Замиль Ахтар

Испивший тьмы

Zamil Akhtar

Dark Drinker

© 2024 by Zamil Akhtar

© Р. Сториков, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог. Кева

В час джинна холодный южный ветер привел в порт Доруда четырехмачтовый галеон под флагом Принципуса. Учитывая, что я видел ангела собственными глазами, меня встревожило, насколько точно он изображен на флаге. С омерзительными подробностями на развевающемся саргосском стяге были нарисованы один круглый глаз, раздутое тело кальмара и щупальца осьминога. Тот, кто задумал эту эмблему, знал, как мерзок ангел, но все же решил возлюбить его. Отдают ли себе отчет этосиане, насколько отвратительны их боги?

Да и сам галеон вызывал дрожь. Его корпус из дерева и стали возвышался так высоко, что напоминал титана в доспехах, качающегося на волнах. Из орудийных портов на глинобитный город смотрели шестьдесят пушек. Куда более внушительное чудище, чем галеры моего собственного флота, который остро нуждался во внимании. К сожалению, в дюнах Доруда трудно раздобыть древесину.

Как и у ангела, которому он, видимо, со страстью поклонялся, у человека, сошедшего с галеона, был только один глаз. Одет гость был богато для выходца с Запада, лоб и щеки загорелые, как бывает у моряков, и аккуратно постриженная борода, хотя и с несколькими проплешинами. Он даже прилично владел парамейским, хотя, как и мне, ему с трудом давались гортанные звуки. И за болтовней о торговых сделках и возможностях для него и для меня он так и не сказал ничего примечательного. Он пригласил меня выпить жинжи на палубе его корабля, от чего я со всей серьезностью отказался, предпочитая подкрепить репутацию трезвенника, а не потакать слабостям в компании самого хорошо вооруженного купца, которого я когда-либо встречал.

После краткой встречи я вернулся к себе, зажег благовония и закрыл дверь. В угловой нише мягко мерцала свеча, отбрасывая мою тень на Великого визиря Баркама.

– Кто он? – спросил я.

Баркам потер изумрудное кольцо. Единственное, которое я дозволил ему носить. «Можешь оставить остальные кольца, – сказал я, – но тогда твои пальцы буду хранить я». Он больше не носил ни бриллиант, ни рубин, ни жемчуг.

– Я знаю его как торговца и исследователя, – ответил он.

– Зачем купцу шестьдесят пушек?

– Он еще и военный.

Именно этого я и боялся. Саргосцы принесли беду на острова к востоку от Доруда, оспаривая их принадлежность Кашану. Хотя они оставили набоба Коа за главного, все прекрасно знали, что он исполняет их волю, а не волю шаха Бабура. Учитывая, что в Диконди собиралась армада крестейцев, было небезопасно позволять могущественным союзникам империи свободно бороздить мои воды.

– Ты должен позволить ему заниматься своими делами, – сказал Баркам, пригладив кипенно-белый кафтан. Визирь никак не мог перейти на простые ткани и цвета, которые я внедрял при дворе, но я ценил, что он хотя бы пытается.

– Послушать тебя, так я должен позволить этосианскому военному кораблю пройти по моим водам?

– Послушай голос разума. У нас и без того полно врагов. Если ты сейчас спровоцируешь саргосцев, они попытаются задушить твое правление в колыбели. А у них полно золота, чтобы умаслить твоих врагов и переманить твоих друзей, тем более что им благоволят банкиры из Дома Сетов.

Люди с золотом меня не тревожили. Меня волновали обладатели золота, оружия и честолюбия.

– Я слышал, саргосцы теперь имеют большое влияние при дворе в Гиперионе, именно они как кукловоды правят в Крестесе.

Об этом во время нашей встречи в Мерве мне сказал Айкард.

Баркам поерзал на подушке, его напомаженная голова блеснула в свете свечи.

– Я слышал то же самое. Но это не значит, что мы должны слепо враждовать с ними. Мы еще не готовы дать им отпор, да и они, похоже, не хотят наживать себе врага, учитывая, что мы контролируем канал Вахи – жизненно важный для них путь к Восточным островам.

– Тогда кто, если не они, стоит за крестейской армадой, собирающейся в Диконди?

– Какой-нибудь влиятельный экзарх, патриарх или даже сам император. Я как раз выясняю подробности через своих лазутчиков.

Да, его шпионы весьма полезны. В том числе и по этой причине я не водрузил его голову над воротами Изумрудного дворца в ту ночь, когда отбил у него дворец.

В дверь постучали.

– Султан, к тебе пришла женщина, – сказал стоящий на страже абядиец, которого я отобрал и подготовил лично.

– Что за женщина?

– Утверждает, что она твоя жена.

Великий визирь встал с проворством юноши:

– Можем продолжить разговор о саргосцах после того, как ты с ней встретишься.

С чего вдруг сюда явилась Лунара?

Выходя из комнаты, Баркам покосился на нее – можно подумать, я этого не заметил. Она сняла маску с глаз. В угасающем свете свечи глаза цвета морской волны сияли, в них хотелось утонуть.

Трепет сердца наполнил меня страхом.

– Зачем ты пришла?

Ее кожа стала белее, как будто теплые краски Сади выцвели и теперь возобладал лед Лунары. Даже волосы, когда-то огненно-рыжие, сейчас больше напоминали едва тлеющие, присыпанные пеплом головешки.

Лунара вытащила папирус из кармана кафтана цвета нефрита и вручила его мне дрожащими пальцами.

«Михей знает, где твой сын», – было написано там на сирмянском незнакомым корявым почерком.

– Что это? – Увидев имя человека, убившего мою дочь и разрушившего мой дом, я с трудом подавил гнев. – Говори же, или ты дала обет молчания, как этосианская монахиня?

– Трудно описать мои чувства, – ответила она голосом Сади, но с тем же акцентом казарм, как у меня, а не с напевным дворцовым говором Сади.

Я не мог показать этой незнакомке ту детскую нежность, которую испытывал к ней. Не мог ей доверять. Мне с самого начала не следовало ей доверять.

– Пусть сейчас уже за полночь, у меня есть неотложные дела. Султан никогда не спит. Объясни, почему ты прошла через свои катакомбы, только чтобы отдать мне эту записку.

Лунара расхаживала между моим столом и фреской с изображением святого правителя Назара во главе разношерстной армии верующих. Одна из немногих фресок в Изумрудном дворце, которая мне нравилась, поэтому я и выбрал эту комнату в качестве своего кабинета.

Когда Лунара проходила мимо меня, я схватил ее за руку и притянул к себе. Даже через ткань кафтана я почувствовал холод ее кожи. Неужели весь огонь Сади выгорел?

– Я не собираюсь играть в игры, Лунара. – Я поднял листок. – Что это значит? Тут говорится именно о том, о ком я думаю?

Ее веки дрогнули, и она кивнула.

– Поначалу я не хотела в это верить. Твердила себе, что такого не может быть.

– Продолжай.

Теперь я вспомнил, что ей бывает трудно объясниться, когда мысли бегут впереди языка. Как в тот раз, когда, еще совсем юной, она нашла новый рецепт кашанской халвы с манго.

– Чем больше я об этом думала, тем сильнее убеждалась, что записка предназначалась мне. Нам.

– Нам?

– Там написана правда, Кева. Наш сын жив. И Михей знает, где он.

Баркам сказал мне, что Михей Железный мертв. Император Иосиас вывесил его голову над входом в самый большой собор Гипериона.

– О чем ты говоришь? – Я не понимал, что и думать. Принять ее слова всерьез или решить, что она помешалась. – Я точно знаю, что Михей мертв.

– Да. Но наш сын жив.

– Ты же говорила, что он умер. Ты сказала, что...

– Я знаю, что сказала. Но вдруг я ошиблась? Вдруг дэвы правы?

– Так тебе это дал джинн? – Я смял листок. – Это уловка. Ловушка.

– Я тоже об этом подумала. – Она схватила меня за руку, вливая в ладонь холодок. – Есть только один способ узнать, правда это или нет. Но я не стану ничего делать без твоего согласия.

– Есть способ узнать, жив наш сын или нет?

Лунара кивнула:

– Спросить у Михея.

– Спросить у мертвеца?

– Мы вернем его к жизни, как вернули меня.

Я засмеялся, хотя никогда не слышал ничего печальнее.

– Разве не очевидно? Ради своих коварных целей дэвы хотят, чтобы ты оживила этого ужасного человека, и используют нашего сына, чтобы дергать тебя за ниточки. Это ложь.

– А если нет? А вдруг, когда я отдала мальчика Дворцу костей, тот что-то сделал с ним и отрыгнул обратно в наш мир?

Мне хотелось впиться ногтями в ее горло за то, что нарисовала этот ужасный образ. Как она посмела отнять у меня сына и принести его в жертву злу? А теперь, мучаясь от заслуженного чувства вины, собралась вернуть Михея и исполнить замысел какого-то дэва?

Почему я вообще когда-то любил ее? Потому что никто больше не был со мной нежен? Или потому что она ослепила меня и я не видел никого другого?

– Михей Железный мертв. Наш сын мертв. Забудь об этом, Лунара.

Как только эти слова сошли с моего языка, что-то зашептало в темном, бурлящем море души. Я не сумел убить Михея в Лабиринте, хотя стрелял в него из аркебузы Джауза. Я даже выпустил в него проклятую Слезу Архангела. После той судьбоносной схватки прошло уже пятнадцать месяцев, но как будто это было вчера, а может, тысячу лет назад. Куда он делся после этого? Чем занимался?

И каким образом мерзавец наконец-то издох?

0. Михей

Пятнадцать месяцев назад,

далеко за Юнанским морем...

Вход в подземелье озаряло солнце. Я слишком давно не видел его света, и оно ослепило меня своей красотой. Почувствовав, как его тепло прогоняет боль, я словно оказался в раю. Надеюсь, я больше не буду относиться как к должному к таким простым радостям.

– Здесь я тебя оставлю. – Элли остановилась у входа в пещеру. – Ты точно не хочешь, чтобы я восстановила руку?

Я тронул железный обрубок.

– После всего случившегося я, пожалуй, предпочту отказаться. – Рука оставалась холодной, каким и должно быть железо. – Что насчет нашего ребенка? Ты говорила...

– Я доношу его до срока, а потом отыщу тебя.

– Тогда... через восемь лун?

– Скорее через восемьдесят.

– Порядочный срок... – сказал я. – И все-таки где мы?

Улыбка Элли была теплее солнечного света.

– Пройдешь еще несколько минут и узнаешь.

Мне так хотелось, чтобы Беррин был здесь и тоже насладился солнечным светом. Но он принес себя в жертву, чтобы я мог продолжить путь. Еще один друг, погибший из-за меня. Я надеялся стать достойным их жертв и заслужить право жить дальше.

Достоин я или нет, но вот я здесь, пережив то, во что сам с трудом мог поверить. Своими глазами я видел Слезу Архангела, держал ее, и она расплавила мою черную руку. Выжгла ее.

Элли вышла на солнце. Поморщилась:

– Не знаю, что хорошего вы, люди, находите в этом свете. Вы называете нас злом, потому что мы живем в темноте, но темнота нам приятнее. – Она вздохнула, совсем как старуха. – Увидимся через восемьдесят лун... а может, и раньше.

И Элли ушла вглубь пещеры.

Разреженный воздух и резкий ветер были обычны для нагорья. Снег даже летом укрывал пики, а грязь затвердевала от холода. Спустившись чуть ниже, я посмотрел на каменные лачуги, прижавшиеся к склону утеса, и прошептал себе под нос:

– Это место я знаю. – Мне всегда нравились эти красные крыши на фоне древесных крон. Во мне всколыхнулось тепло узнавания. – Это ее монастырь.

Шестнадцать лет назад я приехал сюда, чтобы вернуть приходу отцовский долг. И в тот приезд согрешил с послушницей в монастыре. Наш грех породил величайший свет в моей жизни – Элли.

Я двинулся к каменной часовне на окраине монастыря. Тропа извивалась среди могил. Я читал вслух надписи на надгробиях, надеясь не прочесть ее имени. Но прямо перед тем, как вышел на лужайку возле часовни, увидел его: «Мириам». Мать Элли. Она умерла вскоре после рождения дочери.

Я встал на колени у могилы и зарыдал. Коснувшись коленями холодной земли, я содрогнулся. Попытался рассказать Мириам о дочери, но в тот момент ничего не смог вспомнить об Элли, какой она была до того, как ее похитили работорговцы. И сказал единственное, что точно знал:

– Я убил нашу дочь. – Я не хотел плакать, не хотел всхлипывать. Однако безысходность наконец произнесенных слов сломила меня. – Да, я убил ее своей яростью. Своей ненавистью. Своим злом.

Грохнул выстрел. Меня ожгло болью. Прямо в животе. Я рухнул на надгробие Мириам, залив ее имя кровью. Коснулся живота, и кровь окрасила пальцы.

Я сел, прислонившись к надгробной плите, как будто это мой трон. Появился мальчик, не старше десяти лет, зеленоглазый, с вьющимися светлыми волосами. В руках он держал аркебузу с дымящимся стволом. Проклятье, отличный выстрел!

К нам подбежал мужчина. Он был в плотном черно-красном плаще и вооружен длинноствольной аркебузой. Ее он нацелил мне в голову.

– Вы думаете, что такие хитрые, цепные псы? – сказал он. – Это наша гора.

– Какие псы? – прохрипел я. – Здесь разве не монастырь святых сестер?

– Считаешь меня дураком? – Он сплюнул. – Монастыря здесь нет уже много лет. С тех пор как Михей разбил Пендурум и нам, наемникам, пришлось бежать в горы. То был последний свободный город на континенте – оплот для нас, несчастных глупцов. Ох, как мне его не хватает...

Мужчина и выглядел как наемник – немытый, с копотью на лице. Даже плащ его был из чесаной шерсти, царапающей кожу.

– Мне нравятся твои цвета, – сказал я, чтобы утихомирить его.

– Ты что, не знаешь цветов Черного фронта? Пуля попала тебе в живот или в голову?

– Черный фронт? – Помедлив, я сказал первое, что пришло в голову: – Не мог придумать названия пооригинальнее?

Наемник погладил мальчика по голове, как будто в награду за то, что тот меня подстрелил. Потом изучил обугленный железный обрубок на месте моей правой руки.

– Что это за дрянь? – Он с отвращением сморщил нос.

– Я Михей Железный. – Я поднял железный обрубок. – А это была металлическая рука, дарованная демонами Лабиринта.

Он замер от удивления, а потом расхохотался, как пьяная гиена:

– А я император Иосиас! – Он погладил мальчика по голове. – А это патриарх Лазарь!

Я тоже расхохотался. Мне было адски больно.

– Ты не окажешь мне одолжение, приятель? – Я указал на свою кровоточащую рану.

Он вытер губы рукавом.

– У нас в лачугах нет целителей. Здесь самое большое одолжение – быстрая смерть.

– У меня есть идея получше. Иди по этой тропе и поднимайся в гору, пока не найдешь пещеру. Тогда крикни в нее имя: «Элли».

Наемник снова расхохотался. Смеялся даже мальчишка.

– Ты забавный, – сказал мужчина. – Ни один целитель не сможет заштопать такую большую дыру. Я сделаю тебе еще одну, в сердце. Не против?

Боль была такая, как будто кровь превратилась в лаву и жжет внутренности. Но все-таки я покачал головой.

– Ну ладно, умирай медленно. – Он двинулся к монастырю, продолжая смеяться.

Мальчик с жалостью посмотрел на меня и пошел вслед за ним.

Я все же надеялся дожить до заката. Быть может, тогда Элли отыщет меня и исцелит, как уже делала дважды. Я коротал время, разговаривая с Мириам. Рассказал ей о своих завоеваниях, о победах и единственном поражении.

Настала ночь, а Элли все не было. С меня натекла лужа крови, и я хрипел. Выкрикивал ее имя, и каждый крик был больнее, чем то, как я представлял себе роды. Я представлял, как Мириам рожала Элли в той каморке без окон, под присмотром презиравших ее людей. Ее последние минуты, видимо, были не лучше. Последние минуты моей дочери тоже были пронизаны ужасом... из-за меня. Ее предсмертные крики, когда я душил ее на морской стене, наверняка будут преследовать меня и после смерти. Оказывается, все это время я ненавидел себя.

Но умирать с печальными мыслями казалось неправильным, поэтому, чтобы приободриться, я стал вспоминать всех женщин, с которыми переспал. Дочь булочника, племянница мясника и подозрительно молодая жена ростовщика. Мириам и Альма, сестра Зоси, и... демон... и все на этом. Я так и не прикоснулся к Селене. Но по-настоящему я желал только Ашери. Я вспомнил запах ее ледяного медового дыхания, бесстрастное лицо и как она улыбалась на борту моего флагманского корабля много лун назад.

Послышались шаги. Легкий шорох в траве.

Передо мной стоял тот же мальчик с ножом вдвое больше его руки.

– Как тебя зовут?

Я улыбнулся – а что еще делать?

Он поколебался, робея ответить, а потом сказал:

– Принцип.

– А, значит, твой тезка – ангел Принципус, судья душ. Великий и могучий ангел.

Он гордо кивнул, надувая щеки. Когда-то я тоже гордился тем, что назван в честь одного из Двенадцати. Михея – ангела, создавшего мир заново.

Я показал ребенку, где находится сердце.

– Можешь говорить всем: «Я убил Михея Железного».

Мальчик нагнулся. Его зеленые глаза... были совсем как у Ашери. Я смотрел в них, а он поднес нож к моему сердцу.

Тогда я закрыл глаза и вообразил отца, Мириам, Элли и себя – всех вместе на зеленой лужайке. Там был и Беррин, читал под деревом книгу. Эдмар с Зоси боролись, а Орво мешал что-то в большом котле. Айкард положил руку мне на плечо и улыбнулся. Мы были вместе и больше ничего никому не должны. Свободны.

Гимн Равновесия

Он предстал пред нами в ароматах Фонтана душ,

И ангелы подсчитали его вес, все добро и все зло,

Весы раскинулись шире самой земли, их края достигали звезд,

И грехов, и дел праведных у него было поровну,

равновесие полное.

И спросил наш слуга:

«О Архангел, он землю наполнил в равной мере

злодейством и милостью,

Как судить мне его?»

И ответили мы:

«Отправь его обратно и пошли испытания, одно за другим,

Лишь тогда мы узнаем меру его души».

«Ангельская песнь», Книга Принципуса, 99–106

1. Михей

Странно чувствовать, как твое тело наполняется чужой кровью. Меня прокололи иглой и в отверстие воткнули то, что я могу лишь описать как нить из гибкого стекла. Я метался между бодрствованием и сном, и в меня лилось что-то красное.

Пока из моего живота извлекали пулю, я спал. Меня перевязали чересчур туго, но я не жаловался.

Говорили целители на саргосском, и я понял несколько слов, среди них: «преклонить колени», «гореть», «корабль». Я пытался спрашивать на крестейском, кто они, но они не поняли или не потрудились ответить.

Я не стал тревожиться из-за этого – лишь глупец кусает руку, дарующую ему жизнь.

Окно говорило мне о течении времени. Я наблюдал, как луна сжимается и умирает, а потом восстает опять и сияет во всей красе. Я все время лежал на том же соломенном тюфяке, и меня постоянно преследовали кошмары. Если снился дождь, заливающий мир, я просыпался, жадно хватая воздух. А когда океаны кипели в огне – кашлял от несуществующего дыма. Один раз огонь иссушил все воды мира, я увидел скрывавшуюся под ними белую раковину, и она мерцала, как звездный свет в бездне. А когда не спал и не видел кошмарных снов, я прислушивался к случайной болтовне саргосцев и смотрел на пыльные каменные стены пустой комнаты.

Каждый день меня кормили мягким хлебом и меняли одежду. Помогали мне испражняться. И не спрашивали, кто я такой, как и я не спрашивал, почему они заботятся обо мне.

До тех пор пока не настал день, когда я смог встать и сходить в нужник самостоятельно.

– Как ты заполучил железную руку? – тонким голосом со странным акцентом поинтересовался целитель.

Черты его лица были мягкими, а волосы очень светлыми и почти незаметными, как свеча в свете солнца, особенно брови, почти сливавшиеся с лицом. Пришлось постараться, чтобы выказать уважение к человеку с такими расплывчатыми чертами, хотя он и спас мою жизнь.

Я спросил себя, как правдиво ответить на этот вопрос. И о том, почему целитель так долго собирался его задать. А еще о том, не навлечет ли на меня беду неверный ответ.

Я взглянул на обрубок руки. Перво-наперво, обнаружив меня истекавшим кровью у надгробия Мириам, они отрезали мою сломанную железную руку. И теперь правая рука заканчивалась там, где прежде начиналась железная, – у локтя.

– Ее даровал мне один человек из Шелковых земель.

Я почти не соврал. Джауз заботился о моей сломанной руке до того, как этим занялись демоны.

– Зачем было выходцу из Шелковых земель давать тебе эту руку? Кто ты?

Если я назовусь, например, простым рыбаком, мой рассказ будет лишен смысла. Если все же признаюсь, что был важной персоной, вероятно, это приведет к новым расспросам. А чем больше он будет меня расспрашивать, тем вероятнее, что я собьюсь и выставлю себя лжецом.

– Я Михей Железный.

Целитель покачал головой, по его лицу расплылась ухмылка:

– Ты считаешь меня глупцом?

– Наверное, с утекшей кровью я потерял половину своего веса. Несмотря на это, я здесь, и в моих венах течет чужая кровь. Я считаю тебя чудотворцем, а не глупцом.

– Тогда спрошу еще раз. Кто ты?

– Я уже сказал. И теперь вопрос в том, кто вы. Вы из тех многочисленных людей, считающих меня героем? Или из миллионов, проклинающих мое имя? Я не кто иной, как Михей Железный, и я в вашей власти.

Он ушел. Я попробовал открыть дверь, но он ее запер. А окно было слишком маленьким для воина моего роста и телосложения. Мне осталось лишь ждать.

И я ждал.

Через два дня он возвратился с другим человеком.

С человеком, которого я узнал.

Он носил повязку на правом глазу, так же как и шестнадцать лет назад, когда я видел его в последний раз.

– Он не лжец, – произнес священник Васко. – Он действительно Михей Железный.

Что-то в нем изменилось, и дело не только в возрасте. В последний раз мы виделись, будучи молодыми, полными страстей и противоречий юности. А теперь стали седыми, морщинистыми и с хриплыми голосами.

Я никогда не думал, что снова увижу это лицо. Когда обнаружилось, что он прелюбодействовал и породил незаконнорожденного ребенка, этосианская церковь перевела его в монастырь в родной Саргосе. Что он делает здесь, в нагорье Гипериона?

– Я тебя помню, священник, – произнес я.

– Я не священник, – ответил Васко. – Давно перестал им быть.

Я не мог не чувствовать к нему той же неприязни, что и много лет назад. Он осудил Мириам, мать Элли, за грех прелюбодеяния, хотя сам был прелюбодеем. Его облик я хранил в своем сердце как воплощение этосианских священнослужителей, узколобых, самодовольных и двуличных.

Васко встал на колени, опустив взгляд к моим ногам:

– Каюсь в том, что сделал с твоей возлюбленной. С Мириам. Прости меня.

Я едва не лишился дара речи.

– Тебе нужно просить прощения не у меня.

– Это верно. – Бывший священник встал. – Жаль, что мертвые не могут прощать.

И правда, жаль. Но мне не хотелось рассуждать о его грехах.

– Что ты здесь делаешь, Васко?

Он улыбнулся правой половиной лица:

– Это долгая история.

– Мне она не особенно интересна, и я предпочел бы пойти своей дорогой.

Васко покачал головой:

– Боюсь, я не могу позволить тебе уйти.

Теперь все его лицо улыбалось. Бывший священник выглядел не слишком приятно. Как и в случае с его другом-целителем, о нем трудно было судить по лицу, в особенности из-за широкой черной повязки, закрывающей глаз. Кожа у него была цвета глины, а щеки обвисли – понятно, что он не молод. И даже борода, волнистая, как зимнее море, не знала, какую форму принять.

– Теперь ты принадлежишь мне, Михей Железный.

– Ни один человек не принадлежит другому.

– Я вытащил тебя из бездны. Я дал тебе жизнь, и теперь она принадлежит мне. Подчинись, и, возможно, ты мне пригодишься.

Я с трудом мог верить своим ушам. Для чего я, завоеватель царств, мог понадобиться бывшему священнику и целителю-альбиносу?

– У меня есть свои дела, – возмутился я.

– По твоей вине Крестес истек кровью, – ответил Васко. – Посвяти это время размышлению о своих ошибках. Мало кто получает такой дар.

Ухмыльнувшись, Васко покинул комнату, вслед за ним ушел и его друг-целитель.

Будь я в полной силе, мог бы их одолеть. Я сломал бы шею за считаные секунды, даже одной рукой. Я ведь был крупным и сильным, внушительнее большинства мужчин, потому люди и шли за мной.

Но с потерей руки я лишился половины своей внушительности. Больше чем половины. За одноруким не идут в бой. И вообще никуда за ним не идут. Мне нужна была новая металлическая рука, и я сожалел, что отказался от предложения Ахрийи.

Прежде всего, требовалось отсюда выбраться. Что бы ни задумал бывший священник, мне не хотелось в этом участвовать. А его целитель использовал инструменты и методы, которыми не владел даже Джауз с его самым передовым опытом Шелковых земель.

Саргосцы известны как торговцы и первооткрыватели. Когда девять лет назад я разграбил Саргосу, многие уехали к другим берегам. И кто знает, где побывали этот бывший священник со своим целителем?

Я ударил в дверь, но она была заперта. А когда ее открывали, я нередко мельком видел металлическую решетку с другой стороны. Через нее мне никак не пробиться.

Я опять изучил окно – маленькое квадратное отверстие почти под потолком и тоже зарешеченное. Сквозь него я видел лишь кусочек неба и сухую ветку на дереве.

Я опять прилег. Когда целитель снова придет, я бы мог врезать ему по физиономии и сбежать.

Очевидно, я в монастыре Мириам. Хотя я не помнил эту комнату, стены были сложены из знакомой горной породы. Ночное завывание ветра на склоне тоже было легко узнать, как и вкус горного воздуха.

У священника имелись и другие служители, что могло бы создать проблему. Как-то я заметил очень крупного человека, похоже, из Шелковых земель. Глаза у него были миндалевидные, но, в отличие от большинства жителей тех краев, голубые, а волосы светлые. А на поясе висели самые длинные ножны, какие я когда-либо видел. У клинка была узкая рукоять с кисточкой на конце.

Один раз я даже видел человека с темной, как земля, кожей, одетого в необычный балахон, испещренный кроваво-красными рунами. Судя по слезящимся глазам, он был слеп, и все же я сам видел, как в его глазах пылал тот же кровавый свет.

Но самое странное мое видение, вероятно, было сном наяву – тень с изящными женственными изгибами, которая цеплялась за потолок, наблюдая, как я пытаюсь проснуться.

Кто они все такие?

Я лежал в постели и думал об этом. Саргосцы, ухаживавшие за мной, много раз повторяли слово «корабль». Но мы не на побережье. Разве можно направить корабль вверх по течению Гипериона?

Я уснул, размышляя об этом.

И проснулся от стука в окно.

Тук-тук-тук.

Я увидел лицо Элли и ее длинный черный коготь. На меня смотрели ее глаза с черными белками. Но я поморгал, и она исчезла. То была просто ветка, стучавшая по стеклу.

Тук-тук-тук.

– Я убил Элли, – напомнил я сам себе. – Перерезал ей горло.

Мне пришлось признать свои грехи, такие многочисленные, но нельзя позволить им тянуть меня вниз. Все равно мне хотелось жить. Когда меня подстрелил зеленоглазый мальчишка, последние мгновения жизни я призывал на помощь Ахрийю.

Но те мгновения не стали последними. Прежде чем провалиться в глубокий сон и попасть сюда, я грезил о своей семье и друзьях – Зоси, Эдмаре и Беррине. И об Элли, и об Ашери. Я увидел нас вместе, счастливыми и свободными.

Только мы отнюдь не были счастливы и свободны. Я сам видел, как умирали Орво, Зоси и Беррин, но не знал судьбы Эдмара, Ашери, Айкарда и Джауза.

Я повторял их имена, и они были словно из другой жизни. Может, лучше такими их и запомнить. Наверное, я должен освободиться от прошлого.

Хотя прошлое было прекрасным. Я вел десятки тысяч людей на бой, убил сотни тысяч. Я определял ход жизни народов и уничтожал их. Я завоевал империю и был бы этим удовлетворен, если бы не сладкий ветер с востока, обещавший так много божественного и мирского.

Но я думал об этом как о чужой жизни. Легендарный завоеватель, каждодневно осыпаемый золотом и розами, тот, кому принадлежал трон величайшей твердыни мира, – он не здесь, не в тюрьме.

Но тогда кто я?

Во всяком случае, я человек, который хочет жить, быть свободным. Это суть каждого стучащего сердца, но мне нужно было ухватиться за чистую волю к жизни и позволить ей меня вынести.

Я был человеком с грехами и сожалениями, делал то, что считал правильным, и заблуждения – мой первый грех. И самообман. И служение ложному богу, и оправдание этим каждого преступления. Больше я никогда не вернусь на тот путь, никогда.

Я был человеком, не знающим, во что верить, но проживи я немного дольше – и, возможно, нашел бы истину. Или истина нашла бы меня, что, похоже, и произошло.

Я узнал, что пространство меж звездами глубже и темнее, чем можно представить. Но я больше не отведу взгляд. И не стану больше закрывать глаза маской под названием «этосианство».

Я буду смотреть на правду широко открытыми глазами.

Я проснулся. Надо мной опять стоял Васко и держал в руке что-то вроде иглы, которой он только что меня ткнул.

Вероятно, поэтому я не мог ни пошевелиться, ни открыть рот.

– В день, когда ты и твой Черный легион разграбили Саргосу, я был там, – сказал он. – Вы похитили золото из этого монастыря, как и из всего города. Вы, как огромная стая саранчи, до последней крошки сожрали все припасы в наших амбарах. Мне пришлось месяц есть траву. А когда наступила зима, тысячи скончались от голода, в том числе и люди, о которых я заботился. Этосианская церковь больше не могла поддерживать священников города, и потому мне пришлось покинуть его. После этого я долго тебя ненавидел. Но сейчас, Михей, я кланялся бы тебе и целовал ноги, если бы считал это допустимым. Мой уход из Саргосы оказался лучшим, что только могло случиться.

Я попробовал заговорить, но это было все равно что пытаться сдвинуть языком гору.

– Не тревожься, через несколько минут это пройдет. – Васко обернулся к окну. – Благодаря твоим попыткам захватить Костану и украсть императорский скипетр в Крестесе почти не осталось мужчин, способных защищать города и деревни. Сейчас страна кишит бандами наемников, рубадийскими каганами и еще более мерзким сбродом. – Он широко улыбнулся. – Говорят, время решает все. Саргосская Компания Восточных островов явилась сюда, чтобы навести порядок в Крестесе. Я решил, что ты должен нам в этом помочь. Но проблема в том, что по эту сторону моря никто тебя не любит. Честно говоря, и по другую сторону тоже.

Он с таким восторгом это излагал. Если бы мог, я бы сплюнул на пол, чтобы показать ему, что думаю.

– Ты когда-нибудь слышал об игре «Убийца султана»? В нее играют в кашанских домах наслаждений. Цель в том, чтобы, двигая по доске фигуры, убить султана противника. – Васко потер руки. – Ты станешь моей фигурой. Только кем – солдатом или слоном?

Я ему не фигура. Я тот, кто их двигает.

– Прежде всего, ты должен сказать, от кого получил эту руку из ангельского железа. И я не приму ничего, кроме правды.

Он стал расхаживать по комнате. Кажется, его что-то тревожило.

– В Саргосе я присоединился к Святой Инквизиции. Я не получал удовольствия от того, что приходилось делать. Но, если потребуется, использую то, чему меня научили. Ты подчинишься или сломаешься.

Он в самом деле решил, что пытками заставит меня подчиниться? Многие пробовали, и все они похоронены и забыты.

Он взглянул мне в лицо:

– Ты до сих пор считаешь, что я просто священник? Ты был когда-то трактирщиком, помнишь? Думаешь, ты один далеко ушел с того места, откуда начал? – Васко ухмыльнулся. – Может, это тебя убедит?

Он снял повязку с глаза.

На меня смотрел абсолютно черный глаз, как у Элли. Вернее, как у Ахрийи.

– Я прошел долгий путь, чтобы получить это. Можно так сказать, побывал в ином мире. Поэтому знаю, что твоя рука была схожим даром. Жаль, что ты им не дорожил.

Глаз смотрел на меня, а я всматривался в его бездну и не мог оторвать взгляд от того, что там видел.

Остров. Ангелы в глубине моря. Другие ангелы в темных глубинах неба. Столп света.

Пирамиды с вершинами, уходящими под облака.

Мальчик и девочка идут к пирамиде и глядят на то, что их ждет наверху, – пористая туша со щупальцами, укутанная облаками.

– Скоро мы будем вместе, – говорит девочка. – Мы будем в лучшем мире.

– Я не хочу тебя покидать.

Она вытирает рукавом его слезы.

– Мы из одного чрева и когда-нибудь воссоединимся. Я обещаю. А пока ты должен быть храбрым.

Я услышал гул, преисполненный ужасного смысла, – словно обращенное в звуки шествие множества тысячегранных существ.

Васко снова натянул повязку на глаз, избавив меня от видения.

Ко мне вернулась способность двигаться.

– Ты вспотел, как кашанский ткач, – усмехнулся священник. – Что тебе показала бездна?

Я вскочил, и единственная рука метнулась к Васко, но каким-то волшебным образом он уже оказался за дверью.

Он захлопнул ее перед моим носом, и кулак ударил по дереву. Я рванул ручку, но дверь была уже заперта.

– Я тебе не фигура, – произнес я. – Ты еще пожалеешь об этом, Васко.

– Капитан Васко, – поправил он из-за двери.

– Во имя Архангела, капитан чего?

– Галеона, такого же величественного, как твой.

Он упоминал саргосскую Компанию Восточных островов. Это была торговая компания, доставлявшая в наши порты специи из Кашана по водным путям Аланьи. Единственные торговцы-этосиане, которым Селуки Аланьи дозволили проход через свои земли – вероятно, за взятки.

Шаги Васко стихли. Я кипел от ярости.

В тот же день я услышал постукивание по двери, из нее вывалился на пол маленький округлый кусочек дерева. Щель была меньше мизинца шириной.

Но достаточного размера для мягкого стекла. На сей раз по нему потекла не кровь, а газ с запахом патоки.

Я очнулся спустя какое-то время, чувствуя себя хуже, чем до того, как меня усыпили. Что они со мной делали?

На подносе у кровати лежала еда. Спелые фиги, хлеб с маслом и ножка куропатки с мятой. И еще стакан густого козьего молока.

Я понятия не имел, в честь чего такая роскошная трапеза, но не оставил ни крошки. После всех недель, проведенных в подземельях Костаны и на этой постели, я уже не так могуч, как прежде. Нужно подкрепиться.

Я попробовал отжаться с помощью одной руки. Ощущение было такое, словно к спине привязан галеон. Я едва оторвал тело от пола.

Зато оставшаяся рука умеет обращаться с мечом. Быть левшой – благословение в бою. Мечников обычно тренируют против правшей. Каждый раз, выходя на бой, я начинал с мечом в правой руке, правой ногой вперед, и на полпути менял стойку, что всегда сбивало с толку противников. Во время боя им приходилось менять ожидания. А размышлять – последнее дело, когда на тебя нападает здоровенный громила вроде меня.

На другой день мою комнату опять заполнили газом. Я проснулся рядом с новой тарелкой еды – на сей раз это были яблоки. Я уже много лун не наслаждался яблочной мякотью. А еще к ним добавили ломтик ветчины с перцем.

Мой отец назвал бы это императорским завтраком. Но мне представлялось, что императоры питаются еще лучше.

Я опять попытался отжаться – и теперь уже так легко не сдался. Тяжело дыша и собрав все силы, я сумел приподнять тело над полом и опять опустить.

Это стало началом.

Проходили дни. Я не жаловался – в конце концов, меня кормят. И к концу недели делал десять отжиманий за день. А к концу второй – сотню.

К третьей – триста.

И это был не единственный мой план. Я практиковал задержку дыхания и на третьей неделе дошел до пяти минут.

Только этого было мало. Снова пустив газ, они не входили, пока не прошло больше времени. Я не мог сказать сколько, потому что газ меня усыпил.

И я не узнал, что со мной делают, пока я сплю. Но заметил следы иголок на запястье и на руке выше. Меня чем-то кололи.

Временами я слышал пение. Отдаленное и чистое. Грустное, но вселяющее надежду. Я прижимал ухо к камню, но так и не разобрал, откуда оно доносится. И звучало оно слишком сладко для этого места, напоминая сон.

Однажды я проснулся – и надо мной стоял Васко. Так же было и с Мириам? Ей пришлось смотреть в его единственный глаз, когда она выталкивала из своего чрева Элли?

Я не мог пошевелиться.

– Надеюсь, угощение доставляло тебе удовольствие, – сказал он. – По какой-то причине Хит желает, чтобы тебя хорошо кормили. Тем не менее жаль, что мы не могли поговорить раньше. Я был занят, суета, то одно, то другое. Видит Принципус, аудиенции императора нелегко добиться.

В этот раз я мог шевелить языком:

– Какого императора?

– Все того же Иосиаса. Ты встречался с ним?

– Нет, и не стремлюсь.

– Забавно. Знаешь, в детстве я верил, что императора избирает сам Архангел. Думал, императору подчиняются все без исключения. А теперь мне жаль человека, держащего этот скипетр. И особенно жаль Иосиаса после того, как ты подорвал его власть. В сущности, он и не правит за пределами своей крепости в Гиперионе.

И неудивительно. Аланийцы уничтожили его войско у Сир-Дарьи. И мое войско тоже.

– Почему тогда ты так сильно хочешь с ним встретиться?

– Разумеется, чтобы ему помочь. Я хочу помочь всем. Я достойный человек. Родись я латианином, меня даже назвали бы святым. Я здесь для того, чтобы спасти империю, Михей. А еще я намерен спасти тебя.

Я захохотал, но смех вышел чудной, пронзительный и гортанный, поскольку я не контролировал свой живот.

– Ты намерен спасти меня против моей воли? Так типично для священнослужителя.

Улыбку Васко сменил хмурый взгляд.

– Я не священнослужитель.

– Тогда кто ты?

– Купец. Капитан. Но прежде всего я видящий.

Видящий. У меня волосы встали дыбом от этого слова. По спине скользнули холодные пальцы.

– Михей, – Васко потер сложенные ладони – кажется, этот человек постоянно мерзнет, нагорье для него не подходит, – я решил сделать из тебя ключ. Ключ к Высокому замку Гипериона. Я намерен преподнести тебя императору Иосиасу.

– Человеку, который обезглавит меня за измену? Как же это меня спасет?

– Правосудие может спасти твою душу. Помнишь, я говорил, что использую тебя как фигуру для игры в «Убийцу султана»?

Этот священник сам не знает, что говорит.

– Зачем жертвовать собственной фигурой?

– Вижу, ты не знаком с игрой. Тогда вот ближайшая аналогия: ты будешь куском мяса, который я повешу на дереве, чтобы выманить с неба орла.

– Ну и что ты станешь делать с орлом, когда схватишь его?

– Держать в безопасном месте довольным и сытым.

– И конечно же, в клетке.

Васко ухмыльнулся:

– Прежде чем я тебя отошлю, разберемся с одним вопросом – с твоей железной рукой. Как ты ее получил?

– Переспал с демоном.

Васко рассмеялся.

– Я в последний раз спрашиваю, Михей Железный. – Он указал на свою повязку. – Знаешь, в Инквизиции нас учили самым разным способам заставить человека заговорить. – Он потрогал повязку, словно собрался снять. – Но с этим ничто не сравнится. Ты уже пробовал. И чем дольше глядишь в эту бездну, тем больше она будет тебе показывать то, что... ранит до глубины души. Так что говори правду. Где ты взял эту руку?

Может, все же лучше сказать ему. Не хотелось мне этих ужасов. Я видел достаточно, когда Ашери принесла меня к тому плавающему алмазу с десятью глазами ангела Михея на оболочке.

Но я воин. Завоеватель. Мне хотелось воспротивиться нажиму священника.

Но мне также хотелось жить. Надо выиграть время, чтобы сбежать. Пусть же правда послужит оплатой.

– Я тебе не солгал. Я совокуплялся с демоном. Я дал ей свое семя, и за это демоница подарила мне ту руку.

– Скажи мне ее имя. – Он приподнял повязку, но не сдвинул в сторону.

– Ахрийя. Так она сама мне сказала.

Васко разразился истерическим хохотом:

– Ах, Михей. Ты спал с названой сестрой, а потом сменил ее на царицу дэвов. Уважаю. – Он развернулся, собираясь уйти.

– Погоди... Не отдавай меня Иосиасу, прошу...

Было тошно его молить, но я должен хоть попытаться.

– Мне не очень-то и хочется. Но я не могу тебе доверять. Как ты и сказал, ты не фигурка в игре. А играющих и без тебя слишком много.

– Нет, во имя души Мириам, не... – Сыграв этой картой, я надеялся на сочувствие.

– Бедная Мириам. Она была красавицей, да?

Да, была, под монашеским платьем. Бедра словно гора Дамав. Истекая кровью на ее надгробии, я думал о них.

– Я ее ревновал, – признал Васко. – Прежде чем появился ты со своим плебейским очарованием, я пытался флиртовать с ней. Но она всегда была со мной так сурова. Ты подобрал ключ к ее сердцу.

– Упрямство и настойчивость открывают много замков.

– Верно. Я не сразу это усвоил.

– Кстати, что случилось с твоим незаконнорожденным ребенком?

Еще одна карта сочувствия, которую я надеялся разыграть. Они были у нас обоих.

Васко сделал долгую паузу, а потом сказал:

– Очень жаль, Михей. Наши пути не раз пересекались, но в итоге привели в совершенно разные места. Однако у меня к тебе есть последний вопрос. – Он обернулся с порога и взглянул на меня. – Где Айкард? – Прежний глава моих шпионов.

– Почему ты хочешь это узнать?

Может быть, потому что оба они саргосцы?

– Мы с ним старые друзья. Так где он?

– Не знаю.

Раз уж Васко решил сдать меня врагам, незачем сообщать ему, что Айкард в Костане.

– Я найду его. Наши с ним пути в итоге сойдутся.

Васко закрыл дверь и оставил меня во тьме.

2. Васко

Я жаждал изменить мир.

Вы назвали бы меня целителем.

Но нет, я был лекарством. Мне надо было проникнуть в сердце больного.

Священная империя Крестес, так ее называли. И когда-то я тоже считал ее священной. Когда-то я верил в сказки, которые звались правдой.

Тогда я был священником и не сомневался в божественности этосианской церкви, патриарха и даже императора, о да.

Мои глаза открылись, когда Михей покорил Саргосу. Он заявил, что следует божественному пути этосианской религии. Что наши женщины и имущество останутся в целости, потому что мы правоверные.

Но его воины не соблюдали заповеди. А когда мы пожаловались, он сделал вид, будто не услышал.

Разочаровавшись в так называемых слугах Архангела, я превратился в патриота. Моим богом стала сама Саргоса, а моим кредо – величие ее культуры и семей.

Но когда я пересек море и увидел Кашан, его миллионные города с ткацкими фабриками, меня осенило: Саргоса слишком мала, слишком далека от центра цивилизации, чтобы стать чем-то бо́льшим, нежели сноской на страницах летописи.

И тогда моим богом стало золото. И до чего ж хорош был этот бог! Он служил мне верой и правдой, как я служил ему. Поклонение ему вело через все моря и земли. Это путешествие открыло мне глаза на истинного бога.

Единственного достойного поклонения.

Которому точно не поклонялись здесь, в этой часовне. Перед алтарем валялись обломки статуи Архангела – печальная груда из одиннадцати рук и крыльев. Помню, как когда-то сияла статуя, какой была яркой, когда художники из Мелтани раскрасили ее в синий и золотой.

И я вспомнил, где первосвященник спрятал свой экземпляр «Ангельской песни». Меня всегда удивляло, почему он делал тайну из чего-то столь обыденного. Я протянул руку и вытащил книгу из щели в стене. И тут же закашлялся от поднявшейся пыли. На обложке красовалось название, крупно написанное по-крестейски. Старым шрифтом, судя по вытянутым буквам.

Я полистал страницы толстого тома. Понюхал истлевший пергамент. Открыл книгу, поднял ее двумя пальцами и тряхнул – так иногда дергались несчастные идиоты, подвешенные на носу корабля.

Оттуда ничего не выпало, не считая пыли. Просто книга. С заметками, написанными на полях синими чернилами. Одна из них привлекла мое внимание:

«Каков вес каждого греха?»

Я прочитал стих, к которому относилась заметка: «И будут взвешены на весах перед Принципусом все дела добрые и дурные. Те, чьи добрые дела перевесят дурные, обретут вечный покой в Раю. Те же, чьи дурные дела перевесят добрые, будут вечно пить огонь».

Давно я не читал этот стих, но прекрасно помнил Песнь весов Последнего суда.

Позади сломанных и перевернутых скамеек стоял Хит.

– В чем дело, друг мой? – Мой голос прокатился эхом по разрушающемуся молитвенному залу.

– Он здесь, капитан. – Его голос был слишком тихим, чтобы вызвать эхо, но у меня хороший слух.

– Кто?

