1

От влажной черной земли разило сыростью и мертвыми цветами. Так пахнут подвалы развалившихся домов, бетонные плиты – вечные саркофаги побежденной зеленой жизни, обветренные, в трещинках подушечки лап, первые осенние заморозки и сраженные влагой и временем церковные потолочные балки. Запах оседал на коже, лип к ней, забивался в поры, даже теперь, когда Роман воткнул лопату в землю рядом со свежей насыпью и отошел на несколько шагов. Глядя на кусок перекопанного газона, выделяющийся неровным темным прямоугольником, он подумал о том, что нужно будет высадить здесь какое-нибудь растение. Всем хочется, чтобы могилы друзей выглядели достойно, вырыты ли они в потемках души или позади дома.

Рассвет разлил по земле голубой туман и влагу. Взглянув на свои руки с грязными полукружьями ногтей, Роман самому себе напомнил холодный труп, разве что по-прежнему дышал, пусть и хрипло. Он поднял с земли потертый ошейник, который не решился закопать вместе с телом. Пустыми глазами поглядел на свежую могилку. Роман дрожал, но не замечал холода. Он ничего не замечал. Запустив пальцы в засаленные на затылке волосы, Роман поморщился и заставил себя вернуться в дом.

Он провозился дольше, чем предполагал. Ему едва хватило времени принять душ, сменить одежду и сделать несколько глотков неприятного кофе. Привычный строгий костюм-тройка, галстук – сегодня темно-синий, привычный запах туалетной воды – не слишком навязчивый, но ощутимый. Привычный уставший взгляд, который уже вряд ли кого-то удивит.

Ядовитый свет дневных ламп неприятно обжигал глаза. Роман любил раннее утро, но сегодня ему пришлось предстать перед коллегами несобранным, как будто уязвимым, и это нервировало его.

– Доброе утро, босс! Сегодня прибудет судья по делу тех психов, Марчеков. Отправить его прямиком к вам, или пусть сначала переговорит с консультантом по делу? – Грэг Мортен словно материализовался из воздуха в дверном проеме. Эта способность хоть и приносила временами пользу, но невероятно раздражала Романа. Как и сам секретарь, втиснутый в слишком узкий для него пиджак, зеленоватый джемпер и галстук цвета запекшейся крови.

– Судья Ноа Фальк?

– Я думал, вы в курсе... – Грэг замялся и бросился изучать папку в своих руках с нездоровым интересом. – В последний момент дело отдали Форсбергу.

Внешне Романа мог выдать лишь резкий вдох, и только. Однако Грэг не зря прятал глаза. Ни для кого в конторе не было секретом, как люто Роман ненавидит судью Форсберга, и что Форсберг сделает все, лишь бы до последнего оттянуть встречу тет-а-тет с ним.

– Отправь к консультанту. Если останутся вопросы, он знает, где меня найти.

По пути в кабинет Роман надеялся, что больше никто из коллег в данную минуту не спешит сообщить ему очередную «приятную» новость. В лифте между пятым и шестым этажами стены пошли ходуном. Он прижал к вискам прохладные пальцы, привычно зажмурившись. Порывшись в сумке, поспешно вытряхнул из флакона две таблетки и проглотил их как раз перед тем, как двери с тихим щелчком разъехались, впустив его в привычный пустой коридор. Таблетки царапнули горло, и Роман хмыкнул, размышляя, должно ли его радовать то, что это ощущение стало непривычным, или ему следовало огорчиться, что оно снова присутствует.

Кто-то зажег свет в его кабинете.

– Теодора?

В холодном утреннем свете тонкие руки выглядели фарфоровыми. Хотя Роман тут же отмел это сравнение. Сила, заключенная в обманчиво хрупких запястьях и пальцах, никогда не будет иметь ничего общего с ломкой обожженной глиной. Теодора Холл с готовностью обернулась на голос, но приветливая улыбка растаяла так же быстро, как ночной иней на стекле с восходом солнца.

– Здравствуй! Я хотела поговорить с тобой о деле Марчеков, надеюсь, ничего, что решила подождать здесь?

– Ты можешь заходить в любое время.

Серьезные, слегка растерянные карие глаза неотрывно следили за ним. Роман уже знал, какой вопрос она задаст следующим.

– Что-то случилось?

Он заставил себя сосредоточиться. Этого разговора не избежать, если только не выставить Теодору за дверь прямо сейчас. Роман снял очки, положил их на рабочий стол не глядя и тяжело оперся на него.

– Твоя проницательность никогда не перестанет меня удивлять, – сказал он, добавив про себя, что и в покое она его никогда не оставит.

– Значит, пять лет обучения на психологическом факультете и бессчетные годы практики не прошли даром.

– Не представляю тебя в другой профессии.

– Роман?

– Кай умер. Сердечный приступ.

Слова прозвучали ровно, но отняли у него последние силы. Произнести их оказалось равноценным тому, чтобы признать неоспоримую действительность.

– О нет! Ужасно, что это произошло так внезапно... Мне очень, очень жаль.

Оказавшись рядом, она заключила Романа в объятия. Вернее, попыталась это сделать. Он словно в ступоре остался стоять, не пошевелившись, и Теодора, смутившись своего порыва, отступила и неловко скрестила руки.

– Он мог прожить еще не один год, если бы не больное сердце.

– Знаю, как сильно ты любил его. – Голос Теодоры звучал глухо то ли из-за горького сочувствия в нем, то ли таким он долетал до Романа из-за плотной стены скорби.

Скорбь. Наверно, только психи могут найти в ней нечто интригующее, утешающее. Психи и законченные негодяи. Роман был в этом убежден, но никак не мог понять, к какой категории отнести себя. Никого он не любил сильнее, чем Кая, и никто не понимал его так, как Кай, насколько только может понять человека собака. И все же в этой скорби Роман разглядел кое-что утешающее. Он никогда не думал, что способен испытывать боль утраты настолько сильно и отчаянно, что сводит зубы, ломает кости, рвет сухожилия и нервы, точно клыками.

– Роман? – Голос Теодоры прервал поток мыслей, уносящих его куда-то в темную даль. – Может, тебе стоило взять выходной?

– Так плохо выгляжу?

– Вовсе нет, но это не отменяет твоего внутреннего состояния. Тебе... нужно время. Утрата всегда забирает его себе, она лицемерна.

– Не надо психоанализа! Мне не нужно время. Работа отвлекает куда лучше, чем бесцельное валяние на диване, не находишь?

Спор Теодора не продолжила, но на лице явно читалось недовольство. Романа пугала ее способность видеть его насквозь. Однажды она может разглядеть чуть больше, чем следует, и он искренне надеялся, что этот момент произойдет не скоро. Ее упрямый, пытливый взгляд Роман встретил сурово. Обычно такая реакция прекращала психологические копания и заставляла Теодору отбросить врачебные привычки.

– У тебя ко мне какое-то срочное дело?

Она изогнула бровь и не стала отвечать.

– Ты очень рано. Если хотела о чем-то спросить, то я слушаю.

Грубо, но ему вдруг захотелось остаться одному.

– Ты знаешь, что дело семьи Марчек отдали другому судье?

– Грэг Мортен уже порадовал меня новостью. Форсберг? – спросил Роман, с облегчением заметив, что она перешла сразу к делу.

Теодора кивнула:

– Мне все это нравится не больше, чем тебе. Всем известна репутация Форсберга и его отношение к малообеспеченным.

– Ты ведь понимаешь, что здесь бессилен даже я. В состав Государственного Совета Норвегии я пока не вхожу.

Долгий холодный взгляд Теодоры заставил его замолчать.

– Когда тебе больно, ты грубишь.

Роман признал ее правоту, но лишь про себя. Он обошел стол и устало опустился на стул, положил локти на тяжелую темную столешницу, потер брови указательными пальцами.

– Я всего лишь частный адвокат, а не Господь Бог. Я верю Томасу Марчеку так же, как и ты, но не могу предопределить ход его дела.

– Брось, мы оба знаем, что ты можешь хотя бы попытаться!

Теодора всегда была проповедницей справедливости и воли к активным действиям. Романа это и восхищало, и злило. Она не умела сдаваться. И порой ее упорство выходило всем боком. Теодора видела выход для всех, кроме одного человека. Самой себя. И этого Роман понять не мог. Этот камень преткновения всегда разводил их точно по разным берегам реки. Ее жертвенность и стремление делать все ради других он осуждал. Она же не скрывала своего презрения к его эгоистичным взглядам и холодности, с которой Роман так часто взирал на мир. Они могли прийти к согласию в чем угодно, кроме самого главного – морали.

– Однажды я попытался! Потому что ты настояла. И тогда я тебя послушал. Все помнят, чем это кончилось. Не сомневаюсь, что и ты тоже. И тем не менее ты снова просишь меня о таком?

– Конечно, прошу! – Ей нелегко удавалось держать себя в руках. – Ты избрал помощь людям своей профессией, так соответствуй ей! У тебя есть право на попытку, почему бы просто не воспользоваться им? Какова вообще вероятность, что все пойдет по тому же сценарию? Я скажу тебе: она почти нулевая!

– Ошибка, повторенная дважды, становится выбором.

Теодора бессильно уронила руки, глядя на Романа сверху вниз из-под сошедшихся длинных бровей.

– Может быть. Но это ведь не твой случай.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаешь? Ошибки свойственны людям, Роман. Живым людям. Но ты ни за что не пойдешь на крайности для кого-то, кроме себя.

Роману показалось, что глаза Теодоры заблестели еще выразительнее, но он не успел понять, от гнева или от слез. Со стуком перевернув песочные часы на его столе одним резким движением, она быстрым шагом покинула кабинет и наверняка хлопнула бы дверью, не будь доводчика. Проводив ее взглядом, Роман спрятал лицо в ладонях, тяжело выдохнул и попытался унять жжение в уголках глаз.

* * *

В большинстве офисов здания юридической фирмы «Бенгтссон-Квист Лов» свет уже давно погас. Роман нередко был тем, кто одним из последних покидал кабинет. В конце концов, статус лучшего адвоката к этому попросту обязывал.

В некоторые вечера он был этому даже рад. В такие, как сегодня. Никто, кроме уборщиков, не увидел, как Роман, ссутулившись, покидал здание, глядя куда-то глубоко внутрь себя. Он сразу же завел мотор и механически поехал по привычной трассе. После суеты центра пригород утешал вечерним безмолвием и ленивым спокойствием поздней осени. Автомобиль пронзал тьму бледными лучами фар. Пару раз дорогу перебегали лисы или молодые серны. Они словно не осознавали смертельной опасности, но блеск огней действовал на них гипнотически. Редко моросил дождь, и на улицах, подсвечиваемых рыжими фонарями, не было ни души. Из динамиков лилась негромкая мелодия: Андре Капле. Роман никогда не любил современную музыку, считая ее слишком хаотичной. Беспорядка вокруг ему хватало и без этого.

Он припарковался позади заброшенного магазина зоотоваров. Автомобиль чуть слышно заскрипел тормозами, и Роман в который раз поморщился, пообещав себе исправить это. Из плотной прорезиненной сумки под сиденьем он достал не менее плотный водоотталкивающий плащ, доходивший ему до самых пят, с наглухо застегивающимся воротником. Быстро глянул на экран телефона, чтобы узнать время. Одно голосовое сообщение от Теодоры. Он легко закрыл дверь, надел плащ поверх костюма и натянул перчатки.

Через дорогу от заброшенного магазина, подмигивая грязными окнами из темноты, стоял бар. За ним начинался пустырь – идеальное прибежище равнодушных пьяниц, беглецов и развратников. Из-за плотно прикрытых дверей бара доносился шум громких голосов вперемешку с грохочущей музыкой. Такой «букет» заставил Романа сморщить нос. Через улицу он наблюдал, как едва стоящая на ногах парочка топчется около бара. Одного стошнило прямо на ботинки. Когда спазм прошел и ему заметно полегчало, пара с новыми силами вернулась внутрь, наверняка предвкушая продолжение веселья. Роман ждал. Ему не нужны были свидетели, пусть и не различающие лиц и в большинстве своем дезориентированные.

В ярком прямоугольнике распахнувшейся двери обрисовался силуэт. Не слишком твердо стоящий на ногах мужчина на ходу неуклюже пытался втиснуться в кожаную куртку. Роман наблюдал, как, покинув бар, он закурил, проверил телефон. Холодный свет экрана выхватил из темноты некрасивый профиль, заросший щетиной подбородок и тяжелые, насупленные брови. Кажется, мужчина не очень хорошо понимал, что ему делать дальше, и никак не мог определиться, куда ему идти, глядя то в одну сторону, то в другую. Докурив вторую сигарету, он взглянул на ускользающую в темноту трассу и, поежившись от холода, двинулся к нескольким припаркованным за баром автомобилям.

Это движение послужило Роману сигналом к действию. Он переходил дорогу, ничем не отличаясь от пластичной тени, незримой, неосязаемой, и был так сосредоточен на цели, что не замечал столь же легкую, скрытую в лоне ночи другую тень, куда меньше, но, что казалось бы невозможным, еще темнее. У самого тротуара Роман обернулся и, ничего не увидев в полутьме, разгоняемой одним слабым, мутным от пыли фонарем, продолжил путь. Он не собирался бросать начатое, но впервые его не покидало неприятное чувство, которое появляется, когда кто-то издалека наблюдает и навязчивый взгляд клеится к воротнику и холодит затылок. Перед тем как ускорить шаг и перейти к делу, Роман оглянулся во второй раз, но по-прежнему увидел лишь пустырь и заброшенный магазин на другой стороне улицы. Тьма за кругом света, расчерченного фонарем, стала гуще.

Атли Бернтон сунул руку в карман кожаной куртки, смутно определяя границы времени и места, и уже собирался сесть в автомобиль, как вдруг вспомнил, что хотел достать бутылку воды из багажника. И без того раздраженное горло царапало словно гвоздями после сигаретного дыма. Качающийся, как старый маятник, Бернтон как раз собирался захлопнуть крышку багажника, когда на широкое плечо опустилась чья-то рука, заставив его подпрыгнуть на месте.

– Что вам нужно? – ощетинился Бернтон, или Берн-Сукин Сын, как частенько звали его в местных пабах красноносые и столь же грубые приятели на века (в данном случае век исчислялся дном последней початой бутылки), слишком резко развернулся на нетвердых ногах и врезался поясницей в багажник. В голосе слышался страх. Он лишь упрочил отвращение Романа, которому стоило усилий не усмехнуться в лицо несчастному.

– Не подадите монетку глупому бродяге? Чертовски похолодало, а у меня, знаете, дыра в кармане.

– Сомневаюсь, что одна монета вас согреет, – брезгливо поморщился Берн-Сукин Сын, прочищая горло. Он заметно успокоился, но по-прежнему стоял, с силой вжавшись в машину. Доверия в голосе не прибавилось.

– Ну, с миру по нитке, как говорится.

– Приятель, шел бы ты подальше! Те, кто подкрадывается по ночам, обычно плохо заканчивают.

Роман склонил голову набок и поглядывал на Бернтона из-под упавших на лицо волос. Ему хорошо удавался образ бедного идиота, но больше всего нравилась та часть, где пугливый голодный взгляд сменялся жестоким и осмысленным, прямо как кинокадр.

– Да бросьте, всего несколько крон! Вам парковка в этой дыре дороже обходится. Ночи стали такими длинными...

– Проваливай, козел! Напугал же, рвань паршивая.

Мужчина наконец отклеился от бампера, и в нос Роману ударил тяжелый запах алкоголя, который не следовало бы смешивать еще и с плохим табаком, хотя Атли Бернтон вряд ли довольствовался дешевым. Роман предположил, и весьма верно, что в бардачке он хранит сигареты куда дороже тех, которыми угощал «приятелей на века».

– А знаете, кто еще плохо заканчивает, мистер Бернтон?

Перемена в голосе Романа заставила мужчину окаменеть. На этот раз страх метил под дых сокрушительным ударом. Прежде, чем Берн – уже даже не уверенный в том, чей он сын, – успел сделать шаг в сторону, темноту забытой стоянки полоснул металлический блеск, и острейшее, тонкое, чуть изогнутое лезвие легко вошло в плоть по рукоятку, словно в масло, нанизав желудок. Глаза Бернтона широко распахнулись, а зрачки расширились так, что серая радужка больше была не видна и глаз казался совсем черным. Так же мягко, не встречая никаких препятствий, лезвие скользнуло вниз, до самого пупка, и, задержавшись ровно на длину одной короткой фразы, выскользнуло, оставляя за собой темно-бурый в плохом свете шлейф.

– Ублюдки, до рези в глазах пересчитывающие доли процентов своего почасового дохода, при этом понятия не имеющие, сколько зубов выпало у младшего сына и сколько синяков на теле дочери-подростка, над которой издеваются в школе, даже не понимая за что: потому что она скромный хороший ребенок или потому, что папу уличили в сутенерстве. Уверен, никто толком и не объяснил ей, что это значит, – ответил Роман на свой же вопрос.

Тщательно вытерев лезвие ножа рубашкой распластанного на земле Бернтона, Роман пошарил по карманам его куртки. Долго искать не пришлось: плотный кошелек из дорогой кожи заметно оттопыривал куртку на груди. Высыпав в ладонь горсть монет разного номинала, Роман с короткой горькой усмешкой взглянул сначала на блеск металла, затем на их несчастливого обладателя. Раскрыв Бернтону рот, он уже собирался всыпать туда кроны. Их было столько, что они забили бы глотку и наверняка выступили бы между челюстями небольшой горкой...

Роман бросил монеты на землю и, развернувшись, беззвучно пошел прочь. Он как раз садился в машину, когда неприятное чувство слежки появилось вновь, во второй раз за все время его ночных поездок. Теперь Роман долго и тщательно вглядывался в темноту. Без толку. Решив, что это лишь очередная притаившаяся лиса или даже лось, Роман привычно взъерошил волосы на затылке и скользнул на переднее сиденье, растворившись так же незаметно, как и появился.

2

В просторной гостиной горела всего одна лампа. Плотно затворенные окна не позволяли ни одному прекрасному, звенящему звуку рояля упорхнуть за пределы дома, настойчиво пряча и сохраняя его лишь для одного человека. Роман играл с закрытыми глазами уже больше часа, и музыка, словно мощный поток воды, смывала все противоречия, вызванные его решениями и действиями. Упорядочивала ход вещей, расставляла по своим местам ценности и блеклый, безликий сор.

Очертания комнаты не сразу приняли четкость, когда он открыл глаза и посмотрел в пространство над блестящей поверхностью рояля. Наступившая тишина резанула слух. Роман опустил взгляд на ноги и вздохнул так, будто смертельно устал. На серых брюках, прямо над коленом, темнело пятнышко крови. Своими очертаниями оно напомнило Роману озеро Рёссватн. Мать часто возила его туда. Было что-то символичное в том, что пятно крови Бернтона похоже на одно из самых ненавистных ему мест. Сдвинув брови, Роман разглядел в этом какую-то неприятную закономерность, словно его путь на неведомой карте уже прочерчен таким же темно-красным маркером – цвета ужасного галстука Грэга Мортена. Поднявшись, он скинул брюки и, натянув другие, домашние, отнес испачканные в ванную. Механически загрузил стиральную машину, забрел в темную кухню и, простояв с минуту, все же зажег свет. Пустая миска Кая привычно поблескивала у его ног. Даже вода по-прежнему на месте. Уши снова резанула тишина, опасная, пустая, как будто она только что настигла его.

Вернувшись в гостиную с бокалом джина, которого осталось на один глоток, Роман встал у окна, спрятав левую ладонь в карман. Густая морось белесым роем окружала фонарь над воротами. Зелень, не поддавшаяся осени, съежилась, словно предвкушая скорые заморозки. Не было видно ни звезд, ни луны – только темнота и медленно наплывающий туман, как возрождающийся из ничего дух, который грозит обрести безмерную силу, но не плоть. Липкий, бестелесный, совсем как люди, которые его окружают, думал Роман, глядя в окно. Никто из них не представляет ровно никакой ценности. Спроси их о какой-нибудь ерунде, и они рассыплются в пространных речах, будут с важным видом знатоков утверждать, что это – белое, а то – черное. Задай вопрос об их четкой цели, о морали, о личных ценностях, и они замолчат. А те, кто продолжит говорить, наверняка солгут. Они как пустые оболочки, как туман, что застилает землю и скрывает предметы, но на деле оказывается лишь фикцией. Не громадной непроходимой стеной, но пустотой, обладающей лишь одним настоящим талантом – обманывать зрение.

Ему вспомнилась Теодора и ее суровый, упрямый, непонимающий взгляд. Отнес бы он ее к той же жалкой категории людей? Нет... Или возможно... Роман признался, что ему бы этого не хотелось. Но пока он не мог назвать ее смелой, той, кто не лжет себе и, значит, не лжет миру. Наблюдая за тем, как едва различимая в темноте сада ворона прячется в сухих ветвях гортензий, он почувствовал укол обиды, даже разочарования. Почему она отказывается видеть правду?

Отдалившись от окна, он вдруг снова обернулся. Роман ничего не смог рассмотреть, к тому же мешало слабое, но все-таки видимое отражение комнаты и его собственное. В темноте сада никого не было и не могло быть. Теперь никого. Он отогнал мысль, что за ним внимательно наблюдают извне, и, проглотив остатки джина, погасил свет.

* * *

Теодора Холл сидела в кресле и пристально рассматривала пестрый кардиган своей клиентки. Весь в малиновых, бирюзовых и ржавых пятнах, он наводил ее на мысли о коре многолетней, подпорченной сыростью и временем секвойи. Это было красиво, но как-то диссонировало с образом Сюзанны Даль, сидевшей напротив и в который раз тщетно пытавшейся понять причину несовершенства ее отношений с партнером. Из всех пациентов, которые были у нее за время практики в качестве психолога, Теодора сложнее всего переносила сеансы с Сюзанной. И дело было даже не в жуткой манере вести рассказ и подолгу глядеть в пустоту, а в ее точке зрения. Единственном, в чем Сюзанна была непреклонна. Ее убеждения Теодора разделить не могла. Она хотела понять, силилась сделать это из раза в раз, но не могла. Потому что это было именно то убеждение, которое нагоняло на Теодору страх и стыд.

– Ну а что было потом? Вы сказали, вас что-то вывело из равновесия? Можете ли вы сказать, что это было? – Теодора сдержала вздох и попыталась сосредоточиться на внутреннем мире фрекен^[1] Даль, представлявшем для нее нечто сродни торнадо, в котором она силилась рассмотреть подхваченный домик, но никак не могла понять, он это или очередная груда мусора.

– Знаете, чувство такое... как будто выпала из космического корабля, и трос оторвался, а тебя мотыляет в космосе, среди звезд, то еле-еле, то вверх тормашками выворачивает. Вроде красиво вокруг, так, что дух захватывает, но при этом тошнит от такого вращения, – начала Сюзанна, глядя на колени, и несколько кудрявых светлых прядей упали ей на лоб и щеки. Теодора ждала. – Днем случайно узнала, что Т. уволили, так что, скорее всего, он теперь будет заходить совсем редко, и то не ко мне. Спросила себя: какая разница? А сама расстроилась. И сначала даже не поняла, а потом раз – и настроения уже нет. Началось вращение вниз головой.

Теодора молчала. Слова Сюзанне были не нужны, она находилась уже далеко за пределами их слышимости.

– Попыталась понять, что же именно меня расстроило. Ведь он не нравится мне. Нет... не нравится. Но что-то влечет, не внешность и уж точно не привычки или манера общения. Что же? То, что он опытнее меня? Свободнее? То, что относится ко мне с прохладой, но при этом оказывает внимание? Как будто подсекает рыбку. Полагаю, мне льстило его внимание. Все те взгляды, цветы, пусть их было всего два букета, и один из них – в честь дня рождения... Что ж, вероятно, я тщеславна. И теперь, когда я могу лишиться даже этих ничтожных хлебных крошек, я испугалась, расстроилась, обозлилась...

– Что же именно вас разозлило? Вы это выяснили?

– Да, – неожиданно резко произнесла Сюзанна, вскинув голову. – Думаю, да.

Теодора слегка изогнула бровь, показывая, что ждет ответа, но не торопит.

– Меня разозлило то, что на самом деле Т. ушел потому, что у Чика умерла мать, и теперь тот боится, что не сможет платить за дом, потому что содержала его старуха. Этот Чик... О, ведь он просто отвратителен и даже не понял того жеста, который сделал для него Т.!

– Почему же вы считаете, что Т. поступил неправильно? Ведь вы к этому ведете?

– Да не веду, а говорю прямо! Т. не стоило этого делать, это просто глупость!

– Но ведь Чик нуждался в повышении больше, не находите?

– Будь он хоть на половину так же талантлив и трудолюбив, как Т., что ж, возможно. Вероятно, это можно было принять за добрый жест. Но в случае Чика это просто несусветная глупость! Он этого не заслуживал, а теперь лишь убедится в том, что все должны ему, бесталанному наглецу!

– Не слишком ли вы резки по отношению к тому, кто потерпел утрату, фрекен Даль?

– О, я еще недостаточно резка. Нет в этом ничего хорошего, фрекен Холл. Это просто глупость!

– Понимаю, что уход Т. расстроил вас и...

– Вот, значит, что вы обо мне думаете? – вскинулась Сюзанна, выпрямившись в кресле. – Ревнивая дурочка, злобная маленькая эгоистка. Ну да, эгоистка! Я этого никогда не отрицала. Но злобная ли? Такие неразумные, откровенно глупые жертвы никогда не ведут к добру.

– По-вашему, будет лучше, если все начнут заботиться лишь о себе, эгоистично забывая о нуждах соседа?

– Именно так я и думаю! Не стоит забывать о ценностях. У каждого достойного человека они есть, и он не позволит себе похоронить их. Поощряя беспомощность, глупость, наглость и лень, добра в этом мире больше не станет. Вы не обязаны заботиться обо мне, точно так же, как и я о вас. Но вы просто должны думать о себе. Общество вбило в головы мысли о самопожертвовании, о святой добродетели, только где оно оказывается с такой моралью каждый раз? Я скажу вам: на краю нищеты и голода, у ног бестолкового, наглого, объедающего их правительства. И со слезами, с голодными детьми на руках хлопают глазами и продолжают слушать речи о самопожертвовании, только уже стоя на коленях!

В легких Сюзанны закончился воздух. Она упала на спинку кресла и отвернулась, словно смертельно устала от непонимания. Теодора же в ступоре смотрела на упрямое лицо в обрамлении светлых кудряшек. Ее как будто отчитали, точно это она была в кресле пациента. Отчитали за то, чем она руководствовалась всю жизнь, слепо доверяя родителям, обществу, Богу. Но... им ли она доверяла? И стоило ли это делать так рьяно? Ведь теперь она не может произнести ни слова в свое оправдание. Когда оцепенение ослабло, Теодора почувствовала нарастающую ярость, чего ей, как профессионалу, чувствовать точно не полагалось.

– Как понять, что вы не на своем месте, Теодора?

Голос Сюзанны звучал глухо, примирительно.

– Мы поговорим об этом на следующем сеансе. А до тех пор я предлагаю вам сформулировать свой вариант ответа.

– Вряд ли следующий сеанс состоится. Извините меня, фрекен Холл. Кажется, пока они мне больше не нужны.

Сюзанна поднялась и вдруг показалась Теодоре выше обычного. Пестрый кардиган уже не висел на ней, как на вешалке. Она стояла в нем посреди комнаты так, словно на плечах у нее был военный мундир.

– Вы уверены, Сюзанна? Если я чем-то обидела вас...

– Нет, что вы, – поспешила успокоить Сюзанна. – Я... позвоню вам, если передумаю.

Она подхватила вещи с подоконника и направилась к двери, откидывая с лица непослушные волосы. Теодора тоже поднялась и теперь смотрела в спину уходящей девушке со смешанным чувством. Сюзанна остановилась у порога и обернулась:

– Спасибо за все, фрекен Холл. Вы хороший специалист. Лучший, что у меня был. Но не отдавайте себя им... Никогда. Вы для этого слишком хороши.

Не дождавшись ответа, Сюзанна покинула кабинет, неслышно ступая по ковру, плотно прикрыла дверь. Теодора застыла на том самом месте, где провожала девушку глазами. Она жадно хваталась за слова Сюзанны, но с каждой секундой их все громче и настойчивее перекрикивали голоса родителей. Особенно отца. Нет, она должна быть хорошей девочкой. Должна помогать, сострадать, слушать, отдавать. Должна, должна!

Но кому?..

Теодора подошла к широкому оконному проему и опустилась на подоконник. Ее охватили тоскливое одиночество и немая беспомощность, каких она не чувствовала давно. Сумерки обвели город темным контуром, который стал четче виден на фоне разбухших снежных туч. Сыпались первые хлопья. Подступающая темнота пробралась и в глаза, провожающие длинную вереницу машин внизу. Теодора приложила ладонь к стеклу, потом убрала ее и наблюдала за тем, как тает призрачный отпечаток. Терзаемая противоречиями, она твердила себе, что должна сделать выбор. Как можно разобраться в мыслях других, если не способна навести порядок в собственных? Она попыталась представить два четких варианта будущего, разделить возможные решения на черное и белое. И вдруг увидела разделение не на два контрастных цвета, но на двух диаметрально противоположных людей, смотревших на нее с немым вопросом в строгих глазах. Она оказалась между ними. Настало время выбора.

Глядя то на лицо отца, то на лицо Романа, Теодора почувствовала, как вспотели ладони. Ее всегда влекло ко второму. И сидя там, на подоконнике в своем кабинете, она призналась себе не в том, что выбрала черное или белое, но в трусости. Да и как могла она выбрать, если все суждения, мысли и мораль, внушаемые ей с малолетства, развили в ней дальтонизм?

Четверть часа спустя Теодора уже мчалась по шоссе, ругая себя за несобранность и невнимательность, когда вслед неслись возмущенные гудки клаксонов. Она действовала точно с завязанными глазами, но нога упрямо вдавливала педаль газа в пол. Город начал исчезать в темноте позади, прячась за холмом, как если бы уходил под воду. Теодора прибавила скорости.

Когда она выбралась из машины, ступив на мягкую пружинистую землю, медного цвета луна только начала подниматься над далекими шпилями, невидимыми отсюда. Ей пришлось покопаться в поисках фонарика. Старая церковь стояла у подножия холма неосвещенная – сгусток тьмы с проржавевшей крышей, терзаемой всеми ветрами. Ее так и не решились снести. Казалось, к ней вообще никто не осмеливался приближаться, не говоря о том, чтобы ступить под непрочный неф. Это место категорично заклеймили злым, нечистым, хотя когда-то считали святым.

Слушая свое громкое, учащенное дыхание, походящее на хрип, Теодора приблизилась к двери. Потянулась к ручке, застыла. Совсем как тогда. Она вошла внутрь. Замерла посреди загнившего от времени и пустоты нутра здания. Здесь все осталось таким же. Ничего не тронули, не перенесли в новую церковь, построенную уже в городке. Даже позолоченный алтарь остался стоять нелепым памятником древности и ушедшим векам. Он высился посреди сгнившего дерева и полуобвалившегося купола, будто бы гордился своей святой неприкасаемостью, торжествовал над разрушением и скверной. Теодора долго смотрела, как алтарь отражает направленный на него луч фонаря и бросает его к потемневшим от сырости стенам. На них смотреть было просто. Только бы не поднимать взгляд наверх, на балюстрады, не опускать вниз, под ноги. Она поддалась. Посветила вниз.

Этого не могло быть, но... на том самом месте, кажется, бурое пятно навечно въелось в непрочные доски. Теодора отскочила, почувствовав, как к горлу подступает ком. Зажав рот рукой, она бросилась вон, и свет фонарика заметался по стенам и полу застигнутым врасплох грабителем.

Теодора твердила про себя, что это была она, но слышала не собственные разрушительные мысли, а его крик. Уже давно он не оглушал ее так мощно, невыносимо. В слезах она забралась в машину и заперлась, точно преследуемая чудовищем. Прежде чем завести мотор, Теодора еще долго обхватывала себя руками. Как будто так спасет себя от этого крика, от чудовища.

Она ехала, не разбирая указателей. Просто неслась вперед, наблюдая, как крепчают порывы ветра и бросают теперь уже крупные снежные хлопья в лобовое стекло. Она ехала, чтобы не думать, не вспоминать. Темную равнину лишь иногда подсвечивали окна домов, стоящих особняком от соседей. У одного, с колоннами у входа и большим садом, очерченным соснами, резвились собаки. Крупные, лохматые, они носились друг за другом в сиреневом свете фонарей. Одна все время тянула другую за хвост, не позволяя увильнуть от дружеской потасовки. При взгляде на них Теодору пронзила крупная дрожь. Та, что тянула за хвост другую, слишком сильно походила на волка. Теодора задержала взгляд на собаках чуть дольше, чем следовало, и потому не заметила, как с подъездной дорожки соседнего дома выворачивает автомобиль. От резкого торможения ее швырнуло на руль, послышался глухой, несильный удар.

Выругавшись про себя, Теодора зажмурилась, а когда распахнула глаза, сквозь мелькающие дворники и снег увидела высокую женщину в меховом манто до самых пят. Она гневно махала рукой, и Теодора, съежившись, выбралась из автомобиля.

– Вы совсем ополоумели?! – воскликнула дама, накидывая на голову платок и сверкая глазами в сторону Теодоры. – Пустая дорога, а вы умудрились устроить аварию, и где? У моего дома! Вы вконец совесть потеряли, милочка!

Несмотря на внушительный возраст, незнакомка выглядела крепкой, а такой осанке могли бы позавидовать многие молодые девушки. Ясные голубые глаза гневно сверкали на лице, неоднократно тронутом хирургическим скальпелем, но возраст упрямо выдавала шея, слегка обвисшая и морщинистая, которую прятали в платок, как уродца, которого не должны были видеть посторонние для собственного же блага, да еще руки, такие же сухие и пожившие добрые шесть, а то и семь десятков наверняка интересных, не лишенных удовольствий лет.

– Ради бога, простите! Снег пошел сильнее и... – Теодора поняла, что любые оправдания будут выглядеть нелепо. – Мне очень жаль. Я признаю свою вину и готова оплатить ремонт. Давайте взглянем на вашу машину?

Ровный тон только сильнее вывел пострадавшую из себя. Женщина взглянула так, что не будь у Теодоры за плечами многолетней практики и сотни проблемных пациентов, она, возможно, стушевалась бы.

– Нет, – отрезала дама с впалыми щеками и острым носом, наделенная, однако, какой-то хрупкой привлекательностью. – Мы будем ждать полицию. Они и взглянут.

– Возможно, в этом нет необходимости. Если повреждений нет, мы зря простоим на холоде.

– Как же нет! Если ты думаешь, что напала на наивную...

– Что тут происходит, мама?

Внезапно раздавшийся со стороны дома голос заставил обеих женщин синхронно обернуться и почти одинаково прищуриться. К ним приближался высокий человек в наброшенном на плечи пальто. Из-за снега и набежавшей на глаза влаги Теодора смогла рассмотреть его лицо, только когда он приблизился к автомобилю.

– Теодора? – В замешательстве Роман уставился на нее, на мгновение потеряв мысль. – Что случилось? Мама?.. Откуда ты здесь? – снова спросил он, оборачиваясь к коллеге.

– Так ты знаешь эту девицу? – воскликнула дама так, будто это нанесло ей личное оскорбление.

– Теодора моя напарница, мы вместе работаем уже много лет.

– Ах, ясно! Твоя напарница влетела в меня на пустой дороге. Хорошо, что я вовремя ее заметила!

– Я приношу искренние извинения, – сказала ошеломленная и дрожащая от холода и напряжения Теодора. – Давайте посмотрим, есть ли повреждения и...

– Эта пигалица намеренно не желает вызывать полицию, как тебе это нравится? – снова вскинулась женщина, но продолжить свою возмущенную тираду не успела – так и осталась стоять с набранным в грудь воздухом и приоткрытым ртом.

– Что ты себе позволяешь, мама? Она извинилась, одного раза было более чем достаточно, зная твою манеру вождения, а я услышал уже два. Теодора права, если повреждений нет, незачем тратить время. – Сделав паузу, Роман махнул головой, отгоняя какую-то мысль. – Даже если они там есть, езжай домой. Пусть твой механик пришлет мне чек.

– Как же твоя страсть к правосудию? – хмыкнула мать. – Я не стану уступать какой-то лихачке, не отличающей газ от тормоза!

– Довольно, – ледяным тоном осадил ее Роман. Он не повышал голоса, но если бы крикнул, это звучало бы менее угрожающе, чем то, что вырвалось из его горла теперь. – Тебе пора, мама.

– Выгоняешь меня? – ощетинилась она, кутаясь в манто.

– Если тебе угодно так думать, то да, выгоняю.

Теодора подумала, что не будь ее здесь, на лице этой женщины не отразилось бы такого яростного возмущения. Но того, что ее, эталон элегантности и холодного правосудия, так резко осадили в присутствии обидчицы, она стерпеть не могла. Негодование и неприкрытое презрение глянули на Теодору синими глазами уязвленной в своем былом величии женщины. Величии, которое, по всей вероятности, не ставил под сомнение ни один представитель мужского пола, кроме ее собственного сына. Если до сих пор Теодора не была уверена в том, как выглядит уничтожающий вдребезги взгляд, то теперь смогла ощутить его на себе в полной мере. Мать Романа больше не проронила ни слова. Вздернув подбородок, она отвернулась, села в машину и резко вдавила педаль газа, но Теодора успела заметить целый, не подпорченный ни единой царапиной перламутровый бампер.

– Ты что здесь делаешь?

Теодора вскинула голову, глядя на то, как намокли, потемнели и прилипли ко лбу его волосы.

– Ты поверишь, если скажу, что оказалась здесь совершенно случайно?

– Случайно заехала в глушь, чтобы подбить машину моей драгоценной мамочки? Ты лучшая из известных мне людей, Теодора Холл.

Он слабо улыбнулся, и ее оцепенение начало спадать.

– Ты совсем продрогла. Входи.

– О нет, я лучше поеду!

– Чушь, тебе нужно обсохнуть. Идем.

Не дождавшись ее ответа, Роман двинулся в сторону дома крупным шагом. Она не хотела следовать за его широкой спиной в коттедж, подсвеченный низкими фонарями, свет которых в снежном мареве казался жидким янтарем. Успокаивающим и желанно теплым. Не хотела оставаться с ним сейчас. Но, блокируя дверь своей машины и делая несколько шагов по подъездной дорожке, подумала, что, возможно, это именно то, что ей необходимо.

Внутри дом оказался очень уютным. Теодора с удовольствием вдохнула теплый воздух, пахнущий морилкой для дерева и согретыми огнем дровами. Замерзший нос грозил вот-вот потечь. Роман скинул пальто и отвел от лица прилипшие волосы. У себя в гостиной он выглядел еще выше. Проводив девушку в просторную комнату с камином и роялем у окна, он принес мягкую шерстяную кофту, в которую Теодора тут же закуталась, удержав себя от того, чтобы вдохнуть ее запах – хозяина и этого дома. Она отчетливо почувствовала его впервые, хотя много раз засиживалась с Романом в кабинете или архиве, склонившись над бесчисленными записями и графиками. Перец, ветивер, кожа, табак и какая-то едва уловимая сладость.

– Грейся. Я сварю грог. Кажется, тебе он даже нужнее, чем мне.

Хмыкнув и не задерживаясь, чтобы не услышать очередной упрямый отказ, Роман скрылся в кухне. Он успел заметить, что глаза у Теодоры слишком красные даже для такой погоды.

Он методично помешивал напиток и разливал его по чашкам, оставаясь внешне невозмутимым. Почему она здесь? Почему сегодня? Роман не мог понять, хочется ли ему ее присутствия. Разумеется, выставить девушку он не мог. Она плакала, это очевидно. Всегда собранная, аккуратная и внешне готовая к бою, Теодора была не похожа сама на себя. Роман надеялся, что сегодня она откроется ему с новой стороны, той, которую тщательно скрывала. Наконец он, возможно, увидит то, что настойчиво скрывала от него безлунная ночь. Это сравнение заставило его нервно усмехнуться.

Вернувшись в комнату с двумя полными чашками, Роман нашел Теодору сидящей на полу у камина, листающей потертую книгу древних мифов. Он замер на пороге, внимательно глядя на нее, неожиданно хрупкую и ранимую, и отметил, что ей, на удивление, его кофта идет куда больше. Роман наблюдал, пока Теодора не подняла голову и не заметила его, растерянно улыбнувшись.

– Лучше? – Он пододвинул невысокий столик и тоже опустился на ковер.

– Намного. Спасибо... За все это, – сказала она, поднимая чашку.

– Ерунда. – Роман отпил и взглянул на нее поверх прозрачного края, бросающего бордовые отблески на лицо. – Расскажешь, что с тобой стряслось?

– В общем-то ничего особенного. – Такое начало его разочаровало, но он промолчал. – У меня была сложная пациентка. И я вышла из себя. Села в машину и ехала, пока случайно не оказалась здесь и...

– И не врезалась в мою мать.

– Извини меня.

– Надеюсь, не за причиненный матери моральный ущерб?

– За то, что сказала в нашу последнюю встречу.

– Ты не должна извиняться за свои убеждения.

– Даже если я не уверена в них?

– А ты не уверена?

– Я не...

– Послушай, Теодора. Человек может выучить основы психологии, истории или метафизики, но свою философию он должен выбрать сам.

Она посмотрела на него так, будто Роман сказал какую-то непристойность. Теодора всегда смотрела на него так, когда он говорил вслух о том, что она боялась принимать на веру.

– Ты не должна соглашаться со всем, что я говорю.

– В большинстве случаев это далеко не так.

– Ты никогда не сможешь выбраться за рамки своего круга. Так и просидишь на месте всю жизнь.

– Прости?

Его слова ошеломили ее. Ей даже показалось, что она ослышалась. В голосе Романа не было ни злобы, ни надменности, присутствовал даже какой-то намек на веселую иронию. Поставив стакан, он уперся ладонью в пол позади себя и смотрел на нее, вскинув подбородок.

– Ты слышала. Ты блестящий специалист, но дальше не пойдешь.

– Почему ты так говоришь?

– Ты ведь не запрещаешь мне это говорить.

– Ты ничего не можешь знать обо мне, – с горечью произнесла Теодора. Роман выглядел жестоким.

– Конечно. Как я могу знать, если ты о себе не заявляешь?

Она не ответила, молча смотрела на него с укором и зарождающейся обидой. Не ответила, потому что он был прав.

– Вот прямо сейчас, давай, встань и скажи, что я не прав. Скажи, кто ты. Скажи, какая ты умная. Скажи, что ты лучшая в своем деле! Скажи, что заслуживаешь лучшего. Прямо сейчас встань и скажи, чтобы я заткнулся, потому что не должен даже допускать мысли о том, что сказал.

Теодора не пошевелилась.

– Скажи! – резче воскликнул Роман, и тогда она вскочила.

Твердо стоя над ним, она расправила плечи и почувствовала, как в груди становится горячо от гнева и вновь подступающих слез. Он замер, и в его глазах, вопреки ожиданиям, она разглядела не жестокость, но восторженное предвкушение. Это была начальная степень восхищения, которую Роман почти никогда не испытывал, а если и чувствовал, то только по отношению к самому себе.

Кофта спала с ее плеч и теперь бесформенной синей тряпкой валялась на полу. Столкнувшись с другой машиной, она выскочила на улицу без пальто, в одной блузке. И все же Теодора стояла над внезапным противником так, словно на ней была броня. Вот только защита ее была тихой, молчаливой, совсем как тонкий жемчужный атлас, и пока еще хрупкой, но несомненно обладала огромным потенциалом, которого она по-прежнему боялась. Она отвернулась и подошла к окну, долго всматриваясь в заботливо укрытый снегом сад, пока ее собственные плечи не укрыло теплом. Это Роман накинул на них кофту, а сам тут же отошел и опустился на табурет перед роялем.

– Ты блестяще выбрала профессию, знаешь? Что бы ни творилось в душе, ты будешь молчать. Не этого ли требуют от хорошего психотерапевта? Молчать и слушать.

В голове у Теодоры пронеслось, что того же требуют и от хорошей дочери. Сердце только сильнее сжалось.

– Не принимай близко мои слова. Вообще выбрось их из головы, я лишь хотел спровоцировать тебя.

– Зачем? – глухо спросила она, все так же глядя на свое отражение в окне.

– Чтобы увидеть... Не важно. Извини меня.

Роман опустил пальцы на клавиши, и те издали тонкий протяжный звук. Всего две ноты. Теодора обернулась на звук.

– Не стоит извиняться за свои убеждения.

– О нет, это вовсе не они. – Роман усмехнулся тому, как она подловила его. Сплетя в замок пальцы, он уперся локтями о крышку рояля и подпер подбородок.

Теодора вздохнула и вдруг вспомнила вопрос, заданный Сюзанной Даль сегодня утром, но так и повисший в воздухе перевернутым вопросительным знаком.

– Как понять, что ты не на своем месте?

– Очень просто, – ответил Роман, задумавшись на секунду. – Перестать притворяться.

– Что ты имеешь в виду? – Его слова пробудили в ней интерес.

– Вот заходишь ты в комнату, расстроенная какая-то. Разочаровал молодой человек, обидел начальник, да просто нет вдохновения, ничего не выходит, – начал Роман, глядя поверх плеча Теодоры. – У тебя свои заморочки. И тебе сейчас плохо, но это пройдет. Просто помолчать, понять, отпустить. И вот ты с этой своей «трагедией» заходишь в комнату, где уже есть люди. А им твоя трагедия не нравится. Они ее видеть не хотят. Им лучше приторная нарисованная улыбочка, чем эта твоя дурацкая трагедия. И они начинают беситься, докапываться, что с тобой не так, черт возьми? Почему нельзя просто быть радостной, как с красивой картинки? Чтобы всем вокруг было красиво! И теперь уже входишь на цыпочках, тихонько открываешь дверь в комнату и ждешь понимающего взгляда. Не «ну в чем дело? Не узнаю тебя! С тобой же вообще невозможно иногда!», а «это нормально – чувствовать себя разбитой/подавленной/преданной/истощенной/грустной. Давай просто помолчим, если хочешь. Я приму тебя любой». Ждешь... чуда?

– Почему мне кажется, что ты отлично знаешь, о чем говоришь?

Роман наконец посмотрел на нее, открыто, позволив себе не скрывать того, что он чувствует. И этот взгляд, пущенный через комнату, пронзил ее серебряным наконечником стрелы. Они почувствовали это одновременно, и оба отвели глаза.

– Не нужно становиться моим психотерапевтом, – произнес он чуть тише.

– Кто-то же должен.

– Тогда уж я побуду твоим. У меня лучше выходит.

– Думаешь, это так легко? – чуть надменно спросила Теодора, скрестив руки на груди. Она улыбнулась про себя, почувствовав, как в беседу возвращается привычный непринужденный тон.

– Проще простого! Сидишь себе в кресле, водишь ручкой по бумаге. Главное – изредка поднимать голову, делать вот такой взгляд, – он нахмурил брови и как будто бы даже слегка скосил глаза, вызвав у Теодоры улыбку, – и говорить: «Может быть, это из-за того, что... мне кажется, что... у меня такое чувство, что на вас кофта, подаренная моей матерью, и она бы рехнулась, узнай, что ее теперь носит та самая девица, которая чуть не помяла ее драгоценный кабриолет у ее же дома».

– Нет, – засмеялась Теодора. – Ты это нарочно подстроил?

– Никакие случайности не случайны. – Роман улыбнулся ей в ответ, отчего она ненадолго замерла, подумав, что, должно быть, похожа на лань, увидевшую перед собой вспыхнувшие фары. Ей вдруг захотелось послушать, как он играет. Увидеть, как он это делает. Но она ничего не сказала.

«Не сейчас, – подумала Теодора, имея в виду вовсе не рояль, – не сегодня». Она снова взглянула в окно. Ей показалось, будто в саду кто-то двигался.

– Что? – спросил Роман, проследив за ее взглядом.

– Просто показалось, – ответила Теодора, вглядываясь во тьму за периметром фонарей.

– Что это ты читала, пока меня не было?

Роман переместился к камину и притянул к себе брошенную книгу.

– Она была в кресле.

– Наверное, мать оставила, – тихо проговорил он.

– Это мифы. В детстве я тайком брала такие книги у соседских детей. У нас в доме была лишь одна книга.

– Так-так, вот и первое признание во грехе, фрекен Холл, – протянул Роман, улыбнувшись. – Воровство, значит! Так и запишем.

Он пытался пошутить, но на этот раз Теодора не улыбнулась, напротив, поджала губы, как-то едва заметно съежилась, касаясь ладонью шеи.

– Вот, послушай. – Роман сделал вид, что ничего не заметил, и стал зачитывать первый попавшийся фрагмент:

Я гуляю с совой и многих заставляю кричать не тише, чем оная птица. Порою пугаю я многих простаков, отчего иные именуют меня Черным Псом из Ньюгейта. На гуляньях юношей и дев бываю я часто, и посреди их веселья являюсь в каком-либо ужасном обличьи и пугаю их, а затем уношу их угощенье и съедаю его со своими друзьями эльфами. Вот еще что я делаю: ухаю филином на окнах у больных, отчего те, кто это слышит, столь пугаются, что больной уж не выживает. Много еще есть у меня в запасе способов пугать простаков; но человека знающего я не могу вогнать в страх, ибо он знает, что нет у меня власти вредить^[2]. Грим – существо, чаще всего являющееся в облике гоблина или большого черного пса на кладбищах или... или у домов, воем своим, подобно крику банши, предвещающее смерть.

– Да, был у меня как-то пациент, который до ужаса боялся мифических... Что с тобой? – Теодоре показалось, что Роман побледнел. Он продолжал читать, но уже про себя. – Роман?

Он вскинул голову и теперь выглядел как обычно. Однако что-то в его лице безвозвратно изменилось.

– Зачитался, – небрежно проговорил он. – Налить тебе еще?

– Спасибо, но я лучше поеду.

– Брось! Оставайся. Я постелю тебе в гостевой спальне.

Это прозвучало как нечто среднее между приказом и отчаянной мольбой. Роман смутился, дав Теодоре понять, что не собирался вкладывать в последнее предложение такую интонацию.

– Это неудобно.

– Тебе?

– Неудобно для тебя. И странно для меня.

– Тогда я бы не предложил. – Он пожал плечами, вернув на место свою маску небрежности и безразличия.

– Спасибо. Но мне пора ехать.

Она не стала ничего объяснять, просто поднялась и, стянув с плеч кофту, протянула ему.

– Оставь. Тебя будет греть она, а меня – мысли, что маме бы это чертовски не понравилось.

Теодора кивнула, сунула руки обратно в большие рукава и направилась к выходу. Она осознала, что с момента своего появления здесь совсем не слышала преследовавшего ее крика – из подсознания, из прошлого, из кошмара, что когда-то был явью. Как будто стены этого дома поглощали его.

Он не проводил ее до машины – остался стоять на пороге. Фонарь над крыльцом золотил его волосы, заострял красивые черты серьезного лица. Теодора же не стала медлить, завела автомобиль и поехала, бросив единственный короткий взгляд в зеркало заднего вида. Он все еще был там и смотрел ей вслед. В городе, стоя на перекрестке, она посмотрела по сторонам и вдруг, не отдавая себе отчета, прижала к лицу просторный рукав свитера, ставший сиреневым под красным лучом слепящего светофора. Теодора глубоко вдохнула запах и, когда загорелся зеленый, увидела, как расплываются вокруг огни проносящихся мимо автомобилей.

3

Особняк Тронто Левиса стоял последним в долине. Сюда почти никогда не заезжали случайные автомобили, так как дорога в город сворачивала раньше, под холмом, и те редкие фары, что расчерчивали тьму над гребнем, могли принадлежать лишь хозяину или его нечастым посетителям. Идеальное место для старого отшельника, думал Роман, ступая в темноте. А еще для социопата, для подлого жулика, для лгуна, например. И для убийцы.

Свою машину Роман оставил на стоянке заправки, прихватив лишь сумку спортивного типа и охотничье ружье, которое перекинул через плечо, и пошел прямо по пустой дороге. Двустволка, которая использовалась исключительно как бутафория, была заряжена двумя патронами, давно пришедшими в негодность. Настоящее же оружие лежало на дне сумки.

Роман не спешил, шел упругим ровным шагом, как человек, четко определивший цель на вершине холма и следующий к ней. Вообще-то таким человеком он и был. Ничто не способно было заставить его прекратить движение по избранному пути. Нижний этаж особняка Левиса был темным, но на втором горел свет. Сквозь неплотные занавески можно было различить силуэт. Грузная фигура пересекла комнату и опустилась в кресло, а большего было не разобрать. Стоя за пределами досягаемости света из окон, Роман наблюдал, вскинув голову, засунув руки в карманы и широко расставив ноги. Он думал о том, что финальное слушание, вероятно, состоится в будущий четверг. Верил ли Роман, что Левис совершил то, в чем его обвиняют? Нет. На убийство он был не способен. Роман тряхнул головой, невесело усмехнувшись собственным мыслям, и тут же внес поправку: не был способен на физическое убийство. Нет, Левис не брал того револьвера. И стрелял не он. И, вероятнее всего, его оправдают. При этом за свою блестящую сорокалетнюю карьеру учитель загубил сотни умов: хороших, незамутненных, таких, которые могли бы совершить великое.

Роман снова усмехнулся, подумав о том, что судят учителя лишь за одно буквальное убийство, которого тот не совершал. При этом ни один мировой судья не привлечет его к ответственности за преступления, совершенные Левисом в стенах школы. Осознание того, что так поступает не только Левис, но и весь мир, что так устроена его система, неизменно вгоняло Романа в состояние глубокой задумчивости и презрительного отвращения.

Наблюдая, как учитель поднялся и пересек комнату, Роман размышлял о том, что правы те, кто утверждает: мыслить – значит быть, жив тот, кто умеет думать. Из года в год этот человек с методичностью паука, высасывающего кровь из обездвиженного тела своей жертвы, отнимал у молодых людей способность мыслить. Из года в год Левис внушал сотням учеников, что думать не только не обязательно, но и плохо, что пользующийся разумом человек будет в полной мере наказан. За свою многолетнюю практику он доказывал, что на пьедестал превозносят посредственность, готовый, идеально вычерченный шаблон, глупость. Разум же осуждается обществом, учителями, системой. Если ученик в своих ответах высказывал нестандартную точку зрения, такую блажь, как собственное мнение, то неизменно получал низкую отметку, потому что оно не совпадало с мнением большинства и самого преподавателя и считалось неправильным априори. Однако тот умник, что копировал сухие шаблонные ответы где-то на просторах интернета, всегда был вознагражден. Если юноша имел наглость поспорить с преподавателем, за плечами которого не один служебный год и не один учебник, написанный все теми же «правильными» шаблонными фразами, не выражающими ничего, кроме стандартных однотипных мнений, то этот юноша обязательно был порицаем за несдержанность, вольнодумство и излишнюю экспрессивность, и в пример ему ставился тот ученик, который умел слушать и молчать, не имея своего мнения вовсе. Роман отчетливо помнил, каково было стоять у позорной доски, пока Кирби Ларсон с самодовольным видом зачитывал купленный доклад. В тот день его избрали председателем ученического совета. Но свою философию Роман начал формировать не тогда, когда его место отдали надменному, откровенно глуповатому Ларсону, и даже не тогда, когда был исключен на неделю по инициативе преподавателей, в круг которых входил и Левис. Ее прочный фундамент был заложен в тот день, который Роман теперь даже не смог бы четко определить в календаре.

Роман тогда не хотел возвращаться домой. Он должен был поработать и подумать в тишине. Подсобное помещение, примыкающее к комнате отдыха, идеально подходило для этого. Когда Роману показалось, что во всей школе кроме него, уборщиков и провинившихся не должно было остаться никого, в комнату отдыха, громко разговаривая и перекидываясь бессмысленными шутками, ввалились преподаватели Макгилл, Раск и Левис. За годы практики у них сформировалась своя крепкая компания, которую Роман про себя предпочитал именовать шайкой Рыцарей Справедливости. Разумеется, не без иронии. Он замер, не решив, как будет лучше: выйти сразу или остаться здесь, пока преподаватели не уйдут. Роман замешкался и потому посчитал, что выходить уже поздно.

– Я бы с удовольствием сходил, парни, – послышался голос Макгилла, приглушенный скрипом дивана, – но Олсен с меня точно шкуру спустит, если опять не сдам контрольные и журналы вовремя.

– Упырица совсем рехнулась, – бросил Раск. – Оно и понятно! Тяжело без «аппарата» в доме-то.

– Так Отто все-таки слинял от нее? – удивленно воскликнул Макгилл.

– Ну да! Я думал, это всем уже известно.

– А ты считал, что у нас просто так начались внеплановые проверки? Потому что Олсен слишком скучно работается? – Только теперь Роман понял, что среди вошедших присутствует Левис, и поморщился.

– Вот же стервятница!

– Нет такого слова, Раск, не позорься.

– Как же нет?!

– Ах, ну да, ты же среди нас лингвист. Мои извинения!

– И чем же стервятница отличается от обыкновенной стервы?

– Да, просвети нас, старина!

– Ну парни, тут уж лингвистом быть не нужно. Предположения, варианты?

– Да говори уже, – бросил Левис, усмехаясь. Щелкнула зажигалка.

– Стервятница, убивая, поедает. – Послышался смех, к которому присоединились еще два голоса.

– Понятно теперь, почему ты так торопишься вовремя работу сдать!

Роман почувствовал нарастающую тошноту. Агнетта Олсен получила должность директора пять лет назад и всегда оставалась одной из немногих, к кому Роман питал неподдельные уважение и почтение. Она была верна своим принципам и работе, которую, несмотря на неприятные моменты, связанные чаще всего с кадрами, искренне любила. Не было ничего удивительного в том, что большинство учителей считало ее кровожадной карьеристкой с немедленной аллергической реакцией на простые человеческие чувства. Отдавая ей должное, тогда и гораздо позже, возвращаясь мыслями к тем встречам и беседам, что их связывали, Роман с благодарностью вспоминал высокую женщину с темными волосами до плеч и ясными глазами. Когда вокруг него не было ни одного существа, превозносящего разум должным образом, а окружали те, кто любыми способами заглушал его задатки и проявления неумолимым напором посредственности, лжи, апатии и глупости, Агнетта Олсен в тишине своего кабинета учила его мыслить. Учила тому, что теперь окрепло, вознеслось и стало его добродетелями, его лучшими чертами. Именно она помогла ему осознать и принять его постоянную потребность в поисках, в здравой опоре на собственные суждения. Она была единственным человеком, знакомым ему, который руководствовался не иррациональными чувствами, но логикой и взвешенными решениями, не мнением окружающих, но своим собственным, не стереотипами, но суждениями, основанными на фактах. Роман не был гением, не изобретал чудесных инструментов или формул. Был самым обычным. Но в том смысле, который давно извратила массовая посредственность и алогичность. Он хотел мыслить, жаждал приходить к решению цепочкой закономерных проб и ошибок, хотел изучать, понимать и знать. И эта первозданная, чистая жажда знания, которая была, как он понял гораздо позже, самой жаждой жизни, сделала его изгоем.

Такой была и Агнетта. А облегчение, счастье и безмерная благодарность Романа от осознания родства их взглядов – безграничными. Позднее, после ее увольнения и исчезновения, он ни с кем не чувствовал подобной связи, и, ускользнув на дно, этот якорь оставил лишь ржавое, незаполненное пятно, потому что не было столь же прочного и подходящего верпа, который можно было бы достойно поместить на пустое место.

– Уже выбрали учеников для программы обмена?

– Нет еще, – проворчал Раск. Разговор об учениках заставил Романа отвлечься от невеселых мыслей. – У них появится хороший шанс, так что я даже не знаю.

– Я вот думаю послать Йоханссон. А больше некого.

– Но она же вроде и так успевает?

– Конечно. Я всегда отправлял самого способного, – голосом знатока заявил Макгилл.

– Даже не знаю. Я бы еще подумал на твоем месте, старина.

– Не нравится Йоханссон?

– Нет. Мерзкая девчонка. Вечно мнит о себе бог знает что.

– На то они и отличники, чтобы задаваться.

– Ну-ну...

– Я пошлю Ларсона, – заявил Левис.

Раск хмыкнул, Макгилл промолчал, а Роман за стеной резко выпрямился, не веря услышанному.

– Этого болвана? Постой, это ведь тот, у которого папаша сидит? Или есть еще какой-то Ларсон?..

– Да, тот, – коротко ответил Левис, снова щелкая зажигалкой.

– А я считаю, правильно. Пусть едет Ларсон, – поддакнул Раск, обнажая свои собственные убеждения, созвучные с убеждениями Левиса.

– Ну не знаю, парни. Как-то это все...

– По-твоему, эта твоя Йоханссон лучше? Такие выскочки, как она, только и умеют, что унижать нашу профессию. Вечно мнят себя королевами!

– Ну так она хотя бы не глупая, – вступился Макгилл.

– Брось, Ульрик! Эта программа создана для галочки в бумагах на столе таких, как Олсен, и для отмывания хороших денег. Им глубоко наплевать на то, какого умника ты им пришлешь.

– Ну почему, ведь университет...

– Ай, перестань! Университет! Никто из этих остолопов не стремится туда попасть. Разве что детки мерзких нуворишей, как этот Ареклетт, и то исключительно потому, что это придает им чувство собственной значимости. У родителей денег куры не клюют, и они начинают мнить о себе бог весть что, пыркаются, чтобы что-то там доказать! Ты думаешь, они хотят учиться? Все, чего они хотят, это стипендию, комнату в кампусе, куда можно бесконечно таскать девок, и проплаченный штамп в дипломе.

– Почему тогда Ларсон?

– Ему сейчас несладко. Не дай бог такого папашу никому. Пусть мальчик развеется. А там, глядишь, и учиться захочет. – Левис расхохотался, как будто произнес очень остроумную шутку. Раск рассмеялся тоже, а спустя несколько нерешительных секунд послышался и смех Макгилла.

Роман просидел в подсобке до темноты. Рыцари Справедливости ушли вскоре после обсуждения программы обмена, к которой Роман готовился последние два года. Это был его билет в желанный университет, лучший университет страны, и сегодня он видел, как этот билет сожгли перед его носом, а пепел ссыпали прямо ему на ботинки.

«Детки наглых нуворишей...» Конечно, родители могли обеспечить ему обучение в любом университете далеко за пределами Норвегии. Но в таком случае Роман предпочитал забыть об образовании вовсе. Он готов был взяться за любую работу, если б к тому принудила судьба, но не принял бы ни кроны из протянутой в скупом жесте ладони матери, не желая даже думать о том, что каждая крона заработана на нем же. Все, что он презирал в мире и людях, предстало перед ним в облике Тронто Левиса и надменно рассмеялось в лицо. Перед ним Роман почувствовал себя слабым. Не потому, что лишился шанса на лучшее будущее, даже не вступив в битву честным образом, и не потому, что предпочтение отдали человеку, уступающему ему во всем, начиная с моральных ценностей и заканчивая интеллектуальными способностями. Перед лицом этой отвратительной несправедливости, укоренившейся так надежно, что не разглядеть сердцевины и ядовитых корней, он был бессилен.

Стоя перед домом Тронто Левиса девятнадцать лет спустя, Роман почувствовал, как губы медленно растягиваются в улыбке триумфатора. Причиной тому было не то, что он собирался сделать. Он улыбался потому, что больше не был бессилен. Он улыбался потому, что зерно той философии, которое невольно заронил Тронто Левис в тот самый незначительный, незапоминающийся день, проросло, окрепло и превратилось в сильнейший аконит, корнями укрепивший все то, что раньше размывали дожди. Благодаря этой опоре Роман Ареклетт твердо стоял на ногах уже много лет, не позволяя ничему пошатнуть его принципы и мораль: разум должен торжествовать, но глупость, ложь, лицемерие и неоправданная жертвенность ради зла и прихоти должны исчезнуть. Для них нет места в том мире, который он стремился создать. И создавал, медленно, планомерно, упрямо, избавляясь от скверны своими способами, методами закона и силы.

Роман посмотрел в сторону. Садился туман, густел и к утру грозил заполонить долину плотной стеной.

Роман развернулся и ступил в темноту, почувствовал, как замерзли ноги. Кроме его бывшего преподавателя, вокруг на много миль не было никого. И все-таки ему слышались тихие пружинистые шаги. Не все время, но стоило задуматься об этом, как там, у дома, шаги как будто становились отчетливее. Роман усмехнулся, мрачно подумав, что слышит, как его собственные ноги ступают по шаткой дорожке безумия. Он бросил сумку и ружье на заднее сиденье и поехал домой, посматривая на обочины дорог чаще, чем обычно.

* * *

Ему снилось беспокойное стадо белых овец с черными головами и ногами посреди широкого поля пожухлой травы и издалека казалось, что вместо морд к нему обращены обугленные черепа. Что-то их напугало. Пронзительно заблеяв, они развернулись и побежали прямо на него. Роман хотел отойти в сторону, но не смог пошевелиться, как часто бывает в плохом сне, и даже закричать. Рот раскрывался в немом истошном крике до тех пор, пока обезумевшее от страха стадо не настигло его и не погребло под черными копытами.

Роман проснулся и в тишине спальни услышал, как колотится его сердце. Глядя в потолок, он подумал о том, как это было глупо: испугаться овец и – нелепость! – быть затоптанным. Роман даже попытался усмехнуться, но вышло что-то похожее на хрип. Его испугали не овцы, а чувство, которое он отчетливо испытал во сне. Чувство безотчетного животного страха, от которого не скрыться и не избавиться, потому что он иррационален, и здравый смысл над ним не властен.

В зал суда он вошел одним из последних. Присяжные с важным видом оглядывали зал, прокурор сверялся с записями, сторонние наблюдатели шептались и усаживались поудобнее. Среди присутствующих Роман разглядел нескольких учителей, которых смутно помнил, а также бывшую жену Тронто Левиса. Остальные люди были ему не знакомы. Сам подсудимый сидел, без конца поднося к пересохшим губам стакан. Адвокат склонился над ним и что-то долго объяснял, вероятно, строил прогнозы. Роман взглянул на них с плохо скрываемым презрением: все относительно неглупые люди в этом зале знали, что подсудимый будет оправдан.

Он сидел в самом последнем ряду, но хорошо видел подсудимого. Невысокий, грузный, обрюзгший человек с проплешиной. Складки на шее как будто стекали под воротник ставших непривычными рубашки и пиджака. Глаза все время слезились, перебегая от адвоката к судье. Тронто Левис цеплялся за своего защитника, как неокрепший младенец хватается за руку матери, и это еще сильнее провоцировало в Романе отвращение. Страх бывшего учителя висел над ним осязаемым влажным облаком. Страх, который он сам, увлекшись работой, так любил внушать другим, пользуясь положением и неоправданным авторитетом. Глядя на то, как его бывший учитель отчаянно потеет в ожидании приговора, Роман думал о нелепости всей ситуации. Ведь эта история так ничему и не научит старого лицемера. Покинув зал, он даже не вспомнит о том мгновении, когда положил руку на Библию и поклялся говорить лишь правду. И тем более не допустит мысли о том, что все это заслужил. Такие люди, как он, – вечные кредиторы, а мир вокруг – должники.

Все обвинения были сняты. Друзья ликовали, присяжные сухо улыбались, а адвокат улыбался открыто и пожимал руку клиенту, который от облегчения расплылся на стуле. Смотреть на его торжество Роману было тошно.

Он вошел в зал одним из последних и одним из первых покинул его, пока присутствующие скрипели стульями. Левис не смотрел в его сторону. Он был слишком увлечен своей победой. Наверно, к лучшему, ведь если бы их взгляды встретились, торжество учителя было бы смертельно отравлено предчувствием страшного и неизбежного.

Возмездия.

* * *

Теодора повернула ключ в замке всего один раз, когда в кармане зазвонил телефон. Она стянула перчатки. Красивые брови взметнулись вверх, когда она увидела имя звонившего.

– Привет, босс!

– Ты в хорошем настроении. Рад слышать, Тео. Где ты сейчас?

Стиг Баглер не любил, когда Теодора с иронией звала его боссом, и то, что он не обратил на прозвище внимания теперь, тут же дало ей понять: что-то стряслось. Она тревожно взглянула на болтающиеся в замке ключи и ответила, привалившись к двери спиной.

– Как раз захожу домой.

– Понимаю. Но ты нужна нам сегодня.

– Когда? – Она не собиралась вздыхать в трубку, но не сдержалась. В голосе Баглера послышалась улыбка.

– Чем скорее, тем лучше. Но ехать придется далеко. У нас не совсем обычный случай. Необходимо твое заключение.

– Насколько далеко?

– Фолгефонна.

– Ты шутишь, Стиг? Это займет без малого день.

– Знаю. Сможешь перенести своих пациентов?

– Я постараюсь.

– Тогда встретимся в офисе через час? Оттуда поедем вместе. Все расходы за мой счет, разумеется.

– Договорились. С тебя не только расходы, но и термос с горячим кофе, миндальное печенье – много, и премиальные.

– Расширяешь райдер? Давно пора, Холл.

– До встречи, Стиг. Постараюсь успеть.

– Пока, – бросил он и первым нажал отбой.

На самом деле никаких клиентов на ближайшие два дня у Теодоры не было. Что-то подтолкнуло ее согласиться на поездку, совсем как в тот вечер, когда она неслась по шоссе в темноту. Это было какое-то безотчетное желание бежать. Страх?

Она не стала этого выяснять. Наспех приняла душ, переоделась и уложила в дорожную сумку теплые вещи, удостоверение, зарядку для сотового, косметичку, блокнот, несколько ручек и через сорок пять минут была уже в отделении следственного комитета. Со Стигом Баглером она столкнулась в дверях его кабинета. Он кивнул ей и, не замедляя шага, знаком пригласил следовать за ним. На его голове плотно сидела привычная шляпа с загнутыми небольшими полями, из-под которых он мрачно взглянул на Теодору.

– Спасибо, что так быстро приехала. Наши ребята уже в Фолгефонне. Вся округа на ушах, туристы эвакуированы. Вот, взгляни-ка. – На ходу он протянул ей телефон.

Теодора бегло взглянула на темную фотографию подозреваемого, нелепо скрючившегося в углу. Тот прятал лицо и закрывал голову руками. Человек на снимке был в ужасе.

– Так он что же...

– Да. Пойман на месте преступления. Точнее сказать, найден.

– То есть?

– Его обнаружили в одной из хижин. Он и не пытался бежать. Поехали, расскажу по дороге.

В дверях Баглер пропустил ее вперед. От быстрого шага он начал едва заметно прихрамывать, затянул пояс пальто потуже, как будто это помогло бы ему скрыть отпечаток старой травмы. Салон автомобиля быстро прогрелся, и Теодора смогла расслабиться, глядя в ночь, плотно обнимающую лобовое стекло.

– Как вообще дела? – чуть отстраненно спросил Баглер, когда очертания города остались далеко позади.

– Неплохо. Что-то давно у нас не было таких дел. Я и забыла, как мне все это нравилось.

– А сейчас не нравится?

Теодора ответила уклончивой улыбкой, которую он заметил лишь мельком. Стянув с головы шляпу, Баглер бросил ее назад. Кудрявые волосы цвета речного песка были чуть короче, чем она помнила.

– Сам-то ты как?

– Сносно.

– Расскажешь, куда едем?

– Группа туристов совершала поход на ледник. Осенью их меньше, но это же все-таки Фолгефонна, – прочистив горло, начал Баглер. – Все как обычно. Проводник раздал наставления, все нацепили снаряжение, закрепили тросы. Прошли через пещеру. На другой стороне у последней в строю девушки лопнул карабин.

– Лопнул карабин? На альпинистском снаряжении?

– Я о том же спросил, когда услышал. Мы к этому вернемся. Короче, проводник отцепляет ее от общей «змейки» и говорит всем, чтобы не спеша продвигались вперед. До тропы оставалось всего ничего. Он объяснил, что передаст девушке свое снаряжение, и тогда они вместе догонят группу. Туристы двинулись дальше и скрылись за наростом льда, так как путь уже вел вниз, под гору. И все.

– В каком смысле?

– Ни проводника, ни девушки они больше не видели. По словам членов группы, когда они прибыли в пункт сбора, проводника так и не было. Работники отправились выяснить, в чем там дело, а когда вернулись, на всех лица не было от страха. Перепуганным туристам ничего не объяснили и поспешно вывезли их. Альпинисты позвонили в полицию. На том месте, где группа оставила проводника и девушку, нашли изуродованное тело, а самого мужчину обнаружили в одной из хижин на вершине. И, по словам работников, он сошел с ума.

– Под этим они имеют в виду, что он гонялся за ними с ножом или киркой?

– Нет. Буквально. Сошел с ума. Он невменяем, Теодора. По крайней мере, так наши ребята сообщают. Но здесь уже твоя вотчина.

Теодора вздохнула, задумчиво глядя в темноту.

– Точно все хорошо?

– Почему ты спрашиваешь? – Она бегло взглянула на его строгий профиль. Баглер никогда не отличался внимательностью к ее чувствам.

– Обычно ты не настолько молчаливая.

– Да просто... не ожидала, что так скоро придется ехать.

– У тебя были планы?

– Возможно, – солгала Теодора, и сама смутилась своего ответа. – Нет, на самом деле ничего особенного я не планировала, так что даже рада выбраться.

– Может, останется время для восхождения на ледник.

Он всегда шутил так, что, если знать его недостаточно хорошо, ни за что не поймешь, шутка ли это.

– Кажется, ты не фанат активного отдыха, – заметила Теодора.

– Точно нет.

Вскоре они въехали в город. Теодора взглянула на часы на приборной панели и подумала, что доберутся они, должно быть, к утру.

На светофоре Баглер покрутил головой, разминая шею, и взглянул на Теодору. Она не заметила этого, изучая ярко освещенные витрины. Светлые волосы рассыпались по плечам, губы сложились в привычную упрямую линию. Баглер почти признался себе, что скучал по поездкам с ней, и пропустил, когда светофор переключился на зеленый.

– А где?.. – начала было Теодора несколько минут спустя, случайно взглянув на руки, сжимающие руль, но тут же умолкла, глядя то на пальцы, то на строгий профиль Баглера.

– Уже три месяца.

– Извини меня. Ты ни слова не говорил о разводе.

– Разве это важно?

– Важно для тебя, ведь... Не хочу заниматься психоанализом. Мне очень жаль, Стиг.

– Не стоит. Мы не первый день знакомы. Если кто и знает, что реально представлял из себя мой брак, то это ты.

– Ну, в процедуре развода приятного мало.

– Тем не менее.

Теодора не стала лезть с расспросами. Когда они познакомились, Стиг Баглер был женат. Его супругу она знала не слишком хорошо, но та несомненно производила на окружающих впечатление приятной, образованной женщины. Теодора вспомнила, как иногда позволяла себе анализировать, что заставило Баглера жениться на Авроре, и, кроме ошибок прошлого или холодного расчета, логичных объяснений не находила. До приема в доме мэра. Тогда все вдруг изменилось. Она и сейчас мысленно вернулась в тот вечер, пока Стиг был намеренно сосредоточен на петляющей полосе дороги.

Полиция только что раскрыла одно из самых громких дел в истории города, в которое напрямую была вовлечена семья мэра. Обошлось без жертв, и конец истории по праву можно было считать счастливым. В благодарность мэр устроил пышный прием, на котором собирался вручить особые награды полицейским и консультантам по делу. Теодора, сияющая в новом платье глубокого синего цвета, чувствовала небывалый душевный подъем и гордость. Она получала искреннее наслаждение от вечера. Дело раскрыли благодаря ей, и это было именно то, к чему Теодора стремилась. Ее отчаянная жажда приносить пользу наконец обрела реальную форму, а непосредственная помощь была признана всеми в зале. Теодора наивно предполагала, что тем вечером Баглер будет сопровождать ее как напарник, и смутилась, когда он прибыл со своей женой, которую Теодора видела впервые. Аврора Баглер была блистательной рыжеволосой молодой женщиной с точеным профилем. Она обладала безупречным вкусом, умела подать себя так, что в компании, где присутствовала она, никто больше не смел надеяться на внимание и симпатию публики. Стиг Баглер выглядел как всегда: суровый, собранный и серьезный даже теперь, когда прославляли его таланты, мужество и неординарный ум. Непривычным был, пожалуй, лишь смокинг, но сидел он на нем так, будто более подходящей одежды для начальника следственного отдела не существовало вовсе.

Теодора изредка наблюдала за супругами из противоположного угла зала. В следующий раз, когда она бросила на них взгляд, Баглеры направились прямо к ней. Стиг представил жену, и та протянула ладонь, одарив Теодору суховатой, но приятной улыбкой. Светлые, орехового цвета глаза впились в незнакомку и не отпускали во время разговора, выдав нечто важное, о чем Теодора думала весь остаток того вечера: Аврора Баглер держится за мужа так, как держится утопающий за единственную на весь океан шлюпку и ценой своей или чужой жизни не уступит ее никому. Сам Баглер казался слегка отстраненным. Он едва удостоил Теодору взглядом, коротко поздравил с победой и впоследствии пользовался лишь необходимыми шаблонными фразами. Теодора наблюдала за ними, и ей захотелось встряхнуть Баглера как следует, чтобы увидеть хоть какие-то эмоции, чтобы получить хотя бы намек на то, как он относится к своей жене, которая только и делала, что демонстрировала свое превосходство и абсолютное обладание вниманием.

Теодора слушала речи мэра, принимала поздравления и еще чаще – комплименты. Весь этот образ был столь непривычным для нее, что она не сразу начала принимать его. Теодора словно погружалась в холодную воду, ощущая прохладу как необходимое, шаг за шагом, медленно, часто вдыхая, но, вопреки страхам, это приносило облегчение и удовлетворение. Теодора позволила себе признать собственную значимость хотя бы теперь, и это чувство окрылило ее. Она стояла у окна, наблюдая, как в саду носятся дети, которым сегодня разрешили не ложиться спать в положенное время, когда к ней приблизился Баглер и неловко прочистил горло, привлекая внимание.

– Тебе положено быть в самом центре. Кажется, это твое имя на награде.

– Твое там тоже есть, но ты же не тешишь себя праздными гуляниями.

– Ну почему же? Вот, даже смокинг напялил.

Баглер пожал плечами и протянул к ней свой бокал. Они молча чокнулись и сделали несколько глотков, глядя в окно.

– Ты молодец, Холл.

– Ого! Вот это уже действительно комплимент, самый красноречивый за сегодняшний вечер.

Это была первая и единственная похвала, которую она услышала от него за время совместной работы.

– Мне незачем говорить очевидное. Ты и сама все знаешь.

– Вообще-то у людей принято иногда хвалить друг друга, понимаешь? Моральная поддержка и все в таком роде.

Он промолчал.

– Я шучу, Стиг, – добавила она, глядя на неизменившееся выражение его лица.

– Я знаю, – кивнул он, делая глоток.

– Мне понравилась Аврора. Тебе с ней очень повезло.

– В чем же везение?

Его слова заставили ее удивленно вскинуть брови. Она не могла понять, иронизирует он или говорит серьезно.

– Она очень умна, проницательна, обладает отличными манерами. Примерно так я и представляла ту, которая могла бы составить тебе партию.

– Когда-то она была нищенкой, знаешь? – сказал он, вызвав у Теодоры еще большее изумление. – Мать отдала ее в приют и вернулась домой. Она не была алкоголичкой, не употребляла, она даже не была шлюхой. Просто в какой-то момент ей надоела дочь, так что она отдала ее в приют и вернулась домой, где, кстати, проживает до сих пор. Моя тетка была заведующей в том приюте. Когда Аврора выросла, она помогла ей найти хорошую работу. Тетке она всегда нравилась. Тетка же нас и познакомила. Что за несчастное, неокрепшее существо это было. Неотесанное, необразованное, но с великим потенциалом. И она влюбилась. Я же не испытывал ничего, кроме интереса, как когда читаешь действительно хорошую книгу и не терпится заглянуть в конец, чтобы узнать, чем все закончится. И тогда Аврора начала учиться. Когда мы встретились спустя три года, это была именно та женщина, которую ты видишь там. – Он взглянул на небольшое пианино, у которого собрались несколько женщин. Все как одна смотрели на Аврору Баглер с восхищением и каким-то почти божественным обожанием. – Она стала такой из-за любви ко мне. Каждый день работала над собой, экономила на еде, но покупала книги и теперь может поддержать разговор на любую тему, от астрофизики до межрасовых конфликтов. Она работала на трех работах, чтобы платить за курсы: шитье, музыка, лекции по литературе и философии. Я даже не уверен, что есть что-то такое, чего эта женщина не умела бы. А если видит, что недостаточно хороша в чем-то, тут же совершенствуется, пока этого совершенства не достигнет. Вот такая.

– Почему ты так сказал?

– Как? – не сразу понял Баглер, возвращаясь в настоящее.

– Удивился, когда я сказала, что тебе с ней повезло.

– Ты здесь психолог. Ты мне скажи.

Он не стал ждать ответа. Поставил пустой бокал на подоконник и, заложив руку в карман, двинулся прочь, оглянувшись на секунду, чтобы сказать:

– Поздравляю, Теодора. Ты заслуживаешь все это, в отличие от меня.

Она не успела ответить и теперь смотрела на его удаляющуюся спину, пока Баглер не затерялся среди гостей.

Теодора хорошо помнила, в какую мрачную задумчивость поверг ее тогда тот разговор. Она отразилась на ее лице и теперь.

– Почему ты рассказал мне правду об Авроре в тот вечер на приеме?

Баглер удивился ее вопросу, но, подумав, ответил:

– Я этого никому не говорил. Кроме тебя тогда. Знаю, что не должен был. Что это было по-скотски. Наверно, так ты и подумала, потому что вела себя по-другому после нашей беседы. Враждебно.

Теодора кивнула. Все так. Но продолжала ждать ответ на свой вопрос, пусть он и был ей уже известен.

– Мне вдруг захотелось, чтобы хоть один человек увидел правду. Захотелось поддаться слабости, которую я отрицал. Отрицал до того самого момента, пока не подписал бумаги о разводе.

– Знаешь, все почему-то думают, что психолог никогда ничего не боится, потому что во всем видит рациональность и клиническое заключение. Думают, что психологи в принципе не способны поддаваться слабостям, порокам, самообману. И все эти люди приходят к тебе и ждут волшебного решения своих проблем, но недоумевают, когда замечают в твоих глазах проблеск каких-то чувств. Что это? Она не должна бояться! Она же не должна чувствовать!

Баглер притормозил и съехал на обочину. Посмотрел на нее так, будто ничего более здравого и понятного он никогда не слышал. На секунду Теодоре захотелось спрятаться от этих глаз, но это прошло. Она смотрела в них, вкладывая в этот взгляд не вопрос или осуждение, как раньше, но понимание.

Когда они продолжили путь, Баглер был особенно внимателен к дороге. Теодора же потянулась к термосу и налила себе кофе. Было уже за полночь, когда она стала обдумывать предстоящее дело, чтобы не заснуть.

– Я не думаю, что проводник виновен.

– Почему?

– Никаких признаков сумасшествия не было в начале экскурсии, так? Люди не слетают с катушек по щелчку пальцев. Я таких случаев не знаю.

– Даже если увидел нечто такое, что лишило бы его разума за минуту?

– Если так, одна девушка вряд ли на такое способна.

– А это уже смотря какая девушка.

– Не смешно, Стиг! У нас убийство.

– Ты права, прости.

– Интересно пообщаться с ним. Почему-то мне кажется, нам есть чего опасаться.

– Не трусь. Ты же психолог.

Баглер усмехнулся, когда ему в плечо врезался несильный удар. Впервые за много дней он почувствовал, что возвращается к жизни, пусть и мчался при этом туда, где посреди льда его ждала сама смерть.

К рассвету людей у подножья Фолгефонны поубавилось, но издалека здание информационного центра все равно выглядело как растревоженный улей. Застегнув парку, Теодора выбралась из машины и потянулась, глядя на ледник. Отсюда он казался просто детской забавой. Сотрудники следственного отдела ждали их прямо в центре, освободив немного места среди стеллажей, заваленных картами, путеводителями, географическими справочниками и сувенирами, которые выглядели здесь крайне неуместно. Стоя рядом с Баглером, Теодора внимательно выслушала предварительную сводку с места преступления и, прежде чем облачиться в специальное снаряжение, отлучилась в туалет. Она долго смотрела на себя в зеркало. В призрачном белом свете лицо казалось каким-то ненастоящим, тени под глазами – слишком темными, а губы – слишком бледными. Она пригладила волосы, заправив их за уши с одной стороны, и вернулась к команде, думая о том, что откроется ей наверху.

Проводница, молодая женщина с длинным хвостом темных волос и строгим лицом, выдала всем ледорубы и кошки. Она должна была заступить на смену после подозреваемого. Следуя впереди группы к точке старта, она поджимала губы и коротко, очень точно отвечала на вопросы, но по тому, как она держалась и не упускала ни одного слова из разговоров вокруг, Теодора сделала вывод, что проводнице нравится быть втянутой в такую историю и ее чувство собственной значимости возросло до самой вершины ледника.

– Так, ребята, слушаем и запоминаем, без повторений, – сказала проводница, поднимаясь на каменное возвышение, чтобы всем было видно ее строгое лицо в обрамлении теплой шапки. – Сегодня я ваш гид-проводник, так что если возникнут вопросы или неприятности, обращаетесь напрямую ко мне. Общие правила при восхождении на ледник: на крутых участках двигаемся плотной группой, ни в коем случае не отделяемся и не теряем визуального контакта с остальными. На крутом горном рельефе находиться друг над другом запрещено. На переправах необходимо освободить поясной ремень и одну лямку рюкзака. Строго следите за состоянием ног. Ваши ноги – ваша безопасность на леднике. Если чувствуете, что что-то не так, найдите меня.

– Так точно, босс! – воскликнул молодой полицейский, стоящий позади всех. Несколько приятелей поддержали его смешками, но желаемой реакции от проводницы так и не добились.

– Все надеваем кошки и за мной. – Она ударила в ладони над головой. Из-за перчаток хлопок получился символическим.

Теодора оглянулась на Баглера. Оказавшись здесь, он стал еще молчаливее. Натянув снаряжение, встал позади группы, приняв на себя роль замыкающего. Сама Теодора оказалась между двумя полицейскими, которых плохо знала. Вначале она думала о том, что увидит на месте преступления, выстраивала предварительную цепочку беседы с подозреваемым, хоть по-прежнему не верила в его виновность, несколько раз возвращалась к ночному разговору с Баглером. Теодора не могла оглянуться на него сейчас – боялась сбить шаг и нарушить четкую «змейку», ведомую проводницей, но мысленно видела сосредоточенное лицо со слегка выдвинутым вперед подбородком, скрытым недлинной бородой. А потом мысли растворились среди исполинских гор и голубого льда, своей холодной монументальностью напоминавших человеку о его хрупкости и мимолетности жизни. Стальные и кобальтовые в утреннем свете промерзшие слои как будто стекали к подножью, смыкая вокруг группы самые прочные объятия, окрашивая весь мир оттенками синего и сводя его к одной лишь иллюзорной реальности, по кристаллу сотканной из застывшей, мертвой воды.

И если лед – форма воды, думала Теодора, тогда весь ледник – иллюзия? Это ложь, красивая и такая прочная, что уцелеет на века, когда не останется никого, кто бы смог разоблачить этот обман и тайны, погребенные под стеклянным куполом, для надежности занесенным снегом. Самая прекрасная аллегория для лжи.

Подъем занял не меньше двух часов с короткими перерывами для отдыха. Проводница стала идти чуть медленнее, а следующие за ней смогли рассмотреть открывшийся вид на плато Хардангер и Сёрфьорд на востоке и снежные шапки Альп Розендаля на юге. Тропа пошла под уклон. Теодора неловко поставила ногу и едва не потеряла равновесие, поскользнувшись. Следовавший позади полицейский мгновенно среагировал и схватил ее за локоть, твердо удерживая на месте.

– Все в порядке? – спросил он.

Теодора неловко восстановила равновесие, чувствуя каждый удар сердца о ребра. Она благодарно кивнула мужчине и вдруг рассмотрела лицо Баглера позади. Он замер, тревожно глядя на нее. Теодора отвернулась и продолжила путь, нагоняя тех, кто, не заметив ее промаха, ушел вперед.

– Осталось немного, – крикнула проводница и вскинула руку вверх. Она вела их к первой на тропе хижине, где и находился подозреваемый.

Небольшой домик, рассчитанный на четырех постояльцев, выглядел уютным пристанищем посреди стеклянного мира. Баглер обогнал группу и первым приблизился к полицейским, дежурившим у входа в хижину. Теодора смогла услышать лишь обрывок разговора, из которого, впрочем, поняла, что все здесь, включая самого Баглера, настроены против подозреваемого.

– Ребята осмотрят хижину, – заявил он, оборачиваясь к Теодоре. – А мы с тобой пока прогуляемся к месту преступления. Хочу все осмотреть.

– Хорошо.

Она шла, сохраняя спокойный ровный шаг, сосредоточенная на невидимых трещинах во льду, которые могли запросто стоить жизни, до той самой секунды, пока они с Баглером не обогнули ледовый нарост размером с одноэтажный дом и не увидели до нелепости яркую и неподходящую для этого места картину. Участок, огороженный полицейской лентой, не был ни сизым, ни лазурным, ни любым из возможных, допустимых оттенков. Он резко выделялся багровым неровным пятном, сплошь образованным рваными брызгами, и резал глаза, заставлял задохнуться холодным воздухом от ужаса и неожиданности, как если бы из-за угла выпрыгнул дикий зверь и вцепился когтями в лицо.

