Лю Ляньцзы

Белая слива Хуаньхуань

© Трапезникова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке,

оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Золотые одежды

После того как мы вернулись в павильон Ифу, Цзиньси подошла ко мне и спросила:

– Госпожа, вы уверены, что сюаньши Ань сможет привлечь внимание повелителя и добиться его благосклонности?

– А ты как думаешь? Как говорится, со стороны виднее. Я уверена, ты уже знаешь ответ на свой вопрос.

– Госпожа Ань поет так, что может очаровать любого, – начала размышлять вслух Цзиньси. – В певческом мастерстве она намного превосходит нянцзы Мяоинь. К тому же у нее скромный и кроткий характер, она молчалива и осторожна. Думаю, император рано или поздно посмотрит на нее другими глазами.

– Ты правильно рассуждаешь, – я одобрительно кивнула. – Сама посуди, императрица величава, фэй Хуа красива, шуи Фэн благопристойна, цзеюй Цао невозмутима, фанъи Цинь ласкова, гуйпинь Синь прямолинейна. У каждой наложницы есть свои сильные стороны, но все они девушки знатного происхождения, дочери из богатых родов. А вот Линжун, как говорится, яшма из бедной семьи ^[1]. Сочетание ее поведения и внешности в новинку для государя. Это то, чего ему не хватало. Не забывай, что редкие вещи – самые ценные.

– Но... – Цзиньси замолчала, не решаясь озвучить свои мысли, но спустя пару мгновений набралась смелости и сказала: – Госпожа Ань долгое время держалась в тени. Мне кажется, что она вовсе не жаждет любви императора.

– Так и было до недавних пор, но после ареста отца она поняла, что, если не хочет, чтобы другие относились к ней с презрением и оскорбляли ее и ее семью, она должна стать любимицей государя. Линжун из тех, кого называют образцовыми дочерями. Она все сделает ради семьи. Помнишь тот день, когда я подарила ей отрез гладкой парчи?

– Помню, госпожа. Младшей хозяйке Ань очень понравился ваш подарок. Я никогда прежде не видела ее такой счастливой.

– А ты когда-нибудь слышала фразу: «Ее бледное, словно нефрит, лицо не так ярко сияет, как перья галки, что летает в тени Чжаояна» ^[2]?

– Нет, я никогда ее не слышала, но, кажется, это из стихотворения про чью-то печальную судьбу.

– В этих строках говорится о том, что, даже будучи красавицей, ты не будешь так же счастлива, как те, кто может приблизиться к императору. Линжун долгое время жалела себя и горевала о своей судьбе. Мне тоже было ее жаль. Но сейчас она наконец захотела стать ближе к государю, захотела познать его любовь. Вот только я не уверена, пойдет это нам с ней на пользу или нет.

– Я знаю, что вы долго размышляли, стоит ли помочь госпоже Линжун или лучше оставить все как есть. Но раз у нее самой появилось такое желание, то вам больше не о чем беспокоиться.

– Если она хоть немного завидует тем, кто купается в богатстве и почестях под покровительством императора, она быстро решится изменить свой образ жизни, так сильно похожий на жизнь затворниц Холодного дворца ^[3]. Я уже указала ей на ее главную ошибку, поэтому не пройдет и дня, как она примет решение. – Мне стало стыдно за свои жестокие слова. Я удрученно вздохнула и спросила у Цзиньси: – Как думаешь, я не переборщила? Воспользовалась ее смятением и подтолкнула на опасный путь. – От следующей мысли, пришедшей мне в голову, стало еще грустнее. – Я подтолкнула ее прямо в постель к своему мужу.

– Госпожа, и у нее, и у вас нет другого выхода, – сказала Цзиньси. – Простите, если мои слова покажутся вам грубыми, но, во‐первых, пускай государь и любит вас, у вас нет детей, на которых можно было бы опереться. Во-вторых, госпожа Хуа вернула себе высокое положение, и, в‐третьих, вы лишились поддержки госпожи Мэйчжуан. Вот и получается, что вы стоите посреди прекрасного пейзажа, но совершенно одинокая. Видимое благополучие может обернуться серьезной опасностью.

Когда я думала о ситуации, в которой оказалась, мне хотелось плакать. Вот и сейчас я почувствовала, как в уголках глаз появились слезы.

– Я и сама это понимаю. Я счастлива, что император дарит мне свою любовь, но из-за нее на меня устремлено слишком много завистливых взглядов. От одной этой мысли мне становится страшно. – Меня начало трясти, и я перестала сдерживать эмоции. – Но я не могу без любви императора! Только она помогает мне выживать в гареме. Нет, я не откажусь от нее! Он мой муж, мой любимый!

– Госпожа, прошу вас, образумьтесь, – неожиданно строго сказала служанка. – Император не только ваш муж, он также муж императрицы и других наложниц.

Сердце неприятно сжалось после ее слов.

– Ты права, император в первую очередь государь нашей страны, а потом уже мой муж. В глубине души я все понимаю, но не могу отказаться от него, хоть мне и жаль Линжун. Цзиньси, какая же я бестолковая!

Цзиньси опустилась на колени.

– Госпожа, прошу вас, не принижайте себя! – взмолилась она. – Раньше матушке Хуа помогали наложница Ли и наложница Цао, но сейчас рядом с ней осталась лишь последняя. Но даже при таком раскладе я не думаю, что остальные наложницы откажутся от притязаний на милость императора и перейдут на вашу сторону. Вам правда нужен кто-то, кому вы будете полностью доверять и кто протянет вам руку помощи в трудную минуту, иначе с вашей семьей может произойти то же самое, что случилось с отцом госпожи Ань. – Глаза Цзиньси наполнились слезами. – Если вас убьют, то любовь императора вам будет ни к чему. Ваша жизнь – вот что вы должны ставить на первое место.

На меня словно бы снизошло озарение. В голове тотчас же прояснилось. Я помогла Цзиньси подняться и с искренней благодарностью сказала:

– Большое тебе спасибо. Пускай я твоя хозяйка, но я еще слишком молода, поэтому порой могу поддаваться эмоциям. Ты все правильно сказала. Вместо того чтобы всех считать врагами, лучше найти тех, кому я могу доверять и кто поддержит меня в будущем. Император – государь нашей страны, поэтому мне неизбежно придется делиться его любовью с другими. В любом случае ни один мужчина не стоит того, чтобы умирать за него.

– Госпожа, я была слишком невежлива и могла обидеть вас. Прошу, простите меня.

– Знаешь, хотя Лючжу и Хуаньби мои самые близкие служанки, некоторые вопросы я не могу обсуждать даже с ними, – сказала я, грустно вздохнув. – Лючжу может вспылить в любой момент, а Хуаньби, наоборот, чересчур осторожничает, и обе они слишком молоды и еще совсем не видели жизни. Поэтому в самых важных вопросах я могу полагаться только на тебя.

– Госпожа, я всегда буду рядом с вами, – сказала Цзиньси, вытирая выступившие слезы.

И вот прошел день, второй, третий...

За три дня Линжун так ни разу и не пришла ко мне в Ифу. Я послала служанку узнать, не случилось ли чего, и та, вернувшись, передала мне слова Цзюйцин:

– Младшая хозяйка перегрелась на солнце и в последние дни не встает с постели.

Я посмотрела на небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами. Со стороны озера слышались крики чаек, низко летающих над поверхностью воды. Все указывало на то, что вскоре пойдет сильный ливень. Он станет настоящей благодатью для утомленных продолжительной жарой людей.

Я совершенно спокойно выслушала новости о плохом самочувствии Линжун и приказала служанкам отнести ей фруктов и лекарственных трав, помогающих при таком недуге.

Сегодня была Ночь погони за луной ^[4], и Сюаньлин проводил ее в покоях наложницы Хуа. После полуночи разразилась гроза. Раздались оглушительные раскаты грома, засверкали молнии. На мгновение на улице становилось светло как днем, а потом все вновь погружалось во тьму. Из-за резкого порыва ветра ставни распахнулись и ударились о стену с громким стуком. Я испуганно вскрикнула и подскочила на кровати. Цзинцин, дежурившая у моей спальни, забежала и первым делом закрыла окно, после чего плотно затворила двери и зажгла потухшие свечи.

Я свернулась калачиком, крепко вцепившись в одеяло. Меня с детства пугал гром. Самым большим моим страхом было остаться одной во время ночной грозы, когда вокруг грохочет и все время сверкают молнии. Когда я жила дома, в такие ночи ко мне приходила матушка и успокаивала меня, пока не заканчивалась гроза; а после того, как я начала жить в гареме, мне везло, потому что во время ночных гроз со мной всегда был Сюаньлин.

Но сегодня ночью он согревал в своих объятиях не меня, а наложницу Хуа.

Гроза стала толчком, чтобы эмоции, накопившиеся за последние несколько суматошных дней, выплеснулись наружу. Я лежала, спрятавшись под одеялом, и беззвучно плакала.

Теплые слезы скатывались одна за другой на бордовую шелковую простыню и превращались на ее гладкой поверхности в маленькие темные цветочки.

Я прогнала из спальни всех служанок. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел меня в минуты слабости и печали.

Через некоторое время я почувствовала чье-то присутствие. Кто-то подошел к кровати и откинул тонкое шелковое одеяло, за которое я испуганно цеплялась. Я оглянулась и удивленно прошептала:

– Сылан...

Сюаньлин присел рядом и протянул ко мне руки, приглашая спрятаться от грозы в его объятиях. Я тут же прильнула к широкой и теплой груди, чтобы не видеть вспышек света за окном.

– Меня разбудили раскаты грома, – прошептал император. – И я вспомнил, как ты испуганно дрожала во время ночных гроз...

Судя по мокрым пятнам на одежде, он попал под дождь, пока спешил ко мне. Осознание этого и ощущение влажной ткани, к которой я прикасалась щекой и руками, странным образом успокаивало меня, и вскоре я перестала трястись от страха.

– Но как же фэй Хуа? – растерянно спросила я. – Получается, что вы ее...

Он приложил пальцы к моим губам, заставляя замолчать.

– Я беспокоился, что ты можешь испугаться...

После того как Сюаньлин крепко сжал меня в горячих объятиях, все мои тревоги рассеялись. Я не хотела думать ни о чем другом, кроме этого сладкого момента.

А когда его прохладные губы нежно прикоснулись к моему взмокшему лбу, пускай на мгновение, но моя душа наполнилась абсолютным покоем и безмятежностью.

«Может быть, ради него... я смогу набраться смелости и вступить в борьбу с остальными наложницами. Даже если эта борьба будет длиться вечность».

Со всех сторон слышался шум стекающей с крыши воды. Дождь лил не переставая. Свежий, наполненный сладкими ароматами влажный воздух проникал через открытые ставни и заполнял все вокруг. Вода, дарованная нам Небесами, смыла земную грязь и постепенно прогнала мучившую всех духоту. Впервые с наступления жарких дней я смогла хорошо выспаться.

Когда я засыпала, на улице шел дождь и дул сильный ветер, но поутру снова светило солнце и на небе не было ни облачка.

Сюаньлину, как обычно, надо было присутствовать на утренней аудиенции, поэтому я поднялась вместе с ним, помогла ему одеться и проводила до дверей, после чего снова прилегла на кровать, чтобы еще немного подремать.

Первые лучи пробивались сквозь утреннюю дымку, и с каждым вдохом я ощущала приятный аромат мокрой после дождя листвы.

Полежав немного, я поднялась и подошла к дверям, но, когда открыла их, меня ждал сюрприз. По другую сторону стояла Линжун. На ее щеках красовался яркий румянец, а на волосах поблескивали капельки росы. Под солнечными лучами они сияли так ярко, что делали Линжун похожей на сказочную фею.

– Что ты здесь делаешь в такую рань? – удивилась я. – Ты уже поправилась?

Подул ветер, и в воздух поднялись увядшие цветы и опавшие листья. В последние дни кроны деревьев жухли, утрачивая летнюю красоту. Свет, проникающий сквозь листву, падал на Линжун, разукрашивая ее пестрым рисунком из теней, отчего она еще больше становилась похожей на гостью из потустороннего мира.

Наконец подруга подняла голову и посмотрела на меня. Сегодня она выглядела совсем иначе: ее лицо украшала очаровательная и нежная улыбка.

– Раньше я упрямилась и делала только то, что захочу, – сказала она, вежливо присев. – Я была как будто не в себе. Но сейчас я наконец-то оправилась после продолжительной болезни. В моей голове прояснилось, и на меня снизошло озарение.

Я одобрительно улыбнулась подруге и протянула руку:

– Раз уж ты выздоровела, то приходи ко мне в гости почаще.

Ее тонкая белоснежная рука тут же оказалась в моей ладони.

– Я пришла не просто так, – сказала Линжун. – Я несколько дней усердно вышивала узор на той парче, что ты мне подарила. Я принесла ее с собой, чтобы мы вместе полюбовались.

Взявшись за руки, мы вошли в главный зал и сели друг напротив друга.

Взглянув на белоснежную парчу, я увидела переплетенные ветви персика, на которых распустились пышные цветы, похожие на пушистые розовые облака. Передо мной была вышивка потрясающей красоты.

– Я подумала и решила, что вместо того, чтобы вышивать черных галок, летающих в тени Чжаояна, лучше вышить персиковые деревья, что распускаются весной в саду Шанлинь, – пояснила Линжун, скромно опустив глаза. Ее тихий голос был похож на звук, который издают жемчужинки, когда бьются друг о друга. – Такой рисунок больше подходит этой великолепной парче.

Я вынула из волос золотую шпильку, украшенную собранными из жемчуга цветами персика, и вставила в небольшой аккуратный пучок на голове Линжун. Изящная кисточка из жемчужин и нефрита, свисающая с кончика шпильки, делала образ подруги еще более очаровательным и нежным.

– Как прелестно цветение персика! Яркие краски радуют глаз! ^[5] Сестренка, ты та самая жена, которая приносит счастье в дом мужа.

С первого взгляда было заметно, что сегодня Линжун тщательно подбирала свой наряд. Она надела комплект из тонкого шелка светло-зеленого цвета длиной до пола. На ткани не было никаких узоров, украшением служила лишь вышивка на манжетах – ярко-красные полураскрытые бутоны олеандра. На поясе была повязана молочно-белая шелковая лента, с которой свисало небольшое саше с ароматными травами и украшения из сапфира. Благодаря своему образу Линжун выглядела такой же изящной, как плакучая ива, и такой же хрупкой, как парящая на ветру ласточка. Она не стала собирать волосы в сложный пучок, а выбрала простую и опрятную прическу: лоб прикрывала челка, дальше шел косой пробор, а на затылке волосы были небрежно распушены нефритовым гребнем и собраны в простой пучок. В него она воткнула лишь две шпильки с жемчугом и серебряными кисточками. Линжун была так же красива и свежа, как лотосы после дождя.

Я тоже долго думала, что надеть, и в конце концов выбрала образ из тончайшего шелка светло-розового цвета, который украшали яблоневые ветви с еще нераскрывшимися бутонами. Мне очень нравилась текстура ткани, потому что, под каким бы углом я на нее ни смотрела, она выглядела изысканной и объемной, переливаясь золотистыми и серебряными цветами. Со стороны казалось, что я облачена в сверкающее розовое облако. Бесспорно, это был роскошный наряд. А надела я его для того, чтобы подчеркнуть естественную красоту Линжун, которая была словно «лотос, растущий в прозрачной воде и не нуждающийся в украшениях» ^[6].

Образ Линжун напоминал о нежных весенних красках, о первых листьях на гибких ивах, появляющихся во втором лунном месяце. Я же в своем наряде напоминала подкрашенные закатными красками облака, что виднеются на горизонте.

Можно было бы облачиться в яркие одеяния из дорогих тканей, но во время летней жары освежающие оттенки были притягательнее насыщенных цветов.

Тихим летним утром приятный прохладный ветерок приносил с собой ароматы лотоса и камыша. Ярко-голубое небо напоминало идеально отполированный кусок аквамарина с полупрозрачными вкраплениями тончайших облаков. Изредка слышался стрекот цикад. Расцветшие деревья феникса ^[7] были словно бы покрыты красочными перьями, которые трепетали от дуновения ветра.

Куда бы ни упал мой взгляд, повсюду царила истинная красота.

Взяв Линжун за руку, я повела ее прогуляться по веранде. Мы не торопясь прохаживались туда и обратно, любуясь изогнутыми крытыми мостами, перекинутыми через озеро с разных его сторон. Их балки были разрисованы яркими узорами, сочетающими в себе самые разнообразные цвета. Сами мосты были изящны и красивы, а их окна с резными рамами были закрыты тончайшей тканью, напоминающей изумрудный туман и свободно пропускающей освежающий утренний ветерок. На берегу озера Фаньюэ мы заметили несколько грациозных белых журавлей, стоящих в воде и чистящих свои перышки. То и дело мимо проплывали символы супружеской любви – утки-мандаринки. Некоторые из них прятались под мостами и засыпали в темном и прохладном месте. У кромки воды раскинулась пышная глициния. Большая часть ее кроны свисала над озером, и когда дул ветер, он срывал с ветвей светло-фиолетовые лепестки и уносил их к воде. Они мягко опускались на зеркальную поверхность, наполняя воздух чудесным ароматом.

Я наклонилась к уху Линжун и прошептала:

– Можно было бы просто познакомить тебя с императором поближе, но боюсь, что, даже если ты ему понравишься, он быстро к тебе охладеет и дней через пять позабудет. Тогда твое положение станет только хуже.

Я ощутила, как сильно вспотела ладонь подруги после моих слов. Она стала холодной и влажной.

– Ты, как всегда, права, – грустно произнесла Линжун, опустив глаза к полу.

– Ты должна произвести на него такое сильное впечатление, чтобы он сразу же в тебя влюбился. – Я остановилась и посмотрела на ярко-голубое небо. – Император каждый день проходит здесь примерно в одно и то же время. Думаю, что уже пора. Начинай петь, да погромче.

Линжун решительно кивнула, крепко сжала мою руку и запела:

– Не держись за одежды свои золотые, держись за годы молодые. Срывай цветы, когда они цветут, не жди, пока лепестки их опадут ^[8].

– Молодец, – я похлопала подругу по руке, чтобы подбодрить. – Твое пение пьянит без вина.

Линжун смущенно улыбнулась и опустила голову.

Вдруг позади нас раздался недовольный голос:

– Кто это тут поет?

Голос той, кого я совсем не хотела видеть. Я обернулась и поклонилась, как того требовали правила этикета.

– Рада тебя видеть, матушка Хуа.

Линжун, давно не встречавшаяся лицом к лицу с наложницей Хуа, растерялась и опустилась на колени, чтобы поприветствовать ее.

Фэй Хуа небрежно бросила ей «встань», а затем одарила меня своим самым холодным взглядом.

– Цзеюй Чжэнь, когда это ты выучилась так хорошо петь? Оказывается, ты не только отличная танцовщица, но еще и певица. Ты меня в очередной раз поразила.

Я вежливо улыбнулась и скромно ответила:

– Матушка, ты зря меня так хвалишь. Разве могу я столь красиво петь? Это пела сюаньши Ань.

Наложница Хуа покосилась на стоящую рядом со мной Линжун, которая все еще не осмеливалась отвести взгляд от земли. Хуа приподняла ее подбородок и, слегка прищурив глаза, сказала:

– А ты довольно милая.

Линжун, побледневшая от страха, немного успокоилась, услышав похвалу из уст старшей наложницы. Но тут фэй Хуа неожиданно для всех закричала:

– Не слишком ли ты дерзкая?! Как ты посмела петь столь пошлые песни в императорском саду?!

Линжун вновь затряслась и дрожащим голосом сказала:

– Я... я не хотела.

Хуа оглядела испуганную девушку с ног до головы, словно бы видела в первый раз. От ее ледяного взгляда по коже побежали мурашки.

– Кем ты себя возомнила? Разве ты не дочка того самого Ань Бихуая, которого император помиловал совсем недавно? – Старшая наложница презрительно фыркнула. – Вот уж не ожидала, что дочка преступника, вместо того, чтобы размышлять о грехах своей семьи, будет гулять по императорской резиденции и распевать легкомысленные песенки.

Когда наложница Хуа замолчала, служанки и евнухи за ее спиной захихикали, прикрывая рты рукавами.

Из-за столь жестоких слов у Линжун сбилось дыхание. Она готова была расплакаться, но держала себя в руках. Прикусив губу, она через силу вымолвила:

– Мой отец не преступник.

– Отца госпожи Ань признали невиновным и вернули ему прежнюю должность, – сказала я. – Было доказано, что он не нарушал закон.

Я успела уловить промелькнувшее на лице Хуа недовольство, но она тут же вновь надела на себя маску абсолютного безразличия.

– Я уверена, что ты и сама понимаешь, что быть признанным невиновным и быть невиновным на самом деле – это порой не одно и то же. – Фэй Хуа перевела взгляд с меня на Линжун и обратно и добавила: – Если сюаньши не разбирается в правилах этикета, то почему бы тебе как старшей не взяться за ее обучение?

Слова наложницы Хуа настолько меня озадачили, что я пару мгновений стояла с приоткрытым ртом, не зная что ответить. Обменявшись с Линжун растерянными взглядами, я неуверенно заговорила:

– Это же просто песня. Как она связана с правилами этикета? Я искренне не понимаю. Прошу тебя, матушка, просвети нас.

Наложница Хуа слегка прищурилась, вперившись в меня недовольным взглядом.

– Цзеюй, ты ведь у нас знаток стихов и песен. Почему же не понимаешь, что я хочу до вас донести? – Судя по стиснутым зубам, Хуа изо всех сил старалась унять свою злость. – Позволь задать тебе один вопрос. Ты знаешь, кто сочинил эту песню?

– Ее сочинила Ду Цюнян, жившая во времена династии Тан. Эта песня называется «Золотые одежды».

– А знаешь ли ты, что Ду Цюнян сначала была наложницей Ли Ци ^[9], а потом, когда его казнили за попытку мятежа, она вошла в гарем императора Сянь-цзуна ^[10] и получила титул фэй Цю? Она бессовестно пользовалась его благосклонностью в своих целях. При этом она была женой бунтовщика и дарила свое тело двум мужьям. И эта бесчестная и неверная женщина любила сочинять пошлые песенки. Теперь вы понимаете, почему я так удивилась, услышав, что кто-то осмелился исполнять ее песню там, где ее может услышать император?

Я знала эту историю и понимала, что Хуа неверно ее истолковала. А вот Линжун приняла все на веру и стала биться лбом о землю, прося прощения.

Я опустилась на колени рядом с подругой.

– Ты все правильно сказала, вот только Ду Цюнян не по собственной воле была женой бунтовщика. Я уверена, ты и сама знаешь, что после того, как она стала наложницей императора, она служила ему верой и правдой и помогала при дворе, стараясь загладить свою вину. Когда на престол взошел император Му-цзун ^[11], он даже назначил ее нянькой своего сына. Поэтому я бы не сказала, что Ду Цюнян была недостойной женщиной, и я очень надеюсь, что матушка не будет к ней так жестока.

Наложница Хуа улыбалась, но ее глаза оставались такими же безразличными и холодными, как кусочки льда.

– Цзеюй Чжэнь, ты, как всегда, ловко управляешься со словами, – все это было сказано с очаровательной улыбкой, которая делала и без того прекрасное лицо еще красивее, но в голосе наложницы уже слышалась ничем не прикрытая злость. – Но помнишь ли ты, что Сыма Гуан ^[12] в своем трактате «Образцовая семья» писал: «Добродетель замужней женщины в ее покладистости; ее не красит умение спорить»? Неужели ты решила забыть про женскую добродетель только ради того, чтобы бессмысленно поспорить с той, кто выше тебя по положению?!

Ее атака была слишком быстрой и яростной. У меня на лбу выступил холодный пот.

– Я бы никогда не посмела спорить с тобой, матушка Хуа, – сказала я.

Линжун подползла ко мне и со слезами на глазах запричитала:

– Матушка, цзеюй Чжэнь просто не подумала. Она не хотела оскорбить тебя или обидеть. Прошу, прости ее.

– Сама провинилась, еще и за других просишь? Значит, правду говорят, что вы близки, как сестры. – Хуа презрительно фыркнула, а затем и вовсе рассмеялась. Даже смех ее был красивый, он словно бы ласкал наши уши. Но уж никак не соответствовал тону, которым она говорила, и из-за этой странности волосы на руках становились дыбом. – Как главная наложница я должна следить за тем, чтобы мои младшие сестренки не забывали о правилах и вели себя прилично. – Она обернулась к своим слугам и крикнула: – Эй, вы!

Я испугалась, ведь несмотря на то, что Хуа лишилась официального статуса помощницы императрицы, она все равно обладала большой властью и могла сделать со мной и Линжун все что пожелает.

Хлоп! Хлоп!

Кто-то захлопал в ладоши, и эти хлопки прозвучали как гром среди ясного неба. Я не могла видеть, кто это был, потому что не смела оторвать взгляд от земли, но сразу же узнала голос:

– Какое восхитительное пение!

Первым, что я увидела, когда подняла голову, был большой зонт, украшенный изображениями девяти разноцветных драконов. Верх зонта был ярко-зеленого цвета, а по низу шла лиловая полоса. Ткань, свисающая с обода, трепыхалась на ветру. Затем мой взгляд опустился ниже, и я увидела стоящего за спиной наложницы Хуа императора. Он сцепил руки за спиной и внимательно разглядывал всех собравшихся. Рядом с ним стояла императрица. На ее лице застыла чуть заметная вежливая улыбка. Со стороны могло показаться, что ее вообще не волнует происходящее. Она хранила молчание, равнодушно глядя на меня, Линжун и наложницу Хуа. Чуть в стороне от императорской четы стоял евнух Ли Чан, возглавляющий процессию сопровождающих.

Я не могла понять, когда именно они оказались рядом, потому что подошли они совершенно бесшумно. Я терялась в догадках, как долго император следил за нашим спором и как много он услышал.

Увидев Сюаньлина, я выдохнула с облегчением. От охватившего меня счастья я готова была расплакаться.

Фэй Хуа поначалу растерялась, но потом поспешно развернулась и опустилась на колени.

– Приветствую вас, государь, приветствую, государыня.

Все наши служанки и евнухи тоже опустились на землю и склонили головы. Не обращая на них внимания, Сюаньлин подошел прямо ко мне и помог подняться.

– Ты редко так ярко одеваешься, – сказал он, одаривая меня нежным взглядом.

Я встала рядом с ним и, ничего не говоря, ласково улыбнулась в ответ.

Император велел наложнице Хуа и всем остальным подняться, после чего снова повернулся ко мне.

– Я издалека услышал, как кто-то поет, но не думал, что увижу здесь тебя, – сказав это, он покосился на старшую наложницу. – Сегодня стало прохладнее, удушающая жара прошла. Видимо, поэтому многие вышли прогуляться.

Судя по дернувшимся уголкам изящного рта, наложница Хуа хотела отреагировать на замечание императора, но в последний момент передумала и сменила тему:

– Ваше Величество, вы прогуливаетесь после утренней аудиенции? Вы, наверное, устали?

Сюаньлин ответил не сразу. Наложнице Хуа пришлось немного понервничать, прежде чем император вежливо улыбнулся и сказал:

– Сейчас еще раннее утро. Неужели моя дорогая Хуа уже утомилась?

Я рассмеялась, привлекая внимание императора.

– Ваше Величество, как хорошо, что вы проходили неподалеку. Мы с матушкой Хуа как раз наслаждались пением сестренки Ань.

Император крепко сжал мою руку и спросил у Хуа:

– Правда?

Наложница Хуа, которая никак не могла найти достойный выход из сложившейся ситуации, немного расслабилась, услышав вопрос государя.

– Мне кажется, что сюаньши Ань очень красиво поет, – ответила она, натянуто улыбнувшись.

Сюаньлин обратил свой взор на Линжун, и его лицо вдруг осветила добрая улыбка.

– Я был слишком далеко, чтобы расслышать твое пение. Не могла бы ты еще раз спеть?

Я постаралась взглядом приободрить Линжун. Она тихонько вздохнула, а потом решительно кивнула. Слегка покашляв, чтобы прочистить горло, она запела.

Когда я слушала пение Линжун, я представляла лотосы, покачивающиеся на поверхности пруда. Ее голос был таким же сочным и ярким. Он был освежающим и в то же время пьянящим, как легкий ветерок, гоняющий ряску по водной глади. Голос Линжун проникал в самое нутро. Мне казалось, что все внутри меня то поднималось, когда она брала высокие ноты, то опускалось, когда тональность становилась ниже. Высокие ноты в исполнении моей подруги были столь же прекрасны, как звон горного хрусталя. Как ивовый пух весной, как нить шелкопряда – мелодия бесконечно вилась и кружилась в воздухе. Она была наполнена любовью и ненавистью, теплом и холодом. Мне казалось, что я всей кожей впитываю чарующие звуки. Нежная прохлада окутывала мою душу, даря неописуемое наслаждение. Пение Линжун не было похоже на то, что мы привыкли слышать. Я могла бы сравнить его только «со звуком разбившегося нефрита с горы Куньлунь да блеском росы на лепестках орхидеи» ^[13].

Даже я, уже не раз слышавшая, как поет Линжун, была потрясена. Меня охватило чувство благодарности за то, что я могу насладиться звучанием ее голоса. Ее пение было такое же нежное, как трель соловья, мягкое, как тончайший шелк, чистое, как родниковая вода, ласковое, как поцелуй возлюбленного. Я позабыла обо всем на свете. Мне хотелось окунуться с головой в эти звуки и остаться среди них навсегда.

Сюаньлин смотрел на Линжун как завороженный. На лице наложницы Хуа смешались удивление и злость, из-за чего ее красота заметно потускнела. Императрица поначалу тоже изумилась, но это длилось лишь несколько мгновений. Сейчас она снова спокойно улыбалась и слушала пение Линжун с таким выражением лица, словно в ее голосе не было ничего особенного.

Я в очередной раз восхитилась тем, как государыня мастерски управляет своими эмоциями.

Линжун трижды повторила припев, а затем постепенно затихла, но чудесная мелодия не исчезла сразу. Казалось, она еще какое-то время витала в воздухе. Сюаньлин, не шевелясь и ничего не говоря, смотрел куда-то вдаль. Казалось, он настолько глубоко ушел в свои мысли, что даже не заметил, как песня закончилась.

– Ваше Величество! – окликнула его императрица.

Сюаньлин ее не услышал, поэтому она позвала его еще раз, но погромче. Только тогда император вынырнул из мира грез и взглянул на нас.

В этот момент я поняла, что Линжун добилась того, ради чего мы все это затеяли. Причем все вышло намного лучше, чем мы ожидали.

– У сюаньши Ань очень приятный голос, – сказала императрица, повернувшись к супругу. – Он напоминает мне звуки природы: журчание ручья и шорох листьев.

Услышав похвалу из уст императрицы, Линжун изящно присела и скромно склонила голову. Сюаньлин приказал ей выпрямиться и стал внимательно разглядывать ее светлое, как бегущие по небу облака, лицо.

По кристально чистым, выразительным глазам Линжун всегда можно было понять, что она чувствует. Вот и сейчас я видела в них смесь беспокойства, смущения и страха. В этот момент она была хрупкой, застенчивой девушкой, чей вид пробуждал в чужих сердцах желание оберегать ее. В гареме не было никого похожего на Линжун, потому что со временем в окружении императора не осталось скромных, стыдливых и беспомощных женщин. Я еще раз взглянула на ямочки на щеках Линжун, на то, как она робко и грациозно склонила голову, и где-то глубоко внутри меня проснулось странное, непонятное мне чувство.

У Сюаньлина было хорошее настроение. Его выражение лица было таким же ясным, как голубое небо над нами.

– Великолепно! Срывай цветы, пока они цветут! – Император довольно улыбнулся и спросил у застывшей перед ним наложницы: – Как тебя зовут?

Линжун растерянно посмотрела на меня. Я слегка кивнула ей. Она собралась с духом и тоненьким, как комариный писк, голоском ответила:

– Ань Линжун.

– Когда ты отвечаешь императору, – подала голос наложница Хуа, чье лицо будто бы свело судорогой: так неестественно выглядела ее улыбка, – ты должна говорить про себя «Ваша слуга», иначе ты проявляешь неуважение к государю.

Линжун покраснела, услышав замечание, и стыдливо опустила глаза.

– Я поняла. Спасибо за совет.

Императрица посмотрела на старшую наложницу и сказала:

– Видимо, ты теперь часто будешь встречаться с сюаньши Ань. Обучи ее всему, чему требуется. Времени у вас предостаточно.

В глазах Хуа появился недобрый блеск, но спустя мгновение она снова улыбнулась, показывая белоснежные зубы.

– Разумеется, государыня. Я понимаю, как вам сложно в одиночку управлять гаремом, и с радостью разделю ваши тяготы.

Император все не мог отвести взгляд от Линжун.

– Как же славно, когда столь светлые и радостные песни поет человек с чистой душой, – сказал он.

Я отступила на пару шагов и застыла с вежливой улыбкой на губах. Так и должна вести себя наложница императора, ведь все, что будет происходить дальше, меня уже не касалось.

Наложница Хуа последовала за императором и императрицей, а я, сославшись на усталость, попросила разрешения удалиться в свои покои.

Сюаньлин наказал мне хорошенько отдохнуть и велел служанкам присматривать за мной. Линжун тоже собиралась вернуться в Ифу, но стоило нам пройти несколько шагов, как к нам подбежал Ли Чан и попросил ее следовать за государем.

Подруга виновато взглянула на меня, но тут же подобрала подол юбки и почти бегом направилась за Сюаньлином.

Я взяла Лючжу под руку, и мы не спеша направились к павильону Ифу. Следом за нами молча шли Пэй и Цзинцин.

– Госпожа, вы сразу же хотите вернуться в свои покои? – спросила внимательная Лючжу.

Прикусив губу, я покачала головой и повернула к озеру Фаньюэ. Я шла и смотрела, как подол моего роскошного наряда скользит по земле. Он был точно плывущие на горизонте облака во время заката. Вышитые на розовом фоне яблоневые ветви с еще нераскрывшимися бутонами напоминали о поре всеобщего цветения, что наступала весной. Сочетание розового и зеленого, золотого и серебряного было олицетворением весеннего великолепия.

А ведь этот рисунок состоит не из одного стежка и даже не из одной нити. Я неожиданно для самой себя задумалась о том, сколько же усилий и нитей потребовалось на то, чтобы создать эту потрясающую красоту. Сколько раз острие иглы пронзало тонкую шелковую ткань, пока на ее поверхности не появились переплетающиеся между собой яблоневые ветви? Интересно, а ткани было больно, когда сквозь нее проходила игла? Ей было так же больно, как мне сейчас?

Когда мы подошли к Ифу, я увидела во дворе цветущую бордовую магнолию, похожую на пылающий факел. Оглянувшись на озеро, я заметила на его поверхности распустившиеся лотосы. Видимо, пора яблоневого цветения уже прошла... Налетел порыв ветра, и у меня на глазах выступили слезы.

Вдруг какое-то смутное чувство кольнуло мое сердце. Я хотела ухватиться за него и разобраться, что это такое, но оно исчезло так же быстро, как появилось. Несколько парящих в воздухе бордовых лепестков опустились мне на рукав. Я осторожно смахнула их и в этот момент заметила, как бледны мои руки: точно снег, освещенный луной. Пара лепестков, не пожелав оказаться на земле, осталась на моих пальцах. Насыщенно красные пятна на белоснежной коже сразу же бросались в глаза.

Я сжала лепестки магнолии, а потом, раскрыв ладонь, завороженно следила за тем, как красная влага окрашивает линию моей жизни. Вместе с этим постепенно приходило осознание того, что именно тяготило мое сердце.

На ладонь бесшумно упала слеза.

А может, это была и не слеза, а капелька утренней росы, еще не успевшая высохнуть на солнце. Может, это дождинка, оставшаяся на листьях после вчерашней грозы. Как бы то ни было, эта капелька смочила мое иссушенное чувством одиночества сердце.

Я расправила плечи и гордо вскинула голову. Вытерев со щек влажные следы, я крепко сжала бордовый лепесток и молча улыбнулась.

Глава 2

Сиянь

С того дня пение Линжун каждую ночь звучало в комнатах императорского дворца. И не важно было, с кем император делил ложе, ее песни разносились эхом по Тайпину, пронзая темноту подобно свету луны, проникающему сквозь облака.

Сюаньши Ань понравилась государю, но не стала его новой фавориткой. Согласно правилам, после того как наложница проводила ночь с императором, ей присваивали более высокий ранг. Вот и Линжун повысили, сделав мэйжэнь, наложницей дополнительного шестого ранга. Раньше по статусу она была ниже и меня, и Мэйчжуан, и даже Чунь. Но нынче, когда Мэйчжуан понизили до чанцзай, до того же ранга, что и Чунь, Линжун уступала только мне.

Я, конечно же, обрадовалась, когда ей жаловали ранг мэйжэнь, но мои чувства не были такими же искренними, как тогда, когда благосклонности императора удостоилась Мэйчжуан. На этот раз радость смешалась с чувством разочарования и грусти.

Возможно, на меня повлияло то, что я случайно увидела вышивку с галками. «Ее бледное, словно нефрит, лицо не так ярко, как перья галки, что летает в тени Чжаояна». От той вышивки буквально разило жалостью к себе и завистью...

Тот случай подтолкнул меня к тому, чтобы помочь Линжун сблизиться с императором, но в то же время оставил занозу обиды в моем сердце.

Я прекрасно понимала, почему Линжун жалеет себя, ведь я видела, какой образ жизни она вела во дворце, и знала, что она успела пережить до этого.

«Ох, видимо, не такой уж я добрый и великодушный человек, раз даже такая близкая подруга, как Линжун, мне не доверяет, – подумала я и усмехнулась. – Чжэнь Хуань, Чжэнь Хуань, ты уже позабыла про те дни, когда вы вместе жили в резиденции Чжэнь и были как родные сестры?»

Когда я вспомнила то время, на душе стало немного легче.

После того как Линжун удостоилась милости императора, все в гареме стали воспринимать ее как вторую наложницу Мяоинь. Она тоже была из небогатой семьи, не отличалась яркой красотой и добилась внимания государя благодаря певческому таланту. Вот только характер у нее был совсем иной. Линжун была кроткой и послушной, она ни с кем не спорила и всегда с уважением относилась к другим наложницам. В ней не было ни капли того высокомерия, которым славилась прежняя сладкоголосая наложница. Ею была довольна не только императрица, но и сам Сюаньлин, который хвалил ее за мягкий нрав и скромность.

Мы все еще оставались подругами. Каждое утро после обязательного посещения императрицы Линжун приходила в павильон Ифу и разговаривала со мной. Ее отношение ко мне ничуть не изменилось.

Линжун не воспринимала внимание государя как должное. Я видела, что ей было не по себе. Она далеко не сразу привыкла к новому образу жизни. Зачастую она робко и боязливо сжимала плечи, боясь сказать или сделать что-то не то, поэтому многие ее жалели.

Однажды она схватила меня за рукав и со слезами на глазах сказала:

– Сестрица, надеюсь, ты на меня не обижаешься? Я ведь даже не думала бороться с тобой за внимание государя.

Я перестала подрезать цветы, которые собиралась поставить в вазу, повернулась к подруге и растянула губы в улыбке:

– Про какие обиды ты говоришь? Я наоборот рада, что император наконец-то тебя заметил. Я ведь сама вызвалась помочь. За что же мне тебя винить?

Линжун всхлипнула:

– Если тебе это не по душе, я не буду встречаться с императором.

Я не хотела разговаривать о Сюаньлине, но промолчать после таких слов не смогла:

– Что ты такое говоришь? Не веди себя как маленький ребенок. – Я улыбнулась и попыталась перевести разговор в шутку: – Я ведь, получается, ваша сваха. Где ты видела, чтобы невеста отказывалась встречаться с женихом из-за свахи?

Линжун рассмеялась, вытирая слезы:

– Можешь шутить надо мной сколько угодно, главное, чтобы ты не обижалась.

Золотые шпильки с жемчужными подвесками покачивались в такт ее смеху и, отражая солнечный свет, сами начинали сверкать. Их сияние напоминало нежные лучи утреннего солнца.

Я улыбнулась, но вместо того, чтобы обсуждать ее отношения с императором, заговорила об искусстве составления букетов. Я показывала, как собрать красивый букет из цветов, ветвей и листьев, а подруга с интересом слушала.

По моему мнению, Сюаньлин прекрасно относился к Линжун. После их первой совместной ночи он велел выделить ей для проживания павильон Фаньин, что находился на берегу озера Фаньюэ. Также он приказал назначить ей в услужение больше служанок и евнухов. Я уже не говорю о многочисленных щедрых подарках, на которые император никогда не скупился.

Благодаря тому, что Линжун добилась благосклонности императора, и тайной поддержке императрицы, жить стало гораздо спокойнее. Наложница Хуа начала меня остерегаться. Она ничего не могла поделать, поэтому ей оставалось лишь скрежетать зубами от досады. Настало время подумать о том, как помочь Мэйчжуан.

В Тайпине воцарились мир и покой. Все шло своим чередом, и ничто не омрачало солнечных дней.

С тех пор, как моя подруга начала по вечерам услаждать слух императора своим пением, в нем проснулась страсть к музыке и танцам. Почти каждый вечер в его дворце устраивали роскошные банкеты, после которых он отправлялся отдыхать в павильон Фаньин.

Поначалу мне казалось это странным, ведь раньше я не замечала, чтобы Сюаньлин любил песни, пляски и веселые пиры. Но потом на одной из аудиенций у императрицы я узнала, что он и прежде устраивал шумные банкеты, но перестал это делать после смерти императрицы Чуньюань.

Казалось, что государыню совсем не тревожит то, каким счастливым и беззаботным стал Сюаньлин в обществе Линжун. Она говорила об этом совершенно спокойно, чуть опустив глаза. Ее длинные ресницы в этот момент напоминали крылья ворона, а от кожи под глазами словно бы исходило голубоватое сияние. Императрица размеренно поглаживала сидящую у нее на коленях пеструю кошку по кличке Сунцзы ^[14]. Эту кошку редкой породы когда-то прислали в качестве подношения из царства Мило ^[15]. От других представителей кошачьих ее отличала очень мягкая шерсть, на ощупь напоминающая дорогой атлас, с равномерным полосатым окрасом. Черные и серые полосы на мордочке располагались так, что та становилась похожей на тигриную. Схожести с хищником добавляли и яркие зеленые глаза настоящего охотника. Но самым удивительным было то, что Сунцзы оказалась очень покладистой кошкой, быстро ставшей ручной. Хозяйка очень любила свою питомицу и однажды даже сказала: «Внешне тигр, внутри кошка, а на самом деле хозяйка моего сердца». Сунцзы почти все время была при государыне, исключением было только время для приема пищи и сна.

Мой взгляд привлекли белоснежные и хрупкие, словно сделанные из фарфора, пальцы императрицы. Ногти на них были выкрашены в ярко-красный цвет. На фоне кошачьей шерсти они выделялись так же, как накрашенные губы на бледном лице молодой красавицы.

Видимо, почувствовав мой взгляд, государыня посмотрела на меня и сказала:

– Можешь погладить ее. Сунцзы умна и не кусается.

Я благодарно улыбнулась, но так и не осмелилась подняться и подойти к ним.

– Ох, я же совсем забыла, что ты боишься кошек! – воскликнула императрица, заметив мою нерешительность.

– Ваше Величество, вы так внимательны к своим подданным, что запоминаете даже такие мелочи, – сказала я, скромно потупившись.

Императрица передала питомицу служанке и то ли в шутку, то ли всерьез сказала:

– А знаешь, хоть я и люблю ее, все равно осторожничаю, потому что даже домашнее животное может укусить или поранить.

– Государыня, вам не стоит об этом переживать. Вы так хорошо воспитали Сунцзы, что она никогда не причинит вам вреда.

– Ты так думаешь? – Императрица усмехнулась и ненадолго замолчала, задумчиво поглаживая золотую вышивку на рукаве. – Даже людские поступки трудно предугадать, что уж говорить о животных. Рядом с теми, кто тебе близок и кто тебя слушается, быстро теряешь бдительность, а это опасно.

Я сразу поняла, что сказано это было не просто так, но сделала вид, будто не уловила намека. Императрица улыбнулась и сменила тему:

– Кажется, наложница Хуа сильно недолюбливает мэйжэнь Ань.

До меня доходили слухи о том, что Хуа крайне разозлилась на Линжун и даже назвала ее коварной соблазнительницей, одурманившей Сюаньлина своим голосом. Когда императору донесли о подобных речах, он не рассердился и даже пошутил: «Вот такая она, женская ревность». Он все так же продолжал приглашать Хуа на ежедневные банкеты, чтобы она видела, как скромно и смиренно ведет себя Линжун, но это еще сильнее злило бывшую фаворитку. Ей не на кого было выплеснуть копившийся внутри гнев, и я всерьез опасалась, что однажды это обернется большой бедой.

И вот наступил очередной вечер, и мы снова собрались на шумном пиру. За столами восседали родственники государя и важные сановники, со всех сторон слышался звон винных чарок и пожелания долгих лет императору.

Это было время процветания и благополучия, когда мы были опьянены богатством и роскошью.

Ли Чан легонько хлопнул в ладони, и в зале тут же зазвучала беззаботная мелодия, выводимая на кунхоу ^[16] руками мастера. В зал, словно бабочки, впорхнули прекрасные танцовщицы с длинными распущенными волосами и в красивых ярких одеждах. Зрители не могли оторвать взгляд от их очаровательных лиц и грациозных фигур. Девушки кружились в танце, и их шаги были столь легки, что казалось, они не ходят, а летают по залу. Движения их рук были такими же плавными и невесомыми, как стелющийся над озером туман, что рассеивается от дуновения ветра. Танец юных красавиц завораживал и заставлял забыть обо всем на свете.

Императрица и наложница Хуа сидели по бокам от Сюаньлина, а мы с Линжун чуть дальше, друг напротив друга.

На Линжун сегодня был очаровательный наряд из темно-красного верха со светло-сиреневой окантовкой и фиолетовой юбки с изумрудным рисунком. На тонкой талии была повязана синяя лента, украшенная на концах золотыми подвесками. Волосы были зачесаны в сложный пучок, который так любили знатные дамы, и украшены сверкающими драгоценностями. Я тихонько вздохнула, глядя, как радостно улыбается подруга и как сияет ее светлое, словно белый нефрит, лицо. Линжун, несмотря на яркий макияж и роскошный наряд, все равно не могла сравниться с фэй Хуа, но сегодня ее красота действовала на окружающих так же, как освежающее дуновение ветерка знойным днем, потому что в обычное время она одевалась гораздо скромнее.

Линжун наполнила чарку вином и, осторожно ступая, преподнесла ее Сюаньлину. Тот с улыбкой принял ее и сразу же выпил. Наложница Хуа недобро усмехнулась и отвела взгляд, притворившись, что ничего не видела.

– Мэйжэнь Ань такая заботливая, – подала голос гуйжэнь Тянь. – Что же мы, старшие сестры, такие невнимательные? Нам должно быть стыдно.

Линжун покраснела и молча вернулась на свое место.

Сюаньлин посмотрел на наложницу Тянь и сказал:

– Принеси-ка своему государю фрукты, что стоят перед тобой.

– Слушаюсь. – Внимание императора обрадовало гуйжэнь. Широко улыбаясь, она спросила с намеком: – Ваше Величество, почему вы велите своей рабе принести вам фрукты, если у вас они уже есть?

– Я заметил, что ты так много говоришь, что даже не притронулась к яствам на своем столе. Я велел их принести, чтобы они не пропали зря.

Наложница Тянь покраснела до кончиков ушей. Она не ожидала, что император начнет над ней насмехаться. Ей понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя и натянуто улыбнуться.

– Ваше Величество, вы так любите шутить над своими наложницами, – сказав это, гуйжэнь Тянь надолго замолчала.

Парчовые занавески приподнимались от дуновений ветра, который разносил по залу ароматы алкоголя, женских румян и благовоний. Воздух в зале кружил голову и опьянял.

Как бы невзначай я прикрыла лицо веером, пропитанным сандаловым маслом, и, плотно сжав губы, усмехнулась.

«Линжун всегда хорошо играла в шахматы. Это был отличный ход, и Сюаньлину он понравился. Вот только...»

Мой взор привлекли деревья, что виднелись за открытыми окнами. Под последними лучами заходящего солнца они окрасились в насыщенный бордовый цвет. Их покачивающиеся ветви и многочисленные побеги бамбука создавали замысловатые бирюзовые тени, которые скрывали от празднующих людей, какой прекрасный вечер царит за пределами дворца.

И тут я почувствовала, что банкет, на котором раздавался громкий смех и столы ломились от яств, волнует меня гораздо меньше, чем цвет облаков за окном.

Пользуясь тем, что на меня никто не обращает внимания, я сказала служанкам, что хочу переодеться, и тихонько вышла из зала.

На небе сквозь тонкие облака просвечивал лунный серп. Его свет опускался на крыши дворцов и павильонов, проникал внутрь, оставляя серебристые пятна на темных поверхностях. Лунный свет струился, как вода сквозь пробитый на реке лед, и лишь изредка путь ему преграждали острые углы крыш. По императорскому саду разливалось благоухание цветов. То и дело освещенные места сменялись темными участками. Свет и тень тесно переплетались друг с другом под серебряным сиянием луны.

В конце седьмого месяца ночи стали прохладнее. Когда заходило солнце, удавалось передохнуть от изнуряющей летней жары.

В своих вышитых жемчугом туфельках я почти бесшумно ступала по каменным плитам галереи. Тишину нарушало лишь шуршание юбки, когда она касалась пола.

Я шла довольно долго, пока не добралась до террасы Тунхуа.

Название «Тунхуа» – цветы тунга ^[17] – заставляет проходящих мимо людей подниматься на террасу и любоваться окружающей природой, прекрасной в любое время года. «Цветение тунга заметно за тысячи ли, каждое утро доносится его аромат» ^[18].

Издревле считалось, что тунг – символ крепкой супружеской любви.

В прошлом гуйфэй Шу посчастливилось стать фавориткой императора Лунцина. Они искренне и страстно любили друг друга. Но вдовствующей императрице Чжаосянь было не по душе прошлое наложницы Шу, которое с порицанием обсуждали за ее спиной. Поэтому она не позволила провести церемонию возведения в ранг гуйфэй в столице. Тогда император Лунцин созвал со всей страны самых умелых мастеров и велел им соорудить в Тайпине террасу Тунхуа, чтобы на ней подарить своей любимой звание главной после императрицы женщины в гареме. Только после смерти мачехи и рождения шестого ребенка, принца Сюаньцина, государь смог провести подобающую церемонию в самом сердце Запретного города.

В книге «История династии Чжоу» можно было найти лишь несколько строк, посвященных императорской наложнице, ставшей легендой. В ней говорилось, что наложнице Шу, несмотря на ее противоречивое прошлое, удалось добиться звания фаворитки императора и оставаться его любимицей до конца жизни. «Наложница Жуань была дочерью главы уезда Пинчжан, Жуань Яньняня. Она служила во дворце с семнадцати лет. Император обратил на нее внимание и взял в свой гарем, даровав титул наложницы Шу. После рождения сына ее повысили до гуйфэй. После смерти императора наложница Шу отказалась от мирской жизни и отправилась в монастырь». Всего несколько мазков кисти понадобилось, чтобы описать долгую жизнь одной женщины. Но в книге не упоминалась терраса Тунхуа, которая стала самым ярким символом любви императора к наложнице Шу. Терраса была высотой в три чжана и девять чи ^[19] и облицована белым нефритом. Это было прекраснейшее сооружение, сверкающее под лучами солнца. По краям верхней площадки были посажены деревья – сливы и тунги, которые цвели друг за другом. И весной, и летом на террасе можно было любоваться пышным цветением. Сначала она была словно покрыта снегом, а потом на смену белым сливовым цветам приходили светло-сиреневые соцветия тунга, напоминающие утренний туман. Все теплое время года вокруг витал насыщенный цветочный аромат. Наложница Шу и император любили обниматься в тени цветущих деревьев и шептаться о чем-то своем, любуясь восхитительными пейзажами.

Мне стало грустно, я тихонько вздохнула и прошептала:

– «Цветение тунга заметно за тысячи ли, каждое утро доносится его аромат». Как хорошо описаны отношения между мужем и женой, в этом и есть сокровенный смысл любви.

Среди всех императоров династии Чжоу только император Лунцин всю жизнь любил одну и ту же женщину. Как бы мне ни хотелось повторить ее судьбу, я понимала, что, если государь отдаст всю свою любовь одному человеку, во дворце и в гареме начнутся беспорядки.

Наверное, императору предназначено Небесами делить свою любовь поровну между всеми красавицами гарема.

«Что же я так огорчаюсь, если все прекрасно понимаю?» – спросила я у себя и грустно усмехнулась.

После смерти императора нынешняя вдовствующая императрица посчитала, что содержание террасы Тунхуа обходится слишком дорого. Для нее это было бессмысленной тратой государственных денег, потому что от этого места не было никакой практической пользы. Сейчас когда-то восхищавший всех символ любви находился в ужасном, заброшенном состоянии. Здесь бывало очень мало людей, ведь терраса стояла на возвышенном месте в отдалении от тропинок, по которым любили гулять придворные. Даже служанки и евнухи, которые были обязаны здесь подметать, ленились приходить, поэтому на лесенках и перилах скопился толстый слой пожухлой листвы и пыли, пустой стол оброс травой, деревья увяли, и из всех щелей прорывались сорняки.

Печальное зрелище.

Как бы ни была прекрасна любовь, она исчезает так же бесследно, как плывущие по небу облака.

В одном из углов террасы, освещенном холодным лунным сиянием, я заметила маленькие белые лепестки. Они распустились на длинных вьющихся побегах с широкими листьями. Белоснежные цветы крепились к стеблю тонкими, как женские брови, цветоножками. У них не было никакого аромата, но выглядели они очаровательно. На лепестках поблескивали капельки росы, и они казались столь нежными, что я боялась к ним прикоснуться. Сама не знаю почему, но мне понравились эти невзрачные цветы. Я протянула руку, чтобы осторожно их погладить.

Вдруг за моей спиной раздался громкий голос уверенного в себе мужчины:

– Ты разве не знаешь, что это за цветок?

Мое сердце сжалось от страха: я оказалась в безлюдной глуши наедине с незнакомцем. Я даже не заметила, когда он подошел. Стараясь отогнать пугающие мысли и не впасть в панику, я повернулась и строго спросила:

– Кто ты такой?

Увидев того, кто нарушил мое уединение, я немного успокоилась. Место страха в моей душе заняло чувство смущения, так как, сама того не ведая, я серьезно нарушила правила этикета.

– Почему при каждой нашей встрече ты спрашиваешь, кто я такой? Неужели я настолько непримечательный, что меня столь сложно запомнить?

Передо мной стоял принц Сюаньцин. Судя по широкой улыбке, он совсем не рассердился из – за моего грубого тона.

Я вежливо присела, приветствуя брата императора.

– Ваше Высочество, очень сложно не испугаться и не растеряться, когда вы так неожиданно появляетесь за спиной.

– На этот раз это не я неожиданно появился за твоей спиной, а ты прошла мимо меня и не заметила. – Принц усмехнулся, глядя на мои красные от стыда щеки.

Видимо, из – за того, что тунговые деревья давно не прореживали, они укрыли принца, и я не заметила, что на террасе есть кто – то еще, кроме меня.

– Ваше Высочество, вы могли подать голос прежде, чем я оскорбила вас своим вопросом.

– Ты выглядела очень грустной, поэтому я не решился тебя окликнуть. Поверь мне, я не собирался тебя пугать.

Сегодня принц Сюаньцин выглядел серьезнее, чем обычно, и я готова была поверить в искренность его слов. Он не походил на наглого грубияна, каким показался мне при нашем прошлом разговоре. Когда луна осветила лицо принца, я заметила грусть в его глазах. Я удивилась, но не подала виду.

– Спасибо, Ваше Высочество, но не стоит обо мне беспокоиться. Я просто немного выпила, поэтому на душе стало слегка тоскливо.

На мгновение мне показалось, что он видит меня насквозь и знает, какую горестную тайну я храню в своем сердце. Но принц не стал вытаскивать ее наружу, а лишь сочувственно улыбнулся и сказал:

– Цзеюй, кажется, тебе понравились эти цветы.

– Да. Во дворце я таких не видела. Они очень необычные.

Принц подошел ко мне, сорвал цветок и поднес к носу, пытаясь почувствовать аромат.

– Это сиянь, а еще их называют «вечерний лик» ^[20]. Они и не должны расти во дворце, потому что считается, что эти цветы приносят несчастья. Если слуги их видят, их тут же выдирают.

Меня поразили его слова:

– Как же не посчастливилось этим цветам! А я думала, что несчастная судьба бывает только у женщин.

Принц нахмурился, словно задумавшись о чем-то, но уже спустя пару мгновений он снова смотрел на меня с улыбкой:

– В народе говорят, что эти цветы настолько скромные, что растут только в темных углах и распускаются на закате, чтобы их никто не видел, а к утру они увядают. Так печально: завянуть прежде, чем твою красоту кто-нибудь заметит. Именно поэтому их назвали «Вечерний лик» и считают несчастливыми.

– Только поэтому? А мне кажется, что у этих цветов очень необычная красота, которая выделяет их среди других. Вы сказали «сиянь»?

– Кажется, это значит... «лик, что прекрасен под лучами заходящего солнца».

Он начал говорить, а я подхватила, и закончили мы уже хором. Я не удержалась и рассмеялась.

– Вы тоже об этом подумали, Ваше Высочество?

Стоящий сейчас передо мной принц Сюаньцин и тот шестой принц, которого я видела в прошлый раз, были двумя разными людьми. Этой тихой летней ночью передо мной стоял спокойный, можно было даже сказать умиротворенный, молодой мужчина. Его голос был таким же ясным и чистым, как серп луны, освещающий нас с небосклона. Напряжение из – за неожиданной встречи постепенно спало, и я понемногу расслабилась. Приподняв руку, я поправила волосы на висках, которые растрепал ветер.

Он стоял, положив руки на нефритовые перила, и смотрел на Тайпин, напоминающий огромное озеро, в котором отражались бесконечные звезды. По всей императорской резиденции горело более десяти тысяч ламп, закрытых переливающимися колпаками и украшенных драгоценностями. Они сверкали и отражались друг в друге, отчего сияние становилось еще ярче. Я не могла подобрать слов, чтобы описать то, что видела. На ум пришли строки из «Сна в красном тереме»: «Пятна света играют на алых дверях и танцуют на устланном златом полу; яшма блистает в оконных проемах нефритового дворца» ^[21].

Мир богатства и роскоши был где-то там, далеко от меня, а рядом со мной были лишь скромные белые цветы с грустным названием сиянь.

– При дворе говорят, что именно ты способствовала тому, чтобы мой сиятельный брат обратил внимание на наложницу Ань. Благодаря тебе она теперь каждый вечер сидит рядом с ним и ублажает его слух своим пением, – сказал принц, с любопытством заглядывая мне в глаза. Он улыбался, но морщинки в уголках губ выдавали то, что улыбка его неискренна. – Не из-за нее ли грустит наша цзеюй?

Сердце пропустило удар, и я неосознанно попятилась. Тихонько звякнули жемчужные подвески с золотыми бабочками, украшающие мою прическу. Когда холодные металлические крылья и нити жемчуга коснулись висков, я натянуто улыбнулась и сказала:

– Ваше Высочество, вы, должно быть, шутите.

Принц Сюаньцин разочарованно вздохнул и отвернулся.

– Цзеюй, ты наверняка слышала фразу «чем больше тебя любят, тем сильнее ненавидят». Та, кого император одаривает своей любовью, все время словно бы ступает по горячим углям. Это тяжкая ноша.

Я склонила голову, чтобы он не мог прочесть мои чувства по глазам. На душе повеяло ледяным холодом.

– Ваше Высочество, наверное, на вас подействовала грустная атмосфера этого места, – как можно спокойнее сказала я.

– На самом деле, я рад, что император увлекся другой женщиной. Если бы ты оставалась предметом его обожания, то стала бы целью для всех остальных наложниц, которых он обделил вниманием. Я бы огорчился, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Я не могла остаться равнодушной к таким словам.

– Большое спасибо, Ваше Высочество, – сказала я, так и не поднимая головы.

– Я знаю, что ты умна и мои советы тебе не нужны. Просто когда я наблюдал за тобой, мне показалось, что тебя одолевают сомнения и ты не можешь сама найти решение.

Он читал меня, как открытую книгу.

– Я поняла, что вы хотели мне сказать, – ответила я, вежливо улыбнувшись.

Принц отвел взгляд и погладил флейту, висящую у него на поясе. Она слегка поблескивала, отражая бледный свет луны.

– Цзеюй, ты любишь моего брата? – Он задал настолько неожиданный вопрос, что мои щеки мгновенно заалели, как маки. Я не собиралась ему отвечать, поэтому он продолжил: – Брат – правитель нашей страны, но даже он не может делать все что захочет. Прошу тебя, не вини его. – Принц вздохнул, а потом вдруг радостно улыбнулся. – Как же хорошо, что я не стал императором! Мне не надо мириться со множеством запретов и не надо так рьяно заботиться о своей репутации.

Слова принца меня развеселили, и я, не сдержавшись, рассмеялась:

– Например, вам можно жениться только на тех, кто вам и правда нравится, и забыть про политические браки. Кстати, вы настолько известны, что о вас ходят легенды по всей стране. Многие девушки мечтают стать вашей женой.

Сюаньцин расхохотался так, что с его головы чуть не слетел золотой обруч. Отсмеявшись, он торжественно заявил:

– Мне достаточно одной женщины. Главное, чтобы я ее любил. Большой гарем мне ни к чему. – Заметив, что я поднимаю рукав, чтобы прикрыть улыбку, он спросил: – Цзеюй, ты мне не веришь? Я считаю, что, будь у меня много жен и наложниц, они начали бы ссориться друг с другом, но, если у меня будет лишь одна жена, она всегда будет чувствовать себя любимой.

Мне почему-то стало обидно после его слов. Заметив, что я погрустнела, принц поспешно добавил:

– Сам не знаю отчего, но я наговорил тебе столько ерунды, которую никогда бы не сказал кому – то другому. Не обращай на это внимания.

– Если ваши слова искренни, то вашей жене очень повезет, – сказала я без тени насмешки. – Мне остается лишь пожелать вам счастья. – Подумав немного, я добавила: – Наш разговор был для меня полезным. Я запомню ваши наставления, Ваше Высочество.

На благородном лице принца появилась отчужденная улыбка, а в глазах мелькнула грусть. Она подобно первому осеннему снегу, закрывающему яркие узоры на изразцовых плитках, спрятала его настоящие эмоции.

– Ты не обязана меня благодарить. На самом деле, в этой ситуации я сторонний наблюдатель и не должен был говорить подобное. Просто... мне не хотелось бы, чтобы брат любил тебя так сильно, что однажды из-за его любви тебе придется пойти по стопам моей матери и остаток жизни провести, зажигая лампады у статуи Будды. – Он отрешенно смотрел куда – то вдаль, и я заметила, как подрагивают его плечи.

Я не могла найти слов, чтобы утешить его. Мучительная боль, которую он скрывал в глубинах своего сердца, поразила меня. И вдруг по спине пробежал холодок... Оказывается, все было совсем не так, как я думала: гуйфэй Шу ушла в монастырь не по своему желанию. Даже если император души в тебе не чает, это не значит, что ты будешь в безопасности после его смерти.

Когда женщины во дворце враждуют, они не будут смотреть на то, как сильно тебя любил государь. Все может измениться в одночасье, и твою судьбу будет решать та, кто первой занял место в покоях императора.

Но все это дела давно минувших дней. Для меня не было никакой выгоды от того, что я узнала чужую тайну.

– Ваше Высочество, – прошептала я, осторожно приблизившись к принцу, – если ваша матушка узнает, что вы грустите, она потеряет покой. Прошу вас, подумайте о ее душе.

Лунный свет, падая на легкие одежды принца Сюаньцина, отражался от гладкой ткани и создавал вокруг него чуть заметное сияние.

Мы оба молчали. На террасе слышен был лишь шелест листвы, с которой играл ночной ветер.

На мгновение наши взгляды встретились. И тут же мне вспомнилась фраза «нежный как яшма» ^[22]. Да, он именно такой: нежный и теплый.

Но это было лишь на один миг. Я вспомнила, что не должна допускать неподобающих мыслей, и резко отвернулась. Свежий ветерок теребил волосы, заставляя локоны то подниматься, то опускаться. Со стороны принца слышалось шуршание его изумрудного халата. Освежающий и влажный ночной воздух помог мне успокоиться и сосредоточиться на тайном смысле сказанных принцем слов.

После продолжительного молчания первым заговорил принц Сюаньцин. Любуясь огоньками дворцов, он произнес загадочным тоном:

– Цветы сияня цветут только ночью. Они как чувства возлюбленных, которые не могут встречаться при свете дня из-за осуждающих взглядов.

Мне стало не по себе. В груди поселилась тревога. Ветер приподнимал рукава, вышитые серебряными лотосами, и когда они опускались, я ясно чувствовала их прохладное прикосновение к теплой коже. Я сосредоточилась на этих ощущениях, так как не могла сказать ни слова.

На самом деле, мне не стоило знать о том, что происходило в прошлом во внутренних покоях дворца, но про наложницу Шу и ее отношения с императором знали все. Они любили друг друга наперекор всему миру и вопреки осуждающим взглядам. И эта любовь, хоть и несла с собой боль и горечь, была крепкой и нерушимой.

Интересно, любовь Сюаньлина ко мне хоть немного похожа на то, как прошлый император любил наложницу Шу?

Мельком взглянув на небо, я заметила, что луна успела сместиться к западу. Я приподняла юбку и присела, прощаясь с принцем:

– Прошло столько времени, служанки наверняка меня уже ищут. Разрешите откланяться, Ваше Высочество.

Я успела отойти лишь на пару шагов, когда до меня донесся тихий голос:

– Цзеюй, в прошлый раз я нагрубил тебе. Прошу меня простить. – Принц помолчал и продолжил уже почти шепотом: – В тот день, когда отмечали день рождения Вэньи, было ровно десять лет, как моя мать покинула дворец. Я совсем забыл про приличия и повел себя как невоспитанный грубиян.

Я сама не поняла почему, но на душе стало тепло и приятно после его слов. Я обернулась и улыбнулась принцу:

– Ваше Высочество, я не понимаю, о чем вы говорите. Я уже все забыла.

В первые секунды он смотрел на меня с удивлением, а потом задорно улыбнулся в ответ:

– Да будет так! Я тогда тоже ничего не помню.

Длинная юбка, подобно плывущим по небу облакам, скользила по пыльным нефритовым ступеням заброшенной террасы. Пока я медленно спускалась по освещенной только луной лестнице, я услышала раздавшийся позади грустный вздох. Кто знает, может, он вздыхал обо мне, а может, вспоминал о своей матери.

«Сиянь прекрасны, когда покрыты осенней росой. Благодаря влаге они начинают испускать чуть заметный аромат. Есть ли в этом мире те, кто смотрит на них с любовью, кто ощущает их благоухание? В сумерках слишком темно, чтобы видеть их ясно. Сможет ли кто-нибудь оценить истинную красоту сияня?» ^[23]

Сиянь – очаровательный, но окутанный печалью цветок. Он увядает так же быстро, как тает первый снег и чахнет разбитое сердце.

Этой грустной ночью я встретила того, у кого на душе было так же тяжело, как и у меня.

Я тихонько вздохнула. Знойное лето пролетело слишком быстро. Мы и заметить не успели, как в наши двери постучалась прохладная осень.

Глава 3

Вэньи

Я постаралась проскользнуть в банкетный зал как можно незаметнее. Внутри царило бурное веселье: звучали песни, танцовщицы кружились вокруг гостей, которые раз за разом опустошали чарки с вином, громогласно провозглашая тосты. Я словно бы в одно мгновение перенеслась из мира грез в реальный мир.

Дождавшись момента, когда никто не смотрел в нашу сторону, Хуаньби наклонилась и прошептала:

– Госпожа, где вы были? Я очень волновалась, ведь вы запретили идти за вами. А если бы что-то случилось, что бы я тогда делала?

– Мне просто стало нехорошо, поэтому я решила подышать свежим воздухом.

– Хорошо, что с вами все в порядке.

Когда прозвучали последние слова песни, которую исполняла Линжун, Сюаньлин посмотрел на меня и строго спросил:

– Почему тебя так долго не было?

– Я слегка опьянела из-за вина, поэтому вышла на свежий воздух. А потом, – я смущенно улыбнулась, – я увидела цветы, которые называются сиянь. Я залюбовалась ими и забыла про время.

Император озадаченно нахмурился:

– Сиянь? Что это за цветы? Не слышал о таких, – но мой ответ его не интересовал. Не дожидаясь его, Сюаньлин улыбнулся и сказал: – Мне очень нравится, как цветет пурпурный мирт ^[24]. Я уже велел перенести пару горшков в павильон Ифу. Сейчас как раз пора его цветения.

Я поклонилась в знак благодарности.

Пурпурный мирт – красивое и очаровательное растение с яркими цветами. Он, конечно же, производит впечатление, но сейчас мне по нраву были скромные белые цветы сияня.

– Ваше Величество, вы так добры к цзеюй, – заговорила наложница Цао.

– Император одинаково относится ко всем наложницам. – Я сухо улыбнулась в ответ на язвительное замечание. – К тебе, сестрица, он тоже хорошо относится.

– Для нашего государя что дождь, что роса – одна вода ^[25], – наложница Цао с любовью посмотрела на Сюаньлина. – И наша повелительница императрица, и мы, простые наложницы, одинаково согреты его любовью.

Цао подняла чарку с вином, и все присутствующие поддержали ее одобряющими криками. Опустошив чарку, она вытерла уголки рта платком и с довольным видом посмотрела на меня, но тут к ней подбежала перепуганная служанка и что-то прошептала. Цзеюй Цао помрачнела, резко поднялась, поклонилась и поспешила к выходу.

– Постой! – окликнул ее Сюаньлин. – Что случилось? Куда ты так спешишь?

Наложница повернулась к повелителю и через силу улыбнулась, пытаясь скрыть волнение:

– Служанка сказала, что Вэньи опять вырвало молоком.

– Придворные лекари уже осматривали ее? – В голосе императора слышалось искреннее беспокойство.

– Да. Они сказали, что детям, у которых слабое здоровье с рождения, очень тяжело переносить жару, – в глазах Цао блеснули слезы. – Когда стало прохладнее, ей полегчало, но сегодня опять почему-то вырвало.

Император выслушал ее, потом резко поднялся и вышел из зала. Цзеюй Цао, императрица и фэй Хуа поспешили за ним. После их ухода гости тоже начали расходиться.

Линжун подошла ко мне, и мы вместе направились в павильон Ифу.

Какое-то время мы шли молча. Подруга о чем-то задумалась, и я не хотела ей мешать.

– Сестрица, тебе не кажется, что это подозрительно? – вдруг спросила Линжун.

– О чем ты?

– Нет ничего странного в том, что принцесса Вэньи отрыгивает молоко. Это обычное дело для маленьких детей. Но не слишком ли часто это происходит? Вряд ли дело в жаре. Принцесса вместе с наложницей Цао живут около водоема, а там прохладнее, чем в любых других дворцах.

Я была согласна с ходом ее мыслей:

– Принцессе Вэньи уже годик, но раньше я не слышала о том, чтобы ее рвало молоком. Как-то уж слишком резко это началось.

– Но... – Линжун неловко улыбнулась. – Может, я все выдумываю, и это просто детский недуг, который пройдет, если ее хорошо оберегать.

– Хотелось бы верить, что цзеюй Цао и фэй Хуа смогут достойно позаботиться о принцессе.

– Я не думаю, что мать стала бы использовать свою дочь, чтобы привлечь внимание императора, – с грустью проговорила Линжун, опустив глаза. – Это слишком жестоко.

В глубине души мне было жаль малышку Вэньи, эту кроху, похожую на сладкую булочку. Сколько же страданий ей пришлось перенести в ее годовалом возрасте? Я покачала головой и сказала:

– Хватит об этом.

Подозрения Линжун пробудили во мне странную смесь эмоций. Мне было жаль ребенка и в то же время страшно за него. Однажды старая служанка рассказала мне о том, что одна из наложниц императора Хуаяна, фэй Цзин, часто щипала своего маленького сына, чтобы тот плакал. Так она пыталась привлечь внимание императора. Позже, когда правда раскрылась, ее понизили в ранге и заключили в Холодный дворец.

Мать для своих детей всегда самый ласковый и заботливый человек, но жизнь в гареме меняет людей и очерняет даже самые светлые понятия. Женщины из матерей превращаются в опасных змей, которые готовы укусить собственных детей, если это поможет им в борьбе за благосклонность императора.

Если так поступали с собственными детьми, то нет ничего удивительного в том, что в былые времена наложницы, желавшие сделать своих сыновей наследниками престола, относились к чужим отпрыскам как к злейшим врагам. Частенько путь к трону императора был покрыт кровью невинных детей.

Я неосознанно погладила свой плоский живот. Я уже начинала сожалеть о том, что, стараясь избежать близости с императором, принимала снадобье, которое вредило здоровью. До сих пор я так и не забеременела и боялась, что, если Небеса пошлют мне ребенка, беременность и роды будут проходить очень тяжело. При этом я должна подготовиться к тому, что, если у меня будет ребенок, мне придется вступить в ожесточенную борьбу с матерями других детей императора. Из-за мрачных мыслей мне стало совсем тоскливо. Решив сменить тему, я сказала:

– Боюсь, что сегодня ночью многие не смогут уснуть.

– Мне кажется, что не только сегодняшней ночью, – ответила Линжун.

И она оказалась права. Последующие ночи мы жили в тревоге за здоровье принцессы Вэньи. Первую ночь Сюаньлин провел в покоях наложницы Цао, а последующие две во дворце, где жила наложница Хуа и куда перевезли больную принцессу. Многие, узнав, что фэй Хуа вызвалась заботиться о чужой дочери, начали восхвалять ее благородство и добродетель.

Императрица не придавала этому большого значения. Когда мы играли с ней в шахматы, она, поглаживая Сунцзы, совершенно равнодушно сказала:

– Фэй Хуа умнеет день ото дня. Она мастерски умеет использовать людей в своих целях.

– Если матушка-императрица с легкостью разгадывает уловки фэй Хуа, это значит, что ей с ее навыками еще рано тягаться с вами и что она не так уж умна.

Императрица довольно прищурилась, как кошка, которая лежала у нее на коленях, и улыбнулась. Вдруг Сунцзы громко мяукнула, сверкнула зелеными глазами, спрыгнула на пол и понеслась к цветочному горшку, в котором лежал мячик из меха. Кошка схватила его и начала раздирать когтями и зубами. Разорвав мячик на несколько частей, Сунцзы отошла от него и снова приняла вид покладистой домашней кошечки.

Один лишь ее вид вызывал во мне отвращение и страх, поэтому я старалась на нее не смотреть.

Государыня позабыла о шахматах и с материнской улыбкой наблюдала за забавами питомицы.

– Даже животное умеет ловить мячик, – задумчиво произнесла она.

Прошло несколько дней, но принцессе Вэньи лучше не стало.

На следующее утро я вместе с императрицей и несколькими наложницами отправилась во дворец наложницы Хуа, чтобы проведать принцессу. В великолепном зале Шэньдэтан царила угнетающая атмосфера, словно бы над ним нависли грозовые тучи. Я сразу заметила покрасневшие глаза наложницы Цао и нахмуренные брови как у Сюаньлина, так и у наложницы Хуа. Рядом с ними стоял сгорбленный от страха придворный лекарь.

Судя по всему, Вэньи только что проснулась, но из-за недомогания она ослабла настолько, что у нее не было сил даже просто открыть глаза. Няня покачивала ее на руках, а мать пыталась развеселить, постукивая по игрушечному барабану.

Наложница Хуа с сочувствием следила за этим процессом.

– Несколько дней назад мы кормили принцессу отваром из водяного ореха ^[26], и ей понравилось, – сказала она. – Насколько я знаю, отвара было много, и он еще остался. Давайте я прикажу принести его. Покормим Вэньи и попробуем сами.

– Хорошо, я как раз немного проголодался. – Сюаньлин сразу же согласился с предложением Хуа.

Вскоре нам принесли готовый отвар.

На самом деле, рецепт приготовления был очень простой. Стоило взять порошок водяного ореха, смешать его с сахаром, залить кипятком и варить до тех пор, пока белый бульон не станет полупрозрачным. После варки добавляли пропитанную медом дыню, персики или ломтики арбуза. Получалось очень вкусно.

Так как принцесса была еще совсем малышкой, ей подали отвар без фруктов. Цзеюй Цао встала рядом с няней и начала очень осторожно кормить дочку с ложечки. Время от времени она вытирала ее подбородок платком, когда по нему текли слюни или капельки отвара. Когда Цао увидела, с каким аппетитом ест ее дочь, на ее утомленном бессонными ночами лице появилась нежная улыбка.

Мы с Линжун переглянулись. Думаю, наши мысли в этот момент были схожи. Вряд ли такая ласковая и заботливая мать будет вредить своему ребенку, чтобы оставаться в ближайшем окружении императора. Наши подозрения оказались беспочвенными.

Императрица, видя, с каким аппетитом ест юная принцесса, улыбнулась и сказала:

– Если она так хорошо ест, значит, скоро поправится.

– Ваше Величество, большое спасибо за заботу, – сказала Цао, тронутая словами государыни.

После того как Вэньи напоили отваром, заговорила ее кормилица:

– Госпожа, принцессу пора кормить молоком.

Она взяла малышку и приложила к груди, но уже спустя пару минут девочка отвернулась. Она была еще совсем крохотная, поэтому быстро наедалась.

Мы уже было обрадовались, что принцессе стало лучше, как тут же у нее изо рта выплеснулась белая жидкость, а спустя мгновение она потекла и из носа. Ее было очень много. Две струи, вытекающие из ноздрей малышки, можно было сравнить с маленькими белыми водопадами. В этом потоке смешался отвар из водяного ореха и грудное молоко. Маленькое слабое детское тельце не могло этого вынести: принцесса начала задыхаться. Она кашляла и рыдала одновременно. Из-за нехватки воздуха ее лицо начало синеть. Наложница Цао заревела в голос и выхватила дочку из рук кормилицы. Крепко обняв ее и прижавшись щекой к щеке, она стала ласково похлопывать ее по спине.

Фэй Хуа тоже пустила слезу и протянула руки к принцессе, собираясь забрать ее у матери. Цао удивленно замерла, не понимая, что от нее хочет старшая наложница. В этот момент она и подумать не могла, чтобы отдать кому-то свою дочь. Хуа оставалось только опустить руки, что ее сильно разозлило.

И тут началась суматоха.

Услышав, как плачет его дочь, Сюаньлин разгневался. Он подошел к лекарю и угрожающе указал на него пальцем:

– Как ты ее лечишь?! Уже прошло три дня, а ей не становится лучше, наоборот, лишь хуже день ото дня!

Придворный лекарь не выдержал горящего праведным гневом взгляда повелителя, упал на колени и начал биться лбом о землю.

– Ваш презренный слуга... должен признаться, что и сам не знает. Обычно младенцы срыгивают молоко матери в первые два месяца своей жизни из-за узкого отверстия в желудке. Но принцессе недавно исполнился год... – Лекарь замолчал и вытер со лба выступивший от волнения пот.

– Ничтожество! Ни на что не годный глупец! – закричал император. – Даже рвоту у ребенка вылечить не можешь!

– Ваше Величество, не надо так злиться. Это вредно для вашего здоровья, – спокойным голосом заговорила императрица. – Позвольте лекарю еще раз все обдумать.

Испуганный мужчина с благодарностью поклонился своей защитнице. Он ненадолго задумался, после чего неуверенно сказал:

– Я очень долго размышлял над тем, что могло послужить причиной болезни принцессы. Это либо врожденная болезнь кишок, либо она ела что-то плохо влияющее на ее здоровье. Я думаю, что стоит еще раз вспомнить все, чем ее кормили с момента появления первых признаков заболевания.

– Хорошо, – не раздумывая, согласился Сюаньлин.

На длинный стол из сандала выложили все продукты, из которых готовили еду для принцессы. Лекарь перебирал их с задумчивым видом, но не находил ничего необычного. Он все больше мрачнел, ведь если причиной недомогания окажется не пища, это будет значить, что он недостоин звания придворного лекаря и ему придется оставить свою службу и с позором покинуть дворец.

Наложницы, стоящие позади императрицы, не выдержали гнетущей тишины и начали перешептываться.

Очередь дошла до отвара из водяного ореха, которым сегодня накормили принцессу Вэньи. Лекарь взял плошку в руки и долго рассматривал белесую жидкость. Вдруг на его лице появилась слабая надежда. Он опустился на колени и торжественно заявил:

– Ваш презренный слуга считает, что дело в этом отваре. Чтобы узнать точно, прошу вас вызвать с императорской кухни евнуха, который отвечает за снятие пробы с готовых блюд.

Услышал слова лекаря, Сюаньлин помрачнел еще сильнее и тут же приказал:

– Идите на кухню и приведите сюда Чжан Юлу.

Спустя некоторое время в зал вошел евнух Чжан. Он прополоскал рот чистой водой, проверил отвар серебряной иглой на наличие яда, после чего зачерпнул жидкость маленькой ложечкой и осторожно попробовал. Нахмурившись, он еще раз наполнил ложку и отправил ее в рот.

– Разрешите доложить, – наконец сказал он. – Сам отвар не ядовит, но в нем не только порошок водяного ореха, но и маниоковая мука ^[27].

– Маниоковая мука? Что это? – озадаченно спросил император.

– Маниок еще называют древесным сладким картофелем. Это растение из того же рода, что и молочай. Его присылают в качестве даров из южных стран, потому что в нашей стране его не заготавливают. Из маниоковой муки часто делают сладости, но надо быть очень осторожными, потому что в этом растении содержатся вредные вещества, – пояснил придворный лекарь.

– Ты хочешь сказать, что девочку отравили?! – Императрица не скрывала своего удивления.

Лекарь покачал головой:

– Сама по себе маниоковая мука не ядовита, но из-за того, что у детей слабые желудки, они плохо ее переносят. Их часто тошнит, и поэтому со временем они ослабевают и могут даже умереть. – Он помолчал немного и добавил: – Маниоковая мука и порошок из водяного ореха похожи, поэтому если их смешать, то отличить друг от друга будет уже невозможно.

Наложницы, которые только что пили отвар из водяного ореха, перепугались. Кто-то начал делать вид, что ее тошнит, а кто-то даже, тихонько подвывая, разрыдался.

Лекарь поспешил всех успокоить:

– Госпожи, вам нечего бояться. Ваш презренный слуга может уверенно заявить, что маниоковая мука не ядовита. Она вредна только для детей, чей организм еще очень хрупкий, а для взрослых она совершенно безопасна.

Девушки, устроившие настоящее представление, в мгновение ока успокоились.

– Как такое могло случиться на императорской кухне?! – закричал заметно побледневший Сюаньлин. – Как они могли ошибиться?!

Чжан Юлу склонился до земли, не осмеливаясь ответить разгневанному императору.

– Повара на императорской кухне мастера своего дела. Они не могли допустить столь опасную ошибку, – заговорила наложница Хуа. – Думаю, кто-то специально подмешал эту муку в отвар для принцессы.

Лицо императора пылало от ярости:

– Кто посмел отравить мою дочь столь мерзким способом?!

Присутствующие при этой сцене растерянно переглянулись, но никто не посмел подать голос.

Наложница Цао не выдержала напряжения и упала на колени.

– Это наказание за мои грехи, – запричитала она, заливаясь слезами. – О, Небеса, если я согрешила, прошу вас, не вымещайте свой гнев на Вэньи. Услышьте мольбы матери и проявите милосердие! Я готова понести любое наказание, принять любую вашу кару!

Хуа холодно усмехнулась, подхватила Цао под локоть и заставила встать.

– Почему ты обращаешься к Небесам, когда все это дело рук человеческих? Кому-то захотелось избавиться от тебя и твоей дочери. – Хуа опустилась на колени перед императором и сказала: – Ваше Величество, прошу вас, проявите сострадание к цзеюй Цао и ее дочери: выясните, кто творит зло, и очистите наш дворец от них.

В глазах Сюаньлина появился стальной блеск.

– Расследовать! – приказал он. – Сейчас же начать расследование!

Когда прозвучал приказ императора, все ответственные люди живо принялись за дело. Вскоре выяснилось, что Вэньи начали поить отваром из водяного ореха в тот день, когда наложница Цао поспешно ушла с банкета, узнав, что принцессу вырвало молоком. В последующие дни девочке продолжали давать этот отвар и ей становилось все хуже, что доказывало, что недомогание связано с употреблением маниоковой муки.

Управляющий кухней и главный евнух, отвечающий за дела гарема, проверили, кто из наложниц в последнее время получал со склада этот опасный для детей ингредиент. Судя по их побледневшим лицам, то, что они узнали, напугало их. Они тихонько переговаривались друг с другом, пока наконец не сказали:

– Четыре дня назад за маниоковой мукой приходили из павильона Ифу. Служанки сказали, что госпожа Чжэнь желает приготовить жемчужные фрикадельки ^[28]. Больше никто эту муку не получал.

Все, кто это слышал, тут же воззрились на меня. В зале воцарилась тишина.

У меня в ушах будто бы забил набат. Я подняла голову и ошарашенно посмотрела на евнухов. Я поняла, что все это неспроста. Но моя совесть была чиста: я никогда не строила козни против других и всегда старалась вести себя со всеми вежливо.

– Четыре дня назад мне захотелось пирога с водяным орехом, поэтому я отправила свою служанку Хуаньби на императорскую кухню. Но, когда она вернулась, мы поняли, что ей выдали маниоковую муку, поэтому и решили сделать жемчужные фрикадельки.

– Позвольте спросить, госпожа цзеюй, осталась ли еще та мука?

Я немного помедлила с ответом, задумавшись о том, стоит ли соврать или ответить честно. Я выбрала второй вариант:

– Скорее всего, осталась. Вряд ли мы израсходовали всю.

– Вы уверены, что муку получали только слуги цзеюй Чжэнь, и больше никто? – строго спросил император.

– Да, – без сомнений ответил главный евнух.

Сюаньлин скользнул взглядом по моему лицу и равнодушно отметил:

– Это еще не доказывает того, что виновата цзеюй Чжэнь.

Неожиданно на колени опустилась одна из служанок.

– Ваше Величество, разрешите вашей жалкой рабыне сказать. В ту ночь, когда все господа собрались на банкете, я видела, как младшая хозяйка Чжэнь направлялась в одиночестве в сторону двора Яньюй.

Сюаньлин прищурился и пристально посмотрел на служанку.

– Ты видела это своими глазами?

– Да, ваша рабыня видела это сама. Это чистая правда.

Рядом с ней на пол опустилась еще одна девица.

– Я тоже видела, что цзеюй Чжэнь шла совсем одна. С ней никого не было.

Я почувствовала себя так, словно бы мне в грудь направили острие копья. Эти служанки почти напрямую обвинили меня в том, что я подсыпала отраву в отвар, чтобы навредить принцессе Вэньи.

Наложница Фэн удивленно захлопала ресницами:

– Мне кажется, это недоразумение, ведь сестрица Чжэнь только что пила отвар вместе с нами. Она не стала бы это делать, если бы знала, что в нем маниоковая мука.

Наложница Цинь пренебрежительно фыркнула:

– Лекарь только что сказал, что в таком количестве эта мука неядовита и от нее нельзя умереть. Если бы она отказалась пить отвар... Пф!

Фэн расстроенно вздохнула и посмотрела на меня взглядом, который говорил «я хотела помочь, но ничего не получилось».

– Почему ты еще не на коленях, цзеюй Чжэнь? – грозно спросила наложница Хуа.

Ко мне подошла наложница Цао и сквозь слезы заговорила:

– Наверное, я по неосторожности чем-то обидела тебя. В тот раз во дворце Шуэйлюнаньсюнь я не уследила за языком, но вовсе не хотела, чтобы между тобой и Его Величеством произошла размолвка. Если дело в этом, я готова принять любое наказание. Можешь побить меня и отругать, но, молю тебя, не причиняй зла Вэньи. Она ведь совсем еще малютка, – договорив, наложница опустилась передо мной на колени.

Я тут же подхватила ее под локоть и заставила подняться.

– Сестрица Цао, почему ты так говоришь? Мне не за что на тебя обижаться или злиться, ведь тогда мы с Его Величеством поговорили и никакой размолвки не было. За что же мне тебя наказывать? – Я перевела дыхание и задала встречный вопрос: – Неужели ты считаешь, что сделала мне что-то плохое, когда я сама так не думаю?

Но Цао так ничего и не ответила. Она просто держала меня за рукав и плакала без остановки.

– Цзеюй Цао, почему ты ведешь себя неподобающе? – вмешалась императрица. – Расследование еще не завершено. Почему ты рыдаешь и раскидываешься обвинениями? Я считаю, что это неуместно.

– Если позволите высказать мое скромное мнение, расследование здесь и не нужно, ведь все и без того кристально ясно, – заявила Хуа. – Простите, но мне кажется, что Ее Величество говорит так, потому что хочет защитить цзеюй Чжэнь от подозрений.

Наложница Хуа проявила непочтение по отношению к императрице, но та не разозлилась. Она совершенно спокойно сказала:

– Наложница Хуа, ты совсем позабыла про правила этикета и о том, как ты должна разговаривать с императрицей? Или ты считаешь, что твой второй ранг позволяет тебе смотреть на всех свысока, в том числе и на меня?

Хуа смутилась, но решила не отступать:

– Ваша рабыня ни в коей мере не хотела вас оскорбить. Я просто не могу спокойно смотреть на мучения принцессы и на слезы цзеюй Цао. – Сказав это, она повернулась к императору. – Ваше Величество, прошу рассудить нас.

– Пускай ты сказала так из-за волнения о принцессе, ты все равно должна уважать свою императрицу, – мрачно сказал Сюаньлин. – Не забывай, что именно она хозяйка всего гарема. – Потом он посмотрел на меня. – Если тебе есть что сказать, говори.

Я медленно опустилась на колени. Смотря императору прямо в глаза, я сказала:

– Ваша рабыня никогда не совершала ничего подобного и не собирается делать и впредь.

– Зачем ты ходила ночью во двор Яньюй?

– Я проходила мимо него, но не заходила.

И вновь вмешалась наложница Хуа:

– Той ночью во время банкета большинство служанок и евнухов со двора Яньюй сопровождали свою хозяйку в зал Фули. Оставшиеся слуги наверняка воспользовались отсутствием наложницы Цао, чтобы выпить и вздремнуть, поэтому никто не мог проследить за тем, заходила ты на их кухню или нет. Но маниоковую муку со склада отсылали только в павильон Ифу, при этом служанки видели, как ты ночью направляешься в сторону двора Яньюй, и сразу после этого у принцессы начались приступы рвоты. Я сильно сомневаюсь, что все это можно объяснить словом «совпадение».

Я проигнорировала ее нападки, продолжая следить за лицом императора.

– Хотя все указывает на меня, я этого не делала, – уверенно сказала я.

– Можешь даже не пытаться оправдаться, – злобно произнесла Хуа.

– Матушка-наложница Хуа убеждена, что именно я навредила принцессе Вэньи, и мне нечего на это сказать. Я лишь прошу государя и государыню честно рассудить нас. Но знайте, что ваша рабыня не настолько бессердечный человек, – договорив, я опустила голову и коснулась пола лбом.

– Посмотри на меня, – велел император. – Раз ты уверяешь, что не делала ничего подобного, то расскажи, куда ты ходила той ночью. Может, по пути тебе встретился кто-нибудь, кто может подтвердить, что ты не заходила во двор Яньюй? Отвечай честно, ведь это может доказать твою невиновность.

Я чуть не выпалила про встречу с принцем Сюаньцином, но вовремя спохватилась. Подняв глаза, я посмотрела на заплаканное лицо Цао Циньмо и вспомнила о том случае, когда она своими словами про шестого принца чуть не рассорила нас с императором. В горле встал ком. Я заглянула в глаза Сюаньлину и поняла, что он беспокоится обо мне и верит моим словам. Если бы не верил, он не дал бы мне ни единого шанса оправдаться. Он бы приказал бросить меня в императорскую тюрьму, допросить или запереть в павильоне Ифу и держать под стражей, как Мэйчжуан.

Но если Сюаньлин узнает, что я посреди ночи разговаривала с другим мужчиной наедине, ничем хорошим это не закончится. И пускай этот мужчина его младший брат, меня сей факт уже не спасет. К тому же Сюаньлин обязательно спросит, о чем мы с ним говорили. Если я отвечу честно, доносчики тут же расскажут вдовствующей императрице, что наложница Чжэнь и шестой принц обсуждали отношения гуйфэй Шу и покойного императора. И тогда разразится такой скандал, о котором узнают не только в Запретном городе, но и за его стенами. Получается, мое признание не только навредит мне и принцу Сюаньцину, но и ничем не поможет.

Тем более Цао Циньмо однажды уже посеяла семена сомнения в душу Сюаньлина, после чего он думал, будто у меня есть теплые чувства к шестому принцу. Если он узнает про нашу встречу, он больше не сможет мне доверять. Это страшно, ведь сейчас он бережет меня и оправдывает только потому, что верит. Стоит мне потерять доверие императора, и наложница Хуа тут же повесит на меня все свои преступления, и мне уже будет не спастись.

Столько мыслей пронеслось в моей голове всего за несколько мгновений, что я решила утаить правду.

– По дороге я никого не встретила, – ответила я, смиренно склонив голову. – Я не уверена, но, может быть, найдется тот, кто видел, что я не входила во двор Яньюй.

Я обвела взглядом стоящих рядом наложниц и служанок, но никто из них даже не шевельнулся. Только Линжун вдруг вышла вперед и опустилась рядом со мной на колени. Я заметила, что она плачет.

– Ваша жалкая рабыня готова ценою жизни поручиться за цзеюй Чжэнь, – сказала она императору. – Она ни за что не поступила бы так бессовестно и бесчеловечно. – Договорив, она поклонилась до земли и так и осталась в этом положении.

На лице гуйжэнь Тянь появилась гримаса отвращения.

– Они одного поля ягода, – прошептала она своей соседке.

Императрица с теплой улыбкой обратилась к Линжун:

– Мэйжэнь Ань, встань. Мы с императором добьемся правды и рассудим всех по справедливости. Я искренне считаю, что цзеюй Чжэнь – самый образованный и воспитанный человек в окружении государя. Она не могла так поступить.

– Чужая душа – потемки, – подала голос наложница Хуа, с неприязнью покосившись в мою сторону. – Матушка-императрица, не дайте себя обмануть.

Государыня всегда терпеливо относилась к выходкам и высказываниям наложницы Хуа, но в этот раз у нее закончилось терпение.

– Я не из тех, кого легко обмануть, – резко ответила она. – А вот ты, как я погляжу, очень предвзята и торопишься с выводами.

– Вы мешаете своему императору! – разнесся громкий голос Сюаньлина. – Вы слишком много болтаете. Я и без ваших советов во всем разберусь!

Увидев разъяренного императора, императрица тут же попросила прощения, а наложницы и служанки опустились на колени и взмолились, чтобы государь умерил свой гнев.

Сюаньлин снова посмотрел на меня.

– Подумай еще раз, – сказал он. – Если все-таки есть кто-то, кто сможет подтвердить, что ты не заходила в Яньюй, просто скажи.

У меня заболели колени от долгого стояния на холодном мраморе, а икры начало покалывать так, словно бы кожа была сплошь покрыта кусающимися насекомыми. На отполированном до блеска полу я, словно бы в черном зеркале, увидела отражение мертвенно-бледного лица. Капельки пота стекали со лба по вискам и с тихим плеском падали на пол, образуя узор из влажных неровных кругов.

Я вновь и вновь возвращалась в воспоминания о той ночи, но так ничего и не вспомнив, покачала головой. Я понимала, что Сюаньлин хочет мне помочь. Я могла бы сказать, что со мной были мои служанки, но их бы обвинили во лжи ради моей защиты. Мне не хотелось их впутывать. К тому же в ту ночь я и правда была совершенно одна. Если бы ложь раскрыли, это стало бы доказательством моей вины. И тогда бы меня осудили не только за покушение на принцессу Вэньи, но и за обман самого императора. После такого обвинения даже Сюаньлин не смог бы меня спасти.

Император устало вздохнул и сказал:

– Тогда у меня нет другого выбора, кроме как отправить тебя под стражу и продолжить расследование.

У меня закружилась голова и мне пришлось опереться на находящуюся рядом Линжун.

– Верь своему императору. – Сюаньлин смотрел мне прямо в глаза, когда говорил это. – Я проведу расследование и выясню правду. Я не допущу того, чтобы невиновный был несправедливо наказан. Когда-то ты сама мне говорила то же самое.

От его слов на душе стало теплее. Я готова была разрыдаться, но из последних сил держала себя в руках. Мой взгляд остановился на свернувшемся клубочком красном драконе, который украшал халат императора.

– Ваша наложница верит вам, Ваше Величество, – чуть слышно ответила я.

Глава 4

Ци Юэбинь, наложница Дуань

В тот момент, когда я хотела поблагодарить императора за милость, позади раздался слабый, чудь дрожащий женский голос:

– Той ночью наложница Чжэнь была со мной.

Я испуганно вздрогнула и обернулась, чтобы взглянуть на того, кто решил меня защитить. На пороге стояла наложница Дуань, которую с обеих сторон поддерживали служанки.

Я растерялась, не понимая, что происходит.

Моя защитница осторожно вошла в зал и, дрожа всем телом, склонилась перед императором.

– Я ведь уже говорил, что ты можешь не соблюдать все эти церемонии, – недовольно сказал Сюаньлин. – Зачем ты пришла? Лекари ведь ясно сказали, что тебе нельзя выходить на улицу в жаркую погоду.

Пока император отчитывал наложницу Дуань, служанки подтащили тяжелый палисандровый стул и усадили на него свою хозяйку.

– На улице я провела совсем немного времени. Я пришла сюда, чтобы навестить принцессу Вэньи, но услышала ваш разговор и поняла, что случилось нечто серьезное. Я осталась у порога, потому что не хотела вам мешать.

– Ох, фэй Дуань, – печально вздохнула императрица, – как давно мы с тобой не виделись.

Наложница Дуань встала и почтительно поклонилась.

– Я должна была бы каждый день навещать императора и императрицу и справляться о вашем здоровье, но я стыдилась своей болезни. Сегодня я покинула дворец только потому, что услышала про недомогание принцессы. Я хотела проведать девочку и узнать, стало ли ей лучше, – закончив с объяснениями, наложница повернулась к императору. – Как хорошо, что я пришла, иначе бы в этом зале вскоре начали исполнять «Обиду Доу Э» ^[29].

– Так ты утверждаешь, что той ночью была вместе с наложницей Чжэнь? – строго спросил Сюаньлин.

Дуань улыбнулась и начала рассказывать:

– Во время банкета я вышла подышать свежим воздухом и случайно увидела, как из зала Фули вышла цзеюй Чжэнь. Она была совершенно одна и, как мне показалось, немного пьяна. Я забеспокоилась о ней, поэтому взяла с собой служанку, и мы направились следом. Мы догнали ее на берегу озера у моста Юйдай. Потом мы с цзеюй прогулялись до моего дворца Юйхуа, мило беседуя, – переведя дыхание, наложница повернулась к стоящей рядом служанке. – Жуи.

Девушка по имени Жуи опустилась на колени и заговорила:

– Так и было. Той ночью матушка Дуань и младшая хозяйка Чжэнь долго беседовали о буддийских сутрах. Вашей жалкой рабыне показалось, что госпожи на многие вопросы смотрят одинаково, поэтому им было приятно разговаривать друг с другом. Через какое-то время младшая хозяйка сказала, что прошел уже час, поэтому ей надо поскорее вернуться в зал Фули.

Выслушав служанку, императрица довольно улыбнулась:

– Судя по всему, цзеюй Чжэнь никоим образом не замешана в отравлении принцессы Вэньи.

Фэй Хуа на секунду недовольно закатила глаза, а потом уставилась на наложницу Дуань.

– Сестрица, какое удачное вышло совпадение. Ты появилась так внезапно, точно долгожданный дождь во время засухи. – На губах Хуа застыла неискренняя улыбка. – Я слышала, что из-за недомогания ты не выходишь из своего дворца. Я даже представить не могу, что же такого случилось, что ты вопреки указаниям врачей решила погулять посреди ночи.

Фэй Дуань виновато склонила голову и тихонько ответила:

– Я знаю, что тем, кто уже долгое время болеет, не следует выходить на улицу, но становится очень тоскливо, когда все время находишься среди одних и тех же стен. В тот вечер мне доложили, что император устраивает банкет, поэтому я подумала, что никого не встречу и не побеспокою своим болезненным видом, если выйду погулять во время праздника. – Она взглянула на меня и с теплотой в глазах улыбнулась. – Я не думала, что повстречаюсь с цзеюй Чжэнь, но, видимо, это судьба.

Мне хватило ума, чтобы сразу догадаться, что наложница Дуань решила меня выручить, но я никак не могла понять, зачем она это делает, в чем ее выгода. Но времени на раздумья не было, поэтому я улыбнулась ей в ответ и сказала:

– Я тоже думаю, что нас свела судьба.

