Рассчитываю, что недолго, – Рон сказал это максимально искренне, но получилось так, словно он шутил и заигрывал. Агата остановилась и посмотрела на него.

– Вы же врач, вам виднее, как и сколько меня лечить, – весело ответила она.

– Сначала я бы немного излечил себя горячей ванной, могу ли я на нее претендовать?

Агата помогла Рону разложить вещи, после чего показала ванную – помещение в конце коридора, оборудованное большой старой ванной и печью, в которой можно было греть воду и одновременно греться. Рон потратил весь остаток дня на то, чтобы затопить печь и нагреть себе воды. Он злился все больше, но иного варианта помыться не видел. Почему проводник не может быть в теле шмеля, например? Рон негодовал.

...Лежа в горячей ванне, Рон на какое-то время задремал, сказывалась усталость тела, – проснулся он от резкого звука, как будто кто-то что-то уронил.

– Простите мне мою неловкость... я... дело в том, что очень давно мужчина не принимал ванну в моем доме, – она говорила прямо, и это совершенно сбивало Рона с толку. – Мой муж ушел на фронт в самом начале... до сих пор я считаю его живым. Мне важно, чтобы вы знали. Хотя я и не могу объяснить вам, зачем.

В дверях стояла Агата, держала в руках большое полотенце и смотрела на Рона, смотрела без всякого стеснения, но и без животного любопытства, какое он обычно вызывал в женщинах. Смотрела как на брата, что ли, Рон почувствовал беспокойство.

Не то, чтобы его волновала собственная нагота, но спектакль из правил этикета, который у них с Агатой сам собой разыгрался с момента знакомства, требовал смутиться и уйти с головой под воду. Рон прикинул, что уйти под воду он, конечно, может, но тогда вылезут колени и не дай бог кое-что кроме, – ванна была, мягко говоря, не длинной.

– Мне встать? – Рон вдруг спросил и сам удивился своей наглости. Что ты такое творишь?

Агата хихикнула, протянула полотенце одной рукой и сказала:

– Нет, не стоит, я пока... не готова знать о вас так много, Рональд.

И тихо ушла, как будто останься она еще чуть-чуть, начала бы смеяться в полный голос.

Рон поймал полотенце, макнув край в воду, чертыхнулся и проворно встал из мыльной пены. В иных обстоятельствах он бы нравился себе, но сегодня все шло наперекосяк: прибываешь к умирающей возрастной даме сильно за тридцать, хозяйке большого дома, – а тебя встречает веселая девчонка, которая, судя по всему, не знает о своем смертельном заболевании, у которой вместо куда-то девшегося мужа – огромная глупая собака и запущенный до ужаса дом...

И этой девчонке вообще все равно до пыли, она отпустила всю прислугу (времена такие, что каждый спасается сам), просто закрыла ненужные двери, и, возможно, она так же просто закроет ненужную дверь в собственную смерть?

Рон был выбит из колеи. Привычная схема рушилась на глазах, не работала.

За скромным ужином он сидел напротив Агаты и уже даже с какой-то снисходительной жалостью к себе (к своему аппетиту) поедал третий стейк. Ретривер Фунт уже совершенно его не стеснялся – положил лохматую отмытую голову Рону на колено и просил со стола хоть что-нибудь. Рон спустил ему кусок хлеба, Фунт недовольно фыркнул, но хлеб взял.

– Ребекка всегда так же подкармливала Фунта, он помнит. Поэтому и пришел. Старый прихвостень, – Агата ругала собаку, но как будто и хвалила. Фунт чувствовал и ел с двух концов стола.

– Ребекка?

– Моя дочка, – Агата отошла к окну, принесла кувшин с морсом, поставила на стол. – Ребекка, она пропала десять лет назад, Фунт был еще совсем щенком, это была ее собака, в общем-то.

– А что случилось? Если я могу спросить.

Рон ощущал себя внутри какой-то книги, не иначе.

– Почему же нет, я же сама начала говорить, – Агата села за стол, – Ребекка любила играть в саду, вы видели, какой у нас огромный сад, почти дикий, на северном краю начинается лес. Обычно за Беккой смотрела Плам, наша няня, но в тот день она отвлеклась. Я не знаю почему, но Бекка ушла в сад одна, и когда я позвала ее обедать, никто не ответил. Я стала искать, нашла только ее кружевной носочек, – знаете, да откуда ж вам знать, у вас нет детей, вы сами еще почти ребенок, – такой маленький, как мешочек для табака. У Бекки была маленькая милая ножка.

Агата говорила спокойно, не плакала, словно пересказывала чей-то роман.

– Носочек был у самого дальнего северного края сада. Дальше изгородь и лес. Я столько дней ходила в лесу, звала, заглянула в каждый овраг и под каждое дерево. Иногда мне казалось, что Бекка рядом, – знаете, это мучительное чувство, оно с годами притупляется, но если забыться, настигает тебя как зверь и душит, так вот, мучительное чувство потери. Словно твой ребенок близко, и ты даже чувствуешь его тепло, но он ушел по таким тонким и узким тропкам, что тебе по ним не дойти за ним. Никогда. Это как идти по древесным веткам, – глазу кажется легко, а могут только птицы. Да и то не все.

Рон знал про ветки. В Летополисе по ветвям могли пройти только дети. Агата замолчала и посмотрела в окно.

– Моя боль притупилась, я могу спокойно об этом говорить, Рональд. Чего я хотела бы, так это, наверное, до своей смерти узнать все же, что стало с Беккой. Понимаете, это не праздный интерес, – я знаю, что ее нет в живых. Не просите объяснить, я не смогу, вы сочтете меня сумасшедшей, и вряд ли вы врач по этой части.

Даже тут она могла шутить, Рон терялся.

– Я бы хотела понять, кто или что ее забрал.

– Зачем? – Рон смотрел, как тень постепенно захватывает комнату, в которой они ели.

– Это мое оружие, я защищусь им от ужаса неизвестности, Рональд. Неизвестность будущего можно пережить, но вот неизвестность прошлого... И я... – Агата все же вздрогнула, – я хочу, чтобы тепло ушло. Чтобы я больше не чувствовала ее тепла рядом.

Говорить дальше было лишним, они доедали ужин молча.

...Рон долго ворочался в кровати и не мог уснуть. Комната, в которой Агата его разместила, вероятно, принадлежала ее мужу: удобная, но очень старая кровать под балдахином, прикроватный стол, шкаф у стены и довольно уютная ниша, в которой стоял стол с кувшином и тазиком для умывания. Повсюду были заметны следы присутствия некогда вполне себе реальной жизни: на спинке стула в углу комнаты висел пиджак. Казалось, владелец вышел на минуту и сейчас вернется. Когда Рон подошел и потрогал, стало понятно, что пиджак висит очень давно: воротник покрылся плотным слоем жирной пыли, такой, которую не сдуть дыханием, а нужно оттирать щеткой. И принял форму спинки стула. Но Агата, видимо, не хотела тревожить вещи и просто оставила все как есть.

Порой оставить все как есть – самое простое и самое мудрое решение.

На подоконнике были видны следы некогда горячего пепла, – видимо, муж Агаты курил, а искры из трубки прожигали подоконник. Курил, стоя у окна. Рон тоже подошел к окну и стал в него смотреть, прямо в черноту. Иного эта чернота напугала бы, но Рон отлично знал, что за ней, – тому, кто жил в мире мертвых, ночь уже не страшна. В ней больше нет монстров и нет пугающего одиночества. Уже больше никогда.

...И с чего он решил, что это комната мужа Агаты? Может быть, это комната ее отца? Или брата? Или сына? Или камердинера?

Рон повалился на кровать и стал смотреть в потолок.

Мертвые женщины, мертвые мужчины, мертвые дети... Рон, когда Агата заговорила про исчезновение дочери, вспомнил тот случай. Все случаи его «работы» были связаны между собой: умирал один человек, а через годы, или же совсем близко – через дни – умирал кто-то, кого тот знал... мир казался Рону устройством смертельных шестеренок, которые цепляются друг за друга и крутятся, крутятся, крутятся... Ребекку забрал сосед Агаты. Он был еще жив, но уже очень стар. Возможно, Агата до сих пор, например, по выходным приносила ему домашнюю еду: сосед был одинок, но владел огромным и в свое время дорогим домом. Местная элита: богатый, рано похоронил молодую жену, больше не женился. Ходили всякие слухи, но никто не верил.

Мистер Миннистер любил маленьких девочек.

Теплых, хорошеньких, с доверчивыми глазами и неловкими пальчиками на крохотных ручках. Со сладким запахом макушки.

У него в доме был тайный ход в казематы, которые составляли целый лабиринт под фундаментом, – Рон знал, потому что забирал Ребекку именно оттуда. Выхода не было, сбежать невозможно. Если только ты не землеройка. Да и она устала бы выбираться с такой глубины. Там, лишенные солнечного света, каждая в своей каморке за железной решеткой маленькие гостьи ждали своего часа. В оправдание... какое тут может быть оправдание? Но Рон не находил иного слова. В оправдание Миннистеру можно было с уверенностью сказать, что девочек он не портил. В нем не было никакого телесного зуда, который толкал бы на преступления плоти. Он... коллекционировал детей. Кормил, одевал, купал, заставлял (момент принуждения, конечно, присутствовал) играть в те игрушки, которые приносил).

Невыразимое удовольствие Миннистеру доставляли моменты, очень трудно добываемые из живого «материала», когда ребенок смирялся со своей судьбой. И начинал говорить о себе, жизни, матери – обо всем, что знал, – по-взрослому. Миннистер, видимо, считал, что у него в катакомбах дети проходят ускоренное взросление. И это его уносило к высотам наслаждения. Миннистер в короткие сроки забирал у девочек детство. Некоторые жили дольше других, но в основном все же недолго. Сырость, холод, ужас делали свое дело. Ребекка прожила полтора месяца. Рон забирал Ребекку на глазах у других детей. Особенность была в том, что они его видели. Между жизнью и смертью, измученные и уставшие, дети видели проводника. Рон знал, что каждая видела его по-своему: кому-то он представлялся в виде блуждающего огня, кому-то в виде маленького мальчика, а кому-то в виде взрослой женщины. Малыши думали, что за одним из них пришла мама, – Рон никогда не мог понять смысл этой обманной оптики.

Возможно, ее никто специально не создавал, но Рону она казалась издевкой над умирающим.

За Ребеккой пришел огонек. Она уже лежала, хотелось только лежать, даже есть не хотелось, как в первые дни. Огонек был теплый, и он успокаивал. Ребекка так хотела успокоиться, чтобы старый мужчина в сером костюме больше не трогал ее... и она уступила огоньку. Его тепло проникло внутрь и разлилось по всему телу, до самых кончиков пальцев. Тепло разрасталось, и постепенно Ребекка стала словно гореть изнутри, полыхать, терять себя...

Внезапно все закончилось.

И тепло, и огонек. Ребекка обнаружила себя в странном месте: существа вокруг называли его Древесный университет. Высокий молодой мужчина с рыжими волосами, – Ребекка чувствовала, что он похож на огонек, но не могла это объяснить, – сказал, что теперь ее друзья – это платьице и лимончик. И действительно, Ребекка увидела рядом с собой платьице – небольшое, скорее кукольное, – и желтый лимончик. Как можно с ними дружить, подумала она?

Но тут же получила ответ, когда лимончик предложил играть в салки-догонялки.

Рон смотрел на убегающую компанию спокойно. Радости не было. Но не было и печали.

Маятник нес его к новым смертям.

Свидание

Жить сотни лет и ходить на свидания – та еще идея.

...Все же малиновое худи и синие джинсы.

Рон скинул домашнюю одежду и быстро облачился в выбранный комплект. В таком виде он вполне сойдет за местного краша, вероятно, его таковым уже и считают (Он ловил взгляды девушек в столовой и на уроках. Даже некоторые учительницы на него заглядывались.). Проблема – а это не могло не быть проблемой – в том, что ему никто по-настоящему не нравился. Даже Дина. Внимание девушки тешило его самолюбие (самолюбие у бога не слабое), но она была... как остывший кофе утром. Когда ты очень измучен, с тобой миллионы чужих вопросов о смысле жизни, и тебе хочется чистого драйва и чувства, а к тебе приходит милый, очень милый, но по сути миллион первый вопрос о смысле жизни.

Дина была этим вопросом. Обыкновенной, красивой девушкой, но первое слово дороже второго – обыкновенной. Эта обыкновенность и раздражала Рона, и в то же время притягивала его: не с такой ли он мог наконец тоже почувствовать себя обыкновенным подростком?

Малиновое худи, – завернуть рукава, чтобы были видны мускулы и вены, синие джинсы – подвернуть штанины, чтобы показать длинные модные носки... одет современно, Дине должно понравиться.

...в дверь дома Мадины Рон позвонил долгим настойчивым звонком, словно бывал тут много раз и собирался бывать еще чаще. Открыла Мина – в красивом домашнем платье с национальным орнаментом. На голове повязана косынка, руки в муке, – вероятно, готовила что-то. Открыла и замерла.

– Я не укушу, вампиры уже не в моде, – Рон переступил с ноги на ногу и вопросительно, но при этом задорно посмотрел на Мину.

– Ты зачем пришел, дьявол? – Мина явно была недовольна, вытерла руки о край платья (видимо, оно служило и фартуком тоже). – Мало тебе беды в дом принес, зачем пришел опять?

– Ну-ну, – Рон сделал голос мягким, – я беду унес, я бы сказал, увел – тогда, много лет назад, – иначе Тед и Дина лежали бы как две Офелии под тонким, но таким смертельным слоем воды. Ты не хочешь дать мне пройти?

Мина, повинуясь странной нездешней силе, отступила вглубь дома, продолжая держать дверь.

– Так зачем ты пришел, ты не ответил.

– Я пришел к Мадине.

Мина вздрогнула.

– Нет-нет, еще не срок, Мина, не вздрагивай. Я пришел как... как это у них говорят... краш. Я пришел вскружить ей голову и хорошо провести время. Словно я обычный парень, который живет по-соседству. Похож?

Рон расставил руки в разные стороны, словно хотел обнять Мину, – и широко улыбнулся.

На этой сцене его и застала Дина, полуспустившаяся по лестнице со второго этажа.

– Рон? – робко позвала она, но в голосе он услышал сдерживаемую радость. – Что ты здесь делаешь? Ты собираешься танцевать с моей Миной?

Поза Рона, конечно, была двусмысленной, но он быстро нашелся:

– Я показывал, что у меня нет с собой оружия и запрещенных удовольствий. Предложил твоей бабушке меня обыскать, если она вдруг сомневается. Мне кажется, я не вызываю доверия, – голос Рона стал намеренно грустным. Он бросил украдкой взгляд на Мину, та явно злилась, но не решалась ничего предпринять. Бог в гостях – день коту под хвост, эту поговорку знают все.

Рон внутренне посмеивался над всей ситуацией. Настроение начинало потихоньку улучшаться.

– А что ты здесь делаешь? – Дина спустилась и встала рядом с Миной, как бы показывая, что при всей симпатии к парню, бабушку тоже слушается.

– Я здесь делаю остановку по пути в местный бар. Мина, вы же отпустите Мадину со мной на этот вечер? Я обещаю вернуть ее в целости и сохранности.

И Мина, и Мадина были слегка ошеломлены этим предложением. Мина серьезно посмотрела на внучку.

– Милая, ты хочешь пойти с ним?

Мадина решала как бы одновременно в двух измерениях: шанс пойти с Роном в бар она не упустит ни за что, но и доброе расположение бабушки на дороге не валяется.

– Я... я просто забыла тебе рассказать, мы давно договорились сходить куда-нибудь, после уроков, и вот... я сейчас, только сумку возьму.

Дина, не дожидаясь реакции бабушки, поспешила наверх, быстро привести себя в порядок и захватить сумку. Рон стоял в расслабленной позе, заложив руки в карманы джинсов, – выглядел так, словно ему было очень удобно и спокойно.

В следующий момент произошло непредвиденное: большая крупная Мина очень технично и быстро сложилась пополам и встала на колени перед Роном. Схватив его за ногу, начала тихо говорить, торопясь:

– Прошу... прошу тебя, заклинаю... не тронь ее. Она все, что осталось у меня и у отца. Заберешь – радости больше не станет в этом доме. Что хочешь возьми, возьми меня, я старая уже... ее не тронь. Я прошу тебя, я прошу... – Мина заплакала мелкими и теплыми слезами, Рон чувствовал, как они проступают сквозь джинсы, и ноге становится мокро и душно. Аккуратно присел, приобнял Мину, отчего она сильно дернулась и чуть не упала. Выпрямились и встали вместе.

– Я же сказал, еще не время, Мина.

– Но ты ведь не просто так приходишь, ты приходишь, чтобы забрать... – плакать она не переставала, но утихла. – Оставь нам ее, прошу тебя.

Рон молчал. Его лицо заострилось, сквозь милые подростковые черты проступили страшные и древние. Глаза меняли цвет и выражение. Мина поняла все без слов.

– Хотя бы ненадолго оставь, ты же можешь...

– Время еще есть, – тихо сказал Рон. Голос звучал словно издалека.

– Сколько? – Мина стояла совсем близко и не отпускала его.

– Что сколько? Я готова! – Дина сбежала с лестницы и пару раз качнулась с мыска на пятку в нетерпении. Рон снова выглядел как беззаботный вредный подросток. Он сдул с лица непослушную рыжую прядку, которая падала ему на глаза. Долго смотрел на Мину, потом на Дину, потом сказал:

– Я даже не знаю, которую из вас выбрать, чтобы сводить в школьный бар!

Мина возвела глаза, прошептала что-то неразборчивое и, махнув рукой, удалилась.

– Хала неш сарра, я вернусь не поздно, я обещаю!

Из кухни как ответ послышался осуждающий звон посуды. Так, наверное, звучали нецензурные ругательства на языке битья тарелок. Дина улыбнулась и, повернувшись к Рону, сказала:

– Бабушка вместо слов портит посуду. – Она тихо хихикнула. – Теперь мне официально можно тебя потрогать, – взяла его за руку, – куда мы пойдем?

– В наш школьный бар, – Рон пропустил пальцы между тонкими пальцами девушки и крепко сжал ладонь, отчего у Мадины ниже пояса растаял огромный рожок мороженого. – Там довольно мило. И нас обязательно кто-нибудь снимет, чтобы потом выложить в школьной группе и обсудить. Мы же хотим этого? Тебе не простят дорогие колечки и мейк, а мне – то, что я не один, а с тобой. Я же должен ходить с томным видом, в худшем случае – сидеть и выглядеть. Просто выглядеть, чтобы радовать девушек и парней, – вы любите смотреть больше, чем прикасаться...

Мадина посмотрела на Рона очень внимательно, стараясь уловить настроение его слов. Ее что-то тревожило, но она отогнала эту мысль. Шутит ли он? Или он серьезно? Рон широко улыбался.

– Думаю, мы хотим.

Держась за руки, вестник смерти и юная девушка покинули глазированный солнцем особняк на Манцинелла-стрит. Вечер был полон плотного белого света, какой бывает только летом и очень редок для осени. Мир производил впечатление сезонного бестселлера: ничего лишнего, все работает на сюжет. И если солнце считать отношением бога к происходящему, то он явно был не против.

Дина

Дина чувствовала, что была словно оглушена внезапным свиданием с Роном. Это было совершенно непривычное для нее состояние: она ведь уже встречалась с парнями, и последний был негласным королем школы. Эйкен – мечта всех младших сестер и их подружек – вошел в ее жизнь (а потом и в постель) красиво: в один из дней дождливого лета, когда Дина в группе поддержки школьной команды лакросса подвернула ногу, Эйкен, растолкав других претендентов, просто и в то же время элегантно вынес ее с поля, усадил на скамейку и уверенно сказал, что вернется за ней, как только закончится игра.

А игра между тем только начиналась...

Дина, которой тогда было четырнадцать, сидела тихо, терла свою опухшую лодыжку и тупила в телефон, листая ленту туда-сюда. А в голове сам собой снова и снова загорался вопрос: неужели самый красивый парень школы обратил на меня внимание? Эйкен встречался, наверное, с половиной школы, ходили слухи, что даже некоторые молодые учительницы пали жертвами его чар. Но так или иначе в последние пару месяцев он был много раз замечен с Анной. Анна – лучшая подруга Дины – была эффектной уже в свои четырнадцать. И если Дина еще ни разу не оставалась с парнем наедине, то, глядя на то, как Эйкен то и дело сжимает Анну ниже талии, она догадывалась, что у них с Эйкеном все или уже решилось или вот-вот решится.

И поэтому жест парня лучшей подруги, который отнес тебя на скамейку запасных после травмы, не на шутку удивил Дину. Она видела, как Анна проводила их взглядом. Очень сосредоточенным и недобрым, как показалось Дине. Скамейка запасных... Дина втайне усмехнулась: да, а ведь она и правда на скамейке запасных. Что если у них с Эйкеном не все ладно, и он просто присматривается, с кем бы еще закрутить тут? Дина из богатой семьи, отец зарабатывает столько, что может купить всю школу вместе с командой лакросса, почему бы и нет?

Дина следила взглядом за Эйкеном, который шел через поле к своей команде. Ему наперерез шла Анна, быстро и решительно, – она, взмахнув рукой, как показалось Дине, в ее направлении, что-то выкрикнула. А Эйкен сделал странное. Дина потом решила думать, что этого не было. Что просто ей показалось. Всякое может быть вечером, если ты смотришь издалека.

Эйкен резко и коротко ударил Анну по щеке. Удар был такой точности и скорости, что едва ли кто-то, – а они стояли ото всех далеко – заметил. Анна вскинулась, но устояла на ногах. Она не плакала, не приложила руку к лицу, просто стояла. Стоял и Эйкен. Какое-то время они смотрели друг на друга. Потом он навалился на Анну всей своей разгоряченной массой – крепкий, высокий, очень красивый, очень потный и взлохмаченный. Навалился и начал целовать взасос. Анна отвечала.

Дина смотрела не них и не понимала, что чувствует.

Это был парень Анны, ее лучшей подруги. Все правильно, так и должно быть. Но почему ей неприятно и в то же время хочется смотреть? Хочется, чтобы он продолжал? Хочется, чтобы он делал то, что делает, и еще, и дальше... и чтобы на месте Анны вдруг оказалась она, Дина?

Дина никогда не ругала себя за свои желания. Они стояли выше всех других – даже если это касалось ее друзей. Но тут она испытала что-то близкое к стыду.

Лучшая подруга, ее парень...

Эпизод с ударом и последовавшим страстным поцелуем не на шутку возбудил Дину. Она с интересом наблюдала за собой и за тем, как насилие – а в том, что удар это насилие, Дина все же не сомневалась, – действует на нее. Неужели боль и сладость так близки друг к другу?

Дина смотрела на целующихся до тех пор, пока Анна не прервала поцелуй и не посмотрела на Дину. Взгляд был коротким, каким-то стеклянным, как у куклы, – скорее проверить, как там подруга с поврежденной ногой. Но на мгновение они встретились глазами. Анна смотрела пустым и отрешенным взглядом, Дина – заинтересованным, как ребенок.

Играть закончили ближе к сумеркам, расходиться никто особо не хотел. Завтра были выходные, и ребята хотели чиллить в школьном дворе как можно дольше. Дина слегка замерзла, поэтому стала собираться домой. Дойти она скорее всего сможет, хотя и медленно. Она позвонила бабушке предупредить, что слегка подвернула ногу, чтобы та ждала ее с обезболивающими и теплой ванной.

Встав и какое-то время провозившись с ногой, Дина не заметила, как из наступающих сумерек пришел Эйкен. Он наблюдал, как Дина пытается шагнуть и, покачнувшись, шагает, несмотря на боль в ноге.

– Ты боец, – Эйкен одним движением взял Дину под руку.

– Я просто старшая сестра в семье без матери. – Дина оперлась на руку Эйкена. Кожа была теплой и сухой. От Эйкена хорошо пахло. Видимо, он успел помыться после игры и пришел чистый и готовый к приключениям. – Ну все знают мою историю, думаю, ты тоже.

Дина улыбнулась одними губами.

Тактика расскажи-все-сразу-чтобы-не-приставали всегда работала.

Но Эйкен никак не прореагировал, чем удивил Дину. Вместо вопроса или какого-то типичного комментария, вроде какой-ужас-ты-выжила, он кивнул в сторону стоявшей неподалеку машины.

– Я довезу тебя, ты не против?

Дина согласно кивнула.

В машине было уютно и чисто. Никогда бы не подумала, что у парней может быть чисто в машине. Где коробки от пиццы, стаканчики от колы, – это же не машина, это почти дом, где мусор?

Мусора не было. Были только дорогие кожаные сиденья и натертая до блеска приборная панель.

– Старая машина? Родители дали?

Эйкен опять удивил, ответив и не ответив одновременно.

– «Шевроле Импала». Как у братьев Винчестеров. Я фанат «Сверхъестественного», если что.