Тело молодой женщины было исполосовано неровными надрезами так, что от него практически ничего не осталось. Внутренности, разбросанные по снегу, уже начали покрываться коркой льда. Тело тоже мало походило на человеческое: иссиня-белая плоть слишком долго дожидалась прибытия полицейских и судмедэксперта.

Теодора Холл работала с полицией далеко не первый год. Она отлично справлялась и часто ездила на место преступления для сбора необходимых сведений, анализа психологического состояния потерпевших, оказания первой помощи, составления отчетов или консультации полицейских там, где имела место любая травма психологического характера вкупе с физической. От таких поездок Теодора никогда не испытывала особого удовольствия, но ей хотелось чувствовать себя нужной, помогать своими знаниями и советами – делать именно то, что должна.

Теодора даже не могла бы точно сказать, сколько прошло времени, прежде чем она вновь обрела способность слышать и двигаться – настолько сильным оказалось потрясение, ввергнувшее ее в ступор и холодный страх. Баглер не сразу заметил, что Теодора так и осталась стоять возле ледового нароста, а когда обернулся к ней, ее лицо его испугало. Она посмотрела на него, увидела, как двигаются его губы, произнося что-то похожее на ее имя. Она застыла, отрешилась от звуков, запахов и цветов – от материальности и правдоподобия. Ей показалось, что ставшее вдруг таким слабым и беспомощным тело осталось далеко внизу, пригвожденное к ледяной поверхности Фолгефонны, а сама она смотрит на открывшуюся перед ней картину, замечая все чудовищные детали, которые уже видела однажды, только тогда под ногами был старый деревянный пол, а впереди не вековые скалы, а низкий и покинутый алтарь с позолоченным крестом.

Теодора почувствовала сильную тошноту. Только она и вернула ей связь с телом, с настоящим. Девушка отвернулась и, скользя, зашла за ледяной нарост, согнулась пополам, но желудок отказался облегчать ее состояние. Она так и осталась стоять, прислушиваясь к собственному пульсу. Пульс и крик. Она вновь его слышала с того момента, как переступила порог забытой церкви много лет спустя. Он вернулся и, хотя существовал лишь в ее голове, стал четче. Кто-то попытался увести ее, привлечь внимание. Не узнав Баглера, она скинула с себя его руки, неловко выпрямилась.

– Не нужно было тащить тебя сюда, – проворчал он под нос, слегка встряхивая ее за плечи. – Теодора! Ты слышишь меня?

Она кивнула. Белые губы едва заметно пошевелились, но так и не разжались.

– Ну же, Тео, приди в себя, – голос Баглера стал немного мягче. Он никогда не видел ее строгие глаза такими растерянными, и это вдруг стало именно тем, что пошатнуло его нерушимое самообладание и холодность. – Все нормально, тебе не нужно больше на это смотреть... Прости.

Баглер держал ее лицо в ладонях и слегка успокоился, заметив, как сфокусировался и отвердел ее взгляд.

– Ты сможешь поговорить с ним? Это очень важно, Тео, хотя я ненавижу себя за то, что мне приходится просить тебя делать это сейчас. Но мы должны. Потом я сразу отвезу тебя домой, хорошо?

Она снова кивнула, не сводя глаз с его лица и ощущая, как приходит в норму дыхание.

– Умница. Веринг проводит тебя к хижине, да? Я приду, как только смогу, думаю, мне нужно еще несколько минут. Можешь дождаться меня, и мы вместе проведем допрос.

На этот раз она помотала головой отрицательно, но не потому, что отказывалась идти или ждать его.

– Это не он, – прошептала Теодора.

Баглер озадаченно взглянул на нее, убрал ладони с лица, уступив его холодному ветру, сжал ее плечи.

– Что ты имеешь в виду?

– Проводник этого не делал. Я... Я уже видела такие раны, точно такие же. Это сделал не человек.

Баглер ждал, нахмурив брови.

– Коронер скажет тебе то же самое.

– О чем ты? Если не человек, то...

– Это волк. – Теодора сделала глубокий вдох и нервно выдохнула. – Эту женщину растерзал волк.

Баглер ничего не сказал, лишь еще какое-то время вглядывался в побелевшее лицо, ничем не отличающееся теперь от снежного фона позади.

– Веринг! – крикнул Баглер и отпустил Теодору лишь тогда, когда из-за ледяного нароста появился высокий полицейский с покрасневшим от холода носом и с челкой, выглядывающей из-под шапки. – Проводи Теодору к хижине. Я подойду позже.

– Да, герр^[3] Баглер, – кивнул Веринг и жестом предложил Теодоре пойти впереди.

Внутри хижина, предназначенная для туристов, совершающих восхождение к самой вершине, представляла собой воплощение скандинавского уюта: мягкий ковер, текстильные обои с темным ненавязчивым узором, декоративные деревянные подсвечники и желтые лампы на длинных шнурах разной длины. Узкий стол разграничивал пространство, отделяя зону с двумя двухъярусными кроватями от обеденной с мини-кухней. В прихожей, рядом с небольшим мягким диваном, стояла кованая вешалка, а на стене висело овальное зеркало в массивной раме из натурального необработанного дерева. Оказавшись внутри, Теодора ненадолго замерла возле него, ужаснувшись своему отражению. Но это так мало волновало ее сейчас, что она лишь стянула шапку и едва пригладила наэлектризованные волосы. По дороге в хижину холод подбодрил ее, вернулась способность рассуждать, и к тому времени, как оказалась у входа, она обрела как минимум готовность говорить и решимость отстоять свою точку зрения. Пережитое на вершине потрясение возродило в ней твердое, непреклонное желание быть услышанной. На этот раз.

Она не стала дожидаться Баглера, чтобы начать беседу с подозреваемым, и, расстегнув парку, попросила проводить ее к нему немедленно. Женщина-полицейский лет пятидесяти на вид приказала покинуть помещение всем, кто не задействован в допросе. Спустя какую-то минуту в темной комнате остались лишь Теодора, женщина, отдававшая указания, офицеры, дежурившие у входа, и подозреваемый.

В самом углу, сидя на полу за кроватью, как загнанная добыча, к стене жался маленький сухой человек. Теодора долго не могла рассмотреть его лица: он все время прятал его в коленях и для надежности прикрывал голову руками. Мужчина покачивался из стороны в сторону и что-то непрерывно шептал про себя. Теодора абсолютно не придавала значения его бормотаниям, – в ее практике это было чем-то обычным – пока не оказалась достаточно близко, чтобы разобрать слова. Она замерла и молча смотрела на него с минуту. Человек, загнанный или загнавший себя в угол сам, молился.

Справившись с очередным потрясением, Теодора достала из сумки блокнот, ручку и диктофон. Она отказалась от предложенного женщиной-полицейским стула и опустилась прямо на пол, строго соблюдая дистанцию между собой и человеком напротив.

– Вы слышите меня? – мягко спросила она. – Меня зовут Теодора, я хотела бы поговорить с вами.

Ее слова не возымели никакого эффекта.

– Я не из полиции. Я здесь, чтобы попытаться помочь вам и разобраться в произошедшем. Я бы очень хотела услышать вашу версию. – Она помолчала, дав ему время понять. – Если бы вы согласились поговорить со мной, вместе мы нашли бы выход. Поверьте, я искренне хочу понять вас и оказать любую необходимую помощь.

Она знала, что он смотрел на нее. А теперь и слушал, потому что монотонный шепот стал тише. Теодора заметила, как несколько раз он сбился и бормотал что-то только для того, чтобы не оставаться в тишине. Может быть, то, что она сидела прямо на полу, как он сам, или тихий голос, не такой, как у полицейских, общавшихся с ним до сих пор, но что-то его подкупило. Скрюченный в углу человек начал приподнимать голову, а Теодора продолжила, как будто ничего не замечала.

– Я здесь, чтобы проанализировать ваше состояние и помочь воссоздать события с вашей точки зрения. Но я не смогу сделать этого без вашей помощи. Знаю, возможно, вы многого не понимаете, и то, что случилось, напугало вас, но мы со всем разберемся. Вместе. Хорошо?

Мужчина замолчал и впервые приподнял голову так, что Теодора смогла отчетливо рассмотреть узкое лицо, самое обычное, незапоминающееся. Она одарила подозреваемого доброжелательным, уверенным взглядом, выражающим надежду на понимание и двусторонний контакт. Но в этот самый момент человек напротив вздрогнул, как если бы услышал выстрел в тишине, и, склонив голову еще ниже, чем прежде, принялся снова отчаянно бормотать молитвы вперемешку с бессмыслицей. Теодора вскочила и обернулась к сотруднице полиции, которая, не сдержавшись, громко хмыкнула, когда услышала обнадеживающие, наивные для любого стороннего слушателя слова Теодоры. Она, впрочем, тут же замолчала и мрачно насупилась, встретив полный ярости взгляд. Теодора жестом попросила ее к выходу. Не надев куртки, она выскочила на улицу и только теперь смогла дать выход злости.

– Вы что, издеваетесь?! – Она вовсе не собиралась срываться, но такой явный непрофессионализм привел ее в бешенство. Теодора понимала, что могла бы быть помягче, но происходящее вокруг ввергало ее в хаос, становившийся все сильнее с каждой секундой, обостряя чувства так, что на поверхности оставались лишь острые углы. – Вы понимаете, что значит разговор с нестабильным человеком? Одно слово, один только звук – как спичка в канистру с бензином. Он же готов был заговорить! Если мне не удастся наладить с ним контакт, мы никогда ничего не узнаем!

– Тише, фрекен Холл. – Это был Веринг. С момента ее прихода в хижину он топтался на улице и курил в ожидании дальнейших приказаний. – Давайте дождемся шефа.

– Да уж, было бы хорошо, – ядовито вставила женщина, выставленная Теодорой. – Он-то вас явно не похвалит, что подозреваемого оставили без надзора.

– Никого мы ждать не будем, – отрезала Теодора.

– Но таких указаний...

– Я отдала такие указания, – снова обрубила Теодора, чувствуя, как ледяной ветер заставляет тело неметь. – Веринг, идемте со мной. Будете присутствовать при беседе с подозреваемым. Наблюдайте, но не издавайте ни звука, пока я не закончу. Держитесь так, чтобы в случае необходимости могли среагировать, но при этом ваше присутствие не было навязчивым для него. Идемте.

Теодора развернулась и вошла в хижину. Она чувствовала каждый мускул, который постепенно расслаблялся в тепле, и от этого подрагивали руки с сильно покрасневшими пальцами. Теодора снова осторожно приблизилась к мужчине и опустилась на пол на то же место.

– Простите за все это. Я не отказываюсь от своих слов и очень хочу помочь вам. Помочь понять, что произошло. – Голос слегка сбился от холода. Большим усилием Теодора заставила тело перестать дрожать.

Мужчина в углу приподнял голову и взглянул на нее из-под бровей, не переставая бубнить. Его монотонные молитвы перешли в шепот, но теперь в нем улавливалась ярость. Он раскачивался из стороны в сторону, совсем как детская игрушка-неваляшка, которую не остановить, – она все качается, качается, и на ее деревянном лице застыла вечная и оттого слегка пугающая улыбка. Теодора подумала, что подозреваемый не видит ее. В его темных глазах не было никакой осмысленности.

– Если вы слышите и понимаете меня, – она говорила с ним как с ребенком, которого не был способен понять никто, кроме нее, и стоящий позади в тени ниши Веринг поразился тому, сколько внутри нее терпения и самообладания. Он-то уже давно встряхнул бы этого шута как следует. – Просто кивните, хорошо? Вы понимаете меня?

Наблюдавший Веринг был уверен в тщетности ее попыток и, когда спустя несколько минут терпеливых уговоров человек в углу осознанно и твердо кивнул, уставился на него во все глаза и чертыхнулся про себя. Все до единого полицейские, особенно те, кто прибыл раньше других, были уверены, что этот тип – невменяемый псих.

– Очень хорошо. Меня зовут Теодора, помните? Вы скажете мне, как вас зовут?

Она незаметно пододвинула диктофон поближе, не прерывая зрительного контакта с подозреваемым. Мужчина раскрыл рот, но не произнес ни звука. Он открывал и закрывал его несколько раз, совсем как рыба, и лишь на пятой или шестой попытке смог выдавить из себя невнятный громкий хрип.

– Как я могу к вам обращаться?

– К-кк-к... – Хрип обретал неприятную форму. – К-к-ккк-к... К-Карл.

– Карл. Вас зовут Карл. Очень хорошо, замечательно. Вам нужно говорить, Карл. С каждым разом будет проще. Вам что-нибудь нужно? Может быть, воды?

Карл энергично закивал. Теодора махнула Верингу, чтобы передал воды. Она повернулась и, не вставая, потянулась за стаканом, чтобы полицейский не подходил слишком близко. Проводник осушил стакан залпом, и Теодора попросила еще.

– Я прошу прощения, что вам пришлось провести здесь так много времени. Но даю слово, что как только мы с вами пообщаемся, вас... доставят в безопасное место.

Мужчина весь съежился, а Теодора мысленно отчитала себя за неосторожность. Она пыталась подобрать слова, но вышло все равно невпопад.

– Карл, если вам угрожает опасность, даю слово, что вас сумеют защитить. Никто не причинит вам вреда, хорошо?

Он снова кивнул, нерешительно, нервно. Внешне спокойная Теодора и сама начинала нервничать из-за односторонней беседы. Если он не заговорит...

– Черный. Большой и ч-ч-черный, – прохрипел Карл, заставив Теодору напрячься.

– О чем вы говорите, Карл?

Глупый вопрос. Она знала, прекрасно знала, о чем говорит Карл.

Теодора не заметила, как в хижине появился еще один человек, почти растворившийся в густых тенях, до которых не дотягивались ни слабоватые лампы, ни пасмурный свет с улицы. Суровый вид Стига Баглера заставил Веринга посторониться. Он бросил многозначительный взгляд на начальника, в который вложил все свое замешательство и неспособность принять собственное решение. Баглер даже не посмотрел на него, сосредоточившись на Теодоре. Он хотел прервать ее сразу же, как вошел. После того, что они обнаружили на месте преступления, в этом разговоре больше не было необходимости. Он мчался к хижине, оскальзываясь и почти прямым текстом послав к черту проводницу, потому что боялся за Теодору, но женщина, которая сидела на полу хижины с прямой спиной, собранная, непреклонная, сопереживающая, в помощи не нуждалась. Внешне она выглядела так. Это сопереживание, которое перекрывало в ней все другие чувства, привело Баглера в недоумение и состояние, близкое к слепой злости. Он сжал губы и, сунув руки в карманы, смотрел, как Теодора ведет беседу, выискивая слабые места, червоточины, но вовсе не для того, чтобы нанести по ним удар, чего этот выродок однозначно заслуживал, а чтобы облегчить боль. Вот что приводило Баглера в немое, злое исступление.

– Ч-черный. Там. Д-д-дда святится имя Твое, да придет Царствие т-т-Твое... Он там, там. – Все это подозреваемый проговорил, не меняя интонации, глядя на Теодору своими бессмысленными темными глазами.

– Карл, пожалуйста, соберитесь. Вы в безопасности здесь. Карл, о ком вы хотите рассказать? Не молчите, мы обязательно справимся со всем вместе, только не держите это в себе. Что вы пытаетесь сказать, Карл? – тихо проговорила Теодора.

Она чувствовала исходивший от него запах крови и пота, кислый запах страха и отвлекала себя, чтобы сохранять лицо бесстрастным. Карл поднял голову чуть выше, и она подумала, что он вернулся. Теперь он заговорит. Но тот посмотрел на нее как будто впервые. Вокруг темно-коричневых, казавшихся черными в плохом свете, радужек змеились лопнувшие, побагровевшие сосуды. Он искусал губы до крови, она запеклась, и рот его теперь выглядел рябым, бело-бурым.

– Это я сделал, – проговорил он, больше не заикаясь. Теодора отшатнулась, и как раз вовремя, потому что в следующую секунду Карл вскочил, выбросив вперед скованные наручниками руки, и заорал: – Это я сделал!

Оба мужчины у стены среагировали молниеносно. Не прошло и секунды, как Веринг прижимал подозреваемого лицом к кровати, придавив коленом поясницу, а Баглер склонился над Теодорой и поднял ее на ноги.

– Черный, черный! И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим!^[4] – орал Карл, наполовину заглушаемый матрасом. Он отчаянно пытался вырваться, но от тщетных усилий только снова начал хрипеть. – ...И грехи! Их всех, всех убил! Ибо есть Царствие твое! И сила! И я есть сила, ибо я убил!

Баглер поднял с пола диктофон и остановил запись. Формально в ней уже не было необходимости, но лишней не будет. Он жестом отдал Верингу указания вывести преступника: на улице его уже ждали полицейские. Баглер обернулся к Теодоре и ненадолго замер в замешательстве: в комнате ее не оказалось, только сумка и блокнот валялись на полу. Он подобрал ее вещи и вышел, оглядываясь по сторонам. Теодора шла по льду таким быстрым шагом, словно ступала по взлетной полосе, хотя даже не надела кошек. Они так и валялись в снегу у хижины, где она бросила их, когда вошла. Баглер подобрал и их, надел свои и ринулся догонять Теодору. На таком ненадежном покрове, как лед, передвигаться ему было непросто. Нога все время ныла сильнее обычного.

На выручку Баглеру пришла сама земля: впереди ледник обрывался и резко уходил прямо в пропасть. Теодора стояла у края и, часто дыша, смотрела вниз.

– Как хорошо, что летать ты пока не умеешь.

Она обернулась на голос, но, когда Баглер преодолел последнее расстояние до обрыва, снова отвернулась, не желая встречаться с ним взглядом.

– Нужно было дождаться меня. – Он не стал отчитывать ее так, как собирался. – Мы нашли орудие убийства в ущелье, рядом с местом преступления. Результаты еще обрабатываются, но это формальность. Оно принадлежит ему.

Баглер вздохнул, переваривая все произошедшее.

– Мне вообще не нужно было тащить тебя сюда. Если бы серп нашли раньше... Но он был невменяем, и мы не могли...

– И сейчас не можете! – перебила Теодора. – Он и есть невменяемый. Он не убивал эту девушку, Стиг, это сделал волк. Он сказал так, потому что напуган до смерти.

– Что ты говоришь, Теодора? Он признал вину, орудие убийства найдено. Проводница подтвердила, что это его вещь. Мы обязаны арестовать его, и спорить тут не о чем.

– Если бы ты не сомневался, то не потащил бы меня сюда. Но что-то не складывалось, ты ведь и сам чувствовал! Эти увечья нанес не человек. Он признался бы в чем угодно в таком состоянии, потому что нестабилен и напуган. Он не знает ничего, кроме безотчетного страха. Разве так обычно выглядят люди, совершившие особо тяжкое?

– Да, если он и до этого был психом.

– Но он не был!

– Отойди от края, сейчас же, – приказал Баглер, но таким же тоном он мог бы сказать секретарше унести кофе, потому что он кислит из-за испорченного молока.

Теодоре захотелось наброситься на него с кулаками, потому что даже при всей суровости он сохранял беспристрастность и холодность. Ей было бы проще, если бы Баглер накричал на нее, проявил злость, как это делают все нормальные люди, как она сама делает. Теодора сделала несколько шагов назад и обернулась. Глаза Баглера замерли на ее подбородке, где наливалась кровью ссадина: подозреваемый все же сумел задеть ее наручниками.

– Знаешь что, этот человек – мой пациент, ведь ты пригласил меня не только как специального консультанта, но и врача. И как врач я заявляю, что он нуждается в срочной медицинской помощи. Ты не можешь арестовать его, пока не получишь результаты экспертизы.

– Ты сошла с ума? Ты открыто защищаешь убийцу.

– Я открыто защищаю подозреваемого, чья вина не доказана.

Вина. Подозреваемый. Она потянулась к поясу, но не нащупала сумки на месте. Взглянув на Баглера повнимательнее, заметила ее у него в руках и требовательно протянула ладонь.

– Дай мои вещи.

Она не стала ему ничего объяснять. Отыскав телефон, тут же набрала номер и, когда слегка удивленный знакомый голос поприветствовал ее, без предисловий затараторила, повернувшись к Баглеру спиной:

– Я нахожусь на месте преступления, мне очень нужна консультация. Ситуация такая: подозреваемый по делу об убийстве находится в состоянии шока, диагностирована астазия как следствие манифестации истерии и неспособность к принятию рациональных решений, а также нарушение артикуляционной моторики. Имеет ли полиция право арестовывать этого человека или, согласно закону, ему обязаны предоставить право на госпитализацию?

– Есть прямые доказательства вины подозреваемого?

Теодора замялась:

– Есть орудие убийства, принадлежащее ему, но результаты экспертизы еще не пришли.

– А сам он что говорит? Или он не говорит?

– Смысла в его словах мало, но... он как будто признал вину, но звучало это как бред сумасшедшего. Я точно знаю, что это был не он, Роман. Этому человеку нужна помощь. Неужели нет никакой лазейки?

– В такой ситуации... Боюсь, что нет, Теодора. Он безусловно имеет право на медицинскую помощь любого характера, но его обязаны поместить под стражу.

– Ясно, – выдохнула она в трубку.

– Где ты сейчас? У тебя там как-то шумно.

К вечеру серость начала растворяться в мягких лучах предзакатного солнца. Они уже не были яркими, но кое-где, отражаясь от ледяных скал, слепили, вынуждая прищуриваться. Ветер усилился. Он ревностно трепал одежду и волосы, как будто злился, что кто-то нарушает покой его острога, шумел в трубке, нарочно создавая помехи.

– Боюсь, мне пора. Спасибо за консультацию. Еще поговорим об этом позже.

– Конечно. Будь осторожна.

Он первым повесил трубку, а Теодора удивленно взглянула на потемневший экран. С чего бы Роман вдруг стал беспокоиться о ее благополучии? Она не успела дать мысли вырасти и подавила ее в зародыше, услышав, как неловко шагает по льду Стиг. Он победил. А ей захотелось сбежать. Оказаться как можно дальше отсюда. Не видеть, не слышать...

– Он убийца, Теодора, – вздохнул Баглер со спокойным равнодушием человека, который заранее знал, что победит. – Поехали домой. Ребята разберутся с телом и привезут тех, кто может выступить свидетелями, в город.

– Он потерпевший. Я знаю, о чем говорю. Ты же строишь гипотезы.

– И что же, хочешь сказать, это волк украл у него серп и зарезал жертву, так, что ли?

– Не смей шутить о таком!

Баглер вгляделся в ее белое лицо.

– Где ты видела это прежде?

– Что?..

– Ты сказала, что уже видела такие раны. Где? У кого?

Она застыла. Но на вопрос все же не ответила, хотя Баглер был первым, кто открыто спросил ее об этом за столько лет.

– Поступай, как велит тебе твой закон, Стиг. Но помяни мое слово, сломанная жизнь этого человека будет на твоей совести.

Теодора приблизилась к Баглеру, выхватила кошки у него из рук и двинулась обратно к хижине.

* * *

– Нет, мама, я не могу приехать... Не на работе. Но не приеду... Нет, ты услышала правильно. Позвони отцу. Если что-то срочное, говори сейчас... Мы оба знаем: случись что-то страшное – ты была бы уже здесь... Нет... Мы не будем говорить об этом снова, ты просто сходишь с ума... Нет, с чего бы ей быть здесь? Ее зовут Теодора, мама, и не смей говорить о ней в таком ключе, вы даже не знакомы... Нет. Это все, о чем ты можешь думать? Что-то еще? Я должен идти... Нет, я не приеду... Нет. До свидания, мама.

Роман сбросил звонок, убрал телефон в карман, вздохнул и выглянул в окно. Ему вдруг пришла нелепая мысль, что помощь психолога сейчас бы не помешала. На сосредоточенном лице мелькнула тень улыбки.

– Эй... сынок, – раздался откуда-то сбоку простуженный тихий голос, на который Роман не обратил никакого внимания, пока он не повторился, а в плечо ему не ткнулся чей-то кулак, совсем слабо, как щенок тыкается мордой в руку хозяина, прося еды или ласки. – Эй, сынок! Ты тоже в долину едешь?

– Нет. – Роман вполоборота взглянул на подсевшего к нему пожилого бродягу в такой истертой куртке, что огрубевшая ткань лопалась в местах заломов и по швам. От мужчины доносился характерный неприятный запах. Роман сохранил бесстрастное выражение лица, как если бы рядом опустился любой другой пассажир автобуса.

– Еду к дочке. Никогда ее не видел... А тут вдруг отыскала меня. Говорит, приезжай. Ну я и...

Мужчина вдруг спохватился, что Роман, вероятно, не желает слушать его откровения, и с опаской поглядел на него. Но не встретив хорошо знакомых недовольства, отвращения и гнева, успокоился. Роман изредка поглядывал на случайного соседа со спокойным интересом.

– Почему вы никогда не виделись? – спросил Роман.

Мужчина неловко потер шею обветренной ладонью без перчатки, потупился и ответил:

– Вот оно как получилось-то. Мать ейновая от меня ушла, когда зачала, и замуж сразу же вышла. У нее тогда уже на примете этот чиновнишка был. Ну она, ясно дело, ему соврала, мол, его это дите. Несколько лет назад померла она... моя Тильда... Девчонке-то оставила завещание. И письмо еще. Покаялась пред смертью. Все выложила, как есть. Что отец ее жизнь мне сломал. Сидел из-за него, ни за что сидел. Что ушла от меня, его послушавшись, и что я папка настоящий, девчушки-то. Ха, девчушке-то уже, поди, лет тридцать!

Роман внимательно изучал старика, мутноватые глаза которого смотрели строго вперед и вдруг увлажнились.

– Я чего спрашивал-то тебя, если в долину едешь... Я за городом никогда и не был. Дочка вон... – Он немного помолчал, как будто стараясь подольше задержать это новое для него слово. – Билет мне купила, говорит: «Папа, приезжай, все хорошо теперь с тобой будет...»

Его голос надорвался на середине фразы. Старик закрыл лицо рукой, сжал двумя пальцами переносицу, сильно зажмурился. Его обветренная кожа с крупными порами пошла морщинами. Нагнувшись, Роман достал из сумки новую бутылку воды и протянул мужчине рядом.

– Спасибо, сынок, – прошептал он и распечатал бутылку неожиданно сильной рукой.

– Вы не потеряетесь, – успокоил его Роман. – Вам нужно сойти на конечной, дальше автобус не поедет. Она должна вас встретить? Ваша дочь.

– Нет, какой там! Не сможет она. Если бы могла, приехала бы за мной в город. Но детки у нее заболели, а мужа нету дома-то. Да я сам как-нибудь разберусь-то.

– Адрес вы знаете?

– Д-да, – неуверенно проговорил мужчина и полез в карман. – Где-то тут записан, чтоб не забыть. А, вот где!

Он достал смятую квитанцию за электричество – на лицевой стороне Роман успел разглядеть счет, который старику было не оплатить, даже живя впроголодь не один месяц.

– Не потеряйте. Как только выйдете на конечной остановке, садитесь в такси и скажите водителю адрес.

– Но... – Старик вскинул голову и странно посмотрел на Романа, как будто тот слепой.

– Вот, возьмите. – Роман протянул ему несколько банкнот, не дослушав. – Этого вам хватит, чтобы добраться до дочери и купить обед, когда сойдете с автобуса.

– Но... Сынок, что же ты...

Старик испуганно спрятал руки в карманы и повнимательнее вгляделся в Романа, который изучал его спокойным взглядом без тени надменности или иронии. Отсутствовала в этом взгляде и жалось, но, в отличие от других таких, которые старик видел везде и всегда, в нем не было и презрения. Мужчина в изношенной куртке смотрел на Романа как на чудо, которое можно было лишь воображать, но не надеяться встретить в реальном мире.

– Возьмите. Я не приму отказа не потому, что мне не позволяет гордость, но потому, что вам эти деньги принесут куда больше пользы, чем мне. Это благородные деньги, заработанные честным трудом, и цель у них тоже должна быть благая. Это не жертва – она для меня неприемлема. Таково мое решение, мое вложение в ваше с дочерью будущее. Берите. И когда приедете, скажите ей, что она хороший человек.

Мужчина долго молчал. А когда наконец решился на ответ, в тихом голосе звучали неприкрытое удивление и благодарность.

– Не за этим я подошел, сынок... Но ты сделал мне самый ценный подарок за всю жизнь.

– Уверен, впереди вас ждут подарки куда значительнее, чем триста крон.

– Не о них речь, сынок.

– О чем же?

– Зло бессильно. В конце концов, оно всегда остается не у дел.

Роман молча посмотрел на старика и ногой ощутил в сумке рукоятку ножа. Телефон в кармане снова завибрировал. Роман не сразу полез за ним, а когда достал, чтобы отключить его совсем, вдруг замер, увидев на экране имя не матери, а Теодоры.

– Привет, – ровно сказал Роман в трубку.

– Я нахожусь на месте преступления, мне очень нужна консультация. Ситуация такая...

Ее голос звучал непривычно: резче, даже злее. Роману это понравилось.

– В такой ситуации, боюсь, что нет, Теодора. Он безусловно имеет право на медицинскую помощь любого характера, но его обязаны поместить под стражу, – сказал он, глядя в окно, где темнела зеленая даже зимой трава, набегала на дорогу неуемными изумрудными волнами.

– Ясно.

– Где ты сейчас? У тебя там как-то шумно.

Роман взглянул на свое слабое отражение в стекле с некоторым удивлением: ему не хотелось прекращать разговор так скоро, хоть его остановка была уже совсем близко.

– Боюсь, мне пора, – бросила Теодора куда-то мимо трубки. – Спасибо за консультацию. Еще поговорим об этом позже.

– Конечно. Будь осторожна.

Он нажал на отбой прежде, чем сказал бы что-нибудь еще, и вдруг задумался. Роман представил ее одну, уязвимую и покинутую. По его собственным законам, личные чувства должны были подчиняться строгой рациональности и порядку. И никто из его окружения не соответствовал этому больше, чем Теодора. Он взглянул на кнопку повторного вызова. Автобус начал тормозить. Опустив телефон в карман, Роман подхватил сумку и поднялся, оглянувшись на своего случайного соседа.

– Удачи! Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Пока автобус не двинулся дальше, уползая в темнеющий день, старик провожал Романа влажными глазами. В одном кулаке в кармане он сжимал потертую квитанцию с адресом на обратной стороне, в другом – новые банкноты, только сегодня вышедшие из банкомата.

Роман не стал дожидаться полной темноты. Последний автобус в город уходил в одиннадцать, ему нужно было успеть. В доме горел свет, но лишь в одной комнате на втором этаже. Роман бесшумно поднялся по ступеням до середины каменной лестницы, когда что-то заставило его остановиться. Он обернулся.

На другой стороне дороги, выделяясь на мертвенно-бледном полотне тумана как клякса разлитых на бумаге чернил, стоял огромный черный пес, расставив все четыре мощные лапы так, будто испытывал небывалую гордость или жгучий интерес. Такая поза соответствовала бы титулованному гордецу, но не собаке. Пес смотрел прямо в лицо Роману, не двигаясь и не моргая, и взгляд поразил его еще сильнее, чем весь облик животного и стойка. Смутно знакомое чувство зашевелилось, нехотя, будто спросонья. Роман очень скоро опознал его. Это был иррациональный страх. Точнее, мотив, может, и был, но он не мог его разглядеть, словно за плотной пеленой дыма, и потому страх только усиливался, пользуясь временной слепотой жертвы. То же самое он почувствовал тогда, во сне, таком странном и жутком.

Роман спустился со ступеней. Пес не пошевелился, но продолжал прямо смотреть на него. Роман опустился на корточки и протянул руку в перчатке. Их разделяла полоса дороги, но Роману казалось, что пес прямо здесь, у кончиков обтянутых тканью пальцев. Время шло, он должен был торопиться. Судя по всему, пес не собирался двигаться с места. Роман поднялся и у самой двери еще раз обернулся: тот никуда не делся и все так же смотрел на него, прямо в глаза, как будто вел с ним осмысленный диалог, который Роман пока просто не мог понять, ибо язык этот был ему еще не знаком.

Роман проник в дом, бесшумно вскрыв замок, прокрался по лестнице, без особого интереса оглядываясь вокруг на то, что мог разглядеть. Это был обычный богатый, бездушный дом. Если жилище может отражать характер его обитателей, то это полностью соответствовало своему владельцу. Свет из спальни наверху попадал в коридор, на темный паркет и толстую ковровую дорожку. У двери Роман замер, поколебавшись. Стоит ли вначале образумить его, объяснить, преподать последний урок? Обычно Роман так и поступал. Но Тронто Левис был третьим после родителей, с кем Роман предпочел бы не говорить вовсе, любой ценой. Ему пришлось уговаривать себя даже теперь.

– Добрый вечер, учитель! Знаю, помешал. Уж простите. Учителя не слишком заботились о присвоении мне хороших манер. Их как-то больше интересовали мои туповатые одноклассники.

В комнате горела люстра, которая бросала резкий свет на бледное лицо Левиса. От испуга он подпрыгнул и схватился за грудь.

– Кто вы такой? – вскричал он. Голос его подвел и прозвучал куда выше обычного. – Что?.. Какого черта вам здесь нужно? Я немедленно вызываю полицию!

– Ну-ну, учитель. Мы ведь с вами не чужие люди.

Левис вгляделся в человека в дверном проеме, все так же хватаясь за грудь. Его черты вдруг как будто пошли волнами то ли от гнева, то ли от удивления.

– Ареклетт? – задохнулся он, растянув первую букву чуть ли не нараспев.

– Польщен, что вы меня помните.

Роман склонил голову, затем выпрямился и шагнул в комнату.

– Что вы... Почему... – Левис не мог сформулировать ни одного вопроса.

– Почему их интересовали туповатые? – подсказал Роман, наслаждаясь его страхом, со спокойным упоением наблюдая, как белое лицо учителя дрожит и покрывается потом. – Ну знаете, такие дети редко спорят, ведь не могут доказать правоту по незнанию. А еще при них так приятно демонстрировать свой авторитет. Не правда ли?

– Не знаю, что вам нужно, но немедленно убирайтесь из моего дома! – взревел Левис, махнув рукой. – Сейчас же! Что это за фокусы?!

– У вас очень ненадежный замок. На Гудини я, знаете, не тяну.

– Что вам нужно от меня?

– О, совершенно ничего. – Роман смотрел на него, вскинув подбородок, заложив руки в карманы брюк и расставив ноги. На долю секунды ему вспомнился пес, но Левис, который пытался казаться грозным оскорбленным хозяином и который за все эти годы ни капли не изменился в лучшую сторону, быстро вернул к себе все его внимание. – Вы никогда не были способны дать мне что-то. Кроме сомнений и неуверенности в себе, если это считается. Но я их не принял.

Роман сдвинулся с места и подошел чуть ближе, на что Левис тут же среагировал и отшатнулся, ухватившись за изголовье кровати.

– Кстати, поздравляю с победой в суде. Рорк – хороший адвокат.

– Вон оно что?! Я этого не делал! Повторяю, не делал, и суд это подтвердил!

– Верю, учитель.

– Тогда какого... – снова начал было Левис. Роману это надоело. Собеседника скучнее было не придумать.

– Вы этого не делали, потому что при всей своей омерзительности пистолета в руках никогда не держали. Но вы правы, отчасти ваша победа в суде привела меня сюда. Лишь отчасти, потому что не будь разбирательства, этого все равно было бы не избежать.

– Чего – этого?

– Правосудия, – спокойно ответил Роман, глядя на Левиса своими светлыми глазами. Он вздохнул, не замечая ни тени понимания в лице напротив. – Скажите, учитель, вы действительно получали удовлетворение, окружая себя идиотами и издеваясь над хорошими, умными людьми, которых так боялись, что отчаянно втаптывали их в грязь, пока многие просто не захлебывались, а другие вовсе не предпочли притвориться мертвыми? Вам это нравилось?

– Не понимаю, чего вы хотите от меня. Денег? Сейф в шкафу за вашей спиной! Забирайте! Все забирайте, если вам от этого легче!

– Мне это не нужно.

– Мои акции? Они тоже там. Забирайте, несчастный проходимец! Горите в аду со своими заумными речами! Забирайте, пусть сгорят вместе с вами!

Левис распалялся все сильнее, брызжа слюной. Лицо, руки, толстый живот – все ходило ходуном. И чем яростнее он становился, тем сильнее становилось спокойствие внутри Романа. Человек напротив него не заслуживал ни понимания, ни жалости, ни милосердия. Все его ценности состояли из забитого сейфа и дырявой морали, которую он имел глупость и наглость внушать другим, идеализируя, превознося как непреложную истину. Он и теперь не слышал. Не понимал. Просто не мог. Нет, каплю жалости Роман все же почувствовал. Но жалости презренной, которую можно испытать лишь к ничтожеству, которому не осталось ничего, кроме такой же ничтожной и жестокой смерти.

Роман захлопнул за собой дверь. Не отводя взгляд от Левиса, он нащупал в сумке нож. Оказавшись взаперти, учитель начал потеть еще сильнее, если это вообще было возможно.

– О, вы ведь хороший человек, Ареклетт! Вы всегда были достойным юношей, черт вас дери! Самым умным в классе, я бы сказал. Так неужели вы можете опуститься до всего этого?

– И вам понадобилось двадцать лет, чтобы все это понять? Бросьте, учитель. Не вредите себе еще больше.

– Скажите же, что вам от меня нужно?! – взвыл Левис.

– Ничего. От вас – ничего. От мира – стать чище. От лжи и лицемерия – сгинуть. От глупости, душащей правду, знание и талант, – умереть.

Роман оказался рядом со стариком так внезапно, словно в нем вдруг пробудились сверхъестественные способности. Именно так и показалось Левису, который только и успел, что выкатить глаза и раскрыть рот в крике, который так и не прозвучал. Одним точным и сильным движением Роман вогнал нож в живот учителю и протянул его вниз, до самого паха. Он удерживал старика за плечо, пока тот не перестал хрипеть и булькать и не затих насовсем. Роман вынул нож и разжал пальцы, наблюдая, как тело рухнуло на пол с глухим стуком.

Ковер был безнадежно испорчен. Роман прошел в ванную, вымыл нож и руки в перчатках. Задержал взгляд на коллекции электрических зубных щеток и лишь покачал головой. Он вернулся в комнату, чтобы забрать сумку, и вдруг замер, глядя на распластавшееся тело. Роман столько раз представлял себе его вот так – получившего по заслугам, но теперь все равно смотрел, как завороженный, на застывшие глаза, раскрытый рот, на то, как кровь, почти черная в плохом свете, пропитывает ковер. В рамках над письменным столом висело несколько почетных наград и свидетельств о присвоенных званиях. Вытаращенные мертвые глаза бывшего учителя уставились как раз на них. Роман прочитал их все, потом снял рамку с самой первой грамотой – отличнику народного просвещения за творческую работу по обучению и воспитанию, за разработку методик внедрения новых образовательных технологий. Он вынул ее и подержал в руке, разглядывая подписи и штампы. Затем свернул и засунул в раскрытый рот бывшего отличника труда, следя за тем, чтобы не наступить в кровь.

Прежде чем покинуть дом, Роман выглянул в окно – оно выходило на дорогу, как раз туда, где он видел черного пса. На обочине никого не оказалось. Лишь плотные клочки тумана цеплялись за редкие кустарники.

Он как раз успевал на автобус. Роман шел пешком по неосвещенной проселочной дороге, и время от времени ему казалось, что он слышит шаги – совсем тихие, не человеческие. Но сколько бы он ни оборачивался и ни искал глазами – кроме него здесь никого не было. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Это новое ощущение не покидало его. Оно же сопровождало и во время прошлого убийства. Не может же он начать сходить с ума в тридцать шесть? Слишком рано, даже обидно как-то. Роман остановился и долго стоял посреди темной дороги, глядя по сторонам. Но никто так и не появился. Шаги тоже утихли. В конце концов Роман посчитал, что слышал стук собственного сердца в тишине. Он достал телефон и набрал номер. Ему хотелось этого, и в этот раз он себя не переубеждал.

– Я не помешал? Удобно говорить?

– Я как раз еду домой.

– Ты изменила расписание приемов?

– Нет. Ездила на место преступления с группой. Извини, больше ничего сказать не могу.

– Конечно, понимаю. Разобралась с тем подозреваемым?

– Можно и так сказать. Наверно.

В голосе Теодоры мало что осталось от той свирепой решимости. Теперь он звучал как-то подавленно, бесцветно. Отчего-то это разочаровало Романа.

– Хотел спросить тебя как профессионала. Если человеку мерещится, что за ним кто-то крадется в темноте, – это психоз, да?

– Вовсе не обязательно. Психоз, мания преследования, паранойя, шизофрения, болезнь Паркинсона, органический галлюциноз, бредовое расстройство, биполярное расстройство. Или тебя на самом деле кто-то преследует.

– Спасибо больше, Тео! Именно это все я и хотел услышать ночью.

Он никогда раньше не называл ее так. Ему понравилось. Он улыбнулся про себя и решил, что только так и будет звать ее впредь, разумеется, кроме тех моментов, когда она выведет его из себя.

Роман не мог знать, что так имел привычку называть ее лишь один человек, который как раз и находился с ней в одной машине, рассекающей темноту на пути в город. Теодора вздрогнула, услышав это обращение, и покосилась на водителя. Сам он с преувеличенным вниманием следил за дорогой, но ловил каждое ее слово и пытался расслышать голос в трубке телефона.

– Не... – начала было Теодора, но осеклась. – Ладно. Ну а еще какие-нибудь подробности? Одних галлюцинаций слишком мало, чтобы поставить диагноз.

– М-м-м, дай подумать... Глаза слезятся иногда. Еще просто так дал старику триста крон, чтоб он смог добраться к дочке. Что-то не похоже на меня. Как будто мозг размякает от такой щедрости. Еще... нездоровое желание все время говорить с тобой?

Роман замолчал, жалея, что не может видеть выражение ее лица сейчас. О чем он думал? Он не должен говорить с ней об этом. Как бы ни хотелось, но всего иметь нельзя. Есть вещи несовместимые, тем более на оси жизни одного человека. Роман сделал свой выбор, вогнав нож в тело Левиса и в десяток тел до него. Сегодня он праздновал победу, к которой шел много лет. Она пьянила его, и, подобно опьяненному, Роман дал слабину.

– Все-таки похоже на обсессивно-компульсивное, ты уж извини. – Теодора свела все к шутке. Ее голос прозвучал обычно: она смогла не выдать своего замешательства. А Роман улыбнулся: такая реакция вызвала у него гордость за нее. Наверно, Теодора смогла бы объяснить его чувства просто и понятно, препарировав на психологические термины и логические заключения. Черт возьми, мог же он подарить себе праздник хотя бы сегодня?

– Не весело это все. Придется таскаться к терапевту и все такое.

– Доктор Торп, мой коллега, занимается тяжелыми случаями. Дам контакты, если будет нужно.

– Спасибо, ты настоящий друг. – Роман замолчал, потом продолжил: – Теодора, мне не очень понравилось, как мы расстались в последний раз. Я вел себя как кретин, да?

– Совсем чуть-чуть.

– Тогда ты просто обязана сжалиться над моим нестабильным психологическим состоянием и позволить мне реабилитироваться.

– Реабилитация – долгий и нелегкий процесс.

– Ты самая терпеливая из всех, кого я знаю, так что выдержишь.

– Благодарю. Но пока не могу дать тебе никакого обещания.

– Теодора, – официальным тоном проговорил Роман. – Позволь напомнить, что когда-то и ты давала священнейшую клятву Гиппократа. А это значит, что ты просто не можешь отказать умоляющему о помощи безумцу.

– Так тебе уже поставили диагноз? Как интересно. Ты мог бы предупредить раньше.

– Ну, теперь ты знаешь.

– Так в чем твой вопрос?

Роману показалось, она обратилась к кому-то еще, прикрыв микрофон рукой.

– Мой старый приятель собирается отмечать юбилей и в тот же день жениться. В общем, готовится вечеринка года и подготовка по всей строгости. Но так вышло, что он поссорился с несколькими родственниками, и теперь ему срочно нужно найти гостей на освободившиеся места. Я не вдавался в подробности, но для невесты это катастрофа. Так что он слезно умоляет тех, кто собирался прийти один, привести еще одного гостя. Я, признаться, ненавижу торжества, тем более свадьбы, и тем более – все вместе. Но мне бы не хотелось его подвести. И если ты поедешь со мной, я смогу все это пережить.

– Почему я, Роман? – спросила она серьезно.

– Потому что если я позову Мортена или Рорка, буду выглядеть слегка странно, не находишь?

– Нисколько.

– Теодора, сжалься! Буду должен.

– Когда свадьба?

– Через три недели ровно. Это в Мандале.

Она задумалась.

– Ничего, если я дам тебе ответ на неделе?

– Конечно.

Он был уверен, что услышит отказ, и грустно улыбнулся уголком рта, глядя под ноги. Впереди уже виднелись огни – там начинался пригород.

– Роман, у тебя все хорошо? – внезапно спросила Теодора.

– Конечно, – ответил он. – Мне пора идти. Приятного вечера, Теодора.

Роман не посмел назвать ее Тео снова. Сильнее, чем когда-либо, он почувствовал, что не имеет на нее никаких прав и что для него она так же недостижима, как справедливость и баланс сил в мире. Он не замедлил шага, когда, попрощавшись, она положила трубку. Не глядя сунул телефон в карман и сжал руки в кулаки. Вырвавшиеся из темноты огни города слепили и не давали глазам покрыться предательской влажной пеленой. В автобусе Роман всю дорогу глядел прямо перед собой, намеренно избегая своего отражения в темном стекле. Он пошел на поводу у слабости и почти предал самого себя. Еще не совсем, но предатель становится таковым, уже просто замыслив измену. Никто не должен был вставать между ним и его целью, и даже предполагать такую возможность уже немыслимо. Чувства отвлекут его внимание, ослабят бдительность, вскружат голову, спутав мысли. Но страшнее всего то, что план, от которого он никогда не откажется, скорее всего, станет угрожать смертельной опасностью не только преступникам и лжецам, но и ей. Вместо того, чтобы гордиться тем, что уничтожил очередного врага, он себя презирал. Дома, не зажигая свет, Роман прошел через пустую гостиную и, скинув одежду, напоминавшую о сегодняшней особенной жертве, опустился на табурет у рояля. Он играл до тех пор, пока пальцы не перестали слушаться.

За окном посыпался крупный снег. Вначале он бесследно таял, но холод победил, напирая мощью и ледяной яростью, принудив его оседать на земле и крыше. Утром, когда Роман поднялся чуть позже обычного и выглянул в окно, он окаменел и долго смотрел вниз, на белую землю, сплошь покрытую темными следами лап, слишком больших для собаки и хаотичных, оставленных будто в каком-то безумном танце, способном напугать даже человека, отрицающего страх как проявление иррациональности и слепой бездумности.

4

– Алло... Вы слышите меня? Добрый день! Скажите, не заявлял ли кто-нибудь в последнее время о пропаже собаки? Очень крупной, вроде тувинской овчарки или грюнендаля... Весь черный, да... Нет, на сенбернара не похож. Я ведь сказал: полностью черный, никаких пятен... Фюльке Хордаланн, совсем недалеко от Бергена... Да, я понимаю, что область слишком большая... Нет, он не у меня, но утром я нашел у дома следы. Подозреваю, он может быть недалеко... Да... Да. Если кто-нибудь заявит о пропаже, не могли бы вы перезвонить на этот номер?.. Благодарю вас! Приятного дня.

Роман бросил телефон на кровать и в бессчетный раз выглянул в окно. Снег начал таять, следы теперь виднелись лишь грязными пятнами, но они были там. Он обзвонил все ветеринарные клиники и приюты в радиусе пятисот километров. Такое впечатление, что черных собак в стране не водилось вовсе. Кофе остыл нетронутый. Роман поднялся и прошел на кухню, вылил его в раковину. Снова вспомнил о том, как варил грог для... Вспомнил и то, как впервые услышал те странные шаги на парковке. Он готов был поклясться, что почувствовал чей-то взгляд. Теперь все эти странные детали выглядели как части целого полотна. Но оно все равно висело перед глазами рваными лоскутами, на которых невозможно было рассмотреть рисунка.

Роман оделся, сел в машину, не глядя на сад, и поехал в город. Он должен был проверить одну теорию, которую ему отчаянно хотелось опровергнуть, хотя бы потому, что кроме безумия, разрушения и вероятной смерти она не несла ничего.

Элиас Эбба работал в модельном агентстве уже более десяти лет. Это был его второй год на посту директора. Он начинал с низов: сначала таскал реквизит и варил кофе, потом ассистировал фотографам и гримерам, после был в команде тех, кто отбирал новых моделей. И, наконец, трудолюбивый, находчивый Эбба был удостоен кресла директора, дорогу к которому выстлал тяжким трудом и исключительным талантом. Мало кто знал, что труд этот заключался в откровенном насилии, а таланты... Что ж, его жертвы могли бы назвать множество таких, вот только в портфолио они вряд ли вошли бы из-за цензуры.

Модельное агентство «Персефона» было хорошо известно Роману. Он припарковался через дорогу и, глядя на стеклянные двери и широкие пролеты окон, не смог заставить себя войти. Наконец он решил подождать, пока Эбба сам не выйдет к нему. Да, так было бы разумнее. Вряд ли его теория подтвердится, если даже он пересилит себя и проникнет в здание.

Ждать пришлось долго. С парковки Роман хорошо видел окна, в которых все четче проступали силуэты моделей по мере того, как темнел и без того мрачный день. Девушки, которым с натяжкой можно было дать лет двадцать, суетились, переговаривались, позировали, примеряли белье и платья, смеялись и плакали – фальшиво и по-настоящему. Теперь «Персефона» расширилась и после реорганизации стала исключительно женским агентством для детей и юношества. Когда-то мальчиков здесь было примерно столько же, сколько и девочек, но в основном – малыши, которые даже не были знакомы с таким спасительным словом, как пубертат.

Большие двери распахнулись, выпустив наружу высокую молодую мать. Она вела за руку девочку, вернее, тащила: малышка с трудом за ней успевала, к тому же ей мешали льющиеся слезы. Она поднимала голову и с надеждой смотрела на мать, но та лишь еще отчаяннее отчитывала ее, как будто рыдания были для нее что красная тряпка. Роман не мог слышать их отсюда, но ему это было и не нужно. Он долго смотрел на белое, не слишком красивое, но несомненно дорогое лицо матери, на дорогую одежду и обувь, на заплаканную хорошенькую девочку, одетую в балетную пачку и серую шубку, что выглядело на ней нелепо, точно она взрослая карлица. Если бы не кукольная мордашка, только так и можно было бы подумать. Глядя на них, он слышал слова другой матери и плач другого ребенка.

«Неужели трудно было посидеть спокойно? Ты нарочно все время бегаешь в туалет! Доктор Лилли сказал, если будешь бегать слишком часто, у тебя там все отсохнет и отвалится! Так и просил тебе передать. У него было уже несколько таких случаев. Нечего ныть, ну что же за позорище! Люди смотрят!»

Она тащила его за руку по коридорам, не обращая внимания на то, что он не держится на ногах от усталости. «Хватит баловаться!» Да, эту фразу она любила больше других, гораздо больше. Как волшебное заклинание, которое вмиг могло бы сделать из ее сына мальчика-картинку, мальчика-звезду. Он больше не мог сдерживать слез, хотя плакал очень редко. Но тогда...

Совместная фотосессия с группой девочек для крупного бренда одежды. Незнакомый фотограф, который не делал различий между взрослыми и детьми. Более робкие ребята боялись его до икоты. Съемка затянулась. Роман так сильно хотел в туалет, что не мог ни о чем думать, все время переставал заученно улыбаться и напрягался. Мать стояла позади в небольшой группе других родителей, которые остались посмотреть. Он искал ее глаза, молился, чтобы она повернулась, ведь ни за что бы не посмел попросить этого фотографа... Мать обернулась и взглянула на него. Поняла. Отрицательно покачала головой, считая, что мальчик просто снова хочет удрать. И когда человек с черными усами и камерой прикрикнул на него, чтобы «держал лицо», Роман не выдержал. Темное пятно быстро расползлось по новеньким, идеально подогнанным брючкам со стрелками, вызвав взрыв смеха и протяжных криков «фу».

Он часто пропускал школу, а когда все же приходил на уроки, видел другой мир, в котором дети его возраста играли, смотрели мультфильмы и кровавые ужастики – тайком, разучивали дурные слова по дороге домой. Они видели в Романе паразита, нагло пробравшегося в их устоявшуюся дружную общину, того, кто считает себя слишком красивым и особенным, чтобы ходить в школу и дружить с ними. В конце концов, мать вовсе перевела Романа на домашнее обучение.

Так продолжалось много лет. Каждый раз, когда во внешности Романа происходили какие-то едва заметные изменения, мать смотрела на него так, будто изучает в микроскоп редкий вид жемчуга и боится, как бы не появился дефект. А потом наступили спасительный переходный возраст и день, когда мать получила документы назад, а контракт был расторгнут по причине того, что «мальчик больше не соответствует установленным модельным данным агентства». Тогда в жизни Романа, вероятно, не было момента, который доставил бы ему большее удовольствие.

Будучи ребенком, Роман недооценивал алчность матери по одной простой причине: он любил ее. По мере того как одно модельное агентство за другим теряло к нему интерес, мать погружалась в апатию и состояние тупого страха, спровоцированного мыслью, что еще совсем немного, и она снова станет никому не известной нищенкой. Правдой это не могло считаться даже образно. Стелла Хольмквист никогда не была бедной, а после развода такая участь ей тем более не грозила. Не была она и знаменитостью в той мере, в какой привыкла думать о себе. Но, подстегиваемая собственными бреднями и манией величия, Стелла все же нашла выход из своего печального положения. Она написала книгу. Детскую книгу о Звездном Мальчике Романе, который родился от света утренней звезды и был настолько прекрасен, что куда бы ни пошел, сражал всех своей красотой и творил самое настоящее волшебство. Книга понравилась публике, и Стелла писала еще и еще. Появилась целая серия о Звездном Мальчике Романе и его путешествиях в разных галактиках. Повсюду он нес за собой чудеса, совершал великие поступки, стал самим совершенством. Дети его копировали, родители им восхищались. Обожали все, кроме самого Романа, настоящего, реального и совсем не идеального, к безнадежному разочарованию матери. На небольшой процент от всей вырученной суммы с продажи книг, прав на переиздание, на создание мультипликационного сериала, сувенирной продукции и использование образа Звездного Мальчика в маркетинге Стелла отправила сына в престижную школу, куда самому Роману совершенно не хотелось, но действия матери теперь были ему безразличны.

Примерно тогда же он совершил свое первое убийство. Жертвой стал старшеклассник, приемный сын директрисы Агнетты Олсен. Она рассказала мальчику правду о его происхождении, посчитав, что возраст как раз подходящий. Но ошеломленный пасынок такую правду не принял. Он устроил целую диверсию, чтобы наказать мать, то есть мачеху, как выяснилось. Так, все ученики старших и средних классов получили анонимную рассылку, которая обнародовала фотоснимки молодой Агнетты в образе пастушки. Очевидно, фото были сделаны в ночь Хэллоуина, а самой фру^[5] Олсен на вид было лет семнадцать. Но для жестоких школьников, не упускающих возможности поддеть ненавистных строгих преподавателей, такое событие было сродни дару небесному, тем более что виновного было не найти.

Но Роман нашел. Он долго наблюдал за Томми и, возможно, усмирил бы свои ненависть и ярость, если бы тот не пытался оправдаться, если бы не лгал матери в глаза, оставаясь самым жестоким ее судьей. Такому лицемерию Роман просто не мог позволить существовать. Он искренне любил Агнетту как единственного доброго и справедливого к нему человека, как мать, о которой всегда мечтал, как мудрого учителя и наставника, как идеал проповедования тех ценностей и морали, к которым стремился сам.

Роман все ждал, когда же его накроет чувство страха, вины, ответственности, наконец. Он так часто видел убийства в кинофильмах, прочел столько книг, где они совершались... Но ничего этого не было. Никакой вины. Только какое-то странное, темное, смутное чувство удовлетворения. И боль от боли Агнетты. Но он искренне верил, что избавил ее от подлости и лжи, а потому оказал самую большую услугу как благодарность за все, что она подарила ему, за все, что сделала ради него.

Роман прождал у агентства до самого вечера. Зажглись фонари, и один светил прямо в лобовое. Быстрым шагом, враскачку Элиас Эбба пересек парковку, забрался в сияющий внедорожник и покатил прочь. Роман поехал за ним, бросив быстрый взгляд на сумку под пассажирским сиденьем.

Эбба припарковался у ресторана и, захватив бумажник из сумки, вошел внутрь. Роман хорошо видел его сквозь стеклянный фасад. Эбба уселся за столик для одного и отдал быстрые распоряжения официанту. Роман ждал, наблюдая, как он листал что-то в своем телефоне, поглощал салат, мясо с овощами и десерт, закатил глаза, когда молодой официант о чем-то спросил его. Другая официантка подошла к нему, очевидно, чтобы решить возникший конфликт. Роман внимательно следил за тем, как Эбба окидывает привлекательную молодую девушку отвратительным нескромным взглядом. Он совершенно не скрывал своих намерений, не считал их дурными, и по тому, как официантка подалась назад, Роман понял, что намек на них проскользнул и в разговоре. Когда девушка развернулась на каблуках и исчезла, Роман отдал ей должное и снова обратил взгляд к Эббе, подперев подбородок ладонью.

Наконец мужчина расплатился и вышел. Все это заняло без малого минут сорок, и Роман, потирая затекшую шею, проклинал черного пса, если он вообще существует, и собственную паранойю. Обсессивно-компульсивное. Как же!

На шоссе он обогнал Эббу и стал тормозить, включив аварийку. Он выбрался из машины прежде, чем Эбба успел проехать мимо, и отчаянно замахал руками, умоляя остановиться. Новоиспеченный директор «Персефоны» действительно затормозил позади и вышел из машины.

– Добрый вечер! Боюсь, мне очень нужна помощь! Машина отказывается ехать.

– Проверь предохранитель, – бросил Эбба, держась за раскрытую дверь. Темные волосы были зачесаны назад слишком тщательно. Это ему не шло и делало лицо круглее.

– Думаете, дело в этом? Простите, в технике я абсолютный чайник.

– Проверь, а там посмотрим.

Роман открыл капот, не выпуская из вида собеседника. Поглядывал он и на обочины, но ничего необычного вокруг не заметил.

– Да, похоже, вы правы. – Роман вынырнул из-за капота и посмотрел на Эббу, слегка щурясь. – Где-то должен быть запасной. Спасибо, вы мой спаситель!

– Нет проблем, – буркнул Эбба и уже собирался вернуться за руль, но Роман подбежал к нему и улыбнулся.

– Еще одно! Так вышло, что я забыл на работе телефон. Если не предупрежу жену, что опоздаю на семейный ужин, она с ума сойдет от беспокойства. Я, видите ли, никогда не опаздываю. А она у меня мнительная! Такая милая, когда беспокоится.

Эбба озадаченно смотрел на Романа.

– Можно... можно позвонить с вашего? – подсказал Роман. Он импровизировал. Нужно было только выиграть время.

Нож оттягивал карман куртки. Роман сначала не хотел его брать, но подумал, что если не будет угрозы, то и пес не появится. Значит, все зря. Он чертыхнулся про себя, когда Эбба протянул ему телефон. Роман искренне надеялся на отказ. Можно было бы притвориться, что он кому-то звонит, но темные глаза Элиаса Эббы внимательно следили за ним. Можно было набрать неверный номер, но тогда притворство быстро рассекретили бы. К тому же, стоя вплотную к нему, Эбба наверняка услышал бы разговор.

Роман подумал, что сильно пожалеет о том, что собирался сделать, и набрал номер, умоляя про себя Теодору Холл не брать трубку или вовсе отключить телефон.

– Алло? – раздался знакомый голос, и Роман расплылся в широкой улыбке под пристальным взглядом неслучайного знакомого.

– Привет, дорогая! Слушай, у меня тут случилось кое-что неприятное. Шеф внезапно вернулся, сказал, что отчет никуда не годится и нужно переделать. Сдавать его завтра, вот мне и пришлось... Ну, ты понимаешь. А теперь у меня заглохла машина, да еще и телефон забыл. Но ты, пожалуйста, не волнуйся! Мне встретился отличный парень. Он подсказал, что с машиной, и разрешил позвонить тебе. Я уже очень скоро буду дома. Начинайте без меня, хорошо? О, и передай бабушке Иде, что у меня для нее просто грандиозный подарок! Боюсь, она все еще злится на меня, что сломал ее ходунки. В общем, не волнуйся, солнышко, я скоро буду дома!

Все это он проговорил, не дав озадаченной Теодоре вставить ни слова. Она замерла посреди тротуара на пути в супермаркет, и женщина, что шла позади, с силой врезалась в нее, обозвав ротозейкой.

– Знаешь, я тогда поторопилась, сказав, что это ОКР. Тут уже все-таки биполярное.

– Ну что ты сердишься, милая? Я ведь старался успеть как мог. Просто так вышло.

Роман взглянул на Эббу, который махнул ему, чтобы заканчивал.

– С каждым разом все занимательнее. Когда ты позвонишь в следующий раз, мы будем в ссоре, потому что наш старший сын устроил дома запрещенную вечеринку?

– Ему всего пять, рановато об этом говорить, – с улыбкой ответил Роман.

Теодора же не могла понять, смеяться ей или предложить ему номер экстренной службы.

– Ну все, мне пора вернуть парню его телефон. До встречи, любимая!

Он сбросил вызов прежде, чем Теодора ответила. И хорошо, потому что даже в полнейшем замешательстве она собиралась отправить Романа туда, откуда на семейный ужин точно не успеть.

– Спасибо, друг! – Роман протянул телефон. Правой рукой он скользнул в карман и сжал нож.

– Ага, – бросил Эбба и развернулся, чтобы сесть в машину. Роман отчаянно вглядывался в темноту за трассой. – Знаешь, я б на твоем месте послушал жену. Биполярное расстройство – это тебе не шуточки.

Эбба взглянул на Романа как на психа и захлопнул дверь внедорожника. Автомобиль тут же тронулся и исчез в темноте, расчерчивая ее двумя красными линиями света впереди.

Сидя в машине на обочине, Роман проклинал себя и весь этот день. В том, что его кто-то преследует, он был почти уверен, но теперь убедил себя, что ему действительно все это привиделось, а у дома Левиса была всего лишь соседская собака. Зато теперь Роман не представлял, как будет объясняться с Теодорой.

Прокрутив в голове телефонный разговор еще раз, он вдруг рассмеялся, прикусил сжатые в кулак пальцы. Да, скорее всего она не воспримет это всерьез. Придется лишь придумать разумное объяснение. Роман отмел мысль позвонить ей сейчас же. Он не был готов объяснять свое шутовство. Всю дорогу до дома с его лица не сходила слабая улыбка, но к концу пути она свелась к грустной тени в уголках рта. Грустной-грустной тени.

* * *

Роман ездил на работу одной и той же дорогой уже шесть лет, и ни разу за все время на этом отрезке пути от его дома до самого города ничего не случалось. В пределах пригорода кто-то словно установил негласное правило о соблюдении тишины и спокойствия круглые сутки. Но, говорят, у любого правила есть исключение. И время этого исключения наступило, когда он ехал на работу разбитый после бессонной ночи и беспокойных метаний по комнатам сбитого с толку сознания. Роман едва успел затормозить, когда на дорогу выбежал смутно знакомый человек. Он уперся руками в капот и посмотрел на Романа обезумевшими глазами.

– Вам жить надоело?! – крикнул Роман, выбираясь из автомобиля. – Что вы творите?!

– Помогите! Мои овцы! Там! Ой, мамочки, что же это делается-то! Помогите!

Пожилой мужчина обращался к Роману, но голосил так, будто хотел докричаться до всех соседей сразу. Он замахал руками, указывая неизвестно на что и куда.

– Ну вот что, успокойтесь, – сурово произнес Роман и заглушил двигатель. – Что у вас случилось?

– Мои овцы! Мои бедные овцы! Предупреждала меня старуха: не бери грех на душу – поплатишься. Вот и поплатился теперь! Со времен дедов моих такого не видел! Жуткая жуть! Мои овцы!

Роман пожалел, что остановился. Он признал в старике своего соседа, редкие беседы с которым никогда не заходили дальше прохладного приветствия. Вдруг старик схватил Романа за рукав, как будто это его нужно было встряхнуть как следует, и потащил к вершине холма, откуда открывался вид на долину внизу.

– Послушайте, я опаздываю. Прошу, успокойтесь, и если вам есть кому поз...

Он не договорил. Внизу виднелся небольшой белый домик с треугольной крышей. Чуть дальше – пастбище, куда более рябое, чем обычно. Темно-зеленая, почти черная под мрачным небом трава была сплошь заляпана отвратительными клочками плоти и бурыми пятнами. Аккуратное пастбище превратилось в кровавое месиво, от которого к горлу тут же подступила тошнота.

– Мои овечки! Все до единой, они... они...

Старика стошнило. Роман не слишком ловко отступил, и рвота попала ему на ботинки. Он выругался, но тут же позабыл об этом: старик начал оседать. Роман подхватил его у самой земли, предотвратив удар головы о камни. Он выругался так, что если бы мнительный сосед был в сознании, то непременно лишился бы его снова. Роман уже набирал номер скорой помощи, когда пострадавший неожиданно вовремя открыл глаза и, услышав разговор о врачах, горячо запротестовал. Роману пришлось отказаться от вызова и извиниться. Он поднял старика на ноги.

– Не волнуйтесь так! Вы меня напугали. Я отведу вас в дом, хорошо? А вы успокойтесь.

Поддерживая старика, он старался не спешить и подстроиться под его неровный шаг. К концу пути причитания уже сводили его с ума. Из них Роман узнал, что разодраны все овцы до единой, что волков в этой местности не было уже много лет и что когда старуха встретит его на небесах, то спустит шкуру и отправит прямиком в чистилище за то, что недоглядел за ее овечками. Романа мало интересовали овцы, он тщетно пытался узнать, есть ли у старика родные, которых можно предупредить о его состоянии и которые могли бы присмотреть за ним сейчас.

Они уже подходили к дому, откуда вид на мертвое пастбище был еще куда более жутким, когда со стороны леса появился человек и направился прямо к ним. Приблизившись, он приветственно махнул им и подошел. Это был очень высокий мужчина, которого Роман видел впервые. На ногах – большие черные ботинки с толстой подошвой, брюки цвета хаки. Несмотря на промозглую погоду, на нем был расстегнутый плащ с капюшоном, а под ним – рубашка и вязаный жилет кирпичного цвета. На Романа взглянули большие зеленые глаза в обрамлении темных ресниц. Шаг сбился с и без того нестройного ритма, а секунду спустя Роман и вовсе замер, встретив взгляд незнакомца прямо и открыто. Он не мог понять, что пригвоздило его к месту и почему ноги перестали двигаться. Его словно выбросило за грань привычного мира, и он оказался не в каком-то другом измерении, но между мирами, обособленными и вроде бы знакомыми, но он больше не принадлежал ни одному из них.

– Привет! Все в порядке, Магнус? Вы сегодня особенно бледный, – прозвучал низкий, но мягкий голос. Мужчина перевел взгляд с Романа на старика, как будто ничего не заметил.

– Мои овечки... – Причитания почти утратили звук. Старик теперь жаловался самому себе, не обращая никакого внимания на своих спутников. – Мои бедные овеченьки...

– Кто вы? – спросил Роман и осекся: вопрос прозвучал неоправданно грубо.

– Ульф Химмельск. – Мужчина протянул руку, и Роман коротко пожал ее, едва дотронувшись. Ему вдруг стало не по себе. Как будто его сейчас стошнит точно так же, как до этого стошнило его старика-соседа. Это был столь резкий переход от чувства, похожего на взлет, к падению, что у Романа закружилась голова. – Я только что переехал. Купил небольшой домик прямо за лесом, так что, выходит, Магнус – мой ближайший сосед.

– В чувстве юмора вам не откажешь^[6].

– Это заслуга моей дорогой матушки. В следующий раз захвачу водительские права.

– Не хотел обидеть. Просто ситуация ироничная, не находите?

– К сожалению.

– А здесь вы что делаете?

– Я услышал крики. Это ведь Магнус кричал?

– Его овец разорвал волк, – проговорил Роман так, словно его собеседник не отличался интеллектом.

– Да-да, это я уже видел. Настоящий кошмар. – Ульф нахмурился, слегка ссутулив спину. – Риелтор так спешил закончить с оформлением документов, что, вероятно, забыл упомянуть эту крохотную деталь.

– Вообще-то волки здесь не водятся, – возразил Роман. – Возможно, забрел случайно.

– Что ж, будем надеяться.

– Придержите дверь.

Роман провел Магнуса в дом и усадил в кресло.

– Ну что ты, Магнус, не переживай так! – Ульф жалостливо взглянул на сгорбившегося старика в кресле и обернулся к Роману. В крохотной гостиной новый знакомый выглядел как-то неуместно, даже нелепо. – Вы побудете с ним, пока я приготовлю чай? Нельзя его одного оставлять. Бедняга...

– Вообще-то я ужасно опаздываю. – Роман взглянул на часы и вздохнул. На встречу он уже опоздал, так что несколько минут ни на что не повлияют. – Ладно, только давайте быстрее.

Ульф исчез в кухне, а Роман облокотился о комод возле старика.

– Хотите, мы позвоним в службу контроля диких животных? Если в округе бродит обезумевший волк, они должны принять меры, и побыстрее.

Внятного ответа от старика он не дождался и решил позвонить сам. Назвал точный адрес и обрисовал ситуацию.

– Специалисты скоро будут здесь. Вы можете не общаться с ними. Они просто осмотрят место... Ваше пастбище.

Магнус не глядел на Романа, а тот все никак не мог понять, действительно ли старик настолько убит горем или же просто ломает комедию. Ему было слегка жаль старого соседа, но и вторую версию почему-то не мог полностью отбросить. Он глянул в сторону кухни. Откуда этот Ульф вообще взялся? Верил ли Роман в историю про нового соседа? Что ж... Он вздохнул, бросив взгляд на старое-старое свадебное фото на комоде, и пожурил себя за излишнюю подозрительность.

– Ну вот и ваш чай, Магнус! – бодро проговорил появившийся с серебряным подносом в руках Ульф, длинной ногой подтолкнул столик и поставил поднос перед стариком. Затем метнулся к шкафу и достал плед, укрыл Магнусу плечи. Очевидно, в гостях он не впервые.

Ничего больше не сказав, Роман вышел на улицу. Поежился, глядя на влажный плотный воздух и мокрую траву, застегнул куртку. Он ожидал, что странный пришелец последует за ним, и не удивился, услышав звук открывающейся двери позади.

– Вы, кажется, спасли старика.

– Всего лишь оказался в нужном месте.

– Благодарю.

– Вам-то какое до него дело?

– Никакого вообще-то. Но он мне нравится. Интересный старик.

Роман обернулся и посмотрел на Ульфа. Тот стоял на некотором расстоянии и разглядывал Романа, сцепив руки за спиной и слегка покачиваясь на пятках. На вид ему можно было дать не больше тридцати шести, но и это слишком. Вокруг глаз иногда сбегались тонкие морщины, но вот сами глаза... По ним возраст определить было невозможно. Таких глаз Роман не видел никогда и ни у кого и теперь избегал прямого контакта с ними, хоть и не мог объяснить себе причину ни сейчас, ни гораздо позже.

– Так, говорите, когда вы переехали?

– Всего пару недель назад.

– В дом за лесом?

– Я ведь уже сказал.

– Выходит, что ваш ближайший сосед вовсе не Магнус, – Роман искоса посмотрел на незнакомца, – а я.

Ульф повернулся к нему. Он глядел, чуть вздернув подбородок, с непонятным Роману выражением лица и неуловимой улыбкой в складках четко очерченных губ. Как если бы тот смотрел на всемирно известную достопримечательность, которую прежде видел лишь на картинках, слышал о ней массу историй, но только мечтал оказаться там и увидеть все самому. Глаза как будто отражали всю долину цвета хвойного сумеречного леса, однако отражение это казалось бесконечным. Донельзя влажный воздух пропитал волосы так, что темная шевелюра Ульфа пошла волнами от висков.

– Знаете, там, откуда я родом, соседи выражают приветствие и почтение новеньким.

– Да, скромностью вы не страдаете.

– Это было приглашение, Роман.

Ульф впервые обратился к нему по имени. Но его-то Роман не называл.

– Мне Магнус сказал, – пожал плечами Ульф в ответ на вопросительный, слегка враждебный взгляд.

– Что ж, оригинально.

– Почему вы ему помогли?

– В смысле?

– Почему не уехали? Потащили аж в дом, в службу позвонили?

– Ну, знаете, я не настолько аморален, чтобы бросать стариков без сознания посреди дороги.

– Но причина же есть? Четкая причина, а не социальные догматы.

– Я не плохой человек, – ответил Роман и сконфузился.

Что за странный разговор? Если вопрос дурацкий, почему ответ на него дался ему так тяжело?

– Любящие и созидающие – вот кто всегда был творцом добра и зла.

– Огонь любви и гнева пылает на именинах всех добродетелей^[7], – вполголоса продолжил цитату Роман. – Ницшеанец?

– Люблю этого парня.

Роман тряхнул головой, как будто хотел избавиться от последних мыслей и воспоминаний.

– Когда останетесь один, подумайте над тем вопросом, что я задал.

– Какой в этом смысл? Я уже ответил.

– Разве?

Этот темноволосый наглец улыбался, сложив руки на груди и щеголяя распахнутым воротом черной рубашки. Роман почувствовал, как внутри нарастает горячее негодование, переходящее в злость.

– А вы считаете себя небывалым умником, не так ли? – Он наконец обернулся и встал лицом к лицу с Ульфом, слегка вскинувшем бровь в невинном удивлении. – Пусть вы цитируете философов, но ко мне в душу лезть не смейте.

– Я всего лишь пытался вести светскую беседу. Видите ли, это мне всегда давалось с трудом, – сказал Ульф так, будто чувствовал себя обиженным внезапной грубостью.

«Черта с два ты хотел поболтать о жизни», – подумал Роман, сверля взглядом собеседника.

– Может, тогда почитать что-нибудь попроще? Спаркса^[8], например?

– То, что вы так разозлились, лишь доказывает резонность моих вопросов.

В зеленых глазах не было ни капли робости или смущения. Они смотрели с вызовом и умоляли его принять. Роман ответил долгим взглядом, который дался ему нелегко. А потом молча зашагал прочь, ни на секунду не прекращая чувствовать пристальный взгляд Ульфа спиной и объятым смятением рассудком. Даже в машине на вершине холма и гораздо позже, в пустой тишине своего дома.

5

– Вам опять звонил герр Фальк. Боюсь... он настаивает на личной встрече.

Грэг Мортен стоял у двери, так и не сдвинувшись с места, как будто заранее готовился к быстрому отступлению. Заметив, что Роман в прескверном настроении, он пытался уговорить Веру отнести ему папку с заключениями экспертизы и передать новость, реакция на которую будет соответствующей. Но та лишь отмахнулась, так что Грэгу пришлось собрать волю в кулак. Роман сидел за столом, мрачно глядя в раскрытую папку. Снова разболелась голова. Боль лишь путала и без того непонятные мысли.

– Отправь факс. – Роман вынул лист из папки и протянул Грэгу, так что ему все же пришлось подойти. – И передай, что я не имею права беседовать с ним вне стен суда, пока обвиняемый под моей защитой. А он не вправе мне такое предлагать. Еще одна попытка – и я предам его мольбы гласности.

– Понял, герр Ареклетт.

– Теодора не заходила?

– Фрекен Холл?

Роман поднял глаза и взглянул на Грэга из-под бровей.

– Да.

– Нет, герр Ареклетт. Проверить, нет ли сообщений?

– Проверь. Это все.

Секретарь уже схватился за ручку двери, когда голос Романа заставил его застыть.

– Почему ты работаешь на меня, Грэг?

– Простите?..

– Почему ты здесь? Эта работа причиняет тебе дискомфорт, как и общение со мной. Так должно же быть хоть что-то весомое, из-за чего ты терпишь?

– Вы... Вы мной недовольны?

– Я этого не говорил.

– Тогда... тогда... я не понимаю, герр А...

Грэг Мортен потупился. Роман начал жалеть, что завел такой разговор, но теперь ему стало еще любопытнее.

– Присядь, Грэг.

Он не сдвинулся с места. Потянул вниз свитер.

– Я лучше постою.

– Так ответишь ты на мой вопрос? Не переживай, никакого подвоха. Мне просто интересно, вот и все. Я не могу тебя понять.

– Это... моя работа. Это то, что я умею.

– И ты справляешься хорошо. Но неужели это все, чего ты хотел от жизни? Неужели ребенком в начальной школе ты отвечал, что хочешь стать... секретарем?

– Нет... Наверное, нет. Я не знаю.

– Но ты хотел бы зарабатывать больше? Ты мог бы стать секретарем суда, опыт давно тебе это позволяет.

– Я... не знаю.

Роман помолчал, внимательно глядя на невысокого человека в другом конце комнаты. Несмотря на свои молчаливость и робость, Грэг Мортен был прекрасным, дисциплинированным специалистом. Когда секретарь вошел, Роману захотелось отдать ему должное, но теперь уже он не мог понять, чувствует ли ту же благодарность и спокойную доброжелательность по отношению к сотруднику. Человек, с трудом выдерживающий его взгляд, не знал, чего хочет. Роман это понял и откинулся на спинку.

– У тебя есть цель, Грэг?

– Цель? – эхом откликнулся секретарь.

– Да. Твоя главная цель. К чему ты стремишься? О чем думаешь, когда засыпаешь, когда пьешь кофе по утрам?

– Но при чем здесь все это? Вы хотите уволить меня, герр Ареклетт? Я что-то сделал не так?

Роману показалось, будто он говорит с непонятливым ребенком, пусть и способным.

– Нет. На самом деле я хотел предложить тебе повышение, Грэг. Ты заслужил его. И я это сделаю, если ты решишь продолжить работать на меня.

– О, разумеется, я... Это так...

– Но при одном условии, – перебил Роман. – Я сделаю это, когда ты сформулируешь свою цель и сможешь четко мне ее описать. Я пойму, если ты солжешь, так что советую быть искренним.

Грэг Мортен смотрел на него в замешательстве. Могло показаться, будто он не понимал, чего от него хотят. Роман был уверен, что это не так. Просто секретарь очень сильно боялся.

– Мы договорились, Грэг? Как будешь готов, приходи ко мне в любое время, и мы обсудим твое повышение.

Грэг кивнул, но взглянул так, будто Роман сыграл с ним злую шутку. Он больше ничего не сказал, лишь позже передал, что сообщений от фрекен Холл не поступало. Роман отодвинул от себя кипу документов и, уронив голову на подголовник кресла, закрыл глаза. Но привиделись ему не светлые, карамельного цвета в отблесках камина волосы, а овцы с неестественными зелеными радужками.

Он вскочил, схватил куртку и папку с делом и выскочил из здания.

* * *

В баре «АртТемида» было темно даже днем. Полумрак позволял отдохнуть и скрыться от суеты, не сдавливал голову и зрение, а дарил какое-то уютное спокойствие, пропитанное ароматами кофе, сигаретного дыма и древесной морилки. Роман сидел за дальним столиком, наполовину скрытым в нише. Здесь пахло лаком чуть сильнее – недавно перекрасили потолок. Он допивал вторую чашку кофе и не поднимал головы от бумаг, теперь перепутанных и кажущихся бессмыслицей замыленному взгляду. Отвлекся лишь тогда, когда в этот сжавшийся до размеров ниши темный мирок кто-то вторгся. Роман недовольно глянул вверх, подумав, что официант в очередной раз решил намекнуть, что пора бы заказать что-то существеннее кофе. Но он ошибся. Выпрямился, а с лица тут же исчезло недовольство, уступив удивлению и некоторой растерянности.

– Так и знала: ты только делаешь вид, что все время торчишь в офисе. – Теодора заправила за ухо волосы и указала на диван. – К тебе можно?

– Конечно! Присаживайся... Откуда ты здесь?

Он подвинулся, освобождая ей место. Теодора действительно застала его врасплох. Все это время Роман не расставался с ее образом дольше, чем на несколько минут, но теперь, когда он так внезапно обрел плоть, лучшим вариантом было бы просто выскочить в окно. Роман закрыл папку и оттолкнул от себя, поворачиваясь к Теодоре.

– Увидела твою машину у входа. Часто здесь бываешь?

– Не слишком. Нужно было подумать в тишине.

– О, я не...

– Нет-нет, я не имел в виду тебя, – спохватился Роман. – Тем более что я уже подумал.

– Это замечательно. – Теодора подложила подушку под спину и скрестила руки. – И к каким же выводам ты пришел, дорогой? – нажала на последнее слово и не смогла сдержать улыбки.

– Да-да, я должен объясниться. Точно. – Роман спрятал лицо в чашке с кофе. – Так что там с тем делом сумасшедшего с истерией?

– Роман!

– Ну прости, прости за тот звонок! Мне пришлось выкручиваться и тянуть время, так что наговорил первое, что в голову пришло.

Она внимательно, без улыбки посмотрела на него.

– Почему ты позвонил мне?

– Потому что... – Он мог бы солгать. Ему следовало солгать, вероятно. Но ложь была для него хуже всех мыслимых наказаний и бед. Он не лгал. – Потому что твой номер – единственный, который я помню наизусть.

Теодора долго смотрела на него с тем же выражением, слегка прищурившись и вскинув подбородок. Ее отвлек подошедший официант. Теодора заказала латте с корицей и, когда официант скрылся, села чуть ближе к столу и уперлась локтями.

– Собираешься рассказать мне, что это была за история?

– Ну, вообще-то...

– Не заставляй меня сообщать в «Гаустад»^[9], что на свободе бегает психически нестабильный пациент.

– Мне очень стыдно за эту выходку, – виновато произнес Роман, состроив жалостливое выражение лица.

– И правильно. Потому что бабуле Иде подарок не понравился.

Роман улыбнулся ей. Улыбнулся не столько потому, что его рассмешили ее реакция и слова, а потому, что эта секунда чистейшего фарса стала первой секундой откровения между ними. Посмотрев на нее, на то, как эта улыбка медленно перелилась в ее карие глаза, на полную решимости осанку и светлую прядь волос, упавшую на щеку, слегка покрасневшую от тепла в баре, он увидел женщину, с которой больше никогда не хотел расставаться. Единственную женщину, которая была нужна ему в тот момент и будет нужна только сильнее с каждым днем упорного отрицания и самоизоляции.

– Ладно, – наконец сказала Теодора. – Я не буду больше спрашивать. Расскажешь, когда сам захочешь.

Наблюдая за тем, как официант ставит перед ней чашку, как она делает глоток, облизывает губы и аккуратно сжимает фарфор тонкими изящными пальцами, Роман проклинал себя. Если что-то и радовало его, так только то, что нечеловеческие муки никак не отражались на лице, а это оберегало Теодору от ненужных мыслей.

– Серьезно, Теодора, извини меня. Веду себя как кретин в последнее время. Сам не пойму...

– Так поездка в Мандал остается без изменений? – спросила Теодора, меняя тему.

– Да, но... – Роман взглянул на нее в замешательстве.

– О, если ты передумал...

– Нет, что ты! – перебил он, не позволив ей продолжить мысль. – Конечно, нет. Просто я был уверен, что ты откажешься.

– Почему ты так решил?

– Тебе нравится, когда я заявляю, что вел себя как кретин, да?

– Совсем немного, – кивнула она с улыбкой.

– Так ты согласна?

– Я уже купила туфли.

Он снова против воли одарил ее взглядом, который говорил непозволительно много. Теодоре показалось, что в баре стало слишком душно.

– Знаешь, а у нас в округе объявился волк.

Она резко выпрямила спину. Глаза стали намного больше.

– Волк?.. Ты в этом уверен? Откуда...

– Знаю, они здесь не водятся. Но представляешь, еду утром на работу, а на дорогу выбегает старик, мой сосед, и падает в обморок, потому что всех его овец задрал волк... Теодора? Ты хорошо себя чувствуешь?

Она побледнела и упала спиной на подушку. Потянулась к кружке и, пока подносила ее ко рту, чуть не расплескала кофе.

– Так, вот это мне уже не нравится, – пробормотал Роман под нос. Он сел вплотную к ней и коснулся сначала бледного лба, затем щеки, задержав на ней ладонь до тех пор, пока Теодора не подняла на него глаза. – Тебе плохо?

Беспокойство в его голосе было неподдельным, и на несколько спасительных секунд Теодора позабыла о своем самом большом кошмаре, ощутив непривычное тепло его кожи. Колено Романа касалось ее бедра, второй рукой он придерживал ее за плечи. Теодора кивнула, отвела взгляд и вновь почувствовала тошноту.

– Я вызову скорую.

Он уже потянулся к мобильнику, но она остановила его, коснувшись локтя.

– Не валяй дурака, я в порядке.

– Ну да! То есть быть белее этой салфетки для тебя норма? – Он скомкал лежавшую на столе бумажную салфетку. – Что с тобой?

– Это... просто так не объяснишь.

– Объясни непросто.

– Не сейчас, – прошептала она одними губами. – Это ПТС.

– Посттравматический синдром? У тебя? И при чем здесь волк? Теодора, о чем ты вообще?

– Прости меня. Я не могу об этом сейчас. Скажи лучше, этого... волка кто-нибудь видел?

– Нет. Не знаю! – Он угрюмо помолчал, разглядывая свои руки на коленях. – Я хочу знать, что с тобой происходит, Тео.

– Почему ты стал звать меня Тео?

– Тебе не нравится? – Роман смутился.

– Нравится, просто... Ладно, это не важно, зови как хочешь.

– Ты опять переводишь тему.

– Да.

– Почему?

– Потому что не готова говорить об этом сейчас. И не знаю, буду ли готова когда-нибудь.

– Тебе ли не знать о пользе признания. – Ему в голову пришла другая мысль, и он слегка отодвинулся. – Дело во мне? Ты не хочешь говорить об этом со мной?

– Нет! – резко возразила она. – На самом деле, наверное, если уж пошел такой разговор, ты – единственный, с кем я могла бы поговорить об этом, Роман.

– Хорошо. Тогда почему не сейчас?

– Мне нужно подумать.

– Я тебя и не тороплю.

– Нет. Подумать серьезно.

– Я хочу помочь. Я... как бы чувствую себя слегка в долгу перед тобой после того спектакля.

Теодора глухо рассмеялась и тряхнула головой.

– Тогда с условием: я расскажу, но потом и ты объяснишь, что и зачем это было.

– Это не условие, а шантаж, Холл.

– Ну как хочешь.

Он сделал вид, что задумался. То, что она высказала желание доверить ему свою тайну, разбудило в нем нечто такое, что Роман испытывал крайне редко, – чувство ребенка, который искренне верит в исполнение желаний небесами и впервые видит падающую звезду. Это была нежность. И надежда.

– Приходи ко мне на ужин. Тогда и поговорим.

Теодора ответила не сразу. Решив зайти в бар, она не предполагала, что невинная беседа обретет такое продолжение. На секунду девушка испугалась. Сознание завопило, в панике забилось на полу, капризно замахало ногами. Потом успокоилось, сделало каменное лицо и рассудило: Теодора не преувеличила, когда сказала, что Роман – единственный человек, которому она могла бы рассказать о случившемся. Он был так устроен, что видел голые факты и логику во всем. Роман никогда не делал скидок на эмоции и порывы, был холоден и непреклонен. Этого всегда не хватало Теодоре. Отчего-то она была уверена, что если бы призналась ему во всем, ее охватил бы не стыд, не раскаяние, как бывало обычно, когда она говорила об этом с собой, но спокойствие и долгожданное искупление. Все это сознание тщательно взвесило, сидя на полу по-турецки и вместо весов используя собственные ладони, а потом разрешило ответить:

– Когда?

Кажется, ее ответ его снова удивил. А Теодора задумалась, почему он так реагирует, получая от нее согласие, а не отказ.

– Завтра удобно?

– Завтра у меня пациент. Я не могу сказать, когда освобожусь.

– Может... в пятницу?

– В пятницу было бы здорово.

– Замечательно! Тогда с меня лучший вегетарианский стол, а ты подготовь свою историю, Красная Шапочка.

– Шел бы ты к черту со своим сарказмом. – Одним глотком она допила остатки кофе.

– Пойдешь со мной?

Пока они покидали бар и садились в машину, официант, подававший им кофе, протирал стойку и смотрел на них через окно. Вернее, смотрел он на Теодору, а Роману завидовал, едва удостоив его взглядом. Он сокрушался о несправедливости жизни, которая заранее все распределяет: самых красивых женщин – отъявленным негодяям, а самые качественные тряпки для мойки – таким, как он сам. Столешница из темного дерева еще никогда не была такой чистой.

6

Роман почти никогда не готовил. Он не любил заниматься этим для себя, но когда все же брался, то делал это превосходно. Разумеется, ему хотелось приготовить ужин самому, поэтому, сидя за кухонным столом и размышляя о сегодняшнем вечере, вариант доставки готовой еды он тут же отмел. Особому случаю – особый стол. Он хотел ее удивить. Ему это редко удавалось. Роман до сих пор гадал, что сподвигло Теодору дать сразу два неожиданных согласия: сначала – на поездку на свадьбу, затем – на ужин. Он бездумно водил пальцем по петляющим узорам на деревянной выбеленной столешнице. Может, она решила его разыграть и таким образом отомстить? Он скривился. Ну что за ерунда? Теодора так точно бы не поступила. В ней отсутствовала и капля мстительности. Роман вспомнил, как увидел ее впервые.