– Гонец из Высокого замка.

– Наконец-то.

Я вышел из часовни и встретился с гонцом перед комнатой Михея. Посланник был одноногим, но неплохо управлялся с деревянной ногой и палкой. Один кинжал висел у него на боку, второй спереди, как принято в Вахи, а помимо этого у него были сабля и аркебуза.

Я натянул улыбку на лицо:

– Я Васко деи Круз, капитан «Морской горы», – и протянул ему руку.

– Деи Круз... – хмыкнул он, даже не взглянув на мою руку. – На твоем языке ведь это означает «крест», верно?

Я кивнул.

– Когда я жил в Крестесе, меня называли саргосцем. А когда жил в Саргосе, крестейцем, – хохотнул я, но он сохранил серьезность. – По правде говоря, я и саргосец, и крестеец. И ни один из них.

Он даже не кивнул в ответ. Похоже, мое обаяние не действовало на одноногих, двинутых на оружии гонцов.

– Михей Железный... – сказал он. – Он здесь, в этой комнате?

– Да.

– Тогда позволь мне его увидеть.

Я сунул пальцы в рот и свистнул.

Хит принес мешок с газом и один цилиндр. Втиснул цилиндр в проделанное в двери отверстие и давил на мешок, пока не вышел весь газ.

– Это еще что? – поинтересовался гонец.

Наверное, объяснять ему, как мы это делаем, будет все равно что учить козу считать.

– Увидишь.

Семь минут спустя мы открыли дверь. Гонец вошел в комнату. Он опустил взгляд на огромного спящего завоевателя и с силой прикусил губу.

– Разбуди его, – почти с печалью сказал он. – Хочу услышать, как он говорит.

Я кивнул Хиту. Он взял иглу, смоченную в парализующем снадобье, и ткнул Михею в руку.

Прошло еще несколько минут. И потом я сам разбудил Михея, надавав ему пощечин.

Он закашлялся, несколько раз моргнул и уставился на нас:

– Эдмар?

Эдмар смотрел на Михея как на труп человека, которого любил. Теперь одноногий напоминал грустного мальчугана. И на лице Михея была та же вселенская печаль.

– Кого я пытался спасти, когда потерял ногу? – спросил Эдмар.

Михей ответил без колебаний:

– Ты пытался спасти меня. От забадара. И, клянусь Двенадцатью, ты меня спас.

Эдмар закрыл глаза, словно тонул в горечи. А затем повернулся и вышел, хоть Михей и кричал ему: «Брат! Брат!» Для одноногого он двигался с редким проворством. Мне пришлось поторопиться, чтобы догнать его.

– Так ты скажешь императору, что у нас настоящий Михей Железный?

Эдмар остановился посреди коридора и повернулся ко мне:

– Да, скажу.

Его слова вызвали у меня улыбку.

– И помни, в обмен на Михея я хочу...

– Ты получишь все, что требуешь, торгаш.

Так, значит, его неприязнь не относилась ко мне лично. Как это обнадеживает.

– Да, я торговец, но также правоверный этосианин и подданный императора Крестеса.

– Не сомневаюсь. – Он приблизился, нависнув надо мной. – Я знаю, кто вы такие, псы Компании. Когда-то я тоже прокладывал себе путь через моря набегами и жестокостью. Грабил корабли по пути к Восточным островам. – Он показал покрытые шрамами запястья. – Однажды я увидел корабль с сокровищами. Он одиноко плыл по сапфировому морю. Надо было догадаться, что это ловушка. В итоге меня отправили в Саргосу на галеоне, полном золота, пряностей и шелка. Я получил по заслугам – камеру меньше размером, чем дырка моей матери. Но я не переставал удивляться, как же мерзко воняет ваш город, да и выглядит не лучше. Богачи даже не понимают, в каком дерьме живут. Просто кучка старьевщиков.

Не сказать, что он был не прав, а правдой меня не обидеть.

– Скажи, лорд Эдмар...

– Я не лорд.

Как нехарактерно для Высокого замка – нанимать низкородных гонцов.

– Прошу прощения. Скажи, Эдмар, какие отношения связывают тебя с Михеем?

Эдмар вскинул голову:

– Мы были братьями по Черному легиону. Когда-то я с гордостью называл его Великим магистром, в то время он еще служил ангелам. Вряд ли торгашу знакома гордость от службы под одним флагом с единоверцами.

Он сильно заблуждался, но я не собирался рассказывать ему о своем прошлом священника.

– А сейчас? Где сейчас твоя гордость?

Он постучал тростью по деревянной ноге – клац-клац.

– Там, куда привела меня проклятая нога. А теперь послушай. Не позволяй Михею себя одурачить. Не спускай с него глаз. Он в объятиях тьмы.

Но кто лучше меня знаком с тьмой?

На этом встреча завершилась, я раздал указания Хиту и Тревору, а потом вскочил на кашанского мерина и поскакал вниз по реке Гиперион.

«Морская гора» дрейфовала у берега. Эти воды еще не видели такого великолепного галеона. Девяносто тонн дерева и металла, собранных для битв лучшими корабелами в этой части света. Каждый борт украшали по тридцать пушек, орудийные порты зияли, как темные злобные глаза какого-то глубоководного чудовища. Корабль был полностью оснащен, хотя придется снять с четырех мачт саргосские штандарты и заменить их на крестейские пурпурные. Деревенским жителям будет приятнее видеть четыре милосердных глаза Цессиэли, чем один глаз Принципуса, строгого судии.

Но на флаге Компании он был слегка другим. Глаз Принципуса выглядел не как овал, а как круглая монета. Мало кто замечал эти изменения, но так было проще узнать корабль Компании – первым делом новобранцы запоминали именно флаг.

Как приятно было снова оказаться на корабле! Почти полжизни потребовалось, чтобы понять: мой дом – море. На суше я везде чувствовал себя чужим. Но в море, посреди бескрайней синевы, когда между тобой и бледной глубиной нет ничего, кроме нескольких гнилых досок, все мы одинаково чувствовали себя чужаками. И это так – ведь море так же чуждо человеку, как человек – морю. У нас нет ничего общего с обитающими в глубокой тьме существами, в их доме мы нежеланные гости.

Куда бы я ни отправился, везде я был чужаком. Но именно это наделяет силой. Ты свободен от свинячьего дерьма, которое туманит людям взор, когда они смотрят на своего идола или флаг. Мне потребовалось много времени, чтобы научиться применять эту силу.

Преимущество чужака.

Я искупался и оделся в чистое. Поел рыбы из дневного улова и насладился жинжей с товарищами в кают-компании. Я ощущал зарождающееся недовольство: мы покинули княжества Восточных островов ради богатой поживы, но так и не приблизились к ней.

– Я выпил бы любого старого вина, – сказал Антонио по прозвищу Две Аркебузы. – Мне просто хочется чего-нибудь местного для разнообразия. Как будто я в Крестесе, а не посреди синевы.

– Да и местная шлюшка будет не лишней. – Похотливый Чернобрюхий Балтазар схватился за пах. – Я слышал, когда в Лемносе какой-нибудь старик лежит на смертном одре, из монастырей в горах спускаются вдовы и напоследок как следует с ним наяривают. – Он ухмыльнулся. – И он уходит в загробную жизнь улыбаясь.

– А если у него не встанет? – спросил Малыш Дэви. – Он ведь больной старик.

– Уж они сделают так, чтоб встал, Дэви, – отозвался Бал. – Они молятся ангелам, чтобы те вернули к жизни его старый сморщенный член.

К несчастью для моей команды, знаменитые виноградники Лемноса поразила та же хворь, что и всю страну. Многие вдовы ушли в монастырь, потому что не хватало мужчин для повторного брака. Но монахини всерьез воспринимали свои клятвы (ну, почти всегда) и не следовали древним обычаям.

– Мы играем вдолгую, – напомнил я. – И в конце нас ожидает награда. Самая большая пожива за пятьдесят лет истории саргосской Компании Восточных островов. Мы все станем царями, вокруг будут течь реки из вина, а девственницы наполнять наши кубки.

– Это просто бальзам на душу, капитан! – сказал Красный Ион с другой стороны кают-компании.

Лабашец поднял деревянную кружку со сладкой алой жинжей.

Все тоже подняли кружки и провозгласили тост:

– За девственниц, наполняющих наши кубки!

После этого все разошлись по делам. С улыбкой на лице и слегка навеселе я спустился на нижнюю палубу, проведать пленника.

Я даже принес ему книгу – сокращенный вариант «Ангельской песни».

Я бросил книгу к его ногам. Хотя он все равно не мог дотянуться, потому что был закован в цепи.

– Принес тебе кое-что почитать, – сказал я.

Инквизитор Эстевао поднял голову. Старик почти ничего не видел опухшими глазами. Его запястья распухли еще сильнее, как и кончики пальцев, лишенные ногтей.

– Я рассказал тебе все, что знаю.

От него несло грязными подштанниками. Впрочем, ничего удивительного.

– Инквизиторов учат, как выдержать пытки, верно?

Естественно, ответ я уже знал.

– Твой голос... Он мне знаком.

Я встал перед ним и нагнулся. Он долго и сурово смотрел на меня, но так и не разглядел юношу, которого обучал.

Может, я стал неузнаваемым. Но Михей меня узнал. Хотя тоже не сразу.

– Куда вы отправляли тех, кого признали виновными? – спросил я.

– На смерть. Они все мертвы. В Крестесе не терпят колдунов.

Он учащенно дышал. Его язык посинел. Все ноги были в порезах и распухли, хотя мы их не трогали. Корабельные крысы никогда не побрезгуют угощением, пока пленник спит.

Но мое сочувствие было суше самого соленого берега.

– Ты лжешь, старик. Их не сжигали, не вешали и не расстреливали. Приходил корабль. Их сажали на корабль, и мы больше никогда о них не слышали. Куда же шел этот корабль?

– Корабль шел в открытое море. Там к их ногам привязывали камни, молились, чтобы Архангел простил их, и сбрасывали за борт.

– Лжец.

Мне хотелось показать ему свой глаз, который видит звезды. Очень хотелось. Но рожденные из бездны видения способны поджарить человеку мозг, как повар жарит яйца. А пока я не извлек из его разума правду, он нужен мне в целости.

Я вытащил член. Давненько уже не мочился. Я нацелился на сокращенный вариант «Ангельской песни» и не промахнулся.

– Да простит тебя Архангел, – пробормотал инквизитор.

Закончив, я пнул книгу. Она ударилась о стену, но не развалилась, как я рассчитывал.

– Да простят тебя те, кого ты замучил, – ответил я.

– Я делал все это во имя добра.

– Что ж это за добро такое?

– Колдовство вселяет страх. А страх порождает беспорядки. Анархию.

– Вокруг полно страха и анархии и без всякого колдовства.

– Вот именно. Зачем бросать в огонь хворост?

– Мы сами зажгли этот огонь.

– Мы? – Старый инквизитор внимательно посмотрел на меня. Из-за ссадин на лице он мог открыть лишь один глаз, да и то с трудом. – Ты тоже был инквизитором? Вот почему у тебя такой знакомый голос?

До чего ж горько было слышать эти слова. Я мог бы обвинить во всем его, но, в конце концов, я сам избрал Святую Инквизицию в той же степени, как она избрала меня. И мне нравилось быть инквизитором. Еще как.

А теперь я жаждал встать на колени, жаждал выплакаться перед теми, кого истязал во имя избавления от колдовства и ереси. У меня для них было только два слова: «Простите меня».

Но что есть прощение? По правде говоря, это горькое лекарство. Я просил Михея простить меня за то, что сделал с Мириам. За то, что запер ее в келье на девять месяцев, потому что посмела спать с кем-то, кроме меня. Но Михей не простил. Потому что простить – значит забыть, а забыть – значит лишить себя права на месть.

А месть слаще засахаренной вишни.

Я тоже насладился местью, пытая инквизитора Эстевао. Но моя цель не в возмездии, да и вырывание ногтей, похоже, не сработает, как и призывы к благоразумию. Однако я знал, как его расколоть.

– Приведите ее.

Дверь со скрипом открылась. И внутрь втолкнули его внучку. Она споткнулась о порог. Закованные в кандалы руки и ноги хрупкого создания были не толще палочки корицы.

Я схватил ее за ворот шерстяного платья и стукнул о переборку. Отскочив, девочка свернулась в углу и захныкала.

– Дедушка, – пролепетала она нежным испуганным голоском, – прошу тебя, не дай им меня мучить.

Выпученные глаза Эстевао стали похожи на спелые виноградины.

– Я не отправлю ее на дыбу и не четвертую, – засмеялся я. – Это слишком скучно. Мы, моряки, придумали развлечение получше. Могу поставить на кон кашанский рубин, что она продержится недели две, если подвесить ее вниз головой на носу. Правда, в море живут разные твари, никогда не знаешь, кому понравится ее запах.

– Ты соответствуешь репутации своей Компании, – сказал инквизитор. – Девочка неповинна в моих преступлениях.

– Так, значит, ты признаешь, что совершал преступления, – улыбнулся я, словно поймал жирного сибаса. – Знаешь, Компания торгует честно. Давай заключим сделку. Ты скажешь мне то, что я желаю узнать, а я отпущу ее, не наказав за твои грехи.

– Никсос. Мы отправляли виновных в колдовстве в Никсос.

Это меня удивило. Но, многое зная об этосианской церкви, я почуял тут правду. Никсос – это святая земля и благословенные воды Священного моря. А еще это дом главного епископа, обладающего почти такой же властью, как и патриарх.

Я свистнул. Двое моих подручных вытащили хнычущую внучку Эстевао за дверь.

– Куда именно в Никсос? – спросил я.

– К рыцарям-этосианам. Они держали пленников в цепях и под замком, подальше от нас, в глубоком подземелье.

– Под храмом?

– Да. Под храмом Гроба святого апостола Бента.

– Молодец. – Я взял «Ангельскую песнь», вонявшую моей мочой с легким ароматом жинжи. – Достаточно подержать ее несколько часов на солнце, и даже не догадаешься, что я на нее помочился.

– Моя внучка...

– Я не добился бы таких успехов, нарушая обещания, инквизитор.

А вот извращение обещаний было моим любимым способом самовыражения.

Я вышел в коридор и закрыл дверь. В дальнем конце стояла внучка Эстебао. Кандалы с ее рук и лодыжек со звоном упали на пол.

Я со смехом приблизился к ней. И потянулся к рогу на ее затылке.

– А про это ты забыла.

Зрачки ее глаз растворились, остались только белые сферы. Руки вывернулись под странными углами. Нос сполз с лица.

– Но он ведь не заметил? – сказала дэв, ее пронзительный голос был чем-то средним между голосом десятилетней девочки и пятисотлетнего демона.

– Позавчера Тревор несколько часов колошматил его по морде. Старик почти ничего не видит. Все решил твой нежный голосок: «Дедушка, прошу тебя, не дай им меня мучить».

– Я тренировалась.

Дэв приняла свою бесполую форму. Она напоминала пустой пергамент. У нее даже бровей не было.

– Ты ведь слышала его слова. – Всегда следует аккуратно формулировать приказы. Таурви не любила, когда ею командуют, а мне не нравилось, как она выражает свою неприязнь. – Десятки, а то и сотни колдунов томятся в подземелье на острове неподалеку отсюда. Тебе это интересно?

– С чего бы?

– С того, что колдунам могут понадобиться твои услуги.

– Ты что, считаешь меня служанкой?

– Каждый что-то продает.

Пусть эти существа и отказывались признавать очевидное, они в нас нуждались. А если твои способности могут пригодиться, на них есть и цена.

Все ценное всегда в дефиците. Если бы мы питались травой, мир превратился бы в пустыню. Если бы мы пили соленую воду, он стал бы суше пыли.

– Мы не такие, как вы, купец.

Таурви выгнула шею и улыбнулась.

Я не стал напирать. Я знал, что Таурви любит притворяться. Оборотням это нравится. Поэтому, предложив ей принять облик внучки Эстевао, я понимал, что Таурви это доставит удовольствие.

Но это значило, что я что-то ей должен. Таурви не продает, а дает взаймы. Ее услуги привели меня куда дальше, чем я смел мечтать. Но придет время, и она потребует плату.

Кстати, о долгах. Кое-кто ожидал меня в каюте.

В расшитой изумрудами парче и тюрбане из золотого шелка в кресле сидел Лаль Сет с бокалом роншарского розового вина в руке.

– Легок на помине. – Я устроился за письменным столом. – Мне нужен твой совет. Что подарить императору, когда я с ним увижусь?

– Он же твой император. Ты должен знать, чем ему угодить.

– Я плохо это умею. Вот почему я не пользуюсь успехом у женщин, по крайней мере у тех, кто не называет свою цену. Подарок должен затронуть душевные струны, верно?

– А еще он показывает возможности дарящего.

– Скажи, что бы ты подарил своему господину, шаху Бабуру?

Лаль усмехнулся, обнажив золотые и платиновые зубы:

– Десять тысяч юных рабынь со всех восьми уголков света. Тысячу верблюдов с грузом рубинов, сапфиров, алмазов и изумрудов. Двадцать тысяч боевых слонов, восемьдесят тысяч кашанских кобыл...

Я поднял руку:

– Вряд ли император Крестеса видел больше десяти рубинов за раз. Или десяти слонов, если уж на то пошло.

Лаль засмеялся:

– Последний посол Бабура приехал в Крестес с даром из семисот рубинов. Увы, слонов он не привез.

– Вы, кашанцы, разбрасываетесь рубинами направо и налево, как песком. Неужели ты не понимаешь, что так вы только понижаете их ценность?

– Думаешь, шаху Кашана не все равно, сколько будут стоить серьги, которые сделают на другом краю земли?

Это вряд ли, но лично меня бо́льшую часть жизни это заботило. Именно так я и сделал себя и совладельцев Компании богатыми. Когда-то совладельцы Компании Восточных островов не были богачами. Мои наниматели – не лорды, князья или экзархи, а кузнецы, кожевенники или плотники.

Но у скромных, работящих людей не бывает много лишнего серебра. Поэтому, чтобы купить долю в Компании, они обращаются к банкирам.

Половина Саргосы в долгу у банкиров вроде Лаля Сета, хотя он и выходец из Кашана. У меня нет таких денег, как у него. Даже все юнанские банкиры, вместе взятые, с ним не сравнятся. Вот почему я часто предлагал в обмен нечто нематериальное.

– Я подарю императору то, что он не купит и за тысячу кораблей с сокровищами.

Лаль поднял кудрявую бровь и глотнул розового вина.

– Такого не существует, друг мой. Все можно купить за серебро и золото. Вопрос лишь в цене.

– Но не в этом случае, – просиял я.

– Дай угадаю. Еще один пленник, которого ты пытаешь?

Я откинулся назад и поднял брови, признавая его правоту.

Лаль поставил бокал на стол.

– Что касается этого, я должен кое о чем тебе напомнить по-дружески. Мы здесь уже почти две луны, и только сейчас нам открыли дверь в Высокий замок императора.

– Первое плавание Компании Восточных островов заняло одиннадцать лет. Но принесло десять тысяч процентов прибыли.

– Мы не столь терпеливы, а это не просто плавание. Крестейцы – гордый народ. Они не готовы вот так продать свой флаг чужеземному головорезу.

– Ты же сам сказал, все имеет цену. А я скажу тебе вот что. Все имеет свой срок, и срок Священной империи подходит к концу. Люди подчинятся нам, потому что мы предложим им кое-что получше.

– У всего и впрямь свой срок. Ты прав, Васко деи Круз. Скоро наступит зима. Я никогда не видел снега, но мне сказали, что эта река замерзнет. И я готов поставить все свои дворцы в Роншаре на то, что многие люди тоже замерзнут. А если их не доконает холод, то доконают пустые животы. Ведь в этом году не хватало людей, чтобы сеять зерно и собирать урожай, – все были заняты в неудачных походах.

– К чему ты клонишь? – спросил я.

– Покупай дешево – продавай дорого. Сейчас самое время купить Священную империю Крестес, пока она стоит на коленях. Если будешь тратить время на то, чтобы разбойничать и по неизвестным мне причинам пытать священников, Крестес восстановит силы, как уже не раз случалось, и тогда будет слишком поздно. – Он сжал латианские молитвенные четки в кармане халата. – Позволь выразиться еще конкретнее. К концу зимы мне нужен свой порт в одном дне пути от Гипериона. А рядом с портом – крепость. А внутри крепости – три тысячи лучших аркебузиров. Пусть будет пять тысяч. А больше всего я хочу, чтобы император, патриарх и вся знать кормились с наших щедрых рук.

Я тоже всего этого хотел. Но это было лишь средство достижения цели. Это было служение. Нет, религия.

Этого я Лалю сказать не мог.

– А если у меня не получится?

– Тогда Дом Сетов найдет кого-нибудь другого, у кого получится.

Он не упомянул, что я в таком случае буду болтаться вверх тормашками на носу собственной «Морской горы», пока какая-нибудь морская тварь не откусит мне голову. И мою команду ждет не лучшая судьба. Думаете, завоеватели жестоки? Только потому, что вы никогда не встречались с банкирами.

– Банкиры из Дома Сетов получат прибыль со своих вложений, – любезно улыбнулся я. – И впервые в истории этой прибылью станет целая империя.

Точнее, ее зловонный труп.

3. Михей

В следующий раз, когда целитель-альбинос начал запускать в мою комнату газ, я задержал дыхание. Голова закружилась через минуту. Через две захотелось уснуть. Через пять я напрягся изо всех сил, чтобы не вдохнуть.

Через семь минут меня спас от потери сознания скрежет открываемой двери.

Склонности к актерству я никогда не имел, но спящим может притвориться любой дурак.

Я почувствовал, что меня подняли и бросили на носилки. И вынесли из комнаты, болтая на саргосском. В коридоре дул холодный сквозняк, предвестник скорой зимы.

Отойдя совсем недалеко, они опустили меня на холодный каменный стол и ушли.

Я открыл глаза.

Прямо на меня смотрел единственным глазом ангел Принципус. Я припомнил, какой великолепной и яркой была когда-то эта мозаика. Щупальца ангела обвивались вокруг весов, на которых в День суда он взвесит все наши добрые дела и грехи.

Я оказался в подземном молельном зале, но сейчас он пропах кровью и превратился в руины. Я молился здесь прежде, шестнадцать лет назад. Помню Мириам на коленях у алтаря, ее темные, заплетенные в косы волосы. Помню, как она обернулась ко мне, взгляд был одновременно и невинен, и полон скрытой похоти. Ее соблазнительный смех зазвенел у меня в ушах.

Они скоро вернутся. Сейчас не время для воспоминаний.

Справа стоял латунный поднос с инструментами целителя, несколькими пустыми стеклянными флакончиками, иглами и нитями из мягкого стекла.

Приближались шаги, я прикрыл глаза, притворяясь спящим. Двое мужчин. Я узнал слабый голос целителя-альбиноса. Казалось, он напрягал горло, хотя почти не издавал звуков. Другой голос звучал сильнее и был не так хорошо знаком.

Альбинос воткнул в меня иглу. Я не дрогнул. Из моей руки потекла кровь, как будто ее высасывали.

На краткий миг я приоткрыл один глаз. Надо мной стоял темнокожий человек, и его губы были в крови.

Они говорили на саргосском, но мне удалось разобрать имена. Темнокожего звали Ионас, или Ион, – распространенное этосианское имя. Целителя-альбиноса – Хит, языческое темзийское. Должно быть, темнокожий был лабашцем, а альбинос – темзийцем. Похоже, у Васко разношерстная команда.

Но никогда в жизни я не встречал темзийца-целителя. Темзийцы живут в промерзших горных пещерах и убогих лесных деревушках, их племена без устали воюют друг с другом. Они искусно владеют булавами и топорами, а вовсе не знаниями о снадобьях и кровопускании.

Происхождение альбиноса трудно было определить по внешности. Его лицо, мало того что белое, имело странную форму. Какую-то незнакомую.

Жутковатую.

Я приоткрыл глаз. Теперь оба лица были повернуты в другую сторону и обращены к кому-то другому.

Мальчик. Лежит на полу. Я сразу узнал его вьющиеся светлые волосы.

Тот мальчик, что меня подстрелил.

Его звали Принцип. Зеленые глаза были закрыты, но все-таки он дышал.

Они укололи ребенка иглой. Он не издал ни звука. Потом вставили конец нити из мягкого стекла в бутыль с моей кровью, а другой воткнули мальчику в руку. Моя кровь потекла в него.

Но мальчик не выглядел раненым. И непохоже, чтобы нуждался в крови.

Тогда зачем они его лечат?

– Матушка! – позвал он на крестейском и внезапно открыл глаза. Его не удосужились усыпить газом. Вероятно, не рассматривали десятилетнего мальчика как угрозу. Хотя из всех, кто пытался меня убить, он один приблизился к этой цели.

Он смотрел на Принципуса, все шире распахивая изумрудные глаза. Они так напоминали глаза Ашери.

Ион вдруг обернулся, взгляд слезящихся глаз остановился на мне. Я надеялся, что успел вовремя зажмуриться. Хотя этот человек казался слепым, похоже, он видел. Всю его одежду покрывали кровавые руны.

Я слышал о колдунах, которые пользуются кровью, как писцы чернилами. Говорили, что родом они из Лабаша и Химьяра, двух земель, опустошенных кровавой чумой. Те истории о них, что я слышал, слишком страшные, чтобы быть правдивыми: реки и озера, полные крови, цветы с глазами, деревья, которые поют сводящие с ума песни, и облака, формой и цветом как человеческое сердце. От подобных ужасов человек либо станет сильнее, либо сойдет с ума, а возможно, и то и другое.

– Матушка, – опять позвал мальчик. – Матушка Мара. Я должен помочь матушке Маре.

– Все хорошо, сынок, – произнес Ион с мелодичным крестейским акцентом. – После этого мы отправим тебя к матушке Маре.

Что за матушка Мара? Они держат здесь женщину? Но с тех пор как наемники разграбили монастырь, его больше нет.

– Если еще раз причинишь ей боль, я всажу тебе пулю в сердце, – сказал Принцип.

Ион разразился утробным смехом:

– Мы не причиняем ей зла, малыш. Иногда лекарство может вызвать тошноту – ненадолго. Мы хотим лишь спасти ее. Она одна из нас.

– Нет, она не такая, как вы.

Снова смех Иона. Я не чувствовал в нем ни тревоги, ни страха.

– Вот тигренок. Лежи тихо, расслабься. Смотри мне в глаза и считай в обратном порядке от десяти. Ты ведь знаешь цифры? Если нет, тогда думай о рыбах, которые падают с неба, когда идет дождь. Представь, как они собираются в кучи на крышах.

Он был больше похож на безумца, чем на сильного.

Учащенное дыхание Принципа начало замедляться.

– Хорошо, – сказал Ион. – А теперь вспоминай. Тот день, когда ты родился. Тот день, когда ты, пахнущий океаном душ, выбрался из утробы.

Как возможно, чтобы кто-то помнил такое?

– Скажи мне, что ты видишь, малыш Принцип.

Мальчик стал дышать еще реже.

– Небо.

– Хорошо. Что ты видишь – звезды или облака?

– Звезды. Много. Яркие.

– Ты уверен, сынок?

– Звезды. Песок. Жажда. Фонтан. Слезы. Кости.

Ион щелкнул пальцами:

– Ты отлично справился, тигренок. Ты родился под звездами в проклятой пустыне. Вы с матерью хотели воды, и она была вам дарована силами, которые вы не могли видеть. Мать любила тебя, но с самого начала оплакивала потерю тебя, словно знала, что вам суждено расстаться в таком страшном месте, что оно было скрыто даже в моих видениях. Как бы ни прекрасна и печальна была история твоего рождения, она означает, что ты не один из нас.

Ашери рассказала мне о рождении своего сына в пустыне и о жажде. Рассказала, что принесла сына в жертву в месте под названием Дворец костей. Этот мальчик был не просто похож на нее и Кеву, его рождение соответствовало рассказанной ею истории.

Но что Ион имел в виду, говоря «не один из нас»?

Судя по дыханию мальчика, он уснул. Ион вышел, пришли другие, подняли носилки и отнесли меня назад в камеру.

Я устал от тюрьмы и не хотел давать свою кровь для колдовства. Я знал, в какой части монастыря нахожусь: это был подвал, где держали наказанных. В одной из этих комнат несколько месяцев провела в заключении Мириам, здесь она и родила Элли, но в ее комнате не было окон. Ежедневный солнечный свет приносил мне утешение. Как ужасно для нее было оставаться во тьме!

Спустя несколько недель мальчишка-хорист прискакал ко мне с вестью о рождении. Я не помню, чтобы удивился, однако весть была радостная. Вернувшись сюда за ребенком, я нашел Мириам в той комнате без окон.

Не глядя мне в глаза, она произнесла:

– Прости, что ввела тебя в грех.

Позади меня стоял Васко с хмурым взглядом и повязкой на глазу. Я боялся священника и поэтому лишь кивнул Мириам и взял ребенка на руки.

– Ее имя – Элария, – сказала она мне вслед.

Тогда я в последний раз видел мать Элли. И по сей день я не знал, как она умерла. Но, по крайней мере, ей не пришлось страдать из-за убийства дочери. И то хорошо.

– Я вонзил в нее меч, – сказал я, думая о том, не слышит ли меня призрак Мириам. Может быть, она бродит по этому коридору? – Я вонзил меч в горло нашей дочери.

Мое сердце отяжелело, как свинец. И провалилось в глубокую яму, о существовании которой внутри себя я не подозревал. Мне стало трудно дышать.

Я жаждал успокоительного поцелуя облегчения, но не мог выговорить ни слова. «Прости меня». Я не мог просить ее призрак о том, чего не заслуживаю.

И все же я знал, что отдал бы за это жизнь, хотя прощать меня больше некому.

Или есть?

– Кева.

Имя рутенца так странно прозвучало в моих устах. Он скорее обезглавит меня, чем простит за то, что я сделал.

Элли была и его дочерью. А Ашери – его женой.

Значит, Принцип...

Но как я мог быть уверен?

Если все это правда и Принцип – сын Кевы и Ашери, тогда происходящее – не случайность. Ахрийя вернула меня в этот монастырь с какой-то целью. Должно быть, мальчика привела тоже она.

Но что у нее за цель? Что за умысел у древнего демона?

Каким бы он ни был, я этого не хотел. Я им не фигурка, которую игрок – не важно, Васко или Ахрийя, – двигает по доске.

Я должен был получить свободу. И получу, совсем скоро.

Спустя пару дней наверху послышались гомон и топот множества ног. Звук постепенно затих, а значит, множество людей покинуло монастырь. Прекрасно. Чем меньше стражи, тем проще через нее пробиться.

Еще через пару дней после этого мою комнату опять заполнили газом. Я задержал дыхание на семь минут. Меня положили на носилки и отнесли в тот же молельный зал, что и в прошлый раз.

К моему облегчению, Иона там не было, только Хит. Одним безумцем меньше.

Закончив высасывать из меня кровь, Хит вышел из зала – должно быть, за Принципом.

Я сел. В молельном зале есть только один вход и выход – тот, через который меня внесли. Придется бежать туда, подняться из подвала по лестнице, а дальше выбираться через главный или черный вход монастыря.

Я подобрался к двери и выглянул наружу.

Хит уже возвращался. За ним двое крепких мужчин с клинками и аркебузами на поясах сопровождали десятилетнего мальчика.

Я шмыгнул внутрь и, чтобы меня не заметили, прижался к ближайшей стене.

Я дал Хиту беспрепятственно войти. Увидев, что стол, где я лежал, пуст, он обернулся, вытаращив глаза.

Я нанес первому стражнику удар в челюсть и выхватил меч у него из-за пояса. Второй обнажил клинок. Я попытался застать его врасплох и перерезать горло, но действовал слишком медленно – давно не практиковался. И сталь ударила в сталь.

Я сделал шаг назад, остерегаясь Хита, который теперь оказался слева от меня. Он не звал на помощь. Возможно, просто не мог – у него слабый голос.

Хит сказал стражам что-то на саргосском, и первый вынул кинжал, а второй атаковал меня, целя в грудь.

Я парировал выпад, и это дало мне возможность, в которой я так нуждался. Мой меч пронзил сердце второго стражника. Тот харкнул кровью и упал на камни. Первый попытался пустить в ход аркебузу, но я оказался проворнее, и с первого же удара клинок вошел в его плоть.

Я прикончил скулящих охранников, полоснув им по горлу. Потом утер окровавленное оружие об их толстую саргосскую одежду.

Десятилетний мальчик заглянул в зал через порог, вошел, подобрал аркебузу и направил на Хита. Целитель-альбинос теперь оказался в глубине зала. В ловушке, как кролик.

– Не надо, – сказал я мальчику. – Поднимешь всех на уши на милю вокруг.

Мне не хотелось убивать Хита. Он спас мне жизнь. Но он был соучастником тех, кто держал меня здесь против моей воли.

– Идем, – сказал я мальчику.

Я подхватил аркебузу второго стражника и опустил деревянный засов на двери, заперев Хита в зале. Теперь он никому не сообщит о нашем побеге.

– Матушка Мара. – Мальчик потянул меня за рубаху. – Нельзя ее оставлять.

– У нас нет времени спасать кого-то еще.

– Она так много для меня сделала, – покачал головой мальчик. – Я не уйду без нее.

Нужны ли мне десятилетний мальчик и женщина, которые затормозят мой побег?

Но Принцип – не просто мальчик. Я не мог оставить сына Кевы и Ашери в лапах одноглазого священника. Не мог добавить этот поступок к списку того, за что должен молить о прощении.

Я раздраженно вздохнул:

– И где она, чтоб ее?

Принцип повел меня по коридору. Я узнавал стены из неровного камня и двери за железными решетками. Мы прошли мимо моей камеры и свернули к последней двери в дальнем конце.

Принцип потянул защелку и открыл дверь.

В углу пыльной комнаты, напоминавшей пещеру, сидела женщина с темно-рыжими волосами. Свет проникал только через открытую дверь, пыль клубами поднималась в его сиянии.

Комната была без окон. Без окон. Перед моими глазами предстал образ Мириам, сидящей в дальнем углу с Элли на руках. Воспоминание ранило душу.

– Матушка Мара, – сказал Принцип. – Мы уходим.

Лицо у нее было неровно обожжено солнцем, а скулы слишком заметными. В своем свободном сером платье она напоминала крестьянина в голодный год.

– Умеешь стрелять из аркебузы? – спросил я.

Как будто с разочарованием в самой себе, она покачала головой:

– Нет, никогда не пробовала.

Печально. Одной рукой непросто поджечь запал и перезарядить, так что аркебуза – оружие не для меня. Я и с двумя руками никогда не чувствовал себя с ней уверенно.

Я все же протянул Маре оружие. Быть может, если дойдет до этого, она сумеет следовать примеру Принципа.

Мальчик помог Маре подняться. Она подхватила с пола блестящее украшение и натянула на запястье. Судя по каплям пота на лице и шее и покрасневшим глазам, ее лихорадило.

Втроем мы вышли из камеры. Из дальнего конца коридора слышался стук – Хит колотил в дверь молитвенного зала, где я его запер.

– Мы должны забрать мою дочь, – хрипло произнесла Мара.

Еще кого-то спасать? Мне так и хотелось ответить «нет», но мать не могла бросить дочь, а мальчик не бросит мать.

Я огорченно хмыкнул:

– А ты знаешь, где она?

Быть может, девочка возьмет вторую аркебузу. Пусть и не сумеет прицелиться, но хоть отвлечет врага.

– Я знаю, – ответил Принцип.

Он провел меня к другой комнате, недалеко от моей. Мара по пути держалась за стену.

Мальчик открыл дверь.

– Идем, Ана, – сказал он, – мы уходим отсюда.

В отличие от матери, девочка была черноволосой. Всю нижнюю часть левой щеки покрывали шрамы от старых ожогов, тянувшиеся и по шее. На вид ей было лет пятнадцать или шестнадцать – почти ровесница Элли, но ее щеки огрубели на солнце.

– Мама! – Она бросилась к матери и помогла ей устоять на ногах. – Милостивые ангелы, тебе нужна помощь!..

Мара покачала головой:

– Не думаю, что гожусь для этого путешествия. А ты иди с Принципом и этим одноруким мужчиной.

– Я не оставлю тебя, – настаивала на своем Ана. – Ангелы дадут тебе сил.

Я поспешно направился к лестнице. Верхняя площадка отсюда выглядела неохраняемой. Поднявшись по ступенькам, мы окажемся в главном молитвенном зале. А оттуда можно выбраться через основной вход или, сделав небольшой крюк, через кухню.

– Поддержите ее, – приказал я Принципу и Ане.

Они помогли больной женщине доковылять до лестницы.

В зале у алтаря лежала разбитая на куски статуя Архангела. Мозаичные изображения ангелов на стенах облупились и потускнели. В распахнутой двери главного входа завывал ветер. Солнце скрылось за облаками, но пейзаж снаружи выглядел достаточно привлекательным.

К входу приближался стражник. Вероятно, отходил помочиться.

– Спрячьтесь, – велел я трем своим компаньонам.

Они влезли под опрокинутую скамью, а я остановился, прижимаясь к стене у входа. Едва стражник вошел, я ухватил его сзади за шею и швырнул ничком на пол. Он лишился сознания. Я достал меч и вонзил его в открытый участок кожи над латным воротником.

Тело я оттащил за сломанную скамью, так что на полу остался кровавый след, а потом подал знак своим спутникам выходить.

Несмотря на вонь от крови убитого, раздражавшую нос, горный воздух был сладок на вкус. В глубине внутреннего двора паслись лошади, привязанные к деревянной изгороди.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил я.

Дочь покачала головой, но мать и мальчик кивнули. Хотя мать была не в силах ехать самостоятельно.

– Посади ее за спину, – велел я Принципу, а потом обернулся к Ане: – Ты поедешь со мной.

Принцип взял поводья меньшей лошади, а я выбрал самую крупную. Но и это прекрасное животное серой масти показалось мне низкорослым. Это не были резвые крестейские скакуны. Слишком хрупкого телосложения, с шелковистой шерстью и тонкой костью, хотя ноги у лошадей были крепкие. Умные глаза мерина смотрели с опаской. Он был похож на кашанских лошадей из богатых конюшен султана Эджаза.

Принцип с девочкой помогли женщине забраться в седло. Потом я помог девочке сесть в мое.

– Михей! – Принцип указал на что-то позади меня.

Из дверей, откуда мы только что вышли, показался стражник. Нет, не стражник. На нем были восточные одежды и большой клинок за спиной.

Один раз я видел его в своей комнате. Он был высок, с глазами уроженца Шелковых земель и прекрасными светлыми волосами.

– Я много слышал о Михее Железном и как мастерски он владеет клинком, – сказал он с явным акцентом Шелковых земель, знакомым мне от Джауза и его мастеров.

Я достал меч, и он обнажил свой. Он был длинным, чуть изогнутым и зазубренным в первой четверти от острия.

– Я люблю клинки, – сказал я. – Твой хорош. С радостью сниму его с твоего трупа.

– Это двуручный меч. – Он крепко сжал оружие, выставив вперед ногу.

– Двуручные как раз для меня.

Мой противник встал в низкую стойку, а я в еще более низкую. С дальнего гребня холма к нам уже спешили вооруженные люди. Он наверняка постарается затянуть схватку, пока не подоспеет подмога.

Я бросил взгляд на Принципа. В глазах мальчика блеснуло понимание. Он достал аркебузу, прищурил глаз, прицелился и выстрелил.

Уроженец Шелковых земель повалился на спину с дымящейся дырой в сердце. Он молчал, как могила, вероятно, потому что был уже там. Мальчик его застрелил.

Лошади не перепугались, но стражники прибавили шаг, громко переговариваясь на саргосском. Некоторые направили на нас аркебузы, но, как ни странно, ни один не выстрелил.

– Уходим!

Я хлопнул лошадь Принципа и Мары по крупу. Она заржала и поскакала вперед.

Я подхватил меч уроженца Шелковых земель, привязал за спину и вскочил в седло. Девочка обвила меня руками и крепко прижалась. Я ударил пятками в бока лошади, и она понеслась.

4. Васко

Я не солдат. За исключением тех случаев, когда приходится воевать.

И сегодня был как раз такой день. Сегодня я завершу начатое Михеем.

Много лет назад, завоевав Пендурум, он поднял Священную империю с колен. До этого в окруженном стеной городе обосновалось множество наемников. И они понемногу подтачивали власть императора. Пока немощный Ираклиус интересовался только своими виноградниками, пендурумские наемники подкупали экзарха за экзархом, лорда за лордом, иногда золотом, иногда насаживая головы на пики.

Обложив данью феоды, легионы наемников разбогатели, и власть перешла от древних семей феодалов к разного рода прощелыгам и головорезам из Темза и Рутении.

Михей покончил с этой золотой эпохой, разрушив железные стены Пендурума. Но вместо того чтобы казнить всех, кто находился внутри, потребовал огромный выкуп, объяснив это какой-то чепухой – якобы милосердие Цессиэли возобладало над гневом Принципуса, – и приказал всем наемникам уйти.

Был бы там я, посоветовал бы ему сжечь всех в тех же ямах, где они сжигали пораженных заразой. Крыс легче убивать прямо в норах, а не когда они снуют под половицами, шуршат в стенах и бегают по крышам.

И я наконец загоню крысу в угол. Черный фронт – так они себя называли, дрянное подражание Черному легиону Михея. Они захватили в нагорье все монастыри, включая тот, в котором я когда-то жил, а теперь прибыли мы, чтобы выкорчевать их и вернуть порядок в горные районы.

Я поднял руку и сжал ее в кулак, подав сигнал засевшей высоко на горе артиллерии, чтобы дала еще один залп.

Чтобы затащить вверх по склонам семнадцать бомбард, потребовалось пятьдесят волов, а еще пятьдесят, чтобы перевезти порох и ядра. Мы вели обстрел четыре часа. Как и ожидалось, крысы открыли ответный огонь из пушек. Но у них имелось всего шесть орудий, а наши были лучше.

Форт, который мы намеревались взять, когда-то давным-давно построила имперская армия. Подъем был извилистым, местность – пересеченной, а склоны – крутыми. С башен крепости открывался один из самых впечатляющих видов в империи, будто находишься среди ангелов; именно поэтому его и назвали Райским фортом. Как и монастыри внизу, он буквально сливался с горой, словно был ее естественной частью. В окружении сосен он производил грандиозное впечатление.

Слишком красив, чтобы служить домом для крыс.

От грохота семнадцати бомбард, выстреливших в унисон, моя чашка с чаем зазвенела.

К навесу, под которым я сидел с картой, подошел Чернобрюхий Бал.

– Через час у нас закончатся ядра, – сказал он.

– Есть новости от лазутчиков?

– Ни словечка.

Час назад я послал людей оценить повреждения, которые мы нанесли форту. Неужели их схватили?

– Подготовиться к штурму?

Бал с предвкушением посмотрел на меня.

Штурм – дело кровавое. Не считая осколочных ранений от огня из пушек и аркебуз, до сих пор мы не потеряли ни единого человека. Учитывая, что у меня всего две сотни, я не мог позволить себе потери.

– Если они не сдались после четырех часов обстрела, с чего вдруг сдадутся через пять? – спросил Бал.

– Мы имеем дело не с храбрецами, – отозвался я. – Храбрецы не собирают падалицу, не охотятся на монашек и послушников.

– Только глупец не возьмет то, что подносят ему на блюде. Храбрецы или нет, но эти люди знают, как убивать и умирать.

– Так давай поможем им умереть.

Бал вытер сажу со щеки. От лысого и грузного артиллериста несло порохом и потом.

– Как только у нас закончатся ядра, придется штурмовать стены. А без поддержки пушек это будет резня.

Он не ошибался. Но я не отдам приказ о штурме. Не пожертвую свои пешки, у меня их и так мало.

Впереди ждут более серьезные испытания, более высокий риск и награда. Когда мы с ними столкнемся, понадобятся все мои люди.

– Пусть пушки и дальше поют. – Я встал. – Конец все равно будет один, – улыбнулся я. – Такой, какого желаю я.

Красный Ион пробовал кровь трусов на вкус. Мы поймали кучку беглецов Черного фронта на склоне. Ион всегда настаивал, что у всех следует пробовать кровь на вкус.

– Это как игра в кости, – говорил он. – Никогда не знаешь, выбросишь ли пару шестерок.

– Не люблю кости.

– Ладно. Тогда представь рубин. Никогда не знаешь, не скрывается ли в глубине темной пещеры сияющий красный камень. Придется дойти до конца, чтобы узнать.

– Я понял.

Он искал человека с редким типом крови. До сих пор мы нашли лишь нескольких. Хотя где одни, там и другие.

– Сплюнь, – велел Ион пленнику.

– Отвали, – огрызнулся бородатый пленник.

Ион врезал ему по морде, и на губах бородача повисла струйка слюны.

Способ узнать вкус крови был сам по себе омерзительным. Ион макал палец в чью-то слюну и совал себе в рот.

– Поселенец, – вынес вердикт он. – Повезло тебе, ты бесполезен.

– А мой член не желаешь испробовать, морячок?

Пишущий кровью снова ему врезал. И еще раз. Я откашлялся.

Ион наконец обратил внимание на меня.

– Капитан, – улыбнулся он, – это отродье так же полезно, как бомбарда в битве на подушках.

– Мне кажется, ты имел в виду обратное.

В любом случае это было не совсем так. Эти люди, конечно, самые трусливые из трусов, но даже им можно найти применение.

Я положил руку Иону на плечо:

– Друг мой, похоже, нам нужны твои услуги.

– Да? Твои драгоценные бомбарды не справляются? – хмыкнул он. – Даже семнадцать?