– Неужели? – Хуа прищурила глаза, отчего на белоснежной коже под нижними веками появились две темные дуги – тени от густых ресниц. Ее ресницы опускались вниз, словно бы не выдерживая тяжести золотых бусинок, которыми были украшены. Это было весьма необычное украшение, которое могли позволить себе только те, кто любил кичиться богатством. – Тогда позвольте спросить, почему цзеюй сразу не сказала, что встретилась с сестрицей Дуань? Зачем она терпела напрасные обвинения?

Фэй Дуань хотела ответить, но у нее начался приступ кашля. Вся побагровев от нехватки воздуха, она замахала рукой, указывая на меня.

Я поняла, что она пыталась мне сказать, и спокойно заговорила:

– Я не должна была скрывать это от Вашего Величества, но промолчала, потому что матушка Дуань не хотела, чтобы вы беспокоились из-за ее ночной прогулки. В ту ночь мы договорились, что не будем никому рассказывать о нашей встрече. Я и подумать не могла, что с принцессой Вэньи случится беда и мне придется оправдываться. Я промолчала, потому что надеялась, что мудрость императора и острый ум императрицы помогут узнать правду и очистить мое имя. Мне не хотелось подвести наложницу Дуань, поэтому я запечатала рот тройной печатью и ничего не сказала.

Хуа хотела со мной поспорить, но наложница Дуань уже откашлялась и успела заговорить первой:

– Сестрица Хуа, почему ты мне не веришь?

– Дело не в том, что я тебе не поверила. Просто задумалась о том, когда ты успела подружиться с цзеюй Чжэнь.

– Я встречалась с наложницей Чжэнь всего два раза, – фэй Дуань не теряла хладнокровия и спокойно отвечала враждебно настроенной фэй Хуа. – Первый раз был на праздновании дня рождения принцессы Вэньи, а второй раз – ночью во время банкета. Мне кажется, или ты подозреваешь, будто я говорю все это, лишь бы только защитить цзеюй? – Наложница покачала головой. – У меня нет столько здоровья и сил, чтобы тратить их на вранье и защищать того, кого я едва знаю.

Многие из тех, кто стоял рядом, осуждающе покосились на наложницу Хуа, которая своими сомнениями огорчила страдающую от болезни фэй Дуань.

– Что ты, я совсем так не думала. – Хуа пришлось отступить. – Я бы не посмела подозревать нашу благородную сестрицу Дуань.

Сюаньлина мало волновала перепалка двух наложниц. Он подошел и протянул руку, чтобы помочь мне подняться.

– Моя наложница не уступает в преданности самому Вэй Шэну, который погиб, обнимая сваю моста, – сказал он, глядя мне в глаза ^[30].

Я вздохнула с облегчением, хотя и не чувствовала ног, которые затекли от долгого стояния на мраморном полу. Чтобы подняться, мне пришлось опереться одной ладонью на отполированную плитку, а другой ухватиться за руку Сюаньлина. Стиснув зубы, я попыталась встать, но ноги меня не слушались. Они словно стали ватными. Покачнувшись, я оказалась в объятиях императора.

Как же мне было стыдно! Я опозорилась на глазах у всех. Мои щеки тут же вспыхнули, и я почувствовала жар, быстро растекающийся по лицу. Фэй Хуа недовольно скривилась и отвернулась, чтобы не видеть, как меня обнимает император.

Императрица же тихонько рассмеялась и сказала:

– Тебе надо для начала присесть, а потом позволить лекарям тебя осмотреть. Для здоровья вредно долго стоять на холодном полу в тонкой летней одежде, – сказав это, государыня покосилась на наложницу Хуа.

Проворная служанка тут же подала мне стул, и я уселась рядом с наложницей Дуань. Сюаньлин отпустил мою руку, только увидев, что я села и мне больше не грозит унизительно упасть на пол.

Моя спасительница оглянулась на служанок, которые прятались за спинами наложниц. Пару раз кашлянув, она осторожно заговорила:

– Я понимаю, почему сестрица Хуа не сразу мне поверила, ведь только что те две девицы утверждали, что видели, как цзеюй Чжэнь шла в сторону двора Яньюй. Я думаю, что нам надо сразу разобраться с этим, чтобы во время расследования не возникло путаницы. А вы как считаете, Ваше Величество?

– Я полностью тебя поддерживаю, – ответила императрица. Строго посмотрев на неровный строй служанок и евнухов, она велела: – Служанки, которые только что свидетельствовали против цзеюй Чжэнь, выйдите вперед.

Две девицы тут же вышли и упали на пол, громко стукнувшись коленями о мраморную плитку. Они склонились до самой земли, пряча побледневшие от страха лица.

– Вы двое своими глазами видели, что цзеюй Чжэнь входила во двор Яньюй? – спросила императрица.

– Ваша рабыня видела лишь то, как цзеюй Чжэнь шла в сторону двора Яньюй, но входила ли она... Просто мне показалось... – дрожащим голосом ответила первая служанка.

– Что значит «показалось»? Получается, ты ничего не видела и обвинила наложницу Императора, потому что тебе «показалось»? – Императрица была недовольна. – А что насчет тебя? – спросила она у второй служанки.

Та ударилась лбом об пол и тихонько пролепетала:

– Я видела только то, что госпожа Чжэнь была одна.

Государыня их уже не слушала. Она повернулась к императору:

– Что прикажете, Ваше Величество?

Сюаньлин с явным отвращением посмотрел на распластавшихся по полу служанок.

– Пусть императрица сама решает, как их наказать, – произнес он. – Только помни, что не следует потворствовать тем, кто любит выдумывать на пустом месте. Это дурная привычка.

Императрица повернулась к Цзян Фухаю:

– Забери их и проследи, чтобы они сами себе дали по пятьдесят пощечин. Пусть это будет уроком для других.

Вскоре за окном раздались звуки пощечин и тихий плач наказанных служанок. Наложница Хуа невинно похлопала пушистыми ресницами, сделав вид, что ничего не слышит, и совершенно спокойно уселась рядом с цзеюй Цао, словно бы не она совсем недавно обвиняла меня в тяжком преступлении.

Наложница Цао, покачивая принцессу Вэньи, смущенно посмотрела на меня и сказала:

– Сестрица Чжэнь, прости меня, пожалуйста. Зря я поспешила и начала тебя упрекать.

– Не надо извиняться, – ответила я, покачав головой. – Я прекрасно понимаю, что, когда дело касается ребенка, матерью начинают управлять чувства, а не разум.

Фэй Хуа, услышав извинения Цао, через силу улыбнулась и обратилась ко мне:

– Я неправильно все поняла. Я так беспокоилась о принцессе, что сделала поспешные выводы. Надеюсь, ты на меня не обидишься.

– На что мне обижаться? Я прекрасно понимаю твои чувства, – ответила я, пристально глядя в глаза наложницы Хуа.

Она хотела сказать что-то еще, но мои слова выбили ее из колеи, поэтому она произнесла лишь:

– Я рада, что ты все понимаешь.

Атмосфера в зале все еще оставалась напряженной. Наложница Дуань, решив отвлечь всех от опасной темы, откинулась на спинку стула и обратилась к императору:

– В ту ночь я слышала, как из зала Фули доносится прекрасное пение. Голос показался мне знакомым, но я так и не поняла, кто же тогда пел.

Императрица опередила растерявшегося на мгновение Сюаньлина:

– Это была наложница Ань, которую недавно повысили до мэйжэнь. А голос показался тебе знакомым, потому что именно она в последнее время поет для императора.

Императрица посмотрела на Линжун и велела той выйти и поприветствовать фэй Дуань.

Старшая наложница взяла мою подругу за руку и какое-то время молча разглядывала.

– Прелестная девушка, – наконец сказала она. – Поздравляю, Ваше Величество, вы снова обрели свою красавицу.

Сюаньлин довольно улыбнулся и кивнул. А вот я удивленно замерла, услышав похвалу Дуань. Раньше мне казалось, что она просто болезненная, хрупкая женщина, но сегодня она доказала, что тоже умеет плести интриги и достойно отвечать на нападки. Вот только если дело касалось комплиментов, она почему-то использовала одну и ту же фразу: «Вы снова обрели свою красавицу». Именно так она сказала про меня, когда увидела в первый раз. И теперь она снова повторила ее, но уже говоря про Линжун. Почему она не сказала что-то другое?

Сюаньлин лично проводил меня до павильона Ифу, а затем удалился в свой дворец, чтобы заняться государственными делами.

Я выждала немного, подсчитывая в уме, сколько времени понадобится наложнице Дуань, чтобы добраться до моста Цяньцзин, что располагался неподалеку от Ифу. Позвав с собой Цзиньси, я поспешно вышла из павильона и направилась к озеру. Я оказалась права: почти сразу же я увидела паланкин своей защитницы.

Я, согласно правилам этикета, отошла в сторону и стала ждать. Увидев меня, Дуань приказала слугам остановиться и вышла из паланкина, используя плечо служанки как опору.

– Какое удачное совпадение! – сказала она мне. – Не желаешь ли прогуляться вместе со мной?

Я сразу же согласилась. Наш путь пролегал сквозь густые тени тунговых деревьев и заросли бамбука, верхушки которого напоминали хвосты феникса. Чем дальше мы уходили, тем тише становилось вокруг. Мы молчали, прислушиваясь к щебету птиц. Я выждала момент, когда личная служанка фэй Дуань останется немного позади, и взяла старшую наложницу под руку.

– Матушка, большое спасибо, что помогла мне сегодня, – прошептала я. – Ты меня спасла. Вот только...

Мы прошли еще несколько шагов, прежде чем она ответила:

– Можешь меня не благодарить. Я помогла тебе, потому что того требовала моя совесть.

Меня удивили ее слова:

– Ты веришь, что я невиновна?

На лице наложницы Дуань появилась улыбка и тут же исчезла, как проплывшее по небу облачко.

– В ту ночь ты проходила мимо моего дворца, и я видела, что ты идешь со стороны террасы Тунхуа. Я подсчитала время и поняла, что виновница не ты.

– Матушка, прости меня. Я так спешила, что не заметила тебя и не поприветствовала должным образом.

– Не извиняйся. Меня трудно было заметить. Я пряталась в тени ворот и слушала чудесную песню, доносившуюся из зала Фули. – Наложница Дуань вздохнула и сказала с грустной улыбкой: – У мэйжэнь Ань такой юный голос, что, услышав его, я ощутила, как же быстро летит время.

– Матушка, ты в полном расцвете сил! Ты прекрасна, как цветок! – Я тихонько рассмеялась. – Почему ты вздыхаешь и говоришь о пролетевшем времени?

– Если и цветок, то уже увядший, – сказала она и пристально посмотрела мне в глаза.

– Что ты, матушка Дуань! – воскликнула я, хотя мне было не по себе от ее взгляда.

Недовольство быстро исчезло с ее лица и сменилось ласковой улыбкой.

– Вот ты действительно прекрасна, цзеюй Чжэнь. Я совсем не удивлена, что император полюбил тебя.

– Матушка, не шути так.

Фэй Дуань остановилась, чтобы передохнуть. Обняв высокий стебель бамбука, она какое-то время любовалась прекрасным видом на озеро.

– В ту ночь ты очень спешила, но я успела заметить отпечаток грусти на твоем лице. Что тебя тогда опечалило? – Я не спешила что-то говорить, и Дуань поняла, что не услышит от меня ответ на свой вопрос. – Можешь не отвечать. Пускай обычно я и держусь подальше от людей, но это вовсе не значит, что я ничего не знаю о происходящем при дворе.

Я неосознанно перебирала узлы, что украшали концы шелковой ленты, служившей мне поясом. Несмотря на то что половина лотосов на озерной глади успели завянуть, вид все равно потрясал красотой и дарил умиротворение. Я молчала, ожидая, когда фэй Дуань заговорит о чем-нибудь другом.

Но она посмотрела на меня своими ясными, как небо в хорошую погоду, глазами, и я поняла, что она обо всем догадалась. Я отвела взгляд и засмотрелась на изумрудные серьги, от которых на ее щеки падала зеленоватая тень.

– Цзеюй, разве есть смысл в твоей грусти? Я человек далекий от страстей этого мира и не мне тебе об этом говорить, но... Ты должна сама понимать, что сердце мужчины непостоянно. «Оно, словно солнце, весь день бежит по небу; утром оно на востоке, а вечером уже на западе» ^[31]. Что уж говорить о повелителе целого государства? Если ты будешь об этом переживать, то сделаешь себе только хуже.

Я была не согласна с ее суждениями.

– Неужели не было ни одного императора, который всю жизнь любил бы одну женщину? – Я задала вопрос, прежде чем поняла, что именно я сказала.

Судя по тяжелому дыханию, наложнице Дуань с трудом давались длительные беседы, но она все так же смотрела на меня с доброй улыбкой.

– Покойный император отдал свое сердце гуйфэй Шу, но вспомни о том, что после него осталась и тайхоу, и несколько тайфэй ^[32], не забывай и про детей. Чувства государя намного изменчивее, чем у простого мужчины. Не стоит принимать это близко к сердцу, иначе ты понапрасну изведешь себя.

– Матушка, ты все правильно говоришь. Я простая наложница и должна прислушиваться к твоим советам.

– Правильно или неправильно, это дело второе. Главное, чтобы ты сама это поняла.

Старшая наложница замолчала и стала наблюдать за тем, как в озере резвятся большие и маленькие карпы. Я же, отломив ивовую ветку, повертела ее в руках и стала водить ею по поверхности озера, гоняя туда-сюда мелкие зеленые водоросли. Увидев, как маленький карп повсюду следует за большим, фэй Дуань задумчиво произнесла:

– Принцесса Вэньи – такая очаровательная девочка. Жаль, что ее ждет печальная судьба.

Мне было странно это слышать. Я неловко рассмеялась и сказала:

– Почему ты так говоришь? Хотя она и слаба здоровьем, но в ней течет императорская кровь. Боги будут следить за ней с Небес и оберегать ее.

Дуань нахмурилась и брезгливо скривила губы.

– Боги, о которых ты говоришь, с удовольствием наслаждаются ароматом сжигаемых нами благовоний, но им совсем нет дела до страданий простых людей. А уж маленькая девочка для них просто песчинка. Боюсь, что они даже пальцем не пошевелят ради нее.

Я потеряла дар речи. Я не ожидала, что у этой хрупкой с виду женщины окажется такой сильный характер. Она начинала мне нравиться.

– Дочка у Цао Циньмо недоношенная, – продолжила фэй Дуань. – Она родила ее раньше срока. При этом плод во время родов находился в неправильном положении. Циньмо чуть не умерла тогда. Поэтому император относится к Вэньи с таким трепетом. – Наложница с грустью вздохнула. – Все думают, что дети, рожденные во дворце, не знают бед, но на самом деле те дети, что родились у простых родителей, намного счастливее императорских.

Я знала, что фэй Дуань уже много лет не могла забеременеть, поэтому тема детей для нее была болезненной.

– Матушка, у тебя очень доброе сердце, но не стоит так переживать о других. Лучше позаботься о своем здоровье, и однажды ты обязательно родишь императору принца или принцессу.

Я хотела ее утешить, но получилось наоборот. Дуань с горечью во взгляде усмехнулась и сказала:

– Спасибо за добрые слова, но боюсь, что мне не суждено познать счастье материнства.

Меня опечалили ее слова, но я не сдавалась:

– Матушка, ты в самом расцвете сил. Не стоит так говорить, иначе сама на себя накликаешь беду.

Наложница Дуань посмотрела на небо.

– Если мое желание исполнится, я готова отдать десять лет своей жизни, – негромко сказала она, словно бы разговаривала не со мной, а с теми, кто был выше нас. Потом она повернулась ко мне, и я в очередной раз подивилась тому, насколько бледным было ее лицо. Оно было похоже на белый лист бумаги, на котором кто-то нарисовал очень грустные глаза. – Вот только боюсь, что даже если я отдам половину своей жизни, мое желание так и не сбудется.

«Неужели она болеет чем-то настолько серьезным, из-за чего не может забеременеть?» – подумала я. Мне было ее очень жаль, но я старалась этого не показывать.

– Тебе бы самой прислушаться к собственным словам, – вдруг заявила фэй Дуань. – Тебе надо переживать за себя, а не за других. На этот раз мне удалось защитить тебя, но я не смогу все время быть рядом.

– Большое спасибо за помощь, матушка. Когда у меня будет время, я обязательно тебя навещу.

– Не стоит, – она покачала головой. Видимо, она совсем ослабела, потому что ее и так тихий голос стал еще тише. – Тебе не обязательно меня навещать. Да и мне не нравится, когда меня видят во время болезни. К тому же... – Она сделала паузу и внимательно посмотрела на меня. – Будет лучше, если мы не будем встречаться лишний раз.

Хотя я и не поняла, почему она так сказала, я чувствовала, что за ее поведением и неожиданными словами скрывается нечто большее, что у всего этого есть свой смысл.

– Хорошо, – ответила я и вежливо поклонилась.

Во время беседы дыхание фэй Дуань становилось все более частым, и к этому времени она дышала уже совсем с трудом. К ней подбежала служанка и достала фарфоровую склянку, из которой высыпала пару черных, как смоль, пилюль.

– Простите, госпожа цзеюй, но хозяйке пора принимать лекарство, – объяснила она мне.

Я поняла намек. Низко поклонившись, я сказала:

– Матушка, прости наложницу за беспокойство. Желаю тебе всего наилучшего.

Фэй Дуань чуть заметно улыбнулась и кивнула. Последние силы она потратила на то, чтобы с помощью служанки дойти до паланкина и забраться внутрь. Вскоре у озера остались только я и Цзиньси.

Глава 5

Медовый аромат

Уже через три дня стало известно, кто на самом деле виноват в отравлении принцессы Вэньи. Евнух Тан, отвечающий за приготовление десертов, признался, что по невнимательности перепутал порошок из водяного ореха и маниоковую муку.

Эту новость я услышала, когда мы с Линжун трудились над двусторонней вышивкой на белоснежном шелке, натянутом на каркас из черного дерева. Двусторонняя вышивка – трудоемкое изделие. Вышивальщицы должны не только мастерски управляться с иглой, но и уметь видеть общую картину, складывающуюся из многочисленных стежков, при этом все концы нитей обязательно должны быть спрятаны под рисунком. Любой неаккуратный стежок – косой, кривой или просто лишний – мог изменить рисунок или вовсе его испортить.

Мы вышивали картину под названием «Долгое путешествие по весенним горам». Спустя час работы у меня зарябило в глазах от обилия зеленого на белом и слегка закружилась голова. Я отвела взгляд от вышивки и посмотрела на окно. Сквозь светло-зеленые занавески виднелись темные силуэты. Это Цзиньси вместе с младшими служанками сушила ткани, присланные из Министерства двора. Потревоженные ими бабочки репницы ^[33] вылетали из своих укрытий в тени и кружили в воздухе, словно провожая своим танцем уходящее лето. Я поднялась и потерла основание шеи, затекшей за время работы. Сделав глоток освежающего напитка из сянжу ^[34], я спросила у Линжун:

– Что ты об этом думаешь?

Линжун слегка улыбнулась, не отвлекаясь от нитей, которые рассматривала на свет, чтобы подобрать нужный оттенок:

– Как сказала матушка Хуа, это просто случайность.

Я усмехнулась:

– Почему ты не можешь прямо ответить на простой вопрос?

Линжун отложила нитки и посмотрела на меня, недовольно поджав губы:

– Ладно, я отвечу, раз ты приказываешь. Мне кажется, что Сяо ^[35] Тана подговорили признаться, и сделал это тот, кто не хотел, чтобы император продолжал расследование. – Линжун замолчала и посмотрела на меня с сомнением. – Неужели император и правда приговорит Сяо Тана к избиению палками до смерти?

Я сжала пиалу с напитком обеими руками и задумалась над ответом, наблюдая за суетившимися за окном служанками.

– Да, я уверена, что он его казнит. Если император продолжит расследование, пойдут опасные слухи, о которых обязательно доложат яньгуану ^[36] и вдовствующей императрице. Слухи могут привести к тому, что чиновники и народ усомнятся в величии императора. Даже мы с тобой поняли, что произошло на самом деле, поэтому у меня нет никаких сомнений, что император знает правду. Просто сейчас он не может наказать ее.

Линжун посмотрела на меня с недоумением. Она не поняла, что я имела в виду. Но как только я указала на окно, выходящее на юго-запад, она тут же кивнула и сказала:

– Император – сын Неба, но даже он не всесилен.

Я пригладила волосы на висках и, смакуя каждое слово, произнесла:

– Когда заяц убит, охотничьего пса варят в котле ^[37]. Я жду не дождусь того дня, когда семья Мужун станет бесполезной и с ней наконец-то перестанут считаться.

Линжун взяла ароматную виноградинку и положила в рот. Медленно разжевывая ее, она задумчиво смотрела в мою сторону.

– Ты так стараешься, сестрица, – наконец сказала она.

– Как же не стараться, если на кону мое благополучие и любовь?

Моя подруга рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Но ведь в последние дни император невероятно добр к тебе! – воскликнула она. – Он очень хорошо к тебе относится.

Мне было приятно это слышать. Я сразу вспомнила о том, что сказал Сюаньлин пару дней назад.

В тот вечер он посадил меня к себе на колени и предложил поесть водяные орехи. Мы сидели, прижавшись друг к другу висками, чистили орехи и болтали о пустяках. Это была настоящая семейная идиллия!

Я прижалась губами к его уху и прошептала:

– Сылан, почему вы поверили, что ваша Хуаньхуань невиновна?

Император сосредоточенно очищал очередной орех, но по остающимся на белой мякоти красным пятнам кожуры было понятно, что он не привык этим заниматься.

– Ты же моя Хуаньхуань, а я твой муж. Как я могу тебе не верить?

На душе стало тепло и спокойно, но я сделала вид, что недовольна тем, как он ответил.

– Только поэтому? Видимо, не зря наложницы говорят, что рядом со мной вы забываете о беспристрастности.

Сюаньлин отложил орех, который пытался почистить, и сказал:

– Я знаю, что моя Хуаньхуань не может так поступить, – а потом он накрыл ладонью мою руку и добавил: – Можешь вырвать мое сердце и сама посмотреть, к кому я питаю особую страсть: к тебе или к другим.

Я моментально покраснела от смущения и воскликнула:

– Вы же государь нашей страны! Как вы можете такое говорить? Это совсем не смешно!

Сюаньлин молча улыбнулся, дочистил орех и положил его мне в рот.

– Вкусно?

Недовольно нахмурившись, я с трудом раскусила орех и проглотила.

– Он немного шероховатый, и попадаются кусочки кожуры, – честно ответила я. – Сылан, я понимаю, что в ваших руках находится целое государство, поэтому вам некогда было учиться такой мелочи, как чистка водяных орехов. Давайте я сама этим займусь, так будет быстрее.

Я быстро сняла красноватую кожуру и вложила в руку императора белую сердцевину.

– Какой он ароматный, сочный и необычайно свежий. – Сюаньлин довольно улыбался, рассматривая мое угощение. – Но насладиться его вкусом я могу только благодаря твоим умениям.

– Эти орехи привезли из Цзяннаня. Та местность всегда славилась спелыми и душистыми водяными орехами с необычным освежающим вкусом.

Пока я говорила, Сюаньлин успел съесть еще парочку орехов и теперь прикрыл глаза, наслаждаясь послевкусием:

– У них очень яркий, но при этом не приторный вкус. Эти орехи дарят мне такие же приятные ощущения, как твоя игра на цитре и танцы.

Я фыркнула, сдерживая смех:

– Вот правду говорили древние, что есть ненасытные люди, которые, заполучив область Лун, зарятся на Шу ^[38]. Я уже столько орехов для вас почистила, а вы теперь намекаете на то, чтобы я еще сыграла и станцевала?

– Никто не заставляет тебя танцевать. Я просто вспомнил об этом, и ничего более. – Император улыбнулся и хитро прищурился. – Даже если ты сама захочешь станцевать, я не позволю, потому что тогда ты вспотеешь и тебе будет не очень удобно в мокрой одежде.

– А-а, – протянула я, – значит, другие что феи, «чья плоть создана из хрусталя, а кости из яшмы, чьи тела настолько холодны, что не знают пота» ^[39], а я обычная девушка, в теле которой много воды, и потому постоянно потеющая? Вы смеетесь на мной, Ваше Величество?

Я обиженно отвернулась и сделала вид, что не обращаю внимания на его извинения. Но в конце концов пришлось смилостивиться и подарить императору задорную улыбку.

Приятные воспоминания пронеслись перед моим внутренним взором, но тут я осознала, что слишком долго молчу. Надо было что-то сказать, чтобы Линжун не подумала, будто я возгордилась и поэтому не желаю говорить с ней на эту тему.

– К тебе он тоже очень хорошо относится.

Я думала, она хотя бы улыбнется мне, но Линжун наоборот погрустнела и отвела глаза. Она рассматривала многочисленные зеленые стежки на нашей с ней вышивке и неспешно поглаживала шелковые нити. Я удивилась тому, как она отреагировала на мои слова. Сюаньлин выделяет ее среди других наложниц. Неужели она недовольна положением любимой наложницы императора? Линжун всегда была более чувствительной, чем другие, поэтому я не стала докучать ей вопросами. Через некоторое время она сама взглянула на меня и спросила:

– Сестрица, почему тебе захотелось вышить столь сложный рисунок? Для этого нужны не только умелые руки, но и острый ум.

Я встала рядом с подругой и присмотрелась к прорисовывающимся на шелке зеленым горам.

– Чтобы вышить этот рисунок, надо много сил, умений и терпения, – сказала я, проведя рукой по гладким шелковым нитям. – Но именно дела, требующие от нас усилий, проверяют ясность нашего ума и выносливость.

– Порой ты говоришь так, что я тебя совсем не понимаю. Объясни мне, как вышивка связана с нашим умом.

Я налила ей свежий чай, а сама снова уселась за вышивку.

– Порой непонимание становится основой нашего счастья, – сказала я. – Кое-что лучше вообще никогда не понимать.

Линжун не стала требовать от меня объяснений и сменила тему:

– Сестрица, зря ты начала двустороннюю вышивку. Даже не представляю, сколько дней займет эта работа, а нам совсем скоро возвращаться в столицу. Кажется, тебе стоит позвать больше вышивальщиц.

Я склонилась над тканью и, не отрываясь, следила за движениями иглы:

– Даже если я захочу перевезти в столицу, в пруд Тайе, завядшие лотосы, что плавают на озере рядом с Ифу, никто не посмеет сказать мне «нет». Что уж говорить о простой вышивке? Я просто возьму ее с собой.

Линжун рассмеялась и захлопала в ладоши:

– Да-да! Если ты прикажешь перевезти воду из озера Фаньюэ в пруд Тайе, император даже тогда скажет, что это прекрасная идея.

– И когда ты научилась так метко шутить? – спросила я и засмеялась вместе с подругой.

После долгого вышивания у меня начали потеть ладони. Я не хотела, чтобы пот испортил цвета вышивки, поэтому поднялась, чтобы помыть руки. Посмотрев в окно, я увидела Хуаньби в нарядном ярко-зеленом одеянии. Она напомнила мне листья лотоса, что покачиваются на волнах и поблескивают под солнечными лучами. Она надела жемчужные сережки, которые я ей недавно подарила, и при каждом движении они сверкали, словно маленькие звездочки. И тут я кое-что вспомнила. Как будто бы в тот день я видела подобный блеск в темных коридорах Шэньдэтана, но за этим сиянием скрывалась страшная и жестокая тень. Тогда я не осмелилась взглянуть правде в глаза, но больше я этого вынести не могла. Если все действительно так, как я думаю, это значит, что я сама пригрела на своей груди змею и повесила над головой острый нож. Я глубоко вдохнула и крикнула:

– Хуаньби!

Она тут же прибежала и спросила:

– Госпожа, пора подавать чай и фрукты?

Я смерила ее взглядом и, улыбнувшись, сказала:

– Помнишь, ты принесла с императорской кухни маниоковую муку и хотела сделать жемчужные фрикадельки? Вот иди и приготовь немного.

Моя просьба сильно удивила служанку:

– Госпожа, почему вы вдруг об этом вспомнили? Я уже выбросила всю муку, потому что она стала плохо пахнуть.

– А, вот оно что! Я еще думала, что это за дурной запах. Ладно, тогда приготовь что-нибудь другое. – Я повернулась к Линжун и спросила: – Что думаешь насчет пирожков с каштанами, которые сегодня прислал император, и сладкой пасты из фруктов?

– Я буду все, что ты предложишь, – смиренно ответила подруга.

После небольшого перекуса мы с Линжун распрощались. Некоторое время понаблюдав за тем, как служанки и евнухи суетятся, собирая вещи, я успокоилась и снова уселась за вышивку.

После возвращения в столицу в гареме наконец наступило затишье. И продлилось оно вплоть до Праздника середины осени ^[40].

По обыкновению праздник отмечался в столице, поэтому императорский двор должен был вернуться из Тайпина заранее. Пятого числа мы выдвинулись в путь. Возвращались мы совсем в другом порядке, чем выезжали из столицы несколько месяцев назад. Повозка с Мэйчжуан была почти в самом конце процессии. Ее окружала стража, внимательно следившая за провинившейся наложницей, которой приказали оставаться внутри до конца поездки. Наложница Хуа ехала в роскошной повозке, украшенной балдахином с бирюзовым фениксом. Ее повозка следовала прямо за повозкой императрицы. От той гнетущей атмосферы, что окружала фэй Хуа во время переезда в загородную резиденцию, не осталось и следа. Далее друг за другом ехали повозки фэй Цюэ, шуи Фэн и гуйпинь Синь, за ними моя повозка и повозка цзеюй Цао, а за нами повозка Линжун. Путь до столицы занял два дня, но эти дни были настолько утомительными, что по прибытию я чувствовала себя полностью вымотанной. Как же я обрадовалась, увидев, что в Танли все уже было готово к моему приезду! Быстро умывшись и почистив зубы, я забралась в чистую, ароматно пахнущую постель.

Праздник середины осени отмечался по определенным правилам. Днем Сюаньлин устроил пир для придворных чиновников, а вечером на празднество собралась вся императорская семья. Императрица была весела как никогда, а неподалеку от императорской четы рядом друг с другом сидели старший сын Сюаньлина Юйли и принцессы Шухэ и Вэньин вместе с няньками. Это было очаровательное зрелище.

По установленным правилам семейное пиршество проводилось в зале Хуэйгуандянь, который был ближайшим к главному входу в императорский гарем. На празднике обязаны были присутствовать все принцы со своими женами. Не пропустила пир и вдовствующая императрица. Вместе с ней пришли и несколько тайфэй. Сама она заняла самое высокое место на южной стороне зала, а ее сопровождающие уселись по обе стороны от нее. В этой же части зала была установлена небольшая сцена, на которой танцевали и разыгрывали миниатюры. Император вместе с императрицей подняли чарки с вином, чтобы поздравить тайхоу и пожелать ей долгих лет жизни. К ним присоединились все присутствующие – принцы с женами, наложницы и даже дети императора.

Осушив чарки и пиалы, гости снова уселись на свои места. По залу разносились звонкие голоса певцов, исполняющих праздничные песни, и гости раз за разом провозглашали тосты и пили за здоровье императора и императрицы.

Вдовствующая императрица была самой старшей среди многочисленных членов славной и благородной императорской семьи, поэтому она по праву могла гордиться своим положением и наслаждаться привилегиями. До этого вечера я много раз представляла, как может выглядеть тайхоу, но воочию увидела только сегодня. Я была наслышана о ней и поэтому сейчас смотрела с благоговением и уважением. Благодаря рассказам придворных в моем воображении сложился образ суровой, осознающей свое могущество величественной дамы, но, когда я увидела ее своими глазами, она оказалась тихой, умиротворенной женщиной. И это меня поразило. Поскольку торжество было семейным, вдовствующая императрица выбрала простой праздничный наряд, украшенный золотым рисунком. В отличие от торжественных образов он не производил гнетущее впечатление, а дарил ощущение радости и легкости. Пышную прическу императрицы украшали лишь заколки с жадеитом и жемчугом. Даже макияж был легким, едва заметным. Тайхоу нельзя было назвать красивой, но ее облик все равно оставался незабываемым. Возможно, из-за того, что она прочитала бесчисленное количество буддийских сутр, ее окружала аура благородства и спокойного достоинства, которая заставляла людей покорно подчиняться ее приказам. Будучи самой уважаемой женщиной правящей династии, она должна была жить шикарной жизнью, о которой простые люди могли только мечтать, но почему-то на ее лице я заметила следы сильной усталости. Видимо, она очень старательно кланялась статуе Будды.

Когда тайхоу увидела нас, наложниц императора, она довольно улыбнулась и обратилась к Сюаньлину:

– Императору стоит одинаково хорошо обращаться со всеми своими женами, тогда в гареме всегда будут звучать детские голоса. – Затем она повернулась к императрице. – А ты, будучи главой гарема, должна управлять им твердой рукой, чтобы у императора был спокойный и надежный тыл.

Императрица поклонилась и поблагодарила за наставления. Судя по очень вежливому и даже отчужденному тону, с которым тайхоу разговаривала, они не были близки, хотя императрица приходилась старшей родственнице родной племянницей. Получалось, что слухи о том, что вдовствующая императрица не жаловала Чжу Исю, правдивы.

Принца Жунаня на пиру не было, так как он отправился в поход на юго-запад страны. Его семью представляла его главная жена, принцесса Хэ. Тайхоу посмотрела на нее и сказала:

– Пока твой муж в отъезде, ты должна хорошо заботиться о себе и вашем сыне.

После этого она повернулась к служанкам и велела принести драгоценности, чтобы наградить ими принцессу Хэ. Принцесса поклонилась и поблагодарила императрицу за милость.

Следующим, на кого обратила свое внимание тайхоу, стал принц Сюаньфэнь.

– Мне рассказывали, что Фэнь-эр ^[41] всегда стремится быть лучшим, что ты хорошо разбираешься в литературе и метко стреляешь из лука. Мое материнское сердце может быть спокойно. – Старая императрица посмотрела на тайфэй Шуньчэнь и тайфэй Чжуанхэ и довольно сказала: – Вы хорошо воспитали своего сына.

Из-за того, что родная мать Сюаньфэня тайфэй Шуньчэнь была низкого происхождения, его воспитанием занималась тайфэй Чжуанхэ. Неудивительно, что, когда она услышала похвалу императрицы, на ее глазах заблестели слезы радости.

Когда взгляд вдовствующей императрицы остановился на Сюаньцине, она ласково улыбнулась и подозвала его к себе. Она относилась к принцу Цинхэ с особой нежностью, потому что именно она воспитывала его после того, как наложница Шу ушла в монастырь.

– Цин-эр, за тебя я беспокоюсь больше всего, ведь я уже много лет заменяю тебе родную мать. Мне было бы намного спокойнее, если бы ты женился и в твоем дворце появилась хозяйка.

– Матушка, не беспокойтесь, – сказал Сюаньцин, тепло улыбнувшись. – Если я встречу ту, кого захочу сделать своей женой, я обязательно ее вам представлю. Вот только пока мне редко попадаются женщины, которые могут заставить мое сердце биться чаще.

Тайхоу развеселил ответ принца. Она повернулась к Сюаньлину и сказала:

– Ваше Величество, вы только послушайте его. Сюаньцин, у тебя такой большой выбор из дочерей генералов и министров. Выбирай, не спеши. Если никто не подойдет, можешь присмотреться к менее знатным семьям. В этом нет ничего плохого.

Шестой принц слушал и улыбался, но отвечать не спешил.

– Матушка, не волнуйтесь, – сказал Сюаньлин. – Может быть, завтра он уже найдет ту самую. Будущее никто не может предугадать.

– Я на это очень надеюсь. – Императрица склонила голову и внимательно посмотрела на Сюаньцина. – Все в твоих руках, Цин-эр.

На шумном пиру тайхоу быстро утомилась и пожелала вернуться в свой дворец. Тайфэй, которые искренне о ней заботились, тут же поднялись, подхватили ее под руки и повели отдыхать. После ухода старшей родственницы пир возглавили император и императрица.

Я сидела довольно далеко от Сюаньлина, потому что наложниц рассадили согласно их рангу: от высшего к низшему. Я не могла нарушить правила и подойти ближе, поэтому мне оставалось только любоваться им издалека. А сегодня он был очень хорош в праздничном желтом одеянии.

Я улыбнулась ему, даже не надеясь на то, что он заметит, но именно в этот момент он посмотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились. Его глаза были полны тепла и любви. Он улыбнулся, а я вспомнила, что мы в этом зале не одни, и густо покраснела. Застеснявшись, я схватила чарку с вином и залпом ее опустошила.

Когда я подняла глаза, Сюаньлин уже отвернулся и снова разговаривал с императрицей. Но тут я заметила принца Сюаньцина, который, пользуясь тем, что на нас никто не смотрит, слегка приподнял свою чарку в мою сторону и понимающе улыбнулся. Когда он поднес чарку к губам, я отвернулась.

Во время празднества Сюаньлин часто смотрел на меня и даже приказал Ли Чану относить мне половину блюд, которые появлялись на императорском столе. Он прекрасно знал, что они мои любимые. И хотя мы не обмолвились ни словом, я весь вечер ощущала его любовь и была счастлива.

Когда пир закончился, император вместе с императрицей отправились в зал Чжаоян, так как согласно установленному порядку эту ночь он должен был провести с ней. Наложницы же отправились в свои дворцы и павильоны. Сегодня они могли спать спокойно. Я почувствовала себя пьяной только тогда, когда забралась в паланкин. Лицо горело, словно его ошпарили кипятком, а тело стало вялым, как у тряпичной куклы. Я отодвинула занавеску и посмотрела на небо. Луна в пятнадцатый день цикла была абсолютно круглой. Она напоминала светящуюся пуговицу, лежащую на темно-синем покрывале ночного неба. Струящийся сверху лунный свет отражался от золотых нитей вышивки, что украшали мою юбку, и от нефритовых подвесок в виде камбал, отчего они красиво поблескивали. По легенде, камбала – это две рыбки, соединенные вместе, поэтому она стала символом влюбленных. Как грустно, что в ночь полнолуния компанию мне составляет лишь моя тень... Вдруг со стороны пруда я услышала голоса цапель. Они тоже были в паре. В этот момент мое сердце окутали холодные щупальца одиночества. Луна сияла, но из-за ее света вода, покрытая зелеными листьями, казалась еще темнее, чем была на самом деле.

По возвращению в Инсиньтан я велела Лючжу и Хуаньби помочь мне переодеться. Сменив праздничные одежды на одеяние для сна, я тщательно умылась, очистив лицо от густого макияжа. Когда на коже не осталось и следа румян и белил, я невольно потерла покрасневшие щеки.

– Такое ощущение, что у меня все лицо горит. Видимо, я слишком много выпила.

Лючжу тихонько хмыкнула:

– Не вино пьянит человека, а человек сам себя. Император о вас так заботился, госпожа, что вы просто опьянели от счастья. На госпожу Ань он обращал вдвое меньше внимания, хотя именно ее считают фавориткой.

– Не говори глупостей! – сказала я сердито.

– Это правда? Так и было? – Хуаньби, услышав слова Лючжу, удивленно расширила глаза, но тут же вновь вернула на лицо вежливую улыбку.

– Если бы ты пошла с нами, то увидела бы все своими глазами. Ты даже не представляешь, каким злобным взглядом госпожа Хуа буравила нашу хозяйку, – сказала Лючжу и расхохоталась, да так сильно, что даже согнулась пополам, придерживая живот. – Ну и пусть злится. Она должна знать, какое важное место занимает наша госпожа в сердце императора, чтобы слишком уж не зазнаваться.

Я пристально посмотрела на нее, давая понять, что мне не нравится ее поведение.

– Что за чушь ты несешь? Даже в нашем дворце надо быть очень осторожной и следить за языком.

Лючжу моментально успокоилась, виновато опустила голову и пробормотала:

– Слушаюсь.

Хуаньби задумчиво разглаживала мой праздничный наряд, который все еще держала в руках.

– Император всегда хорошо относился к госпоже, – наконец сказала она и унесла одежду на место.

На сердце стало чуточку теплее от ее слов, но в то же время по спине пробежал неприятный холодок.

Собираясь ложиться спать, я услышала за дверью шаги. Подумав, что это Сяо Лянь, который должен был дежурить сегодня вечером, я сказала:

– Уже поздно. Закрывай все двери и иди отдыхай.

Но снаружи послышался голос Ли Чана:

– Госпожа, простите великодушно, что потревожил ваш покой.

Узнав, что пришел не кто иной, как евнух императора, я очень удивилась.

– Я еще не ложилась, – сказала я. – Что тебя сюда привело, евнух Ли?

– Его величество велел кое-что передать вам, госпожа, и пожелать от его имени добрых снов.

Сквозь занавеску я заметила, как он что-то отдал Цзиньси, и, когда она подошла поближе, я увидела в ее руках очень изящную, расписанную золотой краской шкатулку из сандалового дерева. Замочная скважина была закрыта куском бумаги, на котором было крупно написано «Опечатано», а сбоку император собственноручно вывел пять маленьких иероглифов: «Подарок для цзеюй Чжэнь».

Старый евнух по-доброму улыбался, наблюдая за моей реакцией.

– Госпожа, прошу вас, загляните внутрь, чтобы я мог вернуться и доложить государю, что его приказ полностью исполнен.

Что же там такого? Я растерянно взглянула на Ли Чана, сорвала бумагу и открыла шкатулку. Когда я увидела, что мне подарил император, сердце застучало так, словно готовилось выпрыгнуть из груди, а в глазах защипало. На пару мгновений я потеряла контроль над собой и отдалась во власть чувствам. В шкатулке лежал узел единства сердец ^[42], связанный из серебристых шелковых лент. Ленты извивались, изгибались, переплетались друг с другом, создавая объемный и прочный узел. Было заметно, что в плетение вложено много сил. Рядом с узлом лежала небольшая записка, на которой каллиграфическим почерком были выведены всего две строки: «Две ленты, что на поясе носил я, во сне моем вдруг превратились в узел двух сердец». Это была цитата из стихотворения Сяо Яня, императора У династии Лян, которое называлось «Думаю о тебе». Я улыбнулась, представляя, как Сюаньлин старательно выводил на бумаге иероглиф за иероглифом.

– Передай императору мою искреннюю благодарность, – сказала я ожидавшему ответа евнуху.

– Слушаюсь, – сказал евнух Ли и поклонился. – Поздравляю, младшая хозяйка.

Выполнив приказ хозяина, он ушел, а вслед за ним из комнаты вышли Цзиньси и остальные служанки.

Опьяняюще красивый лунный свет, проникая сквозь оконную сетку, создавал на полу молочно-белый узор, отчего возникало ощущение, что вокруг кровати стелется белесый туман. Я легла, прижав к груди подаренный узел, и вскоре уснула со счастливой улыбкой на губах.

Утром я по обыкновению села перед зеркалом и начала неспешно расчесывать волосы. Рассматривая свое лицо, я отметила на нем следы усталости, которая накопилась за последние дни. Но, несмотря на легкую бледность, мои глаза сияли, подобно маленьким звездочкам. Они блестели, как две черные жемчужинки. Они как будто бы светились изнутри.

Уже три ночи подряд Сюаньлин проводил в моих покоях, поэтому я была уверена, что сегодня он выберет Линжун. Благодаря тому, что император обратил на нее внимание, я смогла избежать опасной ситуации, которая сложилась после того, как Мэйчжуан обвинили в ложной беременности. Фэй Хуа и другие наложницы знали, что мы с Линжун дружим, поэтому не осмеливались что-либо предпринимать против нас. Но я прекрасно понимала, что в гареме в конечном счете можно рассчитывать только на себя, поэтому пора было продумывать свой собственный план по выживанию.

В задумчивости я начала накручивать волосы на пальцы, но тут в отражении зеркала я увидела, как в окне позади меня промелькнул чей-то силуэт в зеленой одежде. На мгновение я подумала, что мне показалось, но все равно прокричала:

– Эй, кто там прячется?!

Вскоре в комнату зашла Хуаньби. Она виновато улыбнулась и сказала:

– Его Величество велел прислать из Императорской оранжереи несколько горшков с пурпурными хризантемами, которые только что распустились. Евнух принес сорта «Порхающая ласточка» и «Закатные краски». Я хотела узнать у госпожи, не хотите ли вы ими полюбоваться, но испугалась побеспокоить.

Я не очень жаловала хризантемы, потому что мне не нравился их запах, а вот Мэйчжуан обожала эти цветы. В прошлом году, когда она была любимицей Сюаньлина, он задаривал ее хризантемами. И перед ее дворцом, и позади, везде цвели пышные цветы. Какие-то из них были красными, как закатное небо, какие-то белыми и пушистыми, как облака. Я даже посмеивалась, что она подобрала цветы под название главного зала ее дворца – Цуньцзюйтана, Зала, Полного Хризантем.

Мне стало грустно от того, что в этом году хризантемы по-прежнему радуют своей красотой, а вот от любви императора к Мэйчжуан не осталось и следа.

Некогда красивый цветущий дворец превратился в мрачную тюрьму, в которой была заперта моя лучшая подруга. От хризантем там остался один лишь иероглиф в названии зала, отчего было особенно горько.

Мое сердце сжалось от грустных мыслей, но я сохранила невозмутимый вид и сказала Хуаньби:

– Вели слугам разместить их в галерее. Я чуть позже выйду и посмотрю. – Немного подумав, я добавила: – Вчера император прислал очень красивые украшения. Выбери из них самые достойные и отнеси мэйжэнь Ань, шуи Фэн и гуйпинь Синь. А еще передай наложнице Фэн, что завтра я зайду к ней поговорить.

Хуаньби поклонилась, изящно развернулась и ушла.

Проследив за тем, как ее стройная фигурка исчезает в проеме дверей, я вдруг кое о чем вспомнила, и мне в голову пришла идея. В ближайшие несколько часов я была занята размышлениями.

Вечером, как я и рассчитывала, Сюаньлин не удостоил меня своим визитом, поэтому я позвала Цзиньси и Пинь и в их сопровождении отправилась в зал Хэсютан, чтобы навестить наложницу Цао. Мой визит оказался неожиданным, поэтому Цао поначалу растерялась, а потом вела себя очень скованно, помня о том, что совсем недавно обвиняла меня в покушении на свою дочь.

Я по-дружески сжала ее руку и сказала:

– Сестрица, я очень соскучилась по принцессе и пришла ее навестить. Ты ведь меня не прогонишь?

Увидев, что я пришла с миром, Цао позволила мне войти и велела служанкам подать свежий чай.

– Что ты, что ты! Я и сама днями и ночами думала о том, что стоит пригласить тебя в гости, но боялась, что ты все еще сердишься на меня за мою глупость.

Усевшись за чайный столик, я приняла из рук служанки только что заваренный чай и в благодарность улыбнулась.

– Сестрица Цао, вот ты так говоришь, а я из-за этого чувствую себя неловко, – заговорила я, сдув пузырьки с поверхности чая. – В тот день мы просто неправильно друг друга поняли. Я пришла, потому что боялась, что ты будешь переживать, а мне бы этого не хотелось. Я считаю, что все мы, наложницы императора, должны жить в согласии и мире, ведь мы служим одному государю. Мы не должны ссориться из-за пустячных недоразумений.

– Ты все правильно говоришь. – Цзеюй Цао согласно кивала на каждое мое слово. Когда я замолчала, она взяла меня за руку и стала ее нежно поглаживать. Я заметила слезы в уголках ее глаз. – Я на несколько лет старше тебя, но повела себя так глупо! Я поверила дикому вздору, что несли те негодяйки, и очень сильно тебя обидела. За такое меня надо отлупить! – сказав это, она замахнулась, собираясь себя ударить.

Я схватила ее за руку и остановила:

– Сестрица, если ты будешь наговаривать на себя, я тут же уйду. Во всем виноваты те сплетницы, которые не умеют следить за языком. Из-за них мы чуть не рассорились. Но я на тебя не злюсь, ведь понимаю, что тогда ты очень сильно переживала за принцессу и чувства взяли верх над разумом.

– Вот уж не думала, что из всего гарема только ты сможешь меня понять. – Цао грустно вздохнула. – Вэньи – моя единственная дочка. Она мое бесценное сокровище, и я за нее очень беспокоюсь. К тому же у нее с рождения слабое здоровье. В тот день я так распереживалась, что, не задумываясь, поверила чужим словам и обидела тебя ни за что.

– Что прошло, то прошло, и нечего об этом говорить, – я ободряюще улыбнулась наложнице Цао. – Сегодня уже я должна просить у тебя прощения за свой внезапный визит и надеяться, что ты на меня не обидишься. Пинь-эр! – Я позвала служанку и велела развернуть подарки, которые мы захватили с собой. – Посмотри, сестрица, это набрюшники^[43] для принцессы. Я сама их вышивала. Я, конечно, не знатная мастерица, но очень надеюсь, что ты их примешь. Считай это проявлением моих добрых чувств. – Затем я указала на свертки, которые держала Цзиньси. – А это самые новые ткани, еще недавно они были на ткацком станке. Если захочешь, ты сможешь сшить из них новые наряды. А это, – я указала на маленькую красивую коробочку, – жидкие румяна, которые сделала моя служанка Цуй. Они намного нежнее и ярче, чем те, что нам присылают из Министерства двора. Попробуй, я уверена, они тебе понравятся.

Цзеюй Цао благодарно кивала и улыбалась, когда я показывала ей свои дары. Мы вели себя так, словно всегда дружили и между нами никогда не было неприязни. Больше всего ее внимание привлекли набрюшники. Она поднимала один за другим и рассматривала с искренним интересом.

– У тебя золотые руки, сестренка, – похвалила она меня. – Птицы как живые. Кажется, что они вот-вот расправят крылышки и улетят, а от цветов так и веет знакомым ароматом.

Когда в зал вошла кормилица с Вэньи на руках, Цао сразу же надела на девочку новый набрюшник. Материнским восторгам не было конца. Казалось, что наложница Цао совершенно расслабилась в моем присутствии.

Я довольно улыбалась, радуясь, что мои подарки пришлись по вкусу, а когда Цао протянула мне Вэньи, чтобы я ее немного подержала, я наклонилась к ней и прошептала:

– Я рада, что тебе понравились мои скромные подарки, но у меня есть для тебя кое-что особенное. Вот только я не могу подарить это здесь. Давай мы пройдем в твою спальню?

После недолгих размышлений цзеюй Цао кивнула и проводила меня во внутренние покои. В ее спальне было темно и прохладно, с потолка свешивались полупрозрачные занавесы, бесшумно покачивающиеся от любого движения воздуха. Кровать была застелена темно-розовым тонким одеялом, а на столике у плетеной кушетки стояла ваза, украшенная цветной глазурью. В ней были свежесрезанные цветы. Обстановку нельзя было назвать роскошной и богатой.

Я достала из рукава небольшую золотую коробочку, украшенную эмалью, и протянула Цао.

– Сестрица, – очень серьезно обратилась я к ней, – прошу, прими этот скромный дар.

Наложницу Цао удивила моя серьезность:

– К чему эти церемонии? Давай сначала присядем. – Она указала мне на кушетку и только после того, как мы сели, приняла подарок.

Когда Цао открыла коробочку, на ее лице смешались изумление и сомнение. Она не верила своим глазам.

– Это очень дорогой подарок, – наконец произнесла она. – Я не могу его принять. Забери его обратно.

– Сестрица, у меня есть к тебе одна просьба. Надеюсь, ты мне не откажешь.

Цзеюй Цао осторожно опустила коробочку на столик, словно бы она таила в себе опасность, и внимательно посмотрела на меня.

– Если ты хочешь что-то просить, говори. Если я смогу чем-то тебе помочь, я, конечно же, не откажу.

Я подавила довольную улыбку и поднесла к глазам платок, делая вид, что вытираю слезы.

– Я хотела поговорить про матушку Хуа. Она такая изящная и образованная. Я искренне ею восхищаюсь, но у меня такое чувство, что я ненароком, сама того не зная, чем-то обидела ее. И теперь из-за этого недоразумения я никак не могу с ней сблизиться. – Я тихонько всхлипнула, продолжая играть роль несчастной, несправедливо обиженной девушки. – В этом большом дворце я совсем одна и мне так одиноко! Раньше у меня была подруга, наложница Шэнь, но теперь ей запретили покидать свои покои. Я очень надеюсь на сострадание старших сестер, потому что так не хочу быть одна.

Наложница Цао явно не ожидала услышать от меня подобных слов. Несколько секунд она ошарашенно смотрела на меня, а потом начала утешать:

– Что ты такое говоришь, сестренка? Император тебя обожает, а наложница Ань считает своей старшей сестрой. Почему же ты говоришь, что совсем одна?

– Думаешь, он правда меня любит? Я в этом не уверена, – я промокнула уголки глаз. – Его Величество тянет ко всему новому. Боюсь, что вскоре настанет тот день, когда я наскучу ему и он про меня позабудет. А сестрица Ань не слишком умна, поэтому я не могу на нее полагаться. Я вижу, как император все больше и больше влюбляется в нее, и начинаю бояться за свое будущее. Кто знает, где я в конечном итоге окажусь...

Я мельком взглянула на свою слушательницу и заметила, как у нее покраснели глаза.

– Сестренка, у меня разрывается сердце из-за того, что ты сказала. Я тоже сейчас не в простой ситуации, – вздохнула Цао. – Пускай я родила для императора ребенка, но это всего лишь дочь, поэтому у меня очень мало власти при дворе.

– Но зато тебе доверяет матушка Хуа. Я буду очень благодарна, если ты замолвишь за меня словечко. Может, она станет относиться ко мне чуточку лучше. Я буду безмерно тебе обязана. – Я тихонько всхлипнула напоследок и вытерла выступившие слезы.

Наложница Цао погладила меня по руке, стараясь успокоить:

– Я обязательно расскажу фэй Хуа о твоих переживаниях, но свой подарок ты лучше забери. Я и без него постараюсь помочь вам найти общий язык.

– Если все получится, я буду служить матушке Хуа и тебе, сестрица, так же верно, как собака служит своему хозяину. – Я снова открыла коробочку и поставила ее перед цзеюй Цао. – Это «Медовый аромат» ^[44]. Мне подарил его сам император. Я слышала, что эту коробочку прислали из Наньчжао среди других даров, и она была в единственном экземпляре. Я очень надеюсь, что ты не побрезгуешь и примешь мой подарок.

– Это слишком дорогой подарок. – Наложница Цао даже отодвинулась от шкатулки с ароматным порошком. – Боюсь, если кто-то узнает, что ты подарила мне «Медовый аромат», они поймут это превратно.

– Для меня намного дороже твоя помощь. Я не так скупа, чтобы пожалеть для своей драгоценной старшей сестрицы маленькую коробочку с благовониями. К тому же император лично мне ее вручил. Ее не вносили ни в какие списки. – Я перевела дыхание и продолжила: – Пока «Медовый аромат» хранится в виде порошка, его запах ощущается не так ярко, но если его развести в воде и в этом растворе замочить одежду, от нее потом еще долго будет исходить необычный и приятный аромат. Пожалей свою несчастную сестренку и прими мой подарок. – И в конце своей речи я не забыла добавить: – Но лучше об этом никому не рассказывай.

Цао наконец-то перестала отказываться от подарка и с улыбкой его приняла. Коробочка с редкими благовониями заняла место на туалетном столике. Мы еще долго разговаривали, прежде чем я поднялась и попрощалась с хозяйкой дворца.

Вернувшись в Танли, я приподняла рукав и принюхалась. От ткани исходил едва уловимый запах «Медового аромата». Он был настолько легким, что если бы я не знала, то не обратила бы на него внимания. Все шло, как я задумала, и это не могло не радовать.

Вскоре вслед за мной в Инсиньтан зашел Сяо Лянь и доложил:

– Госпожа, сразу же после того, как вы ушли, Иньсю, служанка наложницы Цао, тайком вынесла из дворца все ваши подарки и выкинула их.

Я так и предполагала. Она ни за что бы не оставила у себя то, что я ей подарила. Но меня волновал совсем другой вопрос:

– А благовония она тоже выбросила?

– Какие благовония? – Евнух удивленно посмотрел на меня. – Я не видел никаких благовоний.

– Понятно, – я довольно улыбнулась. – Не думай об этом. Ступай.

Стоящая рядом со мной Цзиньси не смогла удержаться от вопроса:

– Госпожа, а почему вы были уверены, что госпожа Цао примет «Медовый аромат»?

После длительной беседы с Цао у меня пересохло в горле. Я взяла со столика чашку с чаем, украшенную рисунком в виде переплетающихся ветвей и цветов, и одним глотком выпила половину. Опустив чашку, я залюбовалась на длинные ярко-красные ногти. Только вчера служанки покрасили их с помощью лепестков бальзамина. На солнце ногти поблескивали и радовали насыщенным цветом.

– Она давно находится в тени наложницы Хуа и не смеет выступить против нее, – я начала размышлять вслух. – Судя по тому, что я увидела, она строго следит за расходами на еду и одежду и старается не выделяться среди других наложниц. Не думаю, что у нее в руках хоть раз в жизни оказывались такие дорогие благовония. И не забывай, что «Медовый аромат» очень сложно достать. Я сильно сомневаюсь, что найдется женщина, которая добровольно откажется от такого подарка. За исключением, конечно, нашей императрицы, которая не любит сильные запахи. Даже если она все еще не доверяет мне и осторожничает, она ни за что не выкинет столь ценную вещь. – Я провела пальцем по чашке и усмехнулась: – Вот только она не знает, что те, кто не может отказаться от богатства и славы, могут даже не мечтать стать великими людьми.

– Госпожа, про таких, как вы, говорят «нарисовали бамбук в уме, прежде чем рисовать на бумаге» ^[45]. Теперь мне намного спокойнее. – Цзиньси посмотрела на меня и улыбнулась. – Я служу вам почти год и не перестаю восхищаться тем, с какой легкостью вы читаете чужие сердца.

– Читаю чужие сердца? Ты думай, прежде чем говорить. – Я недовольно взглянула на старшую служанку. – Сердца людей – самая сложная вещь в мире. Мне просто везет, что я со своим небольшим жизненным опытом могу что-то предугадать. Но даже это мне дается не с легкостью, а с большим трудом.

– Главное, чтобы вы могли предугадывать желания императора, а остальное уже не так важно.

Я ответила не сразу. Сначала я надела на длинные ногти золотые защитные наперстки и какое-то время рассматривала инкрустированные в них жемчужины.

– Здесь, в гареме, есть одно негласное правило. Если хочешь возвыситься, то надо уметь предсказывать желания императора, но, если хочешь выжить, надо уметь проникать в мысли других наложниц. – Я посмотрела на Цзиньси и строго спросила: – Вы все подготовили, как мы планировали?

– Да, мы с Сяо Юнем и Сяо Лянем сделали все так, как вы приказывали. И мы убедились, что никто об этом не знает.

– Вот и славно. «Медовый аромат» меня не подвел. Он оказался действительно ценной вещицей.

Глава 6

Навязчивые мысли

На следующее утро я позвала Хуаньби, чтобы она помогла мне одеться и причесаться. Она собрала мои волосы в пучок и потянулась к подносу с украшениями. Я взглянула на выбранную ею роскошную шпильку с подвесками в виде лотосов. Распустившиеся бутоны были выполнены из кусочков белого нефрита и жемчуга. Внутри них желтели тычинки из топаза, а снизу были прикреплены листья из зеленого кварца. Можно было бесконечно восхищаться умением мастера, который создал это украшение.

Когда Хуаньби поднесла шпильку к моим волосам, я наклонила голову и остановила ее:

– Такие шпильки носят только гуйпинь и те, кто выше по рангу. Император подарил мне ее, чтобы выразить особую привязанность, но сегодня ей лучше остаться на подносе, ведь я собираюсь не на пиршество и не хочу прослыть хвастуньей. Хотя Его Величество и любит меня, но не стоит этим кичиться.

Хуаньби положила украшение обратно и взяла шпильку попроще: с бабочками, цветами и серебряной кисточкой на конце.

– Госпожа, вы слишком осторожная, – сказала она. – Император любит госпожу Ань гораздо меньше вас, но она все время ходит при полном наряде. У нее волосы сплошь покрыты жемчугами и драгоценными камнями.

В отражении зеркала я увидела недовольное лицо служанки.

– Пускай у мэйжэнь Ань вся голова в драгоценностях, но она ведет себя в рамках приличий. И не забывай, что очень часто дорогие украшения ничего не значат. – Я покосилась на Хуаньби, сдерживая улыбку. – Смотри, никому не рассказывай про наш разговор, иначе сплетники тут же разнесут по всему дворцу, что мне не по душе то, что император благоволит наложнице Ань.

– Слушаюсь, – тихонько сказала служанка, но уже через пару секунд снова заговорила недовольным голосом: – Она ведь совсем не красавица и семья у нее не особо знатная. Почему она так нравится императору? Неужели только из-за пения?

Я нарисовала брови, формой похожие на тонкие ивовые листья, и только после этого ответила:

– Государь выбирает фавориток не по внешности и происхождению. Главное, получает ли он от женщины то, чего хочет. Если ты не соответствуешь его желаниям, то ни красота, ни влиятельная семья тебе не помогут, – договорив, я покосилась на Хуаньби. – Что за дерзкие речи с самого утра? Обычно ты намного аккуратнее со словами. Я всегда считала твоими сильными сторонами осмотрительность и надежность. Постарайся не растерять эти качества.

Хуаньби склонила голову и через силу улыбнулась. Она не стала продолжать этот разговор и сменила тему:

– Его Величество велели накрыть стол на двоих, желая позавтракать вместе с вами. Госпожа, вам стоило бы одеться понаряднее.

Я повернулась и смерила ее взглядом. Сегодня на Хуаньби была шелковая курточка вишневого цвета на белоснежном подкладе и длинная розовая юбка с жемчужным отливом. Из-под подола виднелись туфельки насыщенного изумрудного цвета. Прическу она украсила голубыми и зелеными цветами из бисера, которые сочетались с серьгами из нефритовой крошки и золота. Все это шло ее черным блестящим волосам и очаровательному лицу, которое выглядело в несколько раз прелестнее, чем обычно. Тщательно оглядев служанку с ног до головы, я заметила кое-что неподобающее в ее наряде, но не стала об этом говорить. Я улыбнулась с невозмутимым видом и сказала:

– Какая ты сегодня нарядная!

– Госпожа, неужели вы забыли? Сегодня же ровно год, как вы вошли во дворец! – Хуаньби широко улыбнулась. – Я решила приодеться в честь такого радостного события. Помните, вы заказали мне этот наряд в прошлом месяце? Мне идет?

Я ведь действительно совершенно забыла о том, что уже год как живу во дворце. Надо же, как стремительно проносится жизнь! Совсем недавно я была никому не известной гуйжэнь, а сейчас любимая наложница императора.

Время бежало так же быстро, как вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Да, я добилась благосклонности государя, но вместе с этим моя жизнь наполнилась переживаниями, которые тяготили душу и не давали спокойно спать. Они как острая саднящая заноза вонзились в мое сердце. За год я уже успела позабыть то ощущение, когда живешь со всеми в мире и согласии и ни с кем не соперничаешь.

Я чуть слышно вздохнула.

– Вот почему император решил позавтракать вместе с вами, – заговорила стоявшая рядом Лючжу. – Сегодня год, как вы стали его наложницей. Наверное, он захочет разделить с вами и обед, и ужин.

– Это всего лишь прием пищи, и ничего более. – Я не разделяла радость служанок. – А вот...

– Что «вот»? – спросила любопытная Лючжу.

– Ничего. – Я не хотела об этом разговаривать. – Сходи к кухаркам и проверь, как идет готовка. Передай, чтобы приготовили самые изысканные и вкусные блюда.

Только я отдала приказ, как в зал вошел Сюаньлин.

– Я пришел сразу после аудиенции, поэтому очень голоден, – сказал он с порога. – Сегодня на императорской кухне приготовили отличных маринованных цивет ^[46]. Я приказал отнести мясо на вашу кухню и подобрать подходящий гарнир, чтобы мы вместе отведали блюдо.

Цзиньси тут же велела служанкам накрывать на стол, а сама подала Сюаньлину чашку с соевым молоком. Я тоже села и стала ждать завтрак. Вскоре стол перед нами начал заполняться только что приготовленными блюдами. Нам подали рисовую кашу, восемь видов легких закусок, шинкованные овощи, засоленную куриную грудку, запеченных перепелов, хрустящие соленые огурцы, кровяную гусиную печень, яичные рулетики, редьку со специями, маринованное мясо цивет, соевый творог с цветками сливы и обжаренные в масле молодые побеги годжи ^[47]. Когда все эти блюда поставили на стол, на нем не осталось свободного места.

– Великолепно! – Судя по довольной улыбке, Сюаньлин одобрил выбор блюд. – От одного взгляда во мне проснулся зверский аппетит.

– Я рада, что Вашему Величеству понравилось.

Сюаньлин все время улыбался и ел с большим аппетитом. Блюда со стола начали потихоньку исчезать. Глядя, как он уплетает кашу за обе щеки, я не сдержалась и рассмеялась.

– Ваше Величество, кажется, у вас сегодня хорошее настроение. Если не секрет, поделитесь, что вас так обрадовало.

Сюаньлин удивился, услышав мой вопрос, и ответил не сразу. Но в конце концов он улыбнулся и сказал:

– В боях на юго-западе мы все чаще одерживаем победы. Под предводительством принца Жунаня армия отвоевала округи Юйчжоу и Бинчжоу. Конечно, не без помощи семьи Мужун.

Когда я услышала ненавистную фамилию, у меня по спине пробежал холодок. Я с большим трудом удержала на лице радостную улыбку. Я понимала, что он упомянул семью Мужун не просто так. Видимо, хотел сказать мне что-то про наложницу Хуа. Я приподняла миску с кашей так же, как поднимают чарки с вином на торжествах, и сказала:

– Ваше Величество, Небеса одарили вас непревзойденным умом и многими талантами. Ваша мудрая стратегия привела к потрясающим результатам. Это достойно поздравлений! Позвольте вашей рабыне вместо вина поднять за вас эту миску с кашей. – Я торжественным жестом зачерпнула кашу ложкой и положила ее в рот.

Император рассмеялся и схватил меня за руку, отодвигая ложку от губ.

– Вот же проказница! Это тебе так сильно не хочется пить вино?

– Ваше Величество, – я скромно потупилась и улыбнулась. – Вы ведь не будете заставлять меня пить?

Отсмеявшись, он перешел к тому, что на самом деле хотел со мной обсудить. Он заговорил, внимательно следя за выражением моего лица, и в его голосе я слышала нотки вины.

– Ты же знаешь, что после возвращения в столицу мы начали готовиться к Празднику середины осени, а это всегда очень тяжело. Мне кажется, императрица немного устала. Я подумываю о том, чтобы снова сделать фэй Хуа ее помощницей. Что ты на это скажешь? – Он старался говорить мягко, не торопясь, будто бы боялся, что я упаду в обморок от изумления. Но, как бы он ни старался, каждое его слово, точно острое копье, вонзалось в мое сердце, причиняя невыносимую боль.

Честно говоря, я была крайне удивлена. Я поверить не могла в то, что слышу. После отравления принцессы Вэньи прошло совсем немного времени. Император прекрасно понимает, что наложница Хуа тоже была под подозрением, но все равно приходит ко мне и заявляет, что хочет вернуть ей привилегии, которыми обладает помощница императрицы.

Я понимала, что им движет забота о государстве, но ход его мыслей меня пугал.

Он наверняка ожидал, что я разозлюсь и начну возмущаться, но я взяла себя в руки и подавила вспыхнувшие эмоции. Я не могла позволить ему понять, что я чувствую на самом деле. Я спокойно улыбалась и внимательно слушала его объяснения, а про себя думала: «Даже меня эта новость неприятно поразила. Что же тогда почувствовала императрица, когда ее услышала?»

Я отвернулась всего на пару мгновений, чтобы подавить просящиеся наружу слезы и выровнять сбившееся дыхание. Вновь посмотрев на императора, я улыбнулась, словно бы совсем на него не злилась, и спросила:

– А что сказала матушка-императрица?

Сюаньлин тут же помрачнел:

– Я у нее еще не спрашивал. Ты первая, кто об этом узнал.

– Ваше Величество, вы ведь заботитесь об императрице. В этом нет ничего плохого.

– Я знаю, что фэй Хуа временами бывает нетерпимой к окружающим и может погорячиться. На самом деле я бы хотел, чтобы именно ты заняла этот пост, но, к сожалению, ты вошла во дворец не так давно и у тебя мало опыта. Фэй Дуань болеет, а фэй Цюэ слишком нерешительная, поэтому на них я тоже не могу положиться. Вот и получается, что вся надежда на фэй Хуа. – Сюаньлин виновато вглядывался в мои глаза, ожидая, что я на это отвечу.

Только усилием воли я сохраняла на лице вежливую улыбку, хотя внутри бушевали обида и негодование. После недолгих размышлений я сказала:

– Ваше Величество, у вас добрые намерения, поэтому я не думаю, что матушка-императрица будет против. Вот только я не знаю, думали ли вы о том, как со стороны будет выглядеть ее возвращение на прежнее место сразу после того, как ее отец помог одержать несколько побед. Знающие люди подумают, что государь заботится о талантливом генерале и его семье, а вот невежды, не понимающие, как мудро Ваше Величество правит нашей страной, могут заявить, что император сильно зависит от военной мощи семьи Мужун, поэтому и возвышает их дочь, чтобы купить их верность. – Даже у императора были свои страхи. Больше всего он боялся, что его назовут бесполезным и что его министров и генералов будут ценить больше его самого. Я безжалостно ударила его по больному месту, но так было нужно. Увидев, что мои слова задели его за живое, я продолжила: – Но вам не стоит обращать внимание на дураков, которые любят потрепать языками за спиной. – Я сделала паузу, наблюдая за тем, как между бровями императора появляется недовольная складка. – И подумайте вот еще о чем. После стольких побед принца Жунаня наверняка переполняет радость. И я уверена, что он делит ее с генералом Мужуном, с которым сблизился за время войны. Если принц узнает, что дочь генерала снова назначили помощницей императрицы, он обрадуется так, что это может помешать ему на поле боя.

Сюаньлин прикрыл глаза. Его лицо было абсолютно спокойно, но я знала, что под этой маской бушует ураган. Я попала не в бровь, а в глаз. И была уверена, что он понял все, что я хотела до него донести.

– Ваше Величество! – воскликнула я и опустилась на колени. – Сама не знаю, что на меня нашло! Какая-то жалкая рабыня посмела обсуждать государственные дела. Прошу вас, смилуйтесь! – Я поклонилась так низко, что лбом коснулась пола. Вместе со мной на землю опустились все служанки и евнухи, присутствующие при нашем разговоре. Они были напуганы и не совсем понимали, что происходит.

Кап-кап, кап-кап. Звуки водяных часов странным образом совпадали с биением моего сердца. Все вокруг молчали и слушали, как в буквальном смысле утекает время.

Сюаньлин помог мне подняться и сказал:

– Ты не сделала ничего плохого. К тому же я сам разрешил тебе разговаривать со мной на любые темы. – Он тяжело вздохнул. – А знаешь, во всем дворце, кроме тебя, больше никто не осмелится говорить со мной так прямо и никто не сможет помочь мне посмотреть на ситуацию с разных сторон.

У меня защипало в глазах. Это было очень вовремя. Я чувствовала, что слезы вот-вот покатятся по щекам, но постаралась их сдержать.

– Поверьте мне, государь, что я говорю так не из зависти к наложнице Хуа. Я просто надеюсь, что вы не будете спешить с ее назначением и сначала оцените возможные последствия, как хорошие, так и плохие. Так вы избежите осуждения, не навредите своей репутации и сможете дождаться следующего праздника, чтобы объявить о том, что возвращаете фэй Хуа на должность помощницы императрицы. В таком случае это будет выглядеть справедливо, и ни у кого не возникнет вопросов. И тогда мы всем гаремом отпразднуем ее назначение.

Я уже все просчитала. О столь важных назначениях обычно объявляли на самых крупных праздниках. Праздник середины осени уже прошел, следующим будет Новый год, но перед Новым годом никогда не делали настолько громких объявлений. Получается, что придется ждать Праздника фонарей, а к тому времени ситуация уже может измениться. Сейчас самое главное помешать наложнице Хуа обрести власть над гаремом. Если получится, у меня будет время спланировать свои действия.

Сюаньлин задумчиво смотрел на меня. Его любящий взгляд согревал мое сердце. После долгого молчания он наконец решительно сказал:

– Да будет так! Спасибо, что помогла мне все обдумать. Вот только придется императрице еще немного потерпеть.

– Ваше Величество, вам не стоит беспокоиться об императрице. Она уже давно управляет гаремом и прекрасно с этим справляется. К тому же ей помогают придворные дамы-секретари. Я уверена, что под ее руководством в гареме не возникнет никаких проблем. Не волнуйтесь. – Сюаньлин кивнул, соглашаясь с моими доводами, а я решила кое-что проверить: – А помните, государь, что в то время, когда чанцзай Шэнь была пинь Хуэй, вы хотели, чтобы она училась управлению гаремом и впоследствии стала помощницей императрицы? Как жаль, что сейчас она...

Сюаньлину не понравилось, что я вспомнила про Мэйчжуан.

– Сейчас ее главная задача – это совершенствовать свои добродетели, – сказал он.

Я не стала продолжать эту тему. Заметив, что после нашего разговора император перестал есть, я подумала о том, чтобы велеть Пэй подать чай с миндалем, но меня опередила Хуаньби. Она уже стояла у стола с чашкой чая в руках. Поставив ее перед Сюаньлином, она тихонько сказала:

– Прошу вас, угощайтесь, Ваше Величество.

Когда я увидела, как Хуаньби смело подошла к императору, мое сердце сковал холод. Руки служанки, казавшиеся на фоне светло-голубой чашки белоснежными, привлекли внимание Сюаньлина. Он поднял глаза и посмотрел на Хуаньби.

– Наряд у тебя прелестный, вот только розовая юбка не сочетается с зелеными туфлями, – с усмешкой сказал он. – Выглядит безвкусно.

Хуаньби смутилась и покраснела от слов императора, но с места не сдвинулась.

– Ваше Величество, вашу рабыню зовут Хуаньби, поэтому я и надела зеленые туфли ^[48].

Я сразу догадалась, что Хуаньби хотела привлечь внимание Сюаньлина. Именно для этого она нарядилась в яркую одежду и специально надела изумрудные туфли, которые не сочетались с красными оттенками курточки и юбки.

Порадовавшись про себя, что Сюаньлин неодобрительно отозвался о наряде служанки, я улыбнулась ей и сказала:

– Вчера мне принесли из Министерства двора бирюзовый шелк. Возьми его и закажи себе новую юбку взамен этой розовой. – Затем я повернулась к остальным слугам: – Кухарки сегодня постарались на славу. Сходите на кухню и возьмите себе поесть.

Слуги хором поблагодарили меня, а Хуаньби, смущенно покраснев, поклонилась и отошла от стола. Император больше на нее не смотрел.

– Я так погляжу, ты очень хорошо относишься к своим слугам, – сказал он мне.

– Служанкам во дворце и так приходится нелегко. Если еще и хозяйка будет с ними плохо обращаться, то их жизнь станет совсем невыносимой. К тому же служанки, которых обижают хозяева, плохо выполняют приказы. Вот и получается, что от плохого обращения со слугами нет пользы ни для господ, ни для них самих. – Я улыбнулась Сюаньлину, который с интересом меня слушал, и решила объяснить, почему на самом деле так поступаю: – К тому же это просто отрез ткани, а Хуаньби не обычная служанка. Она пришла во дворец вместе со мной. В будущем я надеюсь найти для нее достойного мужа. Что вы насчет этого думаете, Ваше Величество?

– Ты вольна распоряжаться своими служанками как тебе угодно. Мне просто приятно видеть, как ты о них заботишься. – Сюаньлин посмотрел на меня с одобрением. – И то, что я вижу, все больше подталкивает меня к тому, чтобы именно тебя назначить помощницей императрицы.

В ответ на похвалу я вежливо улыбнулась и сказала:

– У меня слишком мало опыта и я вряд ли смогу управлять целым гаремом. Вы, должно быть, шутите, Ваше Величество. – Я наклонилась к императору и прошептала: – Неужели вы думаете, что я забочусь о вас меньше, чем о своих служанках? – Я снова села прямо и, скрывая истинные чувства, вымученно улыбнулась. – Семья наложницы Хуа очень вам помогает, поэтому будет правильно, если вы станете проводить с ней больше времени.

– Мне бы хотелось чаще бывать с тобой, а не с ней, но это сложно. Да, мы начали побеждать, но нам предстоит сделать еще очень многое. Боюсь, что в ближайшие дни я буду безвылазно работать в кабинете.

Я почувствовала облегчение, когда узнала, что в скором времени он будет очень занят.

– Вы так тяжело трудитесь во благо государства. Пожалуйста, не забывайте о своем здоровье и берегите себя.

Этот завтрак давался мне крайне сложно. Когда я положила в рот кусочек гусиной печени, я не почувствовала никакого вкуса, лишь неприятную горечь. Но перед Сюаньлином мне стоило сохранять невозмутимое лицо, иначе весь мой план пошел бы насмарку. Я обязана была на время забыть о злости и обиде, чтобы из-за глупых эмоций не потерять все, чего я добилась. Я изображала радушную хозяйку, накладывала угощения в его тарелку и смеялась над его шутками. В тот день я поняла, как тяжело оставаться добродетельной женщиной, живя во дворце. Если хочешь сохранить образ хорошей жены, ни в коем случае нельзя показывать, как тебе больно, нельзя говорить вслух о том, как ты страдаешь. Я не могла не восхищаться нашей императрицей и ее выдержкой. Ей постоянно приходилось бороться с наложницей Хуа, но вне зависимости от того, побеждала она или проигрывала, она никогда не показывала своих эмоций и сохраняла абсолютно невозмутимое выражение лица. Но сколько же горечи и страданий скрывалось под маской спокойствия? Как она могла с таким достоинством нести тяжкий груз одиноких лунных ночей?

Мои мысли прервал император, который положил в мою тарелку жареные побеги годжи.

– Попробуй. Это очень вкусно, – сказал он и ласково улыбнулся.

Я поблагодарила его и посмотрела на лежащую на тарелке зелень. В этот момент у меня резко похолодело в груди и сжалось сердце. Меня обуревало столько чувств, что было крайне тяжело оставаться на месте. Мне казалось, что я очень похожа на ростки годжи, которые кинули на раскаленную сковороду с маслом, потом посолили, много раз перемешали, чтобы они пропитались ароматом, а потом аккуратно выложили на красивую фарфоровую тарелку, украшенную цветочками и животными.

Когда стол наконец опустел, в зал вошел Ли Чан и доложил, что министры собрались в зале Июаньдянь и ожидают императора. Сюаньлин поспешно ушел, а я удалилась во внутренние покои.

Цзиньси догадалась, что сейчас у меня дурное настроение, поэтому отослала всех служанок и сама принесла мне чашку чая.

– Госпожа, попейте чаю, вам станет легче... – сказала она шепотом.

Я сжала зубы от злости. Мне неимоверно сильно хотелось бросить чашку на пол, чтобы она разбилась на десятки белых кусков, но я сдержалась. Я поставила ее на стол, да так, что чай расплескался по всей столешнице.

– Отлично! Просто замечательно! Все вокруг считают меня полной дурой! – сердито воскликнула я.

– Я понимаю, почему вы злитесь, госпожа. После отравления принцессы Вэньи прошло совсем мало времени, а император уже хочет вернуть госпожу Хуа на должность помощницы императрицы и дать ей власть над гаремом. Любой бы на вашем месте почувствовал разочарование.

Я глубоко вздохнула. В моей душе смешались горькая обида, страх и злость, но в то же время я яснее ясного понимала, что такова жизнь при дворе и император мне ничего не должен.

Задумавшись, я начала водить по столу острыми золотыми наперстками, надетыми на безымянный палец и на мизинец правой руки. Шкряб, шкряб. Там, где заостренные металлические концы касались дерева, оставались белые царапины. Бум! Я ударила кулаком по столу и сказала:

– Нет смысла жаловаться или разочаровываться из-за того, как именно император решил этот вопрос. У фэй Хуа могущественная семья, прославившаяся боевыми подвигами. Нельзя их недооценивать. Сегодня мне удалось помешать ей вновь обрести власть над гаремом, но пройдет время и император снова задумается об этом. – Во мне бурлили злость и негодование. – Если она уже посмела обвинить меня в отравлении принцессы, то что же будет, когда она станет второй главой гарема? Боюсь, что я умру и мое тело сбросят в общую могилу.

Цзиньси опасалась встречаться со мной взглядом, пока я была в таком настроении. Она опустила глаза и стала рассматривать свои туфли.

– Наши войска бьются на юго-западе и одерживают победу за победой. Если так пойдет и дальше, то ситуация станет еще сложнее, – негромко сказала Цзиньси. – Рано или поздно госпожа Хуа вернется на свое место, и было бы хорошо, если бы вы успели подготовиться. Как говорится, предупрежден – значит вооружен. – Цзиньси помолчала немного, а потом добавила: – Вы же сами сегодня упомянули, что император велел госпоже Мэйчжуан обучаться управлению гаремом, когда благоволил ей. Но потом вмешалась госпожа Хуа, которой не понравилась эта идея. И вскоре с госпожой Мэйчжуан приключилась беда, поэтому она так и не стала помощницей императрицы.

Я слушала ее, крепко сжав губы. Когда Цзиньси замолчала, я начала размышлять вслух:

– Из тех, кто вошел во дворец в одно время с нами, Мэйчжуан раньше всех добилась благосклонности императора, поэтому для него она была особенной. Как же я жалею, что слишком поздно увиделась с Его Величеством! Если бы я его не избегала, то меня не считали бы наложницей, у которой мало опыта. На Линжун можно даже не рассчитывать, потому что у нее слишком низкое происхождение. А что касается Мэйчжуан... Ты сама слышала, каким тоном говорил о ней император. Он даже не думает выпускать ее из заточения.

Старшая служанка молча обдумывала мои слова, а потом вдруг сказала:

– Можно защититься от воров с улицы, но не убережешься, если вор живет в доме. Госпожа, вы можете сказать, что это не мое дело, но мне показалось, что Хуаньби вела себя слишком дерзко во время завтрака.

Я бросила на служанку недовольный взгляд:

– Ты тоже это заметила?

Цзиньси кивнула и спросила:

– Может, я зря так беспокоюсь?

Я растерялась, не зная что ответить. Чтобы выиграть время, я взяла чашку с остывшим чаем и сделала пару глотков.

– Не то чтобы зря... Ты очень проницательная. Другие наверняка вообще ничего не поняли.

Когда я вспомнила о том, как вела себя Хуаньби, во мне вспыхнул гнев, который я с трудом подавила. Я мрачно усмехнулась и посмотрела на окно. Сквозь тонкие занавески в комнату проникали лучи жаркого солнца, но они совсем меня не грели. По телу распространялся неприятный холодок. Я от нее этого не ожидала, даже подумать не могла, что в голове Хуаньби может зародиться такой план. Я всегда была добра к ней и относилась как к родной сестре. А она в ответ обошлась со мной вот так!

– Вот мерзавка... – произнесла я и тут же замолчала.

Цзиньси немного подождала, давая мне время, чтобы я успокоилась, а потом осторожно спросила:

– Вы все еще хотите пожаловать ей отрез бирюзового шелка?

Я только что кипела от злости, но, услышав вопрос, расхохоталась на всю комнату.

– Конечно! Ее же надо наградить. Возьми-ка со столика жемчужное ожерелье и отнеси ей. Мне чертовски любопытно, что эта мерзавка придумает после того, как император ясно дал понять, что она ему совсем не приглянулась.

– Будет исполнено. – Цзиньси вежливо поклонилась.

– Я подозреваю, что тогда в Тайпине, когда Цао Циньмо пыталась поссорить меня с императором, она воспользовалась слухами, которые разнесла эта неблагодарная. А еще я почти уверена, что она замешана в отравлении принцессы Вэньи. Никто ведь ей не приказывал взять на кухне маниоковую муку, она сама ее попросила.

Цзиньси огорченно склонила голову и вздохнула:

– Воистину чужая душа – потемки. Вы так хорошо относились к барышне Хуаньби. Она ведь приехала с вами из родительского дома. Вы с детства были вместе. Никто и подумать не мог, что она станет такой. Осталось только выяснить, кому она тайком служит: матушке Хуа или цзеюй Цао.

Я не спеша поглаживала края чашки, раздумывая над вопросом Цзиньси.

– Не думаю, что фэй Хуа стала бы разговаривать с ней напрямую. Скорее всего, приказы передавались через цзеюй Цао, ведь мы с ней еще не враждуем в открытую. – Я взглянула на темно-голубое небо, виднеющееся в проеме окна. Оно было таким же голубым и безоблачным, как в тот день, когда я впервые ступила на территорию дворца. Я могла даже разглядеть пятнышки пролетающих вдалеке диких гусей. Все было точно так же, как тогда. Я устало вздохнула. – Эта девчонка... давно на меня обижена. Вот только она возжелала больше, чем может себе позволить. Она обманула мое доверие, а ведь я хотела обеспечить ей лучшую жизнь. – Я замолчала ненадолго, а потом посмотрела на Цзиньси: – Постарайся не попасться, когда будешь это относить. Нам надо действовать незаметно.

– Я поняла. Но я беспокоюсь, госпожа, что вам теперь будет очень сложно находиться рядом с Хуаньби и притворяться, что вы не ведаете о ее предательстве после того, как узнали об ее истинной сущности.

Я посмотрела на солнечные лучи, проникающие сквозь оконную сетку.

– Сложно? Боюсь, что в будущем мне будет куда тяжелее.

Солнечный свет был таким ярким, что у меня заслезились глаза и вскоре по щекам побежали два соленых ручейка. Только что я смеялась и притворялась счастливой в компании Сюаньлина и вместе с завтраком глотала горькую обиду, но теперь мое терпение рассеялось точно так же, как дымок от сандалового дерева.

Ранней осенью солнце было таким же теплым, как и летом. Его яркие лучи проникали через оконные сетки и, отражаясь на всех блестящих предметах, создавали необычные узоры из теней и пятен света. Все вокруг блестело и сверкало: и гладкие ткани, и женские драгоценности, и домашняя утварь, украшенная самоцветами. Не сверкали только мои глаза, в которых внимательный наблюдатель заметил бы тяжелые переживания, тяготящие душу. Перед моим внутренним взором проносились воспоминания о прошлом. Я предчувствовала, что вскоре мне предстоит жестокая битва, но сейчас из моей памяти почему-то вынырнуло лицо принца Сюаньцина. Он спокойно улыбался и спрашивал у меня, указывая на скромный белый сиянь: «Ты разве не знаешь, что это за цветок?» Я хранила это воспоминание в глубине своего сердца, и вот оно всплыло, оставило рябь на спокойной глади моей души и тут же погрузилось обратно. Той праздничной летней ночью под светом тысячи звезд принц стал свидетелем моих душевных терзаний. Он видел своими глазами то, что я скрывала ото всех. Один лишь он знал, что меня мучает тоска и чувство одиночества.

Сюаньлин, как он и говорил, в последующие дни был очень занят. Война на юго-западе стала основной его заботой. По его распоряжению все пропитание и фураж, которые заготавливали для армии, направлялись в район боев. Если мне удавалось его увидеть, я замечала, что, несмотря на огромную усталость, в его глазах сверкают искорки радости.

Когда я в очередной раз отправилась в Июаньдянь, чтобы увидеться с Сюаньлином, перед дворцом меня встретила хмурая наложница Тянь. Заметив меня, она вежливо присела, а потом заглянула мне за спину. Там стояла Лючжу с коробом для еды. Гуйжэнь Тянь кисло улыбнулась и сказала:

– Сестрица цзеюй, ты такая заботливая! Так жаль, что твои старания окажутся напрасными, потому что император очень занят и никого не принимает.

– Правда? – равнодушно спросила я и вежливо улыбнулась. – Спасибо, сестренка, что предупредила.

Я слегка приподняла юбку и бодрым шагом прошла в Июаньдянь, оставив позади себя пораженную моим поведением наложницу Тянь.

Навстречу мне вышел сам Ли Чан.

– Приветствую вас, госпожа. Император вас уже ждет.

Я догадывалась, как на меня сейчас смотрит наложница Тянь, но у меня не было никакого желания оборачиваться и проверять это. У всех есть чувства, но я не могу заботиться о чувствах каждого. В первую очередь я должна позаботиться о себе.

Я не стала отвлекать императора от дел, взяла кусочек его любимой амбры и положила в курительницу. Вскоре над ней начал подыматься белесый ароматный дымок. Его запах был сдержанным и ненавязчивым. Сюаньлин любил заниматься государственными делами в спокойной обстановке и в тишине, а мне нравилось за ним наблюдать. И я могла делать это, когда захочу, потому что Сюаньлин позволил заходить в его кабинет в любое время.

Узнав о том, что император предоставил мне такую привилегию, многие наложницы стали смотреть на меня с большим уважением.

После полудня солнце грело уже не так сильно, потому что время от времени его закрывали бегущие по небу тонкие белые облака. Я перенесла курительницу поближе к рабочему столу императора. Он сосредоточенно изучал очередное письмо, но, почувствовав запах, поднял глаза и посмотрел на меня. Увидев, что это была я, а никто иной, он улыбнулся и снова склонился над письмом.

Честно говоря, в глубине души я все еще была на него обижена. Рана, которую он нанес, объявив о том, что возвращает наложницу Хуа на прежнее место, болела и не давала покоя. Но в его присутствии я заставляла себя улыбаться. Я не хотела, да и не должна была показывать ему свои истинные чувства. Сидя напротив стола, я невинно улыбалась, отчего на моих щеках появились небольшие ямочки. Именно такую меня больше всего любил Сюаньлин.

Я планировала использовать свой кроткий образ и временное затишье в гареме, чтобы хладнокровно устроить новую бурю и заставить своих врагов подчиняться и дрожать от страха.

В это время Сюаньлин разглаживал мастерски нарисованную карту государства. Здесь были и горы, и долины рек Янцзы и Хуанхэ, и неизведанные территории. Взгляд императора остановился на юго-западной части страны. Он навис над картой, как коршун над своей добычей.

– Хуаньхуань, скоро юго-запад снова станет нашим. – Его голос звучал абсолютно спокойно, но глаза были наполнены гордостью. – Эти территории были потеряны еще при деде, и вот наконец-то я смогу их вернуть.

На моих губах подобно ярким весенним цветам расцвела счастливая улыбка:

– Сылан, я очень за вас рада!

Сюаньлин взял меня за руку. Крепко сжимая мою ладонь, он торжественно заявил:

– Опасность таится не только на юго-западе. Многие соседи алчно взирают на наши земли и строят коварные планы вторжения. Они как незаживающая, смертельно опасная язва. Я готов отдать жизнь, чтобы расправиться с этой заразой. Я хочу, чтобы мои потомки жили в мире и чтобы им никогда не пришлось браться за оружие.

Я невольно вздрогнула, ведь никогда не видела Сюаньлина таким. Его страсть впечатлила меня. Я сжала его руку в ответ и сказала:

– Я надеюсь, что смогу быть рядом с вами и помогать Сылану вести страну к миру и процветанию.

Сюаньлин испытующе заглянул мне в глаза, а потом резко кивнул. Судя по решительному взгляду, он нашел ответ, который искал.

– Хуаньхуань, я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной, и я тебе обещаю, что так и будет. Я не представляю мой мир спокойствия и процветания без тебя.

В его глазах бушевал шквал эмоций. Я даже немного испугалась и отвела взгляд, но его слова тронули меня. Когда я решилась снова посмотреть на Сюаньлина, его глаза были наполнены печалью, но уже спустя мгновение она исчезла, уступив место привычному спокойствию.

А может, мне показалось? Откуда взялась грусть, ведь только что он с таким восторгом говорил о своих мечтах? Я пыталась найти разумное объяснение, но так его и не обнаружила. Наверное, я просто неправильно поняла.

Наступила тишина. Мы оба молчали. И именно в этот момент я ощутила на душе неприятный узел, сплетенный из радости и растерянности.

Солнечные лучи, проникающие через резные деревянные ставни, падали на лицо императора и создавали на нем замысловатый рисунок. На его щеках и лбу олень и журавль стояли в окружении пышных цветов.

Император смотрел на меня, и его нахмуренные брови расслабились, а суровый блеск глаз сменился на взгляд, полный нежности.

– Ваше Величество, вы уже давно читаете докладные записки. Почему бы вам не отдохнуть? – спросила я как можно мягче и начала выкладывать на большую плоскую тарелку закуски, которые принесла с собой: печенье в виде лилии, пирожки с глицинией, цукаты из вишни и груши. Взяв щепотку сушеного османтуса, я положила его в чашку, которую наполнила чаем. Так получился радующий душу и освежающий разум напиток.

Сюаньлин обнял меня и наклонился к уху. Его дыхание щекотало мою кожу, когда он спросил:

– Ты останешься сегодня со мной?

– Если я останусь, то не придется вызывать повозку Фэнлуань ^[49]. Как вы все великолепно продумали, Ваше Величество! – Я позволяла себе шутливо поддразнивать императора только потому, что знала: он меня любит и жалеет. Все, что я делала или говорила, вызывало в нем умиление.

Я уткнулась носом в его грудь и наконец смогла убрать с лица фальшивую улыбку. Если бы кто-то посмотрел на меня со стороны, то увидел бы в моих глазах полное безразличие.

Как же тяжело избавиться от навязчивых мыслей!

Глава 7

Битва начинается

Прошло несколько дней. Наступил очередной тихий вечер, украшенный яркими красками заката. Я дождалась, когда за окнами начало темнеть, и позвала к себе Хуаньби и Лючжу. С их помощью я переоделась в наряд дворцовой служанки и сменила сложный пучок на самый простой. По моей просьбе Лючжу украсила прическу искусственными цветами и расположила их так, чтобы они притеняли лицо. Служанки послушно выполняли мои указания, но все время поглядывали на меня с немым вопросом в глазах. Я осмотрелась, проверяя, что рядом нет лишних ушей, и прошептала:

– Я иду в Цуньцзюйтан, чтобы увидеться с Мэйчжуан.

Лючжу удивленно охнула:

– Госпожа, почему вы так неожиданно туда собрались? Разве император не запретил навещать госпожу Шэнь?

– Прошу вас, не ходите туда, госпожа! – начала меня уговаривать Хуаньби. – Разве можно идти туда так внезапно, без подготовки?

Я спокойно застегивала верхнюю куртку, не обращая внимания на их причитания.

– Почему ты думаешь, что я не подготовилась? Я все продумала. Хуаньби, ты моя личная служанка, которая приехала со мной из дома. Ты не так уж часто выходила из Танли, поэтому я не думаю, что все поголовно помнят, как ты выглядишь. Я притворюсь тобой и возьму с собой Цзиньси. Мы скажем, что несем закуски госпоже Шэнь. Нам останется только дождаться того момента, когда будет меняться ночная стража. Тогда-то мы и проскользнем. План безупречный.

– Госпожа, – Лючжу никак не могла успокоиться, – если вас увидят, вас обвинят в том, что вы нарушили приказ императора, а это тяжкое преступление. Наказание будет гораздо страшнее, чем понижение в ранге или сокращение содержания. У вас ведь только-только все наладилось. Вы наконец стали любимицей императора. Разве можно так рисковать?

Я посмотрелась в зеркало и осталась довольна результатом: я была совсем на себя не похожа. Если все время смотреть вниз, склонив голову, то меня никто не узнает.

– Любимица или не любимица, я в любом случае пойду. Сегодня император проведет ночь с мэйжэнь Ань, а значит, у меня наконец-то появился шанс увидеться с Мэйчжуан. – Я повернулась к Хуаньби и сказала: – Оставайся в спальне и постарайся, чтобы никто тебя не увидел. Лючжу, а ты стой перед дверьми и никого не впускай. Я позову Цзиньси, и мы уйдем.

Я подошла к двери и, не обращая внимания на испуганные лица служанок, покинула спальню.

Цзиньси уже ждала меня снаружи. Когда я вышла, она направилась к воротам, а я пошла за ней, низко опустив голову. Стоящий на страже охранник, завидев Цзиньси, ухмыльнулся и спросил:

– Тетушка, куда же ты? О, а это разве не Хуаньби? Дайте-ка догадаюсь. В столь поздний час вы можете уходить только по приказу хозяйки. Видимо, она отправила вас по какому-то важному делу.

– Так и есть, – сурово ответила Цзиньси. – Пропусти нас, мы спешим.

– Да-да, – охранник посторонился и заискивающе улыбнулся. – Не буду вас задерживать, тетушка.

Когда мы отошли на несколько чжанов ^[50], я посмотрела на служанку и хихикнула.

– Видимо, я и правда очень на нее похожа.

Цзиньси улыбнулась и оглядела меня с ног до головы.

– У вас с Хуаньби одинаковый рост и схожая фигура. А еще, если присмотреться, то у вас очень похожие глаза.

Я тут же помрачнела.

– Видимо, это потому, что мы с детства все время были вместе.

Цзиньси поняла, что сказала что-то не то, и замолчала. Так, в полной тишине мы шли по дороге к саду Шанлинь. Там мы прошли к небольшим домикам, установленным рядом с декоративными каменными горками. Эти домики предназначались для переодевания и отдыха наложниц во время прогулок.

– Я зайду вместе с вами и помогу переодеться, – прошептала служанка. – Евнух Юнь уже ждет внутри.

– Я очень надеюсь, что наш спектакль не окажется напрасным, – сказала я, устало вздохнув. Цзиньси почтительно молчала, ожидая моих указаний. – Ты лучше ступай и будь осторожна.

Я быстро переоделась и вновь приняла облик одной из многочисленных наложниц императора. Я выглядела как обычно, только прическа была проще и ее украшала лишь легкая диадема с цветами из жемчужин. Наряд идеально подходил для поздних дружеских визитов.

Я оперлась на руку Сяо Юня, и мы пошли по отдаленной от натоптанных троп дорожке через густые заросли бамбука. Вскоре мы оказались у задних дверей зала Юньчжаодянь, где жила наложница Фэн. Нас тут же встретили служанки и проводили в боковой зал, где сейчас находилась их хозяйка. Как мне показалось, они совсем не удивились неожиданным гостям. Сквозь полупрозрачные занавески я увидела, как наложница Фэн склонилась над детской одеждой.

Я рассмеялась и сказала:

– Сестрица, как я рада тебя видеть!

Шуи Фэн вздрогнула от звука моего голоса. Она посмотрела на меня и тут же добродушно улыбнулась и поднялась навстречу.

– Ты зачем так тихо подкрадываешься? Знаешь, как я испугалась?

Я приподняла занавеску и вошла в зал.

– Я решила прогуляться после ужина и, когда проходила позади твоего дворца, подумала, а почему бы не зайти и не навестить старшую сестрицу. Я не хотела тебя напугать.

Хозяйка дворца усадила меня рядом с собой и, мило улыбнувшись, сказала:

– Ничего, ничего. Я просто немного удивилась. Вот, посмотри, – она показала на детскую одежду, которую только что держала в руках, – мне нечем было заняться, и я решила сшить для принцессы Шухэ пару юбочек. Как думаешь, хорошо получилось?

Пока я рассматривала творение ее рук, шуи Фэн хотела позвать служанок, чтобы те подали нам чай, но я ее остановила:

– Подожди! Я просто хотела поболтать с тобой немного. Если за нашими спинами будут стоять служанки, то разговаривать будет уже не так весело.

– Ты права. Знаешь, здесь очень строгие и сдержанные служанки. Порой мне кажется, что это не я ими управляю, а они держат меня в узде. Так забавно!

За окнами подул сильный ветер, отчего бамбук, росший за домом, зашелестел так громко, словно на улице пошел ливень.

– Сестрица, у тебя здесь очень спокойно! – сказала я, довольно улыбаясь.

Пока мы с шуи Фэн болтали на разные житейские темы, за окном совсем стемнело. Я раз за разом прокручивала в голове свой план. В Инсиньтане все было подготовлено, но я не была уверена, воспользуются ли таким шансом фэй Хуа и цзеюй Цао. Именно из-за этого я волновалась больше всего.

Шуи Фэн не подозревала о моем беспокойстве и без остановки рассказывала различные забавные случаи, связанные с принцессой и принцем. Я и сама не заметила, как тревога, засевшая на душе, постепенно рассеивалась. Во время беседы я невольно стала рассматривать свою собеседницу. Наложница Фэн была бесспорно благопристойной и дружелюбной женщиной. У нее были очаровательные черты лица, и она никогда не скрывала своих чувств. Сразу было заметно, злится она или радуется. Она не выделялась среди других умом или красотой и вела себя как обычная девушка из богатой семьи. Она была образцовой покладистой и доброй женой.

В отличие от других наложниц она никогда не пыталась казаться лучше, чем она есть, и не боролась за благосклонность императора. Пару раз я замечала возбужденный блеск в ее глазах, но она тут же склоняла голову и старалась скрыться среди толпы. Я даже подумала, что она из тех, кто никогда не станет тянуть спящего дракона за хвост. Для нее больше подходит спокойная жизнь на задворках гарема, где можно укрыться от жестоких соперниц и избежать борьбы за императора.

Шуи Фэн жила во дворце уже много лет, но все равно не возвысилась до фэй, хотя и была того же второго ранга, только дополнительного. В одном с ней положении находились чжаои Лу и сюжун Ли, и чуть ниже стояла гуйпинь Синь. Сюаньлин хорошо относился к Фэн: хотя и не любил, но в некоторой степени уважал. В этом ей посчастливилось, так как наложницы Лу и Ли давно уже были лишены внимания государя. В общем, шуи Фэн была ничем не примечательной женщиной, которая всегда вежливо и по-доброму общалась с другими, умело избегала неприятностей и старалась не наживать врагов.