Любовно погладил руль. И опять у Дины возникло ощущение, что происходит какой-то параллельный очевидному процесс. Словно они не просто сидят в машине и разговаривают, а... Дине представилась картина, как Эйкен кладет ей руку на колено, движется дальше и выше, приближается всем своим телом и целует ее в губы...

– А ты?

Дина вспыхнула.

– Я?..

– Ты смотришь сериалы?

– А... ну да. Конечно. Но не часто. Уроки.

– Да ты отличница, что ли? – в голосе Эйкена послышался смех, он подтрунивал над девушкой. – Ну что, отличница. Тебя, наверное, как отличницу нужно доставить в целости и сохранности до дома, где ждет бабушка и серый волк?

– У нас нет волка, – Дина подхватила его стиль. – Младший брат сойдет, я думаю. Он кого хочешь доведет.

– Тогда вперед, – Эйкен вел уверенно, не слишком быстро, Дине показалось, что она едет со своим отцом. Манера вождения была взрослой, что было странно для парня-подростка.

– Где научился водить?

– А я не был отличником, – опять в глазах эта усмешка и поддевка. – Я смотрел сериалы.

До дома ехали хорошо, время от времени перебрасываясь впечатлениями об игре, об отдельных ее моментах. Дина рассказала про то, как стала чирлидершей и зачем ей это было нужно. Вблизи от дома Эйкен затормозил и припарковался в отдалении. В тишине машины становилось немного душно, Дина начинала нервничать.

– Спасибо, что довез меня. Я бы, наверное, добралась сама, но последствия для лодыжки были бы плачевными...

– Не за что. Мне было приятно.

Помолчали.

– Я, наверное, пойду. Тут рядом, я дойду.

Опять молчание.

– Ты ходишь к первой паре?

Вопрос Эйкена звучал как предложение продолжить встречу.

– Обычно да. – Дина уже приоткрыла дверь, но задержалась в машине. – Я же... отличница.

Оба улыбнулись.

– Тогда я заеду за тобой завтра?

Это не было просьбой, это было утверждением и планом.

– Да, почему нет. – Дина по-прежнему не выходила из машины. – А... Анна?

– Что Анна? – голос Эйкена изменился. В нем появились строгие нотки. Словно он глотнул кипятка.

– Ну... что скажет Анна?

– А разве мы берем ее с собой?

Ответить на это Дине было нечего. Взять Анну с собой она не могла хотя бы потому, что не водила машину, а Эйкен вряд ли занимался развозом девушек на уроки по утрам...

– Так я заеду за тобой утром?

Голос снова стал мягким и приветливым.

– Да. – Дина улыбнулась Эйкену и, помедлив буквально секунду, молниеносно, – чтобы он не успел отреагировать, – поцеловала его в щеку. После чего вылезла из машины – со всей прытью, на которую была способна с больной лодыжкой. Эйкен подождал, пока Дина дойдет до дома, и только потом уехал.

Начинался год любви, который длился даже два года, но завершился самым обычным образом.

...Когда Эйкен утром заехал за Диной, та очень переживала. От этого постоянно хотелось в туалет, и Дина плохо представляла себе, как поедет в машине всю дорогу до школы, когда постоянно хочется писать. Сказать об этом Эйкену не было никакой возможности, и поэтому всю дорогу Дина сидела зажавшись и слегка отстраненно, – Эйкен списывал такое настроение насчет эффекта, который сам производил на девушку. Если сказать прямее, ему было в принципе все равно, как она с ним едет, – главное было в том, что она села в машину. Теперь пути назад у Дины не было, только вперед.

Весь день Дина не могла сосредоточиться на занятиях: как только она утром выпорхнула из машины Эйкена и смогла оказаться в холодной кафельной тишине женского туалета, сознание ее оставалось открытым и постоянно было настроено на Эйкена. Где он, что он, столкнутся ли они в здании школы или в столовой, как это будет... они ни о чем не договаривались, и эта неопределенность приятно томила Дину. После уроков Дина задержалась в классе, собирая учебники в рюкзак, – настроение начинало портиться, за весь день Эйкен ни разу не попался ей не глаза, словно он специально прятался. Хотелось пожалеть себя и погрустить, но надо было собраться и идти домой.

Дина вздохнула, застегнула рюкзак и, резко встав со стула, столкнулась с Эйкеном.

Он незаметно подошел, Дина совсем его не слышала, – как он вообще мог так незаметно подойти? Словно появился из воздуха.

– Уходишь?

Эйкен говорил без тени какой-то стеснительности и подросткового смущения, которых все же ждала Дина. Спокойный, словно у него был план по завоеванию мира. Очень красивый. Светлые волосы, убранные в хвост за широкой спиной, придавали лицу романтичности, хотя Дина догадывалась, что это только внешняя обманка, и Эйкен совсем другой. Но так хотелось верить внешности.

– Да, уроки закончились, мне больше нечего здесь делать.

Дина пожала плечами и сделала максимально глупое выражение лица: она нервничала. Чем тупее будешь выглядеть, когда нервничаешь, тем больше вероятность, что от тебя скорее отстанут, и ты спокойно пойдешь и превратишься в себя настоящую. Нервничающую, неуклюжую, смешную.

– Уверена? – Эйкен улыбнулся краем губ.

Он протянул руку и ловко взял Дину за запястье. Дину и обрадовал, и удивил этот жест: приятное тепло разлилось по руке, но хватка Эйкена не позволяла руку освободить. Он держал не сильно, но не выпускал.

Он вел.

– Пойдем, я кое-что покажу тебе, – Эйкен потянул Дину за собой. Дина, подхватив рюкзак, послушно пошла за ним, замирая от любопытства. Они вышли в коридор, на стенах висели объявления, миновали шкафчики учащихся, несколько раз повернули за угол, – Дина хорошо знала школу, но куда вел ее этот парень, представить себе не могла.

И когда они миновали кабинет директора, Дина поняла, что Эйкен ведет ее на школьный стадион.

– Мы идем на стадион?

– Не совсем. – Эйкен провел Дину мимо поля, они приблизились к зданию администрации, откуда-то в руках у Эйкена появилась связка ключей.

– О, ключи от смотровой площадки! – Дина не смогла сдержать восторг. Попасть на смотровую площадку было мечтой каждого школьника. На нее могли подняться только учителя и члены попечительского совета школы. Простым смертным вход туда был заказан.

– Да, – уверенно ответил Эйкен, как будто ключи от администрации в руке у старшеклассника – самая обыкновенная вещь на свете. – Мы немного освежим это место.

Узкая лестница вела сразу на второй этаж – над трибунами. Смотровая площадка оказалась высокой и довольно широкой комнатой с расставленными в творческом беспорядке стульями: после игры их еще не сдвинули и не убирали комнату. Кто-то забыл свои кроссовки: пара белых «найков» стояла в углу как свидетели свидания.

– И что мы будем делать? – Дине нравилось происходящее, но она не могла успокоиться. Близость Эйкена сбивала ее с толку. Этот долгое время совсем не замечавший ее парень буквально со вчерашнего дня вдруг начал не просто замечать ее, но даже пригласил на вот такое своеобразное свидание.

Эйкен медленно подошел к краю смотровой площадки и оперся на балконную плиту. Дина подошла и встала рядом. Не глядя на Дину, Эйкен протянул к ней левую (почему левую? Дина успела подумать только это, дальше все было как в тумане) руку, сильным жестом запустил ей в волосы на затылке и начал массировать голову, постепенно придвигаясь к девушке. Дыхание у него становилось тяжелым и прерывистым.

– Что ты делаешь... – Дина не отстранялась, но как будто окаменела. По телу короткими и длинными разрядами проходил ток, добивая до таких мест, о наличии электричества в которых Дина могла только догадываться.

– Что я делаю? – Эйкен и не думал останавливаться. – Я к тебе прямо сейчас пристаю. Вот прямо сейчас... – Движения Эйкена стали еще напористее, рука опустилась на спину Дины, нырнула под футболку и тут же – под чашку спортивного лифчика. Дина тихо вскрикнула, когда Эйкен сжал ее грудь. Он быстро развернул девушку к себе, ничего не говоря, – только громко дышал, словно ему не хватало воздуха, – взял у нее из рук рюкзак, положил на пол, потом на полу вслед за рюкзаком оказались и брюки, и белье.

Дина словно наблюдала со стороны за тем, что делает этот парень. Сил поддаться или возразить не было. Словно наступил блаженный шок.

Над стадионом загорались вечерние огни. На смотровой площадке было темно. На поле выходили игроки – после школы погонять мяч, пообщаться. Дина и Эйкен были далеко и высоко, их нельзя было увидеть, но присутствие чужих будоражило. Дина видела ребят как сквозь туман.

Эйкен поставил Дину лицом к полю, встал сзади, аккуратно раздвинул ноги девушки и вошел в нее рукой. Дина почувствовала внутри себя жесткие и настойчивые пальцы Эйкена, но боли – как ни странно – не было. Было ощущение страшного падения, стыда, был страх, что их увидят с поля – вечерние игроки все прибывали и прибывали. Но в тот же момент накатывало желание двигаться навстречу этим пальцам. И в этом желании было преодоление всего – настоящего и даже прошлого. Словно Дина, ускоряясь, убегала от своего прошлого, и надо было сделать еще совсем немного, совсем чуть-чуть, зажмурившись, сжав рот в немом крике, чтобы... Дина простонала и впилась руками в бортик балкона... чтобы совершить этот последний, очищающий, рывок.

Сердце колотилось как бешеное. По щекам текли слезы. Дина, испытав первый в жизни оргазм, плакала. Откуда-то из самой глубины себя, словно ее только что отпустила большая-большая беда, словно с плеч сняли тяжелый груз. Плакать было невозможно, – она стеснялась своих слез перед Эйкеном, – но невозможно было и не плакать.

И возможность слез существовала одновременно с их невозможностью, – Дина обмякла и закрыла лицо руками. Эйкен выдохнул и вытер руки о салфетку, которую предусмотрительно держал в кармане брюк. Чтобы не оставлять следов, убрал скомканный шарик в другой карман. Дина не видела его лица, ей было страшно повернуться.

– Эй, – позвал Эйкен, – ты в порядке?

Дина молча кивнула.

– Это был твой первый раз?

Дина снова кивнула, но уже медленнее.

– Я не знал. Точнее... – Эйкен запрыгнул на бортик балкона и сел спиной к полю, лицом к Дине. Упасть он не боялся. – Точнее, я понял, почти сразу, но я не смог остановиться. Прости меня.

Дина отвела руки от лица и посмотрела на Эйкена. Перед ней стоял этот парень, мечта всех девчонок, начиная с младших классов и заканчивая молодыми учительницами, – стоял, кажется, несколько растерянный и просил прощения.

Дина поддалась единственно верному, как ей казалось на тот момент, порыву и просто обняла Эйкена. Эйкен обнял ее в ответ. И так они стояли довольно долго, пока Дина не начала мерзнуть и не попросила довезти ее до дома. Ехали почти молча, редко перебрасываясь фразами про дорогу и про школу. Но в каждом коротком слове была разлита теплота, – Эйкен украдкой смотрел на девушку, Дина ловила его взгляды, и ей становилось спокойно.

Дома она уснула мгновенно, продолжая чувствовать пальцы Эйкена внутри себя. Тело немного болело, но что это за цена за новый опыт взросления? Цена ничтожная.

Заплатить ее было необходимо.

...Встречаться Дина и Эйкен начали как будто с молчаливого одобрения друг друга, даже толком не договариваясь ни о чем. Эйкен не спрашивал ее про ее жизнь, она не спрашивала его про его девушек. Он заезжал за ней по утрам и отвозил в школу, она иногда сидела с ним на занятиях, вместе ели в столовой. Обычные ребята, средняя школа, любовь всей жизни.

Дина сама удивлялась, как отношения могут быть такими постоянными и непостоянными в то же самое время: не было никаких гарантий, что они будут вместе завтра или хотя бы даже после обеда, Эйкен не говорил о любви. Дина хотела сказать, но не дождавшись от парня первых слов, молчала. Боялась спугнуть, сглазить, хотела, чтобы было продолжение.

Эйкен был очень близко – и в то же время далеко.

Однажды, когда она ждала его после школы во дворе, Дина увидела, что Эйкен идет по парку рядом с Анной. Дина была уверена, что Анна в прошлом, но судя по тому, что Эйкен о чем-то с ней энергично говорил, они поддерживали связь. Дина поймала себя на мысли, что она толком и не знала, расстались они с Анной или нет. Да, она ПРЕДПОЛАГАЛА, что ДОЛЖНЫ расстаться. Ведь как может ему быть мало ее, Дины?

Тем более после того, как она отдала ему свой первый раз?

Вопросы множились, но ответов больше не становилось.

Дойдя до перекрестка, за которым была припаркована машина Эйкена, Эйкен притянул к себе Анну и поцеловал. Да-да, Дина не ошиблась: она видела, как он довольно грубо залез языком в рот Анне, при этом рука его была где-то в джинсах Анны, и та не сопротивлялась, а даже в какой-то момент ойкнула и начала смеяться. Словно ей было смешно от всего этого.

Дина не выдержала и вышла из своего укрытия, – какое-то время парочка ее не видела, но потом Анна заметила первой и подтолкнула Эйкена. Эйкен нехотя оторвался от поцелуя. Анна продолжала хихикать, прячась за Эйкена, Эйкен, облизнув губы, посмотрел на Дину. Ситуация была странной, – Дина не знала, что делать дальше. Опыта подобного рода отношений у нее не было совсем.

Единственное, что она понимала, это что так быть не должно.

Хотя кому не должно, и кто решал...

Что-то шепнув на ухо Эйкену и продолжая глядеть на Дину, Анна легко развернулась на подошвах своих сникерсов и пошла прочь походкой вполне довольной девушки. Эйкен продолжал стоять, на Дину он больше не смотрел, – смотрел куда-то в сторону.

Дине пришлось подойти первой. Внутри нарастала тревога, смешанная с обидой и желанием обнять Эйкена. Странное ощущение, словно виновата в чем-то была она сама... и Эйкен должен был ее за что-то простить. За что?

– Эй, – Дина постаралась вложить в голос как можно больше уверенности. Получалось так себе. – Я ждала тебя, думала, мы поедем вместе, ты меня добросишь до дома.

Эйкен молчал. Дина не могла понять по его лицу, что именно сейчас произойдет, что он думает. Лицо было очень красивым, с невероятно правильными чертами: нос, губы, скулы... До встречи с Эйкеном Дина даже не знала, что парни могут быть настолько красивыми. Но при этом в нем не чувствовалось слабости и какой-то типичной для ребят его возраста ванильной сладости: иногда Дине казалось, что Эйкен гораздо старше, словно иногда по всему его облику пробегала тень, которая заостряла черты. Однажды – они лежали в постели, в ее комнате, пока взрослые были в отъезде, а Тед где-то пропадал с друзьями. И Дине на мгновение показалось, что вместо профиля Эйкена она видит рядом профиль древней статуи. Но наваждение быстро прошло. Хотя память о нем осталась.

И вот сейчас, – он стоял в такой... книжной позе, словно он был памятником и знал свои лучшие стороны, ракурсы. Словно кто-то его снимал на телефон... но это было не так.

– Ты сердишься?

Эйкен повернулся в сторону Дины и молча продолжал смотреть, но уже на нее. Во взгляде не было ни тепла, ни холода, – ровное, абсолютно ровное еле заметное движение глаз. На прекрасном лице. Дине показалось, что она не знала его.

– Пойдем, я отвезу тебя, – так же ровно, словно ничего не было, – ни эпизода с Анной, ни волнения Дины, – сказал он и двинулся в сторону машины. Слегка выгнутые ноги, уверенная походка, тяжелая узкая спина и треугольник плеч, – Дина смотрела на него и опять понимала, что подросток не может быть таким. Но он ведь подросток. Со спины Эйкен выглядел взрослым мужчиной, движения выдавали его. Дина последовала за ним.

Сели в машину молча и ехали молча. За ширмой этого молчания Дина горела страшным огнем, картины целующихся Анны и Эйкена не уходили из ее глаз, и она спрашивала и спрашивала, и спрашивала Эйкена, почему он...

– Приехали, – Эйкен вышел, чтобы открыть дверь Дине. Он всегда был подчеркнуто галантен.

За всю дорогу не было сказано ни слова, Дина снова вглядывалась в черты его лица, но не могла прочитать в них ни злобы, ни отчуждения. Эйкен просто молчал, – органично и без вызова.

Они не поцеловались, но Эйкен подождал, пока Дина дойдет до дома и скроется внутри. Только после этого уехал. И не появлялся примерно неделю. Каждое утро Дина выходила из дома и надеялась встретить его машину, но нет: Эйкена не было ни возле ее дома, ни в школе.

Однажды на этой проклятой (Дина злилась) неделе она заметила Анну. В школьной столовой Дина сидела за своим любимым столиком, – перед ней стакан с кофе, блокнот с недописанным перечнем дел на завтра, – она подняла глаза и увидела, что мимо нее идет Анна. Хорошенькая, ладная Анна, в короткой плиссированной юбке, длинные ноги, колени с ямочками, хрупкость походки, при которой человек словно радуется давлению пространства и своей хрупкости, каждый раз делая шаг с младенческим усилием... Анна даже выглядела моложе. Словно ей было не семнадцать, а лет двенадцать или того меньше.

Дина на секунду, когда Анна была совсем близко, попробовала представить себе, каково это – залезть Анне в рот языком. Как будто она была Эйкеном. Здесь и сейчас. Анна была совсем рядом, какое-то неловкое движение, тихий шорох – и Дина почувствовала, как по ногам течет что-то теплое. Опустив взгляд, увидела, что кофе льется из опрокинутого стакана на ее красивый джинсовый сарафан...

– Упс, – Анна уже была в нескольких шагах от столика Дины. В полоборота она неслышно смеялась, тем же смехом, как тогда. Когда целовала Эйкена у машины. Или когда он целовал ее.

Дина пришла в себя и, сделав в сторону Анны жест, который можно было расшифровать, что, мать твою, происходит, подруга? – руки в стороны, гримаса на лице, – отшвырнув стакан, теперь уже бесполезный, просто вышла из столовой.

Выяснять отношения с Анной было делом бесполезным. Тем более, что Дина мало понимала, что она может выяснить, кроме того, что сделает себе больно.

...Вечером, когда Дина лежала в своей красивой постели и смотрела в окно, пришла смс от Эйкена. Привет, как дела? Дина открыла сообщение и закрыла его. Опять открыла. Отвечать не хотелось, но, спустя час, она ответила. Эйкен написал, что был в отъезде, но уже вернулся. И хотел бы завтра с ней, с Диной, пойти на вечеринку. Дина еще немного сомневалась и ответила согласием. Засыпала она блаженным сном влюбленной девушки, мечтая, что утром увидит Эйкена. Образ Анны постепенно рассеялся, как и вся реальность.

Рон

– Вставайте! – голос у Агаты был громким и очень похожим на звук будильника. – Вставайте, хватит спать, вы проспите самое интересное!

Рон перевернулся на спину и с усилием открыл глаза. Где он – за ночь успел забыть, спал крепко, как человек. Рону даже в полубреду пробуждения нравилось сравнивать себя с обычным человеком. Боги, он в Англии, в доме Агаты, – вдова, болезнь легких, призван забрать в ближайшее время (неделя? две?), ощущение, что что-то идет не по плану, болезни не видно, здоровая молодая женщина. Стоит там сейчас за дверью его спальни, зовет.

Рон сел в кровати и причесал волосы пятерней. Красивые тугие рыжие завитки упали на скулы. Дверь открылась, на пороге стояла Агата. Слегка растрепанная, чуть отекшее с утра лицо – припухлости под глазами добавляют молодости, хотя она и так выглядит моложе своего возраста. Хорошенькая, в каком-то домашнем простом платье, смотрит открыто и прямо. Рон прикрыл грудь одеялом. Зачем я это делаю? – но было уже поздно.

– Эмм... – Агата скользнула взглядом по фигуре Рона, задержалась на волосах и плечах, спустилась на руки, – мистер Уотерз, имею радость предложить вам сегодня небольшое развлечение. За неимением по военным временам развлечений светских мы – лорды местных земель – удовлетворяемся, как во времена Джейн Остин, прогулками на свежем воздухе и совмещенными с прогулками делами. – Агата посмотрела ему в глаза, Рон смотрел в ответ. Ее радужка по краю отливала красным, взгляд все же был усталым, значит, спала плохо. – Проще говоря, у меня запланирована стирка. – Агата махнула рукой куда-то в коридор. – Вы поможете мне донести корзину с бельем, за это я накормлю вас собственноручно приготовленным обедом.

– Завтрак отдай врагу? – Рон улыбнулся. Ему нравилось разговаривать с этой неунывающей женщиной.

– Завтрак можно устроить из стакана молока и куска хлеба с сыром, все нужное уже на столе, и чем быстрее вы встанете, тем больше вероятность, что Фунт не позавтракает первым.

Рон, успевший проголодаться за ночь, решил не испытывать удачу и спустил ноги на пол, чтобы скорее встать. Агата не уходила.

– Вы будете на меня смотреть?

– Нет, что вы, – Агата запнулась, – простите, я просто замешкалась... это... – она подалась чуть вперед и положила руку на пиджак, наброшенный на спинку стула, – была комната моего мужа. Принято говорить, что вещи хранят тепло, бла-бла-бла...

Рон удивленно взглянул на Агату, он ждал немного иной интонации в рассказе о муже.

– ...Эти вещи хранят холод. – Агата смотрела перед собой, но взгляд ее был устремлен куда-то вглубь нее самой. – Я... я не очень жду возвращения мужа, Рон. Иногда пустые комнаты должны стать по-настоящему пустыми, чтобы в них стало свободнее дышать.

Агата погладила пиджак рукой, – как показалось Рону, даже ласково, – но быстро убрала руку и, развернувшись на каблуках, вышла из комнаты.

Быстро одевшись и умывшись из кувшина, Рон последовал за своей хозяйкой.

Река возле усадьбы Агаты бежала быстрая и узкая – как будто кто-то по ошибке пустил ручей в сторону от основного русла, а потом ручей разросся и упорно не хотел иссякать. Упорство ручья чем-то напоминало Рону упорство Агаты. Все вокруг твердило о смерти, война, болезни, лишения, – собственно, Рон и был вестником всего этого. Вестником самой смерти. Но Агата как будто построила вокруг себя невидимый щит, и он окружил ее всю. Ни исчезновение мужа, ни даже смерть ребенка – ничто не смогло поломать эту женщину. И Рон не мог понять, светлая это новость или темная. Радоваться этому или бояться этого.

Рон шел рядом с Агатой, нес корзину с грязным бельем и слушал рассказ про жизнь: раннее замужество, у нее родословная, у мужа – капитал, дом, связи. Выгодный союз, рождение любимой дочери, конфликты на почве воспитания, сочувствующие друзья и особенно подруги мужа, подруги, подруги, подруги, конфликты из-за подруг, тупик, несоразмерность сил, когда мужчина в консервативной стране всегда сильнее, правда на его стороне... война, патриотизм, фронт, без вести, страх, что вернется и все начнется сначала... Рон слушал и не мог понять, как быстро и верно ломается его представление об Агате. Он ожидал увидеть стереотипную вдову на грани смерти, горюющую по пропавшему в бойне мужу, но совсем не ожидал увидеть здоровую молодую и полную надежды женщину.

Полная надежды женщина между тем резко остановилась, Рон едва не налетел на нее и чуть не уронил корзину.

– Вот тут, – меняя тему разговора, она показала не очень уже чистым, но таким милым пальцем на запруду, – я буду стирать тут, а вы можете прогуляться.

Ловко завернув рукава платья и подобрав подол двумя аккуратными большими узлами, Агата села на корточки, установив ноги враспорку, чтобы не съехать в воду, и начала стирать, ее маленькие белые ладони мелькали словно рыбки, которые иногда выпрыгивают из воды на солнце, чтобы сверкнуть и снова уйти на глубину. Рон смотрел на ее руки и делал это мысленное упражнение: руки-рыбки, руки-рыбки, – потом ему надоело, и он отправился немного пройтись вдоль реки. Река, удивительно сильная на всем течении узкого русла, нравилась Рону. Он опустил руку в воду, присев в отдалении от Агаты, – она стала маленькой точкой в колышащемся зеленом мареве травы, – вода вела себя забавно с рукой Рона. Она обнимала ладонь, поднимаясь к запястью, как живая. Словно радовалась.

– Ты ведь помнишь древний порядок, правда? – Рон заговорил с водой, пожимая нездешнюю руку своей, чувствуя между пальцев мерцание. – Помнишь. Лодки больше нет, но есть память о ней. – Вода лизнула татуировку, – И есть вечное путешествие...