Аксель Бергстрём был обречен на пожизненное. Так говорили все. Восемнадцатилетний мальчишка только что отметил свой день рождения. А спустя сутки всю его семью – мать, отца, годовалого братишку – обнаружили жестоко убитыми в их же доме. Против Акселя было все, начиная с орудия убийства с его отпечатками, отсутствия ДНК и каких-либо следов посторонних и заканчивая тем, что парень был откровенно не в себе. На единственного выжившего Бергстрёма ополчились все, пресса обрисовала его как законченного психопата, маниакально выжидавшего удобного случая покончить с семьей. Полиции не терпелось закрыть такое очевидное дело. Роман был одним из тех немногих, кто верил Акселю с первой секунды. И кроме него защищать мальчика не взялся бы никто, разве что адвокат, назначенный судом, но тот бы быстро сдался железным аргументам обвинения. В конце концов, на таких делах Роман и выстроил свою карьеру.

Положение Акселя усугублялось еще и тем, что единственные его почившие родственники жили отшельниками. О них не было никаких сведений, с ними никто не общался. Будто бы и не существовали вовсе. Аксель никогда не посещал школу. Что еще интереснее, так это то, что рождение его младшего брата даже не было официально засвидетельствовано. Оставалось только гадать, откуда эта семья черпала средства к существованию. Определенно не из зарплаты отца семейства – работника по уходу за лесом.

Настало время первого слушания, и практически все в зале были уверены, что надолго это не затянется. Акселя Бергстрёма усадили на место обвиняемого, рядом с Романом. Мальчишка не поднимал головы, и волосы мышиного цвета все время лезли ему в глаза. Щуплый, угловатый, он был смертельно напуган, так что в какой-то момент начал икать, и испугался еще сильнее, когда не смог остановиться. Роман знал, что суд определил для него психолога, «хорошего психолога», со слов судьи, но Роман в этом сомневался. Во время бесед с Акселем он пытался выяснить, как проходят их сеансы, но из невнятного лепета разобрал лишь то, что тетенька часто угощает его печеньем и ему это нравится, потому что никто и никогда не угощал его печеньем. Роману очень хотелось побеседовать с психологом Акселя, но возможности сделать это до слушания ему так и не выпало. Мать попала в серьезную аварию, он вынужден был сорваться и пробыть с ней до самого дня первого заседания.

Роман напоминал Акселю о том, что нужно говорить, если его спросят, но чувствовал, что парень или не слышит, или слышать отказывается. Когда он вздохнул и поднял голову, по проходу шла незнакомая молодая женщина с тонкой папкой в руке. На ней были бежевый брючный костюм, который очень шел к карим глазам и светлым, убранным в элегантную прическу волосам, черная блузка, тонкий шейный платок жемчужного цвета. Роман улыбнулся этому первому воспоминанию. Он подумал тогда: «Надеюсь, она примет сторону пацаненка. Мне бы не хотелось иметь такого красивого врага». Теодора Холл заняла место по другую сторону от Акселя, протянула Роману руку и представилась. А потом наклонилась к Акселю, улыбнулась и тихо произнесла: «Не бойся, милый, мы уже выиграли это дело. Скоро все закончится».

Роман потрясенно взглянул на нее, но Теодора этого не заметила. Она раскрыла папку, пробежалась глазами по некоторым записям, а затем протянула ее Роману. Его лицо вытянулось, как только он прочел заключение, рот приоткрылся от удивления. Он смотрел то в папку, то на испуганного Акселя, то на Теодору и недоумевал, как сам до этого не додумался. Наконец Роман сосредоточил взгляд на психотерапевте и почувствовал, как по лицу расплывается широкая улыбка триумфатора.

Перед началом заседания он собирался быть яростным и непреклонным, но теперь выглядел расслабленным, а все его аргументы звучали твердо, в них слышались уверенность и спокойствие победителя, сбившие с толку сторону обвинения. А потом слово передали психологу мальчика. И тогда Теодора Холл поднялась и представила врачебное заключение, сметающее все обвинения подобно тому, как мощная волна смывает упорно выстроенный песочный замок. У Акселя Бергстрёма она диагностировала психологический инфантилизм. Парень в принципе был не способен на убийство, потому что обладал сознанием и развитием ребенка. Откинувшись на спинку стула, Роман сжал ладонь Акселя и смотрел на Теодору с восхищением, которое испытывал так редко, что оно окрыляло подобно свершившемуся на глазах чуду.

Теодора, будучи психотерапевтом, была специальным консультантом следственного отдела. Именно она позже сообщила Роману, что настоящий убийца Бергстрёмов найден. Вернее, найден он был в тот же самый день, а вот его вину установили позже, после суда над Акселем. С помощью терапии Теодоре удалось разговорить мальчика. Убийцей оказался отец семейства. Он жестоко зарезал свою жену, потом – годовалого сына, а после покончил с собой. В то утро Аксель хотел поиграть в прятки, но никто не пришел его искать. Он вошел именно в тот момент, когда отец перерезал себе горло. Парень схватил нож и пытался остановить кровь. Обезумев от ужаса, Аксель упал в обморок. Так его и обнаружила полиция. Ее вызвали двое туристов, которые прогуливались в лесу и услышали чудовищные крики из дома. Они были уверены, что там уже много лет никто не живет.

О причине такой ужасающей жестокости полиция могла пока лишь догадываться, строить теории, которые, возможно, так и не подтвердились. Ходили слухи, что старший Бергстрём связался с местной мафией, что какое-то время обеспечивало его материально, но задолжал сумму, которую не смог бы выплатить ближайшие несколько лет.

Теодора позвонила не только для того, чтобы сообщить о том, что дело официально закрыто. Она скромно поблагодарила Романа за то, что не оставил мальчика, как это сделали другие. Это был лишь краткий обмен любезностями, которому никто из них не придал тогда большого значения.

Было уже пять вечера, и Роман подумал о том, что стоило бы поторопиться. Он поднялся из-за стола, в прихожей надел куртку, взял ключи от машины и бумажник, вышел из дома, прокручивая в голове список продуктов.

* * *

Роман бродил по магазину не спеша, но уверенно. Он почти не замечал людей, сосредоточившись на том, что будет готовить и как. Стоя в очереди к кассе, он еще раз пробежал глазами выбранные продукты и только теперь взглянул по сторонам. В супермаркете был час пик. Длинная очередь начала раздражать, а парень, тормозивший всех остальных, никак не мог посчитать деньги, хотя в его ладони было всего несколько купюр. Роман пригляделся и вдруг ринулся вперед, как раз вовремя, так как оказался рядом с молодым мужчиной именно в тот момент, когда он собирался выхватить из-за пояса пистолет. Единственным точным движением Роман выбил оружие и прижал парня лицом к магнитной ленте. Кассирша – полноватая женщина с маленьким курносым носом – завизжала и замахала руками, подзывая охрану, а сама отскочила как можно дальше, будто обезоруженный преступник плевался ядом.

– Лучше не дергайся, – процедил Роман сквозь зубы, прижимая парня всем своим весом.

Сзади началась какая-то суета. Высокий мужчина в длинном пальто протиснулся через перепуганных покупателей и оказался рядом прежде, чем подбежали охранники. Он кивнул Роману и показал удостоверение руководителя следственного управления. Мужчина собирался перехватить парня, орущего, чтобы ублюдки убрали от него руки. Воспользовавшись заминкой, тот скинул Романа и, замахнувшись со всей силы, ударил его кулаком в челюсть. От боли у Романа перед глазами затанцевали черные крупинки. Он схватил парня за шею сзади, фиксируя его, пока полицейский надевал на него наручники, предоставленные одним из охранников. Передав преступника охране, офицер надел перчатку, поднял и положил пистолет на ленту рядом с собой, после чего повернулся к перепуганной толпе. Продемонстрировав удостоверение, он заговорил:

– Мое имя Стиг Баглер, я руководитель следственного отдела городской полиции. Прошу всех сохранять спокойствие, так как угрозы жизни и здоровью нет. От лица полиции прошу прощения за причиненные неудобства. Пожалуйста, спокойно проследуйте к главному выходу. Спасибо!

Толпа зажужжала больше недовольно, чем испуганно. Стиг Баглер набрал номер, что-то быстро проговорил в трубку. Затем попросил у побелевшей кассирши пакет и опустил в него пистолет задержанного. Все это время Роман наблюдал за ним со стороны, касаясь челюсти, где очень скоро расцветет красноречивое свидетельство его геройства. Полицейский вел себя так, будто такие ситуации случаются с ним каждый раз, когда он отправляется за продуктами. Стиг Баглер обернулся и направился к Роману.

– Вы помогли предотвратить преступление, и я выражаю вам искреннюю благодарность от лица полиции, да что там, от всех нас. – Баглер протянул руку, и Роман пожал ее, быстро отогнав мысль о том, что перед ним настоящий педант. – Вы ранены?

– Жить буду, – отмахнулся Роман.

– Позвольте скорой вас осмотреть, она будет здесь с минуты на минуту. Я настаиваю. Как вас зовут?

– Роман Ареклетт.

Что-то мелькнуло в глазах полицейского, но быстро исчезло. Подбородок и сухие губы скрывала недлинная, русого цвета борода, придававшая ему еще более суровый вид.

– Герр Ареклетт, я все же рекомендую вам дождаться приезда врача. И если я могу как-то отблагодарить вас...

Роман присмотрелся к полицейскому повнимательнее. Собран, сдержан, за плечами не один год изнуряющей службы и наверняка более десятка наград. К промахам он не привык и теперь явно корил себя за то, что среагировал недостаточно быстро, и, если бы впереди не оказалось Романа... Он был действительно благодарен, хоть и пристыжен. Роман по-дружески кивнул ему и расслабился.

– Да это сущий пустяк! Позвольте мне продукты купить.

Стиг Баглер на секунду улыбнулся.

– У меня сегодня важный ужин. Вы мне окажете великую услугу, – пояснил Роман больше для того, чтобы заполнить паузу.

– Прошу вас. – Баглер посторонился, пропуская Романа к кассе. Сам забрал пакет с пистолетом и наблюдал, стоя рядом, пока Роман вежливо улыбался курносой кассирше, сканирующей продукты трясущимися пальцами.

– Я о таких гадах только читала, а тут вон как... – бормотала она, передавая продукты Роману. – Вы нас всех спасли! Всех. Благослови вас Господь! Повезло же, что не сдрейфили, это ж надо! Ох, спасибо вам!

Она так расчувствовалась, что чуть не плакала, и не сразу смогла отсканировать код на пакете с твердым сыром. Роман чувствовал себя слегка сконфуженно: слишком много внимания для одного похода в магазин.

– Паста «Алла Норма»? – вдруг спросил Баглер, глядя на коробку пенне, баклажаны и базилик.

– Да. Любите?

– Не особо, – ответил Баглер, и Роман разглядел какую-то счастливую задумчивость в строгом лице. – Но знаю того, кто ее обожает.

– Вот и я так же. – Оба обернулись на звук сирен. – Кажется, ваши коллеги прибыли.

– Как закончите здесь, выходите. Мне бы не хотелось отнимать у вас еще больше времени, но, боюсь, вам придется дать свидетельские показания. Это ничего?

– Конечно! Я сейчас.

Когда Баглер вышел на улицу, Роман улыбнулся кассирше и взглянул на часы.

– Помидоры лучше натереть, а не резать, – подмигнула ему женщина. – Вашей жене очень с вами повезло! Как будете дома, передайте ей от меня особую благодарность, что заботится о таком славном человеке.

– Благодарю вас, непременно передам! Берегите себя, Карла, – попрощался Роман, взглянув на бейдж на широкой груди.

Карла расплылась в улыбке и засеменила к выходу позади него.

На улице молодой полицейский записал свидетельства Романа. Стиг Баглер тоже дал показания и, проводив арестованного к машине, вернулся. Его длинная крупная фигура, закутанная в пальто, заметно выделялась среди других. Роман забрал свои пакеты и загрузил в машину. Он уже несколько раз пожалел, что не надел шапку.

– Герр Ареклетт, я все же настаиваю на том, чтобы вам выдали благодарность, материальную или какую сами захотите. Вы оказали мне большую услугу сегодня.

– Я сделал то, что сделал бы любой другой на моем месте. Что сделали бы вы сами, если бы оказались достаточно близко, и не считаю, что достоин каких-то привилегий.

– Вы настолько честолюбивы или притворяетесь?

Баглер хотел пошутить, но вышло как обвинение.

– Знаете, заглядывайте тоже как-нибудь на ужин, – предложил Роман. – Окажете мне ответную услугу. Обещаю не готовить пасту! Тем более, знаете, в долине, похоже, объявился волк. Полиция таким занимается?

– Если только он выпущен намеренно человеком. В остальных случаях, боюсь, это прерогатива департамента природопользования и уездного комитета.

– Понятно. Он загрыз овец моего соседа. Да и мне однажды показалось, что я видел кого-то похожего, хотя, возможно, это был просто пес.

– Ваш сосед сообщил о происшествии?

– Он едва добрался до дома. Не без моей помощи. Но я сообщил.

– Хорошо. Значит, специалисты примут меры.

– Так что насчет ужина? Заглянете как-нибудь?

– Не уверен, что это удобно.

– Бросьте, у вас же должна быть частная жизнь. Закон этого не запрещает.

Баглер немного подумал, потом взглянул на Романа ничего не выражающим, но пристальным взглядом, и слегка опустил подбородок.

– Ну ладно, езжайте, я достаточно вас задержал. Спасибо, герр Ареклетт.

Роман пожал руку Баглера во второй раз и с чувством великого облегчения сел в автомобиль. Челюсть ужасно болела.

* * *

Роман нервничал. С приготовлениями он успевал, но вот суть происходящего, кажется, начал осознавать только теперь, помешивая томатный соус. Стоило ли вообще затевать все это? Ведь он дал себе слово держать ее на расстоянии, а теперь только и делает, что ищет пути, как бы его нарушить. С другой стороны... Теодора дала понять, что все это ей по душе. Более того, она хочет поговорить с ним о чем-то важном. Значит, он действует в ее интересах, а не в своих.

Роман закрыл духовку, вытер руки полотенцем и вошел в гостиную со стопкой тарелок, когда раздался стук в дверь, эхом отозвавшийся во всем доме. Роман в смятении взглянул на часы. Еще слишком рано, Теодора не могла прийти не вовремя, если только не случилось что-то... Он поставил тарелки на стол и в несколько шагов оказался у входной двери.

Лицо Романа вытянулось от удивления, когда он увидел на пороге Ульфа с объемным пакетом в одной руке и бутылкой вина в другой. Такая реакция вызвала улыбку у незваного гостя.

– Ты что здесь делаешь? – бросил Роман, не успев обдумать грубую реплику.

– Добрый вечер, – слегка смутившись, поздоровался Ульф. – Я... я, наверно, не вовремя?

Ульф окинул взглядом фигуру Романа, слегка ссутуленную от напряжения, в фартуке, повязанном на талии. Роман же, в свою очередь, внимательно смотрел на непрошеного гостя, гадая, что ему понадобилось. От небрежного наряда лесничего не осталось и следа. Ульф облачился в костюм, хотя вместо пиджака на нем была кожаная куртка, а под ней – та же черная рубашка с распахнутым воротником и серый жилет в цвет брюк. Длинные волосы, заправленные за уши, непослушно топорщились от сырости.

– Простите мою грубость, – смягчился Роман. – Но вы правы, время действительно неподходящее. Я жду гостя.

– О... Я просто... Знаете, мы так плохо начали, Роман. Мне было ужасно неприятно расставаться на такой негативной ноте. И я вел себя не лучшим образом, так что посчитал, что должен принести некоторые извинения. – Ульф протянул Роману бутылку дорогого вина. – И попытаться сгладить ситуацию. Что скажете? Мы ведь соседи. К тому же я здесь никого не знаю и, если честно, друг был бы очень кстати.

Голос Ульфа звучал очень искренне, без тени былой иронии и ребячества. Роман вдруг почувствовал себя виноватым. Он мрачно взглянул в глаза Ульфу, которые в неярком свете, проникавшем из дома, выглядели болотно-зелеными. Может, он успеет уйти до приезда Теодоры? И на его планы повлиять не успеет. Или Теодора приедет позже?.. Роман почувствовал, что ищет для себя отговорки – выгнать гостя он не мог, а потому отошел в сторону, пропуская его в дом.

– Входите. Только ненадолго, у меня важная встреча.

В доме Ульф вел себя свободно, почти по-хозяйски. Романа это не слишком удивило, но, глядя на то, как гость кладет на стол принесенный пакет и принимается раскладывать продукты, все же хмыкнул.

– Я был бы счастлив, если бы вы позволили приготовить для вас кое-что. О, что это здесь? – Он заглянул сначала в духовку, потом в кастрюлю на плите и скривился, заставив Романа вскинуть брови.

– Вы же не собирались это есть? Нет же? О, эту катастрофу нужно срочно исправлять единственным возможным способом. – Он взял со стола крупный кусок свежего мяса, завернутый в прозрачную пленку, и поднял его, чтобы Роману было хорошо видно. – Стейк «Шатобриан» и рисовый плов с шафраном. Хотя я не большой фанат гарниров.

Ульф хозяйничал в кухне так, словно находился тут каждый день. К тому моменту, как Роман оправился от потрясения, он уже раскладывал ножи и собирался нарезать лук.

– Послушайте, Ульф... Это все очень мило с вашей стороны, но совершенно не нужно. Я ведь сказал, что жду гостью, и ваши кулинарные предпочтения она точно не оценит. К сожалению, – добавил Роман, с тоской взглянув на розовое свежее мясо.

– Ох, вегетарианка! Господь послал этим людям изрядную долю терпения и абсолютно нездоровую страсть к самоистязанию. Ваша гостья может не есть нормальную еду, если не хочет. Так и быть, я приготовлю для нее спаржу. И ваша паста вполне сносна. – Ульф принюхался. – Только подгорает.

– Вот же черт! – Роман бросился к плите и стал перемешивать. Все оказалось не так критично. Он мрачно покосился на Ульфа.

– А насчет того, что скромность вас не мучает, я все же был прав.

– Абсолютно бесполезная черта, на мой взгляд. О своих достоинствах нужно заявлять громко, иначе их так и похоронят, не дав раскрыться. Скромность никогда не приходит одна. Ее лучшие подружки тут как тут: слабость, неуверенность и робость. Отвратительный квартет!

– А что же делать с недостатками? О них тоже заявлять во всеуслышание?

– Иногда можно и промолчать.

Роман снял кастрюлю с плиты и ненадолго замер, наблюдая за тем, как большие руки с узловатыми венами натирают мясо специями, сбрызгивают его маслом, нарезают чеснок и спаржу. «Варварская поэзия, – подумал Роман, но не мог отвести глаз. – Потому что ты и есть тот самый варвар». Он смутился, когда Ульф заметил этот взгляд и усмехнулся.

– Второго фартука не найдется?

Роман протянул ему свой. Он как будто выпал из реального времени и сам не мог объяснить, где находится и с какой целью. Безнадежно взглянул на часы, которые неумолимо приближали появление Теодоры и напрочь испорченный вечер. Роман открыл бутылку, отставив вино подышать, и бросил короткое спасибо.

– А если серьезно, зачем вы здесь? – Роман уперся ладонями в столешницу, стоя напротив гостя. Ульф слегка удивленно вскинул бровь.

– Я ведь сказал. Я чувствовал некоторую... вину. Не так мне хотелось начать знакомство.

– Не хотите ли вы сказать, что в любом случае заявились бы, чтобы познакомиться, если бы мы в то утро не встретились у Магнуса?

– Конечно. Что, здесь с соседями дружить не принято?

Ульф отвернулся к плите. Шипение и аромат жарящегося мяса заполнили всю кухню плотным флером предвкушения потрясающего ужина. Роман не отрываясь наблюдал за ним, особенно теперь, когда Ульф стоял к нему вполоборота, но почти спиной, так что не мог заметить его заинтересованность. Он словно всегда присутствовал на этой кухне, и для Романа, в принципе не привыкшего к компании, это было еще более странно, чем для любого другого.

– А сами-то вы откуда?

– Издалека, – без запинки ответил Ульф, не поворачивая головы.

– Вот как. И чем же это прекрасное далеко вам не угодило?

– Надоело сидеть на месте. Захотелось посмотреть, поездить, разнообразить круг общения. Вам разве порой не хочется того же?

– Не то чтобы... Но в Норвегии для того, чтобы посмотреть и разнообразить круг общения, есть места и поинтереснее.

– Может быть.

– И надолго вы к нам?

– Зависит от обстоятельств. Но пока мне здесь нравится. – Ульф снял сковороду с плиты и обернулся. – Куда интереснее, чем я ожидал.

На мгновение они замерли, глядя друг другу в глаза. Роман отвернулся, а Ульф потянулся за противнем и пергаментной бумагой.

– Кстати, как там Магнус? Специалисты установили, что это был за зверь?

– Он умер.

– Что? – Роман не сразу понял, что Ульф имел в виду, так внезапно это прозвучало, как очень плохая шутка. – Он... кто? Зверь?

– Магнус. Он скончался вчера. Инфаркт. – Ульф помолчал. – Я думал, вы знаете.

– Нет. Какой ужас...

– Да... Очень жаль. Отчасти потому я и...

Роман молча достал бокалы и разлил принесенное Ульфом вино.

– Я почти не знал Магнуса, но он, кажется, был хорошим стариком. Все скучал по жене. Пусть земля будет пухом.

Не чокаясь, они пригубили вино.

– Отличное. Большое спасибо. – Роман покачал бокал в руке.

– Одно из любимых. Кстати, вы знали, что Магнус был убийцей?

Роман поперхнулся. Небольшой глоток «пошел не туда», он закашлялся, а оправившись, злобно посмотрел на Ульфа, на лице которого не было и тени веселости или любой другой эмоции в принципе. Оно почти ничего не выражало.

– Это еще что такое? Объяснитесь. Почему вы так сказали?

– Потому что это правда. Он сам мне сказал. Мы пили чай, как раз вечером того дня, когда случилось несчастье с его овцами. И вдруг он расчувствовался, а потом рассказал мне историю своей жизни. Не умолчал ни о чем, включая и то, что долгое время являлся браконьером, а именно устранял бездомных или брошенных собак, причем самым жестоким и негуманным способом. Потому что так было дешевле. – Ульф сделал паузу, впрочем, не отвлекаясь от готовки. – Его жена держала приют для животных, но их становилось слишком много, а помощи, выделяемой государством, уже хватало впритык, так что в карман утекать постепенно перестало. Его бедная женушка стала просыпаться в холодном поту. Еще парочка хвостатых – и отмывать будет нечего. Все сожрут бедные и голодные. Магнус, конечно, не мог расстроить любимую. Да и самому без щедрых чаевых оставаться не слишком хотелось. Думаю, что было дальше, объяснять не нужно.

Ульф пожал плечами, глядя куда-то поверх головы Романа, и пригубил вино. Оно оставляло алые разводы на его четко очерченных губах, только верхняя была слегка скрыта темной щетиной.

– Это бред какой-то. – Роман запустил пальцы в волосы.

– Когда волк расправился с его овцами, он потому и перепугался до смерти. Подумал, это карма его настигла. Что ж, возможно, в чем-то он прав.

– Верите в карму?

– Конечно. А вы разве не верите?

Роман чуть было не усмехнулся, но сдержался, понимая, как неуместно это выглядело бы сейчас. Уже много лет он сам выполнял обязанности этой справедливой стервы, которую все так боялись. Он промолчал, но его молчание Ульф расценил как согласие.

– Люди так наивно полагают, что в конце им встретится лишь смерть, которая неизменна как для плохих, так и для хороших. Смерть не делает исключений, а потому нет резона быть святым. Но они забывают, что еще раньше все без исключения встречают кого-то гораздо страшнее. Карма не забирает жизнь, но кара ее куда изощреннее примитивной обыденной смерти.

– Черт, по виду ведь совсем не скажешь!

– О чем?

– Магнус. С виду – божий старичок... Ладно, о покойниках плохо не говорят. Будем! – Роман сделал глоток вина, глядя в светящееся нутро духового шкафа. – Ульф, простите мне мою грубость.

Роман взглянул на гостя из-под бровей, касаясь столешницы кончиками пальцев. Ульф молчал, как будто требовал продолжения. И Роман продолжил:

– Вы потеряли друга. Ладно, может, друг – это слишком, но единственного знакомого здесь. Я ведь видел, как хорошо вы к нему относитесь. А я повел себя как настоящий придурок.

– Не утрируйте. Я пришел без приглашения, и если бы кто-то так бесцеремонно заявился ко мне, я захлопнул бы перед ним дверь.

– Вот как! А ко мне, значит, заявиться можно было?

Роман сказал это слегка возмущенно, но беззлобно и как будто с тенью улыбки.

– У меня ведь трагедия.

Они снова обменялись взглядами, но на этот раз каждый из них отразил улыбку другого. В этот самый момент в дверь постучали.

– Ох, это, должно быть, ваша гостья, – не меняя выражения лица, сказал Ульф.

– Ах ты черт твою налево! – на одном дыхании выпалил Роман и заметался между стопкой так и не разложенных тарелок и входной дверью.

– Хотите, я открою?

– Нет!

– Это правильно. Кто-то же должен заниматься ужином.

Роман мельком глянул на себя в зеркало и открыл дверь.

Он даже не смог бы сказать, как долго простоял так на пороге, глядя на Теодору во все глаза, не стыдясь и не скрывая своего восхищения и, что уж там говорить, откровенного желания.

– Здравствуй, – наконец сказала она, нарушив этот странный миг, заставивший ее щеки порозоветь, словно она была девочкой на своем первом свидании.

Одной рукой Теодора придерживала ворот светлого пальто, защищаясь от ветра. Роману было необычно видеть ее в нем, но оно потрясающе ей шло и выгодно вытягивало силуэт.

– Привет, – тихо проговорил Роман и отступил в сторону, пропуская ее. – Входи скорее, холодно.

В прихожей он принял у нее пальто. Она обернулась к нему, твердо и уверенно выдержала взгляд, проследивший путь от каблуков ее высоких ботинок и подола длинной шерстяной юбки жемчужного цвета до выреза шелковой блузки и свободных колец светлых волос. Теодора расправила плечи и протянула Роману небольшой подарок, увидев который, он тихонько усмехнулся и благодарно кивнул. Бутылка дорогого рома напоминала об их первой встрече здесь же, и Романа тронуло, что Теодора не забыла об этом.

– Я... очень рад тебя видеть.

Роман не мог понять, что с ним творится. Он чувствовал себя так, будто сам является гостем в этом доме. Вначале ругал себя за то, что вообще подвел все к возможности говорить о личном, и был в шаге от того, чтобы позвонить ей и отменить треклятый ужин. Но в конце концов Роман сделал совершенно несвойственную ему вещь – пошел на поводу у слабости, но поклялся себе, что будет поступать по ситуации и исключительно в согласии с желаниями самой Теодоры. И вот теперь он вовсе не знал, как вести себя, и чувствовал, что этот момент – вступительные титры фильма-катастрофы. С одной стороны, он был даже рад тому, что в доме присутствует кто-то третий, но в то же время это лишало всякого смысла саму его встречу с Теодорой. Роман провел ладонью по лицу и сказал:

– Послушай, Теодора. Дело в том, что ко мне совершенно случайно заявился мой новый сосед. Просто поздороваться. Мы толком не знакомы, он только что переехал. Я просто... не смог выгнать его. Но очень скоро он уйдет, – поторопился оправдаться и сгладить ситуацию Роман. – Он ненадолго.

– Я вовсе не против хорошей компании, – улыбнулась Теодора. – Познакомишь нас?

– Конечно. – Он выдохнул и уже было развернулся в сторону кухни, как Теодора задержала его, коснувшись рукава тонкого джемпера небесно-голубого цвета.

– Что это у тебя с лицом?

Роман только теперь вспомнил об инциденте в магазине. Встревоженная мыслью о случившемся, боль вернулась и сжала челюсть неприятно горячими пальцами.

– Ерунда, получил по лицу, пока помогал задерживать преступника. Кстати, неплохая история! Напомни рассказать чуть позже.

Брови Теодоры взлетели вверх, но удивление быстро сменилось легкой усмешкой.

– Что же ты за чудо такое, Роман? Пойдем, твой гость ждет.

Теодора слукавила. Новость о том, что в доме есть кто-то третий, как будто связала ее по рукам и ногам и вытянула по стойке смирно. Не самый приятный сюрприз. До того самого момента, пока она не постучала в его дверь, Теодора не до конца понимала, что делает. Ей хотелось сбежать. Но еще больше она желала хотя бы раз не послушаться приказов чужих голосов внутри себя. Ее собственная история до этого момента помогла ей понять: после долгого молчания возможность обрести голос кажется чудом. Чудом, которое Теодора готова была принять, пусть с недоверием, но и с тайной, хрупкой надеждой.

Чего же Роман хотел, позвав ее на ужин, где будет присутствовать кто-то третий? Что ж, определенно не предоставить ей возможность выговориться. Поверила ли она в историю о внезапном госте? Теодора не была уверена в этом. Она начинала жалеть, что вообще приехала. Все это казалось ей глупым.

Она шла в гостиную, ощущая тепло от плеча Романа, и постепенно успокаивалась. Знакомая обстановка и уютная тишина этого дома действовали на нее как чашка горячего чая после морозной прогулки. Приотстав, чтобы поправить чуть выбившуюся сзади из-под пояса блузку, она взглянула на Романа и почувствовала, что он тоже в смятении. Когда он обернулся, его загоревшиеся улыбкой светлые глаза вернули ей уверенность.

Бок о бок они вошли в кухню, где над тарелками и разделочными досками колдовал высокий человек в черной рубашке с подвернутыми рукавами. Темные волосы упали на лоб, когда он поднял голову и улыбнулся, обнажив зубы.

– Добрый вечер! – первым проговорил Ульф приятным голосом и, обтерев руки полотенцем, обошел стол, чтобы поздороваться.

Теодора представилась и протянула ладонь, но вместо того, чтобы пожать ее, Ульф неторопливо поднес тонкие пальцы к губам и поцеловал их. Этот галантный, непривычный жест вместе с глубоким голосом и образом элегантного пирата приятно удивил Теодору. Она сдержанно улыбнулась незнакомцу. Но стоило тому представиться в ответ, как улыбку словно сдернули с лица одним неаккуратным движением.

– Ульф Химмельск, польщен.

Он больше ничего не сказал, только странно взглянул на изменившееся лицо Теодоры. Роман вдруг понял, чем вызвана такая реакция, и попытался сгладить неловкость, надеясь, что Ульф ничего не заметил. Но это было не так.

– Теодора – блестящий психотерапевт, а еще специальный консультант следственного отдела полиции. Ну а... Ульф... – Ей придется привыкнуть к его имени, тут уж ничего не поделаешь. Роман в сотый раз пожалел о том, что впустил его. – Кстати, а кем вы работаете? – Роман снова обернулся к Теодоре. – Сегодня нам всем предстоит знакомство. Видишь ли, Ульф – мой новый сосед, так что мы с тобой сегодня примерно на равных по степени знакомства с ним.

– Ужин почти готов! – сообщил Ульф, прерывая не успевшую разгореться дискуссию. – Предлагаю всем пройти в столовую, а там и продолжим.

Втроем они накрыли на стол. Теодора лишь мельком взглянула на основное блюдо, но ничего не сказала. Она поняла, что такой выбор был инициативой Ульфа. Но это же поставило ее в тупик. Немного странно доверять незнакомому человеку приготовление ужина. На Романа это было не похоже. Но что, если сама она просто недостаточно хорошо знает его?

Теодора благодарно кивнула, когда Роман пододвинул ей стул. Сам он сел напротив, а Ульф занял место во главе стола, между ними.

– Вы шеф-повар, Ульф? – От того, как Теодора произнесла это имя, у Романа по затылку пробежали редкие мурашки. Она как будто сама стала волчицей и теперь кусалась. – Все выглядит потрясающе аппетитно.

– Благодарю! Но, боюсь, вы ошиблись. Дважды. Это просто хобби. А сегодня я лишь помогал. Готовил в основном Роман.

– Что ж, прошу прощения. – Она приняла из рук Ульфа блюдо с салатом из спаржи. – Раз так вышло, что гость не я, а вы, может, расскажете о себе?

– Я бы тоже хотел послушать, – поддержал Роман, разливая вино по бокалам.

– Все куда скучнее, чем вам кажется, – улыбнулся Ульф, принимая бокал. – Но я с удовольствием отвечу на любые вопросы.

– Роман сказал, вы переехали. Откуда?

– Издалека, – иронично вставил Роман, не сдержавшись, и поднял бокал, призвав остальных сделать то же. – Не так я представлял себе этот вечер, но и такие, наверно, должны быть. За встречу?

– За встречу, – вторил Ульф.

Теодора кивнула с натянутой улыбкой. Они чокнулись, принялись за еду, пожелав друг другу приятного аппетита. Подняв голову, Ульф заметил, что Теодора выжидающе разглядывает его.

– Ну так что же, первый вопрос в воздухе.

– Ах да, конечно! Я родился в Олдене. Никогда не обладал никакими выдающимися способностями, так что, окончив школу, отправился путешествовать. Брался за любую работу, которая попадалась. А сейчас, – он пожал плечами, – почему-то захотелось ненадолго вернуться домой. Посмотреть, как тут все изменилось.

– Почему же вы не вернулись в Олден? – спросил Роман, разрезая мясо. Он не мог не отметить про себя, что приготовлено оно просто восхитительно.

– Мне никогда там не нравилось. Да и зачем возвращаться? Там я уже был. Ничего интересного.

– И вам никогда не хотелось осесть? Может быть, завести семью? – спросила Теодора.

– Нет, – просто и честно ответил Ульф.

– Обычно несемейные люди акцентируют внимание и страсть на карьере, но для вас не имеет значения и она. Чем же вы живете?

– Впечатлениями, – так же коротко ответил Ульф. Он будто не замечал удивления своих собеседников. Для него все было предельно просто и ясно.

– Но они проходят. Что тогда?

– Тогда я отправляюсь за новыми.

– Ясно. – Теодора не восприняла ответы Ульфа всерьез, но не хотела обидеть или показаться грубой.

– Я живу только для себя. У меня есть цель, и я следую ей, никогда не отклоняясь. А больше ничто не имеет смысла.

– Цель – это благородно, – произнес Роман, впервые внимательно взглянув на Ульфа. – В чем же она, если не секрет?

– В справедливости.

– Похвально, – заметила Теодора и потянулась к блюду с пастой. – Но слишком уж расплывчато. Знаете, мне часто приходится работать с психически нестабильными людьми. Многие из них тоже объясняют свои преступления тягой к справедливости. Так что вы уж простите мой скепсис.

– Ваше сомнение вполне обоснованно, – улыбнулся Ульф. – Уверяю вас, я ни в чем не виновен и пока вполне здоров психически.

– Зато не слишком любите рассказывать о себе.

– Не люблю. Я тщеславен, но тщеславие это ограничено рамками, строгостью которых я горжусь.

Теодора не нашла что на это ответить. Она внимательно посмотрела на Ульфа, а потом перевела взгляд на Романа. Ему было жаль, что вечер пошел по такому сценарию. Теодора ободряюще улыбнулась.

– Может, попробуете стейк? – Ульф указал вилкой на блюдо с надрезанным мясом. Роман возмущенно стрельнул глазами в его сторону, но тот предпочел не заметить. – Он просто тает во рту, уверяю. Вы не знаете, от чего отказываетесь.

– Благодарю, – Теодора слегка наклонила голову, – но откажусь. Я не ем мясо.

– Даже кусочка не попробуете? Поверьте, такого ягненка вам больше не подадут нигде в Норвегии.

Ульф добился своего. Теодора повернулась и взглянула ему в глаза.

– Мы с вами оба находимся в гостях. Я думаю, что затевать бессмысленный спор – как минимум неуважительно по отношению к хозяину этого дома.

– Вы правы, – помолчав, ответил Ульф и опустил глаза, точно мальчик, которого можно вот так просто пристыдить. Тени от темных ресниц прочертили полосы по щекам. – Сам не знаю, что на меня нашло.

– Все в порядке, – улыбнулась Теодора. – Роман, так что там за история с преступником? – Она коснулась своего подбородка.

– О да, забавный случай, – усмехнулся Роман и сделал глоток вина. Он мысленно поблагодарил Теодору за безграничное понимание и такт. – Стою я в очереди к кассе, думаю только о пасте и картофеле, и тут парень впереди начинает вытаскивать пистолет. Я бросился на него, выбил оружие. Он, конечно же, врезал мне. Самое забавное, что позади меня в очереди стоял коп! М-м, полицейский. Извини, Теодора.

– Я работаю с копами, но не являюсь адвокатом по защите их прав и чувств, – краешком рта улыбнулась Теодора поверх бокала.

– Ну так вот, мы скрутили этого парня. Я отказался от особой благодарности, мне причитавшейся, потому что все, о чем я по-прежнему думал, была паста!

– Ты не зря столько думал о ней. Получилось восхитительно!

– Кстати, а полиция занимается нападением диких животных?

Роман строго покосился на Ульфа. Он давно понял, что его незваный гость затеял все это специально. Сам же Роман никогда не отличался железным терпением. Оно уже начинало потрескивать, накаляясь.

– Нет, насколько я знаю.

– Группа, что приехала осматривать пастбище Магнуса, не то чтобы внесла ясность...

– Кто такой Магнус? – спросила Теодора.

– Наш сосед, – ответил Ульф раньше Романа. – Всех его овец разодрал волк. А потом он умер от инфаркта.

– Какой ужас, – тихо проговорила Теодора. В ее голосе и правда послышался страх. – Роман рассказывал о нападении. Волка уже нашли?

– Не думаю. Я слышал, его видели где-то в округе вчера.

– Вы уверены?

Теодора снова начала бледнеть. Разговор принимал именно тот оборот, которого Роман хотел избежать.

– Лишь говорю, что слышал от людей. А почему вас так интересует волк? Вы тоже живете поблизости?

– Нет. – Теодора помолчала, но собралась с мыслями и продолжила, похвалив себя за твердость голоса. – Сейчас я работаю консультантом по одному делу. Возможно, на жертву тоже напал волк, только произошло это очень далеко отсюда.

– Ну, их может быть несколько. Или это не волк вовсе.

– Не думаю, что их несколько.

– И не верите в совпадения?

– А вы верите?

– Нет.

Ульф сурово взглянул на Теодору. Его взгляд напугал ее, но она не подала виду и вряд ли бы смогла сказать, что именно заставило горло сжаться еще сильнее.

– Это то же дело, по которому я тебя консультировал? – поинтересовался Роман.

Теодора кивнула. Она почувствовала, что больше не может есть.

– Нашли предполагаемое орудие убийства. Так что никто не выдвинул версию, что это волк. Но это несомненно был он.

– А как же те бедняги, которых обнаружили со вспоротыми животами? Последнего, кстати, нашли совсем недавно в собственном доме. Учитель, интеллектуал. Полагаете, и это волк?

– Нет. Нет, не думаю, – ответила Теодора.

– Роман? – Ульф всего лишь обратился к нему, чтобы услышать мнение хозяина дома, который погрузился в молчаливую задумчивость, но прозвучало это так, будто тот обвиняет в совершенных преступлениях вовсе не волка. Сбитый с толку Роман взглянул на него вопросительно, несколько раз моргнув. – А вы как считаете? – пояснил свое обращение Ульф, ничуть не изменившись в лице.

– Никак не считаю. Если это волк, то уже какой-то ликан, получается. Раз он умеет так легко проникать в чужие спальни.

Ульф еще несколько секунд внимательно смотрел на Романа. Ему же вдруг захотелось сделать все, чтобы избавиться от этого взгляда, даже если бы пришлось засадить гостю вилку в глаз. Роман встал и принес с кухни еще салата.

– Вы так хорошо разбираетесь в волках? – Ульф снова обратился к Теодоре.

– К сожалению, я имею четкое понятие о том, как убивает волк, и не спутаю...

Она не договорила. Не смогла. Теодора не смотрела ни на Ульфа, ни на Романа. Багровая пелена застилала ей глаза, и она окончательно пожалела, что пришла.

– Так как же? – спросил Ульф, когда молчание затянулось. Теодора не сразу поняла суть вопроса. – Как убивает волк?

– Ну хватит, – не выдержал Роман. – Неужели нет более подходящих тем?

– Я поддержу любую, – невинно произнес Ульф и откинулся на спинку стула. – Раз уж ликофобия ставится под запрет.

– А вас самого почему так волнует эта тема? – прямо спросила Теодора, поворачивая к нему голову.

– Какая? – снова прикинулся непонимающим Ульф.

– Волк.

– Ах, вы все о том же! Да просто интересно. Не очень приятно думать, что рядом с моим новым домом разгуливает зверь-убийца, да?

– Может, в таком случае вам бы не стоило оставлять дом так надолго?

– Ничего. К тому же в компании не так страшно. Правда?

Теодора слегка прикусила губу, чтобы сдержать рвавшуюся наружу грубость. Ее взгляд, направленный на Ульфа, расслабленно сидящего во главе стола, говорил сам за себя – он осадил и пристыдил бы любого другого, но не Ульфа. Его внешнее безразличие и твердолобость настораживали и пугали, потому что возникало чувство, что как на него ни воздействуй, этот панцирь не поддеть ничем. Казалось, что Ульф привык душить своей силой и неприступностью, и тягаться с ним у Теодоры не было сил. Не сегодня. Она чувствовала себя глупо. Теодора аккуратно сложила салфетку, расстеленную на коленях, посмотрела на Романа и поднялась. Она не могла понять, что испытывала к нему сейчас: жалость или разочарование.

– Спасибо за ужин, Роман. Но, я думаю, мне пора идти.

– Нет, Теодора... – Роман тоже поднялся. Он выглядел раздраженным. Теодора кивнула, ему или собственным мыслям, и направилась к выходу. – Постой. Подожди!

Он пошел за ней, ругаясь и злясь про себя. Теодора не сбавляла шаг до самой прихожей, где остановилась, чтобы надеть пальто. Она стояла перед зеркалом и, когда Роман подошел и встал позади, взглянула на него в отражении. Голубой свитер обтягивал вздымающуюся грудь, брови сошлись над переносицей. Он злился не только на себя, но теперь и на нее, ведь она снова пошла на жертву. Поступилась своим желанием ради чужого, не во благо, но в ущерб себе. Роман хотел, чтобы она наконец поняла, что не должна жертвовать ничем и никогда, ибо жертвенность не может быть оправдана.

Теодора лишь смотрела на него, а потом вышла за дверь и исчезла в темноте за пеленой мелкого слепящего снега.

– Ну ладно. – Роман вернулся в гостиную. Он не сел за стол, а продолжил расхаживать. – Надеюсь, вы понимаете, что испортили мне важный вечер, к тому же обидели очень хорошего человека. – Он коснулся рта и подбородка, как будто подбирал слова на ощупь. – И я бы хотел, чтобы вы ушли.

– Если вы этого действительно хотите, я уйду, – спокойно сказал Ульф. Он ничуть не изменил позу после ухода Теодоры.

– Действительно хочу? Вы что, издеваетесь? Вы думаете, может быть иначе?

– Я в этом уверен.

– И с чего бы это? Ваше тщеславие не знает границ. Не поймите меня неправильно, я благодарен за ужин и ваши усилия наладить добрососедские отношения, но вам не мешало бы набраться такта.

– Я никого не хотел обидеть, – произнес Ульф, и в его голосе прозвучала неподдельная серьезность. – Да, может быть, я не большой специалист в светских беседах. Они мне всегда плохо давались. Я всего этого не умею.

– Чего? Быть терпимым?

– Нет. Жалостливым и слепым.

– Вот видите? Об этом я и говорю.

Роман начал убирать посуду со стола. Он избегал прямо смотреть на Ульфа, который скоро поднялся и принялся делать то же самое.

– Оставьте!

Ульф не стал спорить. Молча подождал, пока хозяин дома сложит посуду в посудомоечную машину, протрет стол и вымоет руки. Монотонная привычная работа помогла Роману успокоиться. Краем глаза он все время наблюдал за гостем, который, видимо, не знал, что такое смущение, и уходить явно не собирался. Его навязчивость начала сильно раздражать Романа, но при этом он больше поражался самому себе: будь в его столовой кто-то другой, он давно бы выставил его за дверь. Человек позади непонятным образом обострял все его чувства. Чувства, которые Роман привык притуплять, и потому теперь, растревоженные и освободившиеся от удил, они бесновались, не давая покоя и не позволяя связанно думать.

Вечер был безвозвратно испорчен. Отношения с Теодорой отброшены назад на несколько ступеней крутой лестницы. Роман взглянул на новенькую бутылку рома на столе. Открыть ее сейчас в присутствии Ульфа было бы отвратительно. Роман убрал бутылку в буфет и поставил турку на плиту.

– Кофе хотите?

– Нет, спасибо.

Роман налил кофе в чашку и прошел в гостиную, кивком пригласив Ульфа следовать за ним. Он сел в кресло у камина, поставил чашку на столик и поворочал тлеющие поленья.

– А вы навязчивы.

– Я уйду в любой миг, если вы этого захотите.

– Да с чего вы вообще взяли, что я хочу обратного?! – взорвался Роман. Он не кричал, но голос больше не был безразлично-ледяным.

– Иначе уже давно выставили бы меня.

– У вас всегда все так просто?

– Почти. Люди сами придумывают себе проблемы. Страхи, условности, запреты – все это эфемеры. По правде говоря, все всегда просто и ясно. Даже ваши компромиссы – чушь. Есть лишь одна истина, и если вы ее не признаете, то начинаете юлить, что-то выдумывать, избегать ее, пытаетесь «пойти на компромисс» – о, люди просто обожают это выражение, – вы идете на поводу у слабости и потворствуете лжи. Вы путаете сами себя. Закрываете глаза, прижимаете руки к груди и кружитесь, кружитесь, пока правое не становится левым, а верх – низом. Потому что в таком случае вас уже сложно обвинить, ведь вы не смогли распознать. Но фокус в том, что запутали вы себя сами.

Ульф едва заметно перемещался по комнате. Он подошел ближе и сел во второе кресло напротив. Роман глубоко задумался, упершись локтем в подлокотник и прижав указательный и средний пальцы к губам. Он не ожидал таких рассуждений от этого человека, напускавшего на себя вид легкой, небрежной наивности. Он в принципе ни от кого такого не ожидал, потому что давно привык, что люди думают не так, как он сам.

– А как насчет скорби? Она тоже выдумана?

– Отчасти, – кивнул Ульф. – Давайте разберемся, копнув глубже. Почему люди страдают и убиваются, потеряв родных? Им больно, да. Но главная причина не в этом. Во-первых, они жалеют себя. А во-вторых, жалеют ушедшего. Потому что думают, что его бесценная жизнь внезапно оборвалась и канула в небытие. Они строят теории рая и ада, перерождения, даже других миров, но в одном-единственном всегда сходятся: бедный, бедный Джон Доу. Но с чего вообще мы взяли, что тому, кто умер, хуже всех? Почему в своем святом тщеславии богов люди уверены в том, что жизнь на земле – единственно правильная и хорошая, а то, что будет после, – лишь призрачная тень, отголосок, иллюзия? Может быть, все как раз наоборот? Может быть, этот переход – благо, и смерти стоит не бояться, но принимать с умиротворением и готовностью? Именно люди придумали рай, но они же придумали и ад. Люди придумали мораль и правила, придумали святых и грешников, придумали ангелов и демонов, придумали тех, кто будет вознагражден за добродетели и невинность, и тех, кто поплатится за потворствование своим желаниям. Они придумали, что жертвенность – это хорошо, а забота о себе – плохо, что хорошо отдавать и плохо – брать. Придумали, что черное – это черное, а белое – это белое. Придумали, что плохо быть умным и хорошо быть таким, как все, потому что плохо, когда ты не подчиняешься, но хорошо, когда становишься безликим и позволяешь другим думать за тебя. Люди, придумавшие богов и святых, так вдохновились своей фантазией, так заигрались в «угадайку», что ослепли от своих же «интеллектуальных вспышек», хотя успели возвести себя в ранг богов, самых удачных и любимых. Но что будет, если миром начнут управлять слепые боги? Ответьте на вопрос, и вы поймете, куда приведет себя человечество.

– Осторожнее. За такие идеи вас может запросто отвергнуть любое общество.

– И хорошо. Если мои идеи не примут, то зачем мне такое общество?

Роман долго смотрел в камин. Так долго, что потерял счет времени и несколько раз моргнул, прогоняя задумчивость.

– И вы так просто говорите обо всем этом? То есть вас ведь наверняка не раз ругали и отталкивали за такие взгляды.

– Конечно. Ну и что?

– Вы и не пытаетесь вписаться, – удивленно размышлял Роман, по-прежнему глядя на тлеющий огонь, как будто говорил сам с собой.

– Я не лгу.

– Что, никогда? Не верю.

– Почему?

– Так не бывает. Все лгут.

– Я – нет. Как и вы.

– Вы меня не знаете. Как вы можете судить?

– Я чувствую все немного острее... других. Я точно знаю, когда мне лгут, когда притворяются или жульничают. И потом, у лжи особый запах.

– И чем пахнет ложь?

Ульф втянул носом воздух и ненадолго прикрыл глаза. Его руки расслабленно лежали на подлокотниках кресла ладонями вниз, а голова была слегка откинута назад, как будто так он мог лучше разглядеть своего собеседника. Он открыл глаза и ответил:

– Поденкой.

– Разве у маленькой бабочки есть запах?

– У всего на свете есть свой запах.

– Почему же у лжи и поденки он одинаков?

– Поденка приходит в этот мир через сложный процесс линьки и развития, но живет в итоге всего день, не имея при том даже пищеварительного тракта. Это обман самой жизни. Разве может что-то тягаться с этим? Она есть как форма, но жизни ее не существует, потому что нет ничего, что делало бы ее по-настоящему живой. Ложь умеет казаться прекрасной. Парит над миром, блестя прозрачными крыльями и пуская блики по воде.

Роман вспомнил об остывшем кофе. Взял чашку, встал и подошел к роялю. Ульф смотрел то на него, то по сторонам. Он выглядел по-домашнему растрепанным, и любому другому это придало бы неряшливый вид. Но Ульфу перекошенный воротничок рубашки, расстегнутая жилетка и рассыпавшиеся волосы шли, и, казалось, причеши его и надень галстук – все испортишь и приведешь в нелепый вид.

– Так зачем вы убили учителя?

Роман не повернул головы, и внешне его лицо не приняло никакого выражения. Однако он застыл, остолбенел, так и не успев донести чашку с кофе до рта.

– Что вы сказали?

– Ну бросьте! С вами играть в скучнейшее «меня не поймаешь» у меня совсем нет желания. К тому же я не осуждаю. Просто любопытно. Никак не могу понять причину.

Роман ответил не сразу, но Ульф хотя бы добился того, что тот посмотрел на него. Он поставил чашку на рояль и обернулся.

– Как вы узнали?

– Вы сказали сами.

– Что за ерунда? Как? Вы что, какой-нибудь частный детектив под прикрытием? Что ж, это хотя бы как-то все объяснило.

– Вот это уже обидно!

– Объяснитесь.

– Я никакой не детектив. Как вам такое в голову пришло? Я настолько плохо выгляжу? – От возмущения Ульф вскинул руки ладонями вверх, выгнул левую бровь.

– Как вы узнали? – Роман отчеканил каждое слово. Ему хотелось подбежать и сдавить горло человека напротив и держать, пока оно более будет не способно прохрипеть ни звука. Он удерживал себя на месте с огромным трудом, с удивлением замечая, что почти не пытался оправдаться или хотя бы прикинуться непонимающим. Интуитивно Роман понимал, что в этом нет никакого смысла.

– Вы сказали, правда же! На будущее – будьте осторожнее со словами. И замечаниями.

Роман выжидал.

– Когда я спросил про мертвого учителя, я сказал, что его обнаружили в собственном доме, это было во всех новостях. Но нигде и никогда в сводках не упоминалось о том, что его обнаружили в спальне.

– Кто вы такой?

– Я вам не друг. Но я точно и не ваш враг. Вообще-то вы тут совершенно ни при чем, я никому не друг. Мое положение этого не позволяет. Но здесь я исключительно из любопытства. И немножко – тщеславия. Совсем чуть-чуть.

– Я не об этом спрашивал.

– На ваш вопрос я пока ответить не могу.

– Почему?

– Время еще не пришло.

– Так. И чего же мы ждем? Или этого вы тоже не можете сказать?

– Не могу. Мне запрещено говорить об этом. Но вы можете догадаться сами. Для вас это не составит большого труда. Нужно лишь чуть больше веры.

– Веры? Это в кого же? Я, боюсь, до крайности не религиозен.

– И замечательно. Это вера другого рода.

– Вот что, я не собираюсь играть в ваши игры! Вы в моем доме, куда я вас не приглашал. Не юлите.

– Вам нечем мне пригрозить. Но даже если бы было, уверяю, это пустая трата времени. Со мной такой подход не сработает, а вы глубоко разочаруете самого себя. Но что вы можете сделать, так это не пытаться ничего отрицать. Я никогда не лгу, не умею лгать, даже если бы и хотел это сделать. Я могу юлить, могу путать, пугать, наводить ужас или внушать страх, но не лгать. Это вам стоит знать обо мне. Да, я здесь из праздного любопытства. Оно слепо вело меня, но я начинаю думать, что не ошибся, следуя ему.

– То есть я теперь должен утолить ваше любопытство?

– О, я был бы очень признателен!

Все это звучало настолько странно, сюрреалистично-комично, что Роман вдруг рассмеялся, чем удивил Ульфа.

– Я ведь не шутил вообще-то, – сказал Ульф, сложив руки на груди.

– Да-да, с чувством юмора у вас проблемы. У меня тоже, как видите... Ладно, с любопытством понятно, – продолжил Роман, щелкнув языком. – А тщеславие при чем?

Ульф молчал, и Роман снова мрачно усмехнулся.

– Ну конечно, еще одна вещь, которую под страхом смерти нельзя говорить.

– Нет. Если хотите, я отвечу.

– Удивили! – Роман смочил пересохшее горло холодным кофе. – Что ж, будьте добры.

– Я всегда занимался одним и тем же, – начал Ульф, вытянув ноги. – Как и сказал, я преследую определенную цель. И пусть сначала она была мне навязана, но я давно ее разделяю и уже следую ей по собственной воле. Но, знаете, любое повторяющееся дело, каким бы оно ни было благим и любимым, грозит стать рутиной и придушить интерес, радость сюрприза, открытия. Я заскучал. Мне захотелось подогреть застоявшиеся чувства! Они как будто впали в спячку. Называйте это хандрой, депрессией, как хотите. Так что я сделал то, что делают все безнадежные авантюристы: бросился вниз головой с водопада. Как слегка безумный вор с душой романтика, не ценящий в жизни ничего, кроме подлинного искусства, чести и истины, и ради всего благого, что есть в мире, решается на воровство бесценного, пленительного полотна.

– И под... пленительным полотном вы подразумеваете...

– Вас.

Роман не хотел смотреть на него. Не хотел его понимать, не хотел ему верить. Однако мир Романа сделался цвета зеленой камеи.

– Вы очень занятный человек.

– Я хотел бы им быть.

– Вот что, я больше не буду задавать вопросов. Просто расскажите мне все, что, по-вашему, можете рассказать.

– Это не так много, как вам хотелось бы услышать.

– И все же. – Роман не сводил глаз с гостя, который слегка лениво рассматривал комнату и ее хозяина.

– Больше всего вам, пожалуй, хочется знать, почему меня заинтересовал ваш способ возмездия.

– Удивлен, что вы это так называете. – Роман отставил полупустую чашку и скрестил руки.

– Предпочитаю называть все своими именами. Да, мне известны все ваши убийства. И я не осуждаю ни одно из них, потому что все они были справедливым актом поддержания равновесия.

– Не могу понять, негодяй вы или псих.

– Всего понемногу, я бы сказал.

– Вы не осуждаете, потому что совершали то же?

– Нет, – быстро ответил Ульф. – Нет. Я никогда не убивал людей.

– Мне показалось или это сожаление?

– Может, отчасти, – пожал плечами Ульф. – Хотя нет, наверно, я бы ничего не поменял. Предпочитаю делать справедливые выводы, а не торопиться с бессмысленной расправой. Я сейчас не вас имею в виду.

– Я сказал о спальне лишь во время сегодняшнего разговора. Но ведь вы и раньше знали, что это сделал я?

Ульф кивнул.

– Поэтому пришли сегодня?

– Лишь отчасти. Никакой лжи, помните? Все, что я сказал, стоя на пороге, было правдой.

Ульф вздохнул, провел ладонью по волосам и снова огляделся.

– Этому дому нужна собака, – протянул он.

Помолчав, Роман спросил:

– Хорошо. Юлить вы все-таки мастер. Вы ждали, пока я по неосторожности признаюсь, но откуда вы знали о том, что я сделал?

– Я наблюдал.

– За мной?

Ульф снова кивнул.

– Хорошо. Допустим, вы пришли в мой дом, получили признание, удовлетворили любопытство. Что дальше? Не верю, что вы просто так исчезнете.

– Почему?

– Вы для этого слишком заносчивы. А еще любопытны, и если уйдете, то все было зря, вы так и продолжите маяться скукой. Чуточку безумный вор обязательно должен что-нибудь украсть, чтобы выйти победителем и оправдать свое звание, иначе никакой он не вор, а просто пустословный бандит, ничем не отличающийся от сотен других. А вы не такой. И я спрошу один раз. Что именно вы рассчитываете унести с собой, когда ваша авантюра закончится?

Ульф не ответил. Он молчал так долго, что Роман стал думать, что не ответит вовсе.

– Вы узнаете, когда придет время. Или раньше, если догадаетесь. Вам это не составит труда, – повторил Ульф слегка изменившимся голосом.

Роман подошел к окну. У него было такое чувство, будто ему завязали глаза и не выпускали из комнаты. Впервые в жизни жертвой оказался не другой человек, а он сам.

– Тронто Левис был первоклассным лицемером, который всю свою жизнь превозносил глупость и ложь, всячески унижал остроту ума и оригинальность, что и говорить о таланте.

– Он унижал и ваши способности?

– Много лет подряд.

– Зачем же вы так долго ждали?

Роман обернулся. Он глядел на человека в кресле у камина до тех пор, пока тот не пожал плечами вопросительно и даже как-то небрежно.

– Я никак не могу понять... Вы притворяетесь или действительно... – Он не договорил вслух, лишь про себя: «...действительно такой же, как я». – Ну ладно. Знаете, я бы хотел, чтобы вы ушли... Теперь наверняка.

Ульф тут же поднялся.

– Да, думаю, теперь пора. Это был интригующий вечер.

– Интригующий – это уж точно. Приятный ли?

– Пусть вы злитесь, но сами при этом прекрасно знаете, какую услугу я вам оказал. И даже не одну.

Роман не стал отвечать, потому что Ульф, который потягивался и почти по-хозяйски смотрел по сторонам, был прав. Это приводило Романа в молчаливое бешенство. Сказав это, Ульф имел в виду в первую очередь Теодору. Роман не понимал, откуда взялся этот человек и кем тот был на самом деле, но он видел его насквозь. Он взглянул на Ульфа сначала из-под бровей, но, встретив нагловатый зеленый взгляд, вскинул голову. Этот самоуверенный сукин сын был честен. Он оказался тем человеком, которого Роман уже не надеялся встретить. Он, не сбавляя шага, подходил вплотную и припечатывал свои идеалы прямиком в упрямый лоб своего собеседника, нравилось это тому или нет, и отказываться от них не собирался, что бы ни стояло на кону.

– Это все. Спасибо за ужин. Убирайтесь.

Ульф сделал то, что запутало Романа еще больше: он улыбнулся, как будто такой ответ был для него самым желанным.

– Ульф, – окликнул Роман, и Ульф обернулся с середины подъездной дорожки. Два зеленых огонька вспыхнули в темноте. – Вы тот, кто бежит с волками или от них?

– Я как вы, – просто ответил Ульф, заложив руки в карманы брюк и пожав плечами. – Куда бежите вы?

Роман покачал головой. Он окинул взглядом пустой влажный сад, подъездную дорожку, луну над ней и человека в призрачном бледном свете звезд, а потом сказал:

– Я больше не бегу. Наверное, нужно сказать волкам, что я дома.

7

На компьютерах следственного отдела была установлена специальная программа, позволяющая отыскать интересующее дело по ключевым словам. Она предоставляла список полицейских отчетов, в которых нужное слово фигурировало не менее одного раза. Ожидая, пока на экран будут выведены результаты, Теодора выглянула в коридор сквозь низкое широкое окно. Оскар Линд сидел за своим столом спиной к ней – ей был виден лишь край его затылка и плечо, он что-то увлеченно печатал. Кроме него в здании была секретарша Сара и еще двое следователей. Теодора не могла точно припомнить их имена. Кажется, тот, что повыше, с коротко стриженными волосами – Бертиль Лундберг... или Лундгрен?

Компьютер вернул ее внимание коротким системным щелчком, оповещая о том, что обработка данных завершена. Схватив карандаш и листок, она приготовилась выписывать номера дел, раскрытых и нет, в которых система обнаружила одно общее короткое слово: «волк». Но застыла перед монитором. Результата было всего два, причем один из них пятидесятидвухлетней давности. Тогда Теодора изменила ключевое слово на фразу: «нападение животного». Да, теперь дел было значительно больше. Она методично выписала в ровный столбик все номера до одного. Затем поднялась, сложила листок и убрала его в карман, выключила компьютер. Выходя из кабинета, она ничего не сказала впустившему ее Линду и, воспользовавшись полным отсутствием сотрудников в коридоре в этот час, прошмыгнула в архив.

Теодора зажгла всего одну лампу и, спустив на стол несколько коробок, принялась просматривать папки с делами, напрягая глаза в полутьме и постоянно сверяясь с листком, откладывала в сторону нужные. За тридцать минут ей удалось отыскать лишь несколько дел. Она валилась с ног и больше не могла стоять, так что сгребла найденные папки – их оказалось семь – и села прямо на пол, разложив их веером вокруг себя. Длинная юбка стесняла движения. Теодора почувствовала, как сильно ноют ноги после долгого дня в обуви на непривычно высоком каблуке. Она вздохнула и открыла первую папку.

Инес Монссон, тридцать два года. Смерть наступила в результате глубоких ранений в области живота, предположительно – нападение дикого животного, возможно, медведя. Жертва была обнаружена недалеко от палаточного городка в Вествогёй, фюльке^[10] Нурланн.

Во второй папке была фотография эффектной молодой брюнетки, очевидно, американки. Кейти Рассел, двадцать восемь лет. Точную причину смерти установить не удалось, так как никаких следов диких животных обнаружено не было, как и предполагаемого орудия убийства. Женщина была найдена на веранде летнего дома в Нарвике, куда наведывалась раз в год во время отпуска. Причина смерти – рваные раны вдоль живота и груди, потеря крови.

Теодора так долго смотрела на фотографии жертв с мест преступлений, что потеряла чувство времени и любой связи с реальностью. Она снова была там, на леднике, а потом... в церкви, и вокруг не было ничего, кроме безотчетного ужаса и крови.

– Объяснишься?

Голос застал Теодору врасплох и напугал так, что она вздрогнула всем телом и выронила папки из рук. Фотографии выпали на тонкий темно-серый ковролин и теперь рдели на нем неровными кровавыми пятнами. Теодора не стала их поднимать и посмотрела наверх, на застывшего в проеме Стига Баглера. Она не представляла, сколько времени он вот так наблюдает за ней и ее противозаконными действиями. Теодора прикусила губу. Все, что бы она ни собиралась сказать, казалось глупым, лишним, нелепым.

– Не буду, – почти прошептала Теодора. Она пожалела, что он пришел. Лучше бы ее застукал кто-то другой.

– О, но тебе все равно придется. Рано или поздно. И лучше рано.

Теодора аккуратно собрала выпавшие файлы и разложила по местам. Затем сложила папки в одну стопку и прикинула, как ей теперь встать с пола в длинной неудобной юбке и на каблуках так, чтобы это выглядело наименее нелепо и хотя бы относительно пристойно. Она решила потянуть время.

– Ты разве не должен быть дома?

– А ты не должна?

– Мне стало любопытно.

– Я вижу. Знаешь, мне, может, тоже любопытно, почему у моей секретарши в сорок лет грудь вдруг выросла на три размера, но я же не пошел копаться в ее переписках и счетах.

– Фу, Баглер!

– Вот уж нет! Даже при таком раскладе я был бы куда честнее и порядочнее тебя. Зачем тебе эти дела?

– Я должна была выяснить... – Она замолчала, не договорив, и упрямо уставилась перед собой.

– Выяснить что? И вообще-то поднимись на ноги, я не могу серьезно разговаривать с твоей макушкой.

– А ты говори несерьезно.

– Холл, ну-ка встань!

Она попыталась подняться, но из этого ничего не вышло. Так и оставшись на полу, Теодора мрачно взглянула на него. Баглер, кажется, усмехнулся. Он всегда делал это так незаметно, что никто никогда не видел его улыбки и не мог бы сказать наверняка, когда он смеется, а когда хмурится. Баглер подошел и протянул ей руку. Нехотя Теодора схватилась за его ладонь и начала подниматься. Теперь, когда мышцы немного расслабились, это оказалось еще сложнее. Баглер подхватил ее за локоть и практически поставил на ноги, грубовато, но эффективно. Теодора расправила пальто и откинула волосы за плечи, а потом взглянула на него.

– Объяснись, – повторил он, по-прежнему сжимая ее локоть. Второй рукой он забрал у нее папки и поднял в воздух.

– Мне казалось, тут есть какая-то закономерность и...

– И что? Мы все просто слепые идиоты, которым лишь бы прикрыть дело? Это ты хотела сказать?

– Нет, не это. – Она вырвала локоть из его пальцев и отступила на шаг назад, но тут же уперлась спиной в стеллаж. – Я никого не обвиняла в некомпетентности. Но ты же не захотел слушать меня на леднике.

– И правильно сделал. Потому что пришли результаты криминалистической экспертизы, и они подтверждают именно то, о чем я тебе и говорил.

– Это был он? – глухо спросила Теодора. Впрочем, она не поверила, а упрямство лишь крепло.

– Да. Это был он. Он псих и виновен, не может быть никаких сомнений.

– Но... нет, ерунда какая-то.

– Ты что, издеваешься? Ты и теперь не веришь, что он убил девушку?

– Не знаю. – Теодора отвернулась и сжала виски ладонями. – Я была уверена в обратном.

Баглер смотрел на Теодору и не мог понять ее мотивов. И тем более не понимал, почему она здесь в таком виде и почему у него такое чувство, что он сам превращается в дикого зверя, едва справляющегося со своими инстинктами и желаниями, удерживая их из последних сил самыми кончиками когтей. Хотя последнее он, пожалуй, понимал. Причина стояла сейчас перед ним и выглядела хоть и измученной, но невыносимо прекрасной. Баглер сглотнул и пожалел, что перед встречей с судьей решил заехать в отдел.

Теодора обернулась. Баглер безучастно перевел взгляд в сторону, на бесконечно тянущиеся в темноту полки.

– Мне нужно встретиться с судьей Нюбергом. Если хочешь, поехали вместе, по дороге поговорим. Потом отвезу тебя домой.

– Я на машине.

– Ладно, я перефразирую. Или я отвезу тебя домой после встречи тихо и незаметно, или это сделает Оскар Линд прямо сейчас с громко орущей мигалкой на крыше, а потом сам же получит за то, что впустил тебя.

– Не ругай его, он ничего не знал.

– Тогда будешь платить двойную цену.

– Уже плачу. – Теодора прошла в коридор и подождала, пока Баглер запрет дверь.

– Это как же?

– Соглашаюсь терпеть твое брюзжание еще несколько часов подряд.

– Знаешь, что старую добрую порку еще никто не отменял? Так что прикуси язык. И иди в машину.

Теодора взяла у Баглера ключи и, покинув отделение первой, стала ждать его в машине, пока он отдавал распоряжения и брал все необходимое. Ее не слишком заботило то, что он разозлился. Правила и закон были святой неприкосновенностью для Баглера, Теодора давно смирилась с этим. Она завела мотор и включила обогрев. Тусклый свет приборной панели бледно-голубыми глазами глядел ей в лицо. Машина была припаркована боком к отделению, и Теодора хорошо видела вход. Баглер долго не шел. Оставшись одна, Теодора невольно вернулась мыслями в дом у подножия холма и почувствовала, как от обиды сжалось горло. Она злилась, что позволила выставить себя в глупом свете, жертвой, ищущей понимания и доверия. Глаза намокли, и уголки защипало от поплывшей туши, ведь Теодора вдруг поняла, что именно такой и была в собственных глазах – жертвой, отчаянно ищущей искупления, признания и прощения. Она чувствовала себя так, будто единственный человек, от которого она жаждала их получить, отказал ей.

Усыпленная мыслями о поражении, теплом обогревателя, запахом кожи и гвоздики, витавшим в салоне, она уснула прежде, чем Баглер сел в машину и, поглядев на нее, улыбнулся и покачал головой. По дороге они так и не поговорили.

Проснувшись, Теодора несколько секунд не могла понять, где находится. Сон был тяжелым, каким-то липким, будто она потеряла сознание. Но страха не было. Она чувствовала себя в безопасности и ей было тепло.

Теодора подняла голову и села ровнее. Она все еще была в машине Баглера и, судя по стрелкам на приборной панели, проспала несколько часов, укрытая его пальто. Сам Баглер сидел на водительском месте. Он быстро глянул на нее, когда услышал, что она проснулась. Теодора посмотрела в окно, часто моргая. Они стояли у ее дома. В этот час некоторые квартиры еще светились желтым и бледно-сиреневым светом.

– Почему ты меня не разбудил? – пробормотала она с упреком.

– Стоило бы. Но не настолько же я ужасный человек.

– Я даже не слышала, как ты дверями хлопал! Ужас какой.

– Конечно, не слышала. Ты храпела громче, чем у меня клаксон работает.

– Не ври, – обиделась Теодора и повернулась к нему. Светлые глаза смотрели на нее с дружеской приязнью и только. – Почему ты встречался с судьей в такое время?

– Первое слушание перенесли, мне нужно было передать результаты экспертизы.

– Перенесли? – Теодора даже подумала, что ослышалась. – Но почему я узнаю об этом только сейчас?

– А зачем тебе было знать?

– В каком это смысле? – Голос обрел твердость. Она села прямо, скинула с себя его пальто и тут начала понимать. – Кто... Кого назначили проводить судебно-психиатрическую экспертизу?

– Лотту Сандберг, – без запинки ответил Баглер.

Он прохладно наблюдал за тем, как меняется выражение лица Теодоры. Внутри же он чувствовал себя так, как если бы его бросили в ледяную воду и удерживали за затылок, не позволяя вынырнуть.

– И чье... это было решение? По чьей рекомендации назнач...

– По моей рекомендации, – перебил Баглер.

– Причина?

– А нужно объяснять?

Она молча ждала ответа, метая глазами искры.

– Ты не вправе заниматься самостоятельным сбором информации по делу, и тебе это отлично известно. Ты слишком заинтересована, а значит, должна быть отстранена от проведения экспертизы.

Теодора почувствовала себя так, будто он влепил ей пощечину. Она вздернула подбородок и порадовалась хотя бы тому, что глаза были на удивление сухими.

– Ты просто мерзавец, Баглер, надеюсь, ты это знаешь.

– Даже если забуду, ты напомнишь.

– Да. Я много чего могу тебе напомнить. – Она подхватила вещи и распахнула дверь. – В том числе и то, что с друзьями так себя не ведут!

– А мы и не друзья, Холл. Ты работаешь под моим руководством, и я принимаю решения, которым ты подчиняешься, а не наоборот.

Она замерла на секунду, не веря своим ушам. Теодора плохо видела его лицо, скрытое в тени. Но это ей было и не нужно. Она прекрасно могла представить его отчуждение.

– Иди к черту со своими приказами, Баглер. В следующий раз, когда задашься вопросом, почему ты всегда один, посмотри в зеркало.

Она не кричала и, произнеся это как-то утробно, очень искренне, захлопнула дверь и пошла прочь. А Стиг Баглер еще долго не трогался с места, сидя в темноте и досадуя на то, что она не накричала на него как следует.

* * *

Теодора не ходила в церковь уже очень много лет и теперь, сидя одна в пустом зале, пыталась подсчитать точный срок. Выходило двадцать один год. Эта мысль даже заставила ее криво улыбнуться. Единственная дочка пастыря, хорошая девочка, которая заблудилась, совсем как отбившаяся от стада овечка. Интересно, отец до сих пор думает, что она одержима дьяволом? Если бы он увидел ее сейчас здесь, в церковном зале, несомненно пал бы на колени и возблагодарил Бога за то, что его дочь наконец очистилась. А что бы сделала мать, будь жива? Теодора нахмурилась. Наверно, все равно бы принялась причитать и отчитывать.

В том, что отец был жив, она не сомневалась. Теодора регулярно наводила о нем справки и следила за тем, в каких условиях его содержат. Как выдающегося проповедника и пастыря, его поместили в самую современную комнату, определили к нему лучшую сиделку из всех, что имелись в «Этне»^[11]. Теодора не видела его с того самого дня, как уехала и больше никогда не возвращалась. Она жалела только об одном – что у нее не хватило духу сделать это раньше.

Теодора сидела и смотрела, как раскуривается ладан, и ее мысли тянулись по всему залу подобно его дымчатым лентам, то завиваясь, то исчезая совсем. Наблюдала, как витражи окрашивают свет и кружащуюся пыль в золото и бирюзу и как этот свет рисует несуществующие узоры на темном полу и стульях, безнадежно тянется к босым ступням прячущейся в алькове за алтарем святой Марии в призрачной надежде коснуться их, но у него ничего не выходит, и белые ступни словно тонут в темной заводи. В этот час орган наверху прятался в полутени, и лишь кончики труб отбрасывали вниз медные блики, похожие на потускневшие от времени монеты. В такой тишине казалось, что можно услышать собственные мысли. Но Теодора распознала бы их и в шумной толпе, и стоя посреди жестокой бури, сносящей все без пощады. Она столько лет не входила в церковь, что обзавелась какими-то нелепыми предрассудками, не имеющими ничего общего с логикой и разумом и не позволяющими переступать порог святыни. Но вот она здесь, сидит и снова смотрит на алтарь, не обратившись в пепел и не пав жертвой божественной кары. Просто сидит, смотрит, как тянутся к старинному органу белые руки Святой Марии, и гадает, чьи глаза выглядят более пустыми.

Теодора Холл воспитывалась в строгой религиозной семье истинных христиан. В то время, как ее сверстницы начинали ходить на свидания и тайком красть мамину косметику, она заучивала псалмы и песни для служений, помогала матери содержать небольшое, но богатое хозяйство и четко знала допустимую длину своей одежды, которая мало походила на то, во что ей хотелось наряжаться в этом возрасте, но кто ее когда-нибудь спрашивал об этом? Когда родился брат, стало чуточку легче лишь потому, что внимание родителей рассеялось и теперь его должно было хватать на воспитание не одного, а двоих образцовых христиан. Отец и мать всю жизнь прожили в одном и том же поселке. Он стал молодым священником, она – его женой, он – пастырем, она – матерью. Нужно сказать, что отца Теодоры очень уважали. Вероятно, потому, что сначала боялись его отца, а позже и его самого. Дед Теодоры был большим и статным человеком, который с возрастом только креп и демонстрировал все большую силу и несгибаемый нрав. Он придерживался четких моральных принципов, которых до него свято придерживался его отец, а потом и сын. Эти принципы Асвёр Холл заложил в фундамент своего собственного дома и семьи, которая обязалась следовать соответствующим законам и жить согласно им так, будто они были прописаны в каждом камне, под кожей.

Асвёр Холл всегда мечтал о сыне. Он был убежден, что долг каждого богопослушного христианина – воспитать достойного сына, обучив его и привив любовь к Господу, которую он пронесет через года. Вскоре у него родилась дочь.

Каким было первое чувство, которое Асвёр Холл испытал, узнав о том, что стал отцом дочери? Страх. Он считал, что воспитание девочки – сплошные хлопоты и опасности, для него в этом было что-то злое, как будто девочка, в отличие от мальчика, была уязвима для скверны и темных сил. Как будто в ней от рождения была заложена большая вероятность падения и греха, и однажды она несомненно должна была ему поддаться, подобно Еве. Он так боялся не справиться, так боялся, что дочь не оправдает его честное имя и святые идеалы, что с первых дней ее осознанной жизни относился к ней как к бомбе замедленного действия. Стоит ли говорить, что Теодора воспитывалась не просто в строгости, но в суровости, граничащей с жестокостью так тесно, что порой маленький ребенок просто не мог увидеть никакой разницы. Со временем хрупкая черта и вовсе стерлась.

Теодора словно почувствовала тяжесть в лодыжках. Она поняла, что неотрывно смотрела на белые ноги Святой Марии, но чувствовала свои собственные, совсем как когда-то, будто настоящее мгновение и то, когда ее мучил отец, разделяло несколько дней, а не много лет. Она подняла глаза выше и увидела лицо девочки, кусающей губы, чтобы не закричать снова, потому что уже усвоила – нытье и призывы к жалости делают отца только злее. Теодора до сих пор гадала, придумывал ли он для нее наказания сам или когда-то все то же проделывали с ним. Сам ли он решил поставить ее у забора их старой церкви в один из самых душных дней и обложить ее босые ступни неподъемными камнями, которые очень скоро раскалились на не знающем пощады солнце. Она стояла там, тихо плача, кусая губы и думая о том, что если солнце такое жестокое, то Бог должен быть сострадающим. Почему же он смотрит и ничего не делает? Да потому что она была плохой дочерью, вот почему. И от этих мыслей слезы лились еще сильнее.

О, она искренне любила родителей. Любила жестокого отца и безвольную мать, которая никогда не смела вмешиваться в воспитательный процесс. По какой-то непонятной причине в этом хрупком ребенке, знавшем о мире лишь то, что он поделен на праведников и грешников, на белое и черное, на рай и ад, что нужно непременно выбрать праведную сторону и следовать ее заветам, иначе последует наказание, было сосредоточено столько любви, что она стала ее кандалами. Только гораздо позже, когда Теодора из маленькой хорошей девочки превратилась в женщину с лишенным порядка внутренним миром, она поняла, что эта любовь душила ее и не позволяла высвободить ноги из груды острых раскаленных камней. Именно она заставляла ее молчать и защищать родителей тогда, когда кто-то имел смелость или глупость пожурить отца за излишне жестокие методы воспитания. Это любовь нашептала ей принять на себя вину за то, что случилось с братом, и пронести ее вплоть до этого самого дня. Теодора задумалась о том, как бы выглядел Энок, если бы повзрослел. Был бы он похож на отца? Да, вероятно. Обычно дочери похожи на отцов, а сыновья, особенно младшие, – на матерей, но у них все было наоборот. Это Теодора унаследовала от матери светлые волосы, форму глаз. Их отличало лишь выражение лица. Уголки губ Илвы всегда были опущены, а глаза смотрели с опаской, как будто она все время ожидала наказания откуда-то сверху. Рот Теодоры выражал решимость, глаза глядели прямо, а подбородок часто взлетал вверх, а не падал на грудь, и это радовало ее, успокаивало. Наверно, ей никогда не хотелось быть похожей на мать. А вот брат сейчас был бы молодой копией отца, с теми же широкими скулами, небольшими, как будто прищуренными глазами и ямочкой на подбородке. Теодора почувствовала себя так, будто ее душат, и впервые пошевелилась, коснувшись рукой горла.

– Вам нехорошо?

Голос напугал ее. Она не думала, что в церкви есть кто-то еще. Теодора обернулась. По другую сторону прохода, чуть позади сидела женщина. Теодора одернула себя, когда вдруг поняла, что откровенно разглядывает Аврору Баглер, появившуюся из ниоткуда. Она ответила не сразу, не понимая, как к ней обращаться теперь.

– Все в порядке, – сказала Теодора и опустила руку.

Она гадала, действительно ли Аврора не узнала ее или просто делала вид, что не помнит. Идеальная осанка аристократки, тонкие руки в перчатках горчичного цвета сложены на коленях. На Авроре был серый брючный костюм, под расстегнутым пальто виднелась блузка того же цвета, что и перчатки, и сине-зеленый шейный платок. Рыжие волосы волнами убегали от висков и были аккуратно подколоты длинной металлической заколкой. Аврора выглядела дорого и безукоризненно, как всегда, и ничто в ней даже близко не намекало на пережитый развод.

– Вы так держались за горло, я уже было перепугалась.

Аврора кивнула, как будто заверила саму себя, что беспокоиться не о чем. Жемчужные серьги на тонкой длинной золотистой застежке качнулись в такт. Она отвернулась, чтобы не смущать Теодору, но, услышав вопрос, снова посмотрела на нее, внимательнее, чем прежде.

– Вы не узнали меня?

– Почему же, узнала.

Теодора пожалела, что вообще заговорила, но деваться уже было некуда. Аврора не сводила с нее цепких карих глаз.

– Простите меня, я думаю, не имеет смысла юлить и притворяться, что я не в курсе... – Теодора покачала головой и от неловкости держалась закрыто. Она все время касалась подбородка или складывала руки на груди. – Мне очень, очень жаль. Не подумайте, что я затронула эту тему, имея какой-то подтекст, просто... Не знаю, как к вам теперь обращаться.

Теодора была готова провалиться сквозь землю, выбежать, не сказав более ни слова. Она взглянула на Аврору, которая долго молчала, разглядывая ее, и наконец слабо улыбнулась, кажется, ободряюще. Теодоре вовсе не хотелось ее обидеть, и она с облегчением выдохнула. Что-то в этой женщине притягивало и восхищало ее, но Теодора предпочла бы держать ее на значительном расстоянии.

– Это вполне логично. Теперь я снова Розендаль.

– Аврора Розендаль, – повторила Теодора, как будто только знакомилась с этой безупречной женщиной. – У вас очень красивое имя.

– Благодарю!

– Я больше ни за что не буду касаться этой темы, только вы должны знать, что я узнала об этом случайно, догадалась сама. По кольцу. Точнее, его отсутствию. Он ничего мне не говорил и не сказал бы. И мне действительно искренне жаль.

– Вы уже говорили. Не стоит столько жалеть.

Теодоре было невыносимо стыдно за себя и всю эту ситуацию. Она гадала, как могла бы ее сгладить, но Аврора все сделала сама.

– Я верю вам, не переживайте из-за этого. Стиг – самый замкнутый человек из всех мне известных, так что это очень на него похоже – не рассказать даже друзьям о своем положении.

– О, вряд ли меня можно назвать его другом. Забавно, буквально вчера он это подтвердил. Мы просто коллеги.

– С ним нелегко, да?

– Даже слишком. – Теодора поджала губы.

Аврора поднялась, привычным жестом оправила пальто и приблизилась.

– Не возражаете? – Она указала на места рядом.

Теодора тут же утвердительно кивнула головой. Аврора села через одно кресло, а рядом, между собой и Теодорой, положила сумочку и перчатки.

– В последнее время я часто прихожу сюда подумать. Здесь спокойно, – сказала Аврора, глядя на алтарь впереди. – И можно не притворяться, не суетиться. Просто быть.

– Знаете, для меня все с точностью наоборот. Не знаю, что заставило меня прийти сегодня. Я просто шла по бульвару и вдруг уронила кольцо. Оно соскользнуло с пальца от холода. – Теодора подняла ладонь и продемонстрировала небольшое кольцо из белого золота. Она купила его себе по случаю переезда в новый город, давным-давно, как будто заключила счастливый союз с новой жизнью. – Оно покатилось и остановилось прямо у крыльца церкви, представляете?

– А вы верующий человек?

– Да, – почти шепотом ответила Теодора. – А вы?

– Вероятно, не настолько, как мне бы того хотелось.

– Что же вам препятствует?

Аврора ненадолго задумалась, глядя то прямо перед собой, то на Теодору.

– Мое общество. Чтобы понравиться и выбиться в люди, я должна была стать достаточно плохой.

– А хорошим там не рады?

– Боюсь, не то чтобы...

– В таком случае я бы пересмотрела круг общения на вашем месте. Кому нужно общество с фальшивыми идеалами и подгнившим корнем?

– Проблема в том, что лучшего мы не имеем, – заметила Аврора, поразив собеседницу своим откровенным, с оттенком легкой грусти, ответом. Аврора поспешила улыбнуться. Она вовсе не стремилась казаться жертвой. – Раз вы верующий человек, почему оказались здесь впервые за долгое время?

– По личным причинам.

– Плохие воспоминания?

– Можно и так сказать.

– А в знаки вы верите?

– Нет, – категорично ответила Теодора. Она вновь принялась изучать статую в алькове. Свет слегка сместился, и теперь янтарно-синие узоры целовали ее волосы и плечи.

Глядя на Теодору слегка сверху, Аврора вдруг подумала, что если бы ее оставили ради другой женщины, то та должна была бы выглядеть вот так. В таком случае с предательством еще можно было жить.

– А я верю. Такая глупость, да? Но почему-то они всегда оказывались верны, если их правильно прочесть.

– Думаете, мое кольцо – это тоже какой-нибудь знак?

– Очень может быть.

– Какой же?

– Возможно, это ответ на вопрос, который мучил вас? И, оказавшись здесь сегодня, вы нашли его.

Обе помолчали, задумавшись. Теодора решила, что Аврора ждет от нее какого-то откровения, но не могла составить ни одной логичной фразы.

– Он чем-то обидел вас? Стиг, – пояснила Аврора, когда Теодора вопросительно взглянула на нее.

– Он не... – Она не сразу решилась договорить. Но, заверив себя в том, что Аврора пришла к ней с благими намерениями, продолжила: – Он очень обидел меня вчера. Если честно, я с трудом понимаю его в последнее время. Стиг выглядел откровенно жестоким. Возможно, я повела себя не совсем корректно с профессиональной точки зрения, но и он мог бы высказаться по-другому.

Теодора вовсе не собиралась говорить всего этого, но тут же почувствовала облегчение. Да и что ей терять?

– Что же он такого сделал?

– Отстранил меня от одного важного дела, втайне, потому что посчитал, что я слишком чувствительна для него и буду предвзята.

– А это так?

– Оно вывело меня из равновесия, да. И произошло это как раз на глазах у Баглера. Но это вовсе не значит, что свою работу я бы выполнила плохо.

Аврора отвела взгляд прежде, чем Теодора обернулась к ней, и, подумав, слегка улыбнулась.

– Но вы дали ему понять, что это дело серьезно нарушает ваше психологическое состояние, так?

– Ну... не то чтобы нарушает. Смотря как он это расценил. – Теодора замялась. – Да, возможно, именно так.

– Тогда нет ничего удивительного в том, что он отстранил вас и повел себя необычно.

Прежде чем продолжить, Аврора долго молчала. Ее взгляд блуждал по витражам, и отраженный синий свет делал ее глаза дымчато-черными с янтарными проблесками. На ее красивом лице появилось странное выражение, как будто она сама вдруг разгадала ответ на какой-то мучивший ее вопрос. А потом заговорила ничуть не изменившимся тихим приятным голосом.

– Есть у Стига такая черта, не то чтобы плохая, наверно, но до невозможности раздражающая! Он вечно берет вину на себя, даже тогда, когда это и близко не его проблема. Несколько лет назад у него был напарник. Молодой парень, наверно, чуть моложе вас. Хороший мальчик, служил, потом устроился в отдел, и Стиг рассмотрел в нем потенциал. Парень хотел учиться, и Стиг таскал его за собой на все задания. Он стал принимать серьезное участие в его обучении, но, пожалуй, слегка переоценивал парня, ведь тот был еще недостаточно опытен. И однажды Стиг поручил ему дело. Очень опасное дело, к которому парень оказался не готов. Стиг мог послать любого, но выбрал именно его. И ошибся.

Пока Аврора говорила, руки Теодоры покрылись мурашками. Она уже знала, чем закончится история.

– Он погиб?

Короткий кивок головы.

– С тех пор Стиг живет с непосильной ношей на плечах и верит в то, что это заслужил, хотя я считаю, его вина довольно спорна. Любой сотрудник, которого бы он ни отправил на это задание, мог пострадать. Так сложились обстоятельства. Но у Стига всегда был этот нелепый синдром героя, еще с тех самых пор, как мы впервые встретились. По этой же причине он и женился на мне.

Теодора замерла. Она не могла подобрать слов, потому что впервые за время их беседы отчетливо почувствовала невыносимую боль женщины, сидящей рядом с ней. Нужны ли тут слова?

– Фру Розендаль, вам не стоит проецировать его отношения с коллегами на вашу совместную жизнь. Такой подход зачастую приводит лишь к ложным выводам и иррациональному мышлению.

– Да, наверно, вы правы. Но теперь это не имеет значения, раз совместной жизни больше не существует. Я вам рассказала эту историю для того, чтобы вы не принимали его дурацкое поведение на собственный счет. Как видите, причина скрыта немного глубже.

– Почему вы так добры ко мне? – спросила вдруг Теодора и сложила руки в замок на коленях.

– Я не знаю. Вы мне нравитесь. Всегда нравились.

Слова Авроры сильно удивили ее. Теодора почувствовала, что вдруг прониклась к ней еще большей симпатией и уважением, чем прежде. Она изредка смотрела на ее красивый профиль и гордую осанку, вспоминая историю о том, как эта женщина стала такой, какая она есть сейчас, и подумала, что в ней сосредоточены невероятная сила и настойчивость. Это были качества, которыми в большей степени хотела бы обладать и Теодора. Но они все же были похожи. Их обеих изменила и воспитала любовь. Вот только Аврору она сделала несгибаемой, совершенной, исключительной. Она ее освободила. Теодору же заковала в цепи, и их она тащила за собой до сих пор, оглушительно бренча ими по каменному полу церкви и распугивая всех вокруг подобно призраку старинного замка.