Я улыбнулась краешками губ. На самом деле, в гареме много женщин, которые скрывают свои таланты и притворяются пустоголовыми красавицами. Но если бы наложница Фэн действительно была такой, она не смогла бы столько лет сосуществовать с наложницей Хуа и при этом сохранить ранг шуи.

От размышлений меня оторвал раздавшийся на улице шум. Складывалось впечатление, что сюда шла толпа кричащих людей. Но оказалось, что шли они не в зал Юньчжаодянь, где были мы с наложницей Фэн, а в Цуньцзюйтан, который располагался неподалеку.

Если бы рядом никого не было, по моему лицу точно бы расплылась самодовольная улыбка, но со мной была шуи Фэн, поэтому я сдержалась, хотя уголки губ предательски дрогнули и приподнялись.

– Кажется, случилось что-то серьезное, – я обеспокоенно поглядела в сторону окна.

Наложница Фэн невозмутимо вызвала старшую служанку и отправила ее узнать, что происходит по соседству. Вскоре женщина вернулась и доложила:

– Пришла госпожа Хуа. Говорят, ей доложили, что госпожа цзеюй вместе со своей служанкой тетушкой Цзиньси отправилась к госпоже Мэйчжуан, чтобы передать ей какие-то вещи. Матушка фэй пришла проверить, но все оказалось не так.

Шуи Фэн с недоумением посмотрела в мою сторону.

– Ты отправила свою служанку?

– Да, я попросила Цзиньси кое-что отнести наложнице Шэнь. Я не думала, что это серьезный проступок. Лучше мне пока не выходить, а то ситуация станет еще запутаннее.

Фэн знала о том, что мы с Хуа не ладим, поэтому сказала:

– Побудь пока здесь. Не думаю, что матушка Хуа будет рада нас увидеть, если мы выйдем. Давай лучше подождем и посмотрим, что будет дальше.

Мы вместе с шуи Фэн встали у окна и стали прислушиваться к тому, что происходит снаружи. Я узнала голос Фан Жо, которая очень вежливо сказала:

– Цзиньси пришла, чтобы передать чанцзай Шэнь кое-какие вещи и еду. Вот и все. Вместе с ней пришли еще две служанки из дворца Танли. Они помогали ей нести вещи, но их госпожу я не видела. Она точно не заходила к младшей хозяйке.

– Все так, как сказала тетушка Фан Жо, – послышался тихий голос Цзиньси. – Я по приказу хозяйки принесла госпоже Шэнь кое-какие вещи. Никто даже не думал нарушать приказ императора и видеться с ней лично.

Хуа рассмеялась, а потом резко сказала:

– Вы ведь сами сказали, что вместе с Цзиньси пришли еще две служанки. Почему же я вижу тут только одну из них? Где вторая? Почему она не вышла поприветствовать меня?

Цзиньси немного растерялась:

– Со мной еще была Пинь, девочка из нашего дворца. Но я уже отправила ее обратно.

– Правда? – Хуа язвительно усмехнулась. – Хватит тратить мое время на пустые разговоры. Мне доложили, что кто-то решил нарушить приказ императора и навестить опальную наложницу в Цуньцзюйтане. Я сразу же поспешила сюда, чтобы это проверить.

Фан Жо не уступала:

– Госпоже Шэнь запрещено покидать свои покои. Она содержится под стражей по приказу императора. Думаете, кто-то мог проникнуть к ней, чтобы тайком увидеться?

Хуа хмыкнула и, специально повысив голос, сказала:

– А почему бы и нет? Во дворце полно тех, кому благосклонность императора вскружила голову. Они настолько осмелели, что готовы броситься на медведя и съесть его сердце.

Меня задели ее слова. Я знала, что она смотрит на других свысока, но оказалось, что высокомерие наложницы Хуа не знало границ. Она даже позволяла себе высмеивать других за их спинами.

Шуи Фэн мельком взглянула на меня и сказала:

– Кажется, матушка Хуа думает, что ты тайком проникла в Цуньцзюйтан. Может, стоит выйти и все ей объяснить?

– Не стоит спешить, – ответила я, чуть отодвинувшись от окна. – Если мы выйдем сейчас, то она выместит свой гнев на нас. Пускай уж лучше зайдет и все проверит, чем будет каждый раз верить слухам и обвинять меня во всех грехах.

Шуи Фэн задумалась, а потом сказала:

– В последнее время матушка Хуа ведет себя неосмотрительно. Она совсем забыла о чувстве меры.

– Чувство меры? А оно у нее было? – Я усмехнулась, потому что слышать подобное было забавно. – Между тем, что было тогда и что сейчас, невелика разница. Вот только в то время она была на вершине и обладала большой властью, а сейчас она стремится эту власть вернуть. И ей надо спешить, пока никто не занял ее место, поэтому она и торопится. Это обычное человеческое поведение. – Но в глубине души меня терзали сомнения. Да, у наложницы Хуа горячая голова, но у Цао Циньмо трезвый рассудок, она всегда все тщательно продумывает. Хотя я сама сделала так, чтобы Хуаньби доложила им о моем плане, я удивилась, что Хуа отреагировала так быстро. Цао можно смело считать правой рукой наложницы Хуа. Так почему же она ее не предостерегла, не образумила? Неужели они настолько доверяют Хуаньби? У меня возникло смутное ощущение, что что-то здесь не так. Может ли быть такое, что Цао специально подначивала Хуа, чтобы та поскорее сюда пришла? Может, ей не хочется, чтобы она так быстро вернула себе власть? И тут до меня дошло! Я наконец поняла то, что никак не могла осознать.

Принцессу Вэньи отравили, чтобы обвинить в этом меня, и, если это сделала не Цао Циньмо, значит, это был план наложницы Хуа. Судя по тому, что я видела, Цао души не чает в своей дочери и ни за что не стала бы вредить ей, чтобы обратить на себя внимание императора. А вот для Хуа по большому счету девочка чужая. Она ее не особо-то и любит. Вспомнив о событиях, произошедших в Шэньдэтане, я поняла, что уже тогда передо мной было много подсказок, вот только я их не уловила. Вполне возможно, что в отношениях Цао и Хуа возник разлад.

Я усмехнулась. Игра становилась сложнее и интереснее.

Но это были лишь мои предположения. Сейчас мне в первую очередь стоило помочь Мэйчжуан, а о разногласиях между Хуа и Цао я могла подумать потом.

Спор перед залом, в котором жила Мэйчжуан, становился все громче. Цзиньси и Фан Жо встали на колени перед входом и не пропускали Хуа внутрь. Я посмотрела на Ханьчжу, старшую служанку наложницы Фэн, и подала ей знак. Она так долго служила во дворце, что повидала на своем веку многое. Она сразу же поняла, что я от нее хотела. Поклонившись, она выбежала через заднюю дверь и направилась ко дворцу императора.

– Цзеюй, кажется, ты у нас любительница спектаклей, – пошутила шуи Фэн и покачала головой.

– Когда зрители наблюдают за спектаклем, спектакль наблюдает за ними. Пока они сидят у сцены, они и сами в любой момент могут стать частью представления.

Моя собеседница наклонилась поближе и прошептала:

– Зрители всегда с радостью смотрят твои представления. Может, как-нибудь выступим вместе? Хотя я и не смогу выйти на сцену, но с радостью подпою тебе или подыграю на струнах. Что ты на это скажешь?

– Я тебе премного благодарна, сестра, – ответила я с улыбкой.

Фэн тихонько вздохнула, и, как мне показалось, немного разочарованно. Видимо, она не смогла уловить в моем голосе то, что ей хотелось услышать. Пару минут она задумчиво смотрела в окно, а потом сказала:

– А ты знаешь, что однажды я могла стать фэй, но не стала? – Фэн говорила все тише и тише. – Боюсь, что, пока она жива, мне суждено оставаться наложницей дополнительного ранга, вплоть до старости.

Я старалась говорить тихо, но так, чтобы она ясно слышала каждое мое слово:

– Не переживай, сестра. Место четвертой фэй все еще свободно, да и места наложниц первого ранга тоже пустуют. Ты очень добрая женщина, поэтому я уверена, что ты обязательно станешь фэй Фэн.

Судя по уверенной улыбке, она снова вернулась в свое привычное состояние абсолютного спокойствия.

– Если ты так говоришь, то мне не о чем беспокоиться, – сказала шуи Фэн. – В будущем твоя благосклонность станет ценнейшим даром. Я предвижу, что ты вознесешься так высоко, что мне останется лишь смотреть на пыль, поднявшуюся от твоих ног.

На моем лице застыла вежливая улыбка.

– Хотелось бы, чтобы все было так, как ты сказала, – равнодушно произнесла я.

У нас с шуи Фэн всегда были хорошие отношения. Если не считать Мэйчжуан и Линжун, моих подруг, наложницу Ши, которая не упускала возможности польстить мне, и чанцзай Чунь, которая была еще слишком юна, откровенно поговорить я могла только с наложницей Фэн.

Мы замерли в ожидании императора, и вот на улице наступила тишина. Те, кто раньше громко спорил, вдруг замолчали и под громкое шуршание одежд опустились на колени, приветствуя ярко-желтую повозку государя.

Я усмехнулась и посмотрела на наложницу Фэн. Когда она направилась к двери, я последовала за ней.

Выйдя на улицу, мы преклонили колени, приветствуя императора. Сюаньлин, заметив меня, тут же подошел и подал руку, чтобы помочь подняться.

– И ты здесь? – спросил он.

– Мне стало скучно, и я пришла поболтать с матушкой шуи, – скромно ответила я. Посмотрев на наложницу Хуа, я вежливо присела и с нескрываемой довольной улыбкой сказала: – Приветствую, матушка Хуа.

Она совершенно не ожидала, что я выйду из зала наложницы Фэн. Увидев меня, она резко побледнела и начала нервно глотать воздух, пытаясь что-то сказать, пока не выпалила:

– Что ты здесь делаешь?!

– Матушка, ты, должно быть, не расслышала, что я сказала Его Величеству. Я пришла навестить шуи Фэн, чтобы развеять скуку, – вежливо ответила я.

Хуа не могла поверить в то, что видела своими же глазами. Она растерянно посмотрела на Цзиньси, потом на Цуньцзюйтан, а потом снова на меня. В этот момент она была обычной испуганной женщиной, а не горделивой и самонадеянной наложницей второго ранга.

– Младшая хозяйка сказала, что пойдет навестить госпожу Фэн, а меня послала с поручением к госпоже Мэйчжуан. Она велела передать ей кое-какие вещи, – сказала Цзиньси, глядя на меня.

Я взглянула на наложницу Хуа и улыбнулась с самым невинным видом.

– Мы с шуи Фэн услышали, как на улице кто-то громко спорит. Я подумала, что случилось что-то очень плохое, поэтому побоялась и не осмелилась выйти, чтобы поприветствовать тебя, матушка. Прошу прощения, что нарушила правила этикета. – Говоря это, я положила руку на грудь, словно бы пыталась утихомирить быстро бьющееся от испуга сердце.

Взгляд Сюаньлина, как всегда, лучился теплом, но вот в его голосе скрывалось холодное равнодушие, когда он обратился к фэй Хуа:

– Почему ты здесь, а не в своем дворце Мисю?

Хуа старалась сохранять спокойствие, несмотря на то, что ситуация складывалась не в ее пользу.

– Мне доложили, что кто-то нарушил запрет и проник в покои наложницы Шэнь. Я пришла, чтобы проверить, так ли это на самом деле или нет.

– Это был приказ императрицы? – уточнил Сюаньлин.

Хуа смутилась еще больше и слегка покачала головой.

– Я так спешила, что не успела рассказать об этом императрице и получить приказ, – голос наложницы звучал очень неестественно и напряженно.

Сюаньлин мрачно взглянул на Хуа и грозно сказал:

– Ты забыла, что твой император издал указ, запрещающий посещать наложницу Шэнь без высочайшего дозволения? – Он сделал паузу, а потом спросил: – И что ты обнаружила во дворце?

Со лба Хуа стекали капельки холодного пота. Она нервно сглотнула и ответила:

– Я не входила во дворец, потому что Фан Жо мне помешала.

Император улыбнулся, но не наложнице Хуа, а тетушке Фан Жо.

– Похвально. Ты достойна того, чтобы быть служанкой императора.

Фан Жо, все еще стоявшая на коленях, сказала так, чтобы все слышали:

– Ваша рабыня лишь выполняла приказ императора. Я не посмела бы его нарушить.

На мгновение лицо Хуа перекосило, и она слегка пошатнулась. Я видела, с каким трудом ей удается держать спину прямо.

То, как император разговаривал со служанкой, сильно било по репутации старшей наложницы.

– Ваше Величество, – вперед вышла шуи Фэн, решившая сыграть роль примирительницы, – матушка Хуа у нас очень решительная и смелая. Я уверена, что у нее были весомые причины, чтобы прийти сюда. Я предлагаю зайти в Цуньцзюйтан и проверить, посещал ли кто-то наложницу Шэнь без вашего разрешения или нет. Ради того, чтобы старания сестрицы Хуа не оказались напрасными и чтобы выяснить истину. Что вы об этом думаете, Ваше Величество?

Я с восхищением посмотрела на наложницу Фэн. Какая же все-таки умная женщина! Она мастерски умеет подливать масло в огонь.

Я слегка присела, привлекая к себе внимание императора, и сказала:

– Чанцзай Шэнь и так уже страдает от того, что ей запрещено выходить. Если ее обвинят в том, что она нарушила приказ императора и втайне с кем-то встречалась, я этого не выдержу. Ваше Величество, прошу вас, пошлите кого-нибудь в Цуньцзюйтан узнать, правдив ли донос, чтобы очистить имя наложницы Шэнь.

Сюаньлин не раздумывал ни секунды:

– Если уж подняли такой шум, то надо проверить. Хотя чанцзай Шэнь и наказана за провинность, я не позволю попусту позорить ее имя. – Император повернулся к Ли Чану и велел: – Возьми с собой несколько младших евнухов и все тщательно осмотри.

Евнух поклонился и отправился выполнять приказ. Из Цуньцзюйтана он вышел примерно через пол палочки благовоний ^[51].

– Внутри только чанцзай Шэнь и ее личная служанка. Больше никого, – доложил он.

Лицо наложницы Хуа из белого стало серым. Она покачнулась и чуть не упала, но ее вовремя подхватили служанки. Дрожа всем телом, Хуа опустилась на колени.

– Я виновата в том, что поверила чужим наветам и поступила необдуманно, – сказала она, низко склонив голову. – Ваше Величество, я молю вас о прощении!

Сюаньлин даже не посмотрел на нее.

– Я знаю, что в гареме постоянно ходят слухи и случаются ссоры, – заговорил он, и голос его был холоден, точно лед. – Но ты много лет была помощницей императрицы. Я и подумать не мог, что ты пренебрежешь моим приказом и, не разобравшись в ситуации, помчишься обыскивать чужой дворец только из-за того, что кто-то нашептал тебе на ухо донос. Ты очень сильно разочаровала своего императора.

Услышав столь жестокие слова из уст повелителя, фэй Хуа рухнула на землю. Она начала отбивать земные поклоны и громко извиняться за недостойное поведение.

Сюаньлин хмурился все сильнее. Унижающаяся перед всеми наложница вызывала в нем лишь презрение.

– Я рассчитывал, что ты потратишь свободное время на то, чтобы переосмыслить свои поступки и былые ошибки. Но ты стала вести себя еще хуже, чем раньше, – разочарованно сказал император и замолчал. Когда он заговорил вновь, его голос был холоден и равнодушен, как прежде. – Я думал вернуть тебя на место помощницы императрицы, но сегодня понял, что не стоит этого делать.

Хуа дернулась, как от пощечины. Она подняла голову и с недоверием посмотрела на Сюаньлина. В ее глазах плескались возмущение и злость. У нее больше не было сил притворяться. Еще мгновение – и она пронзила меня свирепым взглядом. По спине побежали мурашки, но я решительно сжала кулаки, не желая показывать свой страх. Я стояла с гордо выпрямленной спиной и смело глядела ей в глаза.

– Возвращайся в свой дворец. – Сюаньлин нетерпеливо махнул рукой. – И запомни, что не надо делать того, о чем тебя не просят.

Наложница Хуа коснулась лбом земли и дрожащим голосом сказала:

– Большое спасибо за милость, Ваше Величество.

Сюаньлин развернулся, недовольно взмахнув рукавом, и направился к воротам, но через пару шагов резко остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Я запрещаю тебе видеться с принцессой Вэньи. Не хочу, чтобы ты научила мою дочь дурному.

На лице наложницы Хуа смешались обида и злость. Она с трудом держала себя в руках, готовая в любой момент расплакаться из-за пережитого унижения. Я отвернулась, чтобы ее не видеть и чтобы никто не заметил радостный блеск в моих глазах.

Ох, Мэйчжуан, Мэйчжуан! Я уверена, что ты все слышала, и надеюсь, что ты хотя бы немного порадовалась, как и я.

Когда Сюаньлин уже почти дошел до ворот, наложница Фэн выступила вперед.

– Ваше Величество, позвольте мне кое-что вам сказать.

Сюаньлин обернулся и кивнул:

– Говори, шуи.

– Будучи хозяйкой дворца Чанъань, я, как и император, беспокоюсь о том, чтобы наложница Шэнь строго выполняла приказ и не покидала зал Цуньцзюйтан. Но я хотела бы попросить отозвать половину охраны, так как чанцзай ни разу не пыталась нарушить запрет. К тому же я за ней внимательно слежу. Мне кажется, что дворцовая охрана больше пригодится в другом месте. Да и остальные наложницы, живущие в этом дворце, чувствуют себя не очень уютно в присутствии стольких мужчин.

Я с благодарностью и волнением смотрела на шуи Фэн, а вот она была совершенно спокойна, словно бы говорила не о вызвавшей недовольство императора наложнице, а о самой обычной девушке.

Император раздумывал недолго.

– Хорошо. Но раз она живет в твоем дворце, ты должна за ней присматривать.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – ответила шуи Фэн и радостно улыбнулась.

Я проводила Сюаньлина до повозки. Он осторожно взял меня за руку и прошептал:

– Хорошо, что ты была не там.

Я покачала головой и ласково улыбнулась.

– Я бы не стала так рисковать. Да у меня и мысли не было нарушать ваш приказ. – После моих слов взгляд императора потеплел. Подойдя поближе, я негромко добавила: – Я знаю, как сильно вы заняты государственными делами, поэтому велела сварить суп с женьшенем и отнести его в зал Июаньдянь. Когда вернетесь во дворец, выпейте его, чтобы взбодриться.

– Ты такая заботливая. – Сюаньлин улыбнулся и сжал мою ладонь.

Я вежливо присела, когда он забирался в повозку, и долго провожала ее взглядом, ощущая, как горят мои щеки.

Оглянувшись, я увидела наложницу Хуа с налитыми кровью глазами. Если бы злые взгляды, как стрелы, пронзали плоть, я бы тут же упала замертво.

– Я поспешила и попалась в твою ловушку! – закричала она, не обращая внимания на окружающих. Ненависть затмила ее разум.

– Матушка, я не понимаю, о чем ты говоришь. – Я смиренно присела в полупоклоне и опустила глаза. – Но мне кажется, что ты никогда не спешишь, потому что ты очень умный человек. Кстати, ты слышала о Ян Сю, который жил в эпоху Троецарствия и пострадал из-за собственной хитрости? ^[52] Что ты о нем думаешь?

Хуа сжала кулаки и процедила сквозь зубы:

– В этот раз ты победила. Я сама виновата, что не уничтожила тебя раньше.

Я постаралась улыбнуться так же ласково, как весенний ветерок касается лица в теплый денек. Слегка качнув головой, я ощутила, как сапфировые серьги коснулись шеи.

– Матушка, не шути так. Все наложницы в гареме как сестры, потому что мы служим одному императору. Зачем ты произносишь такие жестокие слова? За что ты хочешь меня уничтожить? Если государю об этом доложат, он снова на тебя разозлится, ведь ты забыла о хороших манерах.

Фэй Хуа умолкла. Ее служанка, заметив, что госпожа оказалась в невыгодном положении, обеспокоенно затараторила:

– Госпожа, уже поздно. Давайте вернемся во дворец, и вы приляжете отдохнуть.

Я больше не желала разговаривать с наложницей Хуа и выслушивать ее нападки, поэтому решила попрощаться первой.

– Позвольте откланяться, матушка, – вежливо сказала я и ушла.

Глава 8

Отвязанная лодка

Слуги императора всегда быстро выполняли его приказы, поэтому вскоре, когда я покидала дворец Чанъань, у зала Мэйчжуан осталась только половина стражи, как того и просила наложница Фэн.

Мы с Цзиньси выбрали самый дальний путь до дворца Танли. Мы шли очень медленно, дожидаясь, когда вечерние сумерки сгустятся и на улице станет темно. В нужный момент мы свернули в сторону сада Шанлинь и вновь оказались около домика среди каменных горок. Я быстро переоделась в наряд дворцовой служанки, и мы, стараясь оставаться незамеченными, направились в сторону Цуньцзюйтана.

Мне повезло, что наложница Хуа устроила скандал как раз в то время, когда первая смена стражников должна была сдать пост, а вторая выйти им на замену. В результате они все оказались вымотанными женскими разборками и сейчас были не такими собранными, как обычно. На руку мне играло и то, что стражников осталось вдвое меньше. Фан Жо по моей просьбе угостила ночную смену едой, которую я послала Мэйчжуан. В нее был добавлен сонный порошок, поэтому нам не пришлось долго ждать, когда стражники начали клевать но-сами.

Я осторожно пробралась мимо них и оказалась во внутреннем дворике. Там меня ждали Фан Жо и Сяо Лянь. Евнух сразу же подошел и прошептал:

– Госпожа, вы оказались правы. Как только вы покинули дворец, она выбежала через боковую дверь и направилась в сторону дворца цзеюй Цао.

У меня перехватило дыхание. Я давно уже ее подозревала, но теперь, когда появились доказательства, на меня разом нахлынули возмущение, негодование и разочарование. Такой удар мог сбить с ног любого. Я стояла молча, осознавая то, что только что услышала. Но, видимо, я так сильно побледнела, что Сяо Лянь испугался.

– Госпожа, хотите, я пойду и прикажу ее схватить? – спросил он.

Я так разволновалась, что никак не могла успокоить участившееся дыхание.

– Не надо, – тихо ответила я. – Просто скажи остальным, чтобы вели себя как обычно.

Евнух удивился, но не стал задавать никаких вопросов.

– Хорошо, – коротко ответил он.

– Ты иди пока, а с ней я сама потом разберусь.

Сяо Лянь поклонился и негромко сказал:

– Я оставил лодку среди лотосов. Очень надеюсь, что вы сможете незаметно вернуться во дворец.

Когда он ушел, я повернулась к Фан Жо и взяла ее за руку.

– Тетушка, я так тебе благодарна!

Я заметила слезы у нее на глазах, когда она заговорила:

– Не надо меня благодарить, госпожа. Если перехвалите, то судьба обидится на меня и преподнесет неприятные сюрпризы. Когда-то я жила вместе с вами в усадьбе вашей семьи, и я чувствую, что даже сейчас обязана о вас заботиться, – договорив, она взяла меня за руку и повела к покоям Мэйчжуан.

Я частенько бывала в Цуньцзюйтане и прекрасно знала расположение комнат. Я могла свободно по нему ходить, как по собственному дворцу. Когда Мэйчжуан была в фаворе у Сюаньлина, все залы утопали в хризантемах. Среди желтых можно было найти сорта «Золотой пион», «Желтый журавль», «Золотой павлин», «Золотая чарка», «Желтая иволга»; среди белых встречались «Лунный свет», «Нефритовый пион», «Нефритовая роза», «Изящный нефрит», «Снежный ком», «Дяочань поклоняется луне» ^[53], «Большой лотос». Среди пурпурных сортов были «Река на закате», «Летящие ласточки», «Отрез пурпурного шелка», «Агатовое блюдо» и «Пурпурный зонт». Красных сортов тоже было много: «Алые щечки красавицы», «Красные облака», «Вышитый гибискус», «Аромат румян», «Роскошный личи» ^[54], «Макушка журавля». Были и розовые цветы: «Улыбка Будды», «Розовые булочки», «Персиковая хризантема», «Румяна красавицы», «Махровый бутон». Сортов было много, и все они были редкими и потому очень ценными. Я помню, как Мэйчжуан стояла среди многочисленных цветов, похожих на разноцветные облака, и стыдливо улыбалась. Так, как улыбается жена, только что вошедшая в дом мужа. Она была счастлива и не могла скрыть этого.

– Его Величество уделяет мне столько внимания.

В этот момент она была ярче и красивее любого цветка.

Однако счастье длилось недолго, всего лишь год. Хризантемы завяли, вместо них выросли и распустились новые, но зал Цуньцзюйтан уже не мог похвастаться былой красотой.

На мне были туфли служанки на тонкой подошве. Когда я ступала по опавшей листве и сорным травам, мне казалось, что я ступаю по разбросанной мозаике. Это было необычное ощущение. Наступала осень, и деревья стали сбрасывать листву, которая подгнивала у их подножия. Вокруг распространялся неприятный запах увядания. Вскоре мои туфли намокли от влаги, скопившейся на траве. Судя по заброшенному виду двора и царившему вокруг запустению, слуги перестали за ним ухаживать, потому что Мэйчжуан оказалась в опале. Двор зарос сорняками, а декоративные цветы и кустарники увяли. Единственным украшением осталась яркая луна, освещавшая заросли сорной травы.

Мэйчжуан ждала в дверях своей спальни. Стоило ей увидеть нас, как она тут же нетерпеливо протянула руку в мою сторону. У меня в глазах потеплело: это слезы стали проситься наружу. Я бегом преодолела разделявшее нас расстояние и схватила ее за руки, которые неожиданно оказались ледяными.

Мне так много хотелось ей сказать, но я просто не могла, потому что по моим щекам покатились слезы. Я все время всхлипывала и не могла остановиться. Мэйчжуан тоже расплакалась. Она осмотрела меня с ног до головы и через силу улыбнулась.

– Хорошо, все хорошо, – сказала Мэйчжуан. – Когда тетушка Фан Жо приходила, она всегда говорила, что с тобой все хорошо, но я не верила. Но теперь я сама в этом убедилась и могу немного успокоиться.

Я сглотнула слезы и заставила себя улыбнуться:

– Со мной все хорошо, но я очень сильно переживала за тебя.

Пока мы переговаривались, Фан Жо отошла в сторону и следила за тем, чтобы нас никто не увидел. Я оглядела подругу и отметила, что она сильно похудела за то время, что мы не виделись. Но, несмотря на худобу, ее руки оставались сильными. Я ощутила это, когда она схватила меня за запястье и потянула на себя, заставляя зайти в ее покои.

Войдя в комнату, я замерла на месте. Уже с порога чувствовался неприятный запах гнили. Мэйчжуан заметила, как я брезгливо скривилась, и удрученно усмехнулась:

– Это уже не прежний пахнущий цветами Цуньцзюйтан.

Я все понимала, но не могла поверить в увиденное:

– Но у тебя же все равно есть ранг! Ты императорская наложница! Почему слуги довели твои покои до такого состояния? Не слишком ли они обленились?!

Мэйчжуан подошла к красным свечам и стала зажигать их одну за другой.

– У наложницы Хуа много власти. Ты и сама знаешь, что дворцовые слуги всегда выбирают сильнейших. Им они отвешивают льстивые поклоны, а тех, кто лишен власти, унижают, довольно ухмыляясь за спиной. Если бы не помощь тетушки Фан Жо, я могла бы и не дожить до сегодняшнего дня.

По щекам Мэйчжуан побежали крупные слезы. Одна слезинка слетела с ее подбородка и упала прямиком на горящий фитиль. Он тут же погас с громким шипением, и от свечи поднялся едкий белый дым.

Свечи, судя по всему, были наихудшего качества. При горении от них исходил резкий запах гари. Мэйчжуан вдохнула дым и закашлялась. Я подхватила ее под руку и помогла сесть. Краем глаза я заметила грязное постельное белье и потемневшие занавеси кровати. Чайник тоже оказался грязным. Я взяла одну из чашек и тщательно протерла ее носовым платком. Попробовав чай, я порадовалась тому, что хотя он и не вкусный, но его все-таки можно пить без вреда для здоровья.

Мэйчжуан выпила свою чашку залпом и дрожащей рукой поставила ее на стол.

– Не волнуйся, я дождусь подходящего момента, встану на колени перед императором и буду умолять, чтобы он помиловал тебя, – уверенно сказала я, но на самом деле сомневалась, что смогу хоть как-то повлиять на Сюаньлина.

Сердце кольнуло острое чувство вины. Я не умела читать мысли и поэтому не могла предугадать, когда Сюаньлин позволит Мэйчжуан выйти из заточения. Но сейчас для меня важнее всего было успокоить подругу и избавить ее от тяжелых и мрачных мыслей.

Мэйчжуан печально усмехнулась, но ничего не сказала.

За окном виднелся исхудавший лунный серп, от которого света было так же мало, как блеска от мутной жемчужины. Через открытые ставни в комнату проникал воздух, наполненный запахами влажной травы и подгнивающих листьев. Огоньки свечей, будто бы дразня нас, плясали над фитилями, то становясь меньше, то увеличиваясь. Время от времени чувствовался резкий запах расплавленного воска. Красные свечи плакали кровавыми слезами, словно бы от затаенной горькой обиды. Их свет отражался на грязных, покрытых пылью парчовых занавесках, которые когда-то радовали хозяйку красотой и блеском. Атмосфера упадка и заброшенности отражала наше душевное состояние. Мы будто бы заплутали при тусклом свете луны и теперь не могли найти верную дорогу.

Мэйчжуан понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. Я терпеливо ждала, пока она не заговорит первой.

– Когда тетушка Фан Жо сказала, что на тебя никак не повлияло то, что со мной произошло, я немного успокоилась. А теперь и Линжун, к счастью, вышла из тени. Хорошо, что у тебя будет подмога, ведь одной ладонью в ладоши не похлопаешь ^[55]. – Она замолчала и повернулась к окну. Там виднелись силуэты засохших хризантем, за которыми никто не ухаживал. Мэйчжуан словно бы потерялась в своих мыслях, но спустя пару минут она вздрогнула и посмотрела на меня. – Линжун очень сильно нравится императору? – спросила она.

Вопрос был очень неожиданным, и поэтому я слегка растерялась.

– Я бы не сказала, что очень сильно, но гораздо больше, чем цзеюй Цао и те, кто находится в похожем положении.

– А-а, – равнодушно протянула Мэйчжуан. – Но это все равно лучше, чем ничего. Вот только Линжун труслива и благосклонность императора не изменит ее характер. Если что-то случится, тебе самой придется принимать решения и давать указания.

Я кивнула и вновь обратила внимание на то, как сильно подруга похудела. Сердце сжалось от жалости.

– Не злись на нее, побереги свое здоровье. Она всего лишь рабыня императора, как и мы все. Кстати, ты слышала, чем закончился скандал, который устроила Хуа у вас во дворе? Надеюсь, что это хотя бы немного тебя порадовало.

– Слышала. Но не думаю, что с ней удастся так легко справиться.

– Мне придется действовать шаг за шагом, и это был только первый.

Мой взгляд скользил все ниже и ниже, пока не остановился на плоском животе подруги. Я не смогла удержаться и спросила:

– Ты можешь объяснить, что случилось с твоей беременностью?

Мэйчжуан, услышав вопрос, разочарованно усмехнулась.

– Все вокруг твердят, что я притворялась беременной, чтобы добиться благосклонности императора. Неужели ты тоже так думаешь? – Она неосознанно начала поглаживать низ живота. – Но в те дни император и так меня любил. Зачем мне было обманывать его и врать, что я ношу его ребенка?

– В этом нет никакого смысла. Император души в тебе не чаял, и рано или поздно ты обязательно забеременела бы. Ты могла спокойно жить и наслаждаться его любовью.

– Хорошо, что хотя бы ты это понимаешь. – Мэйчжуан тяжело вздохнула.

– Сестрица, я уверена, что они специально заставили тебя поверить в то, что ты беременна. Они даже дали тебе время порадоваться славе и императорской любви, а потом ударили в спину, доказав, что беременность была ненастоящей, и обвинив тебя в том, что таким способом ты добивалась внимания государя. – Я вздохнула, но продолжила делиться своими предположениями: – Думаю, это началось тогда, когда лекарь Цзян выписал тебе тот злополучный рецепт и порекомендовал тебе Лю Бэня. Это все было частью чьего-то плана. Они воспользовались твоим желанием подарить императору ребенка и заманили в ловушку, а потом в нужный момент раскрыли правду и выбили почву из-под твоих ног.

– Они расставили сети и просто ждали, когда я в них попадусь, – сказала Мэйчжуан, сжимая носовой платок. – Я сама виновата, что оказалась такой наивной! – Из ее глаз, наполненных обидой и негодованием, побежали ручейки слез. – Пока Фулин не вынесла окровавленную одежду, я даже не догадывалась, что на самом деле не беременна. – Мэйчжуан яростно сжала кулаки, и тут же раздался странный треск: это сломались ее ногти. Я обеспокоенно заглянула в глаза подруги и вздрогнула от увиденного. Столько ненависти во взгляде я еще не видела ни у кого. – Они использовали против меня мое же желание родить для императора!

Я вспомнила о том, как Мэйчжуан не могла сдержать радость, когда ей сказали о беременности. Как же она хотела этого ребенка! Он скрасил бы ей одинокие вечера, упрочил бы ее связь с императором, а еще прославил бы семью Шэнь.

– Мы не можем исправить то, что уже случилось, – спокойно сказала я. – Я тоже чуть не оказалась в западне. Ты ведь слышала, как император сказал, что хотел вновь разрешить Хуа помогать императрице? Если бы я не заманила ее в ловушку, то, боюсь, через несколько дней нам с Линжун грозила бы смертельная опасность.

– Я все слышала. – Мэйчжуан с грустью вздохнула. – От меня уже никакого проку, поэтому вам с Линжун надо быть осторожнее. – Она вытерла слезы и строго сказала: – Если у тебя получится вызволить меня из этой ужасной ситуации, я буду рада, но не нужно усердствовать, рискуя своей жизнью. Сейчас наше благополучие зависит от тебя, поэтому будь осмотрительнее. Нельзя допустить, чтобы ты пострадала так же, как я.

Чем больше она говорила, тем сильнее мне хотелось плакать, но я сдерживалась изо всех сил, потому что не желала расстраивать Мэйчжуан своими слезами.

Я отвернулась, чтобы подруга не заметила мою слабость, и посмотрела на окно. На защитной сетке плясали тени скрюченных ветвей и увядших листьев. Суеверному человеку могло показаться, что это призраки протягивают свои немощные пальцы, чтобы сорвать сетку и проникнуть внутрь. Гнетущую атмосферу создавало и стрекотание ночных насекомых. Их звуки были похожи на жалобные стоны одинокого, позабытого всеми человека.

Мне было тяжело говорить, но я должна была это сказать:

– Его Величество... он... – произнеся пару слов, я замолчала, не в силах продолжать. Когда я вспоминала о том, каким тоном Сюаньлин говорил о Мэйчжуан, мое сердце холодело от страха. Как лиса горюет о погибшем зайце, страшась той же участи, так и я боялась, что со мной может произойти то же, что и с моей лучшей подругой. Тем более мы с ней были как губы и зубы, которые неразрывно связаны. Если губы исчезнут, зубы замерзнут. Я больше не могла скрывать разочарование и грусть, которые давно поселились в моем сердце. – Мне кажется... император никогда не станет для нас любящим мужем. Помнишь, о чем мы раньше искренне молились? Видимо, этому никогда не бывать.

– Любящим мужем?! – Мэйчжуан рассмеялась, и от ее смеха у меня побежали мурашки. – Даже простой народ знает, что «любящий муж» – это тот, на которого женщина сможет полагаться всю жизнь. – Она нервно прикусила губу, а потом со злостью выпалила: – А он... Разве мы можем положиться на такого, как он?! – Мэйчжуан сорвалась на крик, но тут же тихонько всхлипнула. Ей тоже было невыносимо вспоминать о прошлом и наших наивных мечтах. – Я помню, как мы с тобой сидели на женской половине и целыми днями обсуждали наших идеальных мужей. Я мечтала, что весной мы вместе будем рано вставать по утрам, срывать цветы и украшать ими дом, а зимними вечерами я буду зажигать лампы, добавлять благовония в курительницы и наблюдать за тем, как он занимается каллиграфией. Мне хотелось долгие годы тенью следовать за своим мужем ^[56]. Когда я узнала, что стану наложницей императора, я перестала надеяться на то, что в моих покоях будут звучать любовные речи и что мы с мужем станем неразлейвода, но все же надеялась, что он поверит мне и защитит.

Мэйчжуан все говорила и говорила, пока эмоции не взяли верх и у нее не перехватило дыхание. Каждое ее слово болезненно вонзалось в мое сердце, усиливая душевные страдания. Раньше мы часто шутили о том, каким должен быть идеальный муж, но на самом деле за этими шутками скрывались наши истинные желания.

– Не переживай, – сказала я, смахивая слезы с ресниц, – я уже велела выяснить имена тех, кто навлек на тебя неприятности. Я уверена, что совсем скоро мы узнаем истину. Потерпи немного. Когда правда выйдет наружу, император обязательно осыплет тебя подарками, чтобы ты позабыла о страданиях, и очистит твое имя.

В слабом лунном свете мне показалось, что на лице Мэйчжуан вместе с грустной улыбкой промелькнуло презрение.

– Осыплет подарками? Разве могут подарки стереть память о днях, наполненных болью и отчаянием? Сначала он бережно обнимал меня, как красивый цветок, а потом, не задумываясь, бросил на пол и растоптал. На самом деле у него каменное сердце. Наши чувства для него ничего не значат!

Необъяснимый страх окутал мою душу. Я не могла понять, почему он появился, и не могла описать словами, что я чувствовала в этот момент. Слова Мэйчжуан были подобны высоким волнам, которые раскачивали мое сердце, похожее на маленькую лодочку. И вот последняя волна была такой силы, что опрокинула и потопила лодку, которая стала погружаться на дно, все ниже и ниже...

Мэйчжуан сразу заметила, как сильно повлияли на меня ее слова.

– Возможно, тебе больно от того, что я говорю, но разве это сравнится со страданиями таких, как я, которых в одночасье лишили всего? – Она помолчала немного, а потом продолжила: – Знаешь, вид опустевшего Цуньцзюйтана, который совсем недавно был образцом роскоши и богатства, заставил меня многое переосмыслить. Я поняла, что такое на самом деле благосклонность императора. – Она следила за тем, как на моем лице сменяют друг друга совершенно разные эмоции. – Сейчас император любит тебя, и я понимаю, что мне больше не суждено оказаться рядом с ним. И не надо убеждать меня в обратном. Я мечтаю о том, чтобы он поскорее меня помиловал, но только для того, чтобы моя семья не подвергалась опасности. Император, он же... – Мэйчжуан усмехнулась и замолчала, так и не закончив фразу.

Я хотела возразить ей, но тут в дверь постучалась Фан Жо.

– Госпожа, скорее уходите, – зашептала она. – Охранники начали просыпаться. Если вас увидят, мы не сможем ничего сделать.

Я торопливо вытерла слезы и сказала подруге:

– Пожалуйста, береги себя, пока я не придумаю, как тебе помочь.

Мэйчжуан крепко сжала мою руку:

– Ты тоже береги себя.

Фан Жо стояла у двери и жестами поторапливала меня. Мне так не хотелось уходить и расставаться с Мэйчжуан, но ради нашей же безопасности мы быстро распрощались, и я выбежала из комнаты.

Осенними ночами по улицам и переулкам Запретного города расползался белесый туман. Он напоминал призрачные руки, которые ощупывали каждый дворец, каждое здание, каждый темный уголок в поисках секретов и коварных замыслов. Туман проникал повсюду и сбивал с пути тех, кому приходилось выходить на улицу в ночное время.

Мне удалось незаметно проскользнуть мимо стражи, и я побежала по мощеной дорожке к зарослям лотоса, где Сяо Лянь заранее оставил небольшую лодочку.

Я столкнула ее на воду и быстро забралась внутрь. Мне показалось, что лодка немного накренилась вбок, но я не обратила на это внимания, потому что мне стоило как можно скорее отчалить от берега. Я отвязала веревку и взялась за весло. Но тут я услышала приближающиеся шаги. Мимо проходила ночная стража! Испугавшись, я нырнула под навес, который закрывал середину лодки.

Я чуть не упала, когда наступила на что-то мягкое, теплое и, судя по всему, живое. Это было так страшно, что я чуть не закричала. Но силой воли я подавила крик и присмотрелась к тому, что оказалось у меня под ногой.

– Ой! – снизу прозвучал чей-то голос.

Это был мужчина! И я его знала! Прежде чем я что-то успела сказать, с берега донесся окрик:

– Эй, кто там в лодке?!

Сердце с бешеной скоростью колотилось в груди. Мне казалось, что оно вот-вот разорвет грудную клетку и выскочит. Я закрыла глаза и в отчаянии зашептала:

– Если меня заметят, все, через что мне сегодня пришлось пройти, окажется напрасным. И пострадаю не только я, но и Мэйчжуан!

Под навесом было очень мало места, поэтому, когда мужчина поднялся, мы оказались настолько близко друг к другу, что даже в темноте я заметила удивленный блеск его глаз. Он зажал мне рот рукой, а сам слегка высунулся наружу и сонным голосом сказал:

– Кто смеет тревожить сон принца?

Он говорил совсем негромко, без угрозы, но даже этого хватило, чтобы сбить спесь с того, кто находился на берегу. Стражник сразу сменил грозный тон на заискивающий:

– Шестой принц, я не знал, что вы здесь. Пожалуйста, простите меня за беспокойство!

Сюаньцин громко зевнул и нетерпеливо махнул рукой:

– Иди уже! Не мешай мне отдыхать.

У принца была такая репутация, что стражника совсем не смутило то, что он оказался ночью на лодке посреди озера. К тому же все знали, что на берегу пруда Тайе находился Лоюэкайюнь, павильон Луны, Разорвавшей Облака, в котором он жил в детстве. Он останавливался в нем каждый раз, когда приезжал навестить вдовствующую императрицу. Здесь принцу было удобнее, чем в каком-либо дворце, да и место это находилось в отдалении от императорского гарема.

Стражник поспешил уйти, и, когда звуки его шагов затихли, Сюаньцин повернулся ко мне и скомандовал:

– Выходи.

Я возмущенно замычала, и только после этого он вспомнил, что все еще зажимает мне рот. Как только он убрал руку, я приоткрыла занавеску и выглянула наружу. Мне был необходим свежий прохладный воздух, ведь мои щеки пылали так, что о них можно было обжечься.

Принцу тоже было неловко. Кажется, он даже немного смутился. Я заметила, как он с удивлением рассматривает мой необычный наряд, и готовилась отвечать на неудобные вопросы, но он ничего не спросил.

– Я отвезу тебя домой.

Мне было стыдно с ним разговаривать, поэтому я просто кивнула, в душе надеясь, что напряжение и неловкость между нами пропадут сами собой.

Принц умело пользовался веслом, отгоняя лодку все дальше от берега, и вскоре мы оказались на середине пруда. Чем дальше мы отплывали, тем спокойнее билось мое сердце.

Столица находилась южнее резиденции Тайпин, поэтому даже в начале осени ее жители изнывали от летней жары. Даже лотосы на пруду Тайе цвели гораздо дольше, чем на озере Фаньюэ. Но настоящая осень уже близилась. Цветущие лотосы начинали понемногу увядать, источая сладкий аромат. С этим запахом смешивались нежные ароматы листьев водяного ореха и тростника. У берегов пруда стелился туман, который скрывал лотосы так же, как дворцы и павильоны, расположенные неподалеку. Где-то горели красные шелковые фонари, и эти огоньки отражались на водной глади вперемешку с белыми пятнышками ярких звезд. Вода, покрытая мелкой рябью, в свете луны казалась блестящей роскошной тканью, сверкающей при каждом движении весла. Лодка словно бы плыла меж звезд в сказочную страну. Красота ночного пруда завораживала и пьянила.

Оторвавшись от созерцания чарующего пейзажа, я заметила на корме кучу из небрежно сложенных лотосов.

– Ваше Высочество, где вы нашли столько недавно распустившихся лотосов? – озадаченно спросила я. – Обычно в конце восьмого месяца большинство лотосов начинают увядать и остаются одни лишь семенные коробочки.

Принц не спеша греб, мастерски управляя веслом. Его стройный изящный силуэт отражался в воде, и из-за лунных бликов казалось, что от него исходит сияние. Его голос прозвучал так же тихо и скромно, как шуршание листвы на осеннем ветру.

– Мне думается, что это последние цветы лотоса в этом году. Ради них я пробрался в самые густые заросли, распугав по пути чаек и цапель. Получилось найти не так много, но я все равно доволен. Я поставлю их в вазы и буду любоваться.

Я взглянула на луну и спросила:

– Принц, вам так сильно нравятся лотосы?

– Да, мне нравится то, что, вырастая из грязи, они все равно остаются чистыми. Они омываются прозрачной водой и лишены кокетства, – ответил принц Сюаньцин и нежно улыбнулся.

Под плеск воды мы разговаривали с ним о разных пустяках. Скопления ряски, рассекаемые носом лодки, обтекали ее по сторонам и вновь собирались в большие зеленые пятна позади, словно бы нас тут и не было.

Подумав, что мы далеко отплыли от мест, где могли проходить стражники, я осторожно выбралась из-под навеса и уселась на нос лодки. Я всегда была восприимчива к запахам, поэтому сразу же уловила тонкий аромат, не похожий на запах лотосов.

– Вам не кажется, что пахнет поллией? – с сомнением спросила я. – Вот только для нее сейчас не сезон.

– У тебя острый нюх, цзеюй, – сказал принц. – Поллией пахнет от меня.

В этот момент я подумала, что принц напоминает мне молодой месяц, а его улыбка – свежий ветерок, пронесшийся над водой. А когда я посмотрела на пруд, на мгновение мне показалось, что его поверхность, покрытая бликами лунного света, состоит из сверкающего серебра.

– «Горная красавица, что поллии подобна», так писал Цюй Юань в своем стихотворении «Горный дух» ^[57].

Я прикрыла рот рукавом, чтобы скрыть улыбку и удивление.

– Ваше Высочество, вы говорите так, словно бы у вас тоже есть возлюбленная.

Принц улыбнулся, но ничего не ответил. Он налег на весло, и лодка поплыла быстрее.

Я восхищалась тем спокойствием, с которым он управлял нашей лодкой. Когда он перемещал весло с одной стороны на другую, вслед за движениями рук вверх взмывали рукава его белого одеяния. В эти моменты он выглядел очень внушительно, даже величественно.

Это зрелище вызвало у меня искреннюю улыбку.

– Даже глубокой ночью на самой простой лодке посреди пруда вы все равно выглядите беззаботно и в то же время изящно. Удивительно!

В ответ он чуть заметно усмехнулся и сказал:

– В «Чжуан-цзы» говорится: «Неспособные ни к чему не стремятся. Набив животы, они бесцельно скитаются, подобно отвязанной лодке. Они пусты и несутся неведомо куда» ^[58]. Я только и делаю, что ем с утра до вечера да бездельничаю. Я человек богатый и знатный, но совершенно никчемный. Только и могу что бесцельно скитаться и развлекаться. – Принц вдруг весело ухмыльнулся и добавил: – Вот уж не думал, что окажусь сегодня в одной лодке с красавицей. Мне кажется, что я везу ту самую великую красавицу Си Ши и мы сейчас не на пруду Тайе, а на озере Тайху ^[59].

Я перестала улыбаться и строго посмотрела на принца:

– Если бы я не знала, что вы не имеете в виду ничего плохого, я бы рассердилась на вас. Пожалуйста, не сравнивайте меня с наложницей Си Ши.

– Неужели цзеюй, как и необразованные простолюдины, считает, что Си Ши погубила свою страну?

Я заметила неодобрение во взгляде Сюаньцина. Покачав головой, я спокойно сказала:

– Си Ши помогла уничтожить царство У, но не она виновна в гибели царства Юэ.

Сюаньцин теперь смотрел на меня с недоумением:

– Если ты настолько умна, почему сказала то, что сказала?

Прежде чем ответить, я вдохнула полной грудью воздух, пропитанный ароматом лотосов.

– Вы ведь знаете, что Си Ши любила министра Фань Ли. Как же ей было тяжело и горько, когда мужчина, которого она любила всей душой, лично отправил ее в царство У в качестве наложницы! Я могу представить, что потом она простила его и даже согласилась вместе отплыть на лодке, но это была уже не та мечтательница из деревни Чжуло, какой она была в юности. Си Ши можно только пожалеть, потому что в старости ей пришлось жить с тем, кто отправил ее в подарок вражескому королю.

Принц так удивился, что замер, позабыв про весло, которое занес над водой. Спустя пару мгновений в его глазах подобно падающей звезде промелькнуло изумление, которое тут же сменилось восхищением. Наконец он улыбнулся и сказал:

– В исторических книгах обычно или оплакивают несчастную Си Ши, или бранят жестокого короля У. Никто не обращает внимания на Фань Ли. Я никогда не слышал, чтобы кто-то рассуждал так же, как ты. – Принц положил весло перед собой и низко поклонился. – Цзеюй, твои мысли столь глубоки. Мне за тобой не угнаться.

Из-за его резких движений лодка покачнулась, и я испуганно схватилась за борт. Его похвала меня смутила, поэтому я поспешила объяснить свои слова:

– Я всего лишь сужу людей по своей мерке. Простите, если насмешила. Я сама понимаю, что наговорила глупостей.

Из-за сильной качки из-за пазухи принца что-то выпало. Вещь, которую я не успела рассмотреть в темноте, упала к моим ногам, да там и осталась. Принц даже не заметил потери.

– Исходя из твоих рассуждений, получается, что Фань Ли был намного хуже Фучая, ведь король Фучай искренне любил Си Ши, – сказал Сюаньцин, вновь взявшись за весло.

– Так и есть, – я уверенно кивнула. – Король Фучай погубил собственную страну из-за любимой женщины. Причем это была настоящая любовь, а не просто благосклонность. Если бы Си Ши была для него не больше чем красивая наложница, он не стал бы платить такую большую цену. Для главы государства это непозволительная роскошь.

Принц Сюаньцин вздохнул, но мне показалось, что так он скрывает свои истинные чувства.

– Сделать женщину своей наложницей, но не полюбить ее, это проявление крайнего пренебрежения.

Сердце пропустило удар. Он сказал, что никогда не слышал, чтобы кто-то рассуждал, как я, но и я никогда ни от кого не слышала подобных слов. В груди то теплело, то холодело, а в голове звучал то голос Мэйчжуан, то голос принца. Их слова перемешались друг с другом и нахлынули на меня, как высокая волна на берег. Это было так неожиданно, что я не нашлась как ему ответить.

Наложницы, что окружали императора, молили его о благосклонности, потому что она была самой надежной защитой от всех бед. Никто не осмелился бы требовать от него любви. Даже я, которая раньше жила иллюзиями, теперь ясно понимала, что мне не стать тем единственным ковшиком, который Сюаньлин выпьет из трех тысяч рек любви ^[60].

Принц Сюаньцин вдруг пристально посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, словно лунные блики по воде.

– Цзеюй, ты так тяжело вздыхаешь. Видимо, мои слова затронули твое сердце.

Лодка рассекала водную гладь, проплывая мимо цветущих лотосов, дул свежий ночной ветерок, то и дело слышались взмахи крыльев – это белые цапли то взлетали, то опускались обратно. Иногда на поверхность выплывали красные карпы и, плескаясь, пускали пузыри. Мое молчание затягивалось. В конце концов я натянуто улыбнулась и сказала:

– Принц, спасибо за заботу, но я вздыхаю совсем не поэтому. Мне просто очень жаль Си Ши. Обидно, что красивых женщин часто постигает горькая участь.

Сама не знаю почему, но слова принца Сюаньцина часто задевали меня за живое и лишали дара речи. Я склонила голову и залюбовалась водной гладью, темной и в то же время искрящейся, словно дорогой шелк. На ее фоне бледным пятном выделялась одежда служанки, которую я сегодня надела. Она была сшита из белой ткани с голубым отливом. Того же цвета, что отражение луны, покачивающееся на волнах. На светлой ткани скромной, но изысканной юбки я заметила темное пятно, оказавшееся поясным кошельком. Он был сшит из блестящей ткани и украшен вышивкой.

Подвески в виде кисточки из серебряных нитей и бус из черепахового панциря выдавали, что хозяином кошелька был мужчина, и, скорее всего, тот, что сейчас стоял передо мной. Я должна была сразу же вернуть потерю владельцу, но, сама не знаю почему, не смогла сдержать любопытства. Удостоверившись, что принц сосредоточен на весле и не обращает на меня внимания, я открыла кошелек и заглянула внутрь. Сначала мне показалось, что там пусто, но потом я заметила несколько засушенных цветов поллии, похожих на полупрозрачных бабочек. Даже в таком виде они сохранили грациозную красоту и тонкий аромат. Я понимающе улыбнулась: поллия была из тех цветов, что ценились за благородный и элегантный вид.

Я уже хотела закрыть кошелек и вернуть принцу, но тут заметила на дне что-то красное. Сердце ушло в пятки, когда я достала эту вещь и разглядела при лунном свете. На моей руке, которая дрожала в такт сердцебиению, лежало вырезанное из бумаги лицо, которое я повесила в канун Нового года на дерево в саду Имэй! Сяо Юнь был настоящим мастером: портрет вышел очень детальным, у него был мой овал лица, моя улыбка. Любой, кто посмотрел бы на него, сразу узнал бы меня! Такой шутки судьбы я точно не ожидала! Я растерялась и не знала, как поступить. В моей голове вдруг зазвучали строки из стихотворения «Горный дух». Они словно бы исходили из другого мира и пронзали туман моих мыслей. Я запуталась в собственных заблуждениях и могла только раз за разом мысленно повторять фразу, которую совсем недавно произнес принц Сюаньцин: «Горная красавица, что поллии подобна».

Принц Сюаньцин полностью сосредоточился на весле. Он лишь изредка поднимал глаза, любуясь серебристым сиянием луны или окружающими нас прекрасными пейзажами. Я же растеряла всю свою уверенность и не знала, как мне теперь себя вести. Неужели мужчина, который только что вел со мной философскую беседу, это тот же самый человек, который хранит в кошельке засушенные цветы и мой бумажный портрет? Я избавилась от наваждения только тогда, когда из волос на руку упала золотая шпилька, украшенная розами. Боль сразу же меня отрезвила. Эту шпильку мне подарил Сюаньлин. Он прислал много драгоценностей, но именно она привлекла мое внимание. Шпилька была искусно выполнена и оказалась не похожа на другие. Я носила ее уже несколько дней подряд, и даже сегодня, когда переодевалась в наряд служанки, не смогла с ней расстаться. Я и подумать не могла, что шпилька настолько гладко отполирована, что не будет держаться в волосах. Украшение напомнило мне о том, что я любимая наложница императора, и это помогло мне принять решение: лучше всего сделать вид, что я ничего не знаю. Стараясь сохранять спокойствие, я положила поллию и портрет обратно в кошелек, после чего протянула его принцу.

– Ваше Высочество, кажется, это ваше.

– Спасибо, – равнодушно сказал он и бережно принял кошелек из моих рук, после чего осторожно спрятал его у себя за пазухой. Его не волновало, заглядывала я внутрь или нет. Важнее всего было то, что вещи, которыми он дорожит, вернулись на свое место.

Я так нервничала, что не знала, куда деть руки. Я нащупала свой подвесной кошель, украшенный золотой вышивкой в виде гибискуса и яшмовыми подвесками. Вот их-то я и сжала дрожащими руками. Мне надо было подумать.

Когда и как у него оказался мой портрет? Я пыталась найти ответ на этот вопрос, но у меня не получалось. Однако я ясно осознавала, что мы оба окажемся в серьезной опасности, если кто-то прознает о том, что лежит в кошеле принца. Я хотела предупредить его, но, увидев, с каким трепетом он относится к своим сокровищам, не смогла заговорить об этом.

Принц был воплощением спокойствия, в то время как меня переполняли тревожные мысли.

– В этом кошеле хранятся мои самые любимые вещи, – сказал он так, словно бы говорил не про себя, а кого-то другого. – Если бы он потерялся, я бы еще долго злился на самого себя.

Его слова словно бы отрезвили меня.

– Ваше Высочество, зачем столь пафосные речи? Это ведь самый обычный кошель. – Я тихонько вздохнула, не желая, чтобы мой вздох донесся до ушей принца. – Если в нем хранятся ваши любимые вещи, то не стоит разбрасываться им перед другими людьми, иначе вас могут ожидать очень большие неприятности.

Он не успел ничего ответить, потому что в этот момент лодка стукнулась о причал около дворца Танли. Я подобрала юбку и хотела было уже распрощаться, но тут кое-что вспомнила.

– Ваше Высочество, у меня есть к вам одна просьба, – сказала я.

– Говори, не стесняйся.

– Во время пребывания в загородной резиденции у меня возникли некоторые проблемы, но, к счастью, мне помогли их решить. Я хотела бы попросить вас, чтобы вы никому не рассказывали о нашей встрече на террасе Тунхуа, даже если вы услышите обо мне что-то не очень лицеприятное. О нашей встрече в Тайпине, да и о сегодняшней ночи никто не должен знать. Я буду вам очень признательна, если вы пообещаете выполнить мою просьбу.

Хотя он и не понимал, почему я его об этом прошу, он улыбнулся и кивнул.

– Обещаю. Я буду считать, что это наш с тобой маленький секрет, о котором не должны знать посторонние. – Он ненадолго задумался, а потом добавил: – Знаешь, когда мне выпадает возможность побеседовать с тобой, я очень счастлив. Твои речи для моих ушей как свежий ветерок. Я очень надеюсь, что в будущем мне посчастливится пригласить цзеюй на мою террасу, чтобы мы могли насладиться беседой о прошлом и настоящем. Для меня это был бы настоящий праздник.

– Луна то в небе светит, то прячется за тучи... ^[61] – многозначительно произнесла я. – Так и в судьбе человека есть счастливые случайности, но есть и то, о чем просить бесполезно, потому что этому не бывать. Лето уже миновало, и на террасе теперь слишком прохладно. Простите, но я не смогу принять ваше приглашение.

Озорной огонек, который горел в глазах принца, тут же погас. Он неосознанно прижал руку к тому месту, где сейчас находился заветный кошель.

– Терраса в моем дворце построена так, что летом на ней прохладно, а зимой тепло. Но если же цзеюй будет холодно, я прикажу растопить глиняную печь, которая прогонит любой мороз и растопит даже самый крепкий лед. – Он опустил глаза и посмотрел на подол моей юбки, промокшей от воды. Его голос становился все тише и тише. – Но я очень надеюсь, что тебе никогда не будет холодно рядом со мной.

Его слова растрогали меня, заставив сердце сжаться от необъяснимой грусти. У меня возникло такое чувство, словно бы я проснулась посреди зимы, выглянула в окно, а там среди снега и льда распускаются цветы. Они восхитительны и чарующи, но цветут не в свой сезон, поэтому люди никогда не смогут их понять и принять.

Я не должна ни на миг забывать о том, что мой супруг – повелитель Поднебесной, а принц – его брат.

Глава 9

Хуаньби

У причала меня уже ждали Сяо Лянь и Цзиньси. Они испуганно замерли, когда увидели в лодке принца Сюаньцина. Первой в себя пришла старшая служанка. Она вежливо поклонилась принцу, подхватила меня под руку и повела в сторону дворца. Сяо Лянь поспешил за нами.

– Запомните, что, кроме меня, вы здесь никого не видели, – прошептала я.

– Конечно, – кивнула Цзиньси. – Вы только что вышли из дворца шуи Фэн и теперь направляетесь в Танли.

Евнух Лянь следовал за нами по пятам молча, но я была уверена, что он понял все, сказанное мною.

Сяо Юнь заранее отправил всех слуг в южный павильон Иньлюйсюань, чтобы я могла незаметно пройти в свои покои и переодеться. Выйдя из спальни, я хотела приказать главному евнуху принести что-нибудь попить, так как у меня пересохло в горле после сильных переживаний, но он предугадал мои желания и уже наливал чай в фарфоровую чашку. Я выпила ее залпом и, прислушавшись к своим ощущениям, сказала:

– Принеси мне поесть.

– На кухне как раз приготовили ласточкины гнезда ^[62], – с довольной улыбкой сообщил евнух. – Прикажете подать?

Я кивнула.

– Вели, чтобы их принесла Хуаньби.

Сяо Юнь удивился моему приказу. Я видела, что он хочет спросить, почему именно Хуаньби должна принести мне поесть, но не решался. Поклонившись, он ушел передавать мой приказ.

Когда Хуаньби пришла и увидела, что я спокойно сижу на своем привычном месте, на ее лице промелькнуло странное выражение: то ли удивление, то ли досада. Но она быстро взяла себя в руки и заботливо спросила:

– Госпожа, все прошло хорошо? Вы долго не возвращались, и я начала беспокоиться.

Как же отвратительно было ее притворство! Я посмотрела на нее, и Хуаньби тут же опустила голову и отвела глаза точно так, как делают те, чья совесть нечиста.

– Все прошло не просто хорошо, а превосходно, – ответила я, натянув притворную улыбку.

Служанка вскинула голову и уставилась на меня удивленными глазами:

– Император больше не будет держать госпожу Мэйчжуан под стражей?!

– Ничего подобного. – Я внимательно следила за ее реакцией, когда произносила следующие слова: – Император отчитал фэй Хуа и запретил ей видеться с принцессой Вэньи. – Я притворно вздохнула и добавила: – А ведь он намеревался опять сделать ее помощницей императрицы, но теперь... Боюсь, теперь ее больше заботит собственное благополучие, а не управление гаремом.

– Император отчитал матушку Хуа?

– Да. Не стоило ей злить Его Величество. Тебе не кажется, что она слишком многого захотела?

Хуаньби смутилась, но через силу улыбнулась и сказала:

– Я простая рабыня и не ведаю, о чем мечтает матушка Хуа. Но я не смею сомневаться в правильности суждений нашего императора.

Я посмотрела на Цзиньси, и она тут же поняла, что я от нее хочу. Старшая служанка вышла из комнаты, уведя с собой Сяо Юня и Сяо Ляня. Мы с Хуаньби остались наедине.

– Госпожа. – Она не понимала, что происходит, и это ее пугало. Она застыла в почтительной позе, сцепив руки перед собой. Я окинула ее ледяным взглядом, отчего она неосознанно поежилась. – Госпожа, почему вы на меня так смотрите?

Я отвела взгляд и усмехнулась:

– Я попросила их выйти, чтобы ты не позорилась перед ними. Хуаньби, мы уже год живем во дворце, и я знаю, что тебе было тяжело и физически, и душевно. Немало трудностей выпало на твою долю. Я тебе правда очень благодарна.

Служанка опустила глаза к полу и негромко сказала:

– Почему вы так говорите, госпожа? Я этого не заслужила.

Я поднялась и пару раз медленно обошла смущенную служанку по кругу, внимательно вглядываясь в ее лицо. Когда я оказалась перед ней, я резко остановилась, протянула руку и погладила ее по щеке.

– Если присмотреться, то между нами можно заметить сходство. – Я специально замолчала, выдерживая паузу. – Жаль, что встречаются такие люди, которые в лицо говорят одно, а про себя думают другое. И такое бывает даже с теми, кто рос вместе с детства. Все-таки не зря говорят, что чужая душа – потемки. У меня мороз по коже от таких двуличных личностей.

Хуаньби заметно побледнела и пропищала:

– Госпожа, я не понимаю, о чем вы.

– Надо же! – Я намеренно повысила голос и грозно посмотрела на служанку. – Меня не в первый раз предает тот, кто живет за мой счет, но я никак не думала, что предательницей окажешься ты!

У нас с Хуаньби всегда были более близкие и дружеские отношения – мы не были просто хозяйкой и служанкой. За всю жизнь я ни разу не повышала на нее голос и не сердилась всерьез. Неудивительно, что Хуаньби испуганно вздрогнула и упала на колени.

– Госпожа! – воскликнула она, видимо, собираясь оправдываться.

Я не обратила на это внимания и продолжила:

– В тот день, когда во дворце Шуйлюнаньсюнь наложница Цао заговорила при императоре о шестом принце, намереваясь выставить меня в плохом свете, я уже тогда подумала, что узнать об этом она могла только от человека из моего ближайшего окружения. Но я не подозревала тебя, ведь, когда мы впервые встретились с императором и он представился принцем Цинхэ, со мной была только Лючжу. У нее не такой спокойный характер, как у тебя, и порой она может вспылить, да и язык за зубами не всегда в силах удержать. Я подумала, что она могла по глупости проболтаться другим служанкам, поэтому не стала разбираться дальше. Кто бы мог подумать, что стоило мне сегодня выйти за пределы Танли, как кое-кто тут же помчится докладывать о моих намерениях другой хозяйке. Как еще фэй Хуа могла узнать, что я направляюсь в Цуньцзюйтан, если ей об этом не доложил тот, кому я доверяла?

Я заметила, как морщинка между бровями Хуаньби разгладилась. Она совершенно спокойно посмотрела на меня и сказала:

– О том, что вы собираетесь к госпоже Мэйчжуан, знала не только я. Почему вы думаете, что именно я донесла на вас? Или на ваши суждения влияет личная неприязнь ко мне?

– Ты умеешь скрывать следы, но кое-что все-таки не учла, – сказала я и усмехнулась. – Тебя подвела невнимательность.

– О чем это вы?

– Ты ведь наверняка помнишь, что совсем недавно император жаловал мне коробочку с «Медовым ароматом», который прислали из Наньчжао среди других даров. В сухом виде эти благовония почти не пахнут, но если с ними замочить одежду, то она надолго пропитается очень необычным ароматом. Поэтому они очень высоко ценятся. Среди даров была только одна коробочка с «Медовым ароматом», и она оказалась у меня. А потом я решила подарить его цзеюй Цао. Она приняла подарок и оставила его в своей спальне. – Я пристально следила за Хуаньби и видела, как с ее лица сходят все краски, а по лбу катятся капельки холодного пота. – Перед тем как уйти, я велела тебе оставаться в моей спальне и следить за тем, чтобы туда никто не входил. – Я перевела дыхание и продолжила: – Если ты и правда меня не предавала, то почему ты вышла из спальни? И почему от тебя пахнет «Медовым ароматом»?

Хуаньби открыла рот, но так и не нашлась что ответить. Она растерянно хлопала ресницами, а потом промямлила:

– Госпожа, я не...

– Я не просто так приказала Лючжу оставаться снаружи и сторожить спальню. Я была уверена, что ты воспользуешься боковым выходом. Неужели тебе не показалось странным то, что я оставила тебя в спальне одну? Если ты все еще не желаешь признаваться, просто понюхай свою одежду. На ней еще остался запах «Медового аромата».

Хуаньби заметно нервничала. Она приподняла рукав и принюхалась. Чем дольше она вдыхала, тем испуганнее выглядела.

Я довольно улыбнулась и сказала:

– Если этот аромат попадет на твою одежду, он останется на несколько дней, но при этом будет таким слабым, что, если не принюхиваться, его можно и не заметить. Ну что, ты все еще не хочешь рассказать мне правду?

На лице служанки не осталось ни кровинки. Она посмотрела на меня и запричитала:

– Беда! Беда на мою голову! Сама того не зная, я стала частью вашего плана!

– На самом деле, поначалу я не подозревала конкретно тебя. Я лишь думала о том, что среди тех, кто окружает меня, больше всего обо мне знают ты, Лючжу и Цзиньси. Я никогда не сомневалась в их верности, несмотря на то, что Цзиньси служит мне всего лишь год, а Лючжу не отличается сдержанностью и умом. Из вас троих только у тебя могли быть на меня обиды. Но я не была уверена, поэтому решила устроить проверку. Честно говоря, мне не верилось, что ты не сдержишься и забудешь обо всем, чему я учила тебя на протяжении многих лет.

Хуаньби горько усмехнулась:

– Моей судьбе не позавидуешь. Делайте со мной все что хотите.

– Для начала я хочу тебя поблагодарить. Если бы не твой донос, то я бы не смогла с такой легкостью убрать с дороги фэй Хуа. Наконец-то я смогу наслаждаться спокойной жизнью.

Хуаньби не могла поверить в то, что слышала.

– Вы... – Она хотела что-то сказать, но я ее прервала:

– Все благодаря тебе. Вот только боюсь, что теперь наложница Хуа тебя возненавидит, ведь наверняка подумает, что ты действовала по моему приказу. – Я покосилась на бледную, словно снег, служанку. – А ты и правда умеешь хорошо выполнять приказы.

– Как хорошо вы все продумали. Мне стыдно, что я оказалась такой глупой, – равнодушно произнесла Хуаньби.

Я молча смотрела на служанку, желая, чтобы она еще немного помучилась в ожидании наказания. Выдержав долгую паузу, я расслабилась и уже намного добрее сказала:

– Я всегда хвалила тебя за спокойный нрав. Но, судя по тому, что ты устроила, спокойствия тебе явно не хватает. Ты настолько сильно хотела добиться желаемого, что не погнушалась столь мерзкими способами. Думаешь, после такого я смогу спокойно выдать тебя замуж за придворного чиновника? А вдруг ты начнешь издеваться над несчастными младшими женами?

Хуаньби смотрела на меня так, словно не верила своим ушам.

– Вы... Вы хотите выдать меня за придворного чиновника, чтобы я стала его главной женой? – Она покачала головой и разочарованно сказала: – На самом деле, вы хотите всю жизнь держать меня возле себя, чтобы я вам прислуживала. Вы ведь никогда не задумывались о моем будущем. Зачем вы надо мной издеваетесь?

– Я давно уже продумала твое будущее. Ладно, ты не веришь мне, но ты же должна понимать, что отец не оставил бы тебя в таком положении. Пускай мы с тобой об этом не разговаривали, но неужели ты всерьез считала, что я о тебе не позабочусь? Сама подумай, ты можешь оставаться моим доверенным лицом и помощницей, даже выйдя замуж и рожая детей. Даже для Лючжу я обязательно найду хорошего супруга, если она пожелает выйти замуж. Что уж говорить о тебе! Неужели ты настолько плохого обо мне мнения?

Мои слова потрясли Хуаньби, но она все еще мне не верила.

– Это правда? – спросила она.

– Ты все еще сомневаешься? – ответила я ей вопросом на вопрос. – Ты правда думаешь, что мы отдали бы тебя в младшие жены какому-нибудь простолюдину? Перед тем как я вошла во дворец, отец наказал найти для тебя достойного мужа, и я дала ему обещание. Поэтому и забрала тебя с собой, потому что, если бы ты осталась в усадьбе Чжэнь, в лучшем случае вышла бы замуж за слугу и всю жизнь страдала бы от справедливой обиды. – Я не выдержала и спросила: – Ты ведь все это делала ради достойного имени и положения?

Хуаньби не могла до конца поверить моим словам, но они так ее растрогали, что со слезами на глазах она воскликнула:

– Госпожа!

Я нагнулась и помогла ей подняться.

– Здесь больше никого нет, – прошептала я. – Неужели тебе так хочется звать меня госпожой? Зови меня старшей сестрой. Или ты не хочешь ко мне так обращаться? Мы ведь уже давно друг друга знаем, и ты могла понять, как я на самом деле к тебе отношусь. Честно говоря, не мы виноваты в том, что между нами возникли разногласия, а наши родители. – Я усадила Хуаньби за стол и сама села напротив. – Я знаю, что ты уже много лет хранишь на душе горькую обиду. Он твой родной отец, но все еще не внес твое имя в нашу родословную книгу. Даже имя тебе дали без «юй» ^[63]. А самое обидное, что в зале предков нет таблички ^[64] с именем твоей матери, и поэтому ты не можешь прийти, чтобы воскурить благовония и помолиться за нее. Но, Хуаньби, разве отец плохо с тобой обращался? Пускай официально ты считаешься моей служанкой, но я всегда относилась к тебе как к младшей сестре.

Судя по тому, как Хуаньби начала покусывать губу, она хотела что-то мне сказать, но не решалась.

– Я... Я сделала это ради мамы и ради себя, – начала она нерешительно. – Я подумала, отцу больше не придется скрывать, что я его дочь, если я стану наложницей императора. И тогда он установит табличку с маминым именем в зале предков семьи Чжэнь. – Хуаньби гордо подняла голову и посмотрела мне в глаза. – Для вас «юй» звучал слишком банально и вы с презрением выкинули его из своего имени. Вы и понятия не имели, что для меня этот иероглиф – то, о чем я мечтаю всю свою жизнь, но никак не могу получить.

– Ты думаешь, все так просто? Допустим, ты станешь наложницей и начнешь, как и другие, бороться за благосклонность императора. Учти, в этой борьбе используются даже самые гнусные методы, и кто-то может узнать, что твоя мать была дочерью преступника. Ты можешь себе представить, какие будут последствия? Пострадает не только репутация семьи Чжэнь. Отца могут разжаловать и сослать на край света за связь с женщиной из семьи преступника. А ведь он уже немолод. Переживет ли он позор и ссылку? Если он зачахнет, ты сможешь простить себя? – Я перевела дыхание и продолжила: – А теперь давай поговорим о других. Неужели ты веришь, что, если перейдешь на службу к наложнице Цао, она будет хорошо к тебе относиться и ты заживешь, не зная забот? В ее глазах ты навсегда останешься моей служанкой, которую можно использовать против меня. Если бы она и правда заботилась о тебе, она не стала бы в Шуйлюнаньсюне рассказывать при мне то, что узнала от тебя. Если ты мне все еще не веришь, вспомни о гуйпинь Ли. Как только ты станешь для нее бесполезна, тебя ждет участь наложницы Ли, если не хуже. Да и сомневаюсь я, что после случившегося сегодня цзеюй Цао и фэй Хуа будут доверять тебе как прежде.

Хуаньби заметно задрожала и начала вытирать с лица выступивший пот, а я продолжила ее увещевать:

– На время об этом можно забыть, но подумай вот о чем. Если мы обе будем наложницами императора и начнем грызться за его внимание, что на это скажет отец? Он ведь наверняка сильно расстроится. К тому же ты уверена, что сможешь стать для меня достойной соперницей с нынешними умениями? Ты ничего не добьешься и лишь помешаешь мне, тем самым поможешь другим. Почему ты никак не поймешь?

Хуаньби смущенно опустила глаза и тихонько сказала:

– Я и не думала становиться вашей соперницей. И я правда не хотела вам навредить. Я была уверена в том, что император не станет вас строго наказывать, ведь он вас очень любит. Даже если бы он узнал, что вы ходили к госпоже Мэйчжуан, самое страшное, он запер бы вас во дворце на одну декаду. Сейчас император смотрит только на вас, но, если бы вы исчезли из виду на какое-то время, он мог бы обратить внимание на меня... – Хуаньби помолчала, а потом нерешительно сказала: – Что плохого в том, чтобы мы вместе служили императору? Это бы еще больше прославило нашу семью.

– Ты моя младшая сестра и в том, чтобы мы обе служили императору, нет ничего плохого. – Я посмотрела на нее и спросила: – Хуаньби, скажи честно, ты любишь императора?

Она задумалась, а потом покачала головой.

Я почувствовала, что у меня самой на глаза наворачиваются слезы.

– Ты думаешь, что, будучи наложницей императора, ты займешь высокое положение и сможешь с гордостью носить свое имя? Но ведь, по сути, ты будешь всего лишь младшей женой. – Я промокнула слезы носовым платком. – Твоя матушка при жизни так и не удостоилась даже этого статуса. Я не думаю, что ее душа порадуется, если все, чего ты сможешь добиться, это статус наложницы не самого высокого ранга. К тому же ты не любишь императора. Ты готова всю жизнь провести с нелюбимым мужчиной, терпеть его упреки и пренебрежение к тебе из-за других женщин, вести вечную войну с другими наложницами за частичку его внимания и рожать ему детей? И не забывай о том, что богатство и уважение могут в один момент смениться запущенными комнатами Холодного дворца. Ты этого хочешь? Если ты предашь меня ради благосклонности государя, то никто в гареме не будет относиться к тебе с уважением, даже если фэй Хуа станет твоей покровительницей. Сам император будет смотреть на тебя с презрением.

Хуаньби хмурилась все сильнее и сильнее, но не решалась заговорить. Огоньки свечей покачивались, и вслед за ними покачивались и тени на стенах. В какой-то момент мне показалось, что силуэт Хуаньби сотрясает мелкая дрожь.

– И это еще не все, – я была твердо намерена убедить ее в том, что она не права. – Почему ты уверена, что понравишься императору? Судя по тому, что я видела, ты ему совсем не приглянулась. Тебе будет очень тяжело добиться его благосклонности.

За окном царила ночь. Я понимала, что наш разговор пора заканчивать. Я поднялась, подошла к Хуаньби и, взяв ее за руки, помогла встать.

– На самом деле, я уже давно все продумала. В будущем, если император все еще будет меня любить, я обязательно подберу тебе достойного мужа. Но ты и сама можешь выбрать того, с кем захочешь вместе жить до самой старости. Это уже традиция, что девушки, которые приближены к фавориткам императора, всегда выходят за приличных мужчин. Когда наступит подходящий момент, отец официально станет твоим приемным отцом и сможет выдать тебя замуж как дочь семьи Чжэнь; в зал предков обязательно поставят поминальную табличку твоей матери, а твое имя внесут в родословную книгу нашей семьи. Все твои желания обязательно исполнятся. Это будет история со счастливым концом. – Я опустила глаза и вздохнула: – В том, что случилось, есть и моя вина. Если бы я сразу рассказала о своих планах, ты бы так не поступила.

Во взгляде Хуаньби благодарность смешалась с горечью и стыдом. Слезы копились в уголках ее глаз, пока не покатились по щекам. Пара теплых капель оставили влажные следы на моих руках.

– Сестра!

В голосе Хуаньби было столько эмоций, что я не выдержала и заплакала вместе с ней.

– Ты не представляешь, сколько лет я ждала, чтобы ты назвала меня сестрой.

– Я не знала, что вы так заботитесь обо мне! Я совершила ужасную ошибку! – воскликнула Хуаньби и упала передо мной на колени. Всхлипывая, она запричитала: – Сколько же глупостей я натворила! Сколько проблем вам доставила! Теперь я понимаю, что ошибалась. Я обещаю, что впредь буду во всем слушаться свою старшую сестру!

– Ох, – громко вздохнула я. – Ты ведь понимаешь, что семья Чжэнь сейчас может положиться только на нас с тобой? На Юйяо нет никакой надежды, потому что она слишком робкая, а Юйжао слишком маленькая, ну а старший брат сейчас и вовсе на войне. Если мы позволим чужакам рассорить нас, то от этого пострадает весь наш род.

Хуаньби опять всхлипнула.

– Вы ведь все эти годы учили меня, а я в одночасье позабыла все ваши уроки. Простите меня, пожалуйста, за мое невежество!

Я взяла сестру за плечи и потянула вверх, заставляя подняться.

– Хуаньби, послушай меня внимательно, – я заглянула ей в глаза, чтобы удостовериться, что она внимает моим словам. – Запомни, что никому нельзя рассказывать о твоей матери. Если про ее происхождение узнают, то тут же доложат наложнице Хуа, и у нас будут большие неприятности. И самое страшное – в это будет вовлечена вся семья Чжэнь.

Хуаньби замотала головой:

– Я никому об этом не рассказывала. Несколько месяцев назад, в день рождения моей матери, я плакала в укромном уголке в саду Шанлинь, и меня там увидела цзеюй Цао. Она подумала, что я плачу, потому что вы меня обижаете. Естественно, она захотела воспользоваться тем, что я ваша личная служанка. Я же просто хотела с помощью нее и фэй Хуа привлечь внимание императора. У меня и в мыслях не было портить вам жизнь. Я обещаю, что никому не расскажу про маму, потому что ее прошлое может на многое повлиять.

Я одобрительно кивнула.

– Очень хорошо, что ты никому не рассказала. Помни, что я могу дать тебе то, о чем ты мечтаешь, потому что я твоя старшая сестра, а остальные ни за что не станут тебе помогать.

Я еще некоторое время порасспрашивала Хуаньби о том, о чем она говорила с цзеюй Цао и фэй Хуа, пока не пришла Цзиньси и не сказала, что пора укладываться спать.

Ночь я провела под ее присмотром.

Глава 10

Увядающий османтус

Сяо Лянь и Сяо Юнь никак не могли понять, почему я не наказала Хуаньби. Да и Цзиньси, несмотря на свою проницательность, терялась в догадках. Но так как Хуаньби стала работать еще усерднее и заботиться обо мне с большим рвением, им ничего не оставалось делать, кроме как молча бросать на нее косые взгляды.

Однажды, когда рядом никого не было, Цзиньси все-таки не удержалась от вопроса:

– Госпожа, я правильно понимаю, что вы не собираетесь наказывать барышню Хуаньби? Простите за мое любопытство, просто я боюсь, что, если она останется рядом с вами, она станет опасным нарывом, который может в любой момент вскрыться.

Осень уже полностью вступила в свои права. Цветы, что летом украшали внутренний двор, уже увяли, а листья на деревьях и кустарниках стали постепенно менять зеленую окраску на желтую. Даже сизые горы, виднеющиеся вдалеке, начали как будто бы покрываться золотистым налетом. А вот османтусы ^[65], подаренные императрицей в прошлом году в честь моего вхождения во дворец, наоборот буйно и очень ароматно цвели. Они были похожи на пушистые облачка, а их опьяняющий сладкий аромат заполнял все, даже самые удаленные уголки Танли. Я полулежала на кушетке, что стояла на веранде позади Иньсинтана, и куталась в багровый парчовый плащ с меховой подбивкой. Краем глаза я наблюдала за тем, как Лючжу вместе с другими служанками собирает яблоки, чтобы сделать из них цукаты.

Я не спешила с ответом. Сначала я отпила османтусового вина и покатала его по языку, наслаждаясь сладковатым вкусом и ароматом, и только потом сказала:

– Если бы я захотела от нее избавиться, я бы сделала это руками наложницы Хуа. Но она все-таки не чужой мне человек. Мы росли вместе, и я не могу в один миг забыть все, что нас связывает. – Я покосилась на Цзиньси, но та молчала, ожидая, когда я договорю. – Она слишком много обо мне знает. Не забывай, что собака, загнанная в угол, может броситься на стену ^[66], поэтому жестокость в этом случае не лучший выход. А вот если я отрежу ей пути отступления и дам то, чего она хочет, я смогу держать ее под контролем.

– Госпожа, если вы в ней уверены, тогда я могу быть спокойна.

– На самом деле, я не до конца ей доверяю. Она думает, что я узнала о ее предательстве из-за запаха благовоний, и даже не догадывается, что я давно приказала следить за ней. Вот и сейчас Сяо Лянь не спускает с нее глаз. Если она опять меня предаст, тогда я больше не буду ее жалеть, и никто не сможет обвинить меня в беспричинной жестокости.

Цзиньси понравились мои слова. Она улыбнулась и сказала:

– Честно признаюсь, госпожа, я думала, что вы слишком великодушны и из-за этого в будущем у вас могут быть неприятности. Но теперь я понимаю, что зря переживала.

Я тоже улыбнулась, глядя на ее довольное лицо.

– Если уж говорить о доверии, то тебе я доверяю больше всех. Но я никак не пойму, почему ты так мне предана и так решительно меня защищаешь, ведь мы знакомы чуть больше года.

– Госпожа, вы верите, что людей сводит судьба? Я верю.

– Какая чудесная причина! – Я рассмеялась, а потом заглянула ей в глаза. – У каждого человека свои причины поступать так или иначе, но для меня твои причины не важны. Главное, что ты предана мне всем сердцем. Для меня этого достаточно.

Я подавила зевок. После того как Сюаньлин публично высказал свое неодобрение фэй Хуа, жизнь в гареме стала гораздо спокойнее. Я теперь чаще общалась с шуи Фэн, и мы постепенно подружились. Теперь я могла положиться не только на Линжун, но и на нее. Но намного значимее была негласная поддержка императрицы. Благодаря ей мы с Линжун прочно утвердились на своих местах. Но забывать о фэй Хуа все равно не стоило. Она была частью гарема гораздо дольше меня, у нее было много связей, а еще за ней стояла могущественная и влиятельная семья. Можно было сказать, что противник отступил с поля боя, но только на время. Но пока сохранялось равновесие сил, в гареме царили мир и порядок.

Вот только Мэйчжуан приходилось страдать из-за того, что мы никак не могли найти доказательства ее невиновности. Лю Бэнь как сквозь землю провалился. Как бы это ни было печально, но в ближайшее время она могла забыть о свободе. С другой стороны, ей повезло, что мы с шуи Фэн могли хоть как-то о ней позаботиться, да и тетушка Фан Жо тайком ей помогала, поэтому положение было не настолько ужасным, каким могло быть.

И вот началась пора осенних ветров. Легкая однослойная одежда уже не могла защитить от прохладных дуновений. Но при этом мы не замерзали. Память об изнуряющей летней жаре оказалась еще слишком свежа, поэтому нам было даже приятно, когда ветер проникал под одежду. Свежий и сладкий аромат османтуса, словно бы моросящий дождь, постепенно пропитывал нашу одежду, кружился около висков и щекотал кончик носа, опьяняя без вина. Я прилегла поспать у западного окна. Мои волосы черным облаком разметались по подголовнику, и в них, если присмотреться, можно было разглядеть ароматные цветы и семена османтуса.

После того как я немного вздремнула, мне сообщили, что с визитом явился новый управляющий Министерства двора Цзян Чжунминь. Он занял этот пост вместо Хуан Гуйцюаня, которого лишили должности и строго наказали за пренебрежение к любимой наложнице императора. Евнух Цзян прекрасно понимал, кому обязан своим повышением, поэтому с особой внимательностью относился к запросам из дворца Танли. Ему не терпелось показать свои способности и отблагодарить меня за то, что я помогла ему, даже если и не намеренно.

На этот раз он был не таким спокойным и собранным, как обычно. Дрожащими от волнения руками он держал поднос, накрытый расшитой золотом красной парчой.

Я не удержалась от шутки:

– Что же это за вещь такая, что ты так трепетно к ней относишься?

Евнух Цзян широко улыбнулся, отчего около его глаз собрались лучики морщин, и сказал:

– Это подарок императора. Он велел преподнести его младшей хозяйке. Как только вы его увидите, вы сразу же все поймете.

Он откинул парчу, и я увидела на позолоченном подносе пару сияющих дворцовых туфель. Они блестели так сильно, что слепили глаза. Даже Цзиньси обомлела, хотя за время службы во дворце она успела повидать многое.

Это были туфли на высоком каблуке, выполненном из травяного нефрита, который считался одним из самых редких сортов ланьтяньского нефрита ^[67]. Несмотря на то что каблук и подошва туфелек была сделана из блестящего минерала изумрудного цвета, они все равно сохраняли тепло, и ногам никогда не было холодно. А еще в такие туфли часто вшивались различные благовония, поэтому, когда наложница шла, вокруг ее ног витал приятный аромат. Носки туфель были украшены крупными жемчужинами идеальной круглой формы. Такие привозили из уезда Хэпу. А на боковинах туфель с помощью драгоценных камней и мелкого жемчуга, пришитого шелковыми нитями, мастерицы изобразили плавающих среди лотосов уточек-мандаринок, символ любящей супружеской пары. Но самой дорогой частью этой обуви были не драгоценные камни, а материал, из которого был сшит верх. Это была знаменитая вышитая золотыми нитями шуская парча ^[68], про которую издревле говорили «прекрасная парча, чья красота проявляется после омовения в речных водах». Парча из Шу высоко ценилась не только потому, что была красива и вышита золотом, но и потому, что для создания одного рулона требовалось, чтобы сотня мастериц трудилась целых три года. Цена этой ткани была сравнима со стоимостью драгоценностей. За один цунь давали один доу золота ^[69]. Даже при императорском дворе редко можно было встретить женщину в наряде из шуской парчи. Использование этой ткани для пошива обуви было запредельным расточительством.

Я приняла подарок императора со счастливой улыбкой.

– Передай государю мою искреннюю благодарность. Вот только мне любопытно, где для этих туфель взяли шускую парчу? Насколько я знаю, дань из Шу привозили в феврале этого года. И тогда парчу отослали во дворец императрицы и во дворец тайхоу. В следующий раз ее привезут только через полгода.

Цзян Чжунмин низко поклонился и ответил:

– Это все благодаря особой любви императора к младшей хозяйке. Он послал принца Цинхэ с проверкой в Шу, а тот увидел там недавно сотканную парчу с новым рисунком. Он сразу же отправил людей в столицу, чтобы они привезли отрез драгоценной ткани его брату-императору. Как только ткань привезли, Его Величество приказал мастерам и мастерицам как можно скорее сшить эти великолепные туфли. Прошло несколько дней, и теперь они перед вами.

– Вот оно как, – сказала я, но мои мысли уже были далеко.

Получается, что принц покинул столицу сразу же после той ночи, когда мы вместе переплывали пруд Тайе. Если посчитать дни, то получается больше месяца. Вот и славно! Чем реже он будет появляться во дворце, тем реже я буду вспоминать про тайну, которая кроется в его кошельке, и про те чувства, которые я не могу себе позволить. Хотя, надо отдать ему должное, он никогда о них не заговаривал.

Просто я боюсь. Боюсь, что вновь возникнет то странное, смущающее чувство, о котором я так старалась забыть.

И чтобы не вспоминать о нем, я убрала с полок все сочинения Цюй Юаня: и «Горного духа», и «Лисао», и «Девять песен», и «Фею реки Сянцзян».

Я надеялась, что прошлое покроется пылью, как давно нечитанные книги.

Но мне опять напомнили о нем, и мои мысли унеслись в далекое Шу. Интересно, на что похожа «бессонная ночь под проливным дождем у горы Башань»? Хотелось бы это узнать, но все, что я могла, это смотреть на небо через квадратное окно, держа в руках сборник стихов Ли Ишаня, и воображать те места, в которых я никогда не бывала ^[70].

Неожиданно донеслись звуки уверенных шагов, и через пару секунд за спиной евнуха Цзяна показался сам император. Я поднялась и приветливо улыбнулась. Сегодня Сюаньлин не хмурился, а значит, у него было хорошее настроение. Посмотрев на нефритовые туфельки, он сказал:

– Примерь их. Хочу проверить, подойдут они тебе или нет.

Я послушно взяла его подарок и ушла в спальню. Сбросив шелковые туфли, я надела нефритовые.

Сюаньлин, шедший следом за мной, рассмеялся:

– Как строго ты соблюдаешь правило, что женщинам нельзя показывать ноги никому, кроме своего мужа.

– Как считаете, красиво смотрятся или нет? – спросила я, скромно потупив взгляд.

– Они прекрасно выглядят на твоих ногах, а главное, пришлись впору! Значит, я не ошибся с размером.

– Вы про что? – удивилась я.

Сюаньлин крепко обнял меня и радостно сказал:

– Я приказал мастерам сшить туфли в четыре цуня и два фэня ^[71] и не ошибся!

Я задумалась, припоминая наши разговоры.

– Ваше Величество, но мне кажется, что я никогда не говорила, какой у меня размер ноги.

– Мы уже столько раз делили одну подушку, что теперь я знаю про тебя все. – Сюаньлин усмехнулся, словно бы мой вопрос показался ему глупым. – Кстати, я не просто так приказал мастерицам вышить уток-мандаринок. Я хотел... – Он резко замолчал, заметив, что я веду себя не так, как обычно.

А я отвернулась к окну, сквозь которое проникал свежий осенний ветер, предвестник первых морозов. Я понимала, что он старался сделать мне приятно, но от этого почему-то было не по себе.

Нет, это вовсе не значит, что его подарок меня не тронул. Просто после того, как я навестила Мэйчжуан, я начала невольно, а порой и осознанно отдаляться от него, и он, конечно же, это заметил.

– Хуаньхуань, я тебя чем-то обидел? – прошептал Сюаньлин, и его дыхание коснулась моего уха.

Вдалеке за окном виднелись клены, покрытые золотистой листвой. Среди желтой массы порой попадались темные пятнышки – деревья, у которых листья не пожелтели, а покраснели. А дальше... Дальше было только невзрачное осеннее небо.

– Нет, Ваше Величество, вы меня не обижали, – прошептала я в ответ.

Император схватил меня за плечи и отстранился, заглядывая мне в глаза. Мне показалось, что он удивлен и даже немного напуган.

– Хуаньхуань, я ведь тебе уже говорил, что, когда мы наедине, ты можешь называть меня «Сылан». Ты забыла?

– Я оговорилась по привычке, – ответила я, потупив взгляд. – Я просто немного испугалась.

Он ничего не сказал, а лишь молча стиснул меня в объятиях. Так мы и стояли, пока тепло его тела не прогнало осенний холод, потихоньку пробирающийся под одежду.

– Не бойся. Ты получишь все, что я тебе обещал. – В голосе Сюаньлина было столько нежности, что в этот миг я позабыла обо всем остальном. – Хуаньхуань, я буду оберегать тебя до конца жизни.

Я вспомнила тот день, который мы провели у цветущих абрикосов, ласковые речи, которые мы вели, лежа на одной подушке, и то обещание, данное в его кабинете. Мое сердце дрогнуло. На него словно бы повеяло легким и теплым весенним ветерком. Я так расчувствовалась, что захотелось плакать.

Но я сдержалась и не проронила ни слезинки. Я протянула руки и обняла его за тонкую и горячую шею.

Может, я и правда для него особенная? Если в его сердце есть хотя бы капелька любви, то это окупит все мои страдания.

Дождавшись глубокой ночи, когда на улице чувствовался мороз, а по земле стелился густой туман, я накинула халат и поднялась с кровати. Выглянув в окно, я увидела черное-черное небо, покрытое бесчисленными звездами. Оно напоминало мне темный бархат, по которому рассыпали сверкающие бриллианты. Именно такими ночами люди выглядывали в окна и восхищенно вздыхали. Сюаньлин подошел и обнял меня сзади. Настало время «очистить фитилек свечи у западного окна» ^[72].

– В столице все небо усыпано звездами, а вот в Шу, судя по письму шестого брата, идут дожди и такой красоты не увидеть. Но, к счастью, в том месте у горы Башань, где он остановился, даже дождливой ночью очень красивые пейзажи. Для него это хоть какое-то утешение во время тяжелого путешествия.

Я улыбнулась, но не стала ему отвечать. Я прислонилась к его теплой груди и задумалась. Я уже настроилась «почистить фитилек», но он заговорил про дождливые ночи у горы Башань. Вот и встретились случайно две фразы из одного стихотворения. Сюаньлин молча наклонился и прижался щекой к моей щеке. Наши тени слились воедино, будто бы мы стали одним человеком. В этот момент мое сердце наполнилось нежностью. Мне больше не хотелось думать о человеке, чья одежда пропиталась запахом поллии, которому одиноко сейчас под дождем у горы Башань. На душе сразу стало так спокойно, что я подумала: «А может, Сюаньлин на самом деле меня любит?»

Зима в этом году запаздывала. Лишь в двенадцатом месяце прошли первые сильные снегопады и вслед за ними наступили морозы. Однажды снегопад длился несколько дней подряд. С неба падали хлопья, напоминающие гусиные перья. Я тогда стояла у окна и любовалась заснеженным пейзажем. Из-за валящихся с неба снежинок у меня закружилась голова, поэтому я отвернулась от окна и посмотрела на Сюаньлина, который сидел за столиком и переписывал стихи.

– Сылан, вы говорили, что хотите посадить в саду Танли несколько белых слив, но боюсь, их цветы будут сливаться со снегом и мы не сможем любоваться цветением ^[73].

Сюаньлин ответил не задумываясь:

– Если тебе больше нравятся красные сливы, то я прикажу пересадить парочку из сада Имэй. – Он перестал писать и поднял голову. – Ай-ай-ай! Ты ведь сама сказала, что не будешь меня отвлекать, а теперь мешаешь мне странными разговорами.

Я рассмеялась и в шутку сказала:

– Бывают же бессовестные люди, которые сами не могут сосредоточиться и винят в этом других!

– Не стоило мне вчера играть с тобой в шахматы. Проиграл аж целых три раза, а теперь еще и расплачиваюсь за это.

– Сылан, вы ведь всегда держите свое слово. Неужели вы готовы нарушить обещание? – Я присела рядом и ласково улыбнулась. – Я вот свое не нарушаю и шью для вас кое-что, что хочу подарить на Дунчжи ^[74].

Император нежно погладил меня по щеке и сказал:

– Я бы мог забрать свое слово, но ты так искренне хотела сшить для меня что-нибудь, что теперь я не могу отступить. Я готов хоть целый день переписывать стихи, если тебя это пора-дует.

Я хихикнула и посмотрела на Сюаньлина.

– Вы сами это сказали. Смотрите, потом на пожалейте.

В тот день император послушно и терпеливо переписывал стихи различных эпох, в которых упоминались цветы сливы, а я тихонько сидела рядом и шила для него теплый ночной халат.

За окном с неба падали похожие на кусочки ваты снежные хлопья, а мы сидели в теплом зале совершенно одни и вдыхали приятный аромат. Слуг мы заранее отослали, но они успели наполнить позолоченную курительницу благовониями, которые назывались «Сто ароматов». У них был мягкий, не резкий запах, который распространялся по комнате постепенно. В состав «Ста ароматов» входили масла алойного и гвоздичного дерева, более двадцати специй, вино и мед. Их использовали только зимой. Опьяняющий теплый аромат был настолько тонким, что надо было принюхаться, чтобы его почувствовать. Но благодаря теплу, исходящему от горячей печки, создавалось ощущение, что я вновь стою в наполненном запахами весеннем саду Шан-линь.

«Сто ароматов» начали использовать еще во времена Троецарствия. Со временем точный рецепт был утерян, и сейчас эти благовония было очень сложно найти даже в столице. Те, что я использовала в Танли, мне подарила Линжун. Ее отец, Ань Бихуай, до того, как стал чиновником, был торговцем благовониями. В его библиотеке хранилось много секретных рецептов. Линжун знала, что я люблю их, поэтому, когда она приходила ко мне в гости, мы часто разговаривали о благовониях. И вот так, за разговорами, мы решили воссоздать рецепт «Ста ароматов». Спустя несколько попыток у нас получилось.

В зимнем зале, где мы сидели вместе с Сюаньлином, было большое окно на южной стороне. Оно было заклеено светлой бумагой, но даже так в этой комнате света было больше, чем в главном зале. Каждый занимался своим делом, поэтому вокруг нас царила тишина, лишь изредка слышалось потрескивание угля в жаровне и то, как сквозь него наружу просачивались струи горячего воздуха. Было так тихо, что при желании можно было расслышать звук падающего снега за окном.

Кан ^[75] под нами очень хорошо нагрелся, и мне стало жарко. Игла стала выскальзывать из влажных и уставших после долгого шитья пальцев. Когда со лба покатилась очередная капелька пота, я кликнула Цзинцин и велела ей принести воду, чтобы я вымыла руки. Мне не хотелось потом испачкать ярко-желтую атласную ткань ^[76].

– Сылан, – я позвала Сюаньлина, склонившегося над столом, – мне очень хочется сделать вам красивый подарок. Я подумала, что халат я смогу сшить сама, а вот вышить свернувшегося дракона, который просто обязан быть на вашем одеянии, я не решусь. К сожалению, ваша Хуаньхуань не такая умелая вышивальщица, как мэйжэнь Ань. Вы не против, если я попрошу ее вышить дракона?

– Тогда получится, что ты не сдержала свое слово, – строго ответил император. – Ты сказала, что сама сошьешь мне халат, но получится, что ты выполнишь только половину работы, а вторую вынудишь выполнять другого человека. Я не хочу, чтобы кто-то, кроме тебя, прикасался к моему подарку.

Я тихонько рассмеялась:

– Тогда давайте договоримся, что, если стежки получатся слишком толстыми или кривыми, вы не будете ругать меня и мои неумелые руки.

Цзинцин принесла тазик с теплой водой и полотенце. Я вымыла руки и насухо их вытерла. Заметив, что Сюаньлин тоже вспотел, я смочила и выжала полотенце и протянула ему, чтобы он протер лицо. Но он даже руки в мою сторону не протянул. Вместо этого задорно улыбнулся и сказал:

– Давай сама.

– Хорошо, – я подошла поближе. – Если Ваше Величество так желает, сегодня я сыграю роль вашей служанки.

– Шутница, – сказал он и довольно прищурился.

За то время, что он переписывал стихи, у него на лбу, около волос, выступило много пота. Я осторожно промокнула его и сказала:

– Может, вам переодеться? Мне кажется, в этом плотном халате вам слишком жарко.

Сюаньлин взял меня за руку и заглянул в глаза.

– Я так старательно переписывал для тебя стихи, что даже не заметил, как вспотел.

Я почувствовала, как у меня запылали уши. Покосившись на Цзинцин, я смущенно сказала:

– Мы же не одни. Вы меня смущаете.

У служанки подрагивали уголки губ, потому что она очень старалась не улыбнуться. Потом она и вовсе отвернулась, сделав вид, что ничего не слышит и не видит.

Император лишь ухмыльнулся, довольный тем, что вогнал меня в краску, и ушел вместе с Сяо Юнем в спальню, чтобы переодеться.