Рон задумался, вода вокруг его руки стала беспокойнее. Вдруг он услышал слабый крик. Кричала Агата. Не понадобилось много времени, чтобы понять, что она упала в воду, и ее понесло течением. Несмотря на то, что река была неширокой, это все же была река. С острыми подводными камнями на дне и бог знает чем еще. Одно неаккуратное движение могло стоить жизни.

Рон метнулся в воду и уже через секунду был рядом с Агатой. Она барахталась, ей мешало платье, обвившее ноги плотным коконом и сделавшее тяжелее, Агата шла ко дну, силы рук не хватало, чтобы удержаться на поверхности. Дышать было сложно, Агате казалось, что пот смешался с холодной водой, руки и тело горели, легкие сдавливало, внутри билась одна отчаянная мысль о том, что белье не стоило таких жертв.

Вот же, даже в минуту возможной смерти приходят совсем не те мысли... какое белье... Агата думала как бы вспышками и на сверхскорости, это были скорее ощущения мысли, чем сами мысли, – уже не предметные, а понятные только по легкой волне ощущений после них.

В тот момент, когда она почти потеряла связь с реальностью и готова была отпустить свою борьбу, чьи-то очень сильные руки схватили ее и потащили прочь из воды. Агата увидела совсем рядом лицо Рона, рыжие мокрые волосы струились по щекам и закрывали левый глаз, – ее поразило, с какой легкостью этот совсем юный мальчик спасал ее. Словно он был... точнее, словно он не был человеком... она подумала эту мысль отчетливо, дышать становилось легче, мысли прояснялись.

Рон после непродолжительной борьбы с рекой вытащил Агату на берег и посадил на траву. Холодное платье встало колом, оба они были грязные, страшные, лохматые и измученные, хотя Рон выглядел несколько лучше, чем Агата.

Отдышавшись и пару раз срыгнув воду, Агата спросила:

– А вы... а вы всегда спасаете девушек с таким спокойным выражением на лице?

Рон, казалось, удивился ее вопросу. Немного помолчав, ответил:

– Вы, наверное, мне не поверите, но я обычно... даю девушкам умереть.

– У вас превосходное чувство юмора! – Агата была довольна ответом, словно он придал ей еще чуть больше сил.

– Я бы не сказал, что это юмор, но пусть будет так, – Рон встал с травы без помощи рук, легко и изящно, Агата на секунду им залюбовалась.

– Кто вы, Рон? – Она сидела на траве, обхватив колени мокрыми руками, с нее текло, Агата начинала дрожать. Но ощущение, что она спасена, окутывало ее аурой спокойствия и надежды.

– Полагаю, Агата, я ваш единственный друг. По крайней мере, сейчас, – Рон протянул ей руку, помог подняться на ноги. Домой они возвращались медленно, – Агате было трудно идти в мокром платье, а от того, чтобы Рон донес ее на руках, она отказалась. Сокрушаясь о потере белья в реке, Агата совсем не расстраивалась, казалось, из-за того, что чуть не умерла. Когда они наконец дошли до дома, Агата вместо того, чтобы снять мокрое платье, просто разрезала его кухонными ножницами. Рон видел самое начало «операции» – уничтожение подола. Агата резала, совсем не жалея платье, – когда уничтожение достигло бедра, Рон отвернулся, оставалось только слушать лязг и вздохи.

...Холодная вода, обнявшая руку Рона, была началом конца.

Дина

От Рона пахло теплым чистым мужским телом, похоже, он не носил никакого парфюма. Или же этот парфюм был настолько органичным и неуловимым, что буквально сливался с самим запахом юноши, – Дина шла очень близко, но в этой сладкой близости малейшее расстояние казалось просто огромным. Ей мучительно хотелось взять Рона за руку, но она медлила.

– Ты не спрашиваешь, почему у меня нет машины, – Рон говорил расслабленно, Дина видела, что он немного улыбается. Так улыбаются, когда рассчитывают долгое время вести приятный разговор, – не тратя все сразу на одну большую улыбку, а рассыпая ее мелкими блестками по всему пути вечера.

– Так почему у тебя нет машины? – Дина хотела изобразить такую же расслабленность, но в самом начале фразы голос предательски сорвался, и получилось странно. Рон хихикнул. Впечатление строгой романтики рассеивалось, уступая место легкому дуракавалянию.

– Я продал свой «Ламборджини», потому что он перестал подходить под цвет моего маникюра... – Рон улыбался все шире. – Серьезно, Дина, у меня была машина. И сейчас я даже немного жалею, что ее со мной нет. Я мог бы выглядеть в ней более галантным кавалером, – чтобы подвести тебя на... – Рон запнулся, но двинулся дальше, – на наше свидание.

Дина ответила ему улыбкой и вдруг подхватила тему:

– У меня было много свиданий, но они перестали подходить под форму моего сердца. И я не жалею, что их со мной нет.

Рон взглянул не свою спутницу с каким-то странным выражением, – Дина не могла считать все смыслы, но ей показалось, словно Рон смотрит не только на нее, а куда-то совсем вглубь, словно он смотрит в самого себя.

– И ты теперь ходишь пешком? – Рон вернул тихую постоянную улыбку в разговор.

– Да, я теперь много хожу пешком.

– А не пойти ли нам тогда к местным прудам? Я хотел предложить выпить пива, но, может, сразу пойдем туда?

– Нет, отчего же, я выпью пива, – Дина даже немного повысила голос. – Дома нельзя... не то чтобы нельзя, я уже взрослая. Но бабушка напрягается.

– Пиво – значит пиво, зайдем в «Барнис»?

– Барнис знают все, – Дина заметно повеселела. – Мы там встретим кучу знакомых.

– Тебя это волнует? Ты переживаешь? – Рон остановился и посмотрел на Дину. Лохматые рыжие кудри из-за влажного вечернего воздуха образовали на его голове целый лес. Дина подумала, что в этом лесу красиво смотрелись бы бриллиантовые бабочки... ее воображение обладало редкой кинематографичностью, Дина начинала видеть картинку, дополняющую реальность, и память потом сохраняла эти причудливые кентаврические моменты. В рыжих завитках на голове Рона блестели и взмахивали крыльями бриллиантовые бабочки. Рон смотрел на Дину из отблесков их маленьких крыльев.

– Не то чтобы, – Дина не знала, как ответить честно и в то же время не расстроить Рона. – Когда мы встречались с Эйкеном... ну, когда он был моим парнем, ходили вместе везде... – Дина набрала воздуху в легкие и наконец сказала, – он не отказывался от внимания других девушек.

– В смысле?

– В прямом. Ты хочешь меня об этом послушать? Правда?

– Почему бы мне не послушать, тем более что тебя, похоже, до сих пор это волнует.

Дина вспыхнула.

– Мы расстались, ты же знаешь.

– Я не об этом, – Рон говорил мягким голосом, который – как кошачьи лапки – мял что-то в самом сердце Дины. И успокаивал. – Можно расстаться с человеком, но унести с собой много подарков, в том числе какие-то невыговоренные вещи, типа такой. Поговори со мной, я умею слушать.

– Хорошо, – Дина нервным жестом заправила волосы за уши, стараясь говорить и не смотреть на Рона, чтобы видеть его как бы краем глаза. Это было не так страшно. – Мы приходили в кафе там, в бар, на вечеринку, и я никогда не знала, уйдем мы оттуда вместе, или я уйду одна. Понимаешь... он был со мной, он по-настоящему был моим парнем, мы вместе тусили, ночевали друг у друга, папа с ним был знаком, но он всегда как бы имел свой план. Не знаю, как объяснить...

– Скажи самыми простыми словами.

– Он знал, чем закончится его вечер. А я – нет. Мы могли прийти вместе, поесть, а потом он отходил позвонить, и я видела его уже через несколько минут с... Анной.

– Твоя смуглая подружка? – Рон заложил руки в карманы, стараясь сохранять расслабленность даже в походке.

– Не подружка. Нет, не так. Она... понимаешь, она всегда была тут как тут, когда был Эйкен, я их постоянно видела вместе. Но он был моим парнем, мы не ссорились, он меня не обижал... у парня же могут быть подруги, друзья?

– Но он обижал ее, и ты видела, так?

– Откуда ты знаешь?

Дина даже остановилась. До Барнис оставалось всего ничего, уже виднелись огни веранды и слышалась музыка. Милый кей-поп, как поняла Дина. У Барнис всегда был праздник.

– Я знаю, как такое бывает, – Рон пошел ближе к Дине, они почти касались бедрами, это сбивало Дину с толку и мешало вспоминать Эйкена и говорить о нем.

– Да, я видела, как он на нее орет иногда. А один раз видела, как он ее ударил. По лицу. Но Анна... она как будто... ей как будто было нормально. И потом она снова приходила. Причем специально, я думаю.

– Эйкен краш, девушки должны по таким парням с ума сходить.

– Ты об этом всем зачем говоришь?

– Конечно чтобы позлить тебя, ты же такая спокойная, рассказываешь мне о том, как рассталась с парнем, пока мы идем на наше свидание...

Тут Дина засмеялась в голос.

– Рон, тебе кто-нибудь говорил, что ты невыносим?

– Ну, обычно нет.

– Так вот я говорю, знай. Ты невыносим.

– Учту.

– А потом я поняла, что я превращаюсь в отражение себя самой. Перестаю быть собой... Ну если ты понимаешь, о чем я. Я все время смотрела на Эйкена, на то, как он сближается со мной, как раскрывается, как он ведет себя... И я старалась отдать ему все пространство. Чтобы я сама не дай бог не заняла его.

– Ну а сама? Ты сама?

– Рон... – Дина снова заправила волосы за уши, хотя в ее прическе с самого начала прогулки не изменилось ровным счетом ничего, волос к волоску. – Рон, я потеряла себя, я думаю. И сейчас... Сейчас пытаюсь себя найти.

«Барнис» уже совсем рядом светился теплыми фонариками открытой веранды. За столиками, часть из которых была совсем в тени и, как предполагал Рон, стоила чуть дороже, чем те, что на свету, сидели люди, многие – молодежь из их школы. Старшеклассники, как они сами, но были и малолетки. Хотя теперь малолеток порой сложно отличить от ребят постарше. Рон сходу узнал троих, это были парни из команды Эйкена. Он медленно вынул левую руку из кармана брюк – она была ближе всего к Дине, которая шла рядом, – и уверенно взял девушку за руку. Почувствовал, как Дина дернулась, словно от удара током, но движение быстро оборвалось, и рука едва заметно пожала руку Рона. Рон не обернулся и повел Дину в самый дальний угол веранды, где горел желтый огонек фонаря и вился плющ вдоль старой балясины. Дина шла, не выпуская руки. Рон услышал несколько раз ее имя, один раз – свое, видимо, его популярность все же не могла сравниться с популярностью его девушки. Забавная штука жизнь человека: вот он, проводник Смерти, ведет Дину мимо ресторанных столиков. Они собираются вкусно поесть, выпить, опьянеть, забыться и... жить. И все это, чтобы потом Рон вернулся и сделал то, зачем он был послан.

Рону на мгновение стало нехорошо, тошнота подступила как тень, из самой глубины. Но он проглотил это темное облако, не дал ходу. Они почти пришли – столик был идеальным.

– Вот, мое вложение в сегодняшний вечер. Мой вклад, – Рон изящным окружающим жестом проводил Дину к стулу, а сам сел напротив. – На твоем месте я бы взял темное нефильтрованное. – Рон внимательно посмотрел на Дину, прикидывая, продолжить или нет. – Эйкен станет вот таким маааааленьким. – Показал зазор между двумя пальцами.

Дина засмеялась, прикрыв рот рукой.

– И тогда его можно будет... – Рон показал, как он кладет невидимого маленького Эйкена на ладонь и сдувает. Дина увидела своим «дополненным» взглядом, как серебряная пыль, похожая цветом на волосы Эйкена, слетает с ладони Рона и растворяется в воздухе между ними...

...Сколько выпил бутылок сам Рон, он помнил. Но сколько выпила Дина – уже сказать затруднялся. Дина шла, но почти на каждом третьем шаге спотыкалась. Ей требовалась кнопка телепортации к прудам. Она так и сказала. Боги, кнопка телепортации. Рон шел рядом, почти трезвый, спиртное на него действовало в меньшей степени. Шел и думал, что же он в принципе тут делает, – поздно вечером, с этой девушкой, очень милой и красивой девушкой, у прудов? Какого лешего его сюда понесло, зачем все это... Чтобы почувствовать себя обычным парнем, как-то вдруг сам себе ответил Рон. Ты пошел к ней в дом, ты знал, что ты ей нравишься, ее бабка, более того, вообще понимает, кто ты... Но ты пошел, потому что эта девушка дает тебе возможность быть обыкновенным. И чем ты тут лучше Эйкена? Рон не знал, что ответить самому себе. Тем более, что Эйкен был частью его мира. Гораздо более древней – во всех отношениях – частью, чем Дина, чем весь этот школьный... Рон задумался, подыскивая нужное слово, – чем весь этот школьный маскарад. Эйкен был таким же древним, как он сам. И то, что не могла объяснить Дина, считая странным поведением Эйкена, Рон как раз мог объяснить сполна: древний бог, окруженный смертными и вынужденный общаться с ними как с равными... А еще если ты бог смерти... В общем, Рон был не лучше Эйкена. Совсем нет. Он хотел от Дины забвения самого себя. Хотел, как она в отношениях с Эйкеном, потерять себя. Только если для Дины это было проблемой – для Рона однозначно было спасением. Мысли двигались внутри Рона как континенты, медленно и неостановимо, эдакая Гондвана мыслей, – и он не заметил, как они с Диной оказались у самой линии прудов. В сумерках берега подсвечивались по периметру. То там, то тут сидели парочки. В кустах гортензии спал какой-то старшеклассник. Рону показалось, что он узнал кеды. Он на мгновение выпустил Дину из вида и тут же пожалел об этом.

Возникло желание взять ее за руку, Рон думал об этом всю дорогу, пока они шли к Барнис, но Дина очень волновалась, рассказывая ему вкратце всю историю своих злоключений. Ловкого момента никак не возникало, а просто взять ее за руку Рон не хотел, он хотел, чтобы этот момент запомнился. И ему тоже.

...Дина стояла на самом краешке воды, у береговой кромки. Пальцы в тонких колечках снова заправляли волосы за уши, казалось, она что-то высматривает в глубине. Рон, поддавшись неясному тревожному порыву, громко окликнул Дину по имени, Дина вскинулась на звук его голоса и тут же потеряла равновесие. Земля под подошвами ее кроссовок поддалась как кусок брауни, на который нажимаешь чайной ложкой, – и вот уже Дина ушла в воду по шею.

Рон

Самым неприятным, нет, одним из самых неприятных моментов в ремесле Рона было то, что он никогда не знал точных сроков. Он приезжал в новый город – городок, пригород, любое место на земле, – и должен был какое-то время жить среди тех, кого ему предстояло забрать с собой. Перевести. Смысла этого момента Рон искренне не понимал. Когда ты оставался жить среди будущих мертвых – ты сам становился частью их разговоров, дел, их судеб. Да, обычно совсем ненадолго, но все же. Например, в Вентуре Рон жил уже более полугода. Он понимал, что это все неспроста, – и что Эйкен здесь же ровно потому, что предстоящее... Точнее, так: потому что масштаб предстоящего ему одному будет не по силам. И там, – Рон посмотрел в зеленую листву за открытым окном усадьбы Агаты, – там точно понимали, что нельзя рисковать и присылать одного проводника. Тем более такого... Рону и нравилось, и не нравилось давать себе определения... такого непостоянного. Который постоянно отвлекается на людей и их частности вместо того, чтобы работать как машина.

Рон не умел как машина. И не хотел.

«Командировка» в графство ему выпала в качестве наказания за одно из прошлых дел, в ходе которого Рон не смог совладать с собой и пытался спасти юношу от смерти. Рон старался загнать воспоминание об этой истории как можно глубже – желательно вообще никогда не вспоминать. Но образ Адама стоял у него перед глазами.

Ни дружба, ни любовь не доступны проводникам. Их удел лишь путь и холодное дыхание мертвых.

...Агата с утра не появлялась, – изрезав подол мокрого платья и избавившись от него совсем, она провела день в своей комнате, не показываясь. Ела или нет, Рон не знал, – решил самым верным не проявлять излишнюю заботу и внимание, он понимал, что они ни во что не разовьются и не станут ничем. Тоже та еще побочка «профессии». На следующее утро Агата чувствовала себя сносно, но в лице проявилась бледность, подчеркнутая лихорадочным румянцем, – после купания в ледяной реке дела шли так себе. Точнее, они наконец шли так, как рассчитывал Рон, как они должны были идти. Пребывание в поместье Агаты уже сказывалось на Роне, – он чувствовал, что начинается та же беда, что с Адамом. Агата вызывала в нем чувства. А чем больше чувств, чем чаще, тем сложнее выполнить задание. И, честно говоря, Рон не понимал, что делать, если еще – ну сколько – ну месяц? Как снова не испортить все?

...И день, следующий за этим, прошел в растущей лихорадке: у Агаты поднималась и держалась температура. При этом Агата продолжала что-то делать по дому. Даже собиралась снова на реку, – не предупредив Рона, – но упала во дворе, споткнувшись о корень, торчавший из земли (вероятно, его раскопал Фунт, охотившийся на землероек). Рон, заметив, что Агаты нет в доме, нашел ее во дворе и отнес обратно в дом. Агата тихо смеялась и кашляла, повторяя, что теперь она пленница в собственном поместье. Потом она стала печальной и весь вечер лежала у огня, греясь. Ночью пришел озноб и не отпускал до утра.

Рон приносил одеяла и молча сидел рядом, стараясь, как может, облегчить происходящее.

В один из вечеров Агата спросила:

– Скажите, Рональд, я ведь умру?

Рон в этот момент, засучив рукава, отжимал платок в тазике уже потеплевшей воды, – чтобы остудить и наложить на лоб Агаты, он какое-то время махал платком туда-сюда. Платок становился холодным и мерзким, липким.

– Агата, я думаю, что вам лучше отдыхать. И меньше говорить.

– Нет, – Агата попыталась привстать на локтях, – Рон... я знаю, что мне становится только хуже. Вряд ли это обычная простуда, – речь Агаты прервал лающий кашель, – вы ведь доктор... вы приехали неспроста... кто вы?

Рон молчал и старался не смотреть в глаза женщине, которая была в каком-то миллиметре от правды.

– Агата, я, наверное, как вы однажды и сказали, ваш единственный друг. А смерть... смерть – это только состояние, одно из многих.

Агата отвернулась к стене, Рон продолжил сидеть рядом с ней, время от времени меняя мокрый платок. Когда совсем стемнело, и Агата забылась коротким сном, Рон позволил себе отойти. Недолго думая, он наполнил ванну, сбросил одежду и залез в горячую воду по горло. Закрыл глаза, постарался расслабиться. Пролежал так около часа, – вода остыла, но вылезать совсем не хотелось. Казалось, что стоит покачнуть хотя бы один атом вокруг, и мир взорвется.

Вдалеке послышались шаги, они приближались, Рон упорно не открывал глаза, он знал, что Агата будет его искать. Шаги замерли в дверях, Рон намеренно не стал запираться изнутри.

– В этом доме так давно не было мужчины...

Агата стояла в одной тонкой ночной рубашке, покрытой мелкими цветами. Умирая, она цвела как весенний луг... Эти мелкие цветы обволакивали ее тело могильной – Рон не мог отделаться от этого ощущения – красотой.

Она была болезненно, смертельно красива: смерть затаилась где-то в районе ее хрупких ключиц, залегла там тенями, протягиваясь через все тело темными венами...

– Мне так холодно, так давно холодно, вы сможете согреть меня, Рон?

Агата шагнула к Рону, не дожидаясь ответа. На ходу она сбросила с себя ночную рубашку, обнажая тонкое белое тело. Ее можно было назвать худощавой, – но на фоне этой утонченной худобы выделялась большая упругая грудь, при каждом шаге она плавно покачивалась, Агата сначала закрыла ее руками, – инстинктивный жест, – но почти тут же руки убрала, потому что в конце дней что может быть проще, чем обнаженная грудь.

Рон открыл глаза и смотрел на Агату прямо, не моргая, – в этом взгляде не было желания унизить, не было похоти. Было что-то странное и печальное, обреченное. В иных обстоятельствах это могло бы быть свидание, но, во-первых, «иных обстоятельств» в жизни Рона почти никогда не случалось, а, во-вторых, Рону казалось, что Агата никогда не ходила на свидания. Тридцать пять лет – возраст глубокой зрелости в начале прошлого века, когда уже у некоторых появлялись внуки...

Рон встал из ванны и шагнул на холодный пол, заливая его водой, – как был, мокрый, он обнял Агату и прижал к себе. Тело женщины задрожало – оно было горячим, горячечным, если сказать точнее, прикосновения обжигали одного, а в другой отдавались болезненной судорогой. Но остановиться не было никакой возможности: жизнь не боролась со смертью за свое право, скорее, смерть усиливала смерть до крайних проявлений. Рон подхватил Агату на руки, – тело, измученное болезнью, весило меньше нормы, – и легко отнес ее в спальню.

Там, среди покрывал, одеял и подушек он брал Агату молча и сильно, три раза, до самого утра. В последнем приступе Агата, уже переходя в бред умирающего, произносила имя мужа... Рона пронзила острая, как падение во сне, пустота внутри, но он быстро справился с собой и продолжил. К рассвету, когда Рон забылся липким сном посреди растерзанных простыней, Агата свернулась клубком, как умеют сворачиваться только дети, и – казалось – она спит. Но из края приоткрытого рта тонко сочилась красная нитка, как будто кто-то наживил спящую на нее и поймал. Нитка распускалась все ниже и ниже, бежала за край кровати, на пол, словно указывала путь...

Рон проснулся за полдень. Как ни странно, но чувствовал себя отдохнувшим и спокойным, – смотреть на Агату он не решался, он знал, что она умерла. Боковое зрение выхватывало тяжелый – виолончельный – изгиб спины, недвижный край одеяла.

Пора было приниматься за работу. Рон медленно, но уверенно встал, холодный пол покусывал подошвы, все вокруг тонуло в слабом солнечном свете, – скупом, будто бы его дали взаймы.

Обойдя кровать, Рон наклонился над Агатой. Коснулся одной рукой ее головы, второй – своей татуировки. Что-то незаметное скользнуло по строгим чертам женщины, она вздрогнула, глазные яблоки провернулись под веками, словно она просыпалась от долгого мирного сна.

– Агата, – позвал Рон. – Агата, нам пора.

Она открыла глаза и неуклюже, как-то квадратно встала с кровати, – ее спина согнулась, волосы висели длинными прядями-стрелками вокруг бледного лица. Движения напоминали движения какого-то дьявольского механизма – резкие и лишенные ощущения собственного тела. Словно кто-то двигался внутри Агаты, а сама Агата была уже далеко.

Рон еще раз коснулся татуировки на руке, весь его облик мгновенно преобразился: вместо простыни, небрежно повязанной на поясе, его тело покрыла тонкая эксомида, в которой – наперекор греческому канону и в дань азиатскому хаосу красок, который Харон так любил, – сверкали вшитые мелкие осколки зеркала. Или зеркал – Харон и сам не мог бы сказать точно. В остальном хитон повторял классический образ: закрыто только правое плечо, а левое – обнажено. В древности натереть кожу непосильной ношей было дешевле, чем испортить дорогую ткань.

Собственная кожа дешевле одежды.

Эксомида – одежда рабов и моряков – невероятно шла Рону. Он выглядел как бог с древней фрески. По сути, он и был им – бесстрастным и в то же время бесконечно страдающим во исполнение своей миссии.

Зеркало, за которым еще вчера вечером Рон застал Агату, провалилось само в себя, став чем-то вроде прохода. Когда они с Агатой подошли к нему, Рон помог женщине вкарабкаться на туалетный столик.

– Шагай, не бойся. Я пойду с тобой, – Рон мягко подтолкнул ее в темноту. Агата, на секунду качнувшись, провалилась во мрак. Рон одним прыжком исчез вслед за ней.

...Гигантский маятник принес их на выступ старой водонапорной башни. В окно был виден песчаный пляж, он начинался прямо под башней. Прозрачная до синевы вода слепила глаза отраженным солнцем. Агата смотрела не моргая, свет не мешал ей.

– Здесь будет твой покой, Агата.

Поддавшись минутному чувству, Рон, стоя у нее за спиной, сжал Агату за плечи. Острое ощущение прошлой ночи не покидало его, но оно накладывалось на отстраненность предназначения, Рон и чувствовал, и не чувствовал одновременно. Агата молчала. Рон постепенно отпустил ее, уйти казалось немыслимым, но и остаться он не мог.

– Рональд, – голос шел как будто издалека, но это говорила Агата. – Рональд, ты будешь навещать меня?

Рон обернулся в дверях.

– Буду, Агата.

Дина

В ту секунду, когда Дина на глазах у Рона провалилась в воду, – сердце Рона тоже провалилось куда-то в пятки, оттянув внутри пульсирующую пустоту. Рон метнулся к пруду, не раздеваясь шагнул в воду, сразу почувствовал, как вода проникла в кеды и джинсы.