Фыркнул вол. Мы держали пленников возле загона, и, похоже, волам, как и нам, не нравилась вонь мочи этих трусов.

– Можешь кое-что для нас сделать?

– Я многое могу. – Он сурово хлопнул меня по спине. – Давай посмотрим на твои обожаемые пушки.

Я поднял ладонь, приказывая артиллерии прекратить огонь. Мы с Ионом поднялись к узкому участку, где стояли пушки. Их стволы были направлены почти в небо; форт находился далеко и выше по склону, и лишь с такого угла была надежда попасть в цель. Тем не менее в форт попадало меньше половины ядер. По большей части они пролетали над ним или недолетали.

Ион распахнул халат и вытащил пузырек, наполненный кровью. В нос ударила резкая и тошнотворная вонь.

– Один из твоих редких типов? – спросил я.

– Именно. Кровь твоего старого друга.

Ион упоминал, что у Михея редкий тип крови.

– И что это за тип?

– Кровь завоевателя.

– Что ж, вполне подходит для него.

– Не совсем. Этот тип неизвестен за пределами Бескрайней пустоши.

– Тогда откуда она у Михея?

Ион капнул кровь на указательный палец.

– Может, его бабка переспала с рубадийским каганом, пока дед ушел пасти овец. Откуда мне знать?

Сказать крестейцу, что в нем течет рубадийская кровь, – значит нанести ему оскорбление, заслуживающее вызова на дуэль. Лично мне плевать на кровь и предков. Я родился в приюте. Моим отцом мог быть кто угодно.

Имеет значение не происхождение крови, а происхождение души.

Пишущий кровью начертал на пушечном ядре узор из спиралей и глаз.

– И для чего это?

– Не буду портить сюрприз, капитан. Лучше просто посмотри на результаты моей работы.

Он расписал еще шестнадцать ядер. Под конец пузырек почти опустел.

– Думаю, этого хватит. – Он закрыл пузырек пробкой и спрятал в разрисованный рунами халат.

– Ты же не думаешь, что я буду стрелять вот этим из пушек, не зная, к чему это приведет?

Ион отвернулся:

– Ты что, мне не доверяешь?

– Конечно доверяю. Но я командую сражением. Мне надо знать, что я приказываю людям, когда велю им стрелять по форту.

– Если ты мне доверяешь, так доверься.

– Ион...

– Если я тебе скажу, ты не согласишься. Иногда ты слишком осторожничаешь.

Хотя Ион – мой старый друг, даже старейший, с ним было нелегко иметь дело. Я осторожничал, потому что мне важно не только то, что сейчас в руках, но и то, на что я нацелился. Амбиции нужно сдерживать, чтобы они раньше времени не привели в могилу.

– Ион...

– Помнишь Аматоло? В тот день ты доверился мне. Даже титаны из легенд не смогли бы разорвать такие цепи. А мои кровавые письмена смогли.

В моей памяти всплыли те цепи. Каждое звено больше форта. Они преграждали нам путь из гавани Коварных отмелей, пока Ион не сломал их своими кровавыми письменами.

Прогремел гром. Мне на нос капнуло.

Подошел хмурый Бал:

– Мы молились, чтобы не было дождя. – Он посмотрел на обложенное тучами небо. – Похоже, ангелы хотят, чтобы мы обделались.

– Они не хотят, чтобы мы обделались, – отозвался я. – Просто мочатся на нас.

Я взглянул в полные решимости глаза Иона. Он хотел выиграть это сражение.

– Заряжайте пушки, – приказал я Балу. – Это будет последний залп.

Если дождь разойдется, пушки совсем не смогут стрелять. Пушкари в спешке зарядили бомбарды ядрами, покрытыми рунами. Когда были готовы все семнадцать бомбард, пушкари ждали моей команды.

Я посмотрел на форт, заткнул уши ватой и поднял кулак.

Земля затряслась от приглушенного грохота пушек.

– Доволен? – спросил Ион.

Он озорно улыбнулся – в глубине души ему нравились такие выходки.

– Ты точно будешь доволен, капитан. Как блудницы, когда мы входим в порт.

Мы поднялись по извилистой, обсаженной деревьями тропке к форту, пока не уперлись взглядом в его замшелые каменные стены.

Из-за стен донеслись вопли. С каждым криком улыбка Иона становилась все шире.

– Червивая гниль! – прокричал кто-то из-за стен. – Помилуй нас Архангел!

– Черви!

– Будь прокляты Падшие!

– Что ты сделал? – спросил я. – Ты... Твои кровавые руны... Зараза ведь может перекинуться на нас!

Ион расхохотался:

– Думаешь, я чокнутый? Они только выглядят как черви, которые вызывают гниль. На самом деле они безобидны.

– Это точно?

– Я не стал бы писать такие руны, если бы не был уверен, капитан.

– Тогда почему ты мне не сказал?

Ион положил руки мне на плечи:

– Так мало доверия со стороны человека, которого я знаю уже пару жизней.

Ворота распахнулись. Легионеры Черного фронта выскочили наружу, подняв руки в знак капитуляции. Пришлось стрелять в воздух из аркебуз, чтобы беглецы не бросились прямо в наши ряды. Некоторые все равно спешили вперед и получали пулю в грудь или горло. Рутенские шаманы говорят, что, когда человек подхватывает червивую гниль, его душа становится единой с червями. По мере того как зараза переходит от деревни к деревне, от города к городу, от страны к стране, возникает целое море червивых душ.

Судьба хуже смерти.

Да и мои люди боялись этой заразы не меньше. Все смотрели под ноги – не залезет ли какой хитрый червь по штанам.

– Не говори им, – шепнул Ион. – Если они решат, что черви настоящие, то будут послушны. Человек, способный распространять заразу мановением руки, внушает страх. – Он оглядел ряды наших аркебузиров. – А чаще всего побеждает тот, кто внушает страх.

Я слышал о случаях, когда врага закидывали телами, пораженными червивой гнилью, но такую тактику лучше приберечь для сражений, которые нельзя проиграть. Для самых отчаянных времен. И все же Ион был прав.

– Я сохраню твой секрет, – отозвался я. – Но в следующий раз не играй со мной.

– Так, значит, я прав? Ты сомневаешься во мне и моих методах.

– Я капитан. И я несу ответственность за успех или провал этой затеи. Мы с тобой крепко связаны, Ион, но на штурвале мои руки. Это понятно?

Он кивнул:

– Я понял, капитан.

Мы согнали сдавшихся по узкой извилистой тропе вниз и выстроили у ручья. Ветер нес из ближайшего леса бледную листву. В небе гремел гром, хлестал холодный дождь.

Первым делом мы пересчитали пленных по головам: сдалось около пятисот человек. Выглядели они откормленными. Столько людей с обвисшими щеками... Их кладовые были полны, в отличие от других горных районов. А еще в форте находились сотни бочек с высушенным на солнце составом. Готов поспорить, две трети наших пленных и дня не могут прожить, чтобы не попыхтеть трубкой.

Двести моих бойцов в унисон подняли аркебузы, топнули ногами и встали на изготовку. И эта демонстрация выучки тоже была призвана внушить страх.

Я посмотрел на побежденных. От них несло потом и страхом. Кто-то тихо молился ангелам, другие, похоже, смирились со своей участью. Они изображали из себя воинов, а теперь притихли.

Я хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание. Откашлялся.

– Вы захватили божьи дома. А когда мы пришли напомнить о ваших злодеяниях и призвали уважать ближних, вы направили на нас сабли и аркебузы.

Почти никто не смотрел на меня. Не знаю, было ли им стыдно. Скорее нет.

– Вы сопротивлялись нам много лун, – продолжил я. – И теперь мы здесь, а вы на коленях. Но у меня есть хорошие новости. Пусть вы и считаете себя проигравшими, но на самом деле вы победили.

Бойцы Черного фронта озадаченно переглянулись.

– Это правда, – сказал я. – Думаете, дочиста ограбили несколько часовен, расплавили серебряную посуду и стали богачами? – Я презрительно хмыкнул. – Вы даже не знаете, как выглядит богатство. Как человек, который никогда не видел воду, замирает от восторга при виде лужи. – Я топнул по луже под ногами. – Было бы у него чуть лучше развито воображение, и он отправился бы в путь к океану. Если вы и впрямь хотите узреть истинные сокровища, я приведу вас к ним.

Я вытащил из кошеля рубин и высоко его поднял. Все равно что показать стае голодных псов сочащийся кровью кусок оленины. Пленники не могли отвести глаз от красного камня и следили за каждым движением моей руки.

– Хотите знать, откуда я его взял? Набоб Коа подарил мне самую полногрудую девственницу.

Я показал, как тискаю эту грудь. Пленники загоготали.

– Когда я раздевал красавицу, меня вдруг ослепило. Между ее великолепными круглыми грудями лежал вот этот камень.

Камень размером с ладонь светился красным. Я поднес его к носу и понюхал:

– До сих пор пахнет ее телом!

Эти слова вызвали новый приступ смеха. Я покрутил рубин в руке, он переливался всеми цветами алой зари.

Наемников Черного фронта это зрелище совершенно заворожило.

– Пойдете со мной, и вы утонете в драгоценностях и золоте. Каждый из вас на пороге смерти будет более тучным, чем волы, затащившие наверх бомбарды, которые так вас напугали. Выпивки и потаскух у вас тоже будет до отвала. Но только когда мы завершим то, ради чего сюда пришла Компания Восточных островов.

– Ради чего сюда пришла Компания? Да вы ж кучка торгашей, прыгнувших выше головы, – выкрикнул кто-то.

Я улыбнулся этому человеку. Жирному и лысому, со светлыми усами.

– Мы и правда торговцы. А пришли сюда по одной причине. – Я подбросил рубин в руке. – Чтобы купить прогнившую империю и спасти ее от себя самой.

Пятьсот человек, присоединившихся к Компании, означали выплату им жалованья и выплату содержания их семьям, ежели они сгинут в битве. К счастью, эту экспедицию щедро финансировали наши саргосские акционеры. А с учетом того, что Лаль из Дома Сетов обеспечивал поддержку, недостатка в деньгах не предвиделось.

Но мерзавцы из Черного фронта не имели такой выучки, как мои люди. Придется всему их обучить. А у нас строгие порядки: беспрекословное подчинение. Если командир приказывает не грабить беззащитный лагерь, а сохранять строй и преследовать врага, наказание за потакание своей жадности простое: самая бесславная смерть, какую только можно придумать.

Пленники перестали глазеть на мой рубин и вытаращились на небо, разинув рты. Что-то там их привлекло. По их рядам прошел шепоток.

Я тоже посмотрел на чудо, которое их так заворожило: туманную звезду. Черная туча мерцала и переливалась, словно на нее приземлилась звезда. Я прочитал в ее мерцании слова, как учил меня Хит.

Б

Е

Д

А

Н

У

Ж

Е

Н

И

О

Н

Если Хит использует туманную звезду вместо гонца верхом на скакуне, значит, дело неотложное. Мы с Ионом, не теряя ни секунды, вскочили в седла и помчались обратно к монастырю, загнав меринов почти до смерти.

В монастыре мы обнаружили едва дышащего Тревора, лежащего на койке. В комнате воняло его кишками. Хит утыкал его трубками, вливая кровь и другие жидкости. Дыра в груди Тревора выглядела как рана от выстрела из аркебузы в упор – идеально круглая и обугленная по краям.

Хит встал и поспешил к Иону.

– Ты должен его спасти, – дрожащим голосом произнес Хит. – Сейчас только ты способен ему помочь.

– Сделаю все что смогу. – Ион распахнул халат и вытащил несколько пузырьков с кровью. – Но, как и у твоей науки, у моей есть определенные ограничения. Я не могу спасти человека, который попал в слишком крепкие объятия смерти.

Я беспомощно смотрел, как Ион пишет кровавые руны на животе и груди Тревора. Хит глядел на него с той же безнадегой. Он был одним из лучших целителей в мире, но все же, несмотря на все знания и опыт Хита, колдун лучше справлялся с такой задачей.

– Где наши гости? – спросил я.

– Михей сбежал, – ответил Хит. – А с ним Мара и Ана.

Час от часу не легче.

– Похоже, Михей отлично стреляет. – Я посмотрел на дыру в груди Тревора. – С первого выстрела – и сразу в сердце.

– Стрелял не Михей, а мальчик.

Мальчик, которого я оставил здесь по их настояниям из-за его редкого типа крови.

С досады я стукнул кулаком по стене.

– Как такое могло случиться? Хочу знать все в мельчайших подробностях. Не упускайте ни одной детали.

Хит объяснил, как сбежал Михей. Неприятная история, показывающая, что мы неверно оценили ситуацию, не предвидели развития событий, а что хуже всего – были беспечны.

– Вы оба виноваты, – сказал я. – Могли бы найти кого-то другого для своих экспериментов с кровью. Тревор заплатит за ваши замыслы жизнью.

Я с трудом представлял, чем эти двое занимались прошлой ночью. Взяли кровь у мальчика и поместили ее в тело Михея, а кровь Михея в тело мальчика.

Я не вникал, потому что доверял им. Если их эксперименты не вредили Михею, я отправил бы его к императору Иосиасу целым и невредимым и все прошло бы как по маслу.

Хит, Ион и Тревор были не просто моими заместителями, но и духовными братьями. Все мы были Странниками. Нас связывали такие узы, которые не дано понять никому. Мне не хотелось распекать их, но их глупость привела к большой проблеме, и они должны это знать.

Ион закончил писать руны и спрятал пузырьки с кровью в халат.

– Я признаю свою роль в произошедшем. Но не преуменьшай наши достижения.

– Именно благодаря экспериментам мы столь многого достигли, – добавил Хит. – Мы двигаемся вперед, потому что смотрим вперед, капитан.

И они были правы. Но Михей Железный – ключ от императорского дворца. Без него я не подарю императору Иосиасу жизнь человека, который все у него отнял и надругался над принцессой Селеной, любимой и единственной дочерью.

Даже слоны из цельного золота, нагруженные изумрудами, не ослепят Иосиаса, он известен как человек скромный и благочестивый. Мне нужен был Михей.

– Мы должны его найти. – Меня трясло. – Прикажите всем броситься в погоню по всем возможным маршрутам побега. И собак пустить по следу. Мара их замедлит. После того что мы с ней сделали, она нездорова.

– Мара – одна из нас, – ответил Хит. – Я не стал бы пускать по следу гончих. Мы ведь обучили их убивать добычу. Да и новым рекрутам не стоит принимать участие в преследовании. У них совсем нет выучки, и мы не можем допустить, чтобы с ней сделали что-нибудь плохое.

Он был прав. А вдруг и Михей поймет, как высоко мы ее ценим? Тогда он без раздумий использует ее против нас. Будет угрожать убить ее, чтобы мы дали ему сбежать. Если Мара ушла с ним добровольно, она просто дура.

Или это мы глупцы.

– А мы зашли не слишком далеко? – спросил я. – С Марой? Думаете, она сбежала по своей воле?

Хит прикусил нижнюю губу и напряженно вздохнул:

– Не так-то просто вспомнить прошлую жизнь. Мы сделали все необходимое, чтобы помочь ей в этом, не более.

Мне хотелось ему верить. И хотелось вернуть Мару. Этого мне хотелось больше всего на свете. И все же я не мог провалить всю экспедицию. Если бы мне пришлось выбирать между Михеем и Марой, трудно сказать, как я поступил бы.

– Мы не можем позволить ни одному из них уйти. – Я посмотрел на Иона: – Сделай все, чтобы их вернуть. Даю разрешение использовать любой метод, какой тебе понадобится. Только пусть останутся целыми и невредимыми.

Ион кивнул.

– А что насчет девчонки и мальчика?

– Мальчик меня не волнует.

А вот девочка – совсем другое дело.

– Ана – твоя дочь, – сказал Хит.

Моя дочь по крови, это верно, но не по духу. И все же мои чувства к ней были подобны чувствам дождя к пустыне.

– Михей и Мара – самое важное для нас. Но если сумеете спасти Ану, то спасите.

У меня была в запасе еще одна фигура для этой партии, но я боялся ее использовать. Нельзя доверить жизнь Мары Таурви. По сравнению с методами демоницы кровавые письмена Иона выглядят детским лепетом. Нет, я не мог подключить ее к охоте, чтобы не навредить Маре.

– Чего ты ждешь? – спросил я Иона. – Приступай!

– Я могу понадобиться Тревору, – отозвался он.

Я посмотрел на Тревора, истекающего кровью на лежанке, на его лице застыла гримаса боли. Он был из одного со мной моря душ, как и Мара, Ион и Хит.

– За ним присмотрит Хит.

– Но...

– Таково мое решение. Ступай искать Михея и Мару. Немедленно.

Ион кивнул и отправился выполнять поручение.

5. Михей

Я знал эти горы. Я ловил в местных реках лещей. Охотился на зайцев в лесах. Тогда я был сыном хозяина постоялого двора, но, признаться честно, никогда не чувствовал себя на своем месте, меняя белье для гостей. Мой дом – у полевого костра.

А сегодня моим домом будут холод и темнота. Мы углубились в пещеру, насколько посчитали разумным. Лошадей тоже пришлось вести с собой, хотя здесь не было для них травы.

Мы нашли ровное место, где можно улечься. Я развел костер из собранного хвороста. В мерцающих языках пламени танцевали наши тени.

Мару лихорадило. Дочь держала ее за руку, а мальчик помог ей устроиться поудобнее на траве и листьях, которые я собирался отдать на прокорм лошадям.

– Ангелы тебе помогут, мама, – сказала Ана.

– Прекрати, Ана, – ответила Мара.

– Что прекратить?

– Эту твою игру.

Она закашлялась.

Принцип помог ей выпить воды из деревянной миски.

Я наблюдал за ними, положив новый меч на колени. Должно быть, его наточили сегодня утром. У него был неудобный узкий, но длинный клинок, явно не предназначенный для обороны. Таким тонким клинком нельзя парировать удар длинного крестейского меча. Это оружие для того, кому не нужно защищаться, кто играючи убивает и идет дальше.

Честно говоря, не в моем стиле. Слишком по-восточному. Я предпочитал тяжелые доспехи и крепкую сталь. Мне нравилось принимать удары и наносить их в ответ с десятикратной силой.

Но такой стиль битвы выходит из моды. Как выяснил бывший владелец этого меча, одна крошечная пуля посмеялась над десятилетиями тренировок по фехтованию.

– Прекрати делать из своих молитв показуху, – сказала Мара дочери. – От этого только хуже.

– Ты не одобряешь? – спросил я.

Мара выпучила глаза, как испуганный лесной заяц:

– Я одобрила бы, будь это искренне. Но девочка лжет. – На ее лбу блестела испарина.

– Почему это?

– Она знает, что ты человек благочестивый, и хочет добиться твоего расположения, демонстрируя свою набожность, хотя сама нерелигиозна.

Я не благочестивый человек. Уже нет.

– Но зачем?

– Тогда ты нас не убьешь, – объяснила Ана и повернулась к матери: – Зачем ты ему сказала? Ты выжила из ума?

– Потому что мне надоел этот спектакль. – Мара закашлялась. – А ты не такая хорошая актриса, как думаешь.

– Но зачем же... Может, ты уже достаточно пожила, но я намерена прожить еще немного. Так что подумай обо мне.

– Уже подумала. И думаю гораздо чаще, чем ты можешь представить.

Мне не хотелось встревать в семейную ссору. Они явно знали, кто я такой, – наверное, Васко похвастался, что нашел меня. Я человек известный, с непростой репутацией. Кто-то меня любит. Многие ненавидят. И все боятся.

– Вам не нужно меня бояться. – Впервые в жизни я произнес такие слова. – Я не буду осуждать вас за благочестие или отсутствие оного. Будьте собой, насколько пожелаете.

– Ты должен кое-что знать. – Мара посмотрела прямо на меня. – Ты убил...

Ана схватила ее за руку:

– Молчи, мама.

– Пусть говорит. – Я положил меч на землю. – Продолжай. Кого я убил?

Принцип помог Маре выпить из чаши. Жар часто приносит ясность, словно сжигая гниль в наших умах и телах.

– Он был моряком. – Она вытерла с губ воду грязным рукавом. – Плавал от Нисибы до Киоса, заходя во все порты между ними. Плавание занимало три луны летом, а остаток года он проводил с нами.

Мара остановилась, чтобы передохнуть. Я гадал, где, когда и как убил того моряка.

– Он вырастил Ану, хотя в ней не его кровь, – продолжила Мара. – В его сердце хватало любви и для нее. Лучше человека и в райских дворцах не сыскать.

– Подлинный ангел, – согласился я. – И что же я с ним сделал?

– Он был в порту Диконди. – Ее голос стал тонким, как края моего клинка. – Подробностей я не знаю. Он не выжил после твоего нападения на остров.

Диконди не на пути из Нисибы в Киос, так что же там делал этот человек? Да и с чего винить меня? Я дал дожу Диконди все шансы сдаться. Он поклялся в верности Ираклиусу и этосианской церкви, а сам отдал порт Рыжебородому и ему подобным. Диконди часто становился базой, откуда Рыжебородый совершал набеги на наши берега, забирал наших детей в рабство, воспитывал их как янычар и девушек для утех.

Я честно предупредил дожа, что, если он нам не подчинится, мы нападем и захватим остров. Он решил, что я блефую, и предпочел взять золото Рыжебородого, а не соблюсти клятву. Напыщенное ничтожество...

Но Михей Железный не блефует. Вот почему я всегда плохо играл в карты.

А в битвах люди умирают, даже те, кому ты не хотел причинить вреда. Такова жизнь, я не могу нести за это бремя вины.

– Мне жаль, – сказал я. – По правде говоря, я о многом сожалею.

Даже не знаю, откуда взялись эти слова. Уж конечно, не оттого, что я почувствовал себя оскорбленным ее обвинениями. Но под всей злостью глубоко внутри скрывалась боль. Я не мог выразить ее словами, но она росла. Как будто меня зовет к себе смерть.

В глазах Аны заблестели слезы. Пусть тот человек и не был ее отцом, он относился к ней как к дочери. Бастард не может и желать большего.

– Одних сожалений недостаточно, – сказала Мара. – Ты должен ответить по справедливости за всех добрых людей, которых убил. Думаешь, помогая нам, ты что-то изменишь? Твои весы никогда не придут в равновесие.

– Как его звали? – спросил я.

– Ты не заслуживаешь даже того, чтобы произнести его имя.

У входа в пещеру послышался какой-то стук.

Я приложил палец к губам и жестом велел мальчику следовать за мной. Я схватил меч, а мальчик – аркебузу, и мы пошли к выходу.

Мы оба ступали бесшумно. И не зажгли факелы. Мы двигались по туннелю лишь в свете от костра, а потом свернули по памяти, пока не заметили тусклый свет далеких факелов.

Эти факелы держали двое мужчин, стоящих у входа в пещеру. Они были в простых рубахах без опознавательных знаков. Может, обычные путники в поисках крова, а может, люди Васко, которые нас ищут.

На поясах у них висели мечи в ножнах. Но с такого расстояния не разглядеть какие. Аркебуз при них не было.

– Это они, – прошептал Принцип и прижался к стене рядом со мной. – Люди Компании.

– Почему ты так уверен?

Он шмыгнул носом:

– Чуешь? Запах вишни.

Видимо, он имел в виду жинжу, их излюбленный напиток из забродившей вишни. Если мальчишка чует запах с такого расстояния, из него выйдет отличный охотник.

Незнакомцы пошли в нашу сторону – мы стояли сразу за изгибом туннеля. Я показал Принципу на аркебузу и покачал головой. Он понимающе кивнул.

Когда они приблизились, я поднял меч.

И вдруг они остановились. Они были так близко, что могли услышать наше дыхание, и пришлось затаить его. Мальчик последовал моему примеру, не нуждаясь в указаниях.

Те двое сказали друг другу что-то по-саргосски. А потом развернулись и вышли из пещеры.

Когда их шаги уже стали не слышны, я выдохнул.

– Это было на грани, – сказал я. – Хвала Архангелу.

Принцип указал на что-то, слегка мерцающее в слабом свете. Прямо перед тем местом, где стояли те люди, тянулись тонкие ниточки паутины. Несколько часов назад, когда мы сюда пришли, ее точно не было.

– Ты должен поблагодарить Малака, – сказал мальчик.

– А ты знаешь своих ангелов.

– Не совсем.

В пещеру ворвался порыв холодного ветра. Я поежился и потер ладони:

– Давай вернемся обратно к костру.

* * *

Мы съели несколько ягод ежевики из кармана Аны. По пути сюда мы не видели ничего съестного, так что Васко, видимо, принес эту ежевику из другого места. Затем они втроем уснули, а я вывел лошадей на водопой и выпас у ручья.

В небе висела тяжелая луна, но почему-то было на удивление темно. Ветер из ледяных земель срывал листья с деревьев.

Я никогда не любил осень. В детстве мне нравилось спокойствие зимы, но, когда я смотрел, как все живое замерзает и умирает, во мне зарождалась меланхолия. Нас ожидало еще несколько лун такой погоды.

Я отвел лошадей обратно в пещеру и обнаружил, что Мара не спит, а сидит у костра между спящими Принципом и Аной.

– Я решила, что ты нас бросил, – сказала она. – Хотя и удивлялась, каким жестоким нужно быть, чтобы забрать обеих лошадей.

– Удобно, когда можно пересесть на свежую лошадь, – с улыбкой ответил я. – Ты выглядишь лучше.

– Потому что меня больше не травят.

– Травят? – Я сел с противоположной стороны костра.

Она отвернулась:

– Не важно, это мои проблемы.

Конечно, я не завоевал ее доверие. Но не мог не гадать, почему ее травили. По поводу многого я теперь мог только гадать. Я напомнил себе, что эта женщина меня презирает, как и многие другие.

– Ты сохранишь нам жизнь? – спросила она.

Я засмеялся. Смешнее шутки я не слышал уже лет сто. Трудно было ответить на такой вопрос, уж больно он нелеп.

– Зачем мне было освобождать вас из плена, рискуя собой, чтобы потом убить?

– Не знаю, – серьезно ответила она. – Люди вроде тебя такие...

– Какие?

– Неуравновешенные. Непостоянные.

Она ошибалась. Даже в худшие времена я не отличался непостоянством. Я всегда был целеустремленным человеком.

Неуравновешенный? Возможно.

– Занятные слова, – сказал я. – Ты явно получила образование.

– Я вряд ли нашла бы себе нового мужа, поэтому ушла в монастырь. Там я научилась читать и многому другому. Полагаю, благодарить за это я должна тебя. Это ведь ты убил моего мужа.

– Я не...

Я умолк. Однажды я сказал, что не убивал собственную дочь, однако убил.

– Не собственноручно, – добавила она. – Но он был бы сейчас жив, если бы не ты.

Весь мир был бы другим, если бы не я. Многие мертвые остались бы в живых, а многие, кто до сих пор ходит по земле, лежали бы в могилах.

После того как мы опустошили Диконди, Рыжебородый больше не мог использовать остров как свое логово. Хотя во время захвата острова погибли сотни человек, мы спасли жизнь тысячам крестейцев, которые стали бы его жертвами. Но откуда это знать Маре?

Меня учили, что ангелы знают. Глаз Принципуса видит все пути и судит благодаря этим знаниям. Спасенные жизни уравновесят весы против жизней, которые я отнял.

Если бы только мир был настолько праведным! Но боги, которые им управляют, несправедливы.

– Лучше бы он выжил. Я очень сожалею, Мара.

– Я знаю.

– Ты мне не веришь?

– Верю.

– Значит, не хочешь прощать, и я это понимаю. В нашем мире полно говнюков, которых я отказываюсь прощать. Пусть они будут стелиться передо мной и целовать ноги, я скорее пну их по морде, чем одарю хоть глотком своего милосердия. – Я печально хмыкнул. – Но позволь мне кое-что сделать для тебя и детей. Позволь доставить тебя в безопасное место.

Женщина закашлялась.

– И где же такое?

– Я не знаю всех твоих врагов. Сама расскажи. – Я махнул рукой на туннель, ведущий к входу в пещеру. – Мы не можем долго здесь оставаться. Скоро рассветет, и Васко пошлет людей на поиски. У нас совсем мало времени, чтобы их опередить. Крестес огромен. Так куда тебя отвезти?

Она смахнула с лица тонкие растрепанные волосы. Я гадал, почему она не могла снова выйти замуж. Ей требовались только ванна, приличный портной и цирюльник. Ну, может, еще любовник, чтобы взбодриться.

Слишком много войн. Осталось слишком много женщин по сравнению с мужчинами. Слишком большой выбор невест для тех, кто выжил в сражениях. В Крестесе никогда не переставали строить монастыри.

Пока Мара раздумывала над моим вопросом, я попытался вспомнить шутку о монастырях, которую мне однажды рассказал Эдмар. Что-то связанное с монастырями и борделями. Я почесал затылок в надежде, что меня осенит.

– В Рутению, – сказала она.

Я неодобрительно хмыкнул:

– Через две луны половина племен в Рутении замерзнет насмерть. А другая половина сожрет замерзших, чтобы выжить.

– Нам надо забраться подальше от побережья.

– Почему?

– А сам-то как думаешь? – Она сжала золотой браслет на запястье. Он блеснул в свете костра. – У меня только один враг, а Компания Восточных островов властвует на море. Любое место, куда можно за месяц добраться из порта, небезопасно.

– В любое место на свете можно за месяц добраться из порта, сестра.

– Не в любое. Как насчет Бескрайней пустоши?

– Говорят, в глубине Пустоши стоит крепость Падших. И что по сей день в море Богов собираются князья Падших, чтобы испить из чаши тьмы. Неужели Васко настолько ужасен, что ты готова поехать туда?

Она со всей серьезностью посмотрела на меня и сказала:

– Да.

Мне он таким не показался. Но я мало знал о том, кем он стал, поступив на службу в Компанию.

– Я всю жизнь наживал врагов, которые внушали ужас. Хочешь узнать, как я с ними поступал?

– Убивал их.

– Убивал их. Бегство – это не жизнь, сестра. Если на земле нет для тебя безопасного места из-за одного человека, лучше убрать этого человека с лица земли.

– Я мирный человек. – Она покачала головой и в отвращении скривила губы. – Я поклялась никому не причинять вреда. Я не убийца.

– Зато я убийца. И скоро ты поймешь, что лишь убийцы вроде меня могут тебя уберечь. Думаешь, спокойствие приносят мирные люди? Спокойствие покупают смертями. Когда не остается никого, кто для тебя опасен, потому что все они лежат мертвыми в канаве или обделываются при одной мысли о том, чтобы нанести тебе обиду. Это единственно возможное спокойствие.

Она снова покачала головой:

– Ты просто бесславная однорукая чума. А я устала.

Мара отвернулась и легла. Мне не следовало говорить эти слова. В монастырях их учили милосердию Цессиэли и умиротворению. Лицо ангела не зря стало нашей эмблемой. Мы сражались и побеждали ради мечты о настоящем мире и спокойствии, которые наступят после, когда все люди объединятся под нашими славными пурпурными знаменами.

А теперь от этой мечты остались одни обломки.

Я увидел девочку, чью голову окунул в садовый ручей шаха Мурада. Я чувствовал, как вода струится вниз по ее горлу, пока не переполнила легкие. И тут меня разбудил Принцип, вырвав из топкого кошмара.

– Нас увидело нечто, – в панике произнес он.

Я отхаркнул несуществующую воду.

– Нечто?

– Это был... – Мальчик задрожал. – Парящий в воздухе глаз.

Я схватил меч и встал.

– Где он?

– Улетел.

– Ты уверен, что тебе не приснилось?

– Я точно видел. Это был глаз.

– И он просто летал сам по себе?

Принцип кивнул. Я никогда не видел его таким перепуганным. После пережитого в Сирме я не мог отбросить вероятность, что он говорит правду.

Мы разбудили женщин и оседлали лошадей. На этот раз я скакал с Марой, а Принцип с девочкой.

Выехав из пещеры, мы увидели, что нас уже ждет большой отряд в одежде без опознавательных знаков, с аркебузами наготове.

Впереди на серой лошади сидел Ион. На нем была закрывавшая грудь и спину крестейская пурпурная тога с вышитыми по краям золотыми утками. Но из-под нее выглядывал покрытый кровавыми письменами халат.

– Попались, – заулыбался Ион. – Мои глаза видят то, чего не видят другие.

Я набрал в живот чистого воздуха и произнес как можно громче:

– Твои люди знают, что ты оскверняешь себя кровавым колдовством?

Ухмылка пишущего кровью стала еще шире.

– Они тоже осквернили бы себя им, если б умели. Но, увы, они не родились под кровавым дождем, поэтому оскверняют себя другими способами.

Пока он говорил, я произвел подсчет: тридцать восемь человек, включая тех, кто прятался за деревьями. Грубой силой с таким числом не справиться.

– Слезайте с лошадей, – приказал Ион. – Положите оружие и сами ложитесь на землю. Повторять не буду.

– Приставь меч к моему горлу, – прошептала Мара. – Скажи, что убьешь меня.

Я повернулся к ней лицом и сделал то, о чем она просила. А потом сурово покосился на Принципа. Он поднял аркебузу и приставил ее к голове Аны.

– Ну давай, – сказал Ион. – Это же просто шлюха, с которой капитан дважды переспал, и незаконнорожденная, за которую он и горсти гнилого инжира не даст.

– Вот и славно, – отозвался я. – Люблю убивать потаскух и бастардов.

Ион рассмеялся:

– Это вряд ли. Ты же прошел обряд посвящения в Священном море. Ты поклялся защищать этосианскую религию и ее адептов.

– Откуда тебе знать? Может, твои глаза это видели?

Он не сводил с меня взгляда.

– Так жестоко перерезать горло монашке, только чтобы спастись самому?.. Нет, ты на это неспособен.

– Ты ведь убийца, верно? – прошептала Мара. – Так заставь их тебе поверить.

Я ткнул клинок ей в шею, пока не потекла кровь. Всего лишь царапина, как после бритья.

Мара закричала. Она тоже умело играла свою роль. Ее крик стер с лица Иона улыбку.

Теперь уже заулыбался я.

– А знаешь, что я думаю, Ион? Я думаю, капитан дорожит этой девкой. Итак, есть два варианта развития событий. Первый таков: я перережу эту прелестную шею, мальчишка выбьет мозги девчонке-бастарду, и ты притащишь меня к Васко, чтобы замучить до смерти, вот только окажешься на дыбе рядом со мной. Или второй вариант: ты отпустишь нас... И если я вдруг увижу одинокий парящий глаз, то позволю ему посмотреть, как сначала я живьем сдеру кожу с дочери, а потом с матери, причем медленно.

– Ты этого не сделаешь, – лязгнул зубами Ион. – Не такой ты человек, Михей Железный.

– Спроси семью шаха Мурада, какой я человек, – засмеялся я. – Тебе придется раскопать его сад и задать вопрос костям его детей. Твои глаза тоже это видели?

Ион сказал что-то по-саргосски своим людям. Они опустили аркебузы.

Я снова бросил взгляд на мальчика. Мы пришпорили лошадей и галопом проскакали по лесу мимо врагов.

– И куда мы едем? – спросила Мара, крепко держась за мою талию.

Женщина так и не вытерла с шеи кровь.

– Даже если мы сбежим, они всегда будут идти по следу, – сказал я, пока мы неслись со свистом ветра. – Так что мы просто спрячемся у них под носом.

– Что это значит?

Лошадь перепрыгнула через бревно и поскакала по тропе на холм.

– Это значит, что мы отправимся в самое сердце империи. В Гиперион.

6. Васко

Мир есть хаос, и мы лишь обманываем себя, веря в его предсказуемость. Мы планируем свою жизнь по ежедневным восходам и заходам солнца. По луне, каждый раз одинаково растущей и убывающей. Спокойнее верить, что бог укротил небеса ради нас.

Но все это – иллюзия. Придет день, и луна рухнет вниз. Придет день, когда солнце разрастется и опалит землю, вскипятит океаны и обнажит то, что прячется в глубине, – нечто столь ужасное, чего не видел свет.

Только неизбежно ли это? Или мы можем найти подлинный порядок там, где никогда не искали?

Ион поскакал на гребень холма. Я остался в лагере, где опустела сотня шатров – почти все, кроме небольшого эскорта, разыскивали сбежавших гостей. Я сидел у костра. Хотелось бы пойти вместе с ними, но мое дело – оставаться в лагере, ждать вестей и отдавать приказы многочисленным поисковым отрядам.

– Вышло так, как ты и боялся, – спешиваясь, произнес Ион. – Если подойдем близко, Михей перережет Маре горло.

– Ты их нашел?

Ион рассказал, что случилось.

– Я с них глаз не спущу, и в подходящий момент мы спасем Мару из его лап. Обещаю тебе, капитан.

Мир есть хаос. Если я не сумел защитить ее от хаоса, что я за мужчина?

– Ион... – Я размяк и выдал ему свою печаль. Свой страх. – Мне больше не на кого положиться. Только на тебя и остальных наших.

– Мы не подведем. Предоставь освобождение славной Мары мне. – Он взглянул на солнце. – А тебе сейчас пора ловить рыбу покрупнее.

Я прикинул угол теней. Уже около полудня. Если я сейчас отбуду из лагеря и поскачу быстро, то к вечеру доберусь до Гипериона.

– Завтра я встречаюсь с императором. – Я раскрыл ладони. – С пустыми руками.

– Я бы не назвал пустым корабль, полный золотых слонов, – сказал Ион. – Многие продали бы жен и детей за одного такого.

– Многие, но не Иосиас.

– Я мог бы написать тебе кровавую руну. Тогда ты дашь ему иллюзию, – ухмыльнулся Ион. – Из таких, которым даже цари не могут отказать.

– Ты забыл, где находишься. Колдунам по эту сторону моря не рады. – Я указал на покрытую рунами видимую часть его халата. – Тебе лучше спрятать свою одежду. Мы же не хотим, чтобы нас преследовали рыцари-этосиане.

Привязав коня к столбу шатра, Ион пожал плечами:

– Тогда неудивительно, что Крестес проиграл. Колдовство – это сила. Отрицать силу только потому, что ее запрещают священники... свора тупых придурков, разряженных в пурпур.

– Пусть они тупые придурки. Но нам нужно сыграть то, чего они от нас ожидают. Мы всего лишь скромные торговцы, не забывай.

Я сел на коня и дал знак сделать то же самое семерке сопровождающих. Грузовой корабль Компании, полный сокровищ, уже должен прибыть в порт Гипериона. Не хватает только меня.

– Если что случится, проси Хита показать сообщение с помощью туманной звезды, – сказал я. – Буду каждый час проверять небо в северной стороне.

Ион кивнул.

– Ты решил оставить меня в этих унылых горах? Мне сейчас не помешало бы немного городских впечатлений.

– Это горы как раз для тебя, дорогой Ион, – улыбнулся я, зная, как его это злит. – Потерпи еще пару лун, и они сделают из тебя монаха.

– Я скорее сожру мешок пуль.

– Что бы ты ни делал, главное – не теряй их из виду, – сказал я, у меня до сих пор было тяжело на сердце. – Михей может увести их куда угодно.

Разве что не туда, куда отправляюсь я. Для него нет места опаснее столицы.

– Думай, как пощекотать золотые яйца императора. А Михея и Мару оставь мне. – Ион ухмыльнулся, указывая на свой глаз. – Куда бы они ни пошли, я все вижу.

Я галопом несся вниз по поросшему травой склону. Надо мной под облаками закружила черная птица, а потом спикировала куда-то в заросли рожковых деревьев.

– Нужно помочиться, – сказал я свой свите.

Ехавший со мной рядом Антонио Две Аркебузы кивнул. Из-за пояса у него торчали две аркебузы, как обычно.

Я спешился и пошел к деревьям. На ветке сидел дронго, наблюдая за мной красными глазами. Я спустил штаны и начал мочиться.

Шея дронго вытянулась, голова резко дернулась вверх. Птичьи кости выдвигались, увеличивались в ширину и длину, обретая формы, схожие с человеческими. На костях собиралась плоть, а потом поверх нее наросла кожа. За минуту дронго превратился в нечто, напоминавшее человека. Я смотрел с интересом, как и всегда.

– Где ты была? – спросил я, разукрашивая желтым муравейник.

– На острове, – громким шепотом ответила Таурви.

Это меня удивило. Приятно удивило.

– Нашла что-нибудь интересное?

– Твой священник не врал. Они держат колдунов под той уродской часовней. – Таурви хихикнула. Голос демона сменился интонацией кокетливой девушки. – А вернее, держали под той часовней.

Я надел штаны.

– И что ты сделала?

– Я их освободила.

– Всех?

– Всех, хотя большинство из них были старыми и морщинистыми. И от всех несло гнильем. Женщины точно не в твоем вкусе.

– Как тебе удалось? Разве вам не запрещено совершать самим подобные действия?

– А я нашептала эту мысль одному стражнику, пока тот спал. Это сделала его рука, не моя. И сама идея тоже твоя.

В груди вспыхнул гнев.

– Патриарх Исидор создал Инквизицию как раз в тот год, когда я появился на свет. Этих колдунов сгоняли туда всю мою жизнь. Все они были идеально собраны в одном месте. Мы могли бы освободить их своими силами, дать возможность присоединиться к нам. Это принесло бы пользу и Компании, и нашему делу. – Я рассерженно взглянул на это создание. – А ты бросила жемчуг обратно в море.

– Ты преувеличиваешь. Их было не так много, как ты думаешь. – Она ответила мне злобным взглядом, глаза сузились, превратившись в жуткие щели. – И не воображай, что дело у нас с тобой общее. – Теперь она говорила только как древний демон. – Я творю что хочу по своим причинам.

Я переступил черту. Сыграл с этим существом в опасную игру. Нельзя забывать, что она считает меня своей фигурой в игре. Если вдруг увидит во мне игрока – скорее всего, мне конец.

– А ты знал, что их подземелье покрыто кровавыми рунами? – спросила демоница.

– Как такое возможно? Ведь кровавая магия для этих глупцов – кощунство.

– Руны были хорошо спрятаны, но именно они удерживали колдунов в заключении.

Получается, они использовали колдовство, чтобы сдерживать колдовство. Лицемеры. Но чего еще ожидать от этосианской церкви?

Я вздохнул – второе разочарование за сегодняшний день. Мои планы рушились из-за тех, кого я не мог контролировать. А ведь у меня, в отличие от них, благие намерения. Я хотел помочь всем. А Михей? А чего хочет Таурви? Только новых разрушений и бед.

– Я слышала, ты потерял свой ключ. – Таурви надула губы. – Что, у нас плохой день? Тебе нужен тот, кто со всем разберется?

На моих глазах ее форма начала изменяться. Она приняла облик Мары. Я не видел ни единого изъяна и не мог не смотреть на ее упругие округлые груди и родимое пятно между ними.

– Там, внизу, ты стал тверд как железо. – Даже голос звучал как у Мары. Она спрыгнула с ветки и приземлилась передо мной. – Я могу помочь тебе расслабиться.

– Если хочешь доставить мне удовольствие, тогда имитируй не Мару.

– Вот как? – Она потянулась к моему члену. Схватила его, и по моим венам разлился огонь. – Кто-то нравится тебе больше твоей нежной, добродетельной Мары? – спросила она.

– Михей Железный. – Мои руки задрожали от возбуждения, хотя я подавлял его изо всех сил. – Ты провела много времени в его комнате и наблюдала, пока он спал. Прими его облик, и я снова обрету ключ от Высокого замка.

– Знаешь, я могла бы принять форму Михея, хотя до сих пор меня не преподносили в дар императору. – Таурви хихикнула и ослабила хватку. – Мысль отличная. Ты полон сюрпризов, Васко деи Круз. – Она прижалась ко мне и нежно поцеловала в губы. – Именно поэтому ты так мне и нравишься.

От прикосновения знакомых губ я содрогнулся от удовольствия. Но, в отличие от поцелуя Мары, поцелуй Таурви был сладок как мед. Аромат подделки. Человеческий поцелуй одновременно и кислый, и сладкий.

– Сумерки ждать не будут. Я больше не могу медлить. – Я взглянул на затопленный мной муравьиный холм. Красные муравьи отчаянно пытались спасти его и гибли в желтой луже. – Дай мне свой ответ.

– Сперва ты дай свой. Я последовала за тобой с другого края земли, ожидая найти здесь нечто великое. В этой части света погода такая мрачная, и здешние люди этого не компенсируют. Что в этой печальной стране заставляет тебя идти к своей цели?

Мало кому пришло бы в голову задать мне этот вопрос. Что мной движет? Богатство и власть заполняют любую дыру, принимая любую форму. Но дыра остается и продолжает болеть.

Я решил открыть ей лишь половину правды, надеясь, что этого будет достаточно.

– Я долго жил здесь и знаю заразу, разрушающую этих людей. Это самая большая их ценность – этосианская вера. Чернь и знать одинаково вынуждены склоняться над страницами старой книги, каждая глава которой – мешанина безумных изречений людей, помешавшихся от сомы и белого лотоса. Мало того, этосианская церковь объявила себя единственным толкователем этого горячечного бреда, а все прочие оставлены на ее милость в надежде на спасение под ее руководством.

– До чего глубокое наблюдение! Но ты же здесь не просто как наблюдатель?

Она хотела, чтобы я открыл свой позор. Если это поможет заручиться ее поддержкой, я все открою.

– Когда-то я и сам страдал этой болезнью. И во имя этосианской веры причинял невероятную боль и взрослым, и детям. В своих снах я до сих пор слышу их крики. Их мольбы о пощаде и сейчас звучат у меня в ушах. Среди моих жертв были те, чье единственное преступление – видения. Видения о другой жизни и другом времени. Этосианская религия учит, что каждая душа уникальна, что она не возвращается из иных эпох и миров. И что верить в жизнь после жизни – ересь. Правда в Крестесе – преступление.