Я подошла к столу и начала складывать в аккуратную стопочку листы со стихами, которые переписывал Сюаньлин. Некоторые листы задерживались у меня в руках, когда я видела знакомые строки. От чтения меня отвлек раздавшийся за дверями заливистый смех, похожий на звон колокольчика.

Только я хотела выйти и посмотреть, что происходит, как тяжелая парчовая занавеска на двери приподнялась, и в зал вместе со звонким хохотом ворвался холодный поток воздуха. Виновницей переполоха оказалась Чунь. Она держала в руках охапку сливовых ветвей. Яркий румянец на щеках и счастливый блеск в глазах делали ее еще очаровательнее, чем обычно. Она протянула мне букет из веток и очень радостно, с нескрываемой гордостью заявила:

– Сестрица Чжэнь, я ходила в сад Имэй и собрала для тебя букет. Тебе нравится?

Вслед за ворвавшейся в зал вместе с морозным ветром Чунь вбежала побледневшая Цзиньси. Но моя гостья ничего не замечала. Она топнула ногой и сердито воскликнула:

– У тебя тут так тепло! А на улице так холодно, что можно уши отморозить!

Я не успела подать ей знак, чтобы она замолчала. В комнату вошел Сюаньлин, переодевшийся в более легкий халат. Увидев императора, Чунь вздрогнула от неожиданности, но не испугалась. Она широко раскрыла свои черные, размером с косточку абрикоса, и блестящие, словно расплавленный металл, глаза, вежливо поклонилась и с улыбкой обратилась к государю:

– Ваше Величество, посмотрите, какие красивые цветы я принесла сестрице. Вам нравится?

Чунь часто бывала в моем дворце, поэтому ничего не стеснялась. Она вела себя по-детски непринужденно и искренне. Сюаньлин не разозлился на нее за такую дерзость, а наоборот рассмеялся.

– Какая ты заботливая! – похвалил он Чунь. – Твоя сестра совсем недавно говорила о красных сливах, и вот ты их принесла. Как удачно совпало! – Он пригляделся к смущенной наложнице и добавил: – Чанцзай Чунь, кажется, ты подросла.

– Ваше Величество, вы запамятовали, что после Нового года мне исполнится пятнадцать?

– Твоя правда. – Сюаньлин улыбнулся. – Твоей сестрице Чжэнь тоже было пятнадцать, когда она впервые вошла во дворец.

– Позвольте, я отвлеку вас от разговора, – вступила я. – Чунь-эр, сейчас же стряхни с себя весь снег, иначе он растает прямо на тебе, ты промокнешь и заболеешь. Потом не плачь, когда придется пить горькое лекарство.

Цзиньси помогла гостье снять ярко-красный, отороченный мехом парчовый плащ. В этот момент и я заметила, что малышка знатно подросла и выглядит уже не как ребенок, а как зрелая девушка. На Чунь была надета багровая теплая куртка, подчеркивающая ее стройную фигуру. А на виднеющейся из-под нее юбке красовались цветы бао-сян ^[77], вышитые разноцветными нитями: золотыми, ярко-зелеными, насыщенно-синими. Чунь-эр в этом наряде была олицетворением безграничного счастья. Темный цвет куртки подчеркивал светлую кожу ее округлого личика и делал ее еще прелестнее.

Чунь совершенно не боялась императора. Она все время улыбалась и шутила, а Сюаньлин наблюдал за ней. Ему нравились ее очаровательная наивность и непосредственность. И хотя она не пользовалась благосклонностью императора, она не была при этом наложницей, чье имя он позабыл.

Когда Чунь смеялась, серьги с самоцветами в ее ушах сверкали, как две капельки воды.

– Сестрица, у тебя ведь была ваза с зимним пейзажем. Мне кажется, она лучше всего подойдет для цветов сливы, что цветут зимой.

Когда ей подали эту вазу, она, посмеиваясь, начала неторопливо вставлять сливовые ветки в узкое горлышко.

На ветвях, что сорвала Чунь, большинство бутонов еще не раскрылись и напоминали красный жемчуг, но некоторые уже успели раскрыть по несколько лепестков. Сами ветви были крепкими и упругими, словно кисти для письма. Цветы радовали не только глаза, но и нос, так как источали приятный сладковатый аромат. Сливовые ветви в вазе выглядели чудесно! Какое-то время мы втроем молча любовались подарком Чунь-эр, а потом она уселась за маленький столик у жаровни и принялась за любимые лакомства, которые принесли служанки, прекрасно осведомленные о вкусах моей подруги. У меня давно сложилось впечатление, что для нее самое большое счастье – это уплетать за обе щеки любимые сладости.

Так как мы с Сюаньлином уже перекусили, мы вновь заняли места за письменным столом. Он переписывал очередной стих, а я стояла рядом, растирала чернила и смачивала в них кисть. Он сменил теплый халат на атласный. На переливающейся синей ткани золотыми нитями был вышит свернувшийся дракон. Из-за темного цвета халата лицо Сюаньлина напоминало сияющую драгоценность. Сейчас он был похож на сына богатой и знатной семьи. Его истинный статус государя Всей Поднебесной выдавал лишь ярко-желтый пояс с подвеской из белого нефрита. Я тоже была одета по-простому. На мне была курточка из розовой ткани с жемчужным отливом и с вышитым растительным орнаментом. Волосы я убрала в простой боковой пучок и украсила их лишь одной золотой шпилькой. Больше на мне украшений не было.

Я стояла около Сюаньлина и следила за тем, чтобы кисточка не высыхала. Я забирала ее из рук императора и обмакивала в чернила до тех пор, пока кончик кисточки не становился пухлым и округлым, а затем отдавала обратно. Сюаньлин в очередной раз забрал у меня кисточку и продолжил писать, но после трех иероглифов он приподнял голову и заметил, что на мою руку попала капелька чернил. Недолго думая он вынул белоснежный шелковый платок и начал стирать темное пятно. Все было так естественно, будто для нас это было привычным делом.

Я опустила глаза и слегка улыбнулась, наслаждаясь трогательным моментом.

Чунь завороженно следила за нами. Она даже забыла про ложку со сладким творогом, которую так и не донесла до рта. Спустя пару мгновений она с громким стуком опустила ложку в миску и захлопала в ладоши.

– Я все никак не могла понять, почему мне кажется знакомым то, как Ваше Величество обращается со старшей сестрицей, но теперь я поняла, что вы очень похожи на мою сестру и ее мужа. Она точно так же растирает для него тушь, а он что-нибудь пишет. Они полдня могут провести молча! Когда я смотрела на них, мне сразу становилось скучно...

Ох уж ее язык без костей! Как же мне стало неловко, когда она посмела ляпнуть такое при императоре. Пока она не сказала что-то еще, выходящее за рамки приличий, я поспешила ее перебить:

– Мы с Его Величеством совсем про тебя забыли, вот тебе и стало скучно. Подожди немного. Я закончу растирать тушь и поболтаю с тобой.

Чунь покачала головой, и я поняла, что она не согласна с моим предложением, поэтому я схватилась за чайник и налила ей чаю. Я должна была заставить ее замолчать.

– Ты съела много сладостей, их обязательно надо запить.

Наблюдавший за нами Сюаньлин отложил кисть и сказал:

– Хуаньхуань, что ты делаешь? Пусть Чунь-эр договорит, – император повернулся к младшей наложнице и улыбнулся. – Продолжай. Что ты хотела сказать?

Не сдержавшись, я топнула ногой и отвернулась. Мне было стыдно за то, что Сюаньлин сделал мне замечание на глазах Чунь-эр.

Она же наоборот воодушевилась, так как сам император заступился за нее.

– Хотя моя сестра и ее муж не разговорчивые, они все равно очень близки и никогда не ссорятся. Моя матушка говорит, что это потому... – Чунь нахмурилась и даже немного покраснела, пытаясь вспомнить, что же именно говорила ее мать, а когда нужные слова наконец всплыли в ее памяти, она радостно воскликнула: – Матушка говорила, что это потому, что они счастливы в спальне!

На меня накатила новая волна стыда. Я резко обернулась и затараторила:

– Чунь-эр еще совсем ребенок. Стоит ей услышать какие-нибудь глупости, она тут же их повторяет. – Я посмотрела на Сюаньлина и сердито сказала: – Ваше Величество, если вы будете ей потакать, то она совсем перестанет следить за своими словами.

Чунь обиженно надула губки и сказала:

– Разве это глупости? Я просто повторила то, что сказала моя матушка. Ваше Величество, вы тоже думаете, что это глупости?

Сюаньлина рассмешили обиженное лицо Чунь и ее наивный вопрос. Он так расхохотался, что чуть не ударился лбом о стол.

– Нет, конечно же, нет! Разве это глупости? Это замечательные слова, – сказав это, он потянул меня за руку, заставляя подойти поближе. – У нас с цзеюй все точно так же.

У Сюаньлина были очень теплые ладони, и когда он сжал мою руку, его тепло словно бы проникло сквозь кожу и согрело душу. Я благодарно улыбнулась, наслаждаясь редким моментом душевного спокойствия и тихого семейного счастья.

Глава 11

Дождливая ночь у горы Башань

По прошествии трех дней наложница Фан Чуньи удостоилась благосклонности императора. И вот в двенадцатый месяц тринадцатого года правления императора Сюаньлина чанцзай Фан повысили до ранга лянъюань, а мэйжэнь Ши наградили званием «Кан», что означало «спокойная», и рангом гуйжэнь ^[78]. Как говорится, когда поднимается вода, поднимается и корабль, так и мое влияние при дворе росло, когда мои близкие подруги возвышались над другими наложницами. Я продвигалась шаг за шагом к своей цели: стать такой же влиятельной и могущественной, как фэй Хуа.

Чуть больше года назад мы втроем – я, Чунь-эр и наложница Ши – жили все вместе во дворце Танли, но, когда я притворилась больной, желая избежать внимания императора, императрица велела Чунь и Ши покинуть дворец, чтобы они не мешали мне выздоравливать. И хотя я давно уже поправилась, Сюаньлин и не думал возвращать их в Танли. Уже становилось неприличным, что я так долго одна занимаю далеко не маленький дворец. Когда стало известно о повышении наложницы Фан и наложницы Ши, я подумала, что можно попросить поселить Чунь в западном флигеле моего дворца. Тогда бы мы смогли заботиться друг о друге. Что же касается наложницы Ши, то она никогда не вызывала у меня особой симпатии. К тому же после того как спустя три года забвения император вспомнил о ее существовании, она возгордилась и стала чаще приходить в гости, чтобы в очередной раз выплеснуть на меня ведро льстивых фраз. Видимо, считая, что благодаря моему расположению она сможет добиться чего-то большего. Но меня это сильно раздражало.

Поэтому я навестила императрицу и попросила позволить Чунь снова жить вместе со мной. Когда о переезде наложницы Фан узнали другие жительницы гарема, со всех сторон стали слышаться завистливые вздохи. Все они знали, что император часто приходит в Танли и порой остается на ночь, а это значило, что у Чунь-эр больше возможностей увидеться с государем, чем у них.

Сюаньлину нравилось в Чунь то, что она оставалась по-детски наивной и очаровательной. Он нечасто баловал ее подарками или своими визитами, но при этом у нее была своя исключительная привилегия: ей многое прощалось и от нее не требовали строгого соблюдения дворцовых правил. Императрица и шуи Фэн тоже по-доброму относились к Чуньи, поэтому были рады, когда ее повысили. Для Сюаньлина же главным было то, чтобы Чунь оставалась самой собой, но при этом не переступала рамки приличий. В сложившейся ситуации был только один минус: император перестал уделять внимание Линжун.

Но ее это нисколько не огорчало. Дружба между нами тремя крепла со временем, и мы жалели только о том, что с нами нет Мэйчжуан, которую все еще держали под стражей.

Моя мирная жизнь продолжалась вплоть до конца тринадцатого года эпохи Цяньюань, когда в канун Нового года я вновь увидела принца Сюаньцина. В тот день весь двор собрался на банкете во дворце Хэ.

Ровно год назад, в такую же праздничную ночь, я впервые встретилась с Сюаньлином. Это было в саду Имэй, и мне тогда пришлось бежать от него по покрытой снегом и льдом дороге. Я все время поскальзывалась, но воспоминания о той ночи вызывали у меня только теплые чувства. Мои губы, на которых еще не высохло вино, сами собой растянулись в улыбке.

Принц Сюаньцин путешествовал по Шу несколько месяцев. В это время мы с Сюаньлином стали ближе и еще больше полюбили друг друга. Я опасалась, что его недовольство Мэйчжуан скажется на наших отношениях, но ничего подобного не произошло. Он относился ко мне с особой теплотой и трепетом.

Шестой принц только-только вернулся из Шу, поэтому, когда он появился на банкете и занял место подле вдовствующей императрицы, на его лице еще были видны следы усталости. Его обычно яркие и чистые глаза были словно покрыты слоем песка, что поднимался из-под копыт его коня. Даже столичные фейерверки не смогли поднять принцу настроение после утомительной дороги. У него хватало сил только на то, чтобы вежливо улыбаться и поднимать чарку за здоровье императора. Но спустя пару чарок вина он расслабился и начал рассказывать тем, кто сидел поблизости, о красотах природы царства Шу, о древних висячих дорогах в уездах Цзяньгэ и Цзытун ^[79], о плотине в Дуцзянъяне, что построил Ли Бин ^[80], о великолепных пейзажах горного хребта Циньлин, о тропах Шу, по которым пройти сложнее, чем взобраться на небо ^[81], о внушительном виде Пещер Тысячи Будд ^[82], о тростниковой хижине Ду Фу ^[83]...

Когда-то я читала книгу о царстве Шу и в своих фантазиях отправлялась в те далекие места. Все, что рассказывал принц, было не ново для меня, но благодаря его голосу, наполненному искренними и яркими эмоциями, всем, кто его слушал, казалось, что они сами побывали в самых знаменитых местах Шу.

Большинство гостей так сильно увлеклись рассказом принца, что позабыли про еду и вино. Меня же интересовал не сам рассказ, а то, насколько совпадет то, что говорил принц, с тем, что я читала в книге. Я улавливала фразы и вспоминала соответствующие строки, сравнивая его описания пейзажей с картинами, которые я рисовала в своем воображении при чтении.

Рассказ о том, как принц путешествовал и что видел в далеких землях, стал неожиданным глотком свежего воздуха в затхлых стенах, украшенных золотом и нефритом. Он помогал на время забыть о будничных переживаниях и вечной борьбе, что царила в императорском гареме.

Вдовствующая императрица поначалу слушала с большим вниманием, но потом у нее начали слезиться глаза. Как говорили, она давно страдала от этого недуга, а во время зимы он обострялся. В такие моменты она почти ничего не видела и различала только смутные очертания предметов. Сюаньлин обеспокоенно поглядывал на тайхоу, а потом не выдержал и велел вызвать придворного лекаря, чтобы он сопроводил императрицу-мать во дворец Инин. Вскоре пришел Вэнь Шичу. Увидев его, я почувствовала искреннюю жалость. Насколько я знала, он только-только закончил сложное лечение гогуна ^[84], и вот его уже назначили главным лекарем тайхоу, даже не дав времени на отдых. Вдовствующая императрица пожелала посмотреть на фейерверк, после чего удалилась в свой дворец.

После ее ухода гости немного расслабились, а Сюаньлин тут же велел мне сесть рядом с ним.

– Тебе ведь нравятся рассказы о незнакомых местах, – сказал он, – но ты сидела так далеко, что наверняка почти ничего не слышала. Давай попросим шестого брата повторить рассказ еще раз. – Сюаньлин задорно улыбнулся и покосился на принца Сюаньцина. – Ты ведь не против?

Принц мельком взглянул на меня и перевел взгляд на старшего брата.

– Если брат просит ради того, чтобы вызвать у красавицы улыбку, то я не пожалею слов.

– Что вы, я все прекрасно слышала, – я легонько взмахнула рукой. – Не надо заставлять принца повторять рассказ ради меня. Лучше пусть просто продолжает.

Принц Сюаньцин выпрямился и начал рассказывать о том, как оказался у горы Башань дождливой ночью:

– Дождь лил на протяжении десяти дней, и меня начала одолевать осенняя меланхолия, но потом мы оказались у горы Башань, и я своими глазами увидел, насколько могут быть прекрасны дождливые пейзажи. Я несколько дней с упоением наслаждался ими и не мог продолжить путешествие. – Глаза принца блестели, и я чувствовала его искреннее восхищение тем, что он увидел. – Рассветный дождь в горах Эмэй славен тем, что не похож на дождь: после него одежда влажная, но не мокрая; моросящие дожди в долине реки Лицзян обволакивают все вокруг, словно туман; дождь над озером Наньху в Цзячжоу создает красивую дымку над водой; а на озере Сиху во время дождя вода сверкает и сияет, а вот горы вдалеке покрыты туманом. Ночной дождь у горы Башань совсем другой. Он напоминает старого друга, который стучится в окна и крыши, желая излить тебе свою душу и поведать о разлуке с любимой или, наоборот, забрать твои печали.

– Ваше Высочество, а вы очищали фитилек свечи, стоя у западного окна и любуясь дождем, чтобы пережить то, что чувствовали наши предки? – Я даже слегка привстала, сгорая от любопытства.

Принц взглянул на меня, но тут же отвел глаза.

– Это приносит радость, лишь когда рядом с тобой кто-то есть, – ответил принц Сюаньцин. – Какой смысл в этом красивом жесте, когда ты совершенно один? Лучше уж просто лечь и засыпать под звуки дождя, которые принесут с собой приятные сны.

Я разочарованно поджала губы и кивнула:

– Ваше Высочество, вы так любезны, отвечая на мой вопрос. Просто я хотела бы понять, что чувствовал Ли Ишань, когда писал свои знаменитые строки: «Пока дождь идет над горой Башань, давай вместе почистим фитилек свечи, что стоит у западного окна».

Шестой принц сдержанно улыбнулся.

– Когда Ишань задержался у горы Башань, он тосковал под звуки цзиньсэ ^[85]. Я же скрашивал свое одиночество стихами и вином. – Принц замолчал. Он перестал улыбаться и очень серьезно сказал: – Хотя я и не мог познать радость бесед во время ночного дождя, но зато мог во сне видеть бабочек, как Чжуан Чжоу ^[86].

Я приподняла рукав, чтобы прикрыть улыбку, адресованную Сюаньлину.

– Чжуан Чжоу приснилась очаровательная бабочка, – император решил вмешаться в наш разговор. – Вот только неизвестно, он сам очаровался бабочкой или бабочка намеренно его очаровала?

Я склонила голову и посмотрела на принца из-под ресниц:

– А может, бабочка даже не хотела влетать в сон к Чжуан Чжоу.

Принц Сюаньцин ответил, даже не взглянув на меня:

– А может, Чжуан Чжоу сам хотел увидеть бабочку во сне.

– О чем это ты? – с неподдельным интересом спросил Сюаньлин.

Принц ответил всего одной фразой:

– То, о чем думаешь днем, приходит ночью во снах.

Император рассмеялся и захлопал в ладоши:

– Так великий философ, оказывается, целыми днями думал о бабочках!

Шестой принц блекло улыбнулся и, словно бы этот разговор его вообще никак не касался, равнодушно сказал:

– Красивая и скромная девушка – прекрасная пара для благородного мужа. Возможно, Чжуан Чжоу под бабочкой имел в виду красивую девушку. Что на этот счет скажет наш драгоценный император?

Сюаньлин смочил горло вином и сказал:

– Ты с детства очень много читал, в том числе и исторические трактаты. Покойный отец часто говорил, что у тебя особый склад ума. – Сюаньлин вдруг посмотрел на меня. – Ты лучше всех разбираешься в поэзии и другой литературе. Как бы ты ответила моему брату?

Я улыбнулась, стараясь выглядеть как можно непринужденнее.

– Бабочка – своеобразный идеал для Чжуан Чжоу, а скромная девушка – идеал, который ищет благородный муж. – Мне на ум пришли строчки из одной песенки, и я прочитала их нараспев: – «Кличет рыбный орел свою половинку на острове посреди реки. Ищет, но не находит, и не спится ему по ночам» ^[87]. – Я улыбнулась Сюаньлину и, скромно потупив глаза, сказала: – Идеалы порхают вокруг людей, но их, в отличие от реальных вещей, нельзя заполучить в свои руки.

Во взгляде принца промелькнули смущение и грусть, но спустя мгновение он вновь принял привычный равнодушный вид. Мое сердце стучало так же громко, как барабаны, призывающие к битве. Бум-бум! Я очень боялась, что слова, в которые я вложила очень важный смысл, прозвучат напрасно.

Я просто хотела напомнить ему, кто мы такие. Хотя, скорее всего, он не нуждался в моих напоминаниях. Такой умный мужчина, как он, мог все понять, просто прислушавшись к тону, которым я с ним разговаривала. Но если бы я не произнесла этого вслух, у меня было бы неспокойно на душе.

Сейчас у нас с Сюаньлином все было хорошо. И пускай я была всего лишь одной из его любимых наложниц, я точно знала, что его чувства ко мне серьезны и я для него не забава.

Единственное, о чем я мечтаю, это спокойно прожить свою жизнь во дворце.

У нас с принцем совершенно разные жизненные пути. Мой удел быть одной из многочисленных женщин в императорском гареме. Мне суждено до старости жить за красной дворцовой стеной в окружении наложниц. Меня ждет далекий и долгий путь, наполненный тоской и одиночеством. Я буду идти вперед, пока у меня не иссякнут телесные и душевные силы, пока судьба не лишит меня своей милости, пока юные красавицы, проносясь мимо, не спихнут меня в колею у дороги. И путь мой будет либо освещен благосклонностью императора, либо омрачен его немилостью.

А его ждет яркая жизнь, похожая на длинный и красивый свиток, который только-только начали разворачивать. Перед ним открывается столько неизведанных путей и возможностей, о которых мне даже мечтать не дано. К тому же моя жизнь похожа на поле битвы, и непредвиденные обстоятельства в его лице, даже если они настолько притягательны, слишком опасны. Лучшим выходом будет относиться к нему с уважением, но держаться на почтительном расстоянии.

Безопасность для меня важнее всего.

– Если бы мы выбирали лучшего оратора среди наложниц императора, то им бы несомненно стала цзеюй Чжэнь, – заговорила императрица со сдержанной улыбкой. – Только она способна так легко и свободно беседовать с шестым принцем. Будь я на ее месте, я бы растерялась и ничего не ответила.

– И правда! – со стороны послышался смех шуи Фэн. – Честно признаюсь, что я и вовсе не поняла, о чем беседовали принц и цзеюй. Какие-то бабочки, Чжуан Чжоу и скромные девушки. Я совсем запуталась.

Сюаньлин тайком сжал мою руку, скрытую под скатертью, и сказал:

– Они беседовали о книге притч «Чжуан-цзы» и о «Книге песен».

Я с нежностью посмотрела на него и одарила ласковой улыбкой.

– Наш император так мудр, – сказала я.

Императрица повернулась вполоборота и взглянула на стоящую позади нее служанку.

– Его Величество, Его Высочество и цзеюй так долго разговаривали, что у них наверняка пересохло во рту. Наполни их чарки вином, которое приготовила цзеюй Чжэнь.

Служанка поклонилась и поспешила выполнить приказ. Прозрачное золотисто-желтое вино красиво смотрелось в чарках из белоснежной яшмы.

В жесте уважения я сначала приподняла чарку в сторону императора, затем императрицы, а после в сторону принца Сюаньцина. Он не спешил пригубить новое для него вино. Сначала он внимательно его рассмотрел, потом поднес к носу и принюхался, после чего посмотрел на императрицу.

– Это османтусовое вино, – пояснил Сюаньлин. – Мы с цзеюй своими руками собирали только что распустившиеся цветы османтуса, чтобы приготовить этот ароматный напиток.

Когда император говорил обо мне, в его голосе появлялись нежные нотки, которые больше подходили для разговоров наедине. Мне было ужасно неловко, а еще спиной я чувствовала направленные на меня злобные завистливые взгляды, поэтому решила сменить направление разговора.

– Чтобы сделать османтусовое вино, надо для начала приготовить вино из клейкого риса. Когда оно будет готово, возьмите только что раскрывшиеся бутоны османтуса и опустите в него, а затем добавьте немного меда. Вино получается сладким, и от него очень сложно захмелеть. – Я пыталась справиться со смущением, рассказывая рецепт приготовления вина. – Это вино очень просто приготовить, а еще одно его достоинство в том, что оно не вредит здоровью. Если Вашему Высочеству оно понравится, вы сможете делать его сами.

Сидевшая неподалеку цзеюй Цао льстиво улыбнулась и сказала:

– Свежее и сладкое османтусовое вино прекрасно подойдет для ужина в узком семейном кругу, но, раз уж сегодня на банкете собрались все принцы, не лучше ли было подать Маотай, Хуэйцюань, Дацюй или виноградное вино из Западных краев? ^[88]

Она намекала на то, что подавать вино, которое я приготовила сама, было крайне неучтиво по отношению к знатным особам и их женам и что это не соответствует статусу императорского дворца.

Я покосилась на остальных гостей и заметила в глазах некоторых насмешку и презрение. Им было очень интересно, чем же закончится неожиданный спектакль с участием любимых наложниц императора. Я полностью держала себя в руках. Сдержанно улыбнувшись, я ответила:

– На юго-западе все еще идут бои. Тайхоу и император стараются уменьшить траты двора, чтобы сэкономленное направить на нужды армии. Нам, наложницам государя, положено всячески помогать ему и поддерживать во всем. Мы должны быть благодарны за то, что вместо дорогих напитков он преподнес нам в подарок вино, которое сделал собственными руками. Поступок государя выражает не только его стремление к экономии во время войны, но и его искренние родственные чувства ко всем членам императорской семьи.

– Сестренка, ты такая заботливая и понимающая, – сказала наложница Цао, мило улыбаясь.

– Что ты, сестрица! Если говорить о заботе и понимании, то мне еще очень далеко до тебя. – Я отвернулась от Цао и посмотрела на принцессу Хэ из Жунаня. – Принц Жунаня изо всех сил бьет врагов на поле боя. Он гордость великого рода Чжоу. Думаю, что вино, которое я послала, должно было уже дойти до его лагеря.

Принцесса Хэ привстала и поклонилась:

– Мы премного благодарны, госпожа цзеюй. Вино уже прибыло, и принц раздал его генералам и солдатам. Генералы были очень тронуты заботой императора и цзеюй. Благодаря вам поднялся боевой дух всей армии.

– Не стоит благодарности, принцесса. Я знаю, что в пограничных землях холодно и мрачно. Османтусовое вино хорошо тем, что оно не пьянит и поэтому не помешает воинам в бою. С другой стороны, оно хорошо согревает и помогает прогнать неприятный холод, а аромат османтуса поможет солдатам и генералам развеять тоску по родному дому.

– Так и есть, – согласилась со мной принцесса Хэ.

– В знак уважения нашему императору, чья мудрость была ниспослана Небесами, и генералам и солдатам, доблестно сражающимся с врагами, предлагаю поднять наши чарки и выпить! – провозгласил тост принц Сюаньцин и первым же осушил свою чарку. – Отличное вино! – сказал он на весь зал, довольно вытирая рукавом влажные губы.

После его тоста напряженная атмосфера разрядилась и вновь воцарилось праздничное настроение.

Когда я встретилась глазами с императрицей, она поднялась и сказала:

– От лица всех своих младших сестер наложниц я хочу пожелать императору долголетия и счастья, а нашей стране мира и благополучия.

Гости снова опустошили свои чарки и позабыли о нашей так и не случившейся перепалке с Цао. Их теперь больше занимала выпивка и оживленные беседы с соседями.

Когда собравшиеся полностью погрузились в атмосферу праздника, я бросила на принца Сюаньцина благодарный взгляд. Мне хотелось сказать спасибо за то, что он помог мне выпутаться из сложной ситуации. Он в ответ чуть заметно ухмыльнулся и больше не обращал на меня никакого внимания, сосредоточившись на кувшине с вином.

Сюаньлин наклонился и прошептал мне на ухо:

– Когда это я приказал тебе послать вино нашим генералам в благодарность за службу?

Я улыбнулась и тихонько ответила:

– Ваше Величество, ваша рабыня видела, насколько вы заняты государственными делами, и ей захотелось разделить с вами ваши тяготы и заботы. Вы ведь не запретите мне? – Я замолчала, а потом так, чтобы никто не услышал, прошептала: – Император и его подарки всегда были основой высокого боевого духа армии. Нет никакой необходимости в чужой помощи.

Издалека могло показаться, что император совершенно невозмутим, но вблизи было заметно, как приподнялись уголки его губ, обозначив легкую улыбку. Втайне от всех, под дорогой скатертью, мы крепко держали друг друга за руки.

У меня в душе словно бы подул легкий весенний ветерок, напоминая о поре цветения. Я слегка задрожала и склонила голову, пряча покрасневшие щеки.

Но на этом нападки со стороны наложниц не закончились. Голос подала гуйжэнь Тянь:

– Сестрица цзеюй ратует за бережливость, и это похвально. Вот только я слышала, что совсем недавно она обзавелась роскошными туфельками из нефрита и шуской парчи, полностью расшитыми драгоценными камнями. Даже не знаю, посчастливится ли мне когда-нибудь лицезреть нечто похожее.

Сюаньлин покосился на недовольную наложницу и неторопливо сказал:

– Мне помнится, что я жаловал тебе драгоценности не менее дорогие и роскошные, чем упомянутые тобой туфли.

Стоило ему замолчать, как в зале тут же раздались одинокие аплодисменты. Это захлопала в ладоши Чунь, которая только что наслаждалась очередным десертом.

– Его Величество подарил сестрице цзеюй такие дорогие туфли, потому что любит ее, – воскликнула она. – И, само собой разумеется, чем больше любовь, тем роскошнее и ценнее подарки. Что плохого в том, что она нравится императору? Ваше Величество, я права?

Наивная и простодушная Чунь-эр совсем не думала о том, что следует говорить, а что нет. Даже меня ее слова застали врасплох, и я с трудом удержала невозмутимое выражение лица. А вот остальные гости были шокированы ее поведением. Но, честно говоря, она совершенно случайно смогла найти настолько веский аргумент, что он заставил замолчать всех завистливых особ. Я должна была сказать ей спасибо, потому что никто другой, кроме Чунь-эр, никогда бы не произнес что-либо подобное вслух.

Император с огромной нежностью посмотрел на юную наложницу.

– Мне очень нравится, что, если тебе хочется что-то сказать, ты говоришь.

Чунь была очень счастлива услышать похвалу из уст самого государя. А вот гуйжэнь Тянь резко побледнела и пристыженно отвернулась, не зная, как реагировать.

– Сестрица Тянь, – Чунь-эр никак не могла успокоиться, – скажи, ты со мной согласна?

Гуйжэнь должна была вести себя достойно в присутствии императора, к тому же Чунь сейчас была выше ее по статусу, поэтому она не могла в открытую выразить свое недовольство. Ей оставалось только смиренно согласиться:

– Лянъюань Фан права.

Я украдкой бросила на Чунь недовольный взгляд, намекая, что пора бы замолчать, но она не восприняла это всерьез, лишь мило улыбнулась и снова увлеченно занялась содержимым своих тарелок.

Мне было и смешно, и грустно. С Чунь и раньше было сложно совладать, а теперь, когда она добилась благосклонности императора, стало еще тяжелее. Я искренне боялась, что она может пострадать, если будет так нагло нарушать негласные табу.

Но сейчас я ничего не могла с этим сделать. Оставалось лишь недовольно покачать головой.

Очень жаль, что Чунь не прислушивается к моим советам. Видимо, она считает, что благодаря любви Сюаньлина и моей защите ей нечего бояться. Ей даже в голову не приходит, что стоило бы поостеречься.

После окончания банкета наложницы стали расходиться по своим дворцам и павильонам. Император эту ночь проводил один в зале Июаньдянь, так как завтра, в первый день нового года, его ждала сложная церемония большого жертвоприношения Небу, а также официальный визит к вдовствующей императрице.

Тихой зимней ночью я лежала в теплой комнате, а за окном беспрерывно шел снег. Свернувшись калачиком под тяжелым парчовым одеялом, пропитанным ароматами трав, я прислушивалась к дыханию Цзиньси. Ночь была слишком тихой, и поэтому я не могла спокойно заснуть.

У западного окна догорала пара свечей. Когда-то мы с Сюаньлином стояли вместе у этого же окна, очищали фитильки и любовались сиянием звезд. «Давай вместе почистим фитилек свечи, что стоит у западного окна...» И тут я вспомнила, что на банкете о ночном дожде у горы Башань со мной говорил не император, а принц Сюаньцин.

Вот только западное окно было прямо передо мной, а Башань за тысячу ли отсюда. И я выбрала то, что могла получить прямо сейчас. Я не готова была пожертвовать синицей в руках, которую уже поймала, ради поимки летящего в небе журавля.

Глава 12

Свадьбу сыграл он, но не стоит рыдать ^[89]

В первый день нового года почти каждый дворцовый сад был наполнен грохотом праздничных петард. Для наложниц, которые большую часть жизни проводили в тиши и одиночестве, и для слуг, чья жизнь была уныла и однообразна, этот день был самым ярким и счастливым днем в году.

Я проснулась пораньше, чтобы нарядиться для праздничной аудиенции у вдовствующей императрицы. Для важного торжественного события я выбрала ярко-красный праздничный наряд и дорогую шпильку в виде четырех веточек, украшенных цветами из жемчуга. Воротник верхней курточки был обшит очень красивым гладким и блестящим мехом. Когда я ненароком прикасалась щекой к пушистой меховой опушке, мне казалось, что меня щекочут маленькие детские ручки.

Когда я была готова к выходу, ко мне со счастливой улыбкой подошла Пэй. Она собиралась накинуть мне на плечи алое журавлиное пальто, подбитое белым лисьим мехом. Такие пальто-плащи назывались журавлиными, потому что в нити, из которых они ткались, вплетался пух журавля, а еще они отличались от другой верхней одежды широкими и большими, как крылья, рукавами. Изнутри плащ был белоснежно-белым, очень мягким и теплым. Мне его прислали в прошлом году из Министерства двора в знак уважения.

Я покосилась на сияющую Пэй-эр и равнодушно спросила:

– Ты считаешь, что это уместно?

Улыбка моментально исчезла с лица служанки. Она не поняла, почему я недовольна, и в растерянности посмотрела на Цзиньси, ища у нее помощи.

Цзиньси молча взяла плащ медового цвета с меховой опушкой и набросила мне на плечи. Затем она положила мне за пазуху маленькую грелку, украшенную золотым тиснением, и подхватила под локоть, чтобы помочь выйти из дворца.

Ожидалось, что на аудиенции соберутся все члены императорской семьи, поэтому я совершенно не хотела выделяться. К тому же сегодня я впервые официально поприветствую императрицу-мать, к которой давно отношусь с благоговейным трепетом. Я решила, что в такой ситуации лучше всего выглядеть скромно.

Резиденция тайхоу, дворец Инин, встретил нас ослепительным блеском. Глазурованная черепица крыши и резные перила из белого нефрита после ночного снегопада были покрыты белым покровом, сияющим в свете первых солнечных лучей. Гости дворца восхищались грандиозным зрелищем, но не осмеливались долго задерживать взгляд на белом великолепии.

Оказавшись среди наложниц, которые по случаю праздника выбрали самые яркие и богатые наряды, я немного занервничала. Это был мой первый официальный визит к тайхоу, хотя прошло уже больше года, как я ступила на территорию императорского дворца. Сегодня я впервые окажусь к ней настолько близко.

И вот раздался хорошо узнаваемый, пронзительный голос евнуха, выкрикнувшего мое имя. Набрав в грудь побольше воздуха, я трижды опустилась на колени перед троном вдовствующей императрицы и громко произнесла:

– Желаю тайхоу крепкого здоровья, счастья и долгих лет жизни!

Императрица-мать заинтересованно осмотрела меня с ног до головы и добродушно сказала:

– Я слышала, что ты очень нравишься императору. Подними голову, дай на тебя посмотреть.

Я послушно выпрямилась, позволяя тайхоу увидеть мое лицо.

– Цзеюй Чжэнь – девушка разумная и с кротким нравом, – сказала императрица, сидящая рядом с тайхоу.

Императрица-мать кивнула, не отводя пристального взгляда от моего лица.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Вашу покорную слугу зовут Чжэнь Хуань. Я впервые в вашем дворце. Позвольте выразить вам мое искреннее уважение, – я еще раз поклонилась. – Я очень рада с вами встретиться.

– Хм. – Тайхоу о чем-то задумалась, изучая мое лицо. Она разглядывала меня совершенно спокойным, беспристрастным взглядом, и мне казалось, что она видит меня насквозь.

Мне вдруг, безо всякой причины, стало не по себе. Я почувствовала, что краснею, и опустила голову, пытаясь поскорее сообразить, что делать дальше.

Когда я вновь посмотрела на тайхоу, она мне улыбнулась и сказала:

– Хорошо, очень хорошо. Я вижу, что ты и правда умная девочка.

– В силу своего юного возраста я еще не так хорошо знаю правила дворца, – я вновь опустила глаза и приняла смиренный вид, – но благодаря доброте тайхоу, великодушию императора и наставлениям императрицы и старших сестриц‐наложниц я смогла избежать ошибок. Никто меня не укорит в недостойном поведении.

Вдовствующая императрица покачала головой:

– Вот почему ты так сильно нравишься императору. Мне ты тоже понравилась, – сказав это, она повернулась к служанке и велела ей наградить меня украшениями для одежды. Я в благодарность поклонилась до земли и тут услышала неожиданный вопрос: – Ты умеешь писать?

Я растерялась, и вместо меня ответила императрица:

– Цзеюй у нас очень талантливая. Я уверена, что она и в письме хороша.

Тайхоу с укором покосилась на императрицу, и та тут же крепко сжала губы, больше не рискуя вмешиваться в наш разговор.

– Я умею писать, вот только иероглифы у меня получаются корявыми. Мой почерк лишь оскорбит ваши глаза, госпожа.

– Главное, что ты умеешь писать, – императрица-мать улыбнулась мне с теплотой во взгляде. – Когда у тебя будет свободное время, приходи ко мне в Инин, составишь мне компанию и заодно поможешь переписать священные тексты.

– Если вам не претит лицезреть мой неуклюжий почерк, то я готова служить вам всем сердцем, насколько хватит моих сил и умений, – воодушевленно ответила я, потому что меня искренне обрадовала просьба тайхоу.

Императрица-мать улыбнулась еще шире. Так как я стояла на коленях прямо перед ней, я могла разглядеть на ее лице мельчайшие детали. Считалось, что женщины ее возраста проживают лучшую пору своей жизни, золотое время, но то ли она за собой не ухаживала, то ли по какой-то другой причине, она выглядела намного старше своих одногодок. Морщинки в уголках ее глаз, так похожие на рыбьи хвосты, уже не разглаживались сами собой. Возможно, все это просто плод моей фантазии, но в тот момент, когда она мне улыбалась, я увидела в ее глазах невыразимую грусть и усталость.

Когда наступил четырнадцатый день первого лунного месяца, я больше не могла спокойно сидеть на месте. Меня переполняло нетерпение и беспокойство. Из-за этого на следующий день я проснулась очень рано, после четвертой стражи ^[90], и больше не смогла заснуть. Своим пробуждением я встревожила спавшую неподалеку Цзиньси.

– Госпожа, что же вы так рано проснулись? Еще даже не рассвело! – Служанка тихонько рассмеялась, глядя на мое заспанное лицо. – Молодой господин Чжэнь первым делом отправится на аудиенцию к императору, а к вам придет не раньше полудня.

Я села, укутавшись в одеяло и обняв колени.

– Ты права, еще слишком рано, – сказала я после недолгих размышлений. – Просто я не видела брата с того дня, как меня увезли во дворец. Я очень за него переживала, ведь на границе не только холодно, но и опасно.

– Госпожа, вам надо еще поспать, чтобы в полдень вы были полны сил.

– Хорошо, – послушно сказала я, но из-за тревоги еще долго ворочалась с боку на бок, так и не сумев крепко заснуть.

Я с большим трудом дождалась полудня и того момента, когда из-за дверей раздался звонкий голос Лючжу:

– Молодой господин пришел!

Я хотела соскочить со своего места и выбежать ему навстречу, но Цзиньси вовремя меня остановила:

– Госпожа, не вставайте. Это против правил.

Я не стала ей перечить и снова уселась на свое место.

И вот четверо служанок и евнухов раздвинули бамбуковый занавес, закрывающий дверной проем, и хором воскликнули:

– Поздравляем, госпожа!

Хэн вошел в зал широким и уверенным шагом. Он поприветствовал меня, как того требовали правила этикета, и только после этого я наконец смогла встать и, сдерживая слезы, сказать:

– Брат!

Мы не виделись с ним целый год, поэтому я сразу заметила на его лице следы тяжелой армейской жизни. Даже его взгляд изменился: он стал более мужественным и наполненным настоящим героическим духом. Но, когда Хэн посмотрел на меня, его глаза сразу потеплели, он смотрел на меня так же, как во времена нашего детства: как на младшую сестренку, которую очень любит и балует.

Я усадила брата рядом с собой и уже хотела приказать подать обед, но он меня остановил:

– Мы только что отобедали вместе с императором в зале Цзешоутан.

– Ты обедал вместе с императором? – Я слегка удивилась.

– Да. Император был со мной очень учтив. Думаю, это потому, что сейчас ты пользуешься его благосклонностью.

Я задумалась, что же я еще могу предложить дорогому гостю, и тут вспомнила о сегодняшнем празднике.

– Сегодня же Праздник фонарей! – сказала я и радостно улыбнулась брату. – Предлагаю вместе угоститься юаньсяо ^[91].

Во дворце мастерски готовили праздничные сладости. Поварихи делали сладкую начинку из лепестков роз, меда и кунжута и заворачивали ее в тончайшие кусочки теста, а в бульон бросали золотистые бутоны османтуса.

Я приняла из рук служанки миску с горячим бульоном, в котором плавали юаньсяо, и поставила ее перед братом.

– Я знаю, что в пограничных гарнизонах очень простая жизнь. Что уж говорить о еде? Там наверняка не до изысков. Позволь сегодня младшей сестренке угостить тебя и выразить таким образом свои теплые чувства.

– Для меня это пустяки! – Хэн задорно рассмеялся. – Я, наоборот, волновался за тебя. Переживал, сможешь ли ты привыкнуть к придворной жизни. Но сейчас я своими глазами увидел, что император крайне хорошо к тебе относится, и мне стало намного спокойнее.

– Хорошо или не хорошо, главное, что он относится ко мне с добротой, – сказала я негромко, опустив голову.

Мы еще немного поболтали о различных пустяках, а потом брат резко замолчал. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но не решался. Это было странно. Наконец он заговорил:

– Перед тем как я отправился во дворец, отец велел передать, что ты должна выбрать мне...

Хэн опять замолк, словно бы не желая говорить о том, что ему поручил отец.

Я задумалась на пару минут, а потом прикрыла рот ладошкой и тихонько рассмеялась.

– Неужели это касается моей будущей невестки? Интересно, из какой семьи эта девушка?

Хэн вынул из-за пазухи лист бумаги, на котором оказался список из пяти женских имен. Под каждым из них было расписано, из какой семьи девушка и сколько ей лет.

– Отец уже подобрал несколько вариантов, но окончательный выбор остается за тобой.

Меня удивила позиция отца:

– Но я ведь совсем не знаю этих девушек. Почему выбирать должна именно я?

– Отец сказал, что так как ты одна из любимых наложниц императора, то ты и должна решать, кто станет моей невестой.

Я задумалась над смыслом, который отец вложил в свои слова.

– Он прав, – наконец сказала я. – Если именно я выберу для тебя невесту, это повысит статус семьи Чжэнь, – сказав это, я с хитрецой посмотрела на брата и хихикнула. – Братец, просто скажи, кто запал тебе в душу, ту я и выберу.

Хэн покачал головой и опустил глаза на платок, который я держала в руках.

– В моем сердце никого нет. – Его взгляд был решительным, когда он это сказал, но вот голос почему-то дрогнул.

Я с сомнением разглядывала лицо брата и вскоре заметила, что он засмотрелся на мой платок. Это был подарок Линжун, который она преподнесла мне на днях. Она вышила на нем красивую ветку олеандра, с которой опадали светло-розовые лепестки, а пространство вокруг заполнила облаками жуи ^[92], созданными золотыми нитями. Стежки Линжун, как всегда, были очень тонкими и аккуратными.

У меня внутри все похолодело от страха. Я вспомнила о той ночи из прошлого, которое сейчас казалось таким далеким.

– Братец, тебе нравятся цветы олеандра? – спросила я и постаралась улыбнуться. Посмотрев на список претенденток в невесты, я указала на имя Сюэ Ситао. – Госпожа Сюэ – дочь очень влиятельной семьи, она хорошо образованна и воспитанна. Я слышала, как про нее говорили другие наложницы. Что скажешь?

Хэн равнодушно усмехнулся.

– Отец сказал, что выбирать будешь ты. Думаешь, я стану возражать?

Стараясь сохранять спокойствие, я добавила в голос строгости и сказала:

– Брат, мы выбираем твою будущую жену. Разве можно так равнодушно к этому относиться?

Дзинь-дзинь. Хэн постучал серебряной ложкой по ободку фарфоровой пиалы.

– А что, мое мнение на что-то повлияет? – спросил он негромко. – Я прекрасно помню, как сильно ты не хотела становиться наложницей императора, но ты ею стала. От моего отношения ничего не зависит, все уже решено заранее. Честно говоря, я не знаю ни одну из этих девушек, поэтому мне подходит любая.

У меня перехватило дыхание, настолько сильно меня поразили слова Хэна, а от его холодного взгляда по коже побежали мурашки, хотя в зале было тепло, как весной. В панике я начала озираться по сторонам. Цзиньси, заметив это, сказала:

– Госпожа очень давно не виделась с молодым господином. Им многое надо обсудить. Давайте выйдем и не будем им мешать.

После этого она вежливо поклонилась и ушла, уводя с собой остальных служанок.

Я постаралась взять себя в руки и, положив платок на стол, улыбнулась через силу:

– Мастерство Линжун как вышивальщицы растет с каждым ее творением. Когда мы уезжали на лето, она вышила для императора пару персиковых деревьев, сросшихся ветвями ^[93]. Императору очень понравилась ее вышивка.

Хэн лишь равнодушно хмыкнул, словно для него этот факт не имел никакого значения.

– Госпожа Линжун – дочь помощника главы уезда. Она не самого высокого происхождения, поэтому ей было нелегко оказаться там, где она сейчас, – без каких-либо эмоций произнес мой старший брат.

Пока он говорил, я внимательно наблюдала за выражением его лица, и то, что я увидела, немного меня успокоило.

– Брат, ты уверен, что нет никого, кто был бы мил твоему сердцу? Если есть такая девушка, то я сама поговорю с отцом. Я не думаю, что он станет возражать.

Брат помолчал пару мгновений, но потом решительно ответил:

– Нет. – Немного подумав, он добавил: – Госпожа Сюэ мне подходит. – Его голос становился все тише и тише: – Ситао – красивое имя. Оно принесет счастье всей семье ^[94].

Когда он это сказал, я краем глаза заметила за окном женский силуэт. Как долго эта девушка там стояла и сколько она услышала? Я подумала, что это Хуаньби, поэтому специально повысила голос и сурово спросила:

– Кто там на улице?

Спустя пару минут тяжелая парчовая занавеска на двери приподнялась и в зал вошла обладательница изящной фигуры. Она тихонько рассмеялась и сказала:

– Я пришла в гости, но Цзиньси сказала, что ты разговариваешь с молодым господином Чжэнем. Я хотела попросить служанок поставить нарциссы в воду, но вот тут-то ты меня и заметила. – Девушка договорила и посмотрела на Хэна. – Мы давно не виделись, господин Чжэнь. Как ваше здоровье?

Брат поднялся, чтобы поприветствовать гостью, а потом неуверенно сел на свое место.

Когда я увидела, как в зал входит Линжун, я испугалась. Если она слышала весь наш разговор, она обязательно расстроится. Мне стало стыдно, и я почувствовала себя виноватой перед ней. Но при этом я не забывала следить за тем, как смотрят друг на друга брат и Линжун. Нет ли в их взглядах чего-то необычного?

Но я не заметила ничего странного в поведении подруги. Может, только то, что она была немного напряжена, но это объяснялось присутствием мужчины. Хэн вел себя очень вежливо, соблюдая все правила этикета. Он даже не смотрел на Линжун лишний раз. В общем, в их поведении не было ничего необычного.

Из-за того, что все трое старались быть сдержаннее, в зале воцарилась неуютная и гнетущая атмосфера. Вокруг нас витал чуть заметный запах «Ста ароматов». Ароматный дымок просачивался сквозь отверстия, спрятанные между переплетенными ветвями деревьев, что украшали позолоченную курительницу бошань ^[95], и грациозно поднимался к потолку. Струйки дыма встречались, сливались воедино, а потом снова расходились в разные стороны. И никто не смог бы различить, слилась струйка с другой или попросту исчезла без следа, и все, что я сейчас видела, казалось мне столь же обманчивым, как белесый ароматный дым.

Как хозяйке мне пришлось нарушить гнетущую тишину:

– Брат, не хочешь еще юаньсяо? Я боюсь, что ты не наелся.

– Не надо, – ответил Хэн. – У меня побаливают зубы, поэтому мне стоит воздержаться от сладкого.

– Ты пьешь какое-нибудь лекарство? Не надо терпеть зубную боль.

Хэн наконец-то искренне мне улыбнулся:

– Неужели ты забыла, что я хоть и настоящий мужчина, но терпеть не могу горькие лекарства? Лучше уж пусть болят.

Линжун прикрыла глаза и принюхалась, а потом тихонько сказала:

– При изготовлении «Ста ароматов» среди прочих ингредиентов используется и гвоздичное дерево, а точнее его бутоны. Если подержать эти благовония во рту, то зубная боль пройдет. При этом они совсем не горькие и даже приятные на вкус. Вы можете попробовать, господин.

Хэн скользнул взглядом по Линжун и тут же отвел глаза.

– Спасибо, госпожа, – вежливо ответил он.

Я заметила, что Линжун слегка задрожала, но она тут же рассмеялась сама над самой:

– Я совсем недавно пришла, поэтому все еще дрожу из-за холодного ветра. – После этого она перебросилась с братом еще несколькими вежливыми фразами и поспешила распрощаться: – У меня еще много дел во дворце, поэтому разрешите откланяться.

Когда Линжун ушла, я взяла серебряную ложку и стала перебирать ею плавающие в бульоне шарики из теста. Когда твердый металл касался мягких шариков, у меня почему-то возникало неприятное чувство.

– Брат, – я посмотрела на Хэна и ободряюще улыбнулась, – я рада, что тебе нравится госпожа Сюэ. Не знаю, когда вы сыграете свадьбу, но я обязательно достойно тебя поздравлю.

Брат постарался улыбнуться, но я не видела радости в его глазах.

– Скорее всего, это будет нескоро. Через три дня я возвращаюсь на границу, но император позволил мне каждые три месяца возвращаться в столицу с донесениями.

Тусклые лучи зимнего солнца освещали крепкое, наполненное жизненными силами тело брата, создавая вокруг него блеклый золотисто-желтый ореол.

Мне больше не хотелось разговаривать о будущей женитьбе брата, поэтому я спросила:

– Император так и сказал?

Отчужденность, с которой брат говорил о свадьбе, сразу же пропала. Он очень серьезно и даже торжественно заявил:

– Я, верный подданный императора, готов выполнить любой его приказ. Я готов умереть, выполняя свой долг.

– Если ты так говоришь, мы с императором можем быть спокойны, – я одобрительно кивнула. – Но я хочу тебя предупредить, что принц Жунаня и генерал Мужун не самые хорошие люди. Тебе надо быть с ними очень осторожным. – У меня перехватило дыхание из-за волнения, но я все же закончила: – И не говори больше про то, что ты готов умереть. Неужели ты хочешь, чтобы я в этот праздничный месяц, вместо того чтобы радоваться, переживала за тебя?

Брат протянул руку и с огромной нежностью в глазах разгладил волосы у меня на лбу.

– Сестренка, ты ведешь себя как маленькая девочка. Ты совсем не повзрослела и так и осталась ласковой малышкой. Ладно, я обещаю, что со мной ничего не случится.

Я фыркнула, как в детстве, и рассмеялась.

– Брат, у меня скоро появится невестка. Как это я совсем не повзрослела? – сказала я с улыбкой, но тут же приняла серьезный вид. Я вынула из кармана маленький, скрученный в трубочку листок и отдала его Хэну. – Если с тобой приключится беда, сразу же высылай голубя с этой запиской. Тогда тебе обязательно помогут.

– Хорошо, – ответил брат.

Несмотря на то что мы были родными братом и сестрой, дворцовые правила не позволяли нам долго оставаться наедине. Я проводила Хэна до ворот, до последнего сдерживая слезы, которые просились наружу из покрасневших глаз.

– Может, через три месяца мы сможем увидеться вновь, – ласково прошептал брат на прощанье. Он посмотрел на стоящих неподалеку служанок и евнухов и тихонько добавил: – У нас слишком много зрителей, поэтому веди себя достойно.

Я изо всех сил закивала, с трудом сдерживая эмоции.

– Я теперь не часто могу видеться с родителями и чем-то их радовать. Пожалуйста, передай им от меня пожелания здоровья, а Юйяо и Юйжао скажи, чтобы были послушными девочками. – У меня сжало горло, и я больше не могла вымолвить ни слова. В конце концов я отвернулась, понимая, что не выдержу и расплачусь, если увижу спину уезжающего брата.

Вернувшись во дворец, я увидела во внутреннем дворе две большие вазы с нарциссами.

– Эти цветы принесла госпожа Линжун? – спросила я у служанок.

– Да, – почтительно ответила Цзинцин.

Я сомневалась, стоит ли об этом спрашивать, но все же решила уточнить:

– А долго ли госпожа Линжун стояла снаружи, прежде чем войти?

– Не очень. Вы почти что сразу спросили, кто на улице.

Ответ служанки меня успокоил, но я все равно сердито спросила:

– Что-то вы совсем распустились! Почему сразу не сообщили о ее приходе?

– Госпожа Линжун сказала, что не хочет мешать вашей встрече с молодым господином, – обиженно ответила Цзинцин. – Она не разрешила нам доложить о ее приходе. – Заметив, что я все еще хмурюсь, служанка замолчала и перестала оправдываться.

В последующие дни я внимательно следила за Линжун, но она вела себя как обычно. С радостью составляла компанию Сюаньлину, приходила ко мне в гости, чтобы поболтать. Я даже начала считать, что мои подозрения и сомнения были излишни.

Жизнь текла своим чередом. После того как Хэн отправился в пограничный лагерь, наша семья отправила сватов в резиденцию Сюэ, и вскоре была назначена дата свадьбы.

Глава 13

Жемчуг в раковине ^[96]

Во втором лунном месяце дни постепенно становились длиннее. Если у меня не было никаких важных дел, я приходила во дворец вдовствующей императрицы и переписывала для нее буддийские каноны. Холода еще не отступили, и ветви деревьев сгибались под толстым слоем снега. Временами за окном слышался хруст очередной ветки, не выдержавшей его тяжести. Холодный свет, отражающийся от снега, проникал сквозь заклеенные бумагой окна и приобретал голубоватый оттенок, так похожий на цвет тонкой полупрозрачной глазури, которой покрывали цзюньчжоуский фарфор высшего качества ^[97]. А еще этот свет напоминал серебристое сияние луны в ночь с пятнадцатого на шестнадцатый день месяца. Благодаря ему в залах дворца было светлее, чем снаружи.

Тайхоу относилась ко мне хорошо. Видимо, из-за того, что я была любимицей Сюаньлина. Вот только она очень мало разговаривала и большую часть времени мы проводили в молчании. Когда я была рядом с ней, я не осмеливалась лишний раз заговорить.

Время проносилось в абсолютной тишине.

Чаще всего во время наших встреч императрица-мать стояла на коленях во внутреннем зале и читала нараспев буддийские каноны, а я сидела неподалеку и иероглиф за иероглифом переписывала бессмысленные, как мне казалось, санскритские письмена. Сегодня в курительнице бошань жгли сандаловое дерево. Блеклый дымок размеренно, слегка извиваясь в воздухе, поднимался вверх. Судя по отрешенному лицу тайхоу, мыслями она находилась где-то очень далеко. Между ее бровями возникла морщинка, напоминающая по форме гору Бошань.

Я решилась нарушить тишину и спросила:

– Вам нравится запах сандала?

– Буддисты часто используют сандал, и дело тут не в том, нравится он им или нет, – тайхоу слегка приподняла глаза и посмотрела на меня. – Наложницы редко выбирают благовония с сандалом. Как ты поняла, что это именно он?

– Я пользуюсь сандалом в моменты, когда мне надо успокоить разум. Он помогает лучше, чем успокоительная смола ^[98].

– Умница, – императрица-мать улыбнулась. – Жизнь человека не обходится без неприятных моментов. Хорошо, что ты знаешь, как можно отвлечься от плохих мыслей.

Буддийские каноны изначально были написаны мелкими иероглифами, поэтому тайхоу, у которой было слабое зрение, чтение давалось очень тяжело. Я же писала большими иероглифами с прямыми черточками, и ей это понравилось.

Вот только из-за чрезмерно рассудительной натуры, даже если тайхоу что-то по-настоящему нравилось, она редко это показывала. Временами она просматривала то, что я уже написала, и говорила с улыбкой:

– У тебя очень изящный почерк, вот только ему не хватает величия. Но ты все равно пишешь очень достойно. Все недостатки только из-за твоего юного возраста.

Для нее эта пара фраз мало что значила, но вот меня она заставила покраснеть от смущения. До недавнего времени я гордилась своим почерком. Однажды мы вместе с Сюаньлином переписывали «Сорочий мост» Цинь Гуаня ^[99], и я до сих пор помнила то приятное щекочущее ощущение, когда он шепотом хвалил меня и его дыхание касалось моего уха: «Этот иероглиф у Хуаньхуань похож на танцовщицу, что составляет букеты и держит в руках гибискус; а этот похож на красавицу, вышедшую на сцену, или на тень небожительницы-феи; а вот этот подобен красному лотосу на искрящейся водной глади или краскам заката, отражающимся в бирюзовой воде» ^[100].

Я отвела взгляд и смущенно рассмеялась:

– Вы меня перехвалили. Мне далеко до императрицы, которая умеет писать и правой, и левой рукой. Вашей Хуаньхуань стыдно за себя.

При упоминании императрицы Сюаньлин сразу стал серьезнее.

– У Ее Величества красивый почерк, с этим не поспорить, – сказал он после недолгих размышлений. – Но он слишком правильный, поэтому лишен всяческого очарования.

Вспомнив этот разговор, я посмотрела на тайхоу и сказала:

– Самый красивый почерк у нашей драгоценной императрицы. К тому же она умеет писать обеими руками.

Императрица-мать, вежливо улыбаясь, смотрела на цветущий химомант ^[101], стоящий в углу зала, и перебирала четки.

– Сливы начинают благоухать, только пережив холода, – произнесла она нараспев ^[102]. – Чтобы твои иероглифы выглядели еще лучше, тебе надо стараться и писать как можно больше и чаще. Ничто не дается сразу. Императрице тоже пришлось приложить усилия, чтобы научиться изысканно писать. Она до сих пор каждый день занимается каллиграфией.

И тут я вспомнила, что однажды во время очередного визита вежливости я увидела на столе императрицы толстую пачку исписанных листов рисовой бумаги. Я тогда очень удивилась и не удержалась от вопроса:

– Сколько же времени понадобилось императрице, чтобы исписать столько листов?

– В последние дни матушка-императрица писала не так много, – ответила мне Цзяньцю. – Эту пачку она исписала за три дня.

Меня это поразило, но я ничего больше не сказала. Императрица не была избалована вниманием Сюаньлина, поэтому большую часть времени проводила в тишине и одиночестве и занимала свободное время каллиграфией.

– Цзеюй Чжэнь, тебя неплохо обучили, вот только... – Тайхоу прищурила глаза и, то ли в шутку, то ли нет, сказала: – С тех пор, как ты удостоилась благосклонности императора, ты очень редко бралась за кисть.

Я в мгновение ока покраснела до корней волос.

– Мне очень стыдно, – пропищала я не громче комара.

Но тайхоу не стала меня порицать, а наоборот по-доброму улыбнулась и сказала:

– Редко у кого в молодости хватает терпения подолгу сидеть и выводить на бумаге иероглифы. К тому же император тебя любит и хочет, чтобы ты чаще проводила с ним время, поэтому совсем не важно, занимаешься ты каллиграфией или нет. Нравишься ты государю или не нравишься, зависит не от того, красивый ли у тебя почерк.

Тайхоу очень хорошо ко мне относилась, а после этих слов я стала уважать ее еще больше.

Время от времени Сюаньлин проводил ночи в моем дворце, и я аккуратно и ненавязчиво пыталась убедить его почаще проводить время с императрицей. Но он лишь посмеивался в ответ:

– У моей Хуаньхуань такая добрая душа!

А я улыбалась и говорила:

– Императрица – мать для всего государства. Императору не стоит забывать про нее.

Весна была все ближе, и с каждым днем становилось все теплее. Однажды я по обыкновению проснулась рано утром и отправилась на поклон к императрице. Стоило мне переступить порог ее дворца, как до меня из западной зимней комнаты донеслись звуки смеха и разговоров. Я широко улыбнулась, вошла в комнату и низко поклонилась, приветствуя хозяйку дворца. Императрица, увидев меня, улыбнулась и сказала:

– Вы словно бы сговорились: почти все пришли меня проведать. И приветствуете все одинаково.

Только тогда я заметила, что по восточную сторону от императрицы сидит наложница Хуа, а с западной стороны – наложница Фэн, а рядом с ними восседают остальные жительницы гарема. Среди красавиц в дорогих одеждах Линжун выделялась своей хрупкой фигурой и робостью. Она была точно скромный и нежный цветок посреди пышного цветника.

Поприветствовав сестер-наложниц, я широко улыбнулась и сказала:

– Какое приятное совпадение!

Я подошла к Линжун и взяла ее за руку.

– Погода еще не совсем наладилась. Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я.

– Спасибо за беспокойство. Мне уже лучше... – начала Линжун, но договорить ей помешал кашель. Откашлявшись, она высморкалась и посмотрела на меня с виноватой улыбкой. – Ох, и насмешила я тебя! Но это просто легкая простуда, только почему-то все никак не проходит.

Из-за насморка Линжун немного гнусавила, поэтому ее голос был не такой чистый и очаровательный, как раньше. Из-за того, что она заболела, Линжун уже больше половины месяца не проводила ночи с императором, но это пошло на пользу Чунь. Сюаньлин был очарован ее прямотой и простодушием.

– Сестрица Чжэнь, почему ты беспокоишься только о сестрице Ань и совсем не обращаешь внимания на меня? – в шутку спросила Чунь-эр. – Я ведь тоже твоя младшая сестренка.

– Да-да, ты тоже моя младшая сестренка, – я рассмеялась, глядя на Чунь. – Мы все здесь сестры. Надеюсь, ты простишь свою старшую сестрицу?

Наложницы, следившие за нашим разговором, рассмеялись.

Чунь вытянула вперед руки и показала на рукава:

– Кажется, я в последнее время располнела, – сказала она. – Смотри, мне сшили этот наряд к Новому году. Прошло не так много времени, а рукава уже стали мне малы.

Я подавила смех и начала загибать пальцы:

– Еще бы! На завтрак у тебя две чашки каши из красного риса и три булочки со сладкой начинкой; на обед жирная вареная курица или тушеная утка; между обедом и ужином у тебя сладости; если бы я не следила за тобой за ужином, то, боюсь, весь свиной окорок оказался бы в твоем животе, но ты бы все равно жаловалась, что не наелась, и устроила бы перекус посреди ночи. – Я так старалась не засмеяться, что у меня заболели щеки. – И я это говорю не потому, что боюсь, что ты меня объешь, а потому что живот у тебя становится все круглее и пухлее.

Чунь сначала растерялась и внимательно слушала, как я перечисляю все, что она обычно съедала за день, но потом пришла в себя и топнула ножкой, покраснев от стыда.

– Сестрица, ты так любишь надо мной подшучивать! – Засмущавшись, она опустила голову и стала рассматривать свой розовый парчовый халат, вышитый золотыми лепестками. – Но ты права, мне нельзя столько есть. Император как-то сказал, что для меня приходится шить новую одежду каждые два месяца, потому что я то выше стану, то толще. Я так завидую сестрице Ань. Она совсем не поправляется.

– Твоя полнота не имеет значения, если в таком виде ты нравишься императору, – заговорила императрица. – Мне кажется, что твоя сестрица Ань, наоборот, завидует твоему умению так много есть. – Она посмотрела на Линжун и добавила: – Не очень-то хорошо быть настолько худой. Когда постоянно принимаешь лекарства, надо заботиться о своем теле.

Только императрица договорила, как гуйжэнь Тянь, слушавшая ее с вежливой улыбкой, нахмурилась и резко отвернулась. Она прижала ко рту платок и издавала такие звуки, словно ее вот-вот вырвет. Мы все испуганно замерли, а императрица спросила:

– Что с тобой? Ты съела на завтрак что-то испорченное? Тебе нехорошо?

Наложница Тянь поднялась, чтобы ответить государыне, но не смогла, потому что ее опять начало тошнить. Вместо нее ответила ее личная служанка:

– Госпоже Тянь нехорошо не из-за испорченной еды, а потому что она беременна...

Она хотела сказать что-то еще, но Тянь ее перебила:

– Не говори чепухи!

Сердце ушло в пятки. Это было слишком неожиданно. Новость о беременности гуйжэнь Тянь свалилась на нас, как снег на голову. Я повернулась к императрице и успела заметить, что она тоже была поражена этим известием, но быстро взяла себя в руки и расплылась в широкой улыбке:

– Какая замечательная новость! Надо обязательно поздравить императора с этим радостным событием!

Несмотря на сильное потрясение, я невозмутимо поднялась и мастерски изобразила счастливую улыбку.

– Матушка-императрица, позвольте поздравить вас с этим замечательным событием! – Затем я повернулась к гуйжэнь Тянь. – Сестренка Тянь, для нас всех это самый настоящий праздник!

Услышав мои слова, остальные наложницы словно бы очнулись ото сна и начали наперебой поздравлять будущую мать. Но я прекрасно понимала, что все мы за радостными улыбками скрываем потаенные и далеко не столь добрые мысли.

Скорее всего, Тянь не хотела рассказывать о беременности из-за того, что произошло с Мэйчжуан. Она смущенно склонила голову и сказала:

– Меня осмотрели двое императорских лекарей. – Гуйжэнь замолчала ненадолго, а потом мрачно усмехнулась. – Я не из тех, кто будет использовать гнусные методы, чтобы добиться любви императора. Если я ему нравлюсь, я счастлива, если нет, значит, такова судьба. Я бы не стала притворяться беременной. – Тянь посмотрела на меня и спросила: – Ты ведь так же думаешь, цзеюй Чжэнь?

Она смеялась над Мэйчжуан, и меня это сильно рассердило, но я умело скрыла возникшую злость. Она была беременна, а это значило, что ее статус стал сразу гораздо выше. Мне оставалось только терпеть ее издевки и вежливо улыбаться.

– Так и есть. Сестренка, ты настоящая счастливица. Император делил с тобой ложе не больше пяти раз, но ты все равно смогла забеременеть.

Я услышала, как стоявшая рядом Чунь-эр фыркнула. Остальные девушки, которые завидовали беременности гуйжэнь Тянь, тоже поняли скрытый смысл моих слов. Сюаньлин не очень-то любил наложницу Тянь. Поначалу, когда она только-только вошла во дворец, он души в ней не чаял, но потом охладел из-за того, что Тянь желала единолично владеть всем его вниманием. Она даже несколько раз спорила из-за этого с лянъюань Лю, которая стала наложницей во время того же отбора, что и Тянь. Когда Сюаньлин узнал о ее поведении, он лишил ее своей милости и не обращал на нее внимания больше месяца. Тянь как была гуйжэнь, так ею и осталась. С тех пор, как она впала в немилость, император делил с ней ложе не больше шести раз.

В глубине души мне было очень обидно. Император был с ней не больше шести раз, но у нее в чреве уже живет ребенок. Я же не могла пожаловаться на то, что обделена лаской и вниманием Сюаньлина, но и не могла похвалиться беременностью. Вот что случается, если судьба и удача отворачиваются от тебя.

Когда наложницы стали расходиться, я вышла из дворца следом за всеми и задумалась, глядя на редкие островки снега. Тусклый солнечный свет был то ли недостаточно ярким, то ли недостаточно теплым, чтобы его растопить. Наоборот, казалось, что благодаря холодным солнечным лучам на поверхности снега образовывались новые ледяные кристаллы.

После тепла внутренних помещений ветер, вдруг подувший мне в лицо, показался морозящим душу. Меня словно бы ударило по лицу холодной сталью острого ножа. Даже касание пушистого меха, которым был оторочен воротник куртки, было не таким приятным, как обычно. Когда снова подул ветер и серебристо-серая шерсть коснулась моих щек, мне нестерпимо захотелось почесаться, чтобы избавиться от колющего ощущения.

Мы с Цзиньси остановились у паланкина. Она взяла меня под руку, чтобы помочь забраться внутрь, но тут я услышала позади смех цзеюй Цао. Ее смех был подобен палящему июльскому солнцу: пленительному, но в то же время болезненно обжигающему.

– Сестренка, я кое-что не совсем поняла, – заговорила она со мной, – и я хотела бы обсудить это с тобой.

Я догадывалась, что она не скажет мне ничего хорошего, но пришлось проявить выдержку и вежливо ответить:

– Если ты хочешь что-то спросить, спрашивай.

От наложницы Цао исходил едва уловимый запах «Медового аромата», ее движения, как всегда, были легки и изящны, а голос тих и нежен.

– Сестренка, я тебе искренне сочувствую. Император так сильно тебя любит, он окружает тебя заботой и осыпает подарками. Никто другой не получает столько внимания, сколько получаешь ты. Так почему же мы до сих пор не услышали радостную новость о том, что ты носишь под сердцем его ребенка? – Сказав это, она смущенно опустила глаза. – Боюсь, что, раз гуйжэнь Тянь беременна, теперь она заберет все внимание императора. И раз уж у тебя появится больше свободного времени, советую тебе заняться своим здоровьем.

У меня в груди разлился холод, а сердце наполнилось ненавистью. Тут же рядом с наложницей Цао возникла злобно ухмыляющаяся фэй Хуа. Я остолбенела, увидев их вместе. Я полагала, что из-за отравления принцессы Вэньи между ними произошел разлад, но, судя по всему, у них сохранились хорошие отношения, и я не могла найти этому логичного объяснения.

Мне некогда было раздумывать над этим, потому что меня только что оскорбили и я должна была ответить.

– То, что император будет больше заботиться о гуйжэнь Тянь, вполне объяснимо, – заговорила я, и мой голос был холоднее снега, что лежал под ногами. – Я обязательно воспользуюсь освободившимся временем, чтобы заняться своим здоровьем, а тебе, сестрица, советую обратить внимание на здоровье принцессы Вэньи. Она наше общее сокровище, и нельзя допустить, чтобы с ней вновь случилась беда. – Я сделала паузу и почтительно поклонилась наложнице Хуа. – Матушка, цзеюй Цао только что сказала то, что могло тебя обидеть. Позволь мне извиниться от ее лица. Прошу тебя, не обижайся.

– Что? – Фэй Хуа была ошарашена моим заявлением.

– Сестрица Цао только что пожалела меня, ведь я все еще не забеременела, хотя получаю от императора больше знаков внимания, чем кто бы то ни было. Мне показалось, эти слова могли обидеть не только меня, но и тебя, матушка, ведь ты уже столько лет наложница императора, а значит, дольше нас пользуешься его благосклонностью. Поэтому я и прошу у тебя прощения.

Цао испугалась, поняв, что сказала что-то не то. Она боязливо покосилась на фэй Хуа и вымученно улыбнулась. Наложница Хуа слегка переменилась в лице, но промолчала, стиснув зубы, а потом спросила, то ли обращаясь к самой себе, то ли требуя ответ от меня:

– Что такого в том, что я не забеременела?

Услышав, с какой неприязнью фэй Хуа произнесла эти слова, Цао потянулась, чтобы ухватить ее за рукав, но старшая наложница сбросила с себя ее руку и сказала еще громче:

– Что такого в том, чтобы быть беременной или не быть? Если Небеса будут ко мне милостивы, они обязательно наградят меня сыном; если они за что-то обижены на меня, то пускай будет дочь. Все лучше, чем ничего. – Фэй Хуа замолчала и разгневанно посмотрела на цзеюй Цао.

Цао то краснела, то бледнела, но не смогла вымолвить ни слова.

– Твои слова звучат разумно, матушка, – спокойно сказала я. – Благосклонность императора не зависит от того, есть у наложницы дети или нет. Считается, что сын возвеличивает мать, но на самом деле важно, чтобы сын отвечал требованиям императора. – У меня не было никакого желания продолжать этот разговор, поэтому я распрощалась, уселась в паланкин и велела нести меня в Танли.

На следующий день обрадованный новостью Сюаньлин издал указ о присвоении гуйжэнь Тянь, даме Ду, звания дополнительного пятого ранга – лянъюань, и вдобавок велел устроить банкет, чтобы отпраздновать это событие.

Многие считали, что беременность лянъюань Ду – это счастливое предзнаменование для всего императорского двора, но все оказалось иначе. Ранней весной по двору стала распространяться страшная болезнь. Первыми заболели служанки и евнухи самых низших рангов, которые выполняли черную работу. Болезнь начиналась с головной боли и повышения температуры, затем у больных опухали горло и лицо. Сначала заболевал один человек, потом заболевали все, кто жил с ним в одной комнате, а потом болезнь охватывала весь дворец. Во дворцах начали жечь полынь, чтобы отогнать недуг. Над всеми нависла смертельная опасность.

Глава 14

Эпидемия

Изо дня в день тайхоу, императрица и наложницы жгли курительные свечи и возносили молитвы, но все было зря – небеса не смилостивились над нами. Императорские лекари трудились не покладая рук, но из-за масштабов бедствия их можно было сравнить с теми, кто пытается потушить огромный пожар с помощью чашки воды. С каждым днем ситуация становилась все страшнее, все больше людей заражались опасной болезнью, все больше больных умирало. Сюаньлин из-за постоянного беспокойства сильно исхудал.

В Танли больше не витали ароматы дорогих благовоний. Теперь вместо них во всех уголках дворца чувствовался резкий запах лекарственных трав: полыни и веретенника. В тщетных попытках отогнать болезнь перед воротами дворцов разливали крепкую водку, а во внутренних помещениях расставляли чаны с кипящим уксусом ^[103].

К несчастью, болезнь не обошла стороной даже запертую в Цюньцзюйтане Мэйчжуан.

Как только я узнала об этом, сразу же помчалась к шуи Фэн. Она не находила себе места от беспокойства. Стоило мне войти в зал, как она ухватила меня за руку и усадила рядом с собой.

– Вчера еще все было более-менее хорошо, – начала она, – но сегодня утром Фан Жо сообщила, что госпожу Мэйчжуан вырвало всем, что она съела на завтрак, и у нее начался ужасный жар, к полудню она уже бредила.

– А лекарь приходил? – У меня внутри все сжалось от страха за подругу. – Ты ведь велела позвать лекаря?

В ответ наложница Фэн покачала головой:

– Чанцзай Шэнь – всего лишь опальная наложница, на которую никто не обращает внимания. Я сомневаюсь, что в такое напряженное время кто-то из лекарей осмелится взяться за ее лечение. Я посылала за ними раза четыре, но никто так и не пришел. Может, ты подскажешь, как нам поступить?

Я посмотрела на Фан Жо, но, судя по ее обеспокоенному виду, даже она не знала, что можно было сделать.

– Я уже сделала все что могла, – она заговорила, всхлипывая и с трудом удерживаясь от рыданий, – я даже пошла к императору, но мне сказали, что он занят и никого не принимает. Тогда я побежала к тайхоу, но она, императрица и матушки-фэй в это время молились в зале Тунминдянь. Я не смогла поговорить ни с кем из тех, кто мог бы отдать приказ.

Я встала и пошла к выходу. Я собиралась в Цюньцзюйтан к Мэйчжуан. Шуи Фэн сначала растерялась, но, когда догадалась о моих намерениях, побежала следом и схватила за руку.

– Ты с ума сошла? А если ты заразишься?!

– Я должна пойти и увидеть все своими глазами, – спокойно ответила я и вырвалась из хватки шуи Фэн.

Я знала, что она не осмелится пойти за мной, потому что панически боится заболеть.

Я подобно урагану ворвалась в зал Мэйчжуан, и никто не посмел преградить мне путь. Но Фан Жо наотрез отказалась пускать меня в спальню, позволив лишь заглянуть в небольшое окошко.

– Госпожа чанцзай в ужасном состоянии, – сказала она со слезами на глазах. – Вам надо поберечь здоровье. Если и вы сляжете, то никто не сможет ей помочь.

Сердце пропустило удар. Я была сильно напугана, но смогла собраться и сказать:

– Хорошо. Я просто загляну внутрь.

В спальне царило тусклое освещение, и обогревалась она только одной-единственной жаровней. В прошлом году Мэйчжуан присылала мне уголь, чтобы я могла пережить зиму, а в этом году настал мой черед заботиться о ней. Окошко закрывала занавеска, на которой скопилось столько пыли, что она стала пепельно-серой. Видно через нее было плохо, но я все равно заметила, насколько исхудала моя подруга. Прежняя прелестная полнота бесследно исчезла. Мэйчжуан лежала на кровати и, кажется, спала, но сон ее был беспокойным из-за частого кашля.

Сердце обожгло нестерпимой тревогой. Я развернулась и зашагала к выходу, бросив через плечо:

– Тетушка Фан, позаботься о Мэйчжуан, а я встречусь с императором и попрошу у него помощи.

Но мне так и не удалось увидеться с Сюаньлином. После долгого томительного ожидания ко мне наконец-то вышел Ли Чан и, горестно вздохнув, сообщил:

– Госпожа, не расстраивайтесь, но император не может вас принять. Как вы знаете, болезнь стала распространяться и среди простого народа. Его Величество сильно этим обеспокоен и сейчас обсуждает положение дел вместе с министрами.

– Когда император сможет меня принять? – Я не собиралась сдаваться так просто.

– Этого я не знаю. Я не имею права строить догадки, когда речь идет о государственных и военных делах.

Я поняла, что не смогу увидеть Сюаньлина в ближайшее время, а обращаться за помощью к императрице без его дозволения было неположено. Необдуманные поступки делу не помогут, это я знала точно. В тот момент я очень разозлилась, но ничего не могла сделать. С помощью Лючжу, державшей меня под руку, я вышла на главную дорогу. Когда я увидела безлюдную улицу, зажатую между красными дворцовыми стенами, я не выдержала напряжения и расплакалась. «Ох, Мэйчжуан, Мэйчжуан! Видимо, не в моих силах тебя спасти! Неужели тебе суждено умереть в Цуньцзюйтане, так и оставшись несправедливо оклеветанной?»

В тот момент, когда я тонула в ощущении беспомощности, на улице раздались шаги. Я быстро вытерла слезы и пошла прочь.

Но шаги звучали все ближе и ближе. Вдруг я услышала позади себя звук, словно кто-то упал на колени, и тут же раздался знакомый голос:

– Ваш презренный слуга Вэнь Шичу рад приветствовать госпожу цзеюй.

Обернувшись, я не стала просить его подняться, как делала обычно. Я равнодушно улыбнулась и сказала:

– Господин Вэнь, в последнее время мне редко удавалось лицезреть вашу персону, и вот наконец ваши драгоценные ноги ступили на эту презренную землю. Даже не знаю, каким ветром вас сюда занесло?

– Госпожа, я не заслужил, чтобы вы так говорили, – лекарь склонил голову. – Вашему слуге неведомо, что случилось, но, прошу вас, успокойтесь.

Я отвернулась, ощущая на своих щеках дуновение холодного весеннего ветра, доносившего слабый запах лекарственных трав. От холода у меня стало замерзать лицо.

– Господин Вэнь, я просто опечалена и растеряна, – негромко сказала я. – Не обижайтесь на меня. И поднимитесь скорее.

Вэнь Шичу посмотрел на меня и очень серьезно произнес:

– Я не осмелюсь.

И тут мне в голову пришла опасная идея.

– Господин Вэнь, вы ведь сейчас все силы отдаете на то, чтобы справиться с эпидемией?

– Да.

– А если я попрошу вас помочь мне, вы сможете в столь напряженное время, когда у вас нет ни одной свободной минуты, протянуть мне руку помощи? – Я старалась говорить как можно спокойнее, хотя внутри все сжималось от страха. – Но я сразу вас предупреждаю, что, если и удастся помочь, вас за это не похвалят. Даже больше, если про это узнают, вас накажут. Это повлияет на ваше будущее и даже может угрожать вашей жизни. Но если у вас не получится, меня всю жизнь будет это тяготить. Я не принуждаю вас. Выбирайте сами, помогать мне или не помогать.

– Позвольте спросить, госпожа цзеюй. Если ваш презренный слуга согласится вам помочь, это успокоит вас хоть немного?

Я кивнула:

– Если вы согласитесь помочь, мне станет чуть спокойнее. А получится у вас или нет, это уже зависит от замыслов Неба, все-таки человеческие возможности небезграничны.

Вэнь Шичу ответил без раздумий:

– Хорошо. Ради вашего душевного спокойствия я изо всех сил постараюсь выполнить вашу просьбу. Приказывайте, госпожа.

– У чанцзай Шэнь, запертой в Цуньцзюйтане, началась лихорадка, – прошептала я. – Боюсь, что без лечения она быстро погибнет. Я прошу вас, спасите ее. Вот только... она опальная наложница...

– Не важно, кто она такая, – решительно ответил Вэнь Шичу. – Если вы прикажете, я сделаю все возможное, чтобы выполнить ваш приказ.

Лекарь поклонился и попросил разрешения удалиться. Но стоило ему отойти всего на несколько шагов, я не выдержала и громко сказала:

– Будьте осторожнее!

Вэнь Шичу остановился и посмотрел на меня. В его глазах затаились радость и удивление. Я испугалась, что он неправильно меня понял, поэтому быстро отвернулась и равнодушно добавила:

– Идите осторожнее, не спешите, господин лекарь.

После того как Мэйчжуан подхватила смертельную болезнь, стражники, которые охраняли ее покои, и служанки, которые ей прислуживали, стали находить любые предлоги, чтобы отлынивать от работы и держаться подальше от ее спальни. Охранники стали менее бдительными, благодаря чему ночью Фан Жо смогла тайком провести Вэнь Шичу в Цуньцзюйтан.

Но все, что он смог сделать, это тайком осмотреть мою подругу и назначить лекарства, которых, к сожалению, не хватало. Да и с питанием были проблемы. Из-за этого болезнь никак не хотела выпускать Мэйчжуан из своих цепких лап. Когда я уже совсем отчаялась, поздно вечером ко мне пришел Сяо Лянь и привел с собой человека, принесшего хорошие новости.

Я в тот же вечер поспешила во дворец императора в надежде получить аудиенцию. Уже совсем стемнело и наступила ночь, когда наконец открылись двери императорского кабинета. Тяжелые красные двери, украшенные резьбой и золотой инкрустацией, распахнулись с громким скрипом, который заставил мое сердце сжаться. От того, получится у меня убедить Сюаньлина или нет, зависела жизнь Мэйчжуан.

Император подхватил меня под руки как раз в тот момент, когда я хотела опуститься на колени, чтобы поприветствовать его.

– Что случилось? Почему ты так срочно захотела меня увидеть?

Я молча указала взглядом на стоящих неподалеку евнухов. Сюаньлин меня понял.

– Вы можете идти. Мне надо поговорить с цзеюй наедине. – Когда Ли Чан и остальные евнухи удалились, император посмотрел на меня и строго сказал: – Говори.

Я хлопнула в ладони пару раз, и тут же в дверях показался Сяо Лянь, который вел за собой еще одного человека. Человек этот был бледен, как снег, волосы у него растрепались, а щеки и подбородок заросли щетиной. Весь его вид в грязной и пыльной одежде вызывал презрение. Он упал на колени перед императором и задрожал всем телом.

Я пронзила его ледяным взглядом и сказала:

– Почему бы тебе не поднять голову и не показать свое лицо императору?

Сюаньлин, ничего не понимая, посмотрел на меня вопрошающим взглядом, но я промолчала. Мужчина затрясся еще сильнее, но все же поднял голову. Это был не кто иной, как Лю Бэнь!

Император сразу же его узнал. На пару мгновений он пораженно застыл, но затем его глаза превратились в два кусочка льда, а голос наполнился холодом.

– Так это ты?

Лю Бэнь испуганно прижался к полу, не осмеливаясь произнести ни слова.

Я поймала взгляд Сюаньлина и не спеша заговорила:

– Ваша преданная рабыня никогда не верила, что чанцзай Шэнь будет притворяться беременной ради вашей благосклонности, поэтому втайне велела поскорее разыскать Лю Бэня. С большим трудом, но его смогли выследить и поймать в Юнчжоу, когда он уже хотел пересечь границу. Его схватили и привезли в столицу. – Я замолчала, чтобы перевести дыхание, и продолжила: – К сожалению, в тот злосчастный день служанку Фулин забили палками, хотя она могла что-то знать. Лю Бэнь долгое время находился рядом с чанцзай Шэнь и наблюдал за ее беременностью. Я уверена, что он больше всех, чем кто-либо во дворце, знает о том, что произошло на самом деле.

Сюаньлин мрачно смотрел на бывшего императорского лекаря.

– Я не буду пытать тебя, чтобы ты рассказал правду, – заговорил он ледяным голосом, – но если то, что ты расскажешь мне сегодня, окажется ложью, ты узнаешь, что существует нечто страшнее смерти.

Лю Бэнь задрожал так сильно, что уже не мог остановиться.

– Лекарь Лю, ты можешь ничего не говорить, – сказала я, по-доброму улыбаясь, – вот только если сейчас ты промолчишь, я прикажу выгнать тебя из дворца. И мне думается, что ты даже столицу не успеешь покинуть, как твоя голова попрощается с телом.

В том месте, где лекарь прижимался лбом к полу, образовалось влажное пятно, в котором отражались яркие огоньки свеч. Я неосознанно прикрыла рот и нос шелковым платком. Мне рассказали, что после того, как Лю Бэнь сбежал, он жил как нищий, все время страшась того, что его найдут и убьют. Как же он был жалок и глуп! А сейчас, оказавшись перед императором, он ощущал животный ужас и обильно потел. Неприятный запах, который исходил от его грязного тела, усилился. Это уже был не просто дурной душок, а тошнотворное зловоние.

Я не могла этого вытерпеть, поэтому добавила в курительницу большую ложку благовоний. После этого мне стало легче.

Лю Бэнь заговорил хриплым и дрожащим голосом:

– Жунхуа Шэнь на самом деле не беременна.

– Я это знаю, – нетерпеливо сказал Сюаньлин.

Лекарь дважды ударился лбом об пол и продолжил:

– Госпожа Шэнь не знала, что она не беременна. – Лю Бэнь поднял голову, и я заметила, что его покрасневшие глаза наполнены диким страхом. – У госпожи Шэнь на самом деле не было месячных кровотечений, ее тошнило и рвало как беременную, но это было из-за приема лекарств. Перед тем как я отправился проверять пульс госпожи, мне приказали говорить всем, что она скоро станет матерью, независимо от того, что бы я услышал.

– Приказали? – Сюаньлин пронзил лекаря жестким взглядом. – Кто приказал?

Лю Бэнь что-то бормотал себе под нос, то начиная говорить, то замолкая. Он никак не мог решиться назвать имя.

– Она ведь все равно тебя убьет, – сказала я с холодной усмешкой. – Ты еще долго собираешься ее защищать? Неужто хочешь умереть и унести этот секрет с собой в загробную жизнь?

Лекарь больше не мог справиться со своим страхом и сквозь зубы произнес нужные мне два слова:

– Наложница Хуа.

Казалось, что все мышцы на лице Сюаньлина окаменели. Даже взгляд стал тверже.

– Если хоть что-то из твоих слов ложь... – угрожающе произнес он.

Лекарь прижался к полу и запричитал:

– Я не осмелюсь лгать императору! Я не осмелюсь лгать! Ваш презренный слуга понимает, что совершил ошибку. В тот день матушка Хуа подарила мне серебро и велела бежать из столицы, так как здесь мне угрожала опасность. Она обещала, что за стенами города меня встретят и помогут, но оказалось, что там меня ждали убийцы. Чтобы скрыться от них, мне пришлось жить как бездомной собаке.

Мы с Сюаньлином посмотрели друг на друга. Его лицо позеленело от злости, а в темных омутах его глаз пылали яркие костры гнева. Я видела, что он в ярости, поэтому легонько махнула рукой, подавая знак Сяо Ляню, чтобы он увел Лю Бэня. Когда они ушли, я вручила Сюаньлину чашку чая и тихонько сказала:

– Ваше Величество, вам надо усмирить свой гнев.

– Как думаешь, Лю Бэнь все нам рассказал?

– Вы верно мыслите, Ваше Величество. Мы все еще не до конца знаем, что же на самом деле произошло в тот день у дворца чанцзай Шэнь. У меня есть некоторые сомнения, но нет доказательств. Например, если у нее за несколько дней до того вечера начались месячные кровотечения, то почему она выбрала именно этот день, чтобы избавиться от окровавленной одежды? Почему она приказала выбросить ее именно тогда, когда рядом были вы, императрица и другие наложницы? Не слишком ли это опасно? А еще почему рецепт для ускорения беременности, который чанцзай попросила у лекаря Цзяна, пропал именно тогда, когда мы его искали? А если его не было, зачем бы она стала про него говорить безо всякой причины? Это было бы очень глупо. – Я на одном дыхании выпалила все сомнения, что терзали меня уже долгое время. Я говорила так быстро, что мне стало не хватать дыхания. Отдышавшись, я уже гораздо медленнее закончила: – Ваше Величество, вы можете мне не верить, но я своими глазами видела этот рецепт. Я прочитала его и не усмотрела в нем ничего плохого.

Голосом Сюаньлина можно было заморозить воду, настолько холоден он был:

– Фэй Хуа... Надо же! Я уверен, что рецепт, который мог доказать невиновность чанцзай Шэнь, украли, и, скорее всего, руку к этому приложила та девица Фулин. – Он замолчал, черты его лица смягчились, и мне почудилось раскаяние в его глазах. – Если бы в тот день я не приказал в порыве злости казнить ее, думаю, мы бы не оказались в таком положении, как сегодня.

– Ваше Величество, что вы будете делать? – шепотом спросила я.

Император тяжело вздохнул и, не подбирая изысканных слов, ответил:

– Я обошелся с чанцзай Шэнь несправедливо... Я освобожу ее из-под стражи и верну прежнее положение.

– Боюсь, что она не сможет выйти...

Мое горестное выражение лица и грустный голос напугали Сюаньлина.

– Неужели она...

Я покачала головой:

– Нет, сестрица Мэйчжуан не наложила на себя руки. Но из-за затворнической жизни, наполненной постоянной тревогой, ее здоровье ослабло. И, к несчастью, она подхватила болезнь, которая убила уже многих, и я даже не знаю, в каком она сейчас состоянии. – Под конец я уже не могла вынести грусти, наполнявшей мое сердце, и начала всхлипывать.

Император молчал, пораженный моей реакцией.

– Я ведь просто приказал держать ее взаперти. Я не думал, что для нее это станет таким сильным ударом.

– Я согласна, что жизнь взаперти не самое страшное наказание для Мэйчжуан, но никто во дворце не задумывался над вашими намерениями. – Я говорила и чувствовала, как по моим щекам текут слезы. – Все вокруг считают, что если наложница вам больше не люба, то ее можно обижать и унижать.

– Я немедленно прикажу придворным лекарям осмотреть жунхуа Шэнь и начать ее лечение. Я хочу, чтобы она жила долго и счастливо.

Император хотел кликнуть Ли Чана, но я ухватилась за его рукав и прошептала:

– Ваше Величество, прошу простить меня за проявление неуважения, но, когда я узнала, что наложница Шэнь серьезно больна, я тайком попросила придворного лекаря пойти и спасти ее.

Сюаньлин обернулся и посмотрел на меня:

– Правда?

Я кивнула:

– Прошу, накажите меня, Ваше Величество.

– Ты подвергла себя опасности, но, если бы не твоя смелость, я так бы и остался виноватым перед жунхуа Шэнь, – сказал император, взяв меня за руку.

Мои глаза опять наполнились слезами. Я посмотрела на Сюаньлина и покачала головой:

– Вы не виноваты, Ваше Величество. Просто злодейка своей хитростью затуманила ваш ум.

На самом деле, я была разочарована тем, что в тот день он пошел на поводу своей злости, но он был императором, и я не имела никакого права указывать на его ошибки.

Сюаньлина не оставило равнодушным слово «злодейка». Он помрачнел и с досадой сказал:

– Наложница Хуа осмелилась дурачить голову своему императору. Это непозволительно! – Он подошел к дверям и сказал ожидавшему там Ли Чану: – Ступай в лекарский корпус и объяви мой указ: Цзян Муян и Цзян Муи приговариваются к смертной казни. А фэй Хуа... я понижаю до пинь и лишаю ее дарованного имени. – Немного подумав, император изменил свое решение. – Погоди! Я лишаю ее дарованного имени и понижаю до гуйпинь ^[104].

Приказ императора потряс Ли Чана. Он даже подумал, что ему послышалось. Лишение дарованного имени было для наложницы огромным позором, гораздо худшим, чем понижение ранга. Евнух даже не догадывался, чем вызван гнев императора, но ему не положено было показывать свою растерянность, поэтому он исподтишка посмотрел на меня, не смея пошевелиться.

Услышав, что фэй Хуа понижают до пинь и лишают дарованного имени, а потом в мгновение ока повышают до гуйпинь, я жутко разозлилась, но тут же вспомнила, что на юго-западе до сих пор идут серьезные бои, поэтому мне пришлось пересилить себя и проглотить свою обиду.

И тут я услышала, как Сюаньлин говорит:

– Но сначала ступай во дворец Чанъань и сообщи, что я возвращаю наложнице Шэнь ранг жунхуа. Вели, чтобы лекари всерьез занялись ее лечением.

Ли Чан поклонился и поспешил выполнять приказ государя, прихватив с собой парочку младших евнухов.

Когда мы вновь остались наедине, Сюаньлин то задумчиво рассматривал мое лицо, то отводил взгляд, то опять смотрел на меня, пока наконец не спросил:

– Хуаньхуань, ты ведь не подговорила Лю Бэня?

– А? – Я не сразу поняла, что он имел в виду. – О чем вы?

Он не стал ничего объяснять, лишь сухо усмехнулся и сказал:

– Ни о чем.

В момент, когда до меня дошел смысл его вопроса, в моей голове все словно бы покрылось льдом. Мне захотелось дерзко усмехнуться в ответ, но я сдержалась, хотя и с большим трудом. Встретившись с императором взглядом, я сказала:

– Ваше Величество, вы думаете, что я велела Лю Бэню оклеветать фэй Хуа? – Негодование наполнило мое сердце, и я стала говорить намного жестче. – Значит, вы считаете, что я из тех, кто в погоне за вашей благосклонностью не погнушается использовать клевету против другой наложницы? Я бы никогда не стала этого делать, потому что считаю, это ниже моего достоинства. Знаете, если бы я и правда подговорила Лю Бэня ложно обвинить наложницу Хуа, чтобы спасти жунхуа Шэнь, я сделала бы это намного раньше и не стала бы ждать, пока моя подруга окажется в смертельной опасности. – Я опустилась на колени. – Ваше Величество, если вы мне не верите, то позовите евнуха Ли обратно, он не успел далеко уйти. Вы еще можете отменить свои приказы.

После моей речи император стал выглядеть совсем иначе. Он подошел ко мне и обеспокоенно сказал:

– Хуаньхуань, во всем виновата моя подозрительность. Если бы я тебе не верил, то не стал бы наказывать фэй Хуа.

Как же горько было у меня на душе в тот момент!

– Если бы Ваше Величество верили своей наложнице, то не стали бы задавать такой вопрос, – выпалила я, не подумав.

Сюаньлин помрачнел и недовольно воскликнул:

– Хуаньхуань!

Я встретилась глазами с его холодным взглядом, и от этого мне стало еще грустнее. Я натянуто улыбнулась. Это далось мне с таким трудом, словно бы накопившаяся в сердце тоска давила на уголки губ и не позволяла улыбаться так же радостно, как раньше. Я отвела глаза и сказала:

– Простите меня за дерзкие слова.

– Главное, что ты понимаешь, в чем провинилась, – равнодушно сказал Сюаньлин и протянул мне руку. – Хватит. Вставай.

Я неосознанно отстранилась и спрятала руки в рукава куртки.

– Спасибо, Ваше Величество, – вежливо сказала я.

Он еще какое-то время стоял с протянутой рукой, а потом тяжело вздохнул и опустил ее.

– Гуйпинь Мужун служит мне уже много лет. Она всегда была очень внимательной и заботливой, хотя и проявляла своеволие и надменность. Но сегодня... она меня разочаровала.

Я молча опустила голову и лишь через пару минут негромко произнесла:

– Ваша наложница все понимает.

Император больше ничего не говорил. Он поднял голову и стал наблюдать за звездами. Ранней весной по ночам все еще было очень холодно, поэтому вместе с его дыханием между губ вылетали белесые облачка пара, которые тут же исчезали, как будто их и не было.

Дворцовые фонари из тонкого красного шелка покачивались от порывов ветра, словно безучастные молчаливые призраки, и из-за их вида люди бессознательно начинали дрожать от холода.

Наконец Сюаньлин прервал молчание и сказал:

– Здесь холодно. Заходи внутрь.

Я послушно последовала за ним, но, когда мы собирались зайти в кабинет, снаружи, нарушая ночную тишину, раздался звонкий женский голос. Так громко и властно могла разговаривать только она, фэй Хуа.

Мы с Сюаньлином переглянулись, и, судя по его взгляду, он был крайне удивлен и совсем не обрадован неожиданным визитом наложницы. Я тоже удивилась, потому что Ли Чан никак не мог успеть дойти до дворца Мужун Шилань и сообщить ей неприятные новости. Почему же она так скоро оказалась у дворца императора? Неужели я что-то не учла в своем плане с Лю Бэнем? Пока я терялась в догадках, к нам подбежал Ли Чан.

– Позвольте доложить, Ваше Величество. Фэй... Гуйпинь Мужун просит вас об аудиенции.

Сюаньлин устал от долгих разговоров, поэтому сразу спросил:

– Что случилось?

Евнух смиренно склонил голову и сказал:

– После того как я посетил дворец Чанъань и объявил вашу волю, я направился к лекарскому корпусу, но не успел дойти, потому что по дороге мне встретились гуйпинь Мужун и лекари Цзян. Они сказали, что должны срочно с вами увидеться. – Он нерешительно помолчал, но все же добавил: – Кажется, у наложницы Мужун действительно срочное дело.

– Ты уже объявил ей мой приказ?

– Нет, Ваше Величество. Гуйпинь Мужун так спешила, что я не успел это сделать.

Сюаньлин мельком взглянул на меня и снова посмотрел на Ли Чана:

– Если еще не объявил, то и не называй ее гуйпинь. Ступай и позови их.

Евнух поклонился и ушел, но совсем скоро вернулся с посетителями. Судя по радостному лицу наложницы Хуа, она даже не подозревала, что император велел ее наказать. Я редко видела ее такой счастливой, и это показалось мне странным.

Сюаньлин уже успел сесть за рабочий стол, и когда наложница Хуа и лекари встали на колени, он, не отрывая взгляда от докладной записки, равнодушно приказал им подняться.

– Какое срочное дело привело вас ко мне в столь поздний час? – спросил он.

Фэй Хуа, не обращая внимания на холодный прием, заявила, светясь от радости:

– Ваше Величество, у меня для вас хорошие новости! Я узнала, что лекари Цзян Муян и Цзян Муи придумали рецепт лекарства, которое поможет побороть эпидемию, поэтому я сейчас же приказала им идти со мной и попросила вас об аудиенции.

Новость настолько поразила Сюаньлина, что он, позабыв о приличиях, вскочил со своего места и отбросил в сторону записку, которую только что читал. Она упала на стол с громким стуком, а император, не сдерживая эмоций, воскликнул:

– Это правда?!

В кабинете, который освещали всего несколько свечей, улыбка наложницы Хуа казалась ослепительнее и очаровательнее, чем при свете дня.

– Да, но я далека от искусства врачевания, поэтому позвольте лекарям самим рассказать о своем лекарстве.

Вперед вышел Цзян Муи.

– Субстанции инь и ян, меняющиеся в каждый из четырех сезонов, являются началом и концом всего сущего, они основа жизни и причина смерти. Если нарушаешь естественные законы, то возникают бедствия, если же следуешь им, то тебе не страшны никакие недуги. Ветер, холод, жара, сырость, сухость, огонь – шесть причин заболеваний проникают через рот и нос и вызывают нарушения в потоках ци. Она либо появляется там, где ее быть не должно; либо ее нет там, где она быть должна; либо она приходит, но не уходит; либо уходит, но слишком быстро. Все это вызывает болезни. Вредоносная ци нарушает защиту верхнего центра и мешает пяти внутренним органам взаимодействовать с пятью стихиями, и вскоре начинается эпидемия. Вредная энергия течет по телу и смешивается с чистой. Если злая энергия возникает из-за перегрева, то в организме накапливаются влага и жар, что приводит к лихорадке; если злая энергия возникает из-за переохлаждения, то в организме накапливаются холод и сырость, от которых страдают желудок и селезенка. Сначала возникает недостаток субстанции ян, затем рассеивается изначальная энергия ци, что в конечном итоге приводит к истощению ян. Если вовремя не вылечить больного, из-за большого расхода энергии ци в организме возникнет недостаток и инь, и ян ^[105].