Каждый раз, вспоминая это ощущение после случая с тонущей Агатой, Рон слышал в голове водяной голос: кеды и брюки – мое, мое, вода заполняет все щели и пустоты, и вдруг ты понимаешь, насколько вещи не твои, насколько в них много места для чужой стихии... да и тело не твое, ничего на свете не твое. На самом деле странное и страшное ощущение, если его запомнить. Рон помнил.

И как только кеды наполнились и потянули его вниз, вокруг стало холоднее, Рон почувствовал воду той далекой реки, которой, наверное, уже и не было в помине... снова ему казалось, что тонет Агата и что он еще может ее спасти... Рон нырнул, нащупал плечи Дины, ее руки, крепко ухватился и потянул на себя, схватив ее за подмышки. Это только в кино спасение выглядит красиво, и на берегу вместо рвоты случается поцелуй спасителя и спасенной. В реальности все гораздо прозаичнее и хуже: как только Рон выволок Дину на берег (это стоило труда, Дина – к тому же мокрая – не была пушинкой), оба они превратились в таких дерьмодемонов – руки, одежда, волосы, все в жидкой грязи вперемешку с ветками и каким-то мусором. Рон положил Дину на бок – так вода легче отойдет из желудка и легких, сам лег на спину, закрыл глаза, пытался прийти в себя. Место было настолько привычным для всяких странностей, что на них особо даже никто и внимания не обратил. Только парочка на соседней скамейке захихикала, видимо, считая их купание в пруду продолжением свидания. Рон краем сознания подумал о том, что сейчас не дай бог еще и эти нырнут, и их тоже надо будет вытаскивать. Рука инстинктивно потянулась к татуировке, Рон очень хотел оказаться сейчас в Летополисе, подальше ото всего этого, он даже не думал о том, как именно перейдет, его мало волновало, что рядом люди... но тут Дина издала хрип.

Потом ее вырвало. И водой, и всем ужином, который она успела до этого съесть. Алкоголь, вероятно, тоже покинул Дину. Рон убрал руку от тату, переход сейчас был совсем невозможен.

– Я что, умерла? – Дина говорила хриплым голосом, но в нем уже слышалась ирония.

– Если бы, – Рон сел и повернулся к соседке, – ты пьяная упала в пруд.

Дина, выдержав паузу, вдруг расхохоталась. Хохот мешался с кашлем, ее еще раз вырвало, но уже меньше. Рон продолжал лежать на спине, закрыв глаза. Его переполняли эмоции, и больше всего среди них – злость. Почему нельзя, чтобы все шло нормально? Пригласил девушку в школьный бар, это был во всех отношениях нормальный, обычный вечер... как у других ребят, и вот. Рон злился на Дину, на себя, на этот порядок вещей, при котором он не мог ни с кем сблизиться и довериться, потому что просто не был человеком...

Дина между тем перестала смеяться и попробовала сесть, ее качало то в одну сторону, то в другую. В какой-то момент она совсем не удержалась и упала на Рона. Рон вскрикнул, Дина попыталась отодвинуться в падении и в итоге все же упала, но лицом в землю. Удар был ощутимый, из разбитого носа и губы пошла кровь. Она мешалась с грязью и водой, выглядело все просто ужасно.

– Ты выглядишь как кошмар, – Рон даже не пытался сдерживаться, говорил как есть. Все в нем требовало какой-то развязки, выхода.

Дина сморщилась от боли, но не плакала.

– Твой кошмар?

– Что?

– Я выгляжу, как твой кошмар, Рон?

Рон даже сел, пытаясь понять, серьезно она или нет. Неужели именно в минуту, когда у тебя кровь капает из разбитого носа, ты можешь заигрывать с парнем?

– Нет, – Рон встал и протянул руку Дине, – ты выглядишь как кошмар всего городка. Хорошо, что никто тебя не видит, давай руку, мы идем домой.

– Но я не могу, – Дина правда не могла встать.

– Тогда так, – Рон опустил мокрые рукава, чтобы нечаянно ни он сам, ни Дина не коснулись татуировки, и одним, казалось, привычным движением закинул Дину себе на левое плечо.

– Что ты... что ты делаешь? – Дина повисла на его плече как большой скрученный ковер, который несут куда-то. – Куда ты меня несешь? Поставь меня на место!

– Мы идем домой, – повторил Рон. Тяжесть Дины он ощущал слабо, даже под слоем грязи выглядел он потрясающе: мышцы торса напряглись, проступая под мокрой кофтой, мокрые брюки обтянули мускулистые ноги, весь он был как статуя, выдолбленная из цельного куска камня.

– Ты уронишь меня! – Дина никак не могла угомониться.

– Я вытащил тебя из воды, с плеча я тебя точно не уроню, – Рон двинулся прочь от прудов, дорогу в сумерках найти было несложно, тем более что Манцинелла-стрит была самой богатой, а значит, самой освещаемой улицей городка. Дина, еще какое-то время покрутившись на плече у Рона, затихла и не знала, куда пристроить руки. Это же только в кино и в книгах девушку перекидывают через плечо – и она сразу чувствует себя уютно. В реальности же кровь приливает к голове, в ушах начинает звенеть, руки непонятно куда девать... Дина, недолго думая, положила обе ладони на ягодицы Рона. Рон остановился, возникла пауза.

– Что ты, во имя всего святого, делаешь?! – в голосе Рона слышался уже неприкрытый гнев и раздражение.

– А куда мне девать руки? Ты меня взял и несешь, я же не знаю, сколько еще ты будешь меня нести, мне надо во что-то упереться. – Дина говорила настолько просто и бесхитростно, что против воли у Рона это вызвало улыбку. – Не думай, что я хочу потрогать твою задницу, – если ты все же так думаешь.

– Господи, до чего я дошел, – Рон смеялся уже в голос.

– В смысле ты смеешься?

– Мадина, прости, я не должен был, – Рон придал голосу строгость, – только представь, мы заявляемся к тебе домой, и твоя бабушка тут же отрывает мне голову. Сводил внучку на свидание, хорош ухажер.

– Кстати, – Дина старалась говорить четко, но ее периодически продолжало жутко тошнить, – ты ей нравишься.

– С чего ты взяла?

– Ну, она у меня горянка, с гор в смысле, строгая. Обычно ни о ком не говорит, а о тебе говорит – и всегда с каким-то уважением, что ли. Не знаю. Она о своих ровесницах-подругах так говорит иногда. Тем смешнее, потому что ты же ей в правнуки годишься.

– Все относительно.

– Это да, я в том числе. – Дина запустила пальцы в карманы мокрых насквозь джинсов Рона, – Я относительна домой.

– Что ты там делаешь? Мне щекотно.

– Тогда иди быстрее, чтобы я была относительна домой и не щекотала тебя.

Оба начали смеяться, Рон аккуратно поправил Дину на своем плече и понес дальше, усталости он не чувствовал. Злость и бессилие перед собственными воспоминаниями мешались в нем со странным весельем: с Диной было легко, он очень давно не испытывал этого чувства. Последний раз так было с Агатой. Тем болезненней было воспоминание о падении в реку, – стоило Дине свалиться в пруд. Пруд не причинил бы Дине совершенно никакого вреда, но Рон не мог не вспомнить Агату, и это его едва не сломило.

Манцинелла-стрит сияла светом уютных сутулых фонарей. Улица выглядела очень ухоженной, – на таких можно снимать сериалы: дорогие дома, идеальные лужайки перед ними, за границей участков – сосновый лес, вход в который устроен прямо с жилых дворов. Местные находят в этом приятность и «специалитет», – но Рон хорошо помнил, как такой лес забрал маленькую Бекку, и не доверял ландшафтному дизайну.

Дом Дины был вторым справа, один из самых дорогих и видных даже среди дорогих домов. Всегда чистая подъездная дорожка, всегда праздничный фасад: на широкой веранде расставлены глубокие, из матового стекла, длинные вазы с осокой. Впервые Рон видел, чтобы осоку предпочли пафосным безвкусным цветам, – ее соцветия-эскимошки напоминали о невзрачной, но искренней юности мира, полной фантов и шарад (съешь-ка эскимо, отличишь ли его от настоящего?). В доме, где стоят такие букеты, просто не могло жить скучное семейство.

Рон донес Дину до входа, аккуратно спустил с плеча на землю и поставил перед собой, продолжая держать обеими руками за плечи. Словно Дина тоже была хрупкой вазой из матового стекла, в которой колыхались камыши.

В глазах Дины точно колыхалось что-то мутное, не камыши, – Дина была до сих пор пьяна.

– Дина, послушай, – Рон выхватил ее взгляд, приподняв подбородок пальцами правой руки, – Дина, я сейчас сделаю одну вещь, но ты не будешь ее помнить.

– А, может, я хочу помнить. – Дина с трудом стояла, но не забывала острить.

– Это не то, о чем ты подумала.

– А о чем я подумала?

– Дина, – Рон старался своей серьезностью отрезвить девушку. – В таком виде домой нельзя, – я беспокоюсь не о тебе, о твоей бабушке.

– Не обо мне? Не беспокоишься обо мне? – Дина, казалось, была готова заплакать.

Рон вздохнул и закатал рукав, татуировка в форме листка словно светилась в темноте. Свет, исходящий от нее, падал на Дину, – он, коснувшись края одежды, разливался по всей поверхности. И там, где он проходил, одежда становилась сухой и новой, словно и не было падения в пруд. Там, где свет касался кожи девушки, – уходила бледность, когда свет коснулся лица – Дина вздрогнула, выходя из опьянения.

– И ты всех так после...

– Помолчи, пожалуйста, – Рон не дал ей договорить. – Твоя бабушка не должна – никто не должен – знать, что я с тобой сейчас сделал, понимаешь?

– А что ты сделал? – Дина говорила уже совершенно трезво и уверенно.

– Ты сейчас все забудешь.

– Не смей... – но она не успела договорить, как свет от татуировки Рона погас. Дина застыла, глядя перед собой и не видя ничего, кроме пустоты. Ее как будто приморозило. Рон вздохнул, казалось, с облегчением и внимательно посмотрел на Дину. Одежда на нем тоже высохла и обрела опрятный вид, волосы нежно струились вдоль высоких скул, Рон знал, что сейчас он очень красив, но это его не занимало. Дина моргнула. Рон подошел совсем близко. На расстояние дыхания.

– Как ты?

Дина взглянула на него.

– Хочу повторить, – и с этими словами, не дав Рону опомниться, поцеловала его. Рон сначала задохнулся, от неожиданности и от напора девушки, но не оттолкнул, а через мгновение – поддался. Теплые губы Дины прижимались к его губам, ее маленький острый язык бился о его зубы, Дина словно вела диалог в поцелуе, о чем-то прося или на чем-то настаивая. И Рон отвечал, – но наивно и удивленно, явно проигрывая своей подруге в изяществе и любопытстве.

Поцелуй – апофеоз любопытства, когда ты заходишь на чужую территорию настолько далеко, что она становится твоей.

В доме на первом этаже зажегся свет – видимо, их приход не остался незамеченным. Рон, не желая, прервал поцелуй и молча смотрел на Дину. Она опустила глаза. Неловкость момента не могла длиться долго.

– Ты... тебе понравилось?

Рон кивнул.

– У меня как-то все смешалось в голове, – Дина нервно улыбнулась, снова заправляя волосы за уши, – кажется, свидание прошло хорошо. Но я не все помню, – снова улыбнулась.

– И я.

– Не иначе люди в черном сверкнули нам в глаза своим стирателем памяти, – Дина засмеялась, но, увидев серьезное лицо Рона, затихла. Рон протянул руку и аккуратно заправил волосы Дине за ухо.

– Они все равно падают, – Дина снова нервно улыбнулась.

– Это только состояние, одно из многих...

– Что, что ты сказал?

– Ничего, не обращай внимания. – Рон качнулся с пятки на носок и обратно. – В субботу ты придешь на вечеринку?

– Приду, я же сама ее выпросила, – Дина оглянулась на дверь, – мне пора, Рон. Бабушка волнуется. – Дина наклонилась вперед всем телом и оставила легкий, почти невесомый поцелуй на щеке Рона. Рон отшагнул назад, в тень деревьев. Тень даже что-то страшное делает красивым. Пусть не таким красивым, как на открытке, но хотя бы – благородным. Силуэты листьев множественно затрепетали на коже Рона, на его лице, шее и руках, – и тот единственный особенный лист татуировки слился с ними в одну большую картину жизни. И смерти. И вечного пути для одинокого проводника...

Дверь закрылась, Дина была уже дома, Рон различал смутные образы за стеклами первого этажа. Домой Рон шел медленно, не хотел спешить. Когда известен последний куплет песни, ты не всегда хочешь допеть ее до конца как можно быстрее. Пустые улицы давали простор воображению: Рон, довольно часто выходя по ночам пройтись, представлял, что город покинули все люди. И теперь можно заходить в магазины, брать какие-то вещи, пока и эти вещи не станут совсем бессмысленными, и ты просто перестанешь их замечать перед обезоруживающей простотой мира без людей и без вещей... ночь давала Рону свободу быть самим собой. Свободу тосковать и думать, не владеть лицом, не сдерживать взгляды...

Возле поворота на свою аллею он встретил парочку, которая тут же отпрянула и скрылась в кустах, – Рон не успел рассмотреть, кто именно это был, парень и девчонка, кажется, из младших классов.

Возле своего дома Рон остановился, закрыл глаза, глубоко вздохнул и...

– Ну что же, здравствуй, Рон. Так ведь тебя зовут здесь...

Он молниеносно обернулся и инстинктивно прижал рукой рукав кофты, чтобы защитить татуировку. Перед ним – буквально в нескольких шагах – стояла та самая женщина, из Летополиса. Она видела Летополис в повторяющихся снах про свою погибшую дочку. Девочку звали Руни. А эта женщина приходила и приходила за ней, изводя Рона просьбами найти и пустить. Граница миров не всегда строга, иные – вроде этой женщины – могли по сильному зову души приходить во сне. Рон не в состоянии был остановить их. Но одно он знал наверняка: из Летополиса не возвращаются. И Руни не вернется. И Бекка не вернется. И Адам. И Агата.

Все, кого он когда-то успел полюбить, – полюбить по жестокой иронии ремесла, – навсегда останутся в Летополисе.

– Ты не хочешь спросить, как меня зовут? Я знаю твое имя, а ты мое – нет.

– Не хочу, – Рон был резок и груб. Ситуация выходила из-под его контроля.

– И ты не хочешь узнать, как я тебя нашла?

– И как вы меня нашли?

Вера рассмеялась беззвучно. Но в этом смехе не было радости.

– Увидела репортаж в новостях. Жуткая авария, детская площадка возле школьного двора, водитель буквально влетел в спину сидевшей на скамейке девушке – няне маленького ребенка. – Вера сделала несколько шагов в сторону Рона, Рон не шелохнулся, он старался не смотреть на нее. – И, знаешь, там в конце репортажа были очень интересные кадры... – Вера подошла очень близко, Рон чувствовал ее дыхание на своей коже. – Какой-то молодой парень вел девушку в стену. А потом раз – и исчез. – Вера замерла и, судя по всему, смотрела на Рона в упор. – Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли? Кому какое дело, что там в последних кадрах? Разве кто-то их смотрит? Такая трагедия – погибла девушка. Но вот ведь незадача, я досмотрела до конца и узнала тебя.

Вера двинулась по кругу, обходя Рона слева.

– Это был ты! Ты, тот самый – со страшными глазами – ты, который мне из ночи в ночь твердил, уходите отсюда, не ищите Руни, ты?!

«Вцепится мне в шею или нет?» – думал Рон, ощущая, как внутри нарастает напряжение.

– Ты, я тебя запомнила, как я могла тебя не запомнить? Скажи мне, кто ты? Что ты такое?

Вера попыталась дотронуться до него, и это было роковой ошибкой. Рон очень быстро развернулся и так сильно схватил Веру за руку, что женщина вскрикнула. Вокруг темнота поглотила ее крик, ни один лист не шелохнулся. Зажглось одно окно в доме у дороги, но быстро погасло, словно кто-то по ошибке включил, но решил не вмешиваться. Мало ли, какие страсти кипят, когда остывает солнце в сумраке.

Рон чувствовал, как меняется его лицо, особенно глаза, – он не всегда мог контролировать это, а когда не мог, знал, что нужно подчиниться и просто пережить. Наверное, кто-то точно так же переживает приступ панической атаки, – Рон отдал себя на волю обстоятельств.

– Ты хочешь знать, что я такое, – страшным, глухим и спокойным голосом повторил Рон, сжимая руку Веры все сильнее. На лице у женщины воцарилась гримаса природного ужаса. Наверное, она думала, что настал ее последний час, – я проводник. Я перевожу мертвых через границу жизни – туда, где они уже никогда не будут среди живых. Ты хорошо училась в школе, Вера?

От такой резкой смены темы она растерялась. Была готова к тому, что ее сейчас убьют, но вот к вопросу из курса школьной подготовки – совсем нет.

– Вера, – Рон немного ослабил хватку, бояться ему все равно было нечего, а рука женщины могла сильно пострадать, – Вера, ты немного взволнована, постарайся успокоиться, и я тебя отпущу, да?

Вера спазматически кивнула. Это был скорее инстинктивный жест, чем осознанное согласие успокоиться.

– Вот молодец, – Рон медленно разжал руку. – Так мой вопрос, ты хорошо училась в школе?

– Я... я не помню, – ответ был искренним. У Веры в голове все смешалось.

– На этом материале обычно все учатся хорошо, – Рон обошел ее сзади и встал у нее за спиной, стараясь говорить ей в ухо, – теплый климат, оливковые рощи, голые мускулистые атлеты, пляшущие на вазах, река Лета, монетка в плату для лодочника, который перевезет тебя в царство мертвых, сам лодочник... Припоминаешь?

Вера снова кивнула. До нее, кажется, начал доходить смысл того, что говорил Рон.

– Вера, лодочника зовут Харон. Сокращенно – Рон. Рон Уотерз, водяной Рон, если переводить на человеческий, – в голосе Рона послышался намек на улыбку, – Вера, это я.

В ту же секунду Вера отскочила от Рона как ошпаренная. Никогда бы не могла она про себя подумать, что способна с такой скоростью переместиться с места на место. В голове пронеслась мысль, что она спит. Или на худой конец попалась в ловушку сумасшедшего маньяка, который бредит про Древнюю Грецию и богов подземного мира. Прав был Джон, ее муж, когда отговаривал ехать в Вентуру, называя сумасшедшей. А она поехала, и вот – нашла маньяка, который ее здесь и закопает.

– Не подходи ко мне! – Вера закричала истошно. В соседнем доме снова зажглось окно, кто-то смотрел из-за занавески. – Я буду защищаться! Полиция! – Вера выставила перед собой руки и сумочку, которую держала как оружие. – Ты свихнувшийся маньяк! Я найду на тебя управу! Я всем расскажу, кто ты такой! Полиция!!!

Она отбежала спиной еще дальше, покачнулась, неуклюже упала на колено, поползла по газону, пачкаясь в траве и земле, с трудом встала и снова начала пятиться, пока темнота не скрыла ее совсем. Рон слышал только, как стучат по асфальту ее маленькие каблучки, Вера убегала быстро, крики становились тише, переходя то ли в плач, то ли в стон. Догонять Веру не было никакого смысла – он сказал ей правду, он никогда раньше не говорил правду никому, а ей сказал. Потому что вдруг ужасно устал держать все это в себе. Вечер был странный, Рон не находил себе места, свидание с Диной и ее падение в пруд вызвали в нем столько воспоминаний, что он просто не выдержал и отреагировал, он просто не выдержал... Рон уперся ладонями в лицо, ладони были горячими, а лицо холодным. Постепенно глаза приходили в норму, скоро он станет совсем как все. Еще чуть-чуть. Крики совсем стихли, видимо, Вера убежала.

Откуда взялся этот сюжет на телевидении? Кто его снял? Рон стоял, не отнимая рук от лица и пытаясь восстановить тот день аварии по кусочкам. Было много школьников, у многих в руках телефоны... из полиции явно снимали, но не так. Рон постарался вспомнить тех, кто стоял ближе всего к месту трагедии. И тут вспышка осветлила его память: Гас. Этот неприметный Гас, которого травил Эйкен от скуки в ожидании большого перехода. Рон вспомнил, как Гас стоял совсем рядом с площадкой и снимал на свой старенький айфон. Никаких доказательств того, что это именно он, – но Рон чувствовал, что никто, кроме Гаса, не смог бы уловить настоящий сюжет того происшествия. Гас, нелепый и тревожный, внимательный к мелочам и страдающий, – только он мог зацепиться камерой за дальний план, на котором Рон уводил погибшую девушку в Летополис.

Рон потряс головой, не желая, чтобы события развивались на такой скорости. Неостановимость, невозможность ничего изменить, он переживал это не в первый и даже не в тысячный раз, но каждый раз для него был медленно сжигающим огнем. Если бы волна могла гореть, она горела бы именно так.

Окно в доме погасло, – видимо, тот, кто наблюдал за Роном и Верой, решил, что дело не стоит бессонной ночи. И уж тем более не стоит того, чтобы тащить свой зад на улицу, – никто не вышел из дома. Вентура дотягивала ночь до рассвета, не желая замечать ничего в темноте, – как мать не замечает, что лает собака, если ребенок спит спокойно. Ночь – только состояние.

Одно из многих.

Магия Стикса

Рон не любил чистить бассейны. Хотя покажите мне человека, который любил бы их чистить: склизкая серая субстанция наслоилась на кафель, которым было выстелено дно и края, – Рон наматывал ее на швабру и споласкивал в широком пластмассовом ведре. Вода в ведре уже приобрела розовато-серый оттенок: новая швабра красилась.

– Как моя жизнь, – прошипел Рон, стряхивая воду. Капли попали на брюки, настроение совсем испортилось. Вечеринка сама себя не подготовит, а ребята придут уже вечером, он во все это ввязался, конечно, зря. Но отказать Дине – девушке, с которой его судьба связана столькими странными связями, он не мог. Кто она мне? – Рон застыл со шваброй в руках. На плитку под ногами натекала красноватая лужа. Она напоминала цветом разбавленную кровь. Увеличиваясь в размере уже могла отразить лохматую голову Рона. Рон смотрел в свое отражение, которое проступало все четче и четче, и не чувствовал ничего: ни грусти, ни радости, только постоянное повторение.

Так уже было, уже было, уже было. И будет, и будет, и будет снова. И не закончится никогда.

Закончив с отмыванием серой слизи, Рон с облегчением вздохнул. Теперь требовалось ополоснуть бассейн, – обычно люди делают это с помощью мощной струи воды. Шланги им в помощь. Но стоит ли возиться с водопроводом, если вокруг никого нет, и ты можешь немного воспользоваться своими необычными способностями? Рон протянул руки перед собой, – земля по периметру бассейна испещрилась тысячей маленьких ртов. Как будто маленькие великолепные существа вытянули свои земляные губы из глубин и ждали.

– Я, Харон, Царь Ахерона, спутник Гермеса, повелитель Леты! – громким шепотом повторял Рон, – Говорю тебе, восстань и служи мне!..

День наполнился низким рокотом, словно под землей зашевелились конечности этих удивительных существ, – из каждого рта сверкающей струей подалась вверх вода. Чистая, прозрачная с оттенком кобальта. Татуировка на руке Рона светилась. Легким движением ладони он направил небольшую волну по бортику бассейна, смывая остатки грязи. Изящно завертел эту волну у самого дна, убирая грязь и внутри, – вода слушалась как живая. Так слушались Рона все, кто переходил в Летополис: мертвые, но словно живые. При рождении преодолевшие природу, но вынужденные вернуться к ней. И чем окончательнее они возвращались, чем мертвее были, – тем больше была сила над ними.

Рон любовался танцем воды на дне бассейна. Рты восхитительных существ пели мертвый гимн.

День был на удивление жарким для осени, – Рон работал без рубашки. Его подтянутый стройный торс слегка блестел на солнце, капельки пота отражали свет. Татуировка в форме листка то растягивалась, то сжималась на рельефном красивом мускуле, – Рон не стал прятать руку. Вероятность того, что кто-то дотронется до знака, – и откроются врата Летополиса, – была равна нулю. Мышцы спины изящно свивались под ослабленный ремень потертых джинсов. На таких парнях джинсы всегда кажутся какой-то помехой. Кажется, что их тело утянуто в невидимый комбинезон красоты, который покрывает их с макушки до пяток.

Какой невероятный красавчик!