Таурви хихикнула в той же неприятной манере:

– Для чего заботиться об этой куче заблуждающихся глупцов?

– Потому что в них есть и огромный потенциал. Если мне удастся подчинить себе этосианскую церковь и Высокий замок, я начну исцелять людей от болезни. Придет время, и Крестес возродится в вере и могуществе. Но для этого я должен сломить два столпа, которые и поддерживают империю, и тянут ее назад. Это будет ужасное, кровавое время. Но итог стоит боли.

– Лишь для тех, кто переживет твое «ужасное кровавое время». – Таурви пристально посмотрела на меня темными глазами Мары. И улыбнулась податливыми губами Мары. – Мне нравится, как ты мыслишь, Васко деи Круз, ты единственный на миллион, и я не шучу.

Под деревьями потянуло холодом, и я потер руки. Если не отправиться в путь сейчас, мы не успеем добраться в Гиперион до темноты, и на дороге могут подстеречь разбойники.

– Так ты сделаешь, что я прошу?

– Да, – ответила Таурви. Голос Мары никогда не звучал так сладко. – Я перевоплощусь в завоевателя только ради тебя.

Мы съехали вниз с холма, и впереди показался Гиперион. Тысячелетие город сохранял ромбовидную форму, приданную ему строителями в честь необычного лица Цессиэли. Ромб делился на четыре района – императорский Высокий замок, владения этосианской церкви, особняки знати и место для всех остальных.

Сказать по правде, это были четыре города в одном, с воротами и крепкими стенами, ограждавшими каждую часть. Я направлялся к Высокому замку. Его ворота, носившие имя апостола Партама, выходили на северо-восток, откуда я ехал. Поскольку солнце опускалось на западе, ворота отбрасывали на нас длинную тень.

Мы прошли мимо каменных лачуг и деревянных торговых лавок перед воротами. Вокруг фруктов на одном прилавке жужжали мухи, да и серая кожица персиков в корзине торговца аппетита не вызывала. Тем не менее женщины в грязной одежде и с обветренными узкими лицами выстроились в очередь за покупками.

Добрый знак для купца. Урожай был скудным, что усугубила плохая погода и нехватка рабочих рук. Голодающими людьми управлять легче, лишь бы не уморить их, а я сомневаюсь, что Иосиас хотел это сделать, учитывая то, как неудачно началось его правление. Даже маленький мятеж – например, из-за хлеба – стал бы поводом для его дяди или кузенов ослепить его и занять его место.

У ворот стояли стражи с огромными ромбовидными щитами, их лица были закрыты забралами. Они нашли мое имя в списке.

– Высокий замок поручил нам сообщить, чтобы ты шел прямо в тронный зал, – сказал стражник.

Это меня удивило. Неужели император решил встретиться с нами сегодня вечером?

– Разумеется, – сказал я. – Подчиняемся приказам нашего государя императора.

За стеной эскорт, уже в более легких доспехах, провел нас по круто поднимавшейся улице к Высокому замку. Вымощенную камнем дорогу окружали сады, фонтаны и оливковые деревья. После долгого пребывания в Аланьи здешний ландшафт не производил впечатления. Аланийские сады красочнее, благоуханнее и наполнены восхитительными узорами из цветов. Настоящее искусство. Посещая Башню мудрости в Кандбаджаре, я заметил целые полки книг по садоводству.

То, что я сейчас видел вокруг, выглядело не формой искусства, а скорее отчаянным желанием заполнить пространство, и отнюдь не радовало глаза и нос. Я не мог сдержать разочарования.

Сам Высокий замок был более впечатляющим: древняя каменная крепость с шестью напоминавшими копья шпилями стояла на высоком холме, откуда с одной стороны открывался вид на город, а с другой – на белые воды Партамской бухты. Императорский Высокий замок не был столь же прекрасен, как Песчаный дворец Кандбаджара, Небесный дворец Костаны или Ночной форт Роншара – это все равно что сравнивать воина в доспехах с ребенком. Если бы я не видел еще и Пылающих стен Талитоса – такой высоты, что мы не могли стрелять поверх них из пушек, – возможно, я и почувствовал бы некоторый трепет.

Мы вошли через вторые ворота во внутренний двор с раскрашенным полом и высокой статуей Цессиэли, держащей свои четыре глаза в руках. Преисполнившись милосердия, она сорвала их с собственного лица и дала основателям империи – апостолу Партаму и его соратникам, чтобы они могли видеть «там, где не могут видеть другие глаза», и построить империю, которая не разрушится до тех пор, пока не будет перевернута последняя страница истории. Зная, на что способны вырванные глаза, я содрогнулся.

Наконец мы спешились и вошли в сам Высокий замок. Стены в нем были узкими и ничем не украшены, а потолки низкими и давящими, ничего общего с восточными дворцами. Но ведь это и был не дворец, а замок, выстроенный для того, чтобы выдержать самую жестокую осаду и чтобы его обитатели, правители Крестеса, могли выжить.

Мы прошли один зал за другим, каждый был освещен настенными факелами. Экскувиторы в царском пурпуре отворили перед нами двойную дверь, и мы вступили в тронный зал.

В отличие от остального замка, тронный зал был восхитителен, как любой из тех, в каких я бывал. Стены высотой в пять этажей украшали фрески в честь славы Двенадцати, а похожий на паука Малак разместился над самым троном, многочисленные пылающие глаза смотрели на нас с высоты.

Что касается трона, он парил. Что-то удерживало его в воздухе – может быть, невидимые нам шкивы, хотя сам механизм был известен немногим.

Помост с шипением опустился перед нами. Человек, сидящий на троне со статуями Цессиэли по бокам, был молод и светловолос. Как говорили, Ираклиус, его отец, заставлял людей ждать по шесть часов, прежде чем удостоить своим присутствием. Приятно видеть, что Иосиас не обладал таким надменным безразличием к чужому времени.

Я и семь моих спутников из Компании опустились на колени и положили руку на сердце, как принято в Крестесе. После долгого пребывания на востоке я чуть было не склонил голову, что было бы прискорбной ошибкой.

– Вы удостоились присутствия его императорского величества, правителя Крестеса, Диконди, Пасгарда и Саргосы, Светлейшего и победоносного властелина, экзарха ангелов на земле, первого камня церкви и хранителя святынь, благодатью Архангела милостивого императора Иосиаса из Первого дома Сатурнусов.

Геральд, безбородый молодой человек, похоже, кузен или племянник Иосиаса, огласил урезанный список титулов. Говорят, пока дочитают полный, можно доплыть до Никсоса.

– Прошу вас, встаньте, – сказал Геральд. – Можете говорить.

Мне не предложили поцеловать подол императорской мантии – такой жест предназначался лишь для знатных посетителей. Видимо, придется заслуживать важное положение в его глазах.

Я встал.

– Мое имя Васко деи Круз, я капитан «Морской горы», судна саргосской Компании Восточных островов. Для нас огромная честь предстать перед нашим государем императором. Полагаю, ты получил мои дары?

Я почувствовал, что на лбу выступил пот. Таурви было сказано лететь к кораблю с сокровищами, чтобы при разгрузке люди Иосиаса обнаружили среди золотых слонов и Михея. Но она часто поступала так, как ей хотелось, а не как я просил.

– Ты не был бы здесь, если бы я не получил твой дар, – сказал Иосиас. – Как тебе удалось изловить Михея Железного? Я хотел бы услышать, как купец поймал в сети завоевателя.

– Он скрывался среди наемников Черного фронта, – ответил я. – Должно быть, они не поняли, что это он.

– Опять этот мерзкий Черный фронт. – Иосиас подался вперед на троне. – Они боготворят этого человека и даже назвали свое сообщество в его честь, хотя он был их врагом. Но если даже они не узнали его, то как узнал ты?

– Я встречал Михея Железного еще в молодости. Увидев падшего ангела, никогда не забудешь его лицо.

Я высказал достойное подобие правды, что редко случалось со мной в разговоре с правителями.

– Пока меня одевали сегодня утром, я слушал рассказ пажа о твоих деяниях. – Иосиас чуть улыбнулся. – Как вышло, что священник стал бродячим торговцем?

– Я хотел видеть славу Архангела по всей земле.

– Увидел?

Я вспомнил о Пылающих стенах. О гавани Коварных отмелей и Аматоло. О Морских туманах и Глотателях. И все это было весьма далеко от святости.

– Я путешествовал по морям. То, что я видел, лишь усилило мою веру, и я возношу благодарность Архангелу за это благословение. Кроме этого, из каждой страны я возвращаюсь с дарами. Я хочу разделить их с тобой и с правоверным народом Крестеса.

– На наших рынках всегда рады вашей Компании. Но, очевидно, ты хочешь чего-то еще, иначе не преподнес бы в дар моего врага. Что я могу для тебя сделать, Васко деи Круз?

Пот капал с моего носа.

– У нас есть огромный объем товаров, которые требуется разгружать. С другой стороны, крестейские рудники полны ценных металлов, востребованных в других землях. Таким образом, золото потечет в обе стороны. Я уверен, что ты, как мудрый правитель, знаешь, что торговый баланс есть самое благословенное состояние дел. Но для поддержания такого баланса нам требуется земля, где мы сможем расселить людей Компании и выстроить новый порт, достаточно крупный для сделки, которую хотим совершить.

– Разве наш порт здесь, в Гиперионе, не достаточно крупный?

– Нет, государь император. Если ограничиться портом Гипериона, нам потребуется много лун на разгрузку, и за это время большая часть товаров испортится. Если ты позволишь нам выстроить новый порт менее чем в дне езды отсюда, я завалю твои улицы специями и фарфором. Даже нищие будут красоваться в шелках. – Я опять опустился на колени и положил руку на сердце. – Клянусь Архангелом и Двенадцатью святыми, что ни одна душа не останется голодной. Мы заполним зерном все амбары отсюда и до Пасгарда. Бушель пшеницы будет стоить десятую часть от того, что стоил, когда на этом троне сидел твой отец.

Иосиас в раздумье опустил взгляд, и тогда я заметил, что император босой. Я припомнил, что таков был обычай апостола Партама. Он смотрел на собственные босые ноги, таким образом напоминая себе, что по-прежнему человек, несмотря на почет и высокий статус.

– Ты поешь такую сладкую песнь, – сказал император. – Честно говоря, с тех пор, как вернулся в эти стены, я не могу спать и всю ночь беспокоюсь о судьбе людей. Сквозняки в этих залах все холоднее. А ученые говорят, что урожай ничтожен и каждый восьмой не переживет эту зиму.

Он был добрым человеком, этот Иосиас. По его измученному лицу было видно, как сильно он тревожится о нуждающихся.

– Это так печально. Подлинная трагедия. – Он сурово взглянул мне прямо в глаза. – Но именно она и нужна Крестесу.

– Прошу прощения? – удивился я.

– Страдание делает нас сильными – это как огонь, выжигающий сор из золота. А такие излишества, как ты описываешь, лишь ослабят нас и откормят для сирмян, которые придут поживиться.

Я старался скрыть удивление.

– Прости, государь император, но как же вы будете воевать с сирмянами, когда армия и народ умирают от голода?

– Наше чрево наполнит вера. Или ты забыл священные песнопения?

Я едва мог поверить своим ушам. Было ясно одно: взывать к его здравому смыслу – все равно что плыть по морю против ветра. Благочестие полезно в разумных дозах. Но когда тонешь в нем, как этот человек, оно туманит разум, подобно жинже.

Этот день, похоже, станет одним из самых неудачных в моей жизни. Если я не исправлю курс корабля, мы окажемся в водовороте, который сами и создали.

– Твой народ окружен неверными всех сортов, – сказал я. – Твою землю топчут племена рубади и отряды наемников, поклоняющихся только золоту...

– А кому поклоняется твоя Компания?

– Архангелу, как и вы.

Взгляд Иосиаса стал лишь пронзительнее.

– Ты, должно быть, отплыл в Крестес много лун назад. Дай-ка угадаю – в тот день, когда узнал, что умер мой отец?

Он не ошибся. Мы действительно начали приготовления к этому рискованному предприятию в тот самый день, находясь в порту Вахи, самого западного города Аланьи. А победа сирмян на Сир-Дарье только сделала наше стремление более неотложным. Ведь возможности никого не ждут, как и сумерки.

– Старый яростный лев наконец-то пал, – продолжал император, – и ты решил, что найдешь на троне мяукающего детеныша. Жаль тебя разочаровывать, но Крестес не какая-то блудница, которую можно купить за блестящих слонов. Нет, пока на троне сидит Сатурнус. Может быть, благодаря Михею ты и купил эту встречу, но Священная империя не продается.

– Светлейший, я не прошу Священной империи, только клочок земли.

– Светлейший? – Иосиас задрал ступни так, что подошвы оказались прямо перед нами. – Селукская манера обращения. Ты пробыл на востоке так долго, что сам запутался? Думаешь, мы такие же, как те беспутные царства? – Он усмехнулся и покачал головой. – Похоже, священник в тебе потерялся в море. Я вижу перед собой лишь неверного, который желает вести дела в моих владениях, будто он здешний лорд. Ты думаешь обольстить меня своими кораблями с сокровищами, чтобы я даровал тебе имение, как даровал представителям самых древних семей, чей род восходит к апостольским временам? Чья кровь оросила ту землю, которую они берегут?

Я почуял запах вонючих ног, хотя при таком расстоянии между нами, вероятно, это было лишь воображение.

– Мы хотим торговать в подходящем месте. И ничего больше.

– В подходящем месте. – Иосиас неожиданно встал. – Позволь научить тебя кое-чему прежде, чем прогнать с глаз долой. Мой отец правил так долго именно потому, что умел поддерживать равновесие. Лорды владеют землями, но не могут иметь ни войска, ни кораблей. У воинов есть армии и корабли, но землей распоряжаться они не могут, а в дальнейшем я запрещу им распоряжаться и кораблями, чтобы безрассудство Михея не повторил какой-нибудь другой честолюбивый безродный пес. У торговцев есть корабли, зато нет ни армии, ни земель. У каждого из вас есть границы, и вы должны оставаться внутри них. Только я, император, могу иметь все.

– Я понимаю, но...

– До меня дошли вести, что Компания контролирует огромную территорию в нагорье. Вы похожи на взгромоздившегося на гору пса, который истекает слюной, глядя на лежащий внизу кусок сочного мяса. Не бывать тому, чтобы с гор на меня глазели страдающие манией величия торгаши. Вы передадите свои владения императорской армии.

Мы много лун сражались против Черного фронта, чтобы захватить эти территории. Об их передаче не может быть и речи.

– Мы заплатили за эти земли кровью. Ты сам говорил, что крестейская кровь бесценна. Наша тоже.

Мне хотелось уйти отсюда, оказаться за дверью. Вернуться в деревянный покой «Морской горы».

Но я не трус. Я сталкивался лицом к лицу с султанами и набобами. Я смогу противостоять императору.

– Ты мне отказываешь? – Иосиас сделал шажок ко мне. – Я повторю еще раз, последний. Передай занятое вами нагорье императорской армии.

Я заглянул прямо в яркие карие глаза:

– Мы их не отдадим.

Он отвернулся:

– Отныне саргосской Компании Восточных островов не дозволено использовать порт Гипериона. Я направлю проверяющих в ваши конторы в Саргосе, чтобы убедиться в правильной уплате налогов со дня основания этой Компании. Надеюсь, ваши документы в порядке.

– В дни основания Компании Саргоса даже не подчинялась Крестесу, – с сомнением сказал я.

– Саргоса подчинялась Крестесу с момента закладки первого камня. Вы мои слуги, и ничего более. Когда мое войско прибудет в горы, мы постараемся, чтобы вы больше об этом не забывали.

Похоже, он хочет нас уничтожить. Мы могли сделать его богатейшим правителем на земле. Но этот босоногий глупец настаивает на собственном выборе.

Теперь наш черед показать ему последствия неправильного решения.

7. Михей

В предместья Гипериона мы приехали голодными и уставшими, когда солнце тонуло в равнинах на западе.

Луговые ворота выходили на юго-восточные равнины, питавшиеся водами Партамской бухты. Металлические ворота шириной в десять лошадей и высотой в пять были открыты и не охранялись, приглашая войти любого желающего.

Мы застряли в толпе. Воняло немытым телом и сточными канавами. Мы находились в Ступнях, одном из четырех районов Гипериона. Император жил в Голове, Сердце служило домом этосианской церкви, а Ладонь предназначалась для лордов, князей и экзархов.

Все остальные жили здесь, в Ступнях, хотя район не так уж плох, каким казался на первый взгляд. Здесь были и приятные, и не очень приятные места. Дома стояли невпопад, часто перегораживая улицы, потому что люди строили здесь что хотят и где хотят. Пока не наступаешь никому на ноги, ты мог делать с арендованным участком все что заблагорассудится, невзирая на указания имперских чиновников. Здесь же находился и порт, яркие паруса украшали восточный горизонт.

Мне нравились Ступни. Многочисленные воспоминания юности об этом месте скрашивали мне печальные времена. Я знал, в каких постоялых дворах стены в кровавых пятнах и водятся клопы в постелях, а в каких нет. Вот только денег у нас не было ни на те ни на другие.

– Можно продать вот это. – Мара показала надетый на тонкое запястье браслет из золотых слонов с крохотными сапфировыми глазками. – Его дал мне Васко. Сказал, это подарок какого-то набоба, а значит, он стоит приличных денег.

Я никогда не встречался с набобом, но видел сокровищницы дожа Диконди. Говорили, что в тех сокровищницах лежат драгоценности, созданные из звездного огня. А этот браслет вполне уместно смотрелся бы среди захваченных у дожа богатств.

Мы стали искать ювелира. Пришлось идти пешком в приличную часть Ступней, прилегавшую к высокой стене, которая отделяла ее от Головы. Потребовался час, чтобы пройти через весь город, и к тому времени мы вчетвером уже были готовы просто упасть на мостовую. На Принципа бросали странные взгляды: не часто увидишь десятилетнего ребенка с аркебузой за спиной. По крайней мере, не здесь. В племенах рубади в приграничных землях такое было не редкостью.

Мы нашли лавку, наполненную недавно отполированными драгоценными камнями и металлами. Продавец говорил со стальным семпурийским акцентом. Лавку охранял десяток мужчин с арбалетами. Вывеска гласила «Дукас и сыновья».

Я предоставил Маре торговаться, а сам ждал с детьми. Я умел только брать, а не торговать, продавать безделушки на рынке – женская работа. Мара вернулась от ювелира с кожаными мешочками, в которых лежали золотые, серебряные и медные монеты.

Я взял золотую. На меня смотрели лицо Иосиаса и четыре глаза Цессиэли. Безвольными руками Иосиас прижимал к груди императорский скипетр.

Монета весила меньше привычного.

– Видимо, это солидус половинного веса, – сказал я. – Клянусь, монеты с каждым годом становятся все легче.

– Новый стандарт. – Мара спрятала кожаные мешочки в купленную у ювелира сумку. – И виноват в этом ты.

Ну конечно, кто ж еще. Мои войны поглотили больше золота, чем экзархат Семпурис добыл за десять лет.

– Но я почти победил. Мы проиграли из-за Ираклиуса.

– И что же ты завоевал?

– Земли, принадлежащие нам по праву. В отличие от золота, территории не добыть на рудниках. И в лавке не купишь. Их можно только заработать кровью.

– И что же в конечном счете ты заработал, пролив столько крови?

Мне не нравился ее насмешливый тон, как и презрительный взгляд. Но Мара – не один из моих воинов. Я не могу ее приструнить.

– Ничего, – признал я.

Мимо с хохотом прошла группа моряков, от них несло потом и солью, а на боках раскачивались толстые кошельки.

– Неправда. Твое кровопролитие принесло много горя двум континентам. Не прибедня... – Глаза Мары округлились. – А где дети?

Я обернулся. Они только что стояли за нами, а теперь пропали. Я посмотрел в одну сторону и в другую, но не заметил их в толпе.

– Ана! Принцип! – в панике закричала Мара.

– Тсс! – сказал я. – Не привлекай внимания.

Проигнорировав мои слова, она продолжала кричать:

– Ана! Принцип!

Я бегом проверил прилегающие улочки и переулки. Проклятье! Дети такие непредсказуемые, непонятные существа. На боковой улице я чуть не столкнулся со священником, который рассматривал прилавок с церковной утварью. Мое внимание привлек кусок черного металла. Он напомнил о моей металлической руке.

– Ана! Принцип! – не унималась Мара.

Я помчался по другой боковой улице, где располагались портные. Платья и халаты всех расцветок из всевозможных тканей, от мягчайшего шелка до самой суровой шерсти, висели на деревянных манекенах, выстроившихся вдоль улицы, как армия в засаде.

Я грубо растолкал покупателей. В конце улицы я заметила мальчика и девочку. Ана держала подол платья, а Принцип стоял рядом и озирался, словно охранял ее.

Из переулка к нам спешила Мара.

– Клянусь Архангелом! – Покрасневшие лоб и щеки Мары покрылись потом. – Думаешь, ты причинила мне не достаточно страданий?

Ана молчала, не спуская глаз с платья.

– Не уходите далеко, – добавил я. – Нас наверняка ищут люди Васко. Они могли вас схватить.

– Я сама справлюсь с дочерью. – Мара схватилась за стену, чтобы не упасть. – Можем мы просто найти место для ночлега?

Но Ана вцепилась в платье.

– У нас же найдется лишний солидус? Это платье мне как раз впору.

– Ты совсем выжила из ума? – сказала Мара. – Чем я заслужила такую пустоголовую дочь?

Ана помрачнела:

– Прости, мама. – Она отпустила платье. Я никогда еще не видел ее такой угрюмой. – Не знаю, что на меня нашло. Я увидела деревянные статуи со всей этой одеждой и... Прости.

Быть может, она никогда не бывала в таком ослепительном городе. Завтра у них еще будет время им восхититься, когда мы немного отдохнем.

– Я знаю тут одно место неподалеку, – ответил я. – Пуховые перины. Свежие оливки и козий сыр на завтрак. А на той же улице есть общественная баня.

По крайней мере, насколько я помнил. Я не бывал здесь уже лет пять.

– Настоящий рай. – Мара стерла рукавом пот с лица. – Давай уже пойдем туда, пока я не рухнула замертво.

Все оказалось именно таким, как я запомнил, вот только хозяева сообщили, что больше не подают завтрак, потому что оливки за год подорожали в пять раз, а козьего сыра теперь в Ступнях и в помине не сыскать.

Мы заплатили за одну комнату и стойло для лошадей. Мара, Ана и Принцип спали на кровати, а я на полу. Сон свалил всех нас без промедления. Мне снился дождь с темными как смола каплями, который потоком хлестал мой галеон «Морской клинок». Эдмар, Зоси, Беррин, Айкард, Орво – все мои друзья тонули в этом дожде.

Я проснулся дрожа. Через окно на меня смотрела убывающая луна. Мара, Ана и Принцип еще спали, переплетя во сне руки и ноги.

– Что я такое делаю? – прошептал я себе под нос.

Я не несу за них ответственность. К тому же они меня ненавидят. Мне следует просто уйти сейчас же. Найти корабль и убраться куда-нибудь подальше.

Я пожертвовал всем ради империи, а империя меня ненавидела. Что я здесь забыл?

Но я слишком устал, чтобы двигаться. Спина и пах болели после целого дня в седле. И я снова провалился в сон, а в груди по-прежнему кипели злость и печаль.

Мне снились Ашери, Элли и Принцип в пустыне. Шел дождь из костей, в котором они утонули.

Я снова проснулся дрожа. В предрассветные часы небо окрасилось в мрачно-синий цвет. Ана и Принцип еще спали, но Мара уже нет.

Я поспешно встал, вышел из комнаты и оглядел коридор.

Мара села на стул в дальнем углу у окна. Ее глаза были мокрыми, как будто она плакала.

– Ты шумно спишь. – Она вытерла нос рукавом.

Я сел напротив.

– Надеюсь, я тебя не разбудил?..

– Дурацкая привычка – вставать с петухами. В монастыре ее вбивают намертво.

– Пойду поищу чего-нибудь поесть. Я быстро. Вернись в комнату и запри дверь. – Я протянул ладонь. – Дай мне пару медяков. Или даже серебро, учитывая, как все вздорожало.

– Думаю, ты уже сделал для нас достаточно. – Она окинула меня яростным взглядом.

Она не могла не знать, что Васко схватит ее и детей, если меня не будет рядом. У него были парящие глаза для слежки и много людей под командованием. Я не мог их покинуть, разве что ненадолго.

– Вы в опасности.

– Мы не твоя собственность, чтобы нас оберегать.

Я замолчал. Она была права, я не мог объяснить свои действия даже себе, не то что ей.

– Ты использовал Принципа для помощи с побегом, – продолжила она, – а он настоял, чтобы ты взял меня с дочерью, и я рада оказаться на свободе. Но почему ты до сих пор здесь?

– Может, мне просто некуда идти.

– Ты ведь помогаешь нам не потому, что такой святой. – Мара покачала головой. – Ты скрываешь свои истинные намерения.

– Ты тоже многое скрываешь.

– Да, потому что у меня нет причин тебе доверять.

– И у меня нет причин тебе доверять.

– Так мы ни к чему не придем.

Я вздохнул. Слишком многое я мог бы рассказать. Слишком много причин это скрыть.

– Ты знаешь, кто родители Принципа? – спросил я.

– Откуда ты знаешь, что он не мой сын?

– Ты его воспитываешь, но ты не его мать. Это видно.

Открылась дверь дальше по коридору, вышел моряк с болячками от цинги на носу и щеках и спустился по лестнице.

Мара скрестила руки на груди и уставилась в пол.

– Я не знаю, кто его родители. Он просто очередной сирота, выращенный в монастыре.

Их история для меня была как фреска с выцветшими фрагментами.

– Монастырь... Ты о том, где были мы?

Мара кивнула.

– А что произошло с другими сестрами и сиротами?

– Черный фронт продал большинство из них рубадийским работорговцам.

– А вас троих почему не продали?

– Принцип произвел на них впечатление своей меткостью, и его оставили. – Мара отвернулась. – А я... Я спала с их командиром, и он оставил меня при себе. И конечно, я настояла на том, чтобы Ану тоже не продали.

– Понятно. Отец Аны – Васко, верно?

– Думаешь, я переспала с половиной мужчин Крестеса? Конечно, он ее отец. Но только по крови. Ему будет плевать, если она вдруг упадет в водопад на краю земли.

Странно слышать такое.

– Он к ней не привязан?

– Он больше привязан к своей кашанской лошади. – Мара сжала запястье. На нем до сих пор остался отпечаток проданного браслета. – Он дал мне тот браслет. И сказал, что, как только я приду в себя, меня будет ждать корабль, набитый сокровищами. А знаешь, что он подарил Ане? – Мара развела руками. – Ни словечка, ни взгляда.

Ну и свинья этот Васко. Значит, я верно его оценил.

– Что означает «как только ты придешь в себя»?

Она снова отвернулась:

– Наверное, как только я снова буду с ним.

– Так почему ты до сих пор не с ним? Почему бежишь от человека, который собирался подарить тебе целый корабль с сокровищами?

Где-то вдалеке закукарекал петух. Обычно на заре заливается целый хор, но этот петух кукарекал в одиночестве.

– Он жестокий человек, а я сыта жестокостью по горло. – Мара поежилась. – Командир Черного фронта... Когда Васко занял монастырь, в ту самую ночь, когда появился ты, он отрезал командиру Черного фронта... – Она опустила взгляд на мой пах.

– Продолжай.

– Отрезал и скормил ему у меня на глазах. – Рука Мары задрожала, и женщина схватила ее, чтобы это прекратить. – Узнав, что ко мне прикасался другой мужчина, Васко был в бешенстве. Я пятнадцать лет его не видела. С тех пор как он сделал мне ребенка, когда мне было столько же, сколько сейчас Ане, и бросил нас на произвол судьбы. Какие права у него на меня остались?

Я тяжело вздохнул:

– Право сильного.

– Возможно, ты совершил акт милосердия, убив моего мужа в Диконди. Иначе кто знает, что сделал бы с ним Васко. – Глаза Мары увлажнились. Вряд ли такая мысль сделала ее счастливее. – Похоже, на тебя это не произвело впечатления?..

Слишком много яда в ее словах.

– Не произвело впечатления?

– Все в Крестесе знают, как ты поступил с семьей сирмянского шаха. Ты так гордо бахвалился этим перед Красным Ионом. Но скормить человеку его же гениталии – это такая мелочь для великого Михея Железного.

Я закрыл глаза и услышал вопли жен и детей Мурада в саду, который я полил их кровью.

– Но ничего. – Ее голос вдруг стал нежным. Почти материнским. – Я жестока не меньше. – Она всхлипнула и закрыла глаза руками, и по ее ладоням потекли слезы. – Слова, которые я говорила дочери... За это я должна гореть в аду.

– Ты о том, что ты сказала, когда она потерялась из-за платья и напугала нас?

Мара кивнула и вытерла слезы рукавом. Я вспомнил, что она сказала Ане: «Думаешь, ты причинила мне не достаточно страданий? Чем я заслужила такую пустоголовую дочь?»

– У нее ведь такой возраст, да? – сказал я, понятия не имея, как ведут себя девочки ее возраста. Я мог лишь вспомнить собственную юность. – Для нее весь мир – это яркая игрушка. Когда-то все мы были такими.

– Ты прав. Она не виновата в том, что случилось.

В чем именно она не виновата?

И когда Мара вытерла новые слезы, меня внезапно осенило. Ей было не только больно, но и стыдно. Она сказала это дочери не чтобы отругать, а чтобы ранить.

– Когда позавчера ты рассказывала мне про мужа, кое-что меня удивило. Диконди ведь не на пути от Нисибы в Киос. – Во рту у меня внезапно пересохло. – Почему твой муж оказался там в день захвата города?

– Ей понравились цветы, которые там растут. Она увидела их в какой-то книге. Желтые тюльпаны. Мой муж хотел привезти ей цветы.

Так, значит, из-за меня убили хорошего человека. Того, кто так сильно любил дочь другого мужчины. В мире должно быть больше таких, как он, и меньше таких, как я.

Наверное, Ана винит себя. А Мара винит Ану. Пятнадцатилетняя девочка не должна носить такое бремя вины, своей и чужой.

– Мара... Если хочешь, вини в этом меня. Но девочка... – Слова застряли у меня в горле, и я покачал головой. – Купи ей то платье.

Мара засмеялась. Так нежно, словно ласкала струны арфы.

– Куплю. Может, и Принцип тоже что-то захочет. Они должны получать удовольствие от мира, пока он для них лишь яркая игрушка, прежде чем горе смоет краски. – Она снова стала серьезной. – Скажи, что ты знаешь о его родителях?

Я вспомнил Кеву, наставившего на меня аркебузу, чтобы застрелить в Лабиринте.

– Его отец – янычар, верный шаху Сирма.

– Откуда ты знаешь?

– Слишком долгая история. Но я знаю. Знаю.

Мара кивнула, как будто поверила.

– А его мать?

Как описать Ашери? Как изобразить ее в лучшем виде?

Я не мог подобрать слова. Просто смотрел на Мару, проглотив язык.

– Отец дорожил бы им, – сказал я. – Он хороший человек.

Айкард упоминал, как горевал Кева из-за смерти Элли. Он любил мою дочь. И любил бы своего сына.

Я обязан хотя бы отдать ему должное, забрав Элли.

– Ты хочешь увезти Принципа в Сирм? – спросила Мара.

Я уставился в окно. Над горизонтом показалось далекое и тусклое солнце. Но стало достаточно светло, чтобы увидеть блестящие и красные в рассветных лучах воды Партамской бухты.

– Не знаю, – ответил я.

– Возможно, тебе стоит поговорить с мальчиком.

Я кивнул.

– Давай я сначала найду нам что-нибудь на завтрак. – Я протянул руку. – Дай мне немного серебра. Я по-быстрому куплю все необходимое.

Мара вернулась в комнату и заперла дверь. Я не терял постоялый двор из виду – скорее всего, Васко отправил людей в погоню за нами и они в городе. А может, даже в этом самом постоялом дворе. Если кто-нибудь попытается вышибить дверь, Принцип выстрелит, и я пойму, что пора бегом возвращаться.

На ближайший рынок только что привезли свежевыловленного тунца, но цена меня поразила. Даже на деньги от браслета мы не сможем питаться так же хорошо, как в качестве пленников Васко. Хотя он и не кормил Мару блюдами со своего роскошного стола. Надо будет расспросить ее об этом. Она многое мне поведала, но я не мог понять, зачем Васко понадобилось травить и морить голодом женщину, к которой он был так привязан.

Я купил черствый позавчерашний хлеб по цене свежего. Да и качество было вполовину хуже. Но хотя бы без плесени, так что есть можно, в особенности с медом или сыром. Я нашел продавца оливкового масла и решил, что оно подойдет.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто продает информацию? – спросил я торговца маслом, лысого парня с короткими и толстыми пальцами.

– Какого рода информацию?

– О том, что происходит в мире.

– В какой его части?

– На востоке.

Он указал на человека, стоящего под пурпурным навесом с узором из звезд и полирующего выставленные на продажу безделушки.

– Дамиан любит поговорить. Даже денег с тебя не возьмет. Но ты должен что-нибудь купить, иначе он нагородит кучу лжи.

Я подошел к тому прилавку. Я не знал названий и половины устройств, которые он продавал. Золотая гравировка на флейте явно была восточной, как и кольца с драгоценными камнями.

– Они принадлежали известным эджазским пиратам, – указал он на кольца. – Пираты спрятали ломящийся от сапфиров сундук на острове восточнее Никсоса. Видал что-нибудь подобное? – Он ткнул в сапфиры. – Вблизи сияют как голубые звезды. И чем ближе подходишь, тем пронзительнее цвет. Он приведет тебя прямиком к зарытому кладу.

– И как же такое чудо оказалось под твоим навесом? – шутливо сказал я.

– Всякие диковины находят путь к моей лавке, как река находит путь к океану. – Он хохотнул. В его зубах было столько же дыр, сколько и в истории. – Жаль ты не пришел вчера.

– Почему это?

– Я как раз продал последнюю часть тела Архангела.

– Тела Архангела?

– Ты разве не слышал рассказов? А стоило бы.

Я положил на стол серебряную монету и указал на флейту.

– Друг мой, эта флейта принадлежала самому шаху Аламу, отцу кашанского шаха Бабура. Он любил играть на ней, когда кормил павлинов в саду удовольствий. И павлины танцевали под мелодии флейты.

– Сильно сомневаюсь. – Я положил на стол еще одну монету. – Но ты и впрямь нарисовал замечательную картину. Скажи, о каком «теле Архангела» ты говоришь?

Дамиан взял две серебряные монеты и придвинул флейту ко мне.

– Я так понимаю, ты только что спустился из какого-то монастыря в нагорье, иначе уже знал бы. Люди привозят эти черные куски с востока и говорят, что это тело нашего господина. – Он понизил голос. – Говорят, Архангел явил себя над Ангельским холмом и отдал свое тело.

Странная история, но в Костане я видел и более странные вещи.

– Так эти черные куски и есть тело Архангела? – спросил я.

– Только не разболтай, что об этом тебе рассказал Дамиан. Священники говорят, это ересь, а язык мне еще пригодится. Но если хочешь купить, приходи завтра.

Придется мне так и сделать.

– Скажи, в тех историях, которые ты слышал, никто не пел про янычара по имени Кева?

Дамиан поднял брови и улыбнулся:

– А, я слышал это имя. Великий сирмянский воин. Говорят, он надел маску и стал магом.

– А что еще говорят?

– Говорят, он преследовал призрака в Лабиринте. Говорят, он до сих пор ее преследует, свою давно потерянную любовь, но его кожа сгниет и спадет с костей, прежде чем он ее найдет.

– Так с тех пор никто его больше не видел?

Дамиан хмыкнул:

– Человека, который входит в Лабиринт, никогда больше не увидят.

Это не так. Я вошел в Лабиринт, и сейчас Дамиан меня видит. Быть может, Кеве не так повезло.

– Кошмарная история, – сказал я.

– Я рад, что тебе понравилось. Как тебя зовут, приятель?

– М-м... Малак. Так ты прибережешь для меня кусочек тела Архангела?

– Тогда приходи поскорее. – Он улыбнулся дырявыми зубами. – Некоторые готовы неделю не есть, чтобы получить хоть крохотный кусочек. Долго я его придерживать не буду.

Я отдал флейту Принципу. Мы вчетвером набросились на хлеб с оливковым маслом. Настоящий вкус Крестеса.

После этого мы отправились в баню. Мы с Принципом наслаждались горячим бассейном и парной. Мне даже сделал массаж человек, называющий себя борцом.

Когда я одевался, вошел глашатай, звоня в колокольчик. Он был в пурпурной одежде, на его золоченых латах красовалась имперская печать с Цессиэлью.

– Слушайте, слушайте! – прокричал он громовым голосом. – Повешение изменника и насильника у часовни Апостола Лена. Приглашаются все!

Часовня Лена находилась в центре города, на стене, разделявшей четыре района. Именно там когда-то был постоялый двор Лена из знаменитого стиха «Ангельской песни», и это всего в минуте пути от бани.

– Кого вешают? – спросил я у обрюзгшего старика, замотанного в полотенце.

– Глашатай не сказал, – ответил он с мелодичным пасгардским акцентом. – Уже много лет перед часовней Лена никого не вешали. Видать, кто-то упорствующий в грехе.

У входа сидел Принцип и играл на флейте. Мелодия получалась нежная и полная надежды, хоть и не совсем стройная.

– Ты когда-нибудь видел повешение? – спросил я.

Он взял неверную ноту.

– Говорят, неплохой способ умереть.

– Кто так говорит?

– Люди, молящие о смерти.

Из женской бани вышла Мара, и выглядела она куда краше, чем раньше. От нее пахло лавандой.

– Ты слышал? – спросила она.

– Кого-то повесят. – Я понурил плечи. – Говорят, неплохой способ умереть.

Вслед за матерью неслышно вышла Ана и уставилась на меня, в ужасе распахнув глаза.

– Не кого-то, – сказала Мара, выглядящая гораздо более решительной, чем утром. – А тебя.

Мы поспешили на площадь у стены, на которой стояла часовня Лена. Толпа была такая плотная, что мне чуть ли не пришлось расталкивать зевак.

У виселицы стоял однорукий человек болезненного вида. Он был светлее меня, но очень похож. На его шее была крепко затянута петля. Как только откроют люк, на котором он стоял, приговоренный умрет за считаные секунды.

Толпа плевалась в него ненавистью, смеялась над ним и кидала гнилые яблоки и фиги. Грохот стоял оглушительный.

– Правосудия! – ревела толпа. – Правосудия!

В этих криках я не слышал Мару. Пришлось поднести ухо к ее губам.

– Это грязная затея Васко, – сказала она.

Толпа уплотнялась, и вскоре мы вчетвером оказались среди обширного потока разъяренных крестьян, купцов и уличных торговцев. Я всегда знал, что жители Гипериона в полной мере наслаждаются публичными зрелищами, даже если иногда это приводит к давке, в которой гибнут десятки человек. В такой огромной толпе все могло окончиться и гораздо печальнее. Сотни лет назад, когда были популярны гонки на колесницах, народ сжигал города и даже свергал императоров, когда их любимая команда проигрывала.

Я надеялся, что присутствующие на казни не будут так неистовствовать.

Дверь часовни Лена открылась. По ступенькам небольшого куполообразного здания спустился знакомый священник и подошел к виселице. Его седая борода блестела от масла, а одно ухо отсутствовало – моими стараниями. На священнике была шелковая ряса кремового цвета, а на головном уборе со шлейфом вышита эмблема Архангела в виде одиннадцати крыльев.

Патриарх Лазарь воздел руки. Он стоял лицом не к нам, а к зрителям с другой стороны стены, в квартале Ладонь, где жили высокородные.

Толпа притихла.

– Решение казнить этого человека было принято после глубоких раздумий, – сказал патриарх. – Ваш государь, император Иосиас, Меч и Щит этосианской церкви, приберег это наказание только для самых черных душ, омрачающих даже небо, под которым они живут. Этот человек виновен в измене, предательстве, прелюбодеянии, изнасиловании, разбое и многих других преступлениях, и, если бы я стал перечислять все, цветы в саду часовни завяли бы раньше, чем я закончу.

Как благородно с его стороны опустить самые злейшие мои преступления: как я зарезал наложниц и детей шаха, убил своего брата Зоси с помощью кровавой магии.

– В нашем мире человек может умереть лишь единожды, – продолжил Лазарь. – Но в загробной жизни он умирает множеством смертей, причем таким странным и жестоким способом, что и вообразить невозможно. Те, кто пострадал от деяний осужденного Михея, сына Тенвана, трактирщика из города Иора, найдут истинное правосудие не здесь, а в зале суда Принципуса.

Здесь они точно не найдут правосудия, это верно. Потому что человек на виселице – не я. Как удалось найти кого-то настолько похожего?

Разве что это колдовство. Может, человек на виселице поменял личину?

Но глаза у него точно были как у меня. Не считая более светлой кожи, между нами невозможно было заметить разницы. Хотя я плохо знаю свою внешность.

– Именем императора Иосиаса и моей властью патриарха этосианской церкви приговариваю этого человека к смерти через повешение. Мы отправляем его на суд Архангела.

Люк открылся. Приговоренный упал, и его шея громко хрустнула. Зеваки по обе стороны стены радостно заулюлюкали.

Безжизненное тело Михея, сына Тенвана из города Иора, раскачивалось на утреннем ветерке.

8. Васко

Когда с фарсовой казнью было покончено, над городом собрались тучи. И я увидел на сером небе мерцающую туманную звезду.

«В Ступнях», – сказал мне узор из огней, и это все, что мне нужно было узнать. Скорее всего, глазу Красного Иона непросто следовать за ними в ту часть города, не рискуя быть подстреленным из арбалета или выклеванным воробьями.

Я повернулся к Двум Аркебузам.

– Мара и Михей где-то в Ступнях. Иди туда и отыщи их, но осторожно. – Я махнул шестерым остальным. – И вы тоже.

– Капитан, ты будешь совсем один. – Две Аркебузы поморщился. – Мне не нравится оставлять тебя с этими... мерзавцами.

– Я справлюсь. Имей в виду, Две Аркебузы, – никакого насилия. Если Михей от них не отступится, дай мне его уговорить. Устрой нам встречу в часовне Лена. В любом случае я буду ждать тебя там.

Все священники, лорды, евнухи и прочие люди, собравшиеся, чтобы насладиться казнью, теперь обернулись, восторгаясь туманной звездой, которая, вероятно, еще некоторое время продолжала мигать.

– Это знак, – сказал какой-то священник. – Архангел нами доволен. Это значит, что мы загладили зло, сотворенное Михеем Железным.

Я лишь усмехнулся себе под нос. Нет никакого знака, а есть торгаш-альбинос, а также зеркала и линзы, с которыми он любит играть.

Сад наполнили молитвы и песнопения. Ничего не поделаешь, приходилось терпеть. Передача «Михея» позволила мне занять достойное место здесь, среди выдающихся людей империи. И все же выносить их недальновидность и глупость непросто.

Отказ императора оказался горькой пилюлей. Раз он не пожелал принять наши золотые объятия, тогда я навлеку на него все самое ужасное, что сумею. Постараюсь сделать все возможное, чтобы город зимой голодал. Чтобы лордам в Ладони ради выживания пришлось обгладывать крысиные кости. Долго ли тогда они будут верны своему босоногому императору?

Пока я замышлял недоброе, ко мне подошел человек в сверкающей пурпурной тунике, поверх которой была накинута еще более яркая пурпурная тога. Он маскировался старательно, но я все же заметил проступившие у него в кармане латианские четки.

– Ты знаешь хорошего врачевателя зубов, Васко? – Лаль разинул рот, открыв чередующиеся золотые и платиновые зубы. – Болит вот тут, видишь?

– Здешние врачеватели зубов тебе не понравятся.

Изнеженный банкир вздернул подбородок:

– Ну хоть вино здесь хорошее. Только зубы портит.

– Так пей меньше.

– Я пью, когда волнуюсь. Когда услыхал, что Иосиас отхлестал тебя по щекам, выпил целый кувшин. Убедить Дом Сетов поддержать эту авантюру было непросто. Моя жизнь, жизнь моих женщин и детей – все служит залогом. – Он приблизил свое смуглое лицо к моему. – Как и твоя жизнь, и жизнь твоей женщины с ребенком. Не забывай об этом.

Я даже не моргнул.

– По-твоему, с кем ты разговариваешь?

– С человеком, давшим мне обещание в доме удовольствий в Вахе, за чаркой хорошего вина. С тем, кто заразил меня своей мечтой завоевания не с помощью солдат, а с помощью купцов. С тем, кто не кажется мне целеустремленным. Кто вместо того, чтобы гнаться за этой мечтой, погнался за женщиной.

Лаль не ошибался. Преследование Мары поглощало большую часть моего внимания. Если бы я получше продумал свою речь и лучше разобрался бы в человеке, к которому пытался взывать, я сумел бы убедить Иосиаса.

Я подставил Компанию под удары стрел его ханжества. И цена моей ошибки для наших акционеров и влиятельных банкиров вроде Лаля может оказаться фатальной.

– Да, мне был нанесен удар, – сказал я. – Но ты меня знаешь, Лаль. Я не отступаю. – Я вспомнил, что говорил мне Михей. – Настойчивость открывает много замков.