– Скажите... – начала было Аврора, но умолкла, потупилась. – Нет, это бестактный вопрос.

– Мы ведь в церкви. Здесь все вопросы находят ответ.

– Когда я вошла, вы почти плакали, глядя на нее. – Аврора указала на статую Святой Марии в алькове. – А потом схватились за горло. Я не совсем понимаю... Обычно люди испытывают обратные чувства, глядя на святых.

– Кое-что вспомнилось, вот и все. Когда долго не думаешь о чем-то, возвращаться к прошлому нелегко.

– Вы из глубоко верующей семьи, так ведь?

– Как вы узнали?

– Просто подумала так, глядя на вас со стороны. И потом, когда вы сказали, что верующий человек.

– Вы правы, – кивнула Теодора. Она чуть было не спросила то же, но вовремя вспомнила рассказ Баглера о детстве и матери Авроры. Хотя она сама вдруг коснулась этой темы, совсем не стыдясь и не увиливая.

– В приюте нам не то чтобы прививали любовь к Богу. Порой даже наоборот, всячески отрицали ее. Это очень жестокое место для неокрепшего детского ума. Но там была одна женщина, заведующая. Очень хорошая. Я ей нравилась, уж не знаю почему. И однажды в день рождения... Я тогда простояла весь день у окна, пока меня не выпороли за то, что сбежала с уроков. Понимаете, я все верила, что мать за мной вернется. Думала, у нее большие проблемы и она отдала меня на время, но обязательно заберет. Уж в день рождения она точно появится и скажет, что этот кошмар закончился... Так вот, та женщина отыскала меня на чердаке. Я пряталась там, когда было совсем плохо, хотя каждый раз мне за это сильно влетало. Когда она зашла, я перепугалась. Помню, подумала, теперь меня наверняка отправят в место еще хуже этого. Но она просто сидела рядом со мной и молчала. Долго. Я расплакалась. А она все молчала, не пыталась говорить cо мной или успокоить, просто слушала и сидела рядом. А потом, когда собралась уйти, подарила мне это. – Аврора вытянула за цепочку тонкий золотистый крестик. – Это был мой первый подарок. И ценнее его у меня до сих пор ничего нет.

Она ненадолго сжала крестик в ладони, а затем снова спрятала.

– А ваше детство? Каким оно было?

– Обычным.

– Вы были счастливым ребенком?

Теодора неопределенно покачала головой. Обе женщины сидели выпрямившись и глядя вперед. Свет из цветных стекол подсвечивал задумчивые лица, а лиловые тени сбегали от ресниц к губам и дальше, к воротникам.

– Вы явно знаете больше меня, я просто дилетант, но что насчет Марии? Каким было ее детство?

– Об этом известно крайне мало, – сказала Теодора, и на секунду белые вскинутые руки показались ей живыми. – Но, согласно одному апокрифу, родители Марии, Иоаким и Анна, не могли иметь детей и всю жизнь молились о чуде. Анна уже отчаялась, потому что это было все, о чем она когда-либо мечтала. И тогда ей было видение, будто к ней сошел ангел, возвестивший о том, что Господь внял ее молитве. Она родит, и о потомстве ее будут говорить во всем мире.

– Она была очень желанна.

– Да.

– Говорят, дети становятся теми, кем им говорят, чтобы они были. Не в плане профессии, а характера.

– А...

– Хотите спросить, кем была я?

Вместо ответа Теодора посмотрела ей прямо в глаза.

– Нежеланной, – произнесла Аврора.

Когда Теодора входила в церковь скованной походкой, то задавалась двумя вопросами: сможет ли она когда-нибудь понять свое прошлое и освободиться от него? Сможет ли она понять себя и людей вокруг себя, людей, как Стиг Баглер, неоднозначные чувства к которым сбивали ее с толку?

Покидала церковь она гораздо позже, чем планировала, и с внезапными ответами на свои вопросы. Может, насчет знаков Аврора Розендаль оказалась права? Сама она ушла первая, наглухо застегнув пальто и улыбнувшись на прощание. Теодора смотрела ей вслед и думала, что посреди каменного прохода, объятая мягким теплым светом, Аврора выглядит на своем месте, потрясающе целостной, словно она сама была статуей, которую поместили сюда с определенным умыслом и целью, очень точной и логичной. Теодора еще ненадолго задержалась внутри, а потом сама пошла по проходу к дверям, остановилась на крыльце, глядя на то самое место, куда укатилось ее кольцо.

День начинал угасать, и у автомобилей, скользивших мимо по главной улице, уже зажглись фары. Их огни сливались в сплошные яркие полосы. Тяжелая дверь с металлическим засовом захлопнулась, и пора было перестать пытаться ее открыть. Нужно было искать новое направление, каким бы знакомым ни был мир за ней, запах ладана и свет, преломленный витражами. Нужно было влиться в поток автомобилей и следовать свету, пока бы он не вывел на нужную дорогу. И перестать искать изъяны в себе, ведь Стиг Баглер просто боялся подвести и потерять ее так же, как однажды уже потерял друга. Да, именно друга. Пусть ее жизни в данном случае ничего не угрожало, но под угрозой было ее психологическое благополучие, а он стал умнее, осторожнее и теперь оберегал не только тело, но и душу. И нужно было понять его, понять то, что открылось Авроре, когда, опустив голову, она грустно улыбнулась своим мыслям и выводам, отворившим ей одну простую истину: Стиг Баглер слишком дорожил этой женщиной с печальным сильным взглядом, чтобы ставить под угрозу, даже незначительную. Он изолировал ее даже от себя самого, преследуя одну цель – уберечь и сохранить. Теодора не могла знать о том, что у Авроры не было в этом никаких сомнений, она знала его слишком хорошо, потому что когда-то так же берегли ее саму. И ей было больно, ведь любовь к нему была единственным, что она знала, и эта любовь изменила ее, вскормила, создала. Аврора бы никогда в этом не призналась, но вопреки всем ожиданиям и предположениям, когда эта любовь ушла, сама она ничуть не изменилась. Аврора впитала ее так глубоко, что теперь она текла по венам вместе с кровью, и уже ничто было не способно этого изменить.

Глядя на ленту машин впереди, Теодора поняла, что ей стало легче дышать, и причиной тому была не разгадка поведения Баглера или то, что она, вступив в схватку с волком сегодня, одержала победу и вошла в церковь впервые за двадцать лет. Всю жизнь Теодора словно проводила раскопки, пытаясь отыскать свое единственное сокровище, такое, как тот золотой крестик у Авроры. И она копала и копала, но рыхлые края все время осыпались и скрывали близкую находку. Ей нужна была помощь, кто-то, кто мог бы копать с другой стороны, не позволяя земле осыпаться.

Теодора была нежеланным ребенком. И как бы сильно она ни была привязана к прошлому, созданному ее наполовину жестокой, наполовину безвольной богобоязненной семьей, она не была обязана ее любить. Не была обязана жертвовать собой ради тех, кто ее даже не хотел. По правде, она не должна была жертвовать ради кого угодно. И все наставления о самоотречении, все жестокие уроки о скромности и жертвенности были всего лишь необходимым инструментом для ваяния примерной христианки и хорошей девочки, которая не знает иного уклада жизни, кроме подчинения четким правилам и божественной морали, искусственно созданной человеком.

Эту самую мысль пытался донести до нее Роман. И всякий раз, когда злился на нее или глядел отрешенно, как бы слегка разочарованно, он пытался показать, как она слепа, подчиняясь нормам и заповедям даже спустя столько лет. Неудивительно, ведь над ней хорошо поработали. Ее отец был лучшим проповедником.

Теодора шла пешком до самого дома и, спрятав руки в карманы, все время прокручивала на пальце кольцо. Это были две тонкие полоски, соприкасающиеся в центре, как перевязанные ленты. Прошлое и будущее пересекались в этой точке и предоставляли выбор: вперед или назад, да или нет. Она остановилась, не дойдя до двери несколько метров, и покачала головой. Нет. Нет.

Ей очень захотелось увидеть Романа и поговорить с ним сейчас. Его приглашение поехать вместе на свадьбу друга все еще висело в воздухе, а после испорченного ужина они не говорили об этом. Теодора порадовалась тому, что несколько дней назад не поддалась порыву отказаться от поездки. Она намеревалась подтвердить свое согласие. И ей следовало купить подходящее платье.

Она вошла в квартиру, разделась, поставила кофе и села за кухонный стол с блокнотом и ручкой, составляя список того, что необходимо купить и сделать до отъезда в Мандал.

8

Роману нравилось встречать рассвет в дороге, особенно в пасмурную погоду, когда свет не слепил и серебрил все приглушенным сиянием, а туман за полосой деревьев отрезал мир, как будто бы за лесом он исчезал вовсе. Сами же деревья тянули к сырому небу черные как смоль тела, руки, пальцы, а стоило выехать из долины – они белели. Особенно пальцы – белые и полупрозрачные, и во всем мире не было вида прекраснее усыпленных морозом и инеем деревьев по краям серой ленты дороги, с белыми длинными ресницами и снежными кудрями, заботливо приглаженными жемчужно-серым гребнем воздуха. Дальше становилось еще интереснее, потому что небо начинало розоветь, как белая щека, наливающаяся робким румянцем, а мира за границей деревьев по-прежнему не существовало.

На пассажирском сиденье зазвонил телефон. Роман так увлекся дорогой, что не сразу понял, откуда исходит звук. Взглянув на экран, он почувствовал, как сжалось горло, и тут же схватил телефон, но долго не отвечал. Ответил лишь, когда звонившая уже собралась сбросить вызов.

– Теодора!

– Доброе утро, – послышался знакомый голос, и Роман порадовался тому, что звучит он спокойно и как будто примирительно. – Я не слишком рано звоню? Прости, только сейчас взглянула на время.

– Я как раз еду на работу. Послушай, Теодора...

– Я лишь хотела спросить, во сколько ты планируешь выехать в пятницу? – Она как будто не услышала его попытки объясниться. Роман удивленно моргнул. Он даже не был уверен, правильно ли ее понял.

– Роман? Ты слышишь?

– Да-да... Прости, я думал...

– Тебя как-то плохо слышно. Так какой план на пятницу? Если ты, конечно, все еще хочешь, чтобы я поехала в Мандал вместе с тобой.

– Хочу! – выпалил Роман и тут же нахмурился, решив, что звучит глупо. – Очень хочу, просто я решил, ты этого не захочешь теперь, – сказал он тише.

Теодора помолчала. Роману почему-то представилось, что она улыбается.

– Я планировала отогнать машину в сервис на несколько дней. На выходных это было бы как раз кстати, к тому же я не знаю дорогу.

– Отлично, тогда поедем на моей. Так будет удобно.

– Во сколько ты планировал выехать?

– Сама свадьба в субботу, но в пятницу нужно быть на репетиции и ужине, а это примерно в три часа дня. Так что можно выехать около восьми, чтобы добраться без спешки.

– Хорошо.

– Я за тобой заеду.

– Да.

– Теодора, прости меня, это было просто ужасно. Чувствую себя отвратительно и... Нужно было позвонить, но я...

– Все в порядке, – оборвала она. – Я понимаю. К тому же, думаю, у нас будет время поговорить. Это ведь традиционная свадьба?

– В каком смысле?

– Алкоголь там будет?

– Естественно!

– Увидимся в пятницу. – Теперь в ее голосе отчетливо слышалась улыбка.

Бросив телефон на сиденье, Роман взглянул в зеркало заднего вида. Стало совсем светло, и первые лучи солнца, сумевшего растопить туман и сугробы облаков, словно в ловушке плескались в улыбающихся голубых глазах.

* * *

В пятницу он почти не спал и поднялся еще до зари, решив, что если заснет теперь, то рискует опоздать. Роман принял душ, надел брюки цвета хаки и бежевый джемпер и, пока высыхали волосы, уселся завтракать в гостиной. День обещал быть пасмурным, но у моря погода наверняка иная. Он взглянул на часы на запястье: оставалось не так много времени. Ему как-то не верилось в то, как именно он собирается провести выходные. Свадьбы его утомляли, но об этом он даже не думал. Все его мысли занимала Теодора и то, как ему следует вести себя, что говорить. Роман подумал, что слишком много думает. Сполоснул посуду, хмуря брови, и отправился за сумкой. Проверил, ничего ли не забыл. Накинув куртку и сунув ноги в ботинки, Роман погрузил вещи в машину и был полностью готов к семи часам утра. Но одна случайная мысль вдруг так и заставила его подскочить. Сумка с защитным плащом и оружием осталась лежать под сиденьем. Раньше с ним такого не случалось. Он никогда не забывал эти вещи в машине. Схватив сумку, он бегом вернулся в дом, привычно очистил нож, на котором оказалось сравнительно немного крови, проделал то же самое с плащом. Все эти действия были отлажены до автоматизма и не заняли много времени. Проверив каждый миллиметр одежды и вытерев руки, он снова спустился, запер дом и сел в машину.

И не услышал ничего, кроме икающих попыток мотора завестись. Роман пробовал снова и снова, но когда на десятый раз автомобиль так и не завелся, он выругался и вышел, чтобы заглянуть под капот. Внешне все было в порядке. Но Роман не смог бы наверняка утверждать это, ведь в машинах он действительно разбирался плохо. В нарастающей панике он стал думать, что делать теперь. Диагностика займет слишком много времени. Роман схватил телефон, чтобы рассказать Теодоре о случившемся и предложить поехать на ее машине, но тут же вспомнил, что и это не получится. Тогда он нашел номер фирмы по прокату автомобилей. Но после дискуссии, которая длилась четверть часа и практически привела его в бешенство, выяснилось, что ни одной свободной машины сейчас нет.

Роман стоял, прижавшись бедром к крылу автомобиля, и смотрел в сторону леса, нижняя часть которого была надежно укутана туманом, так что верхушки деревьев как будто парили в воздухе. Нечего было и думать о том, чтобы рассмотреть отсюда соседние дома. Их и в ясную погоду было почти не видно.

Нет. Роман даже головой покачал, как будто возмутился своим же мыслям. Снова посмотрел на часы. Он чудовищно опаздывал, и единственный вариант, который пришел ему в голову, привел его в чувство, сравнимое с расстройством желудка. Можно было, конечно, рассказать обо всем Теодоре и, возможно, она предложила бы решение. Но Роман вовсе не собирался снова все портить. Он чувствовал, что его отношения с Теодорой напрямую будут зависеть от того, как сложится эта поездка. Роман постоял еще минуту. Потом выругался так громко, что ворона, клевавшая что-то под забором, испуганно вспорхнула, и размашистым шагом направился в сторону леса.

Этот дом Роман видел близко всего несколько раз. Аккуратный, двухэтажный, облицованный светлым камнем, на фоне которого большие окна выглядели особенно темными, зеленоватыми. Просторное крыльцо взбегало к небольшой веранде под треугольным навесом. Теперь на ней стояло плетеное кресло и что-то еще, чего Роман не мог разглядеть издалека. Дом был обнесен довольно высоким забором, а калитку обрамляли столбы с небольшими каменными вазами на верхушках. Вокруг забора густо росли кустарники и деревья. Вероятно, кто-то находил это уютным. Роман же ворчливо подумал, что растительность не мешало бы проредить. Он засмотрелся на окна и небольшой аккуратный сад у дома, так что внезапно раздавшийся непонятно откуда голос застал его врасплох.

– Знал, что увижу вас скоро, но не думал, что вы придете сами.

Роман заозирался по сторонам, не понимая, откуда исходит голос, и наконец заметил его. Ульф, босой, в просторных брюках длиной до середины лодыжки, рубашке и свитере, просто накинутом на плечи, сидел на заборе и смотрел на Романа сверху вниз с нагловатой, но сдержанной улыбкой. Его черные волосы не были причесаны и, слегка извиваясь на концах, торчали во все стороны, лезли в глаза и забирались под воротник.

– Доброе утро, – проговорил Роман без эмоций и вскинул руку. Потом указал на забор. – Удобно?

– Еще как! Рад вас видеть.

Ульф, вероятно, ждал, что он ответит любезностью на любезность, но этого не последовало. Роман разглядывал его не без некоторого интереса. В руках Ульф держал секатор и срезанные побеги дикого винограда. Они оплели половину каменного забора темным плотным гобеленом.

– Послушайте, мне крайне неудобно, но, похоже, мне нужна помощь.

– Я слушаю.

Он продолжил заниматься своим делом, как если бы Романа здесь не было, лишь заправил за ухо волосы с левой стороны. Роман ожидал, что он спустится, но быстро понял, что этого ждать не стоит, потому что его новоиспеченный сосед – личность еще более эксцентричная, чем предполагалось.

– Не холодно? – Роман подбородком указал на его босые ноги.

– В самый раз. Родной климат не сравнится ни с чем. Так что за помощь вам понадобилась?

– Мне необходимо уехать на выходные, а моя машина решила, что ей в этом участвовать не обязательно.

– Помочь починить?

– Вы могли бы?

– Вряд ли.

– Вообще-то я хотел спросить, не одолжите ли вы мне машину на три дня? Разумеется, я заплачу за прокат. В агентстве нет ни одной свободной машины, а мне нужно выезжать немедленно.

Ульф внимательно посмотрел на Романа, отложив свое занятие. Его глаза были того же цвета, что нависающие над ним ветки сосны с крупными бусинами росы, застрявшими между иголок.

– Нет необходимости. Я дам вам машину бесплатно.

– Это необязательно и неудобно.

– Вы недослушали.

– Да?

– Раз уж мы с вами добрые соседи и, зачем юлить, почти что друзья, я даю вам машину совершенно бесплатно. При одном условии.

Роман не подал вида, что неприятно удивлен. Этот странный человек с ведьмовскими глазами способен затребовать что угодно.

– Я слушаю, – сказал Роман, потому что Ульф определенно ждал от него каких-то слов. Тот молча перебирал побеги и слегка болтал босой ногой в воздухе.

– Я поведу сам.

– Простите?

– Свою машину я буду вести сам и отвезу вас куда скажете.

– Это лишнее.

– Почему? Это ведь я предложил.

– Послушайте, я не собираюсь обременять вас и оставаться в долгу. Если вы отказываетесь одолжить мне машину за соответствующую плату, я буду искать другие варианты.

– Вы что, боитесь меня?

– С чего бы?

– Тогда почему так разозлились? Не вижу в моем предложении ничего предосудительного. Я предлагаю вам помощь, а вы мне – деньги. Так чье предложение более неудобно?

– Я собираюсь посетить мероприятие, это займет три дня. Вы что же, будете кататься взад-вперед?

– Зачем? Я сейчас временно не работаю и могу позволить себе небольшой отпуск. Сниму комнату, погуляю по новым местам. Вы предлагаете мне спонтанное приключение, и я никак не могу отказаться.

– Я вовсе ничего такого не...

На секунду Роман прикрыл глаза, вздохнул, потом снова взглянул на Ульфа. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Теодора. Уже восемь, а он даже не сдвинулся с места. Роман отвернулся, отошел на несколько шагов и ответил на звонок.

– Здравствуй! Прости, пожалуйста, я немного задерживаюсь. Проблемы с машиной... Да-да, я знаю, что твоя в ремонте, потому не волновал тебя с утра... Нет, не стоит, я что-нибудь придумаю и перезвоню тебе... Конечно, успеешь. Извини меня... Да... Я перезвоню.

Он взглянул на погасший экран. Теодора ненавидела опоздания, чужие ли, свои – не имело значения. Он чувствовал, что уже подводит ее. И какие у него теперь варианты? Разве что такси, хотя так еще хуже. Если бы такое предложение исходило от кого-то другого, он бы согласился не раздумывая. Памятуя испорченный Ульфом же вечер, Роман был уверен, что, увидев его в машине, Теодора не просто расстроится, а взбесится. Однако если они вовсе не попадут в Мандал в нужное время...

Роман перезвонил раньше, чем обещал, и негромко изложил Теодоре всю ситуацию. Она долго молчала. Так долго, что Роман перебрал в голове все возможные варианты реакции, вплоть до повешенной навсегда трубки. Но все это было бы непохоже на рассудительную и спокойную Теодору. Наконец она ответила:

– Незачем тратить столько денег на такси. Если он действительно хочет выручить тебя – поехали. Тем более он мой должник после испорченного ужина.

Роман вернулся к каменному забору и мрачно взглянул на Ульфа, который как будто заранее знал его решение. Не говоря ни слова, он спрыгнул на землю и выпрямился, стоя напротив Романа.

– Я только переоденусь. Кстати, куда едем? Мне понадобятся плавки?

– Мандал, Вест-Агдер, – только и сказал Роман.

– Там я еще не был, – сверкнул зубами довольный Ульф и сунул секатор за пояс брюк.

– Послушайте. Я еду не один. Моя спутница – Теодора Холл, та самая женщина, вечер с которой вы безвозвратно испортили. И если уж вы так настаиваете на дружеской услуге, я вынужден призвать вас к разумному поведению в ее присутствии.

– Хотите сказать, эта женщина важна для вас?

– Разумеется. Я не потерплю шпилек в ее адрес, как в прошлый раз.

– Да, я сам знаю, меня что-то занесло тогда. Постараюсь быть воплощением интеллигентности, раз уж я у нее в долгу.

– Она то же самое сказала.

– Проходите. – Ульф шагнул в калитку и на секунду невесомо коснулся плеча Романа, приглашая во двор. – Гараж прямо за домом. Я только сменю одежду и манеры.

Роман медленно побрел к гаражу, рассматривая дом, слегка запущенный сад, устланный туманом, и изредка бросал взгляд на удаляющегося хозяина. Он так и шагал босиком по влажной траве, и капли росы, скатившиеся с дерева, под которым он сидел, поблескивали в черных растрепанных волосах.

В дом Роман не вошел, остался ждать неподалеку от гаража и, когда обернулся на урчащий звук двигателя, ожидал увидеть что угодно, но не новенький спортивный «Порше 911» с хромированными дисками, так идеально выкрашенный и отполированный, что черная обтекаемая поверхность отражала все подобно зеркалу. Ульф подъехал прямо к нему и открыл пассажирскую дверь изнутри, приглашая Романа в кожаный салон теплого карамельного цвета.

– Мне нужно взять вещи, остановимся у моего дома на секунду, – сказал Роман, усаживаясь. В салоне пахло кожей, медом и хвоей. Непривычный запах, но совсем не неприятный.

– Нет проблем.

– Затем в город, за Теодорой.

Ульф кивнул. Свой неряшливый наряд, опять же не лишенный какого-то небрежного шика, подходящего ему, он сменил на черные джинсы, светлую водолазку и черную же куртку из кожи, похожей на шеврет.

– Прекрасно.

– Я задам ужасно бестактный вопрос, но все-таки спрошу. Вы говорите, что никогда не задерживались подолгу ни на одной работе, к тому же успеваете много путешествовать. Так откуда...

– Откуда столько денег? – продолжил за него Ульф, когда Роман все-таки смутился своих слов и лишь кивнул.

– Наследство. К тому же я умею зарабатывать.

– Простите, меня это не касается. Но машина просто роскошная!

– Да? Рад, что вам нравится. Знаете, я не слишком разбираюсь.

– Хотите сказать, прикупили первую попавшуюся?

– Нет. Первую понравившуюся.

– Ну конечно, – хмыкнул Роман.

Ульф затормозил у дома Романа и молча подождал, пока он переложит вещи в багажник его машины. Роман назвал ему адрес Теодоры.

– А ваша вчерашняя жертва – тот еще ублюдок. Был, разумеется, – сказал Ульф будничным тоном, как будто делал замечание о погоде.

У Романа внутри все похолодело.

– Да как вы...

– Бросьте! Вы ведь уже знали, что я слежу. Все это меня ужасно интригует.

– Надо же. Просто интригует? В следующий раз позвать вас с собой?

– А будет следующий раз?

– Ну вот что, я не собираюсь шутить об этом.

– Я говорил вполне серьезно. Этот его модельный бизнес... Он ведь убил несколько девочек, насколько мне известно. И вышел сухим из воды. Не собственноручно убил, конечно. Но он был тем еще абьюзером, как теперь модно говорить. Даже не знаю, какое насилие принесло больший вред – физическое или моральное.

Роман долго молчал. Очень долго. Боковым зрением он видел, как Ульф поглядывает на него, ожидая реакции.

– Откуда, черт вас побери, вы все это знаете? – Роман не мог заставить себя посмотреть на собеседника.

– Просто хобби.

– Хобби – следить за людьми? Тогда это уже не так называется.

– Вам не стоит переживать. Я нахожу всю эту историю занимательной, и если вы беспокоитесь о том, что я могу кому-то рассказать, то не стоит. Никакой лжи, помните? – добавил он в конце, предвосхищая вопрос Романа.

– Да кто вы, в конце концов, такой?

– Я ведь уже говорил, – вздохнул Ульф. – Не будем тратить время на то, что уже проходили.

– Как я вообще могу догадаться, когда вы словно черт появляетесь там, где не должны, и не даете ни одного конкретного ответа, кроме дурацких загадок?

– А вот обзываться не стоит. – Он пригрозил пальцем, будто втолковывал что-то ребенку.

– Вот что, в ваши игры я не играю! Ни слова при Теодоре. Вы знаете, на что я способен.

Роман впервые открыто посмотрел на Ульфа. Они остановились на светофоре. Ульф повернул голову, и их глаза встретились. Роман выглядел откровенно угрожающим, если не устрашающим. Гнев опалял его изнутри.

– Так она не в курсе?

Ульф перевел взгляд на дорогу и кривовато улыбнулся. Роман понял, что попал под еще большее влияние, вручив этому непонятному человеку еще один рычаг давления, перевязанный подарочным бантом. Он ничего не ответил.

– А вам бы хотелось рассказать ей?

– Это не имеет смысла.

– Сомневаюсь. Мне казалось, вы ищете чего-то большего, чем примитивная одноразовая близость... Понимания, например?

Они уже подъезжали к дому, где жила Теодора.

– Роман? – позвал Ульф, когда молчание слишком затянулось. – Я не собирался вас обижать. Боюсь, это всего лишь моя манера общения, и не всем она сразу приходится по душе.

– В таком случае заткните свою манеру хотя бы на то время, пока здесь будет присутствовать Теодора. Тормозите, мы приехали.

Роман потянул на себя ручку двери, но та не поддалась. Ульф не разблокировал центральный замок, и когда Роман обернулся к нему, тот выжидающе глядел, слегка нахмурив темные брови.

– Что еще?

– Можно на ты.

– Что?

– Мы уже достаточно хорошо знакомы, чтобы отбросить излишние формальности, разве тебе так не кажется?

– Нет. Откройте дверь. Пожалуйста, – добавил Роман в конце, все-таки не желая выглядеть законченным грубияном. Он не мог понять, почему его вообще заботили правила хорошего тона в эту минуту, грозящую привести к катастрофе.

Теодора ждала его в коридоре, поэтому открыла сразу. Роман оглядел ее с ног до головы и только потом вспомнил, что не мешало бы поздороваться.

– Ты прекрасно выглядишь. Готова? – спросил он, принимая у нее дорожную сумку.

– Похоже на то.

Теодора заперла дверь и стала спускаться первой.

– Послушай, мне ужасно жаль, что пришлось ехать так, но это единственное, что я смог придумать за короткий срок. Этот человек – настоящий сумасброд, но я взял с него слово, что он будет вести себя достойно.

– Не оправдывайся за него. Я как-нибудь потерплю.

Она улыбнулась, и все тревоги на какую-то долю секунды были забыты. Роман поместил вещи в багажник и придержал для Теодоры дверь. Он слышал, как Ульф наигранно вежливо поздоровался. Роман сел сзади, рядом с ней, и ему показалось, что их самопровозглашенный водитель метнул недовольный взгляд в зеркало. Впрочем, он предпочел думать, что ему показалось. Ульф включил навигатор, и машина тронулась.

Первые полчаса в пути прошли на удивление молчаливо и мирно. Ульф держался нейтрально, Теодора же уделяла ему не слишком много внимания. Она, казалось, была полностью поглощена привлекательным ландшафтом за окном, даже под пасмурным небом играющим нефритовыми, сизыми и изумрудными тонами. Теодора несколько раз оборачивалась к Роману, чтобы что-то сказать об убегающем в окне здании или поделиться предположениями о свадьбе. Каждый раз при этом Романа обдавало волной слегка пряного, как будто древесного, отдающего растертыми в ладони цветами, аромата ее духов, и он отвечал любезно, но поверхностно, не слишком вдумываясь в слова, потому что значительная часть его мыслей была занята тем, как пресечь опасные фокусы Ульфа, а остальные просто затихали в ее присутствии и терялись в абстрактных неясностях, потому что чувства оказывались сильнее. Это было новым для него. Относительно новым. Роман одновременно и обожал, и отчаянно ненавидел это ощущение, потому что все, что погружало его в состояние, когда он не мог ясно мыслить и думать, расценивалось им как злая нелепость.

– Так зачем вы едете в Мандал? Слышал, там довольно живописно, – спросил Ульф, когда они выехали из города.

– Мой друг женится, – ответил Роман.

– Мои поздравления! Теодора, а вы зачем?

– А я «плюс один».

– О, ну да, конечно.

Теодора распознала в его голосе нечто подозрительно похожее на презрение, но ничего не сказала.

– Думаю, мы будем на месте часа через два. Успеваете?

– Да. Виктор ждет нас к двум-трем, так что... – Роман хотел сказать, что они вполне успеют выпить кофе в кафе на набережной, но осекся, так как Ульф не упустил бы возможности сесть на хвост, Роман почему-то был в этом уверен. Он решил вообще не распространяться о своих планах, и вместо этого спросил: – А вы что планируете? Кстати, вам вовсе не обязательно оказывать повторную услугу. Думаю, мы найдем способ добраться домой.

– О, я уже присмотрел хорошенькую гостиницу, пока вы грузили вещи. С видом на море. Называется «Фенрир». Я отлично проведу время!

– Еще и уезжать не захотите, – задумчиво произнесла Теодора, мимолетно скользнув взглядом по плечу Ульфа. Она сидела позади него и почти не могла его видеть.

– Посмотрим! Но, знаете, говорят, там спокойнее. Преступности меньше.

Роман старался не сверлить его взглядом слишком откровенно, но Ульф все равно делал вид, что ничего не замечает. Роману был виден уголок его губ, который слегка пополз вверх.

– А у нас что же, много? Да, бывают инциденты, конечно, но это ерунда в сравнении с той же Швецией.

– Это вы убийства называете инцидентами? – Ульф глянул в зеркало.

– Нет, – отсекла Теодора. – Убийства прискорбны и остаются убийствами, как ни посмотри. Я о том, что агентства стали продавать недвижимость самым подозрительным личностям, не вдаваясь в подробности об их прошлом и их деятельности. И вот это-то все и разрушает. Вы так не считаете?

– Какие консервативные у вас взгляды. Вы так закостенеете в своем бессменном обществе.

– Зато овцы будут целы.

Ульф помолчал и ухмыльнулся. Он, кажется, был доволен тем, что Теодора открыто вступила с ним в дискуссию.

– Я бы предпочел, чтобы их не стало вовсе.

– Обществу нужны и сильные, и слабые, чтобы успешно балансировать.

– Я придерживаюсь другого мнения, фрекен Холл. И, по-моему, истинный герой – тот, кто держит нож, тот, кто вырезал слабость и тем самым спас так называемое общество.

Теодора тихонько хмыкнула. Скользнула взглядом по рукам и ногам Романа, а затем вгляделась в отражение Ульфа в боковом стекле.

– И как долго вы собираетесь оправдывать жестокость и шрамы, потому что любите человека, который держит нож?

Роману потребовалась не одна секунда, чтобы сбросить напряжение, болью отдавшееся в пояснице, и понять, что она имеет в виду самого Ульфа и его странные, непривычные большинству идеи, а также выраженный на первый взгляд нарциссизм. Хотя Роман почувствовал, что, даже сделав такой вывод, остался уверен в нем не до конца.

Он долго смотрел на Теодору, которая снова отвернулась к окну, и ему вдруг показалось, словно в ней что-то безвозвратно изменилось, но изменение это очень шло ей. Как будто она выпустила на волю внутреннего ребенка, который все эти годы был надежно заперт, и теперь, не зная ровным счетом ничего об опасностях, общественных нормах и страхе, открыто задает взрослым самые неудобные вопросы, радуется и искренне удивляется любой мелочи. Даже ее улыбка стала другой. Исчезла зажатость, которая проявлялась так часто и порой откровенно раздражала его. Теодора была одновременно и девочкой, смотрящей на мир большими неискушенными, широко раскрытыми глазами, и женщиной – очень мудрой, степенной, желанной. Желанной до рези в деснах, до покалывания в ладонях, до дрожи в позвоночнике.

Дорога серпантином стала взбираться на холм, устланный травой цвета нефрита. Туман здесь стал гуще, так что пришлось сбросить скорость – крутые повороты не были видны вовсе, и в некоторых местах Ульф ехал и поворачивал почти что интуитивно. Теодора указала на что-то внизу. Там паслось стадо благородных оленей – роскошные рога были видны издалека, даже сквозь наплывающий туман. Роман успел увидеть лишь несколько темных движущихся пятен, потому что в ту же секунду машина резко вильнула, чудом избежав столкновения с внедорожником, пронесшимся мимо так, словно не существовало ни тумана, ни серпантина. Теодору отшвырнуло в сторону, но не сильно, потому что она упала на Романа, который, мгновенно подчинившись рефлексу, схватил ее и тут же ойкнул, откинув назад голову.

– Чертов придурок! – негромко выругался Ульф. – Местные водят так, будто передвигаются на божественных колесницах по вершине Олимпа! Да уж, там точно принимают круглосуточно, мог бы и не торопиться.

Теодора замерла на несколько секунд, приходя в себя. Она подняла голову и увидела лицо Романа прямо перед собой. Он часто моргал, и его левый глаз покраснел и слегка слезился.

– Твоя заколка чуть не сделала из меня звезду завтрашней свадьбы. Хотя мне всегда нравился пиратский стиль.

– Прости, пожалуйста, – тихо сказала Теодора. Она коснулась его прикрытого века и слегка подула. – Очень больно?

– Уже нет.

– Вы там как, в порядке? – спросил Ульф, не имея ни малейшей возможности обернуться или хотя бы взглянуть в зеркало, так как дорога стала еще более извилистой и ехать ему приходилось на пределе своих инстинктивных и водительских способностей.

Теодора только теперь поняла, что Роман до сих пор крепко прижимает ее к себе, обхватив за талию. И нужно было бы пресечь это, сесть прямо и ответить на вопрос Ульфа... Но то открытие, которое она сделала, было еще внезапнее, чем чуть не сбивший их внедорожник, несшийся сквозь туман: ей не хотелось ничего менять. Ей просто нравилось чувствовать его руки и опору в виде крепкой груди за спиной, нравилось тепло, которое пробралось под одежду и под самую кожу. Она расцепила заколку и положила ее на колени. Светлые волосы рассыпались крупными локонами, обдав Романа волной того самого пряного аромата, как последняя летняя ночь, поцелованная осенью, и он подумал, что лучше бы она этого не делала, ведь теперь он был словно парализован: не мог, не желал пошевелиться и только чувствовал, как еще сильнее и упрямее сжались его пальцы.

– Эй! Все живы, я надеюсь? Порядок? – снова спросил Ульф, уже громче. – Судя по карте, осталось недолго, дальше дорога ровная.

– Все, к вашему сожалению, – пряча улыбку, ответила Теодора и вернулась на свое место.

Спине и рукам стало холодно. Она вжалась в сиденье и взглянула на дорогу. Было видно, как она петляет внизу. Туман становился реже, словно пристыженный ветром, который настойчиво уносил его прочь.

* * *

Репетиция свадьбы и одновременно торжества в честь юбилея состоялась точно по расписанию. Она прошла в роскошном двухэтажном ресторане с открытой террасой и видом на море. Вначале гости были довольно робки, так как многие не были знакомы друг с другом. Роман знал здесь лишь нескольких человек, в числе которых был сам жених, его невеста и ее родители, а также несколько школьных приятелей, которые в свое время совершили не одно безумство без участия Романа. Он всегда был своего рода белой вороной в этой компании – никогда не поддерживал бездумные увеселения, что пригвоздило к нему ярлык брюзги и ботаника. Похоже, он поистрепался, но и теперь держался, прикрепленный к самому воротничку, хотя старые приятели очень тепло встретили его и его спутницу, которую все без исключения принимали за его партнершу, и поначалу это вгоняло в краску обоих.

Ульф исчез сразу, как только помог разгрузить вещи. Роман сомневался, что он будет держаться так уж далеко и незаметно. Зато рядом все время была Теодора, и такое длительное ее присутствие, не обусловленное работой и делами, а предназначенное только ему, начинало его пьянить.

Они мало говорили во время самой репетиции, уделяя свободное время новым, а в случае Романа старым знакомствам. Но один всегда находился в поле зрения другого, и оба знали: что-то происходит, нарастает, как копится грозовая туча, которая вот-вот взорвется оглушительным дождем, не в силах больше сдерживать бурю внутри, в заточении. Когда начался ужин и они смогли просто сесть рядом и передохнуть, Роман передал Теодоре бокал с шампанским и улыбнулся. С дороги он переоделся в серую рубашку и брюки, и, глядя на него, Теодора подумала, что в смокинге он будет выглядеть завораживающе. Она не впервые оценила, насколько он привлекателен, но теперь его красота почему-то засияла иначе, как будто виной тому было золотистое освещение люстр, повсюду отраженное хрустальной посудой, превращающее его волосы в янтарь и придающее особый блеск светлым глазам. Принимая бокал, она накрыла его пальцы своими, а потом сделала глоток, глядя ему прямо в глаза.

Собираясь в эту поездку, Теодора не задавалась вопросами о том, к чему она приведет. Когда Роман только пригласил ее отправиться в Мандал, она согласилась, потому что за все время их знакомства он никогда не проявлял никаких чувств. Ее раздражала и замкнутость Стига Баглера. Каждый раз, работая в его коллективе, она ловила себя на том, что выглядит мрачно, и чувствовала, как стремительно падает настроение, потому что Стиг Баглер, словно толща воды, поглощал все звуки и эмоции, но ничего не отдавал взамен. Ей частенько хотелось встряхнуть его, чтобы увидеть хотя бы проблеск чего-то по-настоящему живого. И когда Роман, который был не слишком схож с Баглером в чем бы то ни было, начинал вести себя подобным образом, выставляя напускное безразличие как неприступный барьер, это раздражало ее еще сильнее, чем в случае с начальником следственного отдела полиции. Она не решалась встряхнуть Баглера, потому что с ним это казалось очень опасным, но почувствовала, что ей просто необходимо сделать это с Романом. Ей отчаянно хотелось увидеть в его глазах что-то кроме спокойного безразличия, в действиях – нечто большее, чем спланированная степенность и упорядоченность. Почему? Позже, тем же вечером, она смогла дать ответ на этот вопрос.

Некоторые гости репетировали речь. Отец невесты перебрал с шутками, но зал взорвался смехом, больше свидетельствующим о том, что это была несусветная глупость, и аплодисментами. Вскинув руки, Теодора уронила салфетку, та спланировала вниз, но упала ей на колено. Роман поднял ее, но прежде, чем вернуть на стол, задержал ладонь на колене, обтянутом шелковой тканью изумрудно-зеленого платья. Теодора не взглянула на него, только на руку, которая вскоре исчезла. В бокале плескалось не только шампанское, но и ее короткая улыбка, очень похожая на победную. С самого момента происшествия на дороге оба они как будто не могли перестать случайно касаться друг друга. Теодора подумала об этом теперь, вспоминая, как во время знакомства с друзьями Романа она стояла вплотную к нему, касаясь плечом и бедром, и не могла отрицать нарастающего внутри чувства великого триумфа, потому что ощущать его тепло спиной, его пальцы, едва касающиеся поясницы, ей хотелось так сильно и так долго, что теперь это было похоже на приятную боль.

После репетиции Роман и Теодора отправились в номера, расположенные по соседству. Роману с трудом удалось убедить Виктора поселить их в отдельные комнаты. Точнее, уговаривать пришлось его невесту, Элвин, у которой имелся список допустимых расходов, и его-то нельзя было превышать ни в коем случае. Приятель жениха составил исключение только потому, что тот пообещал не дарить собаку на завтрашнюю свадьбу. По правде, Роман и не собирался этого делать, прекрасно зная об удивительной брезгливости Элвин ко всему, что покрыто шерстью. Он признавал, что она весьма привлекательна, но искренне не понимал, как угораздило Виктора связать свою жизнь с кем-то подобным ей.

Оставшись один, Роман посидел в кресле у окна, глядя на город внизу и вызревающее цветом Ориона море. Он подумал о том, где сейчас Ульф и чего еще можно от него ожидать. Тот факт, что он знал об убийстве Элиаса Эббы, поверг Романа в непонятное состояние, граничащее с паникой с одной стороны и с восторгом – с другой. Это был странный, даже извращенный восторг человека, который ни разу в жизни не был пойман и замечен, и теперь кто-то впервые смог не просто выследить его поступки, но, кажется, понять их. Роман не мог во все это поверить, и это ввергло его в такие глубокие раздумья, что он не заметил, как на воду опустился вечер.

Он больше не хотел думать об Ульфе. Загадка его появления и естества сводила с ума и нервировала, а день выдался слишком приятным, чтобы портить его бессмысленным раздражением. Роман смотрел, как просыпаются огни внизу, и мысли его вернулись к теплому зеленому шелку. В оконном стекле начало проявляться его собственное отражение. Роман задумчиво коснулся пальцами подбородка и губ и горько усмехнулся самому себе. Он просто глупец, не так ли? Чего же он ожидал, притащив ее сюда, в место, окруженное морем, романтикой побережья и влюбленными полупьяными глазами свадебных гостей? Он вдруг вспомнил сегодняшний день во всех деталях и впервые почувствовал себя трезво, а именно гадким лицемером, соскользнувшим прямо в темную воду за собственной слабостью, стоило ей лишь раз коснуться прохладными пальцами его век. Роман вскочил, но не сдвинулся с места, замер, потом снова сел. Он знал, что должен поговорить с ней сейчас же, но вдруг испугался. Он предвидел, чем это грозит обернуться, хоть и убеждал себя в обратном, а значит, лгал – становился худшим из преступников и сам в какой-то мере заслуживал той кары, которую обрушивал на других.

Хотя как вообще зародилось его убеждение в том, что он должен быть один? Может быть, раньше просто не было никого, кто был бы способен его понять? Роман никогда не шел на поводу у чувств. Он непреложно верил, что они подчиняются разуму, не наоборот. А значит, он ни за что не полюбил бы кого-то недостойного, кого-то, кто не подходил бы ему и его жизни всецело. Глядя в окно, Роман различил на мостовой внизу женский силуэт, напоминавший Теодору. Она была лучшим человеком из всех ему известных. Теперь, когда в ней произошла эта непонятная перемена, благодаря которой она стала как будто на голову выше, тверже, увереннее, а потому во сто крат опаснее, он рассудил, что разум его не мог бы избрать никого иного, и никого иного не в силах был полюбить так же глубоко, так сильно, что это грозило перерасти в безумие.

Роман поднялся, захватил куртку и вышел из номера.

* * *

Теодоры в ее номере не оказалось. Спускаясь в холл, Роман пробовал дозвониться до нее, но она не отвечала. Он вышел из отеля и побрел по мощеной узкой улице вниз, к морю. Белые деревянные дома тонули в сумерках, и весь мир окрасился в пыльно-синий, как будто это море разлилось и теперь все вокруг было одного с ним цвета.

Роман спустился к пристани и пошел вдоль набережной, глядя на темные мачты пришвартованных яхт. Кафе и рестораны манили туристов и местных жителей теплым уютным светом ламп и ароматом готовящегося лосося. Казалось, городок не засыпал, а только пробуждался и становился похожим на почтовую открытку.

Из здания слева, вероятно, кирпично-красного, но теперь как будто черного цвета, с треугольной крышей и большим красивым входом вдруг выбежал мальчик лет одиннадцати и бросился наперерез Роману, так что ему пришлось резко затормозить, из-за чего он с трудом удержал равновесие. Ребенок летел на всех парах, не глядя по сторонам. Роман окликнул его и посмотрел туда, куда он несся, так и не оглянувшись. В подступающей темноте что-то метнулось и забилось в угол между двумя домами, стоящими вплотную друг к другу. Оно двигалось. Роман подошел поближе. Мальчуган опустился на колени и что-то нашептывал. В углу Роман смог различить пушистый хвост и предположил, что это кот.

– Порядок, парень? – окликнул он, оказавшись рядом.

Мальчик обернулся и встал. На руках он действительно держал кошку с огромными, почти что бешеными от испуга глазами.

– Моя кошка испугалась чего-то и сбежала. Она такая трусиха!

– Ты молодец, что пошел за ней, но, на будущее, смотри на дорогу, прежде чем так лететь. Вряд ли кто-нибудь, включая кошку, обрадовался бы, окажись там вместо меня какой-нибудь грузовик.

Роман никогда не умел общаться с детьми и знал об этом. Он ожидал, что мальчуган сразу сбежит, такой же испуганный, как и его кошка. Но тот только виновато кивнул и подошел к Роману поближе.

– Простите, – протянул он. На нем были бриджи и тоненький джемпер, и теперь он поеживался от холода. – Обычно она так не делает.

Мальчик продолжал успокаивающе гладить кошку и крепко прижимал ее к себе. Роман жестом пригласил его вернуться, и они медленно пошли к зданию.

– Думаю, она испугалась кого-то... Он так резко вышел. А Пеппи как раз была в коридоре. И тут в нее как будто демон вселился.

– Кошку зовут Пеппи?

– Ага.

Она действительно была рыжей, совсем как веселая и свободная девчушка Астрид Линдгрен^[12]. Роман внимательно посмотрел на мальчика, который шагал с кошкой в руках, глядя под ноги, чтобы не оступиться. Длинные ресницы казались совсем черными и очень густыми. Роман так редко испытывал нежность, что в тот момент даже не смог понять, что именно чувствует, глядя на мальчишку, который много читает и спасает животных из-под колес машин.

– Ну ладно, беги, – пробормотал Роман, когда они подошли к дверям, из которых выбежал мальчик. – И поосторожнее.

– Да. Спасибо!

Не оглянувшись, мальчик взбежал по лестнице и исчез, а Роман взглянул наверх. Над входом большими золотистыми буквами, похожими на футарк^[13] и подсвеченными для лучшей видимости ночью, было выведено «Фенрир». Роман вспомнил, что уже слышал это слово сегодня. Понимание пришло на долю секунды позже раздавшегося сверху знакомого голоса.

– Решили пройтись? – Ульф смотрел на него с балкона второго этажа, сложив руки на перилах и немного свесившись вниз, отчего его волосы упали на лицо, полностью скрыв пушистые брови.

– Нет. Ищу кое-кого. Добрый вечер. – Роман вскинул ладонь и понадеялся, что не изменился в лице, услышав Ульфа.

– Подниметесь?

– Нет.

– Тогда я спущусь.

Роман не успел возразить, потому что Ульф тут же исчез. Свет в его номере погас. Роман медленным шагом направился вдоль улицы, в том же направлении, в котором следовал, пока его чуть не сбил мальчишка со своей кошкой. Роман ненавидел эту кошку сейчас.

– Как прошла репетиция? – Ульф нагнал его очень скоро и теперь зашагал рядом, спрятав руки в карманы кожаной куртки.

– Обычно.

– А свадьба уже завтра?

– Да.

Роман намеренно не желал поддерживать разговор, а Ульф намеренно не желал сдавать позиции. Улица стала шире, дома с правой стороны расступились, и вновь показались яхты, лодки и баржи, покачивающиеся на воде точно молчаливые призраки. Лишь первая линия была хорошо различима. Те, что были пришвартованы дальше, выделялись черными, изящными и не очень контурами на фоне рыже-синего неба там, где оно касалось моря. Над головами же теперь сверкали первые звезды.

– Может быть, кофе? – предложил Ульф. – Тут есть отличная кофейня. Случайно обнаружил, пока гулял.

– Я на самом деле кое-кого ищу. Так что, наверное, момент неподходящий.

– Речь о Теодоре?

– Ваша интуиция меня устрашает.

– Просто я наблюдателен.

– Интересную вы гостиницу выбрали, – заметил Роман, имея в виду название^[14]. Он на секунду оглянулся, но больше для того, чтобы незаметно посмотреть на своего спутника. – Почему всех вообще так волнует тема волков?

– А вас самого разве нет? – В вопрос Ульфа как будто закралась обида.

– Нисколько.

– Это потому, что вы недостаточно наблюдательны.

– Уж точно не чета вам. При чем тут наблюдательность? – резковато спросил Роман.

Ульф ответил не сразу. Он свернул к поребрику, за которым начинался спуск к пристани, и стал смотреть на темную воду. Роман остановился рядом, глядя в том же направлении.

– Я видел, как она прошла туда, – он указал на исчезающую за поворотом дорогу, – примерно полчаса назад.

– Вы в этом уверены?

– На ней, кажется, была зеленая юбка и пальто.

Тон Ульфа ничего не выражал. Он смотрел на море и думал о чем-то своем. Роман впервые видел на его слегка нахальном лице такую глубокую, даже печальную задумчивость. Она преобразила Ульфа, сделала черты лица мягче и как будто привлекательнее, хотя он и так был красив. Но больше всего взгляд притягивала не красота – она была не выглаженно-идеальная, не смазливая, а диковатая, резкая, очень мужественная, – а харизма, которая действовала без исключений и правил, и под ее-то влияние подпадали все, и самые чувствительные нелегко находили дорогу назад.

– Тогда, полагаю, мне лучше поторопиться, – замявшись, Роман добавил: – Спасибо.

Ульф только кивнул. Он как будто силился улыбнуться, но так и остался бесстрастным, продолжил глядеть на темное море. Роман сделал несколько шагов в сторону, остановился. Он почувствовал, что был излишне груб.

– У вас все хорошо? – спросил он негромко, стоя вполоборота к Ульфу, который теперь наконец взглянул на него слегка растерянно.

– Почему вы спросили?

– Пытаюсь учиться наблюдательности.

– И у вас начинает получаться.

– Так... что-то случилось?

– Ничего. – Ульф покачал головой и теперь действительно усмехнулся. – Ну, идите. Не забудьте, мое приглашение на кофе все еще в силе.

Роман больше ничего не сказал. Отвернулся и зашагал прочь, спиной чувствуя преследующий его зеленый взгляд, сделавшийся почти черным в темноте.

* * *

Он долго петлял по улицам, все удаляясь от моря и всматриваясь в витрины открытых в это время заведений, гадая, куда могла отправиться Теодора. Он снова пробовал дозвониться до нее, но результат был все тем же. Скопление туристических мест осталось позади, и Роман задумался, не стоит ли повернуть назад. Впереди теперь была лишь огромная деревянная церковь, а прямо за ней начиналась лесополоса. Роман хотел повернуть, но вдруг рассмотрел слабый свет: массивная дверь была приоткрыта. Постояв в нерешительности, он пошел вперед, мимо расположившегося по обеим сторонам от дорожки приходского кладбища.

Внутри было пусто и очень тихо. Паникадило не горело, но небольшие светильники, свисающие рядами, рассеивали тьму и порождали свои собственные тени, синевато-лиловые. Роман шел по проходу мимо длинных рядов скамеек, и его шаги по деревянному полу неприятно нарушали тишину, которая, казалось, была неразделима с этим местом. Ему вдруг стало неуютно, так, что он даже замедлился. Если бы со стороны исповедальни не донесся шорох, он бы тут же бросился вон. Роман пригляделся к тому месту, где высился резной конфессионал из темного, мореного дерева. Обе двери были притворены, но сквозь полые узоры одной он различил зеленое пятно. Оно пошевелилось. Роман, ступая как можно тише, приблизился, зашел в кабинку, предназначенную для священника. Эта мысль его позабавила, и он подумал, что чувство юмора у него, должно быть, слишком мрачное, чтобы считаться нормальным.

– Как там говорится? Прости меня, отец, ибо я согрешила! Да, можешь начинать, – голос Романа мягко нарушил тишину. Кабинки разделяла сетчатая перегородка, сквозь которую он смог неясно различить лицо Теодоры в полутьме.

– Не шути с этим, – послышался ее строгий задумчивый голос. – Что ты тут делаешь?

– Ищу тебя. А ты, надеюсь, не прячешься?

– Нет. Я не... Я просто гуляла, а потом увидела церковь. Прислужник впустил меня ненадолго.

– А сам он где?

– Должно быть, ушел. Зачем ты искал меня?

Он помолчал и устроился удобнее на узкой деревянной скамье. Теодора сидела далеко от решетки, так что он видел лишь неясный силуэт.

– Я просто подумал, возможно, ты захочешь поговорить. Теперь, когда никто не мешает и не лезет со своими двусмысленными репликами.

– Ты про Ульфа?

– Он раздражает меня. Очень. Но еще больше бесит то, что я не могу понять почему. Знаешь, когда ты ушла в тот вечер, он наговорил мне столько возмутительных вещей, но шутка в том, что ни одну из них я бы не смог отрицать.

– Да, взгляды у него действительно своеобразные. Не хочу говорить о нем. Извини.

– Почему ты здесь? В смысле, в исповедальне.

– Потому что, наверно, давно пора было это сделать.

– Хочешь сказать, тебе есть в чем покаяться?

– Да. Есть.

В ее голосе послышалась горечь. Теодора порадовалась тому, что этот разговор происходит именно так и Роман не видит ее лица.

– Ты, кажется, хотела рассказать о чем-то, что связано с...

– Волком. Да, именно так. Я никому никогда не рассказывала об этом, знали лишь мои мать и отец.

Роман подметил, что она не назвала их родителями, и задумался. Все это интриговало его, но почему-то вселяло безотчетную тревожность. Как будто он заранее знал, что услышит нечто ужасающее.

– Я была не единственным ребенком в семье. У меня был младший брат. Энок. Когда он родился, мне было шесть, но я хорошо помню, какая эйфория охватила всех, особенно отца. Я никогда прежде его таким не видела. Мне он почти никогда не улыбался.

– Он всегда хотел сына, – тихий вопрос Романа прозвучал как утверждение. Он был удивлен таким началом и не представлял, что последует дальше.

– Мы все любили Энока. А я была еще и благодарна ему за то, что внимание ко мне немного ослабло. Наказаний стало меньше. Отец теперь был занят воспитанием наследника и перепоручил заботу обо мне матери, а она в принципе не была способна ухаживать за детьми. С рогатым скотом у нее все это выходило куда лучше. Господи, я просто... Я не должна говорить такие вещи. Здесь...

– Это правда, а значит, ты должна говорить, – тут же заявил Роман. – Пожалуйста, продолжай.

– Энок рос добрым мальчиком, – продолжила Теодора после паузы. – Но ужасно избалованным. И часто он начинал капризничать, чтобы добиться желаемого. Энок прекрасно понимал свое превосходство над всеми домашними, особенно надо мной. В том возрасте все это было безобидно, конечно. Однажды днем мы играли недалеко от церкви. У нас в поселке она стояла отдельно, так что вокруг был только лес, и до ближайших домов нужно было пройти через поле. Мы маялись от скуки и бродили, придумывали какие-то игры. В траве у дороги я нашла часы. Небольшие, на цепочке, очень старые и красивые. Для двенадцатилетней фантазерки это было самое настоящее сокровище. Помню, я уселась прямо на землю и стала рассматривать их. Не заметила, как подбежал Энок. А он, конечно, расплакался, когда я не захотела отдавать часы ему. Он чуть ли не в истерику впал, кричал, что он младше, поэтому я должна уступить. Энок всегда так делал, когда хотел что-то отобрать у меня. А мне надоело это, и, пользуясь тем, что нас никто не видит, я спрятала часы в карман и побежала от него в сторону церкви. Подумала, что он же обожает прятки, вот и пусть поищет. Он едва успевал за мной, потом вовсе отстал. Я вбежала в церковь и поднялась на балкон, стараясь не шуметь, чтобы Энок не услышал. Меня так злили его вечные капризы. Если бы я вздумала вести себя хоть вполовину так же, как он, то весь день простояла бы коленями на гречневой крупе, а ему всегда все прощали. Потому что они любили его. Они его хотели.

Теодора снова сделала паузу, на этот раз более длинную. Ее голос был чужим. Она не смотрела в сторону Романа. Ему казалось, она вообще ничего не видит сейчас. Теодора переживает все снова, сидя здесь, и он беспокоился, что будет, когда она дойдет до сути.

– Мне хотелось преподать ему урок, раз кроме меня никто этого не делал. Показать: то, что он делает, – плохо. Энок... вбежал в церковь на всех парах и, не увидев меня, стал громко звать. Я затаилась наверху, в тени, и не видела его, только слышала. Он все звал и хныкал. И я уже собиралась вылезти, когда послышались какие-то странные звуки. Поняла, что в церкви кроме нас был кто-то еще. А потом... крик. Этот ужасный, чудовищный, полный неистребимого, дикого страха крик – крик маленького мальчика, который лицом к лицу встретил свою смерть. Церковь никогда не запирали, и ночью туда забрел волк. Должно быть, он уснул где-то под скамьей. Для меня до сих пор остается загадкой, как волк не учуял меня. Но я вошла тихо, а Энок... Меня словно парализовало тогда. Сердце билось как бешеное, в какой-то момент я была уверена, что оно сейчас остановится, вот-вот... Крик прекратился очень резко, и вот тогда я поняла, что до этого страшно мне не было. Это был даже не страх. Я психолог, но даже теперь не уверена, как именно можно назвать то состояние, когда вместо крика слышишь хруст и чавканье и вдруг осознаешь, что...

– Теодора, не надо, – тихо сказал Роман. У него самого тошнота подкатила к горлу. – Не нужно продолжать.

– Почему он не напал на меня? Я не знаю... Должно быть, его отвлек вой. В ту минуту громко завыли другие волки, где-то совсем недалеко. Тот, что напал на Энока, сбежал. А я не могла заставить себя пошевелиться. Как будто меня сковала сильнейшая судорога. Так бывает во сне, когда к тебе приближается смертельная опасность, а ты только и можешь, что раскрывать рот в немом крике, руки и ноги не двигаются совсем. Какие-то несколько минут я была уверена, что умираю, потому что действительно не могла пошевелиться, а в груди было очень больно. Кто-то из соседских мальчишек рассказывал страшилки, что когда человек умирает, его смерть садится ему на грудь и ждет, пока он не перестанет дышать. Когда... это немного прошло, я посмотрела на свои руки и поняла, что все время сжимала в ладони те самые часы. Я отбросила их, и грохот металла о дерево снова напугал меня до полусмерти. Не знаю, сколько я так просидела. Внизу все было... красным. А то, что осталось от Энока...

Роман разрывался между желанием немедленно вытащить Теодору из этой кабинки и необходимостью оставаться на месте. Он чувствовал, что должен дослушать до самого конца.

– После этого церковь навсегда закрыли, решив, что она опорочена дьяволом. Но ее почему-то не снесли. Она и сейчас стоит там же. Я искала утешения у родителей. Надеялась, что они поймут, ведь приближены к Богу и должны знать, что это волк убил его, а не... Но они не поняли.

– Они винили тебя?

Роман не видел ее молчаливого кивка.

– Господь покарал меня за алчность и эгоизм, так они говорили. Я все еще была ребенком. И любила свою семью. А потому я верила в то, во что верили и они... – Ее голос дрогнул.

– И с тех пор ты считала себя виноватой.

– Я выросла с этим знанием, с этим клеймом. Знаешь, недавно один человек сказал мне такую вещь: дети становятся теми, кем их считают. С тех пор я не могла заставить себя войти в церковь. Дочка пастора, которая отказывается посещать Храм Господень. Представляешь, какие ходили слухи?

– Но ты же понимаешь все это теперь?

– Да. Понимаю. Мне понадобился не один год. Но переделать себя совсем не просто.

– Прости меня за то, что я сейчас скажу, но твои родители были ужасными людьми. Я говорю это не просто для того, чтобы как-то поддержать тебя. Я искренне презираю людей, которые избирают слепую жертвенность и самоотречение своей идеологией и упрямо навязывают ее другим. А к Богу это не имеет никакого отношения. Это не благо, а самая настоящая глупость. Это не гордость, а позор – морально убивать собственного ребенка для сомнительного блага других. И оправдания этому нет, ни в этих стенах, ни в каких-либо еще.

Теодора долго молчала. Потом пошевелилась, юбка издала слабый шелест.

– Ты сказала тогда, что могла бы рассказать все это лишь мне. Но почему?

Он уперся взглядом в неудобную деревянную скамью и водил ногтем по линиям древесных жил, навеки застывших в таком виде.

– Я думала, ты понимаешь. – Она понемногу возвращалась в настоящее, голос становился прежним, привычным.

– Не уверен...

– Ты единственный никогда не видел во мне ни жертву, ни должницу, ни исключительное зло. И то, что ты сказал сейчас, о жертвенности... Наверно, это то, что я стремилась услышать всю жизнь, но вокруг меня не было ни одного человека, который думал бы так, а значит, подтвердил бы мою невиновность.

– О, Тео...

– Когда мы только познакомились, мне было тяжело находиться рядом с тобой именно по этой причине. Ты всегда высказывался так резко, но четко понимал, во что веришь. И ты никогда не признавал ни лжи, ни самоотречения, ни преклонения несуществующим божествам. Все это пугало меня, потому что понимала: вот он, тот человек, который не заклеймит меня чудовищем. Но, вероятно, я так привыкла к позорному ярлыку, что расстаться с ним мне было слишком страшно. Возможно, я не вполне понимала, кем буду, если... Это звучит странно, да?

– Нисколько. Пожалуйста, продолжай.

– Я по-прежнему верю в Бога. И я хочу снова безбоязненно посещать церковь. Кстати, сегодня я делаю это во второй раз за двадцать с лишним лет. Но теперь знаю: все, что мне навязывали раньше, не имело к Богу ровно никакого отношения. Не Бог наказывал меня за то, что я была ребенком не того пола, а отец. И все те разы, когда я выбирала блажь других, отрекаясь от собственного благополучия, даже гораздо позже, будучи взрослой, не имели отношения к служению Богу. Потому что все это было служение Злу.

Роману показалось, она придвинулась ближе к разделяющей их перегородке, потому что он услышал ее дыхание.

– Почему Зло вообще существует? – спросила Теодора.

– А как ты думаешь?

– Потому что Добро позволяет ему быть. До тех пор, пока так называемое Добро потворствует ему, поддается каким-то благородным слабостям и готово добровольно сложить голову, Зло будет торжествовать. Его породили мы, те, кто отдает ему то, что по праву принадлежит нам, и тем самым позволяем вытягивать из нас жизненные силы. Это мы подпитываем его нашими жертвами и нашими слабостями. Каждый раз, когда мы отступаем на шаг назад, утверждая, что не будем бороться, что правы не мы, что не знаем, как лучше поступить, что нам это не нужно, пусть лучше возьмет кто-то другой, пусть другой скажет, пусть он решит, – Зло делает два шага вперед, попирает нас грудью и смеется над нашей глупостью, ведь оно не смогло бы сделать ни шага, если бы мы сами не позволили. Это вечный танец Добра и Зла, как все привыкли думать лишь потому, что им хочется оправдать свою слабость. На деле же это танец глупости и несуществующего греха.

Церковь погрузилась в такую тишину, что в ушах зазвенело. Переосмыслив все еще раз, Роман повернулся и вгляделся в резные отверстия перегородки. Ему было сложно поверить, что тихая, скромная Теодора, старающаяся угодить всем вокруг себя, увидела именно то, что он сам хотел бы показать ей, но не знал, как можно помочь увидеть это человеку, который отказывается смотреть. Сама того не зная, она в точности озвучила его мысли, и это заставило Романа вглядеться в темный силуэт широко раскрытыми глазами. То изменение, которое он почувствовал в ней еще утром, теперь глядело ему в глаза, гордо выпрямив спину. И это было удивительно прекрасное зрелище. Такое, что он прерывисто задышал от охватившего его трепета и желания.

– Я ведь чувствовал, что ты меня как будто боишься. Но не мог понять... Особенно в тот вечер, когда ты случайно оказалась у моего дома.

– Я ехала, не разбирая дороги, потому что была там. В той самой церкви, где все произошло. Но не смогла провести там и нескольких минут. Не стоило этого делать. Но мне так надоело быть такой! Я сама себе была противна. А потом столкнулась лицом к лицу с твоей спокойной уверенностью... и меня охватила такая зависть. Я с трудом могла выносить твое присутствие, потому что ты олицетворял все те качества, которыми хотела обладать и я.

– А потом это прошло?

– Не прошло. Но что-то стало меняться внутри меня. Каждый рано или поздно достигает точки кипения. А недавно... я встретила одного человека, и беседа с ним окончательно помогла мне расставить буквы в порядке алфавита, а не очередной молитвы.

– Я ведь подталкивал тебя к этому. В тот раз, у меня дома. Помнишь, как ты разозлилась?

Оба почувствовали улыбку друг друга. Теодора коснулась решетки, но тут же отняла руку. Она показалась ей горячей.

– Иногда мне кажется, что к этому пониманию можно прийти, только пережив нечто чудовищное, когда то самое Зло схватит тебя за грудки и встряхнет так сильно, что заболят кости, – сказал Роман.

– Возможно, придется попробовать кровь, – прошептала она.

– Ты почувствовала вкус крови не тогда, когда впервые увидела ее, но когда тебе пришлось зализывать собственные раны в полном одиночестве. Вот что было по-настоящему больно. Ее вкус... не забывается. Остается на языке навечно. Но иногда мне кажется, что это своего рода противоядие.

– Ты знаешь, о чем говоришь.

– Да. Да, я в точности знаю.

Роман рывком поднялся и выбрался наружу. Ее дверь все еще была закрыта. Сквозь резные узоры он различил зелень платья и бледные пятна лица и рук. Теодора поднялась, и Роман распахнул дверь ее кабинки. Они замерли, глядя друг на друга как будто впервые. Тени делали ее выше, скулы – острее, а глаза горели так, будто не тонули в полутьме, а были подсвечены янтарным светом изнутри. И он, точно не смеющий сопротивляться этому огню, подался вперед. Она все еще была внутри. Роман обхватил ее лицо ладонями, сместив одну на затылок, как будто боялся, что этот блеск исчезнет, и отчаянно хотел, чтобы это сияние жило лишь для него.

Он успел подумать о том, насколько должны быть мягкими и теплыми ее губы, прежде чем поцеловать ее. Они оказались горячими, словно все слова, что она сказала ему в тишине исповедальни, обожгли их правдой, которую прежде надежно запирали внутри. Не отрывая своих губ от ее, он шагнул в кабинку и улыбнулся, потому что никогда не посещал церкви, но теперь впервые чувствовал, будто вступил в свои права.

Она целовала его улыбку, впитывала ее. Теодора ощутила, как лопатки уперлись в стену позади. Прежде чем оторваться от него и произнести то, что собиралась с самого начала, она еще раз поцеловала его с такой жадностью, будто больше ей этого никогда не позволят, в полной мере наслаждаясь его дрожью, словно она была ярчайшим доказательством того, что он способен чувствовать так глубоко, что теперь едва справляется со всем этим, и виной тому была она. Чувство болезненного удовлетворения разливалось по ее телу, не столько от самой близости, сколько от осознания победы над собственными страхами и барьерами, которые не давали ей дышать. И это чувство окрылило ее.

– Не здесь... Нельзя... – прошептала она, выталкивая его из исповедальни.

Он сделал несколько шагов назад, увлекая ее за собой, так что Теодора чуть не потеряла равновесие, но руки вокруг талии крепко ее удерживали.

– Давай выйдем отсюда, – снова призвала Теодора, когда смогла говорить, потому что Роман склонил голову к ямке между ключицами, где надежно прятал каждый поцелуй.

Она разжала объятия и забрала пальто, оставшееся на скамье. Потом обернулась к Роману. И ей вдруг захотелось рассмеяться. Так громко, чтобы вспорхнули все голуби, гнездившиеся в колокольне под самой крышей.

* * *

К ночи погода совсем испортилась, и сильная буря, терзавшая несчастное, урчащее и стонущее море, грозила помешать некоторым завтрашним планам. Вдали почти ничего не разглядеть, все было иссиня-черным и графитово-серым, лишь волны перекатывались, как будто закованные в цепи. Море бесновалось так сильно, что, казалось, ни одна яхта не выдержит такого неистовства.

– Откуда это?

– «Папоротниковый холм». Просто пришло в голову, – протянул Роман, глядя на темные волны.

Теодора быстро взглянула на него, улыбнулась и снова опустила голову ему на грудь, подтянув одеяло. Эта его романтичная черта ее не удивила, но было все равно непривычно.

Они сидели в кресле напротив окна так долго, что не могли бы точно сказать, который сейчас час. Температура снаружи резко упала, а мощность отопления в гостинице оставляла желать лучшего. Хотя Теодора, коснувшись щеки, могла бы сказать, что ей даже жарко. Ее нагое тело прижималось к его телу, такому же нагому и непривычно уязвимому. После всего, что произошло между ними, оба не могли уснуть. Так что Роман поднялся с постели, сел в кресло и притянул Теодору к себе, а после закутал их в одеяло. Глядя в окно, он уткнулся носом в светлую макушку. Ее волосы пахли дождем и туманом, которые застали их по пути, церковным ладаном и им самим. Оба впитали запахи друг друга. На его запястьях еще можно было услышать запах ее духов, отдающих растертыми в пальцах цветами.

Теодора прикрыла глаза и подумала, что оба они знали, чем закончится эта поездка. Как будто именно это было ее целью. Она мысленно вернулась на несколько часов назад, чтобы вновь почувствовать то, чего она так хотела и что вопреки обыкновению сбылось. И тогда Теодора поняла, что еще никогда не испытывала такую легкость и целостность. Это было так, словно хаотичные ее части наконец собрались воедино, потому что она нашла в себе храбрость сложить их и взглянуть на результат, который ее страшил. «Впервые в жизни я получила не то, к чему слепо стремилась, но то, чего действительно желала. Я получала то, что отстаивала, потому что делала это достойно, и все это было правильным, продиктованным нормами, несуществующими долгами, другими людьми. Но ты и то, что ты помог мне обрести, было единственным желанием моего разума и моего сердца».

Она почувствовала, как чуть крепче сжались руки, обнимавшие ее, как будто Роман услышал мысли. Теодора прижалась губами к его груди, прямо над сердцем, и почувствовала его стук. Ей снова захотелось рассмеяться, балансируя на грани здравого смысла и безумия, но в тот же миг сомкнутые ресницы стали влажными. Если бы она могла заглянуть в будущее еще каких-то несколько дней назад, то, возможно, так сильно испугалась бы, что заставила себя исчезнуть, лишь бы только избежать обретенной душераздирающей, отрезвляющей истины и горячего, сильного тела, к которому она приникла добровольно и уже не могла отстраниться. В темноте, подобно световой проекции, всплыло недавнее воспоминание о том, как, оказавшись у дверей его номера, они замерли.

Лифт в это время уже не работал, им пришлось подниматься по лестнице, и теперь сложно было сказать, чем именно вызвано такое тяжелое дыхание... Роман кое-как нашел ключ и, толкнув дверь, снова обернулся к Теодоре. Ее волосы слегка потемнели от сырости, распрямились, а глаза смотрели на него с вызовом, но Роман догадался, что это был вызов не только ему, но и самой себе. В полумраке коридора, куда проникал лишь слабый свет уличных фонарей и редких вывесок, он окинул взглядом ее фигуру и снова почувствовал дрожь. Роман вдруг возненавидел это ужасное зеленое платье, но, прежде чем он успел предпринять хоть какую-то попытку избавиться от него, Теодора сократила расстояние между ними, прижалась к нему и стала целовать незащищенный участок шеи, сорвав с губ первый тихий стон, который для нее был подобен триумфу. Его руки скользнули по спине вниз. Она же целовала его так, будто хотела укусить, но не агрессивно, а очень нежно, мягко, как могла бы только женщина, образ которой жил там, где теперь скользили ее губы.

Он увлек ее в комнату, захлопнув дверь. Пальто, должно быть, по-прежнему валялось где-то у порога. Как только Роман избавился от ненавистного платья, он не удержался от того, чтобы облегченно выдохнуть и провести ладонью от изгиба ее плеча до подколенной ямки. Теплая кожа была куда приятнее прохладного шелка. Он больше не задавал вопросов, хотя был аккуратен: все и так было прописано на каждом дюйме покрывающейся мурашками кожи; в каждом движении, единственной целью которого было полное уничтожение холодных просветов и сотворение монолитности; в искрах на поразительно красивом фоне темной радужки цвета выдержанного виски и в дрожи длинных темных ресниц. Не было больше никакого холодного расстояния между ними, не было предрассудков, аргументов за и против, не было сомнений и не было боли. Только ее тепло, не отличимое от его, его дрожь, переходящая ей, и наоборот, единый момент наивысшего напряжения, подобный колокольному звону в тишине.

– И часто ты цитируешь стихи? – чуть громче шепота спросила Теодора.

– Не припоминаю за собой такого. Ты делаешь меня другим человеком.

– Не другим. Нет. Просто настоящим.

Роман не видел ее лица. Его чудовищная тайна вдруг поднялась на дыбы, словно обезумевшая лошадь, и грозила ударить копытом в висок.

– Значит, таким ты меня видишь?

Она приподнялась, чтобы посмотреть на него. Роману не удалось выбросить задумчивость из своих глаз.

– Человеком настолько настоящим, правдивым и чувственным, что он смог заставить мои онемевшие тело и душу снова почувствовать жизнь в самом прекрасном ее проявлении. Да. Вот таким я тебя вижу.

В ее словах не было ни тени притворства, и Роман снова ощутил, во второй раз за ночь, ноющее, непривычное чувство, отдающее болью в лопатках, – такое оно было сильное, но обволакивающее сердце нежнейшим коконом, похожим на тот зеленый шелк, что укрывал ее прекрасное тело и любовно огибал каждый изгиб.

– Ты на меня так смотришь...

Она не окончила фразу. По-прежнему глядя ему в глаза, она села удобнее, придерживая одеяло. Развернулась к нему лицом и обхватила его бедрами. Он выдохнул, почувствовав, как горячая волна сжала затылок.

– Как смотрю? Я ведь своих глаз не вижу. Так что, мне кажется, я выгляжу как очень счастливый кретин.

Теодора усмехнулась и коснулась его лба, отводя в сторону волосы, отросшие чуть длиннее обычного.

– У тебя такой взгляд, будто ты привык видеть лишь уродство, и вдруг это больше не так... Не подумай, что это мое тщеславие, я просто хочу сказать... – Она на мгновение задумалась, прикусив нижнюю губу. – Как будто ты привык ко лжи, но не переставал искать истины. А потом вдруг нашел ее, и она оказалась куда прекраснее и желаннее, чем ты когда-нибудь мог вообразить. Просто мне кажется, я сейчас тоже выгляжу именно так.

– Я не смог бы сказать точнее.

Роман помолчал. Одной рукой он удерживал полы одеяла над плечом Теодоры, другую положил на ее поясницу.

– О чем ты думаешь? – спросил он, заметив, что ее лицо как-то изменилось, помрачнело.

– Я ведь не плохой человек?

– Ты так сильно этого боишься?

– То есть да?

– Я вовсе не это имел в виду, – его голос потеплел, а на губах отразилась улыбка. – Разве у тебя есть рациональные причины считать себя плохим человеком?

– Рациональных – нет. Просто я должна еще во всем разобраться в своей голове.

– Чужие домыслы не делают тебя плохой, они делают жалкими лишь обладателей этих мыслей. Жестокость твоего отца не делает тебя плохой, только его самого. Но ты и сама это знаешь.

– Знаю, – сказала она совсем тихо. – Хоть он и был набожным до мозга костей и всеми силами внушал веру мне с тех пор, как я начала что-то понимать, сама я захотела верить и поверила только после... того, что произошло. С Эноком.

– Вероятно, я бы поступил с точностью наоборот: перестал бы верить во что бы то ни было. – Он вспомнил ее рассказ в церкви, и хоть в принципе не привык испытывать жалость, потому что презирал ее в той же мере, что и поклонение тщеславию и лицемерию, но почувствовал ее теперь к девочке, которой пришлось пройти через ад.

– Я считала, что раз он погиб, а я выжила, то так хотел Бог. В отличие от отца и матери, Он не желал мне смерти. Тогда я поклялась Ему в верности. Но все, что я знала о правильном, – она сделала ударение на последнем слове, иронизируя, – отношении к Богу, было почерпнуто из наставлений моего отца, которые сильно отличались от выводов, которые я смогла сформулировать лишь гораздо позже.

– Детьми мы представляем божеств не где-то в небесах и на колокольнях, но находим их отражение в родителях, и то, какими божествами они предстают, формирует фундамент всей дальнейшей жизни. Для кого-то этот образ – дар, для других – проклятие, ведь одним выпадают Один и Фригга, другим – Дюггви и Хела. И тогда, когда покой одних детей оберегают добродетельные Пери^[16], с других не сводит глаз большой и страшный Грим.

Где-то за морем прогремел гром. Каждый думал о своем, не подозревая, до чего схожи были их мысли теперь. Они являлись единым целым, физически и духовно, слившись точно небо и море там, вдали, где дождь и туман сделали хрупкую границу неразличимой, несуществующей, пока не закончится буря.

Теодора первой вернулась в настоящее, пахнущее теплой кожей, не остывающей от прикосновений, новым деревянным полом гостиничного номера и морским туманом. Большими пальцами она очертила линию скул и шеи Романа и, подавшись вперед, поцеловала его, легко, очень нежно.

– Мне кажется, на свадьбу мы завтра не пойдем.

– Чертова свадьба, – выдохнул Роман, реагируя на ее движение. Пальцы на ее теле сжались сильнее. – А мы можем не пойти? – В его голосе прозвучала такая неподдельная наивная надежда, что Теодора тихонько рассмеялась.

– Вряд ли. Невеста твоего друга выставит нам тройной счет.

– Жуткая, да?

Теодора никогда не отзывалась о ком-то плохо. Если и испытывала антипатию, то предпочитала об этом умолчать. Теперь же она наморщила нос и выглядела так, будто очень хочет чихнуть и сдерживается из последних сил.

– Да! – все же сказала она, вложив в это короткое слово всю силу, с которой обычно попирала рвущееся изнутри негодование. Теперь они рассмеялись вдвоем. – Мне кажется, ей больше подошел бы кто-то вроде твоего приятеля.

– Ульфа?

Она кивнула.

– Кстати, это он указал мне, в каком направлении тебя искать. Так что, наверно, стоит сказать ему спасибо при встрече.

– Сложный тип. Но ты ему очень нравишься.

– Да?

Теодора взглянула на него с многозначительным «брось, будто ты сам этого не видишь». А Роман вспомнил растрепанную копну черных волос и задумчивое, почти грустное выражение глаз Ульфа в последнюю встречу, которое почему-то отпечаталось в памяти гораздо ярче, чем все его нахальные и самодовольные выражения. Роман тряхнул головой. Ему показалось странным, неправильным вспоминать этого человека в этот момент. На мгновение Роман почувствовал, что начинает злиться, поэтому стал бродить взглядом по лицу напротив, тонкой красивой шее и груди. По-прежнему удерживая Теодору правой рукой, он слегка надавил ей на поясницу, прося очередной поцелуй и возобновления неспешного движения бедер, которое тут же прогнало все лишние мысли и вернуло его в состояние, из которого он не хотел выходить еще как минимум весь остаток ночи.

«Моя прекрасная истина», – пронеслось у Романа в голове, когда весь его мир сжался до размеров одной комнаты, а из звуков в нем остались лишь участившееся дыхание и стук сердца одного-единственного человека, подобный неистово хлопающим крыльям голубки, залетевшей под самый купол, где свет витражей проливал на ее перья золото и бирюзу. «Та, которую я всегда хотел обрести. Та, к которой я шел, мечтая увидеть каждый раз, когда из тумана взойдет солнце».

9

Вечер, объединивший под одной куполообразной крышей свадьбу и юбилей, собрал вместе огромное количество малознакомых людей и прошел на удивление спокойно, за исключением некоторых казусов, присущих всем большим торжествам. Речи отца невесты цензура вовсе обошла стороной. Несколько приятелей Виктора взяли с него пример, чем развеселили присутствующих и самого новоиспеченного мужа, а вот сияющая в своей диадеме Элвин выглядела так, будто проглотила ложку лимонного сока. Ее настроение подпортилось еще тогда, когда во время церемонии ее племянница, которой поручили почетное дело – подносить кольца молодым, упала прямо перед священником, запнувшись за ступеньку. Сконфуженная невеста посчитала такую вопиющую неловкость дурным знаком. Но настоящую ярость в ней спровоцировали гости, наплевавшие на четко прописанный план рассадки, – они просто заняли места рядом с теми, с кем им искренне хотелось поболтать.

Сильно опоздавшим Роману и Теодоре достались свободные места за столиком с тетушками, которые как будто не были против их присутствия, но поглядывали на молодых людей с тонким налетом пассивной агрессии, жалея, что их места не достались кому-то поинтереснее и сдержаннее. Самая старшая и уважаемая дама, с короткой шевелюрой черных волос, широко посаженными глазами и тяжелым подбородком, придававшим ей воинственный вид, – крестная мать невесты – первой пыталась завязать беседу с незнакомыми молодыми людьми, недовольно хмыкнув, когда они представились как друзья жениха. Но после нескольких намеренно отпущенных Романом двусмысленных шуток фыркнула куда громче и переключила внимание на подруг, тем самым заставив молодых людей тихонько рассмеяться.

Они провели этот день, не думая ни о чем, кроме того, что обрели прошлой ночью. Смеялись, шутили, танцевали, выпивали и снова смеялись и в какой-то момент почувствовали, словно сегодня живут чужими жизнями. Как будто они балансировали где-то на краю Вселенной, собирающей в подол причудливые созвездия, ярчайшие кометы и облака звездной пыли. Лишь однажды Роман вернулся в привычный мир, когда во время танца в толпе мелькнула чья-то растрепанная черная голова. Но, как выяснилось, она принадлежала очень рослому подростку с тонким лисьим носом.

В реальность холодного предрассветного утра днем позже Теодору и Романа резко и без предупреждения выдернул раздавшийся в темноте телефонный звонок. Теодора испуганно подскочила и увидела, что светится экран ее телефона. Роман же заснул так крепко, что долго не мог понять, снится ли ему этот отвратительный звук. Место на груди, где до сих пор покоилась голова Теодоры, теперь медленно оплетал неуютный холодок.

– Кто это? – пробормотал он, переворачиваясь на живот и натягивая на себя одеяло.

Стояла густая темнота: звезды почти исчезли, но до той поры, когда солнце позолотит воду, времени было еще много, и за окном почти ничего невозможно было рассмотреть в новолуние.

– Прости, – прошептала Теодора. – По работе. Спи.

Роман не стал сопротивляться сну и провалился в полудрему. Он видел несуществующие яркие образы, но продолжал слышать реальные звуки. Теодора взяла второе одеяло с кресла, накинула на себя и прошла в ванную.

– Я тебя разбудил, – вместо приветствия произнес строгий голос Стига Баглера, но то, что, вероятно, должно было быть вопросом, прозвучало как прискорбная констатация факта.

– Разумеется! Сейчас три часа ночи.

– Уже половина четвертого.

Теодора опустилась на узкий бортик ванны, придерживая одеяло, и вздохнула. Пол неприятно холодил босые ступни. Она прекрасно понимала, что Баглер чувствует себя паршиво из-за того, как говорил с ней в последний раз, но это был не тот момент, когда она готова была слушать и сострадать. Теодора почувствовала, как устали от недосыпа глаза, и посмотрела в зеркало над раковиной, но увидела только свой лоб и карамельного цвета плитку позади. Она терпеливо ждала, пока Баглер справится со своими языковыми и поведенческими барьерами и перейдет к сути.

– Я не хотел звонить, но у нас очень срочное дело. Меня самого выдернули с выходных. Я сейчас возвращаюсь в город. Там какой-то необычный случай. Мне понадобится консультация психотерапевта с места. В смысле, не мне лично, а... ах, черт! Ты же поняла.

– Почему так срочно? – холодно спросила Теодора, заранее прекрасно зная, чем закончится этот разговор.

– Какой-то психопат пристрелил жену на почве ревности.

– Я могу поговорить с ним после заключения под стражу.

– Это вряд ли, он застрелился после того, как сделал это.

– Тогда...

– В доме нашли еще девочку, – перебил Баглер. – Похоже, это его дочь, но пока у меня мало сведений.

Теодора ненавидела манеру Баглера договаривать самое важное только после того, как ему зададут очередной наводящий вопрос. Коммуникации не были его сильной стороной, и такой способ общения значительно помогал ему. Она встала и на этот раз вздохнула шумно, взглянула в зеркало и мысленно пожурила себя за раздражительность.

– Что произошло в том доме?

– Это нам и предстоит выяснить. Пистолет обнаружен в руке человека, застрелившего жену, выглядит все как самоубийство, не иначе. Вот только на одежде ребенка обнаружили порох. А еще она утверждает, что отец насиловал ее перед тем, как застрелить ее мать и себя самого. Короче, нужно твое заключение с места преступления.

– Это мог бы сделать судмедэксперт.

– Мог бы, наверно. Но, Теодора, девочка жива и тоже не в себе. Плюс, нужно, чтоб ты взглянула на место преступления.

Он затих. Теодора на секунду поразилась своей невнимательности, такой необычной для нее. Она хорошо понимала, что молчанием Баглер вынуждает ее согласиться.

– Я могу проехать через твой дом, мне по пути, – наконец сказал он.

– Я даже не в городе.

– Правда? – В его голосе послышалось неподдельное удивление, которое почему-то обидело ее.

– У меня тоже выходные.

– И где ты сейчас? – бесцеремонно спросил Баглер, не утруждая себя извинениями.

– Мандал.

– О, очень кстати. Я буду проезжать мимо минут через сорок-пятьдесят.

Она чуть не закричала в трубку, что он, похоже, просто издевается. Карие глаза в отражении яростно сверкнули. Баглера никогда не напрягали длинные паузы, потому что сам слишком часто был их инициатором. Он знал, Теодора раздумывает, хоть и слышал лишь тишину, пока она отвела телефон от уха и глядела на свои нахмуренные брови в зеркале. Как бы сильно ей ни хотелось остаться, в ее жизни было кое-что такое, чего она точно не могла лишиться и что не могла предать. Ее работа. Но что же?.. Откуда это чувство смятения? Откуда ощущение, что ноги приросли к холодной плитке и как только она выйдет за дверь гостиничного номера, не обретет ничего, кроме тревоги и напряжения? Теодора впервые задумалась о том, был ли выбор ее профессии продиктован искренней страстью или всего лишь жалким стремлением оправдать саму себя.

– Можешь остановиться у гостиницы «Фика»^[17], – сказала она в трубку, обещая себе подумать об этом в дороге. – И дай знать, когда подъедешь. Я спущусь.

– Хорошо.

Она услышала щелчки поворотника в трубке и уже собиралась завершить звонок, но Баглер сам все еще не сделал этого. Она знала, что последует какая-то несвойственная ему фраза.

– Спасибо, Тео.

Она ничего не ответила и сбросила звонок.

* * *

Когда фары старенького «Мерседеса» Баглера высветили фасад гостиницы с поэтичным и весьма философским названием, Теодора уже стояла внизу с дорожной сумкой в руке и поджимала замерзшие пальцы ног, хоть и провела на улице не так много времени. Она кивнула Баглеру, различив его лицо сквозь лобовое стекло, и быстро коснулась собственной щеки. Ей казалось, румянец никак не сходил с ее лица. Теодора на секунду обернулась, затем спустилась по лестнице с крыльца и подошла к машине. Она положила сумку на заднее сиденье, села сама и поздоровалась, почти не глядя на Баглера.

Они уже отъехали от гостиницы, когда Роман выбежал на крыльцо, сжимая в руке забытые Теодорой перчатки. Несколько серых птиц взлетели откуда-то из-под скамейки и направились к морю цвета серого сланца в этот час. Стоя на верхней ступеньке, Роман смотрел, как где-то за морем рождается заря. Он раздумывал, что ему делать теперь: вернуться в гостиницу или пройтись вдоль берега. Но подул такой холодный ветер, что Роман отверг второй вариант и медленно побрел назад в номер.

– Так почему Мандал? У тебя здесь кто-то есть? – спросил Баглер, когда они отъехали достаточно далеко от гостиницы.

Сонный городок с его белыми деревянными домами и каменными улочками остался позади. Теодора смотрела в окно, как будто хотела запомнить каждый из этих домов.

– Что с тобой? – услышала она и рассеянно заморгала, не понимая, с чего бы Баглеру задавать такой вопрос. – Лицо как будто горит. Ты себя хорошо чувствуешь?

Теодора снова быстро коснулась щеки и побоялась, что такой вопрос только добавит ей краски. Она не нашла что ответить, но ей захотелось рассмеяться. После звонка Баглера Теодора разбудила Романа и сказала ему, что ей нужно уехать. Он казался разочарованным, неприятно удивленным, но согласился. Разумеется, если это важно для нее. Он наблюдал, как она собирала вещи и приводила себя в порядок. А потом, когда Теодора подошла к нему, чтобы попрощаться, выхватил сумку, посадил к себе на колени и устроил прощание, от которого ее лицо горело до сих пор, и стоило ей представить, как она честно отвечает на вопрос Баглера и какое выражение принимает его лицо, Теодора с трудом подавила смех.