Кристина, до этого прекрасно державшаяся за ветку сосны и балансировавшая на краю забора, внезапно почувствовала, как сила притяжения земли (если бы Рона!) делает свое черное дело: с каким-то не то криком, не то кряком она свалилась в кусты гортензии, росшие у самого забора. Рон обернулся, но никого не увидел, – только от его любимой кучерявой гортензии в воздух поднялось облако лепестков. В них затесалась маленькая коричневая бабочка. Она растерялась, это было заметно по ее хаотичным порханиям, ей казалось, что лепестки – те же бабочки. Подлетев к одному, потому к другому, вдруг понимала, что это мертвая материя. И там не будет ни дружбы, ни любви. Глупая бабочка, идиотка.

Вдруг из кустов показалась рука, за ней вторая, – по частям к Рону вылезла вся Кристина. Она слегка ободрала лоб, из пореза сочилась кровь, Кристина ее, кажется, не чувствовала. Рон отвлекся, – тысяча маленьких ртов вокруг бассейна мгновенно скрылась под свежим дерном. Словно их и не было. Изящная фигура воды (Рон иногда увлекался и позволял воде принимать самые причудливые формы.) распалась миллионом брызг. Часть этих брызг попала опять на джинсы Рона, он выругался.

Кристина в кустах, с перепугу решив, что ругательства обращены к ней, покачнулась и снова упала, но на этот раз без ссадин.

– Я... ты не думай, я сейчас уйду, я случайно. Упала просто. Оттуда – она показала рукой на забор.

– Я что, похож на Тома Сойера?

– В смысле?

– Ты не читала, понятно, – Рон рассмеялся. Он был чертовски хорош собой с этим ухмыляющимся лицом и без майки. – Это герой Марка Твена, маленький мальчик, который за деньги предлагал свой забор. – Рон облизнул губы, создавалась странная двусмысленная пауза. – Покрасить.

Кристина все еще не понимала, куда ведет Рон, стояла настороженно, напряженно, готовая в любой момент сорваться и бежать. Но когда Рон рассмеялся, он расслабилась, бежать не имело смысла.

– А что ты... – она показала рукой на бассейн, попутно заправляя волосы за ухо. Точно как Дина, подумал Рон, узнав ее жест, – а что ты делал?

– Когда? – Рон смотрел на Кристину совершенно прямо и спокойно, улыбка уже сошла с его лица. Он вытирал руки своей же футболкой, которую незаметно и быстро натянул на себя, пряча татуировку под рукавом.

– Да вот прямо когда я упала. Ты там что-то такое как Гэндальф бормотал, руками водил, – я не поняла, но было жутко интересно.

– Репетировал.

Кристина вопросительно воззрилась на Рона.

– Ну если сегодня вечером кто-нибудь незапланированно упадет в бассейн... а он обязательно упадет, я уверен, – я пробормочу заклинание, и он немедленно выскочит обратно. – Рон сделал пассы руками перед Кристиной и с очень серьезным лицом замолчал. – Ты ведь маленькая подружка Гаса, верно?

– Я не маленькая, – Кристина всегда реагировала в разговоре на самое главное.

– Ну хорошо, ты та самая немаленькая подружка Гаса, – Рона, казалось, это начало забавлять. Он поставил швабру перед собой, как посох (чтобы еще больше походить на Гэндальфа, наверное), и оперся на нее обеими руками, положив на руки подбородок.

– Гас хороший парень, Рон, – Кристина заговорила серьезно, – он хочет прийти сегодня на твою вечеринку. Но он очень переживает.

– Из-за чего? Вроде вечеринка в доме у подростка, когда старших нет, самое обычное дело. Потратить кучу денег, заблевать все стены и пол, разбить немного посуды, испачкать пару простыней, – что тут нервничать?

Кристина засмеялась.

– Вот, ты уже втягиваешься. Значит, дальше будет легче.

– Нет, ну, понимаешь, Рон... есть вот такие – она замедлилась на минуту, подыскивая слово, но, видимо, решила говорить первое пришедшее в голову, – красавчики, как ты и Эйкен. Они вообще не факт, что люди, – на этой фразе Рон немного вздрогнул, но сделал вид, что кашляет, – да, у них нечеловечески красивые лица там, фигура как будто вы с утра до ночи качаетесь на одной руке, а на плечах у вас сидит наша королева Дина для утяжеления, потом обмазываетесь феромонами и блестками, чтобы сиять на солнце... а есть такие – вроде нас с Гасом. Кому не повезло выиграть в генетической лотерее. Мы те самые фрики, Рон.

– Кристина, скажи мне, – Рон перестал опираться на швабру, взял ее как меч и пошел медленно вокруг девушки, – ты дышишь кислородом?

– Ну да.

– Чистым?

– Эээ... ты хочешь мне намекнуть, что я плохо иду по химии?

– Нет, мне до твоей химии, честно говоря, дела нет, дорогая. Но иногда химия годится для разговора. Чистый кислород убивает. Ты дышишь смесью, – кислород плюс всякая гадость. И вот эта гадость, Крис, ты не поверишь, и есть в основном твой воздух.

– Ты это к чему?

– К тому, что у блестящих на солнце красавчиков вроде нас с Эйкеном есть тени. И они гораздо длиннее, чем можно подумать.

– И как попасть в ваши прекрасные тени? – Кристине нравилось находиться рядом с этим высоким, ослепительным парнем. Даже когда он говорил (Кристине больше понравилось бы, если бы он молчал и просто ходил вокруг, глядя на нее умопомрачительными глазами цвета теплого коньяка или ореха. Но он еще и говорил, ладно.).

Рон замер, склонил кудрявую голову, вздохнул.

– Крис, я буду рад видеть Гаса и тебя, и еще столько фриков, сколько вы с собой приведете. Только у меня правило: не курить дурь, не оставлять использованные презервативы где попало, – я не ханжа, но у меня нет слуг, некому прибрать.

– Гас думает, что Эйкен и его свора будут тут, и его опять запрут в туалете или что похуже.

– Ты хочешь от меня гарантий, Крис?

Кристина развела руками.

– Не обещаю тебе, что он уйдет из моего дома счастливым, но что уйдет целым – обещаю. Даже парни Эйкена не настолько тупые, чтобы потом платить за ремонт моих туалетов.

Тема внезапного разговора была исчерпана, Кристине жутко хотелось остаться, но предлога она не находила. Росла пауза из ряда тех, что со стороны кажутся романтичными, а изнутри – ужасными и нелепыми.

– Ну, я... – Кристина улыбнулась и сделала движение двумя руками в сторону, словно свайпя себя с экрана.

– Да, пожалуй, – Рон кивнул, не предлагая подружке Гаса остаться. – Мне еще расставлять шезлонги и зонтики, принимать доставку пиццы и запирать шкафы от любопытных одноклассников.

– Помощь не нужна?

– Я думаю, Гас нуждается в ней больше, ты придешь с ним?

Скулы Кристины покрылись румянцем, надо же, спросил.

– Ну да.

Внезапно Рон подошел совсем близко к ней, наклонился над самым ухом – так, что его дыхание обожгло ей кожу.

– Хорошо быть Гасом. Я бы столько отдал...

Кристина отшатнулась, не веря своим ушам. Рон смотрел на нее, буквально сжигая изнутри.

– До встречи, Крис.

До самого дна

Эйкен вел машину лихо, но как только кто-то, сидевший рядом или за спиной, начинал бледнеть и делать круглые глаза, – тут же тормозил, даже посреди дороги, чтобы салон остался девственно чистым. Машина должна пахнуть кожей и деревом, – эта почти молитва звучала в сердце Эйкена 24 на 7. Иногда он терпел присутствие инородных запахов, если дело касалось симпатичных девушек, терпел даже присутствие следов (секс на заднем сиденье никто не отменял), но момент избавления от этих следов и запахов и возвращение машине ее первоначального очарования всегда давали ему истинное наслаждение.

Иногда Эйкену казалось, что он специально позволяет заблевать свою «Шевроле Импала», – только бы потом иметь возможность отмыть ее до состояния музейного экспоната.

И в этот раз народу набилось тьма: на первом сиденье рядом с водителем сидела Анна, – нарядилась она, как и просил Эйкен, очень откровенно: колготы в сеточку, в каждый ромбик которой легко могла пролезть рука взрослого человека, короткая плиссированная красная юбка и персиковый кроп-топ, выгодно подчеркивающий грудь. Анна была слегка бледна, но никто, включая Эйкена, не придавал этому значения. На вечеринку к Рону ехали уже разогретые: пиво и энергетики играли в крови, в багажнике был запас на целую команду – плюс пара бейсбольных бит, если все пойдет не совсем по плану. Эйкен не помнил, пускал ли кто-то реально в ход биту хоть раз, – на его памяти в Вентуре таких разборок не было. Он ехал спокойно, точно зная, что сегодня вечером, – по крайней мере, сегодня вечером – никто не умрет.

В его с Хароном расписании не было новых задач на ближайшие дни.

Это успокаивало. Но в то же время от этого становилось грустно и скучно: опять подростковые проблемы... гораздо проще было на заданиях со взрослыми. Эйкен, видимо, слегка «окаменел» лицом, – Анна толкнула его бедром, попутно надувая большой пузырь из фруктовой жвачки. Эйкен почувствовал запах малины, это вывело его из задумчивости.

– Сто двадцать.

– Что сто двадцать?

– Скорость. Если кого-то укачает, он начнет опорожняться прямо у тебя в салоне, ты не успеешь затормозить, сбрось немного.

Эйкен не любил, когда Анна давала советы, но тут прислушался – и плавно скинул до девяноста.

– Эй, мэн, – Ему на плечи легли две большие руки. Это был Джонни Хоук, нападающий из их команды лакросса. Эйкен выбирал только самых перспективных в свое окружение. – Эй, мы еще долго?

– Да нет, минут десять – и на месте.

В машине дружно заржали. Кто-то чпокнул крышкой пивной бутылки.

– Вы ж в говно приедете, – Эйкен начинал злиться, – что тогда там нового будет для вас, на этой вечеринке?

Опять заржали, только теперь уже куда активнее.

– Мэн, – Джонни Хоук решил говорить за всех, – мы не подведем, слово Хоука.

– Ну да, теперь я спокоен. Раз слово Хоука.

Джонни не понял иронию и буквально просиял, Анна иронию поняла и тихонько засмеялась.

– Народ, – голос Эйкена приобрел нотки раздражения, – кто хочет сблевать, посмеяться или еще что, я могу высадить прямо тут, – Эйкен махнул рукой в сторону каких-то малопонятных темных кустов за окном. В машине сразу стало тихо, Анна отвернулась и смотрела на дорогу молча до самого дома Рона.

Подъехали не к самому началу: вокруг бассейна в подступавших сумерках уже ходили какие-то ребята, слышалась музыка, пахло пиццей и оливками, – Эйкен многих не знал, но его парни и Анна, скорее всего, знали всех (и уж точно все знали их). Он несколько раз мощно просигналил фарами и газанул перед самыми воротами Рона. Сделал красиво.

Из раскрытых дверей импалы посыпались хорошо уже подогретые алкоголем пацаны, Анна дождалась, когда все выберутся, и вылезла эффектно – последней.

Рон, услышав «приветствие», вышел на высокое крыльцо. Эйкен, хоть и был далеко, увидел улыбку на лице друга. Он знал, что она – короткая и почти не заметная со стороны, – адресована именно ему. Им последнее время нечасто удавалось остаться вдвоем и просто даже помолчать, не говоря уже по путешествиям внутри пространств Летополиса. По тому, как круто выглядел сам бассейн и пространство вокруг него, Эйкен догадался, что тут не обошлось без магии Стикса, но запретить Рону этого не мог. Без магии тут не справился бы никто, Эйкен это понимал.

Эйкен вышел из машины как король, – расправил плечи, от чего рубашка слегка разошлась на груди, обнажая соблазнительную полоску загорелой кожи. Для вечеринки он подстригся почти под ноль, отпустил небольшую бородку. В чертах лица невольно проступил возраст, – длинные волосы немного скрадывали этот момент. Блестящий крестик в ухе стал виднее и сиял ослепительно. Рон, увидев его стильный черный костюм – пиджак и брюки, – закатил глаза и затряс головой.

– Что? Ну что? – с вызовом крикнул Эйкен, глядя на Рона.

– Ну лорд, ну что! – Рон с грацией барса спустился по ступенькам крыльца навстречу.

Приближаясь к Эйкену, Рон создавал пространство чистой красоты: рядом эти двое смотрелись просто невероятно. Высокий стройный блондин в черном костюме. Тонкая талия, длинные ноги, изящные линии рук с чуткими пальцами. Высокие скулы, всегда сохранявшие тень легкой усмешки, пронзительные зеленые глаза – цвета хризолита. Неудивительно, что именно оттенок хризолита, с капельками разлитого в них золота, – самые богатые месторождения в Египте, откуда и прибыл проводник... Харон в свете заходящего солнца производил впечатление живого бога: чуть выше Эйкена, более широкий в плечах, сильнее загоревший, с кудрявой отдававшей в рыжее шевелюрой, он, приверженец смерти, парадоксальным образом излучал тепло. Удивительные орехового оттенка глаза смотрели открыто и немного печально. Усмешки на лице не было: широкие слегка обветренные губы манили и заставляли думать о таком, от чего у девушек становилось невыносимо где-то в груди и внизу живота.

Два совершенства приветствовали друг друга.

Эйкен подошел совсем близко и похлопал Рона по плечу. Они коротко обнялись.

– О, Харон, Царь Ахерона, спутник Гермеса, повелитель Леты, – Эйкен говорил максимально тихо, но Рон слышал каждое слово, как будто это был гром в небе, – я знаю, что ты чувствуешь. Но и это пройдет.

– О, Акен, владыка Дуата, повелитель Анубиса и распорядитель Осириса, – Рон тоже говорил тихо, но ситуация, казалось, забавляла его, и в голосе слышались веселые нотки. – Может, хватит давить на пафос и пойдем выпьем со смертными?

Эйкен еще раз хлопнул Рона по плечу.

– Да, мы ведь типа антагонист и протагонист, – Эйкен обвел взглядом дворик Рона, где было уже полным-полно народу: кто-то пил, кто-то валялся на шезлонгах, а несколько парочек уже залезли в бассейн и устроили там свидания по интересам. – Плохой парень и хороший парень, я, как это... – Эйкен пощелкал пальцами, подыскивая слова, – препятствую тебе на пути к цели.

Рон серьезно посмотрел на него.

– Ладно, расслабься, я что-то подустал тут, эти подростки меня утомили. Хорошо, что уже скоро.

– Когда?

Рон спросил быстро, словно постоянно об этом думал.

– Ну мы ведь никогда не знаем точных сроков, Ронни. Но, я думаю, не позже пары недель. Чувствую.

Эйкен вдруг сощурился, посмотрел на Рона с особенным вниманием.

– Даже не думай.

– Ты о чем?

– Ты знаешь, о чем. Ты их не спасешь.

Рон отвернулся, он не хотел, чтобы этот разговор продолжался, иначе было сложно контролировать ужасные изменения лица. Рон не хотел меняться на глазах у ничего не подозревавших ребят из школы.

– Рон, – Эйкен тронул его за руку, – я знаю, что не мы выбирали быть постоянно привязанными друг к другу. Но раз так получилось, то... я просто хотел сказать...

Рон не поворачивался.

– Я хотел сказать, что я тебя люблю.

Рон вздрогнул, повернулся и посмотрел на Эйкена.

– Ну как могу, мэн, – Эйкен развел руками, лицо при этом приобрело максимально лукавое выражение. – И если ты вдруг боишься, то твоя задница вне опасности. Моя любовь абсолютно чиста.

– Иногда мне хочется тебя убить, – Рон перестал злиться, черты лица расслабились. Долго злиться на этого придурка у Рона не получалось.

– Но это тебе не по зубам, да, я в курсе. Поэтому, о, Царь Ахерона, спутник Гермеса, повелитель Леты, иди и вдуй пива. Нам ведь сейчас по семнадцать, а в семнадцать у всех одно на уме.

Эйкен подмигнул Рону и растворился в пейзаже. От него остался только слабый запах парфюма и эхо последних слов в голове Рона.

Пространство вокруг бассейна продолжало заполняться подростками, – пришла, похоже, вся старшая школа. И даже несколько девчонок из младшей. Те, кто был помладше, толпились нерешительно, смеялись неестественно громко и пили какую-то дрянь, которую им подливали парни постарше. Кое-где народ танцевал, кто-то собирал вокруг себя небольшие кучки ребят и увлеченно рассказывал о чем-то, жестикулируя (Рон догадывался, что обсуждают школьные дела). Под раскидистой сосной (по которой утром не так удачно карабкалась Кристина) четверо играли в настолку прямо на траве, расстелив старый плед, заботливо принесенный с собой.

Пока все шло мирно. Рон не верил, что все это закончится, и закончится так страшно и странно.

Игравшие в настолку, видимо, столкнулись с непредвиденными препятствиями: один из парней бросил фишки и демонстративно встал, собираясь уйти под неодобрительные возгласы других игроков. Но это тоже было ок. Рон вздохнул, радуясь, что можно просто побыть подростком. Ну, насколько вообще это возможно.

И тут он увидел Кристину: она пришла вместе с Гасом. Никто не считал их парочкой, хотя, если ты не был в курсе местных школьных интриг, внешне ничто не мешало им быть вместе: миниатюрная, крепкая и при этом очень энергичная Кристина – и меланхоличный, зажатый «ботаник» Гас. Рон иногда думал о Кристине, ему казалось, что она понимает гораздо больше, чем говорит. А то, что оба они – она и Гас – были изгоями, добавляло уверенности в том, что он, Рон, прав. В Кристине угадывался какой-то не по возрасту мрачный и иногда тяжелый характер, – ироничный, самоуверенный, никому, по сути, не доверяющий. Но природная живая молодость помогала воспринимать его со знаком плюс: никто не назвал бы Кристину душной, – просто она была сама по себе. И – с Гасом. Который тоже был сам по себе.

Гас где-то раздобыл стакан с колой, наверняка в эту колу уже налили спиртного. Рон не хотел следить за ребятами, не хотел беспокоиться насчет Гаса (хотя ведь не просто так Кристина приходила утром и просила за друга). Но он понимал, что все равно ничем хорошим это не кончится. Кристина тоже увидела Рона и приветливо и сильно помахала ему рукой. В другой руке у нее тоже был стакан, в нем плескалось что-то светлое и лимон. Неужели водка, но с Кристины ведь станется. Рон не удивился бы, если бы Кристина напилась и наконец показала себя настоящую (а там было на что посмотреть, как он думал).

Рон помахал в ответ. Гас увидел их перемахивание, закатил глаза (или Рону это показалось) и ушел куда-то в кусты. Рон одними жестами спросил, мол, что такое? Кристина повернулась, не увидев рядом Гаса, прыснула, махнула рукой, мол, ничего страшного, и тоже ушла – но в другую сторону.

Рон покачал головой, – эти подростки могут ненавидеть друг друга большую часть времени, особенно в школе, но стоит им оказаться где-то в расслабленной обстановке, как сразу все меняется. Рон увидел толпу приспешников Эйкена, прибывшую с ним на машине, – ребята заняли шезлонги у воды и, уже порядком набравшись, посвистывали девчонкам, которые отваживались нырнуть в бассейн. Кристина была среди них. Рон не мог не улыбнуться, когда одному из особенно рьяных поклонников Крис показала средний палец. Маникюра на нем не было, рука выглядела костлявой и совсем не привлекательной, но как-то всем вокруг было сразу понятно, что Кристина и не ищет привлекательности – ей не нужно привлекать. И этот тонкий средний палец был направлен как бы в сторону всего мира.

Молодчики Эйкена густо заржали. Кто-то выкрикнул неприличное мотто, в котором рифмовалось имя Кристины и «запах тины». Но эффекта это не возымело никакого: Кристина плыла в теплой воде, все дальше и дальше от края. Бассейн был огромным, Луизианский стиль огромных бассейнов – не иначе. Рон смотрел, как вечернее солнце подсвечивает бледную кожу подруги Гаса.

– Такая страшненькая, а парни ведутся.

Рон вздрогнул, он не заметил, как кто-то подошел сзади.

– Неужели, она все же встречается с этим Гасом? – Дина стояла совсем близко к Рону, расстояние между ее бедром и его рукой было ничтожным. Рон чувствовал тепло ее тела. Легкая волна прошла по его позвоночнику и растворилась в лопатках, словно там раскрылись маленькие крылья.

– Ты назвала ее страшненькой, потому что я на нее смотрел?

В голосе Рона проскользнула усмешка. Дина приняла вызов.

– Допустим. Может быть, мне не нравится, когда ты смотришь на других девушек.

Рон вопросительно воззрился на Дину.

– Ну, парень, который спас меня из пруда и познакомился с моей бабушкой, – это уже серьезно. – Дина выдержала паузу и засмеялась.

Теплый осенний воздух пахнул чем-то душным и сладким, словно в нем размешали немного пачулей и пригасили чем-то земляным и сырым. Солнечные лучи удлинялись, они словно щупальцами ложились на все вокруг и трогали каждого гостя Рона, вкладывая в него частичку изначального света. Было трудно понять, что это не волшебство, а просто отблеск умирающей далекой звезды. След ее горения. Люди столько особенного, живого вкладывают в мертвые вещи... Рон наблюдал, как свет коснулся и его руки тоже, заиграл на загорелой коже и попытался лизнуть татуировку, но был сразу же изгнан, – Рон опустил рукав.

– Принести тебе выпить? – Он стоял совсем близко, сердце Дины уже несколько раз провалилось куда-то в желудок и там гулко оттягивало каждый удар. Ей хотелось прикоснуться к этой загорелой коже.

– Да, почему нет, я буду здесь.

– Ок, не уходи, – Рон пошел в дом, чтобы сделать для Дины специальный коктейль. Он точно не хотел повторения случившегося на прудах, алкоголя должно быть минимальное количество.

Дина осмотрелась и присела на край какого-то старого ограждения. На участке у дома Рона из земли поднимались эти старинные непонятные фрагменты чего-то очень старого – то ли забора, то ли какого-то фундамента, на котором так и не построили дом. Дина невольно вспомнила эпизод из романа своего любимого андеграундного автора Марка Z Данилевского: в нем дом построили на земле индейцев, поверх то ли подвала, то ли пещеры с уходящий куда-то в темноту старой лестницей. Сравнение напугало Дину, но образ подходил очень точно. У Данилевского в романе творилась та еще чертовщина, но вот этот прообраз будущего дома-лабиринта, лестница в земле, с которой все началось, – она была даже поэтичной. Как и развалина, на которой сидела сейчас девушка.

– Ждешь меня?

Тут пришел черед Дины вздрогнуть из-за неожиданно подкравшегося собеседника. Эйкен выглядел великолепно: высокий, он с тех пор, как они встречались, довольно сильно похудел, и скулы выделялись на его красивом лице рельефнее. Светло-зеленые глаза, в которых, казалось, плавала капелька золота, смотрели и иронично, и холодно, но при этом Дина не могла от них отвести взгляд. Слишком многое она когда-то чувствовала по отношению к хозяину этих глаз. И он это тоже понимал. Эйкен приобнял Дину за талию. Дина ощутила горячее прикосновение его руки, дернулась, но не отошла. Она сама не очень понимала, что сейчас происходит.

– Я так и думал. Пройдемся?

– Но я...

Эйкен демонстративно посмотрел вокруг. Как бы показывая, что они никого не ждут, и можно покинуть место у развалин.

– Или ты ждешь не меня, красавица Дина?

Дина с мольбой во взгляде посмотрела на дом, дверь была открыта, но Рон никак не шел обратно, – ей бы сейчас сгодился самый простой ром с колой, а он наверняка делает там какой-то особенный коктейль для нее...

Эйкен легким усилием подтолкнул девушку, и они, не торопясь, пошли по газону, в сторону сада и каких-то хозяйственных пристроек (можно было подумать, что это дом для прислуги, но прислуги у Рона не было, Дина знала это наверняка). В пейзаже было столько умиротворенности и покоя, что Дина невольно поддалась ему. Эйкен не убирал руку с талии – наоборот, чем дальше они отходили от бассейна и дома, тем тяжелее и увереннее становилось его прикосновение. Он завел Дину в самый дальний уголок сада, туда, где старые деревья, обвитые плющом, переходили в лес. В маленьких городках дома часто стояли на грани цивилизации: вот еще улица с фонарями, по ней ездят машины и дети на велосипедах, а вот – прямо за твоим домом – лес. Можно хранить какие угодно секреты, когда ландшафт это позволяет.

Они остановились у раскидистой яблони, один сук простирался по-над землей, довольно низко, чтобы Дина могла на него сесть. Что она и сделала. Дерево, нагретое дневным солнцем, приятно чувствовалось сквозь одежду.

– Ты отлично выглядишь, Ди.

– Спасибо. Что ты хотел мне сказать? Мы же пришли сюда за этим?

Эйкен огляделся, – вокруг как будто сгустился воздух, птицы молчали. Такое случается обычно перед дождями.

– Думаю, да, за этим. – Он придвинулся к Дине и провел тыльной стороной правой ладони по щеке своей спутницы.

– Что ты делаешь?

– Обычно – то, что хочу. Что мне нравится.