Лекарь говорил так долго, что Сюаньлин не вытерпел и взмахнул рукой:

– Не нужны мне цитаты из медицинских книг. Переходи к главному.

Цзян Муян тоже был недоволен речью Цзян Муи, поэтому на этот раз слово взял он:

– Болезни проникают в тело человека через нос и рот, и чаще всего они вызваны некачественным питанием, поэтому в первую очередь страдают селезенка, желудок, кишечник и другие внутренние органы. Ваши верные слуги просмотрели бесчисленное количество древних рецептов и создали собственный. Мы назвали наше лекарство «Пилюли первой помощи при эпидемии». В их составе содержатся лавровый лист, эльсгольция, сандал, корень соссюреи, алойное дерево, гвоздика, дудник, лекарственная магнолия, тыква, пория, красный молочай, ифигения, солодка, закваска из перца, полыни и косточек абрикоса, камфора, лотос и порошок из семян молочая чины. Лекарство по сути своей теплое и удаляет из организма лишнюю влагу, оно согревает печень и стимулирует почки, а также питает изначальную ци.

Император хмыкнул и задумался. После недолгих размышлений он с сомнением спросил:

– Все придворные лекари видели ваш рецепт и считают, что ваше лекарство поможет?

– Да, – тут же ответил Цзян Муян. – Мы уже давали его нескольким заболевшим евнухам и убедились, что оно помогает.

Сюаньлин наконец-то позволил себе проявить радость и улыбнулся. Он дважды хлопнул в ладони и воскликнул:

– Отлично! Замечательно!

В этот момент наложница Хуа охнула и пошатнулась, словно бы ее разом покинули все силы. Я подхватила ее под руку, потому что стояла ближе всех. Но стоило фэй Хуа увидеть, кто именно пришел ей на помощь, в ее глазах промелькнуло отвращение, и она незаметно оттолкнула мою руку, после чего поспешила извиниться перед императором.

– Ох, простите меня за недостойное поведение, – сказала она, вежливо поклонившись.

К наложнице Хуа подбежали служанки и взяли ее под руки, предлагая присесть, но она отказалась.

– Ты себя плохо чувствуешь? – спросил Сюаньлин.

Но вместо наложницы Хуа императору ответил Цзян Муи, который словно бы предвидел его вопрос:

– Когда матушка Хуа узнала, что мы ищем рецепт от болезни в древних книгах, она вызвалась помочь нам и на протяжении нескольких ночей не спала и читала древние трактаты. Должно быть, поэтому ее организм ослаб.

Я присмотрелась к фэй Хуа. Она была неестественно бледной, а под глазами виднелись темные круги, которые были доказательством того, что она давно не отдыхала.

Услышав объяснение, Сюаньлин взял Хуа под руку и помог усесться.

– Дорогая наложница, спасибо за старания, – сказал он нежно.

Наложница Хуа уцепилась за рукав императора, и в то же мгновение ее прелестные глаза наполнились слезами.

– Я знаю, что из-за своей глупости я не могу достойно позаботиться об императоре и порой вы на меня сердитесь. – Она говорила тихо и нежно, и ее голос звучал очень трогательно. – Поэтому я всегда думаю о том, что я могу сделать, чтобы порадовать Ваше Величество.

Она вытерла слезы из уголков глаз, будто бы позабыв, что рядом стоят два придворных лекаря.

Сюаньлин разволновался. Кликнув несколько младших евнухов, он приказал:

– Идите с лекарями Цзян и первым делом отнесите лекарство в Цуньцзюйтан жунхуа Шэнь. После этого обойдите все дворцы и раздайте лекарство всем заболевшим.

Цзян Муян и Цзян Муи, которые поначалу держались очень скованно, услышав приказ императора, облегченно выдохнули и поспешили уйти.

– Жунхуа Шэнь? – ошарашенно спросила наложница Хуа.

– Да, – равнодушно ответил Сюаньлин. – Я велел вернуть жунхуа Шэнь ее ранг. Я ошибочно обвинил ее в том, чего она не совершала.

Наложница Хуа быстро справилась с удивлением. Она привстала и поклонилась.

– Если сестрицу Шэнь обвинили напрасно, то императору следует загладить свою вину перед ней, – сказала Хуа и посмотрела на меня. – Поздравляю, цзеюй Чжэнь! Теперь тебе больше не надо переживать за свою подругу.

Я слегка улыбнулась и посмотрела в ее бесчувственные глаза.

– Большое спасибо за заботу, матушка Хуа, – сказала я.

Одарив меня неприязненным взглядом, старшая наложница повернулась к императору. Она заговорила таким соблазнительным голосом, от которого у мужчин внутри все таяло:

– Я не осмелюсь просить императора простить меня за прошлые ошибки, но, прошу вас, государь, не злитесь на меня, ведь злость вредит вашему здоровью. Я всего лишь ничтожная рабыня и недостойна этого. Не забывайте, что от вашего благополучия зависит не только исход войны на юго-западе, но и жизнь всего народа нашей страны.

Сюаньлин устало вздохнул:

– Хорошо. Ты совершила благое дело, помогая искать лекарство от болезни. Если мы сможем побороть эпидемию, это будет благословением для всей страны. А я не из тех, кто не разбирается, кого надо наказать, а кого наградить.

Услышав слова императора, фэй Хуа заплакала навзрыд и припала к его груди, и Сюаньлин начал шепотом ее успокаивать.

Я поверить не могла, что наложница Хуа, кичащаяся перед другими своей властью, воспользуется столь откровенной лестью. Мне было ужасно неловко и неприятно наблюдать за тем, с какой нежностью и любовью Сюаньлин обнимает Хуа. В глазах защипало, и я отвернулась, не желая больше на это смотреть.

Я молча поклонилась, беззвучно попросив разрешения удалиться. Когда Сюаньлин понял, что я хочу уйти, его губы слегка шевельнулись, будто бы он хотел что-то сказать, но в итоге он промолчал. Он все так же крепко обнимал рыдающую фэй Хуа и пытался ее утешить. Ступая по мягкому пушистому ковру, я неслышно вышла за двери и затворила их за собой. Ждавший снаружи Ли Чан заметно нервничал и потирал руки. Когда я вышла, он подошел ко мне, глядя на меня как на свою спасительницу.

– Госпожа, – обратился он ко мне, – мне все еще надо передать веление государя тем двум лекарям и госпоже Хуа? – Заметив, что я в плохом настроении, он перешел на шепот. – Я понимаю, что должен спрашивать об этом у Его Величества, но там... – Он чуть заметно вытянул губы и скривил их в сторону императорского кабинета. – Прошу вас, пожалейте меня, госпожа.

– Судя по тому, что произошло, тебе больше не надо никуда спешить. Если же ты пойдешь, то, боюсь, потом тебе придется снова бежать, но уже с приказом о присвоении ранга.

Внезапно я почувствовала, как в груди все сдавило, а сердце наполнилось отвращением и разочарованием. Не говоря ни слова, я протянула руку Лючжу, чтобы она поскорее увела меня отсюда. Ночной ветер свистел возле ушей, шевеля подвески на громоздких жадеитовых серьгах. Жемчужные и нефритовые бусинки сталкивались друг с другом с приятным звонким звуком, и в какой-то момент все остальные шумы окружающего мира пропали, оставив только это нежное позвякивание. И это было славно, потому что в тот момент я хотела оглохнуть и ничего не слышать.

Да, он прав, или, если сказать иначе, он никогда не ошибается. Ему надо думать в первую очередь о стране и о победе над врагом. Но даже если он поступает правильно, я имею право в глубине души быть недовольной его выбором, хотя внешне обязана оставаться послушной и молчаливой подданной.

На следующий день Сюаньлин пришел навестить меня и первым делом сказал:

– Император должен ставить общие интересы выше своих личных.

Я в это время держала пиалу с супом из ласточкиных гнезд и не спеша его помешивала.

– Я все понимаю, Ваше Величество, – ответила я негромко.

Я заметила темные круги у него под глазами и ехидно усмехнулась про себя. Как мне доложили, наложница Хуа провела ночь в восточных покоях Июаня вместе с императором, и, видимо, поэтому он не смог выспаться.

В любом гареме будущее женщины зависит от благосклонности мужчины и того, как часто она проводит время в его постели, да и положение мужчины порой зависит от того, с кем он проводит ночи. Если двое любят друг друга, недопонимание между ними рассеется, как дым после сражения, или, если мне позволено так говорить, они всегда смогут прийти к мирному соглашению.

Сюаньлин несколько раз зевнул, и ему самому стало неловко.

– Не переживай, – сказал он. – Сейчас мне очень нужны верные люди, поэтому у меня не было иного выбора. А о жунхуа Шэнь я не забыл. Я не оставлю виновных безнаказанными.

– Безопасность и здоровье государя важнее всего, – ответила я, вежливо улыбнувшись. – Мне не о чем переживать, кроме этого.

В последующие несколько дней император в Танли не появлялся. Однажды мы с Чунь прогуливались по саду Шанлинь и любовались только что распустившимися цветами абрикоса. Кроны деревьев были усыпаны яркими розовыми цветами и напоминали облака, подсвеченные утренней зарей. Стоящие в их тени галереи и павильоны тоже приобретали едва уловимый розовый оттенок. На мне был старый бледно-зеленый наряд, который идеально подходил для весеннего сезона, но совсем не сочетался с одеянием абрикосов.

– Император уже несколько дней к нам не приходил, – заговорила Чунь-эр, обиженно надув губки. – Неужели он забыл про нас с тобой?

Но юная непоседа не стала дожидаться моего ответа. Она сорвала бутон абрикоса и вставила в волосы на виске.

– Красиво? – спросила она, одарив меня очаровательной улыбкой.

Я ущипнула ее за пухлые щечки и рассмеялась.

– Забыть тебя? Да тебя невозможно забыть, хитрая чаровница!

Чунь оставила цветок в волосах и пошла вперед, пиная опавшие бутоны.

– Император не приходит, и ладно! – сказала она, радостно улыбаясь. – Пускай в его обществе мы чувствуем себя непринужденно, но все эти бессмысленные правила, которые надо соблюдать, нагоняют скуку.

Я догнала ее и закрыла ей рот ладонью.

– Ты совсем с ума сошла? – возмутилась я. – Как ты можешь болтать такую чушь? Будь осторожнее. Если тебя услышат, то обвинят в оскорблении государя.

Моя подруга-озорница огляделась по сторонам и, увидев, что рядом никого нет, рассмеялась.

– Как же ты меня напугала! – сказала она, приложив руку к груди. – Пойдем-ка лучше к наложнице Ду. У нее уже животик округлился. Хочу на это посмотреть.

Я кивнула, и мы вместе направились в гости к лянъюань Ду.

В это время подул сильный ветер, и нас осыпало дождем из абрикосовых лепестков. Бесчисленные лепестки парили в воздухе и опускались к нам под ноги. Некоторые цеплялись за прически и одежду и трепетали при каждом шаге, но в конце концов и они падали на землю.

Я подняла голову и посмотрела на голубое небо, на фоне которого розовели кроны абрикосов.

«И снова пришла весна», – подумала я.

Глава 15

Цветок, что боится пчел и бабочек

Из-за сильного расстройства мне совершенно не хотелось есть. Я пыталась занять себя вышивкой, но после нескольких стежков мне стало скучно, и я отложила иголку с незаконченным весенним пейзажем в сторону. В конце концов я просто прилегла на кушетку.

Посреди ночи я услышала, как дождь барабанит в окно. Звуки падающих капель сильно меня раздражали, из-за чего я не смогла выспаться. Утром мне стало еще хуже. Появилось ощущение, словно у меня в груди огромный тяжелый камень. Хуаньби, помогавшая мне переодеться, сразу заметила мое плохое состояние.

– Госпожа, может, мне сбегать за лекарем, чтобы он вас осмотрел? – взволнованно спросила она. – Вы не очень хорошо выглядите.

Собравшись с силами, я поднялась и сказала:

– Не стоит. Я, наверное, простыла из-за того, что в последние дни было то тепло, то холодно. Если я буду дожидаться лекаря, то опоздаю на поклон к императрице, а мне очень не хочется, чтобы про меня говорили, что я задираю нос. Лучше после приема у императрицы я выпью горячий имбирный отвар.

Но Хуаньби мои слова не успокоили.

– Тогда я велю, чтобы вас сопровождали еще две служанки.

Когда я пришла во дворец императрицы, чтобы справиться о ее здоровье, я удивилась, увидев там Сюаньлина. Он велел мне присесть и немного поговорил со мной. Когда же он увидел, что все наложницы в сборе, он указал на наложницу Хуа и громко сказал:

– Фэй Хуа внесла значительный вклад в поиски лекарства, которое спасло нас от эпидемии. С сегодняшнего дня я возвращаю ей должность помощницы императрицы.

Слова императора оказались для меня сильным ударом. Когда они донеслись до моих ушей, я с большим трудом удержала в руках чашку с чаем. Я раз за разом проговаривала про себя, что не должна злиться.

Фэй Хуа грациозно поднялась со своего места и произнесла:

– Благодарю вас, Ваше Величество.

Сегодня она выглядела великолепно. Она вся сияла, словно бы заранее знала, что император собирается вернуть ей положение и власть над гаремом. Даже наряд наложница Хуа выбрала необычайно величественный и в то же время изящный. Ее окружал ореол изысканной красоты.

– Фэй Хуа, будучи наложницей императора, ты должна честно выполнять свои обязанности и усердно помогать императрице, – строго сказал Сюаньлин.

Его слова вонзились мне в сердце, как острый нож. От досады мне захотелось прикусить губу, но я сдержалась. То, чего я так опасалась, все-таки случилось. Все мои старания оказались напрасны. Я с трудом загнала злость в самые далекие уголки сердца и поднялась вместе с другими наложницами, чтобы поздравить фэй Хуа. Императрица тоже присоединилась к поздравлениям.

– Поздравляю, сестренка Хуа, – произнесла она, слегка улыбнувшись.

Улыбка наложницы Хуа, с которой она оглядывалась по сторонам, сочилась самодовольством.

Но стоило императрице замолчать, как Сюаньлин снова заговорил. На этот раз он обращался к шуи Фэн:

– Если я правильно помню, шуи вошла во дворец лет шесть назад? Я знаю, что она всегда по-доброму относится к людям, что она образец достойного женского поведения и что она известна своей почтительностью и осмотрительностью. В награду я повышаю ее до основного второго ранга и звания фэй и дарую новое имя «Цзин» ^[106].

Шуи Фэн, которую так неожиданно повысили до ранга фэй, замерла от удивления.

Сюаньлин в шутку спросил:

– Неужели ты настолько удивлена, что совсем забыла, что надо поблагодарить своего императора?

Слова Сюаньлина помогли наложнице Фэн прийти в себя. Она опустилась на колени и громко поблагодарила императора.

– Я назначил церемонию возведения в ранг фэй на двадцать шестое число. Фэй Цзин, ты вошла во дворец в том же году, что и фэй Хуа. Вас обеих можно считать старожилами гарема. Надеюсь, что ты будешь во всем содействовать наложнице Хуа и вместе с ней поможешь императрице управлять гаремом.

Шуи Фэн, которая никогда не была любимицей императора и которая не могла сравниться с фэй Хуа ни по красоте, ни по уму, вдруг поднялась до ранга фэй и получила право управлять гаремом вместе с императрицей. Естественно, она была вне себя от счастья, но будучи от природы сдержанной, она лишь улыбнулась и поблагодарила всех за поздравления.

Новость о том, что она не единственная, кто будет помогать императрице, стерла довольную улыбку с лица фэй Хуа. А я, наоборот, широко улыбнулась, потому что сразу же поняла замысел Сюаньлина. Так как я вошла во дворец не столь давно, он не мог повысить меня до ранга фэй, поэтому решил наградить этим рангом наложницу Фэн, чтобы она послужила противовесом, который будет уравновешивать властную натуру генеральской дочери. Разделение власти между этими двумя способствовало более спокойной обстановке в императорском гареме.

– Фэй Цзин, поздравляю тебя от всего сердца! – На этот раз мои слова звучали намного искреннее, чем когда я была вынуждена поздравлять Хуа.

Когда мы проводили императора, все остальные тоже начали расходиться, и первой гордо удалилась наложница Хуа. Нам пришлось уступить ей это право, потому что она вновь заняла высокое положение помощницы императрицы.

Я забралась в паланкин, и евнухи понесли меня в Танли. Они шли слаженно, словно один человек, поэтому ничто не отвлекало меня от размышлений. Чувства у меня были смешанные: с одной стороны, я радовалась за шуи Фэн, которая стала фэй Цзин, с другой, грустила из-за того, что фэй Хуа снова вернули власть. Я опасалась, что шуи Фэн не сможет противостоять напористой натуре Хуа.

Тревога сжала мое сердце острыми когтями. Даже поющая на верхушке дерева иволга казалась мне чем-то обеспокоенной.

– Ступайте в Цуньцзюйтан, я хочу увидеться с жунхуа Шэнь, – велела я евнухам.

Сяо Юнь вздрогнул, встал на одно колено и взволнованно затараторил:

– Прошу простить меня за то, что я скажу, но жунхуа Шэнь еще не до конца выздоровела, и лучше нам к ней не ходить. Тем более, госпожа, вам утром самой нездоровилось. Почему бы вам не вернуться во дворец и не отдохнуть?

– Со мной все хорошо. К тому же чего нам бояться. Просто сожжем побольше полыни, и все. Для чего нам еще столько служанок?

– В этом вы, конечно, правы, – с улыбкой сказал Сяо Юнь. – Но ваше тело – наше сокровище... – Он замолчал, заметив мой недовольный взгляд. Он перестал меня отговаривать и велел евнухам нести меня во дворец Чанъань.

Несмотря на то что приказ императора о присвоении шуи Фэн ранга фэй еще не был оглашен официально, слова Сюаньлина уже разнесли по всему гарему. Поэтому, когда я оказалась во дворце Чанъань, перед залом Юньчжаодянь уже скопилась очередь из желающих поздравить хозяйку, из-за чего стоящий сбоку Цуньцзюйтан казался еще более заброшенным. Внутри было очень тихо, но я сразу заметила, что тут навели порядок, и комнаты стали вновь выглядеть так же изысканно, как раньше. Меня порадовало то, что исчезла атмосфера запущенности. Несколько служанок варили на жаровне лекарства, поэтому коридоры наполнял густой запах трав. Увидев меня, они поднялись и вежливо поклонились.

В спальне меня встретили Фан Жо и личные служанки Мэйчжуан – Байлин и Цайюэ. Я подошла к тетушке Фан и благодарно ей улыбнулась.

– Я слышала, что император приказал тебе заботиться о Мэйчжуан, пока она не поправится. Большое спасибо, тетушка.

– Госпожа, я не заслуживаю вашей благодарности. – Фан Жо скромно улыбнулась в ответ и указала на кровать. – Госпоже жунхуа сегодня намного лучше, поэтому хорошо, что вы пришли.

– Правда?

Не обращая внимания на Сяо Юня, который старательно подавал мне какие-то знаки глазами, я присела на кровать рядом с Мэйчжуан.

– Сестрица, я так рада, что тебе стало лучше, – сказала я.

У нее и правда цвет лица казался намного свежее, а еще нашлись силы, чтобы посмотреть на меня из-под полуприкрытых век и улыбнуться. Я не хотела расстраивать подругу, поэтому не стала рассказывать про то, что наложнице Хуа вернули прежнюю должность. Я старалась делиться только хорошим, чтобы Мэйчжуан хотя бы немного повеселела.

– Шуи Фэн теперь больше не Фэн, а фэй Цзин. И тебя тоже повысили, теперь ты снова жунхуа.

Мэйчжуан улыбалась мне, но как-то вымученно. Потеребив оборки на подушке, она тихонько сказала:

– Жунхуа или не жунхуа, разве это так важно? И какая разница между жунхуа и чанцзай? В конце концов, это просто слова. Я так устала...

Я подумала, что ее упадочное настроение вызвано болезнью и унижениями, которые ей пришлось терпеть, пока ее держали под стражей. Сложно было не грустить в таком положении. Мне очень хотелось ее подбодрить, поэтому я сказала:

– Сестрица, ты выглядишь намного лучше. Почему бы тебе не прогуляться немного? На улице замечательная погода и такой свежий воздух!

– Мне не хочется выходить, – вяло пробормотала Мэйчжуан. – Меня мутит от вида людей. Здесь мне хорошо, здесь тихо.

Во время нашего разговора в комнату вошел Вэнь Шичу и вежливо поклонился, но, увидев меня, он растерялся и замер у порога.

– Лекарь Вэнь, почему вы застыли? Раньше, когда мы встречались, вы вели себя иначе. – Меня развеселило его поведение, и я тихонько рассмеялась. – Раз уж вы пришли, позвольте сказать вам спасибо. Только благодаря вашим искусным рукам Мэйчжуан может вновь наслаждаться весной.

– Госпожа, я просто делал все возможное, чтобы выполнить ваш приказ, – ответил Вэнь Шичу. – По большому счету это не моя заслуга. Спасибо надо говорить тем мудрым придворным лекарям, которые разработали лекарство от эпидемии. У меня более скромные способности, но я старался изо всех сил, чтобы помочь вам и госпоже Шэнь.

– Господин Вэнь, во дворце давно известно, что вы лучше всех слушаете пульс. Не стоит вам так принижать себя.

Вэнь Шичу скромно улыбнулся и сел рядом с Мэйчжуан, чтобы проверить ее пульс. Фан Жо тут же накрыла ее запястье шелковым плат-ком.

Я неосознанно присмотрелась к руке подруги и заметила, что ногти у нее отросли цуня на три, а красная краска от цветочных лепестков осталась только местами.

Мэйчжуан слегка покраснела, когда лекарь прикоснулся к ее руке. На ее изможденном лице, куда падала тень темно-красного полога, этот румянец смотрелся очень странно: как болезненный румянец человека, находящегося в забытьи. Мэйчжуан пригладила волосы на висках свободной рукой и сказала:

– Вы пришли без предупреждения, а я непричесанная и неумытая. Простите меня за неучтивость.

Вэнь Шичу стало ужасно неловко. Он не осмеливался поднять голову и, чтобы скрыть смущение, пару раз покашлял.

– Госпожа, вы в первую очередь моя пациентка, и ваш вид не имеет никакого значения. К тому же император позволил вашему презренному слуге навещать вас в любое время. – Но, видимо, ему самому стало не по себе из-за неожиданного визита, поэтому он сказал: – Простите мне мою оплошность.

Мэйчжуан, увидев, что своими словами поставила лекаря в неловкое положение, поспешила его успокоить:

– Ничего страшного. Несколько дней назад, когда болезнь еще не отступила, я выглядела куда более безобразно.

Я прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос.

– Сестрица, ты остаешься красавицей даже тогда, когда болеешь. Помнишь, когда красавица Си Ши страдала от болей в сердце, дурнушка Дун Ши тоже начала хмуриться и хвататься за грудь, чтобы быть на нее похожей, но в результате лишь вызвала смех и презрение соседей ^[107]. Издавна известно, что красавица остается прекрасна и когда здорова, и когда болеет.

Мэйчжуан рассмеялась, но тут же закашлялась, а Вэнь Шичу покраснел.

– Моя сестрица жунхуа – девушка благопристойная и серьезная, и для нее очень важно всегда выглядеть прилично. На самом деле, лекарь мог бы проверить ее пульс и через занавеску, но, во‐первых, таких больных, как она, обязательно надо и осмотреть, и послушать, и опросить, и проверить их пульс. А во‐вторых, господин Вэнь уже не первый день ухаживает за тобой, вас уже можно считать хорошими знакомыми. Так что тебе совершенно не стоит переживать по этому поводу.

Вэнь Шичу расспросил Мэйчжуан о том, что она ест и пьет и как себя чувствует, после чего сказал:

– То, что вы едите жидкие каши безо всего и простые закуски, хорошо для желудка, потому что он быстро переваривает подобную пищу, но плохо для всего организма, потому что такая еда его не питает. К тому же, госпожа, ваши кишки и желудок еще не пришли в норму, поэтому вам надо наладить полноценное питание.

– Но я не могу есть ничего жирного. У меня нет аппетита.

– Лекарства сами по себе вредят желудку, это уже не очень хорошо. А если вы еще и есть будете плохо, то их эффект снизится и вреда от них станет больше, чем пользы, – мягко объяснил Вэнь Шичу и добавил: – Давайте я пропишу вам лечебное питание. – Потом он посмотрел на меня. – Госпожа цзеюй, кажется, у вас тоже не лучшее расположение духа. Думаю, вам стоит поесть суп из черной курицы и обыкновенного женьшеня. Это отличная подпитка для элемента инь, а еще он улучшает кровообращение и восполняет жизненные силы.

На утомленном лице Мэйчжуан промелькнула слабая улыбка:

– Зачем же так скупиться? Корень горного женьшеня намного лучше, и она может его себе позволить. Какой вообще толк от простого женьшеня?

– Госпожа жунхуа, вы просто не знаете, что у госпожи цзеюй с детства недостаточность крови, а горный женьшень восстанавливает недостаток ци. Это разные вещи. К тому же зима уже прошла и наступила весна. Боюсь, госпожа цзеюй не выдержит, если вместе с дурно пахнущим супом из черной курицы начнет принимать горный женьшень. Но, как говорится, «ци – командир крови, кровь – мать ци». Я думаю, что небольшое количество обыкновенного женьшеня благотворно повлияет на здоровье госпожи цзеюй.

– Ваши слова звучат разумно. – Мэйчжуан согласилась с доводами лекаря. – Тогда посмотрите на меня и скажите, что мне стоит добавить в свое меню.

– Ягоды годжи, бусенник и ямс помогут укрепить селезенку и пополнить ци, а густая рисовая каша с бутонами розы поможет справиться с застоем ци в печени и желудочными болями. Думаю, для вас такой рацион подойдет лучше всего.

– Большое спасибо за беспокойство, – поблагодарила я лекаря Вэня.

Мэйчжуан покосилась на меня и, пару раз кашлянув, сказала:

– Эх ты! Любишь же ты заставлять людей волноваться за тебя. Правда ведь, лекарь Вэнь?

– Это мой служебный долг, – вежливо ответил Вэнь Шичу.

Вскоре он попросил разрешения откланяться и вышел. Переступив порог, он остановился, закрыл полуоткрытое окно и обратился к Цайюэ:

– В последние дни на улице ветрено и прохладно. Не стоит держать окна открытыми с раннего утра и до позднего вечера. Это вредно для вашей хозяйки. Чтобы проветрить комнату, лучше открывайте окна ближе к обеду.

– Господин, вы намного внимательнее к мелочам, чем мы, – с улыбкой сказала служанка. – Мы так рады, что император назначил именно вас лечить нашу госпожу. Без вас нам было очень тяжело.

– Госпожа цзеюй много раз напоминала вам как следует заботиться о своей хозяйке. Но, кажется, вы не особо старались.

Отвлекшись от их разговора, я оглянулась на Мэйчжуан и увидела, что она неподвижно лежит и бездумно смотрит на полог над кроватью. Я подумала, что она устала после долгого разговора, поэтому подошла и поправила ее одеяло. Я хотела уговорить ее поспать, но подруга резко перевела взгляд на меня и спросила:

– Ты не очень хорошо выглядишь. Что случилось?

– Ничего, просто не выспалась.

– Существует много причин, почему ты могла не выспаться, но, если ты не хочешь рассказывать, не надо. Не думай, что если я заперта в своей «берлоге», то не знаю, что происходит за ее пределами. Кажется, в последние дни жизнь постепенно налаживается, так почему бы тебе не сосредоточиться на своем здоровье? – Мэйчжуан помолчала немного, а потом спросила: – Как себя чувствует Линжун? Я слышала, что она приболела.

Я не хотела ее расстраивать, поэтому немного приукрасила:

– У нее легкая простуда. Ничего серьезного.

– Хотя эпидемия уже отступила, не стоит легкомысленно относиться к простуде. Она добилась благосклонности благодаря голосу. Печально будет, если она его потеряет.

– Я уже посоветовала ей быть осторожнее и поберечь его. Не знаю, достаточно ли ей прислали лекарств, но улучшений почему-то не видно. Наверное, это потому, что у нее и до болезни было слабое здоровье.

Мэйчжуан стала совсем вялой, поэтому я не стала засиживаться и сказала, что пойду.

– Ступай, и не надо ко мне часто приходить, а то сама заразишься, – сказала она. – Да и не хочется мне никого видеть. Слишком тоскливо на душе.

– Договорились! – сказала я и улыбнулась как можно веселее. – Тогда тебе надо поскорее поправиться, чтобы в следующий раз ты пришла ко мне в гости, а не я к тебе.

Когда я вышла во внешний двор, я увидела Вэнь Шичу, который рассказывал служанкам, что и в каких количествах надо добавлять в лекарство для их госпожи. Заметив меня, лекарь вежливо поклонился, а я в этот момент подала ему знак глазами, после чего под руку с Лючжу вышла на улицу. Ждать пришлось недолго. Не успели мы сделать и пары шагов, как Вэнь Шичу вышел вслед за нами.

– Мне неудобно было разговаривать при служанках, поэтому большое спасибо, что последовали за мной. – Я вежливо улыбнулась, но улыбка тут же сошла с моего лица. Я очень серьезно посмотрела на Вэнь Шичу и сказала: – Может, вы мне объясните, как Цзян Муян и Цзян Муи, которые прославились благодаря глубоким знаниям о женском и детском здоровье, вдруг смогли придумать лекарство от заразной болезни? С каких пор они умеют справляться с эпидемиями? Все это очень сомнительно. А еще они утверждают, что фэй Хуа ночи напролет помогала им, изучая старинные трактаты. Я могу поверить, что она немного разбирается в основных законах и правилах. Но если бы она взялась за искусство врачевания, у нее бы до смерти разболелась голова.

Вэнь Шичу помолчал, обдумывая ответ, а потом с опаской произнес:

– Если я скажу, что большую часть рецепта от заразы придумал я, вы мне поверите?

– Да, потому что у вас есть нужные умения. Но тогда ответьте, как рецепт попал к ним в руки?

– Я записал рецепт в тетради, но так как не продумал его до конца, я не посмел его использовать и спрятал в своем сундуке в лекарском корпусе. На время я про него позабыл, потому что занялся лечением жунхуа Шэнь, а они, скорее всего, случайно его нашли и забрали. Думаю, они добавили в мой рецепт еще несколько ингредиентов, но так как у них недостаточно знаний в этой области, лекарство получилось слишком сильным. Для наложницы Шэнь я разработал более щадящее лекарство с согревающими составляющими.

– Вы все правильно сделали, – я с одобрением кивнула. – Сейчас их считают героями. Если вы расскажете правду, никто вам не поверит. И даже могут обвинить в том, что вы желаете присвоить себе чужие заслуги. Но не беспокойтесь. Я обязательно с ними разберусь. Раз уж основную часть рецепта придумали вы, то это будет несложно сделать. К тому же, как говорят, когда птицу подстрелили, луки можно убирать ^[108]. Я уверена, скоро для вас наступят хорошие времена.

Когда через несколько дней я пришла во дворец императрицы, чтобы, как обычно, выразить ей свое почтение, во дворе меня ожидал сюрприз: из-за теплой погоды разом распустились несколько сортов пионов, и теперь древовидные пионы соревновались с травянистыми в том, кто из них красивее и пышнее цветет ^[109]. Весь двор был наполнен яркими красками весны. Особенно выделялись древовидные сорта, которые были так густо усыпаны пышными бутонами, что стали напоминать расшитую цветами парчу. Здесь были самые знаменитые сорта: желтый «Яохуан», фиолетовый «Вэйцзы» и двухцветный бело-малиновый сорт «Две сестры Цяо».

Все наложницы вместе с императрицей собрались в тени галереи, чтобы полюбоваться пионами и насладиться радостями весенней поры: пением птиц и благоуханием цветов. Наложницы императора вели оживленную беседу, и их нежные голоса напоминали журчание весенних ручейков.

В центре всеобщего внимания, конечно же, оказались фэй Хуа, которую вернули на место помощницы императрицы, фэй Цзин, которую так неожиданно повысили, и лянъюань Ду, которая носила под сердцем ребенка императора. Никто не мог их затмить. И среди этих троих выше всех нос задирала наложница Ду, хотя все вокруг понимали, что ей нечем гордиться, кроме своего живота. Но, как говорится, сын возвеличивает мать, поэтому после рождения ребенка ее ждало светлое будущее.

Только наложнице Ду императрица предложила присесть, велев принести для нее стул подстилку из гусиного пера.

– Ты уже на четвертом месяце, тебе надо быть особенно осторожной, – заботливо сказала императрица.

Лянъюань поблагодарила ее за заботу и устроилась поудобнее, чтобы вместе с остальными полюбоваться цветами. Я стояла неподалеку от нее и поэтому почувствовала слабый сладковатый аромат, который был мне незнаком.

– От тебя очень приятно пахнет, – обратилась я к наложнице Ду. – Мне кажется, этим ароматом раньше никто не пользовался.

Лянъюань усмехнулась и заявила с нескрываемым самодовольством и гордостью:

– Цзеюй, твоему острому нюху можно только позавидовать. Это пахнет пудрой, которую император подарил мне в прошлом месяце. Придворный лекарь сказал, что так как я беременна, мне нельзя пользоваться пудрой, пахнущей мускусом, поэтому Его Величество велел мастерам создать для меня новую. Мне сказали, что она сделана из сока жасмина и магнолии, смешанных с рисовой мукой. А еще у этой пудры очень необычное название. Она называется «Рабыня пленительных цветов». Эта пудра безопасна для ребенка и не сушит кожу. Я в нее влюбилась!

Она соловьем разливалась, расхваливая подарок императора. Я поняла, что ей очень хотелось похвастаться, но я не была знатоком пудр, поэтому улыбнулась и сказала:

– Получается, твоя пудра – очень редкая вещица. Это знак особой заботы императора о сестренке Ду.

– Сестрица, если тебе нравится, я тебе немного подарю. – Наложница Ду была довольна произведенным эффектом.

– Что ты! – Я рассмеялась. – У меня не хватит наглости, чтобы взять у тебя личный подарок от императора.

Наложница Ду бросила служанке кумкват, чтобы та очистила кожуру, а мне небрежно сказала:

– Ты, конечно, права. Не дело это – раздаривать добрые чувства императора. Сестрица, ты такая вежливая и скромная, что мне даже не хочется тебя уговаривать.

Хотя мне стало очень неприятно, я равнодушно ответила, что все понимаю. А вот гуйпинь Синь, которая стояла рядом со мной, не сдержалась и, презрительно усмехнувшись, сказала:

– Если это добрые чувства императора, то тебе стоит хранить ее как следует. Лучше всего поставить на столик с курительницей как подношение. Если ты будешь наносить эту пудру на лицо, боюсь, что под действием ветра и солнца добрые намерения государя иссохнут и улетучатся. – Договорив, Синь, не обращая внимания на остолбеневшую Ду, схватила меня под руку и отвела в сторону. Я слышала, как она бормочет себе под нос: – Я ни от кого не потерплю такого наглого поведения, и не важно, беременна она или нет.

– Сестрица Синь, успокойся, пожалуйста, – прошептала я. – К ней сейчас особое отношение. Какая тебе надобность с ней ссориться?

Императрице стало интересно, что же бормотала рассердившаяся наложница:

– Гуйпинь Синь, что ты только что сказала?

Фэй Цюэ, которая стояла рядом с нами и слышала, о чем мы с гуйпинь переговаривались, решила отвлечь внимание государыни:

– Ваше Величество, сегодня такая замечательная погода! Почему бы вам не выпустить Сунцзы погулять на солнышке?

– Фэй Цюэ, как же ты любишь мою кошечку! – Императрица довольно улыбнулась. – Ты готова целыми днями носить ее на руках, а вот цзеюй Чжэнь даже погладить ее боится.

Императрица повернулась к служанке по имени Хуэйчунь и велела вынести Сунцзы.

– Простите, что насмешила вас своей трусостью, матушка-императрица, – сказала я с робкой улыбкой. – Но неужели Сунцзы и правда послушно сидит на руках у фэй Цюэ?

– Правда. Мне кажется, что она умеет различать людей.

– Матушка, вы шутите? – наложница Цюэ рассмеялась. – Просто вы хорошо ее воспитали, благодаря чему теперь она не боится людей и не кусается.

Вскоре служанка вынесла Сунцзы. На солнце гладкая кошачья шерсть сияла так, словно бы ее смазали маслом.

– Матушка, по вашей кошке сразу видно, что вы очень хорошо за ней ухаживаете и сытно кормите, – заговорила фэй Цзин. – Только посмотрите на ее шерсть – блестит как атлас!

Хуэйчунь передала кошку в руки фэй Цюэ, и та начала ее тихонько поглаживать. Фэй Цзин задумчиво следила за движениями ее рук, а потом вдруг сказала:

– Я помню, что давным-давно сестрица Цюэ тоже воспитывала кошку. Ее звали Хэйшуй ^[110]. Она хорошо о ней заботилась, но в какой-то момент кошка пропала. Даже не знаю, что с ней случилось. Я просто хотела сказать, что сестрица Цюэ прекрасно умеет обращаться с этими мохнатыми малышами. – Наложница Цзин внимательно посмотрела на Сунцзы и спросила: – Почему она сегодня такая неспокойная? Кажется, она нервничает.

Кошка недовольно выгнула спину, но фэй Цюэ без какой-либо опаски продолжала ее гладить.

– Как же ей быть спокойной? Все-таки весна на дворе, – сказала она и тут же засмущалась, поэтому быстро заговорила о другом: – А что касается моей кошки... Раньше мне очень нравилось воспитывать кошек, но после того, как я родила старшего принца, лекари сказали, что кошек в моем дворце быть не должно. Поэтому мне пришлось отпустить Хэйшуй на волю.

Пока наложница Цюэ говорила, многие из слушательниц зачарованно смотрели, как ее пальцы в позолоченных ажурных наперстках, украшенных кусочками жадеита, скользят по гладкой шерсти Сунцзы. В сочетании лоснящейся шерсти и сверкающих на солнце наперстков была своя особая красота.

Я решила поддержать разговор про домашних животных и сказала:

– Многие держат дома кошек и собак, но наша сестрица Цзин решила отличиться. Когда я в прошлый раз пришла к ней в Юньчжаодянь, я даже испугалась, потому что увидела большой стеклянный сосуд, а в нем самую настоящую черепаху!

– Я просто люблю все тихое и спокойное, – рассмеявшись, пояснила фэй Цзин. – А черепах очень просто выращивать, потому что их не надо кормить чем-то особенным. Я с самого начала не хотела заводить того, о ком сложно заботиться, потому что я слишком неуклюжая и не справилась бы с такой обязанностью.

– Сестрица фэй, если уж ты себя считаешь неуклюжей, то что же сказать обо мне? Прошу, не говори так про себя, потому что я в десять раз неуклюжее тебя.

Все, кто слышал наш разговор, рассмеялись и продолжили веселую беседу.

Наложница Хуа, которую не интересовали беседы про животных, с интересом рассматривала цветущие пионы. Услышав смех, она обернулась и посмотрела на меня, недовольно хмыкнув.

– Шуи Фэн официально еще не признана фэй, – вдруг заявила она. – Цзеюй, почему ты все время повторяешь «фэй Цзин», «фэй Цзин»? Не слишком ли ты подхалимничаешь? – Усмехнувшись, Хуа покосилась на наложницу Фэн. – Совсем скоро тебя только так и будут называть. Куда вы так спешите? – Прикрыв рот рукой, наложница Хуа мерзко захихикала.

По двору разносился ее самодовольный смех, смешанный с шелестом цветочных лепестков и листьев. Я хотела ей возразить, но в груди вдруг резко все сдавило, а в глазах потемнело, вокруг появились беспорядочно кружащиеся звездочки. Мне надо было срочно отдохнуть.

Фэй Цзин молча отвернулась, не собираясь отвечать на оскорбления фэй Хуа. Другие наложницы перестали улыбаться и выглядели очень смущенно и виновато.

Императрица отломила розовый пионовый бутон и сказала:

– Фэй Хуа, не слишком ли ты придирчива? Разве так важно, огласили официальный указ или еще нет? Главное, что наш император уже считает ее фэй. Этого достаточно. Или ты не согласна?

Наложница Хуа перестала смеяться. Она ответила императрице, высоко вздернув подбородок:

– Может, так, а может, и нет. Те, кому улыбнулась удача, не боятся ждать, а для тех, кого удача обошла стороной, даже минута ожидания является мукой.

Императрица прекрасно владела собой. Она с улыбкой посмотрела на фэй Цзин и сказала:

– Сегодня уже двадцать третье, осталось всего несколько дней до церемонии возведения в ранг фэй. Тебе надо хорошенько подготовиться. – Затем она повернулась к фэй Хуа. – Почему ты считаешь, что фэй Цзин удача обошла стороной? Она вошла во дворец в тот же день, что и ты, и вскоре не только станет наложницей второго ранга, но и разделит с тобой обязанности моей помощницы и тоже будет управлять делами гарема. Тебе стоит порадоваться, что твоя сестра тебе поможет. А я порадуюсь, что смогу хотя бы немного отдохнуть.

Когда императрица замолчала, со всех сторон раздались одобрительные возгласы и поздравления.

Наложница Хуа мрачно усмехнулась и пристально посмотрела на розовый цветок, который держала императрица.

– Ваш цветок красив, вот только розовый – вторичный цвет, поэтому ему далеко до совершенства. Вокруг есть более красивые цветы, и пускай они из травянистого рода, а не древовидного, они выделяются среди других насыщенным красным цветом. Им далеко до «Короля цветов», но они, по крайней мере, щедро окрашены основным цветом ^[111].

Когда мы услышали слова наложницы Хуа, многие из нас неосознанно вздрогнули. Мы не знали, что сказать, так как заметили, что прическу фэй Хуа украшает насыщенно-красный травянистый пион, который подчеркивал ее яркую красоту и очаровательные глаза.

Всем было известно, что розовый – цвет, которым чаще всего пользовались наложницы, а красный был цветом главных жен. И вот перед нами стояла наложница Хуа с красным цветком в волосах и императрица с розовым в руках. Они словно бы поменялись местами. Вокруг царила гробовая тишина, потому что никто не осмеливался заговорить в такой напряженный момент.

Императрица посмотрела на розовый пион, который сжимала в своей руке. Мне показалось, что она хочет отбросить его в сторону, но не решается. А стоящая напротив нее фэй Хуа довольно ухмылялась, поставив государыню в затруднительное положение. Я не могла спокойно смотреть на эту сцену и вышла вперед.

– В детстве я выучила один стих, написанный Лю Юйси, и мне кажется, сейчас самое время напомнить о нем. Если императрица и старшие сестры позволят, я его прочитаю.

Императрица сразу же поняла, что я хочу ей помочь, поэтому без раздумий ответила:

– Прочитай, а мы послушаем.

Я начала читать стихотворение нараспев:

– Травянистые пионы, что цветут перед домом, очаровательны, но не тверды; лотосы, что цветут на пруду, чисты, но в них мало чувств; лишь древовидные пионы – краса нации, их цветение будоражит всю столицу ^[112].

Стоило императрице понять, какое стихотворение я читаю, она расслабленно расправила плечи и улыбнулась. Прикрепив пион к петельке на своей куртке, она сказала:

– Древовидные пионы – краса нашей нации! Люди сердцами решают, что благородно, а что низменно. Травянистый пион может очаровывать ярко-красным цветом, но в нем нет твердости, поэтому ему далеко до древовидного собрата, который считается красой и гордостью всего Китая. – Императрица взглянула на фэй Хуа, которая безуспешно пыталась скрыть свою злость, и широко улыбнулась. – Мы ведь вышли полюбоваться цветами. Сестренка Хуа, почему мне кажется, что ты чем-то недовольна? Не стоит принимать все так близко к сердцу и портить себе настроение.

С большим трудом сдержав кипящую в ней злость, наложница Хуа поклонилась и попросила разрешения удалиться. Она так спешила уйти, что не заметила, как ее жемчужное ожерелье зацепилось за ветку и порвалось. Звук падающего на землю жемчуга напомнил мне о внезапных летних ливнях. Жемчужины были размером с подушечку большого пальца, абсолютно круглые, все одного размера, а потому очень дорогие.

Фэй Хуа даже не почувствовала, что лишилась украшения, и обернулась, только когда услышала возглас цзеюй Цао. И в этот момент она наступила на юбку лянъюань Ду, которая поднялась, чтобы уступить ей дорогу. Наложница Ду пошатнулась и, пытаясь удержать равновесие, наступила на одну из рассыпавшихся жемчужин. Поскользнувшись на круглой бусине, она начала падать на землю, оглушая двор пронзительным визгом.

– Держите ее! – закричала фэй Цзин. – Скорее!

К счастью, рядом оказался проворный евнух, который успел подхватить беременную наложницу, но ему самому пришлось выдержать сильный удар тяжелого тела.

Императрица и фэй Цзин вздохнули с облегчением, когда поняли, что с ребенком императора не произошло ничего страшного. Мое сердце все никак не могло успокоиться и гулко стучало в груди. Я оглянулась по сторонам и увидела, что стоящая неподалеку фэй Цюэ невозмутимо гладит кошку императрицы, словно бы она не была свидетельницей ужасной суматохи. Это было странно и даже подозрительно.

– О, Амитабха! – воскликнула императрица, приложив руку к груди. – Как хорошо, что с наложницей Ду ничего не случилось.

Она хотела сказать что-то еще, но ее прервал крик фэй Цюэ и жуткий рев Сунцзы, которая вырвалась из рук наложницы и спрыгнула на землю. Не успели мы понять, что произошло, как взбесившаяся кошка понеслась в сторону наложницы Ду. Из котенка, которого всегда сытно кормили, вырос большой и очень сильный зверь, поэтому, когда Сунцзы ринулась вперед с огромной скоростью и свирепым видом, никто не посмел встать у нее на пути.

Наложницы шарахались от нее, наступали на рассыпанный жемчуг и с громкими криками падали на землю. Евнухи и служанки кидались на помощь своим хозяйкам, подхватывали под руки и помогали подняться. В такой неразберихе никто не мог понять, что делать дальше.

Сунцзы так внезапно сорвалась с рук наложницы Цюэ, что стоящие рядом не успели ничего предпринять, а лянъюань Ду просто впала в ступор. Я понимала, что сейчас случится что-то страшное. Я и так стояла в стороне, но мне хотелось отойти еще дальше. Но стоило мне только об этом подумать, как кто-то сильно толкнул меня в спину. Пытаясь удержать равновесие, я сделала пару шагов вперед и поняла, что падаю, причем прямо на живот беременной наложницы Ду и несущуюся на нее озверевшую Сунцзы. Горло сжалось от страха, я даже не могла закричать. Наложница Ду с ужасом в глазах смотрела в мою сторону. Ее слегка выпирающий живот казался почему-то чем-то священным и неприкасаемым. За те несколько мгновений падения я успела представить, какой милый малыш появится из ее живота. Я не успевала что-либо придумать, но твердо решила, что надо действовать. Я напряглась всем телом, изогнулась и с гулким грохотом ударилась о жесткую землю. Спустя мгновение на мою руку кто-то упал. Стало тяжело и очень больно. Щеку резануло чем-то острым, и место пореза опалила жгучая боль. Было так больно, что хотелось зарыдать у всех на виду, но я терпела, стиснув зубы. Мир вокруг наполнился испуганными криками...

Глава 16

Гуйпинь

Мою руку довольно быстро освободили от обрушившейся на нее тяжести чужого тела. Я совсем не удивилась, когда увидела, что хозяйкой этого тела оказалась не кто иная, как лянъюань Ду. Подбежавшие к нам наложницы окружили ее и стали расспрашивать, все ли с ней в порядке, не пострадала ли она. Кто-то переживал за нее искренне, а кто-то откровенно лицемерил. Несколько служанок убежали за придворными лекарями. Вокруг наложницы Ду собралась целая группа переживающих. Они поддерживали ее под руки и старались успокоить. А вот ко мне почему-то никто не подошел и не поинтересовался, не поранилась ли я. Оказавшись лицом к земле, я четко ощущала запах глинистой почвы и травы. Прямо перед глазами оказались влажные белесые кончики травинок, которые уходили в землю, и опавшие бордовые лепестки, напоминающие засохшую кровь. Попытавшись подняться, я снова упала на землю из-за острой боли, пронзившей пострадавшую руку. В голове пронеслась мысль, что еще немного, и она сломается. К счастью, в это время ко мне подбежали фэй Цзин и Чунь. Они бережно взяли меня под руки, помогли подняться и усадили. Будучи моей близкой подругой, Чунь-эр распереживалась так, что начала громко рыдать.

– Сестрица Чжэнь, с тобой все хорошо? – спросила она сквозь слезы.

Я осторожно прикоснулась к щеке, к тому месту, что ныло от боли, и увидела на пальцах кровь. Темно-красные пятна отчетливо выделялись на белоснежной коже и слегка пахли свежей рыбой. Я испуганно вздрогнула. Я всегда дорожила своей внешностью, и даже такая несерьезная рана вызвала сильное беспокойство.

Рядом тяжело вздохнула наложница Цзин, которая искренне за меня переживала. Она внимательно осмотрела мою щеку и вынесла вердикт:

– Похоже, это след от когтей Сунцзы. Хорошо, что царапины неглубокие. Думаю, никаких серьезных последствий не будет. Но ты все равно ранена. Что же нам делать?

Что делать? Я усмехнулась, ощущая неприятную горечь. Для всех вокруг я теперь наложница, которая хотела побороться с фэй Хуа за милость императора и проиграла. Какая теперь разница, ранена я или нет?

В покалеченной руке снова вспыхнула боль. Меня прошиб холодный пот, а чарующий весенний пейзаж перед глазами наполнился сверкающими звездочками. Превозмогая боль, я тихонько сказала:

– Ничего, это пустяки.

Чунь побледнела от испуга и дернула меня за рукав.

– Сестрица, не пугай меня, – сказала она шепотом.

Стоило ей только потянуть мой рукав, как по всей руке расползлась ноющая боль. Заметив, что я резко побледнела, фэй Цзин прикрикнула на младшую наложницу и велела меня не трогать. Чунь сразу же меня отпустила и больше не смела ко мне прикасаться. Она смирно сидела рядом, иногда шмыгая носом.

Императрица взяла ситуацию в свои руки. Она одновременно старалась утешить испуганную наложницу Ду и навести порядок среди галдящих наложниц. Прикрикнув на них, чтобы не шумели, она посмотрела в нашу сторону и заметила мою сгорбленную позу.

– Цзеюй Чжэнь тоже пострадала! – громко сказала она. – Помогите ей и лянъюань Ду дойти до бокового зала. Им надо отдохнуть. И позовите уже лекарей!

Стало немного легче, когда меня уложили на кушетку. Вскоре пришел и лекарь. Им оказался сам тидянь Чжан Ми ^[113]. Императрица переживала, что из-за волнения у плода в животе наложницы Ду может нарушиться циркуляция ци. Она сразу же направила лекаря к ней, а на меня посмотрела извиняющимся и в то же время утешающим взглядом.

У меня не было никаких возражений, поэтому я сказала:

– Пускай сначала осмотрят сестренку лянъюань. Ребенок императора важнее всего.

В глазах императрицы промелькнуло одобрение. Когда Чжан Ми положил пальцы на запястье наложницы Ду, в зале наступила абсолютная тишина. Сама будущая мать была очень испугана и взволнована, но выглядела вполне хорошо. Среди тех, кто молча наблюдал за действиями лекаря, были и те, кто искренне тревожился за ребенка наложницы Ду, и те, кто старался скрыть черные мысли, о которых не принято говорить вслух. И самое страшное скрывалось в том, что этих людей нельзя было отличить друг от друга. Пока водяные часы отсчитывали минуты, мне приходилось сжимать зубы, чтобы не застонать от жуткой боли в руке. За окном стояла прекрасная весенняя погода, но я не могла ею насладиться. Я, не шевелясь, лежала на кушетке и рассматривала круги, плавающие перед глазами. Мне казалось, что весна так далеко от меня, что мне за ней уже не угнаться. Наконец раздался невыразительный голос Чжан Ми:

– С госпожой лянъюань все хорошо. Ребенок тоже цел и невредим. Это воистину большая удача. Но госпожа сильно перепугалась, поэтому я пропишу ей успокоительные травы.

Императрица вздохнула с облегчением и вслух поблагодарила Будду.

– Теперь я спокойна. Если бы с ребенком что-то случилось, я бы чувствовала себя виноватой перед императором и прародителями, и вина мучила бы меня до конца жизни.

Сложно было сказать, что в этот момент думали и чувствовали другие наложницы, но первой заговорила фанъи Цинь:

– Наша сестрица Ду – настоящая счастливица! Ей очень повезло, что все обошлось.

Наконец на лицах наложниц появились улыбки. Они обступили лянъюань и осыпали приятными словами, чтобы ее подбодрить.

– Цзеюй Чжэнь тоже упала, и боюсь, что с ней не все так хорошо, как с наложницей Ду, – сказала императрица. – Лекарь Чжан, осмотрите ее.

Чжан Ми поклонился государыне и подошел ко мне.

– На рану, что на лице госпожи, надо наложить лечебную мазь, и все прекрасно заживет, а что касается руки, то это просто вывих. Я выпишу лекарство, и все быстро пройдет. – Лекарь сел рядом и начал вслушиваться в мой пульс, а я загляделась на его бородку с проседью, на которой солнечные лучи создавали замысловатые рисунки из пятен света и теней. Вдруг лекарь поднялся и на весь зал сказал: – Поздравляю, госпожа!

– Что вы такое говорите?! – возмутилась Чунь. – Сестрица чуть руку не сломала, а вы ее поздравляете?!

Я замерла, боясь пошевелиться. Смутные догадки роились в моей голове, а откуда-то изнутри поднималась неуправляемая волна радости. Но у меня не было уверенности, что мои домыслы верны.

– Вы хотите сказать, что я... – начала я и нерешительно замолчала.

Лекарь Чжан сложил руки перед грудью и низко поклонился.

– Поздравляю, госпожа, вы уже почти два месяца носите под сердцем ребенка.

Эта новость ошеломила меня и осчастливила. Я резко приподнялась и села, тут же вскрикнув от боли.

– Разве можно беременным женщинам так суетиться? – в шутку побранила меня императрица. Судя по ослепительной улыбке, новость о моей беременности обрадовала ее не меньше, чем меня.

Я посмотрела на лекаря и спросила:

– Это правда?

– Я уже несколько десятков лет служу лекарем при дворе, – серьезно сказал Чжан Ми. – Я могу ручаться за свои выводы. Но, позвольте доложить, Ваше Величество. У цзеюй Чжэнь слабый организм. К тому же, упав, она сильно испугалась, и это привело к тому, что состояние плода стало нестабильным. Я выпишу рецепт, который поддержит здоровье и плода, и матери. Сейчас госпоже цзеюй нужен полный покой. Если вы обеспечите ей тишину и спокойствие, то ее ребенок будет вне опасности.

– Тогда я побеспокою вас еще раз, – с улыбкой сказала императрица, – и попрошу лично следить за здоровьем цзеюй Чжэнь и ее ребенка.

– Ваш презренный слуга будет делать все, что в его силах, – смиренно ответил лекарь Чжан.

Государыня ласково улыбнулась и присела рядом со мной.

– Лекарь Чжан – величайший знаток искусства врачевания. Ты будешь под его присмотром, поэтому можешь ни о чем не волноваться.

– Ваше Величество, я не смогу выразить словами то, как я благодарна вам за вашу заботу.

– Вот и прекрасно! – радостно воскликнула фэй Цзин. – Пускай мы сегодня и перепугались, но, в конце концов, с лянъюань Ду все хорошо, а сестренка Чжэнь оказалась беременной. Это двойная радость для нашей семьи!

– Да-да-да, – поддержала ее императрица. – Фэй Цзин, завтра мы с тобой пойдем в зал Тунминдянь и поблагодарим богов за их милость. Фэй Цюэ и фэй Хуа, вы тоже идете с нами.

Наложница Цюэ молча улыбнулась и поклонилась, а наложница Хуа натянуто улыбнулась и сказала:

– В последние дни мне нездоровится, боюсь, что завтра я не смогу пойти с вами.

Императрица была явно недовольна таким ответом, но, прежде чем она успела что-то сказать, со стороны донесся чей-то тихий голос:

– Вам мало одной хворой сестрицы? Теперь еще и у фэй Хуа пошатнулось здоровье? Как же так?

Наложница Хуа, которую так нагло перебили, резко повернулась и мрачно уставилась на того, кто вмешался в ее разговор с императрицей.

– А я-то думала, кто же это говорит? А это наша матушка-фэй Дуань, которая так любит гулять.

Все присутствующие разом повернулись к наложнице Дуань. Им было любопытно, как она отреагирует на слова наложницы Хуа, но старшая наложница не обратила на них никакого внимания.

– Вот уж кто редкий гость, так это ты! – радостно сказала императрица. – Что тебя сюда привело? Сегодня такой прекрасный день, что даже ты выглядишь лучше, чем обычно.

Фэй Дуань пришлось опереться на руку своей служанки, чтобы присесть и поприветствовать императрицу, как того требовали правила этикета.

– Я оказалась здесь совершенно случайно. Лекарь посоветовал мне почаще гулять и греться на весеннем солнышке. Я намеревалась побродить по саду Шанлинь, но, когда мы проходили мимо вашего дворца, я услышала крики. Я забеспокоилась и решила проверить, не случилось ли чего плохого.

– Все хорошо. Ничего плохого не случилось.

Императрица весело разговаривала с фэй Дуань, но при этом не подпускала ее ни ко мне, ни к лянъюань Ду, потому что опасалась, что аура больного человека может повлиять на наше здоровье. Наложница Дуань все это прекрасно понимала, поэтому не стала задерживаться и вскоре откланялась.

Я приподнялась, чтобы попрощаться с ней, но в ответ получила лишь слабый кивок. Во время ее разговора с императрицей наложница Дуань вообще на меня не смотрела, но я заметила, что она крепко сжала кулак левой руки. Прощаясь, она спрятала левую руку в рукав, а потом так, чтобы никто не заметил, высунула палец, указала на меня и тут же спрятала его обратно. В это же время правой рукой она поглаживала золотой шейный обруч, выполненный в форме полумесяца. Напоследок фэй Дуань бросила в мою сторону многозначительный взгляд, словно хотела что-то донести до меня.

Мне показалось происходящее странным, поэтому я склонила голову и задумалась, после чего почти сразу же поняла, что она хотела мне сказать.

Стоило только фэй Дуань покинуть дворец, как в зал вошел Сюаньлин, которому только что доложили радостную новость. Он шел так быстро, что полы его халата развевались, словно на ветру. Не обращая внимания на других, он сразу же направился ко мне. Крепко сжав мои руки, он начал разглядывать меня так внимательно, будто бы видел впервые. Его взгляд спускался все ниже, пока не остановился на моем животе. Он завороженно смотрел на него, и его совершенно не волновало, что в этот момент думают другие наложницы и императрица. Наконец Сюаньлин сжал меня в своих объятиях и воскликнул:

– Это прекрасно! Хуаньхуань, это замечательно!

Поведение императора напугало меня. Краем глаза я заметила, что императрица опустила голову и задумчиво поглаживает края своей курточки, делая вид, что не замечает наших объятий. Рядом стояла наложница Хуа, чье лицо приобрело пепельный оттенок, а другие наложницы растерялись и не знали, куда деть глаза. Мне стало ужасно неловко и стыдно. Я попыталась высвободиться из сильных рук Сюаньлина и сказала:

– Ваше Величество, мне немного больно.

Только когда он меня отпустил, я заметила, как сильно он похудел за полмесяца, что мы не виделись. Он тоже не отрывал от меня внимательного взгляда. Заметив у меня на щеке несколько царапин, из которых все еще сочилась кровь, он осторожно прикоснулся к больному месту и спросил:

– Что случилось?

Хорошее настроение пропало так же быстро, как и появилось. Я отвернулась, чтобы он не видел моего уродства, и чуть слышно сказала:

– Мое лицо обезображено. Прошу вас, не смотрите на него.

Сюаньлин промолчал. Он посмотрел на повязку на моей руке, а потом повернулся к лянъюань Ду, которая с болезненным видом лежала на другой кушетке. Император хмурился все сильнее.

– Что произошло? – спросил он.

В его голосе не было ни капли строгости, но его взгляд был настолько тяжелым, что, на кого бы он ни посмотрел, все тут же виновато склоняли головы. Наложница Ду, которая сегодня натерпелась страху и глотала обиду, когда император, даже не обратив на нее внимания, сразу подошел ко мне, расплакалась и, всхлипывая, начала рассказывать о том, что с нами произошло.

Сюаньлина обуяла ярость еще до того, как рассказ был закончен. Заметив его состояние, наложница Цюэ упала на колени, вслед за ней на полу оказалась наложница Хуа, а после нее на колени стали опускаться и остальные наложницы.

Император даже не взглянул на них. Первым делом он пронзил гневным взглядом императрицу и спросил:

– Императрице есть что сказать?

– Позвольте сказать, что все, что сегодня случилось, произошло не по злому умыслу, а по неосторожности моих младших сестер. – Императрица даже в такой ситуации сохраняла спокойствие. Она мельком взглянула на фэй Хуа и как бы невзначай сказала: – Вы ведь не станете обвинять сестренку Хуа в том, что у ее ожерелья оказались слабые нити?

Сюаньлин лишь приподнял брови, не собираясь отвечать на ее вопрос.

– Значит, виноваты порванные нити? – равнодушно сказал он. – Найдите ремесленника, который делал это ожерелье, и выгоните прочь из дворца. Если еще что-то порвется, отрубите ему голову.

Наложница Хуа была совершенно спокойна, а вот стоящая рядом с ней на коленях наложница Цюэ заметно дрожала. А ведь совсем недавно она стояла во дворе и во время всеобщей суматохи равнодушно гладила кошку. В присутствии императора она стала совершенно другим человеком.

– Я этого не хотела! – заговорила фэй Цюэ и громко всхлипнула. – Наверное, когда я гладила Сунцзы, мой наперсток зацепился за ее шерсть, и поэтому ей стало больно. Она испугалась и чуть было не покалечила лянъюань Ду. – Она всхлипывала через каждые несколько слов. – Сунцзы меня поцарапала, поэтому я не смогла ее удержать. К счастью, цзеюй Чжэнь пожертвовала своим здоровьем, чтобы защитить наложницу Ду. Если бы не она, моя вина была бы столь огромна, что я бы ее не выдержала.

Она протянула правую руку, чтобы все мы увидели две яркие красные полосы от когтей на гладкой и белоснежной коже.

– Сунцзы? Кто хозяин этого животного? – прозвучал ледяной голос императора.

В глазах императрицы появился страх. Она опустилась на колени и сказала:

– Это я виновата. Мне было скучно, поэтому я занялась воспитанием Сунцзы. Она всегда была кроткой и послушной, но сегодня она словно сошла с ума. Я провинилась перед вами, государь. – Императрица повернулась к служанке и гневно сказала: – Найдите это животное и забейте до смерти. Из-за нее чуть не случилось огромное несчастье. Она не заслуживает жить!

Когда со двора донеслись пронзительные вопли Сунцзы, наложница Цюэ снова начала всхлипывать, но не посмела ничего сказать. Вскоре вопли кошки затихли. Император молча посмотрел на императрицу, а потом перевел взгляд на фэй Цюэ.

– Я вижу, что ты тоже сегодня пострадала, но во всем произошедшем есть и твоя вина. Я лишаю тебя содержания на полгода. Иди к себе и подумай о своих ошибках.

На лице фэй Цюэ не осталось ни кровинки. Она пристыженно склонила голову и заплакала.

– Сегодня столько всего случилось, что до сих пор в голове не укладывается, – императрица устало вздохнула и посмотрела на меня. – Цзеюй Чжэнь, я удивляюсь твоей неосмотрительности. Ты не только не знала, что беременна, еще и бросилась спасать наложницу Ду, не подумав, что это опасно. Тебе повезло, что раны оказались несерьезными. Если бы с тобой случилась беда, это стало бы трагедией для всего императорского дома.

Я опустила глаза к полу, потому что мне стало очень стыдно, а императрица направила свой гнев на Цзиньси и остальных моих людей.

– Я же приказывала вам хорошо следить за своей молодой хозяйкой, но вы даже не поняли, что она беременна. Если бы с ней сегодня случилось что-то плохое, я бы всех вас отправила в штрафные помещения, чтобы вы искупали свою вину тяжелым трудом.

Императрица редко так злилась, и это меня слегка напугало, но я не могла не вступиться за своих слуг.

– Они не виноваты. Просто я была невнимательна. В последнее время мне почему-то не хотелось ничего делать, но я подумала, что виновата весенняя меланхолия. А на то, что лунные дни задержались на полмесяца, я не обратила внимания, потому что со мной так часто бывает. Такое уж у меня здоровье. К тому же эпидемия еще не до конца отступила, поэтому я не хотела беспокоить утомленных лекарей по пустякам. – Я смущенно улыбнулась и добавила: – А еще я видела, что сестриц, которые были беременны, всегда мучили тошнота и рвота, а у меня таких симптомов не было.

– Даже наша умная младшая сестренка бывает глупой, – хихикая, сказала цзеюй Цао. – Тошнит тебя или нет, зависит от твоего организма. Например, когда я носила под сердцем принцессу Вэньи, тошнота начала меня мучить только на четвертом или пятом месяце.

Наложница Хуа расплылась в широкой улыбке и обратилась к императору:

– Ваше Величество, у вас не так много детей, поэтому мы все радовались, когда узнали о беременности лянъюань Ду, а теперь еще и цзеюй Чжэнь оказалась беременной. Это ли не благословение Небес? Они осыпали своей милостью наш великий род Чжоу. Поздравляю вас, государь.

Слова наложницы Хуа достигли сердца Сюаньлина, и он наконец улыбнулся.

– Когда я носила под сердцем принцессу Шухэ, – заговорила гуйпинь Синь, – лекари сказали, что в первые три месяца я должна быть очень осторожна. Я думаю, что цзеюй Чжэнь надо обеспечить отдых и полный покой, чтобы ничто не навредило ее ребенку.

Все наперебой стали что-то советовать, поздравлять, успокаивать, лишь одна фэй Цюэ все так же стояла на коленях и глотала слезы.

– Я думаю, что надо отправить сестренку цзеюй обратно в ее дворец и приказать лекарям позаботиться о ней, – сказала императрица.

– Сегодня двадцать третье, а церемония возведения в ранг фэй назначена на двадцать шестое, – задумчиво проговорил император. – Я прикажу Министерству церемоний в этот же день провести церемонию возведения цзеюй Чжэнь в ранг гуйпинь. Она станет полноправной хозяйкой дворца Танли и обращаться к ней надо будет гуйпинь Вань ^[114]. Императрица, прошу заняться приготовлениями.

– Я с удовольствием выполню ваш приказ. Хотя дней осталось не так много, я обязательно справлюсь. К тому же у меня есть помощница, фэй Хуа. Ваше Величество, можете ни о чем не волноваться.

Наложница Хуа прекрасно умела скрывать эмоции, когда на нее смотрел Сюаньлин. Вот и сейчас она смиренно улыбнулась и кивнула.

Император довольно взял меня под руку и сказал:

– Я тебя провожу.

Я лежала на кушетке и наблюдала за тем, как Сюаньлин направо и налево раздает приказы моим слугам. Сначала он велел Лючжу принести мне чай, потом приказал Хуаньби положить мне под голову еще пару подушек ради моего удобства, после этого он сказал Цзинцин закрыть ставни, чтобы они не стучали из-за ветра, и под конец велел Сяо Юню заменить одеяло на еще более мягкое и пушистое. Служанки и евнухи бегали туда-сюда, выполняя приказы повелителя, и при этом украдкой хихикали над нами.

Я слегка толкнула Сюаньлина и в шутку спросила:

– Вы всегда были такой капризный? Совсем ведь моих слуг загоняли.

Сюаньлин вдруг хлопнул себя по лбу.

– Вот же я бестолковщина! Для ребенка в такой период опасны громкие звуки. – Он посмотрел на Цзиньси, Сяо Юня и остальных слуг и велел: – Ступайте прочь.

– Эй! Если вы всех отошлете, кто будет за мной ухаживать?

Император взял меня за руку и нежно поцеловал ее.

– Ты ведь не против, если я сам за тобой поухаживаю?

– Как вы себе это представляете, Ваше Величество? – Я рассмеялась над его словами. – Если про это узнают посторонние, они посчитают меня ужасно избалованной. – Я привстала и поправила золотой обруч на голове Сюаньлина, который немного накренился после бега. – Ваше Величество, вам ведь не в первый раз принесли известие о том, что ваша наложница беременна. Что же вы так обрадовались? К тому же я не одна забеременела. Наложница Ду тоже ждет от вас ребенка.

Сюаньлин положил руки на мои плечи и, заглянув мне в глаза, спросил:

– Разве можно сравнивать нашего с тобой ребенка с другими? – Он ласково погладил меня по плечу. – Какая же ты глупышка! Даже если бы ты не была беременна, все равно не стоило рисковать своим здоровьем ради наложницы Ду.

Я отвела взгляд и посмотрела на вазу, в которой стояли цветущие ветви персика. Их раскрывшиеся недавно бутоны напоминали мне новорожденных детей.

– Я спасала не ее. Я спасала дитя, которое живет в ее утробе. Плоть и кровь императора, – негромко произнесла я и печально улыбнулась.

Императора тронули мои слова. Он с силой прижал меня к своей груди и потерся небритой щекой о мою нежную кожу.

– Глупышка! – воскликнул он. – Даже если она носит моего ребенка, ей никогда не занять в моем сердце столько места, сколько занимаешь ты!

Я опустила голову, и мой взгляд уперся в розовое стеганое одеяло из парчи. На нем синими и красными, золотыми и серебряными шелковыми нитями был вышит сверкающий феникс, сидящий на дереве утун ^[115]. Женщины, живущие во дворце, считали, что «Феникс на утуне» символизирует единомыслие и взаимное доверие супругов. Я смотрела на одеяло до тех пор, пока глаза не начали слезиться от слишком ярких красок. Наложнице Ду не занять столько места, сколько занимаю я? А что насчет наложницы Хуа?

Чем ближе ко мне был Сюаньлин, тем отчетливее я ощущала густой аромат «Искусства небожителей». Даже благовония, которые жгли в моем дворце, не могли перебить этот запах. «Искусством небожителей» назывались знаменитые румяна, которые любила фэй Хуа. Никто во дворце не пользовался ими, кроме нее.

Я задержала дыхание, чтобы не чувствовать запах другой женщины от Сюаньлина, а он даже не догадывался об этом.

– Я знаю, что в последние дни ты чувствовала себя несправедливо обиженной из-за фэй Хуа.

Его голос был полон нежности, но в ответ я могла лишь чуть заметно обозначить улыбку.

– На что же мне обижаться? Ваше Величество, вы повысили шуи Фэн до фэй. Я сразу поняла ваш замысел.

– Ты большая умница. Жочжао – тоже умная женщина. Она обязательно поймет, почему я так сделал. Я в ней уверен.

– Сестрица Цзин хорошо ко мне относится, и у нее спокойный характер. Я тоже в ней уверена.

В это время в комнату вошла Цзиньси с супом из ласточкиных гнезд. Сюаньлин забрал у нее миску и начал кормить меня с ложечки.

– Поскольку твой ранг повысился до гуйпинь, то Иньсинтан теперь станет Иньсиндянем, – сказал император ^[116]. – Но так как ты беременна, мы пока не будем ничего перестраивать.

Я послушно выпила суп из протянутой ложки и ответила:

– Мне здесь и так хорошо. Давайте просто заменим тан на дянь, и все. К тому же нынче казна не так полна, как обычно, поэтому нам не нужны лишние расходы. Золото и серебро можно потратить на что-то более полезное, чем на мою презренную особу.

– Мы раз за разом одерживаем очередную победу на юго-западе. Твой старший брат бьется не на жизнь, а на смерть. Он беспощадно уничтожает врагов, и его боится даже принц Жунаня. Как только мы победим и у нас с тобой родится ребенок, я сразу же повышу тебя до фэй Вань и построю тебе новый дворец.

Я улыбнулась и покачала головой:

– Мне нравится Танли, да и не стремлюсь я к положению фэй. Мне просто хочется спокойно жить вместе с вами и нашими детьми.

– Я всегда буду оберегать и тебя, и наших детей, – сказал император и прикоснулся губами к моему лбу. – Не беспокойся. Я уже направил огромное войско с правого фланга под командование твоего брата. Так для него будет безопаснее. Я возлагал на него большие надежды, и он меня не подвел. Он добился значительных успехов под руководством принца Жунаня и дворянина Мужуна.

– Я уже слышала новости про брата. Но я все равно не могу успокоиться, потому что... Мне кажется, уезжая на войну, он даже не думал о том, чтобы вернуться живым.

Сюаньлин ненадолго задумался, а потом сказал:

– Это меня в нем и восхищает. Но так как он единственный сын в вашей семье, я хочу, чтобы он поскорее вернулся и женился. – Император вдруг наклонился и прошептал мне на ухо: – Ничего не бойся. Сейчас ты должна только одно: спокойно выносить нашего ребенка и благополучно родить.

Я осторожно погладила свой плоский живот и тут же ощутила на своей руке большую и теплую ладонь императора. Все случилось так неожиданно, что я до сих пор никак не могла поверить, что внутри меня зародилась новая жизнь.

Я прикрыла глаза. Как бы то ни было, он отец малыша, который растет в моем животе, и, несмотря ни на что, он обо мне заботится. Я обессиленно оперлась о его плечо в поисках утешения и посмотрела на цветущие ветви персика, густо покрытые молодыми бутонами.

Дыхание императора становилось все тяжелее. Когда ухо обдало жаром, исходящим от его губ, мне пришлось тихонько толкнуть Сюаньлина и напомнить:

– Лекари сказали, что в первые три месяца надо быть очень осторожными.

Сюаньлин отстранился от меня, и я заметила, что он покраснел. Сейчас он выглядел как самый обычный мужчина, немного наивный и простодушный. Мне редко удавалось увидеть его таким, но это были приятные моменты, когда на душе становилось легко и безмятежно. Император взял со стола чайник и отпил прямо из носика. Успокоившись, он улыбнулся и сказал:

– Прости меня, я совсем забыл.

Он посмотрел на меня и увидел что-то, что заставило его застыть на месте.

– Хуаньхуань, в последние дни я ни разу не видел, чтобы ты улыбалась так же искренне, как раньше, – в его голосе радость смешалась напополам с грустью.

Я заглянула в его глаза и тут же опустила голову.

– Фэй Хуа ослепляет своей красотой, поэтому я думала, что император уже забыл, как выглядит моя улыбка, – негромко сказала я.

И в этот момент заслон, который сдерживал накопившиеся за последнее время обиды, пал, и из глаз скатились первые слезинки.

Император на мгновение замер, а потом сел рядом и начал вытирать слезы с моих щек.

– Я больше никогда не сделаю то, что огорчит тебя, – ласково прошептал Сюаньлин.

Я кивнула, хотя знала, что огорчит он меня или нет, зависит вовсе не от него. Но его намерений для меня было достаточно.

– Ваше Величество, в ближайшее время я не смогу о вас заботиться, да и вам не следует все время находиться рядом со мной. Может, вам переночевать у другой наложницы?

– Я больше тебя не побеспокою, – ответил император и обнял меня. – Я просто посижу с тобой. Ты ведь не против?

Я наслаждалась минутами тишины и спокойствия, но вскоре мне стало скучно, и я вспомнила о знаках, которые мне подавала наложница Дуань.

– Ваше Величество, – я улыбнулась и слегка отодвинулась от императора, – наложница Ду сегодня очень сильно испугалась. Вам следует сходить к ней и проверить, как она себя чувствует.

Сюаньлин задумался, но почти сразу же ответил:

– Хорошо. Тогда я приду к тебе завтра.

Сумерки сгущались все сильнее. К вечеру зарядил дождь, но ближе к ночи он закончился и тучи разошлись, открывая взору смутный полумесяц нарастающей луны. Его края были размыты, словно он был покрыт слоем разлитого молока или дымовой завесой. Я приказала, чтобы в задней части Иньсинтана не зажигали свечи, поэтому он освещался только блеклым светом луны, проникающим сквозь полупрозрачную оконную сетку и создающим на моей одежде узоры из светлых и темных пятен. В сиянии ночного светила виднелись смутные очертания недавно распустившихся груш. Сквозь сетку на приоткрытом окне проникал насыщенный аромат пышно цветущих пионов «Яохуан». Вся комната была наполнена благоуханием цветов.

В третьем лунном месяце весенние пейзажи и ароматы цветов ночью были так же прекрасны, как и днем.

Мы с Цзиньси сидели в задней комнате при свете одной-единственной свечи.

– Матушка, как вы и приказали, я велела оставить боковые двери открытыми. Но вы уверены, что матушка Дуань придет? – спросила меня Цзиньси.

– Если бы, – ответила я устало. – Я вовсе не уверена. Это всего лишь мои догадки. Если она не придет, – я поглядела на служанку и улыбнулась, – мы с тобой просто полюбуемся луной.

– Кажется, у вас хорошее настроение, госпожа.

– Меня повысили до гуйпинь и теперь в моем распоряжении целый дворец. Тебя как мою ближайшую служанку тоже повысили до пятого класса. Разве мы не должны радоваться?

– Мое счастье полностью зависит от госпожи и ее сына-принца.

– Я же беременна чуть больше месяца. Почему ты уверена, что у меня будет не принцесса, а принц?

– Хотя император и не говорит об этом вслух, но в глубине души он хочет еще одного сына, потому что старший... – Цзиньси замолчала на полуслове и посмотрела на меня. – Госпожа, когда вы сегодня бросились на выручку госпоже лянъюань, у меня сердце в пятки ушло от страха. Вы рисковали своим здоровьем, а ведь вы даже не в приятельских отношениях.

В ее голосе звучали сомнения, и я прекрасно понимала почему. Я не спешила с ответом. Поглаживая юбку с мудреной вышивкой, я размышляла, стоит ли говорить правду. И все же я решилась:

– Если я скажу, что меня кто-то толкнул, ты поверишь? Я думаю, тот, кто это сделал, планировал, что я упаду прямо на живот лянъюань Ду и у нее случится выкидыш, и виновной в этом окажусь я. – Я презрительно усмехнулась. – Они хотели одной стрелой подстрелить двух ястребов.

Цзиньси совершенно не удивилась. Видимо, она ожидала чего-то подобного.

– В бесконечной войне внутри гарема любая забеременевшая наложница становится мишенью. Сегодня это была наложница Ду, а завтра мишенью можете стать вы, госпожа.

Поглаживая блестящий в свете луны браслет из белого нефрита, я с грустью улыбнулась:

– Наверное, сегодня ночью многие не смогут уснуть из-за новостей о моей беременности.

– Даже если бы вы не были беременны, они страдали бы от бессонницы из-за наложницы Ду, – то ли в шутку, то ли серьезно сказала Цзиньси.

И тут снаружи донесся шепот Сяо Юня:

– Матушка, к вам гостья.

Я взглянула на Цзиньси. Она поднялась и пошла открывать. Когда дверь отворилась с тихим скрипом, внутрь проскользнули две женские фигуры в темно-зеленых накидках. Их лица были прикрыты черной вуалью вэймао, колышущейся на ветру ^[117]. Сначала я подумала, что это служанки, которым приказали тайком выполнить поручение, но потом разглядела, что висок одной из женщин украшала веточка ракитника, выполненная из драгоценных камней.

– Матушка Дуань пришла, как и обещала, – сказала я, с улыбкой обращаясь к гостье.

Женщина откинула вуаль, позволяя разглядеть измученное болезнью лицо.

– Я уже ни на что не гожусь, – гостья грустно улыбнулась. – От Писяндяня до твоего дворца совсем недалеко, но мы шли целую вечность.

Я поспешила усадить ее и приказала Сяо Юню встать снаружи и следить, чтобы нас никто не увидел.

Наложница Дуань, заметив, что я до сих пор не смыла макияж и не переоделась, посмотрела на меня с одобрением.

– Гуйпинь, ты очень умная, раз поняла мои намеки.

– Я просто догадалась. Матушка сначала показала один палец, а потом указала на обруч в форме полумесяца, поэтому я и подумала, что ты придешь во время первой стражи, когда на небе появится луна ^[118]. – Я подождала, пока фэй Дуань выпьет чаю и немного отдохнет, а потом спросила: – Матушка, ты пришла под покровом темноты, потому что хочешь поговорить о том, что случилось днем?

Наложница Дуань поджала губы и мельком взглянула на Цзиньси. Я поняла, что она не хочет разговаривать в ее присутствии.

– Те, кто сейчас находится рядом с нами, верны не только мне, но и тебе, матушка, – с уверенностью заявила я. – Ты можешь говорить без опаски.

Фэй Дуань ненадолго задумалась, а потом положила на стол две крупные жемчужные бусины, нанизанные на тонкую белоснежную шелковую нить.

– Гуйпинь, посмотри, пожалуйста, на это внимательно.

Я не понимала, на что она намекает, поэтому послушно подняла шелковую нить и присмотрелась к ней в слабом свете свечи.

– Кажется, это нить от ожерелья наложницы Хуа, которое сегодня порвалось, – сказала я, хотя все же немного сомневалась.

Стоило мне произнести эти слова вслух, как у меня внутри все похолодело. Я наконец-то поняла. Обычно для жемчужных ожерелий используют нити в восемь или десять сложений. Только так они смогут выдержать вес тяжелых бусин. А на наложнице Хуа сегодня было ожерелье из очень крупного жемчуга. Для такого украшения надо было использовать нить в шестнадцать сложений, но у меня в руках была тонкая нить в четыре сложения. Меня поразило это открытие.

– Матушка, эту нить нашли во дворце императрицы?

– Именно, – ответила наложница Дуань, чуть заметно усмехнувшись. – Пока все были заняты лянъюань Ду и тобой, я подняла это с земли. – Она выпила еще немного чая и добавила: – Фэй Хуа славится своей предусмотрительностью, и тут такой промах.

– Так вот почему ожерелье фэй Хуа порвалось, просто зацепившись за ветку, – сказала я, скрывая свои эмоции. – А ведь она всегда так внимательна к мелочам.

Жемчужины, оставшиеся на шелковой нити, тускло поблескивали, отражая слабый свет свечи. Я наконец полностью осознала, какая опасность грозила всем нам сегодня. Если бы наложница Ду поскользнулась на рассыпавшемся жемчуге и упала, последствия были бы настолько страшными, что я боялась их даже представить... Я неосознанно положила руку на низ живота. Сейчас вот здесь, во мне, живет и дышит маленькое существо. Когда я представила, что со мной могло произойти то же, что коварные злодеи уготовили для наложницы Ду, мое сердце сжалось от страха...

– Большое спасибо за предупреждение, матушка Дуань. – Я была искренне благодарна старшей наложнице за заботу и внимание.

Фэй Дуань посмотрела на мой живот, и ее глаза наполнились теплым светом. Она тяжело вздохнула и сказала:

– Я пришла не только потому, что хотела предупредить тебя... Но и потому, что дитя в твоем лоне ни в чем не виновато. Любой ребенок – это проявление всего лучшего, что есть в его матери. Я не могла оставаться в стороне, поэтому считай, что совершила доброе дело ради этого дитя.

Ее слова тронули мое сердце. Наложница Дуань всегда держалась в стороне от суматохи гарема и ни к чему не проявляла интерес, но она всем сердцем любила детей императора. Несмотря на свое отвращение к цзеюй Цао и ей подобным, она никогда не проявляла неприязни к принцессе Вэньи.

Я поднялась и с огромным уважением в сердце поклонилась фэй Дуань:

– Большое спасибо, матушка, за заботу о моем ребенке.

У наложницы Дуань слегка покраснели глаза, и она тут же спрятала лицо за носовым платком.

– Раз уж мы об этом заговорили, я должна еще кое-что тебе сообщить. Говорят, что это ожерелье фэй Хуа получила в подарок от цзеюй Цао.

Я немного поразмыслила над этой информацией и поняла, что у меня уже не осталось сил на фальшивые улыбки. Я неосознанно скребла острыми кончиками наперстков по скатерти, а потом начала перебирать бахрому.

– Цао Циньмо намного опаснее фэй Хуа, – мрачно сказала я. – Клинок, которым она атакует, зачастую оказывается невидимым. Я уже несколько раз вступала с ней в бой и каждый раз оказывалась близка к поражению.

– Если фэй Хуа – тигр, то Цао Циньмо – его острые когти. Но ведь, в конце концов, она не смогла тебе сильно навредить? – сказала фэй Дуань с усмешкой. Но уже спустя мгновение моя гостья перестала улыбаться и очень серьезно сказала: – Самое важное – знать, в чьей руке находится клинок. Видимый он или невидимый, можно постараться уклониться от его ударов, хотя боюсь, что ран все равно не удастся избежать. Но, когда ты не знаешь, кто твой враг, это гораздо страшнее.

Фэй Дуань столько сил вложила в свою речь, что ее обычно бледное лицо покрылось красными пятнами. Она начала непрерывно кашлять, и казалось, что еще чуть-чуть, и она задохнется. Ее личная служанка тут же подбежала к ней и помогла принять лекарство.

– Матушка, чем же ты болеешь? – Я не смогла не спросить, увидев ее мучения. – Почему тебе никак не становится лучше? Я знаю одного очень хорошего лекаря, который прекрасно определяет болезни по пульсу. Позволь, я попрошу его осмотреть тебя.

Когда наложница Дуань отдышалась, она махнула рукой и сказала:

– Не стоит утруждаться. Я болею уже давно, и мне не помогают ни лекарства, ни каменные иглы ^[119]. Единственное, что мне остается делать, это больше отдыхать.

Раз она так сказала, я не стала ее уговаривать. Мы с Цзиньси проводили гостью до боковой двери и пошли в спальню. Какое-то время мы обе молчали, потому что осознавали, что ситуация складывается очень опасная. Со всех сторон шли бои и сверкали острые мечи.

Цзиньси помогла мне переодеться и лечь в кровать, после чего встала возле меня на колени и сказала:

– Матушка, вы только не думайте слишком много. Вам вредно переживать. Теперь мы знаем, что вам надо остерегаться не только фэй Хуа, но и цзеюй Цао. Мы будем предельно осторожны и, если они решатся навредить вам, встретим их во всеоружии.

Я облокотилась на подушку и посмотрела на служанку.

– Матушки Дуань не было во дворе в тот момент, когда все произошло, поэтому она знает не все. А я знаю. Думаешь, у меня получится закрыть на это глаза?

– О чем вы? – Цзиньси слегка удивилась.

– Лянъюань Ду еле удержалась, когда поскользнулась на жемчужине из порванного ожерелья наложницы Хуа. И именно в этот момент Сунцзы, которая спокойно сидела у фэй Цюэ на руках, вдруг взбесилась и бросилась на нее. Тебе не кажется, что это странно? Я знаю, что все кошки весной взбудоражены, но Сунцзы была хорошо воспитана. Так почему она вдруг поцарапала того, кто ее держал, и бросилась прочь?

В глазах Цзиньси, спокойно складывающей мою одежду, появился испуг:

– Вы хотите сказать...

– Только фэй Цюэ родила императору принца... – сказала я, многозначительно посмотрев на служанку.

– Но обычно матушка Цюэ держится в стороне, чтобы никто не навредил ей и ее сыну.

– Хотелось бы, чтобы все это оказалось напрасными переживаниями. Но ты сама знаешь, что у императора мало детей, и, возможно, это результат чьего-то злого умысла. А если это так, то вряд ли был всего один злодей. – Я задумалась ненадолго и задала еще один беспокоящий меня вопрос: – Что ты скажешь о фэй Дуань? Она давно живет вдали от гаремных войн. Ей совсем не обязательно лезть в эту мутную воду.

– Я уже давно служу во дворце, но встречалась с матушкой Дуань не очень часто. – Цзиньси говорила медленно, обдумывая каждое слово. – Но у меня такое ощущение, что она помогает вам не с плохими намерениями. Однако фэй Дуань не из тех, к кому стоит относиться легкомысленно и кого можно злить.

– Ты права, – я повернулась на спину. – Именно поэтому я отношусь к ней с большим почтением и строго соблюдаю правила этикета. А еще я понимаю, что у каждой наложницы есть свои причины поступать так или иначе. Думаю, что фэй Дуань помогает мне в основном потому, что у нее свои счеты к фэй Хуа.

– Согласна, – ответила Цзиньси и задула свечи.

Когда мы легли спать, комнату наполнил лунный свет, а на стенах затанцевали тени цветущих деревьев.

Глава 17

Мазь от шрамов

На следующее утро я пришла во дворец императрицы, но, как только я хотела поклониться, служанки подхватили меня под руки, а государыня, смеясь, сказала:

– Император сказал, что тебе больше нельзя кланяться. Ты лучше проходи и садись.

Когда я заняла место подле императрицы, она снова обратилась ко мне:

– Его Величество лично сообщил императрице-матери о твоей беременности. Тайхоу очень обрадовалась. Чуть позже мы вместе с тобой пойдем к ней, чтобы выразить свое уважение.

Мне оставалось только послушно склонить голову и согласиться.

У вдовствующей императрицы сегодня было хорошее настроение. Я поняла это сразу, как увидела, что тайхоу сама поливает цветы во дворе Инина из маленького чайничка. Увидев нас с императрицей, она повеселела еще больше. Помыв руки, она повела нас во дворец.

Я, согласно правилам дворца, встала чуть сбоку от императрицы, но тайхоу тут же сказала:

– Остальные могут постоять, а вот ты беременна, поэтому тебе дозволено сесть.

Я поблагодарила за милость и села. Проследив, чтобы я расположилась с удобством, императрица-мать посмотрела на свою племянницу и спросила:

– Как идут приготовления к церемонии, которая назначена на послезавтра? – Мельком взглянув в мою сторону, она добавила: – Гуйпинь – тоже высокий ранг, и нужна еще одна церемония. Но времени у тебя было очень мало, и я боюсь, что в спешке ты могла про что-то забыть.

Я поднялась и скромно сказала:

– Ваша преданная рабыня не посмела бы ни о чем просить. Пусть все будет на ваше усмотрение и усмотрение Ее Величества.

– Сядь уже, – сказала тайхоу. – Я прекрасно знаю, что ты девушка здравомыслящая. Но мы не можем опозорить имя нашего рода, объясняя это тем, что поспешили.

– Матушка, не волнуйтесь, – императрица широко улыбнулась. – Я уже все подготовила. И хотя из-за недостатка времени мы не успели сшить для гуйпинь Вань новый церемониальный наряд и подготовить парадный головной убор, но я уже велела Министерству церемоний взять наряд и убор, которые использовали для церемонии возведения фэй Цзин в ранг шуи.

– Хорошо, – тайхоу одобрительно кивнула. – Ты отлично справилась с поручением. Похвально, что ты действовала согласно обстоятельствам и при этом не нарушила нормы приличия. – Высказав свое одобрение, вдовствующая императрица махнула рукой стоящей рядом служанке, и та вышла вперед, держа в руках серебряный поднос, накрытый ярко-красным шелком. На подносе лежала шпилька из червонного золота, выполненная в форме жезла желаний жуи. Она была украшена от верхушки до кончика орнаментом в виде цветов лотоса, символов, приносящих счастье, и летучих мышей. А на верхушке были изображены «Бессмертные близнецы Хэ-Хэ» ^[120]. Я пригляделась и поняла, что это та самая шпилька, которую тайхоу подарила Мэйчжуан, когда узнала, что та беременна. В тот злополучный день, когда узнали, что беременность была ненастоящей, Сюаньлин в порыве гнева бросил шпильку на пол, отчего она надломилась. Но сейчас в месте слома появились сапфиры и шпилька выглядела как новая. Императрица-мать поманила меня к себе и сказала:

– Когда я узнала про беременность лянъюань Ду, я жаловала ей четки в виде браслета из жадеита, а тебе я хочу подарить эту шпильку, олицетворяющую пожелания гармонии и счастья.

В груди гулко застучало сердце, когда я вспомнила, сколько несчастий случилось из-за ложной беременности Мэйчжуан. Эта шпилька казалась мне предзнаменованием бед. Я настолько растерялась, что даже не подумала что-то сказать, а в это время тайхоу своими руками вставила мне шпильку в волосы и с довольной улыбкой сказала:

– Очень красиво.

Я наконец пришла в себя и вспомнила, что надо поблагодарить ее за подарок.

– Как я погляжу, матушке очень нравится гуйпинь Вань, – сбоку раздался негромкий голос императрицы. – В тот год, когда беременной была фэй Цюэ, матушка жаловала ей простые яшмовые подвески.

Мы еще раз обменялись любезностями, и тайхоу попросила меня быть особенно осторожной и следить за своим здоровьем во время беременности. Выйдя из дворца Инин, мы с императрицей распрощались и отправились каждая в свой дворец.

Когда я вернулась в Иньсинтан и переоделась в повседневную одежду, я заметила на туалетном столике множество новых бутыльков и баночек. Особенно в глаза бросалась небольшая шкатулка, покрытая глазурью светло-зеленого пастельного цвета, на крышке которой в очерченном линией прямоугольнике были нарисованы хризантемы. Когда я открыла шкатулку, я увидела внутри прозрачную лечебную мазь и почувствовала освежающий аромат.

– Что это? – спросила я у Цзиньси.

– Это лечебная мазь, которая называется «Нефритовая роса». Император велел принести ее, потому что узнал, что она лучше других лекарств помогает убирать шрамы, – ответила служанка с довольной улыбкой. – А это, – она указала на другую баночку, – крем под названием «Лицо, подобное нефриту». Он помогает избавляться от кровавых царапин. – Она указывала на разноцветные бутылечки и баночки, и в них оказывались лекарства, которые так или иначе помогали справиться со шрамами. И все это прислал Сюаньлин.

Я села перед зеркалом и посмотрела на яркие царапины, уродующие мое лицо. Мне еще повезло, что Сунцзы ударила меня ненароком, поэтому удар получился не очень сильным, а царапины неглубокими. Две красные линии, тянущиеся от уха к подбородку, выглядели, конечно, жутковато: словно бы на снегу нарисовали две кровавые полосы.

Цзиньси молча наблюдала за мной, а потом вдруг заявила:

– Госпожа, стоит мне только вспомнить про вчерашнее, меня начинает трясти от страха. Впредь вам надо быть аккуратнее, потому что теперь вы должны оберегать не только себя, но и вашего ребенка.

– Хорошо. – Я кивнула и, слегка приподняв брови, посмотрела на служанку.

Ей понадобилось не так много времени, чтобы понять, что я хочу от нее услышать.

– Я буду очень внимательно следить за вашей едой и питьем, – сказала Цзиньси. – Еще вчера император направил к нам повара с императорской кухни, чтобы он готовил лично для вас и ваша еда не проходила через чужие руки. Что касается лекарств, то их будет готовить лично лекарь Чжан. У него за плечами много лет службы во дворце, поэтому я уверена, что он все сделает правильно.

На душе стало немного спокойнее. Я переоделась в молочно-зеленую рубашку с короткими рукавами, сшитую из полупрозрачной шелковой ткани, и легкую светло-персиковую шелковую юбку. Полюбовавшись цветами, я почувствовала, что устала, поэтому прилегла на кушетку «сянфэй» ^[121] и задремала. Сквозь полудрему мне показалось, что рядом кто-то сидит, и, открыв глаза, я увидела худощавую женскую фигуру. Передо мной сидела Линжун.

– Ты так сладко спала, что я не посмела тебя будить, – сказала она, приветливо улыбнувшись.

Меня удивило, что в такую чудесную весеннюю погоду Линжун надела неприметный темно-зеленый халат. Лишь приглядевшись, я смогла заметить на ткани мелкий выбитый узор. Даже прическа у нее была самой простой – пучок в виде раковины улитки, украшенный одной лишь плоской серебряной заколкой с темно-бордовыми агатами и цветами из серебряной фольги и жемчужин. Линжун выглядела очень худенькой и тоненькой, словно ива, покачивающаяся над водой. В голове промелькнула мысль, что если она похудеет еще немного, то ее унесет ветром.

Но сильнее всего меня поразил ее голос. Как только я его услышала, я испуганно замерла. Только благодаря своему пению, похожему на пение иволги, она смогла привлечь внимание императора, и вот теперь, после ужасной простуды она лишилась своего главного достоинства. Теперь ее голос с болезненной хрипотцой был так же неприятен уху, как неумелая игра на флейте.

Заметив мое удивление, Линжун разочарованно отвернулась.

– Прости, сестрица, что напугала тебя, – грустно сказала она. – Не надо мне было в таком виде выходить из дворца.

Я схватила ее за руку и спросила:

– Что же это за ужасная простуда? Лекари совсем за тобой не следят?

Линжун покачала головой и через силу улыбнулась, хотя глаза у нее были на мокром месте:

– Лекарь сказал, что использовал очень сильные лекарства, чтобы побороть болезнь, но они повредили горло.

– Что это был за идиот?! – со злостью закричала я. – У тебя всегда было хрупкое тело. Как он додумался использовать настолько сильные лекарства?! Что же теперь делать? Я сейчас же пойду к императрице и попрошу ее выгнать этого негодяя.

Я опустила ноги с кушетки и стала обуваться, но Линжун удержала меня.

– Сестрица, не надо никуда ходить. Лекарь ни в чем не виноват. Я сама попросила у него более сильные лекарства, потому что хотела поскорее выздороветь.

Я вздохнула, стараясь усмирить свою злость.

– Но твое горло... Император что-то про это сказал? – спросила я, ощущая внутри сильное беспокойство.

Линжун горько усмехнулась и смахнула с колен невидимые пылинки.

– Я только-только оправилась от простуды, как спустя два дня император вызвал меня в свой дворец и попросил спеть для него, но, к сожалению, я не смогла. Тогда он велел мне отдыхать и восстанавливать здоровье. Так повторялось еще два раза, после чего он больше меня не звал.

Она говорила совершенно спокойно и даже безразлично, словно бы рассказывала о чужих бедах, которые не имели к ней никакого отношения.

– Когда это было? Почему я ничего об этом не слышала?

– Здесь нечем похвастаться. Зачем же кому-то об этом рассказывать?

На душе стало очень грустно, и я не могла не пожалеть подругу:

– Бедняжка, как же тебе тяжело, – сказала я.

Мы молча сидели друг напротив друга, и каждая думала о чем-то своем. Вдруг Линжун встрепенулась и даже улыбнулась.

– Сестрица, прости, что расстроила тебя своим рассказом. Но я ведь пришла совсем не для этого. – Она поднялась, сложила руки у пояса и низко поклонилась. – Я узнала, что ты беременна. Поздравляю со столь знаменательным событием!

Я рассмеялась и сказала:

– Ни к чему эти церемонии между подругами.

Линжун продолжила, не обращая на меня внимания:

– Когда мне вчера рассказали, что ты ранена, я так испугалась, что чуть в обморок не упала. Я не знала, что делать. Я хотела тут же помчаться к тебе, но я тогда только-только выпила лекарство и не могла выйти из дворца, поэтому пришла к тебе только сегодня. Надеюсь, ты на меня не обидишься. – Линжун перевела дыхание и спросила: – Сейчас тебе лучше?

Я в это время как раз села за туалетный столик и начала расчесывать волосы. Стоило Линжун упомянуть про пережитый вчера ужас, мое сердце наполнила ненависть, и я со злостью ударила расческой о столик из розового дерева. Звук удара еще долго звучал в моих ушах.

Подруга, увидев мое состояние, постаралась меня успокоить:

– Сестрица, не сердись так. Ту кошку Сунцзы уже убили. Я даже слышала, что лянъюань Ду настолько разозлилась на Сунцзы, что в порыве ненависти приказала отрубить ей все четыре лапы.

Я положила расческу на столик и сказала:

– Я злюсь не на Сунцзы, а на того, кто заставил кошку броситься на невинного человека.

Линжун задумалась над моими словами.

– Знаешь, после того как мне все рассказали, я полночи думала о том, что произошло во дворце императрицы, – неторопливо заговорила она. – Если это была не случайность, значит, кто-то заставил Сунцзы напасть. Но я кое-чего не понимаю. Во дворе тогда было много наложниц. Почему Сунцзы, соскочив с рук фэй Цюэ, кинулась именно к лянъюань Ду? Чем она отличалась от других?

Я опустила голову, размышляя над вопросом Линжун, и в какой-то момент на меня снизошло озарение.

– В тот день я почувствовала необычный запах, который исходил от наложницы Ду. Она сказала, что пахнет пудрой, которую ей подарил император, и такая пудра есть только у нее одной.

– Теперь все понятно. – Линжун даже оживилась, разгадывая эту загадку. – Не просто так матушка Цюэ часто играла с кошкой. Мы же все понимаем, что дети любой из наложниц становятся угрозой для старшего сына императора, а его родная мать уж точно не станет сидеть сложа руки. Конечно, это только мои предположения, но тебе надо быть во стократ осторожнее, чем прежде. Вчера их целью была наложница Ду, но боюсь, что после случившегося они нацелят свои мечи на тебя, сестрица.