– Чувствую себя глубоко возмущенной. – Баглер не смотрел на нее и ничего не сказал. – Меня пригласили в Мандал на свадьбу.

– О. Но ведь...

– Да, она уже была.

– Хорошо.

– Не думаешь, что должен извиниться?

– Это твоя работа.

– Я говорю не об этом.

– Да.

У нее было действительно хорошее настроение, и это то единственное, что еще позволяло Баглеру удерживаться на плаву. Теодоре не хотелось признаваться, что она говорила с Авророй и знакома с трагичной историей о его прошлом напарнике. Это бы наверняка привело начальника следственного отдела в бешенство, хотя на самом деле он и сам хотел бы поделиться с ней этой историей, хотел быть понятым.

– Мне не следовало срываться, – наконец пробормотал он. – Но от дела я отстранил тебя совершенно справедливо.

– Меня не это обидело. Я умею признавать свои ошибки, Стиг.

Баглер снова замолчал. Теодора не могла понять, принципиально ли он не хотел признавать ее своим другом? Она размышляла над всей ситуацией и его жестокими словами, глядя на проплывающий мимо туман, из-за которого были плохо видны дорожные знаки, и понемногу пришла к выводу, что, вероятно, не считать друг друга друзьями – к лучшему. Она задала себе вопрос: не связано ли это с тем, что ее отношения с Романом так резко изменились? И решила, что если Стиг Баглер стремится к соблюдению строгой иерархии, он это получит.

– Расскажите мне о деле. Я должна быть в курсе того, что известно на данный момент, чтобы лучше понимать картину, герр Баглер.

– Что ты?..

– Все детали, пожалуйста.

И пока он говорил, она чувствовала, как легкость и воодушевление, с которыми она садилась в эту машину, угасали с каждым словом Баглера.

– Пока это все. Послушай, Теодора...

Она подняла голову и посмотрела на него. Машина замерла на светофоре. Вокруг почти никого не было. Слегка ржавый «Вольво» затормозил рядом, заскрипев тормозами. Теодора видела, что ее новое поведение поставило Баглера в тупик. Вероятно, это не то, чего он ожидал от этой поездки. Но как ей понять его ожидания, если он упрямо молчит о них и теперь лишь сверлит ее своими холодными глазами? Он немного отпустил бороду, и это придало его облику еще большую суровость. Теодора выдержала его взгляд, но за ту минуту, что они ждали зеленого света, он не произнес ни слова, а потом вдавил газ и за весь остаток пути даже не взглянул на нее.

* * *

Позавтракав двумя сдобными булочками с корицей и чашкой черного кофе, Роман проверил собранные вещи, запер комнату и спустился вниз. Пора было отыскать Ульфа и отправляться домой. У стойки регистрации Роман задержался, чтобы просмотреть буклеты для туристов с перечисленными достопримечательностями и экскурсиями. Он улыбнулся женщине за стойкой с пучком русых волос и слегка желтыми зубами и поддержал светскую беседу о красотах Мандала. Оказавшись на улице, Роман постоял на крыльце, глядя в разные стороны. Потом прошел до газетного киоска, взглянул на передовицу, но, так ничего и не купив, побрел дальше, заложив руки в карманы. Он чувствовал себя так, будто вся жизнь принадлежит ему, и это было самое правильное чувство из всех возможных. Свернув в небольшой сад позади гостиницы, Роман снова остановился, наблюдая за тем, как подтаивает иней в тени под кустами, и нехотя признался себе в том, что оттягивает встречу с Ульфом любым способом.

В саду были установлены качели, и дети уже бегали друг за другом, не обращая внимания на холодный воздух, свои расстегнутые куртки и спавшие шарфы. Некоторых Роман смутно помнил со свадьбы. В следующую секунду он обернулся на крик. Девочка лет тринадцати с длинными светлыми волосами, заплетенными в рыхлую косу, вскочила со скамейки и побежала к мальчику, который, хохоча, забрался на самый верх сетки для лазанья, предназначенной явно для детей постарше, и едва держался своими неловкими ручками. Книга в темном твердом переплете, которую читала его сестра, глухо упала на землю. Роман подошел и поднял ее. Страница, которую она читала, была отмечена закладкой-ленточкой, и, прежде чем вернуть книгу на скамейку, Роман взглянул на текст.

Это снова была легенда о большом черном волке. Не ощущая земли под ногами, Роман присел. Лишь позже он мог бы признаться, что почувствовал себя так, словно кто-то подкрался к нему сзади и схватил за затылок, со всей силы сжав пальцы. Текст полностью захватил его.

...и при том достигал двух метров в стойке на задних лапах. Появление Шака реально задокументировано в 1577 году, когда... исполинских размеров черный пес ворвался в церковь в Блитбурге, загрыз мужчину и ребенка и скрылся. Некоторые источники утверждают, что он же обрушил шпиль, прежде чем исчезнуть, что расценивалось как самый дурной знак. По словам очевидцев, земля вокруг церкви была выжжена после появления Шака. Существу довольно часто приписывали стихию огня. Считалось, что он может выжигать землю или вызывать огненный столб.

– Эй! – раздался сердитый голосок прямо над ухом. – Это, кажется, мое. Вы не можете брать мою книгу без разрешения!

Хорошенькая светловолосая девочка выглядела взбешенной тем, что какой-то незнакомец, очевидно, пытался украсть ее книгу. Роман моргнул, взглянул на нее снизу вверх, затем снова на книгу и осторожно закрыл ее. Он отметил, что обложка выглядит совсем новой, хотя закладка отмечала страницы уже в самом конце.

– Ты уронила ее, когда побежала за братом. Держи. – Он протянул ей книгу и подвинулся на край скамейки. Девочка долго рассматривала его, но все же приняла решение в пользу Романа и села, хоть и на некотором расстоянии.

– Хорошая книга. Тебе нравятся мифы?

– Немного увлекаюсь, – кивнула девочка сухо и серьезно, будто вопрос был адресован уважаемому профессору.

Романа позабавила ее манера держаться, но ему хотелось узнать больше о волках, и он подумал, что разумнее будет подыграть.

– Мы ведь не знакомы, так что, наверно, я должен обращаться к вам соответственно. Фрекен?..

– Лофгрен.

– Надеюсь, вы простите мою бесцеремонность, фрекен Лофгрен.

Девочка слегка оттаяла. В серьезных голубых глазах блеснул интерес.

– Я заинтересовался потому, что случайно прочел несколько строк про этого... Шака? Или Грима, кажется, так его еще называют?

– Или Адская Гончая, – кивнула фрекен Лофгрен.

– Наверно, это ужасно глупо, но некоторое время назад мне несколько раз встречался черный пес, просто огромный. И мне почему-то кажется, что кроме меня его никто не видел.

– А глаза у него какие были? – Девочка тут же отбросила всю свою взрослую бесстрастность и, прижимая к себе книгу, повернулась к Роману.

– Зеленые.

Глаза девочки сузились, как будто она прикидывала, не разыгрывает ли ее этот странный человек, а потом расширились, и тогда Роман понял, что за этим последует какое-то откровение, но он не знал, действительно ли хочет услышать его. Что-то росло и крепло в его душе. Что-то пугающее, темное и большое.

– Тогда это точно был Грим. Ух ты! Впервые говорю с кем-то, кто реально видел его! Какой он был?

– Как черный пес, вроде овчарки, только огромный. И я никогда не видел таких глаз у животных, никогда.

– Так. А черные следы были?

– Да, – Роман сглотнул.

– О, – протянула девочка. – Вот это да... – В ее голосе больше не было энтузиазма.

– Что?

– Ну... – Ей было не по себе сообщать ему такое, так что она с надеждой в голубых глазах ждала, что, может быть, он продолжит сам. Но Роман молчал.

– Грим – это предвестник смерти. Если он явился один раз, то она может прийти еще нескоро. Но если два или три...

– То мне конец, получается?

Роману не хотелось пугать ребенка. Он вложил в голос столько скепсиса, сколько смог, из-за стянувших горло спазмов.

– Это просто сказки, – отмахнулась девочка. – Никто не может знать, что в них правда, а что придумано для того, чтобы пугать таких балбесов, как мой брат. – Она обернулась и поискала глазами мальчишку, который на удивление тихо сидел у низеньких качелей в виде машинки с другими детьми.

– Думаю, ты абсолютно права, – улыбнулся Роман, позабыв про тактику общения с уважаемой персоной.

– Это все так туманно! Как вообще можно понять, видел ли ты этого Грима, если он умеет принимать разные формы?

– То есть?

– Ну... вот с собакой все понятно. Как в «Гарри Поттере» или «Благих знамениях». – Она заметила вопросительный взгляд Романа, но пояснять очевидное не стала, решив, что он или снова разыгрывает ее, или не стоит ее времени, раз не знает элементарного. – А вот если это какая-то птица, тот же филин, или вообще человек... Тут уже ни за что не поймешь.

– Прости, ты сказала «человек»? – рассеянно спросил Роман.

– Ну да. Так везде написано. Грим чаще всего является в облике пса, но может и в человеческом. Это его любимые формы.

– Так в твоей книге написано?

Его мозг сейчас работал с пугающей скоростью и был как нельзя дальше от тихого сада позади гостиницы, деревянной скамейки и девочки с серьезным лицом в форме сердечка. Она увлеклась и теперь начала рассказывать что-то о химерах и церберах, активно жестикулируя, и Роман заинтересованно улыбался. Он был благодарен малышу, который ввязался в драку и поднял такой крик, что девочка оборвала свою речь на полуслове и помчалась разнимать детей.

Роман встал и направился к выходу, глядя под ноги. Он вернулся к себе, взял вещи и, не видя лиц, отдал ключи у стойки регистрации, за что заслужил сердитый взгляд русоволосой сотрудницы. Прежде чем отправиться к гостинице с говорящим названием, Роман зашел в небольшое кафе, сквозь стеклянную витрину которого проникало столько света, что становилось больно глазам, когда он отражался от посуды и блестящих белых столешниц. Роман заказал кофе, не слыша своих слов, сел за дальний столик и начал искать любую информацию о Гриме. Его пальцы скользили по экрану телефона с такой скоростью, что подошедшая официантка приняла его за какого-нибудь кибергения и решила не беспокоить. Молча поставила чашку и удалилась. А Роман читал. Он прочел все, что только смог найти в интернете. Он даже узнал, кто такой этот Гарри Поттер, хотя раньше был уверен, что это какой-то полубезумный маньяк-убийца. Информации оказалось не так много, как он рассчитывал найти, но больше, чем ему хотелось бы знать. В конце концов Роман оставил деньги рядом с полной чашкой остывшего кофе и вышел. Он шел будто по несуществующему городу. В какой-то момент ему показалось, что его самого не существует. Гостиница с большой темной вывеской и золотыми буквами, образующими слово «Фенрир», выросла перед ним подобно ледоколу. Роман сделал несколько шагов и замер. На пороге, заложив одну руку в карман, стоял человек и смотрел на него ярко-зелеными глазами.

10

– Вот вы где! Кажется, нам пора ехать.

Ульф Химмельск легко, почти танцуя, спустился по ступеням и подошел к Роману. Тот стоял прямо и смотрел на лицо в обрамлении темных волос просто и бесстрастно. Оба знали о тайнах друг друга.

– Где же ваша спутница?

– Теодоре пришлось уехать раньше. Работа.

Если это обстоятельство и стало большим разочарованием для Ульфа, то этого он никак не выказал. Они повернулись и направились к парковке.

– Здесь по пути есть очень красивый старинный замок. Так говорят, – заметил Ульф, пока машина петляла по каменным улочкам, приближаясь к выезду из города. – Посмотрим? Там я еще не был, а раз уж мы совсем рядом...

– Как хотите, – безразлично пожал плечами Роман. Впервые за много месяцев ему сильно хотелось курить.

Ульф ничего не сказал, и какое-то время они ехали молча, глядя на то, как виноградной лозой вьется под колесами дорога, делаясь то уже, то шире. Здания и мосты понемногу сменяли привычные для Романа поля.

– Как прошли выходные? – непринужденно спросил Ульф. Он держал руль одной рукой и изредка поглядывал на Романа, который сегодня избегал его взгляда еще отчаяннее, чем обычно.

– Хорошо.

– А вы почему с Теодорой не поехали?

– За ней приехал коллега. К тому же было бы грубо бросать вас вот так, когда вы сидели в Мандале из-за нас.

– Я остался, потому что захотел.

Роману показалось, что Ульф доволен таким ответом. Он успел заметить след улыбки, впрочем, тут же исчезнувшей. Роман ненавидел состояние вязкого шока, которое как будто обволакивало мозг тягучей липкой субстанцией, замедляло мысли и всякое формирование логичных доводов. Именно поэтому он никогда не напивался. Состояние, в котором он не мог бы думать и принимать точные решения, было для него подобно принудительному вхождению в иной мир, которому он не принадлежал и который грозил его погубить. И теперь, чувствуя, как это отвратительное, самое гнусное состояние все больше поглощает его, Роман был близок к тому, чтобы поддаться панике. Он увидел, что у него дрожат пальцы.

– Далеко еще до вашего замка? – Роман сцепил руки в замок и выглянул в окно.

– Да не очень. Что-нибудь нужно?

Роман ответил не сразу. Подумал, что было бы неплохо встать под холодный душ, а прежде выбить из этого существа всю его напускную небрежность. Впервые он усомнился, не сходит ли с ума?

– Нет, – отрезал Роман.

– Вы себя хорошо чувствуете?

– Почему вы спросили?

– Не привык видеть вас рассеянным. Что-нибудь случилось?

Роман снова хотел бросить резкое «нет», но оно так и замерло на кончике языка. Он не должен лгать. Почему-то ему не хотелось начинать этот разговор в машине. По правде, ему в принципе не хотелось его начинать, ибо абсурдный разговор мог привести лишь к не менее абсурдному заключению. Но разве теперь у него был выбор? Только не сейчас. Не в машине. Опыт подсказывал ему, что потенциального психопата лучше выводить из себя на безопасной территории. «Порше» свернул на север, сверкая черными крыльями, в которых, как в зеркале, отражались невысокие столбики по краям дороги и махрово-зеленые поля за ними. Дорога пошла вверх, и вскоре вдалеке стал виден старинный каменный замок, темным мазком выделяющийся на фоне бумажного неба.

– Он наполовину разрушен, но кое-что сохранилось.

– И кто же там жил? – спросил Роман, глядя на то, как все четче вырисовывается рельеф каменных стен на вершине холма.

– Альвы.

– Боюсь, что я не так хорошо знаком с мифологией, как вы.

– Так называли природных духов.

– И что, они вот так просто жили среди людей?

– А почему нет? Как и люди, альвы могли быть хорошими или плохими, могли заниматься искусством, строить, создавать, петь. Здесь внизу река, так что те, которые жили поблизости, вероятно, могли быть первоклассными музыкантами. Считается, что такие селились вблизи воды. А вот ремесленники, например, выбирали горы.

Они как раз подъехали к подножью замка, поэтому Роман решил повременить с возникшим вопросом. Фасад отлично сохранился, задняя же часть была почти полностью разрушена, так что он острым углом уходил на запад. Внизу камня не было видно из-за густого мха, который начинал редеть лишь на уровне головы. Отсюда открывался захватывающий дух вид на всю долину. Дорога, по которой они приехали, терялась за холмами, а те смыкались вдалеке подобно сложенным в кольцо рукам. Роман услышал шаги и успел лишь заметить исчезающий, облаченный в черное, силуэт. Он коснулся рукой лица, как будто хотел выбросить все мысли из своей головы, чтобы они затерялись в щелях вековых камней и исчезли навсегда. Потом развернулся и пошел за Ульфом.

Ульф не оборачивался. Его ноги в мягких туфлях едва слышно ступали по каменным ступеням и полам бывших залов. Местами крышу заменяло небо, а там, где каменные своды сохранились, было почти темно. Из-за резкой смены освещения глаза не успевали привыкнуть к полумраку. Иногда Роман приотставал, но сразу же ускорял шаг. Он предпочитал не терять из вида широкую спину и черную копну волос, в которой путался древний ветер. Он будто жил в этом замке и теперь придирчиво оглядывал пришельцев, отталкиваясь от потемневших стен прозрачными руками. Шагнув в просторную залу, Ульф достиг ее центра и остановился. Он задрал голову и долго рассматривал потолок, на котором еще сохранились фрагменты фрески. На ней группа необычно одетых, очень тонких людей выступала против другой группы, но лиц их не было видно из-за раскрошившейся штукатурки. Над ними сияли звезды, а там, где должна была быть луна, проглядывал темный силуэт, похожий на маску или...

В этом зале было светло из-за расположенных по всему периметру окон. Рваные лучи света врывались в помещение, образуя потрясающий, идеально ровный узор из темных и светлых линий, сходившихся в одной точке в центре. Световые формы, завораживающие своей почти сакральной чистотой и выверенной точностью, напоминали мандалу, словно венчавшую голову Ульфа. Роман замер на пороге. Фигура, охваченная переплетением линий и форм, походила на выведенное искусной рукой иконописца изображение святого или ангела, и зрелище это захватывало дух, но при этом абсолютно противоречило логическому восприятию всего его естества. Ульф обернулся. Он стоял, привычно расправив плечи и опустив руки, а ясный зеленый взгляд, на оттенок светлее мха, стекающего по камням, был направлен прямо на Романа, перед мысленным взором которого вдруг вспыхнули беспорядочные картинки: вот он сам с ножом в руке уничтожает расстояние между собой и своей жертвой, в горле которой клокочет первобытный страх, и этот же страх спускается вниз, оплетает кости и парализует; вот вышедший из утреннего тумана волк, как будто сам сотканный из плотного пара, бросается к такой же парализованной страхом овце, и между жертвами, как и между охотниками, уже нет видимых различий. Лицо обернувшегося Ульфа становится лицом охотника, не отличимым от нарисованного подсознанием образа в клубах белого света.

Роман развернулся и бросился бежать. Он несколько раз оскальзывался на сточенных камнях. Ветер выл в щелях стен, выл в сквозняках оконных проемов, выл в ушах. Его захлестнуло новое чувство, которое показалось смутно знакомым и давно изгнанным насильно, и оно было столь сильно, что ноги его словно двигались отдельно, сами по себе, возродив какую-то небывалую мощь. Это было то чувство, которое он испытал лишь ребенком, а после искоренил и заставлял уже других испытывать всю его многогранную, отвратительную палитру самых грязных цветов.

Роман бежал, петляя и не разбирая дороги в коридорах огромного замка, который теперь казался зловещим лабиринтом. В конце концов, ступени пошли вверх. И не было ни секунды, когда бы он не ощущал присутствия позади, когда бы не слышал приближающихся шагов.

Это было чувство колотящегося сердца и колючего ветра в ноздрях, причиняющего боль.

Он поднимался все выше, ощущая нарастающую тяжесть в икрах. Воздух стал холоднее, а камни шершавее – сюда редко поднимались даже искушенные туристы.

Это было чувство, пахнущее сырой овечьей шерстью, предрассветными сумерками и влажной землей, обнажившейся черным, грубо сотканным подкладом, в тех местах, куда ступали ноги, лапы.

Лестница кончалась на самой вершине замка и вела на открытую смотровую площадку, огороженную взбегающими к небу колоннами. Между ними кое-где еще сохранились статуи, изображающие вазы изящной формы, и фигуры, слишком тонкие, чтобы быть созданными по человеческому подобию. Отсюда была видна вся долина, до самой границы с городом на юге и обнимающими ее холмами на западе.

Это было чувство первобытного, животного страха.

Роман слышал, как быстрые шаги позади достигли вершины лестницы и затихли. Он не обернулся, хотя искушение было таким сильным, что от напряжения начало сводить мышцы. Почему-то ему казалось, что, обернись он теперь, увидит не высокого человека с вызывающей осанкой и ухмыляющимися в полуулыбке губами, а его. От нелепости собственных мыслей он чуть не рассмеялся. Успешный тридцатишестилетний адвокат загнан в угол в старинном замке посреди полей и холмов большим злым волком. И вся его история, выверенная и прописанная в мельчайших деталях под диктовку трезвого рассудка, обретает финал, который смог бы вообразить не каждый сказочник, признанный безумцем.

С далеких гор наплывал туман, понемногу стирающий все, точно ластик, оставляя лишь белизну, сливающуюся с небом. Роман всегда очень остро чувствовал чужое присутствие и теперь точно знал, что Ульф уже гораздо ближе. Ему казалось, что он стоит не посреди площадки, а на самом краю каменного ограждения – так опасно балансировал он между признанием и отрицанием, между правдой и вымыслом. Его прагматичный мозг просто не мог принять всего того, что происходило с ним вот уже несколько недель, но одновременно он и не мог отрицать, подчиняясь неоспоримым фактам и доводам.

Роман похлопал себя по карманам и вытащил новенькую пачку сигарет – первую купленную за много месяцев сегодня утром. Он закурил, но как только вдохнул слишком насыщенный, отрезвляющий дым и едва отнял сигарету ото рта, чужая рука выхватила ее из его пальцев. Роман смотрел, как туман спускается с гор. Ему показалось, будто позади него беснуется огонь, вырвавшийся из неловко оброненной сигареты, который вот-вот поглотит его.

– Здесь нельзя курить, – привычным тоном бросил Ульф. Стоя позади Романа, он тоже смотрел на исчезающий горизонт. – Тебе здесь нравится?

– Здесь красиво.

– Просто красиво?

– Боюсь, я далек от богатых метафор и эпитетов. Я адвокат.

– Но это не умаляет того, что ты можешь чувствовать все куда глубже и острее многих.

– Я этого не отрицал. Я лишь сказал, что не умею красиво говорить.

– Порой красиво не значит разумно. Красота речи ценна, но за истинной поэзией всегда стоят три вещи: смысл, неотторжимая истина и чувство, такое сильное, что справиться с ним можно, лишь выпустив наружу, обличив в ту или иную форму. Иначе это просто слова.

– Твоя неотторжимая истина тоже обличена в ту или иную форму, не так ли?

Роману показалось, что Ульф улыбнулся где-то над его плечом.

– Да. И должен признать, эта – моя любимая. Никакая другая не предоставляет столько свободы и возможностей.

– Каких, например?

– Искусство, – произнес Ульф, ненадолго задумавшись. – Я могу изучать его, впитывать, наслаждаться им, говорить о нем, обсуждать, спорить. А еще создавать. Это ли не венец человеческого бытия? Из всего, что существует в мирах, лишь двое способны на это. – Он помолчал, прежде чем продолжить. – Природа и человек. И если природа – это что-то неотъемлемое, искусство которой никто не смог бы отрицать, потому что оно есть сама жизнь, то человеку дан величайший из даров, который более не подвластен ни одному живому существу. Обладая достаточным количеством времени и страсти, он способен освоить любое из направлений искусства и создавать, подобно одной только природе или, если хотите, Богу. И что же он делает? Этот гений, который пришел в мир, чтобы создать его по образу своей мысли, единственный в своем роде обладающий всеми возможностями, которые открыты ему беспрепятственно, потому что были вложены в то, что принято называть душой еще до рождения. Что делает человек? О, действительно, нет существа подобного ему! Вместо того, чтобы развить то, что было дано ему свыше как истинное предназначение, как основа самого его существования, в своем тщеславии бога он все прячет, запирает под замок. Он отрицает то, что ясно как день. В конце концов, он начинает преподносить себя жертвой – мира, обстоятельств, других людей, просто потому, что в таком случае на него как будто не возложены никакие обязательства. Он больше не должен стремиться быть лучше, не должен создавать, не должен думать. С такого человека снимается всякая ответственность перед обществом, ведь он беден, он несчастен. Что еще с него взять? Но беда в том, что общество это сформировалось из таких же, как он сам. Из тех, в кого точно так же еще до рождения были вложены душа творца и способность мыслить и создавать. Это общество пустых оболочек, общество жуликов и лицемеров, лгунов и попрошаек, которые когда-то сумели совершить неисправимую низость – обмануть самих себя, а после такой изощренной лжи им уже не составило труда обмануть и всех остальных, примкнув к таким же пустым обездушенным лжецам. Ты спрашивал, почему я не лгу? Я не такой. К сожалению, эта форма, как бы ни была она прекрасна в своем первозданном великолепии и силе, дана мне на время. Я не смогу использовать ее вечно или хотя бы так долго, как мне хотелось бы. Как только моя работа завершится, я лишусь ее. Но пока, пока я еще стою здесь и дышу, пока я способен говорить и мои слова могут быть услышаны, я могу быть тем, кем выбрал быть, а именно тем, для кого это тело было создано. Я не приемлю лжи и никогда не лгу, потому что ложь есть высшая форма преклонения перед чужим разумом, перед посредственностью и античеловечностью. Всякий раз, когда кто-то позволяет ложь себе или другим, он ставит свой разум в подчинение, и это противоречит самой его природе. Нет ничего благороднее искусства, и ничто лучше искусства не выявляет ступени превосходства. Создающий его находится на пике самого существования, и нет во всем мире никого его превосходящего. Прибегая ко лжи, к любой ее форме, это существо, задуманное великим и прекрасным, могущественным, единственным, несравненным, низвергает себя с пьедестала, подаренного ему самой жизнью.

Роман обернулся и теперь открыто смотрел на Ульфа, стоящего позади. Ничто, кроме этих слов, не заставило бы его сделать это добровольно. Он смотрел в глаза, которых не должно было быть, такие зеленые, что любое сравнение с ними выглядело бы тусклым, замутненным. От всех других, привычных и реальных, их отличал не только цвет, но чистота и спокойствие, разум и понимание, и это было то, что не привыкший смотреть в глаза людям Роман так отчаянно искал, но, отчаявшись, перестал доверять зрительному контакту. Теперь он испытывал чувство высочайшего удовлетворения, разделенное ровно пополам с уничижительным отчаянием оттого, что все это он видит именно здесь, стоя на крыше в забытом богом, временем и людьми замке, глядя в глаза своей судьбе и вероятной смерти.

– Ты сказал, твоя... форма... дана тебе на время. Кем?

– Асами. Богами, Вселенной – кому как больше нравится.

– Ты меня дурачишь?

– Кажется, об этом мы и говорили последние минут десять. – Улыбка легкой волной пробежала по подернутой густой ряской глади его глаз.

– И ты здесь для того, чтобы...

– Убить тебя? Не совсем.

– Тогда что же?

– Ты ведь и сам знаешь. Ты прочел даже больше, чем было нужно.

Роман действительно знал. Но холодное сознание скептика продолжало все отрицать даже теперь.

– Я не могу понять, – начал Роман, делая шаг в сторону. Он медленно двигался вдоль края площадки, а Ульф в точности повторял его движения, но в противоположную сторону. Они были словно две стрелки на каменном циферблате, одна из которых взбунтовалась против привычного уклада и двинулась в обратном направлении. – Ты был волком. Почему передумал и стал человеком? Зачем ты здесь так долго?

Ульф опустил голову, раздумывая над ответом.

– Моя работа, как бы необычна она ни была, все же работа. И сейчас у меня что-то вроде отпуска. Так что когда я сказал, что вернулся домой после долгого путешествия... – Он подмигнул и носком туфли откинул отколотый кусок камня.

– Так я не рабочее задание? – Роман хотел бы, чтобы его голос прозвучал менее эмоционально.

– Я этого не говорил.

Ульф замер. Он стоял ровно напротив Романа по другую сторону каменной площадки. Часы остановились.

– Тебе нельзя убивать, – вызывающе бросил Роман, как будто защищался.

– Верно. Я всего лишь вестник. Хотя это не означает, что я не могу убить. Мой закон мне это запрещает. И, совершив убийство, я буду безвозвратно изгнан.

– Ладно. – Роман выдохнул, почувствовав, как от напряжения подрагивают плечи, точно в лихорадке. – Допустим, я понял предупреждение. Так почему ты все еще здесь? Я убийца, но вряд ли хуже многих.

Роман подумал о том, что впервые сказал это вслух. Дрожь стала ощущаться чуть сильнее.

– Мне просто любопытно. Видишь ли, я куда старше, чем выгляжу. И видел такую жестокость, которой ты бы не вынес. Чего стоила одна только мировая война... Я видел преступления, совершенные безумцами, бесчувственными монстрами, каннибалами, преданными, обманутыми, брошенными, обделенными, даже маленькими детьми. Но у каждого такого преступления обязательно был четкий мотив, и причина его была сокрыта если не в самом преступнике, то в жертве. Но ты... Тебя я долго не мог разгадать. У тебя обеспеченная жизнь, нет семьи, но нет и врагов. Ты самодостаточен, образован, красив, умен и хорошо воспитан. В общем, с какой стороны ни взгляни, ты кажешься идеальным представителем своего рода. И ты – убийца. Да, признаться, я поломал голову, размышляя над твоими поступками!

Ульф теперь не прятал своей улыбки и подступил чуть ближе.

– Ты считаешь меня злодеем?

– Разумеется. Любое действие, лишающее кого-то жизни, – зло.

Роман почувствовал себя осужденным, а перед ним сейчас стоял его главный судья.

– Но ты не задал главного вопроса. Любое ли зло разрушительно? Ты убивал ничтожных людей. Твое зло заплатит свою цену. Но спроси себя, было бы лучше твоему миру, оставь ты в живых того, кто уничтожил бы не одну невинную жизнь или сознание? Это вечные вопросы бытия, и, как сама жизнь, они не имеют однозначного ответа и никогда его не получат. Всегда будут те, кто возвысит тебя в ранг героя, и те, кто без пререканий заклеймит позором. Ты всегда будешь находиться между добром и злом, что бы ни делал, и этого не избежать. Но важно вот что: будут ли мои действия разрушительны, или они помогут создать лучший мир?

– Ты сказал, что долго размышлял. Какой же вывод ты сделал?

– Я еще не решил. Когда я сделаю это, я уйду.

– Ну, в этом я могу тебе помочь. – Выпрямив спину, Роман достал еще одну сигарету, не сводя глаз с Ульфа, который начал мрачнеть, наблюдая за его действиями и слушая резкие слова. Затянувшись и слегка успокоив дрожь, он продолжил. – Я ужасный, безнадежный, остекленевший человек. Я не умею чувствовать, не умею любить, не умею радоваться. Я убивал тех людей потому, что это приносило мне некоторую долю облегчения и вызывало какие-то чувства. Не скажу, что целиком приятные, но хоть какие-то. Это лучше, чем ничего. Мне приятно было думать, что эти сукины дети мертвы из-за меня, каждый из них этого заслуживал. Раскаиваюсь ли я? Нет. Поступил бы иначе? Ни за что. Вот он, твой вывод. Я сделал то, что считал правильным, и ни капли об этом не жалею. Ты сказал, что не приемлешь ложь. И вот она, моя правда. Я тоже не терплю лжи. Пусть я заплачу за свое зло, но сделаю это с улыбкой, зная, что каждый из тех мерзких, убогих лжецов и лицемеров заплатил сполна.

Еще прежде, чем он окончил последнюю фразу, Ульф оказался рядом, преодолев всю площадку в несколько шагов. Он больше не улыбался. Его нарастающий гнев доставил Роману удовольствие. Ему давно хотелось взять самый большой камень и запустить прямо в центр этой спокойной заводи так, чтобы она еще долго шла волнами, а вся зелень на поверхности утонула, смытая ими. Ульф выхватил сигарету из его пальцев прежде, чем он поднес ее ко рту в четвертый раз. Роман отвернулся и подошел к краю ограждения. Горизонт и дальние холмы исчезли совсем, а долина внизу и дорога потемнели, как будто впитали спускающуюся с гор влагу. Роман стоял у пролета между двух колонн, уходящих в пустоту над ним, и смотрел на одну из каменных ваз. Трещины на ее шершавой поверхности напоминали высохшие вены на потрескавшейся, обветренной коже. Плечом он почувствовал тепло. Мышцы дернулись, как будто захваченные врасплох внезапной слабой судорогой, но с места он не сдвинулся. Голос где-то над правым ухом произнес:

– Я мог бы уничтожить тебя. Мог бы разорвать на части, если бы очень захотел. Но цена будет непомерной, и ее платить я не готов.

Роман стоял там, на вершине каменного замка, не видимый никем, кроме человека, который на самом деле им не был, и тем, кого принято называть Богом. В последнего он никогда не верил. Но теперь, наблюдая за тем, как небо захватывает землю в плен подобно тому, как это делали его беснующиеся мысли с ним самим, или как поступал с его телом стоящий позади Грим, дыхание которого он чувствовал самым кончиком уха, ему захотелось поверить. Отчетливее, чем когда-либо, Роман почувствовал ноющую тяжесть от недостатка веры во что-то великое, что питало бы уставшие тело и душу тогда, когда ни работа, ни искусство, ни случайные люди не были на это способны. Ему даже захотелось развернуться и крикнуть, чтобы Ульф, кем бы он в конце концов ни был, убирался, пусть для него самого все сейчас же закончилось бы.

Роман этого не сделал. Он считал ощутимые удары сердца, пока те не стали привычными, спокойными. Длинные нити тумана напомнили ему вчерашнюю ночь, прямые светлые волосы и ощущение теплой кожи под пальцами, губы, касающиеся груди там, где бьется сердце.

– Что ж, платить за двоих я не буду.

Роман посмотрел под ноги, где на камнях тлел брошенный окурок. Он наступил на него, обернулся. Ульф выглядел привычно, и этому Роман порадовался. Его гнев, не похожий на гнев обычного человека, ему видеть больше не хотелось.

– Поехали. Хватит на сегодня культурного просвещения.

Когда черный «Порше» несся по трассе, огибая каменный замок, едва ощутимая морось превратилась в мелкий снег. Он мгновенно таял, оседая крупой на эркерных окнах и на вершинах колонн, обрывающихся прямо в воздухе. На одну, в самый центр, взлетел ворон. Маслянистыми глазами он проводил быстро движущийся автомобиль далеко внизу, пока тот не исчез за изгибом холма, похожим на склоненную к самым коленям голову. Взгляд его упал на нечто белое и продолговатое на каменном полу. Ворон метнулся к площадке, схватил оброненный окурок мощным клювом и улетел, хлопая крыльями и унося первую за утро добычу, а каменные статуи по кругу полуобвалившимися лицами продолжили наблюдать за тишиной, не нарушаемой более никем, кроме самого ветра.

1

К вечеру сильно похолодало. Выпавший два дня назад снег теперь устилал сад грязной, истоптанной, изорванной простыней, и подтаявшие за день участки покрывались ледяной коркой, которая к утру превратит подъездную дорожку и садовые тропинки в опасную полосу препятствий. Сидя в своем кресле с высокой спинкой, Бродд Полссон провел ладонью по слишком рано лысеющей голове и, глядя в окно, ненадолго задумался о том, что сад стал выглядеть запущенным. Он нехотя развернул кресло к присутствующим. Мойра все так же сидела на подлокотнике небольшого дивана, болтая ногой. Полссон отвернулся, не желая смотреть на нее. Было время, когда он сам инициировал встречи с ней, но в такие моменты, как сейчас, когда от нее вовсе не было пользы, не существовало человека, который раздражал бы его сильнее.

– Мне продолжать? – ничего не выражающим тоном спросил третий присутствующий.

Невысокий худой человек сидел в другом кресле, очень прямо, точно адвокатская должность не позволяла ему такую вольность, как откинуться на спинку. Бесцветные глаза смотрели на Бродда Полссона из-под тяжелых бровей и нависших век, а большие руки, перебирающие бумаги, были такими сухими, что, взглянув на них, у Полссона возникло идиотское желание схватить пульверизатор и опрыскивать адвоката до тех пор, пока его стянутая до предела кожа не пойдет складками.

Бродд Полссон подпер рукой щеку и молча кивнул.

– Мы уже говорили об этом, и вы знаете, что лазейку, разумеется, можно найти в любом деле. Не существует такого, где бы их не было вовсе. В конце концов, в этом и заключается наша работа: мы ищем неточности, червоточину, если хотите.

– Вот только Тейт не червь, а чертов придурок! – не выдержал Полссон.

– Все сходится, – хмыкнула со своего подлокотника Мойра. Она что-то перебирала в своей сумочке и продолжила, не глядя на мужчин. – Ты всегда говорил, что он твоя копия.

Бродд Полссон шумно выдохнул. Он напомнил себе, что непременно должен выдержать этот цирк ради самого себя. И ради Тейта, в конце концов. Бедный мальчик запутался, что неудивительно для его возраста. Конечно, если бы Бродд Полссон был волен выбирать, в наследники себе он избрал бы кого-то более... себе подобного. Но Бог и внезапно образовавшаяся непроходимость семенных канатиков выбором его обделили, так что его единственный сын и преемник сложной партийной системы, по кирпичику выстроенной на чистейшей коррупции, сейчас изнывал от тоски в следственном изоляторе.

– Почему я вообще должен во все это вникать? Она выбросилась. Подростки любят поиграть в самоубийство, чтоб их пожалели, заметили. – Полссон закурил, затянулся и, договорив, выпустил через нос струи густого дыма, отчего его лицо, не лишенное строгой привлекательности средних лет, но покрытое небольшими пигментными пятнами чуть крупнее веснушек, стало сильно напоминать морду ощерившегося варана.

– Мы бы могли твердо придерживаться этой версии, – серьезно произнес адвокат, не теряя собранности. – Однако суд не может игнорировать показания свидетелей, один из которых уверяет, что видел Тейта в ночь происшествия. Он входил к Янике Хансен незадолго до того, как все случилось. Другой сосед подтвердил, что слышал, как молодые люди ссорились в квартире потерпевшей.

– И это все? – подала голос Мойра.

Она поднялась с подлокотника, потянулась и села в кресло, вытянув скрещенные ноги. Ее вопрос был таким ленивым, как будто она искренне недоумевала, как и за что могли задержать Тейта на основании такой сущей ерунды. Женщина повела плечом под взглядами мужчин: тяжелым и раздраженным – бывшего мужа, холодным и ничего не выражающим – дорогого адвоката.

– Не совсем, – признался последний. – Поэтому я здесь. Прокурор собирается допросить близкую подругу погибшей девушки. Разумеется, я буду присутствовать, но дело в том, что у этой... – он на секунду сверился с бумагой, после чего четко проговорил имя свидетельницы, – Малин Утзон есть кое-какая информация, отличающая ее от других свидетелей, и потому я посчитал необходимым... – он снова замялся, – так сказать, предложить принять некоторые меры. Девушка пришла в участок с матерью, перепуганная до полусмерти. Та заставила ее признаться, что у них есть что-то, что поможет следствию и докажет, что фрекен Хансен не совершала самоубийства. Малин Утзон была близкой подругой Яники и, думаю, вполне вероятно, что она успела сообщить ей что-то прямо перед тем, как...

– Как мой сын выбросил ее из окна?! – вскричал Бродд Полссон. – Ты это хочешь сказать? Это? Ну, говори, говори! Ты должен быть на нашей стороне, на моей! Понятно?!

Он, кажется, с трудом удержался от того, чтобы картинно ударить кулаком по столу, но по-прежнему ничего не выражающее лицо адвоката так выводило его из себя своим равнодушием, что Полссон весь затрясся, лихорадочно соображая, что теперь делать.

– Давай без театральщины, Бродд, – вставила Мойра из своего угла. Новая информация по делу внезапно заинтересовала ее, но все присутствующие в комнате знали – это не более чем праздное любопытство любительницы дешевых детективов и безвкусного китча. – Герр Экстрём предупредил тебя, чем, вероятно, нарушил какой-то там закон. Так что не будь ослом. Думаете, это свидетельство сыграет против мальчика? – спросила она, взглянув на адвоката так, будто из вежливости поинтересовалась соседским ребенком.

Бродд Полссон решил просто игнорировать бывшую жену. Он тоже смотрел на адвоката Экстрёма, оценивая его. Очень хороший, но далеко не новый костюм был идеально подогнан, ногти чистые и коротко подстриженные, узкое лицо аккуратно выбрито, волосы уложены. Он весь представлял собой выверенную под линейку аккуратность, но все это было таким искусственным, навязчивым, что вызывало не восхищение, а тошноту. Полссон предположил, что это дело было крайне важно для Экстрёма, который не хватал звезд с неба так, как раньше. Несколько скандалов подкосили его репутацию честного служителя закона, но не осанку и уверенность. Полссон отдал ему должное и задумался, как далеко способен зайти этот высохший человек ради сохранения своего места в пищевой цепочке. Интересно, если его ранить, потечет кровь? Или она тоже высохла?

– Я в этом уверен. На данный момент судья уже настроен против Тейта, и, если у девушки обнаружится что-то, хотя бы косвенно доказывающее его вину, есть большой шанс, что дело мы проиграем.

– Ты что, издеваешься? – Бродд Полссон чуть не рассмеялся. Он рассчитывал услышать, что дело почти выиграно. – Когда назначена встреча? Нужно надавить на нее, она будет молчать.

– Вообще-то я не это собирался предложить, – смутился адвокат, и Бродд Полссон заметил хоть какой-то проблеск эмоций на его лице. Герр Экстрём прочистил горло.

– Ну что? Что? – поторопил его Полссон.

– Скажите, герр Полссон, около года назад Тейт посещал частный санаторий в Альпах, не так ли?

– Да. Лыжи и прочая ерунда, – буркнул Полссон и потянулся за третьей сигаретой.

– Лыжный курорт, где еще и лечат от дистимии?^[18] Интересное заведение.

Полссон не донес сигарету до рта. Мойра же издала какой-то непонятный звук, нечто среднее между охом и истерическим смешком, но никто из мужчин к ней не повернулся, чтобы понять наверняка. Бродд Полссон не моргая смотрел в белое лицо человека, который его совсем не боялся. Вместе с гневом и шоком от того, что еще один фамильный скелет вывалился из шкафа, он испытал нечто отдаленно похожее на уважение.

– Ну, в общем... Как вы узнали?

– Это уже не имеет значения, потому что если я смог собрать эти сведения, поверьте, прокурор копнет куда глубже. Так Тейт болен?

– Ну... – снова замялся Полссон.

Он не доверял чужим. Он не любил жену и изменял ей с другими женщинами задолго до развода. Он никогда не питал никаких чувств к братьям и сестрам. Но он любил сына. Эта любовь как будто противоречила всей его натуре. И в этот момент, когда бесцветные глаза адвоката пытались заглянуть ему в душу, где, к своему неудивлению, увидели бы лишь дыры, оставшиеся после шредера, Бродд Полссон кое-что понял.

– Я думал... Я не люблю говорить об этом. Тейт... мой единственный сын, и его здоровье...

– Так Тейт болен или нет? – Адвокат прервал горькие отеческие речи.

– Да, – выдохнул Полссон и повторил уже тверже. – Да.

– Почему вы не сообщили мне? – В голосе адвоката явственно послышалось раздражение человека, с которым не считаются как с доверенным лицом.

– Я не думал, что это...

– Это крайне важно, герр Полссон, это меняет все. Если Тейта признают психически нездоровым, то с ним обойдутся куда мягче.

– Это значит, что его в любом случае признают виновным?

– Я здесь не для того, чтобы мы лгали друг другу в лицо. Это вы можете делать с другими подчиненными, но со мной будьте честны, весь этот фарс не имеет смысла. Вы с самого начала знали, что это был Тейт, не так ли?

Бродд Полссон не был глупым человеком. Он молча взглянул на адвоката.

– В ночь убийства он позвонил вашей бывшей жене. – Экстрём обернулся к Мойре, которая больше не улыбалась. От этого лицо ее сделалось острым и неприятным. – Но вы прервали звонок, потому что когда Тейт намекнул на то, что сделал, вы не пожелали быть втянутой в такую историю. Вы тут же отключили телефон. – Адвокат смотрел ей в глаза впервые за все время беседы, а Мойра впервые сидела подобравшись и теперь казалась какой-то резко постаревшей и почти несчастной. – Тогда молодой человек позвонил своему отцу. – Взгляд Бродда Полссона подтвердил адвокату все, о чем он только догадывался. – С самого начала вы знали, что это был он.

– О, он был не в себе! Я думал, у него это прошло, но тот звонок, то, как он говорил...

– Что именно сказал вам Тейт, когда позвонил в ночь убийства?

– Сказал, что... она обидела его и что у него раскалывается голова. Он лепетал о том, что там слишком темно и он не знает, куда ему идти и... Это было ужасно, – выдохнул Полссон, но имел в виду вовсе не разговор с сыном, который был невозможно далеким от того, который он обрисовал теперь, но собственные ухищрения, чтобы выдумать легенду. – У вас есть дети, герр Экстрём?

– Да.

– Значит, вы должны понять. Когда болеют дети... Что ж, скажите, что нам делать теперь?

– Ну, доказательств, свидетельствующих против Тейта, достаточно. Думаю, финальное и решающее предоставит Малин Утзон.

– Вы это мне хотели сказать? Что мой сын сядет, и я останусь не у дел? – снова вскричал Полссон.

– Нет. Я хотел сказать, что раз Тейт болен, если это действительно так, – он быстро продолжил, прервав очередную гневную тираду, – у нас есть два варианта развития событий. Первый – Тейт сядет за преднамеренное убийство в тюрьму. Второй – если повезет, а это уже целиком зависит от заключения психотерапевта, его поместят в стационар специального типа.

Экстрём закончил на приподнятой ноте, как будто хотел добавить что-то еще, но предоставил Полссону самому разгадать эту головоломку. И будущий министр разгадал ее прежде, чем Экстрём взглянул на циферблат часов на своем тонком запястье.

– Кажется, психотерапевта назначил суд?

– Именно так. Очень хороший специалист, частник, но работает с полицией как специальный консультант. Боюсь, вам не позволят привлечь другого. – Адвокат предупредил блеснувшую в глазах клиента мысль.

– Ну а этот ваш специалист...

– О, конечно. Вот. – Экстрём поднялся и приблизился к массивному столу, чтобы передать тонкую папку.

В лицо Полссону пахнуло одеколоном и каким-то затхлым запахом, похожим на тот, что обнаруживается в застарелых шкафах. Он откинулся на спинку кресла и открыл папку. С небольшой фотографии в углу первой страницы на него смотрела серьезная молодая женщина. При других обстоятельствах Полссон мог бы назвать ее привлекательной. Карие глаза глядели с упрямым вызовом, но черты были мягкими, чувственными. Нос с горбинкой и четко очерченные губы. Верхняя чуть пухлее нижней. Светлые волосы. Он пробежал глазами список дел и краткую биографию, сфотографировал на телефон и закрыл папку, едва не улыбнувшись, пока небрежно протягивал ее обратно адвокату, но вовремя вспомнил, что время для улыбок неподходящее.

– Может быть, хотите выпить, герр Экстрём? Я не предложил, был на взводе, так что мне даже неловко.

– Благодарю, нет. Теперь я должен идти.

– Следующее слушание в эту пятницу, так ведь?

– Пока без изменений.

– Рад слышать. Ну что ж... – Полссон поднялся, скрипнув креслом.

Он подумал, что адвокат догадался о его планах. Но какая теперь разница? Он бегло взглянул на Мойру, не вполне понимая, какая выгода привела ее сюда, если только любопытство не подпадает под эту категорию.

– Благодарю за визит.

– Вы ведь осведомлены, что должны сообщать мне все, что вспомните, увидите или узнаете?

– Разумеется, герр Экстрём.

Бродд Полссон проводил адвоката до двери и поморщился от резкого запаха. Он вернулся к столу, взял телефон и, присев на столешницу, стал подробнее изучать данные на фото.

– Ты же не думаешь применять свои дурацкие методы к бедному психотерапевту, как это было с тем журналистом? Не вспомню, как его звали. Он мне нравился!

– Даммен просто увлекся. Но тот писака это заслужил. Кому какое дело? – пробормотал себе под нос Полссон, снова закуривая и по-прежнему глядя на фото.

– Думаешь, они такие тупые, чтобы не заметить, что твой сын вполне здоров? Я ведь так и не рассказала тебе, что он сказал мне той ночью. Когда... позвонил...

– Нет.

Полссон видел силуэт Мойры боковым зрением. Ее изменившийся голос не пробудил в нем никакого интереса. Она поднялась и шагнула к окну, глядя, как лед медленно сковывает мир.

– Он сказал мне: «Радуйся, мамочка! Ты всегда говорила, что я должен сторониться шлюх и лгуний. И я сделал так. Теперь она по другую сторону окна, расплачивается. Ты мной гордишься?» Я была в ужасе и плохо помню собственные слова, но, кажется, я спросила, что он наделал. А он разозлился. Закричал, что я такая же шлюха, раз защищаю ее, и бросил трубку.

– Да, тебе стоило рассказать.

– Полиции? – недоуменно спросила Мойра. Ее сильно покрасневшие глаза уже ничего не замечали за окном.

– Мне, тупая ты потаскуха!

Мойра развернулась на месте и вжалась в окно с такой силой, что ей стало больно.

– Он должен получить по заслугам, – почти шепотом произнесла она. Глядя на то, как Полссон бросает телефон на стол и медленно оборачивается к ней, она несколько раз прикинула расстояние до двери.

– Он мой сын, – отчеканивая каждое слово, произнес будущий министр.

Его лицо потемнело, точно холод ворвался внутрь и добрался до него. Он взглянул на бывшую жену, вжавшуюся в оконный проем, но вдруг увидел те самые светлые волосы, красивые губы и выразительные карие глаза, смотрящие на него с упрямством глупца, не знающего, кто перед ним. Первый удар пришелся в челюсть и опрокинул женщину на ковер. Второй сбил дыхание, превратил его в хрип. А все последующие отдавались в голове истошным криком: «Ты говорила, что я должен сторониться шлюх и лгуний! Я сделал так, как ты просила. Теперь она расплачивается!»

2

Впервые Теодора Холл встретилась с Тейтом Полссоном в камере для допросов следственного изолятора. Когда она вошла в сопровождении Стига Баглера, в помещении было очень холодно, и первым, что она заметила, была кудрявая макушка цвета розового мрамора. Тейт сидел за столом, низко склонив голову, и когда поднял ее, Теодора увидела красивое лицо с чуть покрасневшими от слез глазами. В темном помещении они казались сине-серыми, как море перед грозой. Точеные скулы, аккуратный небольшой нос и красивые губы, глаза с длинными ресницами и кудри делали его желанной моделью любого художника или скульптора. Вероятно, он был предупрежден о предстоящей встрече с психотерапевтом. Когда Теодора села напротив, он выпрямился и посмотрел на нее очень ясным, понимающим взглядом. Но потом сразу же опустил голову и начал слегка покачиваться из стороны в сторону. Они проговорили двадцать пять минут. Точнее, говорила в основном Теодора, в то время как подозреваемый ограничивался лишь кивками и какими-то невнятными бормотаниями, не вязавшимися с его внешностью и тем взглядом, которым он поприветствовал Теодору. В первую встречу она не добилась от него практически ничего.

Стиг Баглер, сидя у стены со скрещенными на груди руками, лишь наблюдал. Сначала за Тейтом, но за эти дни непонятный парень успел ему приесться, и понемногу его вниманием полностью завладела Теодора. Пока она была увлечена односторонней беседой и попытками понять молодого человека, Баглер вслушивался в каждое ее слово, всматривался в каждый точный и пластичный жест и размышлял о своих чувствах.

Теодора сидела за столом в своем кабинете на третьем этаже симпатичного здания, выходящего окнами на ярко освещенный проспект, небольшую площадь и парк. Перед ней были разложены все сделанные заметки, а также материалы по делу, заключение судмедэксперта, свидетельские показания. Здесь были даже табель успеваемости Тейта Полссона и его диплом. Жизнь Тейта, воссозданная на бумаге, занимала всю поверхность стола, так что Теодора положила локти прямо на отчет с места происшествия и указательными пальцами коснулась висков.

Она не поднялась, когда раздался стук в дверь, потому что та сразу распахнулась и в кабинет протиснулась фигура Стига Баглера.

– Когда я был здесь в последний раз, было не так уютно.

– Я здесь практически живу.

– Принес все, что смог достать. – Он подошел к столу и протянул ей тонкую папку. – И вот что получается: тот дорогущий, так называемый горнолыжный курорт – на самом деле частная психиатрическая клиника. Мне удалось найти врача, который принимал Полссона. Ох уж эта ваша врачебная тайна! – Баглер прошелся вдоль стола и остановился у стены, рядом с длинным тонким торшером. – Но кое-что выяснить удалось.

– Периодическое депрессивное расстройство, – прочитала Теодора, глядя на один-единственный листок.

– Понятно, почему они скрыли это. Я ведь говорил тебе, кто его папаша?

– Кандидат в министры? Да, но...

Теодора задумалась, приложив пальцы к губам. Лампа справа отбрасывала на ее лицо острые тени, вытягивая линии шеи и подбородка. Она не смотрела на Баглера, поглощенная своими мыслями. Зато он смотрел на нее. Пальцы в кармане куртки сжали два билета. Теодора подняла глаза. Баглер стоял вполоборота к ней и теперь уже смотрел куда-то в стену, ожидая, пока она прочтет.

– Все очень странно.

– Думаешь, он невиновен?

– Нет, – подумав, сказала Теодора. – Нет, я так не думаю. С ним что-то не так. И знаешь, он вовсе не похож на сумасшедшего. Даже если он страдал периодическим депрессивным расстройством, то оно не просто так называется периодическим, и это не то, что может его оправдать. Тейт выглядит странным, как будто даже загнанным в угол, но все его действия и поведение в целом так... аккуратны? Складывается ощущение, будто это кем-то заранее прописанный сценарий. У тех, кто страдает от психического расстройства, так не бывает. Такими людьми... владеет хаос. А Тейт Полссон... Он подчинил хаос и сам им управляет. Понимаешь разницу?

Баглер выглянул в окно. Густое сиреневое небо бросало розовые и золотые блики на тротуары и крыши, устраивая романтический беспорядок. Вокруг площади и вдоль дороги уже зажглись огни. Баглер вдруг совсем некстати подумал о том, как привлекательно и пленительно выглядела бы Теодора в этом насыщенном розово-бронзовом свете фонарей, ступая по огромным мраморным ступеням театра. Сам же он был далек от искусства. Просто не оставалось на него времени. Но искусство ассоциировалось у него с самой Теодорой. Загадочность, плавная гибкость и красота линий, какая-то святая недостижимость, словно из другого мира. Нет, наверно, все это просто не для него.

– Слушание в следующую пятницу.

– Я бы хотела побеседовать с ним до этого момента.

– Когда посчитаешь нужным. Но, думаю, в этот раз многое будет зависеть от твоего заключения. Если не все.

– Я понимаю это.

– Ладно.

Он впервые встретил ее взгляд открыто. Теодора откинула волосы за плечо, и в изгибе губ как будто появился намек на усталую, но все же улыбку. Она смотрела на Баглера снизу вверх. Обида, терзавшая ее не так давно, теперь совсем прошла, хотя Теодора чувствовала, что причиной этому был не Баглер, который вел себя как прежде, если не холоднее. Она смотрела на его суровое лицо, на скрытые недлинной бородой упрямые губы, на вызывающе-неприступную позу и гадала, как долго он будет наказывать себя. Может быть, ей стоит перестать огибать его пугающую фигуру по широкой дуге, но встать рядом и показать, что его тень лежит позади не в форме чудовища, а человека? Взгляд Теодоры скользнул вниз, по линии строго застегнутых пуговиц, к рукам, спрятанным в карманы... Но ведь она пыталась. И за это была жестоко наказана. Практически изгнана за проявленное сострадание и непозволительные чувства.

Прежде, чем кто-нибудь из них решился произнести невысказанное, раздался стук в дверь. Но Теодора никого не ждала. Баглер подошел к двери и впустил Бродда Полссона, который вошел так, будто был желанным, ожидаемым гостем. Он протянул руку начальнику следственного отдела и кивнул Теодоре, от которой не укрылось его замешательство от неожиданной встречи с Баглером.

– Разве у нас была назначена встреча, герр Полссон?

– Нет-нет. Я просто был совсем рядом и решил зайти. Не знаю, когда еще у меня появится такая возможность.

– Теодора? – Баглер вопросительно взглянул на нее. Его правая рука рефлекторно легла на кобуру, готовая ко всему.

– Все в порядке. У меня есть еще пятнадцать минут, если герр Полссон хочет со мной поговорить. – Она слегка кивнула незваному гостю, который уже расположился в кресле.

Баглер ничего больше не сказал, смерив неприязненным взглядом будущего министра, изучающего циферблат часов на широком запястье. Он вышел и плотно прикрыл дверь. Оказавшись на улице, остановился под козырьком и с тоской взглянул на табличку, запрещающую здесь курить. Стиг Баглер прошел пешком до ближайшего бара, расположенного на углу площади, той, что напротив окон Теодоры – двух золотых прямоугольников, отражающих все еще яркое небо и уже зажженные фонари. Вошел в бар, заказал пиво и, сделав несколько глотков, закурил. Он никогда не был расточителен, потому его рука, протянутая над мусорной корзиной, замерла в воздухе. Баглер допил остатки пива и, поднявшись, вместе с деньгами бросил на стойку два билета в театр, проворчав: «Чаевые».

* * *

– Герр Полссон, я смогу уделить вам пятнадцать минут, но, пожалуйста, запомните, что я принимаю только по записи.

– Конечно-конечно, – невнятно пробормотал Полссон, усаживаясь поудобнее в слишком узком для его массивной фигуры кресле.

Теодора спокойно сложила все бумаги, не предназначенные для глаз того, кто сидел напротив, убрала внушительную стопку вбок лицевой стороной вниз и обратила все внимание на гостя. Она смутно представляла, что привело его сюда, но надеялась, что ошибается. Незваный гость сидел, небрежно смяв дорогой костюм, и смотрел на нее водянистыми глазами. Она хорошо знала такой типаж: бывший Мистер Совершенство, который никак не мог смириться с тем, что его достоинства, которые с натяжкой можно было так назвать, остались далеко в прошлом.

– Итак? – Она сложила руки перед собой и внимательно вгляделась в Бродда Полссона через стол.

– Мне сказали, вы очень хороший специалист, – начал Полссон, и Теодора мрачно порадовалась уже тому, что он не стал долго топтаться на месте.

– Благодарю. Но, полагаю, вам также сообщили, что вы не должны пытаться выведать у меня какие-либо сведения, касающиеся Тейта, пока он находится под стражей.

– О, я здесь вовсе не для того. Если бы я захотел это сделать, то обратился бы не к вам.

Теодора не поняла, как расценить этот выпад, и невозмутимо продолжила:

– Я также не могу обсуждать его состояние, даже с близкими родственниками. Это врачебная тайна. Даже если бы он не был подсудимым.

– Да-да... Но, видите ли, боюсь, целостность картинки от вас ускользнула, и я сам отчасти виновен в этом.

– О чем вы?

– Раз уж теперь не имеет смысла скрывать... Знаете, Тейт, он... Он болен.

– Мне известно, что он лечился от периодического депрессивного расстройства.

– О, правда?

Теодора пригляделась к нему, как будто надеялась увидеть, что на самом деле у Бродда Полссона в голове. Слегка прищурив глаза, она думала, так ли он прост, каким пытается показаться. Ей очень хотелось пить, хотелось оказаться дома и, может быть, позвонить Роману и попросить его приехать. Она вздохнула, считая секунды.

– Герр Полссон, раз вы считаете меня достаточно компетентным специалистом, чтобы многое понять, думаю, не имеет смысла юлить. Мы с вами пока едва ли не единственные люди, которые знают, что Тейт не болен. И даже если когда-то он был помещен в клинику под этим предлогом... Не спорю, что в то время у него вполне могли быть признаки депрессии, но расстройство потому и называется периодическим.

– Но он болен! Бедный мальчик как никогда остро нуждается в лечении, не говорите, что вы этого не видите!

Она вздохнула. Разговор принимал именно тот оборот, которого она хотела бы избежать.

– Я не стану составлять заключение о невменяемости, если вы об этом, – прямо заявила Теодора. Она вдруг почувствовала себя слишком уставшей, чтобы разыгрывать это представление.

– Даже если пациент имел определенные аномалии психики на момент происшествия? – Он определенно готовился к этому разговору. Его дилетантские понятия заставили Теодору улыбнуться про себя.

– Это не может быть доказано, и отчасти вы сами в этом виновны. Тейт никогда не лечился открыто, и нет никаких официальных свидетельств, доказывающих его нахождение в соответствующем учреждении, а также ни одной справки, составленной и подписанной лечащим врачом, которая бы подтверждала его хрупкое психологическое состояние.

– Вы ошибаетесь, – ответил Полссон, потянувшись за телефоном, и его голос напомнил мед, растекающийся по очень острому лезвию ножа. Он поднялся и приблизил экран телефона к Теодоре.

– Этого недостаточно, – отрезала она, взглянув на заключение врача, которое – она в этом не сомневалась – было поддельным. – Кроме того, прошло слишком много времени. Сейчас здоровье подозреваемого полностью анализирую я. И только от моего решения зависит дальнейший ход следствия. Большего я сказать вам не могу.

– Но вы ведь еще не составили это ваше... заключение?

Теодора молчала. Она не собиралась продолжать этот разговор, но почему-то теперь почувствовала смутное подозрение, что все-таки недооценила Полссона. Как только этот человек переступил ее порог, она знала, чего он будет добиваться.

– Вы понимаете, с кем говорите, Холл?

– Для вас – фрекен Холл. Я отлично знаю, кто вы, герр Полссон, вот только не вижу связи между вашим общественным положением и этой бессмысленной беседой.

– О, правда? Теперь будете прикидываться дурой? Вы же вроде такой великий специалист?

Его было очень легко вывести из себя, и теперь он воспламенился быстро, как спичка, хватаясь за тот единственный аргумент, что всегда был его козырем в любой игре. Но смутный страх в Теодору плеснула не власть политика, а нечто другое, куда более опасное. Такие глаза она видела за несгибаемыми решетками, где им самое место. Глаза безумцев, чьи границы привычного и законного были настолько размыты их же сумасшествием, точно едким ацетоном, что местами переставали существовать.

– Я не буду спрашивать, чего вы от меня хотите, потому что притворство мне не свойственно, что бы вы ни пытались доказать.

– Ему грозит срок, это вы понимаете?

– Гораздо лучше, чем вы, очевидно.

– И что, пусть сидит за то, чего не делал?

Теодора молчала. Ему понадобилось около минуты, и по тому, как расширились его глаза, она заметила, что он, наконец, понял.

– Вот, значит, что, и вы туда же! Какая-то сучка захотела, чтобы ее пожалели, а сидеть теперь будет мой сын, так, что ли?

Теодора промолчала, хоть это далось ей нелегко. Мысли напоминали теперь глухой стук молотка о металлический лист. Она хорошо владела собой, но этот контроль ослабевал, и Теодора приближалась к тому, что могла сорваться.

– Значит, так, защищайте кого хотите, если вам так нравится. Выгораживайте шваль, мне все равно. Но вы составите заключение о том, что Тейт в ту ночь был болен.

– Только той ночью? Значит, его болезнь приходит по расписанию? Интересный случай.

Полссон вскочил, и Теодора укорила себя, что не промолчала на этот раз. Она сидела в своем кресле так же прямо, не сдвинувшись ни на дюйм. Кисти рук спокойно лежали на столе, тонкие и бледные. Она на секунду взглянула на огромные руки Полссона, которые хватали воздух...

– Вам нравится ваша работа, фрекен Холл? – зашел с другого угла Полссон, и Теодора впервые пожалела, что Баглер ушел. – И вы бы не хотели потерять ее? Разумеется, нет.

– У вас осталось пять минут.

– Составьте заключение.

– Оно почти готово.

Ее спокойная речь все больше распаляла Полссона. Теодора видела, как у него вздулись вены на шее и руках, и вдруг очень ясно перед ней предстал иной человек, столь же грузный, презирающий рассудительные беседы и иные взгляды. Она почувствовала, как зашевелились волосы на затылке. Ей стало жарко. Захотелось распахнуть окно, а лучше бежать прочь, бежать...

В прошлый раз, много лет назад, она так и сделала. Но теперь словно примерзла к месту и продолжала пристально глядеть на посетителя, надеясь, что взгляд не выдает ее страха. Это были те же самые руки, только вместо четок они сжимали телефон. Затянувшееся моралите^[19] нужно было заканчивать. Сейчас.

– Не думаю, что вам стоит шутить со мной. – Полссон приблизился к столу и левой рукой оперся о столешницу, распластав пальцы веером. – Признайте Тейта невменяемым.

– Вы не думаете, что наш разговор может быть записан? – пошла на хитрость Теодора, гадая, как можно избавиться от навязчивого посетителя наиболее безопасным способом. Только самый ненаблюдательный человек, такой, как Бродд Полссон, мог не заметить, каких усилий стоит ей каждый вдох.

В ответ на такой отчаянный блеф он лишь усмехнулся и склонился ниже. Теодора смогла рассмотреть каждое пигментное пятно на его грубом, не лишенном привлекательности лице, но теперь эта красота казалась тошнотворной.

– Вам пора уходить. Мой рабочий день окончен. Я... поступлю в интересах следствия.

Возможно, Бродд Полссон уже праздновал свою победу, когда покидал кабинет. Он был тем человеком, чьи тщеславие и неограниченные средства позволяли никогда не думать о таком мелком недоразумении, как неподчинение и тем более проигрыш. Теодора позволила ему думать так, потому что чувствовала, что более отражать атаку не способна. Она была знакома со злом. Ее профессионализм заключался в том, что, удерживая зло на расстоянии, она могла изучить его природу в мельчайших подробностях. Теперь же оно буйствовало с такой силой, что грозило вот-вот вцепиться в лицо, брызгало ядовитой слюной и щипало глаза.

* * *

Она не взяла машину, оставила ее на парковке у работы. Вечер был холодным, сыпал мелкий снег. Он бился в окна, в глаза, ложился на подмерзшую землю, маскируя лед. Теодора шла пешком до самой квартиры, игнорируя холод, как хотела бы игнорировать растерянность и все еще не прошедший тошнотворный испуг.

Казалось, город бодрствовал всегда, следя за редкими прохожими, такими, как она, недоверчивыми желтыми глазами. Шагая по мосту над посиневшим в вечернем свете полотном неподвижной реки, она подумала о том, чтобы позвонить Баглеру, но не стала этого делать. Разговоры с ним теперь проходили еще хуже, чем раньше. Он был одним из тех, кто сложно поддавался психоанализу, потому что закрыт настолько, что самые мощные поисковые радары теряли его из вида. Теодора перевела мысли туда, где безопасно, и подумала о Романе. Но звонить ему тоже не стала. Отношения с ним были той пока еще светлой частью ее жизни, которую она не хотела хоть сколько-нибудь омрачать. Теодора понимала, что не сможет так идеализировать их вечно, но сегодня вечером хотя бы эти отношения должны были остаться гарантом неотравленного спокойствия и надежности.

Из-за снега, посыпавшегося чаще, Теодора едва ли видела дальше пары метров, поэтому заметила припаркованный знакомый автомобиль только у самой двери. Она замерла, а потом быстро пошла навстречу, чувствуя, как расплывается в улыбке онемевшее от холода лицо.

– И давно ты здесь дежуришь? – Она села в машину, быстро закрыв дверь. Волна тепла прогретого салона сбила дыхание. Немного снега с ее плеч рассыпалось прямо на протянутые руки Романа.

– Не очень, но почему ты идешь пешком? Что-то с машиной, снова?

– Не заводится, – солгала Теодора, стягивая шапку и подставляя ледяные губы под поцелуй. – Прости, я такая холодная!

– Вот именно, – проворчал Роман, на секунду отвлекшись от губ, которые теперь пощипывало от прилившей крови.

Он целовал ее лицо, и Теодора счастливо вздохнула. Только теперь она почувствовала, что по-настоящему замерзла, и под его прикосновениями боль превращалась в пробирающее до самых костей тепло, заставляя ее дрожать и с трудом сдерживать рвущийся наружу стон облегчения.

– Почему ты не позвонила? – Он как будто все еще сердился. Сидя лицом к ней, Роман взял ее покрасневшие руки в свои и начал растирать пальцы, одновременно дыша на них.

– Я большая девочка и умею ходить сама. Откуда мне было знать, что какой-то безумец поджидает меня у дома?

– Безумец, значит?

– Да, но чертовски привлекательный. – Она поцеловала его руки, в которых он все еще держал ее пальцы. – Зайдешь?

Он кивнул, заглушил мотор и выбрался из машины, торопясь успеть помочь ей открыть дверь.

Квартира Теодоры, расположенная на верхнем этаже дома, была просторной и, вероятно, очень светлой студией. Она задернула шторы на больших окнах, занимающих почти всю южную стену, и включила свет – две высокие лампы по обе стороны от окон.

Роман повесил пальто и прошел в центр воздушной комнаты со светлой мебелью, паркетным полом, устланным прямоугольным ковром с узором винного цвета, и огромным книжным шкафом во всю противоположную окну стену. Книг здесь было однозначно больше, чем мебели. Они стояли аккуратными рядами на полках, стопками лежали на полу у низкого просторного дивана и даже на столе и подоконнике. Кроме них на полках в строго отведенных для них местах стояли несколько декоративных мелочей, придающих квартире очень уютный вид: две большие морские раковины, стеклянная ваза, проливающая голубоватые блики на пол, пустая фоторамка, несколько деревянных шкатулок и карандашный эскиз неизвестного художника в темной раме с паспарту.

– Здесь очень красиво, – искренне заметил Роман, взглянув на Теодору. Передние пряди ее волос намокли от снега, кончик носа покраснел.

– Благодарю. Хочешь кофе?

– Спасибо.

Она пошла в кухню, отделенную от гостиной зоны длинным узким столом, быстрыми аккуратными движениями разобралась с посудой.

– Присаживайся, я только переоденусь.

Когда она вернулась в гостиную, с подобранными волосами, в просторных брюках песочного цвета и тонком бежевом свитере, Роман сидел на диване и разглядывал бесчисленные книжные корешки, касаясь пальцами губ. Он не заметил Теодору и выглядел глубоко задумчивым, грустным, а Теодора, которая успела привыкнуть к новому Роману – живому, саркастично-веселому, гордому, теперь ненадолго застыла, вглядываясь в него. Она подошла, неслышно ступая, и обняла его за плечи сзади. Он тут же откликнулся на прикосновение, поднес к губам ее ладонь, а после прижал обе ее тонкие руки к своим плечам и груди.

– Что с тобой?

– Просто задумался. Ты их все прочла? – Он указал на книги.

– Прочла гораздо больше. Я не всегда могла позволить себе покупать книги, – тихо ответила Теодора, приблизив губы к его уху.

– Ладно, ты пугаешь меня.

– Почему же? – рассмеялась она в его волосы, вьющиеся у самой шеи.

– Потому что красивая женщина, которая столько знает, смертельно опасна.

– Зато теперь ты знаешь, что меня лучше не расстраивать.

Она поцеловала его за ухом, потом ненадолго ухватила мочку губами, а все еще прохладная ладонь скользнула под воротник его свитера. Он чуть сильнее сжал ее пальцы. Теодора обошла диван и опустилась на колени перед Романом, пристально вгляделась в его лицо.

– Что не так? Тебя что-то тревожит.

– С чего ты?..

– С психотерапевтом жить... – пожала плечами Теодора, чему он улыбнулся.

– День сложный. Много всего. К вечеру бросил все и захотел тебя увидеть.

Она протянула руки, и он вложил в них свои.

– Хочешь поговорить об этом?

– Я... – начал было Роман, и его глаза казались какими-то пустыми. – Я думаю, кофе убегает, – воскликнул он.

Теодора успела подбежать к плите ровно в тот момент, когда гневно шипящая жидкость коричневым грибом вздыбилась над стенками турки в полной готовности сбежать. Роман последовал за Теодорой и сел за стол.

– Так в чем дело? – Теодора поставила перед ним дымящуюся чашку.

Роман взял ее обеими руками. Его ресницы цвета корицы очертили два полукруга на щеках. Она наблюдала за тем, как его брови образуют прямую линию, затем снова расходятся, и не впервые заметила нечто новое в нем, чего не могла понять. Это что-то начало проглядывать после их возвращения из Мандала, и оно ей не нравилось.

– Скажи... – начал было Роман, но замялся, снова нахмурился. – Тео, скажи, я ведь не плохой человек?

– По отношению ко мне ты никогда не был плохим.

– Да, но... Я имею в виду в общем. Объективно.

– Давай разберемся, – тоном профессионала, с расстановкой ответила Теодора, облокачиваясь поясницей на кухонный стол. – Что делает человека плохим и что делает его хорошим?

– Его мысли? Поступки?

– Да, это все верно, но есть кое-что еще.

– Может быть, мораль?

– Именно. Мораль. Не ты ли сам мне о ней недавно рассказывал?

– Да. Но, знаешь, каждый однажды приходит к такому моменту, когда начинает сомневаться.

– В таком случае послушай. Да, человека характеризуют его мысли и поступки, но также его личная идеология и то, верен ли он ей. Если твоя собственная мораль построена на возвышенных и правильных идеалах, ты – потенциально хороший человек. Но если ты неотступно следуешь ей, не позволяя самому себе поступаться этой моралью ни на миг, то ты хороший человек. – Теодора приблизилась к Роману и отодвинула в сторону его чашку, а сама присела на стол перед ним. – И если бы спросили меня, я бы ответила, что не знаю никого лучше тебя, – тихо закончила она, глядя в его светлые глаза.

Теодора улыбнулась, но с удивлением отметила, что «то самое» никуда не исчезло, а проступило лишь яснее, углубив морщинки у рта и тени под глазами.

– Что тебя тревожит?

– Ценности, на которых построена моя мораль, – тихо ответил Роман, глядя не в глаза, а куда-то мимо. Теодора не могла знать, как сильно жгло у него под кожей после ее слов.

– Боюсь, на твой вопрос никто не смог бы ответить однозначно и честно. Я думаю, что сами понятия добра и зла глубоко субъективны. Порой самый благородный человек становится изгоем в обществе. По разным причинам, но чаще всего это не вина того человека.

– То есть не существует абсолютно хороших и абсолютно плохих?

– А что такое абсолют? Нечто свободное от материальной идеи, беспредельность и первооснова. Но если ты углубишься в историю самого мира и бытия, то увидишь далеко не только хорошее.

Роман молчал какое-то время, рисуя что-то большим пальцем на плече Теодоры, обтянутом мягкой шерстью. Она его не торопила. С улицы доносились приглушенные сигналы спешащих домой автомобилей и вечерняя суета людей. Мягкий свет ламп вплетался в ее волосы золотистыми плавными линиями.

– Тогда, в церкви, ты задала мне похожий вопрос. И я думал... Знаешь, если ты, само воплощение добродетели и правильных ценностей, сомневаешься в том, хороший ли ты человек... Что и говорить о других? Обо мне?

– Моя история определяет только меня, как твоя – лишь тебя. – Она взяла его руку со своего плеча и поцеловала пальцы. – Пей свой кофе.

– Я хотел...

– Что?

– Есть ли... – Он прочистил горло и сделал глоток, прежде чем задать вопрос. – Есть ли что-то такое, что ты презираешь больше всего, и чему, как ты думаешь, нет и не может быть оправдания?

– Да, – ответила Теодора и распрямила плечи, слегка отклонившись назад. – Убийство.

– Даже если это убийство очень плохого человека?

– Да. Ведь душу убийцы оно в любом случае погубит. Мы говорили про абсолют, так вот это он. Безусловное зло, которому нет оправдания.

Роман не успел ответить, да он и не собирался. В следующую секунду комнату пронзила трель дверного звонка, и удивленная Теодора, к которой второй раз за вечер пожаловал нежданный гость, успела заметить промелькнувшую на красивом лице напротив тень, подобную птице, бесшумно пронесшейся над озерной гладью.

– Странно... Извини меня, я открою.

Слабый поток воздуха обдал Романа тем самым ароматом, который приводил его в чувство опьянения во время поездки за город. Он ухватился за столешницу и сжал пальцы, глядя на то, как едва заметно волнуется коричневая поверхность недопитого кофе.

Голос гостя у входной двери, который показался Роману смутно знакомым, не дал ему уйти слишком глубоко в свои мысли. Одним глотком он допил то, что еще оставалось в чашке, и прошел в прихожую.

За порогом, так его и не переступив, стоял высокий широкоплечий человек в темно-сером длинном пальто и шляпе с небольшими полями. Его лицо было скрыто тенями, и лишь приглядевшись внимательнее, Роман признал в госте главу следственного отдела полиции Стига Баглера. Тот тоже узнал его не сразу. Когда Роман вырос за плечом Теодоры, негромкий разговор затих. Баглер смотрел на него так, будто перед ним призрак, существование которого человек в здравом уме не может принять. И если Роман не вполне понял, что значит этот взгляд, то Теодора обо всем догадалась, и в груди у нее заклокотала обида на то, что Стиг Баглер настолько шокирован, увидев в ее квартире мужчину, что буквально прирос к месту.

– Так мы можем поговорить? – спросил Баглер наконец. Его взгляд переходил с Теодоры на Романа и обратно, но вскоре он вернул выражение холодной отчужденности.

– Если это не терпит. – Теодора кивнула и отступила, впуская Баглера.

Пока он раздевался и возился в прихожей дольше, чем было нужно, она взяла Романа за запястье и увлекла в сторону.

– Это по работе, я думаю, ненадолго, но, вероятно, нечто срочное. Он здесь впервые, если ты это хотел спросить.

– Я подожду в гостиной, – только и сказал Роман, но ответ вышел слишком похожим на сарказм, потому что в квартире Теодоры было критически мало стен. – Помнишь, я рассказывал, как помог полицейскому задержать преступника в магазине? Так вот это он.

– Баглер? – поразилась такому совпадению Теодора, и ее восклицание донеслось до ушей начальника.

Он неловко приблизился. Хотя Стиг Баглер был готов тут же развернуться и бежать прочь, он этого не сделал. Его военная выправка бросалась в глаза. В плечах он был гораздо шире Романа, который спокойно смотрел на него, но поражался про себя, что это тот человек, с которым Теодора среди ночи отправляется на задания. Роман протянул руку.

– Кажется, мы с вами уже знакомы, шеф? Рад встрече.

– Взаимно, – пробасил Баглер, пожимая руку слишком крепко.

– Хочешь кофе? – спросила Теодора, радуясь хотя бы тому, что ей не пришлось их знакомить.

– Нет, благодарю.

– Мы можем поговорить здесь, если... – Теодора указала на кухонный остров и стулья.

– Да, подойдет, – перебил Баглер.

– Не буду мешать, – кивнул Роман, неловко заложив руки в карманы брюк. Он побрел к дивану в дальнем конце открытой гостиной и, взяв с пола первую попавшуюся книгу, устроился с ней в углу.

Баглер присел на краешек стула напротив Теодоры. У нее пересохло во рту. Теодора налила воды и сделала несколько жадных глотков. Она ожидала, что Баглер в своей привычной манере перейдет сразу к сути, как будто никаких формальностей и границ не существует вовсе, но, услышав его реплику, вскинула левую бровь.

– Я не хотел мешать, не думал, что...

– Что у меня кто-то есть?

– И это тоже.

– Да, у меня кто-то есть. Полагаю, вы даже знакомы.

Она хотела назвать Баглера по имени, как делала всегда, но сдержалась.

– Вот что я хотел, – чуть сконфуженно произнес Баглер, глядя то ли в стол, то ли на руки Теодоры, все еще сжимающие уже пустую чашку. – Веринг только что прислал мне фото с камеры видеонаблюдения на заправке. Мы уже давно следим за одним типом, который на время затерялся, но теперь внезапно снова объявился. Он прославился своей способностью исчезать в нужный момент, а также пособничеством в сборе скрытой информации. На том фото наш Гудини беседует с кем-то, чью личность сразу установить не удалось. Но только что Веринг узнал и это. Угадай-ка, с кем у него состоялось свидание.

– Это ты здесь начальник следственного отдела, так что просто...

– Твой сегодняшний гость. – Теодора почувствовала, как подпрыгнуло ее сердце, и метнула быстрый взгляд в угол, где сидел слегка хмурый Роман. – Бродд Полссон. – Баглер закончил предложение, и глаза Теодоры расширились еще больше.

Она не знала, заметил ли он ее взгляд, брошенный на Романа, однако попыталась увести разговор как можно дальше от него. Пока Баглер рассказывал о подозрительной деятельности Полссона, она внимательно слушала, но одновременно гадала, чем вызван был такой ее порыв. Что именно ее испугало?

– Он что-то сказал тебе, да?

– Кто? – Теодора разозлилась сама на себя и заставила себя сосредоточиться только на словах Баглера.

– Полссон, конечно. Зачем он приходил?

– Это смешно. Он, кажется, всерьез уверовал, что его сын болен и, представляешь, открыто намекал на то, чтобы я признала его невменяемым.

– Нет, это вовсе не смешно. Это подсудное дело.

– Не нужно говорить со мной как с дилетанткой, Стиг. Я работаю с тобой не первый день. В следующий раз, если он будет, разумеется, я запишу разговор.

– Я не... – Баглер вздохнул, как будто тщетно пытался объяснить что-то ребенку, причем уже не впервые. – Я вовсе не сомневаюсь в твоей компетентности, Тео, никогда не сомневался.

Он не называл ее так с тех пор, как их отношения стали нещадно портиться и, ускоряясь, неслись прямо в ту разжиженную дождями яму, в которой они увязли теперь. Теодору такое обращение и тронуло, и рассердило. Она прекрасно понимала, в чем суть его вопроса, но намеренно напускала на себя непонимающий вид, потому что в этот раз он должен был сказать. Хотя бы раз он должен был...

– Я беспокоюсь о тебе.

...сказать.

– Спасибо, Стиг, – тихо ответила она, когда он замолчал, сверля суровым взглядом столешницу между ними. – Если честно, я думаю, что Бродд Полссон очень недооценен. Он опасный человек, и он вовсе не считает, что его сын болен.

– Да уж, в его положении выбор не велик, но если и выбирать из двух зол, лучше, наверно, быть отцом глубоко больного человека, чем насильника и убийцы.

– Я думала о том же. Это наиболее вероятно. Он упорно пытался убедить меня в том, что Тейт болен.

– Не называй его по имени.

– Почему? Я всегда называю клиентов по имени. Это... помогает мне не забывать, что и у них есть душа, что ли... Живое сердце.

– У того ублюдка всего этого точно нет.

– Значит, ты заведомо уверен в том, что это он сделал?

– Да, уверен. И достаточное количество улик я соберу. Та девочка... Просто кошмар какой-то.

Баглер вздохнул и закрыл лицо руками. У него они были очень большими, с проступающими узлами вен, убегающими под манжеты рубашки. Он как будто стыдился того, что позволил себе проявить больше эмоций, чем того требовала работа. Теодора взглянула на Романа. Он казался увлеченным книгой и, сидя к ним вполоборота, не мог хорошо их видеть. Баглер все еще сидел, опустив голову, и Теодора едва коснулась его подбородка.

– Ты хороший полицейский, Стиг. Но чувства – это не слабость. Сострадание и забота – добродетели, которые даны далеко не всем.

Он посмотрел на нее, долго и пристально. Теодора не улыбалась. Ее захватило беспокойное, противоречивое состояние, под влиянием которого ей хотелось одновременно и бежать как можно дальше от этих глаз, и остаться сидеть здесь так долго, пока это просто не станет откровенно неприличным. Но, может быть, даже тогда...

– Мое дело все это исключает.

– Нет. То, что ты не должен давать волю эмоциям, вовсе не значит, что ты не должен чувствовать. Ты не один так думаешь, и благодаря таким вот «идеальным солдатам» у меня и есть работа. – Она попыталась пошутить, но сама не улыбнулась. – Хотя я бы предпочла, чтобы ее не было.

– Меняешь профиль?

– Нет. Но часто ловлю себя на мысли, что с плохими, испорченными людьми работать проще, чем с хорошими.

– И в какую категорию я попадаю?

Теодора посмотрела в глаза Баглеру. Ей вдруг захотелось вскочить и выпроводить всех. Роль судьи ей была неприятна.

– Ну, ты просто закрытый мазохист-самобичеватель с извращенным понятием о партнерских отношениях, – выпалила Теодора и тут же прикусила кончик губы. Она была уверена, что теперь Баглер точно рассвирепеет.

Он молчал. А потом, не оправдав ее ожиданий, Стиг Баглер рассмеялся.

– Это весь мой психологический портрет? – спросил он, все еще посмеиваясь.

– Нет. Далеко не весь. Твой потянет листов на пятьдесят.

– Да уж, это я бы почитал.

Роман смотрел в книгу, раскрытую на середине, где говорилось что-то о синтон-подходе и логической непротиворечивости, и ни одно слово не говорило ему абсолютно ни о чем. Напрягая слух, он пытался расслышать отголоски разговора. Позвоночник закостенел, когда Роман услышал смех, донесшийся из кухни. Он мог видеть только широкую спину полицейского и край плеча Теодоры. Пытаясь читать о логичном, он понимал, что чувства его таковыми не являются, и знал, что его настроение испорчено. Оно начало портиться еще до появления Баглера, но теперь Роману было совсем противно. Он впервые чувствовал себя некомфортно рядом с ней, а то слово, которое она, не задумываясь, пустила в него, точно выстрел, теперь гремело в голове набатом, потому что уставшее, запутавшееся сознание сейчас ничто не отвлекало, и оно могло терзать себя вдоволь в темном углу большой гостиной.

Роман подождал еще несколько минут и поднялся, аккуратно положив книгу на диван. Стиг Баглер, точно по команде, встал одновременно с ним.

– Я уже ухожу, – то ли оправдался, то ли извинился Баглер, кивнув Роману.

Теодора подошла и взяла Романа под локоть, но тот не пошевелился. Ему показалось, что все это продиктовано лишь ее желанием доказать что-то полицейскому, и стало еще противнее от этой мысли.

– Я, думаю, тоже пойду, – сказал он, взглянув на Теодору, стоящую вплотную к нему. Ее пальцы сжались чуть сильнее.

– Тебе не обязательно уходить так скоро.

– Я приеду завтра, если ты захочешь.

Теодора пристально вгляделась в его лицо. По-прежнему держа его под руку, она увлекла Романа в сторону, к окну.

– Что случилось? Если ты разозлился из-за...

– Я не злюсь. – Ее растерянность пробудила в нем тихую нежность. Он поцеловал Теодору в лоб и улыбнулся. – Просто мне нужно ехать. Не сердись на меня.

– Я не сержусь. Но чувствую, что чем-то обидела тебя. Я права?

От ответа на этот вопрос его спас Баглер. Он нарочито громко возился у двери и теперь крикнул, что уходит.

Роман тоже направился к выходу. Теодора успела лишь махнуть почти скрывшемуся в густой тени лестничного пролета Баглеру.

– Постой же! – окликнула она Романа. – Ты уверен, что не можешь остаться?

– Извини меня, Тео. Я скоро тебе позвоню.

Он заколебался лишь долю секунды, прежде чем поцеловать ее. Теодора заперла входную дверь и, не двигаясь, стояла посреди опустевшей прихожей, растерянная и, что толку скрывать это от самой себя, напуганная. Она заметила, как засомневался Роман. Не думая о своих действиях, Теодора сложила чашки в раковину, убрала на место книгу, оставленную Романом, и села на диван, подтянув колени к груди. И просидела так до глубокой ночи, почти не двигаясь. Менялись только ее мысли, и чем больше они погружались в этот водоворот, тем становились темнее.

* * *

Роман остановился, не доходя до машины, услышав шорохи позади. Его слух отличался остротой, поэтому всегда улавливал даже малейшие звуки. Роман обернулся в поисках источника. Стиг Баглер все еще был здесь, копался в багажнике своей машины, наполовину исчезнув в нем. Наконец он выпрямился и сквозь пелену снега разглядел Романа. Баглер говорил по телефону и лишь махнул ему рукой. Роман же не пошевелился, и на какое-то странное мгновение Баглеру почудилось, что за ним наблюдает не человек, а дикий зверь. Он сбросил звонок и положил телефон в карман пальто.

– А ваше приглашение еще в силе? – спросил Баглер, глядя сквозь снег.

– Какое?

– Ну как же, ужин! Кажется, вы говорили, что живете в долине?

– Боюсь, свою силу оно уже утратило.

– Ясно. Тогда увидимся.

Роман отвернулся, сел в машину и тут же тронулся.

Снегопад усилился. На поворотах скорость приходилось сбрасывать до минимума, потому что мир вокруг обратился в хаос. Романа охватило чувство, которое он патологически ненавидел, презирал: чувство тупого оцепенения, и от него необходимо было избавляться. Он подавил несколько порывов вернуться к Теодоре, но, сделав это, лишь усугубил свое состояние. Он глянул в зеркало. Позади, в плотной снежной пелене, мелькнул свет. И уже не впервые. Роман доехал до знакомого съезда и свернул, тут же выключив фары. Мимо промчался автомобиль, и снежная пелена поглотила его. Для верности Роман подождал еще несколько минут, тупо глядя на погасшую приборную панель. У него не было причин скрываться. По крайней мере сегодня. Но стоило только пойти на поводу у иррациональности, как она подчиняла себе одно его решение за другим.

Роман выехал на дорогу и отправился не туда, куда планировал, почувствовав почти физически, как это решение меняет ход ночи.

3

В доме горел свет. Лес крепко обнимал его загрубевшими руками, словно боялся потерять. В ночи он выглядел угловатым, пугающе-мрачным, но эту беспросветность разбавлял янтарь окон: темнота вокруг дома приобретала мягкий позолоченный контур и у самых стен уже казалась не пугающей, но притягательной, обещающей ответ на глубинный неудобный вопрос, который не задают при свете дня, потому что тогда становятся слышны все его несовершенные червоточины. В большом зашторенном окне колебался силуэт. Он двигался, то исчезая, то появляясь вновь, пластичный и живой – пламя свечи, единственной найденной в эту темную ночь.