Эйкен провел пальцами чуть ниже, коснувшись ключицы. Дина вспыхнула, она ужасно на себя злилась: что в конце концов происходит? Почему этот зеленоглазый засранец с таким идеальным телом и такой плохой историей снова тут, рядом с ней, после всего, что случилось? Но Дина не могла не признать, что его прикосновения нравились ей, тело не обманешь, оно отзывалось и хотело повторения. Эйкен, кажется, чувствовал происходящее в душе этой маленькой симпатичной девушки, и его рука стала смелее. Она уже лежала на левой груди Дины.

– Что ты делаешь?

– Ты уже спрашивала, – Эйкен по-кошачьи улыбнулся, немного сощурив глаза. Сходство с котом усугублялось интонацией его голоса, низкий тембр приятно тревожил.

– Мы расстались, Эйк, между нами ничего больше нет.

– Это ты рассталась со мной. Ты разве не помнишь? – Эйкен сжал грудь Дины, Дина инстинктивно поморщилась, но внутри у нее разлилось тепло. Предательское тепло. – Между нами есть, например, твоя дурацкая блузка.

И следующим движением Эйкен рванул тонкую ткань, – словно он открывал пакетик с жевательным мармеладом (в интернете советуют рвать, схватившись четко за ярлычок, который у пакетика посередине). Тогда пакетик открывается весь.

Блузка разошлась, пуговицы упали куда-то в траву, Дина краем сознания успела подумать о том, как же она будет их искать... руки Эйкена между тем были уже повсюду: он легко стянул с Дины лифчик, даже не стал его расстегивать, просто стянул вниз, высвободив обе груди. Мягкие, полные, с крупными темными сосками, покрытыми россыпью очаровательных пупырышек, они вздрагивали из-за участившегося дыхания Дины.

– А ты скучала, – он не спрашивал, он просто это утверждал. Эйкен слегка хлопнул ладонью по груди, потом еще и еще. Как бы взвешивая каждую, давал ей легкую пощечину и мял после. Дина издала тихий, но глубокий звук.

– Нравится?

Дина не ответила, но Эйкен левой рукой (права была занята играми с грудью) решительным движением задрал юбку Дины. Юбка была длинной, из легкой полупрозрачной ткани, она доходила девушке до щиколоток. С задранной до талии массой воздушной ткани Дина стала выглядеть еще непристойнее. Эйкен на секунду отстранился и сказал очень тихо, но она слышала:

– Ты красавица, настоящая красавица.

– Пожалуйста...

– О чем ты просишь, милая? – Эйкен одной рукой продолжал мять грудь Дины, а пальцы второй руки уже были у нее внутри. Дина поддалась и слегка присела на дереве, делая себе и Эйкену удобнее.

– Пожалуйста, не надо...

– Ну, родная, я этого тебе обещать не могу, – движения левой руки ускорились, Эйкен проникал пальцами все глубже, уже три из них были внутри, четвертый должен был войти вот-вот.

– Пожалуйста...

– Но мне нравится, как ты просишь, – Эйкен, дождавшись, когда Дина намокнет, резким движение сдернул ее с дерева и развернул к себе задом, из кармана брюк он достал блестящий квадратик презерватива и, приспустив штаны, ловко надел его на свой возбужденный член. Он вошел в Дину мощно и сразу глубоко, он никогда не любил долгие предварительные ласки, все это казалось ему лишней тратой времени и эмоций. Дина вскрикнула, но поддалась. Ее ноги слегка дрожали в коленях. Эйкен начал медленно, но постепенно его движения становились все более размашистыми и импульсивными, словно он стремился пробить Дину насквозь. Звук соприкосновения двух тел казался Дине звуком ее полного поражения: что она делает, как так могло получиться, что Эйкен трахает ее в саду на задворках дома Рона? Того самого Рона, с которым она ходила на свидания и который ей действительно нравился? В которого она, наконец, была влюблена?

Эйкен ускорялся, Дина текла, сильная изящная ладонь парня сжимала грудь – другой рукой Эйкен держался за дерево, чтобы не упасть. Яблоня продолжала отдавать свое тепло телу Дины, и это ощущение и пугало, и успокаивало. Словно в любовном акте участвовала сама природа, и дерево было возбуждено не меньше людей.

Дина закричала, Эйкен издал короткий стон и потерял равновесие, навалившись на Дину, – какое-то время они вдвоем лежали на широком стволе яблони. Постепенно Дина могла снова думать, она слышала, как возвращается пение птиц.

Эйкен поцеловал Дину между лопаток и оттолкнулся от нее, не помогая встать. Пока он аккуратно заправлял рубашку в брюки и застегивал их, Дина продолжала лежать на яблоне, похожая на скомканный тетрадный лист: легкая объемная юбка смялась, по края висели обрывки блузки, ее теперь было не собрать, – длинные красивые волосы спутались, в них застряли мелкие веточки и мох. Эйкен на секунду залюбовался.

– Ты знаешь, я нарисовал бы тебя, – он чуть отошел от своей жертвы, – ты такая красивая.

Дина пошевелилась, было слышно, что она тихо плачет.

– Ты плачешь? Тебе разве было плохо?

Дина сползла со ствола яблони в траву, закрыв лицо руками, голые плечи вздрагивали.

– Скажи, – в голосе Эйкена появились металлические нотки, – тебе не понравилось?

Дина отвела руки от заплаканного лица и помотала головой, слова у нее не получались. Эйкен молниеносно присел на корточки возле нее, взял рукой за подбородок, не давая снова закрыться. Потянул вверх, чтобы Дина встала, – она встала, держась рукой за дерево, которое только что было ложем любви.

Верхняя часть Дины была обнажена, красивая большая грудь тихо вздрагивала в такт вздрагиваниям самой девушки. Эйкен наклонился и долгим глубоким поцелуем вобрал в себя левый сосок, дважды в процессе отшлепав правый. Внезапно он услышал треск, словно кто-то шел совсем рядом. Отстранившись от Дины, которая так и стояла: правая грудь – мокрая от поцелуя – блестела на закатном солнце, на левой проступили красные пятна от пощечин, – отстранившись, он различил между деревьев силуэт. К ним по тропинке вышел Гас.

– О, привет, – Эйкен аккуратно вытер рот рукой, – ты вовремя.

– Что... что у вас тут происходит? Дина?

Гас замер в растерянности, не понимая, что ему делать и что думать, в голове раздался словно оглушающий хлопок, словно разорвалась мина, и изображение распалось на фрагменты. Полуобнаженная Дина, над которой склонился Эйкен, ее прекрасная пышная грудь у него во рту, его руки на ее груди... что тут случилось?

– Он сделал тебе больно? – Гас говорил шаблонами, но ничего более живого и уместного ему не приходило в голову. Словно в голове на рапиде и репите проворачивали сестер Бронте и Джейн Остин одновременно.

– Ну, – Эйкен взял свой обычный нагло-доверительныйтон, – обычно ЭТО всегда немного больно, если ты еще не знаешь...

Гас не отреагировал на пущенный в его адрес проброс.

– Что у вас произошло?

– Да ты тупой, что ли? – Эйкен уже совсем отошел от возбуждения и переключился на Гаса. – Мы потрахались, пока вы там пьете газировку и глазеете на мокрые купальники. Старое золото не ржавеет, правда, Дина? – Эйкен повернулся к ней, и тут они оба, Гас и Эйкен, уставились на нее, Дина перестала плакать, она не подняла глаз, ловко натянув на грудь длинную юбку. Теперь ее юбка выглядела как платье без бретелей, – даже модно. Не знай Гас, каким образом получилось это платье, он подумал бы, что Дина в течение вечера просто переоделась.

Дина подобрала обрывки блузки, сумочку, которая валялась в клумбе совсем рядом, сложила обрывки в сумочку и очень тихо двинулась по тропинке прочь из сада. Природа, как и в день аварии, как и всегда – была равнодушна: прекрасный день и прекрасный вечер подсвечивал происходящее какими-то совершенно не подходящими красками. Сад словно искрился, и когда Дина шла по тропинке обратно, к ней постепенно возвращалось ощущение реальности. Чувства ее были в смятении: отношения с Эйкеном напоминали езду на американских горках. Они вроде бы расстались, – да нет, они точно расстались, Дина это знала наверняка, потому что сама попросила его больше не приходить. Ситуация с Анной ее не устраивала, Эйкен не мог предложить ничего конкретного, он не хотел отношений. Она поняла это не сразу. И не сразу сначала на это согласилась, а потом не сразу передумала. Вот так сложно, да. Даже ей самой было сложно понять. Но он продолжал ей писать. И даже звонить. Один раз, Дина этот день помнила в деталях, он пришел к ней утром, с мокрыми волосами, видимо, только что из душа. Это был день, когда она выложила фото полуобнаженного Рона в сториз... эмоции переполняли ее. И тогда, и сейчас.

Эйкен в то утро выглядел как всегда прекрасно, и даже мокрые пятна на футболке – влага стекала по волосам – не портили его вид. Она запомнила разговор слово-в-слово.

– Можно войти? – спросил он, смешно переминаясь с ноги на ногу.

– Зачем? – Дина стояла в домашнем, дорогие спортивные брюки спущены довольно низко, так, что обнажились соблазнительные косточки и родовая полоска живота. Эйкен не мог не видеть ее, не мог не реагировать. Он тут же почувствовал, как проснулся его член, только бы Мадина не поняла. Это был бы позор, словно он пришел капитулировать.

– Я хотел бы поговорить.

– О чем?

– Дина, я хотел бы поговорить о нас.

– А мы еще есть?

– Дина, пожалуйста.

Дина вздохнула, сложив руки на груди, и с видом, что я могу поделать с этим законченным и неисправимым парнем, – пропустила его вперед. Дверь тихо закрылась за ними. В гостиной было светло и уютно, Эйкен бросил сумку на диван и развернулся к Дине, каким-то образом оказавшись очень близко к ней. Буквально на расстоянии объятия.

– Говори, я слушаю.

– В тот день, когда ты сказала, что не хочешь меня больше видеть, я ушел. Но я не смог с этим смириться. Я думал, я смогу продолжать без тебя... – Эйкен облизал свои прекрасно очерченные губы, ему как будто не хватало воздуха, что было странно, поскольку он не был человеком. – Я действительно так думал. И я даже пытался. Ты просто не знаешь, но я пытался. И не смог.

– Чего ты не смог? Не смог трахнуть Анну?

– Анна... – Эйкен опустил глаза, прекрасные глаза с невероятно длинными ресницами, Дина посмотрела на них и поняла, что пялится, а это противоречило ситуации, но она не могла перестать, – Анна никогда не значила для меня столько. Она просто... всегда была рядом. Куда бы я не шел, где бы ни оказался. Я... – Эйкен явно подбирал слова, но Дина не могла понять: чтобы не ранить ее или чтобы не ранить себя, а это было две большие разницы. – Я нравлюсь девушкам.

– О, ты за этим пришел? Сказать мне об этом?

Дина отвернулась и отошла к окну. Ей казалось, что занавеска может загореться от одного только ее дыхания, так она была зла.

– Нет, ты не понимаешь, – Эйкен каким-то невероятным образом опять оказался рядом с ней. – Я нравлюсь им потому, что я должен. Должен им нравиться. Как и твой Рон.

Дина вздрогнула. Упоминание о Роне задело ее, она не ожидала, что разговор коснется его.

– При чем тут Рон?

– Дина, мы не обычные парни.

– Ну да, вы парни-словно-сошедшие-с-обложки Teen-magazine, я в курсе. – Она низко рассмеялась. В ее смехе Эйкен услышал горечь иронии.

– Ты не понимаешь.

– Так объясни! Если девушки всех возрастов вешаются на вас, вы просто не можете им отказать, так? В этом ваша необычность? По мне так это самая обычная обычность из обычных.

– Ты злишься.

– Нет, я, наверное, должна радоваться! – Дина сжала кулаки и чувствовала, как внутри у нее все закипает. – Я открылась тебе, я спала с тобой в первый раз, ты был моим первым мужчиной, я думала, что у нас будут отношения... но ты крутил с моей подругой. Прямо у меня на глазах. Думаешь, я не видела вас и ничего не чувствовала? Анна была мне дорога... да она и до сих пор дорога мне, и сейчас, может быть, еще дороже, чем ты! – Дина нащупала ноту, на которой, как ей казалось, она могла продержаться в своем гневе и победить этого самодовольного засранца.

Эйкен стоял совсем рядом, на его прекрасном лице то вспыхивал, то гас легкий румянец, – в зависимости от ее слов. Глядя на него, Дина начинала думать, что уже не хочет ругаться, а хочет совсем другого...

– Как я должна была реагировать? Скажи?

– Я не могу тебе сказать всей правды, Дина. И, может быть, впервые за годы, – Эйкен сделал осторожное лицо, словно боялся проговориться, – я стараюсь объяснить девушке, что происходит.

– За годы? Тебе сколько? Сто лет?

Эйкен посмотрел на нее таким взглядом, что Дина как-то затихла и потеряла только что обретенную ноту ярости. В глазах Эйкена читалась... боль? И его взгляд перестал казаться Дине юным – на нее действительно как будто смотрел очень взрослый мужчина, даже не то что взрослый, а эпично взрослый.

– Ты что, вампир? – Дина выпалила первое, пришедшее ей на ум. Популярность молодежных вампирских саг нельзя было недооценивать. Для Беллы все, конечно, кончилось хорошо, но ей ведь все равно пришлось умереть на пути к своей любви. А Дина не была к этому готова.

– Что? – Эйкен дернулся, казалось, этот вопрос его сбил с толку. – Какой вампир?

– Ну, – Дина чувствовала, что начинает успокаиваться, – ты живешь вечно, вечно молодой, ищешь свою любовь, и тут я, – она не могла удержаться от улыбки, хотя секунду назад кричала и была готова растерзать этого несносного парня.

Эйкен смотрел на нее и через мгновение тоже расхохотался.

– Нет, я должен тебя разочаровать, милая, я не Эдвард Каллен.

– Да, это большое, вот такого размера, – Дина показала руками, – разочарование. Потому что Эдвард был хорош. Я бы с ним встретилась. Ну, хотя бы разок.

Эйкен продолжал улыбаться.

– Если ты думаешь, что вызовешь во мне ревность разговорами про книжных вампиров, то ты ошибаешься.

– А если ты думаешь, что, напустив туману мы-с-Роном-не-такие-как-все, ты меня вернешь, ты ошибаешься тоже.

– Я не хочу возвращать тебя... – Эйкен заговорил хриплым голосом, отчего у Дины мурашки пошли по коже. Тело реагировало как предатель. Дина пыталась вызвать в сознании образ Рона, но это не помогало. Рон, завернутый в полотенце, расплывался и делал ей ручкой, предлагая самой разбираться с происходящим... – потому что я не терял тебя.

Расстояние между телами Дины и Эйкена предательски сократилось, их бедра почти соприкасались, Дина чувствовала, как начинает гореть изнутри. Ей хотелось коснуться его волос, провести пальцами по линии упрямого подбородка...

– Ты должна верить мне, – он придвинулся совсем близко. Дине некуда было отступать. Его руки легли ей на талию, сжав крепко и не отпуская, – ты должна...

Он поцеловал сначала ее верхнюю губу, потом – нижнюю, потом овладел всем ее ртом, вытворяя языком такое, что она и представить себе не могла... целовался он восхитительно. Все тревоги, все ее страхи куда-то отступили, в голове возник какой-то приятный сладкий туман, словно она накурилась, – но она не курила. Эйкен был везде, в каждой ее клеточке, в каждом миллиметре ее сознания и тела. Он словно разлился по ней, и она вышла из берегов...

Поцелуй длился долго. Прервав его первым, Эйкен погладил Дину по лицу. Выражение его лица было странным: и нежным, и пугающим одновременно. Он еще секунду смотрел на девушку, потом притянул ее к себе и уперся подбородком в ее макушку.

– Дело в том, что я должен нравиться вам всем...

Дина не расслышала его слов, она глубоко уткнулась Эйкену в грудь, было сложно вздохнуть – не то что расслышать сказанные полушепотом слова.

– Ты что-то сказал? – жуя его футболку, спросила она.

– Что я нравлюсь тебе. И я только что получил этому подтверждение.

Дина снова уткнулась ему в грудь и закрыла глаза. Как она будет со всем этим разбираться, она не знала, но решила подумать об этом как-нибудь после.

Рон

Он смешал потрясающий коктейль и был настолько доволен собой, что не терпелось поделиться этим с Диной. Наверное, она ждет его у бассейна. На кухню с улицы доносились веселые и иногда отчаянные крики – время клонилось к вечеру, краски дня уходили, как уходила и дневная пристойность, освобождая дорогу сумрачной искренности и открытости. Рон чувствовал, как в воздухе зреет электричество: юные души, юные тела, юные жизни... все это было совсем рядом, грело его, давало ему причину двигаться дальше.

Он встряхнул стакан, еще раз оценил содержимое и легкой походкой вышел из дома.

Двор у бассейна еще секунду назад был сосредоточием веселья и шума, но что-то случилось: у левого крыла дома, где, как понял Рон, заседала компания Эйкена, раздался истошный крик, побежали парни (девушки замерли кто где был), до Рона долетел обрывочный крик «ты, мать твою, придурок, ты больной псих!» – Рон понял, что дальше медлить нельзя. Аккуратно поставив стакан на столик у выхода с кухни, Рон выбежал из дома и за считаные мгновения оказался на месте катастрофы.

Навстречу ему шел... Гас. Но он выглядел не как Гас. Ну то есть обычно Гас был похож на доброго соседа, которого любой может обидеть (что и делали), а он все сносил. Но ЭТОТ Гас напоминал Рэмбо: Рон обратил внимание на то, что руки у Гаса были в крови, – порезался? Убил кого-то? Только не это. Рон встал у него не пути. Он был намного выше и шире Гаса и рассчитывал, что в любом случае (конечно, в любом, учитывая природу Рона) победит. Поймав себя на том, что думает о победе над Гасом серьезно, Рон сам себе покачал головой, до чего дошел.

Гас на полном ходу остановился, в правой руке у него Рон заметил разбитую бутылку, которую тот держал пальцами за горлышко.

– Ты! – Гас смотрел со злостью и холодностью. Он поднес острие разбитой бутылки к лицу Рона, Рон не шевельнулся. – С ней должен был быть ты!

По лицу и телу Гаса прошла судорога – то ли от перенапряжения всех его сил, то ли банально от отвращения ко всему происходящему, – он резким движением выбросил бутылку в кусты и стремительно зашагал прочь, толкнув Рона худым плечом. Рон слегка покачнулся, но догонять Гаса не стал.

Возле бассейна, заливая воду красным, держался за голову Мэтт – один из самых буйных приспешников Эйка. Он был с ним всегда и везде, и сегодняшний день не стал исключением. По лицу Мэтта бежали красные струйки, вокруг уже собралось прилично народу, кто-то принес полотенца и лед. Мэтт раскачивался туда-сюда и причитал, что Гасу стоило оторвать, куда закинуть и как потом запихивать ему обратно. Какая-то не знакомая Рону девушка прикладывала к ране Мэтта мокрое полотенце, он отпихивал ее руку, но девушка не сдавалась. Выглядело все это, как изнанка сериала «Друзья»: его хоррор-версия.

– Кто его так? – Рон был собран и серьезен. Благостное настроение улетучилось без следа.

– Гастон, этот псих, – девушка с полотенцем говорила возмущенно, – он взялся, как черт, из ниоткуда, в руках бутылка, Мэтт пошутил, что-то типа спиртом твое убожество не зальешь, и тут Гас как даст ему бутылкой по голове! Мы все просто обалдели. Правда.

– То есть обычно вы его в грязь втаптывали, и он молчал, а тут врезал, понятно.

Девушка замерла, все уставились на Рона.

– Вызови коронеров, – Рон протянул девушке трубку, а сам развернулся и пошел прочь от этой компании. Гастона уже нигде не было видно. Куда он отправился, и причинит ли сегодня кому-то еще вред, Рон не знал. Он хотел найти Дину и Кристину, но тоже не мог разобрать в толпе, где они. Что там Гас сказал, какую-то странную фразу, с ней должен был быть ты, – о чем это?

Из тени сосны к нему вышел Эйкен. Волосы взъерошены немного больше обычного, но в остальном такой же неотразимый. Вот кто уж пользовался своим бессмертием по полной, так это он.

– У нас убийство? Несчастный случай? – Эйкен как всегда иронизировал. – А я только хотел взять выходной, опять работа?

– Гас разбил бутылку о голову Мэтта.

Эйкен выронил травинку, которую жевал. Присвистнув, сказал:

– Дела...

– Трупов нет, если ты об этом.

– А Мэтт?

– Жив, но поцарапан.

Рон обернулся на компанию у пруда, – подростки, привлеченные инцидентом, начинали терять интерес: никто не умер, скоро приедут врачи, по-хорошему надо сматываться по домам, чтобы потом от родителей не влетело, что оказались не в том месте и не в то время...

– Гас сказал что-то странное – перед тем, как исчез. Он сказал, с ней должен был быть ты. В смысле – я.

Эйкен поднял глаза на Рона. Даже сейчас, озадаченные и несколько растерянные, они были удивительно хороши собой. Дина не грешила против правды, сказав, что это была живая обложка тин-мэгэзин.

– Что он имел в виду, Эйк?

Эйкен положил обе руки в карманы брюк, снова взяв травинку в рот, отвечал, глядя на закат, а не на Рона.

– Он увидел нас с Диной.

– Вас с Диной?

– Ну да.

– И после этого ему захотелось разбить голову Мэтту? Что-то я не понимаю.

– Мы трахались.

Рон перестал дышать. В момент мир вокруг стал немного бумажным, ненастоящим. Какой-то подменой мира.

– Мы трахались, – продолжал Эйкен, – а он появился в самый неподходящий момент. Дина не успела одеться. А ты не знал, что она – плод его мокрых фантазий?

Рон молчал, потрясенный тем, что вокруг происходила жизнь, о которой он не мог догадываться. Хотя... он должен был допустить. Он просто плохо смотрел вокруг. Плохо слушал, плохо видел.

– Гас дрочит на нее с младшей школы. А рядом только эта – как ее – Кристина? Эта его подружка. Я, честно говоря, думал, он с ней сойдется, но, похоже, там все безнадежно.

Звук голоса Эйкена отдавался в ушах у Рона далеким эхом. Он слышал как бы и сам голос, и его эхо одновременно, никак не мог сосредоточиться... Дина... их поцелуй за партой, их свидание в пивной, ее спасение из пруда... ее слова о том, что ей не нравится, когда он смотрит на других девушек... что все это было?

Как будто с реальности сдернули покрывало, а под ним были голые ноги какой-то мерзкой правды.

– Она сама пришла к тебе? – голос Рона был тихим и печальным.

– Знаешь, в чем твоя проблема?

Эйкен подошел к Рону со спины. Рон, вопреки драматическому накалу самой ситуации, испытал облегчение. Эйкен, конечно, был засранцем и придурком, которому по большей части наплевать на мнения других, но он был рядом в самых трудных ситуациях и столько раз помогал – как... брат. Брат, которого никогда не было у Рона.

Брат, с которым иногда хотелось обняться, а иногда – ударить в челюсть или ниже пояса. Сейчас Рон склонялся к последнему. Что-то треснуло у Рона внутри, – он не мог обманывать себя, что это было из-за Дины. Она волновала его, – живая, очень красивая, настоящая. Рону хотелось войти в ее мир, попробовать его на вкус... но память неизменно возвращала его на берег той далекой уже реки, холодной реки, которая унесла белье... и убила женщину, которую он любил. Сказав себе это, Рон вздрогнул: столько лет он держал Агату у сердца, и в прямом и в переносном смысле... эту фотографию. Она всегда следовала за ним, куда бы его ни забрасывала «работа». Но только сейчас, оказавшись в ситуации с Диной и Эйкеном, он почему-то смог признаться себе в чувствах к Агате. Что такое любовь? Огонь на ветру. Ожог, причина которого неуловима. И долгая, долгая память тепла, длящаяся дольше памяти о боли.

– Твоя проблема, Рон, в том, что ты хочешь остаться. Сейчас – с ними, с Диной, с этими ребятами. Тогда – с Агатой, с Адамом.

Каждое слово Эйкена словно закручивало проволоку на шее Рона, ему становилось труднее дышать.

– Рон, – Эйкен подошел совсем близко, – мы не остаемся. Никогда не остаемся.

Рон вспыхнул и резко обернулся, едва не задев Эйкена.

– Тогда почему, – в его голосе сошлись и гнев, и обида, и искреннее недоумение, – почему ты пошел с ней?

Эйкен опустил свою красивую голову, серебряные светлые волосы сверкали в лучах последнего солнца. Эйкен на долю секунды подумал, что ему больше шла длинная стрижка, но тут же отмел эту мысль как неуместную.

– Потому что я люблю ее.