Она говорила так четко и связано, что я даже вздохнула, вспоминая о прежней наивной Линжун. Сейчас она стала намного проницательнее. Я встретилась взглядом с ее серьезными глазами и кивнула.

Заметив мой пристальный взгляд, Линжун смутилась и скромно сказала:

– Я всего лишь озвучила свои глупые мысли. Ты ведь и сама все прекрасно понимаешь, а я тут выступаю перед тобой, как яйцо, которое решило учить курицу.

– Ты меня учишь только потому, что мы подруги, иначе не стала бы делиться своими мыслями. Тут нечего стесняться.

Линжун отвела взгляд, но спустя пару мгновений снова посмотрела на меня. Подойдя поближе, она начала рассматривать царапины от когтей Сунцзы.

– Заживает хорошо, – сказала она. – Главное, чтобы не осталось шрамов.

Я дотронулась до щеки и ощутила две выпуклые полосы.

– Не волнуйся. Лекарь меня осмотрел, а император прислал мне много лекарств. Думаю, что через несколько дней от этих царапин не останется ни следа.

Линжун задумчиво посмотрела на мазь, которую прислал Сюаньлин, а потом сказала:

– Это очень хорошая мазь, но в твоем положении нельзя использовать лекарства без разбору. К тому же эта мазь наверняка была подношением из чужой страны, а значит, не очень подходит для наших с тобой тел. Ты ведь со мной согласна?

Я подумала над ее словами и кивнула:

– Ты вполне разумно рассуждаешь.

Линжун достала из рукава небольшую круглую эмалированную баночку, расписанную яркими цветами.

– Это мазь против шрамов, сделанная по рецепту нашей семьи. Рецепт этот передается из поколения в поколение, – пояснила она. – Говорят, что именно эта мазь помогла принцу У, Сунь Хэ ^[122], вылечить шрамы на лице его любимой жены, госпожи Дэ. Согласно древнему рецепту, в эту мазь входят порошок из рыбных костей, янтарь, жемчужный порошок, костный мозг белой выдры, яшмовый порошок и мед, смешанный с очищенным соком из цветов персика. – Линжун говорила с полным знанием дела. – Цветы персика и жемчужный порошок придают лицу красивый и здоровый оттенок, порошок из рыбных костей и мед делают кожу более гладкой, яшмовый порошок и янтарь способствуют заживлению ран и рассасыванию рубцов. Но самый ценный ингредиент в этой мази – это костный мозг выдры. Благодаря ему шрамы постепенно исчезают и кожа выглядит так, словно бы никакой раны и не было.

На крышке изысканной расписной баночки были изображены позолоченные цветы, символизирующие четыре сезона года. Внутри оказалась молочно-белая полупрозрачная мазь, вкусно пахнущая цветами и травами. Дотронувшись до мази пальцем, я ощутила приятную прохладу. Меня поразило то, что такая редкая вещь оказалась в рукаве Линжун.

– Другие ингредиенты еще куда ни шло, но костный мозг белой выдры очень сложно достать. Его не найти даже в императорском дворце. Белые выдры водятся только в реке Фучуньцзян, и они крайне трусливы. Если попытаться их поймать, они ныряют в реку и прячутся в подводной пещерке. Лишь раз в год, когда они оставляют на берегах рыбу и дерутся за самок, можно найти погибших выдр или покалеченных, со сломанными лапками, которые уползают в свои укрытия. Вот тогда можно добыть немного костного мозга. Но нужны свежие кости, потому что из старых получится только костная мука. От нее тоже есть польза, но она не так полезна.

Линжун слушала меня с одобрительной улыбкой, а когда я замолчала, восхищенно воскликнула:

– Сестрица, ты так много знаешь! Кстати, обычно в эту мазь добавляют благовония с сильным сладким ароматом, но я подумала, что раз ты беременна, то их лучше не использовать. Вместо них я добавила свежесрезанные цветы, и аромат получился не таким резким, но при этом явного лекарственного запаха не ощущается. – Подруга протянула мне мазь и спросила: – Тебе нравится, как пахнет?

Принюхавшись, я ощутила насыщенный аромат, будто оказалась среди безбрежного моря цветов в саду Шанлинь в пору всеобщего весеннего цветения.

– Пахнет очень вкусно, – ответила я с довольной улыбкой. – Но это слишком дорогая вещь. Я не могу ее принять.

Линжун положила руку поверх моей, в которой я держала баночку, и крепко ее сжала.

– Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. Я не успокоюсь, пока не увижу, что от этих царапин не осталось ни следа. А ты ведь не хочешь, чтобы от переживаний за тебя мой голос охрип еще больше? – Линжун, волнуясь, говорила все быстрее, и с каждой последующей фразой хрипотца в ее голосе становилась сильнее. Даже разносились шипящие и скрежещущие звуки, словно сквозь ее зубы и губы прорывался сильный ветер.

Мне было тягостно слышать, как исказился ее чудесный голос, и я видела, как совершенно искренне она заботится обо мне, поэтому не смогла отказаться от подарка.

– Не забудь, что пока рана на лице не зажила, надо беречь ее от пыльцы и пыли. Весной их в воздухе очень много, – строго сказала Линжун. – А еще во дворце все еще часто жгут полынь, ведь болезнь отступила не до конца, и из-за этого в воздух попадает травяная зола. Если не защищать рану, она будет заживать намного медленнее. И помни, что, когда нанесешь мазь на лицо, стоит прикрываться от ветра. Лучше всего закрывать лицо вуалью.

Я всем сердцем была благодарна ей за искренние дружеские чувства.

– Ты столь много знаешь про лекарственные мази, – сказала я с улыбкой. – Лекарь сказал мне то же самое. Я должна беречь рану от пыли, пыльцы и золы.

Взволнованный блеск в глазах Линжун погас, и она стала выглядеть спокойнее. Ее лицо просветлело, как небо после ливня, когда темные тучи расходятся и открывают взору голубой небосклон с белыми облачками.

– Вот и славно, – Линжун улыбнулась и поднялась. – Сестрица, ты отдыхай, а я пойду к себе.

После ужина я маялась от скуки, поэтому вынула из корзинки вышивку с весенним пейзажем и взялась за иголку и нитки. Но успела сделать только пару стежков, прежде чем меня прервала принесшая чай Пэй.

– Матушка, вы решили повышивать? – спросила она. – Это же вредно для глаз и душевного спокойствия. Оставьте это мне, я закончу за вас.

Тут в комнату вошла Хуаньби со свежими цветами.

– Госпожа, чаю вам надо пить поменьше, – сказала она. – Тетушка Цзиньси сказала, что чай может плохо повлиять на ребеночка в вашем животе, поэтому пить его стоит пореже. – Она задумалась ненадолго, а потом спросила: – Может, мне приготовить для вас питательный бульон? Или суп с ласточкиными гнездами, медом и чистой росой?

Пэй покраснела, хлопнула себя по лбу и забормотала под нос:

– Какая же я глупая! Совсем забыла наставления тетушки Цзиньси. Она ведь еще говорила, что в еду не нужно добавлять фенхель, острый перец, корицу и ароматную смесь из пяти пряностей ^[123]. А еще что вам нельзя спиртное и жареное.

Младшая служанка меня насмешила. Я рассмеялась и сказала:

– Цзиньси слишком уж осторожничает. Думаю, ничего страшного не случится, если всего этого будет понемногу.

Хуаньби принесла вместо чая медовую воду и, проверив, чтобы она была не слишком горячая и не слишком холодная, передала ее мне.

– Госпожа, все-таки это огромное счастье, что вы забеременели спустя немногим больше года как вошли во дворец, – сказала она, взволнованно сверкая глазами. – Ваш ребенок – сокровище не только для императора и вдовствующей императрицы. Мы все во дворце будем беречь вас, надеясь, что вы благополучно родите для императора еще одного принца. – Хуаньби с улыбкой посмотрела на незаконченную вышивку. – Госпожа, вам сейчас надо больше отдыхать и набираться душевных сил. И не забывайте, что у вас больная рука. Поэтому оставьте эту вышивку дворцовым служанкам. К тому же не стоит вам заниматься сейчас подобными пейзажами.

Я слушала ее и видела, что говорит она вполне серьезно, от чистого сердца. После выговора она больше не стремилась меня предать. Сяо Лянь, следивший за Хуаньби, тоже говорил, что не замечал в ее поведении ничего подозрительного. Со временем я, успокоившись, снова стала ей доверять и поручать больше серьезных дел.

На самом деле я начинала эту большую вышивку, чтобы научиться приводить свое душевное состояние к абсолютному спокойствию, но сейчас, когда я переживала совсем по другим причинам, эта вышивка стала бесполезной.

– Ничего страшного, если ее никто не будет вышивать. Мне просто стало скучно, вот я за нее и взялась, – отмахнулась я от предложения Хуаньби.

– Госпожа, если вас настолько тяготит безделье, то почему бы вам не сшить маленькую кофточку и штанишки и не украсить их красивой вышивкой? – Хуаньби посмотрела на меня и задорно улыбнулась. – Когда принц родится, у него уже будет нарядная одежда.

Лючжу, стоящая рядом с нами, хихикнула и сказала:

– Да-да! Пора бы уже начинать. А то на седьмом месяце ваш живот станет таким большим и тяжелым, что вам будет очень сложно двигаться.

Меня растрогали их слова. Я тут же приказала сходить на склад и принести самые мягкие ткани, которые там найдутся. Вскоре служанки уселись кружком и начали кроить и шить детскую одежду в свете фонарей, а я сидела рядом и наблюдала за ними.

Проснулась я рано утром под пение иволги. Вскоре пришла Чунь, мы вместе позавтракали, а потом сели друг напротив друга и заговорили о всяких пустяках.

– Сестрица, я слышала, что перед самыми родами матери беременной наложницы дозволено войти во дворец. Это правда? – спросила моя соседка.

– Да, – ответила я. – Через восемь месяцев император дает свое дозволение.

Девушка очень тяжело вздохнула, чем сильно меня удивила: обычно она ни о чем не задумывалась и ни о чем не переживала. Она была взрослым ребенком, который целыми днями веселится и смеется. И тут вдруг начала вздыхать.

– Я так давно не видела маму, – сказала она. – А тебе хорошо. Когда малыш в животе станет совсем большим, ты сможешь встретиться с мамой.

Чунь выглядела столь несчастной, что я просто не могла остаться равнодушной. Ее слова затронули мое сердце, и я вспомнила маму и папу, которые в детстве окружали меня любовью и заботой. Из-за трогательных воспоминаний защипало в носу. Чунь была младше меня на два года и попала во дворец в тринадцать лет, после чего ни разу не виделась с семьей. Не было ничего удивительного в том, что она по ним тоскует.

Цзиньси сразу заметила, как поменялось наше настроение. Испугавшись, что я распереживаюсь, она поспешила успокоить и меня, и мою гостью:

– Госпожа Чунь, лучше подумайте о том, что в будущем, когда вы будете беременны, то тоже сможете увидеться с вашей матушкой, как и наша хозяйка. А еще не забывайте, что ваша матушка сможет спать спокойно, только зная, что у вас во дворце все хорошо. – Цзиньси широко улыбнулась и добавила: – К тому же во дворце так вкусно кормят! За его пределами не найти таких великолепных яств, – сказав это, служанка велела Пинь подать горячее молоко и ароматное кукурузное печенье.

Стоило Чунь увидеть сладости, как она тут же перестала вздыхать и, чуть ли не вытирая слюнки, следила за тем, как вкусности появляются на столе. Как же я завидовала ее простодушию! Ей достаточно было вкусно поесть, чтобы напрочь забыть обо всех своих заботах и переживаниях. В книгах часто упоминались люди с чистым разумом, и я думала, что Чунь-эр прекрасный пример таких людей. Если слишком много думать, то в первую очередь страдать от этого будешь ты сам.

Я улыбнулась, глядя на ее довольное лицо:

– Я узнала от твоей служанки Цуйюй, что тебе нравится кукурузное печенье, поэтому велела нашим поварам его приготовить. А еще попросила добавить в него молоко, чтобы оно стало мягче. Попробуй и скажи, вкусно или нет.

Чунь радостно ответила «Хорошо» и опустошила тарелку так же быстро, как ветер разгоняет остатки туч. Облизывая пальцы, она довольно сказала:

– Это печенье намного вкуснее, чем то, что пекут обычно.

Я посмотрела на нее с особой нежностью и улыбнулась:

– Если оно тебе так сильно понравилось, я прикажу поварам готовить его каждый день. Но при одном условии... Тебе нельзя переедать.

В глазах Чунь сверкнули радостные искорки, и она быстро-быстро закивала. А потом ее взгляд остановился на моем животе. Она осторожно прикоснулась к нему и спросила:

– Сестрица Чжэнь, а в твоем животе правда растет ребеночек?

– Да, но еще совсем крохотный. У него еще ни зубов, ни ручек.

– Такой маленький?! – Чунь удивленно захлопала ресницами и отдернула ладонь.

Когда она начала снимать с пальцев заостренные наперстки, я спросила:

– Зачем это ты?

– Я боюсь, что могу поранить его острыми наперстками, раз малыш настолько маленький.

Чунь меня так насмешила, что я чуть было не выплюнула воду, которую как раз пила в этот момент. Я еле сдержалась и сказала:

– Даже не верится, что ты можешь его поранить, ведь он еще не родился, а ты его уже так любишь. Я даже думаю о том, чтобы предложить тебе стать его тетей.

Длинные ресницы моей соседки затрепетали, а глаза заблестели, как черные жемчужины.

– Правда? Мне можно стать его тетей? – обрадованная Чунь засуетилась и начала снимать с шеи подвеску из чистейшего белого нефрита цвета овечьего жира. – Тогда я заранее оставлю подарок на его день рождения, чтобы он сразу же мог называть меня своей тетей!

– Хорошо, я приму твой подарок. Просто не могу отказаться. – Я дотронулась до живота и сказала: – Малыш, смотри, как сильно тебя обожает твоя тетя. Ты еще не появился на свет, а она уже оставила тебе подарок.

Чунь наклонилась и прикоснулась щекой к моему животу.

– Эй, малыш, – сказала она, – расти поскорее. Когда ты вырастешь, тетя угостит тебя самыми вкусными сладостями: печеньем с бобовой пастой, пирожками с каштанами, двухцветным печеньем и бобовыми рулетами, а еще сладкими личи и персиками, и мармеладом, и печеньем с грецкими орехами, и засахаренными грушами. Это самые вкусные вещи на свете! Тетя отдаст тебе все-все, и никто не станет у тебя их забирать. Ты только ешь и становись пухленьким ребеночком.

– А еще тетя родит для тебя много-много братиков и сестричек, чтобы тебе было с кем играть. – Я решила присоединиться к забаве Чунь-эр. – Малыш, ты рад?

– Сестрица, ты опять меня смущаешь. – Девушка обиженно надула губки и притопнула ногой. – Ты так любишь надо мной шутить, – сказав это, Чунь вскочила и скрылась за дверной занавеской.

Я думала, что она убежала в свои покои, но тут занавеска шевельнулась и из-за нее показалась голова Чунь с пылающими от смущения щеками.

– Сестрица, – зашептала она, – а семь или восемь детей хватит, чтобы твоему малышу было с кем играть в прятки?

Я больше не могла сдерживаться и расхохоталась на всю комнату. Меня так трясло от смеха, что вся медовая вода, что оставалась в пиале, пролилась мне на юбку. Всегда сдержанная Цзиньси тоже улыбнулась и повела меня переодеваться, Сяо Лянь согнулся от смеха и сел на землю, Лючжу хохотала, придерживая живот, а остальные зрители этой сцены хихикали, прикрывая рты руками.

Мне пришлось постараться, чтобы перестать смеяться.

– Ну все, хватит, – сказала я. – Не мы решаем, сколько у нас родится.

Чунь, увидев, как все над ней смеются, поняла, что сказала что-то не то, и покраснела еще сильнее. Она выпустила занавеску из рук и убежала.

Днем было тепло и солнечно. Я лежала на кушетке у окна в западной зимней комнате и коротала время за книгой. Служанки накрыли меня тонким шелковым одеялом светло-зеленого цвета, а под спину положили очень мягкое бархатное покрывало. Над кушеткой на серебряных крючках был закреплен полог из шелка цвета озерной воды, украшенный золотым рисунком. Рядом со мной лежало несколько серебристо-голубых атласных подушек, набитых гусиным пером. Наволочки украшали вышитые соцветия акации. Подушки эти были очень мягкими и удобными. После долгого чтения глаза устали и начали сами собой закрываться. Вскоре я уснула. Спала я крепко и проснулась только ближе к вечеру. Сквозь полудрему я услышала голос Сяо Ляня, который доносился снаружи. Кажется, он с кем-то разговаривал. И голос его собеседника был очень похож на голос Вэнь Шичу. В это время в комнате рядом со мной никого не было. Через полуоткрытое окно проникал вечерний ветерок, который приносил с собой аромат цветов. Из-за потоков воздуха полог надо мной колыхался и напоминал озерную гладь, по которой ветер гоняет волны, а золотой рисунок был похож на солнечные лучи, отражающиеся в воде. Мне совершенно не хотелось вставать, поэтому я просто перевернулась на другой бок, лицом к окну, и закрыла глаза, прислушиваясь к разговору снаружи.

– Простите, господин, – послышался голос Сяо Юня, – но наша хозяйка прилегла поспать после обеда и еще не проснулась. Позвольте узнать, по какому вы делу?

– Ничего страшного, я подожду, пока она проснется, – ответил Вэнь Шичу. – Я узнал, что ваша хозяйка забеременела, и пришел выразить ей свое почтение.

– Тогда подождите, пожалуйста, здесь, господин лекарь, а я пойду проверю, не встала ли хозяйка.

Какое-то время за окном было тихо, а потом я услышала звук шагов, и тусклый свет, проникающий сквозь ставни, вдруг пропал, отчего стало темно. Я слегка приоткрыла глаза и увидела, что за окном стоит Вэнь Шичу. Он молча пытался рассмотреть меня сквозь двойную оконную сетку и золотистый полог.

Мои длинные и черные как вороново крыло ресницы прикрывали чуть приоткрытые глаза, поэтому лекарь был уверен, что я все еще крепко сплю. В какой-то момент он вдруг положил руку на оконную сетку. Я испугалась, что он уберет ее, чтобы получше меня разглядеть, но он не стал этого делать. Лекарь все так же молча смотрел, как я сплю, и его взгляд бы наполнен любовью и тоской... Хотя из-за полога с золотой вышивкой он мало что мог увидеть.

Мне было не по себе, но, если бы я встала и начала ругать его, ситуация стала бы еще более неловкой. К тому же я не планировала разрывать с ним всякие отношения. Я хотела, чтобы в будущем мы спокойно общались и помогали друг другу. Вэнь Шичу всегда хорошо ко мне относился, и если бы не его забота, то вряд ли бы я сейчас наслаждалась жизнью во дворце.

Однако я не хочу быть ему обязанной за те чувства, что он называет любовью. Он преподнес свои чувства как папайю, но я не могу их принять, и у меня нет никакого желания дарить в ответ яшму ^[124]. Но, конечно же, я не оставлю его без награды. Не хочу, чтобы он думал, будто его служба мне была напрасной. Я сделаю так, чтобы он стал богаче и занял высокое положение при дворе.

Но он должен четко понимать, что несмотря на то, что мы оба теперь живем во дворце и наслаждаемся ярким цветением гранатовых деревьев ^[125], чьи бутоны напоминают маленькие огоньки, озаряющие наши глаза, мы сейчас совершенно в другом положении, нежели до того, как я вошла во дворец. Как говорится, облака и грязь вне красных стен и внутри них не одни и те же. Не важно, как сильно он тоскует по мне, его желания так и останутся несбыточными надеждами. Что касается моих надежд, то я четко высказала их ему еще до того, как меня привезли во дворец. Мне бы не хотелось повторять те слова, что однажды уже разбили ему сердце.

Притворяясь спящей, я повернулась спиной к Вэнь Шичу и как бы невзначай сбила рукой лежащий у изголовья аметистовый жезл жуи, который должен был помогать мне крепче спать. Раздался звон разбившихся драгоценных камней, и лекарь, испугавшись, тут же отпрянул от окна. В комнату вбежала Цзиньси, но, увидев, что я безмятежно сплю, подобрала с пола осколки и ушла.

Выждав время и убедившись, что за окном больше никого нет, я крикнула:

– Кто там за дверью?

В комнату вошла Хуаньби. Она помогла мне подняться и подложила под спину пару подушек.

– Госпожа, пока вы спали, приходил лекарь Вэнь, – доложила служанка.

Я притворилась, что меня удивила эта новость:

– Почему вы не пригласили его войти?

– Он пришел, чтобы выразить свое почтение, но в это время вы как раз спали. А потом прибежала служанка из Цуньцзюйтана и сказала, что их госпожа приглашает его проверить пульс.

– Вот оно что. На лекаре Вэне лежит большая ответственность, потому что именно его император назначил следить за здоровьем жунхуа Шэнь. Ему не так просто куда-то отлучиться. – Я подумала немного и спросила: – Может, у него было ко мне какое-то дело?

Хуаньби вынула из-за пазухи два листочка белой бумаги.

– Господин лекарь узнал, что вы поранили лицо, поэтому составил специально для вас два рецепта. Он сказал, что если у вас останутся шрамы, то можно смешивать эти лекарства с пудрой, и тогда их не будет видно.

Я просмотрела оставленные лекарем рецепты. Первое лекарство состояло из жемчужного порошка, смешанного с размельченными семенами мирабилиса и пропаренного на водяной бане; второе лекарство представляло собой пудру из хосты. Чтобы ее изготовить, надо было срезать цветы хосты, положить их в сосуд и залить самыми обычными белилами, после чего выпаривать, пока не получится пудра. Рядом с рецептами маленькими иероглифами было указано, что жемчужный порошок надо применять весной, а порошок из хосты – осенью. А чтобы эффект был еще сильнее, надо смешать порошки с утренней росой, собранной с листьев лотоса, и нанести на лицо тонким слоем. На втором листе оказался рецепт пилюль. Согласно ему в Праздник начала лета ^[126] надо было собрать цветущие, крепкие побеги пустырника и промыть их от пыли. Дальше следовало дать им высохнуть на солнце, а потом измельчить до состояния порошка и просеять. После этого порошок из пустырника надо смешать с водой и мукой, скатать полученное тесто в шарики и снова дать высохнуть. Затем шарики надо прокалить в течение часа в глиняной, плотно закрывающейся трехъярусной жаровне, после чего оставить на сутки запекаться на медленном огне. Перед применением полностью пропекшиеся пилюли следовало растирать в фарфоровой ступке. При этом пестик стоит выбирать с умом. Лучше всего подходят нефритовые пестики, на втором месте – пестики из оленьих рогов. И нефрит, и рога обладают увлажняющим эффектом и способствуют исчезновению шрамов.

Я отвлеклась от бумаг и посмотрела на Хуаньби:

– Ты спросила у него, с жунхуа Шэнь все в порядке?

– Спросила. Господин Вэнь сказал, что все хорошо, вот только она еще не в силах вставать с постели. Ей нужен покой и отдых. – Хуаньби улыбнулась и добавила: – Госпожа, вы все спрашиваете о других, но ведь вам тоже надо отдыхать.

– Хорошо, что лекарь Вэнь не забывает об этом, в отличие от меня. – Я еще раз пробежалась глазами по рецепту и улыбнулась. – Вечером я отдам рецепты Сяо Ляню и попрошу приготовить эти лекарства.

– Хорошо. – Хуаньби вежливо присела и удалилась.

Двадцать шестое число третьего лунного месяца посчитали самым подходящим днем первой половины года для того, чтобы я и шуи Фэн удостоились новых рангов. Еще солнце не успело взойти, а в Инсиньдяне уже вовсю кипела жизнь. Служанкам и евнухам не хватало рук, чтобы принять все подарки, которые приносили под присмотром особого караула, как того требовали правила церемонии. Каменную дорожку перед главным залом Танли застелили ярко-алым сукном, а у ворот меня ожидала украшенная нефритом повозка Чжэфэн, повозка Длиннохвостого феникса, которая использовалась только для церемонии возведения в ранг.

Я сидела у туалетного столика. Мне только что закончили делать прическу и макияж. Церемониальный наряд и головной убор принес личный евнух Сюаньлина Лю Цзишоу. Вместе с ними император прислал мне новые украшения. Согласно церемониалу, императрица в этот день убирала волосы в самый высокий пучок под названием «Стремящийся в облака», наложницы второго ранга фэй делали пучок пониже «Девять узлов фей», голову гуйпинь украшал пучок «Тройной узел феникса», остальные наложницы зачесывали волосы в «Пучок жуи», а служанкам следовало завязать волосы в простые «Пучки мудреца». У меня на голове, как того требовали правила, возвышался достойный, но скромный «Узел феникса».

Прическу мне нынче делала старая служанка, которую направила ко мне императрица. Она служила во дворце уже много лет, и звали ее тетушка Цяо.

– Матушка, у вас такой высокий лоб. Я расчесывала многих хозяек, но ваш лоб один из самых высоких, – сказала она после того, как закончила с прической. – Судьба приготовила для вас больше счастья и успеха, чем для других, ведь вы уже носите под сердцем ребенка императора.

Женщины во дворце верили, что чем выше лоб, тем счастливее судьба будет у его хозяйки. У меня с утра и так было хорошее настроение, но стоило услышать похвалу тетушки Цяо, на душе стало еще радостнее, поэтому я велела наградить ее за добрые слова.

Всего в моих волосах оказалось шесть больших шпилек: пара шпилек из красного коралла и золота, на которых были выгравированы иероглифы «счастье»; две шпильки треугольной формы «Покровительство неба»; и самыми броскими были две золотые шпильки, что были украшены перьями феникса, выполненными в технике филигрань, и жемчужными подвесками. Такие шпильки могли носить только наложницы ранга гуйпинь и выше, поэтому, несмотря на то, что Сюаньлин подарил мне их некоторое время назад, право носить их я получила только сегодня. Подвески были полностью покрыты ажурными золотыми и серебряными цветами. Над ними, словно зонтики, раскрывали свои крылья летучие мыши из жемчуга и лазурита, а внизу свисали длинные нити из жемчужных бусин и самоцветов, которые доходили до мочки уха. Шпильки «Покровительства неба» представляли собой бутон из шести одинаковых лепестков, которые, в свою очередь, были украшены цветами из мелкого жемчуга и жадеита, а с кончиков шпилек свисали тонкие и длинные подвески, искрящиеся при движении. Словно бы этих украшений было недостаточно, посередине пучка служанка закрепила еще несколько мелких шпилек: с рубиновыми бусами и жемчужными цветами, с кораллами и бирюзой, и напоследок волосы на висках украсила шпильками в виде кувшинов с приносящими счастье цветами.

Когда с украшением прически было закончено, я качнула головой и невольно воскликнула:

– Как тяжело!

Лючжу рассмеялась:

– Вы пока еще только гуйпинь, госпожа. Если вам уже тяжело носить такую прическу, что же будет, когда вы станете гуйфэй? Я слышала, что для церемонии возведения в ранг в прическу гуйфэй вставляют аж шестнадцать шпилек!

– Следи за языком! – недовольно сказала я.

– Девушка все верно говорит, – подала голос тетушка Цяо. – Матушка, неужели вы сомневаетесь, что император сделает вас своей гуйфэй после рождения принца? Да все при дворе знают, что вы его самая любимая наложница.

Улыбнувшись, я промолчала и вытянула руки в стороны, чтобы служанки помогли мне надеть церемониальный наряд. На меня надели ярко-алый халат длиной до пола с широкими рукавами. Он был сшит из узорчатой шелковой ткани, а спереди на нем красовались вышитые гуси, летящие по небу, и орнамент из чудесных трав, чье появление считалось счастливым предзнаменованием. Поверх халата полагалось надеть длинный шарф из парчи, вышитой золотыми нитями, с кончиков которого свисали кисточки с жемчужными подвесками. По нему тянулся длинный красочный узор из волшебных птиц луань-няо. Он спускался с плеч, достигал груди, а дальше поверх юбки опускался к ногам. Рукава халата были настолько длинными, что из-под манжет, украшенных причудливой золотой вышивкой и крупным жемчугом, виднелись лишь кончики пальцев. На талию повязали пояс, которым послужила красивая сине-красная лента, а на сгибы локтей накинули еще один ярко-красный шелковый шарф.

Поглядев в зеркало, я убедилась, что выгляжу торжественно и роскошно.

Церемония возведения в ранг гуйпинь отличалась от процедуры, которая использовалась для более низких рангов. Прежде было достаточно устного приказа Сюаньлина или провозглашения высочайшего указа. Но гуйпинь обладала одним из самых высоких статусов среди наложниц императора, поэтому ей следовало провести ритуал поклонения в Храме императорских предков, а затем ей вручался приказ о возведении в ранг, выполненный из сусального золота, и золотая печать. У золотых печатей, принадлежащих четырем наложницам первого ранга, даже было название: «золотое сокровище». Вот только масштабные церемонии в Храме предков проводились только во время большого жертвоприношения небу, церемонии присвоения титула императрицы и особо важных праздников. Когда дело касалось обычных наложниц, то поклонение предкам проводилось в сокращенном виде.

В благоприятный час я опустилась на колени позади фэй Цзин. В Храме предков царила торжественная атмосфера. Сыгун, смотритель Храма, зачитывал церемониальную поздравительную речь, а в это время министр налогов Ли Ляньцзи и главный церемониймейстер двора Чэнь Силе держали в руках шкатулки, покрытые красным лаком и золотой гравировкой, изображающей дракона и феникса. Внутри них скрывались до поры золотые приказы о присвоении нам с фэй Цзин высоких рангов. С крышек шкатулок свисали концы красных шелковых платков с золотым рисунком. Мне полагался приказ из четырех золотых листов, а фэй Цзин – из восьми. Золотые печати лежали в небольших ящичках, накрытых парчовыми лентами. Надписи на печатях были выполнены в стиле чжуаньшу ^[127]. В ширину печати были порядка одного цуня и девяти фэней, а в высоту – один цунь и два фэня ^[128]. Сверху их украшала фигурка сказочной птицы луань. Мы с фэй Цзин трижды провозгласили церемониальную фразу «Многие лета!», желая императору долгой жизни, и отправились в зал Чжаоян, чтобы поприветствовать императорскую чету.

Императрица чинно восседала рядом с Сюаньлином. Сегодня на ней был надет праздничный халат пурпурно-золотого цвета с рисунком в виде сотни фениксов. Из-под манжет и воротника виднелась желто-красная кайма нижнего платья, а между разошедшимися внизу полами верхнего халата можно было увидеть совершенно гладкую, без единой складки, юбку абрикосового цвета из мягкой ткани с вплетением золотых нитей. С плеч императрицы спускался белый шелковый шарф с орнаментом в виде желтых пионов. Вся ее поза демонстрировала достоинство и спокойствие.

– Фэй Цзин из рода Фэн, гуйпинь Вань из рода Чжэнь, сегодня вам жаловали высокий титул, – императрица говорила очень серьезно и строго. – Отныне на вас возлагается большая ответственность. Я надеюсь, что вы будете совершенствовать свои добродетели и поддерживать мир и порядок в императорском гареме. Я верю, что вы будете верно и усердно служить нашему императору и одарите его множеством потомков.

Мы с наложницей Цзин трижды склонили головы и почтительно ответили:

– Благодарим вас за совет, Ваше Величество. Мы очень рады.

Подняв голову, я увидела ярко-желтое одеяние Сюаньлина, на котором резвились девять драконов. По подолу его халата тянулся рисунок волн на большой реке, который символизировал бесконечные просторы нашей страны. Подняв голову в следующий раз, я встретилась с ним взглядом. Устремленные на меня глаза были наполнены нежностью и теплом. Меня словно бы овеяло весенним ветерком. На душе сразу стало теплее, и я, не удержавшись, улыбнулась ему в ответ.

Глава 18

Грушевый цвет

Обычно в начале четвертого лунного месяца наступала пора цветения яблонь, но нынче погода стояла прохладная, поэтому на заднем дворе Танли цвели только груши. Я редко выходила гулять, потому что рана на щеке еще не зажила до конца, да и из-за двухмесячной беременности постоянно чувствовалась усталость, поэтому я целыми днями либо лежала или сидела на кушетке, либо спала, чтобы скоротать медленно тянущееся время. Сюаньлин про меня не забывал и приходил составить компанию. Каждый раз он старался развеселить меня забавными рассказами про дворцовую жизнь, но ночевать не оставался, потому что придворный лекарь строго-настрого запретил. Посидев со мной, император отправлялся либо к наложнице Хуа, либо в покои Чунь, либо к другим наложницам, но это случалось гораздо реже. Сюаньлин приходил ко мне не очень часто, но поток его подарков был неиссякаем. Золото и драгоценные камни, узорчатые и тонкие ткани, а еще различного вида игрушки – все это несли в Танли.

– Если император подарит вам что-нибудь еще, то у ваших слуг руки отпадут от усталости, а в Танли не останется свободного места, – как-то пошутил Сяо Юнь.

После его слов я решила оставлять только те вещи, которые мне нравятся, а остальное преподносить в подарок императрице и другим наложницам в зависимости от их положения. Излишки, если такие были, отправлялись на временное хранение в задний павильон Иньлюйсюань.

Наступил очередной солнечный день. После купания я подумала, что не стоит делать сложную прическу, и завязала влажные волосы в простой пухлый пучок, закрепив только двумя шпильками с хрустальными ласточками. Потом я взяла подаренный Линжун крем и легкими касаниями нанесла его на шрамы от кошачьих когтей, а чтобы защитить рану от ветра и пыли, закрыла лицо нежной вуалью. Вуаль была сшита из очень тонкой ткани, которая защищала кожу, но при этом совершенно не мешала глазам. Сквозь нее были четко видны все предметы, поэтому она идеально подходила для моих целей.

Я приказала перенести кушетку во двор позади главного зала и поставить под цветущими грушами. Устроившись полусидя, я взяла в руки сшитый служанками набрюшник для младенца. С помощью иглы и темно-красной нити на абрикосово-желтом фоне постепенно появлялся узор «Сто зерен в раскрытом гранате» ^[129]. Каждый стежок являлся отражением моего ликования от того, что я впервые стану матерью, и радости от ощущения, что внутри меня растет ребенок. Уже после нескольких стежков мои губы сами по себе растянулись в счастливой и умиротворенной улыбке...

Утомившись вышивать, я подняла глаза и посмотрела на пушистые облака цветущих грушевых деревьев. На фоне белого цветения груш красиво выделялась моя красная юбка. Необычное сочетание этих цветов сразу бросалось в глаза. Когда дул ветер, он срывал с деревьев белые лепестки, и некоторые из них залетали внутрь и опускались на мою одежду, становясь похожими на только что выпавший снег, на котором еще никто не оставил следов. Моя душа была похожа на нетронутый снежный покров, словно бы все проблемы исчезли и наступил долгожданный покой.

Зная, что внутри меня растет маленькая жизнь, я ощущала безграничное счастье. Даже одежду я стала выбирать ярких и сочных цветов, а ведь раньше мне нравились пастельные и сдержанные оттенки. Нынче я с гордостью носила ярко-красные наряды, не скрывая своей радости. Моя юбка из мягкой шелковой ткани свисала с кушетки и стелилась по земле, словно туман, окрашенный лучами утренней зари.

Вино способно развеять любую тоску. И хотя сейчас я не грустила, мне все же захотелось его, чтобы сделать этот счастливый день еще радостнее.

– Цзиньси! – окликнула я служанку. – Принеси мне вина.

Вскоре она принесла мне «Грушевый цвет».

– Я знаю, что вы очень любите вино, госпожа, – сказала она с улыбкой, – но вам пришлось воздерживаться из-за повреждения руки. Но раз вам стало лучше, можно и выпить немного вина. Оно сделано из цветов груши, которые собрали в прошлом году. После приготовления мы перелили вино в кувшины и закопали. Позавчера этому вину исполнился год. Попробуйте, матушка, и скажите, вкусно или нет.

Как же это было символично, пить вино «Грушевый цвет» под грушами, усеянными белоснежными цветами! Я подняла чарку, словно бы провозглашая тост, и выпила залпом.

Цзиньси ушла, довольно улыбаясь. Она оставила меня, чтобы я наливала себе столько вина, сколько захочу, и чтобы не мешать мне наслаждаться прекрасными моментами.

Во дворе царила совершенная тишина. Лепестки груш бесшумно парили в воздухе. Это был редкий и потому ценный момент умиротворения и счастья, которого так сложно было достичь, будучи частью бурлящей дворцовой жизни. Первые чарки я пила не спеша, растягивая удовольствие, но потом стала пить быстрее и вскоре почувствовала опьянение. Я улеглась на кушетку и прикрыла глаза.

Когда я уловила звук шагов, у меня даже вопроса не возникло, кто это может быть. Только один мужчина мог так стремительно и уверенно вышагивать по моему дворцу. Я не стала подниматься ему навстречу и даже не открыла глаз. Мне было любопытно, как он поступит.

Сквозь щелочку приоткрытых глаз я увидела, как он молча кивнул Цзиньси и махнул рукой, отсылая ее прочь. Затем он подошел ко мне и сел рядом. Дул легкий ветерок, срывая с деревьев белые лепестки, отчего казалось, что идет белый дождь. Один из лепестков приземлился у меня между бровями. Сюаньлин тихонько хмыкнул, и в следующий момент я почувствовала, как теплое дыхание коснулось лба, а потом ощутила его губы. Я догадалась, что он убрал лепесток, лежавший на мне.

Сняв вуаль, прикрывавшую нижнюю часть моего лица, он начал осыпать его поцелуями, спускаясь ото лба к подбородку. Когда на губах оказался тот самый лепесток, я подхватила его языком и разжевала. Рот тут же наполнился свежим и сладким ароматом. Сюаньлин не думал останавливаться. Он поцеловал оголенное плечо, потом ключицу, а затем вернулся к губам. Моя нежная кожа начала чесаться из-за его щетины, и я больше не могла притворяться спящей.

– Сылан, как же вы любите пугать невинных наложниц! – сказала я и рассмеялась.

Сюаньлин улыбнулся и потер кончик моего носа:

– Я знал, что ты не спишь, но притворялась ты очень хорошо. Вот только тебя выдали дрожащие ресницы.

– Вы же знаете, что я человек искренний и простой, но все равно любите надо мной подшутить, – сказала я, обиженно надув губы.

Император ничего не ответил на шуточные обвинения, вместо этого присматриваясь к шрамам на моей щеке:

– Кажется, они стали светлее.

Я тут же прикрыла их рукой и отвернулась:

– Я сейчас такая же уродина, как Дун Ши. Не смотрите на меня, Сылан.

Император улыбнулся и спросил:

– Ты используешь мазь, которую я тебе послал? Надо подождать несколько дней, и твоя кожа станет такой же гладкой, как была прежде. Моя Хуаньхуань прекраснее всех на свете, и я не знаю никого, кто мог бы с тобой сравниться.

Мне вдруг захотелось подразнить Сюаньлина, и я сказала:

– У меня есть младшая сестра Юйжао. Ее уже сейчас можно назвать красой всего государства. Она нисколько мне не уступает.

– Правда? – На лице императора появился неподдельный интерес. – Неужели есть кто-то, кто так же красив, как Хуаньхуань? Хотелось бы мне на нее взглянуть.

Я сделала вид, что распереживалась:

– Ни в коем случае! Если вы увидите, насколько красива моя сестра, вы тут же сделаете ее своей наложницей, и совсем скоро в вашем сердце уже не останется места для вашей Хуаньхуань!

Увидев мое волнение, Сюаньлин сделался еще задумчивее:

– Если она может заставить тебя ревновать, значит, и правда несравненная красавица. Тогда я просто обязан внести ее имя в список наложниц. Хм, как думаешь, какой ранг ей присвоить? Цзеюй? Гуйпинь? Или сразу же сделать фэй?

Я больше не могла сдерживаться и от души расхохоталась. Отдышавшись, я решила рассказать правду:

– В этом году моей сестренке исполнилось семь. Надеюсь, Ваше Величество простит меня за шалость.

Сюаньлин сделал вид, что ошарашен этой новостью. В порыве поддельного гнева он усадил меня к себе на колени и укусил за мочку уха.

– Вот же хитрая проказница! – прошептал он.

Я, пытаясь увернуться от новых укусов и поцелуев, вертелась туда-сюда.

– Ваше Величество, не безобразничайте! – сказала я, сдерживая смех. – Лекарь говорит, что для вынашивания ребенка и моих спокойных родов вам надо держать себя в руках.

Император сейчас же меня отпустил и уложил на кушетку, а потом наклонился и приложил ухо к моему животу. Некоторое время он делал вид, будто прислушивается к тому, что происходит у меня внутри. Во время этой столь житейской и теплой сцены он выглядел как самый обычный муж, который заботится о своей жене и детях. На меня нахлынули эмоции, и я не удержалась и погладила его по оголенной шее. Вокруг нас цвели и благоухали груши, а я думала: «Вот что такое мирная и счастливая жизнь».

– Разве в два месяца можно что-то услышать? – спросила я у императора.

Он выпрямился так резко, что я невольно вздрогнула, а когда он обхватил меня и начал раскачивать из стороны в сторону, у меня слегка закружилась голова.

– Хуаньхуань! Хуаньхуань! – Император заливался мальчишеским смехом. – У нас с тобой будет ребенок! Ты даже представить не можешь, как я счастлив!

Я рассмеялась вслед за ним, и с меня слетели упавшие грушевые лепестки, наполняя окружающее пространство легким ароматом. Я обняла императора за шею и нежно сказала:

– Я тоже очень счастлива.

Сюаньлин подобрал один из грушевых лепестков и положил мне между бровями.

– У груши настолько белые лепестки, что их часто сравнивают со снегом, – сказал он, – но, когда они лежат на твоей коже, они кажутся бесцветными, а это значит, что кожа Хуаньхуань белее снега.

Я поднялась и приникла к груди Сюаньлина. Проведя рукой по подушкам, я собрала горстку полупрозрачных невесомых лепестков и сказала:

– У императора У-ди из династии Сун ^[130] была дочь, принцесса Шоуян. Однажды она отдыхала в зале Ханьчжандянь, а за окнами в это время цвела красная слива. Ветер сорвал один из цветков, и тот приземлился между бровей спящей принцессы. Цветок с пяти лепестками смотрелся на белоснежной коже настолько красиво, что служанки не стали его убирать и смыли его только через три дня. Женщинам, жившим во дворце, очень понравилось такое украшение, и они стали рисовать у себя на лбу яркие цветы сливы. Отсюда и пошел «Сливовый макияж». Как жаль, что цветы груши слишком блеклые и их нельзя использовать как украшения.

– Если тебе этого хочется, то украшение сделать не так уж и сложно, – сказав это, император взял меня за руку и повел в заднюю комнату Иньсиндяня.

Усадив перед зеркалом, он приложил цветок груши к коже между моими бровями, взял со столика кисточку, обмакнул ее в темно-красные румяна и обвел цветок по контуру. Потом он взял серебряный порошок и нарисовал пестик и тычинки.

– Что скажешь, Хуаньхуань? – спросил Сюаньлин, довольно улыбаясь.

Я посмотрелась в зеркало и заметила, что лицо сразу стало выглядеть свежее и изящнее. Такое украшение делало облик более нежным и даже чуточку кокетливым, в отличие от обычных хуадяней ^[131], которые порой смотрелись слишком вычурно.

– Красиво, – я посмотрела на императора с улыбкой, – вот только сам цветок груши белый, поэтому, если обводить его красными румянами, он не будет похож на настоящий.

Сюаньлин задумался, а потом развел руками:

– Больше я ничего не могу придумать. Если оставить просто белый цветок, то какое же тогда из него украшение? Надо выбирать что-то одно.

– Наш мир устроен так, что всегда надо выбирать что-то одно, и поэтому идеальная красота остается недостижимой.

– Главное, чтобы было красиво. Макияж для того и придумали, чтобы делать людей прекраснее, чем они есть, а не для того, чтобы он был правдоподобным. Давай-ка назовем это украшение «Прелестная груша». Тебе нравится?

Я еще раз посмотрела на свое отражение и улыбнулась:

– Сылан сам нарисовал, сам же и назвал. Как ловко!

Я видела, что императору очень нравится творение его рук, потому что с его лица не сходила довольная улыбка.

– А давай ты прочитаешь стихотворение про грушу, чтобы стало еще веселее, – вдруг заявил Сюаньлин.

После полудня ворота дворца закрыли и вокруг стало тише. Я задумчиво посмотрела на цветущие за окном деревья и недолго думая начала читать нараспев:

– Пустой мой двор наполнен одиночеством, весна уже прощается со всеми. Земля покрыта слоем грушевых лепестков, но гостя нет, ворота все закрыты ^[132].

Я осознала, что именно сказала, только тогда, когда слова уже были произнесены. Мне стало не по себе, и я мысленно начала ругать себя за глупую ошибку. Как я только додумалась читать государю стихи, наполненные жалостью к себе, тем более написанные от лица впавшей в немилость наложницы? Вот же невезение, что именно они первыми пришли мне на ум!

Но казалось, что Сюаньлин не обратил внимания на суть стихотворения.

– Сегодня такой замечательный весенний день, – спокойно сказал он, – мы с тобой наедине за закрытыми дверями в окружении цветущих груш. Почему же ты говоришь об одиночестве? Хотя в твоих стихах и есть груши, от них веселее не стало. Надо тебя наказать.

Император обернулся и, увидев на столике у окна недопитый кувшин с вином, принес его мне вместе с пустой чаркой.

– В наказание ты должна выпить.

Он наполнил чарку и протянул мне. Я выпила вино залпом, после чего посмотрела на императора и сказала:

– С тобою пьем вино мы вместе...

– И старость проведем вдвоем ^[133], – подхватил Саюньлин.

Он забрал у меня чарку, вновь наполнил ее до краев и, скрестив со мной руки, осушил ее одним глотком.

– Ведь именно так пьют из брачных кубков? – спросил он с улыбкой.

Во дворце было тихо. Казалось, что в нем не осталось никого, кроме нас. Но именно в этой тишине, ранее наполненной одиночеством, я проводила самые безмятежные и счастливые часы за последнее время. В груди разлилось благодатное тепло. Из меня еще не вышел прежний хмель, а тут я снова выпила, поэтому неудивительно, что щеки у меня запылали так, словно я их густо намазала румянами или будто у меня на щеках расцвели цветы персика.

Я оперлась рукой на туалетный столик, дерзко улыбнулась и сказала:

– Я уже прочитала стихотворение, теперь ваша очередь, Сылан. И не забудьте, что в нем должно быть про груши.

Сюаньлин задумался, а потом хитро прищурился и улыбнулся так, словно бы задумал какую-то каверзу.

– Утки-мандаринки плывут по одеялу, а под одеялом тем пара спит ночами. И пара та похожа на грушу седовласую, что нависает грозно над яблонькой младой ^[134].

Я засмущалась так, что на моем горящем лице можно было кипятить воду. Я охнула и воскликнула:

– Что за неподобающие шутки?!

Сюаньлин с трудом сдерживал смех:

– А что такого?

– «Седовласая груша» и «младая яблонька» означают восьмидесятилетнего мужа и восемнадцатилетнюю жену, седого старика и юную красавицу.

– Просто я подумал о том, что хотел бы состариться вместе с тобой. Уверен, что с возрастом ты останешься такой же красавицей, а я поседею, но останусь молодым в душе. Разве это плохо, если старик будет любить свою красавицу? – сказав это, он поднял меня на руки и уложил на кровать.

Я сразу разгадала его замысел и скинула с себя его руки.

– Никаких непотребств! – строго сказала я.

Он наклонил голову и ухмыльнулся:

– Ты только что дразнила меня своей младшей сестрой. Настало время наказать проказницу.

Мне было смешно, но при этом я старалась освободиться от его объятий.

– Ох, Сылан! Неужели я так сильно вас разозлила? – спросила я.

Он схватил меня за руки и крепко прижал к груди:

– Ты же знаешь, что отомстить никогда не поздно.

Парчовые занавески были наполовину свернуты, поэтому даже с кровати я могла любоваться цветущей грушей, чья крона напоминала сияющий лунный диск. Белые лепестки и ивовый пух беззвучно кружились в воздухе. Я пыталась припомнить, как же выглядят пестики и тычинки в цветах груши. Кажется, они были красноватыми, поэтому бутон напоминал осколок льда с кусочком красной яшмы внутри. На самом деле они сильно походили на цветы абрикоса, который цвел в день первой моей встречи с Сюаньлином.

Золотистые солнечные лучи проникали сквозь густые кроны и подсвечивали великолепные белоснежные бутоны. За окном бесшумно дул легкий ветерок и так же бесшумно летали грушевые цветы, а тишину внутри нарушало только наше дыхание. Сюаньлин старался двигаться медленно и осторожно, боясь поранить еще такую маленькую, но уже наполненную энергией жизнь, что росла в моем животе. Нас освещал теплый солнечный свет и обдувал ветерок. Лепестки груш кружились и опускались на пол. Когда я обняла Сюаньлина, мне тут же захотелось спать. Я спала, и меня, как безграничное море, окружали великолепные весенние пейзажи и похожие на снег лепестки груш.

В один из последующих дней Сюаньлин пришел ко мне сразу после утренней аудиенции. Я тогда как раз выпила лекарство от выкидышей и улеглась на кровать, закутавшись в ватное одеяло. В спальне все еще ощущался сладковатый запах ладана, который жгли вчера вечером. От остального мира меня закрывал полог, сшитый из той же ткани, что и дверные занавески. На нем небольшими группками были вышиты иероглифы «счастье», а снизу его украшала красная бахрома. Красный полог создавал в комнате романтичную и даже томную атмосферу.

Когда Сюаньлин зашел в спальню, его никто не сопровождал. Я отметила, что он уже успел переодеться. Он сменил официальный наряд на длинный халат из тонкой, украшенной золотой вышивкой ткани. Но в такой простой одежде он смотрелся еще красивее и величественнее. Увидев мое заспанное лицо и взъерошенные волосы, Сюаньлин улыбнулся и сказал:

– Ты стала лениться еще больше. Солнце уже высоко, а ты все лежишь.

– Я просто выполняю вашу волю и следую пожеланию вдовствующей императрицы. Вы хотели, чтобы я хорошо заботилась о себе и малыше, но мне не подходит такой образ жизни. Мне очень скучно целыми днями лежать и ничего не делать, – сказав это, я притворилась, что хочу подняться, чтобы поприветствовать его по всем правилам.

Сюаньлин меня сразу же остановил:

– Перестань! Зачем ты так серьезно воспринимаешь мои шутки? Лежи спокойно.

– Ваше Величество, вы сами это сказали, – я хитро улыбнулась. – Потом только не говорите, что я невежливо себя веду.

Император ущипнул меня за нос, потом скинул обувь, под которой оказались синие носки с вышитыми на них золотыми драконами, и, приподняв одеяло, спросил:

– Можно я немного полежу в твоем гнездышке?

Я подложила ему под голову новую подушку лотосового цвета, наполненную лепестками хризантем и пионов, и устроилась у него на плече.

– Какие у вас аккуратные носки, – сказала я, – очень похоже на работу сестренки Ань.

Он опустил взгляд на свои носки и какое-то время внимательно их разглядывал.

– Я не помню, чья это работа, – ответил Сюаньлин, – но, похоже, что ее. Она мастерски управляется с иголкой и нитками.

Я помолчала, а потом задала вопрос, ответ на который меня интересовал гораздо сильнее:

– Ваше Величество, а откуда вы ко мне пришли?

Он ответил без какой-либо запинки:

– Я был у жунхуа Шэнь.

– Мне сказали, что ей стало намного лучше и она уже может вставать с постели. Я дважды в день посылаю к ней своих слуг.

– Правда? – удивленно спросил Сюаньлин. – Когда я у нее был, она хотела поприветствовать меня, но подняться так и не смогла.

Я недоуменно склонила голову. Вчера ко мне приходила Цайюэ, служанка Мэйчжуан, и сказала, что ее хозяйка уже может вставать и даже ходить, вот только из дома пока не выходит. Возможно, она не стала подниматься, потому что все еще обижена на Сюаньлина за то, что тот приказал держать ее под стражей.

– Временами сестрица все еще чувствует слабость. – Я обязана была оправдать ее в глазах императора. – Все-таки от такой серьезной болезни не так просто вылечиться.

Сюаньлин хмыкнул, но ничего не ответил. Молчаливая пауза затягивалась, но тут он неожиданно сказал:

– Ты заговорила про болезнь, и я вспомнил кое о чем, что до сих пор меня злит.

– Ваше Величество, не гневайтесь, – негромко сказала я. – Если хотите, можете поделиться со мной. Я вас внимательно слушаю.

Какое-то время он задумчиво поглаживал уголок одеяла, а потом заговорил, обдумывая каждое слово:

– На днях фэй Цзин рассказала мне о том, что лекари Цзян, которые помогли побороть эпидемию, брали взятки со служанок и евнухов. Кто мог им заплатить, того они лечили в первую очередь, а тех, у кого не хватало денег, оставляли на произвол судьбы. Это низко и подло!

– У лекаря должно быть такое же заботливое сердце, как у родителей, – сказала я после недолгих раздумий. – Поступая так, они, с одной стороны, демонстрировали свои лекарские навыки, а с другой – полное отсутствие морали. Я презираю таких людей. – Я перевела дыхание и спросила: – Ваше Величество, вы помните, как с их помощью оклеветали жунхуа Шэнь?

Сюаньлин сначала нахмурился, но потом сказал таким тоном, словно бы не мог ничего с этим сделать:

– Я не забыл... Просто эпидемия отступила еще не до конца, поэтому я не могу их казнить.

Я приподнялась и заглянула ему в глаза:

– Я хотела бы порекомендовать вам лекаря, который может справиться с этой заразой. Его зовут Вэнь Шичу.

– О! – воскликнул император, и его глаза заблестели от радости и любопытства. – Продолжай.

– Как вы сами видели, после того как лекарь Вэнь занялся лечением сестрицы Шэнь, она быстро пошла на поправку. А еще до меня доходили слухи, что рецепт лекарства, который будто бы придумали братья Цзян, на самом деле разработал лекарь Вэнь, а они его просто украли. – Я замолчала, а потом гораздо медленнее и тише продолжила: – Ваше Величество, подумайте вот о чем. Цзян Муян и Цзян Муи всегда славились своими знаниями и умениями в области материнского и детского здоровья. Откуда у них вдруг появились знания, как бороться с эпидемиями? Я понимаю, что лекари изучают все аспекты медицины, но ведь только основы. Чтобы знания стали глубже, надо накопить многолетний опыт, а лекарь Вэнь как раз и занимается болезнями, которые схожи по симптомам с недавней эпидемией.

Моя речь заставила Сюаньлина задуматься. Поразмыслив, он решительно сказал:

– Я хочу встретиться с этим Вэнь Шичу. Если все так, как ты сказала, то мы сможем распрощаться с лекарями Цзян.

Я устроилась у него на груди и прошептала:

– Ваше Величество, как всегда, справедливы. Но нужно учесть и то, что сейчас все во дворце считают, что эпидемия отступила только благодаря братьям Цзян. Если вы казните их за взятки, то многие начнут осуждать вас за то, что вы слишком мелочны и не видите всей картины целиком. А еще я боюсь, что люди начнут распространять слухи за пределами дворца, и народ вас не поймет. Что вы думаете на этот счет?

– В конце концов, они оба люди наложницы Хуа. Мне надо быть осмотрительнее, когда дело касается ее и ее окружения, – император замолчал, а потом усмехнулся, – но, если я захочу их убить, я найду способ сделать это так, чтобы не возникло никаких слухов.

Чем больше государям приходится сдерживаться и терпеть, тем сильнее будет вспышка гнева, которая обязательно последует в будущем. И дело тут в том, что самолюбие и самоуважение у государей гораздо больше, чем у простых людей.

Я добилась чего хотела, поэтому могла немного расслабиться. Улыбнувшись, я зажала уши руками и замотала головой:

– Убивать, не убивать... Не хочу про это слушать! Мне страшно! Государь, я запрещаю вам об этом говорить.

– Хорошо, мы больше не будем это обсуждать, – сказал Сюаньлин, поглаживая меня по плечу. – Двенадцатого числа тебе исполняется семнадцать. Я планирую велеть Министерству церемоний устроить по этому поводу большой праздник. Думаю, ситуация подходящая: с юго-запада постоянно приходят хорошие вести, да и ты вдруг оказалась беременной. Тебе нравится такая мысль?

Я слегка повернула голову и покосилась на Сюаньлина.

– Как император скажет, так и будет, – ласково прошептала я.

Сюаньлин опять задумался, а потом процедил сквозь зубы два ненавистных мне слова «фэй Хуа» и замолчал.

– Ваше Величество, – позвала я его, – вы же в последнее время проводили ночь с фэй Хуа. Почему же ее живот так и остался пустым?

Видимо, сейчас его занимали совсем другие мысли, потому что на мой неожиданный вопрос он без раздумий ответил:

– У нее не может быть детей.

– Я слышала, что она была беременна и у нее случился выкидыш. Неужели это настолько искалечило ее тело?

Сюаньлин наконец понял, что сболтнул лишнего, поэтому не стал говорить дальше и сменил тему, начав расспрашивать о том, чем я занимаюсь и чем питаюсь, когда его нет рядом.

Немного побыв со мной, император пошел проведать наложницу Ду. Я проводила его взглядом и, как только он ушел, поднялась, надела обувь и накинула халат. Ко мне тут же пришла Цзиньси и принесла бодрящий напиток из зеленых слив.

– Матушка, вам не кажется, что вы поспешили подталкивать императора на убийство братьев Цзян? – озабоченно спросила старшая служанка.

Я мрачно усмехнулась, поглаживая пиалу с горячим напитком:

– Не поспешила. Я ведь уже рассказывала о том, что во дворце императрицы меня кто-то толкнул, чтобы я упала на лянъюань Ду. Я пока не знаю, кто именно это сделал, но уверена, что у этого человека черное сердце. После известий о моей беременности многие стали ненавидеть меня еще сильнее. Они больше не могут меня терпеть, я стала для них как гвоздь в глазах или иголка в пальце. За время эпидемии братья Цзян не только разбогатели, но и укрепили свое положение в лекарском корпусе. Из лекарей мы можем доверять только Вэнь Шичу, но он сейчас занят Мэйчжуан и Чжан Ми, но он слишком скромный и честный. Думаешь, нам стоит сидеть сложа руки и ждать своей участи, пока Цзяны замышляют подлость и выжидают момента, чтобы подсыпать яд в мои лекарства? Чем раньше мы с ними разберемся, тем лучше. – Металлический наперсток царапнул блестящую поверхность разрисованной лотосами голубой пиалы, и слух тут же резанул неприятный скрежет. – На самом деле император долго их терпел и давно бы убил, если бы они не были полезны.

– Матушка-наложница Цзин очень вовремя поговорила с императором, – отметила Цзиньси, слегка улыбнувшись. – Но надо еще, чтобы Цзян Муян и Цзян Муи попались в расставленную на них ловушку.

– Это просто, – сказала я с усмешкой, – таких жадных до денег людей легко выманить, пообещав им горы золота и шелка. Государь терпел их до поры до времени, а они, зазнавшись от успехов, даже не поняли, что вступили на смертельный путь.

Через два дня по дворцу начала распространяться новость о том, что братьев Цзян убили разбойники, когда те возвращались из дворца домой. Их обоих обезглавили, и головы бесследно исчезли. Император, памятуя о том, что лекари Цзян внесли огромный вклад в борьбу с эпидемией, выделил сто таэлей серебра и велел организовать достойные похороны. После этого он сразу же назначил Вэнь Шичу ответственным за борьбу с опасной болезнью. И внутри красных стен, и снаружи начали поговаривать о том, как государь заботится о своих подданных и насколько он великодушен и щедр.

Когда эта новость дошла до меня, я как раз обрезала лишние ветви на растущем под окном абрикосе. Узнав про смерть братьев Цзян, я лишь сухо улыбнулась. Наконец-то Вэнь Шичу получит заслуженную славу, а я рассчитаюсь за его прежние теплые чувства ко мне...

Глава 19

Весенние дни

Двенадцатое число четвертого лунного месяца было днем моего рождения. С тех пор как стало известно, что император хочет устроить праздник, в Танли бесконечным потоком хлынули желающие меня поздравить. Начиная с матушки-императрицы и заканчивая гэнъи, наложницами с самым низким положением, все шли ко мне и несли подарки. Даже наложница Хуа, с которой у нас была взаимная нелюбовь, очень старалась подольститься, передавая подарки окольными путями через евнухов или придворных дам. Я давно уже поняла, что живущие во дворце всегда превозносят сильных и унижают слабых. Если ты пользуешься благосклонностью императора, то готовься к потоку лести и подхалимства. Они не могли пройти мимо меня, ведь я в одно мгновение стала гуйпинь и будущей матерью ребенка императора.

«Весенний ветер принес мне удачу, а копыта лошади так быстры, что я смогу увидеть все цветы Чанъаня за один день» ^[135]. Можно было считать, что мне тоже несказанно повезло.

Целыми днями я только и занималась тем, что встречала и провожала гостей. Все время быть вежливой и сохранять дежурную улыбку было тяжело и скучно. Я несколько раз порывалась пойти на пруд, чтобы покататься на лодке и развеяться, но каждый раз на моем пути вставали Лючжу и Хуаньби. Они говорили, что там слишком сильный ветер и из-за него я могу простудиться. К тому же в это время года на пруду еще не было лотосов. Мне разрешали посещать только рукотворный купальный бассейн с резными перилами и яшмовыми ступенями. Там было красиво, но мне не хватало природного очарования настоящего пруда, поэтому, сходив несколько раз, я больше туда не возвращалась.

Накануне моего дня рождения Сюаньлин лично пришел меня поздравить и вручить подарки. Он преподнес мне подстилку из тигровой шкуры с золотым напылением, большой пятицветный узел, символизирующий наше душевное единство, рулон очень дорогой парчи с утками-мандаринками, горсть жемчужин, святящихся в темноте, ароматную и мягкую подстилку из меха цивет, дорогие благовония, золотое украшение сразу на четыре пальца, легкую одежду из красного шелка, три свитка с древними письменами и три баночки с лекарственной яшмовой мазью. А еще было восемь отрезов разноцветного атласа и куча безделушек, присланных в подарок из других стран.

Я была еще так молода, но уже избалована вниманием императора. Я жила среди гор золота и самоцветов, меня постоянно окружала роскошь, и тщеславия у меня было не меньше, чем у других женщин. Но, несмотря на это, я оказалась очень счастлива, когда увидела перед собой столь диковинные дары, которые сверкали и сияли так ярко, что в покоях, где царил полусумрак, было светло как днем. Но больше всего меня порадовало то, что Сюаньлин серьезно подошел к выбору подарков.

– Когда-то давно я прочитал книгу «Легенда о Фэйянь», – сказал он мне, – и еще тогда задался вопросом, правда ли, что император Чэн подарил Фэйянь все эти сокровища. И недавно я подумал, что если он преподнес это все своей наложнице, то и я смогу одарить тебя тем же. Я велел людям найти эти диковинки во что бы то ни стало и привезти во дворец. И все это ради твоей улыбки ^[136].

Счастливая улыбка расцвела на моих губах, а на щеках появились милые ямочки.

– Я только в летописях видела названия этих вещей и думала, что их не существует! – воскликнула я, не сдерживая эмоций. – Я думала, это просто сказки!

Сюаньлин взял в руки халат из тонкого красного шелка и накинул мне на плечи:

– Надень это завтра, и все падут ниц перед твоей красотой.

По ткани разлетелись серебристо-фиолетовые перья феникса. Тут перо, там перо, и создавалось впечатление настоящего оперения. Ткань мягко переливалась и искрилась, под лучами солнца приобретая синеватый павлиний оттенок. И хотя блестела она не очень сильно, я была уверена, что под яркими лучами солнца наряд из такой ткани обязательно привлечет всеобщее внимание.

Я рассмеялась и сказала:

– Я не хочу, чтобы все передо мной падали, я не жадная. Мне хватит и одного человека, восхищающегося моей красотой, если этим человеком будете вы, Сылан.

Сюаньлин обозначил шуточный поклон и рассмеялся:

– Я уже давно преклоняюсь перед тобой.

Вечером Цзиньси пересчитала все подарки, проверила, кто и что прислал, а потом доложила мне:

– Не прислали подарок только из дворца принца Цинхэ.

Давно я не слышала имени этого человека, да и сама о нем совсем не вспоминала, поэтому меня совершенно не взволновало отсутствие подарка от него. Я спокойно продолжила заниматься каллиграфией, а служанке сказала:

– Шестой принц – человек беззаботный и не любящий правила. Для него дворцовый этикет не имеет особого значения.

– Говорят, что у принца особенный подход к делам, – с улыбкой сказала Цзиньси. – Порой даже хорошо, что он что-то не делает, ведь стоит ему что-то сделать, и про это узнают все на свете. Он человек непредсказуемый.

Я окунула кисть в чернила, и в голове пронеслись воспоминания о наших с принцем встречах.

– Правда? – без какого-либо интереса спросила я, и на этом наш разговор о принце Цинхэ был окончен.

Банкет в честь моего дня рождения было решено провести в зале Чунхуадянь, который располагался в саду Шанлинь. Гости могли не только любоваться красочной отделкой здания, но и наслаждаться окружающими пейзажами за чаркой вина. Это ли не настоящий праздник для души и тела? Единственным недостатком Чунхуадяня было то, что он располагался далеко от пруда Тайе и из него совсем было не разглядеть воду.

В этот день я была в центре внимания. Я, словно бабочка, порхала между императрицей, наложницами и женами чиновников. Разных гостей собралось очень много, и всех их объединяло одно: на их лицах при виде меня расплывалась подобострастная улыбка. Мне не хотелось разбираться в том, что скрывается за ними: искренняя радость или мысленные проклятия. Кто улыбался от всего сердца, тот сможет разделить вместе со мной минуты счастья, а те, кто меня проклинал, пусть грызут ногти и завидуют моей славе и удаче. Для меня это был приятный способ отомстить им за косые взгляды.

Когда с торжественными поздравительными речами было покончено, в зале заиграла музыка, танцовщицы пустились в пляс, а гости наконец смогли в полной мере насладиться вином и угощениями. Юные танцовщицы только недавно были избраны и попали во дворец. Всем им было не больше шестнадцати, и у всех были нежные и простодушные лица без капли кокетства. Девушки очень старались донести до гостей истинный смысл песен и танцев. Их белые тонкие руки и грациозные фигуры двигались в такт чудесной музыке, и вокруг них, напоминая морские волны, развевались разноцветные одежды из тонкого шелка. Их выступление радовало и сердце, и глаза.

Мэйчжуан, конечно же, тоже пришла на банкет в честь моего дня рождения. Для нее это был первый выход в свет после болезни. Ей стало уже намного лучше, вот только выглядела она болезненно исхудавшей и такой же мрачной и совершенно спокойной, как стоячая вода в заросшем пруду. Она сидела за своим столом, ни с кем не разговаривая, и пила.

Нынешняя Мэйчжуан сильно отличалась от себя прежней: радостной, наслаждающейся своей удачей фаворитки императора. Любовь государя так же изменчива, как русло реки Хуанхэ. Тридцать лет ты можешь жить на восточном берегу, а потом за одну ночь оказаться на западном ^[137]. Ни о каких крепких узах тут и речи не идет. Я следила за подругой и думала о том, что даже если она вернет прежнее высокое положение, она будет вести себя намного скромнее и незаметнее, стараясь делать все, чтобы не привлечь лишнее внимание.

Только я знала, что в глубине ее души полыхает яркое пламя, подпитываемое обидой и злостью.

Через некоторое время после начала банкета я почувствовала легкое опьянение. Музыка и танцы мне уже наскучили, поэтому я стала рассматривать гостей и заметила, что принца Цинхэ нет в зале. Когда я спросила у Сюаньлина, где же шестой принц, он небрежно ответил:

– Я не знаю, где носит шестого брата.

Я не стала долго об этом думать. В конце концов, мы друг для друга всего лишь деверь и невестка. Даже если он единственный, кто знает, сколько тоски скрывается в моем сердце, даже если он питает ко мне невысказанные нежные чувства, все, что я могу сделать, это притвориться, что ни о чем не догадываюсь, как я раньше поступала с Вэнь Шичу.

Он ищет горную красавицу, что поллии подобна. Но я отнюдь не одинокая поллия, расцветшая посреди горной долины, я отломленная яблоневая ветка в руках императора. У каждого красивого цветка всегда есть хозяин, что уж говорить о людях! И это неизменно от века в век, и изменить такой ход вещей просто невозможно, да и не нужно.

Вот только, когда меня одолевают тоска и разочарование, я всегда вспоминаю о нежных цветах сияня, что расцвели в темном углу террасы Тунхуа, и о последних лотосах на озере той летней жаркой ночью. Воспоминания были столь яркими, что я все еще ощущала кончиком носа сильный сладковатый запах увядающих цветов.

Задумавшись, я обводила взглядом собравшихся гостей и заметила среди веселящейся толпы одинокую фигуру принцессы Хэ, главной жены принца Жунаня. Она грустно сидела, чуть склонившись к столу, и ни с кем не разговаривала. Я подошла к ней и шепотом спросила:

– Принцесса, вам нездоровится?

Увидев меня, она смутилась и так же шепотом ответила:

– Простите, что повела себя недостойно, просто у меня опять разболелось сердце. Это мой старый недуг.

Я понимающе кивнула и взяла ее под руку. Сказав окружающим, что принцессе надо переодеться, я проводила ее в боковую комнату, где никого не было, чтобы она могла хотя бы немного отдохнуть.

– Матушка, у вас же сегодня день рождения, а я испортила вам настроение, – виновато произнесла принцесса Хэ.

– Принцесса, не надо так говорить, – я ободряюще улыбнулась, – неприятности и болезни бывают у всех. Надо просто принять лекарство, и вам сразу же станет лучше. Вы ведь обычно принимаете «Сердечные пилюли Небесного царя»?

Она кивнула, а я поманила рукой Лючжу и приказала принести лекарство.

– Потерпите немного. Лекарство скоро принесут. – Я постаралась успокоить принцессу и налила ей теплой воды, чтобы она могла запить пилюли.

С одной стороны, она была мне благодарна, но с другой – очень сильно смущалась.

– Матушка, я недостойна вашей заботы! – сказала она.

– За пределами дворца мы с вами можем быть императорской наложницей и наложницей принца, но внутри – мы одна семья. Поэтому не стоит говорить, что вы чего-то достойны или недостойны, не нужны между нами лишние церемонии. Не забывайте, что, пока принц на войне, ваша главная обязанность беречь свое здоровье.

И тут я обратила внимание на светло-красный цветок, нарисованный у нее между бровями. Он был точь-в-точь похож на тот, что красовался у меня на лбу. Это был придуманный Сюаньлином хуадянь «Прелестная груша». Я не удержалась от вопроса:

– Неужели за пределами императорского дворца тоже стали рисовать такой хуадянь?

– Нынче многие и во дворце, и за его стенами украшают себя «Прелестной грушей», – принцесса наконец-то улыбнулась, – но не только потому, что хотят быть такими же красивыми, как вы, но и потому, что этот рисунок стал символом гармонии между мужем и женой, ведь за ним стоит столь трогательная история.

Слова принцессы меня не только обрадовали, но еще и дали почувствовать гордость за себя.

Вскоре принесли лекарство. Подействовало оно почти сразу, и принцессе стало гораздо легче.

– Знаете, я часто слышала, что вы любимица императора, поэтому не ожидала, что вы окажетесь такой приветливой, – сказала она, благодарно улыбаясь. – Теперь я понимаю, почему вы так сильно нравитесь государю.

У принца Жунаня был прямолинейный и мрачный характер, а вот его главная жена, принцесса Хэ, оказалась дружелюбным и мягким человеком. Я посмотрела на нее совершенно другими глазами.

Мы разговорились, и я узнала, что у принцессы Хэ изначально было очень крепкое здоровье, но после рождения сына она стала мучиться от болей в груди и никак не могла побороть этот недуг. Я тоже была беременна, поэтому меня заинтересовала ее проблема. Мы обе воодушевились и болтали еще довольно долго. Не ожидая этого, мы прекрасно поладили.

Принц Жунаня был одной из самых могущественных сил, стоящих за спиной наложницы Хуа. Я его всегда опасалась, но сегодня мне выпал неожиданный шанс поближе познакомиться с принцессой Хэ. И оказалось, что нам интересно друг с другом. Но несмотря на то как быстро мы поладили, она оставалась главной женой третьего принца, поэтому наши дружеские отношения какое-то время лучше было держать в тайне. Мы разошлись только тогда, когда за мной послал Сюаньлин, и я взяла с принцессы обещание, что она будет часто заходить ко мне в гости.

Только я заняла свое место подле императора, как к нам подошла служанка и сказала:

– Шестой принц подготовил на берегу Тайе поздравление с днем рождения для матушки-гуйпинь. Он просит императора и матушку прийти и посмотреть.

– У нашего шестого брата всегда много интересных идей. – Сюаньлин добродушно улыбнулся и посмотрел на меня. – Не знаю, что он придумал на этот раз, но если он зовет, то мы должны взглянуть на это.

В окружении многочисленных гостей мы вместе с императором пришли на берег пруда Тайе. Еще издали мы заметили, что вдоль берега растянут высокий занавес из сверкающей ткани. Она слегка колыхалась на ветру и выглядела очень красиво, вот только загораживала вид на пруд, отчего мы не могли разглядеть, что там.

Неожиданно все вокруг стихло. Я недоуменно посмотрела на Сюаньлина, но он тоже не понимал, что происходит. Мы улыбнулись друг другу и стали терпеливо ждать. И вдруг в небо поднялись сотня воздушных змеев. На них были нарисованы иероглифы «счастье» и «долголетие», перепелятники, бабочки, стрекозы, сколопендры, дикие гуси, ласточки и фонари. Змеи были сделаны из шелка, из бумаги и даже из серебряной и золотой фольги. Они слились в одно красочное и яркое пятно, они блестели на солнце и шуршали под порывами ветра. Они застилали небо и пленяли взор своим великолепием. В глазах пестрило от разнообразия цветов и форм, а вокруг беспрерывно раздавались восхищенные возгласы и вздохи.

Я не могла оторвать взгляда от яркой красоты, царящей в небе, но тут ко мне подошла Цзиньси:

– Матушка, в честь радостного события не соблаговолите ли вы запустить змея и попросить благословения у неба?

Она протянула мне нить от змея, но это было всего лишь частью представления, потому что евнух заранее натянул нить, и змей уже завис над землей, готовый в любой момент взмыть ввысь. Мне оставалось только потянуть нить на себя и выпустить змея на свободу. Я улыбнулась и сделала так, как меня просили. Воздушный змей тут же оказался в небе, и все увидели, что это был разноцветный длиннохвостый феникс, великолепно раскрашенный и ослепительно блестящий. Оказалось, что расцветка воздушного змея прекрасно сочетается с верхним халатом, украшенным серебристо-фиолетовыми перьями феникса. Неожиданно раздавшиеся торжествующие возгласы на мгновение оглушили меня, и я невольно улыбнулась.

Внезапно раздался звонкий свист и полог, закрывающий от нас вид на пруд, с громким шуршанием упал на землю. То, что мы увидели, было настолько неожиданным, что люди, еще не пришедшие в себя после появления воздушных змеев, потеряли дар речи. Это было настолько прекрасное зрелище, что от него захватывало дух.

Обычно в четвертом лунном месяце можно не надеяться увидеть на пруду даже листья лотоса, не говоря уже о цветах. Еще день назад поверхность глубоких изумрудных вод была пустой и гладкой, но сейчас на зеленой глади красовались белоснежные лотосы, похожие на чашки, выполненные из белого нефрита. Роса на нежных лепестках искрилась, отражая солнечные лучи. Лотосы на пруду были так же очаровательны, как розовые облака на заре, и так же роскошны, как дорогая парча. Ветер приносил аромат цветов, большие зеленые листья покачивались на воде, а среди отражения цветов теряли отражения любующихся ими людей. Я и вообразить не могла, что в день рождения передо мной предстанет столь пленительный и восхитительный пейзаж.

Неожиданно в стороне раздалась хорошо знакомая мелодия. Я подняла взгляд от лотосов и увидела принца Сюаньцина, который шел в нашу сторону. В руках у него не было никакого музыкального инструмента, но это не мешало ему создавать прекрасную музыку. Он прижал ладони к губам и, изображая флейту, выводил мелодию песни «Два феникса всегда летают вместе» ^[138]. В этой звонкой и ритмичной песне описывалась мечта всех девушек мира. Легкая и освежающая, как ветерок над озером, мелодия разносилась по округе и проникала в сердца людей. Наверняка для принца фраза «два феникса всегда летают вместе» – это что-то обыденное и приземленное, а вот для меня это была невинная мечта, хранимая в глубинах девичьего сердца, про которую следовало навсегда забыть, оказавшись внутри красных стен. Потухшие глаза Мэйчжуан были ярким примером того, что происходит, когда эта мечта разбивается вдребезги.

Мелодия становилась все тише и тише, пока не замолкла окончательно. Шестой принц встал передо мной и Сюаньлином и беззаботно улыбнулся. Он уже без слов выразил все, что хотел мне сказать, поэтому официальное поздравление вышло сухим и заурядным:

– Я поздравляю гуйпинь Вань с днем рождения и преподношу ей в подарок целый пруд лотосов.

Сегодня он устроил для меня великолепное представление, и я не могла не вспомнить о портрете, который он хранил в своем кошеле. Мне было неловко глядеть ему в глаза, но я помнила, что мы находимся на виду у целой толпы, поэтому старалась сохранить невозмутимость.

– Ваше Высочество, вы так любезны! – сказала я с вежливой улыбкой. – Я вам очень благодарна.

Стоило мне замолчать, как рядом раздался смех Сюаньлина:

– Я же просто попросил, чтобы ты придумал что-нибудь необычное на день рождения гуйпинь Вань, а ты так расстарался. Даже меня смог удивить.

После слов императора я немного успокоилась.

– Ваш младший брат не просто знатный бездельник, – сказал Сюаньцин с теплой улыбкой на губах, но холодком в глазах, – я многое умею. И вы прекрасно это знаете, иначе бы не поручили мне такое ответственное дело.

Сюаньлин довольно улыбнулся, а вот я была слегка удивлена. Внешне принц Сюаньцин казался безразличным ко всему, но на самом деле он многое принимал близко к сердцу. Сейчас, когда третий принц, сын госпожи Юйэ, сражался на войне, шестому принцу, самому любимому сыну покойного императора, приходилось не только заниматься ненавистными государственными делами, но и устраивать представление для любимой наложницы старшего брата. Поистине грустное положение дел.

Я порадовалась, что сегодня на мне была вуаль, которая частично скрывала лицо. Слегка улыбнувшись, я спросила:

– Ваше Высочество, а вы не расскажете, как вам удалось заставить лотосы расцвести?

Принц посмотрел на меня, и его взгляд стал чуточку теплее.

– Корни лотоса просто спали в земле. Я приказал принести воду из ближайшего горячего источника, и, почувствовав тепло, лотосы пробудились и расцвели.

Я окинула шестого принца внимательным взглядом, а после повернулась к Сюаньлину:

– Большое спасибо, Ваше Величество.

Я смотрела на императора, и меня переполняла радость. На щеках даже появились очаровательные ямочки, которые становились заметными только в самые счастливые моменты. Мне казалось, что все в моей жизни происходит так, как я того желаю.

Я была очень благодарна Сюаньлину, хотя и понимала, что он всего лишь отдал приказ, а вот Сюаньцин все придумал и вложил в представление свои искренние чувства. Именно он придумал запустить воздушных змеев и сделать так, чтобы на пруду зацвели лотосы. И тут я опять вспомнила, как мы плыли в лодке и на корме лежала связка поздних цветов.

Конечно же, он тоже помнил про ту ночь.

Но сейчас заговорить об этом я не могла, как и не могла дать понять, что тоже помню. Для всех окружающих принц Сюаньцин был младшим братом императора, с которым мы виделись только на банкетах. Все они считали, что он просто добросовестно выполнил приказ императора, что все это он сделал только ради Сюаньлина. Но я понимала и знала гораздо больше, чем наблюдатели со стороны. Скользнув взглядом по шестому принцу, я быстро кивнула и отвернулась. Он посмотрел в ответ и повернулся к пруду. Краем глаза я заметила, как принц улыбнулся, глядя на лотосы.

Меня с ним ничего не связывает.

Я могла так думать, но в глубине души мне было страшно. Я ни на минуту не забывала о шаткости своего положения. Мне приходилось об этом помнить, потому что однажды я случайно раскрыла тайну Сюаньцина, и понимала, что те теплые чувства, на которые я даже не могу надеяться, он с легкостью подарит своей будущей жене. Мне было жаль себя, поэтому я старалась держаться от него подальше.

К Сюаньцину и Вэнь Шичу я относилась по-разному. Я с самого начала знала о чувствах лекаря Вэня, но не воспринимала их всерьез. Для меня он был словно листик на дереве. Я просто знала, что он есть, вот и все. Меня не волновало, что однажды начнется листопад и этот листик пропадет из моей жизни. Поэтому я не опасалась его чувств, но и не желала, чтобы он жил в иллюзиях, ведь это не принесло бы пользы ни мне, ни ему.

Что касается шестого принца, то он навсегда останется братом моего мужа. В будущем у нас будет еще много встреч и бесед. А еще он понимал меня, он знал, что меня тревожит. Утешал меня в те минуты, когда я не могла справиться со своими переживаниями.

Я уважала его за то, что он потрясающе владел собой и относился ко всем с пониманием.

Сегодня Сюаньлин прямо-таки лучился счастьем. Вдруг он во всеуслышание заявил:

– Мы наконец одержали победу на юго-западе и наши войска возвращаются домой. Я обязательно вознагражу всех по заслугам. Я не буду скупиться и назначу героев генералами, – затем он повернулся ко мне и широко улыбнулся. – Когда твой брат Чжэнь Хэн вернется, я сразу же награжу его званием генерала за заслуги перед страной и позволю жениться на девице из семьи Сюэ. Ты рада?

Для нашей семьи это была большая честь. Я, конечно же, поблагодарила императора за милость. Речь императора слышали все, кто находился рядом, в том числе и Линжун. Когда я на нее взглянула, она ошарашенно смотрела в нашу сторону, но потом отвернулась и молча уставилась на свои туфли.

Может быть, она наконец-то поймет, что юношеской влюбленности, что связывала ее и моего брата и которую я никак не могла понять, не место внутри красных стен императорского дворца. «Текут и текут мои слезы, свадьбу сыграл он, но не стоит рыдать» ^[139].

От грустных мыслей меня отвлекла императрица.

– Ты стала гуйпинь, отец твой важный придворный чиновник, поэтому я думаю, что и матушку твою стоит наградить новым званием. Я издам указ императрицы и присвою ей основной третий класс и титул госпожи уезда Пинчан, – сказав это, государыня покосилась на наложницу Хуа.

Матушка фэй Хуа тоже была дамой третьего класса и носила титул госпожи уезда Хэнэй. В те времена, когда император горячо любил наложницу Хуа, она пыталась уговорить его повысить ее мать до второго класса, но императрица была против, потому что такой привилегией обладали только четыре наложницы первого ранга. В конце концов император согласился с императрицей, и наложница Хуа была опозорена. С тех пор и началась незримая война между государыней и властолюбивой наложницей. Я была уверена, что из-за того, что моей матушке так быстро пожаловали новый титул, фэй Хуа возненавидит меня еще больше.

В этот день я была на вершине и наслаждалась обрушившейся на меня славой и почетом.

Я вновь посмотрела на пруд, сплошь покрытый цветущими лотосами. Их листья, сливаясь с горизонтом, образовывали бесконечное лазурно-бирюзовое полотно. Белые лепестки отражали солнечный свет и будто бы сами светились изнутри. Лотосы покачивались на небольших волнах, покрытых бесчисленными яркими солнечными бликами.

Здесь и сейчас я проживала самые красочные, прекрасные и неповторимые моменты своей жизни.

На парчу, что украшают цветами, на огонь, в который подливают масло – вот на что был похож мой праздничный день ^[140].

Глава 20

Сломанный воздушный змей

С тех пор как внутри меня начал расти малыш, я стала чаще радоваться и удивляться необыкновенным и красочным проявлениям жизни. Дни мои проходили тихо и мирно, и когда мне нечем было заняться, я любила сидеть или лежать, положив руку на низ живота. Я старалась быть осторожной, прикасаться легко, ни в коем случае не давить, чтобы ненароком не потревожить моего ребенка. Со временем эта поза вошла у меня в привычку. Я будто бы ласкала малыша и в то же время защищала.

Весенний солнечный свет проникал в комнату сквозь тонкую оконную сетку. Она была не толще крыла цикады и прозрачной, словно лед. Благодаря этому Иньсиндянь был наполнен ярким светом и буквально сиял чистотой. Солнечные лучи проникали вглубь помещения и отражались на гладкой поверхности фарфора «Жу Яо» ^[141], из которого была выполнена ваза, куда я вставила несколько веточек персика с только что раскрывшимися бледно-красными бутонами. Я с большим удовольствием любовалась нежными красками ароматных цветов.

Я поставила на столик блюдо со сладостями и взялась за раскрытую книгу. В это время зашедшая в гости Чунь сидела на подоконнике и любовалась весенними пейзажами. Она провела там уже какое-то время и, когда я только устроилась с книгой, пробормотала себе под нос:

– Со всех сторон одни стены. Настоящей красоты не увидеть. – Моя младшая подруга вздохнула и обернулась. Когда она увидела, что я сижу неподалеку, у нее воодушевленно заблестели глаза. – Сестрица, сегодня такая чудесная погода! Ты не хочешь пойти вместе со мной позапускать воздушных змеев? После твоего дня рождения у меня осталась парочка очень красивых.

Я отложила книгу и улыбнулась:

– Какая же ты непоседа! Совсем на месте не сидится. Мне тут рассказали, что, когда ты играла в «Поймай семерку», ты случайно разбила подаренную тебе императором расписную ширму.

– Император меня точно наказывать не будет, – сказала Чунь и показала мне язык, а потом невинно захлопала глазами. – Сестрица, тебе надо погулять и подышать свежим воздухом. Нельзя же все время лениться. Если ты будешь себя так вести, боюсь, что мой племянник вырастит бездельником.

Я рассмеялась и тоже посмотрела в окно. Погода и правда была замечательная.

– Хорошо, пойдем, – сказала я. – А то я только и делаю, что целыми днями томлюсь от скуки.

Весенние пейзажи манили меня, но я нечасто выходила гулять, чтобы на шрам не попали пыль или зола. К тому же я все еще боялась, что со мной может произойти то же, что с наложницей Ду. В этот раз я позвала с собой побольше людей, а лицо прикрыла вуалью.

Найдя открытое пространство в саду Шанлинь, Чунь начала сама запускать воздушного змея. Евнухи помогали ей совсем чуть-чуть. И совсем скоро высоко в воздух поднялась красочная птица. Видимо, Чунь частенько запускала змеев, когда жила дома, и набралась опыта в этом деле. Она бежала по пышной ароматной траве и смеялась. И ее смех разносился вокруг, словно звон ветряных колокольчиков, свисающих с выступов крыш. Когда змей поднялся высоко-высоко, юная наложница рассмеялась и радостно закричала, гордясь своим небольшим успехом.

На самом деле, она от природы была горделива. И эта черта характера стала ярче проявляться после того, как Чунь стала самой молодой наложницей, удостоившейся благосклонности императора. Сюаньлин часто ее баловал и закрывал глаза на оплошности, а узнав о моей беременности, стал часто оставаться на ночь в покоях чанцзай Фан, объясняя это тем, что хочет быть рядом со мной. Недавно Сюаньлин даже заявил, что, когда Чунь-эр справит шестнадцатилетие, он жалует ей ранг пинь.

Я следила за парящим в ясном небе иссиня-черным змеем и вспоминала детство. Тогда тоже была весна, и я занималась рукоделием, но мне это быстро наскучило, потому я начала клевать носом, будто курочка, подбирающая зернышки с земли. Вдруг в межкомнатном окне появилась голова брата. Он улыбнулся и весело сказал:

– Сестренка, пошли-ка на улицу, пора запускать воздушного змея.

Весенний ветерок из года в год обдувал зеленые ивы, и вместе с ним сквозь пальцы с невообразимой скоростью утекало наше детство. Кажется, я совсем недавно бегала запускать воздушного змея вместе с братом, во дворе красила ногти лепестками бальзамина, украдкой спала на уроках прямо перед носом учительницы и ночью в Циси сидела под виноградной шпалерой и считала сорок, надеясь увидеть, как на небе встречаются Пастух и Ткачиха ^[142]. Беззаботные годы детства прошли так быстро, что я не успела заметить.

Скоро я сама стану матерью. Я с улыбкой посмотрела на играющую со змеем Чунь. Среди всех наложниц только она одна была столь жизнерадостной и похожей на яркое весеннее солнышко. А я постепенно превращалась в скрывающую свои истинные мысли полную луну. Она тоже светит ярко, но прячется от людей и появляется на небе только по ночам.

Я нежно погладила чуть выступающий, но со стороны пока незаметный животик, и подумала, как было бы здорово, если бы мой ребенок оказался таким же бойким и светлым, как Чунь-эр. Вот только я не хочу, чтобы он был столь наивным. Если у меня родится принц, то эта черта характера ему будет только мешать.

Я настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу услышала крики Чунь. Оказалось, что нить, держащая змея, порвалась, и искусственная птица улетела от своей хозяйки. Чунь рассерженно топнула ногой и побежала за ним. Я поманила рукой евнуха Сяо Ли и сказала:

– Возьми пару евнухов и идите вместе с молодой хозяйкой, помогите ей найти змея.

Сяо Ли пролепетал «слушаюсь», и евнухи поспешили вслед за Чунь. Заметив это, моя подруга недовольно надула губы, а потом закричала:

– Не надо за мной ходить! Сестрица, они будут мне только мешать!

Чунь взрослела, но в душе оставалась ребенком. Поэтому неожиданные всплески злости были мне понятны, а вот евнухи резко остановились и растерянно посмотрели на меня. Я проследила за падением змея и поняла, что приземлился он не очень далеко, поэтому не стала переубеждать юную подругу и отпустила одну. Но стоило ей скрыться из виду, как я приказала евнухам незаметно следовать за ней.

По берегам пруда Тайе были посажены бесчисленные ивы. В это время года они распускали свежие светло-зеленые листочки с желтоватым оттенком. Даже воздух вокруг них казался зеленоватым. Грациозные ивы склонялись к воде, легкий ветерок гонял по пруду невысокие волны, а в воздухе парил ивовый пух, напоминающий пушистые снежинки. И посреди яркого зеленого пейзажа красноватыми огоньками выделялись цветущие персиковые деревья. То и дело ветер срывал красные лепестки, и они, кружась, опускались на бирюзовую гладь пруда, сверкающую под лучами солнца. От цветущих деревьев доносился нежный и приятный аромат. Вдалеке на лодочке катались придворные служанки. Они громко смеялись, отламывали ивовые ветви и плели себе веночки, которые водружали на головы. Вскоре я почувствовала, что устала, и уселась на каменную скамейку, стоящую под персиковым деревом.

Весенние пейзажи кружили голову как хорошее вино, но мне было тревожно даже среди этой опьяняющей красоты. Я вновь вспомнила об опасности, которая затаилась среди цветов во дворце императрицы. Я снова почувствовала руки на своей спине, которые меня толкнули. После того случая очень тщательно искали виновного, но не обнаружили никаких следов, которые могли бы на него указать. Но это и неудивительно, потому что среди царящей тогда суматохи вряд ли кто-нибудь мог заметить, кто именно меня толкнул.

А вот я догадывалась, кто это был. Каждый день прокручивая ту сцену в голове, я старалась вспомнить все детали. И мне удалось. Хорошо знакомый мне аромат послужил важной зацепкой, о которой не подумала хитрая злодейка. Но до поры до времени я решила молчать, потому что у меня не было неоспоримых доказательств ее вины, да и в будущем она могла оказаться мне полезной.

От раздумий меня отвлекло серебристо-красное пятно, мелькнувшее сбоку. Тут же раздался голос Цзиньси:

– Приветствую вас, госпожа цзеюй Цао, – сказала она и вежливо присела.

Я повернулась и встретилась взглядом с темными продолговатыми глазами.

Сегодня на Цао Циньмо был наряд из серебристо-белой ткани с цветочным орнаментом бао-сян, поверх которого струилась накидка из тончайшей полупрозрачной ткани вишнево-бордового цвета, а в руках она держала серебристо-голубой платок. Она низко присела и поприветствовала меня с вежливой улыбкой:

– Доброго здоровья, гуйпинь Вань.

– Сестрица Цао, встань, – сказала я и подала ей руку, чтобы помочь подняться. – Зачем нам лишние церемонии?

Она улыбнулась, принимая мою помощь. Честно говоря, если бы наложниц императора расставляли по красоте, то она не оказалась бы в первых рядах, но улыбка придавала ее облику нежности. А в таком невычурном, но очень красивом наряде она становилась еще очаровательнее и вызывала восхищенные взгляды.

– Даже не ожидала встретиться с тобой здесь, матушка-гуйпинь, – сказала Цао, мило улыбаясь.

Я усадила ее рядом с собой и дала знак Цзиньси и остальным слугам отойти подальше, чтобы они не услышали наш разговор.

– Сестрица, мы с тобой давно не виделись, но все-таки зови меня, как и прежде, младшей сестренкой.

Наложница Цао, заметив, что я отослала слуг подальше и мы остались с ней наедине, нерешительно сказала:

– Сестренка, насколько я знаю, после новостей о беременности ты стала крайне осторожной и редко выходишь из дворца. Но сейчас твои слуги далеко. Тебя это не беспокоит?

– Цзеюй Цао, ты шутишь? Почему я должна беспокоиться? – сказала я, слегка прищурившись. – Сейчас здесь только мы с тобой. Если со мной случится что-то неприятное, все сразу положат вину на тебя, ведь старшие сестры всегда обязаны заботиться о младших. К тому же... – я слегка усмехнулась и дольше обычного задержала взгляд на собеседнице, – здесь меня никто толкать не будет.

Наложницу Цао выдали лишь глаза, в которых на мгновение промелькнуло удивление. Внешне она оставалась совершенно спокойной. Она даже улыбнулась, демонстрируя ямочки на щеках.

– Сестренка, ты так любишь шутить, – сказала она. – Кто вообще посмеет тебя толкать? Да никто даже пальцем не осмеливается к тебе прикоснуться. Подожди! – Цао умело изобразила испуг и, приложив руку к груди, спросила: – Неужели тебя кто-то толкнул? Я ничего об этом не знала. Ты уже рассказала об этом императору?

Она настолько хорошо владела собой, что ничем себя не выдала. На долю секунды я даже засомневалась в своих выводах и подумала, что грешу не на того человека, но нет. Я была уверена, что она не стала бы передаривать мой подарок, который я, в свою очередь, получила от императора. Тогда, во дворце императрицы, я точно чувствовала запах «Медового аромата» и не могла ошибаться.

Я не стала отвечать на ее вопрос и перевела разговор в другое русло. Мы поболтали о различных пустяках, а потом я спросила:

– Как себя чувствует принцесса Вэньи?

Цзеюй Цао сразу насторожилась, как наседка, защищающая своего птенца.

– Спасибо за беспокойство, сестренка гуйпинь, – вежливо ответила она. – Сейчас у принцессы небольшой кашель, но это пустяки.

– Хорошо. Главное, чтобы больше никто ничего не подмешал в ее еду по ошибке, как это было с маниоковой мукой, – сказала я как бы невзначай. – Тогда со здоровьем принцессы все будет в порядке.

С матери принцессы Вэньи мигом слетела невозмутимая маска. Ее даже немного затрясло, и она тихонько сказала:

– Император уже наказал Сяо Тана за его ошибку. Думаю, что подобного больше не повторится.

– Будем на это надеяться, – я благодушно улыбнулась. – Я ведь тоже скоро стану матерью, поэтому прекрасно понимаю твои переживания. Уверена, что растить принцессу нелегко, и тебе пришлось преодолеть много трудностей. Я даже слышала, что у тебя были очень тяжелые роды и твоя жизнь была в опасности.

– Быть матерью очень нелегко. – Судя по тому, как цзеюй переменилась в лице, я смогла затронуть ее чувства. – Я постоянно за нее переживаю. Если ей хотя бы немного нездоровится, я чувствую себя так, будто бы у меня вырезают сердце. Я бы с радостью забрала всю ее боль и мучения.

Я кивнула и посмотрела цзеюй Цао прямо в глаза:

– Сестрица, ты ведь разумная женщина и сама прекрасно знаешь, как тебе воспитывать принцессу. Мне тут даже не о чем говорить. Но позволь дать тебе один совет: выбирай покровителей с умом. А хороший это покровитель или плохой, зависит от того, что это за человек. Если выберешь не того, то можешь сама серьезно пострадать, и придется тебе молча глотать обиду.

Цзеюй Цао замерла, стараясь осознать все, что я сказала. Она недовольно взглянула на меня и сказала:

– Я такая глупая, что совершенно не понимаю, о чем говорит моя сестренка гуйпинь.

Я смахнула носовым платком упавшие на меня лепестки и весело сказала:

– Ну, раз сестрица не понимает, то и я не понимаю, но точно знаю одну вещь. В тот день, когда фэй Хуа хотела обыскать Цуньцзюйтан, думая, будто я внутри, ее кто-то очень сильно торопил и тем самым мне помог. Я знаю, этот кто-то делал это не ради моего блага, но я понимаю его чувства. – Цзеюй мрачнела все сильнее, и это не могло не вызвать улыбку. – А еще я знаю, что, если будешь помогать тигру, для тебя это ничем хорошим не закончится, он тебя съест ^[143]. Чтобы ты сама и твои близкие были в безопасности, лучше всего отречься от зла и примкнуть к добру. Сестрица, ты ведь знаешь поговорку, что хорошая птица, прежде чем сесть на ветку, выбирает подходящее дерево ^[144]?

Я сумела вывести ее из равновесия. Она то краснела, то бледнела, пока не вернула себе свой обычный непоколебимый вид.

– Еще точно неизвестно, где сторона зла, а где добра, – сказала цзеюй и замолчала. Она поглядывала на меня, словно бы хотела что-то сказать, но не решалась, пока наконец не сказала странную фразу: – Лучше пойди и проверь ее.

После этого она сразу же откланялась и ушла, а я задумалась над ее словами. Тут я заметила, что солнце уже садится, и поняла, что Чунь так и не вернулась. Не пришли обратно и евнухи, которых я послала вслед за ней. На горизонте разгорался яркий закат, окрашивая кроны цветущих персиков в кровавый оттенок. На душе стало неспокойно, и я велела остальным слугам отправиться на поиски пропавших.

Чунь-эр нашли быстро.

Когда после наступления сумерек ко мне с докладом пришла Цзиньси, я сразу заметила, насколько она опечалена и потрясена. Эти чувства невозможно было утаить. Я слышала, как она тяжело шагает, и внутри все холодело от тревоги. Но я и подумать не могла, что случилось что-то непоправимое. Самое худшее, что я представляла, это то, что Чунь-эр провинилась перед другой наложницей и ее жестоко наказали палками.

Цзиньси долго молчала, и это молчание было пропитано горем. И тут я услышала, как со стороны зала, в котором жила Чунь, раздались рыдания и завывания.

Силы меня покинули, и я медленно осела на кресло.

Служанка наконец заговорила:

– Лянъюань Фан утонула в пруду Тайе. Когда ее нашли, в руках у нее был сломанный воздушный змей. Она так его и не отпустила.

Все мои мышцы сковал лед, а по щекам непрерывным потоком побежала теплая влага. Соленая и очень кислая. Я не могла поверить, что Чунь-эр, совсем недавно скакавшая от радости, утонула в пруду и от нее осталось только холодное безжизненное тело. Ей ведь было всего пятнадцать! Как в это поверить?! Разве можно это принять?!

Перед внутренним взором проносились совсем свежие воспоминания: вот Чунь-эр запускает воздушного змея; вот мы шутим с ней о том, что она разбила ширму, играя в «Поймать семерку»; вот она восторженно хвастается, что в шестнадцать станет пинь; вот она с удовольствием поглощает сладости, которые я для нее приготовила, и смеется; а вот она говорит, что станет для моего малыша самой лучшей тетей на свете. Нефритовая подвеска, которую она ему подарила, все еще у меня, а ее самой уже нет...

Цзиньси, увидев, что мне поплохело, подбежала и подхватила меня под руку. Я никак не могла поверить в случившееся. И тут кто-то на улице сказал, что тело наложницы Фан велено перенести в зал Яньняньдянь. Эти слова, подобно кинжалу вонзились в мое сердце. Я закричала, оттолкнула Цзиньси и, громко рыдая, побежала наружу.

Служанка сразу поняла, что ей одной меня не остановить. Она что-то крикнула, но я ее уже не слышала. Я смогла добежать до входных дверей Инсиньтана, но тут дорогу мне преградил стоящий на коленях Сяо Юнь.

– Матушка! Матушка! Не надо туда ходить! – Он сам побледнел от испуга, но пытался меня образумить. – Император сказал, что вы беременны и вам не следует этого видеть. Вам не стоит ходить в Яньняньдянь. Матушка!

В этот момент подоспела Цзиньси. Она вцепилась в меня мертвой хваткой и закричала:

– Матушка, подумайте еще раз! Если вы туда пойдете, то только перепугаетесь. Вспомните о малыше, что растет у вас под сердцем. Поверьте, не надо вам этого видеть!