– Иосиас – не какая-то потаскуха, с которой ты настойчиво пытаешься переспать.

– Потаскуха и есть. Я владею тем, что он хочет получить, просто он этого не понимает. Дай время, и я заставлю его понять.

Лаль стиснул четки в кармане.

– У тебя есть время до зимы. И уже холодает.

К нам приближался еще один человек, и это побудило Лаля уйти. Незнакомец носил роскошные серебристые усы. Когда он улыбался, лоб и щеки становились розовыми и округлыми.

– Мы не имели удовольствия познакомиться, – произнес он на саргосском, протягивая мне руку. – Я Роун, экзарх Семпуриса.

Я ответил на рукопожатие:

– Я...

– Капитан Васко деи Круз из Компании Восточных островов. Я с большим удовольствием выслушал твое вчерашнее предложение.

– Ты был в зале?

– В глубине. Раньше я занимал гораздо лучшее место.

Да, в свое время он был великим герцогом Крестеса, это все равно что быть визирем при шахе. Но после неудачи в Сирме Иосиас сместил его с этой должности.

– Ты довольно хорошо говоришь на саргосском, – заметил я.

– Я украл свою первую жену с вишневой плантации на вашей стороне континента, – опять улыбнулся он. Несмотря на возраст, черты лица за серебристыми усами были мягкими. – Осмелюсь сказать, что это она сделала меня тем, кто я есть. Пусть я крестеец по крови, но сердцем наполовину саргосец.

– Странно это слышать. Мне известно, что семпурийцы не особенно приветливы с чужаками.

Роун хмыкнул:

– Гордость всегда была величайшей слабостью моего народа. Мой отец говорил: «Наша кровь течет с самой горы Дамав». Разумеется, он лишил меня наследства. Отказался даже поцеловать своих наполовину саргосских внуков.

– Тогда как же ты стал экзархом?

– В самом деле как? – ухмыльнулся он. – У меня есть для тебя загадка. Трое поднимаются на самую высокую гору на свете. Один начинает с подножия, другой с середины, а третий – почти на самом верху. Кто из них дойдет до вершины?

Никогда не любил загадки, хотя эта несложная.

– Тот, кто начинает с подножия. Проходя трудный путь, он учится забираться наверх.

Роун кивнул, подняв брови:

– Ты единственный, кто ответил так. Но ответ неверный.

– Тогда кто?

– Тот, который начинает посередине. В отличие от начинающего наверху, он научится карабкаться вверх. Но, в отличие от того, кто начинает с подножия горы, ему некуда отступать. Он либо поднимается, либо падает.

– И у него сразу есть преимущество.

Роун поднял палец:

– Да, есть.

– Так ты представляешь себя человеком посередине?

– Я? – Роун покачал головой. – Я всего лишь старик. В свои зрелые годы я философ, который наслаждается вином в своем саду. Восходить на горы – дело молодых и, осмелюсь заметить, глупых.

Это он про меня?

– Кстати, о горах. Я хотел бы, чтобы ты увидел Дамав, – продолжал он. – Наши ученые говорят, что гора так высока и так наполнена огнем, что пожирает холодные облака, плывущие с ледяных островов, и потому Семпурис круглый год купается в солнце. Даже в самый разгар зимы, когда Пендурум на севере замерзает, наши фермы и виноградники наслаждаются теплыми объятиями солнца. – Он ухмыльнулся и поднял бровь. – Как и Тетис, наш портовый город, который нуждается в некоторых инвестициях.

Теперь он меня заинтересовал.

– Пожалуй, я приеду посмотреть на гору Дамав. И на Тетис, конечно же.

– Замечательно. Знаешь, наши равнины по большей части поросли лесом. Его зовут Мертвым лесом, хотя он гораздо красивее, чем можно представить. В это время года листья там становятся красными, золотыми и пурпурными. Вид из окон моего поместья прекрасный.

– Я хотел бы это увидеть.

– Тогда я прикажу вассалам подготовиться к твоему прибытию. Так приятно обрести нового друга, даже в столь позднем возрасте.

– Никогда не бывает слишком много или слишком поздно.

Мы снова пожали друг другу руки. И его улыбка, и слова внушали симпатию. Хотя больше он не был великим герцогом и не входил в ближний круг императора, он еще к чему-то стремился.

Оставалось надеяться, что стремился он к власти.

Если я собираюсь на запад, в Семпурис, то не могу бросить Мару. Но Михей держит ее в своих лапах. Учитывая близость зимы и открытую угрозу со стороны Лаля, времени на ее освобождение осталось немного.

Михей вошел в часовню Лена, и в моем сердце загорелась надежда. Две Аркебузы, надежный, как и всегда, исполнил свой долг.

Оглядев часовню, Михей заметил меня позади собравшихся прихожан. Он накинул шерстяной капюшон, но я сомневался, что его кто-то узнает. Никто не ждет, что к нему подойдет мертвец.

Хотя Михей выглядел необычно. Редко встретишь одноруких мужчин такого роста. Если из могилы восстал Ираклиус, кто сказал, что и этот не сможет?

Пока священник лепетал что-то о Последнем суде и Фонтане, Михей встал со мной рядом и спросил:

– Как ты это сделал?

Я хотел, чтобы он доверял мне и вернул Мару.

– Ты же спал с Ахрийей. Вот и у меня есть подруга-дэв. Ее дочь, Таурви.

– Значит, это был оборотень.

– Не просто оборотень, а лучший.

– А что сделают с моим телом?

– Нездоровое любопытство? Его вывезут в море и бросят за борт. Конечно, оно приплывет обратно.

Михей удовлетворенно кивнул.

– Ты хотел со мной встретиться.

– Думаю, ты знаешь зачем. Я спас тебе жизнь. А теперь дал тебе новую. Ты можешь взять любое имя и жить как пожелаешь. Мертвеца никто не станет искать. Взамен я прошу лишь об одном – верни мне мою семью.

– Для торговца ты не слишком хорошо умеешь демонстрировать свой товар.

– Ладно, признаю, я пытался тебя использовать. Я помогал тебе не от чистого сердца, а ради собственной выгоды. Но с тем делом покончено. Я протягиваю тебе руку с миром, Михей.

– О Архангел, осени нас своими крылами, – запели окружавшие нас прихожане.

Казнь Михея придала воодушевления их голосам. А ведь он никого из них ничем не обидел.

– Есть одна проблема, – сказал Михей. – Твоя семья не хочет иметь с тобой ничего общего.

– Все же это моя семья. Что бы чувствовал ты, если бы кто-то забрал твою?

– Мне это знакомо – жуткая боль, ничто не может ее унять. Хоть весь мир завоюй, все равно не ощутишь себя целым.

Как раз этого я и боялся – кроме всего прочего.

– Ты не причинил им вреда?

Михей рассмеялся. Это привлекло внимание человека, стоявшего позади нас.

– Прошу прощения за своего друга, – сказал я, чтобы задобрить его. – Слишком много вина.

Человек бросил на Михея недобрый взгляд, а потом отвернулся.

– Знаешь, я еще хуже, чем обо мне говорят, – сказал Михей. – Много хуже. Я убивал детей собственными руками и безо всякой на то причины.

– Разве существуют причины для убийства детей?

– Чтобы обеспечить благополучную преемственность власти, сирмянские шахи душат своих братьев в колыбели. Кто скажет, что они поступают неправильно? Сколько тысяч жизней они спасли, убив несколько детей?

– Ты не причинил вреда моей семье? – опять спросил я.

– Нет.

Кажется, он огорчился, что я повторил этот вопрос.

– А ты... – Эта мысль заставила меня вскипеть, как никакая другая. – Ты не трогал Мару?

– В этом смысле – нет.

Эти слова были как прикосновение ветерка для моих ушей.

– Хорошо.

– Святой Архангел. Святой и могучий. Святой и Бессмертный, – пели прихожане.

– Ты еще не спросил, не тронул ли я твою дочь.

Он хотел мою дочь? Если бы это помогло вернуть Мару, я ему позволил бы.

– А ты тронул?

– Нет.

– Ясно. Хорошо.

– Похоже, ты не особенно рад узнать, что злодей не насиловал твою дочь.

Наш разговор быстро скатывался под гору. Пришло время подкрепить свои требования.

– В порту Никсоса я увидел кое-что интересное. Настолько интересное, что я это купил. Ни один из кораблей моего флота не носит столь громкого имени – «Морской клинок». – Я улыбнулся, видя, как удивление окрасило его щеки. – Я возвращу тебе твой корабль, Михей. Я даже дам для него команду. И если захочешь вступить в Компанию Восточных островов, дарую тебе даже это. Но что я говорю? Почему бы уже тебе самому не назначить цену?

Похоже, я задел его душу. Какое-то время он обдумывал мое предложение. Ведь это все равно что вернуть ему прежнюю жизнь. Под его командованием будут люди и будет корабль, чтобы захватывать новые берега.

Михей взглянул на меня сверху вниз.

– Я видел разных людей на западе и востоке. Шахов. Императоров. Муфтиев. Патрициев. Не важно – за титулом всегда есть мужчина. Я встречал мужчин, дорожащих своими детьми и презирающих своих детей. Но ни разу не встречал мужчины, который смотрел бы на своего ребенка как на чужого.

Я больше не желал обсуждать свое пренебрежение Аной.

– Назови свою цену, Михей. Или все закончится совсем по-другому. Я убью тебя. На сей раз по-настоящему.

– Меня постоянно угрожали убить как слабые, так и сильные, но это ни разу не заставило меня сменить курс.

Я усмехнулся ему в лицо:

– Ну и каков же твой курс? И почему для него нужно удерживать Мару?

Он поднял взгляд к потолку. Крылатые глаза на недавно обновленной мозаике Сервантиума ответили на его взгляд.

– Я видел, как бурлящая звезда извергла зеленый огненный шар, который сжег заживо целую армию, – сказал Михей. – Я видел плавающую гробницу размером с замок, наполненную созданиями, какие не привидятся и в ночных кошмарах. – Он опять взглянул на меня сверху вниз. – Но самым ужасным из того, что я видел, был мой клинок, пронзивший шею моей же дочери. И ужас в ее глазах от понимания, что это последний вдох. И то, как ее покинула эта последняя искра жизни. – Его голос надломился.

Как любой хороший торговец, я сейчас же ухватился за это мощное чувство.

– Хочешь снова ее увидеть?

– Что?!

– Ион может отправить тебя обратно, в то время и место, где ты рядом с ней. Даже если такого момента никогда не существовало, при помощи его рун он может стать реальностью.

– Я не хочу, чтобы со мной рядом была твоя проклятая магия. – Он повысил голос, и теперь даже священник смотрел в нашу сторону. – Ты не тот человек, который будет заботиться о Маре, Ане и Принципе.

– Но ты не можешь украсть семью другого мужчины и сделать ее своей.

– Я ничего у тебя не краду. Я доставлю их в безопасное место. И после этого с радостью отправлюсь на виселицу. Даже сам надену петлю.

Так много людей теперь смотрели на нас. Михей попятился и бросился прочь из часовни. Я поспешил вслед за ним, но он уже спускался по лестнице в Ступни.

Прекрасный берег Семпуриса и обещания экзарха манили меня, но я не мог оставить Мару с Михеем Железным. Пришло время сделать еще одну попытку освободить ее. Силой. Но не той силой, с которой можно справиться чем-то земным.

Я тронул на глазу повязку, скрывающую величайший дар, который преподнесло мне путешествие за Морской туман.

Мой видящий звезды глаз скоро взглянет на них. Вопрос в том, что ответит на его взгляд.

9. Михей

Семь переодетых солдат следовали за нами по городу. И даже сняли комнату в том же постоялом дворе. Все семеро носили мечи и кинжалы, а у главаря на поясе висели две аркебузы. Как непрактично.

– Его зовут Антонио, – сказала Мара.

Мы вчетвером смаковали баранье рагу без баранины. Горох и помидоры растеряли весь вкус, пробыв слишком долго на солнце. И никаких специй, чтобы оживить варево.

– Он умеет обращаться со своими двумя аркебузами? – спросил я.

– Черный фронт подтвердил бы – он немало их людей пристрелил.

На Васко работали умелые и опасные. Если мы хоть на миг отведем взгляд от Аны и Принципа, они схватят их и скроются в лабиринте улиц.

– Что тебе сказал Васко? – спросила Мара. С ее губ капал бульон.

– Он предлагал мне корабль. Мой корабль.

– И это больше, чем можем предложить мы. – Она повернулась к Принципу: – Не хлюпай. Это так некультурно.

Мальчик отложил ложку и опустил пол-лица в миску. Ну хоть хлюпать перестал.

– Ты почему не ешь? – спросила Мара у дочери.

Девочка даже не бралась за ложку.

– Помидоры гнилые, – сказала Ана.

– Они не гнилые, а просто старые. Тут их не собирают, как только созрели, здесь не нагорье. Ешь.

– Ты не заставишь меня есть, если я не хочу.

В дальнем конце зала раздались крики. Двое мужчин свалили на землю третьего, и желтые яблоки, которые он сжимал, раскатились по полу. Одно остановилось у моего сапога.

– Зовите стражу, – произнес кто-то. Я задумался о том, как нынче в империи наказывают за воровство. Должно быть, за несколько яблок – хорошей поркой.

– Люди рискуют руками и жизнью за яблоко, – сказала дочери Мара. – А ты отказываешься от еды, за которую я заплатила.

Принцип поставил пустую миску на стол, рыгнул и вытер подбородок рукавом.

– Ты не платила, – сказала Ана. – Платил мой отец.

– Он тебе не отец.

– Всю жизнь ты говорила мне, что он умер.

– Хотела бы я, чтобы так и было.

Я посмотрел на Антонио, сидевшего у стойки с кружкой пива в руке. Поймав мой взгляд, он с усмешкой поднял кружку в знак приветствия.

В конце концов, мы совершим ошибку. Особенно я боялся за Ану. Если преследователи ее схватят, Васко использует девочку против Мары. Он не ценил свою дочь, и мне даже думать не хотелось о том, что он с ней сделает, чтобы вернуть под свой контроль Мару.

У этого человека есть таинственный бездонный глаз. Есть войско, есть флот. Есть кровавый маг.

А у меня даже второй руки нет.

– Я не могу защищать вас троих в одиночку, – признался я.

Мара и Ана перестали спорить и обернулись ко мне.

– Вам нужна помощь кого-то более могущественного, – сказал я. – Идите в Сердце, ищите убежища в соборе Апостола Партама.

Мара покачала головой:

– Ты думаешь, Васко не сможет подкупить половину духовенства своим золотом и рубинами?

– Сможет, но другая половина вас защитит.

– Нет. – Мара отвела взгляд, и в голосе послышалась горечь. – Они не защитили даже своих, когда Черный фронт продавал людей в рабство. Они могли бы купить свободу моих сестер и детей, о которых мы заботились, но перебили цену рубади. Нам не найти убежища в этосианской церкви.

Она права. Но они не могут так жить. Им нужно вырваться из когтей Васко, а он, как гигант, нависает над нами.

– Я пойду к нему. – Глаза у Мары как будто стали пустыми. – Сдамся. Но прежде я должна убедиться, что где-то позаботятся об Ане и Принципе.

– Нет, – Ана взяла мать за руку. – Мама, не оставляй нас.

– Я пойду с тобой, – сказал Принцип.

Васко запрет Мару в клетку и будет обращаться с ней как с золотым голубем. Уже достаточно плохо, но что будет с Аной и Принципом? Их будут унижать, пренебрегать ими, и, чтобы спасти их, Мара склонится перед Васко, пока не сломается.

Я не в силах смотреть, как эти трое отдадут себя на произвол жестокой судьбы. С меня довольно ее жестокости.

– Постойте. – Я поднял руку, прекращая их спор. – А как насчет Высокого замка?

– Этот человек прибыл сюда, чтобы захватить Высокий замок, – сказала Мара.

– Откуда ты знаешь?

– Васко хвастлив. Он приходил в келью, где держал меня, и говорил о себе, как будто мы с ним старые друзья, не обращая внимания на мои просьбы заткнуться, уйти и оставить меня в покое. А больше всего он говорил о своем выдающемся плане захвата империи и «спасении ее от самой себя».

– Мечтать легко, а сделать куда труднее, – ответил я. – Не важно, сколько у тебя золота, кое-что невозможно купить. В Высоком замке есть люди, всем сердцем преданные императору, и только ему.

И все же Ираклиуса отравил экскувитор. Никто не верен по-настоящему. У всех есть дыры в сердце, для заполнения которых люди пожертвуют всем, даже честью.

– Не можем же мы просто явиться в Высокий замок и попросить комнату, – вздохнула Мара.

Она казалась совершенно измученной.

– Конечно, – согласился я. – Если только у вас нет чего-то, что нужно императору.

– И что же такое нужное может у меня оказаться?

Я пожевал кусочек чеснока, потом отпил немного бульона.

– Правда. О Васко и целях его Компании. И главное – об их связях с колдовством.

– Ты хочешь, чтобы за них взялась Инквизиция?

– Если Васко вступит в борьбу за власть в Высоком замке, то врагов у него так же много, как и друзей. Достаточно только дать дубинку его врагам и наблюдать, как они колотят его за нас. А Инквизиция – неплохая дубинка.

– В итоге мы можем сами попасть под эту дубинку. Игра опасная.

Я указал на Антонио Две Аркебузы, который потягивал пиво, наблюдая за нами.

– Мы уже играем в нее.

Мы остановились у лавки Дамиана. К моему огорчению, тела Архангела у него в продаже не оказалось.

– Ты обещал оставить кусочек для меня. – Кривой улыбкой я показал свое разочарование. – Я собирался сделать тебе предложение, от которого ты не откажешься.

– Вообще-то имперские чиновники запретили и продавать его, и владеть им. Они все конфискуют.

– Мы оба знаем, что это только поднимет цену. Ты в самом деле откажешься от большого мешка золота?

– Я самый законопослушный человек в этом городе. Кроме этого, я побывал в катакомбах под Партамом. Ни за что не попаду туда снова.

Теперь нет сомнений, что тело Архангела – тот самый металл, из которого была выкована моя темная рука. Он выдерживал выстрел из аркебузы почти в упор. Должно быть, в империи поняли, как использовать этот металл.

– У меня есть другие товары. – Алчно улыбаясь, Дамиан указал на медную маску, обрамленную узором из звезд. – Это была маска мага. Он поссорился со своим приятелем-магом из-за... э-э-э... деликатного богословского вопроса. И они сразились на вершине горы, сила молний против силы воды. – Дамиан обернулся к Принципу: – Скажи, мальчик, как ты думаешь, кто победит в битве молнии и воды?

Принцип немного подумал.

– Вода.

– Твой сын умный. – Дамиан улыбнулся шире. – Вода поглощает молнии. Вот почему самое безопасное место в грозу – глубоко под водой. – Он опять указал на медную маску. – Маг воды ударил мага молний приливной волной и сбросил с вершины горы. От его иссохшего тела осталась только эта маска.

Мне хотелось поаплодировать этому человеку за сочинение такой дивной сказки. Было заметно, какое удовольствие от рассказа получает Принцип.

За маской удобно скрывать лицо, поэтому я заплатил за нее серебряными монетами. А Мара купила дочери поддельное изумрудное ожерелье. Дамиан утверждал, что камни выковыряли из глаз легендарного восточного существа, называемого симургом. У этого человека историй больше, чем товаров, это уж точно.

Мы легли отдыхать пораньше. Мара и дети уснули, а я прислонился головой к двери и прислушивался – вдруг кто-то попробует прокрасться к нам.

– Не обращайтесь к Инквизиции.

Сперва я подумал, что это сказала Мара. Но это была Ана, она села в кровати и смотрела в мою сторону.

– Почему?

Она села напротив меня и показала ту часть лица, где от нижней части щеки до шеи спускались ожоги.

– Хочешь сказать, что это сделали они? – спросил я.

Она кивнула.

– Я не понимаю. Для чего Инквизиции тебя уродовать?

Разумеется, Мара рассказала мне не все. Я взглянул на кровать и убедился, что Мара спит. Глаза были плотно закрыты, из уголка губ тянулась слюна.

– Они это сделали, потому что подозревали в моей матери Странницу.

Странники... Это люди, которые утверждают, что помнят свои когда-то прожитые прошлые жизни, что считалось ужаснейшей ересью и преступлением против этосианской церкви.

Кто-то мне говорил, что и Айкард был Странником. Но сам Айкард отрицал это, и я решил не вдаваться в подробности, чтобы не столкнуть его с Инквизицией. Мне совсем не хотелось, чтобы священники преследовали моих людей, и не важно, за дело или нет.

– Мать не призналась, – сказала Ана. – Но инквизитор ей не поверил. Он испробовал разные способы заставить ее говорить. Он завязывал ей рот тканью и лил в него вино. Но не помогло. И тогда... тогда он взял меня и... и прижал лицом к жаровне с углем.

– Сколько тебе было лет?

– Достаточно, чтобы все запомнить.

– Мне жаль, что такое случилось.

Она закрыла глаза, но не могла скрыть слез.

– Ты не понимаешь. Инквизитор... это был он.

– Он? – У меня пересохло в горле. – Васко?

Она кивнула.

Мои руки тряслись от гнева. Знал бы я, когда мы встречались, что он сделал такое, размозжил бы ему голову о стену часовни Лена.

– Твой родной отец...

– Она мне не говорила. Я узнала об этом в ту ночь, когда он пришел в монастырь, в ту же ночь, что и ты. Он взглянул на меня и узнал девочку, которую жег. А я узнала в нем инквизитора, который сделал это со мной. И он... он ничего не сказал.

Мара упоминала, что не виделась с Васко с того дня, как он «сделал ей ребенка». Но она лгала. Васко возвращался к ним через несколько лет после рождения Аны в качестве инквизитора. А теперь, словно повторяющийся кошмар, он пришел в третий раз.

Ясно было, что Мара не хотела рассказывать дочери, что ее изуродовал родной отец. Сказав Ане, что он мертв, она не избавила ее от оставленных им ожогов, но могла уберечь от еще более глубокой раны на сердце.

– Твой отец – мерзавец, – сказал я. – Будь ты хоть сама ангел Цессиэль, он поступил бы так же. Ты ни в чем не виновата.

Ана кивнула, но я понимал, что словами нелегко смыть боль, которую она чувствовала.

– Твой отец был хорошим? – спросила она. – Он ведь был трактирщиком, да? Помню, об этом упомянули перед твоей казнью.

– Да, он был хорошим, – кивнул я. – Но не идеальным. В некотором смысле я стал тем, кто я есть, из-за него.

– Как это?

– Это история не для детей.

– А я не ребенок. Мне пятнадцать, я взрослая девушка.

Это верно. И она заслуживала некоторого уважения. От родителей, конечно, она такого не получала.

– Отец... он любил нас. Каждый вечер читал мне и братьям стихи из «Ангельской песни». Но с обеспечением было непросто. Много зим нам приходилось притворяться, что ужинаем бараниной. Мать старалась помочь, иногда продавая разные вещи. Кто-нибудь подвозил ее до Гипериона, и она ставила прилавок прямо здесь, в Ступнях. Как-то раз мимо проходил один лорд... скажем так, имевший слабость к низкородным замужним женщинам. Ему было легко ослепить мою мать. Отец узнал об их интрижке и, как следовало ожидать, погрузился в глубокую меланхолию. Утолял свою печаль за игральным столом. Потерял много денег. И впервые в жизни не смог заплатить пошлину. Вскоре после этого умер барон, владевший нашей землей. Новым, разумеется, стал его сын. Показать свою власть он решил на примере моего отца и нанял разбойников, чтобы они разграбили все имущество, сожгли трактир и убили его. На суде он мог бы сказать, что его руки чисты, это все разбойники. Но все знали, что это он. В тот день погиб хороший человек, – печально усмехнулся я. – И родился порочный.

Ана смотрела на меня с сочувствием, которого я не заслуживал.

– Правда, что... что ты изнасиловал дочь императора?

Я покачал головой:

– Нет. Но я сделал нечто хуже.

– Есть ли в этом мире порядочные мужчины?

– Да. Тот, который тебя растил.

– Но его больше нет.

Рутенец Кева тоже был порядочным человеком. Но, возможно, и его уже больше нет. Должно быть, его поглотил Лабиринт. Я не мог отвести Принципа к призраку.

– Что же нам, по-твоему, делать? – спросил я.

– Наконец хоть кто-то спросил мое мнение. – Ана доброжелательно улыбнулась. – Я считаю, нам надо уйти, и подальше.

– И куда ты хочешь уйти?

– Может, в Шелковые земли? Это ведь далеко, дальше некуда? Я читала про это в своей книге цветов. А ты знаешь, что их император запрещает Компании Восточных островов торговать в своих портах?

Почему это в книге цветов так подробно описаны Шелковые земли? Я решил не спрашивать.

– У меня когда-то был друг оттуда. Самый умный человек, какого я знал. Твои слова не лишены смысла. Есть одна проблема: как добраться на другой край земли?

Я знал путь. Самое темное место из тех, где я бывал, могло соединять разные концы земли способами, недоступными нашему пониманию.

Но здесь не было Ашери, чтобы взять нас за руки и провести через Лабиринт. А Падшие ангелы берут плату за проход по своим дорогам.

– Мы могли бы сесть на корабль, – сказала Ана. – Но мы можем и не добраться туда.

– В этом и проблема. Из-за кровавой чумы в Химьяре и Лабаше не получится плыть в Шелковые земли кружным путем. Придется добираться через большой канал Аланьи, который начинается в Вахи и заканчивается в Доруде. Догадайся, кто больше всех наживается на этом маршруте?

– Компания Восточных островов.

Селуки Аланьи были больше озабочены деньгами, чем их северные кузены. Они были не против торговли с этосианами. Но если кто и мог уничтожить Компанию, так это тот, кто контролирует канал между Дорудом и Вахи. Стоит перекрыть Компании этот морской путь, и за несколько лун она станет неплатежеспособной.

Разумеется, здесь, на западе, еда станет более пресной. Мы лишимся шелков и прочей восточной роскоши. Но когда привыкаешь к роскоши, тот, кто ее доставляет, становится твоим повелителем. Несколько столетий назад, после исчезновения Базиля Разрушителя и возвышения Селука именно дикондийцы стали нашими торговыми королями. Я видел содержимое их огромных хранилищ. Но у дикондийских торговых королей не было галеонов, подобных морским крепостям. А у Васко их наверняка достаточно.

– Я что-нибудь придумаю, – сказал я Ане. – А ты ложись спать.

– Не хочу.

– Тогда делай что хочешь.

Судя по тому, как она теребила волосы, было ясно, что ее тяготит что-то еще.

– Думаю, моя мать лжет.

– И о чем на сей раз?

– Да неважно. Не знаю. Лучше спроси ее сам.

Так расплывчато. Но, пожалуй, нам с Марой стоит поговорить. Скажет ли она что-нибудь – другой вопрос.

– Ты когда-нибудь раньше видел представление? – спросила Ана.

Что за странная смена темы. Хотя в таком возрасте мои мысли тоже часто метались – в основном между ляжками и сиськами.

– Нет, ни разу не видел.

– В самом деле?

– В мелких дерьмовых деревушках, вроде той, где я вырос, представлений не устраивают. – Я прикусил язык: Мара наверняка не одобрила бы ругань перед ее дочерью. – Извини.

– Но ведь ты путешествовал по всему миру? Люди постоянно говорят о тебе. И ни разу не видел?

– Не такие, о которых ты говоришь. Но когда ты повышаешь свое положение, начинаешь замечать, что все вокруг играют какую-то роль. Поначалу это не так. Когда с тебя нечего взять, люди с тобой искренни. Но когда в твоих руках армии и золото, неожиданно все становятся гребаными актерами. – Я опять прикусил язык. – Извини.

– Да ругайся сколько хочешь, мне наплевать, – усмехнулась она. – Знаешь, я хотела бы когда-нибудь стать актрисой.

Я содрогнулся от этой мысли:

– Только матери такого не говори.

– Знаю, что у актрис отвратительная репутация, но мне кажется, так весело быть кем-то другим. Надеть маску и полностью измениться.

– Я не сумел. Оставался собой до конца. Вероятно, поэтому и проиграл.

– Может быть, тебе стоит поработать над этим. Измениться ведь никогда не поздно?

Я не был в этом уверен, и потому промолчал.

Из коридора донесся тихий свист.

Я застыл и прислушался. Свист становился громче.

Я прижал ухо к двери. Снаружи приближались шаги. Они остановились у нашей двери.

Жестом я велел Ане замолчать. А сам как можно тише взял меч и поднял к животу.

Я представил самодовольного Антонио Две Аркебузы по другую сторону двери. Если он направил на дверь оружие, то мог сейчас нажать на спусковой крючок и убить меня.

Он мурлыкал саргосскую мелодию. Для убийцы – приятный голос. Но какой бы сладкой ни была мелодия, моя кровь кипела от каждой ноты.

Ана потянула меня за рубаху. И покачала головой, боясь, что я намерен пронзить Антонио через дверь.

Почему бы и нет? Если меня привлекут к суду, я скажу, что оборонялся. Этот человек угрожал мне и тем, кто находится под моей защитой.

Кроме этого, я ведь мертв. Невозможно осудить мертвеца.

Я еще колебался, но Антонио произнес:

– Однорукий, на тебя направлены две мои аркебузы. Куда ни пойди, они последуют за тобой.

Я едва удержался от того, чтобы не проткнуть его через дверь. Но вдруг он меня дразнит? Убьет меня – и легко захватит остальных. Тогда Васко похвалит свою двухаркебузную крысу и кинет ей большой кусок сыра.

Мурлыканье Антонио разбудило спящих. Мара и Принцип с затуманенными взглядами сели в кровати. Зевнув, Принцип схватил аркебузу и направил на дверь.

Не хотелось бы, чтобы кто-то из них двоих меня подстрелил, и я отступил в сторонку.

Мальчик тут же выстрелил, проделав в деревянной двери дыру.

Вслед за этим я рванул сквозь дверь. Пуля попала Двум Аркебузам в нагрудник, но дверь поглотила большую часть ее силы. Тем не менее выстрел свалил противника на спину, и я воспользовался возможностью наброситься на него.

Он откатился в сторону от моего клинка, потом пнул меня в голень.

Я застонал от боли, но ему не удалось сбить меня с ног. Я замахнулся, целясь ему в грудь, но он опять откатился и вскочил на ноги. Ловкий ублюдок!

Из конца коридора ко мне бежали четверо саргосцев с мечами и аркебузами. Я решил, что мне конец.

Но Мара шагнула вперед, встала передо мной и подняла руки, загородив мое лицо.

– Ты нарушил спокойствие, – сказала она Антонио. – Через несколько минут здесь будут императорские стражники. Что ты им скажешь?

Две Аркебузы попытался ее схватить. Я нанес удар, и противник остановился – мой клинок прорезал ему запястье. К счастью для него, неглубоко.

– Не усложняй нам задачу, женщина, – сказал Две Аркебузы, зажимая рану.

– Это ты усложняешь нам жизнь. – Мара скрипнула зубами. – Почему бы тебе не сказать своему надсмотрщику, чтобы шел на хрен?

Оскорбление вышло не самое изящное, но оно показало силу и волю, что и требовалось.

Снаружи уже раздавался топот ног императорской стражи. Быстро.

Выругавшись на саргосском, Две Аркебузы отступил и бросился по лестнице вниз. Его товарищи последовали за ним.

Но так просто от стражи не отделаешься. Я вернулся в комнату и надел медную маску. Ремни сами затянулись на затылке и шее.

– Если спросят, я лишился руки от удара бомбарды при осаде Растергана, – сказал я. – Лицо тоже сильно обгорело.

– Как тебя зовут? – спросила Ана.

– Малак. Я родной отец Принципа, муж Мары и приемный отец Аны. Ясно?

Все трое кивнули.

Пять имперских стражников в кольчугах и латах вывели нас с постоялого двора и доставили в здание у ворот Ладони, где жила знать империи. Нас обвинили в нарушении спокойствия, но, как семью из четырех человек, отделили от остальных и поместили отдельно.

Придется заплатить трактирщику за новую дверь и штраф судье. А еще возместить упущенную прибыль, поскольку из-за выстрела другие постояльцы разбежались.

Все это нам объяснил прокурор, одетый в пурпурно-бирюзовую тогу имперского судебного чиновника. Мы сидели на скамье в комнате с книжной полкой, где лежали несколько свитков, вероятно, с гимнами «Ангельской песни». Мара порылась в мешочке с золотыми монетами. Придется расстаться с большей частью, но зато нас не станут больше задерживать.

– В чем причина драки? – спросил прокурор.

Он был похож на мышь, с тощими конечностями и ухоженными усами.

– Тот мерзавец приставал к моей жене, – сказал я.

– И ты думал, что пуля заставит его заткнуться, – рассмеялся прокурор, а потом вздохнул. – Не могу тебя за это винить, в особенности с учетом полученных тобой ран. Знаешь имя этого человека?

Я покачал головой:

– Просто какой-то подонок с постоялого двора.

– Трактирщик сообщил, что он саргосец, – сказал прокурор. – А это народ трусливый и подлый. Неудивительно, что он сбежал.

Мара откашлялась:

– Он не просто саргосец. Он служит в Компании Восточных островов.

Заявление Мары меня удивило. Но если она вела какую-то игру, значит, это ради безопасности ее и детей, так что я не стал мешать.

– Ох, вот грязная свора, – сказал прокурор. – Не так уж отличаются от пиратов. Гонка за наживой – ужасающе нечестивый образ жизни. Я не удивлен. Ни в малейшей степени.

Рука Мары дрожала, и я взял ее в свою, чтобы прокурор не заметил, как она волнуется, и в попытке окончательно убедить, что мы муж и жена.

– Я хотела бы подать на них официальную жалобу, – сказала Мара.

Если получится, ей потребуются более жесткие формулировки. Но сейчас я ждал, что еще она скажет.

– Разумеется, дорогая моя. – Прокурор достал перо и пергамент. – Если тебе известно его имя, я обращусь к их старшим чинам. Если он признается в преступлении, мы возместим вам то, что пришлось заплатить сегодня.

– Имя этого человека – Антонио, – сказала она. – Для своих товарищей по команде – Две Аркебузы. Только он еще не худший из них. Далеко не худший.

– Что ты хочешь этим сказать?

Мара вдохнула поглубже:

– Там есть человек по имени Ион. Под тогой он носит рубаху, покрытую кровавыми письменами. Этот человек практикует кровавую магию, в том числе использует парящие глаза. Есть еще один, по имени Васко. Этот может изменять движение звезд днем и тем самым творить колдовство.

Прокурор уронил и перо, и челюсть.

– Похоже, мне следует вызвать кого-нибудь старше по чину. – Он поднялся и вышел. – Одну минуту.

Я отпустил руку Мары.

– Ты хорошо справилась.

– Разве? – Она закрыла лицо руками. – Или погубила всех нас.

10. Васко

Я приказал одному из своих людей скакать в монастырь и привезти Иона. Хит останется с Тревором, пока тот не поправится. Через несколько дней все мы поедем в Семпурис. А до этого мы с Ионом постараемся вернуть Мару.

Чтобы соединять звезды, я должен держать за руку того, кто меня любит. Среди моей команды таких людей было трое, Ион – главный из них.

Любовь принимает много форм. Физическая или платоническая. Энергичная или спокойная. Новая или как выдержанное вино. Вне зависимости от формы ее трудно получить и сохранить. Тебя могут полюбить за красоту, но красота увядает. Тебя могут полюбить за преданность, но жизнь склонна испытывать и разрывать даже самые крепкие связи.

Однако душа все это преодолевает. Мы любили друг друга, когда наши души делили один дом. Ион, Хит, Тревор, Мара – каждый из них был там со мной. Только Мара отказывалась вспоминать. Отказывалась признать, что мы вышли из общего моря душ. Что все мы жили на том острове с пирамидами, чьи вершины терялись в облаках, среди существ, чьи ноги погружались в море, а головы упирались в небеса.

Там были и другие. Например, Айкард и те, чьи имена мне даже неизвестны. Но, увидев их души, я тотчас же их узнаю. А как только они вспомнят, то полюбят меня, как полюблю и я в ответ.

Свежая повязка на запястье Двух Аркебуз подтвердила мои подозрения. Она «под защитой» Михея.

– Вас видели люди императора? – спросил я.

– Мы быстро оттуда смылись. Солдатня нас не засекла.

– Ты уверен?

– На постоялом дворе я поселился под фальшивым именем. Ни один след не приведет к Компании.

– Но Мару и Михея арестовали?

Две Аркебузы кивнул.

И теперь возникла новая проблема. Будет трудно, если вообще возможно, освободить Мару из-под стражи. Средствами, подвластными человеку.

– Я же велел вам действовать осторожно, – сказал я. – Не прибегать к насилию.

Все равно что просить поэта не использовать слова.

– Не я начал драку.

– Хочешь сказать, ее начал Михей? Он уж точно не дурак.

– Как и я. Первым выстрелил мальчишка.

– И ты позволил десятилетнему мальчишке диктовать ход событий?

– Этот десятилетний мальчишка уложил Тревора.

– Ты так стремишься оказаться рядом с Тревором в лазарете? – Я покачал головой. – А знаешь, что я думаю? Я думаю, ты их спровоцировал. И считаю это неподчинением. Я мог бы тебя наказать.

Он искоса посмотрел на меня:

– А что насчет тебя, капитан?

– А что насчет меня?

Он уставился в пол:

– Ладно, забудь.

– Нет, я хочу это услышать. Что насчет меня, Антонио?

– Неужели одна женщина важнее всей империи? Создается такое впечатление, что пара сисек отвлекла тебя от всего остального.

Я старался дышать ровнее, чтобы не вскипеть от гнева.

– Я твой капитан. И я решаю, что важно, а что нет. Я ни на что не отвлекся. – Я все-таки повысил голос. Были б мы на море, в его словах я учуял бы привкус мятежа. – В следующий раз выбирай методы тщательнее. Все ясно?

– Да.

– Да, капитан, все ясно.

– Да, капитан, все ясно.

– Хорошо. А теперь ступай, остудись в борделе. Я вызову тебя, когда понадобишься.

Вскоре должен был появиться Ион. Чем меньше свидетелей наших темных дел, тем лучше.

Я покинул покои, предоставленные мне в Высоком замке, и перебрался на постоялый двор в Ладони. Я выбрал именно его, потому что здесь тоже был бордель, но Две Аркебузы и остальные его не посещали. Владельцы борделей умеют хранить тайну и не рассказывают про клиентов имперским чиновникам.

Судя по всему, люди императора за мной следили, поэтому я решил пройти через катакомбы. Сотни лет назад катакомбы были отдельным районом под названием «Душа». Там жили тысячи людей – и были более свободными, чем на поверхности.

История гласит, что из глубин появился Падший ангел. Он пел песнь тьмы, и те, кто слышал ее, сходили с ума и слепо следовали за ним, в основном это были дети. Падший ангел вел их все ниже и ниже извилистым путем, пока они не достигли Лабиринта. Никого из них больше не видели.

После этого лишь редкие храбрецы отваживались жить внизу. С тех пор Душа превратилась в пустую оболочку.

Но все равно приносила пользу: когда я только поступил в Компанию, мне поручили провозить в город контрабандный груз. Катакомбы прекрасно для этого подходили, так что я знал подземный путь между Головой и Ладонью.

Ладонь была красивейшим местом. На мощеных улицах, проложенных в идеальном порядке, выстроились великолепные виллы с красными крышами. В большинстве из них имелась собственная ванная, хотя общественные бани были чистыми и удобными. Рынки были менее многолюдны, чем в Ступнях, и ломились от тонкой парчи и пряностей с Восточных островов, доставленных этим неблагодарным душам нашей Компанией.

Бордели тоже были шикарные. На сценах танцевали женщины даже из Шелковых земель. В том заведении, где я остановился, ставили фривольные спектакли, которые посещали даже экзархи. Сегодняшний спектакль назывался «Султан и его сводная сестра». Крестейцы любили изображать восточных людей развратными, а сами были очарованы тем презренным развратом.

Если пришлось бы описать крестейцев одним словом, это было бы слово «лицемер». Все они такие. Когда один крестеец критикует другого, он, скорее всего, говорит о собственных изъянах. Михей был самым отвратительным из них, обвиняя меня в плохом обращении с дочерью, хотя убил свою.

Но сейчас было не время кипеть от негодования. В ожидании Иона я решил посмотреть, что происходит в борделе. Не только Двум Аркебузам следовало остыть. Мне надо было отвлечься от своих размышлений, проветриться.

Я человек с самым непритязательным вкусом. Мне нравились блондинки с большими сиськами. Редкость в Саргосе и Крестесе, хотя в Темзе и Рутении хоть лопатой греби. У Мары, должно быть, текла кровь жителей ледяных земель; Ане она почти не передалась. Девочка гораздо больше была похожа на меня, чем на мать, а мне никогда не нравилось смотреться в зеркало.

На бархатных диванах, расставленных по всему заведению, сидело всего несколько человек, каждый уже наслаждался обществом одной или пары девушек в откровенных нарядах. Судя по тонким шелковым тогам, вероятно, это были представители знати. Проходя мимо, я вежливо кивнул им, одни ответили, а другие подняли кубки.

Бордели были местом спокойствия – даже в большей степени, чем часовни. Никто не имел права мешать людям в этих стенах. Хотя за блуд полагалось не менее десяти ударов плетью, а за прелюбодеяние побивание камнями, прокуроры не осмеливались применять такие карательные меры к жителям Ладони. На бумаге во всех четырех районах действовали одни и те же законы, но на практике в Голове, Сердце и Ладони прощалось то, что строго наказывалось в Ступнях.

Я сел на скамью в глубине зала. Ко мне приблизилась элегантная пожилая женщина.

– Добро пожаловать, – сказала она по-саргосски с нежным пасгардским акцентом.

– Как ты узнала, откуда я?

Я был одет как богатый крестеец, говорил без саргосского акцента и, конечно же, не назвал свое настоящее имя, когда платил за комнату.

– Я уже очень давно этим занимаюсь, – перешла она на крестейский – видимо, по-саргосски говорила плохо.

– Чем именно?

– Доставляю удовольствие мужчинам из всех уголков света.

Я вежливо хмыкнул:

– И саргосцы как-то по-особенному ходят или еще что?

– Нет. Но у вас кисло-сладкий запах.

– Я уже несколько дней не пил ни капли жинжи.

Она улыбнулась и откашлялась.

– Так что тебе принести? Что хочешь выпить? Или испробовать?

– Ты меня раскусила, так что принеси вашей лучшей жинжи.

– А испробовать?

– Что-нибудь более... северное.

Хозяйка борделя приложила руку к сердцу и ушла выполнять мой заказ.

Мальчишка-слуга принес кубок из зеленого хрусталя и откупорил кувшин с жинжей; от нее исходил превосходный кисло-сладкий аромат. Мальчик налил вино в кубок. Я поднял алый напиток и восхитился тем, как чудесно он выглядит в зеленом стекле, особенно когда на него падает свет ламп. Напиток богов.

Затем последовало нечто еще более божественное. Хозяйка вернулась с тремя блондинками, одетыми в серебристые кружева, не оставлявшие простора для воображения. Та, что стояла слева, была ровесницей моей дочери и тощей. Девушка справа была на несколько лет старше, но тоже слишком худая. А вот сокровище посередине была пухленькой. Пока две другие покорно смотрели в пол, она устремила на меня жаждущий взгляд. Столько характера в этом лице! Ее правая грудь была чуть больше левой и слегка обвисла, а значит, она не так давно родила. Наверняка именно поэтому и стала такой округлой.

Не успел я выразить свои пожелания, как хозяйка отпустила двух других девушек.

– Как тебя зовут? – спросил я, когда та, которую я выбрал, села рядом, прижавшись голым бедром к моему.

– Люмина, – ответила она с рутенским акцентом.

Типичное имя для девушки в крестейских борделях. Я предпочел бы, чтобы она назвала свое подлинное, северное имя, но девушки в борделях редко открывают клиентам настоящие имена.

– А твое? – спросила она.

– Ник.

Сокращенное от Никифорос, я часто пользовался этим фальшивым крестейским именем.

– А чем ты занимаешься, Ник?

– Я священник.

Она засмеялась. Ее смех был грубоватым и не таким мелодичным, как я ожидал. Приятный сюрприз.

– Можно подумать, я не слышала этого уже тысячу и один раз.

– Это не шутка. Я пришел сюда, чтобы проповедовать. Скажи, Люмина, тебе есть в чем исповедоваться?

– Я была такой проказливой. Наверное, мне нужно простить пару грехов, а то и пару сотен. – Она провела пальцем по моей шее и под воротником.

– Есть много способов отпустить грех. Лучший из них – индульгенция. Несколько золотых монет, и я уберу все две сотни грехов с твоей чаши весов.

– Я всего лишь крестьянка, милорд. У меня нет золота. – Она обдала мое ухо горячим дыханием. – А нет ли другого способа тебе угодить?

– Какого, например?

– Ведь под всеми этими изящными одеяниями священника ты обычный мужчина, верно? – Покусывая ухо, она провела рукой по моей груди и спустилась к бедру. – Бедная девушка вроде меня может предложить лишь один способ.

– Боюсь, то, на что ты намекаешь, – это страшный грех. И у тебя лишь прибавится страданий в загробной жизни.

Она облизала мою нижнюю губу и потерлась своим носом о мой.

– Тогда давай накопим еще грехов. У меня их уже так много, так почему бы не добавить новый? Хотя бы получу удовольствие от грешной жизни.