Рон

Дина дошла по сумеречной тропинке почти до самого бассейна, – ее наряд немного изменился, но в остальном ничто не выдавало только что случившееся. Внезапный, бурный и такой... Дина подыскивала слово... такой вопреки-всему-секс с Эйкеном, который только что был между ними на строй яблоне в дальнем саду, как-то взял и перечеркнул все, что она пыталась построить последний месяц. Тот месяц, что они не были с Эйкеном. Официально.

Разве Рон был хуже? Дина встряхнула головой, пытаясь сосредоточиться на верном течении мысли. А мысли ее разбегались. Нет, не так. Разве Эйкен был так уж хорош? Дина постаралась восстановить в себе ощущения не так давно минувшего прошлого – ощущение собственной растерянности от того, что Эйкен проводил время с Анной, что Анна... была несчастлива с ним? Счастливой она не выглядела.

Дина, несмотря на всю сложность ситуации, зная, что Эйкен после расставания с ней спал с Анной, – жалела Анну. Анна оставалась ее подругой. Иногда Дине хотелось вцепиться ей в волосы (особенно, когда она поняла про нее и Эйкена), но иногда ей хотелось и такой близости, как была у них, когда удавалось перемыть косточки парням. И когда Анна, например, подкинула идею провести вечеринку в доме у Рона...

Эйкен был загадкой: он приближался, но никогда не был слишком близко. У него всегда оставалась какая-то своя жизнь. Как прослойка воздуха в старом пористом шоколаде: ты кусаешь эту выпуклую клетку, но тебе довеском вместо начинки идет воздух.

Дине казалось, что в этой его жизни-только-для-него есть что-то темное. Она боялась спросить. Может быть, из-за того, что она боялась, они и отдалились друг от друга. И появилось место для Анны... казалось, ее голова вот-вот взорвется. Но внутри было на удивление спокойно: Эйкен снял напряжение самым классическим способом. Возле бассейна Дина заметила какую-то суету: ей показалось, она видела Гаса. И Рона. Гас что-то сказал Рону и пошел прочь, а Рон застыл. Гас что-то выбросил в кусты.

Ах да. Дина, как в тумане, вспомнила, что вроде бы Гас застукал их с Эйкеном. Дина не могла вспомнить выражение его лица, но, кажется, он был потрясен. Она помнила, что Эйкен частично закрыл ее собой, но быстро скрыть эту сцену было невозможно. Мимолетно Дина подумала, что где-то тут, скорее всего, должна быть и Кристина, девушка Гаса (так можно было подумать со стороны), но нигде ее не увидела. Разберутся сами, – эта мысль мгновенно успокоила Дину, и она двинулась дальше.

Ребята начинали расходиться, вероятно, что-то произошло, пока ее не было. И тут навстречу ей, откуда ни возьмись, словно соткался из вечернего тумана, вышел Эйкен. На его красивое лицо легли тени, преображая скулы и чувственные губы. Дине на секунду захотелось дотронуться до этих губ и коснуться волос... она подняла руку и провела ладонью по его голове. Эйкен не возражал. Легкая улыбка тронула края его губ.

– Поехали? – Эйкен как-то выдохнул это предложение, словно носил его в себе очень давно.

Дина обвела взглядом двор у бассейна. Наконец она заметила Кристину: та пила что-то из стакана, болтая с девушкой из младшего класса, Дина не помнила ее имени. Гаса нигде не было. Не было и Рона. Посмотрев на Эйкена, она едва кивнула в знак согласия. Эйкен обнял ее за плечи, и вместе они пошли к его импале, припаркованной у ворот.

...Рон стоял у окна и наблюдал за тем, как Эйкен подошел к Дине, а потом, обняв ее за плечи, увел в сумрак. На душе у него было мутно. Эйкен оказался прав, Рон это знал с самого начала. Перед ним стояла фотография Агаты – старый милый снимок, который он унес из ее поместья в ту последнюю ночь. Ничего не менялось: те, кого они любили, должны были уйти. А сами они – остаться. Слова Эйкена о том, что он любит Дину, казалось, лежали на поверхности. Но Рон почему-то не думал об Эйкене, как о себе. Ему казалось, что Эйкен... поверхностен. Древний бог, который мог себе позволить быть поверхностным. Это звучало чертовски смешно. Снаружи это и воспринималось как что-то поверхностное, но на самом деле было просто сущностью древнего бога, который не особенно старался маскироваться под современную этику. Рон вдруг допустил абсурдную мысль, что какой-нибудь ужасный засранец, плевать хотевший на мнения и жизнь других, на самом деле является древним богом... если посмотреть под этим углом, то богом мог быть каждый третий.

Рон почему-то впервые ощутил, что у Эйкена могут быть такие же проблемы и такие же... привязанности, как у него самого. Не менее сильные, не менее трагические... и то, что объектом привязанности оказалась Дина, – просто его удивило. Но сделало понятным поведение Эйкена.

Поверхностный, заносчивый и жестокий, Эйкен проводил смерть через жизнь, и при этом он тоже цеплялся за красоту и любовь. Гораздо более холодный, древний и безжалостный, чем Рон, – Эйкен точно так же испытывал чувства. Рону внезапно стало смешно. Сжимая пальцами фотографию Агаты, он расхохотался. Потом левой рукой закрыл лицо и утонул в тишине. Во дворе уже почти никого не осталось, последние гости расходились, держась друг за друга. Кто-то уносил алкоголь. Повезло, что соседей вокруг было мало, и никто не вызвал полицию. Рон отчетливо различил силуэт Кристины, – похоже, она осталась намного дольше Гаса. Обычно они везде следовали вместе. Значило ли это, что Кристина не одобряет поведение Гаса? Рон задумался.

В этих юных головах и сердцах все было настолько перемешано: любовь и предательство, влечение и дружба, оттенки, оттенки и оттенки, сплошные оттенки чувств, порой переходящие в противоположные. Кристина как будто услышала его мысли и обернулась, слепо шаря взглядом по темному дому. Рон знал, что с улицы его не видно, но чувствовал на себе взгляд девушки.

Ее мокрые волосы, переброшенные через левое плечо, казались серыми. Рон фоном опять подумал об Агате и сжал фотографию в руке. Кристина встряхнула головой, отвернулась и быстро пошла к воротам. Когда во дворе не осталось ровным счетом никого, Рон наконец вышел из дома и плавным шагом приблизился к бассейну.

– Иногда я жалею, – сказал он сам себе вслух, – что я не волшебник в чистом смысле этого слова. Тогда мне не пришлось бы собирать мусор и мыть посуду. Я бы просто взмахнул пальцем, – и он взмахнул пальцем, но ничего ровным счетом не произошло, – и все стояло бы уже чистенькое. Да, мелкие засранцы?

Рон плавно провел рукой над бассейном, и за его движением с поверхности потянулись мелкие струи, словно водяная лоза собиралась вырасти из глубины и обвить все вокруг. Рон водил ладонью туда-сюда, и лоза танцевала в такт его руке... это было красиво. Это всегда успокаивало Рона, но сейчас он чувствовал опустошение. И даже танец воды не мог отвлечь его.

Он не любил Дину, он это понимал. Но что-то, – Рон не мог объяснить это словами, – мешало ему отпустить ее. Словно Дина была... вестником того, что придет после. И без нее – без общения с ней – это «после» не состоится совсем. Рон сам немного запутался в своих ощущениях. Эйкен был частью его самого, – не лучшей, но совершенно неотъемлемой частью. И если Дина была для Эйкена столь важна, то быть рядом с ней Рон не мог. Но не мог быть и далеко.

Словно Дина была маяком, на свет которого должен прийти его корабль.

Дина была ожиданием чего-то большего, – Рон чувствовал это абсолютно остро и точно.

Водяной лозе видимо передалось внутреннее смятение Рона, и она опала.

– Ну вот, – низко хохотнул Рон, убирая руку. – Я не волшебник.

– Ты сам Дьявол!

От резкого женского голоса, прозвучавшего совсем рядом, Рон вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла Вера. Она выглядела немного безумно: волосы были растрепаны, по глазам было видно, что женщина или много пила последние дни, или мало спала, или и то и другое одновременно. Голова ее слегка тряслась, губы кривились в несказанном оскорблении, а руки были сжаты в кулаки. Как ни странно, Рон был очень спокоен, и появление Веры не вызвало в нем даже сильного удивления.

– Как вы меня нашли?

Рон, словно танцуя, развернулся и пошел в сторону от бассейна, он не хотел по случайности утопить свою гостью.

– У тебя мало друзей, Рон, – Вера пошла за ним, медленно переступая по газону, – но есть враги. Рон вскинул бровь, особенно не реагируя. – Мне дали твой адрес в школе. Кое-кто, кому насолила твоя девушка.

– У меня нет девушки, – Рона начинал утомлять этот разговор.

– Странно, мне так не показалось.

– Вы следили за мной?

– Немного. Но достаточно для того, чтобы узнать много интересного...

– И что, например?

– Ты не человек.

Рон остановился, но не посмотрел на Веру. Она боялась. Она очень боялась, он это не просто знал, он это чувствовал. И все равно пришла. После того раза в сумраке рискнула прийти снова.

– Когда-то я был им. Но уже плохо помню. Что еще?

Вера не сразу заговорила, видимо, она ожидала от Рона более бурной реакции.

– Ты забрал мою дочь, мою Руни. Я хочу лишь увидеть ее, поговорить с ней...

– Я не забирал вашу дочь, Вера.

В мгновение ока Вера обошла его и перегородила дорогу. В глазах ее горело отчаяние, – Рон наконец посмотрел ей в глаза и не увидел ничего, чего бы не видел на протяжении сотен лет...

– Вы повторяетесь. Я не имею власти над мертвыми.

– Но я видела ее! Я видела Руни во сне... много раз. А ты, ты всегда появлялся в тот момент, когда я уже почти была с ней, и из-за тебя наша встреча никогда не была возможна... ты дьявол! Как ты мог разлучить мать и дочь?

– Я не дьявол, – в голосе Рона звучала усталость. – Я Царь Ахерона, спутник Гермеса, повелитель Леты – это да, но дьявол не я. Я уже говорил вам, тогда, ночью, вы убежали. Видимо, вы мне поверили. – Рон хохотнул.

Вера отступила чуть дальше.

– Я испугалась. Ты говорил какие-то безумные вещи, но сейчас я тебя не боюсь. Ты вернешь мне мою дочь!

С этими словами Вера достала что-то из маленькой сумочки, которая висела у нее под мышкой. В руке ее сверкнуло лезвие, Вера метнулась к Рону, и дальше все произошло очень быстро.

Рон одним точным движением поднял рукав своей рубашки, обнажая татуировку, закрыл глаза, и в воздухе вокруг что-то изменилось. Воздух напитался влагой мгновенно, словно откуда-то с Востока пришел невидимый дождевой фронт. Возникло ощущение, что вот-то прольется ливень, – Вера замешкалась, и в этот момент сильная струя воды ударила ее в грудь, отбрасывая к садовой изгороди. Вера отлетела прочь, водяная лоза распалась миллионом брызг, но тут что-то сильное толкнуло в грудь самого Рона, и он упал на одно колено.

– Я, Акен, владыка Дуата, повелитель Анубиса и распорядитель Осириса, приказываю тебе, Харон, остановиться!

Рон поднялся с колена, рассматривая Эйкена, явившегося во всем великолепии. Ну, конечно, его личный надсмотрщик, его старший брат, его гарант хорошего поведения...

– Я до последнего надеялся, что мне не придется вмешиваться, – Эйкен говорил очень спокойно и ровно, но его голос был не человеческим. В отличие от Рона, Эйкен гораздо быстрее переходил в стадию я-бог.

– Что за... – возле изгороди копошилась мокрая и испуганная, теперь уже по-настоящему, Вера.

Эйкен повернулся к ней. На нем был какой-то замысловатый наряд, напоминающий древне-египетский саван, но более современный. Если саван может быть современным. Вот же модный черт, – Рон даже сейчас успел подивиться Эйкену и его стремлению везде соответствовать моменту.

– Если ты думаешь, – он обращался к Вере, – что я пришел защитить тебя, ты ошибаешься. Ты меня вообще не волнуешь. – Эйкен сделал шаг в ее сторону, и Вера отползла к самой изгороди, упершись в нее спиной. – Меня заботит лишь одно: наша работа.

– Что... что вы такое?

– А ты не поняла?

Эйкен продолжал приближаться.

– Мы прибираем за вами. Когда вы умираете, мы забираем вас подальше, чтобы не нарушился порядок вещей. Ты так хотела к своей дочке? Так сильно?

Испуганная и мокрая до костей Вера кивнула, и ее лицо сжалось в гримасе горя.

– Так отправляйся к ней, – Эйкен обнажил свое плечо, на котором сияла точно такая же татуировка, как у Рона. И тут Рон сделал единственное, что считал возможным в этот момент: он метнулся к Эйкену, сзади обхватив его за сильную красивую шею руками.

– Беги! – крикнул он Вере, до конца не понимая, что будет делать дальше. Если ей сейчас не удастся сбежать, то Эйкен просто убьет ее. А к этому Рон не был готов, не сейчас. Вера, казалось, остолбенела, ноги не слушались ее, превратившись в некое подобие желе.

– Беги! – Рон вложил в этот крик всю силу, которой владел. Его лицо начало изменяться, у Рона не было выбора, хотел он, чтобы Вера это видела, или нет, – скоро он будет выглядеть, как должен, но это будет страшно. Эйкен лишь на минуту осел, не понимая, что случилось, но нельзя было думать, что он так просто успокоится. Рон почувствовал нестерпимое жжение в руке, которой держал Эйкена за горло. Если Рон мог повелевать водой, то Эйкен был... мастером огня.

Рука Рона горела.

Вера каким-то образом смогла подняться и отбежать к воротам, она обернулась, – то ли хотела убедиться, что Эйкен еще в плену могучих рук Рона, то ли просто хотела еще раз увидеть это удивительное зрелище: две нечеловеческие сущности дерутся во дворе обычного американского дома... но инстинкт самосохранения взял верх. Вера, хромая (удар об изгородь не прошел гладко) выбежала из ворот.

Рон, который следил за ней, выждал еще мгновение, рука горела нестерпимо, и отпустил Эйкена. Эйкен, потеряв упор, упал на руки, перекатился и встал поодаль как ни в чем не бывало. Вокруг его головы и плеч, и ниже по всему телу плясали маленькие разряды электричества. Он тяжело дышал, его кожа покрылась потом. Он даже в этот момент был неотразим. Рон смотрел на него с чувством восхищения и грусти одновременно. Сам Рон тоже дышал тяжело, рука саднила, он решил не смотреть на нее.

– Что это, мать твою, было?

Эйкен был в ярости. Маленькие молнии по-над его телом окрасились в красный.

– Это Вера.

– Какая, мать ее, Вера? – Эйкен посмотрел в сторону ворот и, не увидев там никого, опять бросил взгляд на Рона. – Кто это? Какой ребенок?

– Ее маленькая дочка, Руни. Погибла примерно год назад, мать безутешна, ну, все как обычно. Но Вера видит Летополис во сне.

Эйкен опять тихо выругался.

– Рон, мы не оставляем следов. Это правило, оно неизменно и не будет меняться никогда. И наше «никогда» – совсем не похоже на «никогда» этих ребят. Ах, я никогда ему не дам! – цвет молний, горящих возле кожи Эйкена посветлел, он начинал успокаиваться. – А потом бац, и уже там суслики свистят.

– Эйк, ты невозможен. – Рону хотелось и смеяться, и одновременно плакать.

– Нет, я как раз очень даже возможен, – Эйкен опять нервничал, – очень даже возможен, чтобы прибирать за ними все это дерьмо.

– Смерть не дерьмо...

– Смерть именно дерьмо, Рон, – Эйкен сжал кулаки, – в ней ничего, слышишь? Ничего романтического. Это мерзкое окончание энергии, финал всего, и только такие, как ты...

– Что такие, как я?

– А то ты не знаешь! Такие, как ты, продолжают видеть в ней какой-то староанглийский роман, мать твою!

Рон не выдержал и расхохотался.

– Тебе еще и смешно?

– Ты сейчас ворчишь, как будто тебе сто лет.

– А мне и есть сто лет, мне вообще уже тысяча, даже не одна, – Эйкен издал какой-то звук, который должен был продемонстрировать максимум его раздражения. Типа низкого рычания, – что ты вот это вот все тут? Беседы в стиле Дарси. Я не то, я не се, я, видите ли, Царь и спутник. Ты чего от нее ждал? Что она полоснет по тебе и откроет врата Летополиса?

– Это было исключено.

– А я не так в этом уверен, – Эйкен обошел Рона и говорил с ним, стоя к нему спиной. Ворота вышли из поля зрения обоих.

– Откуда она вообще взялась тут, в Вентуре?

– Она нашла меня по видео.

– Что еще за видео? Ты о чем?

– Гас...

– Наш Гас?

– Ну чей еще... он, оказывается, снял меня на камеру телефона, когда случилась та авария у кампуса. И продал видео в новостной канал. Вера увидела меня по телевизору и приехала. Перепутать меня с кем-то было нереально.

– Да, ты у нас знатный жеребец.

Рон покачал головой, как бы говоря, ну невозможный, невозможный Эйкен.

– И она поняла, кто ты?

– Пришлось объяснить. Но в первый раз, мне кажется, она решила, что я просто слетел с катушек. А сегодня она была уже готова. Хотя и боялась.

Эйкен сосредоточенно ходил туда-сюда, меряя двор шагами. Из бассейна к нему робко потянулась тонкая ветка воды, которая словно хотела потрогать его за ногу, но Эйкен, даже не глядя на нее, послал в ответ короткую вспышку, мелкий огонь, – раздалось шипение, пошел пар, ветка воды мгновенно распалась на капли.

– Не подлизывайся, я думаю.

Эйкен еще некоторое время походил вокруг Рона, остановился и посмотрел на него словно впервые. Выглядел он сейчас не таким юным, как обычно. Не тысяча лет, конечно, но много...

– Ты реально сейчас думаешь, убить ее или нет?

Эйкен моргнул от неожиданности.

– Нет, я так уже не думаю.

Вот это «уже», ну да.

– Рон, ты справишься с переходом?

Рон слегка вздрогнул. По его красивому лицу словно прошла трещина, обозначившись мелкими морщинками в уголках рта и глаз. Как по прекрасной античной вазе, чья глазированная поверхность не выдержала хода времени...

– Когда?

Голос Рона был тихим, но Эйкен услышал каждый оттенок звука.

– Завтра. Скорее всего завтра. Мы не знаем точных дат, но...

– ...но куда уж дальше, да, я понял.

Рон опустился на траву, ее острые вертикальные язычки, примятые в течение дня, разгибались в произвольном порядке. В детстве Рон любил поздним вечером замереть где-то в наступающих сумерках и наблюдать за травой. Ее нелогичные и такие странные движения напоминали ему священный танец самой природы. Трава остыла, Рон чувствовал это сквозь одежду. Рядом едва слышно сел Эйкен. Они молчали.

– Навещать Агату там... как это?

Рон не повернул к нему головы, но ответил тут же:

– Это больно.

– Каждый раз?

– Каждый раз.

И через небольшую паузу Рон добавил:

– Думаешь о чем-то?

Эйкен не ответил. Вместо этого сказал:

– Если врата Летополиса откроются живым, мертвые придут в мир.

– Я давно слышу эту легенду, но разве она правдива?

– Я бы не хотел проверить, Рон. Поэтому – держим руки при себе, особенно ту, что с ключом.

Они снова замолчали и уже не говорили друг с другом до полной темноты.

...и если бы кто-то мог взглянуть на этот осенний дворик с высоты полета ночной совы, он непременно увидел бы темную фигуру, сжавшуюся у ворот дома Рона со стороны улицы. Вера лежала очень тихо, распластавшись на земле, пока эти двое разговаривали о таких странных вещах. Ей и правда сначала казалось, что они сумасшедшие. Но сразу двое? И таких удивительных красавцев, словно они сбежали с фотосессии в мужской журнал? Такую внешность не носят просто так. Вера как будто раздвоилась: одна ее часть кричала: «беги, это просто маньяки», а вторая... вторая верила.

...если врата Летополиса откроются живым, мертвые придут в мир.

Эти слова продолжали звучать в ушах Веры как хор.

И тогда она наконец обнимет Руни...

Не открывай чужим

В холодные солнечные дни тени делаются резче.

Вентура превращается в городок, словно покрытый татуировками: темные линии несуществующего теневого мира, зеркального миру реальному, формируют карту. И возникает ощущение, что сквозь дома и парковые скамейки, сквозь изгороди и аптеки, сквозь пиццерии и даже сквозь уютную веранду «Барнис» прорастает что-то потустороннее. Другой, тонкий мир, пугающий, неживой, – точнее, с той странной долей жизни, которая только усиливает впечатление от смерти.

Рону всегда нравилась осень.

Она словно была с ним в одной «команде». Команде симпатичных «проводников». Словно давала лицензию на то, чтобы такие, как он (Рон подержал эту мысль в уме, словно льдинку на языке), такие, как он, парни грелись в лучах человеческого солнца... когда вокруг оживало умирание природы (оживание умирания Рон тоже покатал на языке, это его успокаивало). Таким, как он, хотелось тепла, – пусть это тепло было украденным и недолгим. Осень в Вентуре была лучшим временем года для Рона.

Сборы в школу еще никогда за все время не были такими трудными, Рон как будто распадался на части. Он принял душ, стараясь смыть с себя все ощущения прошлого вечера и ночи. Горячая вода на грани выносимого была лучшим средством от всех бед. Красивые с медным оттенком волосы закрутились в тугие кудри. Рон, обнаженный по пояс (его торс был перехвачен небольшим полотенцем в районе ягодиц), рассматривал себя в зеркале. Кудри его бесили, и это чувство слегка и приятно оттеняло грустный пафос осеннего утра.

– Да, мисс Элизабет Беннет, нет, мисс Элизабет Беннет, – Рон скорчил рожу зеркалу и хохотнул.

В душе скребли кошки: вчерашнее появление Веры, – очередное, – лишило его уверенности в том, что он контролирует ситуацию. Неужели эта женщина не успокоится? Вдруг фоном подступила мысль о Дине. Рон буквально не вспоминал о ней до этого момента, – Вера, Эйкен с его молниями и их с Эйкеном разговор после. Дина просто выпала из всех этих переживаний. Милая, добрая Дина. Рон причесал волосы пальцами, ненавидел расчески, и решил сварить себе кофе.

Мысль о том, что Эйкен, – пугающий древний Акен, – мог кого-то любить, показалась Рону травматичной. Он попытался разложить ее: Эйкен, безупречный страж, высший проводник, гораздо более опытный, чем Рон, открывался с неожиданной стороны, – он любил. Сомневаться в этом не было смысла: последний вопрос Эйкена про то, каково Рону навещать Агату в Летополисе, говорил сам за себя. Эйкен спрашивал не просто так. Эйкен знал, что однажды он повторит путь Рона, и поэтому аккуратно – насколько он вообще мог быть аккуратным – спрашивал, как это. Как это будет.

Кофе обжигал, но Рон пил большими глотками. Боль от легкого ожога тоже позволяла чувствовать себя живым.

Эйкен собирался навещать Дину в Летополисе.

Что ж, планы Эйкена – одни из самых точных в мире. Рон снова хохотнул. Ему совсем-совсем не хотелось признаваться себе в том, что он уже, кажется, знал о ближайшем будущем...

Эйкен проснулся рано. Гораздо раньше Дины. Он открыл глаза и какое-то время просто молча смотрел на нее, спящую рядом. Вчерашний вечер столь многое прояснил, столь многое разбил и вернул. Например, Эйкен не мог сам себе поверить, что сегодня проснулся рядом с Диной. Еще более невероятным было то, что Дина была одета, – они не занимались сексом, просто уснули. Возле его дома Дина, как ребенок, попросила его взять ее на руки и отнести в кровать. Она страшно устала. Эйкен ее понимал. Его искала Анна, – события вечера были столь стремительны, что он не успел ей ни перезвонить, ни написать. Правду сказать, он вообще забыл о ней думать, – после случая на старой яблоне.

Эйкен медлил, не шевелясь, старался дотянуть рассвет до дня, – чтобы не пришлось вставать и начинать неизбежное. Дина спала, но по ней, как по песку в ветреный день, пробежали легкие волны, – девушка просыпалась. Она свернулась калачиком, изо рта тянулась тонкая нитка слюны, но даже это не портило ее вид, а наоборот, делало лицо более милым.

– Эй, – Эйкен тихо позвал Дину, прошагав двумя пальцами по одеялу к ее подбородку. – Пора просыпаться. Мы опоздаем в школу.

Дина перевернулась на спину и посмотрела на Эйкена полуприкрытыми глазами:

– Я вчера успела послать сообщение.

– Кому? – Эйкен встревожился, голос выдавал его.

– Бабушке.

– И?..

– Теперь мы вроде как снова вместе?