В тот момент все чувства притупились. Я ощущала лишь, как ночной ветер до боли царапал мне глаза и что все лицо было мокрым от слез. Меня взяли под руки и отвели во внутренние покои. Я лежала на кровати и беззвучно плакала, изо всех сил сжимая подвеску цвета овечьего жира. Это было все, что осталось у меня от Чунь-эр. Когда Сюаньлину донесли о моем состоянии, он тотчас же пришел меня успокаивать, а еще строго-настрого запретил выходить из дворца. Он тоже горевал, то и дело тяжело вздыхая. Я никак не могла уснуть, думая о том, что вообще не надо было идти запускать воздушных змеев, и точно не стоило разрешать Чунь-эр идти одной, а евнухов посылать следом. Сюаньлин ничего не смог сделать, поэтому вызвал придворного лекаря, чтобы тот прописал мне лекарство для спокойного сна.

Император пообещал, что устроит пышные похороны и посмертно присвоит Чунь ранг пинь, а саму церемонию проведут по тем же правилам, что и похороны для наложниц ранга гуйпинь.

С трудом успокоившись и собравшись с душевными силами, я вопреки уговорам императора отправилась в зал Яньняньдянь, чтобы нести дежурство у гроба погибшей подруги. Как только я вошла в зал, в глаза сразу бросились траурные белые ленты, которые колыхались от воздуха, а в нос ударил резкий запах благовоний и свечей. Несмотря на то что свечей было много, они все равно не могли разогнать густой мрак. Около гроба, приникнув к полу, рыдали служанки Чунь-эр. Время от времени они приподнимались и бросали в жаровню ритуальные деньги ^[145]. Чуть в стороне я заметила несколько наложниц, которые были ниже Чунь по рангу. Они сидели и плакали, не издавая ни звука.

Когда я увидела белоснежный полог над гробом, у меня защемило сердце и по щекам тут же побежали слезы. Я махнула наложницам рукой и сказала:

– Вы уже устали. Идите и отдохните.

На самом деле они даже не были знакомы с моей подругой. Все, что они к ней испытывали, – это зависть и негодование из-за того, что она в столь юном возрасте стала одной из любимиц императора. Эти наложницы были вынуждены дежурить у гроба и с нетерпением ждали момента, когда им можно будет уйти. Услышав мои слова, они вежливо поклонились и, как встревоженная стайка птиц, очень быстро исчезли.

Тело Чунь-эр покоилось под погребальным пологом. Подойдя, я заметила, что ее лицо распухло из-за воды, и поэтому на нем не осталось ни следа предсмертных страданий. Казалось, что она просто прилегла и спокойно спит.

Мучительная скорбь наполнила мое сердце. Я стиснула носовой платок и зарыдала в голос.

После наступления темноты вокруг Яньняньдяня воцарилась тишина, которую нарушали только тихие всхлипы служанок. Неожиданно одна из них подползла ко мне на коленях и, схватившись за полу халата, тихонько сказала:

– Матушка, прошу вас, заступитесь за нашу госпожу.

Я присмотрелась и поняла, что это Цуйюй, служанка, которую Чунь привезла из дома. Я жестом приказала ей подняться и спросила:

– О чем ты? Рассказывай по порядку.

Служанка не стала вставать. Оставшись на коленях, она огляделась по сторонам и, только убедившись, что рядом никого нет и на нас никто не смотрит, ответила:

– Разрешите доложить, матушка. Я знаю, что нашу госпожу убили!

Чунь умерла слишком внезапно, и мне тоже казалось это странным, но я решила предостеречь служанку:

– О таких вещах не шутят.

Цуйюй посмотрела на меня с обидой и негодованием, но тут же дважды ударилась лбом об пол и сказала:

– Наша юная госпожа с детства росла на берегу озера. Она умела плавать с пеленок. Она просто не могла утонуть! Для меня, ее служанки, смерть госпожи кажется очень странной и подозрительной.

Когда я только узнала о смерти Чунь-эр, мое сердце разрывалось от боли и я рыдала до головокружения. Мне понадобилось время, чтобы успокоиться, но теперь мой разум был ясен, и я начала осознавать, что слишком уж много странностей во внезапной смерти Чунь. Я допросила евнуха, который в тот день должен был за ней присмотреть, и он рассказал, что, подобрав сломанного змея, наложница Фан побежала так быстро, что он за ней не поспевал. Она скрылась за беседкой Чжичуньтин и пропала. Евнух повсюду ее искал, но никак не мог найти, а потом ее тело обнаружили в пруду Тайе.

Все посчитали, что она оступилась и упала в воду, но сейчас я начала сомневаться в сделанных выводах. Внезапно я вспомнила о странной фразе, которую в тот злополучный день произнесла цзеюй Цао, как будто бы желая меня предупредить. Огонек белой свечи вдруг заплясал, и тени на стене зашевелились вместе с ним. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь... Она что-то знала!

Возможно, она не просто так пришла в Шанлинь. Ее целью было заговорить меня, чтобы я не сразу заметила, что Чунь-эр долго нет.

Ненависть захлестнула меня с головой. Они отвлекли меня, чтобы я не могла ее спасти... Я могла бы поговорить с цзеюй Цао, но знала, что не добьюсь от нее ответов.

Я с трудом сдержала злобу, впившуюся мне в сердце раскаленной иглой, и спросила у Цуйюй:

– У тебя есть доказательства или свидетели?

В тот же миг у служанки покраснели глаза, но она держалась, готовая бороться до конца.

– Нет, – со злостью процедила она сквозь сжатые зубы.

Я тоже была не готова смириться с несправедливостью, которая стоила Чунь-эр жизни. Ей было всего пятнадцать. Она напоминала нераскрывшийся цветочный бутон. Ей бы жить рядом с родителями, радовать их и самой смеяться до упаду, но всего этого уже не будет.

Я молчала, пытаясь справиться с нахлынувшими на меня эмоциями. Жалость и ненависть сплелись в тугой узел, сжимавший мое сердце. Наконец я поднялась и помогла Цуйюй встать.

– Пока у нас нет никаких доказательств, лучше об этом молчать, – негромко сказала я. – Я возьму тебя к себе во дворец. Мы обязательно дождемся подходящего момента.

Служанка смотрела на меня молча. В глазах у нее стояли слезы, но в конце концов она согласилась, что сейчас мы ничего не можем сделать.

За пределами зала наступила непроглядная ночь. Даже яркий диск полной луны не мог разогнать густую тьму и осветить пропитанное скорбью место. Во дворцах наложниц затихли все звуки, и вокруг воцарилась могильная тишина. Ночной холод, пронизывающий до костей, заставлял задуматься о сотнях невинно убитых. Казалось, что их души собрались рядом и пронзают нас леденящими взглядами. Даже фонари, подвешенные у входа в Яньняньдянь, походили на призрачные блуждающие огоньки или глаза неупокоенной души.

Я подошла к телу подруги и посмотрела на ее бледное лицо. Мои глаза пылали ненавистью, когда я, чеканя каждое слово, произнесла:

– Если вашу госпожу действительно убили, я обязательно отомщу за нее. Я не позволю ее убийцам остаться безнаказанными!

В день похорон в зал Яньняньдянь пришла императрица в сопровождении остальных наложниц. В это время я, с трудом сдерживая слезы, переодевала Чунь-эр в заранее подготовленное ритуальное одеяние. Императрица, увидев, чем я занимаюсь, подошла ко мне и тихонько заплакала.

– Лянъюань Фан вошла во дворец, когда еще была ребенком. И вот настала та пора, когда ей стоило в полной мере насладиться любовью императора, но она нас покинула, – императрица тяжело вздыхала и вытирала слезы платочком. – Почему Небеса не позволили ей послужить государю подольше? Это так печально...

– Такая молодая... Так жаль... – подала голос наложница Хуа.

Фэй Хуа, фэй Цюэ, фэй Цзин и цзеюй Цао плакали вместе с императрицей. У меня же слезы уже закончились. Я бросила презрительный взгляд на стоящую у дверей наложницу Хуа, которая вытирала выступившие слезы и тихонько всхлипывала. Еще ни к кому я не испытывала столь сильную ненависть и отвращение.

Вскоре прибыл евнух с официальным указом императора, оригинал которого отправили в Министерство церемоний, а копию сделали для императрицы. Вот что гласил тот указ:

– Лянъюань Фан отличалась добродушным характером, она всегда старательно выполняла свои обязанности, почтительно относилась к учениям о женских добродетелях, сочетала в себе множество похвальных нравственных качеств. Ныне, когда она скоропостижно скончалась, отчего наше сердце наполнено печалью, мы обязаны почтить ее должным образом. Дабы отметить, что она была ярким примером добродетельной девушки, мы даруем ей посмертный титул пинь Чунь, а похоронный обряд велим провести согласно ритуалу, предназначенному для гуй-пинь.

Также в указе было написано, что через семь дней следовало перенести гроб пинь Чунь в Тайфэй, где уже покоились умершие дэфэй, сяньфэй и еще несколько наложниц императора.

Так как Чунь уже умерла, Сюаньлин мог сделать только это. Я услышала, как наложницы начали перешептываться, радуясь за наложницу Фан, которую они почти не знали. Они говорили, что она удостоилась множества почестей после смерти, а значит, жила не зря. Но я бы предпочла, чтобы Чунь-эр была рядом со мной и не получала этих бесполезных титулов. Я хотела, чтобы она снова пришла в мои покои, ткнула пальцем в сторону яблони и, слегка наклонив голову, с улыбкой спросила:

– Сестрица, можно я наломаю яблоневых веточек?

Я хотела снова увидеть ее живой и счастливой.

Я повернулась и пристально посмотрела на наложницу Хуа. Пытаясь сдержать злость, я сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Еще совсем недавно рядом со мной был человек, наполненный энергией жизни, и вот его больше нет. Клянусь, если Чунь-эр умерла по чьему-то хитроумному плану, я обязательно отомщу и верну причиненное ей зло сторицей!

Глава 21

Цветы отцвели

Великая династия Чжоу одержала долгожданную победу в войне на юго-западе и вернула давно утерянные территории. Это было грандиозное событие, принесшее славу не только императору, но и всей правящей династии. Сюаньлин щедро наградил всех, кто вернулся в столицу с победой, в том числе и моего брата, отличившегося в боях. Он прославился как хороший полководец, поэтому император сразу же жаловал ему звание генерал-фэнго ^[146] и дозволил жениться. Хэн был еще молод, но уже достиг таких успехов, которыми могла гордиться вся наша семья. Естественно, после окончания войны на пике своей славы и могущества оказались принц Жунаня, Сюаньцзи и семья Мужун.

Принцу Сюаньцзи удвоили размер содержания и позволили ездить по Запретному городу на коне. Отцу наложницы Хуа, Мужун Цзюну, жаловали титул хоу Цзяи; его старшему сыну, Мужун Шисуну, жаловали титул бо Цзинпина; а второго сына, Мужун Шибая, сделали бо Суйпина ^[147]. Мать фэй Хуа, урожденную Хуан, за исключительную заботу наградили титулом основного второго класса – фужэнь Пинъюаня. Обычно такого звания удостаивались матери наложниц первого ранга, но с этим не стали долго ждать, и фэй Хуа вскоре стала наложницей дополнительного первого ранга – фужэнь Сихуа ^[148]. Отныне она могла в полной мере наслаждаться почетом и славой. Для Хуа все складывалось хорошо: она стала дочерью семьи, прославившейся ратными подвигами; вернула себе звание помощницы императрицы и власть над гаремом; снова была осчастливлена вниманием Сюаньлина. Но было кое-что, что вызывало у нее досаду. Она не могла иметь детей.

Что касается Мэйчжуан, то после полного выздоровления она стала меньше выходить из дворца. Она совершенно не переживала о том, как к ней относится император. Нравится она ему или нет – для нее это было не важно. Я не слышала, чтобы император хоть раз провел с ней ночь после того, как освободил из-под стражи. Но сейчас, после войны, обстановка при дворе накалялась, и даже сдержанная Мэйчжуан потеряла самообладание.

Однажды она буквально ворвалась в мой дворец. Евнух, докладывающий о посетителях, только-только закончил произносить ее имя, а она уже направлялась ко мне широкими шагами. Причем она пришла одна, без своей служанки. Мэйчжуан была бледна и сурово поджимала губы. Это было на нее непохоже. Я поняла, что она хочет поговорить со мной наедине, и отослала всех слуг.

Она села напротив меня и, тяжело дыша, стала покусывать губы. Постепенно бледность сменялась болезненной краснотой. Я поняла, что она чем-то очень сильно возмущена. Поставив перед ней чашечку билочуня ^[149], я спросила:

– Сестрица, тебя кто-то обидел?

Мэйчжуан обхватила чашку руками, но пить не стала. Из-за пара, поднимающегося от горячего напитка, ее искаженное злостью лицо казалось размытым. Наконец после долгого молчания моя подруга произнесла всего два слова, но они были пропитаны ненавистью:

– Фэй Хуа...

Я постаралась взглядом предостеречь ее от резких слов и шепотом сказала:

– Она теперь фужэнь Сихуа.

Мэйчжуан не могла совладать со своими эмоциями. У нее задрожали руки, и из чашки во все стороны начал выплескиваться горячий чай.

– Фужэнь Сихуа?! – вскрикнула она и заскрежетала зубами. – Как жаль, что у меня нет отца и братьев, которые бы отправились на войну, а я бы выслужилась за их счет, как эта мерзавка!

Я неторопливо поднялась и подошла к белому попугайчику, сидящему в золотой клетке. Погладив его крылышко, я усмехнулась и сказала подруге:

– Сестрица, не стоит так сильно злиться. Вспомни о фужэнь Юйэ, которая точно так же прославилась при покойном императоре.

Мэйжуан удивленно приподняла брови:

– Фужэнь Юйэ?

Я не спешила с объяснениями. Я налила попугайчику воды, потом поправила цветы, украшающие мои виски, и только после этого начала рассказ:

– Фужэнь Юйэ – родная мать принца Жунаня и младшая сестра хоу Болина. На десятом году правления императора Лунцина ее старший брат организовал заговор против императора. Госпожа Юйэ, будучи его ближайшей родственницей, оказалась втянута в скандал. Она не перенесла позора и умерла. Из-за этого она так и не удостоилась титула тайфэй, и до сих пор в Храме императорских предков нет таблички с ее именем, и никто не жжет для нее благовония.

Мэйчжуан горько усмехнулась:

– Почему ты решила, что семья Мужун замышляет измену?

– Так ли уж нужна измена, когда заслуги подданного превосходят заслуги государя? – Я презрительно усмехнулась. – Тем более, даже если они ничего не замышляют, это вовсе не значит, что о подобном не задумывается принц Жунаня.

– До меня доходили слухи, что в последние годы принц Жунаня возгордился, стал жестоким и надменным, – сказала Мэйчжуан. – Говорят, что он унижает чиновников, а его резиденция – яркий пример чрезмерной роскоши. При дворе и в народе его многие осуждают, яньгуани постоянно докладывают о его поведении императору, но тот не обращает на них внимания и во всем потакает третьему принцу.

Я улыбнулась, но ничего не ответила. Я вспомнила о книге «Цзо чжуань» ^[150], которую прочитала в детстве. В ней была глава под названием «Как бо княжества Чжэн победил Дуаня в городе Янь». В ней рассказывалось о том, что фужэнь Цзян больше всего любила младшего сына Шудуаня и хотела, чтобы именно он наследовал пост отца, а не старший сын Чжуангун. Но после смерти отца его пост занял старший сын, который во всем потакал младшему. Советники предупреждали его и говорили: «Совершившие зло сами обрекают себя на гибель, надо лишь дождаться подходящего момента». Чжуангун дождался, когда поведение Шудуаня стало вызывать негодование народа, когда люди требовали наказания за его злые поступки, и сразу же его казнил. И хотя люди начали презирать его за то, как он поступил с родным братом, с политической точки зрения это был прекрасный план и верное решение.

На днях Сюаньлин в шутку спросил меня о том, что я думаю о прямолинейности и необузданности принца Жунаня. Вместо ответа я взяла томик «Цзо чжуаня» и зачитала вслух рассказ о Чжуангуне. Император внимательно выслушал, а потом с улыбкой сказал:

– Мое сердце откликается на твои мысли.

Я подлила масла в огонь, и теперь оставалось только «дождаться подходящего момента».

– Язва должна сначала нагноиться, прежде чем ее можно будет вырезать, – сказала я Мэйчжуан. – Считается, что чем хуже язва, тем глубже ее получится вырезать и тем чище будет рана, а значит, и излечение пройдет быстрее. – Заметив, что Мэйчжуан задумчиво нахмурила брови, я решила сменить тему: – Сестрица, кажется, в последнее время ты слишком холодна по отношению к императору.

– А ты хочешь, чтобы я подхалимничала и старалась ему услужить? – Подруга недовольно усмехнулась. – Я для него не больше чем рабыня, которая явится по первому зову и уйдет, как только станет ненужной.

– Но как же ты хочешь одолеть фужэнь Сихуа без благосклонности императора? – невозмутимо спросила я. – Чем меньше любовь императора, тем больше презрение окружающих. Сестрица, ты ведь испытала это на себе. Неужели мне надо тебе напоминать?

Мэйчжуан внимательно посмотрела на меня и с натянутой улыбкой спросила:

– Тебе очень хочется, чтобы я вернула благосклонность императора?

В конце четвертого месяца погода стояла ветреная, но уже теплая. Повсюду разливался приторно-сладкий аромат цветущих деревьев. Об оконную сетку скреблась веточка розолистной малины с белоснежными цветами. Цветение малиновых кустов означало скорое окончание весны. В комнате стало так тихо, что слышно было, как попугай переступал лапками по золотой цепочке. Я смотрела на чашку в руках Мэйчжуан и думала о том, что изумрудного цвета чай похож на кусочек сверкающей отполированной яшмы. Вопрос подруги меня немного расстроил, но я все-таки ответила:

– А ты думаешь, что мне приятно смотреть на то, как император тобой пренебрегает? – Я вздохнула, стараясь успокоиться. – Сестрица, мне кажется, что в последнее время ты от меня отдалилась. Неужели ты расстроилась из-за моей беременности?

– Ничего подобного, не выдумывай, – сказала Мэйчжуан, покачав головой. – Мы с тобой подруги, как и раньше. Я подумаю над тем, что ты мне сказала.

Я проводила подругу до внутренних ворот и смотрела, как она уходит. Стояла чудесная весенняя погода. Красные стены отбрасывали на землю длинные тени, вовсю раскрывались пионы, а расцветшие азалии напоминали дорогую парчу или закатное небо. Мэйчжуан в своем одеянии багряного цвета с узором из персиковых лепестков в окружении столь великолепного пейзажа смотрелась роскошно. Налетел порыв ветра, я моргнула, а когда снова посмотрела на спину подруги, мне показалось, что ее силуэт окружает аура уныния и одиночества. Ее облик даже в пору всеобщего цветения заставлял сердце сжиматься от грусти.

Обычно в пятый лунный месяц весь императорский двор уезжал на лето в загородную резиденцию Тайпин, а обратно возвращался только к Празднику середины осени. Но в этом году традицию пришлось нарушить, потому что среди простого народа еще оставалось очень много больных и советники императора боялись, что могут начаться беспорядки. К тому же после победы на юго-западе требовалось срочно решить много государственных дел. Поэтому император и его приближенные остались в столице, а мы с лянъюнь Ду избежали мук путешествия, чрезвычайно утомительного для беременных.

После смерти Чунь я очень долго была в подавленном состоянии. Из дворца я выходила, только если меня вызывал император или чтобы навестить Мэйчжуан. Линжун тоже большую часть времени проводила в четырех стенах, потому что из-за больного горла не хотела видеться с людьми, но ко мне она все же изредка заходила. А вот фэй Цзин навещала меня часто. Она приходила в гости, и мы подолгу сидели и разговаривали.

Сюаньлин переживал, что из-за угнетенного состояния у меня может пошатнуться здоровье или пострадает наш ребенок, поэтому всеми способами старался меня развеселить. Он постоянно присылал мне новые развлечения, а Министерству двора приказал разыскать для меня белого какаду. Он надеялся, что птица поможет развеять мою тоску. Сюаньлин даже разрешил моему брату и его жене навестить меня через три дня.

Три дня пролетели очень быстро.

Брат и моя новоиспеченная невестка Сюэ Ситао пришли ранним утром. Они знали, что меня недавно повысили до гуйпинь, поэтому, только переступив через порог, они тут же опустились на колени и хором воскликнули:

– Доброго здравия, матушка-гуйпинь!

У меня защипало в глазах. Я быстро отвернулась и промокнула их носовым платком. Широко улыбаясь, я помогла брату и невестке подняться с пола и сказала:

– Мы так редко видимся. Не огорчайте меня ненужными церемониями, словно мы с вами чужие люди. – Я приказала служанкам подать гостям кресла и спросила: – С отцом и матушкой все хорошо?

– С ними все хорошо, – ответил Хэн. – Провожая нас во дворец, они просили передать от них пожелания здоровья матушке-гуйпинь.

Слезы опять начали проситься наружу, но я держала себя в руках:

– У меня во дворце все хорошо. И меня радует, что родители все еще полны сил и здоровы. Когда вернешься домой, передай, что я велела им хорошенько о себе заботиться. Когда у них все хорошо, то и у меня на душе спокойнее.

– Все благодаря вашей удаче, матушка, – подала голос невестка. – Когда родители узнали, что вы беременны и вас повысили до гуйпинь, они так обрадовались, что не знали, как выразить свое счастье. Матушка теперь день и ночь молится, чтобы у вас родился мальчик.

Я окинула жену старшего брата оценивающим взглядом. Так как она вышла замуж на днях, на ней был праздничный наряд персикового цвета с облаками и бабочками, вышитыми золотыми нитями. Ее имя, Ситао, идеально ей подходило, потому что она сама напоминала ярко-красный персиковый цветок. Причем она не была писаной красавицей, но ее окружала атмосфера радости и доброжелательности. Про таких девушек говорили, что они красивы и когда смеются, и когда злятся.

Я слегка кивнула. У Линжун был скрытный характер, и она напоминала мне тихий омут, а вот у невестки оказалась открытая душа, кристально чистая, как горный ручей. Она вела себя достойно, но в то же время непринужденно, она была настоящей девушкой из высшего общества. Я была уверена, что она сможет взять на себя часть хлопот по управлению имением семьи Чжэнь. Сюэ Ситао пришлась мне по душе.

– Дорогая невестка, я знаю, что у твоего отца, господина Сюэ Цуцзяня, хорошая репутация среди придворных чиновников. Ты не думай, что если я провожу все время в гареме, то ничего не знаю. И до меня доходят слухи. Император не раз говорил, что если бы все чиновники равнялись на господина Сюэ, то жизнь при дворе была бы спокойной и не возникало бы никаких проблем.

– Его Величество очень добр, – ответила моя невестка. – Отец считает своим долгом трудиться во благо императорского двора.

– А ведь мой брат тоже теперь стал чиновником и получил пост при дворе, – я, хитро прищурив глаза, посмотрела на Хэна. – Я очень надеюсь, что мой уважаемый тесть научит его всему, что нужно.

Брат слегка улыбнулся, не воспринимая мои слова всерьез, а вот невестка сразу повернулась к нему и широко улыбнулась, показывая белоснежные зубы, блестящие, как белый нефрит. Под ее взглядом мой старший брат зарделся, как маленький мальчик.

Честно говоря, с той самой встречи, когда брат пришел ко мне с просьбой выбрать невесту, я очень за него беспокоилась. Боялась, что он не сойдется характерами со своей женой, которую до свадьбы и не видел, и будут они жить не в добром согласии, а в постоянном разладе. Сюэ Ситао я выбрала не только потому, что у ее отца была хорошая репутация, но и потому, что слышала, как про госпожу Сюэ разговаривали в гареме. Благодаря этому я заранее знала, что с ней легко поладить. Но выбирать невесту, даже не видя ее, все равно было очень рискованно. Однако сегодня я поняла, что переживала напрасно. Если жена любит улыбаться и разговаривать, то даже если у мужа поначалу и не было никаких чувств, со временем он заживет с ней душа в душу.

Брат указал на короб для съестного, который они принесли с собой, и сказал:

– Матушка боялась, что во время беременности ты потеряешь аппетит, поэтому приготовила твои любимые блюда, которые ты чаще всего ела дома.

Я приняла короб с благодарной улыбкой и велела Лючжу унести его на кухню.

В этот момент мне доложили, что пришла Цзюйцин. Оказалось, что Линжун послала ее, чтобы передать поздравления и подарки молодоженам. Она преподнесла восемь отрезов дворцовых тканей: здесь был белоснежный тонкий шелк и атлас, расшитый облаками. Все отрезы были перевязаны и опечатаны желтыми бумажными бирками. Дворцовый атлас был густо расшит золотыми и серебряными нитями и потому ослепительно сверкал при солнечном свете. Видимо, Линжун, утратившая благосклонность императора, решила раздать все его подарки, чтобы на душе стало спокойнее.

– Наша молодая хозяйка хотела бы прийти лично, но, к сожалению, нехорошо себя чувствует и поэтому прислала меня, – пояснила Цзюйцин. – Госпожа велела мне передать поздравления господину Чжэню и его жене и пожелать им долгих лет брака и скорого рождения наследника. А еще она просила господина Чжэня передать от нее пожелания здоровья старшему господину Чжэню и матушке Чжэнь.

Хэн и его жена прекрасно понимали, что наложница императора могла послать с поздравлениями только своего доверенного человека, поэтому они подошли к Цзюйцин и помогли ей подняться со словами:

– Что ты! Мы недостойны таких церемоний.

Я же тяжело вздохнула, понимая, что Линжун, которая все еще питала к моему брату теплые чувства, было бы непросто произнести обыденную вежливую фразу «Долгих лет брака и скорого рождения наследника».

– Мэйжэнь Ань заболела? – спросил Хэн у Цзюйцин.

– Госпожа никак не может оправиться от последствий простуды... – тут же выложила служанка, но, заметив мой пристальный взгляд и спокойную улыбку, сразу же поняла намек и добавила: – Но ничего серьезного. Благодарю за беспокойство, господин.

Не зря все-таки она у меня служила.

– Передай своей госпоже, что я желаю ей скорейшего выздоровления, – сказал брат.

Невестка была в замешательстве и с сомнением разглядывала дорогие подарки. Я подумала, что стоит ей объяснить, кто такая Линжун:

– Мы с мэйжэнь Ань одновременно вошли во дворец, а перед этим она некоторое время жила в нашей усадьбе, поэтому она так сердечно относится к нашей семье.

Вскоре принесли подарки и от Мэйчжуан. Она послала разнообразные изделия из шелка и очень красивые и изящные украшения.

Хэн и Сюэ Ситао остались у меня на обед, а после я позвала ее поговорить с глазу на глаз. Я рассказала ей о том, что брат больше всего любит поесть и какие у него привычки. Мне очень хотелось, чтобы они стали примером любящей супружеской пары.

– Брат нынче будет очень занят на службе, и ты должна это понимать, – сказала я невестке. – Прошу тебя, будь чуткой и внимательной.

Прошло только полдня, а мы с ней уже подружились. Я подсела к туалетному столику и открыла стоящий на нем ларец. Я достала серьги из светящегося в темноте жемчуга и показала невестке. Во дворце такие украшения были в новинку. Хотя в них и не было ничего особенного, но сам светящийся жемчуг стоил целое состояние.

– Невестка, ты только что вошла в нашу семью, и я хочу сделать тебе подарок. Пускай это не самые красивые жемчужные серьги, но я надеюсь, что они украсят твой ларец с драгоценностями.

Также я велела служанкам принести и другие подарки, среди которых были еще шелка и украшения, после чего вручила их брату с невесткой.

Переодевшись и умывшись вечером, я вызвала к себе Лючжу с Хуаньби и подарила им некоторые вещи из тех, что брат привез из дома. Оставшееся я велела разделить между другими слугами. Лючжу я отослала выполнять приказ, а Хуаньби попросила остаться. Я показала ей кольцо для большого пальца из белого нефрита и сказала:

– Отец велел брату принести это кольцо, чтобы я отдала его тебе. Он боится, что, если однажды ты покинешь дворец, тебе не хватит денег на достойную жизнь. – Я надела кольцо на ее палец и улыбнулась. – На самом деле отец очень за тебя переживает. Ему тоже досадно, что он не может поставить табличку с именем твоей матери в нашем семейном Храме предков и не в силах публично назвать тебя своей дочерью. Будь, пожалуйста, к нему снисходительнее.

У Хуаньби покраснели глаза, еще мгновение, и они заблестели от слез.

– Я никогда не винила отца, – сказала она.

– В будущем я обязательно сделаю все возможное, чтобы осуществить твою мечту, – пообещала я.

Хуаньби кивнула.

Когда я осталась одна, я снова начала вспоминать обо всем, что произошло во дворце за последнее время. Стоило мне подумать, как зал, в котором жила Чунь-эр, теперь пустует, сердце сразу же сжалось от тоски. Я открыла окно, за которым уже сгустились сумерки. В воздухе кружились лепестки груш, так похожие на большие снежинки, и опускались на землю, создавая белоснежный покров. Весенний ветер нежно обдувал мое лицо и тревожил упавшие на землю лепестки.

Я тихонько вздохнула. Если есть день, когда цветы распускаются, то обязательно настанет день, когда они опадут. Цветы расцветают и увядают, а как скоро, зависит от заботы Дунцзюня, божества весны.

Дни неторопливо сменяли друг друга, и вот наконец настал пятый месяц четырнадцатого года правления Сюаньлина. Жизнь в гареме текла своим чередом без каких-либо сильных волнений. Мэйчжуан преодолела себя и сменила равнодушие к императору на приветливость, благодаря чему Сюаньлин стал обращаться с ней немного теплее. Но почти никто этого не заметил, потому что все взгляды были обращены на возвысившуюся фужэнь Сихуа и на беременных наложниц, то есть меня и наложницу Ду. В это время я заботилась только о том, чтобы спокойно выносить своего ребенка, Линжун старалась излечить горло, Мэйчжуан налаживала отношения с императором, а фэй Цзин, став помощницей императрицы, с головой погрузилась в дела. Наложница Сихуа была на пике славы и могущества, обласканная вниманием императора. Естественно, при таком раскладе никто бы не посмел навлечь на себя ее недовольство. Под неусыпным оком фужэнь Сихуа в гареме сохранялось настороженное перемирие.

Но все-таки нашлась среди нас та, кто бросил камень в спокойную гладь императорского гарема и вызвал этим огромные волны недовольства.

Все мы знали, что наложница Ду всегда была капризной девушкой, но после того, как она забеременела, эта черта ее характера стала более явной. Согласно правилам дворца, когда становилось известно о том, что наложница ждет ребенка, ее повышали первый раз, а после родов, независимо от того, родила она мальчика или девочку, повышали второй раз. Однако в середине пятого месяца вышел указ императора, согласно которому лянъюань Ду становилась пинь Тянь: ее повысили второй раз, хотя она еще не родила. За четырнадцать лет правления императора такое случилось впервые и поэтому вызвало бурные обсуждения. Все мы строили догадки, и кто-то считал, что лекари смогли определить пол будущего ребенка, которому сейчас было всего четыре месяца, и он оказался мальчиком. Сюаньлин, у которого было очень мало детей, обрадовался и решил наградить лянъюань заранее.

Указ Сюаньлина возмутил наложницу Сихуа, но у нее самой детей не было, поэтому она не решалась выразить свое негодование вслух. Ей не нравилось, что император потворствует капризам наложницы Ду, но пожаловаться на это могла только самым доверенным людям и только наедине.

Наложницы с самого начала завидовали пинь Тянь из-за того, что она носит под сердцем ребенка императора, а теперь зависть стала совсем черной. Однажды на утренней аудиенции у императрицы фэй Цюэ забыла об осторожности и вслух высказала свое неудовольствие:

– Разве можно в четыре месяца определить, мальчик это или девочка? Когда я ждала старшего сына императора, лекарь смог определить его пол только в шесть месяцев. Но даже тогда император не сделал для меня исключения. До родов он повышал меня только раз: когда лекарь подтвердил, что у меня счастливый пульс. Тогда он сделал меня гуйпинь.

Императрица протянула руку и взяла вишенку со стола. Съев ее, она совершенно спокойно сказала:

– Пинь Тянь часто жаловалась на то, что чувствует беспокойство плода ^[151], поэтому император решил утешить ее таким образом. Если это сделано ради будущего потомка династии Чжоу, у меня нет никаких возражений.

Раз императрица так сказала, то и нечего было больше обсуждать, а жалобы наложницы Сихуа государыня пропустила мимо ушей. Когда же у той лопнуло терпение, императрица усмехнулась и сказала:

– Фужэнь Сихуа, ты нынче в фаворе у императора. Тебе стоит поспешить и поскорее родить для Его Величества еще одного сына. Как ты вообще допустила, чтобы две младшие сестренки, вошедшие во дворец гораздо позже тебя, забеременели раньше?

Наложница Сихуа переменилась в лице. Она стала мрачнее тучи и больше не произнесла ни слова.

А наложница Тянь, получив ранг пинь, стала еще более самодовольной и капризной.

К ночи у меня закружилась голова, и я почувствовала себя дурно. Сюаньлин, узнав, что мне нездоровится, решил остаться на ночь в Инсиньдяне. Он уже переодевался и готовился ко сну, когда из-за дверей доложили, что пришел евнух из дворца пинь Тянь со срочным докладом.

– Когда пинь Тянь собиралась лечь спать, она ощутила движения плода и испугалась. – Евнух говорил очень быстро, и его писклявый голос, раздававшийся в ночной тишине, резал слух. – Госпожа очень хочет увидеть императора. Ваше Величество, прошу, навестите нашу госпожу!

Сюаньлин успел засунуть одну руку в ночной халат, но, выслушав евнуха, замер и посмотрел на меня. Я уже лежала на кровати и ждала его. Я поняла, что сам он еще долго будет сомневаться, идти или нет, поэтому улыбнулась и сказала:

– Ваше Величество, ступайте. У меня просто легкое недомогание.

Сюаньлин ненадолго задумался, а потом покачал головой:

– Ты тоже плохо себя чувствуешь. Лучше я останусь с тобой, а к ней пусть сходит лекарь.

– Но сестренка Тянь забеременела раньше меня и в последнее время часто чувствует беспокойства плода. Для нее это первая беременность, поэтому ей страшно. Ваше Величество, вам следует проводить с ней больше времени.

– Спасибо за понимание, – сказал он, глядя на меня извиняющимся взглядом.

Я пригладила волосы на висках и смиренно опустила взгляд:

– Я же ваша наложница, я обязана вас понимать.

Сюаньлин повернулся к Цзиньси и наказал ей:

– Следи за своей хозяйкой. Если ей станет хуже, сразу же докладывайте мне.

Когда старшая служанка вернулась после того, как проводила императора, она увидела, что я поднялась с кровати, и встревоженно спросила:

– Госпожа, вы плохо себя чувствуете?

– Ничего серьезного, просто в груди немного давит.

Цзиньси ушла на кухню и вернулась с теплым молоком и ласточкиными гнездами.

– Матушка, вы только не сердитесь на госпожу Тянь, оно того не стоит, – сказала она и протянула мне чашку. – Вот, лучше выпейте молока с ласточкиными гнездами, которые вам подарила тайхоу. Это поможет вам уснуть.

Я вычерпала ложкой одно гнездышко и покачала головой:

– Из-за того, что император нарушил установленный порядок и жаловал ей новый ранг, она уже навлекла на себя черную зависть. Неужели она не замечает, как люди смеются за ее спиной, называя глупой и невежественной? Видимо, она та самая грязь, из которой не слепишь стену ^[152]. Я даже не думала злиться на столь никчемного человека.

– Вы правы. – Цзиньси наконец-то улыбнулась. – Просто я подумала, что с тех пор, как госпожа Тянь забеременела, уже в третий раз она столь нагло вызывает к себе императора. Это уже слишком.

Я расправила складки на халате и зевнула:

– Я уверена, что она еще много раз использует эту уловку и однажды императору это просто надоест. Нам не о чем беспокоиться. Ладно, хватит о ней, давай спать.

На следующий день Сюаньлин снова пришел ко мне. Вид у него был изможденный. Мне его стало искренне жаль.

– Неужели сестренке Тянь было так плохо, что вам пришлось провести рядом с ней бессонную ночь? – спросила я у императора. – У вас такие темные круги под глазами.

– Если бы, – горько усмехнулся Сюаньлин. – Она опять начала капризничать, жаловаться, что я поздно пришел и что ее ужасно тошнит. Она так кричала, что у меня заболела голова.

Я прекрасно представляла эту картину и поэтому постаралась успокоить императора:

– Очень сложно не волноваться, когда в тебе растет новая жизнь. Я ведь тоже люблю покапризничать, но вы меня терпите. Вам надо войти в ее положение, Ваше Величество. А лекарь объяснил, почему у нее так часто происходит шевеление плода?

– Он сказал, что небольшие шевеления – это нормально. – Сюаньлин озабоченно нахмурился. – А тошнило ее потому, что она переела во время ужина.

Подобные ситуации повторялись еще несколько раз. В конце концов даже у такого добросердечного человека, как Сюаньлин, закончилось терпение.

Сколько людей, столько и мнений, но большинство наложниц стали осуждать пинь Тянь, когда узнали, что она несколько раз посылала за императором в мой дворец. Они называли ее бесцеремонной и все чаще злословили за спиной. Обстановка накалилась настолько, что даже императрице пришлось высказаться:

– Даже если пинь Тянь нездоровится, она должна сохранять ясность ума и разбираться в обстановке. Допустим, ее не волнует, что гуйпинь Вань тоже надо отдыхать, но она могла бы подумать об императоре, которому рано вставать и идти на утреннюю аудиенцию. Нельзя будить его посреди ночи и требовать прийти в свой дворец. – Императрица ненадолго задумалась, а потом сказала: – Надо послать к ней кого-нибудь, кто смог бы ее вразумить. Фужэнь Сихуа и фэй Цзин сейчас заняты делами гарема, поэтому поручаю это дело тебе, фэй Цюэ. Ты девушка сдержанная и сможешь все ей спокойно объяснить. Не забывай, что она беременна, и выбирай слова помягче, – наказала императрица. – Я знаю, что ты добрый человек. Просто поговори с ней и передай мои пожелания.

Фэй Цюэ совершенно не горела желанием разговаривать с пинь Тянь, но раз императрица приказала, она не могла отказаться. На этом мы разошлись.

Сюаньлину было неприятно находиться в обществе наложницы Тянь, поэтому он стал редким гостем в ее дворце и заходил туда, только если вынуждали обстоятельства.

И вот наступила очередная ночь, которую император проводил в моих покоях. Я проснулась от того, что кто-то стучал в двери Инсиньдяня. Сначала стук был негромким, но постепенно он становился более отчаянным. Я испуганно подскочила на кровати и накинула на плечи ночной халат.

– Что случилось? – громко спросила я.

В спальню зашла рассерженная Цзиньси и прошептала:

– Пинь Тянь опять прислала евнуха. Он говорит, что у ее молодой госпожи после наступления темноты резко заболел живот. Госпожа Тянь просит императора поскорее прийти к ней.

Младшая служанка Пэй, стоящая позади Цзиньси, недовольно скривила губы и с презрением сказала:

– Опять за свое? Как же она нам надоела! Устраивает суматоху из ничего и не дает людям спать!

Цзиньси бросила на нее предупреждающий взгляд, и Пэй тут же прикрыла рот рукой, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость.

Спросонья я сначала подумала, что просто отошлю служанку пинь Тянь и вернусь в кровать, но потом почувствовала, что что-то не так. Императрица приказала фэй Цюэ сходить сегодня после обеда к наглой наложнице и образумить ее. Даже если у Тянь в голове совершенно пусто, она не стала бы нарушать приказ императрицы в тот же вечер. Неужели действительно случилось что-то серьезное? Сюаньлин советовал мне не обращать внимания на ее капризы, но что, если я не доложу об этом Сюаньлину, а с наложницей Тянь случится нечто плохое? Меня тогда не простят.

Я разбудила Сюаньлина и все ему объяснила. Как же он был зол, что его опять разбудили посреди ночи! Не вставая с кровати, он повернулся к евнуху и закричал:

– Почему ей становится плохо именно тогда, когда я уже лег спать?! Я ведь приказал лекарю следить за ее здоровьем!

Евнух, ожидающий за дверью, растерялся.

– Да, – произнес он дрожащим голосом, – но... госпоже правда очень плохо. Мы не сразу вам об этом доложили, потому что сегодня к ней с добрым советом приходила матушка Цюэ.

Сюаньлин разозлился еще сильнее. Он схватил подушку и бросил ее в сторону двери.

– Прочь! – закричал он.

На этот раз евнух испугался не на шутку. Он сейчас же откланялся и убежал, сверкая пятками.

Гнев Сюаньлина напугал и меня. Я даже вздрогнула от его крика. Я подала ему чай, чтобы хотя бы немного успокоить.

– Если бы не ее дурная голова, то не было бы у нее ни болей в животе, ни тошноты, – со злостью сказал Сюаньлин.

Я не стала обсуждать с ним наложницу Тянь, вместо этого подбросив в курительницу горстку ладана и сказав:

– Ваше Величество, ложитесь спать, завтра рано утром вам на аудиенцию.

Я легла рядом, но на душе было тревожно. Мешал уснуть и нестерпимо сухой воздух. Дождей давно не было, и дышать становилось все тяжелее. Я долго ворочалась с боку на бок, пока не провалилась в беспокойный сон.

В следующий раз меня разбудил пронзительный крик, раздавшийся, когда небо только-только начало светлеть.

Это было настолько неожиданно, что я подумала, будто мне показалось. Я повернулась и обняла Сюаньлина, который все еще крепко спал, дыша тяжело и со свистом.

Но тишина снаружи длилась недолго. Раздались звуки шагов, приближающихся к дверям моего зала, а потом я услышала стук и крики. Однако сейчас это был не пронзительно звенящий голос евнуха, это был голос испуганной женщины.

Сюаньлин тут же проснулся.

Нежданной посетительницей оказалась чжаои Лу, хозяйка дворца, в котором жила наложница Тянь. Она давно уже потеряла расположение императора, поэтому я с ней почти и не общалась. Чжаои ворвалась в спальню вместе с прохладным ночным ветром. На ее перекошенном от ужаса лице не было ни кровинки, но еще страшнее оказалась новость, которую она принесла.

– У пинь Тянь случился выкидыш! – выпалила чжаои Лу и всхлипнула.

Сюаньлин застыл как громом пораженный. Он посмотрел на меня взглядом человека, который не может поверить в то, что услышал, потом медленно перевел взгляд на чжаои и снова замер.

– Все же было хорошо! – неожиданно закричал он. – Почему случился выкидыш?! Я ведь приказал лекарю следить за ней!

Внутри меня словно бы что-то оборвалось. Я была потрясена новостью не меньше, чем император. Мне стало очень страшно, и я начала неосознанно поглаживать живот.

Наложница Лу, испугавшись разгневанного вида императора, перестала плакать и сказала:

– Этого мне не дано знать, Ваше Величество. Днем пинь Тянь чувствовала себя более-менее хорошо, но с наступлением темноты у нее резко заболел живот... Недавно у нее началось кровотечение, которое все еще не прекратилось, и она потеряла сознание. – Наложница Лу исподлобья посмотрела на разгневанное и обеспокоенное лицо Сюаньлина и совсем тихо добавила: – Пинь Тянь уже посылала сюда человека, чтобы он доложил императору о ее самочувствии...

Я заметила, как тяжело дышит Сюаньлин, поэтому не стала обсуждать то, что произошло ночью.

– Сейчас не время злиться, – прошептала я, помогая ему одеться. – Вам надо скорее идти и проверить, как себя чувствует пинь Тянь.

Император ничего мне не ответил. Он вообще больше не произнес ни слова, пока не вышел из дворца.

– К Пэйцзюнь! – крикнул он и, не оглядываясь, ушел.

Евнухи и служанки из его свиты поспешили за ним следом.

Я еще долго стояла у порога, ощущая, как в груди расползается мучительная боль, и не замечая холодный ночной ветер, дующий мне в лицо. Цзиньси накинула мне на плечи теплый плащ и тихонько сказала:

– Солнце еще не встало, на улице холодно. Пойдемте внутрь, госпожа.

Я ответила не сразу, а когда заговорила, мой голос был таким же печальным и холодным, как окружающие нас сумерки:

– Ты видела, как император разволновался из-за пинь Тянь?

Цзиньси завела меня внутрь и закрыла двери Инсиньдяня. Она ответила только тогда, когда проводила в спальню и усадила на кровать:

– Император разволновался из-за своего ребенка, а не из-за госпожи Тянь. – Голос Цзиньси, наполненный теплотой, успокаивал. – Вы слишком высокого мнения о наложнице Тянь, матушка.

Я сразу же взбодрилась и даже улыбнулась:

– Какая же я дурочка! Я увидела переживания императора и напридумывала себе невесть что!

– Вы же беременны, поэтому для вас подобные ситуации слишком большое потрясение. Почему бы вам не лечь и еще немного не поспать?

– Думаешь, я смогу уснуть? Всю ночь нам не было покоя, а теперь уже конец четвертой стражи ^[153]. Скоро совсем рассветет. Сейчас, наверное, во всех дворцах не спят, а императрица и ее приближенные уже спешат к пинь Тянь. – Я пару раз вздохнула, а потом спросила у Цзиньси: – У нее ведь и правда все было хорошо. Почему она потеряла ребенка? Так странно, что она столько раз устраивала скандалы, но беда произошла, именно когда император отказался к ней идти.

Служанка поняла, что мне совсем не хочется спать, поэтому согласилась поговорить:

– Вы не так давно вошли во дворец, поэтому впервые столкнулись с тем, что у хорошо знакомой вам наложницы случился выкидыш. А вот я служу во дворце уже давно, отчего видела и слышала так много, что уже ничему не удивляюсь. – Заметив мое изумление, Цзиньси начала не спеша перечислять имена наложниц: – Не считая выкидыша пинь Тянь, такая же беда случилась с покойной матушкой-сянфэй, с матушкой Хуа, с сюйжун Ли, гуйжэнь Фан; сын матушки-императрицы не прожил и трех лет, сын императрицы Чуньюань умер вместе с ней при родах; цзеюй Цао тоже чуть не умерла, когда рожала принцессу Вэньи. Роды прошли хорошо только у гуйпинь Синь, когда она рожала принцессу Шухэ, и у матушки-фэй Цюэ. Вот только кто же знал, что старший сын императора вырастет таким посредственным. – Цзиньси вздохнула. – Я много всего повидала, поэтому для меня это стало привычным.

Мне стало не по себе, и по коже побежали мурашки, когда я услышала, как равнодушно Цзиньси перечисляет имена несчастных матерей. Я схватила одеяло и укуталась в него с головой. Хотя окна и двери были закрыты, ветер все равно проникал внутрь и заставлял огоньки свечей плясать на тонких фитилях.

– Почему столько женщин не могут спокойно родить? – сорвалось у меня с языка.

Цзиньси задумчиво посмотрела на потолочные балки, расписанные золотым узором. Наконец она ответила:

– Из-за того, что во дворце очень много женщин, в нем накопилось слишком много негативной энергии инь, потому дети и не могут появиться на свет.

Ее ответ показался мне странным и непонятным. Я сидела, обхватив колени руками, и сама не заметила, как приняла такую позу, словно бы защищала свой живот от окружающего мира.

Цзиньси сидела рядом со мной и молчала. Да мне и не хотелось говорить. Какое-то время я была словно в оцепенении, но потом мне в голову пришла одна мысль, и я спросила:

– Цзиньси, а кому ты раньше служила?

– Я служила тайфэй Циньжэнь.

– А до нее?

– Я уж и не помню, да и какая разница? Служба везде одинакова, только дворцы разные.

Я больше не стала ее расспрашивать. Посмотрев на стеганые парчовые одеяла и на яркую одежду, я тяжело вздохнула.

– Матушка, не грустите, – успокаивала меня Цзиньси.

Я чувствовала себя растерянной и одинокой, словно бы заблудилась в ночном тумане.

– Ты думаешь, что я грущу только из-за себя? – спросила я у служанки. – У пинь Тянь случился выкидыш, и я боюсь, что со мной и моим ребенком может произойти то же самое. Знаешь же, что лиса горюет, когда зайца съели ^[154].

Мы долго разговаривали при горящих свечах и даже не сразу заметили, что небо на востоке раскрасилось нежными рассветными цветами. Только тогда я почувствовала усталость и прилегла, чтобы еще немного поспать. Проснулась я ближе к полудню. Как только я открыла глаза, я сразу же увидела Сюаньлина, который сидел, прислонившись к изголовью кровати. Он выглядел настолько изможденным, что я испугалась за его здоровье. Я взяла его за руку и позвала:

– Ваше Величество, – но он меня не услышал, поэтому я повторила: – Сылан...

Он наконец-то посмотрел на меня и улыбнулся, но даже улыбка у него вышла вымученной:

– Проснулась?

Я кивнула и только хотела спросить у него про наложницу Тянь, как он меня опередил. Его голос выражал всю ту скорбь и холод, что наполняли его сердце.

– Ребенка больше нет, – сказал он и потерся щекой о мою ладонь. Я ощутила жар его лица и щетину, которая царапала мою нежную кожу. – Лекарь говорил, что в пять месяцев у плода уже формируются ручки и ножки... Мой ребенок... – Голос императора звучал очень тихо, словно бы даже обыденные слова давались ему с трудом. Он замолчал, и я почувствовала, как его затрясло, а потом услышала звуки, похожие на отчаянный звериный вой. Сейчас он был не государем, управляющим всей страной, а отцом, потерявшим ребенка. – Почему мои дети все время умирают?! Неужели Небеса еще недостаточно меня наказали?!

Я не могла остаться равнодушной, видя, как он страдает. Сердце щемило от жалости и хотелось плакать. Я без слов подвинулась к нему поближе и крепко обняла. Прижавшись щекой к его щеке, я тихонько сказала:

– Сылан, вы всю ночь не спали. Ложитесь здесь и хорошенько отдохните.

Сюаньлин промычал что-то невнятное и послушно улегся. Перед тем как погрузиться в глубокий сон, он посмотрел на меня горящими глазами и крепко сжал руку.

– Хуаньхуань, ты должна благополучно родить нашего ребенка, – сказал он. – Я буду очень сильно его любить. Хуаньхуань, умоляю тебя!

Я с нежностью посмотрела на его уставшее лицо, а потом прижалась щекой к его груди.

– Хорошо, – прошептала я, – я обязательно рожу нашего ребенка, а теперь вам надо отдохнуть. Сладких снов, Сылан. Засыпайте, ваша Хуаньхуань будет рядом.

Император так и уснул, держа меня за руку. Когда я смотрела на него, нежность в моей душе смешивалась с горечью. В какой-то момент я осознала, что он ни разу не упомянул про пинь Тянь. Его не волновала судьба женщины, которая не смогла сберечь его ребенка.

«Ох, – вздохнула я про себя, – какое же у вас все-таки холодное сердце, Ваше Величество».

Глава 22

Старый рыбак ^[155]

Через два дня душевное состояние Сюаньлина улучшилось, и он смог провести традиционную утреннюю аудиенцию. Внешне он казался совершенно спокойным, словно бы и не было ужасной ночной трагедии. За прошедшие два дня накопилось столько дел, разных и запутанных, что ему некогда было предаваться тоске из-за даже еще не родившегося ребенка. К тому же он был молод и полон сил, да и я была беременна. Если уж и с моим ребенком что случится, у него всегда оставался большой выбор женщин, каждая из которых была бы счастлива родить для него.

Я думала, что печальная история наложницы Тянь на этом и закончится, но стоило ей прийти в себя после долгого забытья, как она тут же начала плакать и скандалить, утверждая, что ее ребенка убили. Никому не было покоя из-за того, что во дворце, где она жила, все время слышались крики и рыдания.

Императрица считала, что она таким образом выплескивает свое горе и ей просто надо дать время успокоиться.

Однажды мы с фэй Цзин сидели у меня во дворце и обсуждали, как мне следует заботиться о своем малыше. Вскоре речь зашла о наложнице Тянь и ее выкидыше.

Фэй Цзин оглянулась по сторонам, чтобы проверить, что рядом нет лишних глаз и ушей, и, наклонившись ко мне, прошептала:

– Честно говоря, я думаю, есть что-то подозрительное в выкидыше пинь Тянь.

Наложница Цзин не была из тех, кто с легкостью разбрасывается обвинениями. Если она так говорила, значит, была уверена в своих словах. На самом деле, я тоже подозревала, что с выкидышем что-то не так, и, когда свои сомнения высказала фэй Цзин, у меня екнуло сердце. Но внешне я оставалась совершенно равнодушной.

– Почему ты так думаешь? – спросила я с вежливой улыбкой. – Пинь Тянь ведь часто говорила о беспокойстве плода, поэтому выкидыш не стал такой уж большой неожиданностью.

Наложница Цзин приподняла широкий рукав, украшенный вышитой листвой, и прикрыла им половину лица, чтобы скрыть холодную усмешку.

– Мы же с тобой ясно понимаем, что все ее жалобы на беспокойство плода были лишь поводом заманить императора в свой дворец. Я часто с ней встречалась, когда она была беременна, и видела, что она с аппетитом ест и очень крепко спит. Что же это за недомогание такое? – Фэй Цзин заговорила еще вдвое тише: – Лекарь, который лечил пинь Тянь, рассказал, что за день до выкидыша с ее здоровьем все было в порядке. В ее лекарствах не нашли ничего плохого, а вот в остатках печенья, которое она ела в тот день, нашли пыльцу олеандра.

– Пыльцу олеандра? – Я не понимала, к чему она клонит.

– Да, – кивнула моя гостья. – Лекарю понадобилось время, чтобы разобраться в причине выкидыша, и в конце концов он сказал, что виноват ядовитый олеандр. В тот вечер пинь Тянь съела очень много печенья, что и привело к выкидышу, – фэй Цзин вздохнула. – На территории гарема олеандры встречаются то тут, то там. Кто же знал, что они ядовиты? Никто и подумать не мог, что они могут причинить вред.

Я разволновалась, ощущая, как быстро бьется мое сердце.

– А... то печенье приготовили на императорской кухне? – спросила я нерешительно.

Наложница Цзин ответила не сразу, будто сомневалась, стоит ли мне знать ответ.

– Нет, – покачала она головой, – его принесла фэй Цюэ.

Я посмотрела ей в глаза и поняла, что она думает о том же, о чем и я. Чуть хрипловатым голосом моя собеседница начала рассказывать все, что смогла узнать:

– Вообще-то, всю еду, которую приносят извне, должны были предварительно изучать, а потом уже подавать на стол беременной пинь Тянь. Но то злополучное печенье никто не проверял, ведь его лично приготовила и принесла фэй Цюэ. Она выше пинь Тянь по положению, и никто не посмел забрать у нее печенье, да и сама императрица послала ее вразумить пинь Тянь, потому что фэй Цюэ известна своей скромностью и осмотрительностью. Никто и предположить не мог, что после ее визита случится беда. К тому же служанка, которая прислуживала наложнице Тянь днем, сказала, что сначала печенье отведала гостья и только потом за него взялась ее хозяйка. – Фэй Цзин замолчала, чтобы перевести дыхание, и затем добавила: – В гареме не так много мест, где посажен олеандр, и одно из них рядом с дворцом фэй Цюэ. Думаю, никто уже не поверит, что это не ее рук дело.

Я постаралась мысленно разложить по полочкам все, что узнала от фэй Цзин. И правда получалось, что все подозрения падали на фэй Цюэ. В такой ситуации ни у кого бы не возникло сомнений в ее вине, но вот мне казалось, что что-то не складывается.

– Если фэй Цюэ на самом деле подсыпала в печенье пыльцу олеандра, то зачем ей его есть? Все мы знаем, что пинь Тянь обожает печенье, поэтому она в любом случае съела бы его. Фэй Цюэ необязательно было рисковать здоровьем. Это немного нелогично. Неужели она решилась на убийство из-за старшего сына императора? Я не могу поверить, что материнская любовь может превратить человека в монстра.

– Но это всего лишь наши предположения, – вразумила меня фэй Цзин. – Император обязательно проведет тщательное расследование. В конце концов, нельзя перекладывать всю вину на фэй Цюэ. Многие осуждали пинь Тянь за то, что после беременности ее дважды повышали в ранге, и за то, что она несколько раз посреди ночи бесцеремонно вызывала императора, когда он был у тебя. И ты наверняка слышала, что так она поступала не только с тобой, но и с фэй Цюэ и цзеюй Цао. Ты по доброте душевной прощала ее и ничего не говорила, но это не значит, что остальные были такими же понимающими и не считали ее бельмом в глазу. Мне ведь не стоит тебе напоминать, что император очень редко посещает наложницу Цюэ. Только она его дождалась, и тут пинь Тянь зовет его к себе. Ты бы не рассердилась на ее месте? К тому же у императора сейчас мало детей, а сын только от фэй Цюэ... – Моя старшая подруга не стала заканчивать предложение, считая, что я и так все пойму. Покручивая вишнево-красную кисточку, свисающую с ее веера, она следила за моей реакцией.

Рассуждения фэй Цзин звучали разумно. Я не сомневалась, что многие наложницы думают точно так же. Я тоже стала склоняться к ее версии произошедшего после воспоминания, как взбесившаяся кошка императрицы перед нападением была в руках именно фэй Цюэ.

Я опустила взгляд и мрачно сказала:

– Пинь Тянь вела себя крайне бесцеремонно. Даже кролики порой кусаются, что уж говорить о наложнице Цюэ. Тянь еще не родила, а уже стала образцом наглости и высокомерия. Я уверена, что, если бы у нее родился сын, она бы покоя не дала ни фэй Цюэ, ни старшему принцу. Все-таки каждый стремится к спокойной жизни.

Моя приятельница кивнула:

– Да, ты права. К тому же ее против правил повысили до ранга пинь. Кстати, я краем уха слышала, как чжаои Лу рассказывала, что наложница Тянь выпросила этот ранг, сказав императору, что столь частые беспокойства плода означают, что это мальчик.

– Правда? – Я была по-настоящему удивлена. – Это уже слишком...

Наложница Цзин слегка прищурила округлые глаза, наполовину закрыв их длинными ресницами, и тихо-тихо сказала:

– Честно говоря, кроме императора, никто больше и не хотел, чтобы пинь Тянь рожала. Даже представить не могу, скольких людей обрадовала новость, что фэй Цюэ спровоцировала выкидыш у наложницы Тянь. Она просто уже всем надоела.

Я знала, что услышать от фэй Цзин настолько жесткие и откровенные слова – это редкое явление. Но у нее не было детей, а значит, не было веской причины враждовать с наложницей Тянь. Скорее всего, она недолюбливала ее из-за заносчивого поведения.

Однако мне было неприятно такое слышать, ведь получалось, будто она считает меня одной из тех, кто надеялся на выкидыш пинь Тянь. Хотя, признаться честно, когда я узнала, что она потеряла ребенка, на секунду даже обрадовалась. В тот момент меня не волновало, жива она или нет, для меня главным было то, что теперь Сюаньлин будет уделять ей меньше внимания. Возможно, в глубине души, даже не осознавая этого, я уже ее ненавидела, как фэй Цзин и другие наложницы, и опасалась, что ее ребенок будет бороться с моим за любовь отца-императора.

Я усмехнулась, хотя на душе было грустно. Неужели мое сердце уже настолько окаменело и почернело?

И тут до меня дошло, что я не спросила главного:

– А император уже знает?

– Ему доложили об этом в полдень. Он сильно разгневался и велел мне и фужэнь Сихуа провести расследование. Фужэнь всегда действует быстро и решительно, поэтому я уверена, что уже через три дня все станет ясно. – Фэй Цзин устало вздохнула: – То печенье было покрыто сахарной глазурью. Пыльца олеандра по цвету ничем не отличается от сахара. Если ее подмешать в глазурь, то никто этого не заметит. Но мне тяжело представить, что такой коварный план пришел в голову фэй Цюэ, которая обычно даже муху не обидит. Воистину, чужая душа – потемки.

В этот момент в зал вбежал Сяо Юнь. Увидев, что у меня гостит наложница Цзин, он остановился, вытер пот со лба, вежливо поклонился и попросил дозволения доложить.

– Матушка фэй Цюэ мертва!

Мы с фэй Цзин переглянулись и почти одновременно воскликнули:

– Что?!

Сяо Юнь продолжил докладывать:

– Только что пришло известие, что фужэнь Сихуа, выполняя высочайшее повеление, пошла во дворец фэй Цюэ, чтобы допросить ее касаемо выкидыша пинь Тянь, но, войдя во внутренние покои, обнаружила матушку Цюэ повешенной. Спасать ее уже было поздно, она не дышала. Говорят, зрелище было страшное, у нее даже язык изо рта вывалился...

Евнух начал в красках и деталях описывать ужасающую картину смерти, но фэй Цзин его перебила:

– Замолчи! Как ты смеешь рассказывать о подобном, когда твоя госпожа беременна? Говори только о самом важном.

Сяо Юнь поклонился и продолжил:

– Говорят, служанки фэй Цюэ сказали, что за час до этого госпожа отослала всех прочь и осталась в своих покоях одна. Фужэнь Сихуа уже доложила императору, что фэй Цюэ покончила с собой, так как боялась наказания за свое преступление.

Новости были печальными. Я тяжело вздохнула и сказала:

– Как жаль старшего принца. Он остался без матери в столь юном возрасте.

Наложница Цзин задумчиво рассматривала пятна света, возникающие на полу из-за проникавших сквозь оконные сетки солнечных лучей.

– Да, очень жаль, – сказала она, не поднимая глаз, – к счастью, даже без матери он не останется один. У него есть тетушка-императрица и тетушки-наложницы, а еще бабушка-тайхоу. Она обязательно о нем позаботится.

Я кивнула, но меня одолевали сомнения:

– Даже если все указывало на ее вину, зачем фэй Цюэ так быстро прощаться с жизнью? Она ведь могла попробовать оспорить обвинения или вымолить у императора пощады. Я сомневаюсь, что он приговорил бы ее к смерти.

Фэй Цзин поняла мои сомнения. Поступок наложницы Цюэ был логичен, но слишком уж поспешен.

– Если бы император пощадил ее, то он лишил бы ее ранга и запретил воспитывать сына, – сказала моя гостья. – Такая мать стала бы для своего сына серьезной помехой на пути к великому будущему.

– Хочешь сказать... что она убила себя ради того, чтобы у ее сына было хорошее будущее? – спросила я, ощущая, как внутри меня все дрожит.

Фэй Цзин кивнула.

– На самом деле, фэй Цюэ была в подавленном состоянии еще с того дня, когда император отчитал ее за то, что Сунцзы тебя поранила. Еще и ее семья переживает не лучшие времена. У них остался только один цзы ^[156] второго класса, но у него нет реальной власти, его титул – пустой звук. Очень печально! Поэтому ей и пришлось стараться изо всех сил, чтобы подняться в иерархии наложниц, но, к сожалению, сын не оправдал ее надежд. Она видела, как строго и холодно император к нему относится, и поэтому тайком его баловала. В конце концов из-за этого между фэй Цюэ и императором возникли разногласия, и она потеряла благосклонность. Видимо, после недавних событий она совсем отчаялась и решилась покончить с собой. Я даже и не знаю, что теперь сказать.

Я нервно теребила носовой платок и не спеша пила чай, чтобы дать себе время подумать. Меня никак не покидали сомнения. Казалось, что однажды я слышала что-то очень важное, но не могла вспомнить, что именно.

– То, что произошло с пинь Тянь, должно послужить тебе уроком, – сказала фэй Цзин. – Ты должна очень внимательно относиться ко всему, что ты ешь и пьешь.

Наконец я поняла, что не давало мне покоя, и осторожно спросила:

– Сестрица, помнишь, ты как-то сказала, что у фужэнь Сихуа тоже был выкидыш? Причем на таком сроке, что было уже ясно, что это мальчик.

– Помню, – ответила фэй после секундного замешательства.

– Это произошло, потому что за ней плохо ухаживали?

Фэй Цзин пронзила меня внимательным взглядом. Слишком уж внезапно я стала расспрашивать ее про дела минувших дней.

– Тогда она была гуйпинь, и все ее очень любили, – наконец ответила она. – Думаешь, за ней могли плохо ухаживать? – Она перешла на шепот и добавила: – Во дворце говорили, что это произошло после того, как она приняла лекарство против выкидышей, которое принесла наложница Дуань.

Я ошарашенно распахнула глаза, в ушах вдруг зазвенело. Я приоткрыла губы и через силу произнесла:

– Я не верю.

В полном смертельных опасностей гареме случалось всякое. Так почему же я не верила? Я сама не понимала, просто вспомнила, как во время наших редких встреч с наложницей Дуань я своими глазами видела, насколько трепетно она относится к детям. Я не могла поверить, что она убила ребенка.

Фэй Цзин оставалась совершенно спокойной, ведь она говорила о чужих бедах, а не о своих. Они не вызывали у нее никаких эмоций.

– Вот точно так же, как ты, не поверили и император с императрицей, – продолжила она. – В результате виновных так и не нашли. Но именно после того случая фэй Дуань серьезно заболела и стала редко показываться на люди.

В этом деле было слишком много сомнительных моментов, да и я еще в то время не вошла во дворец и не видела произошедшее своими глазами, поэтому не стала строить догадки о том, что на самом деле произошло с наложницей Сихуа. Я задумалась о другом: события прошлого повторяются в настоящем, все происходит по кругу. Вчера жертвой стал кто-то другой, а сегодня пострадать можешь ты. Кто-то убивает, кто-то умирает. Словно бы мы все оказались в смертельной западне, из которой не вырваться. И это было страшно!

Похороны фэй Цюэ прошли очень скромно. Ее тело окутали саваном, положили в гроб и отослали в императорский мавзолей. Императрица была опечалена гибелью приближенной наложницы и постоянно вздыхала.

Когда мы пришли к ней на аудиенцию на следующий день, то увидели там императора.

– Поскольку урожденная Тан покончила с собой из боязни наказания за свое преступление, я не могу присвоить ей посмертный титул, – мрачно сказал Сюаньлин. – Я могу только позволить похоронить ее под именем фэй Цюэ. Это будет означать, что я не стал наказывать ее после смерти. Она вошла во дворец девять лет назад, и я никак не ожидал, что ее жизнь закончится вот так.

Императрица промокнула платком выступившие в уголках глаз слезы и тихонько его поправила:

– Ваше Величество, фэй Цюэ вошла во дворец одиннадцать лет назад.

Сюаньлин хмыкнул, но промолчал, не желая обсуждать провинившуюся наложницу. Вместо этого он заговорил о ее сыне:

– Тан умерла, и теперь некому заботиться о старшем принце.

– Я хозяйка всего гарема, поэтому для меня дети наложниц как мои собственные дети, – ни минуты не раздумывая, сказала императрица. – Я заменю принцу мать и хорошо его воспитаю.

Сюаньлин довольно улыбнулся:

– Раз императрица так говорит, то я могу быть спокоен. Тайхоу уже немолода, и ее подводит здоровье. Я тоже считаю, что самый лучший выход – это отдать принца на воспитание к императрице.

После того как судьба старшего сына императора была решена, мы все дружно поздравили государыню с появлением сына. У ребенка появился заботливый родитель, у императрицы появился сын, все были рады и довольны.

Проводив императора, наложницы остались у императрицы, чтобы еще немного поговорить.

– Фэй Цюэ вошла во дворец одиннадцать лет назад. Я видела, как она начинала свой путь как лянди, потом доросла до шуньи, жунхуа, гуйпинь, а после рождения сына стала чжаои и наконец фэй, – говорила императрица со слезами на глазах. – Пускай она совершила ошибку, но она оказала огромную услугу императорскому дому, родив потомка императора. Конец ее жизни был печален, и, хотя император не желает говорить о ней, но мы, ее сестры, должны быть снисходительнее, ведь она была матерью старшего принца и много лет честно служила нашему государю. Я пошлю людей, чтобы около ее гроба стоял почетный караул. Я очень надеюсь, что фэй Цюэ там, в загробной жизни, покается в своих грехах и упокоится с миром.

Цзяньцю, служанка императрицы, наклонилась к ней и тихонько сказала:

– Матушка, не надо так сильно горевать. Вы уже пролили достаточно слез по фэй Цюэ. Я уверена, что душа матери будет спокойна, если вы позаботитесь о ее сыне. Если вы будете постоянно горевать, то жить станет еще сложнее. К тому же в своей смерти фэй Цюэ виновата сама.

– Тебе легко говорить, – недовольно вымолвила императрица, тщательно вытирая слезы, – но мы много лет вместе прислуживали императору, и вот она внезапно умерла. Разве можно оставаться спокойной после такой трагедии? О, фэй Цюэ, ну какая же ты все-таки дурочка!

Императрица была безутешна, но мы не сдавались и уговаривали ее не лить слезы понапрасну. Нам понадобилось время, но постепенно государыня перестала сокрушаться и даже улыбнулась.

Мое тело с каждым днем теряло привычную легкость и грациозность, что было неудивительно на четвертом месяце беременности. Другие еще не замечали изменений в моей внешности, но я-то чувствовала, что маленькая жизнь во мне растет и набирается сил, становясь вместе с животом все больше и больше.

Наступило уже начало лета, я сидела в своих покоях и, опираясь на ярко-красный подоконник, любовалась цветущими гранатами, чьи соцветия прятались среди густой зеленой листвы. Золотистые солнечные лучи освещали грандиозные и очень пышные соцветия огненного дерева. Иногда несколько лучей просачивалось сквозь густую насыщенно-изумрудную листву и опускалось на отполированную плитку пола, и тогда на ней начинали плясать солнечные зайчики.

За последнее время произошло множество событий, и все они заканчивались чьей-то смертью. Сначала Чунь-эр, после ребенок пинь Тянь, а затем фэй Цюэ. Из-за того, что за такой короткий срок произошло столько смертей, в моей душе поселился страх. Мне все время чудилось, что воздух наполнен едва уловимым запахом свежей крови и удушающим ароматом сожженных ритуальных денег.

Все эти смерти были самыми обычными и вполне объяснимыми, но, сама не знаю почему, я никак не могла успокоиться. У меня возникло ощущение, что тень смерти стала приближаться и ко мне.

В послеобеденной тишине вдруг раздался веселый и звонкий мальчишеский голос, а спустя мгновение я услышала птиц, которые отчаянно хлопали крыльями, поднимаясь в ясное небо.

Один из евнухов открыл двери, чтобы посмотреть, кто наводит суматоху на улице, и оказалось, что ко мне в гости пришел старший сын Сюаньлина – Юйли.

Я очень удивилась, когда увидела, что он пришел совершенно один, без кормилицы и охранников. Я взяла его за руку и спросила:

– Принц, что вы тут делаете?

Он стоял передо мной, покусывая палец, и улыбался. Маленький золотой обруч сполз с его макушки набок, лицо блестело от пота, а небесно-голубой халат полностью покрылся пылью. Сразу было видно, что этот мальчик тот еще проказник. Сейчас он сильно напоминал маленькую шаловливую обезьянку.

Ответа долго не было. Принц молча рассматривал меня и даже не думал поздороваться, и, казалось, он меня даже не узнал. Но в этом как раз-таки не было ничего удивительного. Мы встречались с ним всего пару раз. С его мамой я не дружила и в гости к ним не ходила, поэтому и была для него незнакомой женщиной.

Голос подал Сяо Юнь, который стоял рядом с мальчиком:

– Это гуйпинь Вань из дворца Танли.

Не знаю, потому ли, что внутри меня росла новая жизнь, или по другой причине, но я очень любила детей и старалась с ними подружиться. И пускай сейчас передо мной стоял грязный, не отличающийся умом ребенок, которого не любил отец и который только что потерял мать, он все равно мне нравился.

Я положила руку ему на плечо и улыбнулась:

– Принц, я ваша шуму ^[157]. Вы можете называть меня мама-фэй. Вы не против?

Мальчик наконец зашевелился и неловко поклонился:

– Здравствуй, мама-фэй Вань.

Я улыбнулась и помогла ему выпрямиться. Тут же прибежала Лючжу с серебряным коробом для съестного, который был доверху забит различными закусками. Я кивнула, давая Юйли знак, что он может угощаться. Принц сразу же засиял и начал хватать руками все, до чего дотягивался, но при этом не отводил от меня внимательного взгляда.

– А почему у тебя короб из серебра? – неожиданно спросил он, уставившись на непривычную для него вещь. – У мамы-императрицы и у других тетушек все коробы и тарелки золотые.

Я растерялась, потому что не могла сказать маленькому мальчику, что пользуюсь серебряными приборами и-за страха, что меня могут отравить. Ребенок в его возрасте не должен знать о таких мрачных вещах.

– У мамы-фэй не такое высокое положение, как у императрицы, – ответила я, стараясь говорить как можно мягче, – поэтому я не могу так же, как и она, пользоваться золотой посудой.

Принц кивнул, словно бы понял мое объяснение, но на самом деле его совершенно не интересовал мой ответ: он уже сосредоточенно грыз лепешки из соснового цвета на меду.

Я подождала, пока принц Юйли наестся и успокоится, и только потом спросила:

– Почему вы оказались на улице? Разве вам не положено в это время спать?

Мальчик ответил мне, не выпуская еду из рук:

– Мама-императрица и кормилица уснули, и я сбежал, пока они не видят. Они заставляют меня читать «Изречения Конфуция», – Юйли обиженно надул губки, – отец-император все время грустный, мне не разрешают ловить сверчков и требуют, чтобы я ложился спать.

Я не поспевала за ходом его мыслей, но общую суть уловила.

– Получается, что вы тайком выскользнули из дворца, чтобы пойти ловить сверчков? – Я не удержалась и рассмеялась.

Мальчик усердно закивал, но потом замер и уставился на меня широко открытыми глазами.

– Только не говори маме-императрице, – попросил он очень серьезно.

Я так же серьезно кивнула и сказала:

– Хорошо.

Принц обиженно пнул камешек, оказавшийся у него под ногой, и начал жаловаться:

– «Изречения Конфуция» очень сложно учить. Зачем он вообще их написал? – Высунув язык, Юйли скорчил недовольную рожицу. – Лучше бы Конфуций сверчков ловил, а не писал эту книгу. Если бы он ее не написал, мне не пришлось бы ее учить.

Служанки и евнухи, которые присутствовали при нашем разговоре, рассмеялись. Увидев, что над ним смеются, принц рассердился и обиженно насупился. Оглянувшись по сторонам, он заметил цепляющийся за подставку для цветов кампсис ^[158]. Ярко-оранжевые бутоны не могли не привлечь внимание непоседливого ребенка. Принц Юйли встал, подбоченившись, и сказал Сяо Ляню:

– Ты! Иди и принеси мне ветку того растения.

Он хотел казаться взрослым, но, по сути, был просто капризным и немного своевольным ребенком.

– Давайте я сама отломлю для вас веточку? – осторожно спросила я.

Когда я протянула ему ветку кампсиса с оранжевыми цветами, он тут же выхватил ее и вставил себе за пояс. Он весело рассмеялся, ненароком демонстрируя окружающим черные дыры на месте выпавших зубов.

Я приказала принести теплую воду, чтобы смыть с его лица всю грязь, потом отряхнула его одежду от пыли и поправила так, чтобы никто не сомневался, что перед ними сын императора. Мальчик довольно улыбнулся и сказал:

– Мамочка тоже вытирала мне лицо.

Я побледнела, но быстро взяла себя в руки и натянуто улыбнулась:

– Правда?

– Да. – Принц серьезно кивнул и добавил: – Но мама-императрица говорит, что моя мама заболела и что мне надо подождать, пока она выздоровеет. Вот потом я смогу с ней увидеться, и мы снова будем жить вместе. И тогда мне можно будет гулять и ловить сверчков. Мама никогда меня за это не ругает.

Когда мальчик говорил о маме, с его лица не сходила полная любви и обожания улыбка.

Сердце кольнула жалость, но я не осмелилась сказать семилетнему ребенку, где его мама на самом деле. Я отогнала мрачные мысли подальше и постаралась привести одежду принца в порядок.

Он посмотрел на меня и ткнул в себя пальцем:

– Меня зовут Юйли.

– Я знаю.

Принц потянул меня за юбку и широко улыбнулся, словно бы мы были с ним давними друзьями:

– Мама-фэй, ты можешь звать меня Ли-эр.

Я нежно обняла мальчика и тихонько сказала:

– Хорошо, Ли-эр.

Многие при дворе говорили, что старший принц глупый и ничем не выдающийся, но я ничего подобного не заметила. Для меня он был обычным маленьким мальчиком, который просто любит играть и вкусно поесть. Может, его отец возлагал на него слишком большие надежды, поэтому и разочаровался.

– Матушка, – позвала меня Цзиньси, – я думаю, надо отвести принца обратно. Во дворце императрицы наверняка уже все вверх дном перевернули в поисках пропажи.

Я думала так же. Я посмотрела на Юйли и увидела, что он испугался. Мое сердце дрогнуло, и я сказала:

– Принц, я сама отведу вас обратно. Хорошо?

Испуг на его лице тут же сменился радостной улыбкой. Я улыбнулась в ответ.

Когда мы пришли во дворец императрицы, нас встретил шум и гам. Все искали пропавшего принца. Первой нас заметила кормилица. Увидев принца целым и невредимым, она выдохнула с облегчением и вознесла хвалу Будде. Почти сразу же навстречу нам вышла императрица. Судя по тому, что она была одета лишь в ночной халат, поверх которого был накинут плащ, а волосы все еще были распущены, о пропаже Юйли ей сообщили во время перерыва на дневной сон. Она бросилась на поиски принца, даже не подумав привести себя в порядок. Когда мальчик увидел императрицу, он тут же отпустил мою руку и побежал к ней. Обхватив ее за ногу, он прилип к ней, как сахарный леденец к палочке, и начал тереться о ее юбку, как маленький котенок.

– Сынок! – радостно воскликнула государыня. – Куда ты ходил? Я тебя повсюду искала.

Картина воссоединения показалась мне немного странной. Я понимаю, что дети всегда узнают свою маму, но императрица воспитывала Юйли от силы дней пять. Раньше, когда была жива его родная мать, она не часто общалась со старшим принцем. Когда же они успели так сблизиться? Я немного поразмыслила над этим и решила, что ребенок тянется к императрице просто потому, что она добрая.

– Почему ты не лег спать, как полагалось, а вместо этого куда-то убежал? – строго спросила государыня у своего воспитанника, мельком поглядывая на меня.

Кажется, Юйли немного испугался и поэтому не мог ответить. Он отцепился от юбки императрицы, опустил руки и склонил голову.

Мне пришлось за него вступиться:

– Принц сказал, что до обеда читал «Изречения Конфуция», но потом кое-что забыл. Он не смог найти учителя, поэтому пошел искать того, кто сможет ответить на его вопросы, и так оказался у меня. Простите, что заставила вас беспокоиться.

Услышав, что Юйли так серьезно относится к учебе, императрица довольно улыбнулась и погладила принца по голове.

– Гуйпинь Вань очень умная и образованная, – сказала она, – если что-то не поймешь, то лучше всего спросить у нее. И запомни, что стремление к учебе – это похвально, но надо учиться и отдыхать, ведь если ты переутомишься и заболеешь, то ни о какой учебе и речи не пойдет.

– Я понял, – вежливо ответил Юйли и улыбнулся мне украдкой.

Императрица переоделась и снова вышла ко мне. Она неторопливо отпила чаю и только потом заговорила:

– Как хорошо, что Ли-эр пошел к тебе, а не куда-то еще. Я так перепугалась, ведь в последнее время во дворце произошло столько печальных событий. Если бы еще и с принцем что-нибудь случилось, у меня бы совсем руки опустились.

– Принц благословлен Небесами, – ответила я с улыбкой. – Его оберегает сам Будда. Я уверена, что с ним ничего не случится.

– Ты права, но родительское сердце всегда наполнено переживаниями. Я не подарила императору ребенка, но отвечаю за его единственного сына. У Его Величества мало детей, поэтому я обязана быть вдвое осторожнее. – Императрица вздохнула и потерла висок. – Этот год наполнен несчастьями. Даже не знаю, за какие грехи нам это наказание. Только мы справились с эпидемией, как из-за несчастного случая утонула пинь Чунь, потом пинь Тянь потеряла ребенка, а фэй Цюэ повесилась. У императрицы-матери пошатнулось здоровье. А еще, как сказал Его Величество, в стране началась засуха. За два месяца не выпало ни капли дождя. Это огромная проблема для земледельцев и шелководов всей страны.

Я внимательно слушала все, что мне рассказывала императрица, потому что знала, что во времена прошлой династии природные и людские несчастья часто вызывали беспорядки как при дворе, так и в стране в целом.

В какой-то момент я немного отвлеклась на гладкую плитку дворца, которая под яркими солнечными лучами становилась похожа на ослепительно сияющий поток воды. Но даже теплая солнечная погода не помогала разогнать холодную мрачную атмосферу, которая воцарилась во дворце после произошедших друг за другом трагедий.

Когда императрица начинала потирать виски, это значило, что у нее разболелась голова. Вот и сейчас она то и дело прикасалась к вискам и ко лбу. Я протянула ей масло от головных болей, которое носила с собой в рукаве. Императрица велела служанке помассировать виски, и вскоре ей стало лучше.

– Мы с Его Величеством намереваемся помолиться о дожде в Храме Неба, а потом отправимся в Храм Ганьлу ^[159]. Там мы проведем несколько дней и будем молиться о благополучии страны и гарема. – Императрица многозначительно посмотрела на меня и сказала: – Перед отъездом я передам все дела гарема фужэнь Сихуа. Конечно же, ей будет помогать фэй Цзин.

Я сразу же поняла, к чему она клонит, и, опустив взгляд, сказала:

– Я буду отдыхать у себя во дворце и заботиться о здоровье малыша. Если не случится ничего важного, я не буду выходить из дворца.

– Да, так будет лучше, – кивнула государыня. – Ты знаешь, какой характер у наложницы Сихуа, поэтому я дам тебе один совет: терпи, пока можешь. Просто дождись, когда мы с императором вернемся, и все решения снова будут за нами. – Императрица слегка наклонилась ко мне и чуть тише добавила: – Ты сильно не волнуйся. Я уверена, что она ничего тебе не сделает, потому что у тебя в животе ребенок императора. На путешествие туда и обратно понадобится не больше десяти дней. Мы постараемся вернуться как можно быстрее.

Я спокойно улыбнулась и смиренно ответила:

– Большое спасибо за заботу, Ваше Величество. Я обязательно буду себя беречь.

Императрица улыбнулась и посмотрела на шрамы на моей щеке, оставленные острыми когтями Сунцзы.

– Кажется, шрамы стали намного бледнее, – задумчиво произнесла она.

– Сестренка Ань подарила мне чудесную мазь, которая помогает против них, – сказала я, притронувшись к щеке. – Когда я начала ею пользоваться, шрамы и правда стали выглядеть не так пугающе.

– Если мазь хорошая, то продолжай ею пользоваться, – посоветовала государыня. – Хотелось бы, чтобы шрамы навсегда исчезли с твоего лица. Шрамы на красивом лице – печальное зрелище. Ты ведь тоже понимаешь, что для наложницы красивое и приветливое лицо важнее всего прочего.

Я вежливо выслушала советы императрицы, почтительно поклонилась и попросила разрешения удалиться.

Глава 23

Дитя

Седьмого числа шестого лунного месяца в столице стояла удушающая жара. Именно в этот день Сюаньлин и императрица отправились молиться о дожде. Для них устроили пышные проводы, на которые собрались почти все жители дворца. Мы проводили их до ворот и еще долго наблюдали за тем, как вдаль уходит вереница сверкающих на солнце повозок.

– На этот раз императора сопровождает только матушка-императрица, – неожиданно заговорила фужэнь Сихуа. Ее красивые губы скривились в злой усмешке. – Думаю, что она будет молиться не только о дожде, но и о еще одном сыне императора. Если так случится, то все ее желания исполнятся.

Все, кто стоял рядом и слышал ее слова, потеряли дар речи, потому что она посмела средь бела дня так оскорбительно высказываться об императрице, еще и при стольких свидетелях. Целая толпа стояла под палящим солнцем и молчала.

Наложница Сихуа резко развернулась и уставилась на меня. Я отметила, что даже под жарким солнцем она выглядела безупречно. При этом она была не только изумительно красива, но и обладала большой властью. Она презрительно ухмыльнулась и спросила:

– А ты что скажешь, гуйпинь Вань?

Из-за изнуряющей жары мои мысли были не так быстры, как обычно, но я ответила с достоинством, не собираясь заискивать перед старшей наложницей:

– Если случится так, что Ее Величество забеременеет, это будет великое счастье для династии Чжоу. Я уверена, что фужэнь тоже за нее порадуется. Я права?

– Разумеется, – ответила Сихуа и с намеком спросила: – Ты ведь тоже будешь рада, гуйпинь?

Я уверенно смотрела ей в глаза, следя за ее реакцией:

– Матушка-императрица – мать для всей нашей страны. За нее не порадуется лишь тот, кто желает ей зла.

Фужэнь Сихуа подняла руку, чтобы закрыться рукавом от солнца, и, зажмурив глаза, негромко сказала, словно бы говорила сама с собой:

– А ты стала отвечать еще лучше.

Она не стала продолжать начатый разговор и лишь молча скользнула взглядом по моему лицу. Ее острый взгляд задержался на моей щеке, где все еще виднелись шрамы, и я ощутила неприятное и болезненное покалывание. Потом она опустила взгляд ниже, на чуть выпирающий живот. На ее лице смешалось столько эмоций, что я не могла понять, о чем она сейчас думает.

Сюаньлин и императрица только выехали из дворца, а фужэнь Сихуа уже попыталась спровоцировать меня на скандал, но ей это не удалось.

Однако теперь все знали, с какой враждебностью ко мне относится самая могущественная наложница гарема.

Я думала, что смогу противостоять ей на равных. Кто же знал, что вскоре разразится очередная буря?

В тот день поутру я причесывалась, сидя у зеркала, как вдруг внизу живота появились неприятные болезненные ощущения и тут же заломило поясницу. Я посмотрела на свое отражение и увидела совершенно белое измученное лицо. Я пораженно застыла, не зная, что делать.

Хуаньби сразу же засуетилась и помогла мне прилечь.

– Госпожа, что с вами? – спросила она.

Хотя у меня самой на душе было неспокойно, я не хотела, чтобы она волновалась, поэтому через силу улыбнулась и ответила:

– Ничего страшного. Наверное, это из-за того, что мне несколько дней подряд пришлось терпеть нападки фужэнь Сихуа. Видимо, я переоценила свои силы.

Хуаньби была слишком молода и ни разу не сталкивалась ни с чем подобным, поэтому просто стояла рядом, не зная, что делать. К счастью, почти сразу же пришла Цзиньси.

– Матушка, в последние дни вы слишком сильно уставали, – обратилась она ко мне, – вам надо выпить теплой воды и немного отдохнуть, а я, если позволите, пошлю за лекарем Чжаном.

У меня хватило сил только на то, чтобы кивнуть.

Но стоило Цзиньси уйти, как мне сообщили о приходе евнуха из дворца фужэнь Сихуа. Он поприветствовал меня по всем правилам, а потом равнодушно отчеканил заготовленную фразу:

– Фужэнь Сихуа просит гуйпинь Вань прибыть во дворец Мисю для решения важных дел.

– Каких еще важных дел? – удивленно спросила я.

Евнух притворно улыбнулся и с совершенно пустыми глазами сказал:

– Поскольку после отъезда императрицы фужэнь Сихуа взяла на себя управление гаремом, все наложницы, и матушки, и младшие хозяйки должны выполнять любые ее приказы.

– Ты что, ослеп?! Не видишь, что нашей госпоже нездоровится?! – вспылила стоящая рядом со мной Лючжу. – Несколько дней назад сама матушка-императрица сказала, что нашей госпоже нет необходимости посещать утренние аудиенции, ведь она в положении. Поэтому она совершенно не обязана слушать фужэнь Сихуа и идти заниматься какими-то делами!

Только она замолчала, как в зал вошел еще один евнух. На этот раз это был ближайший помощник наложницы Сихуа – главный евнух дворца Мисю, Чжоу Нинхай. Он спокойно поприветствовал меня, а поднявшись, начал шепотом отчитывать своего подчиненного:

– Бестолочь! Тебя послали пригласить гуйпинь Вань. Что ты тут возишься? Только время попусту тратишь! Если не хочешь отправиться в Управление наказаниями, отвесь себе тридцать пощечин!

Я прекрасно понимала, что вся его ругань предназначалась для моих ушей, а не для несчастного младшего евнуха. В груди начало разгораться пламя гнева, но я не могла позволить показать свои истинные эмоции и поэтому многозначительно посмотрела на Лючжу.

Но только она хотела заговорить, как Чжоу Нинхай вышел вперед, улыбнулся до ушей и почтительно сказал:

– Наша госпожа знает, что гуйпинь Вань в последнее время ощущает упадок сил, и именно поэтому она срочно послала меня к вам, чтобы этот несмышленый евнух не успел оскорбить вас своим поведением. Что же касается того, можете ли вы отказаться и не приходить, то боюсь вас разочаровать. Хотя по положению вы немного уступаете гуйпинь Синь, осмелюсь сказать, что вас уважают больше, чем матушек фэй. Если вы не пойдете, об этом узнают другие наложницы. Как же тогда фужэнь Сихуа выполнять обязанности по управлению гаремом, возложенные на нее государыней? Вы ведь понимаете, что никому не позволено идти против воли матушки-императрицы?

Хотя большая часть его речи была лишь пустыми словами, логика в ней имелась. Я даже не могла ему возразить. Но, видя, что я никак не решусь, евнух Чжоу решил еще раз меня подтолкнуть:

– Пинь Тянь и матушка Дуань не смогут прийти из-за недомогания, но все остальные наложницы уже собрались. Пришла даже мэйжэнь Ань. Все ждут только вас.

Теперь я уже не могла отказаться и не идти. Я знала, что во дворце Мисю меня обязательно прилюдно унизят, но обязана была следовать правилам дворца. К тому же перед отъездом императрица сказала, что мне стоит быть сильной и набраться терпения. С трудом поднявшись и переодевшись, я причесалась и накрасилась. Я должна была хорошо выглядеть, чтобы мои враги не поняли, насколько плохо я себя чувствую. Для меня было непозволительным показывать им свою слабость.

В конце концов я пришла, но опоздала.

Дворец Мисю, в котором жила фужэнь Сихуа, поражал своим великолепием. Позолоченные скаты крыш были украшены фигурками животных, а столбы и балки расписаны ярким праздничным рисунком в виде парящих в небе волшебных синих птиц цинлуань ^[160]. Птицы выглядели как живые, их яркие перья блестели на солнце. Их величественный вид впечатлял не меньше, чем изображения фениксов.

Цзиньси помогла мне подняться по лестнице и присесть, приветствуя фужэнь Сихуа.

В главном зале возвышалась огромная ледяная скульптура, от которой веяло холодом, как от горной реки, а у стены стоял большой, покрытый золотом треножник в форме лилии, источающий запах неизвестных мне благовоний. Их аромат был сладким, загадочным и нежным. Он кружил голову, как вино, и расслаблял тело и душу, создавая ощущение уюта.

На самом высоком месте стояло кресло, напоминающее трон, и именно в нем сидела фужэнь Сихуа. Она гордо выпрямила спину и смотрела на меня с недовольным прищуром. По обе стороны ее лица свисали большие украшения в виде сетки, сплетенной из жемчуга, а в руках она держала не менее дорогой веер с позолоченной ручкой, на котором были изображены пышные пионы. Она неторопливо обмахивалась веером и осуждающе глядела на меня из-под аккуратно нарисованных высоких бровей, выделяющихся на светлой коже.

Стоило мне войти в зал, я сразу ощутила царящую в нем мрачную атмосферу, а из-за моего прихода она стала еще напряженнее. Я объяснила хозяйке дворца, почему опоздала, а она, на удивление, не стала меня порицать, а пригласила присесть. И это было очень подозрительно.

После непродолжительного разговора подали долгожданные закуски, и гости наконец смогли немного расслабиться.

– Фужэнь, у тебя во дворце так приятно пахнет, – подала голос Линжун, – но я никак не могу понять, что же это за аромат.

Наложница Сихуа приподняла тонкие и аккуратные брови и с нескрываемой гордостью ответила:

– Мэйжэнь Ань, твоему нюху можно только позавидовать! На самом деле, эти благовония мне подарил император. Он приказал создать новый аромат лично для меня и назвал его «Аромат радости». Больше ни у кого нет этих благовоний, поэтому ты их и не узнала.

Фужэнь Сихуа в очередной раз своими словами заставила наложниц почувствовать себя неловко и в то же время позавидовать ей. Но так как она была по положению выше всех нас, никто не посмел учить ее хорошим манерам.

Линжун скромно улыбнулась и склонила голову.

– Я такая глупая, – сказала она, – в отличие от сестрицы фужэнь, которая многое повидала и многое знает.

Мы еще немного поговорили о различных пустяках, а потом в зале вновь наступила тишина, в которой раздавался только голос хозяйки дворца, рассказывающей о насущных проблемах гарема.

Мне потихоньку становилось лучше, я уже не чувствовала себя полностью разбитой. Я внимательно слушала фужэнь, которая говорила о том, что пора навести в гареме порядок.

– Фэй Цюэ покончила с собой, потому что испугалась наказания за то, что погубила ребенка пинь Тянь. Я бы не хотела об этом упоминать, но ее проступок дал понять, что среди нас есть люди со злыми помыслами. В придачу в последнее время участились ссоры и драки между служанками и евнухами. Правила дворца для них пустой звук. Я считаю, что пора навести порядок на территории гарема.

Фэй Цзин, которая тоже имела право управлять делами гарема, не могла вставить ни слова в бесконечный словесный поток фужэнь Сихуа. Наложницы слушали ее и кивали. Наконец она замолчала, посмотрела на свои длинные и гладкие, как листья черемши, ногти и резко сказала:

– Сколько же я повидала беременных наложниц, которые зазнавались, потому что император одаривал их своей благосклонностью. – Сказав это, Сихуа бросила на меня исподлобья неприязненный взгляд и неожиданно язвительно воскликнула: – Гуйпинь Вань, ты ведь понимаешь, в чем провинилась?!

Поначалу я не собиралась обращать внимание на ее издевки, но ее серьезный и сердитый вид удивил меня и немного напугал.

Я поднялась и, склонив голову, ответила:

– Я не знаю, чем могла так сильно разозлить сестрицу фужэнь, но я бы хотела узнать. Пожалуйста, расскажи.

Глаза Сихуа потемнели, словно бы на них набежали грозовые тучи, а слова звучали как оглушительный гром:

– Мы сегодня собрались во дворце Мисю, чтобы обсудить дела, но гуйпинь Вань, урожденная Чжэнь, опоздала без веской на то причины. Ты проявила ко мне неуважение и даже не встала на колени, чтобы извиниться!

Она решила продемонстрировать мне свою власть и припугнуть остальных наложниц. На самом деле, это было ни к чему. Все и так прекрасно понимали, кто обладает самой большой властью в отсутствие императрицы. Все мы помнили, что Сихуа фаворитка императора и что за ней стоит богатая и могущественная семья. То, что она сейчас делала, было излишне. Все, чего она добилась своим поведением, это всеобщая неприязнь.

Я же просто беременная наложница. Я давно уже не служу Сюаньлину по ночам. Зачем ей эта бесконечная борьба?

Во мне начала закипать злость, но я ни на минуту не забывала о том, что мне перед отъездом сказали императрица и Сюаньлин.

«Надо терпеть», – напомнила я себе и покорно опустилась на колени.

Но это не умерило гнев старшей наложницы, наоборот, она стала распыляться еще сильнее:

– Если ты сейчас смотришь свысока на своих сестер, то что же будет, если ты родишь принца?! Ты заставишь весь гарем пресмыкаться перед семьей Чжэнь!

Я бы могла вытерпеть все ее нападки, но понимала, что, если буду постоянно ей уступать, она станет еще заносчивее. К тому же мне не давала покоя странная смерть Чунь. Я должна была наказать виновницу! Война между нами уже началась, поэтому я не могла отвести свои войска на три перехода ^[161].

Я слегка склонила голову и приняла смиренную позу, после чего заговорила:

– Я понимаю, что фужэнь злится, но не могу промолчать. Я уверена, когда фэй Цюэ была беременна, и государь, и государыня заботились о ней, но делали они это не ради наложницы Цюэ, а ради династии Чжоу и нашего государства. Сегодня я опоздала не без причины. Прошу простить меня, если я кого-нибудь этим оскорбила. Но, пожалуйста, не говори, что весь гарем окажется во власти семьи Чжэнь, когда над нами есть тайхоу, император и императрица, и старший принц, ставший ее воспитанником. Ты говоришь страшные вещи, фужэнь Сихуа.

Очаровательное лицо с идеальным макияжем, обрамленное густыми черными волосами, недовольно вытянулось. На светлой коже выделялись темные брови в форме гор и наполненные гневом глаза, напоминающие взгляд феникса. Сихуа умела выглядеть грозной и внушительной даже без криков. После моих слов у нее участилось дыхание, а потом она неожиданно ударила сложенным веером о подлокотник. Наложницы испуганно вздрогнули и растерянно переглянулись.

– Фужэнь, ты так долго говорила. Тебе наверняка хочется пить. – Фэй Цзин решила отвлечь внимание хозяйки дворца. – Давай ты выпьешь чаю и немного передохнешь. И позволь гуйпинь Вань подняться.

Во время нашего с фужэнь разговора Мэйчжуан все время следила за мной, изредка бросая взгляды на старшую наложницу. В ее глазах затаилась злость, острая и опасная, как спрятанный в рукаве нож. Но фужэнь этого не замечала. Она посмотрела на меня с презрением и на весь зал сказала:

– В женщине больше всего ценится ее добродетель. Гуйпинь Вань, урожденная Чжэнь, красиво говорит и притворяется доброй, но на самом деле не уважает старших. За то, что она посмела мне дерзить... – Сихуа поджала ярко-красные губы и, уже не скрывая своего гнева, заявила: – Я приказываю ей встать на колени перед дворцом Мисю и читать вслух «Наставления женщинам» ^[162]. Ее наказание послужит уроком и для нее, и для всех остальных.

– Фужэнь! – окликнула ее фэй Цзин. – На улице светит яркое солнце и стоит страшная жара, да и плитка очень твердая. Стоит ли заставлять гуйпинь стоять на коленях?

Позади меня послышался слабый голос Линжун:

– Сестрица фужэнь, прошу тебя, успокойся. Вспомни, что сестрица гуйпинь носит под сердцем ребенка императора. Пожалей ее и прости. Если с ней что-нибудь случится, то император и императрица обвинят в этом тебя.

Когда Линжун хриплым голосом, который так и не восстановился после болезни, умоляла фужэнь о пощаде, все вокруг смотрели на нее с жалостью. Но только не сама фужэнь. Наоборот, она разъярилась еще сильнее:

– Если не соблюдать правила дворца, то не будет в нем никакого порядка. Император и императрица по доброте душевной часто вас прощают, и посмотрите, к чему это приводит! Фэй Цюэ – яркий тому пример. – Сихуа грозно посмотрела на Линжун и спросила: – Неужели ты решила напугать меня императором и императрицей?

Моя подруга от страха расплакалась и начала биться лбом о пол, прося прощения.

Фужэнь Сихуа вновь посмотрела на меня и с издевкой спросила:

– Ты сама выйдешь или мне велеть тебе помочь?

Внизу живота время от времени возникала ноющая боль. Болело не очень сильно, но я все равно нервничала. Собравшись, я спокойно, с достоинством ответила:

– В этом нет необходимости, матушка.

Чжоу Нинхай вежливо улыбнулся и поклонился:

– Прошу, гуйпинь.

Я вышла из дворца Мисю с гордо поднятой головой и послушно опустилась перед ним на колени.

– Я, гуйпинь Вань, наказана по приказу матушки фужэнь, наложницы первого ранга, которая по положению уступает только матушке-императрице и по ее приказу управляет всеми делами императорского гарема, – сказала я как можно громче, не обращая внимания на знаки, которые мне подавала фэй Цзин, и на сочувствующие или наоборот злорадные взгляды окружающих. – Я стою на коленях не потому, что согласна с упреками матушки-фужэнь, а потому что верю – справедливость рождается в сердцах людей. Пусть они решают, справедливо ли это наказание.

– Хорошая речь. – Сихуа презрительно усмехнулась. – Сейчас ты у меня увидишь, в чьих руках находится справедливость: в руках Мужун Шилань или, как ты говоришь, в руках народа! – Она бросила передо мной книгу и приказала: – Читай вслух, да не спеши. Я отпущу тебя, когда ты дочитаешь до конца.

Моя гордая Мэйчжуан, забыв о достоинстве и осторожности, упала рядом со мной на колени и подползла к фужэнь:

– Матушка, гуйпинь Вань беременна. Не стоит сейчас...

Наложница Сихуа не позволила Мэйчжуан договорить:

– Что, раны зажили – боль позабыта ^[163]?! Раз уж решила заступиться за гуйпинь, то встань рядом с ней на колени и слушай, как она читает.

Я не хотела втягивать в наш спор мою подругу. Она ведь только-только поправилась. Ей нельзя было стоять на коленях под палящим солнцем. Я посмотрела на Мэйчжуан и взглядом показала, чтобы она больше ничего не говорила, после чего обратилась к фужэнь Сихуа:

– Жунхуа Шэнь беспокоится не обо мне, а о ребенке императора. Прошу, не надо вымещать на ней свою злость.