Лишь приблизившись к входной двери, Роман различил звуки музыки: басы и ударные, нечто отдаленно знакомое. Он постучал. Деревянная дверь на ощупь была гладкой и теплой. Музыка не стихла и ничего не произошло. Роман попробовал надавить на ручку. Она поддалась, и на него пролился свет, до сих пор надежно хранимый жадным домом.

Внутри было очень тепло, но Роман не снял пальто, как будто предчувствовал, что его тут же выставят вон. Он разулся и медленно пошел по длинному коридору на звук, который лился из самого сердца дома. Привыкший к упорядоченной строгой классике, Роман поморщился, различив хаотичные ударные и ритмическую пульсацию электрогитары.

Длинный коридор был темным, как будто лес все же смог проникнуть и завладеть им. И только в глубине коридоров дом переставал казаться таким. Стены, наполовину обшитые деревянными панелями, а выше выкрашенные в графитовый цвет, взбегали к высоким потолкам с бронзовыми люстрами. Все это дому шло, делало его не мрачным, а интригующим, даже уютным. Он словно вбирал равное количество тьмы и света и создавал из них идеальный баланс. Оглядываясь, Роман почувствовал это. Он был уверен, что, оказавшись внутри, тут же пожалеет об этом и захочет сбежать как можно дальше и быстрее. Но бежать ему не хотелось. Он шел дальше.

Музыка гремела в просторной комнате в дальнем углу дома. Дверь туда была прикрыта неплотно, и Роман толкнул ее самыми кончиками длинных пальцев, надеясь, что она не станет скрипеть.

Хозяин дома был в комнате один. Босиком он переступал по ковру в центре, танцуя в возмутительном несоответствии ритму. Глаза Ульфа были закрыты, голова слегка откинута назад. Он танцевал, широко раскинув руки. Полностью расстегнутая и нехарактерно белая для него рубашка выбилась из-за пояса свободных темных брюк. Если бы Роман случайно вошел в ванную или спальню в самый неудобный момент, он не мог бы чувствовать себя более неловко, чем теперь. Он не двигался и не сводил глаз с Ульфа, и скоро ему стало казаться, что тот знает о его присутствии, как если бы сам открыл дверь и впустил гостя. Ткань тонкого свитера прилипла к спине под пальто.

– Изучаю разнообразие человеческой музыки на досуге. – Ульф открыл глаза и опустил руки, хотя все еще стоял спиной к Роману.

– «Колокола преисподней»^[20]. Как... тривиально.

– Не стоит оскорблять хозяина в его же доме, тем более когда вошел без стука.

Ульф обернулся. Черные волосы совсем растрепались, лезли в глаза, но смахнуть их он не потрудился.

– Я... не знаю, почему я это сделал. Ты что же, дверь совсем не запираешь? А грабителей сразу в ад?

Зеленые глаза недобро полыхнули.

– Я не имею отношения ни к аду, ни к раю. Запомни это.

– Я не должен был входить. Это очень грубо.

– Раз я не запер дверь, значит, не против гостей. Разве это не очевидно?

– Или у тебя ранний Альцгеймер.

– Ты не снял пальто. – Ульф тряхнул головой и приблизился на несколько неслышных шагов. Он поставил правую ногу на пуф рядом с креслом, точно позировал невидимому скульптору.

– Я скоро умру. Могу себе позволить.

Ульф усмехнулся, слегка обнажив зубы.

– Не сегодня. Раздевайся.

– Я не самый лучший гость.

– Нет, не самый. Но здесь твои мысли тебя не достанут.

– Что ты...

– Ты слишком много иронизируешь, когда тебе больно.

Роман повесил пальто на подлокотник второго кресла и прошелся по комнате, увеличивая расстояние между собой и Ульфом.

– Плохой день?

– Плохие обстоятельства.

– Ужинать будешь?

Роман выглянул в окно. Непринужденный тон Ульфа, пластика движений и спокойствие голоса действовали как обезболивающее для уставшего сознания. Почему-то Роман нашел отказ неприличным, несвоевременным. Он кивнул.

– Только не чертова паста! – прорычал Роман себе под нос.

* * *

Они ужинали, сидя за большим столом из красного дерева, на поверхности которого медные блики посуды играли в ленивую чехарду. Роман словно в первый раз поразился умению Ульфа готовить. Он ел с аппетитом, какого не чувствовал уже давно, усиливая сводящий с ума вкус хорошим вином.

– Что ж, это было впечатляюще. – Роман слегка отодвинул пустую тарелку от себя и взглянул на другой конец стола.

– Благодарю!

– У вас, демонов, что, есть особые поварские курсы?

– Давай-ка договоримся. – Как и в прошлый раз, Ульф сразу же отбросил всю веселость и небрежность, налет которых до сих пор покрывал его фразы серебристой пылью. Роман догадался, что его это злит. Ему было любопытно. Он любил играть с опасностью. – Я не демон, но и не ангел. Я не имею никакого отношения в равной степени ни к аду, ни к раю. Я – существо духовное, старейшее и самое важное. Именно я регулирую баланс Вселенной, восхвалять который все вы, люди, так любите. Я – механизм, отвечающий за то, чтобы стрелки часов бежали без перебоя. Я и жизнь, и смерть, и добро, и зло. Я – суть. – Произнося эти слова, Ульф приподнялся со своего стула, упираясь ладонями в стол и наклоняясь вперед. Его яркие, почти что ведьмовские глаза заблестели, стали глубже, как будто готовились поглотить недоверчивого собеседника в наказание за непросвещенность. – Только такие дилетанты, как ты, могут называть меня дьяволом, чертом, бесом и что вы там, люди, еще понапридумывали, чтобы самих себя запугать!

– Ну, судя по размерам твоего эго, ты мнишь себя скорее божеством, – неопределенно махнул рукой Роман.

Он был почти уверен в том, что Ульф, кем бы он ни был, не причинит ему вреда. Сегодня. Роману было любопытно, что последует дальше. Что-то в том, как Ульф злился, трогало его, затягивало невидимый узел в животе. Возможно, причиной этому был изменившийся взгляд, который стал и опаснее, и во сто крат притягательнее. Глядя на него, Роман признал, что раньше ни за что не позволил бы себе таких разговоров и поведения. А это могло значить лишь то, что в предназначение Ульфа, Грима, он верил.

– Как и ты. Но наши претензии на содержание не всегда характеризуют нас. – Он сел обратно на стул, вытянул босые ноги и добавил: – В полной степени. И божеством я себя не считаю. Я знаю, кто я.

– И знаешь, чего хочешь?

– Да.

Роман встал и вышел из-за стола. Они отнесли посуду в кухню и вернулись в гостиную, где Роман остался стоять у горящего камина, чуть поодаль от Ульфа, а тот расположился в кресле с высокой спинкой.

– Что мне особенно нравится в вас, людях, так это то, что вы буквально для всего придумываете легенды, романтизируя их и приукрашивая. Вы как будто стараетесь все выдать в особенном свете, даже самые обычные вещи.

– Да. У нас это называется маркетинг.

Ульф говорил серьезно, и его почти детское удивление в ответ на непонятную ему иронию вызвало у Романа улыбку.

– Вот, например, вино. – Он разлил по бокалам то, что оставалось в бутылке. Роману все же пришлось подойти к Ульфу, чтобы забрать свой. Не успел Роман ретироваться обратно к камину на безопасную дистанцию, как Ульф встал и подбородком указал на свое кресло, приглашая сесть в него гостя, а сам расположился прямо на полу, напротив. – Сколько легенд существует о его происхождении! Хотя, на мой взгляд, восточная – слишком нереальна, древнегреческая не изменяет трагедии, вечным страданиям и божественному решению проблем, а кахетинская слишком уж высоколобая, хотя в каждой что-то есть. Больше всех мне нравится фракийская.

– Что, у фракийцев виноград топтали черные волки?

– Все куда проще. – Ульф снова проигнорировал неприкрытую иронию. Он поставил бокал на пол перед собой и лег набок, опираясь на локоть и вытянув ноги. – В одной фракийской деревне жил старый, бездомный и очень меланхоличный козел.

– Козел?

– Да, козел.

– Овец Магнуса все же ты приговорил?

– Не перебивай, я еще не закончил.

– Ну да, конечно, – снова махнул рукой Роман. Непринужденная поза Ульфа помогла ему сбросить напряжение. Он расслабил спину и почувствовал, как сильно был зажат до сих пор.

– И вот, осенью с этим козлом начали происходить удивительные перемены! Заметив кого-то, он тут же бросался навстречу, чтобы поприветствовать, при этом прыгая и вполне себе счастливо блея. Спустя какое-то время он становился прежним, погружаясь в свою меланхолию с еще большим упоением.

– И даже больше ни с кем не говорил?

– Дослушай. Крестьяне заметили странные перемены и решили проследить за козлом. Так они выяснили, что козел любил бродить по полям и виноградникам, и, прогуливаясь, он ел оброненный во время сборки урожая виноград. Как правило, это были ягоды, в которых сок уже начинал бродить. От него и пьянел козел. Люди попробовали бродивший сок и тоже оценили действие алкоголя.

– Я так и знал, что козел – алкоголик. – Роман поднял в воздух свой бокал и рассмеялся. – Да уж, никто не любит заимствовать идеи и пить так, как люди. Похожая история есть у кьянти. Флоренция и Сиена никак не могли поделить область Кьянти, так что однажды они договорились, что граница пройдет там, где встретятся их всадники, стартовавшие одновременно из двух городов. Вот только во Флоренции жил черный петух, который объявил рассвет на час раньше того, что в Сиене, и контроль над территорией перешел к флорентийцам, а черный петух сегодня – официальная эмблема кьянти, между прочим.

– Несправедливо! Черному волку тоже нужна такая легенда.

– Легенд о нем немало, поверь.

– Но все они пугают, выставляют его корнем зла.

– И пока это резонно.

– Хочешь сказать, ты по-прежнему считаешь меня виновным в том, что тебя ждет?

– Не знаю.

– Я не выбираю, к кому прийти следующим. Все это выше меня. Я всего лишь исполнитель.

– И что будет, если ты откажешься?

– Ну, теоретически, я буду наказан. Лишусь всего того, что делает меня мной, а баланс мира будет нарушен. Наверно, он представляется неприступным каменным монументом, который ничто не может сломить и даже пошатнуть. И это самое большое заблуждение. К сожалению, наряду со своей гениальностью люди – тщеславные создания, безрассудные. И любят жестоко обманывать самих себя, кто-то – от спесивости, а кто-то – из страха. И того незыблемого монумента, который они рисуют в воображении ради утешения, не существует. Баланс – это тончайший слой перламутровой пыли на самых кончиках крыльев бабочки, который и делает ее полеты возможными. Сдуй его. И она не полетит. Никогда больше.

– Ты же в курсе, что пыльца, хотя в принципе это и не пыльца вовсе, – просто защитный механизм и на полет не влияет?

– Обязательно было портить красивую аллегорию?

– Это заблуждение. Что, умничать можно только тебе?

Ульф не ответил. В глазах бутылочного цвета плескалась неопределенность. Весь он, лежа на полу, казался каким-то угловатым, но, как и в случае с его внешностью, угловатость эта не портила его образа, а причудливым образом сочеталась с легкой, почти элегантной растрепанностью. Он изредка поглядывал на Романа из-под упавшей на глаза темной пряди, как будто терпеливо ждал, когда тот наконец перейдет к сути. Роману же казалось, и это сводило мышцы плеч и зубы, что Ульф знал все его мысли с того самого момента, как он переступил порог дома, куда его не приглашали. Было ли дело в спонтанности, необдуманности каждого последующего шага, алкоголе или мягкой полутьме, но все казалось нереальным, так что становилось не страшно и не стыдно говорить о чем угодно. Будто завтра все это растворится в утреннем тумане, так что же он теряет?

– Знаешь, что действительно больно? Знать, что у твоего самого близкого человека есть кто-то ближе, чем ты.

– Да. Я знаю.

– И кто этот засранец? У тебя.

– Ты.

– Что? Но я...

– И у тебя есть Теодора Холл.

– Да, но, видишь ли, у Теодоры Холл уже есть Стиг Баглер.

– Да.

Роман лукавил. Это действительно причиняло ему боль, которая скребла где-то под лопаткой, точно практиковалась в резьбе по кости. Но сама суть была в другом.

– Почему ты так сказал?

– Сказал как?

– Что... это я.

– Потому что я никогда не лгу.

Ульф покачал вино в бокале, пролив несколько янтарных и ониксовых бликов на свою рубашку, которую он все же застегнул к ужину, но не до конца.

– Но, видишь ли, нечестно рассматривать эту ситуацию однобоко. Пока Теодора нуждалась в поддержке, ты был слишком занят своим зовом справедливости, и рядом с ней был только Стиг Баглер.

– Тогда и меня нельзя винить в полной мере?

Ульф слегка улыбнулся, как будто пробовал свой еще не слетевший с губ ответ на вкус.

– Верно. И отсюда напрашивается весьма занятный вывод, постичь который у большинства не хватает либо ума, либо храбрости: человек живет лишь для себя. Должен жить только лишь ради себя, не принуждая никого другого жить для него и не возлагая всю свою жизнь на чужой алтарь, особенно в том случае, если для нее там не хватает места.

Их взгляды пересеклись впервые после окончания ужина. И так как никогда прежде Роман не испытывал того, что чувствовал теперь, его дыхание слегка сбилось. Нечто похожее он испытывал во время прошлых бесед с Ульфом. Но теперь мужчина, мальчик, ребенок, который с самого рождения жил в одной тесной комнатушке с непониманием, смог прочувствовать что-то диаметрально противоположное, и это чувство, подобное целому миру за стенами крошечной, холодной, плохо проветриваемой комнаты, потрясло его.

– Она ведь не знает, что ты здесь? Теодора.

– Нет.

– Она любит тебя.

– И я люблю ее.

– Она тебя боготворит.

Роман встал с кресла и прошелся по комнате. Из большого окна почти ничего не было видно, только тянущиеся к дому черные пальцы подступающих деревьев, точно они – последние выжившие в катастрофе, поглотившей мир за его стенами, и отчаянно просят помощи.

– Моя жизнь всегда была похожа на мегаполис с разбитыми в каждом доме окнами. Порядочных жителей – по пальцам пересчитать, а остальные... Как будто наблюдают за проступками друг друга и в конце концов уже нисколько не стесняются собственных преступлений, которых становится так много, что как эти окна ни латай, все равно все развалится. Знаешь, я, наверно, стал одним из них.

– Не могу отрицать некоторую поэтичность теории разбитых окон. Но что именно помещает тебя в одну клетку с мародерами? Мне казалось, ты преследуешь четкую цель.

– Я вырос среди лжецов, лицемеров, попрошаек и проходимцев. Именно тогда, в детстве, был заложен фундамент моего беззеркального города, исписанного мерзкими, пошлыми бездарными рисунками, изгаженного брошенными листовками, недокуренными косяками и надорванными банкнотами, потому что их было так много, что они уже не помещались в карманах. Отец бросил нас. А мать не могла смириться с мыслью, что теперь будет вынуждена жить на одни алименты. Хотя, конечно, все это было лишь отговоркой. Ей просто было скучно. Она хотела развлечений, популярности, дешевой славы и чего там еще хотят все эти богемные девицы, которые по ошибке слишком рано обзаводятся детьми, когда сами еще дети. Я был красивым ребенком. Не знаю, сама ли она это придумала или подсказала одна из подружек, но мать отдала меня в детское модельное агентство. Я был замкнутым: не любил шума, не любил быть в большой компании детей. И особенно не любил внимания. Таких и в школе не особо жалуют, а в обществе избалованных мини-Барби и мини-Кенов все во много раз хуже. Все они были копиями своих родителей, слишком похожих на мою мать. Естественно, что я не вписался.

– Я спрашивал не об этом, – тихо ответил Ульф.

– Разве?

– Не пытаешься ли ты свалить вину на других?

– О, это не моя вина. Я хотел любить, но меня неизменно тыкали лицом в голую стену с кривой надписью «Одиночество». Я хотел учиться – у меня отбирали книги и вручали трико с пайетками, как будто в назидание, мешали в одном котле с бесталанными кретинами, насмехались. Прости мне некоторое тщеславие, но я был редким прекрасным цветком, вынужденным жить подобно сорняку, окруженный сорняками и, в конце концов, ими же задушенный, выражаясь твоими аллегориями. – Он слегка нажал на последнее слово.

На Ульфа Роман не смотрел – уперся взглядом в застекленный комод, посуда внутри которого глядела на него широко раскрытыми медными глазами.

– Но вот он ты, здесь, вполне себе живой и... – Ульф не договорил сразу. Роман обернулся. Весь его гордый образ дышал гневом. Он словно стал выше ростом, и Ульф увидел то же лицо охотника, которое неотступно преследовало жертву и настигало ее каждый раз. – Прекрасный.

– Я мог бы стать великим. Мог бы овладеть любой профессией в совершенстве. Но стоило сделать это впервые, как все стало ненужным, поблекло, потому что мир упорно продолжал внушать мне, что это глупость, даже настойчивее, чем прежде. Ты знаешь, почему я убил в первый раз?

– Да.

– Есть что-то, чего ты не знаешь?

– Как думаешь, ты достиг своей цели?

– Нет. Нет, не достиг, и вряд ли это возможно. Гордыня, упрямство и высокомыслие заставляли меня думать, что я смогу, ведь я мог бы все на свете. Но теперь... Теперь я, кажется, начинаю спускаться с небес прямиком в Хельхейм^[21]. – Роман горько усмехнулся такому сравнению.

– В чем конкретно она заключалась?

– В том, чтобы избавить мир от лжи.

Ульф поднялся с пола, поставил пустой бокал на каминную полку и, неслышно прошагав в дальний угол, начал что-то искать. Когда он подошел, в руке у него оказался телефон Романа.

– Тогда давай начнем с простого. Позвони Теодоре.

Роман сделал так, как сказал Ульф. И с каждой секундой лицо его удивительным образом разглаживалось, молодело, светлело. Он говорил долго и тихо, стоя у самого окна. Ульф же ненадолго вышел, а когда вернулся, расположился у камина. Другой не услышал бы ни единого слова, но Ульф слышал их все. Когда Роман договорил и обернулся, он был поглощен своими мыслями, и огонь в камине окрасил его глаза в аквамариновый – самый печальный цвет из всех существующих.

Роман неловко улыбнулся. Напряжение оставило его. Теперь он сам опустился на ковер и взглянул на Ульфа, сидящего в кресле, снизу вверх.

– Итак, расскажи мне. Как это происходит? Тебе дают задание... сверху? И ты просто идешь и забираешь того, кого нужно?

– Мне запрещено об этом рассказывать, но ты ошибаешься.

– Да ладно, я уже отгадал самую сложную загадку! А это пустяк.

– Ты мою работу называешь пустяком?

– Нет. Но все-таки, кто это... Кто дает тебе распоряжения?

Ульф не ответил.

– В смысле, кто решает, кто должен умереть следующим?

Ульф продолжал молчать, но теперь отвернулся от камина и взглянул прямо в глаза. Роману понадобилось несколько непростых секунд, которые отпечатали ответ в его сознании звонкими щелчками печатной машинки.

– Ну конечно. – Он горько усмехнулся и покачал головой. – Конечно же, люди!

– В тот самый момент, когда совершено преступление, сделан и выбор.

– Но преступление – это любое действие, нарушающее закон и подлежащее уголовной ответственности. Значит, не только убийцы имеют честь познакомиться с тобой?

– Ты же служишь людскому закону.

Слова Ульфа оказались тонкой полоской дыма от начавшего тлеть тщательно выписанного полотна, которое, на самом деле, автора не имело. Роман сразу понял, что горит, и знал: это способно погубить его, ведь погубит всю идею его великой цели, беспощадно поглотит ее в огне, и не останется ничего... Ничего.

– Ты чувствуешь себя обманутым?

– Ты надо мной смеешься?

– Я тобой восхищаюсь.

– Я не понимаю.

Внезапное признание Ульфа заставило Романа прочистить горло, он запустил пальцы в волосы, согнул ногу в колене и положил на него локоть.

– Я мог бы ответить прямо сейчас, но давай согласимся, что это не слишком интересно. К тому же, ответив, я должен буду уйти. А когда я уйду...

– Я уйду вместе с тобой.

– В каком-то смысле.

Роману показалось, что его собеседник улыбнулся, слегка надменно, как улыбается лишь тот, кто заранее знает о своей победе.

– Но ты не убьешь меня? – Роман вскинул голову и взглянул с вызовом. Услышав это, Ульф дернулся, как будто подавил порыв податься вперед.

– Ты невнимательно читал, что написано мелким шрифтом.

Роман ненадолго задумался, прокручивая в голове все тексты о мифических волках, что когда-либо видел. Свет огня целовал его волосы, плечи и подбородок. Наконец, глаза его расширились. Он вспомнил то, в чем Ульф уже признавался прежде, и сказал:

– Ты не можешь убивать.

– Мне запрещено убивать. Я вестник, а не палач.

– То есть чисто теоретически убивать ты можешь.

– Фемида слепа. И слуг своих она не видит?^[22]

– Но зачем это делать? Предупреждать.

– Хороший вопрос. Нет, это ничего уже не изменит, и тот, кто видит меня, умрет. Но у него все еще есть шанс определить свою дальнейшую судьбу. Таков закон.

– Хочешь сказать, это еще не конец?

– У бессмертия нет конца. Дорога есть у всех. Это время, что дается человеку, время с того момента, как прихожу я, и до конца, определяет его дальнейший путь. Он может остаться прежним и постараться успеть совершить еще больше злодеяний, чтобы насытить зло. Именно зло, а не себя, потому что действия питают душу, а у такого человека она обездвижена, парализована, как муха в паутине. Или он может попытаться эту паутину разорвать. И чем отчаяннее он старается, тем более крепкий фундамент закладывает для своей истерзанной, но все же бессмертной души на будущее, тем скорее наступит ее исцеление.

– А это рассказывать не запрещено?

На это Ульф только улыбнулся, неловко, кривовато. Они ненадолго замолчали, и тишину нарушал лишь треск огня и далекий вой ветра, почти неотличимый от волчьего.

– Ты говорил, что много путешествовал. – Роман смотрел, как танцует огонь в камине, сидя у ног Ульфа, вполоборота к нему.

– Разумеется, наглецы и преступники есть не только в Норвегии.

– Какой он? Мир.

– Бесподобный.

– Но ты наверняка видел много удивительного за пределами нашей планеты, Земли. Разве она не блекнет в сравнении с другими?

– Нет. – В это короткое отрицание Ульф вложил столько неизбывной нежности, что у Романа отпали любые сомнения. Он продолжил, коснувшись длинными пальцами подбородка. – Во Вселенной поразительное количество миров и мест. Их, увы, не объемлет фантазия даже самых отчаянных из ваших фантастов. Я видел не все, но многие. И некоторые – поразительны, неповторимы, другие – отвратительны и просто непереносимы. А есть такие, от красоты и странности которых ты потерял бы голову! Но этот мир... – Он снова улыбнулся. – Ни один не балансирует на хрупкой грани прелести и кошмара, любви и ненависти, изящества и уродства, чести и бесчестия так виртуозно и так долго. Этот удивительный, порой даже невозможный контраст поражает меня каждый раз даже тогда, когда, кажется, ничто уже не может удивить. Как и люди.

– А что же они?

– Если их планета просто балансирует, то они танцуют балет, и аллегро это разворачивается на той самой грани толщиной с хрустальную стенку бокала.

Они снова замолчали. На этот раз тишину нарушил короткий сигнал телефона. Роман встал и прошел к столу, на котором остался лежать его сотовый. Это пришло сообщение от Теодоры, которое оставило на его губах улыбку, подобно поцелую. Он не видел, как Ульф внимательно наблюдал за ним из своего кресла. Отложив телефон, Роман снова прошелся по комнате, остановившись у репродукции «Древа жизни» Климта в тяжелой старинной раме. Две боковые части триптиха отсутствовали, и Роману показалось, что без них одиноко стоящее дерево выглядит совсем уж потерянным, особенно в этой комнате, куда оно не вписывалось.

– Осталось от прошлых хозяев, – пояснил Ульф.

– Не нравится Климт?

– Меня восхищают все творцы в равной степени. Я не привередлив, так что пусть висит.

– А место? Какое место на Земле восхищает тебя больше других? Такое есть?

– Да. Флоренция.

Роман обернулся:

– Исходя из культурных соображений?

– Не только. Не видевший и не чувствовавший ее потерял необратимо много.

– Как и я.

– Мне бы хотелось показать тебе ее.

– Почему? Почему мне?

В голосе Романа появилась жестокость. Если бы он не сопротивлялся правде, понимание пришло бы уже давно, и он знал это. Но оно же наверняка и погубило бы его. И это Роман понимал тоже.

– Потому что ты бы понял, почувствовал, – просто ответил Ульф. Каким-то образом он знал, о чем думает Роман, и приближать жестокое прозрение пока не хотел.

– Я думаю, мне пора идти.

Роман стоял, слегка ссутулив плечи. Он закрыл лицо ладонями и вздохнул, как будто смертельно устал, а когда взглянул на Ульфа, тот все так же сидел в кресле и казался печальным, как тогда на пристани, когда подсказал ему, где искать Теодору. Это совершенно ему не шло, его гордый профиль казался искаженным, чужим.

Кое-что казалось Ульфу отвратительным в людях, но, взирая на это со стороны взглядом неискушенного существа, которому чужды людские пороки и слабости, он лишь посмеивался, выстраивая в голове забавные теории, подобные тем, что всегда волновали драматургов.

Коснуться души и уйти. Ты не можешь... Не можешь, но все равно сделаешь, ведь это так по-людски.

Глядя вниз, Ульф играл свободным манжетом своей непривычно белой рубашки, которая в неярком свете хоть и казалась дымчатой, все равно бросалась в глаза.

– В этом доме ты вправе делать все, что захочешь. Это его закон. Ты ведь закону служишь?

Роман постоял на месте еще с минуту, но она показалась ему вечностью. Что-то сковывало ноги, удерживало его самого, и, сдвинувшись наконец, он чувствовал себя очень тяжелым, практически неподъемным, неповоротливым. Роман поблагодарил Ульфа, взял пальто и вышел, а хозяин дома лишь кивнул, возвращая себе прежний, привычный иронично-надменный вид, сидя в кресле у огня и вытянув босые ноги.

Роман вышел из той маленькой комнатушки, запер дверь на ключ и, уверенно двигаясь прочь, выбросил его не глядя, чтобы больше никогда не знать о том, где именно он лежит.

* * *

– Слушай, Энгер, проверь-ка для меня кое-что... Ты не в ночную? Черт, а кто?.. Да, наверно, вылетело из головы. Извини... Да нет, я сам.

Стиг Баглер сбросил звонок, прервав его в своей обычной манере. Он никогда не тратил свое и чужое время на две вещи: оправдания и извинения. Заглушив мотор и сидя в абсолютной темноте, резко рассекаемой лишь светом от экрана, он набрал другой номер.

– Хайд, это Баглер. Мне нужно, чтобы ты кое-что проверил... Да... Итак, мне нужно знать, кому принадлежит дом по Герман Гранс Вей, 25. Сейчас... Конечно, жду.

Он устало откинул голову на спинку сиденья, едва слыша, как в трубке возится Артур Хайд, и вгляделся в силуэт дома впереди, надежно скрытый непроходимым, запущенным лесом. Это место показалось Баглеру диким, и чем дольше он ждал, тем сильнее ему хотелось убраться. С тех пор как уехал от Теодоры, он действовал как будто под чью-то диктовку. Вероятно, отдаться работе целиком было его способом уйти от боли. Он не хотел признаться себе в том, что проиграл. Упрямство погнало его в темноту, прямиком за чужим автомобилем. Баглер сам не знал, что надеялся найти. Хотел ли уличить соперника во лжи и измене? Хотел найти хоть слабенький, но козырь? У него подрагивали руки, как будто он уже был пьян.

– Э-э... герр Баглер, вы здесь? – Голос Хайда вернул его в настоящее, но не вытащил из тьмы.

– Слушаю.

– Дом пуст. По документам он принадлежит старику, гражданину Швеции, но тот скончался и завещания не оставил, так что дом будет передан в распоряжение округа.

– Понятно... – Баглер задумался, не завершив разговора, так что снова раздавшийся голос Хайда спустя несколько минут напугал его. – Это все, Хайд, спасибо.

Баглер еще долго вглядывался в лес и дом со светящимися окнами. У него замерзли пальцы ног и рук, так что даже думать уже становилось больно. Он завел мотор и отъехал. На трассе в этот час не было никого. Только снег. И ветер, который бросался на стекла диким зверем. Двигаясь сквозь тьму, которая казалась осязаемой здесь, за городом, он размышлял, куда поехать теперь. Домой хотело лишь уставшее тело, разум же громко протестовал, потому что не желал более находиться в тишине. В тишине ему было больно. В паб он тоже не поехал. Слишком много незавершенных дел ему этого не позволили. Так что, когда Баглер въехал в город и свернул к управлению, дежурившие не слишком удивились его появлению. Он часто оставался здесь на целые сутки. Баглер прошагал по коридорам, заперся у себя в кабинете и, просидев полчаса с чашкой чая на коленях, включил компьютер и стал в очередной раз просматривать материалы по делу Полссона, выискивая слабые места и неточности, но думая совсем о другом, до тех пор, пока не настал новый день.

4

Ступая по мосту не слишком твердым шагом из-за страха поскользнуться, Теодора в который раз пожалела о своем решении пойти на работу пешком. Она могла бы взять такси или воспользоваться автобусом, но поначалу дорога не казалась такой опасной – она решила, что прогулка ей не повредит. На самом же деле Теодора просто наказывала себя за вчерашнее. Из головы не выходили текст анонимного сообщения и утренний разговор с Баглером. Как бы ей ни хотелось признавать это, но неприятный визит Полссона, недвусмысленное сообщение и реакция Баглера, которая ясно дала понять, что ситуация нешуточная, напугали Теодору. Она позвонила ему, чтобы рассказать о сообщении, потому что теперь все это действительно походило на шантаж, а следователь должен знать о нем. Вероятно, Теодора ожидала, что Баглер отмахнется, ведь Полссоны не казались ему ни опасными, ни хитроумными. Но он просто рассвирепел. Ступая по белому, еще не утоптанному снегу на тротуаре, Теодора подумала о том, каким пустым прозвучал его голос в трубке до того, как он узнал причину ее звонка. Теодора предположила, что ее недвусмысленные отношения с Романом – вчерашнее открытие, сделанное им, – были тому причиной, но очень быстро отмахнулась от этой мысли. Это ведь Баглер. Ему никто, кроме его самого, не интересен.

Теодора свернула за угол. Впереди раскинулась пока еще пустая площадь. По утрам она выглядела свободной, полной света и белого искрящегося воздуха. Теодора смотрела, как просыпаются магазины, как загораются спросонья их желтые, невыспавшиеся глаза, как работники стряхивают снег с шапок и плеч, а самые искушенные туристы уже снуют с камерами и рюкзаками наперевес, гадая, где бы позавтракать подешевле. Здесь она была как на ладони, и когда впереди уже показались окна ее кабинета, она вдруг отчетливо почувствовала, что за ней наблюдают. Это ощущение появилось еще на подступе к площади, но не проходило, наоборот – усилилось. Теодора оглянулась, но не увидела ничего подозрительного, только лица случайных прохожих и снег. Она чуть изменила направление, приблизилась к крошечной кофейне с напитками навынос и заказала большой латте с корицей. Пока расторопный бариста выполнял заказ, она сделала вид, что рассматривает высившийся над восточным краем площади собор, купол которого отливал аметистом под низкими утренними облаками. Она изучала каждое лицо. Издалека на нее смотрела лишь какая-то женщина, но, похоже, делала она это неосознанно. Она не заметила, как ее кофе выставили в окошко, так что спустя минуту парню пришлось окликнуть ее. Теодора кивнула ему и зашагала дальше, быстрее, чем прежде. Через пятнадцать минут она вошла в офис и заперла дверь.

Домой Теодора возвращалась затемно. Последний клиент измотал ее так, что она вздыхала на каждом красном сигнале светофора. Ей хотелось только одного – оказаться дома, и когда она думала о том, что ее снова будет ждать Роман, усталость и раздражение уступали теплой волне, накрывавшей сердце заботливой ладонью. Она улыбнулась в зеркало заднего вида, сначала неуверенно, потом все шире, а светящиеся глаза вдруг заволокла влага.

На следующем светофоре она глянула в боковое зеркало и вдруг поняла, что автомобиль позади не меняется от самого офиса. Он преследовал ее. Теодора сглотнула, сжала руль вдруг вспотевшими ладонями. У нее появилась одна идея, которую она тут же отмела, но чем дольше держался на хвосте неизвестный автомобиль, тем настойчивее становилась мысль о задуманном. Прикрепив телефон к приборной панели, она набрала номер Романа и включила громкую связь. «Ответь же! Ответь, ответь, ответь». Пальцы тряслись.

Впереди разверзлось темное пятно арки тоннеля. Теодора надавила на газ, внезапно оторвавшись от преследователя. Монотонные гудки давили на слух и нервы. Она въехала в тоннель. Лампы на потолке черно-желтыми полосами убегали прочь. Оказавшись за его пределами, Теодора резко вильнула в сторону. Со всех сторон дорогу окружала лесополоса, но слева был небольшой карман, и автомобиль Теодоры вылетел на обочину и замер, так что из тоннеля его теперь не было видно. Она замерла, а гудки оставшегося без ответа звонка сменились таким же монотонным, но куда более быстрым стуком пульса в висках. Секунда, две, три, четыре... Незнакомый темно-зеленый автомобиль пролетел мимо и затормозил впереди. Теодора проверила, заблокированы ли двери, и, сбросив звонок, начала набирать номер службы спасения. Три цифры уже жирно светились на экране, а Теодора отчаянно вглядывалась в густеющую темноту, пытаясь рассмотреть того, кто выбрался из машины и теперь в растерянности озирался кругом. Это явно был мужчина, очень крупный, и теперь он шел прямо к ней большими шагами, равными трем ее. Парализованная страхом рука так и не нажала на кнопку вызова. Еще секунда... и ладонь упала на колени.

Перед лобовым стеклом выросла фигура Стига Баглера. Он вглядывался в темноту салона, и лицо его не выражало ничего доброго. Теодора застыла.

– Ты сошел с ума? – Она выскочила, распахнув дверь так широко, что Баглер едва успел отскочить. – Какого черта, Баглер? Что ты делаешь?

Она вовсе не собиралась кричать. Теодора крайне редко выходила из себя, и Баглер опешил в первую секунду. Лишь раз она вспылила в его присутствии – на вершине Фолгефонны, и он это запомнил хорошо.

– Сядь в машину. Холодно.

Она села. Ей действительно необходимо было успокоиться и справиться с потрясением. Пока Баглер обходил машину и забирался на пассажирское, она завела мотор, и в свете приборной панели и фар лицо начальника следственного отдела показалось чужим, измученным.

– Что ты делаешь? – повторила свой вопрос Теодора, теперь куда более низким голосом.

– Тебя шантажируют, так что я должен был делать? Теперь ты под охраной.

– А мне сообщить об этом ты случайно не забыл? Кто вообще так делает, Баглер? Господи, ты же напугал меня до смерти!

– Я не хотел...

– Утром ты тоже за мной следил?

Он замялся с ответом, но вскоре кивнул.

– Да. Это должен был делать кто-то из ребят, но утром на смене никого толкового не было.

– Что же у тебя за персонал такой, что не может проследить, как девушка идет на работу? И вообще, никто меня не шантажировал, что за глупости?

– То сообщение – самый настоящий шантаж.

Баглер злился, хотя непонятно, из-за чего больше: оттого ли, что ему выдвигали столько обвинений в агрессивной форме, или оттого, что он пойман с поличным и разоблачен.

– Ты устраиваешь из этого цирк.

– Нет, цирк устраивает этот ублюдок. Ты должна дать показания, что он пытался заставить тебя сфальсифицировать документы.

– Вот с этого и надо было начинать! А ты устроил черт знает что! У меня машину повело, что, если бы я вообще в дерево влетела?

– Нужно было ехать домой, а не притворяться Рэмбо.

Теодора шумно выдохнула и закрыла лицо руками. Пока она мысленно считала в обратном от ста порядке, чтобы успокоиться, Баглер смотрел на ее дрожащие пальцы и почти ненавидел себя.

– Ты в курсе, что твое поведение называют антисоциальным?

– И что в таком случае делают?

– Ну, вообще-то обращаются в полицию.

– Получается, у нас тут замкнутый круг.

Она уронила руки на колени и посмотрела на него из-под сведенных в сплошную линию бровей.

– Ты вообще собираешься извиняться?

– Только за то, что напугал тебя. Я не хотел этого.

– То есть ты и дальше планируешь вести эту свою глупую слежку?

Баглер молчал, глядя ей в глаза.

– Отвечай.

– Ты знаешь, что да. Пока мы не разберемся с этим делом.

– В таком случае заканчивать его тебе придется одному.

Баглер непонимающе нахмурился.

– Я уйду, а Полссон притащит своего психотерапевта, который сделает так, как он скажет.

– Ты так не поступишь.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

– Могу. Ты слишком честна, чтобы так уйти.

– Правда?

Глядя на ее красивое лицо, искаженное гневом, Баглер понял, что сомневается. Теперь и он заметил отчетливые перемены, произошедшие с ней, и почему-то они не слишком ему понравились, но в то же время он со стыдом и болью тут же против воли признался себе в том, что это шло ей, и теперь она стала еще более притягательной и желанной, настолько, что желание это отдавало физической болью куда-то в солнечное сплетение.

– Это просто глупость. Ты ведь не собираешься намеренно подвергать себя опасности?

– Кончено нет!

– Тогда один патрульный будет сопровождать тебя.

Такой тон пресекал любые возражения. За годы совместной работы Теодора хорошо это уяснила.

– Вчера мне только начало казаться, что все становится как раньше, может, даже лучше... – начала было Теодора, но осеклась.

– Ты имеешь в виду...

– Да, Стиг, я имею в виду нас.

– То есть все не становится лучше?

– Я должна тебе это сказать наконец. – Она снова шумно вдохнула и отвернулась от него. – Ты настоящий профессионал в своем деле, но человеческие чувства для тебя подобны минному полю, Стиг, и ты на нем – ребенок, не умеющий ходить.

Она резко выбросила руку с направленным на него указательным пальцем, и Баглер, повинуясь мышечному рефлексу и кипящим внутри злости и обиде, схватил ее. Тонкое запястье словно окаменело, то же произошло и с лицом.

– Немедленно отпусти, – с расстановкой произнесла Теодора.

Баглер тут же разжал пальцы.

– Извини меня, Тео... Я...

– Я ведь сразу позвонила тебе утром. Неужели после стольких лет у тебя есть причины сомневаться во мне?

Неприкрытая горечь в ее голосе заставила Баглера сглотнуть.

– Я не в тебе сомневаюсь, я...

Его прервал внезапный звонок. Увидев имя на экране ее телефона, Баглер сжал челюсть.

– Будь осторожнее с этим типом, – холодно бросил он и тут же об этом пожалел.

– А вот этого не смей.

Теодора сбросила звонок и какое-то время смотрела на погасший экран. Ей хотелось наплевать на формальности и наконец высказать ему все, насильно раскрыть глаза, раз сам он упорно зажмуривался и не желал смотреть. Ей хотелось прокричать, что у него было шесть долгих лет для того, чтобы проявить свою заботу, которая теперь почему-то вдруг не дает ему покоя, у него было все время мира и все возможности. У него был шанс защитить ее тогда, когда она действительно в том нуждалась и, возвращаясь домой одна, всякий раз думала, что туман опускается раньше времени, но это был не туман. Другая влажная пелена застилала ее уставшие, грустные глаза. Да, у него было время, у него была возможность, и у него был шанс, и пусть его брак продержался дольше, чем следовало, жил он лишь на бумаге, пустом бездушном клочке, тогда как она – живая и реальная, жила одна в настоящем. Но фокус в том, что Баглер обладал тремя вещами, которые имеют нечто общее и очень жестокое в самом своем ядре: упустив, их невозможно вернуть.

Теодора взглянула на его руки, упрямо сжатые на коленях, и сказала:

– Иди. Пожалуйста, уходи.

Она смотрела на удаляющуюся фигуру, размытую крупными снежными пятнами. Он шел, подняв воротник пальто и непривычно ссутулив плечи. Теодора перезвонила Роману и, услышав тревогу в его голосе, улыбнулась.

– Где ты? С тобой все хорошо?

– Все в порядке, я звонила, чтобы сказать, что слегка задерживаюсь...

Она не должна лгать. Теодора вздохнула и продолжила.

– И я запаниковала. На самом деле поэтому я позвонила тебе.

– Запаниковала? Что случилось? Где ты, Тео?

– Уже еду. Мне просто показалось... – Она подумала, что проще рассказать сейчас, телефонной трубке, а не глядя в его пытливые глаза. – За мной ехал Баглер, но он ничего не говорил мне об этом, и я подумала, что это кто-то другой и он преследует меня. Это так глупо!

– Так, постой, я не уверен, что понимаю. – На секунду голос как будто отдалился. Похоже, он тоже тормозил. – Ты же не за рулем сейчас?

– Стою на обочине.

– Хорошо. Ты в безопасности, любимая?

– Да.

Она видела, как загорелись фары машины на другой стороне дороги. Он даже позаимствовал чужой автомобиль, чтобы остаться незамеченным. Телефон вздохнул, собрался с мыслями.

– Почему Баглер ехал за тобой?

– Он решил, что мне может угрожать опасность.

– У него были причины так считать?

– Он полагает, что были. Но я так не думаю.

– И что это за причины, Тео?

– Отец моего клиента хочет, чтобы я признала того душевнобольным, тогда ему не будет грозить тюрьма. Он... неприятный человек. А сегодня утром мне пришло анонимное сообщение, в котором мне предлагали крупную сумму денег, если я подпишу свидетельство. Я рассказала о нем Баглеру, и он выдумал, что мне грозит опасность.

– И начал следить за тобой.

– Да.

– Скажи, ты уверена, что предположения Баглера безосновательны?

– Абсолютно.

– А тот человек, который просил тебя о фальшивом свидетельстве. Ты думаешь, он опасен?

– По-моему, он напрочь лишен фантазии, к тому же очень уж ценит свое общественное положение, чтобы вмешиваться в такие истории. Подкуп – его потолок.

– Хорошо. Баглер сопровождает тебя?

– Роман, только не говори, что и ты веришь во всю эту фантасмагорию?

– Посмотрим. Мне не хочется, но, Тео, тебе ли не знать, на что способны люди. Тем более лишенные фантазии. Так Баглер сопровождает тебя?

– Да. Его машина все еще здесь.

– Хорошо. Через десять минут я буду у тебя.

– Ладно.

– Будь осторожна, дороги скользкие.

– Ладно... Роман?..

– Я люблю тебя.

Темный экран на мгновение запотел в том месте, где были ее губы. Ими одними она вернула ему его слова так, будто они – непреложная истина. Так оно и было.

* * *

– Скажи мне только... – Роман снова нахмурился. Было нелегко смириться с тем, что Теодора связана договором о неразглашении и конкретных имен ему не узнать. Но как только она рассказала в общих чертах о том, что произошло за несколько последних дней, задумчивое и хмурое выражение не сходило с его лица. С некоторым удивлением Теодора поняла, что, в отличие от неуместной паранойи Баглера, беспокойство Романа ее не злит, и это лишь в очередной раз убедило ее в чувстве, которое отчетливо взглянуло на нее сиреневыми глазами из зеркала заднего вида, пока она звонила ему в машине. – Ты действительно уверена, что этого человека не стоит воспринимать всерьез?

– Почему ты спрашиваешь? Ты ведь и так принимаешь все всерьез?

Он отпустил ее руку, встал с кровати и прошелся до окна.

– Потому что я доверяю твоей интуиции, которая так часто оказывалась лучше моей. И если ты твердо уверена в том, что опасаться нечего, скорее всего, так и есть.

– Да, я уверена, что он не зайдет слишком далеко. К тому же дело скоро будет закрыто.

– Хорошо. – Он взял телефон. – Пожалуйста, продиктуй номер Баглера. Я хотел бы поговорить с ним об этом.

– И что именно ты собираешься сказать?

– Ты все равно услышишь.

– Роман, что ты хочешь ему сказать?

– Чтобы оставил патрульного сопровождать тебя, когда ты одна, без меня.

– Это шутка? Мне показалось, мы все обсудили. Меня не от чего защищать.

– Даже если этот тип сам не способен на гадость, он, как я понял, обладает деньгами и властью, а такие люди обычно не боятся закона, Тео. К тому же мы ничего не знаем о других родственниках этого парня. Пожалуйста. Мне так будет спокойнее.

Ее глаза показались совсем темными под нахмуренными бровями. Она долго смотрела на него снизу вверх, упершись ладонями в матрас. Ей вдруг горячо захотелось, чтобы Роман сделал это и тем самым поставил жирную точку в неопределенности Баглера. С другой стороны... ей по-прежнему было жаль Стига, теперь – еще больше, чем когда-либо.

Теодора взглянула на красивое лицо напротив, лицо, которое виделось ей во сне, одновременно терзало и дарило чувство трепетного, почти блаженного счастья. Она окинула взглядом его фигуру: слегка отведенные назад плечи, упрямо сжатые губы – и подумала, что все это теперь принадлежит ей. Теодора продиктовала номер.

Роман говорил спокойно, очень уважительно, и, вероятно, собеседник на том конце трубки отвечал так же, разве что чуть более натянуто. Он поблагодарил Баглера за осторожность и предпринятые меры, и оба быстро сошлись на том, что патрульный будет приглядывать за Теодорой, когда она остается одна.

Она вздохнула и протянула к нему руки. Роман взял их и опустился на колени напротив.

– Что сказал Баглер?

– Он был немногословен.

– Как всегда.

– Он влюблен в тебя.

– Да. Я знаю.

– Вот почему я хочу, чтобы патрульные остались. Он бы не сделал всего этого безосновательно.

– Думаю, это будет мое последнее дело.

– О чем ты?

– Я уже давно не люблю эту работу. По правде говоря, теперь мне кажется, что я никогда ее не любила. А выбрала ее лишь потому, что считала, будто мне необходимо покаяние. Необходимо оправдать себя за то, что я сделала.

Роман внимательно слушал, стоя на коленях. Его глаза сердито полыхнули, вызвав у Теодоры слабую благодарную улыбку.

– И еще мне казалось, что так я смогу понять себя и их и узнать, как мне...

– Я понимаю. – Он раскрыл ее ладони и в каждую, туда, где когда-то были только слезы, вложил поцелуй. – И чем планируешь заниматься потом?

Теодора подалась вперед, нашла его губы, а потом в них же прошептала, будто вверяла драгоценную тайну:

– Я хочу изучать искусство.

Брови Романа подпрыгнули, лицо посветлело.

– Вообще-то я уже начала, но пока еще полнейший дилетант.

– Правда? И что же ты успела узнать?

– Пока немного. Не могу понять, что тебя терзает. – Она гладила его волосы и наблюдала за тем, как меняется выражение глаз, глубинное и почти неуловимое, но это и подтвердило ее сомнения.

– Разве мы не перешли от психотерапии к искусству?

– Именно так.

Теодора стянула с него свитер, потом рубашку. Она каждый раз вздыхала, глядя на его тело, будто бы вышедшее из-под руки Микеланджело, и Романа это приводило в трепет. Подобный вздох, но куда громче и протяжнее, слетел с его собственных губ, когда она принялась целовать его плечи и грудь, а светлые волосы шелком заскользили по коже, подобно легчайшему инструменту скульптора, доводящего свое творение до немыслимого прежде совершенства.

5

В это время года туристов было совсем немного. По выходным, когда местные жители сидели по домам, город пустел. Снег как будто приглушил шум, сгладил резкие черты, подменил суровое мягким, уродливое – привлекательным, нелюбимое – желанным. Именно это испытывал Роман, шагая рядом с Теодорой по заснеженному тротуару, который ненасытно поглощал следы. В какой-то момент у него возникло чувство, будто этот счастливый день он у кого-то украл, жадно прибрал к рукам чужую жизнь, которой на самом деле не заслуживает. Роман отбросил такие мысли и взглянул на Теодору. Она шла, спрятав руку в его карман, и волосы, выбивающиеся из-под светлого берета, обрамляли мягкое, задумчивое лицо и как будто тоже побелели от холода.

Они позавтракали в крошечной уютной кофейне, пропахшей корицей и красками, потому что одна экспозиция местного художника здесь неизменно сменяла другую. Теодора пила кофе, и ее глаза сияли поверх белого фарфора, оставаясь темными по краям радужной оболочки, но стекая золотом в центр бездонного зрачка, и происходило это лишь когда она смотрела в другой конец стола. Она смотрела на чуть волнистые волосы цвета жженой карамели, на то, как свет из окна очерчивает скулы и, попав в ямку, появившуюся из-за улыбки, не спешит оттуда уходить.

Они долго гуляли, не следуя конкретному маршруту и сворачивая туда, куда шли пешеходы, а еще чаще – в противоположную сторону. Влюбленные много смеялись, и от холодного воздуха скоро заболело горло. Теодора ощущала легкость, которой не знала прежде. Ей вдруг показалось, что этот день ей не принадлежит. Теодора подумала, что вполне заслужила это, и когда он пройдет, будет в мельчайших подробностях помнить каждую деталь, по праву ей принадлежащую.

Подул ветер, и на некоторых улицах, точно избалованные дети, бесились сквозняки. Они бросались снегом и свистели в уши, а любимым их развлечением было кусать за нос пешеходов. Роман увлек Теодору в сторону, заслоняя собой от ветра. Они свернули на север, и через несколько поворотов впереди гордо возвысилось здание художественного музея. Арочные окна отражали сизое небо, резко контрастировали с красно-коричневыми стенами, и каждое из них казалось широко распахнутым серо-голубым глазом существа, бесстрашно смотрящего на мир, потому что нутро его и душа были прекрасны. Оно преподносило миру истинную красоту, а потому глаза эти никогда не жмурились от страха и неуверенности. Они смотрели прямо в душу и пробуждали в ней то, что было утеряно давным-давно.

– Прекрасная, да? – Теодора остановилась у полотна Николая Аструпа и, слегка наклонив голову, долго глядела на темную ночную долину и вздымающийся к небу костер, написанный таким образом, что, казалось, в целом мире нет ничего сокрушительнее этого огня, и все же посыл здесь не был ни злым, ни даже сколько-нибудь пугающим. Роману картина не понравилась. Он вообще едва удостоил ее вниманием.

– Аструпа часто сравнивают с Эдвардом Мунком, но, по-моему, их взгляды противоположны. Мунк вообще не мой художник, – заметила она.

– А Аструп?

– Он видел этот мир как-то совершенно особенно, как будто фокусировался лишь на прекрасном. В этом ведь и суть искусства.

Когда Роман не ответил, Теодора повернулась к нему и наткнулась на чуть смущенную улыбку.

– Оказывается, нелегко говорить об искусстве в твоем присутствии, – пожал он плечами.

– Почему же? – засмеялась она.

– Потому что как бы оно ни было восхитительно, его красота теряется и больше не имеет никакого значения рядом с тобой.

Он притянул ее к себе за полы пальто и поцеловал, а когда она отвернулась, забрав его улыбку и с гордостью надев, словно трофей, поцеловал снова в основание шеи. Теодора прошла к следующей картине. Взглянув на название полотна, представляющего вид на горную долину и два небольших белых домика у подножия, она поджала губы. Теперь Аструп сам бесцеремонно завладел ее трофеем. Возможно, и полотно с пасторским домом и церковью в глубинке он писал с точно такой же улыбкой. Роман проследил за ее взглядом и замер, подбирая верные слова. Но Теодора нашла его руку и сжала пальцы, а потом пошла дальше, так, будто ничего не увидела, и это лишь еще одна картина из многих хороших, но не близких ей по смыслу и идее.

У «Дрессировщика сокола» Тидеманда Теодора снова остановилась. На этот раз полотно привлекло и Романа. Оба не могли понять, нравится ли им то, что они видят, потому что в образе юноши и сокола оба вдруг обнаружили нечто такое, что их оттолкнуло. В темноволосом зеленоглазом фальконере с румяными щеками Теодора ясно разглядела Ульфа, только гораздо более молодого. Роману же черный сокол показался крылатым демоном. Потому оба они застыли перед картиной и одинаково вздрогнули, когда услышали голос, которого здесь не должно было быть. Теодоре почудилось, что исходит он прямо из картины, будто это веселый дрессировщик вдруг повернул белое симпатичное лицо и сказал:

– Мы восхищаемся тем, что нам близко^[23].

Ульф не изменял себе ни в выборе наряда, ни в выражении спокойной заносчивости на лице. На нем был тонкий белый свитер, черные брюки и черная же куртка с вышитым белым аконитом по всей длине правой полы.

– Это Гюго. – Теодора стояла прямо. Она не улыбнулась ему.

– Это закон.

Ульф поочередно протянул руку Роману и Теодоре.

– Да уж, вы здесь явно завсегдатай, Ульф.

– И горжусь этим.

– Что же восхищает вас? – спросила Теодора, чуть вскинув подбородок.

Взгляд Ульфа метнулся вправо от Теодоры, как будто хотел ответить, опередив слова, еще не слетевшие с губ, но, так и не преодолев нужного расстояния, вернулся к ее серьезному лицу.

– Человеческий потенциал.

– Вот как? Значит, не сам человек, но лишь возможность того, каким он мог бы быть?

– Конечно! Это фундаментальный принцип искусства. Только это и стоит восхищения.

– Разве вы никогда не встречали того, кто реализовал свой потенциал в полной мере? Скажем, достиг своего совершенства.

– О да, я встречал таких людей! Кого-то знал лично, за кем-то лишь наблюдал, не имея возможности и счастья узнать их поближе. Потому я знаю, на что способен человек и чем именно стоит восхищаться.

– Говорите как идеалист.

– Не идеалист. Объективист.

– Отчего-то мне казалось, что вы обратного мнения, но теперь вы даже нравитесь мне чуть больше. Если такое возможно.

Теодора улыбнулась, не вполне уверенная в том, понял ли Ульф, что это была шутка. Он был слишком поглощен какими-то своими мыслями и не сводил с нее напряженного взгляда.

– Вы уже были в зале скульптур?

– На самом деле мы уже собирались уходить, – Роман произнес это мягко, беззлобно, но таким тоном, который не приемлет возражений. Меньше всего ему хотелось поощрять общение Ульфа с Теодорой, особенно теперь, когда один знает слишком много, а другая – практически ничего. Роману стало некомфортно в собственном пальто.

– О, конечно! А я, пожалуй, еще поброжу. Это место располагает к богатым внутренним монологам как никакое другое.

Он впервые открыто взглянул на Романа, и взгляд этот не укрылся от Теодоры. Роман смотрел на нее, она – на Ульфа, а Ульф, случайно или вполне осознанно, рассказал о многом, не произнеся ни слова. Мысли в его голове стали похожи на два диалога, которые велись параллельно и с Теодорой, и с Романом. Роман видел, как на лице Теодоры появилась непонятная горечь, почувствовал, как сильнее сжались ее пальцы вокруг его запястья, но внимание его приковали глаза – холод и шероховатость зеленого стеклянного сосуда с белым ромом, отведав который любой после сможет пить все, что угодно.

Они добрались до квартиры Теодоры на такси. Никто из них не говорил об Ульфе, но оба чувствовали себя так, словно он отправился с ними и теперь сидит посередине, острыми локтями упираясь в каждого из них. Роман не поднялся к ней, а Теодора не настаивала. Ей хотелось присутствия Романа, но она чувствовала, что, если пригласит его сейчас, невидимый спутник последует за ними. К тому же со вчерашнего дня ее не покидала одна мысль, которая теперь, воспользовавшись возможностью, стала только настойчивее.

Роман проводил ее до подъезда. Притянув поближе, он стряхнул снег с ее волос и долго гладил их кончиками пальцев. Он прогонял призрак, надеясь, что доказательство его нежности и любви пристыдит его, смутит и заставит исчезнуть...

Теодора улыбнулась ему покрасневшими губами и исчезла за дверью. Роман развернулся и зашагал прочь, высматривая такси. Зрение сыграло с ним злую шутку: ему показалось, что за ним остается след не от двух ног, а от четырех.

Когда он садился в такси, снег усилился, и следы – белое на белом, исчезли вовсе.

Он все еще был там. Даже в толпе его броскую фигуру легко было узнать, а в пустеющем к вечеру зале и подавно. Ульф стоял в самом центре среди предметов старинной мебели, а короли, маркизы, лорды и рыцари плели вокруг него свои интриги, рассказывали поразительные истории, веселились, восседали на тронах, любовались нимфами, любили и ненавидели друг друга, восхваляли и презирали, но все они были безоговорочно прекрасны. Каждый лик их и каждый жест сплетался в единый водоворот пленительного романтического идеала – идеала эпохи, живописи и самого человека.

Он обернулся прежде, чем Роман успел приблизиться, как будто заранее знал точную секунду его появления. Его диковатое, но несомненно прекрасное лицо было словно ликом с фрески, и лишь одежда выдавала в нем современного человека, но и она каким-то мистическим образом сочеталась с разноцветным неумолимым танцем нарисованных ангелов, дев и пилигримов, перетекающих с потолка на стены. Стебли цветущего аконита на его куртке будто были продолжением этого. Зеленые глаза – глазами мистического божества, взирающего сверху на тех, кто не достиг того же величия. Этот каскад парчи и кожи, шлейфов из тафты и нереальных всполохов тумана, водоворот лиц, рук и глаз, любви и ненависти заворожил Романа, и когда он сдвинулся с места, где застыл, в зале не осталось никого, кроме Ульфа, тихой китайской семьи, изучающей набор фарфоровых ваз с узором, напоминающим морские пенистые волны, и царских особ на стенах и потолке.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– По-моему, это прекрасно.

Ульф взглянул на потолок с полуулыбкой, как будто такой ответ Романа его почти устроил.

– Несомненно прекрасно. Но почему?

Роман молча приблизился к Ульфу и встал рядом. Тяжелая ладонь легла на затылок Романа и повернула голову вправо, а пальцы слегка потянули волосы, заставляя взглянуть выше, туда, где рыцари преклоняли колена, а объекты их воздыханий любовались херувимами, укутанными в россыпи цветов и тончайшую дымку вуали. Многолетняя фреска дышала жизнью, будто писавший ее только что вышел за дверь. Будто не было на ее поверхности печати лет, великого восхищения и столь же уничижительной ненависти. Фигуры и цвета на ней принимали свою первозданную, самую легкую и эстетически совершенную форму. Они и были самой жизнью, ее глубинным ядром, ее квинтэссенцией, незыблемой основой и душой. Все это почувствовал Роман, и кончики пальцев на шее словно стали продолжением спускающегося с расписного, дышащего, живого потолка и стен чувства. Они указывали путь единственно верный и касались линии роста волос, словно прослеживали его на старинной карте.

– Это – разум и сердце того, что вы, люди, называете искусством. Этим броским словом, значение которого вы позабыли давным-давно, извратили его в немыслимую, чудовищную форму, превратили в одноглазого, однорукого и плоскостопного голема, которому поклоняетесь не из чистоты и искренности, но из страха – настолько он ужасен. Вы уже не можете убежать, потому что он так долго питался вашим извращенным понятием, вашей глупостью и предубеждениями, что стал непобедим, и вам остается только преклонить колена, чтобы не быть сожранными своим же детищем. Но самое удивительное, что при этом вы умудряетесь выставлять себя великими героями, изо всех сил противостоящими злу, так вы это называете. Поистине, нет предела человеческой изобретательности! Вы восхваляете культ добра, но сами не хотите видеть, что лишь преданнее поклоняетесь злу, потому что искусство – ваше сердце и душа, а главное – ваш разум, и все это позабыто, признано «немодным», сдано в утилизацию, так вы это любите называть? Может, иногда какие-то проблески души становятся видны, как рябь на поверхности, когда дует ветер, но разум... Нет. Вот он – ваш разум. – Пальцы на затылке сжались сильнее, и кожа под ними побелела, разнесла дрожь по всему телу, как разлетаются брызги света от подожженной шутихи. – Сколько ты видишь людей в этом зале?

Ульф отступил. Роман резко втянул носом воздух, почувствовав не облегчение, но внезапную пустоту. Он оглянулся. В зале не было никого, кроме них. Не было ни души и в залах по соседству.

– А теперь идем!

Ульф не оборачивался, совсем как тогда, в крепости на холме, уверенный, что Роман неотступно следует за ним, шаг в шаг. Они преодолели большую часть петляющих, прохладных коридоров и остановились в зале, где на выбеленных стенах висели полотна с громкими названиями, а надпись при входе увеличенными округлыми буквами тыкала в грудь, заявляя, что тут представлена коллекция современного искусства.

Яркости, броскости, странности и своеобразию представленных экспонатов здесь не было предела. И если некоторые картины могли бы выигрышно смотреться в каком-то столь же неординарном интерьере не менее эксцентричного обладателя, то скульптуры в центре зала откровенно приводили в замешательство. Роман не сразу смог рассмотреть их – в зале современного искусства ступить было некуда: люди молодые, люди взрослые и откровенно пожилые, подростки и пары, мамы с детьми, папы с детьми, мамы и папы без детей, норвежцы, французы, итальянцы, американцы, русские, японцы и корейцы – помещение представляло собой такое полотно разноликости, что пестрящий мельчайшим узором восточный ковер показался бы посредственностью. Дети и подростки вместе с бабушками и дедушками столпились у центровой скульптуры. Это была серо-красная керамическая фигура, по форме больше всего напоминающая только что извлеченный кишечник. Ее глянцевый блеск лишь добавлял сходства, как и дугообразные трубы – главные составляющие скульптуры. Они наслаивались одна на другую и как будто все лезли, пытаясь задушить друг друга, подобно тому, как выходят из отверстий мясорубки ленты перемолотого мяса. Роман подумал, что смотреть на это по меньшей мере неприятно, но вниманием его завладели радостные, возбужденные лица вокруг и руки, все как одна держащие на весу телефон с включенной камерой. Руки эти тоже наслаивались одна на другую и становились похожи на красно-серые трубы скульптуры, на ленты мяса, смешивающиеся и уже неотличимые.

– Я вижу, – сказал Роман, когда Ульф приблизился к нему, раздвигая толпу острыми локтями.

Среди неприятно стойких, слишком сладких, слишком кислых, слишком горьких духов от него спасительно веяло свежестью, хвоей и слегка горьковатым туманом, больше похожим на дым летнего костра, снопами искр взмывающего к звездам. Он смотрел то на картины, то на людей, заложив руки в карманы и нахмурив темные брови. Последние удостоились чуть более пристального внимания. На скульптуры он не глядел вовсе и, казалось, в мире не было двух вещей более чуждых друг другу, чем фигура этого человека, облаченного в черное и белое с ликом скандинавского бога, и скульптуры из глины и камня в центре зала – монумента отвратительной непонятности и иррациональной мешанины, которые теперь принято называть загадкой современного искусства.

– Пойдем отсюда поскорее, – позвал Ульф, и слова его походили на плевок, на стон разочарования, на отчаянный шепот поверженного в несправедливом бою Одина – великого и вечного, но низведенного до ненужной посредственности таким всемогущим инструментом, как людская глупость.

Они петляли по коридорам, пока не вышли к полотну Ханса Даля: в предвечернем мягком свете все казалось окутанным дымкой, смешанной с золотой пылью. Дымка спускается с гор, заботливо обступающих фьорд, и молодая девушка, босая, светловолосая, с граблями, закинутыми на плечо, ступает по теплой, пахнущей закатом и юностью траве, а в чистом небе цвета нагретого солнцем розового кварца парят птицы. И точно две уставшие перелетные птицы – белая и черная, Роман и Ульф опустились на скамью напротив картины.

– Почему ты вернулся?

– Потому что ты ждал.

– Разве этого достаточно?

– У любопытства лик тщеславия. – Роман помолчал. Вниманием его, казалось, всецело завладело полотно, как будто это не лампа освещала помещение, а оно. Но смотрел он не на фьорд в розовом мареве заката, а наблюдал за человеком на самой границе зрения и слепоты. – Но ты ведь и так знал, что я приду.

– Вероятно. Кто-то должен сказать тебе, что ты трус.

– Я не могу ничего ей рассказать! Она...

– Любит тебя. Но она лишь думает, что знает тебя. Имеешь ли ты право на любовь, предназначенную человеку, которым ты не являешься? – Ульф глубоко вздохнул. Его глаза, одаривающие восхищением и фьорд, и горы, и девушку, и ее босые стопы, были подобны глазам истощенного, измученного человека, взирающего на возникший вдруг оазис. – Мне казалось, ты презираешь лицемеров.

– Нет такого лицемера, которого бы я презирал сильнее, чем того, что сидит рядом с тобой. И то, что ты тоже презираешь меня, – красноречивее любых аргументов и доводов.

– Я тебя не презираю.

– Ты имеешь на это право.

– Я сужу о людях не так.

– Как же тогда?

– По образу их мышления. А точнее – работе или неработе разума.

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Ты запутался. Твои благие намерения сыграли с тобой злую шутку, и то, что казалось подвигом Геракла, превратилось в Сизифов труд, потому что нет в мире ничего коварнее, ничего двойственнее и опаснее благой цели. Сам знаешь, что выложено так называемыми благими намерениями. Это любимый залог всех чертей ада, потому что с честными людьми забавляться интереснее всего. С них столько всего можно стребовать. Ваш мир – кривое зеркало. У вас ведь есть кредиторы? Их любимые клиенты не те, кто расплачивается по счетам в срок, но уклонисты и должники, неряхи и бестолковые глупцы. С ними они забавляются так же, как черти с теми, кто выверенно ступает по дорожке благой цели. Они растягивают смертельные ловушки по обеим сторонам от тропы и ждут, улюлюкая, сбивая, расшатывая уверенность, они плюются отравленными дротиками в пятки, они кричат и воют фальшивыми голосами – ждут тех, кто дорог им и хорошо знаком, а потом смеются, смеются, смеются! Но все же ты судил разумом, а не сердцем. Только так и можно жить. Только так и можно оставаться живым. Один лишь разум отделяет достойного человека от недостойного. Нет, я не списываю твои грехи! Их у тебя немало, и за каждый придется платить. За каждый, сполна. Но в мире, который захлестнуло смертельное цунами массы, в мире, тупеющем и отупляющем, где глупость миллионов главенствует над мудростью одного и берет количеством, разум, подобный твоему, твердо сознающий свой великий потенциал, но, главное, работающий, – последний проблеск надежды. Искра в тлеющем костре, который раз за разом поливают из грязных ведер с ржавыми, почерневшими надписями: «Демократия», «Солидарность», «Равенство», «Общественное благополучие», «Альтруизм», «Самопожертвование», «Коллективное мышление», «Современное искусство»! Сами по себе эти понятия никакого негатива не несут. Но вы смогли извратить их так изощренно, что нет ругательств более страшных и гнусных в современном мире.

Роман уже давно не смотрел на картину. Чем дольше Ульф говорил, тем яснее становилось его лицо в тумане, коварном, устилающем все настолько плотно, что не видно, куда ступаешь, так что начинает казаться, ты идешь по воздуху и в любой момент сорвешься в гигантское ничто.

– То же несчастье постигло и искусство много лет назад, – сказал Роман. – Эпоху великого романтизма с его чистым, искренним стремлением к идеалу, героизму и самобытности духовной и творческой жизни утопили в своей желчи реалисты, заявившие, что в жизни так не бывает и побеждает одно лишь зло. Это они придумали, что добру и геройству нужен контраст, и чем он сильнее, тем лучше. Они придумали писать людей убогими и жалкими, аргументировав это тем, что такова жизнь. Нет, они вовсе не стремились видеть красоту там, где было уродство! Увидев изуродованного несчастным случаем калеку, подставляющего лицо солнечному свету и его лучам, они захлопывали ставни, задергивали шторы, забивали окна досками, и на полотнах Бэкона, Йоханнессена и Мунка возникали трупы и демоны, запавшие глазницы, раззявленные рты и искаженные конечности. Прекрасное стало посредственностью, чистота – наивностью, разум и цель – небылью. Представляю, как веселились те твои черти, наблюдая за всей этой феерией безнадеги и абсурда!

Роман покачал головой, уронив ее на грудь. Теперь он сам представлял собой сложное, противоречивое полотно – истинное искусство романтического апогея человечности и живого трепещущего разума, а Ульф – его самый преданный зритель.

– Почему ты так смотришь?

– Нарочно или нет, ты только что высказал саму суть искусства, его ядро, которое и делало нечто великим произведением и которое со временем подточил и вконец уничтожил паразитический червь. Предназначение искусства не в том, чтобы показать тот или иной предмет, чувство или человека такими, какими его видит художник, но чтобы передать, какими они могли бы быть. Искусство – это величайший потенциал чистоты, изящества, разума и самого человека. И потому в истинном произведении искусства любое светлое чувство возвышено до вершины сияющих небес, а человек – до совершенства, потому что именно таким он мог бы быть. Потому что у него есть все, чтобы стать совершенством. И это, – протянув ладонь, подобно Богу при сотворении Адама на знаменитой фреске, Ульф коснулся лба Романа, будто вкладывал в него душу и жажду познания, сотворяя совершенство, – находится здесь, в черепной коробке. Иногда мне кажется, человека следовало создавать отчасти по образу медузы, чтобы лобная доля у него была прозрачной и был отчетливо виден мозг. Возможно, тогда о нем бы не забывали так часто.

– Ты способен видеть будущее?

– Частично. Потому что будущее изменчиво и напрямую зависит от решений, принятых сейчас.

– Разве не было бы проще устранять разрушающих его людей заранее?

– Нет. Они такая же часть будущего, как любой другой. Я ведь уже говорил про баланс. – Ульф помолчал. Его руки, будто написанные Микеланджело или Рафаэлем много-много лет назад, опустились на колени спокойно, непринужденно. – Но иногда я могу вмешаться и подтолкнуть людей к тому или иному действию, если, к примеру, случайное необдуманное решение грозит привести к катастрофическим последствиям.

– Например?

– Ты влюбился в жену одного из самых богатых и влиятельных людей в мире. Он к тому же нестабилен. Психопат, так скажем. Узнав об измене жены, он решает, что ему больше незачем жить. И вот неприятность, он же еще и блестящий физик! Так что сбросить атомную бомбу на город было быстрым и довольно простым решением в его случае.

– А его убийство не нарушит баланс?

– Кто говорил о его убийстве? Нет-нет, умереть должна женщина. Я объясню. – Ульф прокашлялся, наткнувшись на озадаченный, суровый взгляд Романа. – У жизни и у судьбы свои законы. Жизнь – самый мудрый, но и самый жестокий правитель. Она управляет балансом справедливости, добра и зла, если угодно, и удерживает его в равновесии любыми способами. Она прекрасна и мудра, она всегда отдает лишь то, что человек сам для себя требует, пусть и понимают это лишь единицы. Нет ничего справедливее и щедрее жизни. Но в то время, пока человек думает лишь о себе, она следит за всеми сразу. Ради сохранения порядка из двух зол она выберет меньшее, но это все же будет злом, потому что иного не дано. Каждый раз это неизменно оставляет глубокую незаживающую рану на теле жизни. Знаешь, она вся изранена, но по-прежнему нет ничего прекраснее ее. Ты возмутился, когда я сказал, что это должна быть женщина. Но видишь ли, всю свою жизнь она прожила невидимкой и в будущем не сделает ничего значительного. Тот богатый психопат... Думаю, ты сам понимаешь, что его вклад – и реальный, и пока еще возможный, велик, пусть все и под угрозой. Ну а молодой человек... это ты. Гипотетически, разумеется. Если бы ты не совершил всего того, что сделал, цепочка чудовищных событий была бы запущена. Одна из твоих жертв убила бы сотню невинных девушек, другая посодействовала бы террористической группировке, в результате деятельности которой жертв было бы так много, что это потрясло бы мир не меньше, чем оглушительный, сводящий с ума грохот рухнувшего самолета. Чтобы сохранять равновесие, жизни необходимы некоторые жертвы, а сохранять его ей становится все сложнее, ведь люди делают все, чтобы подбить ей колени, с таким упоением, даже изяществом, что, если бы каждый раз, когда на изуродованном, прекрасном, божественном теле жизни появлялась бы рана от их действий, они слышали бы ее стон и сходили с ума. Но люди, похваляющиеся своим обликом, созданным по божьему подобию, потрясающие в воздухе кулаками и сияющие улыбками, – глухи и, что еще более прискорбно, глаза их слепы. Это глаза божественных каменных статуй.

Роман долго глядел в пол и почувствовал, что дыхание его выровнялось. Он отчетливо ощутил твердость скамьи под собой и тепло от человека рядом. Все приняло ровные, правильные очертания. Он больше не падал в бездну вниз головой, и мир не вертелся вокруг как безумный. Роман твердо стоял на ногах, и вокруг него был свет.

– Как долго ты пробудешь здесь еще? – задал он вопрос картине, свет на которой будто стал насыщеннее, словно солнце и вправду стало ближе к горным шапкам и фьорду.

– Некоторое время.

– В самом начале... когда ты заявился ко мне домой и вывалил на меня кучу бессмыслицы, которая таковой не была, но все же... Ты сказал, что заскучал и явился потому, что захотел утешить свое любопытство, интерес и чувства. Ты сделал это?

– Теперь, думаю, да. Но не так, как мне все это виделось.

– И ты разочарован?

– Нет, – тихо ответил Ульф. Роман посмотрел на него. Ульф улыбался. – Нет. – Он поднял свои зеленые глаза на собеседника, и на миг они блеснули тем самым огнем, который Роман увидел впервые много дней назад, в ту ночь, когда направлялся к дому бывшего учителя. – Я никогда не чувствовал себя таким живым.

– Каково это?

– Я чувствую Жизнь, словно она – это я, хотя мне это должно быть чуждо. Это то, чего я лишен в силу своей истинной природы. Но сейчас, – он снова протянул руку, и на этот раз она легла туда, где билось сердце Романа, бескрылое, но живое, – я словно танцую с ней вальс, прижавшись к ее израненной дышащей груди, я чувствую каждый ее шрам, и она улыбается и смеется мне в лицо самым заразительным в мире смехом.

Ульф чуть сильнее сжал пальцы. Поднялся, оправил куртку, тряхнул волосами и, постояв еще несколько секунд, словно искал повода застыть здесь как один из мраморных идолов музея, зашагал прочь непринужденной походкой, будто танцевал.

6

Снег прекратился только к позднему вечеру, но туча, зависшая над городом пепельным колпаком, не желала уходить, и снег превратился в мелкий ледяной дождь. Он тут же примерзал к лобовому стеклу, образуя плотную ледяную корку, сквозь которую очертания участка, свет в окнах и фонари вокруг плыли кривыми мягкими линиями, наслаиваясь одна на другую.

Теодора просидела в машине больше получаса. Не из-за трусости, хотя для нее не было привычным состояние, когда бы она не могла подобрать нужных слов. И вот они-то разбегались в панике, вопя и удирая то ли от нее самой, то ли от Стига Баглера.

Он должен был быть там. Его машина стояла на привычном месте и замерзала под ледяным дождем. Если за Теодорой следили, а это точно было так, то он, вероятно, уже знает о ней с тех пор, как она заглушила мотор. У нее закоченели пальцы, но Теодора запретила себе заводить машину. Нужно было выйти. И если холод мог заставить ее сделать это скорее, значит, она должна была принять его помощь. Еще через несколько минут ему будто бы надоело уговаривать ее, так что он взял и укусил ее за лицо, выглядывающее над шарфом. Теодора вышла из машины и направилась в участок.

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Она постучала и вошла, встретив пустоту. Баглера не было внутри, но его вещи были разбросаны так, будто он поднялся из-за стола секунду назад. Горела настольная лампа и светился экран монитора. Рядом на подставке стояла чашка с недопитым чаем. Постояв в дверях, Теодора шагнула к столу и присела на самый край. Она стянула с шеи шарф и стала ждать, рассматривая все привычные и знакомые вещи. Тыльной стороной ладони коснулась чашки. Холодная.

Баглер всегда любил и уважал строгую упорядоченность и дисциплину. Обсессивно-компульсивным расстройством он не страдал, но вокруг него царил почти идеальный порядок, который находил отражение и в его облике: всегда выверенном, безукоризненно-аккуратном и приглаженном. Но сейчас возле клавиатуры были разбросаны карандаши. Один оказался сломан, другой укатился и валялся на ковре возле стула. Монитор был повернут под непривычным углом. Его сдвинули, чтобы освободить больше места на столе. Теодора пригляделась к бумагам. На краю стола громоздился принтер. В лотке, куда падала бумага с печатью, что-то было. Теодора ни за что не стала бы делать того, что она сделала, если бы не такой непривычный беспорядок, словно хозяин рабочего места находился в состоянии чудовищного волнения, даже злости. Она сразу поняла – он нашел нечто, что повергло его во враждебное, несвойственное ему состояние. Ее мысли были похожи на эти бумаги, которые забыли или не успели разложить по ячейкам архива, а чувства – на разбросанные здесь же карандаши, и тот, что символизировал их отношения с Баглером, был со сломанным грифелем.

Теодора долго смотрела на черно-белое изображение дома, не в силах вспомнить, где она видела его раньше. Каменный забор, невысокие ворота, красивая наружная лестница и козырек над ней, а позади – лес. Такой же, как в долине, где жил Роман. Теодора подумала было про Магнуса, соседа Романа, но этот дом точно не принадлежал ему. Она проезжала мимо, дом Магнуса выглядел немного иначе, и лес словно убегал от него. К этому же дому он подступал вплотную, будто стремился поглотить его и уничтожить... В этот момент взгляд ее упал на другой лист, на котором под черно-белым снимком было отпечатано несколько строк, а ниже быстрой, явно взволнованной, но очень уверенной, жесткой рукой была начерчена, словно в спешке, кривая схема – правый край ее ушел вниз, но все буквы были видны отчетливо. Теодора успела различить знакомое до боли имя, черные круги букв «о» и «а» на белой бумаге. С ее лица мигом сошла вся краска. Побелели даже губы. Теодора часто задышала, и горло заскребло, будто она вдыхала ледяную пыль, оседавшую на оконной раме по другую сторону стены.

Стиг Баглер вошел тихо, но Теодора заметила приближающуюся тень вовремя, чтобы сесть так же непринужденно, как прежде, и направить взгляд на дверь. Увидев ее, он остановился на пороге, хотя удивленным не показался. Баглер вгляделся в ее лицо. Если он и заметил неумело сыгранное выражение бледного, фальшивого спокойствия, то не подал виду.

– Нужно было выйти. – Баглер никогда не объяснял, не оправдывался и не извинялся.

– Здравствуй, Стиг.

Баглер кивнул. Теодора знала его достаточно хорошо, чтобы не принять такое хмурое бессловесное приветствие на свой счет. Слегка опущенная голова, сведенные брови и напряженные плечи свидетельствовали о неловкости. Он не мог подобрать верных слов и к тому же чувствовал себя виноватым.

– Тебе холодно?

Он заметил, как Теодора держится за воротник куртки, запахивая его плотнее, словно защищаясь.

– У тебя тут сквозняк.

Оба бегло взглянули на плотно закрытое окно. Оба отвели глаза: Теодора – вниз, Баглер – вправо, туда, где стоял компьютер. Монитор теперь погас, и бледное лицо девушки освещала одна лишь настольная лампа. Густые тени скрадывали белизну.

– Прежде чем ты спросишь, зачем я пришла, скажу очевидное: мне глубоко неприятно, что над нами повисло такое непонимание, и то, как мы расстались, мучило меня все это время. Я так не хочу, Стиг.

Он долго смотрел на нее почти не двигаясь, потом переступил порог и закрыл дверь. На точеном, слегка грубом лице застыло странное выражение. Баглер терзался внутренним конфликтом, но выразить его словами не мог. Теодора попыталась сосредоточиться на его огромной фигуре, но перед глазами лишь настойчивее всплывали буквы, выведенные его же рукой. Она не могла заговорить об этом. Физически – могла, но просто не представляла, к чему это могло бы привести в таком случае, потому что Стиг Баглер обладал еще одной чертой, неразрывно связанной с его натурой, и вот она-то приводила Теодору в замешательство каждый раз. В отличие от немногих слов, что он произносил, действия его были непредсказуемыми.

– Чего ты хочешь?

– Понять тебя. И хотя бы не быть тебе врагом.

– Глупости, ты никогда не была моим врагом.

– Раньше – нет, но теперь... Я ужасно себя чувствую, Стиг.

Она опустила голову, и из-за упавших на лицо волос не сразу заметила, что Баглер подступил ближе. Не заметила она и того, что он взглянул именно туда, где оставил начерченную схему.

– Из-за меня?

– Из-за всего.

– Полссон еще как-то связывался с тобой?

– Ты бы об этом знал. – Она подняла голову.

Сидя на краю стола, Теодора казалась совсем крошечной рядом с ним. Баглер вгляделся в ее глаза. Его лоб слегка разгладился, но скоро нахмурился вновь.

– Ты умеешь читать людей, Тео, гораздо лучше кого-либо. Я думаю, тебе давно известно обо мне куда больше, чем я когда-то мог выразить. И мы давно не совпадаем ни желаниями, ни чувствами, и ты это знаешь. Так зачем ты пришла?

Теодора вдруг почувствовала, будто сидит верхом на карусельной лошадке, та начинает разгоняться и все кругом плывет. Она не могла собраться с мыслями, не могла понять, чего хочет от нее Баглер и чего она сама хочет от него. Слова, написанные карандашом, графитово-серые имена отпечатались в ее сознании, будто каждую букву отчеканили на лбу ударом тяжелого стального штампа. Баглер не должен был понять, что она знает, не должен был.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

В следующую секунду карусель закружилась быстрее, но упасть с нее ей не дали руки, схватившие ее за плечи. Ногой Баглер притянул к себе стул с поломанным сиденьем и осторожно посадил на него Теодору. Ей показалось, он тихо выругался себе под нос.

– Целый день голова кружится, я в порядке, – отмахнулась Теодора, нацепив бесстрастное выражение лица. – А пришла я потому, что ты по-прежнему мой друг, и я чувствую себя отвратительно, когда мы вот так расстаемся. Я приняла твое решение наблюдать за мной, но ты ведешь себя как упрямый осел и не имеешь на это никакого права. Нет, Стиг, ты не имеешь права обвинять меня в том, что я больше не стою в сторонке в ожидании, пока ты наконец захочешь посмотреть на меня. Именно захочешь, потому что ты всегда знаешь, где меня искать.

Пока она говорила, Баглер отступал назад на полшага с каждым словом. Теперь он стоял у стены, прислонившись к ней спиной, и чувствовал, как откуда-то снизу поднимается волна сокрушительного гнева, и она грозит утопить самообладание в своих черных водах. И так как под водой он пока дышать не умеет, придется либо отрастить жабры, либо утонуть.

– Ты молчишь. Ты всегда так поступаешь. Ты не допускаешь такого в своей работе и с другими людьми, так почему молчишь со мной?

– Потому что ты не слушаешь.

Его ответ был подобен удару. Она даже слегка отклонилась назад, но снова села прямо, сжимая в потеющих ладонях свой шарф, и смотрела на него через комнату снизу вверх.

– Наверно, поэтому я и чувствую себя так паршиво.

Теодора прикусила губу. Это было далеко от того, что она хотела сказать, и то, что теперь она вынуждена была увиливать и... лгать?.. причиняло ей почти физическую боль. Она проклинала себя за то, что пришла, за то, что подсмотрела, за то, что увидела. Она попыталась собраться и не выдать себя ни взглядом, ни выражением лица, и потому отвернулась. Теодора не представляла, что будет делать, когда выйдет отсюда. Ей хотелось встряхнуть Баглера как следует, хотелось кричать и заставить кричать его, чтобы в этом порыве он рассказал ей все до последнего слова и имени. Но тогда... Тогда она предала бы кого-то другого. Она предала бы себя, потому что та любовь, то обожание и слепое обожествление его в каком-то смысле и было ее сущностью. Так она себе говорила и потому вынуждена была молчать. Это молчание рвало ей сухожилия, ломало сосуды.

– Я не хочу терять тебя, Стиг. Мы слишком много пережили вместе. Я понимаю, что в сравнении с твоим опытом это ерунда, наверно, это так. Но ты... тот человек, который не подведет меня, и я знаю это. С детства у меня никогда не было такого человека рядом, никогда, и это стало моей навязчивой мечтой. А потом появился ты, – Теодора говорила со слезами в голосе и на глазах. Она ненавидела себя за каждое слово.

Она подумала, что Баглер так и будет стоять молча, пока она не уйдет. Но он вдруг шевельнулся.

– Подойди ко мне.

Теодора подняла голову. Баглер стоял на том же месте у стены и ждал. Выражение его лица на мгновение напугало ее, она подумала было, что он догадался, что знает не только она. Именно поэтому необходимо было сделать так, как он хочет. Теодора поднялась и слегка покачнулась. Шарф остался лежать на стуле, и теперь ее руки сжимали воздух. Лицо Баглера, наполовину скрытое в тени, ничего не выражало. Оно было пустым. Кроме глаз. В них теплилось что-то, что смутило Теодору еще сильнее и сделало ее шаг еще более неуверенным. Это была надежда.

– Ты что, боишься меня? – спросил он, когда она оказалась перед ним.

– Нет. Ты мне не враг.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Я знала это всегда.

– Почему тогда ты сама ведешь себя враждебно? Боже, Тео, я никогда не желал тебе зла!

– Я знаю, – очень тихо произнесла она и хотела было снова отвести взгляд, но сделать это Баглер не позволил.

Длинными пальцами он обхватил ее челюсть, под безымянным быстрее забился пульс. Почувствовав его, Баглер замер, будто только сейчас отчетливо понял, кто перед ним. Понял, что она живая.

– Тебе не нужно было приходить в поисках извинений или оправданий, или чтобы извиниться самой, потому что все у нас нормально, да?

– Тогда почему я тебя не узнаю?

– Я устал, Тео. Я так чудовищно устал. – Даже теперь он не мог перестать называть ее так, но возражать она не стала, не могла. Больше всего Стиг Баглер был теперь похож на большого, безобидного, измученного зверя, у которого в лапе застряла заноза. Он уже не надеялся найти того, кто мог бы помочь ему и избавить от навязчивой, непроходящей боли. – Я устал преследовать то, что вечно уходит от меня.

– Я думаю, тебе не стоит этого делать. Я твердо верю в то, что все твое обязательно будет твоим, а чужое мы удержать не в силах.

Прежде чем убрать руку, он скользнул пальцами по открытому участку шеи. Его прикосновение, которого Теодора раньше никогда не чувствовала на себе, но когда-то так желала и ждала, было похоже на призрак, на давно позабытый сон, на отголосок чего-то далекого и прекрасного, но чужого. Тем не менее оно заставило ее вздрогнуть. Она поймала его ладонь в воздухе и сжала пальцы.

– Не играй со мной. Я никогда не понимал твоих двусмысленных психологических уверток.

Его слова вызвали у Теодоры слабую улыбку.

– Я просто хочу сказать, что тебе не нужно пытаться контролировать все, спасать каждого, жертвовать собой ради всех. Просто, – она взяла его ладонь обеими руками, – дыши.

Как и хотела, Теодора собиралась бежать. Как и хотела, она встряхнула его, но не криком, а тишиной. Подняв его руку к лицу, она коснулась губами согнутых пальцев. Острая заноза наконец была вынута из лапы, и зверь вздохнул от облегчения, смешанного с болью. Он улыбнулся. Он так редко улыбался, что улыбка эта меняла все его лицо, делало его моложе, ярче, мягче. Баглер знал, что она уйдет, стоит сделать один шаг назад. Он знал, что не проиграл, ведь ему было известно то, что известно и ей. Прежде чем отпустить ее руку, он сделал ровно то же самое – поцеловал ее пальцы, и было похоже, будто они совершили какой-то им одним понятный, очень личный ритуал. Когда ее пальцы выскользнули из его, ладоням стало холодно. Воздух попал в свежую вскрытую рану, и Баглер понял то, о чем догадывался, но упрямо отрицал. Заноза была ядовита.

* * *

Воспоминания об увиденном в кабинете Баглера сыграли с Теодорой злую шутку. Имена, должности, места и события – знакомые и нет, смешались, фальшивя и заменяя одно другим. Она еще сильнее увеличила мутное фото на экране телефона, порадовавшись, что рискнула сделать его, пусть из-за дрожащих рук и плохого света буквы расплывались. Уже больше часа она сидела за кухонным столом с ручкой и листком бумаги, воспроизводя начерченную Баглером схему, и каждое слово повергало ее в оцепенение, которому не хватало лишь крошечного толчка, чтобы обратиться в панику. Нечеткий кадр захватил лишь край фотографии. К лучшему. Иначе она смотрела бы на нее до тех пор, пока не поддалась бы безумию. На маленьком черно-белом клочке были только ноги в неестественной позе.

Выписывая столбиком имена, Теодора глубоко дышала носом. Она обладала одной чертой, которая удерживала ее на плаву, но другая, такая же свойственная ее натуре, тянула вниз камнем, привязанным к стопам. Пока она работала, она могла еще сохранять хрупкое равновесие.

Отложив ручку, она порывисто встала и сбегала за ноутбуком, а потом принялась быстро стучать по клавишам. Оглушительные в пустой тишине квартиры щелчки походили на удары стального ножа о разделочную доску. Теодора вглядывалась в монитор до рези в глазах. Она забыла закрыть окно, и вскоре в комнате стало очень холодно.