Дина приподнялась на локтях.

– Если Мина знает, что я у тебя, – а я у тебя, – то мы вместе.

Эйкен засмеялся, запрокидывая голову. Он выглядел потрясающе: никаких утренних отеков, мраморная кожа, разве только волосы лежали не идеально. У него даже изо рта не пахло. Дина смотрела на его губы.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О том, почему ты такой идеальный. У тебя даже изо рта не воняет, как у всех по утрам. Словно там сдохла кошка.

Эйкен снова засмеялся, но уже громче.

– Поверь, я видел много, – он округлил глаза – мертвых кошек. Но мой рот предназначен кое для чего иного.

Он спешно наклонился и клюнул Дину легким поцелуем в губы.

– У нас осталось времени только одеться и прыгнуть в мою импалу. Поэтому, пожалуйста, не переодевайся при мне. Иначе мы пропустим первый урок.

В голосе Эйкена слышались низкие нотки желания.

– Нет, первые два.

Дина завернулась в одеяло по самый нос и следила за ним глазами: Эйкен быстро оделся, натянув вчерашние брюки и выудив из кучи одежды, разбросанной по комнате, светлый худи. Волосы он расчесал рукой, – они уже немного отросли с последней стрижки, заметила Дина.

Эйкен был невероятно, нет, божественно красив.

– Я божественно красив, я знаю, – он улыбался, – и я жду тебя в машине. Закрой дверь вот этим – он бросил на постель ключи. Дина ловко поймала их. После сна пальцы еще фальшивили и слушались плохо, но ломота и слабость в них были приятны.

Наспех одевшись и даже умывшись, Дина вышла из дома Эйкена со смешанными чувствами. С одной стороны, наступила ясность: Эйкен снова с ней, Анна где-то далеко, впереди последний год учебы. Но, с другой стороны, к этому чувству примешивалась какая-то подводная – если бы Дина была водомеркой – тревога. И она – смутная и не превращаемая в слова – не давала увидеть счастье момента в его полной яркости. Словно эту яркость перевели в ночной режим.

– Эйкен...

– Что? Ты заперла дверь? – Эйкен обошел машину и открыл перед Диной дверь, предлагая сесть рядом с ним на первое сиденье.

– Эйкен... да, я заперла... мне кажется, что-то не так.

– Ты о чем? – Эйкен старался выглядеть максимально непринужденно: он застыл у двери и смотрел на Дину.

– Не знаю... не могу описать... такое чувство, что я лечу... в пропасть.

Эйкен на мгновение зажмурился, – теплый осенний ветер внезапным порывом коснулся их лиц, тревожа их запахами пыли и травы.

– Детка, – он открыл глаза, и никогда еще не выглядел лучше. – Значит, мы летим туда вместе.

«Шевроле Импала» слегка откатилась назад, чтобы тут же двинуться вперед. Длинная, но быстрая тень прошла по машине, облака на секунду закрыли солнце.

– Как маятник! – обрадованно сказала Дина, показывая рукой на тень.

Эйкен выставил локоть в открытое окно, чувствуя, как стекло давит на кожу.

– Больше всего я боюсь, что однажды умрет само воображение...

Дина повернулась к Эйкену.

– Ты так странно говоришь...

– Это не я.

– А кто?

– Сильвия Плат. – Эйкен выжал сто на спидометре, Дину откинуло в кресло и не пускало, – но нам нечего бояться. Мы умрем раньше него.

* * *

Миссис Мэтч нечего было ждать, что после вечеринки у Рона класс будет полным с раннего утра. Кто вообще додумался поставить в расписании ее предмет первым? История, тем более история древних времен, кто из них, – миссис Мэтч обвела взглядом немногих пришедших вовремя, – в будущем будет работать с этой историей? Кому она вообще понадобится? Иногда, в последнее время довольно часто, на миссис Мэтч накатывала какая-то внутренняя беспомощность и бесцельность: чтобы как-то взбодрить себя и учеников, она даже стала разбираться в компьютерных играх. Особенно тех, которые хоть как-то пересекались с историей. Через игры дети хотя бы немного слушали материал... завладеть их вниманием было порой сложнее, чем пить на ходу газировку из бутылки. Миссис Мэтч улыбнулась этому сравнению. Пить газировку на ходу из бутылки у нее никогда не получалось: вода выливалась на лицо и затекала в нос, но это вовсе не так красиво, как в рекламе. Этой мысли она тоже улыбнулась.

Со стороны можно было подумать, что она в прекрасном настроении перед началом урока.

Рон перед тем, как войти в класс, постоял в дверях, разглядывая помещение, как будто впервые. Он внимательно посмотрел на окна, его внимание привлек старый шкаф в конце зала: шкаф отходил от стены примерно на расстояние кулака. В темноте этого узкого провала скорее всего жила пыль. Рон не мог рассмотреть от двери и быстро прошел на самую дальнюю парту, поближе к шкафу. Так и есть: пыль, пыль и ничего кроме пыли.

Рон окинул взглядом двери в зал: они были распашными, одна створка – закрыта на мощные шпингалеты, вверху под потолком и внизу в полу. Кажется, это наблюдение его устроило, он выдохнул. Но, глядя на него, можно было подумать, что он решает какую-то очень сложную задачку, хотя урок истории не предполагал никакой математики.

Ребята постепенно наполняли зал. Многие кивали Рону, кто-то подходил и жал ему руку, хлопал по плечу. На Роне была надета футболка с длинным рукавом, приятного персикового цвета. Рукав закрывал татуировку, но Рон привычно сидел так, чтобы шанс коснуться ее был совсем ничтожным.

Ребята рассаживались, – ожидание миссис Мэтч, что придет едва ли не половина, не оправдались. Класс был почти полон.

Одним из последних вошел Эйкен. Он был одет, как всегда, безупречно. Безупречности ему добавляла и спутница: Рон практически сразу узнал Дину. Эйкен не держал ее за руку и не обнимал (кому как ни Рону было знать, что Эйкен ненавидит нежности). Но в его позе было что-то такое, что само за себя говорило: эта девушка со мной. Рон не мог не заметить, что Эйкен пристально осматривает и входную дверь, и окна. Его взгляд скользнул в сторону дальнего шкафа и неизбежно уперся в Рона. Тот помахал пальцами, беззвучно сказав привет.

Дина тоже увидела Рона, сразу же опустила глаза и покраснела. Рон, не отрываясь, смотрел на нее. Дина нравилась ему, но понять ее он не успел, уже не успел. И весь этот узел с Эйкеном... слишком сложно.

Миссис Мэтч не планировала ждать, пока Эйкен (или кто-то еще) осмотрит старый класс.

– Эйкен, ты рассматриваешь класс, как будто собираешься провести здесь экскурсию. – Она встала из-за стола и вышла к ребятам. – Садитесь, у нас сегодня много материала.

Миссис Мэтч постучала по доске рукой, чтобы привлечь внимание учеников. Эйкен и Дина сели недалеко от двери. Эйкен обернулся и посмотрел на Рона, Рон едва заметно кивнул ему, словно они вели разговор.

– Сегодня, – миссис Мэтч не унималась, – мы продолжим материал прошлого занятия. Если вы помните, мы говорили о сражении при Эгоспотамах и гибели Афинского флота... – она обвела глазами зал. – Кто из вас расскажет мне о последствиях? Я имею в виду – о том, как афиняне избрали шестерых стратегов, а потом выиграли в битве при Аргинусских островах...

Рука Эйкена взметнулась вверх.

– Да, мистер Флэйм!

Рон подумал в этот момент, что фамилию Эйкена произносили гораздо реже, чем его. Флэйм и Уотерз, ну да, ну да, гениальный... Мэтч.

– Да, это я, – Эйкен встал, опираясь на парту левой рукой, в его глазах плясали лукавые огоньки. – Думаю, не я один большой знаток древности, – Эйкен посмотрел на Рона, другие тоже оглянулись. Рон сидел, не шелохнувшись. – Мертвыми телами была полна река... чтобы почтить богов, – Эйкен слегка закашлялся, – старший триерарх собрал тела погибших и собирался отправить их домой, в Афины...

Вдруг снаружи раздался сильный хлопок, крики. Эйкен замолчал, Дина вздрогнула и посмотрела на дверь. Кто-то достал телефон, проверяя местные чаты, вдруг там уже пишут, что случилось. Хлопок повторился, уже чуть ближе, истошно закричала какая-то женщина.

– Миссис Мэтч! – Джина со второй парты, типичная отличница из семьи среднего класса, вскочила и, задыхаясь от волнения, заговорила, – кто-то стреляет в школе! Охранник убит! В чате, – она потрясла телефоном, – пишут, что стреляет парень...

Ребята повскакивали с мест, Эйкен не шелохнулся, ситуация начала выходить из-под контроля.

– По местам! – миссис Мэтч решительным шагом прошла к двери и закрыла вторую створку, задвинув шпингалеты в потолок и в пол. Теперь «ворота» были полностью заблокированы. – Парту! Дайте мне парту! Быстрее.

Ближайшей партой подперли дверь, хлопки не прекращались, кто-то шел по зданию и стрелял во все, что видел.

– ...но он не успел.

Внезапно все замолчали, и миссис Мэтч отошла от двери, глядя на Эйкена.

– Триерарх не успел, – как ни в чем не бывало продолжил Эйкен. – Буря помешала ему собрать тела.

Его слова звучали пугающе в ситуации, когда какой-то сумасшедший убивал людей буквально за стеной. Кто-то рядом не выдержал и метнулся к окну, решив сбежать наружу.

– Там высоко, стой, ты разобьешься! – Миссис Мэтч, сбивая мебель на пути, кинулась к окну, хватая парня за руку. – Стой!

Парень не собирался ждать стрелка и отбивался от миссис Мэтч, неловко, боясь ее ранить, но настойчиво.

– Всем занять свои места! – миссис Мэтч перекрикивала всех собравшихся в зале. – Мы продолжим урок!

Неслись проклятия, кто-то бросил на пол стул, вымещая на нем злость, но постепенно все расселись. Возле двери образовалось пустое пространство, никто не хотел оказаться на линии огня.

– Итак, – в голосе миссис Мэтч кипел чистый адреналин, руки ее еле заметно подрагивали, дергался подбородок, – мы остановились на сражении при Аргинусских островах... кто-нибудь еще хочет добавить, что знает об этом?

С задней парты поднялся Рон. Он медленно и спокойно вышел вперед, уселся на перевернутую парту у самой двери. По залу прошел тревожный шепот.

– Почтить память богов им не удалось. Но не по их вине. – Он посмотрел на Эйкена. – Боги довольно часто меняют свои правила прямо в процессе игры. – Он говорил явно о чем-то еще, не о материале урока истории, но никто в зале не мог понять, о чем он говорит на самом деле.

– Боги не то чтобы издеваются, нет, – они... – Рон откинулся спиной на «ворота», это вызвало испуганные вздохи девушек и нескольких парней. Словно он дразнил стрелка. – Они просто не заморачиваются, если их что-то отвлекло. Их отвлекла буря. И триерархам пришлось проявить всю недюжинную силу своего воображения, чтобы избежать гнева нации.

– ...они тайно вернулись в Афины и обставили все дело так, что стратегам пришлось «уволиться». – Эйкен говорил на той же интонации, что и Рон.

– Потому что, если капризную волю богов не чтят одни, – Рон сложил руки на груди, – ее будут чтить другие.

– И если один избежит кары, – Эйкен аккуратно закатал рукава худи, обнажая татуировку.

– ...другой примет ее вдвойне, – Рон повторил жест Эйкена, закатав рукава футболки по плечо.

Их татуировки стали видны во всей красе, словно отметки за прекрасно подготовленный ответ.

Миссис Мэтч переводила взгляд с Эйкена на Рона и с Рона на «ворота», было ясно, что она не слушает ни одного, ни другого. Внезапно в «ворота» что-то сильно стукнуло с той стороны, и Рон подался вперед, едва не упав с парты.

– Всем оставаться на местах! – зашипела миссис Мэтч. – Уотерз, слезь с парты, живо!

Рон спокойно спрыгнул с парты. В установившейся тяжелой тишине за дверью заговорили, быстро и громко:

– Эй, там! Вы слышите меня?!

Все молчали, Эйкен подошел к Рону и встал рядом с ним.

– Эй! Я из полиции, слышите? Этот ублюдок еще в школе, но вам нечего бояться, я выведу вас! Откройте дверь!

Джина метнулась к двери, но Рон поймал ее поперек легкого тела одним ловким движением.

– Пусти, придурок, он нас спасет, ты что?

– Ты уверена, что там полицейский? – Рон держал Джину крепко, но она была сильной.

– Эй! – опять голос из-за двери, – откройте! – «ворота» дернули с новой силой, парта немного отъехала от двери. – Вам что, жить неохота? Откройте, и я выведу вас из здания.

Ребята в нерешительности переглядывались друг с другом.

– Да что вы там, в самом деле? Есть кто живой?

И тут случилось неожиданное: Дина, которая сидела ближе всех к Рону и Эйкену, внезапно сорвалась с места и, обогнув обоих парней, оказалась у двери в считаные секунды. Рывком она отодвинула парту и отщелкнула оба шпингалета одной из створок. Темный проем открывшейся двери напомнил Рону проем между шкафом и стеной, который он разглядывал утром.

Воля капризных богов: если их не чтят одни, другие будут чтить вдвойне...

В зал неспешной походкой вошел Гас. В его руке опущено вниз небольшое охотничье ружье, марку не разобрать. На штанине и на левом кроссовке – бурые пятна. Гас выглядел как-то иначе.

Дина, увидев его, непроизвольно вскрикнула, – видимо, она решила, что Гас уцелел и пришел их спасти.

– Гас, а где полицейский? – Дина подошла к нему ближе. – Ты цел? – она протянула руку.

Гас перевел взгляд на девушку.

– Разве тебе, Дина, не говорили в детстве?

– Ты о чем? – Дина опустила руку и попятилась.

– Не открывать чужим?

– Я не понимаю...

– Я сейчас тебе объясню, – Гас поднял руку с ружьем и направил дуло Дине в живот, – шлюха.

Выстрел был коротким и оглушительным. И тут все сдвинулось с мест: Дина упала куда-то на пол, хватаясь руками за живот, Гас, не глядя, сделал еще один выстрел в ее сторону, судя по всему, попал в ногу, Дина кричала, миссис Мэтч скатилась под свой стол, пытаясь прикрыться стулом и мусорным ведром, Джина побежала к окну, Гас прицелился и выстрелил, попал в спину, Джина упала поперек парты, прямо на какого-то парня, парень попытался сбросить ее и получил пулю в лоб, кто-то смог прорваться к окну, открыть его и крикнуть «мы тут!» (Рон машинально подумал, что из этого крика мог понять случайный зритель происходящего? Мы тут – и что?).

...Парню у окна пуля попала в плечо, он дернулся и упал, закатившись за парту, Гас шел по залу и стрелял, стрелял, стрелял, никто даже не пытался остановить его. Он положил уже человек десять, остальные жались по углам, никто больше не хотел бежать, створка окна, испачканная кровью, стучала об стену на ветру.

Эйкен склонился над Диной, Рон стоял рядом и смотрел на Гаса. У Дины горлом пошла кровь, теперь вообще повсюду была кровь, – на мебели, на стенах, на одежде... словно все стали немного убийцами.

– Гас, – Рон позвал его спокойным голосом. Где-то под столом зашевелилась миссис Мэтч. Она не была ранена, Рон отметил это краем глаза. – Гас, хватит.

– Ты! – Гас повернулся к Рону. – Это ты виноват! Ты появился, и все как с ума сошли! Ты все испортил!

– Ты ошибаешься.

Эйкен, сидевший на полу рядом с Диной, закатил глаза, провел рукой по лицу, пачкаясь в крови. Опять мистер Дарси выходит на сцену.

– Я ошибаюсь? Это на твоей вечеринке у бассейна она, – он ткнул ружьем в сторону Дины, – трахалась с этим! – он снова ткнул, теперь уже в сторону Эйкена.

– И ты считаешь, что они не могли трахаться в другом месте? Серьезно? – Рон продолжал говорить спокойно, хоть это было немыслимо. Краем глаза он видел, как мисс Мэтч тихо выползает из-под стола.

– Серьезно, Гас, вся Вентура полна укромных местечек, и мой бассейн не лучше и не хуже прочих.

Гас поднял ружье и уперся им в грудь Рона. Кто-то в зале заплакал. Женский высокий голос.

– Видишь, – сказал Гас, – шлюхам жалко тебя. Шлюхи, наверное, будут страдать и хотят занять ее место, – Гас, не глядя, выстрелил куда-то в сторону и, видимо, попал, потому что плачущий женский голос превратился в крик.

– Я убью тебя, Уотерз.

Рон хмыкнул. Миссис Мэтч вылезла из-под стола, в руке у нее блестел какой-то предмет.

– Поверь, я был бы тебе обязан.

Гас, обнажая зубы в улыбке, нажал на курок. Тут на голову Гасу обрушился блестящий предмет из рук миссис Мэтч. Этим предметом оказался кубок за победу класса в лакроссе, – удар был такой силы, что Рону показалось, он услышал хруст. Гас моргнул и осел на пол, рядом с Эйкеном и Диной. Миссис Мэтч, не выпуская из рук спасительного кубка, ногой вышибла ружье из руки Гаса. Рон продолжал стоять спокойно, никто ничего не говорил, раздавались только всхлипывание и стоны. Пахло железом.

Посмотрев на Эйкена, Рон что-то спросил одними глазами, Эйкен кивнул. Рон ладонью прикоснулся к татуировке, Эйкен сделал то же самое...

– Я, Харон, Царь Ахерона, спутник Гермеса, повелитель Леты! Да славится Летополис вовеки.

Удивление на лице миссис Мэтч стало больше Аризонской пустыни на карте, случись такое выражение на ее лице в иной обстановке, Эйкену было бы смешно, но не сейчас.

По всей зале едва заметно зашевелились тела убитых. Гас не оставил в живых никого, кроме Эйкена, Рона и миссис Мэтч. Да и та была на грани. Происходящее не укладывалось в ее голове.

Эйкен помог встать Дине, – руки и ноги ее пугающе вывернулись в суставах, мутным взглядом она обвела Рона, Эйкена и миссис Мэтч. Эйкен, придерживая, повел ее в сторону узкого проема между шкафом и стеной. Проем расширился, Дина шагнула в него, поглощаемая мраком.

– В дом к Руни? – спросил Рон.

Эйкен кивнул.

Он не пошел следом за Диной, вернувшись, чтобы перевести других. Семнадцать человек, ни одного выстрела в лицо, слава богу, перешли успешно. Гас лежал без сознания у ног миссис Мэтч, которая так и не осмелилась пошевелиться, наблюдая за происходящим. Ее аризонская пустыня вместо лица стала еще шире.

Когда Рон и Эйкен подошли к ней совсем близко и наклонились, чтобы забрать Гаса, миссис Мэтч очнулась и спросила:

– Кто вы такие, черт возьми?

Эйкен, осмелевший настолько, что поправил ей воротник блузки, сбившийся и испачканный непонятно уже чьей кровью, ответил:

– Мы – собирающие в водах.

– Что? – миссис Мэтч встряхнула головой, словно прогоняя наваждение.

– Все в порядке, вы не ослышались: мы – собирающие в водах тела афинян.

Кажется, она все равно не понимала. Да и какая разница.

– Куда вы забираете Гаса?

Эйкен держал его под мышки, Рон взял за ноги. Небольшой, Гас весил прилично.

– А он, миссис Мэтч, пойдет с нами.

– Эйк, Рон, я не понимаю... немедленно поставьте его на место!

В зале приглушенно зазвучала полицейская сирена, копы были уже близко.

– Его место теперь среди нас, миссис Мэтч. Во имя Анубиса, Харон, убери ее.

Новый день

Спортивное поле за школой было излюбленным местом уток.

За новым ровным покрытием начинался небольшой спуск, а за ним – еще одно поле поменьше, старое. Таким образом два поля, новое и старое, просто стыковались друг с другом. Никто не стал особенно заморачиваться и думать о ландшафте: просто оставили старое и сделали рядом новое. В дождливые дни низины заливало водой. И в старом поле плавали утки. Дожди заканчивались, оставалась вода и – утки. Кристина была уверена, что эти две утки – семья, они прилетали всегда примерно в одно и тоже время осени и оставались в луже старого поля долго.

Играть в лакросс на новом поле было живописно, – сзади тебя подбадривали утки-чирлидеры.

Кристина сидела на границе двух полей, наблюдая за птицами. Они мирно плавали в большой луже, изредка подныривая, чтобы поймать какую-то мелкую живность.

Смотреть на уток Кристина ходила вот уже третий день. В пейзаже, где максимально не было людей, случившаяся в школе трагедия казалась наиболее далекой. Как будто она произошла не здесь, не с ними. Кристина приходила рано утром, выбирала место посуше у самой границы поля и сидела почти до темноты. Охранники несколько раз приходили и пытались уговорить ее уйти, но она не отвечала им. А поскольку она ничего не нарушала, увести ее силой было нельзя.

Охранники в школе были новые. Как и мебель в некоторых кабинетах. Кабинет истории был закрыт на ремонт. Следы трагедии остались повсюду. Старого охранника, мистера Джейка, Гас застрелил первым. Двумя выстрелами – в ногу и в голову. Кристина читала все новости и смотрела все репортажи. Ее не пустили на место трагедии, хотя она пыталась, о как она пыталась. Полицейский пригрозил ей дубинкой. Этот аргумент был неоспорим. Она пыталась высмотреть какие-то приметы Гаса, – его не было в списке убитых, но его не было нигде. Числился пропавшим без вести. Копы считали, что он сбежал и был чрезвычайно опасен, – один, с оружием, не в себе. Он мог наделать дел.

Кристина в глубине души хотела верить, что это не Гас. Но все указывало на него. Единственные выжившие – миссис Мэтч, Рон и Эйкен, – дали схожие показания. В финале, когда миссис Мэтч вырубила Гаса кубком победы, Гас смог сбежать, стоило им отвлечься. Почему он не убил их троих – оставалось загадкой. Школьный психолог мисс Харрис предполагала, – и этим ее предположением был забит весь местный ютюб, – что Гас испытывал травму из-за одноклассников, которые его мучили. Вскрылось очевидное: годами парня травили, обесценивали, считали геем... о его привязанности к Мадине ни в одном из сюжетов не было ни слова. Видимо, семья, – а у Мадины была очень богатая семья, – приложила руку к тому, чтобы федералы и журналисты молчали. Основной версией была травля. Сорвался, выпил, нашел оружие, применил.

Кристина пересматривала эти сообщения по многу раз, пазл не складывался: если Гас стрелял из-за травли, то почему жив Эйкен? Эйкен был главным, кто травил Гаса. Нет, невозможно, тут было что-то иное. Кристина чувствовала какую-то тайну, но не могла увидеть ее в ярком свете. И это мучило ее едва ли не сильнее, чем невозможность увидеть Гаса.

Тем вечером у бассейна, – она плохо помнила финал, – что-то случилось. Она стояла у ворот, но обернулась, чувствуя, как покалывает шею, кто-то смотрел на нее из дома. Кристина могла поклясться, что это был Рон, хотя не видела его в сумеречном стекле окна. Но чувствовала взгляд.

Она не нашла Гаса и уехала домой, а на утро случилось то, что случилось...

Своей вины Кристина не ощущала, это было бы нелепо, ну... почти не ощущала. Ей казалось милым это многолетнее очарование Диной, – немногие парни могут любить на расстоянии. Кристина наблюдала за Гасом, словно он был героем книги. А, может, нужно было не наблюдать, а помочь ему? Но как? Во имя всего святого, как?

Дина коснулась воды рукой, по воде пошли круги, одна из уток подняла голову и крякнула.

– Вот и ты не знаешь, – Кристина еще поводила рукой в луже и медленно встала.

Путь до дома был быстрым, – Кристина последние три дня преодолевала расстояния скорее в мыслях, чем физически: она шла, полностью погрузившись в свои мысли. Обычно перед возвращением домой она заходила посидеть на качелях у большого вяза. Сегодняшний вечер не стал исключением. В подступающей темноте Кристина поднималась на холм и уже различала качели. Но что это? Кто-то сидел на них. Кристина ускорила шаг, нет, не может быть... неужели это Гас? Пришел на их место, не забыл... наверное, он хочет поговорить...

Кристина почти бежала вверх, путаясь в листьях травы...

– Гас? – запыхавшись позвала она.

Фигура на качелях дрогнула и повернулась лицом к Кристине. Кристина внезапно застыла, не зная, что ей делать. И делать-то ли вообще что-то. На нее смотрела Дина. Настоящая живая Дина, которая по какой-то причине выглядела даже лучше, чем до... смерти.

Кристина подняла глаза в небо, стараясь увидеть там какой-то знак, но глухая волна поднялась откуда-то изнутри и разлилась в груди и голове. Кристина упала на траву, потеряв сознание.