Ярко-красные губы растянулись в злой усмешке. Я видела, как радовали ее наши страдания.

– А что ты мне сделаешь, если я вымещу на ней свою злость?! – Сихуа хихикнула и тут же стала серьезной. Она посмотрела на Мэйчжуан и сказала: – Она ведь тебе как сестра? Тогда возьми книгу и встань на колени перед гуйпинь Вань. Ты будешь держать книгу, а она будет читать. Может, хоть так она научится вести себя прилично.

Мэйчжуан поняла, что просить пощады бессмысленно, что даже если она попытается, ее попытка закончится еще большим унижением. Она молча подняла книгу и, оказавшись рядом со мной, прошептала:

– Я буду с тобой.

Как же я была ей благодарна! Ее поступок растрогал меня до слез. Я быстренько кивнула и приподняла подбородок, чтобы сдержать выступившую в уголках глаз влагу.

В полдень безжалостные солнечные лучи обжигали незащищенную кожу. Когда я вышла из прохладного дворца, я сразу почувствовала, как меня окатило волной зноя.

Именно в тот момент я поняла, почему Сихуа не устроила мне взбучку сразу, как только я пришла во дворец. Ведь утром было прохладно, и она наверняка считала, что наказание вышло бы недостаточно жестоким.

Стоило мне опуститься на плитку перед дворцом, как легкая и нежная ткань юбки тут же прилипла к ногам. Плитка была раскалена, от нее исходили волны обжигающего воздуха, который окутывал меня с головы до ног. Стоять на коленях было очень жестко и нестерпимо горячо.

Фужэнь Сихуа устроилась на кресле, которое поставили меж дворцовых дверей. Сюда же принесли ледяные фигуры, но хозяйке все равно было жарко, поэтому она велела четырем служанкам обмахивать ее веерами. Потом она подозвала евнуха и велела ему:

– Принесите стулья и поставьте на веранду. Я хочу, чтобы остальные наложницы устроились поудобнее и полюбовались тем, что бывает, когда кто-то нарушает правила дворца и относится ко мне с неуважением.

Жительницы дворца всегда бережно относились к своей коже. Они ни за что не позволили бы, чтобы обжигающие солнечные лучи попали на их ухоженную белоснежную нежную кожу, которую они ценили чуть ли не так же, как собственную жизнь. Женщины, привыкшие к удобству и роскоши, вряд ли бы по своей воле остались под палящим солнцем, лишь бы посмотреть на мои мучения. Но они не могли нарушить прямой приказ фужэнь Сихуа, потому что боялись, что в отместку их заставят встать на колени рядом со мной. Поэтому наложницы послушно уселись на стулья и смотрели на нас с Мэйчжуан, кто недовольно, кто с сочувствием, кто с возмущением во взгляде, но никто из них не осмелился сказать что-то против.

Мне было и горько, и смешно. Фужэнь было недостаточно того, что она снова была в фаворе у Сюаньлина, она решила остаться единственной наложницей с белоснежной кожей и для этого приказала остальным красавицам сидеть на солнце. Когда император вернется, «белая словно нефрит кожа» будет только у нее.

Постепенно шепотки затихли и вокруг наступила тишина. Ослепительно белый солнечный диск освещал пространство перед дворцом. Отполированные иссиня-черные плиты блестели, как зеркала или застывшие чернила, и отражали солнечные лучи, которые болезненно били по глазам.

Мы с Мэйчжуан понимали, что ничего не можем сделать. Мы стояли друг перед другом на коленях, освещаемые яркими лучами дневного светила. Она держала передо мной книгу, а я читала вслух. Из-за солнечного света и ветхости книги было очень сложно разбирать иероглифы, поэтому читала я с большим трудом.

Фэй Цзин не могла спокойно смотреть на бессмысленную пытку и попробовала еще раз переубедить фужэнь, но та огрызнулась:

– Они не умрут от того, что часик простоят на коленях и прочитают «Наставления женщинам»! А если ты будешь надоедать, то тоже окажешься вместе с ними на коленях!

Фэй Цзин замолчала, понимая, что ничем не может нам помочь.

Когда я закончила читать, Сихуа даже не позволила нам встать. Она грозно сверкнула черными глазами и крикнула:

– Читай еще раз!

Мэйчжуан открыла первую страницу, и я начала читать с самого начала. Я очень беспокоилась о здоровье подруги и о благополучии моего малыша, поэтому решила читать как можно быстрее. Но фужэнь Сихуа это не понравилось. Стоило мне только ускориться, как Мэйчжуан тут же ударили линейкой для наказаний. Обычно такими линейками пользовались домашние учителя, чтобы проучить учеников-проказников, но во дворце Сихуа они превратились в орудия пыток. Шлеп-шлеп! Раздались звонкие удары по нежной коже. Там, где Мэйчжуан ударили линейкой, остались темно-красные следы. Моя подруга была очень сильной, поэтому вытерпела боль с достоинством, не издав ни звука. Но я заметила, как у нее по всей коже выступил пот, и тут же вспомнила, что из-за пота раны становятся намного болезненнее.

Сихуа не осмелилась поднять на меня руку, поэтому ударила Мэйчжуан. Мне было больно видеть, как моя лучшая подруга принимает удары, которые предназначались мне. Смотреть на это было намного тяжелее, чем самой терпеть наказание. Но я ничего не могла сделать, кроме как читать и читать, и ждать, когда же закончится отведенное на нашу пытку время.

Не знаю, как долго это длилось, но у меня затекли ноги, волосы на висках прилипли к щекам, а по лицу безостановочно катился крупный пот. Ворот безрукавки и манжеты платья были покрыты мокрыми пятнами, а там, где эти пятна уже высохли, остались белесые следы.

А я все еще читала вслух:

– «Я невежественная и от природы глупая женщина. Я получила свои знания от покойного отца и следовала наставлениям матушки, которая обучала меня согласно классическим канонам... Милость императора безгранична, он одарил моего сына золотой печатью и пурпурным шнуром ^[164], о которых он не мог мечтать, будучи сыном такой простой женщины, как я. Став взрослым, он теперь сам строит планы на жизнь, и я могу больше за него не беспокоиться. Теперь я беспокоюсь о другом. О том, что вы, девушки, выросшие без должных наставлений, выйдете замуж и будете вести себя неприлично, чем навлечете позор и на семью жениха, и на свою семью.

Первая глава “О смирении”. В прежние времена девочку на третий день после рождения опускали на пол, давали ей в руки веретено и молились рядом с ней. То, что ее опускали так низко, показывало, что она ничтожна и смиренна и готова подчиняться другим... Вторая глава “Муж и жена”. Муж и жена совместно отправляются в путь, наполненный энергиями ян и инь. Основой добрых отношений является следование принципам Неба и Земли...»

Кажется, я слышала пение цикад и то, как Линжун до сих пор отвешивает земные поклоны. Но от того, что у меня кружилась голова, эти звуки, проходя сквозь уши до мозга, превращались в надоедливый хаотичный гул.

– «Глава третья “Уважение и благоразумность”. Как ян и инь отличаются друг от друга, так и муж и жена ведут себя по-разному. Добродетелью энергии ян считается ее твердость, а инь – мягкость. Поэтому мужчину ценят за его силу, а красота женщины в ее слабости...»

Видимо, солнце светило все сильнее, потому что иероглифы перед моими глазами сначала начали медленно покачиваться, а потом и вовсе стали расползаться, подобно черным муравьям.

– «Глава четвертая “Качества женщины”. Женщина должна обладать четырьмя качествами: первое – женские добродетели, второе – женские речи, третье – женская внешность и четвертое – женские умения...»

Я ощущала давящую тяжесть внизу живота, в горле пересохло, мышцы болели и ныли, и я уже с трудом могла держать спину прямо. Моя жизненная энергия словно бы выходила с каплями пота и тут же испарялась.

Мэйчжуан обеспокоенно заглядывала мне в глаза, а фэй Цзин в очередной раз попыталась остановить истязание, воскликнув:

– Час уже прошел!

– «Глава пятая “Преданность”. Согласно канонам, мужчина может жениться во второй раз, но женщинам нельзя во второй раз выходить замуж, потому что муж подобен Небу... Глава шестая “Покорность”. Расположить к себе мужчину – это великая удача для женщины; разочаровать мужчину – великая неудача...»

Фужэнь Сихуа вертела в руках чашку с колотым льдом. Кусочки льда, ударяясь друг о друга и о фарфоровые стенки, издавали приятный звук, похожий на звон ветряных колокольчиков, свисающих с карниза крыши. Этот звук зачаровывал меня.

Фужэнь положила кусочек льда в рот и, посасывая его, равнодушно сказала:

– Нам некуда спешить. Пусть почитает еще четверть часа.

– А если с ней что-нибудь случится? Тебе хватит духу взять на себя ответственность? Ты только посмотри, какая она бледная! Одумайся!

Но Сихуа снова отмахнулась от фэй Цзин:

– Она отлично притворяется. Думает, что я ее пожалею, но я же вижу, что с ней все в порядке.

– «Глава седьмая “Младшие сестры мужа”. Чтобы понравиться своему мужу, жена должна понравиться его родителям; а чтобы понравиться его родителям, она должна задобрить своих золовок... Скромность – основа добродетели. Соблюдение правил – достоинство женщины. Этих двух качеств достаточно для того, чтобы в семье царила гармония. Как говорится в канонах: “Если нет зла, то и стрелять из луков не придется”.

У меня болело все: от головы до кончиков пальцев. По телу, подобно медлительной змее, расползались нестерпимые судороги. Мне казалось, что из меня вышли все жизненные соки и осталась только пустая оболочка. В небе все еще светило солнце, но мне почему-то стало холодно. Яркий белый свет напоминал о ясных зимних днях, когда лютый мороз пронизывает до костей.

Мне очень сильно захотелось прилечь, но тут я услышала, как меня зовет Мэйчжуан:

– Хуань-эр! Хуань-эр! Тебе плохо?!

Прости, Мэйчжуан, я бы и хотела ответить, но у меня просто не осталось сил.

Откуда здесь взялась мужская одежда? Сюаньлин? Неужели он вернулся пораньше? Сылан! Сылан, спасите меня! Нет, это не он. Одежда не желтого цвета, а значит, это не одежда императора. С трудом приподняв голову, я увидела простой красный халат с водяными драконами и пояс с пряжкой в виде рыбы-дракона из белого нефрита... Это... это была одежда принца. Это был он, Сюаньцин! Я вспомнила, что из-за того, что императрица-мать приболела, принц снова жил во дворце. Он занял, как и прежде, павильон Лоюэкайюнь, что располагался на берегу пруда Тайе. С одной стороны, павильон находился недалеко от дворца тайхоу, и принц мог проведать ее когда пожелает, хоть днем, хоть ночью, а с другой – павильон располагался в удалении от дворцов наложниц, что помогало неженатому принцу избегать напрасных подозрений. Но так или иначе, чтобы попасть во дворец тайхоу, принцу приходилось проходить мимо дворца Мисю.

Когда он внезапно появился во дворе, наложницы всполошились, как напуганная стайка птиц, и поспешили скрыться во внутренних покоях дворца.

Принц, неужели вы спорите с фужэнь Сихуа? Вот же дурачок! Тут же столько женских глаз и ушей. Вы не боитесь, что они начнут подозревать неладное? Вы, должно быть, сошли с ума, раз ворвались без разрешения во дворец императорской наложницы. К тому же за ней стоит могущественный покровитель, принц Жунаня, который ненавидит всех своих братьев, но вас сильнее всего. Зачем вы это делаете?!

Ох! Я больше не могу терпеть! Живот разрывается от боли, словно бы кто-то вонзил в мои кишки острые когти и высасывает из меня оставшееся тепло. Мне кажется, я даже чувствую вытекающий из меня горячий поток.

Я моргаю, но ничего не вижу. Перед глазами будто бы стоит густой туман, а ресницы превратились в черный плотный занавес. Сюаньцин, кажется, вы злитесь и нервничаете. Вы злитесь на нее? Ох! А ведь вы всегда были таким вежливым.

Мэйчжуан? Линжун? Чего вы испугались? Мэйчжуан, ты плачешь? Почему? Я просто чуточку устала, и мне совсем немного больно. Не бойся. Сылан... Сылан уже вернулся!

Смотри, как он крепко меня обнимает. Я чувствую щекой гладкую ткань его одежды. А вот он поднял меня на руки, совсем как в тот день, когда повсюду цвели абрикосы. Он тогда нес меня на руках аж до самого Танли. У него очень сильные руки, он сможет унести меня из Мисю. О, фужэнь Сихуа усмехается. Но почему мне кажется, что она испугалась? А! Это потому, что Сылан ее отругал... Мэйчжуан, ты все еще плачешь? Хочешь пойти с нами? Я так устала... Я так хочу спать...

Но... Но... Сылан, почему сегодня вы так сильно похожи на принца Сюаньцина? Это не смешно... Наверное, у меня что-то с глазами.

– Гуйпинь!

Последним, что я услышала перед тем, как потерять сознание, был ваш крик. Сылан, вы звали меня, и в вашем голосе было столько любви, боли и отчаяния! На щеку упало что-то теплое и влажное. Это ваши слезы? Вы впервые плачете из-за меня. Или... мне это только показалось?

Глава 24

Семена лотоса

Меня засасывало в кошмарный сон все глубже и глубже. Передо мной мелькали перекошенные злостью лица: нянцзы Мяоинь, гуйпинь Ли, цзеюй Цао, фужэнь Сихуа. Они вились вокруг меня, то сплетаясь воедино, то разлетаясь в разные стороны. Я старалась изо всех сил выбраться из этого болота ненависти, но у меня не получалось. Мама... Я хочу домой! Мама, я так устала! Почему так больно, мама?! Вдруг я почувствовала во рту теплую и очень горькую жидкость. Именно она помогла мне вынырнуть из кошмара и прийти в себя.

Я с большим трудом открыла глаза, и первое, что увидела, стал красный полог с узором, приносящим счастье. «Чем больше детей, тем счастливее жизнь» – так он назывался. Я поняла, что я в своих покоях в Танли. Напряженные после кошмара мышцы расслабились, и на душе сразу стало спокойнее.

Краем глаза я уловила мелькнувшее сбоку желтое пятно, такое же яркое, как солнце на небе. Какое же это было облегчение, что он вернулся! У меня больше не было сил сдерживаться, и я заплакала.

Сюаньлин, увидев, что я проснулась, присел на краешек кровати и взял меня за руки.

– Хуаньхуань, наконец-то ты очнулась! – радостно воскликнул он.

За спиной Сюаньлина стояла императрица. Она вздохнула с облегчением и сказала:

– Небеса милостивы! Ты три дня была без сознания. Как хорошо, что ты пришла в себя!

Почему-то было очень тяжело и больно дышать. Воздух выходил из меня со свистом, и при каждом вдохе я чувствовала резкую колющую боль, словно бы в меня вонзали тысячи маленьких кинжалов. И именно эта боль заставила меня вспомнить о том, что произошло.

– Сылан... – слова давались мне с трудом, будто бы я сотню лет ни с кем не разговаривала, – вы вернулись...

Слезы бежали из глаз непрерывным потоком, и я ничего не могла с этим сделать, словно тело само решило пожаловаться императору на всю ту боль и унижения, которые пришлось пережить после его отъезда.

Сюаньлин сначала растерялся, а потом засуетился и начал вытирать слезы с моего лица:

– Хуаньхуань, не надо плакать! Прости меня, это все моя вина!

В его глазах было столько жалости и тоски, что мне стало страшно, хотя я не понимала почему.

В голове пронеслась тысяча пугающих мыслей. Я не хотела даже думать о том, что что-то случилось с моим малышом. В конце концов я протянула руку и осторожно погладила живот там, где совсем недавно билось маленькое сердечко.

В следующий момент я с ужасом поняла, что нет больше радовавшей меня выпуклости. Мой живот снова стал плоским, каким был до беременности.

Я стала всматриваться в лица окружающих в надежде, что они переубедят меня, скажут, что все не так, но они смотрели на меня с жалостью. И тут я ощутила в воздухе запах, который ни с чем нельзя было спутать: комната была наполнена запахом крови, смешанным с ароматом лекарственных трав.

Я вцепилась в одеяло, и пальцы тут же свело судорогой. Нет! Не верю! Его больше нет! Маленькая жизнь покинула мое тело!

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я извернулась и села на кровати. Ко мне подбежали испуганные служанки и схватили за руки и ноги. Видимо, они боялись, что я из-за потрясения натворю бед.

Сердце и легкие разрывались от боли. Отчаяние затопило мою душу. Я схватилась за халат Сюаньлина и зарыдала. Он молча обнял меня и прижал к своей груди. Мы не виделись всего несколько дней, но следы крайней усталости на его лице стали еще очевиднее: белки глаз сплошь покрылись красными прожилками, а на подбородке синела небритая щетина.

Фэй Цзин попыталась успокоить меня, хотя сама вытирала слезы и тихонько всхлипывала:

– Сестренка, не надо так убиваться! Его Величество тоже страдает. Они успели доехать только до Цанчжоу, и тут их настигло столь печальное известие. Император ехал всю ночь, чтобы как можно скорее добраться до столицы.

Я заглянула в глаза Сюаньлина, наполненные бесконечной жалостью и невыразимой болью. Никогда прежде он не смотрел на меня так и не обнимал с таким отчаянием. От него веяло горем и безысходностью, словно бы он потерял не просто еще неродившегося ребенка, а того, кого он любил всем сердцем и кто был для него дороже всех на свете. Его дети умирали один за другим, и казалось, что боль, терзающая его душу, была сильнее моей. Укачивая меня в своих объятиях, Сюаньлин растерянно посмотрел на императрицу и уныло спросил:

– Неужели Небеса меня за что-то наказывают?

Его голос был таким тихим, словно бы все силы – и телесные, и душевные – вмиг покинули его.

Слова императора потрясли императрицу до глубины души. Она никогда раньше не видела его в таком отчаянии. Но императрица была сильной женщиной, поэтому быстро взяла себя в руки, и ее взгляд снова стал решительным и твердым. Вытерев слезы, она подошла к Сюаньлину, присела на одно колено и заглянула ему в глаза:

– Император – сын Неба. Небеса не стали бы наказывать вас и ваших детей, – сказала она, выделяя каждое слово. – К тому же вы всегда все делаете правильно. Так за что же вас карать? – Она замолчала, подыскивая слова, которые могли бы утешить императора. – Если кого-то и наказывать, то меня, потому что все это произошло из-за моей ошибки. Ваше Величество не сделали ничего плохого.

Я не поняла, почему она так сказала, но мне и не хотелось понимать. Мои мысли были заняты другим. А вот Сюаньлина слова императрицы, кажется, успокоили. Его лицо сразу же просветлело.

Я же начала задыхаться от рыданий. Волосы, влажные от пота и слез, липли к лицу, а тело сотрясала мелкая дрожь.

– Ваше Величество, сейчас не время горевать, – снова заговорила императрица, – потому что выкидыш гуйпинь Вань произошел не по воле Небес, а по воле одного человека.

У меня перед глазами пронеслись воспоминания о том, как я стояла на коленях во дворце Мисю. Злость охватила мое страдающее сердце.

– Ваше Величество, мы не можем предотвратить природные бедствия, но неужели нельзя помешать людям творить зло?! – воскликнула я, не скрывая накопившейся во мне ненависти.

На лицо Сюаньлина набежали грозовые тучи, а в глазах засверкали молнии.

– Где она?! – рявкнул он, обведя взглядом всех, кто собрался в комнате.

Ли Чан вышел вперед и доложил:

– Фужэнь Сихуа стоит на коленях перед дворцом Танли. Она вынула шпильки и ожидает наказания ^[165].

– Зови ее сюда! – от голоса императора повеяло ледяным холодом.

Стоило мне взглянуть на наложницу Сихуа, как слезы сразу высохли. Стиснув зубы от злости, я смотрела на нее с ненавистью и презрением. Внутри меня бурлил гнев, и мне захотелось убить ее здесь и сейчас. Если бы у меня был лук со стрелами, я бы прострелила ей голову! Может быть, тогда бы я успокоилась. Но единственное, что я могла сделать, это яростно сжимать край одеяла и смотреть на нее убийственным взглядом.

Сегодня фужэнь Сихуа выглядела не как очаровательный, только что распустившийся цветок, а как увядший и засохший бутон. На изможденном бессонными ночами лице блестели влажные следы от слез. Она вошла и, не смея на меня взглянуть, сразу же опустилась на колени. Сюаньлин хотел было заговорить, но Сихуа опередила его и запричитала, то и дело всхлипывая:

– Ваша презренная рабыня признает свою вину. Но прошу, выслушайте меня. В тот день гуйпинь Вань проявила неуважение и нагрубила мне. Я просто хотела ее слегка наказать, чтобы проучить. Я правда не желала, чтобы у нее случился выкидыш. И не думала, что так получится! Ваше Величество, пощадите меня. Я допустила ошибку из-за своего невежества!

Сюаньлин втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Он с трудом сдерживался, но его состояние выдавали вздувшиеся на лбу вены.

– Из-за невежества? Ты разве не знала, что Хуаньхуань на четвертом месяце?!

Сихуа никогда не видела настолько разъяренного императора. Она испуганно вздрогнула, опустила голову и заплакала.

Фэй Цзин не могла молча наблюдать за жалким представлением фужэнь. Она выступила вперед и сказала:

– Фужэнь Сихуа посчитала, что раз гуйпинь Вань на четвертом месяце, то с ее ребенком ничего не случится, если она простоит на коленях один час.

Лицо Сихуа перекосило от страха. Она подползла к Сюаньлину, обхватила его за ноги и затараторила, глотая слезы:

– Я не знала, что так случится! В тот день злость мешала мне трезво мыслить. Я думала, что если она простоит на коленях не больше часа, то ничего плохого не будет... – Наложница резко замолчала, указала пальцем на Чжан Ми и сердито закричала: – Что ты за лекарь такой?! Почему у твоей подопечной случился выкидыш от того, что она всего час простояла на коленях? Ее ребенку было уже четыре месяца! Я уверена, это ты напоил ее чем-то вредным, а теперь пытаешься свалить вину на меня!

Чжан Ми, испуганный неожиданным обвинением фужэнь, взмахнул руками и сказал:

– У гуйпинь наблюдались признаки беспокойства плода. Причиной было слабое здоровье матери, но это обычное дело. Единственное, что меня беспокоило, это частые волнения гуйпинь, из-за которых у нее был нестабильный пульс. Но это было не опасно. Ей просто стоило больше отдыхать.

Сюаньлин закричал на рыдающую Сихуа:

– Замолчи! Я знаю, что гуйпинь волновалась из-за твоих постоянных нападок! Раньше ты была снисходительнее к людям. Зачем ты это сделала?!

– Мне рассказывали, что у прошлой сяньфэй произошел выкидыш после того, как она простояла на коленях четыре часа, – негромко ответила фужэнь, – поэтому я подумала, что из-за одного часа ничего не случится.

Это произошло так давно, что Сюаньлин даже не сразу вспомнил о том случае, но императрица грозно посмотрела на Сихуа и недовольно поджала губы.

– В тот день сяньфэй оскорбила покойную императрицу, поэтому она велела ей встать на колени и поразмыслить над своими поступками. И заметь, императрица не знала, что сяньфэй беременна. Ей рассказали об этом уже после выкидыша. А вот ты прекрасно понимала, что гуйпинь Вань носит моего ребенка! – Император перевел дыхание и голосом, от которого бросало в дрожь, сказал: – Ты ничтожная женщина, как ты смеешь сравнивать себя с покойной императрицей?!

Наложница Сихуа поняла, что выбрала неверные слова, и испуганно замолчала.

Возмущению императора не было предела. Он смотрел на бывшую фаворитку с отвращением.

– Я думаю, ты поступила так не по незнанию, а потому что у тебя жестокое сердце! – сказал он, пристально глядя на фужэнь. – Если гуйпинь Вань провинилась перед тобой, то почему не наказала ее утром, зачем выжидала полудня, когда солнце станет наиболее опасным?! В тебе столько же подлости и яда, как в змее или скорпионе. Я не могу допустить, чтобы в моем окружении были люди, подобные тебе!

У Сихуа разом кончились все силы. Она смертельно побледнела и рухнула на пол. Цепляясь за подол желтого халата, провинившаяся наложница горько рыдала и причитала:

– Ваше Величество, я признаю, что мне не нравится гуйпинь Вань. С тех пор, как она вошла во дворец, я больше не чувствовала вашей любви. А еще я слышала, что члены семьи Чжэнь постоянно спорят с моим отцом и братом. Мои родные столько всего сделали для страны, как же мне было не злиться?! Я не могла этого терпеть! – Чем больше она говорила, тем сильнее распалялась. Ее горящие ненавистью глаза прожигали меня насквозь.

– Что за глупости?! – рассерженно воскликнула императрица. – Придворные и чиновники постоянно друг с другом спорят, но гарем не имеет к этому никакого отношения. Если бы ты была умнее, то поняла бы, что раз ваши отцы и братья враждуют, вам наоборот надо жить в согласии и мире. Зачем ты начала подливать масла в огонь и досаждать гуйпинь Вань? Ох, напрасно император доверял тебе и позволил управлять гаремом.

Когда императрица произнесла последнюю фразу, по мертвенно-бледному лицу Сюаньлина пробежала тень.

Сихуа всегда пренебрежительно относилась к государыне и не воспринимала ее всерьез. Вот и сейчас она даже не взглянула на нее. Все ее внимание было приковано к императору.

– Мне просто не понравилось, что гуйпинь Вань мне нахамила. Я не собиралась доводить ее до выкидыша! – Фужэнь в отчаянии цеплялась за полы желтого халата и ревела. – Я ведь тоже потеряла ребенка! Я не настолько черствая и жестокая!

Взгляд императора, который только что был наполнен отвращением и презрением, вдруг смягчился. В его глазах смешались совершенно разные чувства: горечь, вина, сочувствие, жалость, настороженность. Все замерли в ожидании его ответа. И вот он заговорил:

– Не делай другим того, чего себе не желаешь. Ты сама пережила боль утраты, когда потеряла нашего сына. Как ты могла так поступить с гуйпинь Вань? Откуда в тебе столько жестокости? – Сюаньлин отмахнулся от фужэнь, которая хотела ему ответить, и грустно сказал: – Пускай у тебя не было намерения доводить гуйпинь Вань до выкидыша, но ребенок все равно погиб по твоей вине. Тебе нет оправдания. Я не потерплю рядом с собой столь бессердечного человека! – Сюаньлин повернулся к императрице. – Ступайте и провозгласите мой указ: урожденная Мужун лишается звания фужэнь, всех жалованных титулов и права управлять делами гарема. Я понижаю ее до фэй и запрещаю показываться мне на глаза без моего позволения.

– Слушаюсь, Ваше Величество. – Императрица вежливо присела, а потом нерешительно спросила: – Стоит ли рассказывать об этом императрице-матери?

Сюаньлин устало взмахнул рукой:

– Она еще не пришла в себя после выкидыша пинь Тянь. К тому же матушка приболела. Боюсь, если мы принесем ей новую горестную новость, ее здоровье пошатнется еще сильнее, поэтому пока что не стоит ей сообщать.

– Я позабочусь о том, чтобы тайхоу ничего не узнала, – смиренно ответила императрица, – можете не волноваться, Ваше Величество.

Фужэнь Сихуа застыла словно громом пораженная. Она обхватила руками ноги императора и даже не думала его отпускать. Когда она снова начала всхлипывать и приоткрыла рот, чтобы просить о пощаде, Сюаньлин грубо оттолкнул ее и, усмехнувшись, сказал:

– В чем провинилась гуйпинь Вань? В чем виноваты мои наложницы? Тебе тоже захотелось постоять под палящим солнцем, как стояла гуйпинь? Тогда ступай в свой дворец, становись на колени на каменные плиты посреди двора и стой четыре часа!

Сюаньлин отвернулся от Сихуа и не оглянулся даже тогда, когда ее подхватили под руки и волоком утащили прочь.

Когда затихли завывания наказанной наложницы, Сюаньлин, не глядя на других, велел:

– Ступайте, а я побуду с гуйпинь.

– Хорошо, – императрица кивнула и посмотрела на меня. – Гуйпинь, помни, что рождение детей – это похвально, но важнее всего твое собственное здоровье. У тебя еще вся жизнь впереди.

Императрица удалилась вместе с остальными наложницами, и в Инсиньдяне наконец-то стало тихо.

Император осторожно обнял меня и прошептал:

– Если бы не шестой брат, который спас тебя, вынеся из дворца Мисю, а после отправил ко мне гонца, все могло закончиться гораздо хуже.

Я замерла, вспомнив, как в тот злосчастный день кто-то поднял меня с каменных плит и крепко-крепко обнял. Сердце пропустило удар. Так это на самом деле был он! Но я быстро взяла себя в руки и посмотрела на императора, с трудом сдерживая слезы.

– Все и так плохо! – сердито сказала я. – Что может быть хуже?

Сюаньлин не обратил внимания на мой резкий тон и попытался меня успокоить:

– Не переживай так. Ты еще молода, и у нас обязательно будут дети, но сначала ты должна поправиться.

Я долго молчала, но потом все же решилась сказать:

– Ваше Величество, позвольте спросить, неужели мой мертвый ребенок так и останется не отомщенным? – Я замолкла, ощущая, как в груди вновь разгорается пламя ненависти. – Почему вы не казнили эту подлую женщину?!

– Политика – сложная вещь. – Сюаньлин устало вздохнул. – Я не должен забывать о принце Жунаня и семье Мужун.

Меня словно бы окатили ледяной водой. Я не могла поверить своим ушам! Разочарование заполнило пустоту в моей душе, и я, не задумываясь, выпалила:

– Она убила ребенка императора!

У меня больше не было сил. Я неподвижно застыла, словно все мои мышцы вмиг окаменели, и лишь слезы, подобно стеклянным бусинкам, скатывались по моим щекам и падали на одежду Сюаньлина.

На его груди расплылось мокрое пятно, но он не отстранялся. Он молча обнимал меня и ждал, когда я успокоюсь. Наконец я отодвинулась и заглянула в его глаза. Они были черны, как пруд, у которого не видно дна, и наполнены безграничной печалью. А еще я увидела в них любовь и нежность.

– Я не смог спасти нашего ребенка... Прости меня ^[166]...

Я была знакома с Сюаньлином больше года, но впервые услышала, чтобы всеми почитаемый Сын Неба использовал в разговоре простое «я». И произнес он его с таким уставшим и опечаленным видом, что я не могла не пожалеть его. В обычные дни он был самым могущественным человеком страны, но сегодня на моих глазах он превратился в беспомощного, упавшего духом отца, который потерял своего ребенка. Сердце сжималось от боли, когда я смотрела в его растерянные глаза, где любовь смешалась с горечью утраты. Рана на его сердце была столь глубока, что он на мгновение позабыл, как должен себя называть. Мне больше не хотелось разговаривать. Я приникла к широкой груди и горько зарыдала. Вместе со слезами я выплакивала терзающие меня ненависть и боль...

Император поглаживал меня по спине и слегка укачивал, как маленького ребенка. Наконец он нарушил молчание:

– Почему в тот день ты была такой послушной? Она приказала тебе встать на колени, и ты встала. Она решила наказать тебя, и ты приняла наказание. – Сюаньлин замолчал ненадолго, а потом заговорил про наложницу Цзин: – Там же была фэй Цзин. Почему ты не попросила у нее помощи?

– Ваше Величество, вы ведь лучше всех знаете характер фэй Мужун. Разве покладистая фэй Цзин смогла бы ее переубедить? Разве смогла бы я в одиночку противостоять наложнице, обладающей практически безграничной властью? К тому же в той ситуации было лучше послушаться, чем перечить, иначе бы я разозлила ее еще сильнее. – Я обессиленно опустила плечи и вздохнула. – Ваше Величество, зачем вы дали ей такую власть? Почему позволили управлять гаремом? Вы же знали, что у нее черное сердце и на что она способна. Яркий тому пример случившееся с сестрицей Мэй-чжуан.

Мой вопрос огорчил Сюаньлина. Он заглянул мне в глаза и спросил:

– Ты меня обвиняешь?

– Я бы не посмела, – ответила я, покачав головой.

У меня уже не осталось сил на слезы, я была измотана и опустошена. Сюаньлин тоже выглядел изможденным, хотя и не плакал.

Безжизненную тишину спальни нарушил торжественный голос императора:

– Я клянусь, что наш ребенок не останется неотомщенным! Клянусь, ради тебя я добьюсь справедливости!

– Когда же это произойдет? Скажите мне точно, Ваше Величество.

Сюаньлин молчал, думая над ответом, но его слова мне не понравились:

– Когда-нибудь этот день обязательно настанет.

Я склонила голову, чтобы не встречаться с ним взглядом, и сказала:

– Возможно, со временем моя боль утихнет и я перестану оплакивать нашего ребенка. Но неужели мне придется каждый день видеть фэй Мужун и молча глотать обиду? Вы же понимаете, что я не смогу жить как прежде!

– Хуаньхуань, потерпи еще немного ради меня... Не усложняй мне жизнь.

Мое разочарование достигло предела. Я отвернулась от императора, не желая его видеть. Горячие слезы текли по моим щекам и скатывались на наволочку, которая быстро стала теплой и мокрой. Так я и уснула – рыдая в подушку.

Все лето четырнадцатого года Цяньюаня я тонула в пучине отчаяния и горя, из которой никак не могла выкарабкаться. Изнуряющая летняя жара и резкий запах лекарственных трав, пропитавший мою кожу, запомнятся мне навсегда.

В Танли воцарилась гнетущая тишина. Больше не слышно было смеха служанок и оживленных разговоров. Все вещи, украшенные символами, сулящими большое потомство, убрали с моих глаз, чтобы не бередить еще свежую рану. Евнухи и служанки ходили чуть ли не на цыпочках и разговаривали шепотом из опаски ненароком напомнить мне о потерянном ребенке.

В гареме все было спокойно. Императрице приходилось в одиночку управлять всеми делами, решая разнообразные и порой очень сложные проблемы. Иногда ей помогала фэй Цзин, но у той тоже не было свободного времени, потому что из-за болезни тайхоу ей пришлось взять на себя управление залом Тунминдянь. Теперь она просила у Неба благословения, присматривала за почившими фэй Цюэ и Чунь-эр и молилась за их души. Что касается фэй Хуа... Нет, сейчас ее положено называть фэй Мужун. Раньше она занимала самое высокое положение среди трех наложниц второго ранга и даже ненадолго стала наложницей первого, по положению уступая только императрице, но сейчас ее статус стал ниже, чем у фэй Цзин. Теперь среди фэй она занимала самое низкое положение. К тому же ее лишили дарованного имени, что стало для нее неслыханным позором. Она почти не выходила из своего дворца, боясь показаться на люди, и стала такой же затворницей, как фэй Дуань.

Сюаньлин больше не оказывал ей знаков внимания, но при этом и не наказывал. Он не ограничил ей содержание, поэтому она все так же жила в роскоши и достатке. Мой выкидыш как будто бы был пустяком, недостойным внимания.

Я каждый день рвала на себе волосы и жалела о том, что в тот день во дворце Мисю не стала раболепствовать перед Мужун. Возможно, если бы я упала на колени и умоляла о прощении, я смогла бы спасти своего малыша. Зачем я тогда упрямилась? Почему не уступила? А еще я жалела, что стала фавориткой императора. Ведь если бы я была никому не известной наложницей, фэй Мужун не возненавидела бы меня и не пыталась уничтожить любыми способами. Из-за постоянного самобичевания я разочаровывалась в себе все больше, пока не стала сама себе отвратительна.

Поначалу, сразу после трагедии, Сюаньлин приходил ко мне каждый день, но он не смог долго терпеть мое уныние и постоянные слезы. Атмосфера страданий и горя, царящая в моих покоях, была невыносима. Однажды он просто развернулся и ушел.

Цзиньси много раз мне говорила:

– Матушка, не стоит так убиваться и понапрасну лить слезы. Если будете много плакать, то потом, когда выздоровеете, у вас даже от простого ветра будут слезиться глаза. Как-то одна старая тетка-служанка рассказала мне по секрету, что болезнь тайхоу началась именно с этого.

Я была настолько обессилена, что даже говорила с трудом:

– У тайхоу счастливая судьба. Не сравнивай меня с ней, – прошептала я и снова заплакала.

Служанка утерла мои слезы и очень ласково сказала то, что на самом деле хотела до меня донести:

– Матушка, если вы будете все время плакать, то император, приходя к вам, тоже будет грустить. Я просто беспокоюсь, что однажды он и вовсе перестанет заходить в Танли. Разве вы станете от этого счастливее?

– Еще даже месяца не прошло с того дня, как я потеряла ребенка, не говоря уже о ста днях ^[167], – недовольно пробурчала я. – Я его мать, и я не собираюсь краситься, наряжаться и идти искать благосклонности императора, пока не оплакала его.

– Матушка, но вы же еще так молоды, – не сдавалась Цзиньси, хотя мои слова неприятно ее удивили. – Если вы сбережете любовь императора, у вас обязательно еще будут дети. Сейчас вы должны успокоиться и помнить, что у вас вся жизнь впереди. Не надо загонять себя в могилу раньше времени.

Я сжимала в руках набрюшник, который с такой радостью вышивала, мечтая, что однажды надену на своего малыша. На абрикосово-желтом фоне красными нитями были вышиты сочные гранаты – символы многочисленного потомства. Каждый стежок был пропитан моим ликованием от осознания, что я впервые стану матерью, и любовью к маленькой жизни, таившейся в моем животе... Набрюшник все еще был у меня, а вот малыша больше не было. Он никогда не увидит солнечный свет этого мира.

Я смотрела на набрюшник, в который вложила всю свою душу, и по моим щекам беззвучно бежали два ручейка слез. Сильное, полное желаний и стремлений сердце в одночасье превратилось в пепел.

Я так долго горевала, что мое тело не выдержало. Самочувствие становилось с каждым днем все хуже.

После моего выкидыша лекарь Чжан Ми решил уйти в отставку, объяснив свое решение преклонным возрастом. Именно поэтому, когда мне стало совсем плохо, проверить мой пульс пришел Вэнь Шичу. Он внимательно вслушивался в биение сердца, а потом посмотрел на меня с явным удивлением.

Я махнула рукой, отсылая служанок из спальни, и негромко спросила:

– Со мной что-то не так? Я чем-то больна?

Лекарь нахмурился, а потом осторожно поинтересовался:

– Матушка, вы случайно не пользуетесь мускусом?

– Мускусом?! – Его вопрос меня ошарашил. – Лекарь Чжан строго-настрого запретил мне во время беременности пользоваться чем-либо, что содержит мускус. А сейчас у меня совершенно нет желания пользоваться благовониями.

Вэнь Шичу задумался, поджав губы. Через некоторое время он уверенно заговорил:

– Но я вижу симптомы, которые указывают на то, что мускус как-то попал в ваше тело. Возможно, его количество было невелико, поэтому вы могли его не почувствовать. – Он вдруг резко поднял голову и посмотрел на меня горящими глазами. – Матушка?!

Я начала нервничать и судорожно вспоминать, где я могла соприкоснуться с мускусом.

– У меня его точно нет. – Я покачала головой, но стоило мне подумать о запахах, я вспомнила, что за последнее время я только лишь в одном месте ощущала сильный аромат благовоний. Я вызвала Лючжу и сказала: – Ступай в Министерство двора и любыми способами достань мне благовония, которые делаются специально для фэй Мужун. Они называются «Аромат радости».

Когда служанка убежала исполнять мой приказ, лекарь Вэнь спросил:

– Вы давно плохо спите? – Когда я кивнула, он тихонько вздохнул и сказал: – Матушка гуйпинь, на этот раз ваше недомогание – это последствие длительных переживаний. Из-за постоянной грусти в пяти основных органах произошел застой энергии, а из-за злости у вас наблюдается печеночный огонь ^[168]. Вы уж простите меня за прямоту, но вы сами себя губите.

Я молчала. Вэнь Шичу посмотрел на меня с сочувствием и по-доброму с искренней заботой сказал:

– Принимать много лекарств – вредно для здоровья. Я советую вам пить чай с семенами лотоса. – Он заглянул в мои глаза, проверяя, что я слушаю, и начал подробно объяснять: – У горьких семян лотоса холодная суть, поэтому они отлично помогают пережить жару и вывести из организма вредное тепло. При этом они очищают душу от плохих помыслов и успокаивают нервы, а еще благотворно влияют на селезенку и почки. Как говорится, семена лотоса питают сердце и успокаивают душу, а еще лечат покрасневшие и опухшие глаза.

Я посмотрела на лекаря и через силу улыбнулась:

– Но семена лотоса очень горькие.

– Я очень надеюсь, что горечь, хранящаяся в сердце лотоса, поможет изгнать горечь из вашего сердца.

Я отвернулась. Даже если бы я попробовала объяснить, он бы все равно не понял моих переживаний.

Вдруг я услышала тихое пение:

– Спроси у лотоса в пруду, корней ли много у него? И семена его горчат, впитав страдания кого? И у цветов, что делят стебель на двоих, спроси, не в память о влюбленных ли? ^[169] – Вэнь Шичу замолчал, ожидая моей реакции, а потом спросил: – Вы помните эту песенку? – Я кивнула, и он продолжил: – Когда вы были еще маленькой, ваш старший брат как-то взял вас кататься на лодке. Я помню, как вы стояли на носу, ваши волосы были убраны в два колечка, в руках вы держали семенные коробочки лотосов и напевали эту песенку. – Погружаясь в приятные воспоминания, он говорил все тише, все ласковее: – В тот день я подумал, что женюсь на вас, как только вы подрастете. Но, повзрослев, вы отрастили крылья феникса, и вам захотелось свободы. Простой придворный лекарь не смог бы удержать вас даже в золотой клетке. – Он посмотрел на меня с жалостью и чуть слышно добавил: – Но сейчас, когда я вижу вас в таком состоянии, я жалею о том, что не связал вас и не запер в клетке. Так было бы лучше.

Поначалу я спокойно его слушала, но чем больше он говорил, тем больше его речи становились неприемлемыми. Вэнь Шичу опять забыл, что он лекарь, а я наложница императора. Яростный гнев охватил меня в мгновение ока. Я взяла шелковый валик, лежащий у кровати, и швырнула его на пол.

Валик упал на пол бесшумно, так что никто за дверью этого не услышал, но зато я привела в чувство забывшегося лекаря.

– Лекарь Вэнь, прекратите, вы уже наговорили лишнего, – я устало вздохнула. – Кем вы себя считаете, что позволяете себе говорить столь неподобающие вещи? Вы придворный лекарь, а я наложница императора. Ни больше ни меньше. Я ценю ваши теплые чувства, но, если я еще хоть раз услышу от вас нечто подобное, я забуду о нашей многолетней дружбе!

Выпалив столь длинную тираду на одном дыхании, я упала на кровать, пытаясь отдышаться. Вэнь Шичу стыдливо отвел глаза и печально вздохнул. Краем глаза я заметила движение за спиной лекаря и приподняла голову. Там, за парчовой занавеской, я увидела стройную фигуру Мэйчжуан. Лицо у нее было таким же белым, как нефритовый браслет на запястье.

Когда я ее увидела, у меня от испуга и стыда закружилась голова. Я никогда и никому не рассказывала о том, что Вэнь Шичу питает ко мне романтические чувства. А после того, как я стала наложницей императора, такие речи и вовсе стали табу. Как же мне было стыдно, что Мэйчжуан, которую я давно считала своей сестрой, услышала об этом вот так, совершенно случайно.

– Сестрица... – сорвалось с моих губ.

Мэйчжуан кашлянула, пытаясь скрыть смущение, но выглядела она при этом неважно. Наверняка тоже не хотела попасть в подобную ситуацию.

– Для тебя сейчас самое важное отдыхать и восстанавливать силы, – сказала она и вышла из спальни.

Я поняла, что она ушла, чтобы не создавать неловкости между мной и лекарем Вэнем, но из-за этого разозлилась еще сильнее. Я пронзила грозным взглядом Вэнь Шичу, стыдливо опустившего голову, и, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, сказала:

– Если вы желаете погубить меня, то, пожалуйста, несите подобную чушь хоть каждый день. Рядом всегда найдутся уши тех, кто в очередь выстроился, чтобы избавиться от меня. Господин Вэнь, я с детства считаю вас своим другом, но теперь я в растерянности. Не понимаю, вы хотите помочь мне или навредить?

Я видела, что он сожалеет о своем поступке и ему стыдно.

– Матушка, вы только не сердитесь. Злость вредит вашему здоровью. Простите меня, я больше не буду говорить о подобном, – виновато сказал Вэнь Шичу и попросил разрешения откланяться.

Мне и до разговора с лекарем было плохо, но после него стало еще хуже. Голову словно ватой набили. Я немного покрутилась на кровати, пытаясь устроиться поудобнее, и вскоре уснула.

Когда я проснулась, за окном уже потемнело, и Лючжу вернулась во дворец. Она помогла мне выпить лекарство и прополоскать рот, а потом доложила:

– Евнух Цзян дал немного благовоний только потому, что их попросили вы. Он сказал, что император лично велел следить за тем, чтобы эти благовония выдавались только во дворец Мисю и никому больше.

Лючжу протянула мне маленькую баночку с «Ароматом радости». После ее доклада мои подозрения усилились. Я открыла баночку, взглянула на содержимое и тут же закрыла.

– Ступай сейчас же к мэйжэнь Ань и попроси ее прийти, – велела я служанке. – Скажи, что мне стало лучше и я хочу немного поболтать.

Лючжу вернулась довольно быстро, но одна, без Линжун.

– Цзюйцин сказала, что госпожа Ань ушла во дворец императрицы, поэтому придет к вам чуть позже.

Такие новости меня удивили.

– Ей стало лучше? В последнее время она редко выходила из дворца.

В вечерней тишине то и дело раздавалось неприятное, режущее слух кваканье лягушек. Я дождалась Линжун и усадила напротив себя. Она открыла баночку с благовониями, поковыряла их ногтем и, закрыв глаза, принюхалась, после чего начала перечислять:

– Я чувствую многоколосник, валериану, люцерну, алойное дерево... белый сандал... гвоздичное дерево... корни кротона... – Она принюхалась еще раз и вдруг вздрогнула, посмотрев на меня с испугом.

– Что там? – нетерпеливо спросила я.

Линжун пару мгновений сомневалась, говорить или нет, но все же ответила:

– Пахнет мускусом.

По моему израненному сердцу нанесли еще один болезненный удар. Я узнала истинную причину того, почему фэй Мужун, будучи много лет фавориткой императора, так и не родила ему ребенка. Оказывается, Сюаньлин давно задался целью уменьшить влияние семьи Мужун и принца Жунаня. Благовония с мускусом были частью его плана.

Скорбь и досада все глубже проникали в мою душу и обволакивали разбитое сердце. Сначала они были подобны полупрозрачной дымке над озером, но постепенно становились все гуще, пока не превратились в плотный туман, в котором мне приходилось блуждать на ощупь. Я много раз задавала себе одни и те же вопросы: почему я почувствовала беспокойство плода во дворце Мисю и почему у меня случился выкидыш после часового стояния на коленях. Я не спорю, что в тот день чувствовала себя плохо с самого утра. Но кто знает, возможно, что выкидыша не случилось бы, если бы я не надышалась «Ароматом радости», который император подарил наложнице Мужун.

Сюаньлин... Сюаньлин... Вы хотели предотвратить возвышение семьи Мужун, но из-за этого погубили нашего ребенка!

Линжун внимательно следила за выражением моего лица, а потом спросила:

– Сестрица, эти благовония принесли из дворца фэй Мужун? Я еще в тот день почувствовала, что с ними что-то не так, но это были лишь мои догадки. К сожалению, я не могла понюхать их так же, как сейчас. Да и если бы я осмелилась заговорить, меня бы никто не послушал, ведь я просто позабытая императором наложница. Я думаю, что в этих благовониях использован дорогой мускус рыжебрюхой кабарги ^[170], причем молодой особи. Такие кабарги водятся только на северо-западе от Гималаев и считаются очень ценными животными. Их мускус действует гораздо сильнее, чем мускус других видов...

Линжун больше ничего не сказала, но я поняла ее без слов. Лекари издавна предупреждали, что женщинам нельзя долго пользоваться вещами, содержащими мускус. Считалось, что женщины, которые постоянно соприкасаются с этим веществом, не могут забеременеть, а если беременеют, то у них часто происходят выкидыши и даже бывают случаи мертворождения. Поэтому я всегда держалась от мускуса подальше, хотя и люблю возжигать благовония.

Мои размышления затянулись, и я поняла, что надо бы нарушить гнетущую тишину:

– Лекарь сказал, что у меня есть симптомы, будто я пользовалась мускусом, но после того, как забеременела, я вообще перестала использовать благовония, поэтому мне показалось это странным.

Линжун задумалась ненадолго, а потом сказала:

– Этот мускус – очень сильное вещество. Он проникает в организм даже через поры. В тот день ты полдня провела во дворце Мисю, поэтому в твоем теле и остались следы мускуса.

Я кивнула, соглашаясь с ее размышлениями, но решила сменить тему.

Мы болтали, обсуждая различные мелочи, и тут Линжун вдруг посмотрела на мою щеку и сказала:

– Сестрица, кажется, шрамы почти исчезли. Наверное, та мазь, которую я тебе дала, уже заканчивается?

– Осталось совсем немного. Я постоянно ею пользуюсь, и мазь действительно помогает! – ответила я с благодарной улыбкой.

– Я не могла допустить, чтобы твое прекрасное лицо было изуродовано. Я сделала все, что было в моих силах.

Я заметила, что голос Линжун звучит гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи. От радости за подругу на лице сама собой появилась улыбка.

– Кажется, твое горло постепенно восстанавливается, – сказала я. – Теперь-то император обязательно тебя вызовет.

На вишневых губах подруги расцвела скромная улыбка, но глаза ее были наполнены грустью:

– Сестрица, император тебя очень любил, но стоило тебе заболеть, и он стал приходить гораздо реже. Что уж говорить обо мне? Я как засохшая ива ^[171]. Думаешь, он помнит обо мне?

Она сказала это без злого умысла, но ее слова вонзились в мое сердце, будто острые иглы. Я болела и тосковала, я постоянно плакала, при каждой нашей встрече мы с ним снова ранили друг друга. В гареме столько же улыбчивых красавиц, как карасей в реке. Так зачем же ему лишний раз приходить в мои скорбные покои?

Линжун заметила, что я помрачнела, и поспешила меня успокоить:

– Сестрица, это все такие глупости! Не принимай близко к сердцу!

Я не хотела, чтобы она чувствовала себя виноватой, поэтому постаралась улыбнуться. Но, видимо, улыбка вышла настолько кривой, что Линжун мне не поверила и быстро-быстро затараторила:

– Сегодня, когда я ходила к императрице, она была очень расстроена. Говорила, что император любит тебя всем сердцем и очень переживает, что ты потеряла ребенка. А не приходит он к тебе, потому что думает, что ты грустишь еще сильнее, когда его видишь.

– Я молчала и отрешенно разглядывала руки. Линжун, видя мое состояние, добавила:

– Сестрица, не стоит так горевать. Оставь былое в прошлом. Если ты будешь встречать императора с улыбкой, то у него на душе станет легче, и он будет вновь приходить к тебе с радостью.

Оставить в прошлом? Как?! Непроницаемая мгла поглотила мою душу...

Глава 25

До Чанмэня доносятся песни ^[172]

В седьмом месяце стояла нестерпимая жара, но благодаря молитвам императорской четы небо наконец сжалилось над нами и над засыхающими полями пролился долгожданный дождь. Прошедший ливень не только прогнал жару и напитал землю влагой, но еще и осчастливил простой народ, и даже стал лучиком света, пронзившим мрачную атмосферу гарема, в которой он погряз после гибели двух императорских детей.

И вновь в императорском дворце меж пурпурных крыш и позолоченных балок раздались звуки давно молчавших цитр и флейт. В тот же день, когда небеса разверзлись и омыли дождем улицы столицы, Сюаньлин приказал оповестить всех жителей дворца, что в честь этого события организует банкет, который пройдет в зале Цзюйхуюньин на острове посреди пруда Тайе. Наверное, всем нам был жизненно необходим этот праздник как возможность хотя бы на время сбежать от трагичных мыслей.

Зал Цзюйхуюньин представлял собой небольшой павильон из белого дерева, частично нависающий над водой. Остров, на котором он был построен, окружали огромные поля лотосов. Благодаря соседству с водой в зал со всех сторон проникал легкий ветерок, колышущий жемчужные занавески и свернутые наполовину бамбуковые шторы, за которыми виднелись изумрудная вода и белоснежные цветы. В павильон можно было попасть по изогнутому крытому мосту с изящными резными перилами из белого нефрита. Благодаря им мост казался воздушным и полупрозрачным.

В такой чудесный день, когда за окнами виднеется голубое небо, когда слышно, как волны плещутся о балки моста, когда с берега доносится сочный аромат разнотравья, хочется сидеть с бокалом вина, наслаждаться нежным дуновением свежего ветерка и радоваться жизни.

На праздник пригласили не всех наложниц. За столами сидели только наложницы высших рангов и те, кто пользовался благосклонностью императора. Естественно, фэй Мужун, впавшей в немилость, на банкете не было.

Что касается нас с пинь Тянь, то после того как мы потеряли детей, на нас стали смотреть с жалостью, а Сюаньлин стал реже нас навещать. Он все еще любил меня, но уже не так, как прежде, поэтому наложницы посчитали, что место фаворитки свободно, и начали использовать любые ухищрения, чтобы его занять. В глубине души я понимала, почему он так мягко обошелся с наложницей Мужун, но мне все равно было обидно. Я утопала в жалости к себе и чувстве, что меня предали.

В распоряжении императора был целый цветник наложниц: тут были девушки со свежими и румяными лицами, что были подобны нераскрывшимся бутонам, были и те, чей стройный и гибкий стан напоминал изящные ивы. Императрица обладала сильным и спокойным характером и всегда вела себя достойно и величественно; у фэй Цзин характер был мягкий и покладистый; гуйпинь Синь была обладательницей очаровательных глаз, она умела поддержать любой разговор и вызывала всеобщую симпатию; Мэйчжуан славилась спокойствием, изяществом и скромной улыбкой; жунхуа Цао могла похвастаться хрупкой и стройной фигурой; у фанъи Цинь была такая тонкая талия, что казалось, она ее перевязывает, а еще она умело очаровывала людей; пинь Шэнь, урожденная Лю, мастерски наносила женственный макияж, и стоило ей нахмуриться, как у окружающих появлялось желание позаботиться о ней; пинь Тянь, урожденная Ду, всегда красила щеки в яркие цвета, отчего казалось, что она немного пьяна, и окружающие относились к ней особенно бережно. Были и другие женщины: кто-то выделялся красотой, кто-то превосходил других чертами характера, но каждую из них отличало свое особое очарование.

У меня на душе все еще было тоскливо. Мое грустное лицо не подходило наполненной смехом и радостью праздничной атмосфере. Все краски жизни смылись из моей души потоками слез, и теперь там царила безжизненная серость. Я и наряд подобрала под настроение – простой серебристо-белый комплект из хлопка, а волосы убрала в плоский пучок, украшенный одинокой серебряной шпилькой с жемчугом. На банкете я выбрала место подальше от императорских тронов, чтобы затеряться в толпе. Когда император заметил меня, его взгляд наполнился жалостью, а я снова вспомнила о нашем ребенке, который никогда не увидит этот прекрасный мир. Сердце закололо, и я отвернулась, чтобы незаметно вытереть слезы.

Зал был наполнен очаровательными девушками и ароматами пудры, но Сюаньлина совершенно не трогала красота наложниц. Казалось, что мыслями он был где-то очень далеко отсюда.

– Ваше Величество, – заговорила императрица, заметив, что император помрачнел, – почему бы вам не издать указ и не объявить еще один отбор наложниц? Я понимаю, что, согласно обычаю, он проводится раз в три года, но в последнее время произошло столько печальных событий, что гарему просто необходим приток свежего воздуха, которым станут юные красавицы. Я уверена, они порадуют ваш взор и душу.

Сюаньлин выслушал императрицу и равнодушно ответил:

– Я благодарен за заботу, но сейчас у меня нет настроения. – Император помолчал немного, а потом добавил: – К тому же среди новых наложниц редко встречаются истинные красавицы.

Императрица не стала настаивать. Она улыбнулась и сказала:

– Мы для вас подготовили новую песню. Прошу, послушайте.

– Я сегодня слишком много выпил, – ответил Сюаньлин с вежливой улыбкой. – Лучше в другой раз.

Но на этот раз государыня не намерена была сдаваться:

– Наша певица очень долго репетировала только ради того, чтобы порадовать вас, Ваше Величество.

Обычно императрица уступала Сюаньлину и никогда ему не перечила, поэтому было неожиданно видеть, как сегодня она настаивает на своем. Император же со своей стороны всегда относился к ней с уважением и не хотел, чтобы ее старания оказались напрасными.

– Хорошо, – наконец ответил он.

В зале воцарилась тишина. Сквозь свернутые наполовину бамбуковые шторы задувал ветер и приносил с собой ненавязчивый аромат лотосов и листьев водяного ореха. Где-то вдалеке чуть слышно стрекотали цикады. Мы затаили дыхание, и вот спустя пару минут со стороны пруда донеслась пока что еле уловимая красивая мелодия. Голос певицы был едва слышен, и если бы мы не прислушивались, то могли бы его и не заметить. Нежный и теплый голос напоминал об иволге, что поет на рассвете на верхушке дерева. Он очаровывал и трогал за душу.

Пение становилось все громче, и мы наконец разглядели маленькую лодочку, неспешно плывущую по пруду. В лодке виднелся стройный женский силуэт. Таинственная певица не спеша поднимала и опускала длинное весло, направляя лодку в нашу сторону. На ней было светло-розовое платье, а ее лицо полностью закрывала того же цвета вуаль. Плывя по изумрудной воде сквозь белые лотосы, она напоминала веточку цветущей в начале весны вишни, цветы которой были настолько нежными, что их могло повредить даже неосторожное дыхание. Девушка выглядела настолько хрупкой, что тем, кто ее видел, хотелось укрыть ее и защищать от мира, полного опасностей. Наложницы гадали, кто же это мог быть, и обменивались растерянными и тревожными взглядами.

Мы слышали ее голос, но из-за вуали никак не могли узнать. Наложницы перешептывались, и многие из них соглашались, что трогательное пение девушки в розовом было намного лучше, чем голоса позабытой нянцзы Мяоинь и мэйжэнь Ань. В конце концов они постановили, что у них появилась сильная соперница в борьбе за благосклонность императора. Обычно в такие моменты слышались злые перешептывания и завистливые вздохи, но на этот раз ничего подобного не происходило, поскольку все мы были очарованы прекрасной мелодией.

Лодка скользила по воде, приближаясь к залу Цзюйхуюньин, и чем ближе она была, тем яснее звучали слова. Оказалось, что певица исполняет старую народную песенку «Листья лотоса лежат на воде», которую часто напевают жительницы Цзяннаня.

«Листья лотоса в Цзяннане лежат на воде, созрел уж, пора собирать. И рыбки резвятся меж толстых стеблей: то на восток поплывут, то обратно. В воде отразилось лицо незнакомки, смеется и лотос бросает. Раз листья лежат на самой воде, созрел уж, пора собирать. Вода изумрудной покрылась простынкой, белеют на ней “жемчуга”. Путнику выпало счастье нежданно, встретился он с красотой. Дарит лотоса корень мой господин, значит, связь между нами крепка; дарит лотоса семя мой господин, и горчит на душе у меня».

Это была самая обычная песенка, которую поют девушки Цзяннаня, когда в середине лета собирают лотосовые коробочки. В ней поется о любви и тоске по возлюбленному. Но меня восхитил выбор столь заурядной песни. Он указывал на то, что исполнительница была не только талантлива, но еще и умна. Именно на самых простых вещах выгоднее всего демонстрировать свое мастерство. Например, если умелая кухарка захочет доказать свои навыки готовки, она не станет выбирать причудливые блюда, она выберет самую обыкновенную капусту и соевый творог. Благодаря простым блюдам раскрываются умения мастера. Во дворце было много хорошо поющих женщин, но только эта привлекла мое внимание. Я, не сдержав эмоций, вздохнула. Вот таких девушек и называют истинными красавицами!

Песня, слетая с ее губ, пробуждала в слушателях чувства жалости и обиды, напоминала о беззвучно пролитых слезах и желании быть рядом с любимым. Пение доносилось сквозь открытые окна и струилось меж столами и потолочными балками. Лотосы покрыли пруд подобно снегу, ветер холодил, как нефрит, голос красавицы звучал как нежное постукивание жемчужных бусин. Я же слышала, как плачет гибискус, видела, как улыбается ароматная орхидея, чувствовала, как холодны ветер и росы. Мелодия, наполненная неисчерпаемой тоской, вынуждала слушателей вспоминать о своих возлюбленных. Их сердца бились в такт, окутанные теплотой и сожалением.

Ветерок игрался с розовыми одеждами незнакомки и приподнимал длинные рукава, делая их похожими на маленькие паруса. Ее отражение в воде покрывалось рябью и бликами солнечного света, и казалось, что на пруду распустился еще один лотос. Хрупкая, как тычинки цветка, изящная, как бегущая по воде волшебная фея, свежая, как долгожданный ветерок, красавица была все ближе и ближе.

Сюаньлин следил за ней как зачарованный. Он не произнес ни слова с той минуты, как услышал ее пение. Лишь на пару мгновений он отвел взгляд от розового силуэта, чтобы с немым вопросом в глазах посмотреть на императрицу.

Государыня ответила ему ласковым взглядом и сказала:

– Пускай ее пению еще далеко до идеала, но она поет лучше большинства певиц, что мы слышали.

В глазах императора мелькнула грусть, и он быстро отвернулся, чтобы вновь любоваться загадочной девушкой.

– Она настоящее сокровище. Никто в мире не сможет с ней сравниться, – сказал он, словно бы беседуя сам с собой.

Глаза императрицы потемнели, но улыбка так и не сошла с ее будто бы заледеневших губ.

Я сидела далеко от них, поэтому до меня долетали лишь отдельные слова, и я не вникала в их разговор.

Как только лодка пристала к берегу, навстречу выбежали евнухи, чтобы узнать имя розовой феи, но она молча подняла лежавший у ее ног белоснежный лотос и бросила в сторону Сюань-лина.

– В воде отразилось лицо незнакомки, смеется и лотос бросает, – пропела она еще раз.

Эта красивая сцена на фоне великолепного пейзажа настолько впечатлила меня, что я забыла обо всем на свете.

Император раздумывал совсем недолго. Он поднялся и вышел навстречу незнакомке. По пути он поднял с земли покрытый прохладными капельками воды цветок. На рукавах его роскошного одеяния появились влажные пятна, но он не обратил на это никакого внимания.

Наложницы не могли остаться равнодушными, видя, с каким восхищением император смотрит на девушку в розовом. Лишь императрица оставалась совершенно спокойной и все так же вежливо улыбалась, не произнося ни слова.

На какое-то время нежный цветок завладел вниманием императора. Он крутил его в руках и разглядывал с мечтательной улыбкой на губах. Но длилось это недолго, Сюаньлин поднял голову и больше не отводил взгляда от хрупкой женской фигуры.

В тот момент, когда лодка причалила к берегу, я наконец смогла внимательно рассмотреть загадочную девушку, и хоть я не видела ее лица, фигура была хорошо мне знакома. По спине пробежал холодок. Она ведь говорила, что ее голос так и не восстановился после серьезной болезни. Как же она тут оказалась?! Меня охватили тревога и сомнения. Я глянула на Мэйчжуан, и когда наши взгляды встретились, я поняла, что подруга удивлена не меньше меня.

Девушка протянула белоснежную руку, и Сюаньлин тут же подхватил ее, помогая сойти с лодки. Когда она оказалась на суше, мы заметили в ее руках корень лотоса.

– Большое спасибо, Ваше Величество, – голос у певицы оказался таким же звонким и нежным, как щебетание ласточек.

Император радостно улыбнулся и воскликнул:

– Почему я до сих пор не ведал про такую талантливую красавицу?! Она бросила мне лотос, выражая свои теплые чувства, и пускай мы увиделись сегодня впервые, я уже готов ответить ей взаимностью.

Императрица довольно улыбнулась и сказала:

– Ваше Величество, неужели вы не догадались, кто она такая? – Посмотрев на девушку, чью красоту скрывала вуаль, государыня велела: – Позволь императору увидеть твое лицо.

Девушка поклонилась и легким движением тонкой руки сняла розовую вуаль. На сияющей, словно снег под солнцем, светлой коже выделялись красиво начерченные брови, напоминающие перья зимородка, и приоткрытые в улыбке яркие губы, меж которыми виднелись белоснежные крепкие зубы. Стоящая перед императором девушка могла по праву гордиться тонкой талией и обликом, напоминающим порхающую на ветру хрупкую бабочку. У меня перехватило дыхание, и сердце пустилось вскачь. По коже побежали мурашки, а в душе смешались совершенно разные эмоции. Перед нами стояла не кто иная, как Линжун!

Сюаньлин тоже очень сильно удивился:

– Разве ты не потеряла голос?

Сладкая улыбка Линжун освежала так же, как вода из родника. Она стыдливо опустила глаза и тихонько ответила:

– Ее Величество императрица приказала придворным лекарям сделать все возможное, чтобы излечить меня, и благодаря ей голос ко мне вернулся.

– Он не просто вернулся, он стал еще лучше! – Император был в искреннем восторге. Он взглянул на государыню и сказал: – Как же мне повезло, что у меня такая заботливая и добродетельная императрица!

Слова Сюаньлина растрогали государыню. Она посмотрела на него с любовью, и мне даже показалось, что императрица вот-вот заплачет, но, как всегда, она быстро взяла свои чувства под контроль и, ласково улыбнувшись, без толики самодовольства сказала:

– Я видела, что Ваше Величество целыми днями грустит, и придумала этот глупый план в надежде, что пение наложницы Ань хоть немного вас утешит. Мне хотелось бы, чтобы император каждый день проживал с легким сердцем, чтобы он был счастлив и здоров.

Старания императрицы и ее теплые слова растрогали не только Сюаньлина, но и меня. Я была удивлена, насколько глубокой оказалась ее привязанность к императору. Она своими руками подталкивала другую женщину в его объятия, потому что хотела видеть его счастливым. Неужели любящее сердце может быть таким терпеливым и великодушным?

От этих мыслей меня отвлек голос Сюань-лина:

– В прошлом году я жаловал Жун-эр ранг мэйжэнь. – Он замолчал, приподнял руку покрасневшей от смущения Линжун и с улыбкой продолжил: – Сегодня я повышаю ее до дополнительного пятого ранга и жалую звание сяоюань.

Линжун мельком взглянула на меня и отвела глаза с виноватым видом.

– Спасибо за доброту, Ваше Величество, – сказала она и почтительно поклонилась.

Сюаньлин беззаботно рассмеялся, глядя на смущенную наложницу:

– Жун-эр всегда была застенчивой и робкой. Даже сегодня ты ведешь себя точно так же, как в то время, когда только-только вошла во дворец. Ты совсем не изменилась!

Линжун склонила голову, спрятав свое лицо, как бутон лотоса закрывается от холодного ветерка. Теперь была видна только ее макушка, украшенная парными шпильками из красного коралла. С их кончиков свисали жемчужные нити, которые красиво поблескивали при каждом движении головы. Они делали ее облик еще более трогательным.

– Что вы, я уже совсем не та, что прежде, – скромно сказала она. – Я просто старое вино, перелитое в новый кувшин. Надеюсь, Ваше Величество не побрезгует не самым свежим напит-ком.

Сюаньлин приложил ладонь к ее маленькому округлому подбородку и заботливо сказал:

– Когда рядом со мной любимая, я пьян без вина, ведь не вино пьянит человека, а человек сам себя. Раз уж ты снова оказалась в моих объятиях, спой для нас поздравительную песню.

Линжун слегка кивнула и, улыбнувшись, послушно запела:

– Не держись за одежды свои золотые, держись за годы молодые. Срывай цветы, когда они цветут, не жди, пока лепестки их опадут ^[173].

Пока Линжун выводила грустную мелодию знакомой песни, Сюаньлин завороженно слушал, но стоило ей замолкнуть, он словно бы очнулся ото сна, широко улыбнулся и сказал:

– Цветы надо срывать, пока они цветут. Что ж, я сорву тебя, чтобы ты была в моих руках и больше не чувствовала себя одинокой. – Император повернулся к Ли Чану и приказал: – Принеси золотые одежды. Я дарю их сяоюань Ань.

Евнух удивленно воззрился на императора, но уже через пару мгновений убежал выполнять приказ.

Золотые одежды некогда приказал сшить сам император Лунцин. Он преподнес их в дар гуйфэй Шу. Было всего три наряда: один остался во дворце, второй наложница Шу забрала с собой, когда ушла в монастырь, а третий хранился у ее сына, принца Сюаньцина.

Еще ни одна наложница нынешнего императора не удостаивалась столь невообразимо щедрого подарка в знак уважения и любви. Все, кто слышал приказ императора, потеряли дар речи.

Гуйпинь Синь с завистью усмехнулась и тихонько сказала:

– И вот нарядили ее, как красавицу Юэ, и видит она отражение свое... Ох, пение сестренки Ань и правда на вес золота ^[174]!

И тут я вспомнила, что именно благодаря песне «Золотые одежды» Линжун удалось обратить на себя взор императора. В прошлом году она спела ее у пруда Тайе и стала новой фавориткой. В тот день она робела и нервничала, но сегодня держалась с достоинством и совершенно не волновалась, исполняя песню перед столькими людьми. «Золотые одежды» стали ее счастливым талисманом, который помог заполучить любовь императора и всеобщее уважение.

Наконец-то Ань Линжун могла гордо расправить плечи и позабыть про прошлые неудачи и обиды.

Если бы кто-то спросил, что я сейчас чувствую, я бы ответила, что сама не знаю. Мое сердце словно бы обволокло густым туманом. Я не могла ни радоваться, ни грустить. Я отвернулась и, поджав губы, посмотрела вдаль. Туда, где на другом берегу покрытого лотосами Тайе стоял павильон Лоюэкайюнь, в котором жил шестой принц. Я слышала, что вокруг павильона посажена белая альбиция, и когда она цветет, издалека кажется, что здание окружено туманом, а когда цветы опадают, похоже, что идет дождь.

Размышляя о том, в какой плачевной ситуации оказались мы с Мэйчжуан, я пришла к мысли, что внезапное возвышение Линжун будет во благо и ей, и нам. Вот только эта мысль почему-то не вызвала у меня улыбки. И снова в зале зазвучала музыка, и снова раздался счастливый смех. Радость и веселье помогали нам на время забыть о печали, таящейся в наших сердцах. Я опустошила чарку с вином, желая поскорее опьянеть. Я больше не хотела думать, я больше не хотела вспоминать.

Месяц спустя я просмотрела записи тунши ^[175]. За прошедший месяц Сюаньлин вызывал меня только один раз, фэй Цзин и Мэйчжуан дважды, цзеюй Цао один раз, пинь Шэнь и гуйпинь Синь тоже единожды. А вот императрице он стал уделять гораздо больше внимания, чем прежде. Кроме обязательного пятнадцатого дня каждого месяца он посетил ее еще восемь раз. Еще несколько ночей он проводил в одиночестве, давая себе передышку, а вот все оставшиеся графы были заполнены именем Линжун.

Чиновники при императорском дворе всегда делились на два лагеря: на тех, кто родился в богатой семье, и тех, кто родился в бедной. То же самое повторялось и в гареме. Чем богаче и знатнее твоя семья, тем больше у тебя влияния и власти. У Линжун, конечно же, семья была не так бедна, как у обычной дворцовой служанки, но и не очень богата. Наложницы, завидуя тому, что она стала новой любимицей императора, начали распускать про нее нелицеприятные слухи и злословить.

Но именно нежный и спокойный характер Линжун помог императору справиться с тоской, которая поселилась в его душе после потери детей. Женская ласка – лучшее лекарство для мужских ран.

Именно так сказала императрица, когда мы в очередной раз собрались у нее во дворце. Возможно, она была права, ведь уже много лет была рядом с Сюаньлином и, хорошо его изучив, знала, как лучше утешить.

Государыня восседала на троне, обращенном к югу. Сегодня на ней был розовый наряд из атласа, полностью покрытого облачным узором, вышитым золотыми и серебряными нитями. По задумке портних, розовый цвет должен был делать образ владелицы воздушным и очаровательным, но строгий воротник-стойка со сложной, мастерски выполненной вышивкой полностью менял настроение наряда, создавая сдержанный и строгий образ.

Государыня окинула нас грозным взглядом и без тени улыбки сказала:

– Семья сяоюань Ань не такая славная и знатная, как ваши, и я понимаю, почему вы не можете спокойно принять ее новое положение. Но если она нравится императору, значит, она нравится и мне. Обычно я закрываю глаза и притворяюсь, что не знаю, какие подлые и хитрые уловки вы используете в борьбе за внимание государя, но сегодня я хочу вас предупредить. Если вы посмеете чем-либо обидеть наложницу Ань, которая стала единственной радостью Его Величества, я этого не потерплю так же, как и император. Вы все поняли? – спросила она, неожиданно повысив голос.

В душе у многих наложниц клокотала ненависть вперемешку с обидой, но они не посмели выразить свое негодование перед лицом императрицы. Им оставалось только покорно согласиться и кивать.

Императрица была довольна нашим послушанием, поэтому смягчилась и уже гораздо добрее сказала:

– У меня просто не было выбора. Если бы вы все объединились ради одной цели – порадовать нашего императора, то мне не пришлось бы придумывать столь сложный план. – Императрица тяжело вздохнула. – К сожалению, с нами больше нет фэй Цюэ и пинь Чунь, фэй Мужун впала в немилость, а гуйпинь Вань все еще не выздоровела. Признайтесь честно, вам ведь не понравилось бы, если бы император и вправду нарушил традицию и объявил еще один отбор в гарем, чтобы в нем появились новые лица. Его Величеству давно нравилась сяоюань Ань, но после того как она потеряла голос, ему пришлось приказать ей больше отдыхать. Вы все знаете, что у нее хороший характер. Вам не станет хуже от того, что она будет рядом с императором.

Во время речи императрицы Линжун молча сидела на массивном стуле из красного дерева и, смиренно опустив голову, старалась не обращать внимания на злые шепотки. Со стороны видны были только ее хрупкая сгорбленная спина и жемчужные шпильки, блестящие в иссиня-черных волосах. Весь ее облик вызывал жалость.

Наложницы обдумывали слова императрицы, и у каждой из них было свое мнение, но все молчали, словно прикусив язык. Однако я не сомневалась, что каждая из них пришла к одному и тому же выводу: что с наложницей Ань, выросшей в небогатой семье, будет проще подружиться, чем с новоприбывшей красавицей из знатного рода. К тому же раз у нее однажды уже пропадал голос, это может случиться и во второй раз, и тогда император обратит внимание на кого-то из них. Наложницы натянуто улыбнулись и пообещали не усложнять жизнь наложнице Ань.

Императрица облегченно выдохнула и посмотрела на меня:

– Не обижайся из-за того, что сяоюань Ань заняла твое место подле императора. Просто ему необходимо, чтобы рядом всегда был тот, кто согреет его своим теплом. Не стоит из-за этого рушить вашу дружбу. Я выбрала ее только потому, что ее пение утешает и успокаивает государя. Все, что я делаю, я делаю ради его блага.

Я испуганно вскочила со стула и вежливо ответила:

– Матушка-императрица, вы все правильно говорите. Разве могу я обижаться, если все это делается ради счастья императора?

– Мне нравится, что ты всегда смотришь на ситуацию в целом, – императрица по-доброму мне улыбнулась. – Знаешь, у меня на душе стало гораздо спокойнее, когда император обратил на тебя внимание. Но нынче ты все еще тоскуешь по ребенку, еще и не до конца выздоровела... А он не может оставаться в одиночестве и без женской ласки. Тебе надо поскорее поправиться и набраться сил, чтобы вновь согревать императора своим теплом.

На этот раз я не могла понять замысла императрицы. Она чуть ли не за руку привела Линжун к императору и позволила ей наслаждаться красивой жизнью, даже просила других наложниц пожалеть ее и не строить козни, но потом вдруг заявила, что не против, если я или кто-то другой отнимет у нее положение фаворитки. Как бы то ни было, я почтительно поклонилась и сказала:

– Ваше Величество, ваш план несомненно хорош.

Перед окончанием аудиенции императрица вновь обратилась ко мне:

– Я знаю, ты затаила обиду из-за того, что с тобой сделала Мужун. Почему бы тебе не навестить императрицу-мать? Она очень расстроилась, когда узнала о твоем выкидыше. Сегодня ей немного лучше, так что зайди к ней после аудиенции.

Я спокойно слушала императрицу, когда она рассуждала о Линжун и ее положении, но стоило ей упомянуть о выкидыше, как сердце снова заныло от боли, а перед глазами пронеслись тягостные воспоминания. Но я не хотела, чтобы о моих страданиях знали другие. Я опустила голову и, сдерживая дрожь в голосе, сказала:

– Слушаюсь.

Как только я вышла из дворца Фэнъи, во дворе зашелестела листва и прямо мне в лицо задул холодный ветер. В этот момент я осознала, что уже наступила осень. Цветы, которые летом радовали нас яркими красками, стали опадать. Среди густой зеленой листвы деревьев и кустарников начали появляться золотистые пятна, а опавшие листья и лепестки окрасились в желтые и коричневые краски уныния и увядания. А ведь всего пару месяцев назад на этом самом месте мы любовались дружным цветением пионов. В тот день я лицом к лицу столкнулась со страшной опасностью, вооруженной клыками и когтями, но, в конце концов, именно благодаря ей я узнала, что жду своего первого ребенка. И вот наступила осень, и женщины, которые тогда любовались цветами, увяли и засохли подобно опавшей листве. Я погрязла в печальных размышлениях, но тут позади меня раздался чей-то голос:

– Гуйпинь, подожди!

Я обернулась и увидела фанъи Цинь. Она спешила догнать меня, но при этом очень странно вышагивала. Как мне говорили, она вбила себе в голову, что сможет привлечь внимание императора, если научится изящной походке благородных красавиц прошлого, живших еще до династии Цинь. И вот она шла, слегка покачиваясь, согласно историческим трактатам, где было написано, что девушки должны ходить так, чтобы напоминать ветку ивы, покачивающуюся на ветру. Вот только Сюаньлин, чьи мысли сейчас были сосредоточены на Линжун, не оценил старания наложницы и только посмеялся. Оно и понятно, ведь у фанъи Цинь была широкая кость, и когда она старалась идти как можно изящнее и плавнее, она походила на дурнушку Дун Ши, пытающуюся подражать красавице Си Ши.

Я мельком подумала, что, если бы так ходила Линжун, она выглядела бы еще очаровательнее.

Мы не были близко знакомы с фанъи Цинь. При встречах мы просто кивали друг другу и шли дальше каждая своей дорогой. Поэтому я удивилась, когда сегодня она так по-свойски меня окликнула.

Мне пришлось ждать, пока она подойдет. Оказавшись передо мной, фанъи поклонилась и сказала:

– Здравствуй, сестренка гуйпинь.

У меня не было желания обучать ее правилам этикета, поэтому я прямо спросила:

– Ты что-то хотела, сестрица Цинь?

Она не обратила внимания на мой серьезный тон и, улыбаясь, начала говорить о своем:

– Сестренка, ты выглядишь гораздо лучше. Оно и понятно, твоя подруга, сяоюань Ань, добилась благосклонности императора, и теперь ты можешь не переживать за себя, ведь подруги на то и подруги, чтобы помогать друг другу и поддерживать.

Ее поведение вызывало отвращение. Я не хотела тратить время на бесполезные разговоры, поэтому отвернулась и бросила через плечо:

– Я собираюсь навестить императрицу-мать, так что мне надо идти.

Но фанъи Цинь не собиралась так просто меня отпускать:

– Сестренка гуйпинь, ты у нас такая занятая дама. И правда, раз не можешь увидеться с императором, то почему бы не проведать тайхоу? Ты с таким почтением относишься к старшим, что мне становится за себя стыдно.

Как же я разозлилась! Она беззастенчиво насмехалась надо мной! До сих пор мы были с ней как колодезная вода и речная – почти не встречались и не мешали друг другу. Но стоило Сюаньлину охладеть ко мне, и она решила, что может пренебречь моим рангом, будто за ее наглость и хамство ей ничего не будет. Видимо, она считала, что раз я потеряла ребенка императора, то сразу же впала в немилость. А ведь, когда я была фавориткой, она ни разу не показала своей зависти. Оказывается, она просто дожидалась подходящего случая.

Я сдержала охвативший меня гнев и просто пошла вперед. В ушах все еще звучали язвительные фразы, произнесенные высоким колким голосом. Она бросалась словами, а они словно острые иглы лекаря сначала с легким покалыванием касались моего сердца, а потом жестоко пронзали его насквозь.

Я услышала пару быстрых шагов, и в следующее мгновение фанъи схватила меня за рукав.

– Все знают, что гуйпинь в хороших отношениях с сяоюань Ань, – сказала она. – А знаешь, я восхищаюсь твоим умом. Это же надо было уговорить императрицу, чтобы она привела наложницу Ань прямо в объятия императора! – Фанъи засмеялась, прикрыв рот носовым платком. – А раз ты помогла сяоюань Ань, то в будущем, если у нее будет ребенок, ты станешь его второй матерью. Так стоит ли тебе сейчас переживать из-за своего нелепого выкидыша?

Подобного я стерпеть уже не могла. Я бы пропустила мимо ушей любые ее оскорбления, но она заговорила о моем ребенке. Рана была еще слишком свежа и кровоточила. Я не могла позволить ей насмехаться над моим малышом!

– Фанъи Цинь, кажется, ты забыла, что должна называть меня матушкой, а себя наложницей, – холодно сказала я и с силой оттолкнула ее руку. – Ты уже столько времени живешь в гареме. Неужели мне надо учить тебя хорошим манерам? Или тебя из-за возраста подводит память? – Когда она услышала слово «возраст», ее лицо перекосило от злости. Но я больше не собиралась выслушивать ее бредни. Я подошла и с силой сжала ее плечо. – Фанъи, стоит ли тебе подражать благородным девушкам доциньской эпохи? Ведь уже столько веков прошло, вряд ли этому можно научиться. Почему бы тебе не вернуться в свой дворец и не подумать о том, почему император совершенно не обращает на тебя внимания. За весь месяц он ни разу тебя не вызвал. Кстати, ты можешь попросить совета у сяоюань Ань. Если ты сделаешь это искренне, она тебе не откажет, и от ее слов будет гораздо больше пользы, чем от дурной походки.

Мои слова неслись непрерывным потоком, и у фанъи не было возможности вставить ни слова. Она то краснела, то бледнела, но молчала, видимо, потому что я напомнила, кто по статусу ниже. На ее обезображенном злостью лице на мгновение промелькнул стыд. Мне даже показалось, что еще немного, и она накинется на меня с кулаками, но тут со стороны раздался звонкий голос:

– Сестрица Цинь, ты с ума сошла? Если про твои нападки на гуйпинь узнает императрица, тебе не избежать сурового наказания!

Фанъи Цинь испуганно вздрогнула. Она страшилась гнева императрицы, поэтому, топнув ногой от злости, тут же ушла.

Линжун подхватила меня под руку и виновато сказала:

– Прости, тебя обидели из-за меня. Надо было прийти пораньше.

Я слегка отстранилась и аккуратно высвободила руку:

– Я не обиделась на ее глупые слова. Вот только не стоило мне опускаться до ее уровня. – Я взглянула на встревоженную подругу и улыбнулась: – Раньше я тебе помогала, а теперь все наоборот.

У Линжун тут же заслезились глаза, и она тихонько спросила:

– Сестрица, ты на меня обиделась и больше не хочешь со мной общаться?

– Ничего подобного, – спокойно ответила я. – Даже не думай о таком.

– Ты обиделась, потому что я не рассказала тебе о подготовке к празднику? – со слезами на глазах спросила Линжун. – Но все было сделано в такой спешке... К тому же императрица запретила болтать об этом, желая удивить государя. Кто я такая, чтобы нарушать ее приказы? Я слушалась ее во всем, потому что думала, что, если порадую императора и добьюсь его благосклонности, смогу позаботиться о тебе, а ты сможешь хотя бы немного пожить спокойно.

Я тихонько вздохнула:

– Надо было рассказать мне, когда твой голос стал лучше. Я ведь беспокоилась, а ты устроила мне такой сюрприз.

Линжун виновато опустила голову и грустно улыбнулась, став похожей на птичку, которая не смогла укрыться от дождя и ветра.

– Ты ведь прекрасно знаешь, что такое не быть самой себе хозяйкой. Мое положение такое же шаткое, как ива у пруда. Стоит мне только потерять голос, и про меня все забудут.

Я не могла поспорить с правдой, но мне было тяжело видеть, как Линжун из-за этого грустит. Ее жизнь зависела от ее пения, а что насчет меня? Неужели мой успех и неудача зависят от того, смогу ли я родить ребенка и долго ли я буду горевать?

Я понимала, в каком положении находится Линжун, и не смела ее винить. Пока ты живешь в гареме, тебе приходится делать то, что тебе не по душе.

Мне захотелось утешить Линжун, поэтому я через силу улыбнулась и сказала:

– Фанъи Цинь так сильно меня разозлила, что я ненароком тебя расстроила. Ты только представь, как будут смеяться те, кто увидит, как мы тут вдвоем стоим и рыдаем.

Линжун всхлипнула напоследок и успокоилась.

Когда я вошла в покои тайхоу, она встретила меня доброй улыбкой и печальным взглядом. Слуги тут же подали мне стул, чтобы я могла сесть около ее кровати. Тайхоу, как и мне, было очень тяжело говорить о выкидыше, поэтому она упомянула о нем вскользь и велела мне как можно скорее поправляться.

Поглаживая грудь в том месте, где билось старое сердце, императрица-мать тяжело вздохнула и сказала:

– А ведь мне нравилась эта девочка Шилань. Такая живенькая и красивая, вот только немного капризная: но оно и понятно, она же выросла в богатой семье. Я и не думала, что она превратится в настолько ядовитую змею! – Тайхоу опять вздохнула. – Я уже стара и сил у меня не так много, поэтому теперь всеми делами в осином гнезде под названием гарем занимается императрица. И ей приходится учиться на своих ошибках. Пока она молода, ей стоит следить за тем, чтобы подобные девицы не попадали во дворец. В конце концов, все беды происходят потому, что глава гарема не справляется со своими обязанностями.

Услышав, как тайхоу обвиняет императрицу, мне захотелось ее защитить.

– В гареме все так запутано, что матушка просто не успевает за всем уследить, – сказала я с улыбкой. – Пожалуйста, не вините нашу императрицу.

Тайхоу была невероятно слаба. Ее наполовину поседевшие волосы разметались по подушке, лицо выглядело безжизненным серым пятном, а кожа на морщинистых руках и на шее, покрытой выступившими венами, из-за соседства с белоснежной тканью халата отдавала болезненной желтизной. Как же быстро увядает красота! Хотя тайхоу в былые годы уступала гуйфэй Шу в таланте и умениях, но по красоте все же превосходила ее. Ах, женщины! Старость нам не к лицу. Как только мы стареем, от нашей красоты не остается ни следа. Но то, что тайхоу прожила почти всю жизнь во дворце во славе и почестях и дожила до седых волос, было редкой удачей. Столько красавиц ушли из этого мира, так и не успев состариться!

Тайхоу никак не могла догадаться, о чем я думаю с застывшим лицом. Она решила, что я устала, и велела мне возвращаться в свой дворец. Я не стала настаивать на том, чтобы остаться, потому что видела, насколько измученной она выглядела. Послушно распрощавшись, я направилась к выходу.

Но стоило мне дойди до ворот, ведущих во внешний двор, как я заметила, что где-то обронила носовой платок, который повязала поверх золотого браслета. Сам по себе платок ничего не стоил, но для меня он был дорог, потому что мне его подарила Лючжу на мой день рождения. Я стала вспоминать каждый свой шаг и поняла, что, когда входила в спальню тайхоу, платок еще был на моей руке, а значит, я обронила его в спальне. Я решила незаметно вернуться, забрать потерю и уйти.

Во время болезни тайхоу нуждалась в тишине и покое, поэтому рядом с ней дежурила только тетушка Сунь. Двери в главный зал никто не охранял, стража стояла только у главных ворот дворца. Я не хотела звать слуг и беспокоить старую императрицу, поэтому тихонько вошла и направилась к спальне. За окнами внутренних покоев росли пышные кусты османтуса – источник не только приятного аромата, проникающего сквозь окна вместе с прохладным осенним ветерком, но и густой тени, благодаря которой никто не заметил моего возвращения.

Только я хотела выйти на свет, как до меня донесся слабый старческий голос тетушки Сунь:

– Госпожа, позвольте, я помогу вам сесть и принять лекарство.

Спустя пару мгновений я услышала звяканье фарфоровой посуды. Когда тайхоу выпила лекарство, снова послышался голос служанки:

– Ваше Величество, прошлой ночью вы очень плохо спали. Я слышала, как во сне вы звали старого принца-регента.

Я испуганно охнула и тут же зажала рот ладонями, ощущая, как бешено стучит сердце. Я постаралась успокоиться, и когда в ушах затихли отголоски гулко бьющегося сердца, мне удалось расслышать слабый голос тайхоу:

– Мерзавец! Предатель! Даже смертью он не искупил свои грехи! Я уже давно его позабыла. И ты не смей больше его упоминать.

– Слушаюсь, – тихонько ответила служанка.

Послышался тяжелый вздох. Это вздыхала тайхоу, да вздыхала так грустно, что тетушка Сунь не удержалась и спросила:

– Госпожа, что-то случилось?

– Ничего. Просто я очень переживаю из-за того, что случилось с малышом девочки Чжэнь.

– Несчастная матушка Вань, – служанка тоже тяжело вздохнула, как и ее госпожа, – она так неожиданно потеряла ребенка, а потом лишилась благосклонности императора. Даже у меня, у жалкой рабыни, тяжело на душе, когда я о ней думаю. – Тетушка Сунь ненадолго замолчала, а потом чуточку веселее сказала: – Госпожа, если вам нравится гуйпинь Вань, то почему не приглашать ее почаще, чтобы он составляла вам компанию?

На самом деле, я хотела уйти сразу же, как только они заговорили, но, услышав, что речь пошла обо мне, я неосознанно прислушалась.

– Мое сердце не выдержит, если она все свое свободное время будет проводить со мной, – тайхоу говорила все тише и тише: – Ох, моя девочка А-Жо... ^[176] В последнее время я часто вижу ее во сне... Внешне они не так уж сильно похожи, но характер у них одинаковый. И из-за этого я переживаю.

Тайхоу и служанка перешли на шепот, а потом и вовсе замолчали. Мне нельзя было здесь оставаться, поэтому я, позабыв о платке, поспешила уйти из мрачного дворца.

Вернувшись в Танли, я прошла во внутренние покои и уселась у высокого окна в пол. Мне нужно было многое обдумать.

Близился Праздник середины осени, и лунный диск в небе радостно сиял, подобно тарелке из белого нефрита.

Мыслями я вернулась к тому, что произошло днем. Хрупкая и слабая Линжун обещала, что позаботится обо мне, но на самом деле ее слова были пустым звуком. Но мне и не нужна была ее помощь, потому что сейчас я не хотела вновь сближаться с Сюаньлином. А что же Мэйчжуан? Линжун ни разу не упомянула о том, что хочет ей помочь. Может, потому что она только-только вернула расположение императора и чувствует себя неуверенно?

Потом я задумалась об услышанном во дворце тайхоу. Меня все еще немного трясло из-за того, что я ненароком узнала ее тайну. В те времена, когда принц-регент был у власти, в народе ходили слухи, что его и вдовствующую императрицу связывают порочные отношения. Но когда императрица стала единоличной правительницей, своей рукой убив регента и приказав истребить всех его соратников, нелестные слухи сошли на нет. В народе ее прозвали выдающейся женщиной, красоты которой недостоин ни один мужчина в мире. Но, судя по тому, что я услышала, между тайхоу и регентом были сложные и довольно близкие отношения.

И о какой А-Жо с такой любовью и печалью говорила императрица-мать? Почему она ей снится? А-Жо... Разве не так звали покойную императрицу Чуньюань? Может быть, когда они оставались наедине, тайхоу так ее и звала... А-Жо. Наверное, она любила ее как свою родную дочь, и сейчас, когда слегла с тяжелой болезнью, вспоминает о тех, кто был ей дорог, но уже покинул наш мир.

– Матушка, вы только посмотрите, какая сегодня красивая луна! – Пэй, моя юная служанка, раздвинула светло-зеленые занавески и тихонько меня окликнула. Наверное, она подумала, что я опять грущу из-за потерянного ребенка, и решила отвлечь меня от скорбных мыслей, найдя хоть что-то, что могло меня порадовать. В глубине души я была благодарна и служанкам, и евнухам, которые обо мне беспокоились.

Яркий лунный свет проник сквозь красные лакированные окна, украшенные вычурной резьбой, и растекся по столу. Из окна подул нежный ветерок, и вслед за ним, преодолев высокую и толстую дворцовую ограду, донеслись звуки музыкальных инструментов, которые сегодня звучали во дворе Минсэ, где жила Линжун. В последнее время именно у нее собирались лучшие музыканты страны и прославленные певцы. Я покосилась на окно, но Лючжу уже спохватилась и быстро его закрыла. Я подумала про себя, как много в этом мире преград, но разве есть такая, что сможет остановить музыку и пение? Обычные ставни никак не могли помешать пению Линжун проникать в мои покои.

Музыка и пение, доносившиеся со двора Минсэ, были подобны блестящим шелковым нитям, которые тянулись наружу через открытые ставни и двери и вытягивались все дальше и дальше, достигая улочек гарема, сада Шанлинь, каждого острова на пруду Тайе, каждого дворца и павильона, в которых жили наложницы. Они проникали сквозь самые маленькие щелочки и опутывали сердца людей. Я вновь посмотрела на окно. Песня была прекрасна, но сколько же людей проклинало ее, сколько женщин плакали и сетовали на судьбу под эти чудесные звуки, сколько наложниц не уснут сегодня ночью?

Я подвинулась к столу, развернула тонкую писчую бумагу и обмакнула кисть в густую черную тушь. Мне надо было успокоиться, и написание иероглифов могло мне помочь. Сейчас я остро нуждалась в трезвом уме и холодном сердце. Я хотела, чтобы моя душа стала подобна пруду со стоячей водой.

Тайхоу говорила, что каллиграфия помогает утихомирить сердце. Нынешняя императрица целыми днями водила кистью по бумаге, чтобы сохранять невозмутимость и спокойствие духа.

Я хотела научиться красиво писать и жаждала обрести равновесие в душе.

И вот иероглиф за иероглифом на бумаге стало появляться стихотворение Сюй Хуэй ^[177] «Жалоба из Чанмэня»:

«Бывшая любовь в башне Болянь, новая любовь во дворце Чжаоян. Горькую долю она приняла и повозки с драконом уже сторонится. Горькие слезы бегут по щекам, но прячет она их за веером круглым. Песни и пляски с утра до утра, старые песни давно позабыты. Милость императора иссякла до дна, пролитая вода никому не нужна».

Строка «Милость императора иссякла до дна, пролитая вода никому не нужна», по моему мнению, звучала слишком пафосно, а вот слова «Песни и пляски с утра до утра, старые песни давно позабыты» откликались в моем сердце. Много ли времени прошло с тех пор, как мы с Сюаньлином сидели у западного окна и очищали фитилек свечи, чтобы она горела как можно дольше и чтобы мы могли вдоволь поговорить о поэзии; много ли времени прошло с того дня, как он сидел здесь, в этой комнате, и переписывал для меня стихи о цветении сливы, а я рядышком шила для него ночной халат; много ли времени прошло с того дня, как я зачитывала ему главу из «Цзо чжуаня» под названием «Как бо княжества Чжэн победил Дуаня в городе Янь», догадавшись о его потаенных желаниях.

Давно ли это было или нет, но все это осталось в прошлом. Теперь он утешал себя песнями и танцами, а стихи ему стали не нужны. Какой бы интересной книга ни была, вы все равно отложите ее в сторону, когда прочитаете от корки до корки.

Новая фаворитка и старая любовь... Это не моя история. Я не могу, как наложница Бань, оставшуюся жизнь провести в удаленном дворце, ухаживая за вдовствующей императрицей; и я точно не похожа на Сюй Хуэй, которая настолько сильно любила императора, что после его смерти отправилась вслед за ним.

В «Жалобе из Чанмэня» наложница Бань скрывает свои чувства за круглым веером. Боюсь, что, когда настанет Праздник середины осени, холодный ветер окончательно прогонит летнюю жару. А когда наступают осенние холода, все веера убирают в сундуки.

Мне казалось странным, что Линжун так быстро восстановила голос в самый подходящий момент. Но что с того? Она проживала лучшую пору своей жизни. Неужели она должна, как и я, увядать в одиночестве? Во дворце уже были две позабытые фаворитки, нас с Мэйчжуан вполне достаточно.

Я понимала Линжун, которая говорила, что лишь выполняла приказы, и понимала переживания императрицы из-за тоскующего Сюаньлина, ее желание залечить его раны. Но, когда до моих ушей доносился счастливый смех императора и Линжун, я вспоминала, что только что потеряла ребенка, который стал для меня всем миром, и в то же время лишилась супруга, который мог бы меня утешить и пожалеть.

Я не винила их, в моей душе не было ненависти. Но я чувствовала себя всеми покинутой и одинокой, а их смех пробуждал во мне горестные мысли, отчего я неосознанно сетовала на свою судьбу. Мне оставалось только посмеяться над собой. Никогда уж не думала, что стану одной из тех одиноких женщин, которые запираются в своих покоях и льют горькие слезы.

Кончик кисти дрогнул, и капля черных чернил упала на белоснежный лист. По нему тут же растеклось большое влажное пятно, и бумага начала растворяться там, где приземлилась капля. Густая тушь разъедала бумагу, а мою душу – соленая влага слез...

Глоссарий

Семья Чжэнь

Чжэнь Хуань – главная героиня, наложница императора.

Чжэнь Юаньдао – отец Чжэнь Хуань, помощник министра чинов.

Чжэнь Юйяо – младшая сестра Чжэнь Хуань.

Чжэнь Юйжао – младшая сестра Чжэнь Хуань.

Чжэнь Хэн – старший брат Чжэнь Хуань.

Лючжу и Хуаньби – личные служанки Чжэнь Хуань.

Император и принцы

Сюаньлин – император, четвертый сын покойного императора.

Сюаньсюнь – старший сын покойного императора, принц Цишаня.

Сюаньцзи – третий сын покойного императора, принц Жунаня.

Сюаньцин – шестой сын покойного императора, принц Цинхэ.

Сюаньфэнь – девятый сын покойного императора, принц Пинъяна.

Императрица и наложницы императора

Чжу Исю – императрица.

Чжу Чэнби – вдовствующая императрица, мать императора Сюаньлина, тетя императрицы Чжу Исю.

Ци Юэбинь – наложница второго ранга Дуань.

Мужун Шилань – наложница второго ранга Хуа.

Фэн Жочжао – наложница дополнительного второго ранга, наложница основного второго ранга Цзин.

Люй Инфэн – наложница третьего ранга Синь.

Тан Цзинъян – наложница третьего ранга Цюэ, мать старшего сына императора Юйли.

Цао Циньмо – наложница четвертого ранга, мать принцессы Вэньи.

Шэнь Мэйчжуан – дочь главного военачальника Цзичжоу, подруга Чжэнь Хуань.

Ань Линжун – дочь помощника главы уезда Сунъян, подруга Чжэнь Хуань.

Фан Чуньи – наложница шестого ранга, подруга Чжэнь Хуань.

Ду Пэйцзюнь – наложница шестого ранга Тянь, наложница дополнительного пятого ранга Ду.

Дети императора

Принц Юйли – старший сын, сын наложницы Тан Цзинъян.

Принцесса Шухэ – старшая дочь, дочь наложницы Люй Инфэн.

Принцесса Вэньи – дочь наложницы Цао Циньмо.

Евнухи

Сяо Лянь и Сяо Юнь – евнухи дворца Танли, прислуживают Чжэнь Хуань.

Цзян Фухай – главный евнух дворца Фэнъи, прислуживает императрице.

Чжоу Нинхай – главный евнух наложницы Хуа.

Ли Чан – евнух, личный помощник императора.

Прочие персонажи

Фан Жо – наставница Чжэнь Хуань и Ань Линжун по придворному этикету.

Цуй Цзиньси – старшая служанка дворца Танли.

Пинь, Пэй, Цзинцин – служанки дворца Танли.

Вэнь Шичу – придворный лекарь.

Места

Дворец Танли – дворец Чжэнь Хуань.

Дворец Фэнъи – дворец императрицы.

Зал Июаньдянь – главный зал дворца императора.

Дворец Чанъань: зал Юньчжаодянь – место проживания наложницы Фэн, зал Цуньцзюйтан – место проживания Шэнь Мэйчжуан.

Дворец Мисю – дворец наложницы Хуа.

Дворец Инин – дворец вдовствующей императрицы.

Дворцовый комплекс Тайпин – загородная летняя резиденция императора.