Она засунула язык мне в рот. Очевидно, она недавно прополоскала рот, но, когда наши языки скользили друг по другу, я все равно чувствовал вкус смолы. Если Иосиас выполнит свою угрозу и запретит кораблям Компании появляться в Гиперионе, ей придется отказаться от пагубной привычки.

– Жизнь коротка, – сказал я, когда мы прервали поцелуй. – Грядет Конец эпох. И тогда всех нас осудят на адский огонь.

– В таком случае давай ублажать друг друга в том огне на глазах у всех царей Падших.

Неплохое предложение – во всяком случае, для моего члена.

Она отгородила наш уголок шторой, а я спустил штаны.

– А ты знаешь их имена? – спросил я.

При виде моей эрекции она облизала губы.

– Чьи имена, милорд?

– Царей Падших.

– Боюсь, что нет. – Люмина повела плечами. На ее губах еще осталась слюна от нашего поцелуя. – Я всего лишь невежественная крестьянка. За всю жизнь не прочла ни одной буквы.

Она опустилась на колени и плюнула на мой конец.

– Тогда позволь тебя просветить, как пастырь агнца. – Я представил Падших. – Сестры в приюте, где я вырос, пугали нас рассказами о Пурцинипс, ее кошмарных щупаль...

Люмина взяла мой раздувшийся член в рот. Я не смог сдержать стон.

– И еще есть Лакам. Она принимает форму прекрасной сияющей бабочки, обманывая тех, кто...

Когда она начала вращать теплым и влажным языком, я очутился в раю. Я умолк и просто получал удовольствие.

Через несколько минут Люмина полностью стянула с меня штаны, толкнула на кушетку и уселась сверху. А потом засунула мне в рот свой твердый сосок.

– Давай, милорд. – Она выдернула сосок, весь мокрый от моей слюны и окруженный отметинами от зубов. – Пой дальше про своих про́клятых.

– Т-трансивеум, – сказал я, когда она сунула мой меч в свои ножны. – Говорят, ее имя нельзя произносить. Она слышит всех, кто произносит, и посещает их во сне.

– Почему у них такие странные имена? – спросила она, так мягко и нежно скача на мне. – Но при этом такие знакомые?

– Это анаграммы Двенадцати. Падшие их пародируют.

– Почему все они женщины?

– Не все. Их пол противоположен полу Двенадцати ангелов. Еще один способ их передразнить, помимо анаграмм. – Я сжал ее мягкие бедра. – Сильнее.

– Я даже не знаю, что такое анаграммы.

– Это потому, что ты бедна и неграмотна.

– Эта бедная неграмотная девушка затрахает тебя так, что хоть святых выноси. Пой дальше, милорд священник.

– Цэлесис, – сказал я, когда она скакнула с такой силой, что застонали ножки кушетки. – Или Цэселис? А еще есть Хадум. Онн. Сокол. Ра-а-а-к-к-кин.

Она скакала на мне с такой страстью, что я позабыл оставшиеся четыре имени и мог лишь стонать от удовольствия.

Я закрыл глаза и представил на ее месте Мару. Перед моим мысленным взором появился ее образ в тот день, когда мы впервые занимались любовью. Мы оба были такими невинными, ни разу не пробовали плоти. Я побывал в местах, которые большинство людей не могут вообразить даже во сне, и все же величайшим путешествием для меня остается открытие ее тела.

В своих фантазиях я видел, как мы с Марой занимаемся любовью, а в небе за окном мерцает звезда. Ее яркость нарастала и ослабевала по знакомой схеме, как у одной из туманных звезд Хита.

К

А

С

Л

А

С

– Каслас, – сказал я во время оргазма.

Люмина крепко меня поцеловала, и показалось, что этот момент длился дольше, чем на самом деле.

– Каслас? – Она погладила меня по щеке и слезла. – Ты всегда это говоришь, когда кончаешь?

– По какой-то причине в моей голове появились эти буквы.

– Может, это имя одной из цариц Падших.

– Точно. Каслас – это анаграмма от Саклас.

Люмина вытерла мой пах тряпкой.

– Анаграмма... Это когда буквы переставляют местами, верно?

– Я удивлен, что ты это поняла.

– У меня было время подумать, пока я трахала тебя так, что хоть святых выноси. – Она с подозрением покосилась на меня. – А ты и правда священник?

– Когда-то был.

– Кажется, я никогда не спала с бывшим священником. Но с действующими – много раз. Ты будешь сегодня смотреть «Султан и его сводная сестра»?

– А ты играешь сводную сестру?

– Увы, я не участвую в спектакле.

– В таком случае мне он неинтересен.

Раздался какой-то гвалт, который с каждой секундой нарастал. Я едва успел натянуть штаны, как услышал чью-то твердую поступь совсем рядом.

Штору резко распахнули.

За ней стоял человек, которому я точно не хотел бы попасться здесь на глаза с полуспущенными штанами и обнаженной женщиной рядом, со следами спермы на бедрах.

– Верховный инквизитор? – сказал я. – Что ты здесь делаешь?

Барнабас медленно покачал головой – характерный для него жест.

– Теперь меня называют лорд Иерофант.

Хорошо, хоть я успел натянуть штаны, хотя моя тога была в полном беспорядке. Люмина поспешила прочь. Какое облегчение, что ее не задержали. Если я получу десять плетей, то она – все двадцать просто за то, что она женщина в паре прелюбодеев.

Барнабас был широкоплечим и высоким, и, лишь вытянувшись, я увидел, что за его спиной стоят шесть рыцарей-этосиан со спатами и в доспехах с выгравированными именами Двенадцати.

– В каком... гнусном положении я тебя застал, – сказал он.

Мне хотелось спросить, как он вообще меня нашел. Я добрался сюда через катакомбы и позаботился о том, чтобы отделаться от соглядатаев Высокого замка.

Но что, если за мной следили и шпионы Инквизиции, а я и не заметил?

– Я холостяк, снявший рясу, – ответил я. – Можешь выпороть меня, если пожелаешь. У меня крепкая шкура.

– Как печально, что ягнята из моего же стада так сбились с пути, – с жалостью улыбнулся Барнабас. – А когда-то я думал, что ты унаследуешь мою тогу.

– Вливать вино в глотки восточных этосиан, древопоклонников и криптолатиан никогда не было моим призванием. Так что давай уже покончим с этим. Прикажи меня выпороть, и все.

Он был стариком уже десять лет назад, когда я с ним познакомился. А теперь Барнабас на удивление выглядел моложе, чем тогда. Он явно покрасил седину в черный. И подвел глаза кайалом, как латианин, чтобы скрыть морщины.

– Боюсь, совершенное тобой преступление карается не поркой, – сказал он.

– Наказание за блуд изменилось?

– Тебя арестовали не за блуд, хотя я добавлю его к списку обвинений.

– Тогда за что?

– Думаю, ты знаешь, хотя всегда любил прикинуться невинным, – хохотнул он тихо и издевательски. – Продолжим этот разговор в каком-нибудь более подходящем месте.

Когда рыцари-этосиане вели меня из борделя к Сердцу, меня осенило: Мара рассказала все Инквизиции. Меня арестовали за самое тяжкое преступление из возможных. За преступление, в котором я был виновен.

За то, что я говорю со звездами.

Рыцари-этосиане бросили меня в пустую комнату с соломенным тюфяком и ведром, как в тех тюрьмах, где содержались люди, которых я когда-то пытал. Какую же проблему мы сотворили, позволив Маре сбежать!.. Из-за беспечности Иона и Хита я вот-вот потеряю все.

Винить других в своих неудачах – дурной тон, а я и без того не самый воспитанный человек. Самое меньшее, что я мог сделать ради себя самого, – это признать, что Две Аркебузы был прав: когда дело касается Мары, я не способен рассуждать здраво. Я похож на заблудившегося в пустыне путника из старой как мир сказки: он уже готов потерять надежду – и тут видит на горизонте пальмовую рощу, зеленую, как луг; но, сколько бы он ни приближался к оазису, всегда кажется, что до него надо пройти еще чуть-чуть, еще несколько шагов – пока он не умрет от жажды.

Тук. Тук-тук. Тук... тук-тук-тук.

Стук шел из соседней комнаты. Я узнал этот ритм. Такая же последовательность, как у мерцающей туманной звезды.

К

А

П

И

Т

А

Н

Мне нужно было что-то твердое, чем можно постучать. Я снял ремень и воспользовался пряжкой.

«Где Ион?» – отбил я в ответ.

«Остался спасать Тревора. Я пришел вместо него. Меня задержали у ворот».

Должно быть, Тревор в тяжелом состоянии, раз они не выполнили мой приказ. Но, возможно, оно и к лучшему. Если бы пришел Ион в расписанном кровавыми письменами халате, его тоже арестовали бы за колдовство. Вероятно, Хита задержали, зная, что он из команды моего корабля, хотя вряд ли его смогут обвинить в каком-либо преступлении.

Хит – самый умный человек из тех, кого я знаю. Если кто и способен меня отсюда вытащить, так это он.

«Что теперь делать?» – спросил я.

Он ответил не сразу. Вероятно, размышлял над моим вопросом.

«Выдави глаз».

Нет.

Это безумие и глупость. Если я выдавлю видящий звезды глаз, обратно его уже не вставить. Я навсегда потеряю свои способности.

Мой звездный глаз был подарком из Дворца костей. Он необходим мне для выполнения величайшей миссии, конечной цели, ради которой я все это затеял. Не существовало другого пути вернуть всех Странников домой, кроме как соединять звезды и тем самым менять саму реальность. Это единственный способ открыть Врата, которые приведут нас домой, туда, где на самом деле должны жить наши души.

Это станет итогом многочисленных битв. Сначала нужно подчинить весь Крестес, а затем использовать его как меч против нашего истинного врага, которого я знал только как мага, надевшего все маски. Так много еще предстоит сделать. Но без моего звездного глаза все это не имело бы никакого смысла. Я не смог бы произнести заклинание, чтобы открыть Врата и вернуться домой. Хит, Ион, Тревор, Мара – наши души навсегда останутся в пустыне, измученные жаждой и заблудшие.

Моя миссия предстала в видениях, когда я метался между живыми и мертвыми звездами. Эта задача стала моей религией, а море наших душ – моим единственным богом. Кто я такой, чтобы бросить вызов судьбе, уничтожив величайший дар Дворца костей?

«Должен быть другой способ», – отстучал я.

«Я не знаю других».

Я вздохнул, чувствуя, что весь дрожу. Если мой ум огромен, как Высокий замок, то интеллект Хита – размером с гору Дамав. Правда, ему недоставало примитивной хитрости, какая часто требуется для побега из тюрьмы. Вот у Михея этого предостаточно.

У меня ее тоже было маловато. Но вдруг я смогу поговорить со звездами, чтобы обрести свободу? Если я сумею каким-то образом взять Хита за руку и помолиться Кровавой звезде, то все возможно.

«Выдави глаз, – повторил он. – Или рискуешь потерять все».

«Мы должны взяться за руки», – отстучал я в ответ.

«Будет только хуже».

«Я не могу перестать говорить со звездами».

«Не теряй надежду, капитан. Выдави глаз. Мы найдем другой путь. Вместе».

Он просил меня верить, но придержать лошадей, как сказано в «Ангельской песни». Эта книга и впрямь полна мудрости. Нельзя полагаться на то, что судьба свершится сама, надо двигать ее вперед.

Времени на принятие решения оставалось все меньше. В отличие от обычных имперских судей, медлительных и осторожных, часто рассматривающих дело целые недели и месяцы, Инквизиция ценила скорость и результат. В этом случае все проходило за минуты и часы, а значит, за мной скоро придут. Достаточно будет снять с меня повязку, и мое преступление станет очевидным для всех.

Колдуну ни за что не позволят разгуливать по Крестесу, не говоря уже о том, чтобы править им. Я погублю все дело. У меня не будет стотысячной армии, чтобы сразиться с магом, носящим все маски, а значит, я потеряю всякую надежду достичь Врат.

Я поднял наглазную повязку и вытащил рубин, подаренный набобом Коа. Я спрятал его в складках тоги, чтобы не украл карманник. К счастью, рыцари-этосиане не нашли его, когда отобрали у меня все остальное.

Ювелиры набоба настолько тщательно отполировали одну грань рубина, что я видел в ней свое отражение.

Я уставился на свой бездонный глаз.

– О Кровавая звезда! – прошептал я. – Укажи мне путь.

Темнота глаза затягивала, как водоворот в океане. И в глубине я узрел образ девушки со служанкой. Образ был таким реальным, что полностью меня поглотил.

– Принеси нам ужин, – приказала девушка служанке.

Как и я, она носила на правом глазу повязку. Но, в отличие от меня, жила во дворце с нарисованными на стенах симургами.

Служанка вернулась с тарелкой плова из баранины. Я вдохнул ароматы свежего и жареного лука, корицы, гвоздики и кардамона, плывущие от риса. Баранина была нарезана на небольшие сочные кусочки и смешана с морковью и нутом, как принято в аланийской кухне.

Девушка поставила большое латунное блюдо на пол. Края блюда, украшенные парамейской каллиграфией, блестели от масла. К моему удивлению, служанка села рядом с госпожой. Обе начали есть ароматный плов руками.

– Селена, милая, не зачерпывай всей ладонью, – сказала госпожа. – Так едят лишь мужчины. А женщина должна брать еду только кончиками пальцев. Когда закончишь с трапезой, твои ладони должны быть чистыми.

Селена (насколько я помнил, так звали дочь императора) попыталась последовать совету, но к ее пальцам прилипло лишь несколько рисовых зернышек.

– Мне и руками-то трудно есть, – сказала она. – Почему я не могу есть ложкой?

– Если кто-то увидит, как ты ешь плов ложкой, на тебя будут смотреть как на диковину.

– На меня и так смотрят как на диковину.

– Понимаю, что еда кажется чем-то обыденным, но все твои действия здесь имеют значение. В Аланье у всего свое место и свой способ. Когда Башня мудрости еще стояла, пол-этажа в ней было посвящено этикету.

Что значит «когда еще стояла»? С одним из моих любимых зданий в Аланье что-то случилось? Надеюсь, мое самое любимое здание, дом изысканных удовольствий Вахи, осталось нетронутым?..

– Ты же теперь правительница, – сказала Селена. – И уж точно можешь делать что пожелаешь.

– Как раз наоборот. Когда на меня устремлено столько глаз, надо еще тщательнее держаться традиций. И это не всегда легко. Мне часто приходится внимательно следить за тем, как я хожу, как говорю, за мельчайшими деталями своих манер.

– Ты можешь вести себя как аланийка, если желаешь, но я по-прежнему крестейка. И дочь императора Иосиаса.

Так, значит, это и впрямь Селена. Но как ее занесло в Аланью?

– Пожалуй, Мирима была права. Ты слишком большая гордячка.

– Кроме гордости, у меня ничего и не осталось.

– И она тянет тебя назад. Ничто так не мешает движению вперед, как гордыня. – Ну, в этом я с ней согласен. – Порой требуется окунуться в грязь сточной канавы. Если ты слишком горда для этого, ничего не получится.

Мне уже нравилась эта одноглазая девушка, кем бы она ни была.

– Именно так ты себя чувствовала, когда вышла замуж за кагана Пашанга?

Кагана йотридов? Так, значит, одноглазая – его жена.

– Думаешь, брак с Пашангом – это огромная жертва? – Девушка усмехнулась и подняла наглазную повязку, и под ней оказался видящий звезды глаз. Великолепные глубины тьмы. – Я потеряла часть своего тела, Селена. Но возместила потерянное во сто крат, потому что была готова пойти по любому пути. Была готова забыть о прошлом и войти в те двери, которые судьба оставила открытыми.

– Для меня это не так просто, Сира. Я не такая сильная, как ты.

Так, значит, ее зовут Сира. Я никогда не забуду это имя.

– Прошло всего полтора года с тех пор, как ты покинула Крестес, верно? – спросила Сира.

Полтора года? Селена отсутствовала всего несколько месяцев.

Быть может, это видение о еще не случившемся. О том, что только произойдет. Похоже, я вижу будущее Аланьи. Каким-то образом каган йотридов и его жена получат там власть – в результате таких мощных потрясений, из-за которых обрушится Башня мудрости, – и единственная дочь императора окажется в услужении у жены кагана.

– А кажется, что гораздо дольше.

– После того как меня забрали, в первые годы я чувствовала себя такой же потерянной. Но, в отличие от тебя, у меня была миссия. Марот дал цель и тебе, разве нет?

– Ты права. – Селена вытерла платком масло с губ и кивнула. – Один из Двенадцати попросил меня служить тебе, а я почему-то жалуюсь.

Неужели она о том самом Мароте? Не может быть!

– Больше я не буду жаловаться, – сказала Селена. – Я сделаю все возможное, чтобы привыкнуть. Буду служить тебе всеми силами, султанша Сира, как просил святой Марот.

Похоже, она и впрямь имела в виду того самого Марота.

Девушки улыбнулись друг другу, и видение растаяло. Я снова сидел на соломенном тюфяке в тюремной камере.

– Мы найдем эту Сиру, – прошептал я себе под нос. – И она откроет Врата. Жидкость в водяных часах перетечет, а Инквизиция меня не получит.

В коридоре снаружи послышались шаги.

Я убрал рубин и схватился за кожаный ремень, чтобы не дрожали пальцы. А потом поднес его к губам и со всей силой прикусил.

Я глубоко вздохнул, протянул руку к видящему звезды глазу и приготовился сунуть пальцы по обеим сторонам глазницы.

– Мы доберемся домой, – прошептал я сам себе, пока шаги приближались. – Это лишь кочка на дороге.

Я вдавил пальцы в глаз. Череп пронзила жуткая боль. Я с такой силой впился зубами в ремень, что проделал в нем несколько новых дыр. Пальцы углубились дальше и обхватили нечто, похожее по консистенции на рахат-лукум. Трясущимися руками я сжал пальцы и с силой дернул.

Глаз оказался в ладони. Идеальный шар тьмы, покрытый кровью и слезами.

А потом он растаял, превратившись в темную жижу. Внутри плавали зеленые буквы, но я не знал этот язык. Затем и буквы растаяли, и в руке не осталось ничего, кроме прозрачной воды.

Когда шаги стихли прямо перед дверью, я снова надел на глаз повязку. Запах от воды был зловоннее уксуса, простоявшего несколько недель на солнце. Стоило вдохнуть его, и моя голова, которая и так уже болела, дернулась и стукнулась о твердую каменную стену.

– Капитан Васко деи Круз с «Морской горы», тебя обвиняют в колдовстве с помощью звезд. Признаешь себя виновным?

Видимо, меня затащили на стул и привязали к нему. Веки отяжелели, но после пощечины я открыл глаза.

Я находился в круглой комнате с богато украшенными мраморными колоннами. Через прозрачный потолок струился свет и преломлялся в витражах с изображением одного из Двенадцати на каждом окне.

Верховный инквизитор Барнабас восседал на подиуме в центре вместе с еще несколькими инквизиторами в черных и пурпурных мантиях. За ними на длинной скамье находились мои обвинители: Михей в медной маске, а также Ана и Мара. С другой стороны, ближе ко мне, сидели люди, которые, как я надеялся, будут моими защитниками: Хит и Антонио.

– Невиновен, – просипел я.

– Ну наконец-то ты очнулся. – Барнабас повернулся к писцу, занесшему большое перо над пергаментом. – Запиши, что обвиняемый не признает себя виновным. – Он обвел зал суровым взглядом. – Мы все собрались здесь сегодня, чтобы вынести вердикт на основе очевидных улик. Мы вверяем себя Архангелу и молимся, чтобы он указал нам путь к правосудию. – Никто в зале не пошевелился. Барнабас снова повернулся ко мне: – А теперь начнем допрос. Васко деи Круз, ты когда-либо занимался звездной магией?

– Никогда.

– Колдовал ли ты когда-нибудь с помощью звезд или иным способом?

– Нет.

– Помогал ли кому-нибудь колдовать?

– Нет.

– Ты когда-нибудь заключал с колдуном соглашение, формальное или неформальное? Вступал ли в контакт с колдуном?

– Насколько мне известно, нет.

Барнабас обратился к Антонио, сидящему на скамье рядом с Хитом:

– Ты служишь на том же корабле, верно?

– Да, – ответил Антонио.

– Твой капитан дал ложные показания?

Антонио посмотрел на меня. Задумался на мгновение, словно взвешивая, давать ли ложные показания. В конце концов, за лжесвидетельство наказывают плетьми или тюремным заключением.

– Капитан говорит правду, – сказал Две Аркебузы.

Пусть он и не из нашего моря душ, но верен мне. Я этого не забуду.

– Могу я высказаться? – раздался голос Мары.

– Говори, – нахмурившись, ответил Барнабас.

Она встала.

– Васко не слеп на один глаз. Его повязка скрывает дурной глаз, совершенно черный, и Васко говорит, что видит им звезды.

Барнабас терпеливо ее выслушал. А потом повернулся ко мне:

– У тебя и правда есть такой глаз, как она говорит?

Я помедлил, почти горюя по моему видящему звезды глазу.

– Нет.

– Подними его повязку, – приказал он.

Инквизитор повиновался лорду Иерофанту, но открыл лишь печальную дыру. Прежде Мара выглядела напуганной, но теперь пришла в ярость.

– Он выковырял глаз, – заявила она. – Вот почему он был без сознания.

– Ты выковырял колдовской глаз? – спросил Барнабас.

– Нет. Мой правый глаз загноился, когда я был еще маленьким, и его удалили, чтобы меня спасти. Я предпочел бы иметь этот глаз, ведь Архангел не просто так дал нам два, но с тех пор я научился обходиться одним.

Барнабас разочарованно вздохнул:

– Похоже, у нас недостаточно улик для быстрого приговора. Но достаточно для того, чтобы задержать обвиняемого и... снова допросить.

Именно это мне крайне не хотелось услышать. Я выколол свой драгоценный глаз не для того, чтобы из меня выбивали признание пытками. Судя по тому, как дернулись губы Мары, старающейся не улыбнуться, она была довольна.

Хит откашлялся:

– Лорд Иерофант, меня зовут Хит из Кессельроу, я главный целитель на «Морской горе». Могу я сказать суду кое-что в пользу обвиняемого?

– Говори, – отозвался Барнабас.

Хит принес свое любимое устройство – длинную металлическую трубку с набором линз внутри. Он установил ее на подиуме рядом с Барнабасом и навел конец трубки на потолок. Затем с помощью кремня зажег свечу у другого конца трубки.

На потолке замерцала туманная звезда. Инквизиторы с трепетом охнули. Хит пошел на безумный риск, взывая к рациональной части их разума, не слишком развитой, как мне известно.

– Это не колдовство, а наука, – объяснил он. – Мара и другие обвинители просто неверно истолковали этот спектакль как магию. Что до черного глаза, то иногда капитан вставляет в пустую глазницу черную, смазанную маслом бусину, чтобы уберечься от заражения.

Барнабас снова повернулся ко мне:

– Это так, капитан Васко?

– Да.

Лорд Иерофант указал на мерцающую туманную звезду на потолке:

– Скажи, с какой целью это делается?

– Для измерений во время плавания, – ответил целитель-альбинос. – С помощью этого прибора можно оценить расстояние до разных целей, измеряя яркость так называемой звезды на любой поверхности.

И в самом деле, так тоже можно было использовать туманную звезду.

– Понятно, – сказал Барнабас. – И где ты этому научился?

– Я прочитал об этом в книге, хранившейся на самом верхнем этаже Башни мудрости в Кандбаджаре.

Однако научился он этому не там. Лучше бы он придумал более складную ложь, не включающую латиан, которых инквизиторы люто ненавидели.

– Эти фанатичные почитатели Лат такие изобретательные, – сказал Барнабас. – Мудрецы говорят, что следует учиться у врагов.

– Именно так. Инквизиция превыше всего ценит истину, – согласился Хит. – Известно, что у аланийских Философов есть особые семена, которые заставляют человека, съевшего их, рассказать все, что он пытается скрыть.

А вот тут Хит уже свернул не в ту сторону. Инквизиция презирала Философов так же сильно, как и магов.

– Вот как? – Барнабас удивленно поднял кустистые накрашенные брови. – Иногда и дурные люди могут сделать что-то полезное. Эти семена, должно быть, весьма нужный инструмент.

– Компания с радостью достанет их для Инквизиции, – сказал Хит.

– Однако к нашему делу это не относится, – холодно заметил Барнабас. – Конечно, мы можем обсудить это позже.

Хит сделал вид, будто складывает инструмент, но на самом деле воспользовался им, чтобы туманная звезда на потолке замерцала с узнаваемым ритмом.

«Скоро надо будет задержать дыхание», – прочитал я.

Он забрал устройство и снова сел на скамью. Похоже, если вердикт окажется не в нашу пользу, Хит решил наполнить зал сонным газом. Тогда мы сможем схватить Мару и удрать.

Но тем самым мы объявим войну Инквизиции, то есть всей этосианской церкви и самой империи. И это положит конец так тщательно разработанным планам. Я положил пальцы на спинку стула и отстучал ответ:

«Не делай этого».

Пока Барнабас совещался с другими инквизиторами, я пристально смотрел на Мару. Она не ответила на мой взгляд, а шепталась с Михеем и Аной. Мне очень хотелось узнать, о чем они говорят. Если бы только я мог читать по губам так же, как и по звездам.

– Инквизиторы вынесли единогласное решение, – объявил лорд Иерофант Барнабас. – Капитан Васко деи Круз объявляется невиновным в грехе колдовства.

Я закрыл глаз и ощутил сладкий вкус облегчения.

– Однако он признан виновным в грехе блуда с проституткой, за что публично получит двадцать плетей на ипподроме. Или, если предпочтет, сорок плетей здесь и сейчас, в этом зале.

Это было самое строгое наказание за блуд. И после двадцати плетей люди падали замертво, не говоря уже о сорока.

– Здесь и сейчас, – сказал я.

Я не мог рисковать своей репутацией в империи, как не мог и откладывать дела.

– Да будет так.

Барнабас махнул рукой. Паж развернулся и выбежал через заднюю дверь.

Через несколько минут в зал вошел огромный человек с кнутом из черной кожи. В распоряжении Инквизиции всегда были самые жестокие палачи и пыточных дел мастера.

– Подготовь его, – приказал Барнабас.

Один из его подчиненных отвязал меня от стула и раздел. Я стоял под прозрачным потолком. Сорок плетей, и я буду свободен. И уплыву в Семпурис, где меня ждут новые возможности.

Мои руки обмотали веревками, а затем привязали эти веревки к столбам у стен. Все это время я не сводил глаз с Мары. Они с Аной о чем-то спорили, а Михей злобно смотрел на меня из-под маски. Я постарался одарить завоевателя самой самодовольной и радостной ухмылкой. Их план заточить меня в тюрьму провалился, и было так приятно чувствовать себя победителем.

Но все приятные ощущения исчезли, как только моей кожи коснулась плеть. Я застонал так, словно душа покидала тело. Второй удар был похож на гору боли, обрушившуюся на другую гору боли. Если бы в тот момент мне задали вопрос, я поклялся бы никогда больше ни с кем не спать, грех это или нет.

Третий удар был похож на убийство мертвеца. К десятому удару я оцепенел и уже ничего не чувствовал. Я снова посмотрел на скамью. Мара, Михей и Ана все еще о чем-то спорили. Мне не нравилась эта их фальшивая семья. Ни капли.

– Стой! – крикнул я, когда палач развернулся, чтобы хлестнуть меня еще раз.

– Почему ты прерываешь наказание? – спросил Барнабас.

– Та девочка... с ожогами на шее. – Я так тяжело дышал, что едва мог говорить. – Она... моя дочь. Я требую... опеку над ней.

Мара вцепилась Ане в плечи:

– Ты ее не получишь. Только через мой труп.

– Дочь... по праву... принадлежит отцу... до дня свадьбы. – Для каждой буквы мне приходилось напрягать легкие. – Я требую, чтобы Ану... передали под мое... попечение... с сегодняшнего дня.

– Он блудник, – заявила Мара.

– А ты разве целомудренна?

Я засмеялся – скорее от боли, чем по другой причине.

– Ты не получишь мою дочь. Ты никогда ее не любил! Это ты тот демон, кто обжег ее! Ты колдун, интриган, обманщик, ты Странник...

– Тихо! – Барнабас стукнул по столу. – Я не приму во внимание твои обвинения, поскольку первое оказалось ложным. В суде ты должна контролировать свои женские припадки и помнить, что ложные обвинения, если ты не подкрепишь их вескими доказательствами, – это тяжкое преступление. – Он снова постучал по столу, как будто для пущей убедительности. – Ты уже намекнула этим приступом гнева, что Васко деи Круз действительно отец девочки, сидящей рядом с тобой. Отец – законный опекун своей дочери до тех пор, пока она не выйдет замуж и эту обязанность не возьмет на себя ее муж. Таков закон этосианской церкви, Священной империи Крестес и всех цивилизованных народов. Она замужем?

Мара покачала головой. Из глаз у нее текли слезы. Даже если Ана решит выйти замуж, чтобы сбежать от меня, ей понадобится мое согласие. Если это игра в «Убийцу султана», я поставил султану Мары шах и мат. Как глупо с ее стороны не продумать план на несколько шагов вперед!

Барнабас повернулся ко мне:

– Васко деи Круз, если ты выживешь после оставшихся тридцати плетей, то по моему приказу девочка уйдет отсюда вместе с тобой.

От взгляда, который бросила на меня Мара, мне стало... так грустно. Как будто она поняла, что ее предал сам бог.

– Нет, – завопила Мара, когда в мою кожу впился одиннадцатый удар. – Будь проклят этот суд! Будь прокляты вы все!

Инквизиторы оттащили ее, а рыцари-этосиане схватили Ану, зовущую мать, и отвели в другой угол зала, где ждали Хит и Две Аркебузы.

От двенадцатого удара я выблевал солонину, которую съел на завтрак. От тринадцатого руки и ноги свело судорогой. От четырнадцатого я погрузился в сон, и последним, что я слышал, были отчаянные крики Мары и Аны.

Я надеялся, что очнусь на пути к солнечному Семпурису рядом с дочерью, которую ценил не больше гнилой фиги, но мог использовать в качестве приманки для любимой женщины.

Песнь Зачинателя

И воздвигли они башни греха до самых небес,

И спустили на воду корабли грехов,

Их дома были полны греха, ибо не знали они добра.

И отдал Архангел приказ слуге своему:

«Сожги их огнем звезд, заморозь тьмой,

Пусть правит эпоха льда,

А потом накрой стол, чтобы чист он был.

Принесем мы новое семя и научим их праведности.

Если ж снова станет народ поклоняться Падшим,

Безграничен будет гнев наш вовек».

«Ангельская песнь», Книга Михея, 41–48

11. Михей

Миновало две луны, и с ледяных земель спустилась зима. Пошел сильный снег, и Гиперион замерзал. В Ступнях хлеб и дрова стали валютой жизни.

Зима в сердце Мары была еще холоднее. Она не простила себе того, что не уехала с дочерью, что не подчинилась Васко. Она плакала, сидя у очага в снятой нами комнате переполненного доходного дома. Принцип играл на флейте, чтобы утешить ее, но все было напрасно. Зима наступает и уходит, но не по нашей воле.

Однако Васко ушел. Ни один корабль Компании не остался в порту, и они даже передали земли в нагорье империи.

Как я слышал от моряков, Роун, бывший великий герцог Крестеса, пригласил их на зиму в свой портовый город Тетис. С какой целью – я мог только гадать. Среди императорского двора, словно сорняки, разрастались заговоры, и только сильный император мог с ними справиться. Я подозревал, что Иосиас не продержится так долго, как его отец. Ему скоро бросит вызов кузен, дядя или племянник, и сомневаюсь, что Иосиас окажется на высоте.

Но я никогда не был силен в политике. Иосиас напал на меня, когда я отобрал у него Селену. Может быть, он все же силен. Только время покажет. Но я знал одно: великие герцоги не любят, когда их превращают в бывших великих герцогов. Роун и Васко что-то замышляли, и Иосиасу это не понравится.

Сам я не участвовал в этой игре. Я теперь был лишь наблюдателем. Призрак, бродящий по замерзшим улицам Гипериона.

Хотя не просто бродил. Я работал. Учитывая постоянно растущие цены на хлеб и дрова, денег от продажи браслета Мары хватило ненадолго.

У однорукого мужчины возможностей не так много, и поэтому я взялся за то, от чего отказывались другие. Я охранял катакомбы. Имперские чиновники платили мне за то, чтобы я по двенадцать часов стоял с фонарем в туннеле и наблюдал за темнотой, а потом меня сменял какой-нибудь другой бедолага.

Я узнавал холодные ветры, что носились в той пустоте. Это был шепот Лабиринта. Что еще могло шептать мне в такой темноте? И я представлял, как из тьмы появится демон, принявший облик Элли и носящий имя Ахрийя, с раздувшимся от моего ребенка животом.

Но за пятьдесят дней, что я простоял на страже, ничего подобного не произошло.

Возвращаясь в нашу комнату каждый вечер, я находил там плачущую Мару и играющего на флейте Принципа. Мальчик овладел инструментом, причем без учителя. Заработанные монеты я отдавал Маре, и она покупала хлеб. Походы на рынок помогали ей отвлечься от утраты, хотя я подозревал, что она также ищет новостей из Семпуриса, провинции, куда Васко увез Ану. Мы в молчании ужинали, правда, иногда я пытался поговорить с мальчиком. Но обычно ему почти нечего было сказать.

Как-то раз я вернулся из караула и, к своему удивлению, не застал Мару плачущей. Сидя у очага, она читала потрепанный свиток с гимном «Ангельской песни».

– Я решила вернуться в монастырь, – сказала она.

Этим утром шел снег, и мои башмаки промерзли. Я был плохо одет и местами совсем застыл.

– Это безопасно? – спросил я.

Мара кивнула.

– У людей есть желание восстанавливать монастыри, занятые Черным фронтом. И мне кажется, я буду полезна. Ведь я провела там много дней.

– А что, если крестейцев вытеснят оттуда рутенцы или какие-нибудь рубадийские каганы? Тогда ты будешь в опасности.

– Все мы вечно в опасности. Где бы ни находились.

– Да, но у опасности может быть разный уровень. Жить в полной глуши – это... – Я понял, что она меня не поддерживает. Эта женщина два месяца томилась в слезах. Я не мог лишить ее цели. – Если ты так хочешь, позволь хоть доставить тебя туда и увидеть, как ты устроишься.

Мара покачала головой:

– Мы отправимся большой группой и в сопровождении паладинов. Не тревожься за мою безопасность.

Я взглянул на Принципа:

– Полагаю, ты пойдешь с ней?

Не прекращая играть на флейте, он взял несколько высоких нот, словно говоря «да».

А если Васко в четвертый раз вернется за ней? Именно в этом монастыре он будет искать ее первым делом, а она беззащитна.

Но я не высказал своих опасений. В конце концов, это меня не касается. Я не помог их семье, хотя искренне хотел этого. На моих глазах Васко поймал Мару в ловушку и увел Ану. Так какое право я имею открывать рот сейчас, если тогда не сумел?

Кстати, об опасности. В городе ходило множество странных слухов. О живых мертвецах-колдунах, бродивших по укрытым снегом холмам на западе. О плывущих среди облаков Падших ангелах и рыбачьих деревнях, исчезающих за одну ночь.

Все типично для крестейской зимы. Народ любит такие байки. Но после того, чему я стал свидетелем в Сирме, я уже не находил их забавными. Вообще-то они пугали меня, как и мысль о Маре и Принципе в тех горах и без моего присмотра.

– Мы всегда будем рады там тебя видеть, – сказала Мара.

Я знал, что это просто вежливость. Знал, что она хочет избавиться от меня.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра. К тому времени, как ты вернешься со своей караульной службы, нас уже не будет.

Значит, это моя последняя ночь с ними. А потом я вернусь в опустевшую комнату.

Я кивнул и протянул ей заработанные монеты:

– Хлеб, наверное, уже скоро закончится.

– Не волнуйся. Пекарь рядом с часовней Томаса всегда оставляет для меня одну буханку. Я быстро.

Мара завернулась в шерстяную шаль и ушла на рынок.

Сидя на полу у очага, я наслаждался мелодией Принципа, полной надежд. Где он этому научился?

– Раз уж мы с тобой в последний раз вместе, я должен кое о чем спросить, – сказал я.

Он продолжил играть, и от этого было трудно собраться с мыслями.

– Ты не мог бы прекратить на минутку?

Мальчик опустил флейту на колени. Взгляд глаз цвета морской волны остановился на мне.

– Принцип, ты знаешь, кто твои родители?

– У меня их никогда не было.

Так спокойно.

– У всех есть мать и отец. Все рождаются из чрева.

– Но не я. Я был рожден из костей.

Ашери говорила мне про Дворец костей и о том, как отдала туда мальчика.

– Что ты этим хочешь сказать, Принцип?

– Не знаю. Но я был рожден из костей. У меня нет матери и отца.

У меня нет опыта разговоров с детьми. Как ему объяснить, что невозможно быть рожденным из костей и что каждый появился на свет после единения мужчины и женщины?

– Ты ничем не отличаешься от всех нас, – сказал я. – Просто ты разлучен со своими родителями. Но, будь у тебя шанс с ними встретиться, ты хотел бы?

Принцип покачал головой:

– Нет.

Мальчик немногословен, но при этом решителен.

– А чего ты хочешь? – спросил я, толком не зная, имеет ли смысл задавать такой вопрос десятилетнему мальчику. – Чего ты на самом деле хочешь?

Он улыбнулся – такая редкость.

– Я хочу быть как ты, Железный. И чтобы ты остался с нами.

Я такого не ожидал и был почти счастлив. Но потом вспомнил, кто я и что совершил.

– Думаю, ты и сам сможешь ее защитить, – сказал я. – Ты стреляешь лучше, чем я когда-либо, вот бы только палец на спусковом крючке поменьше чесался.

– Аркебузы слишком громкие. Можешь научить меня сражаться мечом?

– Когда-нибудь я приду и научу тебя.

– Обещаешь, Железный?

– Нет, но очень постараюсь. – Я потрепал его соломенные волосы.

Мара вернулась довольно быстро и была бледнее, чем когда уходила. Заметив, как она отводит взгляд, я понял, что ее что-то гложет.

– Что такое? – спросил я.

Она положила на стол неказистый круглый хлеб.

– Я должна приготовить ужин.

– Ты услышала что-то о Семпурисе?

Мара остановилась перед шкафчиком, где мы держали рыбную пасту, оливковое масло и немного сушеных фиг.

– Говорят... – Ее голос дрогнул.

– Рассказывай.

Она сглотнула.

– Говорят, что гора Дамав извергает по ночам все больше огня и скоро может взорваться. Кардам Крум, каган рубади, совершает набеги на селения Семпуриса и забирает девушек для продажи в рабство. У берегов Тетиса развеваются паруса Рыжебородого, а над Мертвым лесом появляется Падший ангел, укутанный в облако крови, как в плащ.

Я опустил руку на ее вздрагивающее плечо:

– Мара, такие сказки люди разносят каждую зиму. В густом тумане им видится самое худшее.

– Но наверняка в этом есть доля правды? Они не стали бы сочинять полную ложь.

– Может, и есть. Горы вроде Дамава плюются огнем, но редко полностью извергают его из своего чрева. А рубади всегда нападали на крестьян в поисках легкой добычи, поэтому города, подобные Тетису, имеют крепкие стены. Что до Рыжебородого, вряд ли он дойдет по морю так далеко, до самого Семпуриса, в особенности зимой. Ну и говорят, что тот Мертвый лес проклят лесными ведьмами, но я его видел, и там всего лишь море зелени.

Мара достала нож и рыбную пасту, разрезала и намазала ею хлеб. Ничего лучше, чем эта еда, до весны нам не видать.

Мы сели втроем за кривой стол, под ножку которого я подложил порванную сандалию, чтобы не шатался. Мы поблагодарили Архангела за щедрый дар. Я произносил эти слова скорее из страха оказаться неблагодарным. Всю жизнь я испытывал этот страх, боялся лишиться всего, если не буду достаточно благодарен. Но хотя я и восхвалял Архангела за каждой трапезой, все равно потерял все.

Но я не делился с Марой и Принципом своим отчаянием, ведь вера – единственное утешение в холоде и темноте. Мара могла лишь молиться за Ану, и если эти молитвы хоть немного согревали ее – они дороже страшной правды, оставившей во мне этот холод.

Ашери хочет, чтобы мы тонули в истине, широко открыв глаза. Но в правде нет ничего хорошего. Мы стремимся скрыть правду под сладкой мечтой. Наверное, Мара мечтала, что когда-нибудь опять будет с Аной – как же еще ей жить? Она надеялась, что, несмотря на ее бессилие, Архангел с Двенадцатью вернут ей дочь. Что у нее есть, кроме этой подслащенной лжи?

После ужина Мара читала «Ангельскую песнь», Принцип играл на флейте, а я немного прибрался. Мы все страдали от блошиных укусов на голенях, хотя наша комната была чистой, насколько это возможно без щелока для стирки белья, горстка которого на рынке стоила как хлеб на три дня. Потом мы, как обычно, уснули у очага. Ночь прошла тихо, не считая сладострастных стонов в комнате наверху. И ветер за стенами выл громче, чем когда-либо с начала зимы. Как обычно, я смог уснуть только за несколько часов до рассвета – лежал и слушал заунывную песню ветра, пока разум не устал.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Я не забыл надеть маску, а потом пошел смотреть, кто там.

Худая женщина средних лет, закутанная в зимний шерстяной плащ, побитый молью, приветствовала меня улыбкой.

– Благослови тебя Архангел, господин. Я пришла, чтобы забрать Мару и ее мальчика. Мы скоро отправляемся в горы, и паладины уже ждут у ворот.

– Пойду разбужу ее.

Я подбросил еще одно полено в огонь и осторожно разбудил Мару. Она спала на животе, прижавшись щекой к набитой соломой подушке.

– Тебе пора собираться. – Я снова тронул ее за плечо. – Мара?

Она села, и волосы рассыпались по лицу. Глаза покраснели и затуманились.

– Тебя уже ждут, – сказал я.

– Мне снился ужасный сон.

– Что на этот раз?

Ее преследовали кошмары об Ане, и, кажется, с каждой ночью они становились все страшнее.

– Там был человек, который повесил себе на шею эти странные маски. Он преследовал Ану. – В ее глазах была боль. – А ты – его.

– Возможно, это был Васко?

– Может быть. Не знаю. Теперь все это кажется таким далеким.

Пока Мара собиралась за перегородкой, я разбудил Принципа, и мальчик сразу взялся за флейту. Сыграл мелодию, которую я от него раньше не слышал, стремительную и пряную, похожую на восточные танцы Эджаза.

– Откуда ты берешь эти мелодии, Принцип?

– Из снов.

Я рассмеялся:

– Ну хоть кому-то снятся хорошие сны.

– Меня учит девочка.

– Девочка?

– Она тоже родилась из костей. Она красивая.

Похоже, он близок к тому, чтобы начать видеть особые сны. Мои начались в одиннадцать. Мне было грустно осознавать, что, едва у него появятся волосы на лице, ему больше не позволят оставаться в монастыре с Марой. Мальчику придется искать свой путь в жизни, без помощи матери и отца.

Одевшись, Мара вышла на улицу, поговорить с ожидающей женщиной, пока собирается Принцип. Мне тоже почти пора было идти на караульную службу. А потом я вернусь в опустевшую комнату, слишком большую для одинокого мужчины. Если останусь в Гиперионе, придется искать жилье поменьше и подешевле, где-нибудь в Ступнях.

Едва Принцип вышел из-за перегородки, укутанный так, что не видно лица, как Мара вернулась в комнату.

– Имперские глашатаи... – Мара пробыла снаружи всего пару минут, но ее лицо стало бледным, как замороженным. – Она сказала, только что объявили...

– Что объявили? – спросил я.

– Каган Кардам Крум захватил имперский Пендурум и теперь нацелился на Семпурис. У Пендурума самые высокие стены во всем Крестесе, и, если рубади взяли его, значит, они владеют осадными орудиями. Они захватят и Тетис. А все мы знаем, что случается с женщинами в захваченном рубади городе.

Слыхал я про этого Кардама Крума. Один из немногих рубадийских каганов, чьи имена я потрудился запомнить. Во время своих первых завоеваний я нанимал целые племена рубадийских наездников, но, когда встретил Джауза и тот сделал для меня скорострельные аркебузы, перестал нуждаться в рубадийских методах войны. В лучшем случае они были еретиками, а в худшем – язычниками и не слишком ладили с моими просвещенными паладинами. Мне часто хотелось вышвырнуть их из Крестеса.

Но ни одной из этих мыслей не успокоить мать, тревожащуюся за благополучие дочери.

– Ты думаешь, Васко ее не убережет? – спросил я.

– Васко сам продаст ее Круму, если это даст ему какое-то преимущество.

– Нет, он не станет. Будет держать ее рядом, чтобы заманить тебя.

– Я больше не в силах выносить эту неопределенность. Как ты можешь просить меня забыть о ней?

Просил не я. То было жестокое требование судьбы.

В дверь постучали.

– Мара, пора идти, а то паладины покинут город без нас.

– Не будет мне покоя в этих горах, – сказала Мара. – Мне надо идти туда. К Ане. Сейчас.

– Мара...

– Ты не понимаешь? Архангел наказывает меня за то, что была плохой матерью. Это мой шанс искупить вину. Я ей нужна!

– Но до Тетиса четырнадцать дней по морю и целая луна по земле – это летом. А зимой путешествие туда любым способом безрассудно или невозможно.

– Мне все равно. Я оставлю Принципа на твое попечение. И пойду к ней.

– Я пойду с тобой, – сказал Принцип.