Элиас Кристофер Эбба, владелец самого престижного модельного агентства Бергена, был обнаружен мертвым в своей квартире на Сиднесплассен утром восьмого февраля его невестой Кларой Гьерпен, которая пришла, чтобы вместе поехать к ее родителям в Нарвик. Именно Клара вызвала полицию и скорую. Девушка обнаружила жертву в гостиной. Смерть наступила в результате ножевого ранения в живот около трех часов утра. Записи с видеокамер в квартире и снаружи заведомо изъяты. По предварительным данным, полиции не удалось обнаружить ничего, что указывало бы на личность преступника.

«Нет ни следов, ни ДНК, ни одной записи с камер. Обычно что-то да остается на месте преступления – грязь с подошвы, кровь, волосы, запах, да что угодно. Люди имеют свойство оставлять следы. Даже когда думают, что неуловимы. Но здесь – ничего. Я служу в полиции больше десяти лет, не мне, конечно, говорить такие глупости – за меня это сделают мистики, астрологи, экстрасенсы или фанаты Стивена Кинга, но на самом деле складывается впечатление, что это работа призрака», – сообщил нашему корреспонденту Терренс Бьорн, начальник Исследовательской лаборатории Национальной службы уголовного розыска. На данный момент у полиции до сих пор нет ни одного подозреваемого. Близкие и друзья погибшего уверены: у Элиаса не было врагов. Он был художником, эстетом и стремился дарить миру красоту.

«Я... я не знаю, что вам сказать. – Клара Гьерпен, невеста погибшего Элиаса Эббы. – Элиас был для меня всем. Он был наидобрейшим, внимательным, очень чутким человеком. Я просто не представляю, как Господь может посылать таким людям, как Элли, такое зло... Это просто чудовищно. Тот, кто сделал это, – не человек, никогда им и не был. Это монстр, и меня охватывает ужас оттого, что он где-то там ведет совершенно обычную жизнь. Может быть, у него даже есть семья. Если так, я надеюсь, полиция сможет обнаружить хоть что-нибудь, и больше он не повторит своих зверств, ведь в следующий раз это вполне может быть его знакомый, тот, кто ему верит. У таких людей нет сердца. У них нет души. Нет ничего человеческого...»

Теодора захлопнула ноутбук. Запустив пальцы в волосы, она просидела так несколько минут, не шевеля ни единым мускулом. Наконец она почувствовала пронизывающий холод, встала, чтобы закрыть окно. Она во многом не была уверена, но понимала, что именно сомнения привели ее в то состояние, в котором она находилась теперь. Она сомневалась. И к вратам преисподней, которые опаляли ей лицо, несмотря на то, что тело тряслось от холода, ее привели не чужие суждения, не домыслы Баглера, не возможное случившееся или неслучившееся, а ее собственные сомнения. И за это она готова была себя возненавидеть, в то же время как безуспешно пыталась себя успокоить и утешить.

Теодора прошла в гостиную и взяла телефон. Впервые ей пришлось заставлять себя набирать давно заученный наизусть номер.

– Здравствуй, любимая! – Он ответил быстро, будто ждал звонка. Она же не смогла ответить сразу. К горлу подступили предательские слезы. – Тео?

– Ты уже дома?

– Да. У тебя все хорошо, дорогая?

– Конечно.

– Голос какой-то слабый.

– Кажется, я немного простудилась.

– О, это все я виноват! Так и знал, что не нужно было столько ходить по холоду. Очень плохо?

– Нет-нет, просто слегка болит горло.

– Я приеду, если хочешь.

– Не нужно, я не хочу тебя заразить. Я... позвонила просто... потому что...

– Тебе все еще сложно говорить эти слова? – В его голосе слышалась улыбка.

– Да.

– Я знаю. Но я люблю тебя. И я знаю, что ты чувствуешь.

– Правда знаешь?

– Конечно... Теодора, я ведь никогда по-настоящему не любил. А когда встретил тебя, то даже не надеялся, что ты однажды сможешь меня полюбить, потому что я не привык подпускать к себе людей. Но ты смотрела глубже. Ты никогда не лжешь и не позволяешь лжи себя обмануть, и эта твоя черта влюбила меня в тебя практически сразу. Теодора?

– Да, я здесь, – прошептала она, потому что не могла говорить.

– Хочешь, я приеду?

– Уже так поздно.

– Ерунда! Я приеду, если нужен тебе. И ты будешь слушать мое сердце, пока не уснешь.

– Ты понял?

– Давно. Ты всегда так делаешь, когда не можешь уснуть.

– Я считаю.

– Тео, ты что, плачешь? Тео?

– Нет! Нет.

– Ты работаешь завтра?

– Да, весь день.

– Полиция по-прежнему следит за тобой?

– Да.

– Хорошо. Так будет лучше. Мне не слишком нравится Баглер, уж извини, но здесь мы совпадаем во мнении.

– Он следит.

– Хорошо. Послушай, какая разница, который сейчас час?

– Не нужно срываться. Тебе тоже на работу.

– Я все-таки уволил Грэга Мортена... Я не смог иначе, но чувствую себя паршиво.

– Ты мне не рассказывал.

– Я вызвал его к себе в кабинет. Мне показалось, что он как-то даже изменился, и я уже был уверен, что сейчас он удивит меня, расскажет о том, как видит свою жизнь в будущем, распишет в деталях карьеру, в конце концов, расскажет о том, что мечтает увидеть Мачу-Пикчу или Александрию. Я бы принял что угодно, даже скажи он, что мечтает открыть лавку мороженого домашнего приготовления. Но я просто поверить не мог, когда он заявил мне, что у него нет ни единой цели, что он ни о чем не мечтает и ни к чему не стремится. Он ничего не хочет, его полностью устраивает его серая, убогая, скучная жизнь, и он даже не допускает мысли о том, что может быть по-другому. Как может человек жить так? На мой взгляд, нет ничего печальнее, ничего прискорбнее человека без цели. И человек ли он вообще, если это и есть то, что делает нас людьми? Наши стремления. Чтобы оставаться людьми, мы должны двигаться, должны бежать, будто в детстве нас привязывают к земле, чтобы был стимул добраться до звезд. Но Грэг... Это немыслимо, он просто...

Теодора молча слушала мягкий голос, полный энтузиазма и мудрости, произносящий самые логичные для нее и нужные сейчас слова. Этот голос когда-то приходил к ней во сне, обещая то, о чем она в то время могла лишь мечтать. Он становился глубже, ниже, чувственнее только для нее одной. Он говорил ей слова, которых не произносил никто больше, он шептал ее имя так, будто она была святой и даровала ему то, что могут дать лишь боги. Этот голос смеялся, когда она шутила, и хрипловато стонал, признавая свое безоговорочное поражение перед ней, когда она целовала его обладателя. Теодора слушала и молчала. Она могла поверить всему. Поверила бы, даже скажи он, что все мы ходим по земле вверх ногами, а небо – желтое, потому что голос этот принадлежал ее личному богу. Это он создал мир вокруг нее. Это он научил ее любить. Именно он заключал в себе ее мечты и устремления, о которых рассуждал теперь. И если цель человека определяет его самого, значит любовь к нему и была душой Теодоры. Она верила этой любви, она жила ею. Она слушала красивый неторопливый, волнующий голос с хрипловатыми будто припыленными согласными и понимала, что должна поверить и в ложь.

Но принять ложь своего божества означало бы падение святилища, крушение самой веры, и обломки эти были смертоносны. Они способны были убить.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось так поступить. Но это было правильным решением, – сказала Теодора, бессмысленно проводя тыльной стороной ладони по щеке. Весь воротник был уже насквозь мокрым.

– Да. Потому и таким сложным.

– То есть правильные решения всегда даются тяжело?

– Не обязательно, я думаю. Тео?

– Да?

– Улыбнись для меня.

– Ты же не видишь. – Она улыбнулась сквозь слезы.

– Вижу. Всегда вижу.

Как хорошо, что это не так, подумала Теодора, и улыбка исказила ее лицо подобно судороге. Рот беззвучно хватал воздух.

– Я люблю тебя.

Ей понадобилось мужество, чтобы выдохнуть и ответить ровно. Она смогла только потому, что не лгала.

– Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.

Она сбрасывала с себя одежду так, будто это освободит ее от боли, словно она была ее причиной. Теодора шагнула в душевую кабинку, захлопнула дверцу и включила воду. Небольшое пространство тут же заполнилось паром и шумом воды. Снаружи был виден лишь неясный силуэт, потом отпечаток прижатых к стеклу лопаток, тонких и дрожащих, точно мучимых судорогой.

Вода сразу в двух своих состояниях – жидком, обжигающем нагое беззащитное тело, и парообразном, плотной дымкой липнущем к искаженному красивому лицу, способна была оглушать и прятать. Как и стекло, запотевшее, но все еще прохладное, скрадывающее отпечатки ладоней, точно укрывало преступника. В своем прозрачном сердце вода сохранила рыдания, полные такого количества боли и отчаяния, какое было способно обратить ее в лед.

Есть ли вода в преисподней?

Слезы – тоже вода. Слезы счастливого и разбитого сердец выглядят одинаково. И ангел, и бес умеют плакать.

Теодора закашлялась от попавшей в горло и нос воды, застучала ладонями по стеклу. Она плакала, пока не охрипла. Задыхалась, но не от воды в легких, а оттого, что ее вера сыграла с ней злую шутку второй раз в жизни. Ее идол любил ее всем сердцем, но вопреки всем мольбам и горьким исповедям оказался дьяволом.

7

– У тебя редкий цвет глаз.

– Неужели?

– Зелено-голубой. Немного от ангела, немного от беса.

– Я хотел бы бесцветные.

– Ученые считают, что цвет глаз человека может многое сказать о его характере и способности влюбиться.

– И о концентрации меланина.

– Считается, что люди с карими глазами могут одновременно любить двоих, люди с голубыми способны влюбиться всего за несколько секунд. Зеленоглазым же, чтобы влюбиться, необходимо много времени. Месяцы, годы, кто знает?

Роман поднял глаза от бумаг и посмотрел на Ульфа, пристально, но очень холодно. Такой взгляд ожесточал его лицо, делал красивые черты острыми и неправильными.

– То есть мой случай непредсказуем.

– Абсолютно.

– Если ты проводишь какое-то свое исследование для собрания высших духов, я не тот, на кого можно ссылаться.

– Разве ты не знаешь, сколько времени тебе понадобилось, чтобы влюбиться?

Роман вздохнул и откинулся на спинку кресла. Видеть Ульфа в своем кабинете ему было странно и непривычно, будто две диаметрально противоположные линии его жизни, которые никак не должны были пересекаться, подобно рассвету и закату, вдруг сошлись и сплелись в абсолютно неправильном и хаотичном узоре. Он зачем-то вырядился в костюм, хотя галстука на нем не было и воротник был привычно распахнут на груди. Ульф сидел в кресле напротив, закинув одну ногу на колено другой, так что узкая полоска кожи между краем брюк и коротким носком была обнажена. Он соответствовал себе: лесной разбойник, переодетый герцогом, древнее божество в костюме мальчика-официанта.

– Тебе не стоило приходить. Раз уж ты здесь, говори прямо.

– У меня билеты на новую постановку в Национальной опере. «Змей Мидгарда». Я пришел пригласить тебя и, разумеется, Теодору.

– Почему?

– Говорят, очень стоящая вещь.

– Я не...

– Если вкратце, то после долгих битв и множества хитросплетений Локи оказался повержен, и тогда другие боги в назидание приковали его к скале, а над лицом повесили ядовитого змея. Но супруга Локи не покинула его. Несмотря на все злодеяния, она осталась ему верна, подставляя чашу под капающий жгучий яд и вытирая ему лицо. Яд продолжал причинять ему боль лишь тогда, когда Сигунн отлучалась за тем, чтобы опустошить переполненную чашу.

– Ты смеешься надо мной?

– И не думал, – серьезно возразил Ульф. – По-моему, это прекрасная история о силе любви и преданности своему божеству и избраннику, даже пусть он ненавидим всеми людьми и богами.

– Локи – противоречивый персонаж. Я бы не назвал его злодеем.

– Я предполагал, что ты так скажешь.

– Я с тобой не пойду.

– Почему же?

Роман взглянул в зеленые глаза, излучающие поразительное спокойствие. И тут пред ним предстали другие, карие, тоже спокойные внешне, но спокойствие это было более хрупким, чем тончайшая корка льда, которая больше похожа на пленку. Она образуется, когда еще не холодно, но вот подул северный ветер и одним своим поцелуем превратил глянец в мат. Глядя на Ульфа, Роман даже засомневался, существует ли такая постановка на самом деле. Если да, то ирония бесподобна, вполне в духе Ульфа.

– Тебе известно почему.

– Мне казалось, ты будешь рад провести вечер с Теодорой, да еще и приобщиться к искусству.

– Боюсь, она не разделит твой энтузиазм.

– Это из-за нее на тебе лица нет?

– Это не ее вина...

– Ты хотел продолжить.

Зеленые глаза неоднозначно сверкнули. Ульф играл пальцами, полуразвалившись в кресле. Эта поза удивительным образом не портила его облика и не отталкивала, казалась естественной.

– Что? Сказать тебе, что я чувствую себя омерзительным лицемером? Тем, кого сам всегда ненавидел больше других? Что я не понимаю, в какой момент вообще стал таким? Что я ненавижу себя за то, что причиняю ей боль, но и не могу исправить это, ведь тогда настанет конец? Что еще мне сказать? Что влюбился в женщину, которая боготворит меня, но, вопреки ожиданиям, вовсе не слепа, подобно всем влюбленным без памяти? Нет. Она прозрела! Это произошло именно рядом со мной. Она видит все и почти догадалась. Нет, я не знаю, как это можно исправить, ведь что бы я ни сделал, все причинит ей боль, и именно тогда, когда она стала той, кем всегда хотела стать. Мне продолжать, сукин ты сын? – Роман не заметил, как вскочил из-за стола и теперь стоял, склонившись над Ульфом точно коршун, расставив руки и упершись ими в столешницу, заваленную бумагами.

– Да, пожалуйста.

Ульф не изменил позы. Только брови слегка нахмурились, но это было едва заметно.

– И ты смеешься надо мной! Ну конечно, ты смеешься. С самого начала все это было для тебя представлением. Такого в Национальной опере не поставят! Ты должен был забрать меня сразу, как всех остальных, как последнюю тварь. Но тебе стало скучно! Ты решил поиграть и в человека, и в художника. И у тебя получилось! Посмотри, во что ты все превратил! Клянусь, ты сейчас хохочешь про себя дьявольским смехом, ведь теперь тебе еще веселее! Но я не хуже других мерзавцев, к которым ты являешься, так почему именно на мне ты решил отыграться?

Роман больше не прятался за столом. Внешнее спокойствие Ульфа вывело его из равновесия куда сильнее, чем если бы тот поддержал его агонию и принялся бесноваться в ответ. Роману показалось, будто он кричит в бездну и слова его тают в черном ничто, как только срываются с губ. Он подлетел к креслу и схватился за изголовье прямо возле уха Ульфа, выглядывающего из-под копны черных волос. Ему нестерпимо хотелось сжать пальцы прямо на его горле. В руке стрельнуло болью от напряжения. Она была белее непринужденно расстегнутого воротничка.

Роман часто дышал, и это дыхание обжигало ему ноздри. Рубашка натянулась на груди, ходящей ходуном. Он побелел, потом начал краснеть, челюсть сжалась так сильно, что выдалась резкими острыми углами. Чудовищное напряжение и злость болью сковали позвоночник. И в это время глаза Ульфа напротив него оставались все такими же: широко открытыми, спокойными от обладания знанием, которым не владел больше никто. Глаза цвета северного мха в свете августовского заката, который, будь он человеком, обуславливался бы геномом EYCL1 хромосомы 19, смотрели слишком смело, слишком искренне, слишком любопытно, слишком честно, слишком воодушевленно. Не будь у него души вовсе, Роману было бы во сто крат проще. Не будь в них осмысленного понимания, полного и безоговорочного, он мог бы продолжать кричать, пока боль не покинула бы его, мог бы использовать силу, мог бы поступить так, как поступал раньше.

Но эти зеленые глаза смотрели иначе. И вся его ярость на самого себя, глубочайшее разочарование самим собой так и не нашли выхода. Все это полилось обратно через нос, через горло, заставив замолчать.

– Ты можешь продолжать, – неизменившимся голосом произнес Ульф.

– Нет. – Роман разжал негнущиеся пальцы. – В этом твой секрет? Заставить меня признать поражение? Признать себя последней сволочью?

– Ты не рационален.

– А ты невыносим.

Роман по-прежнему стоял над креслом Ульфа. Он пытался дышать ровнее, глубже. Выпрямился и сделал два шага назад в тот самый момент, когда Ульф подался вперед и встал. Из-за резкого движения Романа он слегка покачнулся, но остался стоять, оправил пиджак и смахнул прядь волос указательным пальцем. Роман отошел и отвернулся к стене, половину которой занимали тяжелые полки с документацией.

– Откуда ты знаешь, что она догадалась?

– Если не догадалась, то долго ждать не придется. Она умна и проницательна и всегда легко читала меня. – Роман вздохнул и зажмурился. Большим и указательным пальцами сжал переносицу. – Я видел вкладку у нее на компьютере... Она читала про убийство этой педофилической свиньи и забыла закрыть страницу.

– А в совпадения ты, конечно, не веришь?

– Кто бы говорил!

Роман обернулся. Перед глазами затанцевали темные точки. Ульф стоял на том же самом месте, заложив руки в карманы. Его лицо не изменилось, но взгляд как будто стал на несколько веков старше, словно они промелькнули за то время, пока Роман стоял, повернувшись к нему спиной.

– А ты не думал, что будет даже проще, если Теодора обо всем догадается сама?

– Будь я законченным трусом – возможно. – Роман горько усмехнулся. Бросил беглый взгляд на распахнутый воротник Ульфа, расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. Дышать легче не стало. В кабинете было душно. Захотелось распахнуть все окна, прямо в снег. – В любом случае, это будет означать только то, что она отвернется от меня.

– Ты так в этом уверен?

– Разумеется.

– Почему?

– Она ничто не презирает так явно и неистово, как убийство! Нет ничего, что было бы противнее ее натуре. А я, как ты помнишь...

– Но ты же считал, что твои действия оправданны?

– Сомневаюсь, что она поймет это. Она не захочет. Она не станет вникать!

– Но ведь она любит тебя.

– Это уже не будет иметь никакого значения.

– Сигунн осуждала Локи, узнав о всех его прошлых злодеяниях. Но когда все приковали его к скале и бросили наедине с ядовитым змеем, она пришла к нему и осталась, последняя и единственная. – Ульф подошел к столу и подцепил пальцами первый попавшийся листок. Волосы упали ему на брови и глаза. Ульф задумался о чем-то своем. Воспользовавшись этим моментом, Роман пристально вгляделся в его фигуру и отметил, что исчезла вся его привычная ирония. Начало таять даже непоколебимое спокойствие, очень медленно и почти незаметно, как показывается из-под снега первая трава. Это читалось в выражении его ровных губ, в жестах рук, которые наконец ожили, в слегка склоненной голове и опущенных плечах. Роман прочистил горло, слушая его слова. – Она делала это, чтобы облегчить его страдания. Потому что ее любовь и обожание были сильнее боли, предательства и даже краха убеждений. Сильнее ничего не могло быть.

– Мы не в скандинавской трагедии, Ульф! Теодора не Сигунн, а я не Локи, и мои злодеяния перевесят ее чистоту и стремление к спасению всего и всех не в мою пользу. – Роман резко выпрямился, отвел назад локти, будто готовился к нападению. – Зачем ты это делаешь?

– Что?

– Пытаешься вселить в меня надежду. Неужели ты так сильно меня ненавидишь? – Его голос дрогнул, едва не переходя на крик снова. – Мне казалось, ты...

Он не продолжил фразу. Ульф ответил не сразу. Он оставил бумаги и сделал несколько бесцельных шагов по комнате. Искусственное освещение делало его волосы еще чернее, насколько это вообще было возможно. Наконец он замер в центре, прямо за креслом, в котором сидел. Его длинные пальцы сжали спинку в том же месте, где была рука Романа прежде.

– Когда ты спросил меня, есть ли во Вселенной мир прекраснее этого, я ответил, что нет. И вот еще одна причина, почему я считаю так, а не иначе. Это любовь, корни которой ползут из ядра бессмертных мифов и легенд, которые вы, люди, именно потому и обожаете. Подобно им любовь обретает ту же бессмертную силу в ваших сердцах сегодня. Любовь людей всегда поражала меня даже сильнее их ненависти, которая, кстати, не знает границ. А теперь просто представь, каким она, должно быть, обладает потенциалом, если во всей Вселенной нет силы, которая сравнилась бы с ней в величии, выживании и первобытном, абсолютном всесилии. Истинная любовь прощает и понимает. Это аксиома, четкая и неопровержимая. Она делает это потому, что руководствуется тем же самым фундаментальным принципом, что и истинное искусство: видит человека не таким, какой он есть, но таким, каким он мог бы быть. Подобно величайшему искусству любовь видит потенциал, великий и абсолютно прекрасный. А что делаешь ты? Разрушаешь мою веру подобно самому жестокому атеисту-сеятелю. Сжимаешь кулак и давишь, пока она не обратится в пыль.

Роману показалось, что его фигура заполняет теперь всю комнату и от него не скрыться. Все кругом стало цвета морского стекла.

– Не надо, – с расстановкой, почти рычанием произнес Ульф, но не злобным или устрашающим голосом, а таким, что заставляет усомниться в собственной чести и собственноручно возложить ее на серебряно-золотые весы Форсети^[24]. – Видишь? Это не я ненавижу тебя. Ты это делаешь сам. А я...

– А ты просто существо. И ничего не знаешь о любви.

Ульф простоял так еще несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова, не меняясь в лице. Но вот он вскинул голову, и губы тронула улыбка. Привычно откинул волосы, глядя куда-то в сторону. Роман пожалел, что не сдержался. Об этом ему говорила подступающая тошнота. Он почувствовал себя во сто крат хуже, чем прежде. Теперь Роман тоже застыл, и все, что ему осталось, – убеждать себя в том, что замерло само время.

Ульф снял пиджак и закинул его на плечо, удерживая указательным пальцем, будто это была какая-нибудь нелепая блажь, которую кто-то натянул на него по ошибке. Он сделал шаг по направлению к двери и снова остановился. Втянул носом воздух и сказал:

– Чувствуешь?

– О чем ты? – спросил Роман.

– Это поденки.

С этими словами Ульф медленно и спокойно прошел к двери и скрылся за ней, не ускорив шаг, не изменившись в лице и не ссутулив плеч. С той же интонацией он мог бы заметить, что впервые за много дней прекратился снег или что световой день прибавился. Простая, тихая громкая правда. О том, что же значила она для него, можно было судить лишь по глазам, в которые Роман бегло взглянул напоследок. Чувство у него было такое, словно ему сообщили, что ночь теперь будет наступать утром, и никто не посмел бы усомниться в том, что есть в этом выражении что-то хоть сколько-нибудь ложное.

Он вернулся в кресло за столом и закрыл лицо руками. Это не снег бился в окно, а густой рой белесых тонкокрылых поденок.

8

Прошло больше часа, а у Теодоры в ушах все еще звучал голос Гленна Тильдума. Он мог не тратить на разговор двадцати минут, ведь в памяти ее засела лишь одна фраза из сотни: «Это сделал тот, Ареклетт. Естественно, я уверен, но кто меня когда слушал?»

Нога сильно затекла. Только когда ее стала мучить судорога, Теодора встала и подошла к окну. Сегодня не было ни снега, ни дождя. Даже небо начало проясняться, и солнце дырявило облака сияющими шпагами, силясь наконец победить, но это был турнир неопытного рыцаря и тучного упрямого воина-гордеца. Прижав ладонь к прохладному стеклу, Теодора взглянула на площадь внизу мутными глазами. Она думала о том, что, если она смогла отыскать Тильдума и связаться с ним, для Баглера это вовсе не составит труда. Она выучила все имена из его списка-схемы. Теперь ей даже не нужно было с ним сверяться.

Гленн Тильдум проживал в Швеции и приходился племянником Отто Олсену, умершему от инсульта несколько лет назад. Старик был слаб здоровьем, особенно после того, как потерял единственного сына. Томми Олсен был одним из лучших учеников частной школы Бергена, капитаном команды по биатлону и членом сборной Норвегии. Преподаватели обожали его, одноклассники уважали, из чистого восхищения ли или из страха – история умалчивает. Несмотря на блестящую репутацию, Томми несколько раз обвинялся в мелкой краже и хулиганстве, но на тот момент еще не был совершеннолетним, поэтому ни разу не привлекался к ответственности. Его будущую карьеру оборвала трагедия, произошедшая с ним в предместье фамильного дома в пригороде Бергена. Во время каникул на Томми Олсена напал дикий зверь, предположительно рысь или волк. Тело юноши было обнаружено в подлеске, недалеко от дома, его отцом, Отто Олсеном. Мать Томми, Агнетта Олсен, работавшая директором в школе, где учился ее сын, покинула пост и после происшествия с мальчиком исчезла. По слухам, она уехала из страны и настоящее ее местоположение неизвестно.

Что касается самого погибшего парня, то полиции так и не удалось обнаружить никаких улик, которые указывали бы на убийство. Ни у кого не возникло бы и тени сомнения в том, что на Томми напал дикий зверь, если бы герр Олсен внезапно не обвинил в его гибели соседского парня, который учился в той же школе, семнадцатилетнего Романа Ареклетта. Полиция не смогла доказать причастность Ареклетта к произошедшему, и все обвинения против него были сняты, тем более что парень не признавал за собой никакой вины.

Трагедия сильно подкосила душевное и физическое здоровье герра Олсена. Вскоре он переехал в Швецию, бросив дом. Он никогда не занимался его продажей и после смерти не оставил завещания. У Отто Олсена осталось не так много родственников, но среди них был Гленн Тильдум, сын его сводной сестры, c которой Отто никогда не общался близко. Так сложилось, что когда трагедия постигла его единственного сына, маленький Гленн, которому в ту весну исполнилось десять, гостил у дяди в предместьях Бергена. Когда в дом приходит внезапная беда, на детей мало кто обращает внимание. Все были поглощены трагедией, произошедшей с Томми, но никто в упор не замечал маленького Гленна, а он, пользуясь временным положением невидимки, видел и слышал гораздо больше того, что предназначалось для его ушей. Он помнил не все, но то, как яростно дядя Отто обвинял свою жену и еще отчаяннее – соседского парня, запомнил хорошо. Никогда прежде он не видел, чтобы человек свирепел настолько, что у него изо рта сочилась пена. Детская память удивительно восприимчива к уродству.

Гленн Тильдум, который оборвал связь с родиной и всеми оставшимися там родственниками, не слишком интересовался как прошлым, так и настоящим. Некоторые вещи лучше оставить позади, там, откуда они не будут причинять неудобств. Так оставляют, например, старый побитый сервиз, собаку, принесшую нежелательное потомство, или подслушанные в детстве домыслы убитого горем дядюшки. «Конечно, это был тот, Ареклетт!»

Гленн Тильдум не мог четко ответить ни на один вопрос, заданный Теодорой, общением с которой он был не слишком увлечен. Интерес всколыхнуло лишь давно забытое происшествие, которое вдруг осветило его софитом, принадлежащим, должно быть, кому-то другому. Мальчика, которого никто никогда не слушал, теперь хотели услышать. Взыграло тщеславие, которое всегда искало лазейку, а нашло парадный вход, устланный ковровой дорожкой. Разумеется, он больше не будет молчать.

Чтобы понять это, Теодоре хватило пяти минут. В течение остального времени она просто слушала, прикрыв глаза и борясь с нарастающей головной болью, хотя она была почти что приятной.

Она стояла, прижав ладонь к стеклу. Казалось, кончиками пальцев она касается тех, кто ступает по площади внизу. Одна неторопливая фигура, мелькнувшая под мизинцем, показалась знакомой. Теодора отняла ладонь и пригляделась.

Ульф прогуливался по площади своим привычным непринужденным шагом. Даже отсюда было видно, как он выделяется среди других людей. Он смотрел по сторонам и прижимал к уху телефон. Когда он оглянулся, Теодора смогла рассмотреть его лицо и заметить, что он улыбается. Беседой он явно наслаждался. Она не хотела думать, чей голос заставил его рассмеяться.

Теодора следила за его фигурой, пока танцующим шагом он не скрылся в проходе между белой гостиницей с выступающими из стены черными козырьками над окнами ресторана и баром, особенно популярным у туристов. Она хорошо знала, что если кто-то и мог помочь ей разобраться, так это он. К этому моменту ей было известно и то, что черно-белый снимок дома на распечатках Баглера был когда-то домом того самого Отто Олсена и его семьи, а теперь принадлежал Ульфу. Он всегда стоял по соседству с домом Романа, оставшимся ему от отца.

Теодора так и видела ироничную улыбку Ульфа, но не могла заставить себя поехать к тому дому. Она снова взглянула на площадь, потом на часы. Встреча с пациентом отменилась в последний момент. Странно, ведь он никогда не переносил сеансы. Она оделась и еще раз взглянула на площадь. Ульфа нигде не было видно. Спускаясь в лифте, Теодора надеялась, что никого не найдет и ей придется вернуться в кабинет.

* * *

Она нашла его у входа в кафе, известного своим тыквенным элем и латте с добавлением коричного ликера. На лице Ульфа отразилось удивление, которому Теодора не поверила. Тем не менее он был приветлив, и говорить с ним было приятно.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь буду рад встрече! Уж простите. – Он усмехнулся, но по-доброму.

– Могу ответить тем же. Вы не торопитесь?

– Нисколько! Вот только заберу свой кофе. Позволите вас угостить?

– Пожалуйста.

Ульф что-то проговорил парню, принимающему заказы. Если Теодоре приходилось приподниматься на цыпочки из-за не совсем удачного расположения окна, Ульф мог просто слегка наклониться. Как и всегда, он сиял улыбкой, небрежной аккуратностью и харизмой.

– Я собирался посмотреть гору Ульрикен. Составите мне компанию? Заодно сможем и поговорить не торопясь.

– Спасибо. – Теодора приняла бумажный стакан с крышкой из его рук. Это оказался кофе с можжевеловым ликером. – Вы без дела не сидите, да?

– Разумеется. И вы меня отлично понимаете!

Теодора с некоторым сожалением качнула головой и вместе с Ульфом пошла вниз по улице, мощенной истертым булыжником и продуваемой ледяным северным ветром.

До канатной дороги они доехали на машине Ульфа, а после фуникулер домчал их до вершины вместе с небольшой группой туристов. Ульрикен – самая высокая из Семи гор Бергена, откуда открывается фантастический вид на девственную долину с ее монолитными скалами с одной стороны и город, врезающийся во фьорд, с другой. С вершины все словно выглядело иначе. Здания далеко внизу подбегали к воде разноцветными пятнами, особенно яркими у самого берега. В другой стороне прямо из земли, густо поросшей горчичным и ярко-зеленым мхом, торчали хребты серых скал. Они навевали чувство спокойствия, потому что сами были чем-то вечным и понятным, приземленным, обычным, но вместе с тем бесконечно очаровательным и мистическим.

– Отсюда видна Атлантика. – Теодора искренне улыбнулась впервые за день. Прищурившись от серого из-за низких облаков света, она указала вдаль, где ярко выделялась длинная, насколько хватало обзора, голубая полоса, уходящая к облакам туманом цвета сицилийской бирюзы.

– Завораживающий вид, – согласился Ульф, становясь рядом. – Так красиво, что аж есть захотелось! Вы как? Голодны?

Теодора кивнула, отметив про себя справедливость такого неожиданного утверждения. Они отошли в сторону, к теплым плоским сланцевым скалам. С собой у Ульфа был небольшой рюкзак, который он пристроил рядом, на земле, а сам уселся на камень. Теодора последовала его примеру, и тогда Ульф протянул ей один из двух заблаговременно купленных сэндвичей. Развернув бумагу, он заглянул внутрь и кивнул, как будто самому себе.

– Что-то я не замечала за вами приверженности вегетарианству, – сказала Теодора, подозрительно глядя на салат, помидоры и мягкий сыр внутри небольшого багета.

– У них индейка кончилась, – пожал плечами Ульф. – Пришлось брать что дают. Удачно, да?

– Слишком. Но спасибо.

Теодора жевала сэндвич, почти не чувствуя вкуса, только лишь для того, чтобы желудок перестал донимать ее голодными спазмами. Ульф снова потянулся к рюкзаку, и на этот раз крупная рука передала Теодоре бутылку с водой.

– Не возражаешь, если мы наконец перейдем на ты?

– Думаю, мы слишком много знаем друг о друге, чтобы этого не сделать.

Зеленые глаза странно блеснули. Ульф кивнул и улыбнулся, продолжив жевать.

– Странно, что ты здесь впервые. Зная тебя, кажется, нет такого места, которое бы ты не видел.

– Мне это льстит. Но я многого не видел и еще больше не испытывал.

– Например?

– Не обедал на вершине поразительно красивой горы с не менее прекрасной женщиной, которая меня терпеть не может. Плюс один в копилку!

– Если ты таким образом напрашиваешься на комплимент, то не выйдет.

– Напротив, я пытался сделать его тебе.

Теодора пристально вгляделась в лицо, обращенное к ней со спокойным прямодушием. Сделав несколько глотков, она сказала:

– Я случайно увидела тебя из окна, когда ты пересекал площадь. Ты говорил по телефону. С Романом?

– Почему ты так решила?

– Это было моей первой мыслью. Знаешь, обычно она оказывается верной, даже если это что-то, в чем мы вовсе не уверены. Просто подсознание генерирует правильный ответ еще до того, как мы начнем анализировать, вспоминать и напряженно думать.

– Я говорил не с ним.

– Ты надолго в Бергене?

– Не думаю.

– Но купил дом?

– Цена была привлекательная.

Ульф искоса взглянул на нахмурившуюся Теодору.

– Такт не позволяет тебе спросить. Мне это нравится. Нет, я не привык считать деньги. Я уважаю их, потому что деньги – это благородный, но все же инструмент достижения цели. Разумеется, тогда, когда приобретены они также благородно. Но сами по себе они не имеют для меня значения. Цена и ценность не равны.

– Это разумно.

– У вас, кажется, какие-то сложности? С Романом.

– Бессмысленно спрашивать, что он тебе рассказывал, не так ли? Такт опять не позволит тебе сказать.

Ульф улыбнулся скорее глазами, чем ртом.

– Практически ничего, если честно. Он не говорит о ваших отношениях, и это одно из качеств, которые я очень уважаю в нем. Я считаю, любые отношения, особенно крепкие и правильные, должны быть тайной, хранимой лишь теми, кто в них вступает.

– А вас с ним что за отношения связывают?

– Тайна. Помнишь?

– Не слишком ли их много для одного?

– Да, многовато, – протянул Ульф, скомкав обертку от сэндвича и убрав ее в крайний карман рюкзака. – Я и сам ему то же говорил.

– Тайна... – Это слово Теодора не то выдохнула, не то выплюнула. – Очень своеобразный и неоднозначный механизм с точки зрения психологии. Это то, что контролируется подсознанием и вроде бы должно быть направлено на то, чтобы успокоить наши чувства. Как невидимый буфер в мыслях.

Ульф внимательно слушал ее, слегка подавшись вперед, и Теодора продолжила:

– Цели и желания передаются подсознанию. Оно же устроено так, что любыми способами пытается удовлетворить желания и потребности человека. Отсюда, кстати, различные видения, галлюцинации, а еще самообман и подмена ценностей. Сложность в том, что свои цели человек чаще всего формирует сознательно, но вот истинное положение вещей сознанию недоступно. Поэтому подсознанию приходится изобретать свою собственную систему ценностей, чтобы, следуя им, человек шел к своей настоящей, осознанной цели. Но иногда происходит так, что конечная цель оказывается слишком сложна и неподъемна, и в таком случае подсознание, не в силах справиться с шаблоном, как бы оттесняет сознание, перетягивает контроль на себя, и человек вдруг заявляет: «Я не знаю, почему я так сделал. Что-то нашло на меня! Это вышло случайно!» Если говорить уж совсем метафорично, то это как ангел и демон, живущие в каждом из нас. Разум, сознание руководствуются неоспоримой логикой, они рациональны. Подсознание – нет. Это хаос, который есть внутри каждого. Самая сложная задача для человека – удерживать равновесие и сохранять баланс между четким порядком и разрушительным хаосом. Сознание основывается на принципах, ценностях и логике, которые формирует и выбирает само. Подсознание, наш демон, коварно. Оно прекрасно знает о стремлениях разума, но оно хаотично. Один из самых его любимых приемов в борьбе с любознательностью и тягой сознания к познанию и совершенствованию – блокировка интереса к ним.

Вдали голубел Атлантический океан. Теодора выпрямила спину, прочистила горло и продолжила:

– Любое желание имеет в своей основе четкий мотив. Это то, чем сознание руководствуется при формировании желания. Подсознание же охраняет причину и мотивацию как тайну, святую и непреложную. Оно сделает все, чтобы скрыть их за густой пеленой тумана. Звучит, возможно, безумно, но объясняется просто. Дело в том, что при детальном объяснении мотива и причины желания оно теряет свою силу. Как если бы мы взяли и провели вскрытие, разобрав тело на органы на столе патологоанатома, и вся загадка человеческой жизни исчезла бы на наших глазах, распавшись на отдельные куски плоти. До тех пор, пока желание не расшифровано и не обнажено перед сотнями глаз, оно не может пропасть, и потому ревностно охраняется подсознанием. Желание – это тайна не сердца, но разума. Подсознание прячет нагое тело желания, как если бы прятало и охраняло тело своего возлюбленного. Мы перестаем видеть его, остаются лишь смутные очертания в пелене, и тогда на вопрос «Почему?» мы отвечаем: «Так было нужно», или «Просто захотелось!», или «Каждому свое. Так я устроен!»

Голос Теодоры стал громче, наливаясь невысказанной яростью с каждой фразой. Руки, жестикулируя, взлетели вверх, а полоса океана вдали расплылась и захлестнула горы, фьорд, даже оконечность города. Она шумно дышала, и, когда договорила, Ульф вдруг обнял ее, не дав продолжить, даже если она и собиралась.

Теодора схватилась за его куртку обеими руками и сильно зажмурилась. Ей не было стыдно за то, что боль нашла выход. Хуже, если бы она этого не сделала. Пока Теодора рассуждала, Ульф смотрел на нее так, будто все понимал и знал, о чем именно она говорила и о чем молчала. Теодора по-прежнему не доверяла ему, но в эту секунду была благодарна Ульфу за тихую проницательность, и благодарность эта была сильнее ее нелюбви. Как только она осознала это, почувствовав, как сжались его руки вокруг нее, отчаяние обступило ее настолько плотно, что, открыв глаза, она вначале ничего не увидела.

– Теодора, соберись! Слышишь меня?

В объятиях Ульфа не было ничего романтического и нежного. Но они были искренними и по-настоящему сильными, может, жесткими, но так даже лучше.

Обхватив Теодору руками и слушая ее тяжелое дыхание, едва не переходящее в хрип, он в точности знал, что чувствует она, потому что сам чувствовал то же, умноженное на его превосходящую силу существа иного рода и могущества, словно это его наделенное временной формой и плотью сердце неистово билось у него в руках, сражаясь с мучительной болью и с куда более несносной любовью.

– Я знаю, – проговорил Ульф где-то над ее ухом.

Он не был человеком в общепринятом смысле этого слова. У него была плоть и была человеческая внешность, у него несомненно были разум и душа. И если материальная форма была отведена на время, ее внутренняя сущность жила не первую сотню лет. За это время, не то чтобы долгое для него и непостижимо огромное для «общепринятого» человека, он имел какое-то представление о чувствах. Там, где привычный обществу человек видел зеленый росток недоразвитой розы, он видел цветущий розарий, сияющий подлинной красотой, очаровывавший сердца древних иллирийцев. Когда взгляд современного прямоходящего, считающего себя высшим разумом всех миров, падал на босоногого мальчишку с худым лицом, почерневшим от грязи и копоти, и брезгливо ускользал, он видел великого творца, в будущем высекающего жизнь из холодного мрамора, создающего, подобно Богу, целый мир, имея в перепачканных сажей руках лишь скарпель. Там, где человек с его внутренним противоборством и противоречием чувствовал боль, сосущую из его артерий кровь, он, будучи не в силах помешать, наблюдал за тем, как душу его и сердце, временно облаченное в слабую плоть, рвут зубами все демоны ада, даже если их и не существовало вовсе. Низшие существа Вселенной приговаривали ее к колесованию, пусть не было у них ни колеса, ни плеток, ни цепей.

– Я сейчас отпущу тебя, но ты должна держаться, хорошо? – Ульф почувствовал, как она кивнула, и медленно опустил руки.

Теодора выпрямилась и отвернулась. Она не ощущала стыда, просто привыкла переживать потрясения в одиночестве. И по привычке ей захотелось укрыться, спрятаться от всех. Но она стала сильнее, а потому провела ладонью по лицу и взглянула на горизонт, чистая голубизна которого окрасила ее глаза в чароит.

– Ты знаешь, – тихо сказала она горизонту.

– Да.

– Я не это хотела услышать.

Она силилась улыбнуться, но вышла слабая гримаса, которая на секунду исказила ее лицо.

– Я понимаю. Но я не могу ничего отрицать по двум причинам: первая – это не моя тайна, и не мне о ней говорить, вторая – это тайна разума, а значит, отрицать ее просто не имеет смысла, ибо выбрана и создана она намеренно.

– Как давно эта «не твоя тайна» стала и твоей тоже?

– Он ничего мне не рассказывал. Я догадался сам.

– Выходит, механизмы подвели, раз все вокруг начали догадываться.

– Или он просто устал хранить ее. Возможно, когда-то его цель имела под собой четкий мотив, продиктованный холодной рациональной логикой. Но это больше не так.

– Не мы ли только что говорили о вуали подсознания?

– Нет, Теодора. Он слишком умен, чтобы позволить туману себя одурачить.

Она хотела что-то сказать, но не стала. Ее силуэт в светлом пальто выглядел чужим и хрупким среди мощных камней, не знающих пощады ни к ветру, ни к самому времени. Она не смотрела на Ульфа, погруженная в свои мысли, но он смотрел на нее не отрываясь.

– Полагаю, для тебя это переломный момент. Но ты – свет. Никто не осудит тебя, если ты не шагнешь во тьму, потому что она тебе не знакома.

Теодора еще долго смотрела вдаль. Когда Ульф решил, что ответа уже не услышит, Теодора вдруг повернула к нему лицо. В карих глазах, отражающих синь гор и воды, застыла пойманная в лиловый капкан воля. Теодора сказала:

– Даже слабый луч света способен прожечь темноту насквозь, особенно если питает его любовь.

Ульфу показалось, что эту женщину с длинными светлыми волосами и изменившимся взглядом он видит впервые. Он горько усмехнулся про себя: в театр так и не пошел, билеты пропали зря. Но, вспомнив об этом сейчас, Ульф подумал, что увидел пьесу во всем ее великолепном торжестве, и этого ему хватило сполна. Он покачал головой, глядя на Теодору, спина которой была по-прежнему пряма. На нежность и кротость красивого лица видимым, почти божественным поцелуем легло мужество и преобразило его, как преображает невесту сверкающая драгоценными камнями вуаль в долгожданный день ее свадьбы. Ульф улыбнулся, обнажив белоснежные зубы с как будто бы заостренными резцами. Это была улыбка побежденного в честном бою титана. Ей не было равной ни в чистоте, ни в горечи проигравшего.

– Знаешь, я существо не то чтобы социальное, – сказал Ульф, обращаясь к далекому призраку Атлантического океана, медленно тающему в столпотворении облаков. – У меня очень узкий круг общения. Но ты, Теодора... – Он выдохнул ее имя, прикусил губу, с прищуром глядя в даль, которая от недостатка собственного цвета съедала зелень его глаз. – Ты – мой герой.

9

Начальник следственного отдела полиции Стиг Баглер не доверял чувствам. Интуиция бывшего военного вела его надежнее компаса или маршрута навигатора. Этому инструменту он доверял. Другим – нет. Именно развитая интуиция привела его к дому в глубине подлеска, который по документам никому не принадлежал. Но там горел свет, и за занавесками двигались тени. С той самой ночи частное расследование, детали которого были известны лишь самому Баглеру, а впоследствии и Теодоре Холл, получило ход. Он мало говорил, мало ел, еще меньше спал, а папка с материалами дела все полнилась, и с каждым новым листом равновесие в его душе становилось все более хрупким.

Девятнадцать лет назад семью Олсен, состоящую из отца – частного предпринимателя, матери – профессора в области права и сына – ученика престижной частной школы, постигла чудовищная трагедия. Томми Олсен был обнаружен девятого марта две тысячи пятого года в подлеске, недалеко от фамильного дома, со вспоротым животом. На момент смерти ему было девятнадцать лет. Мать сбежала, отец не вынес такого удара и бросил дом, напоминавший о случившемся. Не обнаружив ничего, что указывало бы на личность преступника, у полиции не оставалось иных вариантов, кроме как закрыть дело в связи с нападением дикого зверя, случайно вышедшего из леса. Эта история забылась, как забываются все новости-однодневки, тем более что Олсены не были слишком известны и вращались в узких кругах. Разве что ученическую общину ненадолго потрясла сначала новость о смерти одноклассника, после – об уходе директрисы.

Что насторожило Баглера? То, на что не обратил внимания никто прежде: слова маленького мальчика, гостившего у Олсенов в ту весну. В одном из двух сохранившихся репортажей низенький, круглолицый, не слишком красивый ребенок цепляется за юбку Агнетты Олсен, пока она больше кивками, чем словами, отвечает на беспардонные вопросы репортера. Эмоции проявляются на строгом лице только в самом конце. Она вдруг отскакивает назад и смотрит вниз, откуда мальчик, которого здесь не должно было быть вовсе, вдруг крикнул: «Это был он! Это Роман сделал! Я видел!»

Допрос ребенка не состоялся, потому что его родители, которые в это время отдыхали в Швейцарии, запретили это резко и категорично. Они прилетели тем же вечером и забрали сына. Согласно отчету, Отто Олсен и его сестра вели долгий разговор на повышенных тонах, запершись в библиотеке.

Ни Отто, ни Агнетта никогда не выдвигали официальных обвинений против семнадцатилетнего Романа Ареклетта, проживавшего по соседству со своей матерью, хотя это все равно не привело бы к чему-то существенному, потому что никаких доказательств против юноши обнаружено не было.

Об этом случае не сохранилось практически никаких стоящих документов, но Стигу Баглеру все же удалось найти нечеткое фото с места трагедии. Он стал искать другие снимки, вспоминать другие имена. Через несколько дней перед Баглером, запершимся в кабинете и просидевшем там больше суток, лежало шесть фотографий. Разложив их в ряд, он встал, оттолкнул стул ногой и отошел, чтобы взглянуть издалека, как смотрит искушенный зритель на полотно, написанное маслом.

Это больше не представляло собой что-то разрозненное, фрагментарное. Теперь это было одно целое тело чудовищного, отвратительного монстра, которого никто не принимал в расчет из-за его изменяющейся во времени формы.

На всех фотоснимках были запечатлены жертвы насильственной смерти, наступившей в результате полученного ранения, а именно вспоротого по всей длине живота. Так мог бы поступать зверь, но лишь в том случае, если в голове у него имелась вычерченная самим дьяволом схема, которая неизменно повторялась из раза в раз, в том случае, если зверь этот был искусным хирургом, знающим, где и как нужно резать. В том лишь случае, если обладал разумом и расчетом демона.

С такими существами Баглер не был знаком. Он знал кого-то похуже. Знал людей.

Он не был дома три дня: сначала дежурство, потом вызов, еще позже – расследование. Он давно начал жить в своем тесноватом кабинете. Оказавшись на улице, Баглер жадно глотнул холодный влажный воздух и закашлялся. Его дом был обращен фасадом к фьорду, а с заднего двора виднелся город. Была у него и квартира недалеко от участка. В дом он приезжал реже, но проводил здесь больше времени. Баглер никогда не работал здесь, не приводил сюда коллег. Это место служило ему убежищем, и только здесь он мог дышать свободнее, мог не прятаться и не притворяться. Здесь, откуда была видна лишь вода и камни гор вдалеке, он мог представить, что в этом мире нет никого, только он.

Было уже темно, когда он услышал шум. Или еще темно. Баглер встал с дивана, где просидел с самого вечера, балансируя между дремотой и бодростью, сбросил на пол одеяло и взглянул на часы. Четыре утра.

По окнам как будто пробежал свет и тут же исчез. Но под шинами зашумел гравий. Баглер схватил из ниши в стене кобуру, сунул ноги в ботинки, забыв про верхнюю одежду, и ринулся к двери. Куртка ему не понадобилась. Когда он распахнул дверь, удерживая руку на пистолете, потрясение заставило его сделать шаг назад. Перед ним стояла Теодора, слегка бледная и поразительно прекрасная. Ее глаза казались другими, хотя в полутьме Баглер не смог сразу понять из-за чего. Она куталась в пальто, но стояла ровно и смотрела прямо на него.

– Ты позволишь мне войти? – спросила она после долгого молчания.

Баглер стоял перед ней помятый после беспокойного полусна, в незашнурованных ботинках, домашних льняных брюках и простой бежевой кофте с длинным рукавом, и чувствовал себя нагим. Ему вдруг захотелось натянуть на себя бронежилет. Он мысленно смутился своего дурацкого желания и отступил в сторону, таким образом отвечая на вопрос.

– Что случилось? Ты... ты одна?

– Да, и за мной нет хвоста. Я пришла не потому, что в опасности. – Теодора шагнула в дом, и Баглер закрыл за ней дверь. Когда она проходила мимо, его обдало волной сладко-терпких духов. Бронежилет, вероятно, и мог бы уберечь его от любого вида физического вторжения, но кое в чем был абсолютно бесполезен. – Я не должна была, знаю, но...

– Нет, не должна была, – строго оборвал он. – Ты могла и предупредить.

Она внимательно посмотрела на его руку, оставшуюся лежать на пистолете, и сглотнула. Ей показалось, что от нее он тоже будет защищаться, точно так же, как привык защищаться от врагов. Теодора подумала, что теперь это вполне резонно, и почувствовала горечь во рту.

– Ты мог меня застрелить, – интонация получилась неопределенной, и Баглер не понял, вопрос это был или утверждение.

– Ты не должна вот так врываться.

– Я не врывалась, ты сам меня впустил.

Она слегка улыбнулась, смягчила голос. Это возымело именно тот эффект, на который она рассчитывала. Он провел рукой по лбу и вернул кобуру на место, скинул ботинки и указал на коридор, ведущий в гостиную.

– У тебя очень уютный дом. – Теодора огляделась, замерев в гостиной. Она все еще цеплялась за пальто, как будто ожидала, что Баглер прогонит ее с минуты на минуту.

– Я не видел твоей машины во дворе.

– Я взяла такси.

– Здесь достаточно тепло. Давай я повешу.

Баглер протянул руку и, взяв у нее пальто, отнес его в прихожую. Когда он вернулся, Теодора не сдвинулась ни на метр. Баглер подошел чуть ближе.

– Ты сердишься на меня? – тихо спросила она.

– Нет. Не на тебя... Нет.

Здесь, в гостиной, Баглер понял, что именно показалось ему непривычным в ее глазах. Они были накрашены чуть сильнее обычного, но, вероятно, для того, чтобы скрыть следы слез. Ее чистые, умные и спокойные глаза цвета благородного виски, подсвеченного в графине отблесками огня из камина, потемнели, сосуды в уголках проступили отчетливее, покраснели. Баглер сделал вид, что ничего не заметил. Не потому, что был жесток, совсем напротив. От того, что он увидел, у него сжалось сердце. Но организм его работал таким образом, что, когда сердце начинало сжиматься, всего лишь даже на какой-нибудь дюйм, его грудная клетка захлопывалась на замок, а перед сердцем будто бы падал железный занавес. Оно хорошо усвоило уроки самообороны.

– Я знаю, что не должна была приходить. Это на меня не похоже. И если ты захочешь, я тут же уйду.

– Какой теперь в этом смысл?

– Спасибо.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, я... Я не знаю.

Баглер вздохнул, скрестил руки на груди.

– Зачем ты приехала, Тео?

Она опустила глаза. На самом деле этот вопрос был пустым, ненужным и очень противным, потому что один из них не хотел отвечать – ложь была ей противна, как противен оперному гиганту грошовый рыночный комедиант, а второй заведомо знал ответ, но ничем не выдавал своего знания. Делал он это отчасти из гадкого интереса узнать, чем все обернется, отчасти из любви. Второе мучило его куда сильнее.

– Я должна была увидеть тебя и сказать... Это нелегко.

– Нет. Но я слушаю.

– Ты сердишься.

– Разумеется! Сейчас не то время, чтобы разъезжать на такси.

– Полссон больше не давал о себе знать, если ты об этом. Дело скоро будет закрыто.

– Я имею в виду не только его.

– А кого еще?

– Ты мне скажи.

– Но я в безопасности, Стиг. – Ее голос стал еще осторожнее. Теодора подступила ближе. Баглер из последних сил заставлял себя сохранять непринужденную, отстраненную позу. Его мысли и желания находились по разные стороны лодки и шатали ее так настойчиво и яростно, что грозили опрокинуть. – Только чувствую себя омерзительно.

Она сказала это совсем тихо, будто стыдилась признания. Когда она сделала шаг в его сторону, Баглера снова обдало волной парфюма. Почувствовал он и едва уловимый запах алкоголя и нашел вполне логичным, что перед этим представлением ей понадобился бокал или два. Баглер подумал, что всегда недооценивал ее мужество. Ему не хватило бы и бутылки.

– Разве я могу помочь тебе с этим?

Она улыбнулась так грустно, что стальные доспехи зазвенели и пошли волнами от такого удара.

– Иногда мне кажется, что только ты и можешь. Это всегда был ты.

– Ты так думаешь?

– Да.

Ее «да» отбросило его на несколько шагов назад. Баглер подошел к дивану в углу и хотел было сесть, но не сделал этого, на мгновение взглянув назад на Теодору. Она все еще стояла посреди комнаты. Отодвинув край шторы, он выглянул в окно, потом вернул штору на место. Провел рукой по столику с вазой и небольшим бра на подставке, прошелся к другому концу дивана.

Теодора следила за ним и всеми его маньеризмами с бдительностью охотника, вот только чувство у нее было такое, словно это она дичь, а напротив меряет комнату нервными шагами огромный саблезубый тигр. Ирония заключалась в том, что, в отличие от серны, она знала, куда идет, и шла на это намеренно. Спасало ее лишь то, что тигр этот, вопреки здравому смыслу, в серну был без памяти влюблен. Однако это не исключало и того, что он желал бы и убить ее.

Диван здесь был лишь один. Теодора прошла к нему и села, стараясь не выглядеть слишком напряженной. Она взглянула на свои руки и, отметив, что они не дрожат, решила, что справляется. Теодора старалась не думать о том, что собиралась сделать. Ей просто нужно говорить и действовать по ситуации, по возможности отключив сознание и, главное, чувства. Несмотря на силу, с излишеством продемонстрированную за последние дни, Теодора понимала и признавалась себе в том, что сейчас она, скорее всего, не выдержит.

– Может быть, ты хочешь чего-нибудь? Извини, что не предложил сразу.

– Нет-нет, спасибо!

Баглер сел на другом краю дивана. Они смотрели друг на друга украдкой: когда один поворачивал голову, другой тут же находил занятный объект для пристального изучения в противоположной стороне комнаты.

– У тебя красивый дом.

– Зачем ты приехала, Теодора?

– Ты не называл меня Теодорой уже очень давно. – Губы быстро улыбнулись. Глаза – нет. – Со времен наших первых заданий. Всегда только Тео. Даже когда злился.

– Ну вот что, я вызову тебе такси. – Баглер вскочил, чтобы пойти за телефоном, но голос Теодоры заставил его вернуться на место.

– Не сейчас, Стиг, пожалуйста! Пожалуйста...

Он сел ближе, повернувшись к ней. Его лицо было еще более суровым, чем обычно. Серые глаза были словно отлиты из стали. Теодора отчаянно искала лазейку в этой броне. Она делала это и раньше, но тогда он не позволял увидеть и отыскать ее. Сейчас же указывал на нее сам. И, воспользовавшись ею, Теодора обречена была лишиться его, вероятно, навсегда.

Она протянула руку и коснулась его виска, такого же серебристого, как глаза.

– Я не хочу уезжать. Никто не ждет меня там. И... это, наверно, очень глупо с моей стороны, но я подумала, что, может, ты...

– Я всегда рад тебе, ты же знаешь.

– Знаю. И все-таки ты хотел выпроводить меня еще там, на пороге.

– Нет, я не... – Он слегка наклонил голову в сторону ее руки. – Что ты хочешь услышать? Да, я хотел выставить тебя. Я хотел бы больше вообще никогда тебя не видеть.

Теодора отдернула руку. Она зависла в воздухе.

– Я не понимаю, Стиг, мне казалось...

– Все ты понимаешь. – Он горько усмехнулся и облокотился спиной о подушки, глядя перед собой. – Зачем ты пришла?

– Мне казалось, ты хотел видеть меня после того, как неловко мы расстались в последний раз и после того, что наговорили.

– Нет. Не хотел.

– Ты сам себе противоречишь.

– Конечно, противоречу! – Баглер вскочил и встал перед ней. Его лицо исказилось, губы приоткрылись, руки напряглись. – И ты прекрасно знаешь почему, Теодора.

– Я знаю. – Она тоже встала и приблизилась к нему, заставляя себя предпринять хоть что-то, пока он не сделал главной ошибки и не сказал, что...

– Я люблю тебя! Я люблю тебя, Тео.

Она закрыла глаза, точно его слова ее ослепили. Она и выглядела так, словно испытывала жуткую боль, но это быстро прошло. В следующую секунду она протянула к нему руки и коснулась плеч.

– Я должен был сказать это тебе очень давно, и, может, тогда... Но я не тот, кто легко говорит о чувствах, и уж точно не тот, кто нужен был тебе рядом и...

Она накрыла его рот ладонью и заглянула в глаза.

– Ты был именно тем. И тебе стоило сказать раньше. Я ведь считала, что раздражаю тебя. Думала даже, что ты меня ненавидишь. Но я...

Она не смогла. И вместо слов притянула к себе его голову, заставив наклониться, и поцеловала. Теодора почувствовала его первый порыв оттолкнуть ее, и сделай он это всерьез, она бы возликовала. Но Баглер принял поражение. Сгреб ее в охапку и теперь уже сам целовал ее. Все его движения и действия были такими быстрыми и настойчивыми, что казалось, он спешил, уверенный в том, что все это ему привиделось и растает в тумане, как только настанет утро.

Взяв Теодору за подбородок, он взглянул в ее лицо. Глаза блестели, но не от безудержного счастья и желания, а от слез. Баглер это видел. Ее пальцы путались в его волосах. Он снова целовал ее. Руки скользили по гибкому прекрасному телу, запоминая каждый изгиб.

Все действия, что предпринимал Баглер, можно было принять за проявления страсти, накопленной и не находящей выхода уже много лет. Он действительно желал ее так сильно, что ненавидел себя за это чувство, и все слова, которые он произнес прежде, чем это случилось, были правдой. Хотя и в недостаточной мере ее проявляли, потому что он не просто любил Теодору, а обожал и боготворил женщину, которую держал в объятиях по воле чудовищного случая.

Суть же заключалась в том, что объект его обожания категорически не умел лгать.

Чем больше Баглер целовал ее, чем отчаяннее его руки и тело проявляли чувство, которое, вырвавшись, уже не поддавалось контролю, тем сильнее становился его стыд. Он ненавидел себя все больше с каждым поцелуем, хотя должен был ненавидеть ее. Она не умела лгать, но лгала. Не любила, но делала вид, что любит. Она – та, кто заслуживал его ненависть.

Но Стиг Баглер всегда чувствовал слишком сильно. Слишком сильно ненавидел, слишком сильно любил. Его чувства были безусловны. Он не мог заставить себя презирать ее. Потому любил ее и ненавидел себя. Ее действия вдруг представились ему четко прописанными элементами схемы, очень похожей на ту, что он сам недавно начертил. Ее светлые волосы беспорядочно рассыпались и скользили по его рукам и груди. Он расстегнул ее рубашку, она сбросила ее и теперь стояла перед ним в одних только брюках, босая, как и он сам. Он целовал ее лицо, целовал шею, обнаженную дрожащую грудь, целовал плоский упругий живот. Он чувствовал ее руки в своих волосах и знал, что ей известно обо всем, ведь он сам позволил ей увидеть.

Скользнув ладонями по его обнаженному торсу, Теодора потянулась к поясу брюк. Баглер схватил ее руки и вдруг застыл. Она шумно выдохнула и подняла глаза. Перед ней была лишь сталь, холодная и неживая. И тогда Теодора задрожала от страха и стыда.

Он все знал, знал с самого начала, но позволил ей инсценировать этот спектакль. Она ведь готовилась. Стиг Баглер всегда уважал добросовестную подготовку к сложному делу.

Он сделал шаг назад. Теодора закрыла руками грудь и плечи. Она не могла произнести ни слова. Ее пальцы сжались с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она разозлилась. Зачем ему обязательно быть таким честным? Зачем все время быть совершенством? Он мог пойти до конца и пасть вместе с ней, но не сделал этого. Он не сделал бы сейчас и того, на что решился, если бы его чувства не сыграли с ним злую шутку. Теодора смотрела на то, как вздымается его грудь, и начинала осознавать свое полное поражение. Она думала, что в итоге они будут ненавидеть друг друга вместе, равно и едино. Но она могла ненавидеть лишь саму себя, потому что Стиг Баглер не принял участия в позорном представлении стыда. Он смотрел на нее с отрешенностью обманутого зрителя, на глазах которого распадается его великий, многолетний идеал. Глазами незадачливого исследователя-астронавта, который искренне верил, что на Луне есть жизнь. Совершив немыслимый полет, он ступил на рыхлую поверхность, которая прежде представлялась ничем иным, как чистое серебро. Понадобилось лишь несколько шагов, чтобы остановиться и понять: здесь ничего нет, кроме пыли и пугающей пустоты.

По мере того, как взгляд его менялся, Теодора поняла, что все это он предвидел с самого начала. Она поняла, что в тот день Стиг Баглер нарочно позволил ей увидеть все его подозрения насчет Романа и совершенных им преступлений. Она смотрела на переплетение вен на его широкой шее и видела петляющие линии схемы. В центре вверху – имя Романа, как сердце, в котором рождаются пути артерий. Вниз спускаются несколько стрелок. Под первой – Томми Олсен, девятнадцать лет, старшеклассник. Еще ниже, в скобках – причина смерти: рваная рана вдоль живота. Вторая артерия – Тронто Левис, мертвый учитель, недавно найденный в своем доме. Третья – Якоб Нильсен, адвокат, с которым Роман проработал вместе около трех месяцев в самом начале карьеры. Четвертая – Элиас Эбба, владелец модельного агентства. Пятая – Кристофер Фальк, бизнесмен. Еще несколько сбегали к незнакомым именам, помеченным как «друг семьи» и «подзащитный». Не только сердце, разгоняющее кровь, объединяло их всех, но и то, что стояло в скобках, похожих на основание и крышку гроба, – причина смерти. Одна и та же причина. Одна и та же рана. Один и тот же зверь.

Стиг Баглер знал все. Он лишь не мог доказать. Теодора знала все. Но она доказывать не стремилась. С того дня, как Баглер позволил ей увидеть этот чудовищный, отлаженный механизм страшной мести, она прошла через ад, как если бы он существовал на самом деле и находился бы на земле. Точнее, в самой душе. Теодоре казалось, что она не выберется из пламенеющих лабиринтов и они поглотят ее без остатка. Но в конце пути, там, где у многих сводящая с ума пустота, на пьедестале ее ждало недавно обретенное божество, которое она избрала сама и в любви которому поклялась собственной жизнью. И она выбрала его снова, пусть это и означало, что тот ад, разверзшийся внутри, теперь ее не покинет, как не покинет тело пугающий ожог, запечатлевшийся уродливым вечным шрамом.

Сделав выбор, она должна была попытаться спасти своего бога и, как следствие, саму себя. Она отправилась к Одину просить за прикованного к скале Локи, ненавидимого и покинутого всеми. Она готова была обойти каждого из высших Асов, хотя это было бы уже простым испытанием после обмана Всеотца. Прекрасная верная Сигунн должна была принять на себя личину богини обмана. Это было противоестественно ее натуре, но не ее любви.

Солнце только поднялось над водой. Из-за плотного тумана, уплывающего куда-то далеко за горизонт, оно казалось очень тусклым, как будто кто-то прожег дыру сигаретой. Оно походило на желтую луну. Ночь и день поменялись местами.

Она бежала, не позаботившись о том, чтобы одеться или обуться. Ей просто нужно было сбежать. К счастью, дверь была заперта на одну лишь защелку и легко поддалась. Остывшая земля жгла ей ступни влажным холодом. Она добежала до самого берега и только здесь остановилась и задрожала, как в лихорадке. Тусклое солнце осветило полуобнаженную фигуру в тумане. Из-за его бледности ее волосы казались пепельно-белыми, как и кожа. Вся она как будто сделалась бесцветной, подобно окутавшей ее плотным облаком дымке.

Теодора обхватила себя руками, хотя трясло ее не от холода. Она взглянула на солнце, набирающее в объеме, но не в яркости. Оно выглядело таким уставшим, таким несчастным. Оно совсем не грело. Теодора зарыдала. Желтый круг и клубы тумана слились в сплошное желто-серое полотно. Оно липло к обнаженной коже, замораживая ее своим безжалостным дыханием, каким обладает только поздняя зима, которая знает, что проиграла, и с каждым днем, пока еще окончательно не побеждена весной, становится все более жестокой.

Сама зима стояла сейчас на берегу, и плач ее способен был разжалобить самое черствое сердце. Она проиграла, положив на кон все, что имела, все, что обрела. Осталось лишь ее дрожащее, наполовину обнаженное тело, которое выглядело совсем крошечным и хрупким. Солнечная тень.

Она плакала навзрыд, задыхаясь, глотая утренний воздух, но его все равно было мало. Холодные слезы капали на грудь, на скрещенные руки и только усиливали дрожь. Стоя босыми ногами на серой гальке, со струящимися по спине волосами, она была похожа на статую, от красоты и горя которой щемило сердце. Дева Мария Сиракузская роняла свои слезы, бесследно исчезающие в камнях, и от этого зрелища затрепетал даже плотный, глухой туман. Он начал отступать, как будто не мог вынести такой боли и отчаяния.

Теодора потеряла все. Теперь ей казалось, у нее ничего никогда и не было. Она не смела теперь даже думать про Баглера. Даже если бы произошло невероятное, и он решил бы ее простить, она не смела простить сама себя. У нее еще оставалась хрупкая надежда на то, что тот, ради кого она пошла на это, поймет и примет ее, иначе не было смысла и в ее жертве. А жертва была ужасающего масштаба. Жертвой была вся ее правда и вся ее жизнь.

На ее плечи легло одеяло. Она ухватилась за него, обернула вокруг себя, и слезы полились еще сильнее. Теодора не могла обернуться к нему, а он не заставлял. Просто обнял ее, стоя позади, прижал к себе, завернутую в одеяло, дрожащую, несчастную, так крепко, будто даже теперь готов был принять весь удар на себя. Он молчал, и молчание это было оглушительным. Теодора замерла, вслушиваясь в него.

Так Стиг прощался. Ее выбор был сделан, и изменить его он не мог. Мог лишь попытаться понять. Но он не хотел. Поэтому должен был отпустить.

Его руки исчезли так же внезапно, как и появились. Теодора распахнула глаза и громко вздохнула. Она была на берегу одна. Он больше не придет. Помутневшими глазами она смотрела на то, как перед светом отступает туман. Она только что потеряла Стига Баглера навсегда.

10

Номер, сохраненный в контактах телефона, часто попадался на глаза и порой раздражал. Роман не звонил по нему ни разу. Но всему свойственно меняться. Набрав номер, он вздохнул, сел за стол в гостиной и мысленно начал просить его не брать трубку.

– Слушаю. – Голос был бодрым, но ничего не выражал.

– Здравствуй. Как-то странно не видеть тебя больше недели. Это даже пугает.

– Не переживай, я никуда не уйду, не сообщив об этом тебе.

– А я уж было надеялся...

– Зачем ты звонишь? Снова поговорим о бабочках?

– Нет, я... – Роман смутился, пальцами коснулся бровей. Он не слишком привык извиняться. – Я не хотел сказать то, что сказал тогда. Это не то, что я имел в виду и...

– Тебя что-то плохо слышно.

– Я был неправ, ладно?

– М-м, в чем же именно?

– Ты отлично знаешь.

– Нет. Ты наговорил столько грубостей, что все они смешались. Я в принципе не запоминаю грубость.

– Я ведь пытаюсь извиниться!

– Не нужно пытаться. Просто извинись.

– Прости меня. Я нервничал из-за Тео и... Но знаешь, все, кажется, хорошо. Наверно. Я зря нервничал.

– Ладно. Ты говорил с ней?

– Мы долго не виделись, но договорились встретиться сегодня. Голос у нее был обычный. Возможно, я зря настраиваю себя на худшее.

– Ты собираешься сказать ей?

– Не думаю... Может, позже.

– Почему?

– Она возненавидит меня. И себя заодно. Я не хочу причинять ей боль. Она не поймет.

– Но я ведь понял.

– Она не ты, Ульф!

В трубке стало тихо. Если бы не едва уловимое дыхание, можно было подумать, что там никого больше нет.

– Приходи завтра к нам на ужин!

– В прошлый раз эта идея тебе не понравилась.

– Ну, мы не стоим на месте, а Тео...

– У тебя осталось мало времени.

– Что...

– Я говорю это потому, что тебе стоит задуматься о своих последующих действиях. Ты начал забывать, зачем я здесь.

Ульф говорил в непривычной для себя манере. В голосе больше не было иронии, что поначалу так сильно раздражала Романа. Он был серьезным, угрожающим, чужим. И Роман испугался, как тогда, в замке.

– Я не смогу прийти на ужин. Но ты найдешь меня, если захочешь. Ты знаешь где.

Теперь исчезло даже дыхание. Роман положил телефон экраном вниз и взглянул на свои руки. Он надеялся, что разговор с Ульфом принесет ему облегчение. Но этого не произошло. Он встал и прошел через комнату, зашел в библиотеку, постоял. Роман не хотел признаваться себе в том, что разговор оставил его в подвешенном состоянии и прямо сейчас ему хочется пойти в тот дом на краю леса. Ему обещали представление, а показали лишь тонкую программку с описанием действий. Ему нужно было больше.

Он сел в машину и поехал, не выбирая направления, просто для того, чтобы двигаться. До встречи с Теодорой оставалось еще полдня. Свободное время – плохой партнер для того, кто имеет привычку поддаваться рефлексии.

* * *

Теодора настояла на том, чтобы встретиться там, где они ни с кем не знакомы и никто не знает их. Она не объяснила, почему не захотела приехать к Роману, и надеялась, что он не задастся этим вопросом теперь, когда они не виделись больше недели, да и сама встреча была куда важнее обстоятельств. Роман же не увидел в этом ничего подозрительного и решил, что ей просто хочется сменить обстановку. Он забронировал номер в фешенебельном отеле на окраине города и столик в ресторане на первом этаже.

Она появилась вовремя, ослепительная, спокойная и представительная. Если бы кто-то мог видеть ее со стороны тогда, на берегу фьорда, нагую и сломленную, и сейчас, облаченную в сияющее шелковое жемчужно-серое платье, которое тонко дополняли небольшие серьги с натуральными жемчужинами природной формы, то едва ли поверил бы, что перед ним одна и та же женщина. Теодора заметила, как изменился взгляд Романа, проделавший путь от носков ее туфель к лицу. На губах цвета дымчатой розы заиграла улыбка.

Роман встал, оправил пиджак и пригладил волосы. Глядя на то, как волнуется под облегающим платьем ее стройное тело, Роман почувствовал, что ему душно. Он был одновременно и самым счастливым, и нестерпимо несчастным мужчиной. Он пришел намного раньше, чем должен был, и пока ждал ее, наблюдая, как за окном шумит темнеющий город, начал продумывать самый сложный в его жизни разговор. Роковой разговор. Но только увидев ее, взглянув на ее вскинутый подбородок и мягкую улыбку, понял, что решимость его пошла волнами. Роман поцеловал Теодору, когда она приблизилась, вдохнул знакомый запах и позабыл обо всем.

Они поужинали в спокойной обстановке белоснежных скатертей, звона посуды, мягкого аромата фрезий и роз и негромкого гомона посетителей. Говорили о работе, в основном – Романа, о непрофессионализме, о неугомонной матери и немного об искусстве. Оба не касались таких тем, которые бы косвенно наводили на то, что волновало, но оба в равной степени чувствовали, что назревает нечто неизбежное, как будто небо за стеклом внезапно затянулось тучами, поглотившими все звезды до одной, и всем, от глухого до безнадежно слепого, было ясно: вот-вот грянет страшная буря.

Теодора говорила о проблемах современного воспитания, о том, почему молчание – самый мощный психологический инструмент и почему осуждает творчество Бэнкси, ее тонкие руки изящно жестикулировали в подкрепление слов. Когда она поднимала бокал, хрупкое стекло бросало розовые блики на ее лицо. Роман слушал и, когда не говорил сам, очарованно смотрел через стол. Теодора сделала глоток, глядя ему в глаза. Капля вина застыла на ее губах. Ему нестерпимо захотелось стереть ее поцелуем. Чтобы взять себя в руки, Роман принялся рассказывать о последнем деле и своем подзащитном, шестидесятилетнем контрабандисте. Абсолютно нелепый случай, вино и мягкая музыка успокоили его. Он откинулся на спинку стула и слегка расслабил галстук. Теодора внимательно слушала каждое слово, кивала и улыбалась, понимая его негодование, и очаровательно морщила губы, когда осуждала. И если Роман восхищался ею, она изнемогала от обожания. Как это ни парадоксально, теперь, после всего того, что она узнала и испытала, ее тянуло к нему еще сильнее, чем прежде, будто они вдвоем пустились в мир, где более не было никого, в пустую темную бездну, и только друг на друга они могли рассчитывать. Теодора отбросила все мысли, которые мучили ее: позабыла о Баглере, о своей боли, даже о предполагаемых злодеяниях Романа, и все, о чем думала, было охватившее ее целиком желание владеть им. Как будто это была плата за все ее мучения, испытанные с того момента, как она только начала догадываться о содеянном. Теодора решила, что достойна этой платы, и теперь Роман должен принадлежать лишь ей, ведь она предала ради него все, что имела, все, что было ей хоть сколько-нибудь дорого.

Ее нога под столом все время задевала Романа, сначала будто случайно. Наконец Теодора придвинулась ближе, коснувшись его коленом. Взгляд Романа обжег ее, как умеет лишь лед.

Он расплатился и последовал за ней в номер. В коридоре Теодора пропустила Романа вперед. Пока он искал нужную дверь, возился с ключом, Теодора смотрела на завитки волос на его затылке, выбивающиеся из-под воротника рубашки. Ей вспомнился Мандал и то, какими безмятежно счастливыми они были там, словно дети, не ведающие ничего о сложном устройстве мира. Она положила ладони ему на плечи, привстала на носочки и стала целовать открытый участок шеи. Роман вздрогнул, откинул назад голову. Справившись с замком, он толкнул дверь. Вошел, включил свет в небольшой прихожей и, обернувшись, хотел сгрести ее в охапку, но Теодора увильнула от его рук. Она прошла в комнату, включила свет и сняла пальто, ни на секунду не переставая чувствовать его взгляд. Осмотревшись, зажгла лампу на прикроватной тумбе. Роман приблизился, но она снова выскользнула из его рук, отошла и опустилась в кресло.

– Ты что, ненавидишь меня? Нехорошо так поступать с людьми, Холл.

Роман снял пиджак и растянулся прямо на полу у ее ног, опершись о согнутый локоть. Толстый ковер из светлого ворса с бирюзовыми узорами и боковой свет лампы делали его глаза еще более голубыми.

– Я тебя обожаю, – приторно-ласковым голосом ответила Теодора.

– Да? Насколько сильно?

– Настолько, что узнай об этом вечно смеющиеся херувимы, они бы разрыдались.

– О, они бы точно разрыдались, но лишь оттого, что одна из них выбрала такого, как я.

– Я вовсе не ангел, Роман.

– Разве?

– Я никогда им не была.

Он отбросил веселость, заглянув ей в глаза. Сейчас она больше всего напоминала гордую, уверенную волчицу, которая дремала в ней прежде. Целомудренная Гевьон уступила желанной Сьёфн^[25].

– То твое дело так и не закрыто? – спросил Роман.

– Пока нет. Слушание снова отложили. Он имеет давление на судью. Отец.

– А...

– Я не дам ему заключение о невменяемости.

– Хорошо. Слышал об этом деле. Я тоже думаю, что парень виновен.

– Это точно. И свой выбор он сделал сознательно.

Роман нахмурился, глядя куда-то перед собой.

– Надеюсь, ты не собираешься давать мне нравоучения. Он не получит заключения, и рычагов давления на меня у него нет. Думаю, все это должно решиться через неделю.

– Да, в этом вся ты, – улыбнулся Роман, по-прежнему задумчиво глядя вперед. – Всегда грудью на амбразуру, прямиком в пекло. Не пойму, геройство это или твое бесконечное упрямство.

Теодора долго молчала. Она тряхнула плечами, пряча улыбку где-то в самых уголках губ, как будто никак не желала с ней расставаться. Когда же наконец она обратила на Романа свои блестящие глаза, точно горящие изнутри, как огонь за стеклом подсвечника, ответ он понял еще прежде, чем тот обрел неосязаемую плоть.

– Моя человеческая натура.

Нагнувшись вперед, она стянула с Романа галстук и села как прежде. Она сжала его в ладони, а потом разжала пальцы, и галстук упал к ее ногам. Роман потянулся, чтобы поднять галстук, но его запястье вдруг оказалось в капкане между полом и каблуком, точно в наручниках. Он посмотрел вверх. Глаза Теодоры, всегда похожие на вечернее спокойное море, темно-золотое, но еще не черное, странно полыхнули. Его кадык дернулся. Закралось страшное, пугающее до тошноты подозрение, что она...

Теодора убрала ногу. Она встала со своего места и опустилась перед Романом на колени. Расстегнула и сняла с него рубашку, но не позволила прикоснуться к своему платью.

– Ты считаешь меня хорошей?

– Я боюсь тебе отвечать. Твой взгляд точно хорошим не назовешь.

Она позволила улыбке выйти из тени. Роман по-прежнему сидел на полу перед ней. Наклонившись, она поцеловала его в щеку, переместилась к уху, шее и плечам. Ее поцелуи стали укусами, очень осторожными, очень нежными. Они балансировали на грани света и тьмы. Она кусала плечи, кусала выступающие ключицы, грудь и снова поднималась наверх, в то время как руки скользнули вниз. Когда пальцы сжались сильнее, он отклонился назад. Его приоткрытые губы горели, хотя им не позволено было ничего. Теодора коснулась их пальцами, позволила ласкать хотя бы их. Роман вернул один из ее укусов.

– Я была хорошей дочерью, и это привело меня к душевной травме и тому, что все мои ценности стали неправильными. Я была хорошей христианкой, и в ответ на молитвы получила лишь шрамы. Была хорошей девушкой, и моя непорочность обернулась против меня. – Ее пальцы заставляли дрожать его тело, а слова – душу. – Тогда, упав в очередной раз, я наконец заметила камень, об который всегда спотыкалась и разбивала лоб. Его полностью скрывала трава – очень мягкая, какая бывает по весне. Когда пытаешься быть хорошей для всех, приходится дорого платить. Но что же тогда остается? Быть плохой?

Теодора положила обе руки ему на затылок. Он начинал понимать, к чему ведет ее страстный, обличительный монолог, и это понимание пугало его так сильно, что его исказившееся лицо заставило ее улыбнуться очень нежно, отчего Роман смутился еще сильнее. Он метался между «да» и «нет», между ею и собой, как мечется по комнате нарочно пущенный кем-то солнечный блик, не имеющий возможности выбраться за пределы отведенного ему для существования пространства.

– Нет, – полушепотом протянула Теодора и погладила его волосы, вьющиеся сильнее на висках. – Нет, ведь мир не черно-белый. И мне не обязательно выбирать. Среди слепяще-белых, тошнотворно-угодливых и пресыщенно-черных, замкнутых в своей токсичной трагедии, я могу быть справедливой.

Она склонилась к его лицу, как будто для поцелуя, но так и не коснулась губ. Лишь провела по ним большим пальцем и встала. Роман не последовал за ней, но встал на колени. Подняться на ноги он не смог: они бы его не удержали.

– Когда психология и философия только начинали приобретать свой вес в науке, считалось, что человеческая природа – это нечто низменное. Набор стандартных характеристик, которые получает каждый человек при рождении. Но эта теория быстро подверглась бомбардировкам разного рода убеждений и групп.

Она смотрела то вниз на Романа, то в сторону, рассеянно перебирая его волосы тонкими пальцами. Роман слушал и не смел ее коснуться. Ему вдруг показалось, что вся его жизнь сосредоточилась в этой хрупкой, всесильной фигуре, обтекаемой жемчужным атласом. А Теодора продолжала говорить:

– Политики и философы вкладывали полярный смысл в природу человека. Одни пытались любыми способами оправдать свои огрехи, другие – вывести на чистую воду дела первых. Наконец все более-менее сошлись на том, что человеческая природа способна развиваться. Один китайский философ сказал, что человеческая природа подобна стремительному потоку: пустите его на восток – и он потечет на восток, пустите на запад – потечет на запад^[26]. Ей безразличны добро и зло, как воде безразличны север или юг. Но, видишь ли, в чем ирония! Самое абсурдное, что можно сделать, это спросить у самого человека, что такое человек. Один скажет тебе, что это примитивный набор хромосом и наследственностей, другой будет клясться, что это великое божество, потому что сотворено по образу божьему, третий скажет, что это мерзкий преступник, четвертый – что расходный материал, пятый – что это добро и зло в пробирке, а шестой вообще не ответит, потому что не поймет вопроса. Идея, будто человеческая природа – первооснова, подорвалась благодаря философам, утверждавшим, что человек – личность, создающая себя сама посредством лишь своего разума. И все же неразумно полностью отрицать ту или иную точку зрения, потому что человек всегда находится где-то посередине, как стоит он на границе тьмы и света, добра и зла. Я искренне верю в силу разума, в саморазвитие и в то, что свою природу человек творит сам, иначе зачем было создавать его разумным? Человеческая природа, безусловно, существует, но важно осознать то, что это не она определяет нас, а мы – ее. Это лишь основа, как ядро Земли, как фундамент дома или сердце в организме. Это лишь база, неоконченный каркас. Начало. Но никак не результат. Так что любой, кто приходит ко мне на прием, садится в кресло напротив и, заламывая руки, уверяет меня: «Это не моя вина, такова моя природа, потому что я просто человек!», не заслуживает ничего, кроме презрения. Такой человек не только снимает с себя ответственность и отказывается принимать бесспорную вину, но является позором для человечества в принципе.

Она перевела дыхание. Потом посмотрела вниз и потянула к себе его руки, призывая подняться, показывая, что власть ее слабеет и теперь он может вступить в права наравне с ней. И он послушался. Вздохнул и сильнее прижал ее к себе, когда она не сбросила с себя его руки.

– Ты спросил меня, что это, и я ответила – моя человеческая природа, но не потому, что мне хотелось бы снять это с себя как клеймо, как досадный недостаток, но потому, что это мой выбор. Именно он определяет мою природу. И она такая же, как твоя. Ты спросил, ненавижу ли я тебя? Да. Но только потому, что приняла твою строну. Я сказала, что люблю тебя, что не мыслю без тебя жизни, перекроила свою природу под стать твоей, и теперь мы одинаковы. Это мой выбор. И пусть никогда прежде я себя такой не видела, но я та, кто я есть сейчас. – Она тряхнула плечами, и платье, к этому моменту расстегнутое Романом, упало к ее ногам. – И я стою здесь, с тобой, спина к спине, потому что теперь ты – это я. Мы одинаковы, и мы одно целое. Нужно ли еще говорить, чтобы ты понял, что я испытываю к тебе, чтобы узнал, что я знаю? Имеют ли смысл слова, когда общается разум?

Он подхватил ее на руки. Ему хотелось сказать так много, что мог бы проговорить всю ночь, и этого было бы недостаточно. Поэтому он поцеловал ее. Так, как не целовал еще никогда, даже в самую первую ночь, потому что тот поцелуй был молчаливым признанием. Этот – громогласным, оглушительным криком только что помилованного человека, приговоренного к смерти.

Если бы это действительно было так... Роман постарался отбросить эту мысль. Близость разума и тела Теодоры вытеснили все лишнее. Она стерла даже время, потому что когда Роман снова смог размышлять хоть сколько-нибудь связно, лежа на спине и прижимая к себе ее податливое тело, принимающее форму его собственного и совпадающего с ним идеально, была уже глубокая ночь. Он провел ладонью от ее лба к плечам и почувствовал влагу на кончиках пальцев.

– Теодора. – Дыхание, смешанное с шепотом, поцеловало ее рассыпавшиеся волосы. – Почему ты плачешь?

– Я только что приняла новую веру. Это немного больно. Но это пройдет.

Роман поджал губы. Хотел ответить, но осекся. Помолчал, накручивая на руку ее волосы.

– Теодора, ты ведь не обязана...

– Нет, – прервала она решительно, почти грубо. – Никогда так не говори! Я люблю тебя. Я теперь с тобой. А значит, обязана, как обязуются другие перед алтарем. Это примерно то же самое.

– Только куда крепче.

– Да.

Он слушал ее дыхание, глядя в темноту.

– Ты должна знать, что я больше не делаю этого. Скажи, ты знаешь, почему я это делал?

– Я знаю, что все они были плохими людьми.

Помолчав, Теодора приподнялась на локтях так, чтобы видеть лицо Романа, хотя в темноте могла разглядеть только блеск ярких глаз и очертание лица. Оно было очень близко.

– Я никогда ни о чем тебя не спрошу. Я не хочу знать, кем они были и что совершили. Я не хочу знать и того, как это произошло. Я никогда этого не приму и не одобрю, и это ты должен твердо уяснить. Я выбрала твою сторону, но лишь потому, что верю: ты поступаешь так, а не иначе из лучших побуждений, руководствуясь доводами рассудка.

– Это в прошлом, Тео. Все закончилось, я больше никогда так не поступлю!

Он прижал к себе ее голову, уткнувшись в волосы, будто это как-то могло унять боль и горечь, клокотавшую в горле, будто запах духов и теплой кожи мог ее заглушить.

– Я просто идиот! О Тео, как же я облажался! Я несчастный глупец, просто глупец, – шептал он все тише.

Теодора прижалась лбом к его подбородку. Она больше не слышала того, что он говорил, но чувствовала. Чувствовала она и его слезы.

– Ты должен знать кое-что. Баглер в курсе всего. Он о многом догадывается, просто не может доказать. Но он очень упрям и до неприличия честен. – У Теодоры свело челюсть. Она скатилась с Романа и, устроившись у него под боком, вся сжалась. – Он мне не говорил, я случайно увидела. Хотя мне все больше кажется, что он это подстроил нарочно.

– Он надеялся, что это оттолкнет тебя от меня.

– Я думаю, он был в этом уверен. Но знаешь, я очень плохая лгунья.

Теодора не смотрела на Романа. Она вся подобралась, плотно прижала к груди колени и руки. В темноте Роман видел ее силуэт, ставший вдруг таким крошечным, видел, как руки сомкнулись на груди точно щит. Он отчетливо почувствовал ее стыд. Он сел, облокотился о спинку кровати и еще какое-то время смотрел на нее сверху вниз, кусал губы до тех пор, пока не выступила кровь. Теодора не умела лгать, но не трусила сражаться на поле, где доками были бывалые вруны и проходимцы. Она знала о своей слабости в их стане, но отступать не смела. Роман подумал, что мог бы многому у нее поучиться. Подумал, что она куда смелее его, потому что окажись он сам среди дюжины лгунов, его решимость несомненно дрогнула бы.

Роман притянул ее к себе, уложил на руки. От его прикосновений мышцы снова распрямились, расслабились. Каждый раз, когда ее тело прижималось к нему, Теодоре казалось, что отсутствующая часть ее души вставала на место.

– Ты действительно не умеешь лгать, не стоило и пытаться.

– Это было так унизительно, так глупо, – застонала она, спрятав лицо у него на плече. – Но я должна была попытаться! И я приму твой гнев, потому что заслужила его.

– Я сержусь лишь на себя самого. И я прошу у тебя прощения.

Теодора ответила поцелуем.

– А Баглер?

– Что?

– Нет-нет, он честен и влюблен. Если он и захочет отыграться, то на мне, – тихо произнес Роман и коснулся ее волос.

– Ты думаешь, он сможет что-то доказать?

– Нет. Иначе это давно сделали бы за него.

– Господи... – Теодора ненадолго прижала ладонь к щеке.

– Ты переживаешь из-за него?

– Я чувствую себя дрянью.

– Перестань. Вини меня! – Он обнял ее крепче.

– Я не могу.

– Но тебе есть за что.

– Роман... – Теодора не видела его лица. Она коснулась губами ключицы и спросила: – Есть что-то еще, что я должна знать, не так ли?

– Я люблю тебя.

Она вздохнула и окончательно сложила оружие, но Роман, обнимая Теодору обеими руками, сам прижимался затылком прямо к дулу.

11

Встреча Ульфа с Броддом Полссоном была назначена на пятнадцать тридцать в ресторане «Саванна». Ульф позволил себе прийти в пятнадцать тридцать две, но это все равно было на десять минут раньше, чем явился сам Полссон.

Ульф сидел лицом ко входу и в задумчивости водил пальцем по стакану с водой, когда в ресторан вошел крупный человек в костюме в сопровождении охранника, который остался стоять у двери. Полссон пробежал глазами по залу, но долго искать ему не пришлось. В это время Ульф был единственным посетителем, который сидел в одиночестве. Кроме него у дальней стены обедала пожилая пара итальянцев, которая непрерывно о чем-то спорила вполголоса. Полссон подошел и протянул грубую ладонь. Гладковыбритый подбородок придавал его суровому лицу какой-то голый вид. Небольшие глаза смотрели пытливо, но без всякого интереса.

– Очень рад, герр Полссон! Польщен, наслышан!

Ульф поднялся, горячо пожал руку и уселся на место, однако ни его очаровательная, хоть и фарисейская, улыбка, ни открытый взгляд, ни крепкое рукопожатие не вызвали у Полссона ровно никаких эмоций.

– Вы очень настаивали на встрече.

– Очевидно!

– Кто вы такой?

– Ульф Химмельск. В данный момент собираю материал для исследовательской статьи о людях, пострадавших в результате психологических нарушений. О таких, которые совершили нечто противозаконное под влиянием факторов, от них не зависящих. Иными словами, несправедливо осужденных, тогда как все, что им действительно необходимо, – это помощь и наше сострадание.

– Репортер.

– Вроде того.

– У вас десять минут.

Полссон грубовато махнул официанту и пробасил, чтобы ему принесли тоника со льдом. Потом озадаченно взглянул на Ульфа, недоумевая, почему тот молчит, а не выжимает все из щедро предложенных ему десяти минут.

– Ваш сын Тейт сейчас по-прежнему находится под стражей.

– Ну?

– Бедный мальчик как раз тот, чью историю я обязан рассказать миру. Держать его под замком! Подумайте, какая низость!

Любой, кто не знал Ульфа, ни на секунду не усомнился бы в его искреннем негодовании. Полссон слегка прищурился, изучая симпатичного молодого человека, чья броская внешность совсем не вязалась с названной профессией. Тем не менее такой простодушный писака, который наверняка пользовался особой популярностью как раз благодаря внешним данным и подвешенному языку, был бы очень на руку Полссону сейчас, когда он почти зашел в тупик.

– Это просто чудовищная, вопиющая подлость! Мой мальчик болен, врач это подтвердил. Это видят все, это видите вы. Все, кроме его психотерапевта, которого назначил суд.

– О, я что-то такое слышал, но, боюсь, эту информацию не разглашают до конца следствия. Вам известно, кто его психотерапевт?

– Известно? Эта сукина дочь Холл, или как ее там!

Полссон выходил из себя по щелчку пальцев. Ульф почувствовал скуку.

– Теодора Холл? – с искренним потрясением воскликнул он и тут же понизил голос. – Я... конечно, не сомневаюсь в вас, но... Вы уверены, герр Полссон?

– А в чем дело? Знаешь ее? – От накатившей злости он позабыл о формальностях.

– Да, мы встречались, – протянул Ульф и покачал головой. – Моя яростная противница! Ну, теперь мне все ясно. О, бедный мальчик! Надо же...

– Что?! – гаркнул Полссон и залпом влил в себя тоник так быстро, что официант даже не успел отойти. К счастью, спрашивать ему не пришлось: Полссон сам махнул, требуя добавки.

– Видите ли, герр Полссон, не то чтобы я мог распространяться... Разумеется, только потому, что все строго конфиденциально. Но, видите ли, Теодора Холл – это акула в океане психотерапевтов. Она метит на крупное повышение, поэтому сделает все, что от нее потребует суд... Я полагаю...

Полссону пришла идея, как он полагал, недурная, так что он слегка поостыл. Пока он тупо смотрел в стол, Ульф пытливо изучал его, считывал мельчайшее дрожание мускул широкого лица. Полссон сказал:

– Раз уж вы все про всех знаете... Кто такой Стиг Баглер? Они с этой Холл, кажется, как-то связаны.

– Были, да, – медленно кивнул Ульф, хорошо понимая, куда клонит Полссон. Однако это шло вразрез с его планами. – Но все в прошлом. Что-то там такое произошло. Разругались вдрызг! Могу вам сказать только, опять же потому, что все совершенно конфиденциально, – Ульф даже прикрыл рот ладонью, – что она подала заявление об уходе. Это дело – последнее под руководством Баглера.

– Вот как, – протянул Полссон и снова уставился куда-то мимо.

Он вообще мало смотрел на Ульфа, поглощенный своими мыслями. А того это только радовало, если что-то вообще могло хоть сколько-нибудь радовать его сейчас.

– Да уж, не думал я, что дело так сложится, – растерянно проговорил Ульф. Он показался Полссону каким-то напуганным. – Вам бы с моим братом пообщаться. Он, наверно, дал бы дельный совет! Я-то против Теодоры Холл не боец, нет... Против нее вообще никто не идет. Знают, что бесполезно. Ох, ходил тут как-то слух, что ее... кхм... Ну, это слишком.

– Что же? – Полссон наконец начал смотреть в лицо собеседнику, как будто только теперь понял, что разговаривает с живым человеком.

– Ну, неловко говорить, не уверен, что это правда вообще...

– Этот разговор между нами, парень. Мне показалось, мы сразу это установили.

– Да-да, конечно-конечно! Я не уверен на сто процентов, но, знаете, ходил как-то слух, что фрекен Холл с прокурором вознамерились упечь за решетку одного предпринимателя. Они все обставили так, будто тот был невменяем и под действием каких-то веществ, из-за этого бедняга потерял и бизнес, и детей, короче, все враз. Но суть-то в том, что фрекен Холл тогда какие только угрозы не поступали! Человек-то был влиятельный. Но она, представляете, сумела это все против него же обернуть! Ничего не боится, с ума сойти, да?

– Да уж, – пробормотал Полссон и потер ладонью свой гладкий толстый подбородок. – М-да... Трепач ты знатный...

– Что? Что вы говорите, герр Полссон? – чуть громче переспросил Ульф, хотя и так все прекрасно слышал. Его слова произвели на Полссона как раз то впечатление, которое было нужно.

Будущий министр почесал затылок. Он снова оказался наедине со своими мыслями.

– А что там брат? Чем он хорош?

– Мой братец? О, он всегда такие ситуации распутывает лучше меня! Хотя мы не общаемся. Моя семья вообще не особо-то любит о нем распространяться... – Ульф сильно понизил голос и нагнулся к Полссону через стол. – Его деятельность... она не совсем... э-э... как бы это... понимаете?.. ну... законна? Слишком он вспыльчив, стервец, все кулаками машет, пока не доиграется. Уж сколько говорил ему, эх! Пугает он меня иногда до колик... О последствиях не думает, а мне потом его выгораживать. Когда в Австралию сбежал, поговаривали даже, это он ту журналистку при...

– Думаю, мы закончили.

Ульф резко замолчал и выпрямился на стуле. Бесцветные глаза Полссона блуждали по пустому залу, но слушал он очень внимательно и ловил каждое слово. Ульф бросил взгляд на стакан Полссона, наполненный сероватым льдом. Он не мог пьянеть так, как это делают люди, но больше всего ему хотелось теперь напиться до беспамятства. Вот Бродд Полссон мог себе это позволить, потому что умел пьянеть до такого состояния, что не смог бы отличить большой палец от безымянного и пол от потолка. Ульф скривился про себя, подумав о том, как повезло этому сукиному сыну быть человеком. Паршивым, но человеком.

Лучше бы вместе с неспособностью хмелеть и лгать у него отняли еще и возможность сочинять. И любить.

Ульф взглянул на Полссона добродушно, слегка удивленно, как будто его только что разбудили.

– О! Как быстро... Герр Полссон, хоть вы преподнесли мне очень печальную новость, я все-таки постараюсь пробиться к Тейту. Я хотел лишь заручиться вашим согласием и поддержкой.

– Напиши правду о моем мальчике, ага? Как, говоришь, тебя зовут?

Ульф повторил. Полссон встал, немного помедлив. Ульф не двигался.

– Я договорюсь, чтобы тебе выписали премию, как выйдет статья. Он не сядет за решетку. Не сядет.

– Искренне надеюсь на это! Держитесь, герр Полссон! Знаете, вы замечательный отец.

Полссон ничего не ответил на лесть, хоть она и подсластила его и без того приторные мысли. Он нашел решение. Он собой гордился.

Ульф смотрел, как за Броддом Полссоном закрылась дверь и как охранник провожал его к машине. Подозвав официанта, Ульф спросил:

– Что у вас самое крепкое?

– Аквавит^[27], – без запинки ответил официант в темно-синем фартуке. В кармане рубашки синел такого же цвета платок. На вид ему было лет двадцать.

– Отлично. Принеси еще воды. Потом счет.

12

Роман шел через подлесок. До дома Ульфа было не так уж далеко. Свежий воздух охлаждал мысли, и это было кстати. Роман расстегнул куртку, оттянул воротник джемпера, пуская ветер гулять по телу.

Входная дверь оказалась не заперта, как и в прошлый раз. Все же интуиция не обманула Романа, когда шепнула, что Ульфа нет внутри. Дом был безжизненно тих, зато из задней части двора послышался какой-то шорох. Ворота гаража были подняты. Роман приблизился и смог разглядеть правый бок и носок ботинка хозяина за распахнутой водительской дверью. Роман остановился: их владелец что-то искал под передним сиденьем.

– Не топчись там, это невежливо!

В следующую секунду растрепанная шевелюра Ульфа выглянула из-за машины.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Это было нетрудно.

– Это не ответ.

Роман скрестил руки на груди. Он всегда особенно гордился своей почти сверхъестественной способностью подкрадываться бесшумно. Его шагов не было слышно, как будто он был диким зверем. Ульф сверкнул глазами, улыбнулся.

– Одеколон. Он тебя выдал. Ветивер, кажется? Еще табак... и ваниль.

– Вот это обоняние!

– Плюсы сверхъестественного бытия. – Ульф пожал плечами, вытер руки о лоскут ткани и вышел на свет. – Я все чувствую острее, чем люди.

– Должно быть, это ужасно?

– М-м, смотря о чем речь. Я буду злиться сильнее, чем ты, если на кассе мне пробьют одну бутылку вина по цене двух, но его букет я почувствую куда глубже, вплоть до такой немаловажной, печально неизвестной тебе подробности о том, из какого дерева была сделана бочка. – Ульф подходил все ближе к Роману и остановился только на расстоянии вытянутой руки. – Это касается всего.

– Ужасная, должно быть, злость, когда не можешь получить то, что хочешь. То же вино, например.

– Жуткая! Хочется ведь сильнее, чем кто-нибудь мог бы вообразить.

– Знаешь, это уже опасный признак. У нас такое называют алкоголизмом.

– Вряд ли можно назвать алкоголиком того, кто не пьянеет.

Роман вскинул брови в удивлении.

– Так ты... Что, никогда?

– Я чувствую воздействие алкоголя, но потерять голову, как вы, не могу, – пожал плечами Ульф.

– Выходит, тут твои чувства, напротив, притуплены, а не обострены.

– Вовсе нет! Если ты напьешься, то потеряешь голову и не сможешь ясно мыслить. Просто поддашься эйфории или, наоборот, отчаянию, но слепо. В то время как я прочувствую их здраво, изучая каждую грань, а их там не счесть.

Ульф сделал еще один небольшой шаг вперед.

– Что-то пить захотелось, – сказал Роман, качнув головой.

– В машине есть вода. Возьми на заднем сиденье.

Роман так и сделал. Пока он пил, Ульф не сдвинулся с места. Потом сказал:

– Я собирался прокатиться.

– О, я не хотел тебя задерживать.

– Ты со мной? – прямо спросил он.

– Смотря куда. – Роман вышел на свет. – Я, в общем-то, хотел поговорить, но только если это не помешает.

– В доки.

– Сейчас? – удивился он, глядя на небо. – Погода портится.

Ульф только пожал плечами, дав понять, что выбор Романа никто не ограничивает.

– Я не помешаю? – спросил Роман. Налетевший ветер растрепал его волнистые волосы и заставил слегка поморщиться.

– Садись. – Ульф усмехнулся, прошел в гараж и взял с полки ключи. – Князь тьмы – великий джентльмен!^[28]

Как только они выехали на шоссе, пошел дождь. Низкое небо напиталось влагой и из белого стало совсем серым, приглушив все цвета вокруг. Когда они въехали в город и слились с потоком машин, к серому добавился красный. Дождь пошел такой сильный, что дворники едва справлялись, чтобы создавать хоть какую-то видимость.

– Не думаешь, что разумнее вернуться?

– Дождь скоро закончится.

Они встали в пробку, и шум дождя заглушил весь остальной мир.

– Ты в хорошем настроении? – Роман искоса поглядел на спокойное, светлое лицо рядом с собой.

– А ты разве нет?

– Сам не пойму.

Роман помолчал. Потом сказал:

– Ты был резок со мной по телефону.

– Значит, о своей грубости ты уже забыл?

– Я ведь извинился. Не хочу вспоминать. Встреча вышла какая-то гадкая. Я был жесток.

– Да. Был.

– Мне жаль... Знаешь, то твое приглашение... оно еще в силе?

– Боюсь, нет. То была заключительная постановка.

– Тогда нужно будет выбрать что-нибудь другое.

– Если хватит времени.

– О чем ты? – Роман посмотрел на Ульфа, но тот положил голову на подголовник и следил за едва движущимися машинами впереди.

– Ты знаешь.

Дождь закончился еще до того, как они приблизились к пристани. Посвежевший, напоенный геосмином воздух одурманивал. Дождь прогнал всех, кроме чаек. Целыми стаями они носились в воздухе, топтались по пристани, глядели на воду, сидя на кнехтах и палубах пришвартованных судов. Роман шел по потемневшим, слегка скользким доскам за Ульфом, пока тот не остановился рядом с одной из яхт.

– Ну разумеется, она твоя, – усмехнулся Роман.

– Красавица, да?

Бледно-голубая яхта с выглядывающим над антрацитовой водой черным миделем сияла даже в отсутствие солнца и едва заметно покачивалась, как будто фьорд укладывал ее спать, мурлыкая колыбельную.

– Идем! Будешь штурманом.

После дождя фьорд был мрачен, но по-своему прекрасен – бескрайняя синяя бездна под ногами и над головой. Ульф умело правил своей моторно-парусной яхтой. В белых брюках и черном в белую полоску свитере он выглядел так, будто лучшего и более подходящего места для него не придумаешь, и был похож на кинозвезду семидесятых годов. Четкий профиль резкими линиями выделялся на фоне белого неба. Роман держался у рангоута, глядя то на море, то на круживших над сложенным парусом чаек. Вода была ему непривычна. Роман чувствовал себя не совсем уверенно, но при этом вполне свободно. На мгновение ему представилось, что он сам – чайка и вот-вот взлетит.

Ульф окликнул его, спросив, не хочет ли он за штурвал, но Роман отказался. Подул теплый ветер, и тогда Ульф заглушил мотор. С того расстояния, на котором дрейфовала яхта, в дымке позади бы виден город, справа – изгиб фьорда, впереди – лишь вода.

– Поднимем парус. Возьмись-ка. – Ульф поднял канат стакселя с противоположной ветру стороны и протянул Роману. – Накинь на лебедку и приготовься тянуть.

По команде Ульфа он потянул. Стаксель закрутился вокруг мачты, выполз наружу, затрепетал. Роман закрепил канат и довольно оглядел парус. Ветер сразу же потянул его, перекинул на другой борт.

– Ослабить натянутый шкот! – крикнул Ульф у руля, вскидывая в воздух кулак.

Яхта вся затрепетала, потом пошла плавнее. Разобравшись со снастью, Роман поднялся на кокпит и подошел к Ульфу. От новых впечатлений, соли и ветра за спиной у него будто распахнулись крылья, словно это их он поднимал, потянув за канат.

– Кажется, ты не жалеешь, что поехал.

– Всегда хотел попробовать управлять судном.

– Ну так вперед! – Ульф резко отпустил штурвал и отошел на несколько шагов.

– Не так буквально! – Роман подбежал и схватился за управление, позабавив Ульфа своей реакцией.

– Держи ровнее, но расслабься.

– Легко тебе сказать!

– Плавать умеешь?

– Издеваешься?

– Самую малость.

Роман сосредоточил внимание на руле, но яхта как будто противилась смене капитана, вела себя нервно, беспокойно, и при следующем порыве ветра ее вдруг резко повело в сторону.

– Держи же штурвал! – воскликнул Ульф и в один прыжок оказался рядом, выхватил управление и выровнял яхту.

От крена Романа прижало к леерному ограждению. Он вцепился в него обеими руками. Ульф вдруг рассмеялся, а когда увидел, как Роман цепляется за релинги, захохотал.

– Это произойдет не так, – сказал он, справившись с приступом смеха, и вдруг стал серьезен.

– Ты знаешь заранее?

– Нет. Не совсем. Но знаю, что не собираюсь тебя топить. Слишком тривиально!

– По-моему, очень даже в твоем стиле.

– И каков мой стиль в твоем видении?

– Непредсказуемый.

Роман остался стоять у ограждения, только уже не цеплялся за него. Отсюда он мог хорошо видеть Ульфа, который был занят управлением яхтой.

– Я все хотел спросить... Почему именно волк? Ты сам выбрал эту форму? В смысле, это ведь могло быть любое животное или существо?

– Я ее не выбирал, хотя, как видишь, могу менять. Я всегда предпочитал волчью внешность человеческой, потому что человеческая жизнь предполагает большую ответственность. А почему ты спросил?

– Любопытно. Волк – противоречивый символ. – Роман присел на палубе, прислонясь спиной к релингам. – Знаешь, я всегда любил собак. И каждый визг боли, который я слышал, каждая пара грустных глаз и изможденное от голода и предательства тело оставляли рану внутри меня. Ни одна из них так и не зажила. – Глядя на серо-голубую воду, Роман вспомнил Кая. Его нос на ощупь был таким же прохладным и влажным, и глаза сероватые, как кварц, как эти волны. Он вспомнил их всех. – А волки... они ведь те же собаки, но их никто не осмелится пнуть или передразнить, или приручить, а потом бросить у обочины. И в чем же дело? Люди такие люди! Самодовольные, спесивые, надменные, они будут придумывать все новые пытки и издевательства для тех, кто слабее, кто и может заступиться за себя, но категорически этого не делает, потому что любовь в них перевешивает ненависть. Из всех знакомых мне существ только собаки четко расставляют свои приоритеты настолько, что если избирают своей целью служение человеку, никогда не сдаются. Они будут страдать, будут чувствовать себя преданными, перестанут, в конце концов, верить. Но они никогда не перестанут любить. Собака, которая была предана человеку, позволит избить себя до смерти, но не порвет клыками эту трусливую тварь. В отличие от волка. И это... это то, что всегда и завораживало, и отталкивало меня. Волки те же собаки, но они преданы лишь себе. И еще своей стае, но каждого ее члена они равняют с собой. Вот и получается, что волк предан только себе.

Ульф посмотрел на Романа так, будто услышал нечто крайне важное и совсем неожиданное. Улыбка почти исчезла, осталась только грустная мягкость в самом изгибе губ.

– Просто волки не заставляли тебя испытать столько боли.

– Да. И это тоже. Наверно, на твоем месте я ни за что не выбрал бы личину человека.

– Выбрал бы.

– Почему?

– Я живу куда дольше, чем ты можешь представить. После такого срока отчуждения и расчетливой волчьей нравственности необходимо поддаться человеческим слабостям хотя бы ненадолго. Иначе рискуешь растерять всякую чувствительность.

– Разве она нужна тебе с такой работой?

– Нужна, чтобы оставаться живым.

Какое-то время они молча шли по волнам и наблюдали за чайками. Роман вытянул затекшие ноги, предложил Ульфу сменить его, но тот со смехом отказался.

– Скажи лучше, о чем хотел поговорить.

Ульф искоса взглянул на растрепанную ветром светлую макушку. Он был уверен в том, что речь пойдет о Теодоре. Но лицо Романа не помрачнело, и Ульф начал сомневаться. И все-таки слова Романа поставили его в тупик и привели в изумление, пусть ничего этого он не показал, оставшись бесстрастным внешне. По мере того как он слушал рассказ о том, как совершенно неожиданно Теодора приняла сторону Романа, перекроив саму себя, длинные пальцы все сильнее сжимали штурвал и побелели настолько, что снежные крылья чаек казались лилово-синими по сравнению с ними. Ульф в ужасе подумал о том, какие последствия будет иметь его встреча с Полссоном, ведь он недооценил Теодору Холл.

Недвусмысленно намекнув ей на злодеяния Романа в тот день на вершине горы Ульрикен, Ульф был уверен, что она сломается. Да, он недооценил силу ее любви. Но он выбрал меньшее зло, тем самым выполнив свой долг.

И все же, если она смогла пойти против всего, что составляло ее суть, избрав сторону Романа, возможно, могла бы выстоять и против натиска Полссона?

– Ты слушаешь? – прервал его размышления Роман. – Почему у тебя такой странный взгляд?

– Ветер крепчает.

– Ульф...

– Я не думаю, что ты должен был поддаваться и принимать ее. Это нечестно. Ты уйдешь, а что станет с ней? – Ульф обернулся, резко бросив эти слова в Романа, как будто внезапно налетела буря, заполонив собой все небо и поглотив солнце.

– Об этом и шла речь, я... Знаешь, я многое понял. Теодора и ты многое...

– Постой-постой! – Ульф прошел к мачте, открепил парус, сложил, закрепил канаты.

Все это время Роман беспокойно поглядывал на руль. Когда парус был убран, Ульф проверил соединение цепи и якоря и отпустил сцепление. Тот с глухим плеском нырнул в воду. Ульф кивнул Роману, а сам остался в носовой части.

Роман приблизился. Вокруг были лишь вода и небо, совсем как в заброшенном замке, где их могли слышать лишь камень и облака.

– Не собирался ли ты сказать, что Теодора и я многое в тебе изменили, поэтому ты больше не тот человек, что прежде, и потому мой приход не имеет смысла?

– В общих чертах.

– Так что же, неожиданный конец у нас получается? Наверное, когда сойдем на берег, мне нужно будет срочно написать письмо в бюро урегулирования смертных преступников и уведомить Асов о том, что один такой прозрел, так что пусть себе живет!

– Ты снова смеешься?

– Нет, похоже, это ты надо мной смеешься! – Ульф, который всегда в совершенстве владел своими эмоциями, разозлился. – Я рассказал тебе, рискуя всем, много такого, о чем мне запрещено говорить. Дал тебе время и теперь все больше жалею об этом. А ты что же, принимаешь меня за неудачную шутку? Надеешься, что раз ты теперь праведник, я оставлю тебя в покое и исчезну? – Ульф откинул ногой лежащий на палубе свернутый в кольца канат. – По-прежнему видишь во мне чудовище, которое прервет твою драгоценную жизнь? Ненавидишь меня?

Роман молчал, будто слова были ударами и они перебили ему гортань. Он слышал гнев, но видел боль, и она заставила страдать его самого куда сильнее прежнего.

– Вот кого ты должен ненавидеть. – Ульф ткнул в него указательным пальцем. – Вот кого должен винить. Это был твой выбор!

– И я виню, – тихо ответил Роман. – В частности за то, что питал какую-то глупую надежду все это время.

– С чего бы?

– Ну знаешь, когда в нашем мире к тебе заявляется парень и представляется существом из другого измерения, ты не очень-то веришь в происходящее, пусть аргументы и железные. – Роман отвернулся и стал смотреть на воду. – Это ведь не первый раз, когда ты так делаешь? Прикидываешься человеком и живешь чужой жизнью.

– Нет. Не первый.

– Как же так вышло, что за все то время, что ты провел на земле, ты ни разу не полюбил?

– Почему ты так решил?

Что-то в голосе Ульфа заставило Романа пожалеть о своем вопросе и усомниться в выводе.

– Ты никогда ни о чем таком не говорил.

– Я не человек, мне простительно держать свои секреты под замком.

– Как это происходит у тебя? В смысле, ты же не можешь... Черт, это грубо. Можешь не отвечать.

Ульф качнул головой, подошел и встал у ограждения рядом с Романом.

– В отличие от людей, я не иду на поводу у своих первобытных инстинктов, позволяя им управлять мной. Я руководствуюсь разумом. Я – тот, кто контролирует свои инстинкты. Вы не понимаете, что неизменно выбираете себе в пару человека, чьи моральные установки и сама их основа в точности совпадают с вашими, подсознание делает это за вас. Неуклюже, но как может. Я же выбираю сам, избегая губительного хаоса, неопределенности и неверных партнеров.

– Зная тебя и твои моральные принципы, я думаю, это должен быть кто-то идеальный.

– Не идеальный. Разумный и человечный. – Выдержав паузу, Ульф продолжил: – Я понимаю, о чем ты хотел спросить. Твое время почти пришло.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую.

– Но не решаешь?

– Нет.

– Так, значит, это все вроде прощания? – спросил Роман, прочистив горло. Он не смотрел на Ульфа. Выражение его лица могло бы сказать больше, чем Роман готов был услышать.

– Вероятно. Хотя мы еще увидимся, – откликнулся Ульф.

– И ты знаешь, как это произойдет? – Роман слегка повернул голову.

– Я могу лишь предполагать. Я просто вестник, помнишь?

– Это... это будет больно?

– Я не должен говорить с тобой об этом, – почти шепотом проговорил Ульф.

Он взглянул на Романа. Неокрепшие его крылья поникли. Они были сломаны у основания.

– А Теодора... Она все отдала, и для чего?

– Я ведь предупреждал тебя.

– Всю жизнь... – начал было Роман, но осекся из-за подступившего к горлу кома. Он втянул носом влажный воздух. – Всю жизнь я был уверен в том, что поступаю правильно. Я хотел справедливого мира, но он сам отрицал справедливость. Я верил... считал себя каким-то праведником, спасителем, вершителем справедливости, потому что был уверен: если этого не сделаю я, пусть даже ценой своей души, то несправедливость будет продолжать пожирать мой мир, как раковая опухоль пожирает легкие. И я резал как умел, лишь бы замедлить ее влияние. Но вот в чем шутка! Эта великая Справедливость все время стояла в тени и наблюдала за мной, хохоча и забавляясь, потому что в ее глазах я был настоящим глупцом, одиноким человеком, который, не зная, что делать со своей жизнью, положил ее на жертвенный алтарь, романтизируя, искажая и искренне веря в то, что она имеет великое значение! А правда была в том, что моя жизнь лежала там, не гордо выгнув спину навстречу жертвенному кинжалу, а скрючившись, как зародыш, которому еще не довелось пожить. Она открыла глаза, потянулась и начала чувствовать только недавно, когда ее коснулись чужие руки. И это все! Уже слишком поздно! Ее немощные ручки и ножки закостенели, мышцы атрофировались, а речь так и не была развита. Ей ни за что не спуститься с алтаря, а Справедливость по-прежнему стоит и смотрит. Она всегда так делает, и таким, как я, кажется, что она бездействует, так что в итоге мы перестаем ее замечать вовсе. Но сила ее подобна грому. Она оглушительна. И она своевременна.

Роман сделал глубокий вдох. Его бросило в лихорадочный жар. Ясные голубые глаза подернулись мокрой пеленой. Ульф не шевелился, и Роману вдруг захотелось, чтобы он обрушил на него весь гнев, на который был способен, даже если это означало бы весь гнев потустороннего мира. Он дышал часто, приоткрыв рот, и его грудь и плечи двигались в такт дыханию. Море смотрело на него с холодным спокойствием. Вся буря была внутри.

– Я мог бы сделать так много! Мне казалось, так и было, но я не сделал ничего. Я мог бы стать великим, но вместо того, чтобы прожить свою жизнь в величии, отдал ее тем, кому она была не нужна, тем, кто и так получил бы по заслугам, потому что правосудие, или Справедливость – эта стерва с ярко-зелеными глазами, – видит все! Она наблюдала за мной, а потом подослала тебя!

Ульф молчал, но теперь смотрел не на море, а на Романа, которого все больше поглощало отчаяние. Мог ли Ульф ненавидеть себя за то, кем он был? Нет, потому что тогда это означало бы ложь, а он никогда не лгал. Но ему хотелось ненавидеть, и тогда это, возможно, хоть сколько-нибудь облегчило боль.

– Исправь это, прошу тебя! – воскликнул Роман, оттягивая ворот своего джемпера так сильно, что вся грудь оказалась подставлена холодному ветру. В глазах стояли слезы, нос и губы покраснели. Он как будто просил, чтобы его лишили сердца прямо сейчас.

– Исправить что?

– Меня!

Роман отпустил ткань и слегка отвел назад руки, оставляя грудь незащищенной. Он весь был на виду. Ему больше нечего было прятать и скрывать. У него ничего и не было. Одно только сердце, которое билось сильно и горячо.

Глядя на непролившиеся слезы, Ульф стиснул челюсть. Он приблизился, дотронулся до растянутого ворота там, где его только что стискивали пальцы Романа. А потом вдруг так же сильно оттянул вниз. Тонкая синяя шерсть хрустнула по швам. Удерживая ткань, пальцы едва касались беззащитной кожи. Ульф как будто увидел бурю, бушевавшую в этой широкой неприкрытой груди, сильной и бесстрашной на вид, но истерзанной ветрами и волнами. Роман задышал еще громче. Он был почти уверен, что лишится последнего прямо сейчас, и представлял, как рука Ульфа грубо, цинично вырывает его трепещущее, измученное сердце, сдавливает его и обращает в пепел.

Ульф не шевелился. Пальцы его были сжаты так же уверенно, как сжимали штурвал. Роман больше не бежал. Он сам подставил грудь под роковой удар. Он честно принял поражение. Ульф наклонился и поцеловал его сердце.

Он осторожно разжал пальцы и отошел. Поднял якорь, закрепил веревки и прошагал к кокпиту.

– Теперь домой, – проговорил Ульф, разворачивая яхту. – Бури здесь опасные. Нужно плыть, пока не настигла.

* * *

Роман долго стоял в проходе церкви и не знал, что следует делать. Огромный золоченый алтарь и статуи у стен вселяли ужас и... Он хотел, чтобы, как и другим людям, они подарили ему надежду. Но его надежда осталась на дне фьорда.

Золоченая кафедра впереди была украшена изображениями женских фигур, олицетворяющими человеческие добродетели. Кроме этих глаз, сверху на него неотрывно взирали двенадцать пар других, принадлежавших апостолам. Все они молчали. Роман задрожал.

– Дорогой... – Голос сбился. Он попробовал снова. – Дорогой Бог...

Снова не вышло, на этот раз из-за того, что горло вдруг оказалось плотно закупорено, совсем как бутылка с таинственным посланием, брошенная однажды в море. Тот, кто доверил ее воде, плотно запечатал горлышко, чтобы помещенная внутрь тайна сохранилась в целости, и, может быть, однажды, если ее не уничтожат ни штормы, ни острые шипы рифа, ни кровожадные рыбы, обитающие на самом дне и не знающие пощады, ни ракушки и водоросли корнями своими и соками не разрушат пробку, ни волна не погребет ее под слоем вечного вязкого ила, кто-то сломает сургуч, сорвет почерневшую пробку и прочтет то, что было вверено океану давным-давно, в тишине волн. Это послание было написано человеческой рукой и адресовано Богу, потому что рука вверяла послание самой вечности. Писавший смог произнести его, лишь не размыкая губ, и доверить тому, что немо, – бумаге и воде, в робкой надежде на то, что однажды случай, судьба или предназначение подстегнет его храбрость необходимостью, и тогда письмо попадет в нужные руки и, может быть, спасет его самого.

Роман сам стал этим закупоренным до сих пор сосудом, побелевшим от соли и потрепанным жестокими волнами. Но рок, встречающий всех без исключения, сравнимый в неизбежности с самой смертью, настиг и его. Послание, написанное юношеской рукой, уверенной, тщеславной, движимой похвальной жаждой справедливости, нашло своего адресата. Письмо обрело смысл в том, кто сломал сургуч и выдернул пробку. Им мог оказаться кто угодно, но в действительности же это оказался тот, о ком еще недавно Роман даже не задумывался.

Бог.

Он не смог произнести больше этих двух слов, которых никогда не употреблял вместе. Душу его вдруг захлестнул жгучий стыд, который, смешавшись с неутихающей болью, заклокотал в нем, и стеклянный сосуд пошел трещинами, а потом лопнул.

Роман упал на колени и заплакал. Дорожки слез протянулись вниз по его лицу, превращая его в лик плачущего падшего ангела кисти Кабанеля. Роман видел, как призрачный свет, струящийся сквозь синие витражи под самой крышей, тихо и ласково обнимает алтарь. Если бы свет этот мог видеть и чувствовать, подобно человеку, картина эта разбила бы его призрачное синее сердце.

– Верни мою жизнь, Господи, – прошептал Роман каменному полу, склонив голову. – Верни меня. И прости. Я думал... Я считал, что этого монстра создал ты. – Он сжал воротник своей куртки. – Но его я создал сам. Ты видишь, ты знаешь, что я никогда тебе не лгал, как не лгал себе. Не мог услышать, но говорил, не мог почувствовать, но пытался коснуться. Я ошибался. И я здесь, перед тобой, потому что моя ошибка отняла у меня все. Остался лишь ты, но я чувствую, что не вправе так считать.

Его сбивчивый шепот прервался стоном, и слезы заполонили горло, как будто буря в груди разрослась настолько, что уже не умещалась в ее пределах.

– Моя вера в самого себя была так сильна, что я не видел места для другой. О, как жестоко она со мной обошлась! Остригла мне волосы, раздела догола, привязала к жертвенному столбу. Я считал ее арбитром. Она оказалась мошенницей. Но ее я для себя избрал сам. И лишь я виновен во всем!

Роман говорил. Бог молчал. Роман сжал голову ладонями, как будто с трудом выдерживал тишину.

– Господи, я считал себя единственным зрячим. Но оказалось, что я был слеп! – Из горла вырвался всхлип, смешанный со смехом, хриплый и пугающий. – И если человек действительно создан по образу и подобию твоему, а ты состоишь из света, то я состою из ошибок. Они облепили мои руки, и глаза мои больны. Я считал, что они сверкают. Они же черны. Черны, как шкура волка, что пришел за мной. Что ж, наверно, Грим – это милосердие. Я заслужил его? Не думаю...

Стоя на коленях, Роман запустил пальцы в волосы, закрыл глаза. Слезы продолжали катиться из-под сомкнутых век. Он поднял лицо к алтарю, вдохнул несколько раз, унимая дрожь, и прошептал:

– Как долго я пытался понять, чем заслужил его приход. Я считал, это кара. Но я ведь уже сказал, что зрение сыграло со мной дурную шутку. Это была не кара. Грим – это надежда, о которой я просил тебя. Просил пустоту, потому что прежде никогда с тобой не говорил...

Роман поднял голову. Его глаза были красными от слез, а льющийся сквозь витражи свет сделал радужки еще синее. Широко раскрытые, с мокрыми слепленными ресницами, они смотрели на алтарь доверительно, искренне, будто наконец увидели то, что было сокрыто в самой его золотой сердцевине.

– Грим – это искупление. И я благодарю тебя.

Это были глаза падшего ангела, взлетевшего так высоко, что падение оказалось смертельным для его тела с человеческими пороками. Под крыльями билось человеческое сердце, которое Грим у него не отнял. Он его изменил. Безжизненная плоть была ему ни к чему, в отличие от искреннего, живого стука сердца. Но в скором времени и он должен будет стихнуть.

Роман просидел на каменном полу церкви до самой ночи, пока синее сияние не поглотил мрак. Голова стала тяжелой, грудь вздымалась уже без дрожи, только губы шевелились в беззвучной молитве.

13

Из-за низко нависших облаков стемнело раньше обычного. Не желая опаздывать, Теодора оставила в раковине грязную кружку, взяла пиджак и вышла из квартиры. В машине она еще раз проверила адрес и вписала его в поисковую строку навигатора. Она не знала, куда пригласил ее Роман этим вечером. В сообщении не было никакого намека на место, лишь адрес и несколько привычных ласковых слов. Теодора не стала перезванивать. Если он писал сообщения, то, как правило, был занят. Она оделась так, чтобы ее образ подходил как для официального мероприятия, так и для чего-то обыденного.

В центре города огни фонарей, окон и витрин рассеивали тьму, но в спальных кварталах было уже совсем темно. Теодора сбросила скорость и всматривалась в незнакомые здания, пригнувшись к рулю. Навигатор уводил ее все глубже в район новостроек, пока абсолютно безжизненный и потому такой дикий. Здесь не светилось ни одной вывески, ни одного окна, только высокие рыжие фонари рассеивали глухую тьму, забившуюся в щели между бетоном и камнем.

Теодора затормозила и озадаченно взглянула на дисплей. Она была на месте. Еще раз просмотрела сообщение от Романа, сверила указанный в нем адрес с навигатором. Она приехала туда, куда было нужно, но вокруг не было ничего, кроме темной дороги и огромного недостроенного здания с недавно залитыми колоннами по углам и торчащей из крыши арматурой. Теодора вышла из машины и осмотрелась. Она была почти уверена, что Роман ошибся адресом. Она начала набирать его номер, но звонок оборвался короткими нервными гудками.

К ночи становилось холодно. Теодора оперлась локтем о приоткрытую дверь и снова набрала номер. Звонок не прошел и на этот раз. Ни одна звезда не просматривалась сквозь тучи. Не было и луны. Все поглотила сплошная чернота, и на ее фоне нависшее здание и неяркие фонари казались зловещими, враждебными. Дом как будто ощерился, выставив в оборону штыки и наконечники металлических профилей. Теодора позвонила снова. Гудки по-прежнему прерывались, точно неровный пульс. Она взглянула туда, где кончалось здание и начиналась следующая постройка, еще более свежая.

Сквозь осязаемую, липкую темноту к ней медленно приближалась высокая фигура.

* * *

Сидя за своим столом, Роман задумчиво крутил в пальцах карандаш. Перед ним всплывал один образ за другим: вот Теодора впервые заговаривает с ним в зале суда, вот приходит в кабинет и неловко топчется у порога и заламывает пальцы. Какой тихой, какой робкой она была. Сильно боялась себя и уже так горячо любила его. Всегда любила, задолго до того, как Роман решился это заметить. Вот они непривычно откровенно разговаривают у него дома, а вот уже едут в Мандал, и ее тело впервые прижимается к нему, пусть и случайно. Он проследил за каждым этапом ее невероятной перемены. Она преобразилась в одиночестве и засияла так ярко, что почти ослепила его, но зрелище это было самым прекрасным, что доводилось ему видеть.

Он же был огнем, который направлял ее, когда она только училась видеть, а сейчас должен был поджечь крылья, которые так долго и мучительно прорывались из коконного плена. Ему нужно было все ей рассказать и попрощаться.

Роман вздохнул, закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Чистый образ Теодоры постепенно вытеснял другой, непобедимый, неотъемлемый, всевидящий. Роман часто полагался на свою интуицию, и она почти никогда не подводила его. Этих двоих всегда связывали доверительные отношения. И теперь та не давала ему покоя. Что-то приближалось. Увы, интриги не было. Роман отлично понимал, что за предчувствие мучило его все сильнее. Оно стало таким тяжелым, что сдавило виски, и голову пронзила сильная боль. Не глядя, он подтянул к себе телефон и позвонил.

– Скажи честно, ты считаешь меня чудовищем?

– И тебе привет, – в низком голосе Ульфа послышалась улыбка. – Я не то чтобы хвастаюсь, что знаю вас, людей, но разговоры принято начинать немного иначе.

Роман промолчал, слегка смутившись своего порыва. Услышав голос Ульфа, он вспомнил день, проведенный на яхте. Раньше это смутило бы его еще сильнее, и, возможно, он ни за что не позвонил бы первым. Теперь же он чувствовал себя увереннее, мог задать любой вопрос и получить ответ, ведь тот, кто был по другую сторону телефонной трубки, знал все.

– Нет, Роман, я не считаю тебя монстром. Я видел монстров. Они выглядят иначе. Не такие смазливые.

– Ты все шутишь...

– Считается, что саркастичные люди обладают более высоким интеллектом.

– Это и на потусторонних существ распространяется?

– Умеешь ты уязвить, – в голосе Ульфа послышалась улыбка.

– Приходи к нам с Тео на ужин завтра, – предложил Роман.

– Я не могу.

– Ты вполне можешь отложить поход в музей или поездку к очередной достопримечательности.

– Я не могу, Роман. В этот раз нет, – тон Ульфа не допускал возражений.

Роман ощутил, как сжалось горло.

– Тогда сегодня?

Ульф ответил не сразу. А когда заговорил, мягко перевел тему:

– Ты встречаешься с Теодорой сегодня?

– Мы не планировали, но... Я хочу рассказать ей. И чем скорее, тем лучше.

– Вот почему ты позвонил. Не можешь решиться?

– Не могу. Это разобьет ей сердце, – ожесточившись, признался Роман.

– Боюсь, хуже. Она живет тобой.

– Это не то, что я хотел услышать!

– Что же мне сказать?

– Почему она приняла мою сторону? Однажды она сказала, что ничто так не презирает, как убийство. Она всегда считала, что для убийства не бывает оправдания. Она всегда опиралась на Господа, когда я боялся даже произнести Его имя. И не произносил. Так почему она оставила все, во что верила? Я не понимаю, как...

– Она оставила не все. Просто сделала выбор.

– Ты имеешь в виду меня? – голос слегка понизился.

– Разумеется. Она сотворила себе идола с твоим лицом, телом и разумом. А идеология приложилась сама собой, и она приняла ее, пусть и через боль, потому что предать тебя было бы куда больнее.

– Почему мне кажется, что ты отлично знаешь, о чем говоришь? – очень тихо спросил Роман.

– Тебе не кажется. Я знаю.

– Не сотвори себе кумира...

– Идолы – ничто. Идолы – бесы^[29]. Да.

– Мы уже говорили о расплате за грехи. Этот тоже приравнивается?

– В каком-то смысле. Наказание за него может выглядеть иначе и прийти в той форме, которую никто не ожидает. Но это грех. И кара следует за ним так же, как жизнь следует за смертью, а смерть за жизнью, – Ульф говорил слегка отстраненно, заученно, но в голосе его слышалась горькая печаль.

– Кто твой бес, Ульф? – спросил Роман, замерев на месте.

– Ты, – ответил он коротко и просто.

– Какой же будет твоя расплата?

– Справедливой.

Роман набрал номер Теодоры десять минут спустя. Она не поднимала трубку. Роман позвонил еще раз, и еще. Длинные гудки его нервировали. Теодора никогда не имела привычки не подходить к телефону, а если не могла говорить, тут же давала знать об этом. Он хотел снова нажать на вызов, но телефон вдруг потемнел, выключился. А через несколько секунд включился вновь. Роман нахмурился. Он открыл журнал вызовов, кликнул на имя Ульфа.

– Нет, я еще не решил, приду ли на ужин, но скорее всего...

– Ты, случайно, не связывался с Теодорой?

Сперва молчание, потом слегка изменившийся, осторожный голос:

– Нет. Разве я должен был?

– Она не отвечает на звонки.

– Перезвонит.

– Нет, она никогда так не делает.

Разговаривая по громкой связи, Роман листал журнал вызовов. Телефон работал плохо. Все это было странно и только усиливало тревогу, подстегивающую пульс. Он стал совсем быстрым, таким, что на шее видимо забилась жилка, когда Роман заглянул в раздел сообщений и увидел то, чего не писал. Позабыв о том, что говорил с Ульфом, он произнес незнакомый адрес вслух.

– Что? Где это? – послышалось в трубке.

– Что-то происходит. – Роман вскочил и не глядя набросил на себя пальто. – Мне кажется, мой телефон взломан... Поговорим потом.

Роман не слышал, что ответил на это Ульф, потому что уже мчался по лестнице вниз. Он не запер кабинет и едва не сбил с ног работницу архива. Не слышал и возмущения, пущенного вслед. Роман бежал к машине, выстраивая маршрут в голове. Он смутно догадывался, что находится по этому адресу, и предположение лишь усилило дрожь. В пути Роман подумал о том, чтобы позвонить Стигу Баглеру, но вспомнил, что Теодора говорила о его отъезде. Как некстати Баглер отозвал наблюдение за ней, как все это некстати! Романа пугало каждое предположение, которое лезло ему в голову. Чувство, которое не давало ему покоя уже несколько дней, мрачное и тревожное, усилилось настолько, что, казалось, едет пассажиром на соседнем сиденье, сверкая из темноты бесцветными жуткими глазами, полными неизвестности. Роман сбросил вызов Ульфа. Он все пытался дозвониться до Теодоры, снова и снова, но ответом ему были только гудки, выматывающие, монотонные, как звук мотора.

Проезжая центр, он едва взглянул на знакомые витрины и здания. Они убегали так быстро, будто боялись встречаться с ним глазами. Как будто знали то, что было неизвестно ему. Роман покачал головой и ударил по рулю, когда машина спереди неоправданно сбросила скорость.

Нет, он знал, что это конец, но до последнего пытался отрицать. Ульф ведь говорил, что они еще увидятся, значит, все не должно закончиться сейчас. Но как насчет Теодоры?

Мчась в темноту, рискуя каждым резким поворотом и немыслимой скоростью, Роман понял, почему грудь сдавило так сильно, что он едва способен сделать вдох. Впервые чья-то жизнь была ему дороже собственной, и впервые он готов был отдать за нее все, даже если для него самого это означало невосполнимую, немыслимую плату. Мысленно он вернулся на несколько дней назад, под каменный свод собора святой Марии, под Его власть, которую отважился ощутить. Теперь он чувствовал ее еще сильнее. Это жгло изнутри. Глаза сухо и лихорадочно блестели. Вся его жизнь как будто приобрела вес, потому что к ней прибавился вес другой жизни. Он мчался в ночь и был способен на все, как и способен был все отдать.

Ульф не впервые был рад выбору машины. Он купил ее только за внешний вид, не предполагая, что она окажется еще и гоночной, но теперь благодарил за это провидение. Однако и оно не знало всего. Никто не мог предположить, что все закончится так, но, мчась по шоссе, Ульф знал, что неосвещенная трасса перед ним – начало конца. Он был уверен, что у него в запасе еще несколько дней.

Тот процесс, который умышленно запустил Ульф, отнял у него эти дни, и теперь ему оставалось только мчаться в темноту, надеясь успеть. При всей своей чувствительности, намного превосходящей человеческую, Ульф обладал знанием и видением, не доступными более никому. Он искренне любил жизнь, хоть и был вестником из другого мира, который так часто ошибочно называют загробным, сравнивают с адом. Но Ульф только предупреждал тех, чья жизнь была на исходе, и принимал решения, которые помогают сохранить баланс времени. Это никогда не было просто, но Ульф воспринимал это как неотъемлемую часть жизни, которую научился сепарировать от чувств и эмоций. Как долго ему удавалось делать это хорошо? Почти всегда.

Никому не дано видеть будущего, в том числе и Ульфу. Но кое-что было ему открыто. Когда в чашу человеческих жизней попадала особенная – очень тяжелая и темная, весы эти начинали раскачиваться, и тогда те, кто стоял у края чаши, обязательно срывались вниз. Их таких было тысячи. Они растворялись за пределами знакомого мира из-за ошибки или преднамеренного действия одного. Как хранитель жизненного баланса, Ульф обязан был заметить такую еще до того, как она попадет в чашу, до того, как она породит волну, которую не сдержать.

Такой была жизнь Бродда Полссона – небольшого человека, начинавшего карьеру предпринимателя в никому не известном городке на севере страны. Сегодня он был уважаемым кандидатом в министры, завтра – президентом страны-инициатора ядерной войны, послезавтра – убийцей миллионов. А Ульф был тем, кто возводил дамбы, и сделать это он должен был любой ценой.

Если бы Теодора Холл, вызывавшая у него восхищение, подписала заключение о вменяемости Тейта Полссона, это повлияло бы на события ровно в той же степени, если бы она этого не сделала. Истинной целью был не безвольный маниакальный парень, а тот, кто стоял над ним, и только смерть Теодоры могла бы бросить достаточно крупную тень на его сияющую карьеру, затмить которую было нелегко. Если бы прекрасная, сильная, мужественная и горячо любимая начальником следственного отдела Теодора погибла по его вине, Стиг Баглер, чье разбитое сердце было бы вовсе уничтожено, привлек бы к ответственности даже такого великого деятеля, как несравненный и уважаемый герр Полссон, потому что нет в мире существа более разумного и бессердечного, чем человек. Его великая империя, которую он только-только создал, поскользнулась бы на крови и, упав, расшиблась бы насмерть, потому что то была кровь невинной и чистой души.

Весы шатко покачивались от приближающейся опасности, и он, Ульф, должен был достать из их чаши жизнь, всего одну, чтобы остальные остались на месте. Каждый раз он выбирал ту, что произведет наименьший всплеск. Но какая же она была тяжелая! Не потому, что ее переполняло зло. Напротив! Это был свет, и потому она казалась неподъемной. Уставшие руки, сжимающие руль, зудели.

Фонари только мешали. Они отбрасывали на приближающуюся фигуру такие острые тени, что черты лица разглядеть было невозможно. Теодора застыла на месте. Мелькнула мысль, что все хорошо и это Роман идет к ней. Тот человек был так же высок, так же сложен. Походка только слегка отличалась: такая же уверенная, как у Романа, но не настолько грациозная. Теодора позвала Романа, но никто не откликнулся. Она попробовала снова набрать номер. Казалось, гудки вызванивали пустоту. Незнакомец все приближался. Теодора смогла рассмотреть крупный нос на квадратном лице и мощную шею. Она ринулась назад, к машине, забралась внутрь и потянулась к зажиганию. Мотор успел издать лишь негромкий сердитый вздох, потому что в следующую секунду рука Теодоры отлетела назад. Осколки бокового стекла, словно выбитые ударной волной, посыпались прямо в салон. Она пригнулась, но не закричала. Теодора не успела пристегнуть ремень безопасности, поэтому нападавшему не составило большого труда вытащить ее из машины. Она упала на землю, больно ударившись коленом. Теодора не поняла, почему незнакомец выпустил ее в эту секунду. Из-за звона в ушах она не слышала, как где-то с другой стороны улицы проехала машина. Секундного замешательства хватило, чтобы она вскочила и бросилась бежать.

Роман сбросил скорость и стал всматриваться в каждый проулок и вход. Он как раз собирался свернуть, когда услышал в стороне звук бьющегося стекла. Роман похолодел и резко развернул автомобиль, взвизгнув шинами. Он завернул за угол и увидел их. Теодора быстро скрылась из вида, а рослый незнакомый человек ринулся за ней. Роман пожалел, что так неосторожно подобрался. Он схватил только телефон и побежал за преследователем. В голове стоял такой шум, что Роман не заметил, что его тоже преследуют. На плечо опустилась чья-то рука. Роман резко развернулся и ударил. Собранные в кулак пальцы скользнули по щеке увернувшегося Ульфа.

– Какого черта ты тут делаешь?

– Ты не должен делать то, что собираешься.

– В каком смысле? – Роман старался не кричать. Он тряхнул головой и сделал несколько шагов вперед. – Это неважно, я должен идти.

– Ты не слушаешь. Не ходи туда.

– Ты что-то знаешь? – Роман застыл. Он разрывался между Теодорой и тем, что мог сказать Ульф. Его суровое лицо доказывало, что это не пустые слова.

– Не ходи. Если тебе дорог твой мир, жизни твоих людей и твоя собственная – не ходи.

– Моя жизнь все равно исчерпала свой срок. А мой мир – это Тео.

Роман не стал больше ничего говорить и побежал, не оборачиваясь, туда, где скрылась Теодора. Ульф постоял несколько секунд и бросился вслед за Романом.

Теодора вбежала в недостроенное здание, незастекленные проемы которого зияли язвами на его каменном теле. Ноги почти не слушались ее, она хватала воздух ртом. Оторвавшись от преследователя, она позвонила в службу спасения, но заложенное горло не смогло воспроизвести ни слова. Она просто оставила телефон включенным и бежала, бежала наверх, а внизу уже слышалось движение. Он приближался. Лестница вывела ее в большое помещение с огромными арками окон, сквозь которые пробивался рыжий свет фонарей, отраженный вертикальными металлическими профилями. Пахло влажным бетоном и пылью. Дальше бежать было некуда. Теодора застыла у дальней стены в тени. Она попыталась прошептать адрес в трубку, но получился какой-то шум, как будто дул ветер. Теодора вжалась в стену так, что спину пронзила боль. На лестнице показался тот самый человек. Его волосы растрепались от бега, падали на глаза. Он выпрямился и откинул их назад взмахом головы. Заметив, что Теодора в ловушке, остановился, расставил ноги, растопырил руки. В левой оказался пистолет. Теодора пыталась вспомнить хоть один психологический прием для защиты, но все они словно вылетели из головы. Она не моргала, смотрела застывшему незнакомцу прямо в глаза, тускло поблескивающие из полутьмы. Это должно было поколебать его холодную решимость, заставить хотя бы слегка занервничать. Его серые глаза должны были моргнуть и ускользнуть от ее взгляда. Это выявило бы в нем человечность.

Незнакомец не моргал и не отворачивался. Ее влажный, полный трепещущей жизни взгляд ничего для него не значил, и Теодора испугалась гораздо сильнее, чем прежде. Там, где надеялась увидеть сострадание, она увидела пустоту, и это был ее приговор.

Рука с пистолетом поднялась параллельно пыльному полу, а палец обнял курок. От страха Теодору затошнило, но она не могла пошевелиться. Раздался выстрел. Она не зажмурилась даже во время оглушительного хлопка и увидела, как на незнакомца налетел кто-то третий, сбив его с ног ровно в тот момент, когда палец начал давить на курок. Пуля вошла в мягкий бетон рядом с плечом Теодоры.

Когда в человеке, сбившем нападавшего, она признала Романа, из груди со свистом вырвался воздух. Захваченный врасплох, незнакомец растерялся и выронил пистолет. Роман потянул убийцу за ногу на себя, и тот снова упал, ударившись лицом об пол, неловко вывернулся, и подошва его кроссовки врезалась Роману в горло. Роман захрипел, пошатнулся, но снова бросился на нападавшего, который ринулся к пистолету, ударил его в спину и повалил. Они обрушивали удары друг на друга. Теодора заметила кровь, но не смогла понять, кому она принадлежит. Все происходило так быстро, что сознание едва успевало фиксировать хаотичные движения – вспышки в темноте. Она сделала несколько шагов в сторону пистолета, но уже в следующую секунду незнакомец вырвался. Роман поднялся на четвереньки. С носа и щеки капала кровь. Он встал, пошатнулся, повернулся к Теодоре. Его рот был раскрыт, он кричал. Теперь она видела все как в замедленной съемке: пятна крови, безумные глаза, беспорядочное переплетение рук и ног, темный силуэт в дверном пролете, крик. Он приказывал ей бежать.

Незнакомец в один прыжок достиг оружия. Поднятая рука с пистолетом отбрасывала на пол тень, похожую на силуэт волка. Морда его была обращена к Теодоре. Она застыла лишь на секунду... А потом бросилась бежать, постоянно оскальзываясь. Отбрасывающие эхо выстрелы оглушали. Ее повело в сторону. Она бежала к выходу, но отчего-то он стал отдаляться, как будто она шла по эскалатору против движения. Шум позади только усилился, смешался с выстрелами, сдавленными криками. Теодора все бежала, но внезапно вместо темного проема перед лицом выросла бетонная глыба, больно ударившая по щеке.

Она перевернулась на бок. По ногам текла кровь. Сознание снова прояснилось. Теодора оглянулась, успев заметить убегающие ноги. А потом увидела Романа. Он лежал ближе к окнам, и пол под ним подозрительно блестел. Она попыталась встать, но тут же вскрикнула от боли, пронзившей все тело. Теодора не знала, что такое пулевое ранение, и потому ей казалось, что ее всю охватил огонь, очаг которого располагался где-то в бедре. Тогда она позвала Романа, но он не двигался. Теодора вздрогнула, когда над ней вдруг склонилась чья-то тень. Это резкое движение спровоцировало новую волну боли. Зрение подводило ее. Но все-таки она смогла разглядеть в полутьме Ульфа. Он пощупал ее пульс, дотронулся до лица и все время что-то говорил, но Теодора слышала его так, будто сама находилась под водой, а он – на поверхности. Все ее мысли занимал Роман, который не отзывался. Она попыталась ползти, но кто-то ее удерживал. С болью и с Ульфом она уже не могла справиться. Стало совсем темно, погасли даже фонари. Теодора потеряла сознание.

Ульф смотрел, как искаженное болью бледное лицо разглаживается, расслабляется, как им овладевает забвение. Теодора была жива. Ранение причиняло ей боль, но оно не было смертельным, а спасатели прибудут скорее, чем она успеет истечь кровью. Ульф бросил на пол ее телефон, дотронулся до щеки Теодоры, что-то обдумывая, а потом услышал сдавленный крик.

Роман лежал на полу у окна. Лицо было перепачкано кровью, одежда тоже. Она была и на полу, пропитывала пыльный бетон. Роман попытался пошевелиться, но у него мало что получалось. Ульф сделал два быстрых порывистых шага к нему и вдруг застыл.

Моменты осознания, некоего прозрения всегда неоднозначны. Душа начинает ликовать, потому что наконец видит правду, и это похоже на то, как если бы владелец ее все время находился подвешенным вверх ногами, но был уверен в том, что так и надо, и это правильно. А потом вдруг некая сила или обстоятельства подхватили его и поставили в верном положении, и он увидел. Тем не менее вместе с ликованием приходит замешательство, даже злость: как же можно было быть таким глупцом?

Ульф увидел свою правду. Повернул голову и увидел. Его облегчение от того, что Теодора будет жить, было таким сильным, что глаза заблестели от набежавших слез. Его боль от осознания того, что время пришло, но не только для Романа, была такой сильной, что он пошатнулся и сжал руки, унимая дрожь. Ульф поднял лицо к потолку, сморгнул слезы, чтобы их не увидел Роман, расслабил плечи и пошел вперед. У него оставались минуты.

Ульф опустился на пол рядом с Романом, приподнял его голову и плечи и положил себе на колени. Взгляд Романа еще какое-то время блуждал, прежде чем сфокусировался.

– Т... Тео?

– Она жива. С ней все будет хорошо. Просто ранена.

– Почему ты... не убил его?

– Я не могу. Помнишь? К тому же он должен жить и нести наказание за то, что сделал.

Роман несколько раз кивнул. На бледном лбу выступил пот. Ульф глянул в сторону: у дальней стены на металле осталась вмятина от пули. Роман не шевелился, только ладони тряслись все сильнее. Ульф больше не мог смотреть на то, как слабеют и дрожат его пальцы, и сгреб руки в свои. Он никогда не собирался рассказывать ему об этом, но теперь ни один секрет не имел смысла. Ульф чувствовал, что должен рассказать. Он сидел перед взором своего судьи и своего идола, совсем как сам Роман сидел на каменном полу церкви несколько дней назад. Он должен был покаяться, обрести понимание и прощение.

– Ты ведь не должен был быть здесь... Вы, люди, удивительные мастера, творцы своей судьбы! И все-таки даже самый талантливый мастер иногда вынужден остановиться, потому что творение другого оказалось хитроумнее, больше, и теперь первому надо искать другие решения. Сегодня созидание Теодоры должно было прекратиться из-за того, что чье-то вышло за допустимые рамки, и для того, чтобы другие получили шанс. Это как огромное, нескончаемое полотно, которое ткут сразу все живущие в этом мире люди, а моя задача – наблюдать и распутывать узлы, чтобы полотно не порвалось, не лопнуло и не перекосилось. Одним из них я так увлекся, так торопился распутать, что не заметил иного пути решения.

Ульф чуть сильнее сжал пальцы Романа и сказал:

– Я подал Бродду Полссону идею подослать наемника. Он убил бы Теодору, и тогда Стиг Баглер сделал бы все, чтобы найти виновных и доказать непосредственную причастность Полссона. Он не остановился бы ни перед его влиянием, ни перед деньгами, ни тем более перед угрозами. Бродд Полссон должен был получить пожизненный срок без права на реабилитацию в политике, иначе менее чем через десять лет твой мир постигла бы ядерная катастрофа, и спасение жизни Теодоры сегодня значило бы смерть миллионов в ближайшем будущем... Но Теодора жива, а ты оказался куда лучшим мастером, чем я.

– Я не... не понимаю.

Роман ощущал, как им все сильнее овладевала слабость. Он не чувствовал своего тела. Боль, которая была похожа на агонию вначале, теперь притупилась, и он не понимал, что будет дальше. Когда Ульф оказался рядом, сказал, что Теодора жива, и сжал его руки, Роман стал дышать ровнее, пусть и по-прежнему рывками, но чудовищный страх стал тише и уже не бесновался внутри него с истошным криком, а просто поскуливал в стороне. Он пытался не смотреть по сторонам, не двигаться, потому что ясно понимал, что не владеет телом ниже грудной клетки. Роман старался внимательно слушать Ульфа, смотреть на него. Свет фонарей подсвечивал его глаза. По цвету они напоминали виски за зеленым бутылочным стеклом. Роману захотелось, чтобы все это оказалось нелепым кошмаром, очнувшись от которого они от души посмеялись бы, а потом отправились к пристани, в музей искусств, во Флоренцию. Куда угодно, только бы избавиться от холода проклятого бетона.

– Не понимаю, – повторил он глухо.

– Теперь, когда Теодора пережила нападение, она сможет заявить о нем, опознать нападавшего и выйти на Полссона. Баглер ее не оставит. Бродд и Тейт Полссоны сядут в тюрьму. Разумеется, одного покушения мало, чтобы переиграть Полссона, он слишком изворотлив. Но Теодора умница. Сбежавшему наемнику припишут ряд убийств, которые расследовал Баглер. В том числе и твое.

– Но я жив?.. – то ли сказал, то ли спросил Роман. Его лицо было перепачкано кровью, но глаза оставались чистыми, незапятнанными, голубыми и бесхитростными.

Ульф вздохнул.

– У тебя в позвоночнике застряла пуля. Даже если бы меня здесь не было и я не должен был выполнить то, за чем пришел, ты бы никогда больше не смог ходить и двигаться.

Роман совсем затих, только руки, всегда решительные, твердые и бескомпромиссные, вдруг задрожали под пальцами Ульфа еще сильнее. Он приподнял голову, пытаясь разглядеть в темноте Теодору, но с такого угла ему было не видно. Роман все пытался подняться, надсаживая рану. Тогда Ульф, ухватив за плечи, слегка приподнял его, ровно настолько, чтобы он смог ее увидеть. Теодора лежала на боку без сознания, обратив к ним бледное лицо с закрытыми глазами. Ее грудь поднималась и опускалась в такт быстрому дыханию. Ульф опустил Романа в прежнее положение.

– Я не хочу уходить, – прошептал Роман, глядя прямо перед собой.

– Не хочу и я.

– Но ты останешься.

– Нет.

– Я не... Моя рана ведь не смертельна?

– Нет.

– Как тогда нападавшего обвинят в... – Он не смог договорить до конца.

– Теодора будет утверждать, что это был он. И это логично, ведь кроме вас троих здесь никого не было.

– Но она видела тебя.

– Она подумает, что ей показалось.

– Так ты просто сбежишь? И на этом все?

– Не сбегу. Ты увидел не весь путь. Часть еще скрывается за поворотом. Смотри.

Роман распахнул веки и поднял глаза. Ресницы склеились от слез, глаза блестели. Он увидел лицо Ульфа, обращенное к нему, увидел, как несколько черных прядей упало на лоб, увидел, как на занесенной руке вместо привычных человеческих ногтей появились волчьи когти, матово поблескивающие в неярком свете.

– Моя смерть спасет ее?

– Не только ее. Ты спасешь миллионы жизней.

Взгляд Романа метался от когтей к лицу, хотелось дотронуться кончиком пальца и проверить, насколько они остры, хотелось больше никогда их не видеть. Наконец их взгляды встретились. Роман нервно дернул ладонью, которую по-прежнему накрывала рука Ульфа.

– Что ж, выходит, и во мне есть что-то от героя.

– Ты ведь понимаешь, что все это значит?

– О чем ты?

– Ты победил свой страх. Он больше не имеет смысла, в отличие от тебя самого. Пусть эта жизнь прошла не так и больше тебе не принадлежит, она – сам баланс. Она ядро всего живого, и она – бесценна. Я явился, наблюдая безбожника, одержимого кровавой жаждой справедливости, а ухожу, забирая героя с благородным сердцем. Поистине, нет в мире иного существа, сочетающего в себе страшного зверя и чистого ангела так, как это делает земной человек!

Ульф коснулся его волос, намокших от крови у виска. Потемневшие пряди волновались под пальцами, точно вечерняя нива.

– Теперь ты видишь, что ошибался. Ты можешь думать. Ты можешь любить. Ты можешь быть хорошим человеком. Это все, что в конце концов имеет значение.

Роман кивнул. Ему не хотелось, чтобы руки уступали темноте и холоду. Он подумал, затем спросил:

– Что будет с тобой?

– Я не знаю, – честно ответил Ульф. Он знал, куда отправляются человеческие души, пережив новое рождение, но действительно не представлял, куда предстоит отправиться ему самому. Может быть, это конец? Он посмотрел на Романа, на то, как разгладились его до сих пор сведенные брови, на дрожащие ресницы и пятно крови на губах. Он был готов заплатить такую цену. – Но ты бояться не должен. Для тебя это лишь переход, начало чего-то большего, хоть уходить ты и не хочешь.

– Здесь очень темно, – прошептал Роман.

– Не вся тьма – зло, как не весь свет – добро. Значение ты вкладываешь сам, всего лишь спроецировав то, что в сердце. – Ульф отнял руку от волос и снова взял его ладони, почти безвольно лежащие на груди, трепещущей от частого дыхания. – Роман, – позвал он, призывая посмотреть на него.

Роман поднял глаза и больше не отводил их. Он ощутил, как вторая рука Ульфа приподнялась. Темнота посветлела, позеленела, как поле молодой весенней травы, тянущееся к самому горизонту. Ульф сказал:

– Пришло время не бояться.

Боль была быстрой, внезапной, как вспышка молнии, что раскроила его пополам. Темные когти стремительно и точно рассекли грудь. Звук был такой, будто вспороли старинный холст величайшего мастера эпохи Возрождения. В самом его центре зиял длинный разрез. Его не зашить, не собрать, не исправить. Он просто потерян. Старый мастер, создавший его, допустил немало ошибок, пусть и творил искусство, и пришло время платить по счетам. Добро и зло далеки друг от друга подобно двум идущим параллельно линиям, но есть то, что низвергает одно и возводит другое: добро и зло имеют цену.

Роман дернул рукой, схватил Ульфа за плечо. Он как будто повис на тросе над бездной, но пришло время разжать пальцы. На улице уже слышался шум подъезжающих машин, топот спасателей и полицейских. Все это было так неважно, ведь над полем зеленой травы сгустились облака и пошел дождь. Несколько неосторожных капель коснулись пальцев и щеки Романа, сбежали вниз, радуясь свободе. Вместо того, чтобы мутнеть, сознание Романа вдруг на несколько секунд приобрело кристальную ясность. Свободно двигать он мог лишь головой, хотя и это причиняло ему нестерпимую боль. Он прижался лбом к запястью Ульфа. Когти исчезли, теперь это снова были обычные человеческие руки. Он попробовал сказать то, что собирался, что должен был и хотел сказать, но не смог. Изо рта вырвался только едва слышный хрип – его заполнила кровь. Он закашлялся. Ульф остановил его, положив вторую ладонь на затылок. Слова никогда не были ему нужны, он и так все знал.

Сделав несколько прерывистых вдохов, Роман закрыл глаза и затих. Обагренные губы слегка приоткрылись. Он весь расслабился, потяжелел, как делает тело, оставшееся лишь былым напоминанием о душе, что была уже не здесь, и только волосы, не запачканные кровью на макушке, остались прежними на ощупь, пока еще теплыми.

Ульф не знал, что его ждет. Если безжизненное тело Романа тяжелело, он чувствовал, что его собственное слабеет с каждой секундой, словно тает. В отличие от постоянного вместилища человеческой души, его облик был дан ему на время, и время это истекло.

* * *

По бетонным лестницам и стенам заметались лучи фонарей, затопали ноги в тяжелых рабочих ботинках, зашумели голоса. Их становилось больше, они звали громче. К тому моменту, когда первый полицейский – молодой офицер с длинным гладким, симпатичным лицом и суровыми глазами – ступил на площадку комнаты с большими, пока еще пустыми окнами, все здесь стихло, застыло, исчезло. Бледный луч фонаря заметался по полу, выхватил из темноты сначала огромное пятно и тело у окна, потом длинные светлые волосы и такое же светлое лицо. Офицер фиксировал все гораздо быстрее луча. Увидев, что нет необходимости защищаться, он вложил пистолет в кобуру и позвал спасателей, которые чуть приотстали. Полицейский подошел к девушке, коротко кивнул, нащупав пульс. Потом приблизился к телу в стороне, так же коротко взглянул и вытянул руку, дав знак не приближаться.

Офицера звали Финеас Албом. В Бергене он жил всего несколько месяцев, но с самого начала службы завязал крепкие доверительные отношения с капитаном следственного отдела и пытался соответствовать ему во всем. Стига Баглера не было в городе в эту ночь, поэтому операцию взял на себя Албом, которому Баглер начинал доверять, пусть и вел себя так, будто ни во что не ставит молодого человека с ясным суровым взглядом дикой птицы. Албом был хорошим специалистом, наблюдательным полицейским и сообразительным напарником. Рану, ставшую причиной смерти Романа, он узнал сразу. Его начальник был одержим чудовищем, которое их оставляет. Был ли это зверь? Но что он мог делать в таком месте? Был ли человеком?.. Финеас Албом не верил в призраков. Он был рационалистом, лишившимся семьи из-за жестокости человека, а призраки и чудовища его не пугали. Он вообще не считал загадочное и сверхъестественное, о котором столько говорят, пишут, снимают, кричат и судачат, злом. Ему было глубоко безразлично, существуют ли где-то в мире или за его пределами рогатые чудища, крылатые феи или саблезубые исполинские волки. Людей было вполне достаточно, чтобы познать весь спектр чувств: от любви, которая приводит в движение даже застывшее одинокое сердце, до ненависти, злобно пожирающей все без разбора. Да, одного человека было достаточно. Их же были миллионы.

Албом оглянулся на женщину. Ее уже поднимали на носилки и готовились унести. Он дал указания оградить тело лентой, чтобы кто-нибудь ненароком не наследил на месте преступления и не уничтожил возможные улики. Прежде чем тело мужчины смогут забрать и увезти, необходимо было многое зафиксировать. Он устало глянул на чудовищную рану и слегка поморщился от жалости. Албом качнул головой, подумав, что, по крайней мере, он умер быстро.

Криминалисты раскладывали оборудование, суетились, тихо переговаривались и обсуждали личные предположения. Тишина исчезла. Как и мрак. Его растворил свет полицейских ламп. Пустующая сцена стала театром. Албом отвернулся. Он ненавидел этот момент. Носилки с женщиной как раз выносили из помещения. Она дышала, теперь уже ровнее благодаря кислородной маске и оказанной первой помощи. Отдав необходимые распоряжения, Албом пошел вслед за врачами. Приоритет всегда отдавался живым. В полумраке коридоров он смотрел на ее лицо поверх голов медиков. Она слегка напоминала его Лору. Албом слушал писк аппарата, показывающего сердечный ритм, и подумал, что он похож на стук лап по высохшей твердой земле: один-два, три-четыре, один-два, три-четыре. Так бежит раненый, вырвавшийся на свободу волк, который окрепнет, залижет раны и очень скоро будет дома.

Эпилог

Асфальт был весь в пятнах: ровные ряды платанов вдоль аллеи отбрасывали затейливые тени – их как будто вырезал из бумаги ребенок, едва научившийся держать в руках пластмассовые детские ножницы. В будний день близ кладбища не было почти никого, и, казалось, слышно, как позванивают светлые листья над головой.

Теодора быстро вышла к нужной могиле. Спустя столько лет она могла бы пройти запутанную сеть дорожек и бесконечную вереницу надгробий с завязанными глазами. Зеленоватые чаши морозников с сердцевиной, тронутой благородной ржавчиной, красиво выделялись на фоне ее распахнутого светлого пальто и голубой блузки. Ноги в низких туфлях мягко ступали по траве. Теодора оглянулась вокруг и похвалила себя, что догадалась собрать волосы в хвост на затылке: совершенно неожиданные порывы ветра были редкими, но яростными и бесцеремонными.

Она подошла к надгробию и тихо поздоровалась, глядя на аккуратные серые буквы, потом коснулась камня ладонью и постояла так с минуту. Камень впитал солнце, его той весной было много, и теперь отдавал тепло ее пальцам. Теодора поставила морозники в вазу, разложив аккуратным букетом, хотела подняться, но задумалась и встала на колени напротив камня. Это был первый год, когда она пришла позже годовщины смерти. Она с удивлением отметила, что не сердится на себя. Ее обуяло какое-то тоскливое, грустное спокойствие. Все наконец было так, как нужно: расставлено по своим местам, как фигуры на шахматной доске после завершения невозможно долгой партии перед началом новой. В этот раз она собиралась играть белыми.

– Представляешь, у меня теперь собака. О, он бы тебе понравился! Ризеншнауцер. Мы... – она осеклась, но потом продолжила, – забрали его из приюта.

Теодора улыбнулась. Каждый раз, направляясь сюда, она была уверена, что не услышит его голос, но он приходил каждый раз. Она слышала его так же отчетливо, как пять лет назад, и каждый раз на ее лице, которому придавали незабываемое, поразительно прекрасное выражение спокойные глубокие глаза, мелькала улыбка, очень искренняя и грустная. Он по-прежнему с ней говорил, а она говорила с ним.

– Быть студенткой в тридцать восемь оказалось не так неловко, как я предполагала. По крайней мере никто не пытается затащить тебя на нелепую нелегальную вечеринку, потому что все уверены, что именно ты первая же настучишь, закрывшись в туалете. – Она хмыкнула. Потом снова пробежала глазами буквы, задержав взгляд на заглавных Р и А, впивающихся в камень скошенными заостренными углами. – Я чувствую, что наконец оказалась на своем месте. Представляешь, меня окружает лишь искусство, и ни одного токсичного человека поблизости! Новый дом, собака... – Она снова осеклась. – Прости меня, – проговорила она едва слышно и тут же услышала, как он отчитывает ее за это «прости». Улыбнулась, и скатившаяся слеза попала в ловушку в уголке губ.

– Я так сильно по тебе скучаю! Даже теперь представляю, как мы сидели бы за столом в кухне и спорили об импрессионистах, нелепых выпусках новостей и выборе кинолога. Но моя боль уже разрешает мне жить, и меня это радует. Знаю, что ты хотел бы этого. Хотел бы, чтобы это произошло уже давно. Что ж, по крайней мере, время пришло, позже, чем хотелось бы тебе, но раньше, чем предполагала я. Я думала, что никогда...

Теодора погладила траву у подножия плиты, точно она была волосами склоненной к земле головы.

– Он заботится обо мне. И понимает, потому что тоже терял. Это все, чего я бы, наверно, хотела для будущей себя. И все это у нее будет, как уже было когда-то.

Она подняла голову. Налетевший ветер прогнал облака, и стоящий против солнца камень засветился.

– Я больше не бегу и не ищу, потому что все здесь. – Она прижала ладонь к груди. Сердце на мгновение сбилось. – Это – твои дары. Это смысл. Истина, разум и любовь. Все здесь и все это – твое, а значит, и мое.

Она сидела не шевелясь, пока колени не начали пульсировать от боли. Теодора поднялась, оправила пальто и снова коснулась камня, теперь уже обеими руками. Она говорила ему о своей любви – вслух, мысленно, тактильно, как умеют только те, чья любовь прошла испытание разумом, верой и сердцем и навечно осталась в теле, слившись с кровью, став ее компонентом, въевшись в кости, вплетясь в сосуды под черепной коробкой. Эта любовь была и осталась верой, которую она никогда не сможет предать.

* * *

Теодора пришла пешком. Так же шла она и обратно, ей хотелось дышать. Платановой аллее не было конца. Она врезалась прямо в небо. Теодора скоро свернула и пошла вдоль небольших частных домов, таких тихих, что было едва заметно, как они сонно дышат в ожидании вечерней суеты. Впереди показался супермаркет и вместительная парковка перед ним. Теодора остановилась посреди тротуара, чтобы проверить полученное сообщение, и вдруг резко вскинула голову, напряглась.

С парковки за ней наблюдали. Это была рыжеволосая женщина среднего роста. Теодора убрала телефон и снова оглянулась. Женщина смотрела на нее. Потом, словно в подтверждение, вскинула руку и помахала. Теодора присмотрелась внимательнее. Она казалась знакомой, но... Теодора зашагала через дорогу к парковке, все быстрее, а когда остановилась, протянула руку и искренне пожала маленькую ладонь Авроры Розендаль.

– Не думала, что мы с вами еще увидимся, но надеялась на это.

Аврора не изменилась. Все та же уверенная улыбка на пухлых розовых губах, идеальный неброский макияж, безупречный костюм, прекрасная осанка. Теодора восхищенно смотрела на ту же скромную, полную достоинства королеву, выковавшую свою корону в одиночку, но как же ярко она сияла! Она вскинула брови, услышав слова Авроры.

– Почему же?

– О, я теперь редко здесь бываю! Скоро насовсем перееду во Францию.

– Может быть, пройдемся? Мне бы очень хотелось с вами поговорить, – немного робко предложила Теодора.

– С удовольствием! Погода балует.

Они направились вдоль аллеи, по одну сторону которой в глубине стояли одноэтажные аккуратные дома, наполовину скрытые деревьями и разбитыми садами, а по другую теснились частные магазины, лавки и крошечные уютные студии художников, фотографов и мастеров небольших производств. Аврора с интересом рассматривала спутницу, но ненавязчиво, очень аккуратно. Теодора же была очарована, как и в прошлую встречу, только теперь порадовалась тому, что выглядит куда лучше. Она вдруг подумала, что, когда встретила Аврору в прошлый раз, ее жизнь тоже стояла на перекрестке, ровно как и теперь.

– Расскажите, почему вдруг Франция?

– Ну вот, сейчас придется хвалить себя, – хитро улыбнулась Аврора, блеснув красивыми зубами. – Я с головой ушла в дизайн и модную индустрию. Собственные модели создавать интересно, но мне захотелось масштаба, так что я развиваю бренд и планирую создать модный дом, но, разумеется, не здесь. Париж идеален для этого.

– Я уже говорила, что вы удивительная женщина?

Они рассмеялись. Обе чувствовали себя так, будто когда-то давно были закадычными подругами. Теодора же, у которой никогда не было настоящей подруги, млела от общения с женщиной такого уровня.

– Далеко вы идете?

– Возвращаюсь в город.

– Гуляли?

– Навещала могилу.

Аврора ахнула, поразившись своему, как ей казалось, невежеству.

– А ведь я читала о вас тогда... Это было чудовищно. Меня не было в городе, а потом, наверно, следовало навестить вас, но я подумала, что напоминание только разбередит свежую рану. Тот мужчина, Роман... – Аврора не высказала вопрос до конца, потому что Теодора кивнула, и так все подтвердив. – Немало времени прошло, но примите мои глубокие соболезнования. Я не смею говорить, что знаю или понимаю, но догадываюсь, как сильно вы его любили.

Теодора непонимающе взглянула на нее.

– Баглер, – пояснила Аврора, а Теодора отметила, что раньше она всегда называла его Стигом и никак иначе. Такая перемена порадовала ее. Вера Авроры во многом очень похожа на ее собственную, только ее идол остался глух к словам любви, молитвам и даже к жертвоприношениям. – Виделась с ним пару раз в те дни. Он как одержимый пытался притянуть за уши вину Романа. Ревновал как безумец! Кто бы мог подумать, что все сложится так.

Теодора не ожидала, что разговор примет такой оборот. Ей было неловко, но говорить об этом теперь она могла. Аврора наблюдала за ее реакцией, чтобы пресечь эту тему сразу же при необходимости.

– Удивительно, все эти годы он преследовал не тех, а настоящего убийцу даже никто не подозревал.

– Что с ним теперь?

– Сидит. Как и Полссон. Он отдавал команды, а тот... просто наемник.

– Немыслимо, – выдохнула Аврора. – Помню, как поддерживала его в предвыборной кампании. Какое скотство!

– Миллионы людей ему верили. Но, думаю, это хороший урок всем нам.

Аврора вздохнула и грустно улыбнулась уголками губ. Она взяла Теодору под руку, слегка сжав ее локоть. Они неторопливо шли бок о бок, постукивая каблуками по асфальту и глядя, как их тени играют в чехарду с силуэтами деревьев на земле. Теодора поднесла к лицу запястье с часами: у нее по-прежнему была уйма времени.

– О, – проговорила Аврора, взглянув на ее тонкие пальцы. Золотое обручальное кольцо смотрелось на ее руке очень уместно и по-особенному изящно. – Мои поздравления! Что же раньше не сказала?

– Спасибо! Свадьба только через шесть месяцев.

– Удивительно, как он согласился ждать так долго, – задумчиво произнесла Аврора. Теодора нахмурилась, но тут же поняла, прежде чем Аврора неловко начала объясняться. – Мы теперь совсем не общаемся, так что я совсем не в курсе его дел, но вы...

– Нет, нет, нет! – Теодора даже рассмеялась. – Это не Баглер.

– Не Баглер? – Аврора искренне удивилась и слегка покраснела.

– Его зовут Финеас. Он бывший полицейский. Это он нашел меня, когда все случилось. Разумеется, тогда и речи быть не могло о каких-то отношениях, но за время расследования мы очень сдружились, – она заговорила быстрее от смущения и не без удовлетворения заметила, как спадает возникшее вдруг напряжение. – Его жена и дочь погибли в результате вооруженного ограбления, так что мы вроде как лечили нашу боль долгой дружбой, которая тогда была нужнее и правильнее любых отношений и связей. Потом какое-то время не виделись. Я много путешествовала по Европе, России, Америке, даже недолго побыла в Японии. Вернувшись домой, встретились с ним совершенно случайно. – Теодора улыбнулась воспоминаниям и тому, как ловко все складывалось в целостную картинку. – Я попала в аварию рядом с приютом для животных. Какой-то человек хотел отдать свою собаку, а она поняла это и бросилась бежать. Сотрудник приюта рванул за ней и выскочил на дорогу на красный. На вызов приехал Финеас, и это здорово его разозлило, потому что у него были дела поважнее, но он как раз дежурил на соседнем перекрестке. Вел слежку. Вышел из машины такой свирепый, что бедный работник приюта начал заикаться от страха! А потом увидел меня. С того дня мы стали видеться почти ежедневно. Знаешь, все было настолько спокойно, своевременно и правильно и для него, и для меня, что поначалу было даже страшно, вдруг в любой момент все полетит к чертям. Но нет, конечно, нет! Я поступила на факультет искусствоведения, он ушел из полиции – ненавидел эту работу так же, как я свою. Купили дом, завели собаку, собираемся пожениться. – Теодора ненадолго замолчала. – Разве это нормально, что все настолько нормально?

Аврора тихонько рассмеялась.

– Только так и правильно. Знаешь, я очень за тебя рада. – Аврора чуть сильнее сжала руку Теодоры. – И я восхищаюсь.

– Чем?

– Не «чем», а «кем». Разумеется, тобой!

– Почему? – тихо спросила польщенная Теодора, которая сама всегда испытывала восхищение.

– Почему? – с улыбкой переспросила Аврора, искренне удивленная таким вопросом и такой скромностью. – Ты живешь, пока другие существуют. Этого вполне достаточно.

Они немного прошли молча. Потом Теодора сказала:

– Кстати, родители Финеаса живут в Лионе. Так что, возможно, видеться мы будем не так уж редко.

– А свадебное платье ты уже выбрала?

– Еще нет, но...

– Вот и славно! – перебила Аврора с мечтательной улыбкой. Она смотрела вперед, но глаза ее уже видели четкий силуэт, переливающийся шелком и перламутром. Она оценивающе взглянула на шею и плечи Теодоры, чуть отдалившись, потом кивнула сама себе и пробормотала что-то вроде: «Да, вполне подойдет».

Они дошли до перекрестка. Отсюда вдаль убегали первые многоэтажки, а справа еще зеленел единственный незастроенный участок. Деревья росли так плотно, как будто шли авангардом и грудью защищали свою землю от застройщиков. Теодора посмотрела туда, прежде чем начать переходить дорогу. Карие глаза впитали солнце, засветились, как смола на яблоневом стволе. Ей показалось, что-то мелькнуло между деревьев.

Теодора дышала глубоко и ровно. На спокойном лице не дрогнул ни один мускул, сердце не участило ритма. Она присмотрелась и вдруг широко улыбнулась, когда из-за темного, почти черного ствола дуба, усеянного мхом – зеленым и бурым, будто кожа, усыпанная веснушками, выпорхнула целая стая горлиц и взлетела к прояснившемуся небу.

Приотстав от Авроры, ровной степенной походкой удаляющейся по тротуару, Теодора снова вгляделась в тени под деревьями. Они хранили это место уже много веков, совсем как он хранил верность и любовь человечеству много веков подряд. Теодора никогда не спрашивала Романа о нем напрямую, не говорила и с ним самим, но интуитивно всегда знала его секрет. К концу следствия, когда виновные были наказаны и хрупкая справедливость восстановлена, последний фрагмент встал на свое место, пусть и никто, кроме Теодоры, не разглядел в разбросанных по полу кусочках крашеного стекла поразительный мастерский витраж.

Застыв у полосы деревьев, она благодарно кивнула зеленому просвету между ветхими стволами, как будто благодарила за что-то сам лес, его тени и его свет, его вечную, полную жизни зелень.

От автора

В последнее время я придаю все больший смысл благодарности. Я благодарна за то, что окружена лучшими людьми, за каждую возможность – большую и маленькую, за то, что моя работа над собой позволяет мне строить и вести жизнь моей мечты. И знаете, чем более глубокую и искреннюю благодарность я испытываю, тем больше поводов для нее появляется.

Эта книга стала удивительным, незабываемым приключением. Первый опыт всегда запоминается особенно, но он в какой-то мере даже превзошел мои ожидания.

Первую версию «Грима», на тот момент совсем еще сырую, но уже многообещающую, я написала за три месяца. Это были дни чистейшего вдохновения и импульса. Мои персонажи окружали меня с утра до вечера: вставали и ложились со мной, пили кофе, ехали на работу и домой тоже вместе со мной. Они проживали свои жизни и рассказывали мне истории, а когда мы поставили точку в эпилоге, все вдруг стихло. Помню, как легко дались мне последние предложения, после чего губы растянулись в победной счастливой улыбке, а сердце дрогнуло от нежности и трепетной уверенности в том, что эту книгу ждет успех.

Оставалось лишь найти того, кто смог бы разглядеть ее потенциал. Того, кто увидел бы Ульфа, Романа и Тео такими, какими их видела я, пока вместе со мной они смеялись и плакали, злились и негодовали, шутили, ссорились, мирились, любили. Да, такие люди действительно нашлись, и раз уж все началось с них, в этом списке они будут первыми. Спасибо Полине Умитбаевой, моему выпускающему редактору, вместе с которой мы привели рукопись к самому достойному результату, и, конечно, директору – Александру Лазареву, чей звонок однажды перевернул мою жизнь. Спасибо всем, кто причастен к этому волнующему процессу. Мое дорогое издательство, моя «Полынь», спасибо за эту возможность, которую я ждала много лет и ради которой работала все это время. Главное – спасибо за вашу веру в меня. За шанс наконец гордо и громко объявить себя той, кем я чувствовала себя с самого детства, – писателем.

Помню, как однажды начиталась и наслушалась страшных историй про литературных редакторов, которые берут жирный красный карандаш, вычеркивают лучшие моменты твоего текста и бесцеремонно отправляют в печать! Так вот, в таком случае вам просто не повезло, ребята, потому что над вашим текстом колдовал не тот человек. Вместе с Юлией Гузевой, моим литературным редактором, мы проделали потрясающую работу, которая к тому же многому меня научила. Юля, твое терпение и абсолютный профессионализм – следующее, за что я хотела бы поблагодарить. Я уверена, эту рукопись нельзя было понять и достойно представить лучше, чем это сделала ты.

Спасибо моей дорогой Ксении Томовой за бесконечную поддержку и веру в меня и мои проекты на протяжении долгих лет. Спасибо Екатерине Писаревой, которая первой прочла рукопись и благодаря которой мои герои впервые обрели реальность за пределами моего личного мира. Спасибо Фаине Гринберг за трепетное, особенное отношение к моему творчеству, его понимание, за бесконечную доброту и любовь.

Что ж, остается сказать о главном.

Мама, папа... я теперь автор, но нет таких слов, какие могли бы хоть вполовину выразить ту благодарность, которую я испытываю к вам. Без вас не случилось бы ничего. Вы – мои люди, мои друзья и наставники, сообщники всех моих авантюр, моя поддержка, мой дом. Вы и ваши действия, ваша вера в меня и любовь – буквально за каждым словом.

Но постойте-ка! Кто-то однажды сказал: книга жива, пока ее читают. И если ее созданием и выходом я обязана всем, кто перечислен выше, то ее жизнью – тебе, мой дорогой читатель. Оставит ли она след в твоей душе? Будешь ли ты возвращаться к ней и найдешь ли что-то важное для себя? Я могу лишь надеяться на это. Но если так, то моя самая горячая благодарность – тебе!