Невозможно отделить мальчика от этой женщины, а ту – от ее дочери.

Опять раздался стук в дверь. Я вышел.

– Езжайте, сестра. Позже я сам привезу Мару в монастырь.

– Ты уверен? – Она накинула капюшон, укрыв обветренное и изможденное лицо. – Дорога нелегкая. Нас будут сопровождать паладины и разжигать огонь по пути.

– Я сам когда-то был паладином. И способен на большее, чем просто однорукий мужчина. – Я улыбнулся. – Храни вас Архангел.

– И тебя, добрый господин. А также позволь мне просто сказать спасибо. Я всегда чувствовала, что солдаты не получают должной признательности.

Имперская пропаганда дошла до того, что объявила, будто Михей Железный поклонялся Падшим и нес разрушение Священному Крестесу по их приказам. Конечно, эта женщина благодарила не Михея Железного, а солдата, которым я притворялся.

– Я ценю твою доброту.

Она пошла прочь по засыпанной снегом улице. А я вернулся к теплу очага.

– Ты еще можешь их догнать, – сказал я Маре. – Очень советую.

– Я иду в порт. – Мара туго замотала шарф. – Узнаю, идут ли корабли в Тетис. А если нет – попробую поискать повозку.

– Никто не отправится в Тетис во время метели. Я точно знаю.

– Тогда я пойду сама.

– Замерзнешь насмерть. Или же тебя схватят и продадут тем дикарям, которых все так боятся.

Я выглянул в окно, чтобы увидеть солнце, скользящее за туманной завесой от горизонта к середине неба. Чтобы получить плату за день, я должен в течение часа быть в катакомбах.

– Не дай ей сделать какую-нибудь глупость, – сказал я Принципу.

Но возлагать надежды на мальчика, который верит, что родился из костей, можно разве что от отчаяния.

– Я доберусь к ней сама, – сказала Мара. – А потом... я сделаю, как ты советовал. Приглашу Васко в свою постель, а когда он ощутит себя со мной в безопасности, воткну ему нож в сердце. Ты прав, мир не покупается миром. Я заплачу за мир для себя и для дочери его кровью.

Моя покойная жена Альма впадала в такое безумное состояние. Грозилась покинуть меня и вернуться в Пасгард. И даже хотела настроить людей против гарнизона, который я там оставил. Я научился пережидать подобные настроения, как шторм в порту.

– Мне пора в катакомбы, – сказал я. – Нам нужны деньги. Что бы ни случилось, нам нужен хлеб.

Я надел дублет и доспехи и вышел, надеясь, что эти двое будут здесь, когда я вернусь.

Я стоял в чреве Гипериона, рассматривая узоры, которые тьма рисует перед глазами. Я понимал, что Мара не просто в смятении. Раньше, когда она говорила о возвращении в монастырь, в ее голосе звучала надежда. Она хотела вернуться к привычной жизни, но мысль о том, чтобы сделать это без Аны, оказалась слишком болезненной. Она два месяца скорбела о дочери, которая не умерла, но очутилась на западном побережье Юнанского моря. Конечно, она пойдет к ней. Единственный путь, который она себе представляет.

А каков мой путь? Стоять в темном подземелье до конца своих дней? Если Мара готова умереть за свою дочь, ради чего я готов жить?

Я завидовал ее целеустремленности. Разлука с той, кого она любит, давала ей цель, как и Васко. И даже у мальчика, лишенного отца и матери, была цель – защищать женщину, которая его вырастила. А я стою в темноте, лишенный цели и не боящийся ничего, поскольку терять мне нечего.

– Где ты? – сказал я бездонной тьме. – Явись мне, как много лун назад в Сирме.

Я ощутил дуновение ветерка, пахнущего зелеными светлячками.

Подняв фонарь, я шагнул вперед, и холод земли проник сквозь кожу старых сапог. Я глубже и глубже спускался вниз вслед за дуновением ветерка, пока сами стены не стали черны как деготь.

Она стояла на пороге иного мира, за которым чернота была слишком странной для наших чувств. При виде бледной Элли с раздувшимся животом по моим венам разлился ужас.

– Раньше, чем я думала, папа, – сказала она. – Ты скучал по мне? Или тебе что-то сладко напела бездна?

– Мне нужна твоя помощь.

– Мне казалось, ты хотел избегать неприятностей.

– В конце концов, они сами всегда меня находят.

Абсолютно черные глаза Элли напомнили мне бездонный глаз Васко. Может, все это – порождение одного великого зла? Или я мыслил слишком просто? Может, зло бесконечно разнообразно и огромно, как краски звезд и бескрайний покров, на котором они висят?

– Что я могу для тебя сделать, Михей Железный?

– Я хочу пройти в Тетис твоей дорогой.

– И что ты будешь там делать?

– Разве ты не знаешь? Ты не следила за мной?

Она погладила живот:

– Я ношу ребенка. Я еще долгие годы не увижу света, пока не рожу нашего сына, – усмехнулась она. – Злу придется процветать без меня. Но я не волнуюсь – оно заложено в самой человеческой природе. – Она снова издала смешок.

– Мне нужно кое-кому помочь, – сказал я. – Возможно, это наименее мерзкий поступок из всех, что я совершал, и это тебе не подходит.

– Обычно зло не в том, что делают люди. А в том, как они это делают. Не сомневаюсь, ты оправдаешь мои ужасные ожидания. – Она улыбнулась, показав черные зубы.

– Так ты мне поможешь?

– Я не могу отказать прошлому любимцу. Как ты топтал малолетних детишек шаха! До сих пор улыбаюсь, вспоминая об этом.

Внутри меня рос и распространялся страх, а с ним вместе – стыд и печаль.

– Ты следила за мной в тот день.

– Со своей ветки. Ты не заметил черные перья? Да, смотрела. Иногда и нашептывала. Но не так часто, как тебе кажется. Иногда я спрашиваю себя, что делаю на этой войне, если зло уже царит в людских сердцах, если ему уже суждено победить. Полагаю, исход большинства сражений предрешен до их начала. Ты ведь все об этом знаешь, правда, завоеватель?

Что это за война, на которой она сражается? Может, та, о которой говорил Айкард, когда мы с ним стояли на зубчатых стенах Костаны? Та война, в которой я отказался драться, несмотря на все мольбы Ашери?

– Я не завоеватель. Уже нет.

– Ты всегда останешься завоевателем. Такова твоя суть, и поэтому я избрала тебя отцом своего ребенка. Больше тысячи лет я слежу за тем, как люди убивают друг друга. Ты завоеватель, Михей Железный.

Я не собирался понапрасну тратить слова на спор о том, кто я такой и что есть человечество. Это только усиливало мой страх.

– Отведи меня в Тетис.

Элли приблизилась. От ее разукрашенной лилиями одежды пахло лилиями.

– Ты хочешь вернуть свою железную руку?

Васко силен. Чтобы победить его, я тоже должен быть сильным.

Я кивнул.

– Пока не потерял руку, я мог метать пальцами молнии. Как это работает?

– Чем больше душ ты разлучишь с телом, тем больше у тебя сил повелевать молниями.

– Я больше не намерен убивать, как когда-то.

– Не волнуйся. Тут считаются все, кого ты убил, начиная с рождения. Я верну руку, и тебе останется лишь использовать силу, которую ты уже заработал кровью. – По ее лицу расплылась азартная ухмылка. – Хотя свежие смерти для Кровавой звезды всегда преимущество.

Я подавил дрожь.

– Человек, с которым я сражаюсь, силен. Ему даже помогает оборотень. Один раз он принял мою форму, причем идеально.

– А еще она, наверное, раздвигает перед ним ноги, эта грязная шалава.

– Ты ее знаешь?

– Таурви. Одна из моих получеловеческих дочерей и самый ловкий оборотень, какого я знаю. Нет такой формы, которую она не смогла бы принять. Тебе следует остерегаться и ее, и синевласой Саурвы. Хотя Саурва не самый умелый оборотень, она компенсирует это своими хитрыми планами.

– Каковы их намерения?

– Они поклоняются Хавве, фу. Дети часто становятся гнусным разочарованием. И все же мне не хочется прекращать их плодить. Странно, правда? – Элли указала на промерзшую стену пещеры. – Теперь сядь и закрой глаза.

– Что ты будешь делать?

– Я не собираюсь оседлать тебя снова – во мне уже растет твое семя. На сей раз ты просто проспишь несколько часов, потому что здоровье у тебя крепкое. Но когда проснешься, у тебя будет две руки, причем одна – железная.

– А потом ты проведешь меня в Тетис?

Она отвернулась от меня и смотрела во тьму.

– Если в дело вовлечена Таурви, это будет проблематично. Меньше всего я хочу столкнуться с ней, когда мое чрево в тяжести.

– Почему? В чем опасность?

– Как и обычная женщина, я слаба, когда что-то растет внутри, истощая меня для собственного рождения. Таурви может убить нашего сына в утробе, Михей. Мне нельзя так рисковать. Я могла бы отвести тебя куда-то поблизости. Как тебе... Пендурум?

– Он не близко к Тетису. Совсем не близко.

– Но ближе, чем то место, где ты сейчас. Тебе нужно будет только пройти через гору Дамав, потом Мертвый лес – и вот ты уже в Тетисе. И к тому же чем дальше на юг, тем теплее.

– Пасгард или даже Диконди был бы много лучше.

Чтобы из Пасгарда добраться до Тетиса, надо только пересечь южную окраину Мертвого леса. От Диконди – два дня на лодке. У обоих вариантов свои плюсы и минусы, но я все же предпочитал Пасгард, поскольку на земле меньше шанс быть схваченным Компанией.

– Хорошо, Михей. Правда, это рискованно, потому что у мерзкой потаскухи хороший нюх. Она может учуять меня издалека, но пусть будет Пасгард.

– Что ж, и это неплохо.

Она улыбнулась мне, чуть покачиваясь и положив руки на бедра. Наверное, я был совершенно безумен, если считал, что это существо – Элли. Как и Мара, которая хочет верить, что найдет путь зимой в Тетис, мне хотелось верить, что Элли еще жива. Когда так отчаянно хочешь верить во что-нибудь, этим легко могут воспользоваться и обмануть.

Ее настоящее имя – Ахрийя, и она могущественное древнее существо.

– Скажи мне кое-что, – попросил я. – Что за место – Дворец костей?

Ахрийя усмехнулась, на сей раз язвительно:

– Ты спрашиваешь так, как будто ему можно дать определение. Вы, люди, такие странные. Презираете тьму, полную того, чего не можете увидеть или понять, но при этом тьма влечет вас к себе. Дворец костей – это Дворец костей. Войди в него, и откроются истины, которые тебя изменят. Но не только ты познаешь эти истины, они тоже познают тебя, и ты больше не будешь прежним.

– Для чего кому-то добровольно входить туда или даже приносить в жертву того, кого любит?

– Чтобы обрести мечту, темнейшую из всех возможных, – власть над пространством и над самим временем. Но я не собираюсь тратить целый день, удовлетворяя твое любопытство. – Она снова указала на стену. – Сядь.

Ашери обрела эту силу. Она могла вызывать мерзости из чрева звезд. Могла читать и писать на языке, которым говорят эти звезды. Неужели она принесла в жертву Принципа, чтобы получить эту силу? Если да – почему он еще жив?

– И еще вопрос, – сказал я. – Для чего ты привела меня в монастырь? Ради мальчика?

– Мальчика? – Ахрийя пожала плечами. – Какого мальчика? Привела домой, потому что думала, ты захочешь увидеть результаты твоих решений. Я ведь не такая великая интриганка, как моя дочь Саурва. В основном я делаю то, что нравится, и насмешка – одно из любимых моих развлечений.

Я по-прежнему не мог принять то, что по чистой случайности нашел сына Ашери в том самом монастыре, где родилась моя дочь. Если не Ахрийя привела нас туда, значит, это сделал кто-то другой.

– Ты сказала, что ведешь войну, – сказал я. – Где же в этом место для радости?

Долгий вздох Ахрийя начала как девушка, а закончила демоническим рыком.

– Все твои расспросы обо мне закончены. Сядь и спи. Больше просить я не буду.

Понимая, что окончательно исчерпал ее терпение, я опустился у стены на пол и закрыл глаза. Я почти не спал уже две луны, и тишина катакомб убаюкивала, уносила в облако сна, лишенного сновидений.

12. Васко

Семпурис и Саргоса расположены на одной параллели, и поэтому климат там одинаково мягкий и солнечный. Тамошние просторы были так же лесисты, как наши, а рыбный промысел так же обилен – лосось и полосатый окунь мигрировали из более холодных морей. И мои товарищи по кораблю были рады оказаться в месте, так похожем на дом и пахнущем домом, хотя в Семпурисе преобладали фиговые и оливковые деревья, а у нас – дубы и березы.

Переговоры с Роуном прошли лучше, чем я мог ожидать. Он был образцом крестейской вежливости и щепетильности, но под толстым бархатом тлела нескрываемая обида. Он служил империи всю жизнь, а в итоге был разжалован императором, который вдвое моложе его. Он даже разделял мои опасения насчет неконтролируемой власти патриарха, лорда Иерофанта и других, кто носит святость как корону, но при этом преследует свои корыстные цели.

Роун сдал нам в аренду землю, где когда-то находился древний дикондийский порт Палицерра, в бухте в двадцати милях южнее Тетиса. С двумя сотнями из Компании, пятьюстами присоединившимися к ним бойцами Черного фронта и тремя сотнями строителей, посланных Роуном, мы расчистили старые руины и приступили к возведению двух десятков доков, четырех таверн, нескольких жилых бараков и часовни. И за две луны получили кое-как работающий порт, где могли разгружать богатства из Восточных земель, Кашана и прочих дальних краев.

План был сложным, но сводился к следующему: мы усиливаем себя и ослабляем всех остальных. Через год Семпурис будет процветать, а другие графства и экзархаты империи окажутся на коленях. Все товары Компании будут замаскированы под семпурийские в том, что касается документации и оплаты, и таким образом торговый баланс империи резко изменится. Семпурис станет главным в удовлетворении нужд и потребностей населения, а значит, поток золота хлынет в одну сторону – в нашу казну. А за золотом следуют армии, власть и прочие полезные вещи.

Император быстро разгадает наш план. Чем он нам ответит – вопрос. Что бы он ни предпринял, мне нужно иметь на этот случай свой план, а значит, следует просчитать множество возможных ходов.

Стоя на ветру под деревьями, я наблюдал, как Роун целится из аркебузы, которую я ему подарил, одной из немногих купленных у кашанских Философов. Аркебуза стреляла так же быстро и далеко, как те, что были у Михея в Сирме, хотя у самих кашанцев таких немного, поскольку это оружие разработано совсем недавно.

Я заткнул уши ватой. Роун прицелился в лань, прищурил глаз и выстрелил. С кровавой дырой в животе лань свалилась у края пруда, а с деревьев стаями взмыли в бледное небо птицы.

Два десятка слуг хлопали в ладоши и размахивали тогами. Они помогали загнать животное, чтобы облегчить старику преследование. Но Роун завершил охоту самым впечатляющим образом – одним выстрелом.

После этого мы вернулись в большой круглый шатер, возведенный на краю Мертвого леса. Графы и бароны в сверкающих тогах угощались, стоя за щедрыми банкетными столами. На мой вкус, в семпурийской еде слишком много козьего сыра. Им были нафаршированы крупные грибы, с ним тушились телячья печень и оленина. Дыхание становилось кислым от сыра, не говоря уже о влиянии чеснока, сильфия и тимьяна, которыми здесь приправляют блюда.

– Крум – ужасный развратник, – сказал барон по имени Клокас, контролировавший владения на границе с Пасгардом, где стоял крепкий, хотя и заброшенный форт. Он носил кружева на плечах и туфли, делавшие его на два дюйма выше. – Говорят, он берет новую жену каждое полнолуние.

– Люди вроде него легко поддаются влиянию, – отозвался граф Босиан, в чьих земельных владениях был приличного размера медный рудник. От него пахло женскими благовониями, хотя он и носил короткий меч. – Я боялся бы больше, будь он просто фанатик-язычник. – Босиан заметил, что я стою неподалеку с бокалом тыквенного вина. Роуну нравилось иметь на банкетах огромный выбор напитков, а мне было любопытно попробовать все. – А, мой любимый саргосец, – произнес он. – Ну а ты что думаешь об этой огромной скотине у наших границ?

Нацепив улыбку, я пошел к нему, по пути рассыпая приветствия или просто кивая остальным лордам.

– Думаю, что он такой же человек, как и прочие. Мы дадим ему желаемое, и он уйдет терроризировать кого-то другого.

Относительно кагана Крума я составил подробный план. Но делиться им не собирался.

– Да, он язычник, но, как я слышал, беззаветно предан тому древесному божеству, которое они смеют называть именем нашего возлюбленного ангела Сакласа, – сказал Клокас. – Он даже утверждает, что деревья шепчут ему, рассказывают, где скрываются враги. Что каждый лист, висящий на ветке или несомый ветром, становится его глазом.

– В отличие от женщин, мужчины могут хранить в сердцах многое, – сказал я. – Мужчина может любить своего бога, не переставая любить жизнь. Я даже люблю свой корабль... – Я заметил, что Роун машет мне с помоста. – Простите меня, милорды.

Экзарх стоял в окружении множества внуков, которыми, конечно, гордился. Он знал о пристрастиях и антипатии каждого и все свободное от дел время проводил с ними.

Я постарался хотя бы запомнить их имена. Застенчивая девушка, стоявшая скрестив руки справа от Роуна, – Теодиса, средняя дочь его средней дочери, а бойкий выпивоха, сидящий на банкетном столе, – его старший внук Эванд, который, хотя и женат, сейчас оживленно болтал со своей кузиной, смущенной босоногой девушкой по имени Атия.

– Крум у всех на устах, – сказал Роун, держа в руке кубок с каким-то густым растерганским напитком. – Крум то, Крум се.

– Когда в Пасгарде мир, здесь становится скучно, – добродушно усмехнулся я. – Людям нужен трепет, воображаемый или реальный.

Как экзарх, а также как предок многих присутствующих гостей, Роун не нуждался в парадных одеждах. На нем были охотничьи штаны и жилет из медвежьей шкуры, а еще патронташ для пуль к подаренной мной аркебузе.

– Я предпочитаю воображаемый, – сказал он. – Мертвый лес защищает нас здесь от рубади, но большая часть наших рудников – на севере. Чтобы металл продолжал к нам течь, следует разобраться с Крумом.

– Не тревожься, экзарх. Я сам отправлюсь туда. Считай Крума просто еще одним... пустяком.

Я улыбнулся.

Роун не улыбнулся в ответ.

– Выйдем. – Он указал на открытый полог шатра. – Давай насладимся прогулкой по лесу.

Мертвый лес растерял краски две луны назад, когда мы только сюда приехали. Но он оставался бесконечным морем живых существ, и все они процветали в умеренном холоде. В сухом зимнем воздухе продолжали опадать листья и уносились с каждым порывом ветра. Однако лес был наполнен птицами, прилетевшими из ледяных земель, – в основном ласточками, черными дроздами и красногрудыми малиновками.

– Как именно ты намерен поступить с Крумом? – спросил Роун.

Мне пришлось прикинуть, как представить свои идеи Роуну. Как подать их, чтобы он оценил.

– Мы покажем ему, что мир для нас означает для него богатство и счастье.

– И что это значит?

– Значит, что мы заплатим ему кучу золота.

Роун остановился. Бросил на меня злобный взгляд:

– Мне не нужно твое покровительство, Васко. Рубади совершают набеги на нас не только ради золота. Если ты намерен платить ему и рабами, я должен об этом знать.

– Что ты, я никогда не посмел бы. Мы с тобой партнеры. Но если Крум хочет чего-то, имеющегося лишь у Компании и не слишком достойного, пусть такая сделка будет между ним и мной, чтобы твои руки не были запятнаны.

– Заливаешь свои слова козьим сыром, как мои грибы. А мне нужно, чтобы ты говорил открыто.

– Я и так открыт, насколько возможно.

– Недостаточно. Я должен быть в курсе всех дел Компании до мельчайших подробностей. Когда император тебе отказал, я рискнул своим домом ради того, чтобы вести с тобой дело. – Роун указал на землю. – И позволь напомнить, твой порт построен на моей земле. – Он вздернул подбородок. – Кстати, ты осведомлен о пожаре, случившемся несколько дней назад?

– Это была драка в таверне.

– Это был пожар, устроенный твоими людьми в самом сердце Тетиса.

– Я уже наказал всех участников.

Мы пробыли здесь всего две луны, и вот уже появились трещины. Семпурийцы гордились своим происхождением, а чужеземных мужчин считали потенциальными похитителями чистоты и невинности женщин Семпуриса, хотя ни то ни другое особой ценности не представляло. Один из людей Компании стал слишком настойчиво заигрывать с дочкой какого-то кузнеца в таверне. Между ним и членами гильдии кузнецов вспыхнула драка, что привело к пожару, в котором два или три дома сгорели дотла.

Но не в этом суть. Моя задача – манипулировать Роуном, не позволяя ему вмешиваться в наши дела. Я хотел оставаться гибким. Хотел принимать решения, управлять людьми и не беспокоиться о том, что его подчиненные, относившиеся к нам с большим недоверием, будут путаться под ногами, противодействовать моим замыслам и провоцировать крах нашего великого проекта.

– Ты хочешь, чтобы я говорил открыто, – пусть так, – сказал я. – Когда я торговался с посланником Диконди, твой сын мне ничем не помог. Он фактически подорвал всю мою стратегию. Пытался поднять цену на наши изделия из меди, когда я старался сделать обратное.

– Я не понимаю, – сказал Роун. – Для чего продавать медь ниже той цены, что мы обычно берем?

Утомительно объяснять старикам и заносчивым сыновьям торговую тактику, для которой в Башне мудрости отведен целый этаж.

– Снизив цену, мы станем их единственным поставщиком. А потом, став единственным поставщиком, сможем поднять цену выше, чем когда-либо.

– Но тогда они просто купят медные изделия где-то еще.

Обсуждать такие тонкости с невеждой невыносимо.

– Вот, смотри, – сказал я. – Ты всю жизнь был политиком. В том, что касается императора и других высокопоставленных лордов и епископов, я полагаюсь на тебя. Но сам я большую часть жизни был торговцем – и был бы признателен за доверие и уважение в таких делах.

– Вопрос с Крумом – политика, а не торговля. Я вел переговоры со многими военачальниками.

А еще Роун, как он сам мне признался, в прохладную погоду склонен к подагре. Это значит, что сам он не поедет на север разбираться с Крумом, чтобы не оказаться на носилках или в паланкине, это было бы позорным проявлением слабости. Нет, он пошлет вместо себя кого-нибудь из своих заносчивых сыновей.

– Ну тогда представь, как твой сын с важным видом приближается к Круму, оскорбляет его древесного бога, требует соблюдения ваших границ, предлагая пару безделушек за хорошее поведение. Политика – это демонстрация силы, ведь так? Правда, Крум всю свою долгую жизнь демонстрировал силу, в основном сокращая чужие жизни. По-твоему, что он сделает с твоим сыном, чтобы показать, кто сильнее? – Глаза Роуна округлились – вероятно, он представил сына, покачивающегося на дереве. – Или можем сделать по-моему. Просто торг. Мир в обмен на добычу. А поскольку я самый лучший торговец, то получу для тебя даже больше, чем ты рассчитывал.

Ничего не сказав, Роун просто одернул жилет. Дальше он шел в молчании, как и я рядом с ним.

Мы пришли к сладко пахнущему ручью, у которого росли желтые тюльпаны. Такие же украшали леса Саргосы. В дни рождения апостолов люди делали из них гирлянды и вывешивали на двери. Придя в гости к соседям, надо было выдернуть один желтый тюльпан из гирлянды. Когда на двери не оставалось больше цветов, это было знаком, что гостей на сегодня достаточно.

Роун с трудом присел и сорвал один цветок. Понюхал.

– Знаешь, почему я пригласил тебя в свои земли, Васко деи Круз?

Я молчал, чтобы он сам ответил.

– Большую часть жизни я провел при дворе, брал все, что только мог, для своего дома и старался как можно меньше отдавать в императорскую казну. Но настал день, и я узрел своего друга Ираклиуса восставшим из мертвых. В тот момент, восхитившись чудом, я наконец-то поверил в Священный Крестес. В неизбежность распространения нашей власти на все человечество по воле Архангела. – Роун печально вздохнул. – Я последовал за своим императором через Сирм к реке Сир-Дарье в готовности отдать все стране и вере – лишь бы противостоять невиданной орде язычников, которая шла уничтожить нас. – Его лицо помрачнело. – На моих глазах гулямы в золотых доспехах ударили, словно гром, и убили двух моих сыновей, а вот я жив и рассказываю эту печальную историю.

– Больно слышать о твоей утрате, милорд. Как тебе удалось бежать?

– Я надел кафтан и тюрбан и на допросе у Рыжебородого сумел убедить сирмян, что я один из них. Знаешь, сойдя с дикондийского торгового корабля и ступив на эти берега, я, старик, катался по земле, как свинья. В тот момент я узнал покой, которого никогда не испытывал прежде. – Он опять понюхал цветок. – И я не хочу покидать свою страну – ни ради славы, ни ради богатства, ни во имя Архангела – больше никогда. Для меня здесь единственная святая земля, и я хочу видеть, как она возвышается и процветает.

Возможно, я неправильно его понял. Конечно, его возмущало, как Иосиас с ним обошелся, но, кажется, он больше не хотел стать снова великим герцогом. Нет, он делал все это из любви к Семпурису, но также и по какой-то иной причине.

– Когда мои замыслы будут воплощены, Семпурис станет центром этого мира. Тебе не потребуется его покидать, поскольку для этого не будет причин. Напротив, все сами придут к твоим берегам. А если ты во мне сомневаешься – проверь свои денежные сундуки. Золото не лжет.

– Конечно, не лжет, – Роун вдохнул ароматный воздух и резко выдохнул. – Хорошо. Я понимаю, у тебя свой путь. Я больше не стану навязывать тебе своих сыновей и внуков. Ты сам разберешься с Кардамом Крумом.

– Я очень это ценю. – Я приложил руку к сердцу.

Он покрутил цветок, потом по-стариковски улыбнулся:

– Но ты возьмешь одну из моих внучек.

Его улыбка стала шире, и я не мог не улыбнуться в ответ, хотя непочтительно покачал головой:

– Прости, милорд, но я не понимаю зачем.

– Ты можешь выбрать любую, какая понравится. Она повсюду будет следовать за тобой. Я думаю, ты меня понял.

– Экзарх, в Компании так дела не делаются.

– Ты хочешь лечь со мной в постель, а трахаться не желаешь? – Впервые он вел себя вульгарно в моем присутствии. – Решай, на какой из моих внучек ты женишься, Васко деи Круз, и быстро. – Роун протянул мне желтый тюльпан. – Вот так делаются дела в Крестесе, партнер.

Брак я приберегал для Мары.

– Я отказываюсь, экзарх.

– Ты хочешь, чтобы я тебе доверял? Что ж, я доверяю своей семье. Стань ее частью, иначе наша маленькая любовь не расцветет никогда.

Он отвернулся и пошел прочь. Я бросил желтый тюльпан на землю.

Брак в Крестесе скреплял альянсы между семьями. Я корил себя за то, что не предусмотрел этого, считая плату золотом достаточной. И я никогда не подумал бы, что Роун, верховный правитель из древнего рода, пожелает смешать свою благородную кровь с кровью простолюдина, да еще и будет на этом настаивать.

Но Роун и сам женился на простой саргосской девушке, которую юнцом выкрал с фермы во время набега. Отец даже лишил его за это наследства, но Роун своим умом добыл себе состояние. В отличие от большинства тех, кем он правил, Роун не был приверженцем чистоты крови.

Может быть, в другой жизни, раз он такой меритократ, он примкнул бы к нашей Компании, хотя слишком любил свою землю; вряд ли ему понравились бы все те странные места, где я побывал.

Вскоре Роун пригласил меня на званый вечер в свой особняк, причем в списке гостей были лишь его незамужние внучки, я и мои старшие офицеры. Было много кленового вина, хлеба и сыра. На помосте дергал струны арфист. А развлекал нас карлик, жонглировавший разноцветными металлическими шарами.

Это было неловко для всех присутствующих. Кого бы я ни взял в жены, над ней станут глумиться за то, что вышла за низкородного чужеземца. А я мечтал жениться только на Маре.

– Как насчет вон той, капитан? Очень миленькая. – Тревор указал на тощую темноволосую девушку, которая, скрестив руки, прислонилась к мраморной колонне. Хотя ее лицо было красивым, а кожа подобна жемчугу, глядя на нее, я не мог не думать об Ане.

– Вычеркни ее из списка, – сказал я.

– Как скажешь. Ее имя?

– Диона.

Тревор вычеркнул из свитка ее имя.

– Тебе бы поговорить с ними. Единственный способ принять решение.

Я не хотел с ними говорить. Ни сейчас, ни когда-либо.

– На мой взгляд, они слишком молоды, – сказал я. – О чем с ними говорить? Что общего может быть у мужчины тридцати девяти лет...

– Сорока двух, – поправил Тревор.

– Тридцати девяти. И более опытного, чем все они, вместе взятые.

– Ты мог бы очаровать их рассказами о своих путешествиях.

– А чем они могли бы очаровать меня, Тревор?

Пока Тревор обдумывал мой вопрос, я смотрел, как Ион, активно жестикулируя, болтает у мозаики, изображавшей Архангела, с девушкой с каштановыми волосами, пытаясь очаровать ее. Пусть. Хит тем временем с помощью своей призмы демонстрировал радугу девушке с веснушками и косами до самой талии. Я просил их оценить для меня девушек и теперь наблюдал.

– Своими гибкими безупречными телами, – наконец сказал Тревор.

– Чистый холст не чарует. Мне нужна история.

– Прости за непочтительность, капитан, но речь не о тебе. Речь о Компании. И больше того, о возвращении домой. Речь о том, чтобы в итоге покончить с проклятыми странствиями, навязанными нам богом.

Тревор Верное Слово – так его иногда называли товарищи. Человек слишком строгий и благородный для нашей профессии. И теперь, в этом зале, именно он сказал то, чего мне не хотелось слышать.

– Я не могу участвовать в этом фарсе, – сказал я. – Выбери ты.

– Как я могу быть уверен, что мой выбор тебе понравится?

– Ты меня знаешь, Тревор. Уже сколько лет? – Я усмехнулся. К горлу подступил ужас. – В скольких домах наслаждений мы с тобой развлекались за эти годы?

– Я выберу за тебя, но ты должен кое-что мне пообещать.

– Что?

– Помоги вернуть мой меч. Как ты знаешь, он принадлежал моему наставнику. Мне пришлось убить его, чтобы получить этот меч, та дуэль остается величайшей во всей моей жизни. Сам бог наблюдал в тот день за нашим сражением на вершине горы Сорм. Я не покрою позором память о той дуэли, не позволю мечу остаться в руках человека, который отказался от честной схватки со мной.

Две Аркебузы упоминал, что Михей носит большой меч Тревора. Пусть для меня это просто кусок металла, но, если он дорог Тревору, значит, и мне тоже.

– Конечно, Тревор. Мы его вернем.

Он успокаивающе положил руку мне на плечо. Тревор был высок и светловолос, с миндалевидными глазами, унаследованными от матери из Шелковых земель. Благодаря упражнениям с мечом, которые наставники в Шелковых землях приучили его делать каждый день еще до рассвета, он сохранил юношескую энергию. Внучки Роуна захотели бы скорее его, чем меня, тем не менее сейчас ему предстоит лишь сделать для меня выбор.

– Предоставь это мне, – с открытой улыбкой произнес он. – Я знаю, чего ты хочешь, капитан.

Пышногрудых блондинок среди внучек Роуна не было, так что мне оставалось только пожелать Тревору удачи.

* * *

Следующие полчаса я провел в соседней комнате, коротая время ожидания за просмотром отчетов о наших последних поставках. Наконец в дверь негромко постучали.

– Входи, – сказал я, стараясь показаться взволнованным, хотя разве может девушка быть скучнее страниц, наполненных цифрами?

Я поднялся, расправил тунику и тогу, а потом заложил руки за спину и улыбнулся.

В дверь вошло изящное маленькое существо. Доходившие до плеч волосы цвета воронова крыла были гладкими и не уложены в замысловатую прическу. Судя по мягкости черт, девушка примерно на год старше моей дочери и такая бледная, что можно подумать, будто никогда не видела солнца. И что хуже всего, она не смотрела мне прямо в глаза.

Что себе думает этот Тревор? Или это шутка товарища по команде?

Я невежливо хмыкнул. Ну конечно, они устроили это втроем. Представляю, как они сейчас веселятся, хотя дело все же нешуточное. Я решил отослать эту девушку обратно, но не без должной любезности, которой заслуживала внучка Роуна.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Миралия.

– Миралия. Прекрасно звучит. Мать апостола Партама – твоя тезка.

Я повел себя как священник. Сел за маленький мраморный столик и указал девушке на место напротив.

– Можно просто Алия, меня все так зовут.

Ана, Алия – даже их имена звучали похоже.

С минуту я молча ее разглядывал. Она теребила ногти и смотрела на собственное отражение в полированном мраморе. Кротко, как младенец в лесу.

– Ну, Алия, а как ты проводишь время?

Ее лицо дрогнуло в мягкой улыбке.

– Я люблю смотреть пьесы. А еще я часто читаю.

Пьесы. Прямо подружка Аны. Что за глупая шутка. Тревору, Хиту и Иону не избежать моего гнева.

– И о чем ты любишь читать?

– Мне нравится читать о религии.

– Вот как... Любишь читать об испытаниях наших апостолов.

Тема скучная, скучнее не придумать.

Алия покачала головой:

– Я хочу сказать, что мне нравится читать о других религиях.

Это было несколько неожиданно. Мне вдруг стало любопытно.

– Ты имеешь в виду язычников? Стоит ли ими интересоваться?

– Вот вера в Сакласа, например. Его почитатели убеждены, что для каждого человека где-то на земле есть дерево, с которым они делят общую душу. Потому только их священникам позволяется рубить деревья. Интересно, правда? А еще для них существует место, называемое Первым лесом, где живет сам Саклас, великое дерево, внутрь которого рано или поздно попадают все души.

Значит, у нее научный интерес к необычной теме. Очень мило. Некоторые восторгаются пауками. Но это не делает их такими особенными, как они надеются.

Тем не менее я заинтересовался.

– Люди ведь всегда ищут способы обмануть смерть, правда? Я могу поклясться, что в Мертвом лесу есть деревья, простоявшие тысячу лет. Полагаю, в каком-то смысле они были бы лучшим домом для наших душ, чем тела из костей и кожи, которые так скоро распадаются.

– Я сказала бы, что наши души старше даже этих деревьев. – Взгляд ее серых глаз стал чуть проницательнее.

Я отвел глаза.

– Знаешь, я слышал, что Кардам Крум практикует эту странную древесную религию.

– Кувары, оноги, киммериане, барсилы – все эти рубадийские племена перешли теперь в его религию, как и многие рутенцы, которыми они правят.

Может, это вовсе не шутка товарищей по команде. Тревор выбрал ее, потому что она знает кое-что о рубади – полагаю, и о многом другом. Они дали мне горькую пилюлю – по их мнению, необходимую. К сожалению, я любил и книги, и женщин, но не книги в женском обличье.

Как досадно, что она лучшая из потомков Роуна. Но, как и сказал Тревор, дело тут не во мне и моих потребностях.

– Ты такая умная, – сказал я. – К сожалению, день, заполненный скучными подсчетами, притупил мой разум. Встреча с тобой, Алия, стала самым ярким моментом этого вечера. Полагаю, у нас еще будет возможность поговорить – позже.

Она снова стала теребить ногти.

– Прежде чем я уйду, можно кое о чем у тебя спросить?

– Я порядком устал, но, конечно, спрашивай.

Она встретилась со мной отстраненным, как у совы, взглядом. И не отводила глаза. То, что было скрыто за ними, казалось таким знакомым, и это меня тревожило.

– Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе здесь не место?

Ледяные когти ужаса скользнули у меня по спине.

– Я не понимаю вопроса.

– Возможно, чувствовал.

Ее серые глаза стали круглыми, как две полные луны.

– Нет. – Я покачал головой и осклабился, как дурак, нарастающий страх был просто невыносим. То, о чем она спросила меня, я сам много раз спрашивал у других. Прежде чем заставить их кричать. – Нет.

Миралия встала и положила руку на сердце.

– Благодарю. Я хорошо провела время в беседе с таким уважаемым человеком. Приятного вечера, капитан Васко.

Лишь когда она вышла за дверь, я опять обрел способность дышать.

Я не стал разговаривать с Тревором, Ионом или Хитом. Вместо этого я сел на мерина и отправился прямиком на свою виллу.

Я прокрался в свою комнату, не трудясь зажигать свечу. Сгреб с кровати одеяло, укутался в него и уселся на полу в темноте.

«Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе здесь не место?»

Да. Это чувство никогда меня не оставляло. Я испытывал его, даже когда мучил других.

– Миралия – одна из нас, – шепотом сказал я себе. – Она Странница.

Тревор это почувствовал? И поэтому выбрал ее?

Раздался стук в дверь.

– Папа? С тобой все хорошо?

О нет, только не Ана. Несколько недель назад я позволил дочери чувствовать себя свободно на этой вилле, хотя и запретил ее покидать. Но она могла постучать в мою дверь когда вздумает. Я уже жалел, что дал ей такую свободу.

Тук-тук-тук.

– Папа?

Почему она вообще зовет меня так. Что с ней? Она как щенок, в которого бросаешь камни, а он все равно бежит следом.

Я открыл, иначе она не перестанет стучать. Свет ее фонаря раздражал глаза.

– В чем дело, Ана?

– Ты таишься здесь, как демон в ночи.

– Потому что устал и хочу лечь в постель.

Когда мы только прибыли, Роун проявил к ней живой интерес, даже поводил по своему необъятному поместью, выходившему на Мертвый лес. Лишь теперь я понял – он хотел выдать ее замуж за одного из своих внуков. Но на каждого мужчину в Семпурисе приходилось две женщины. Сомневаюсь, что кто-то из его внуков согласился бы на брак с изуродованной и низкородной девушкой, не важно, насколько богат ее отец, а особенно при таком количестве других вариантов.

Хотя Ана не лишена обаяния. Она научилась приятным манерам, которые практиковала на стражниках виллы. Улыбалась, хихикала, играла с волосами и с невинным видом цитировала «Ангельскую песнь» – всему этому она научилась у Мары. Что ж, когда-нибудь на ком-то и сработает. И надеюсь, на ком-то достойном – ради ее блага.

Когда я уже закрывал дверь, она сказала:

– Погоди. Ходят слухи, что ты уезжаешь на север.

– Это не слухи, это правда.

– Я хотела только спросить, остаюсь ли я здесь.

Едва я уеду, она попытается удрать и воссоединиться с матерью. Ее доброта и примерное поведение в последние две луны были хорошо разыгранной ложью, но я видел ее насквозь.

– Нет, Ана. Ты отправишься вместе со мной.

– Это обязательно, папа?

Я хмыкнул:

– Такова моя воля.

– Но в той глуши я буду только помехой. Я предпочла бы остаться здесь, в безопасности и тепле.

– Разве рыболов спрашивает червяка на крючке, предпочтет ли тот остаться в безопасности и тепле? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

– Я не понимаю. Что, по-твоему, я делаю?

– Твоя мать хороша в таких делах. Даже величайший завоеватель, какого знал запад, пляшет под ее дудку. Ты не так ловка.

– Просто я хочу жить, может быть, иногда улыбаться. Разве это делает меня злодейкой?

Если кто-то здесь и злодей, так это я. Тому, что я сделал с ней, нет прощения. Но я давно выбрал этот непростительный путь, и возврата назад уже нет. Я надеялся лишь на то, что в конце пути все мои деяния приведут к чему-то хорошему.

«Капитан, речь не о тебе. Речь о том, чтобы в итоге покончить с проклятыми странствиями, навязанными нам богом».

– Дело не в тебе, Ана. Сожалею, но это так.

Я захлопнул перед ней дверь и пошел умыться водой из таза.

Закрывая штору, чтобы затемнить комнату, я взглянул на полную луну, которая висела высоко на небе и смотрела вниз, словно око бога. И я понял: каган Крум, как и я, этой ночью выбирает очередную невесту.

13. Михей

Честно говоря, я не знал, открою ли глаза снова. Никто в здравом уме не доверит свою судьбу Падшему. Но при свете я уже умирал. Почему бы не умереть в темноте? Если это будет хуже смерти – что ж, не в первый раз.

Я очнулся, как обещано, с двумя руками. Не так ново, как было впервые, когда я обрел руку, проснулся в Костане и узнал, что в моем войске мятеж. Но все-таки я улыбнулся.

В новой железной руке закипело масло. Усилием воли я направил его и воспламенил железную руку. Но вместо вспышки пламени сквозь пальцы ударили молнии.

Я использовал эти силы только раз – против Кевы – и как следует не умел подчинять молнии своей воле. Ничего удивительного, что тогда я проиграл, но, если хочу побеждать в предстоящих боях, надо добиться большего.

– Мы лишь испытание, так что не будь неверным, – повторил я по памяти из Книги Марота. – Ты продал душу за жуткую цену под светом Авроры – мертвой звезды утра.

Связь с демонами. Кровавые письмена. Разговор со звездами. Нет, это иная сила, еще одна из четырех карт Марота с методами колдовства, которым он учил лишь тех, кто стремится к запретной власти. Это звездный огонь, обращенный в искры. Поглощение солнца.

А еще говорят, что Марот держал в правой руке больше четырех карт. В левой же, которую скрывал за спиной, – целую колоду. Силы там такие темные и ужасные, что добрый ангел отказался нас им учить.

Захватив Эджаз, я впервые столкнулся с людьми, верившими, что не Цессиэль, а Марот – величайший из Двенадцати. Глава их церкви пребывал в Аланье, а сами они называли себя базилитами – в честь ложного Зачинателя, хотя чаще люди звали их Восточными этосианами.

Отрекаться от своей ереси они отказались, и поэтому я повесил всех их священников. Паства либо отреклась, либо бежала из Эджаза в Аланью, где шах Тамаз не только обещал им убежище, но и возвысил их церковь, сделав пастырями над всеми этосианами своего царства.

Я никогда не понимал этой ереси, пока не увидел, на что способен колдун. Нет ничего опаснее в руках человека, чем то, что принес в этот мир Марот. И нет ничего страшнее силы поющих звезд, взывать к которым он учит последователей.

Я зажег фонарь щелчком искрящихся пальцев, а потом выбрался из катакомб. Металлическую руку я спрятал под рубахой, поближе к телу.

В нашей комнате Мара, как обычно, плакала у очага. Принцип, как всегда, играл новую мелодию, которой его научила женщина из снов.

– Мара... – Я просунул железную руку в рукав и протянул ей.

Она обернулась, увидела. И неожиданно улыбнулась. Принцип издал одну высокую ноту, почти как вопль.

– Значит, все это правда? – сказала Мара, и улыбка расползлась по залитым слезами щекам. – Эти ужасы, которые говорят о тебе. Ты такой и есть.

– Ты рада это узнать?

Она едва заметно кивнула, завороженно глядя на мою руку.

– Да простит меня Марот, но я никогда не видела ничего столь прекрасного.

Она пристально смотрела на мою демоническую железную руку, ее щеки порозовели. Под покровом благочестия Мара, кажется, наслаждалась ее чернотой. И возможностями, выходящими за пределы предсказуемого и дозволенного. Может быть, как бы благочестивы мы ни были, пустота между звездами все равно будет петь нам и мы будем вечно жаждать узнать, что скрывается за этим светом.

– Отправляйся в монастырь. Жди меня там. Я приведу тебе Ану.

– Она не твоя дочь, но ты станешь ее спасать? Скажи правду, почему тебя так волнуют наши проблемы?

Я не собирался рассказывать ей, что сделал с собственной дочерью. Что сделал с дочерями шаха Мурада. И что, может быть – может быть! – если спасу ее дочь, то смогу наконец простить себя самого.

– Если бы мы спасали только своих, человечество не имело бы благодати спасения.

– Как самоотверженно. Но меня не волнует судьба всего человечества, только Аны. – Мара встала и утерла рукавом высохшие слезы. – Ты думаешь, Васко просто позволит тебе прийти и забрать ее? Твоя железная рука, наверное, сильна, но его колдовство сильнее. И даже без колдовства – под его началом опасные люди, готовые убить тебя не задумываясь. Если бы я в тот день не закрыла тебя от Антонио, тебе всадили бы пулю в череп.

Она права.

– Васко хочет, чтобы ты пришла к нему, ты же понимаешь?

– Конечно, я понимаю. И все равно я должна быть с Аной. Ей грозит что-то страшное. Мне это каждую ночь снится. Я ей нужна. Если ты не отведешь меня к ней, я найду собственный путь.

– Та дорога, которой я намерен идти... и та, что проведет меня...

– Я слышала рассказы о том, что ты поклоняешься Падшему ангелу, – сказала Мара. – Что он провел тебя через Лабиринт. Мне всегда казалось, что это слишком невероятно. Но если твоя демоническая рука настоящая, значит...

– Я ей не поклоняюсь.

Принцип ухватил мою черную руку. Он перебирал железные пальцы, и я чувствовал каждое легкое прикосновение. Он смотрел на меня в изумленном молчании, не особо отличавшемся от обычного.

– Вы с мальчиком должны оставаться в безопасности, – сказал я.

– В безопасности... – Мара усмехнулась, напомнив Ираклиуса. – Железный Пендурум захвачен каганом. Разве каменные лачуги в горах безопаснее того места, куда мы пойдем? Милостивая Цессиэль, да я даже не знаю, чем завтра буду обедать!

– В этом городе больше некому тебя приютить?

– Если б такой человек был, ты думаешь, я жила бы здесь?

Мудрый тактик взял бы с собой этих двоих. Благодаря Маре я бежал от пишущего кровью соратника Васко, а благодаря Принципу – от того надменного мечника. Но сейчас я шел в пасть врага, а не бежал от него. Я не хотел, чтобы они шли со мной, но разве я вправе решать за них? Я не муж Мары и не отец мальчика, и судьба Аны заботила их гораздо сильнее, чем меня. Вместе у нас будет больше шансов освободить ее из клетки Васко.

– Нам нужно купить сухарей, – сказал я, – и чем тверже, тем лучше. Еще нужны пули для аркебузы Принципа и оливковое масло, чтобы ее чистить. Да, и еще повязки на глаза.

– Повязки? – Мара удивленно посмотрела на меня. – Для чего?

– На пути, который нам предстоит, видеть опаснее, чем быть замеченным.

Мара содрогнулась, но покачала головой:

– Никакие страхи не удержат меня вдали от дочери. – Она потерла руки, словно вдруг замерзла. – Тогда на рынок.

На рыночной площади корзины с хлебом казались легче, чем прежде, хотя толпа не уменьшилась и множество жен и вдов со своими обесцененными монетами готовы были драться за ту малость, что могли получить. Стоящие в углах нищие с каждым днем все сильнее напоминали скелеты, к тому же их становилось все больше. Мы продали книжнику свитки Мары с «Ангельской песнью», добавили остававшиеся у нас монеты и наполнили мешок твердыми сухарями, а патронташ пулями. Еще мы наполнили бурдюки из емкости, возле которой расхаживал глашатай, напоминая всем о необходимости оставить земные заботы и размышлять о Фонтане Конца времен, из которого будут пить все жаждавшие. Я нес большой меч, отобранный у воина, которого подстрелил Принцип, а мальчик – саргосскую аркебузу. Потом, закутанные в лохмотья и с парой фонарей, мы вошли в катакомбы.

Стражи не было, поскольку еще несколько часов должен был стоять на посту я сам, так что проникнуть в чрево города оказалось легко. С каждым шагом холод усиливался, а ветер все больше напоминал приглушенное дыхание.

– Этот твой проводник, – с застывшим лицом заговорила Мара, – ты ей веришь?

– Верю, что она меня не убьет. Не убьет и моих спутников – если это поможет тебе успокоить нервы.

– Но ты сомневаешься в ее целях.

– Не могу судить о ее побуждениях и думаю, тебе лучше предоставить это мне. Ты с ней не разговаривай. Даже не смотри на нее. Если что-то спросит – отвечай всего парой слов. Держись, и мы выйдем на другой стороне.

Мара кивнула. Мы шли дальше – и наконец оказались на пороге того, что во всем, в большом и в малом, выглядело другим миром. Текстура поверхностей изменилась не постепенно, а резко – от шершавых каменных стен к гладкой черной смоле. Воздух тоже сгустился и потемнел.

Впереди нас ждала Ахрийя, по-прежнему в теле Элли и все в том же платье с узором из лилий. Пусть она и оборотень, но, кажется, не стремилась менять облик или хотя бы наряд. Однако, должен признать, ее облик был моим утешением. Я не знал свою дочь, но имел представление о ее облике. Если бы Ахрийя могла сымитировать ее глаза, то полностью соответствовала бы моим воспоминаниям об Эларии в возрасте шестнадцати лет.

– Сколько времени займет переход? – спросил я.

– Минуты. Часы, – ухмыльнулась Элли.

– За всю свою долгую жизнь ты не проходила этим путем?

– Проходила. Но это было давно. А пути со временем изменяются. Сказать по правде, даже дважды по одному не пройти. Ведь, в конце концов, Лабиринт живой.

– Живой? – Мне стало любопытно, прямо как Ашери. – Что ты этим хочешь сказать?

– Он тончайшая, как волосок, трещина в яйце, но, нырнув в его неизмеримую глубину, ты увидишь, ты станешь...

Она неожиданно перестала говорить на крестейском. Звуки, выходившие из ее рта, не смогли бы издать ни человек, ни животное, не говоря уже о том, чтобы понять. Они были как ожившие тени.

Но при этих звуках в моих мыслях мелькали образы. Я увидел металлическое яйцо, вращающееся в пустоте и постоянно изменяющее форму. Яйцо с помощью извивающейся пуповины соединялось с всевидящим глазом. Но глаз не фиксировался на нас. Он был сразу повсюду. Как мы смотрим на карту, так он смотрел на наш мир на всем протяжении пространства и времени.

Я поднял руку, чтобы Элли прекратила говорить на своем демоническом языке.

– Правда слишком тяжела для тебя? – усмехнулась она. – А ведь это только слова. Пребывай в невежестве, Михей. Твоя жизнь коротка. Без знаний ты будешь счастливее.

– Я тебя понял. А теперь идем.

Я оглянулся на Мару и Принципа. Они зажимали уши пальцами. Я надеялся, что они не слышали этот звук и были избавлены от вида яйца.

Мы приготовили повязки на случай, если надо будет их быстро надеть. Я взял Мару за руку своей рукой из плоти, а она взяла за руку Принципа. И мы переступили порог Лабиринта.

Сначала он выглядел как пещера, только тише и темнее, словно был укрыт звездным небом. Узкий поначалу проход превратился в просторную пещеру, а потом еще сильнее расширился, и мы больше не видели ни стен, ни потолка. Мы как будто оказались снаружи, под безлунным беззвездным небом. Это напоминало тот странный ландшафт, где почти пять месяцев назад мы сражались с Кевой.

Неожиданно Ахрийя остановилась посреди того, что для меня выглядело каменистым полем. Она указала на призрачный свет, горящий где-то далеко на небе.

– Что видят твои глаза? – спросила она.

Мне пришлось долго всматриваться, и все же я не мог поверить своим глазам и произнести это вслух.

– Дерево, – сказал Принцип. – Перевернутое дерево.

Мара сделала ему знак молчать, но было уже слишком поздно. Ахрийя с любопытством посмотрела на него и широко улыбнулась.

Она приблизилась к мальчику. Ахрийя была на две головы выше, но они выглядели одинаково тонкокостными. Принцип не выказал страха, его поза осталась твердой, а взгляд прямым.

– Может быть, ты когда-нибудь будешь есть его манну, – сказала она мальчику. – Это может дать тебе воспоминания, но не об этом мире. Воспоминания из других миров вроде нашего, с подобными людьми и местами, но неуловимо, смутно иными. Ты хотел бы этого?

Принцип покачал головой. Он был не из тех, кто колеблется.

Я хотел спросить, почему огромное и светящееся перевернутое дерево висит на небе, но решил – по совету Элли – наслаждаться невежеством. Однако желание знать все же не давало мне покоя, как зудящие ступни.

Элли усмехнулась:

– Если тебе интересно, это целый перевернутый лес. Ты удивился бы, узнав, кто там живет. Не стану пугать тебя подробностями.

Я откашлялся и махнул рукой, призывая идти вперед. Ахрийя меня поняла, и мы продолжили путь.

Прошел час, а мы словно не сдвинулись с места. Все вокруг было таким же, как и небо, и единственным указателем оставалось светящееся дерево.

Ахрийя насторожилась:

– Слышишь?

Сначала я ничего не услышал. А потом до моих ушей донесся легчайший шепот. Чем больше я прислушивался, тем сильнее он напоминал горестный вой вперемешку со сводящим с ума смехом.

– Это те, кто провалился в глубокие трещины, – сказала Ахрийя. – Есть и те, что из этих трещин выходят.

Она указала на что-то в воздухе.

Неподалеку парил призрачный зеленый жук. Сначала я думал, что это один из светлячков Ашери. Но когда он подлетел ближе, я яснее рассмотрел его форму – круг с поперечной линией. И он был плоский, тоньше бумаги.

Жук отдаленно напоминал крестейскую букву, одиноко плывущую по воздуху, словно она потеряла слово, которому когда-то принадлежала.

– Не позволяй этим блуждающим буквам задеть себя, – предупредила Ашери. – Они никогда тебя не покинут. Малое количество неопасно – разве что ты случайно найдешь на спине какую-нибудь растущую родинку, о которой не подозревал, но если поймаешь чересчур много букв, тебя перепишут.

– Меня перепишут? Как это? – не мог не спросить я.

– Изменят цвет твоих глаз. Или имя. А может быть, всю судьбу. Ты будешь смутно ощущать, что все не так, как должно быть, но так и останется и в настоящем, и в прошлом.

Я всегда смутно чувствовал, что мне не следовало становиться солдатом, а все же надо было держать постоялый двор. Мне всегда было странно, что я, человек без военного опыта, вдруг взялся за оружие, когда сгорел постоялый двор. Но лучше не думать о подобных вещах, а просто двигаться дальше.

По счастью, мы больше не встретили никаких букв. А шепот-крик все отдалялся, пока мы совсем не перестали его слышать.

Какое-то время все было мирно, хотя никто не осмеливался завязать разговор или затянуть какую-нибудь заунывную песню, как обычно в пути. Спокойствие и однообразие погрузили меня в некое подобие транса – я словно застрял в повторяющемся моменте. Но неожиданно земля задрожала, как будто к нам приближался огромный зверь.

– Ну вот, – сказала Элли. – Тьфу ты. Пора надевать повязки. Конечно, если хотите еще пожить.

Она извлекла из сумрака свою повязку. Что бы за существо ни приближалось к нам, даже ей не вынести его вида.

Я кивнул Маре. Она поспешно помогла Принципу надеть повязку, добавив дрожащим голосом:

– Сейчас не время для твоего любопытства. Ты понял?

Принцип кивнул.

Мара обернулась ко мне. Ее руки дрожали. Я чувствовал ее страх, но, что странно, не чувствовал своего. Она натянула повязку на глаза, и я помог затянуть потуже. А потом сделал то же самое для себя.

– Возьми меня за руку, – сказала Элли. – Мы пройдем мимо, и все будет хорошо.

С повязкой на глазах мне представлялось, что со мной говорит Элли, а не Падший ангел с совершенно черными глазами. Я взял ее за руку железной рукой, другой продолжая держать руку Мары. Мы шли вперед, как будто связанные одной цепью.

Грохочущие раскаты усиливались с каждым шагом этого существа, и, судя по тому, как все переворачивалось у меня в животе, оно крупнее, чем несколько кашанских боевых слонов, вместе взятых. Бух. Бух.

Мы резко повернули налево, а вскоре направо. Я не знал, пытаемся ли мы избежать встречи с чудовищем или просто таков путь в Пасгард.

Ахрийя остановилась, и я вслед за ней. Мара наткнулась на меня.

– Постарайтесь не двигаться несколько минут, – прошептала Элли. – Он совсем рядом.

Бух! Бух!

Я представил, как оно могло выглядеть. Детское лицо, длинная змеиная шея, похожее на ивовое дерево туловище и паучьи ноги. Они железные, вот почему шаги звучали так резко. Я вообразил нависшее надо мной улыбающееся лицо чудовища.

Отчасти мне хотелось выяснить, не ошибается ли воображение. Сорвать повязку и узреть правду во всей ее жуткой красе.

Но я не позволил этому желанию взять верх надо мной.

Бух. Бух.

– Он прошел мимо, – шепотом произнесла Элли. – Давайте двигаться дальше.

Мы шли вперед. Теперь шаги зверя стали так далеки, что мы их больше не чувствовали. Потом мы еще час прошли в тишине столь полной, что она жгла уши.

Наконец Элли сказала:

– Можете снять повязки.

Мы оказались в тесной пещере, где снова видны были гладкие стены и потолок.

Лицо Элли исказилось в смятении.

– Где девушка?

– Девушка? – спросил я. – Какая девушка?

– Девушка, которая была с нами все это время.

Мара огляделась, как будто в поисках призрака.

– Она подняла повязку и взглянула на чудовище? – спросила Элли. – Любопытство взяло над ней верх?

– С нами не было девушки, – сказал я, не в силах сдержать тревогу из-за этой странности.

– Нет, была. Когда мы вышли в путь, вас было четверо, не считая меня. Похоже, девушка пропала не только из реальности, но и из вашей памяти.

– А как она выглядела? – спросила Мара с округлившимися, как у совы, глазами.

– Красивая. Глаза зеленые, как болото, и рыжие волосы краснее огня.

Мара потерла дрожащие руки.

– Не знаю такой.

Но все же она дрожала при мысли о девушке.

На лице Элли появилась ухмылка.

– Взгляните на себя. Я просто шучу. – Она разразилась смехом. – Будь с вами девушка и если бы она взглянула на эту тварь, даже я про нее не вспомнила бы. Возможно, когда мы начинали путь, с нами и был кто-то еще и, может быть, действительно посмотрел на то существо. Теперь узнать невозможно.

Мара едва не плакала. Я думаю, она вообразила, что с нами могла быть Ана. Но это бессмысленно. Мы не забыли об Ане, просто она от нас далеко.

Так Ахрийя играет с людьми. Я не понимал, зачем ей это, но знал ее склонности. Знал, что она получает удовольствие от наших страданий, как жестокий ребенок, который отрывает ноги у паука, просто чтобы посмотреть, как тот дергается.

Элли положила руку на бескровную щеку Мары:

– Отчаяние опустошает тебя снаружи и изнутри. Ты что, беспомощная малышка? Ты прячешься за владеющим мечом воином и вооруженным мальчиком? Ты всю жизнь так жила?

Мара не смотрела в глаза демона – возможно, потому, что я так велел ей перед выходом. Уж лучше пусть демон сочтет ее слишком скучной для игры. Но скромность и застенчивость иногда обладают противоположным эффектом. Так было со мной в том, что касается женщин. Мне всегда нравились те, кто разыгрывал недотрогу, как будто мои чувства ей безразличны или она слишком скромна, чтобы ответить взаимностью.

Но ради Мары я надеялся, что Ахрийя не такая, как я.

Мы шли дальше, и воздух холодел с каждым шагом. Наконец мы приблизились к другому порогу, за которым были скользкие обледенелые стены пещеры. Подо льдом виднелись длинные красноватые полосы, возможно, железняка.

– Здесь я вас оставлю, – сказала Ахрийя.

Сквозняк был холоднее, чем в Лабиринте. И слишком холодным для всей нашей одежды. Он проникал сквозь мою и вгрызался в плоть, так что каждая частичка тела жаждала тепла.

И Мара, и Принцип его тоже чувствовали. И оба дрожали, стоя на месте.

Я шагнул за порог и прикоснулся к стене пещеры. Холод был так силен, что просочился сквозь шерстяную перчатку до самых костей.

– Пасгард не такой холодный, – сказал я. – Куда ты нас привела?

Я оглянулся, но увидел только Мару и Принципа, стоящих в темноте. Элли ушла.

– Где она? – Я сделал шаг назад, к Лабиринту. – Элли! – Ответа не было. – Ахрийя!

Ее нигде не было видно.

– Звать бесполезно, – сказала Мара. – Она исчезла у меня на глазах. Возможно, привела нас в Бескрайнюю пустошь или даже в Море бога. Вот что мы получаем за общение с Падшими.

Я бросился назад, в Лабиринт. Стены закружились, как будто пол с потолком стремились поменяться местами.

Едва не рухнув, я отступил обратно в ледяную пещеру, попутно прихватив с собой Мару и Принципа. Без Ахрийи нельзя войти в Лабиринт. Где бы мы ни были, придется самим найти путь по земле.

Еще нам нужен огонь, иначе окоченеем. Держась за руки и прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть, мы шли по пещере в порывах сбивающего с ног ветра. Мы шли уже не один час, и если мои ноги так сильно болели, то ноги Мары и Принципа, должно быть, вот-вот отвалятся.

Протиснувшись через узкий, как раздавленное горло, туннель, мы поднялись по крутому склону, старательно обходя торчащие острые глыбы.

И наконец увидели проникающий сквозь устье пещеры свет – красный, который, как я надеялся, означал закат.

У входа в пещеру лежала куча углей, здесь кто-то недавно нашел для себя убежище. Среди углей валялась пара стоптанных башмаков – я знал, где производят такие.

Теперь облака, пропитанные закатным светом, радовали взгляд. На небе, окрашенном теплыми красками, едва виднелась убывающая луна. Мы оказались на обрамленной дубами горной тропе. Копыта и сапоги оставили глубокие следы на свежем снегу. Холод продолжал вгрызаться в нас, поэтому мы собрали на земле веток и вернулись к устью пещеры.

Одним щелчком пальцев я разжег огонь, и мы сели отдохнуть. Мерцающее пламя принесло облегчение от холода, еще продолжавшего звенеть в моих венах. Налив воды на твердый сухарь, я разогрел его над огнем и разделил на три части. Раздал куски, и мы стали есть и пить в унылом молчании.

– Есть идеи насчет того, где мы? – спросила Мара.

– Еще в Крестесе. – Я указал на башмак. – Такие делают для военного похода по имперским дорогам. Для сколько-нибудь серьезного пути не годятся.

– Значит, мы недалеко ушли. – Мара отпила воды из бурдюка. – Но все-таки я не узнаю этот лес. Где бы мы ни были, тут все иначе.

Принцип кивнул, потом откусил большой кусок сухаря.

Я так устал и замерз, что с трудом мог думать.

– Уверен, мы разберемся, и быстро.

– Я всегда думала, что, на мой вкус, в горах чересчур холодно, – сказала Мара. – Но то, что мы ощущали здесь, пока не разожгли огонь... это совершенно иное.

– Не спорю.

Вероятно, Мара злилась сильнее, чем могла показать, ведь она так устала. Мы обмануты, а насколько – зависит от того, где мы.

– Мне жаль, – сказал я.

– Это не твоя вина, – отозвалась Мара. – Я тоже согласилась на этот путь. И может быть, это прозвучит странно, но я чувствую, что мы... ближе к Ане, чем прежде.

Здешний климат был явно холоднее, чем там, откуда мы пришли. Когда Ахрийя сказала, что не проведет меня прямо в Тетис, она оправдывалась боязнью столкнуться с собственной дочерью. Мы все это время гадали, каковы ее цели, а она притворялась, будто их и нет. Но вдруг она с самого начала планировала завести нас в неправильном направлении, задумав какую-то хитрость?

– Я знаю, где мы, – сказал я и откусил сухарь. Его вкус напомнил мне, как в одном долгом походе мы ели, сидя возле костра с другими солдатами. – Когда-то давно я завоевал эти земли, хотя четверть моей армии замерзла насмерть. Конец лучший, чем у другой четверти, которую черви сгрызли изнутри. – Я откусил еще один такой знакомый вкусный кусок. Нет ничего лучше твердого сухаря, чтобы поддержать силы солдата. – Сомнений нет. В этой земле под каждым камнем лежит железо. Мы в Пендуруме.

14. Васко

Мы двинемся на север, готовые ко всему.

Кардам Крум, угрожающий крестейским землям, был одновременно опасностью и возможностью. Как и Черный фронт, присутствие разрушителя империи ставило меня в идеальное положение для игры за обе стороны. Если я вновь завоюю Пендурум и верну его императору на блюде, возможно, он наконец признает, что нуждается во мне. Для Иосиаса я был отгоняющей крыс собакой, которая слишком громко лает, поэтому ей не разрешают спать в доме.

Но если бы я заключил союз с рубади и позволил им делать все что заблагорассудится – за исключением набегов на семпурийскую территорию, – крестейцы приползли бы ко мне за помощью. Позволь крысам грызть их голени, и лающая собака окажется достойной любви. Ей даже разрешат спать в постели.

Это была тонкая игра. Я должен был представить, о чем думают и что предпримут Иосиас и Крум. Приходилось мысленно играть с ними в «Убийцу султана», когда доской служил Крестес.

И чтобы у меня получилось, надо было больше узнать о Круме. Его имя никогда не звучало громко, и мне не удалось найти о нем что-либо в Тетисе или в имперских записях, чтобы составить полную картину.

Не считая слухов от Роуна.

– Я слышал это от евнуха во дворце много лет назад, – сказал он, когда мы наслаждались лемносским вином на террасе его поместья на побережье. – Некий рутенский экскувитор избежал резни после кошмарной осады, и по дороге на север его настигла свирепая красавица-охотница. Она взяла его в плен и со временем полюбила. Ее звали Батар, она была хатун небольшого рубадийского племени крум, а его – Владис, он служил экскувитором у экзарха Григория Цесарского. Чтобы лучше вписаться в новое окружение, он взял себе имя Кардам.

Звучало интересно, особенно в том, что касается Цесары и осады. Пятнадцать лет назад экзарх Григорий оказывал упорное сопротивление стотысячной армии шаха Джаляля. Шесть лун его бесконечно осыпали стрелами и ядрами из бомбард, но стены Цесары стояли непоколебимо – по слухам, даже старухи забирались на крепостные стены, чтобы вылить на головы захватчиков содержимое ночных горшков. Видя это, шах Джаляль задыхался от ярости и отчаяния. Он обратился с молитвой к Падшим ангелам, и те послали ему на помощь одного из своих царей – Касласа, злобное отражение Сакласа. Каслас разбросал по городу свои мерзкие коренья, из которых вырвались черви гнили. Черви пожрали население, и город пал, хотя благодаря упорству Григория император Ираклиус получил достаточно времени, чтобы собрать новую армию и гнать истощенных сирмян до ворот Растергана.

Цена, которую Григорий заплатил за спасение Крестеса, была безмерной: когда ворота города открылись, сирмяне перебили всех оставшихся в нем людей. Говорят, пощадили только красавицу-дочь Григория и отдали ее в качестве трофея воину-забадару, который принес голову Григория шаху Джалялю. И по сей день Цесара лежит в руинах, проклятие Касласа остается в силе.

По крайней мере, так утверждали крестейцы. Сирмяне, скорее всего, рассказывали совсем другую историю. Истина была погребена под руинами Цесары.

– Есть какие-нибудь официальные записи о том, как Владис стал Кардамом Крумом? – спросил я.

– Надо поспрашивать в Высоком замке, – отозвался Роун. – Но ответ будет не раньше конца зимы.

Я сел на шелковую кушетку и посмотрел на бурные воды Зеленого моря.

– Не трудись. Придется двигаться на ощупь, хотя твой рассказ, пусть и довольно странный, проливает кое-какой свет.

Роун позвонил в колокольчик. Появился усталый мальчишка-слуга.

– Принеси нам того вина, что приправлено изюмом, – распорядился экзарх.

Мальчик кивнул и убежал выполнять приказ.

– Хит тебя осудил бы, – хихикнул я. – Он говорит, что сладкое вино ослабляет сердце.

– Тогда почему мое такое сильное? – Когда Роун улыбался, его усы касались ушей. – Как там поживает Алия? Надеюсь, вы поладили.

Я женился на внучке Роуна в старейшей часовне Тетиса. Церемонию провели по-быстрому. В тот момент, когда священник обмакнул наши руки в тяжелую воду, Роун, видимо, вздохнул с облегчением. Один из богатейших людей на земле теперь стал его внуком и больше не нанесет ему удар в спину. Развестись после такой свадьбы непросто, и я застрял в этом браке.

Вот только мы так и не стали полноценными супругами. После церемонии мы с Алией вернулись на мою виллу, но я не подошел к жене. Сказал ей, что слишком устал, и отправился спать. К счастью, она не сказала об этом Роуну, хотя наверняка скажет, если в ближайшее время я с ней не лягу.

– Как тебе удалось воспитать такую разумную, любознательную и вдумчивую девушку? – спросил я. – Нет ни одной темы, которая не тронула бы ее ум. С ней можно разговаривать всю ночь напролет.

– Да, она умна, вся в мать. Но надеюсь, по ночам вы не только оттачиваете умы.

– Понимаю, ты хочешь правнуков. Честно говоря, я поражен, что у тебя их еще нет.

– И однажды этот правнук может стать экзархом, если ты воспитаешь его правильно.

Это вряд ли входило в мои честолюбивые планы, но Роуну я об этом сообщать не собирался.

Слуга принес амфору с вином и поставил ее на стол. Когда мальчик открыл глиняную пробку, мои ноздри наполнились богатым ароматом. Слуга налил вино цвета дубовой коры сначала в мой кубок, а потом в кубок хозяина.

Насладившись запахом, я сделал глоток. В меру сладкое, а изюм придал вину дополнительный вкус. Не зря Лемнос славился именно этим вином.

– Прости, что возвращаюсь к делам, – сказал я, – но мы приготовили список необходимого для похода на север. Легион позаботится обо всем, нужны только люди. Я хочу забрать две тысячи солдат из твоего гарнизона.

– Они воюют под знаменами императора. – Роун сделал долгий глоток. – Хотя, конечно, плачу им я.

– Так кому они подчиняются?

– Думаю, ты уже это знаешь, иначе не высказал бы эту просьбу. Но если я отдам своих людей под твое командование, ты должен позаботиться о том, чтобы паладины не действовали против интересов императора, по крайней мере внешне. Иначе возникнет ужасно неловкая ситуация, которая навлечет на мои владения гнев Гипериона.

Я сделал огромный глоток изюмного вина. Оно действительно было восхитительным, но все равно не могло подсластить то, что я услышал.

– Непохоже, что у меня будет свобода действий в окружении стольких имперских солдат. Но без них великий каган не сочтет меня серьезной угрозой. Всего-то с семью сотнями наемников, которых я могу собрать.

– Я понимаю твою дилемму, поверь. Я всю жизнь использовал имперские знамена в своих целях. Вот почему я уверен, что ты должен повести за собой эти две тысячи паладинов. Они придадут твоему походу сладкий имперский привкус, хотя само вино все равно будет нашего, семпурийско-саргосского разлива.

Я понял, что он имел в виду. Этот человек знал, как влезть в имперский мундир. Мне придется держать карты при себе, как он, должно быть, делал всю жизнь. Больше никаких речей и рубинов, сорванных с груди восточных рабынь. Перед армией святых паладинов мне придется играть самую отработанную и старую роль – священника.

Когда я прошел по саду с тюльпанами к двери своей виллы, изнутри послышалось хихиканье. Два голоса – Ана и Алия. Они сблизились, и это меня не радовало. Алия была образованной, хотя и наивной высокородной девушкой. Ана же – полная противоположность: невежественная, но проницательная девушка низкого происхождения. Кто знает, какой яд она может влить в уши Алии, чтобы завоевать ее расположение?

Если Алия расскажет об этом Роуну, то разрушит здание, которое я возвел. Но я не мог запретить дочери и жене общаться. Достаточно странно уже и то, что я запретил Ане покидать виллу, хотя всегда мог заявить, что это ради безопасности. Еще больше ограничив ее свободу, я рисковал, что о моей жестокости по отношению к дочери узнает человек, который обожал своих многочисленных дочерей и внучек.

Я открыл дверь и вошел. Роун сказал, что когда-то жил на этой вилле и для него честь подарить ее мне. Все здесь было из белого мрамора, за исключением известняковых колонн, поддерживавших высокий потолок. Мраморный пол, казалось, никогда не терял блеска, сколько бы его ни топтали. Увидев весь этот простор и роскошь, я начал понимать, почему Роун не хотел покидать свою страну. Семпурийцы умели строить дома.

А их женщины знали, как превратить здание в настоящий дом. Алия умела готовить, шить, убирать и украшать жилище, была прекрасной хозяйкой. Пожалуй, если бы она научила Ану чему-нибудь, та нашла бы приличного мужа, когда у меня отпадет в ней надобность.

– Как поживает дедушка? – спросила Алия, пока я снимал плащ.

Она стояла прямо, держа руки за спиной. Ана изо всех сил старалась ей подражать, хотя ее сутулость была очевидна. Одевались они тоже одинаково: после свадьбы Алия подарила Ане несколько шелковых платьев, а также простые шаровары и туники, которые женщины обычно носят дома.

– Так же крепок, как и его вино, – хмыкнул я. – Молюсь, чтобы в его возрасте я был так же полон жизни. Я пожурил его за то, что пьет слишком много сладкого вина, но кто знает, может, в этом и заключается его секрет.

– Ох, не потакай ему, – вздохнула Алия, закатив глаза. – Он будет пить вино, даже если его подадут Падшие ангелы.

– Охотно верю, – засмеялся я и перевел взгляд на Ану: – Дочь моя, может, сделаешь нам ячменного чая?

– Я ей помогу, – сказала Алия.

Видимо, она поняла, что Ана не умеет делать ячменный чай, но стыдится признаться в этом. Алия была воплощением любезности. Слишком мила. Если она останется со мной, придется ее вышколить. Хотя для этого еще слишком рано, поэтому я просто кивнул и сел на одну из трех бархатных кушеток, стоящих в гостиной.

Я не собирался торопить события с Алией во всех отношениях, и особенно в том, что касается ее воспоминаний о Странниках. Я не хотел повторения истории с Марой: мы слишком настойчиво заставляли ее вспоминать, и это настроило ее против нас. Нет, с Алией я выберу противоположный подход и тем самым обрету союзника не только до конца этой жизни, но и на все время, пока существует моя душа.

Девушки вернулись с каменными кружками и котелком ячменного чая. Я предпочитал несладкий кофе и более крепкий восточный чай, но подобные удовольствия были неизвестны на этих берегах, и мне не хотелось казаться еще большим чужаком.

Алия села рядом со мной, Ана напротив.

– Когда мы уезжаем? – спросила меня дочь, когда я взял свою чашку.

– Как только соберем все необходимое, – ответил я, потягивая горячую жидкость со вкусом ячменя.

– И когда это будет, отец?

С моих губ чуть не сорвался язвительный ответ, но я не стал его озвучивать, чтобы Алия не подумала обо мне плохо.

– Через несколько дней. Мне нужно завершить кое-какие дела. Как вы думаете, что Кардам Крум хотел бы получить в подарок?

Я не сомневался, что у Алии есть мнение на этот счет, но она молчала – видимо, чтобы могла ответить Ана.

– Я ничего не знаю ни о нем, ни о его народе, – призналась Ана. – Но каждый чего-то желает. – Она посмотрела на меня со страхом и нежностью. – Может, если ты выяснишь, чего ему всю жизнь не хватало, то найдешь нужный подарок.

Я кивнул. Это произвело на меня впечатление.

– Алия, чего не хватает Кардаму Круму, как ты считаешь?

– Ну, жен у него точно достаточно, – хихикнула она, и атмосфера потеплела.

– Нет, – покачала головой Ана. – Я думаю, именно этого ему и не хватает.

– В каком смысле? – поинтересовался я, ее странное предположение распалило мое любопытство.

– Каждый месяц он берет новую жену, потому что ищет что-то в каждой из этих женщин, но, к своему разочарованию, не находит.

И эта потрясающая проницательность исходит от Аны! Неужели я неверно о ней судил? В конце концов, в ней течет моя кровь. Может, передался и ум?

– И что, по-твоему, он ищет? – спросила Алия.

– Думаю, то, что когда-то у него было, но, как бы он ни искал, больше найти не может.

От слов Аны я на несколько секунд онемел и не мог ничего ответить.

– Мне кажется, надо слегка снизить ожидания, – сказал я с искренней улыбкой. – Давайте не будем пытаться узнать его глубинные потребности, а дадим ему просто легкомысленную забаву.

– Дедушке ты подарил аркебузу для охоты, – сказала Алия. – Для многих рубади охота – священное занятие. Они охотятся не просто ради развлечения, это образ жизни, они буквально поклоняются охоте.

Вот она, начитанность Алии. И это нравилось мне даже больше, чем я ожидал.

– Мне кажется, кашанская аркебуза – отличный подарок. – Я хмыкнул. – Будем надеяться, что он не нацелит ее на нас.

Я выглянул в окно. Солнце клонилось к закату, и предстояло еще многое успеть. Надо поехать в порт Компании в Палицерре, чтобы встретиться с капитанами зимующих там галеонов. Моя позиция в Компании становилась все более весомой. Хотя формально я оставался капитаном – чисто по собственному желанию, поскольку это позволяло мне меньше времени проводить в кабинете и больше на поле битвы, – на практике я был скорее главнокомандующим, имея под началом целый торговый флот.

Я встал:

– Мне надо подготовиться. И просмотреть много счетных книг.

– У тебя же встреча сегодня вечером? – спросила Алия.

– Да. Я просто вызову экипаж и просмотрю книги по пути.

– Могу я кое-что предложить?

– Разумеется.

Алия взглянула на Ану:

– Возьми с собой дочь. Она слишком долго сидела взаперти, и ей не помешает прогулка.

Так, значит, вот какова игра Аны: заставить мою жену мягко попросить о чем-то от ее имени в надежде, что я охотнее соглашусь. Признаю, хорошая игра, потому что отказ новой жене в такой простой просьбе выглядел бы в лучшем случае неразумным, а в худшем – тираническим. Я уважал хитрость дочери, хотя и не одобрял.

Вопрос заключался в том, какую цель преследует Ана. Попытается ли она сбежать, пока я буду на встрече? Если она достаточно умна, чтобы завоевать симпатии моей жены, то, надеюсь, не настолько глупа, чтобы считать, будто мы ее не выследим. В нынешний месяц вьюг до Гипериона не добраться, так куда же она может сбежать?

А значит, если я возьму ее с собой, вреда не будет.

– Хорошо, Ана, поехали. Думаю, пора тебе познакомиться со своим новым домом.

Первый час мы просидели в тишине. Я просматривал счетные книги, а Ана смотрела из окна кареты на траву, грязь и песок, образующие побережье Семпуриса. То и дело припускал дождь, из-за чего прибой был более холодным, а дорога неровной.

– И о чем говорят эти цифры? – поинтересовалась Ана.

Теперь, в отсутствие Алии, не было необходимости любезничать с дочерью. Я мог бы просто не замечать ее. Но все-таки решил ответить:

– Торговец имеет дело с цифрами, как драматург со словами. Они говорят мне обо всем, что нужно знать.

– Как это?

– Скажем, я покупаю слиток железа в Тетисе и продаю в Демоскаре. По какой цене мне его купить? Сколько будет стоить перевозка? Почем следует выставить его на продажу? И какой в итоге окажется моя прибыль после всех этих трудов? Все записано здесь, и моя задача – знать все подробности, чтобы принимать верные решения о том, что куда перевозить. Я достиг таких вершин, потому что уделяю внимание каждой мелочи.

– Но ты пишешь только на полях.

– Я не счетовод. Я не меняю ни единой цифры, это исказит истину. Моя задача – лишь анализировать цифры.

Ана снова начала смотреть в окно, а я вернулся к книгам. Должен признать, это была безрадостная работа. Но я сказал ей правду, и нельзя было расслабляться.

Экипаж затормозил и остановился. Я открыл окошко, чтобы обратиться к кучеру, которого отдал мне Роун, как и сопровождавших нас спереди и сзади всадников. На сельских дорогах осторожность никогда не помешает.

– Почему ты остановился? – спросил я.

– Дорога впереди затоплена, господин.

– Так почему же ты не найдешь объезд?

– Мы его ищем.

Тянулось томительное ожидание. На экипаж набрасывался завывающий ветер.

Ана потерла ладони. Холод в бурю – не самая приятная вещь на свете, а мы не были подобающе одеты.

Вот почему я был потрясен, когда Ана взялась за ручку и открыла дверцу.

– Ана! – окликнул ее я. – Что ты вытворяешь?

Она бросила на меня резкий, как нож, взгляд, вышла из экипажа и закрыла дверцу. Я открыл окошко, чтобы приказать кучеру ее задержать, но его не оказалось на месте.

У меня не было другого выхода, кроме как сделать это самому. Я вышел под проливной дождь. Всадников нигде не было видно, поскольку они поскакали искать объезд. Но Ана отошла недалеко. Она стояла на раскисшей обочине и смотрела на море.

– Что все это значит, Ана?

– Что именно?

– Почему ты стоишь под дождем?

– А тебе не все равно?

– Меня это беспокоит. Пусть всадники ускакали, но, если попробуешь что-нибудь выкинуть, далеко ты не уйдешь.

Она хихикнула:

– Неужели похоже, что я решила сбежать? Нет, моя единственная возможность сбежать – это подхватить потливую лихорадку, если повезет.

– Ты можешь разжалобить такими приемами Алию, но не меня. Садись обратно в экипаж, или я затащу тебя волоком.

– Так затащи. Давай. У всех на глазах. – Она хмыкнула. – Пусть все увидят, как отвратительно ты обращаешься с дочерью. Ты хороший притворщик... Так пусть все увидят твое истинное нутро.

Я хотел схватить ее за руку, но Ана меня оттолкнула. С силой. Я чуть не шлепнулся на скользкой дороге, но успел восстановить равновесие.

– Ты об этом пожалеешь, – сказал я. – Еще как пожалеешь.

– Не сильнее, чем жалею о том, что родилась.

– Я не меньше сожалею о твоем рождении, уж поверь. Думаешь, я поступил с тобой плохо? Если не будешь вести себя как подобает, станет только хуже.

– Вести себя как подобает? Эти два месяца я всячески старалась не доставлять никаких хлопот. Даже любезно с тобой обращалась. А ты... ты меня презираешь.

– А чего ты ожидала?

– Не знаю. Я знаю лишь одно... Придет день, и я отомщу. Суну тебя лицом в огонь и буду держать, пока у тебя не вытекут глаза. И это будет так приятно.

– Твое право. Это будет справедливо. Но я стою выше правосудия. Я могу сделать с тобой такое, что ты забудешь об этом огне. Мне лишь надо попросить Красного Иона нацарапать на твоем животе крошечную кровавую руну. Такую маленькую, что другие примут ее за родимое пятно. Но она сделает твою жизнь в тысячу раз хуже, чем сейчас. Ты будешь молить не только о смерти, но и об огне.

– Как ты можешь быть таким? – засмеялась Ана. – Я уже даже не злюсь. Мне жаль тебя. И жаль Алию. Ей придется тебя терпеть Архангел знает сколько времени. Мама сбежала, и я молюсь, чтобы она забыла обо мне. Но Алия – добрая душа. Наградить такое мерзкое создание, как ты, такой доброй женой... Архангел и Двенадцать бывают так жестоки.

У нее были острый язык и быстро вскипающее сердце, как у матери, а также крестьянская склонность приписывать судьбу воле ангелов.

– Думаешь, людей вознаграждают за доброту? – Я ехидно улыбнулся и покачал головой. – Позволь я дам тебе урок, как твой отец. Милосердных ангелов не существует – ни в небе, ни на земле. Не бывает и справедливых ангелов. Есть только жестокие ангелы, Ана. Чем больше жестокостей ты готова совершить ради своей истинной цели, тем больше у тебя шансов ее достичь. По правде говоря, я никогда не питал к тебе ненависти. Но давным-давно принял решение, которого придерживаюсь и по сей день. Кровные узы не имеют для меня никакого значения. Только узы душ.

Я сказал уже слишком много. Мне не хотелось открывать своей невыносимой дочери правду о Странниках.

– Я знаю, кто ты и кто моя мать. Может, ты считаешь меня тупой, но я способна сложить два и два.

Ана прошла мимо меня к карете. Когда она забралась внутрь, как раз вернулись всадники. Я последовал за ней, мокрый и замерзший.

К счастью, встреча прошла более гладко, чем поездка. Мы были готовы выступать. Многие в Компании жаждали новых приключений. В конце концов, в нее и поступали любители приключений. А еще любители поживиться награбленным. По пути мы, несомненно, найдем что-то ценное, даже если продавцы не будут готовы торговать. «Торговля под дулом пушки» – так назвал это набоб Коа, когда мы заставили его открыть сокровищницу с редкими металлами. Но мы все же заплатили за них.

В Тетис мы вернулись уже поздно вечером. Алия приготовила печень ягненка, вымоченную в молоке и уксусе, чтобы избавиться от специфического привкуса. Мне нравилась печень в любом виде, но Алия заметила, что я не люблю сыр, хоть я ей и не говорил.

Ана села за стол и съела несколько кусочков, но не разговаривала, даже когда Алия спросила ее, почему она не голодна. После нашей ссоры под дождем Ана не произнесла ни слова. Похоже, молчание стало ее новым оружием.

После ужина я попытался ускользнуть в постель, но Алия позвала меня на внешнюю кухню, где слуги драили посуду. Мы вышли в сад с тюльпанами, чтобы никто не услышал. Светила убывающая луна.

– Как прошла встреча? – спросила Алия. – Есть новости?

– Мы готовы к путешествию. Планы составлены. Пойдем к горе Дамав и перезимуем в тамошних крепостях. А когда начнет таять снег, возьмем на прицел Пендурум.

– Хорошо. Разумный план. А знаешь, я надеялась, что Ана взбодрится после вашего возвращения, но она выглядит еще более мрачной.

– Мы повздорили. Это у нее пройдет.

Лишь тогда я заметил, что Алия заплела косы и подвела глаза кайалом, чтобы придать лицу красок. Она была привлекательной девушкой, в особенности для тех мужчин, кто предпочитал тонкую элегантность. Я залюбовался ею, хотя она и не возбуждала мои чресла.

Алия тяжело вздохнула:

– Понимаю, как банально это звучит, но отец меня очень сильно любил. Как и матушка. Больше, чем я, вероятно, заслужила. И все же по какой-то причине я никогда не чувствовала себя дома... как дома.

– Потому что твой дом в другом месте.

– Где?

Это был главный вопрос: где находится остров? В надежде найти его мы пересекли Морские туманы, но обнаружили лишь одну мерзость за другой: гавань Коварных отмелей, проглоченных людей и проглоченного титана, Пылающие стены, Световую пушку.

Я поднял взгляд на небо:

– Ты помнишь, как он выглядит?

Алия тоже посмотрела наверх:

– Звезды были совсем другие. Более живые, танцевали друг с другом. И совсем близкие, как будто можно дотянуться рукой. Синие, красные, золотистые, зеленые – созвездия были красочнее, чем Мертвый лес осенью.

Она описала все в точности так, как я помнил. Как помнили Ион, Хит и Тревор.

– Алия, ты ведь никому об этом не рассказывала?

– Однажды я рассказала матери. Но она велела мне больше никогда об этом не говорить. Теперь я понимаю, насколько это опасно. Может привлечь внимание Инквизиции.

– Я никогда не позволю Инквизиции тебя тронуть. Отныне и до скончания времен ты одна из нас, и я гарантирую тебе защиту в этой жизни и во всех других.

Пусть я и не любил тело Алии, а ум ее ценил лишь отчасти, я любил ее душу, а значит, любил ее истинную суть. И надеялся, что она поймет эту любовь и примет ее.

– Прости. – Алия села на каменную скамью и закрыла лицо руками. – Я никогда этого не понимала и до сих пор не понимаю.

В такие мгновения во мне вскипала кровь. Я был пастухом, который должен привести заблудших овечек домой. Но сначала я должен был помочь им понять и обрести веру.

Я сел рядом с ней. Даже взял ее руку в свою.

– Послушай, Алия. Ты ведь изучала мировые религии. Скажи, что ты знаешь о религии жителей Шелковых земель?

– Они называют свою церковь Метеорой. Священное место находится в кратере шириной в сотню миль. – Она покрутила локон своих прямых волос цвета воронова крыла. – Или в тысячу миль?

– Не важно. И чему они поклоняются?

– Колесу.

– И что это за Колесо?

– Говорят, это то место, куда попадают все души после смерти. А потом душа возвращается на землю, возрождаясь в другом теле.

– Это называется реинкарнация. – Я повертел головой и убедился, что никто из слуг не подслушивает. Они ведь люди Роуна. Но на всякий случай я еще и понизил голос. – Именно так все и происходит, Алия.

На ее переносице образовалась морщинка. Алия с тоской посмотрела на меня:

– Но как же то, чему нас учили о Баладикте, Фонтане и суде Принципуса?

– Забудь об этом. Метеоры, латиане, этосиане – в каждой вере есть зерно истины, но ни у кого нет целого.

– А у тебя есть?

Я не мог сдержать смешок:

– Я этого не утверждал. Но знаю истину, которая имеет значение для нас с тобой. Не хочу взваливать на тебя слишком много, дорогая, но мы Странники. Мы отличаемся от остальных. После смерти мы не попадем на Колесо. Вот почему мы помним свою первую жизнь.

– Не понимаю.

Правой рукой я зачерпнул горсть земли, а левой нащупал одну песчинку.

– Эта песчинка – душа. – Я бросил ее в горсть земли и все перемешал. – Когда тело умирает, душа возвращается на Колесо – в великое море душ. Она смешивается с этим морем так, что ее невозможно вычленить. Теперь ее уже никогда не вернуть в прежнем виде. – Кончиком пальца я взял из кучи грязи крупинку. – А теперь представь, что душе пришло время переродиться. Скажи, это та же песчинка, которую я бросил в землю?

Алия покачала головой:

– Нет. Душа, попавшая на Колесо, смешивается с морем душ и становится другой.

– Именно так. Такова судьба всех людей, каждой жизни, за исключением нас, Странников. Наши души сохраняются прежними и не смешиваются с другими. Мы помним прошлые жизни. Этим мы отличаемся от других, это объединяет всех нас.

– Но почему мы такие?

– А почему вещи таковы, каковы есть? Мы просто такие.

– И какова наша судьба?

Она задала единственный вопрос, имеющий значение. Я бросил землю обратно и вытер грязные ладони.

– Не хочу тебя пугать. – Я снова взял ее за руку обеими ладонями. И заглянул в глубину серебристых глаз. – Этому миру скоро придет конец, Миралия. И с этим уже ничего не поделать. Никого не спасти от кошмара расколотого яйца. Но я спасу нас, Странников. Спасу наши души, и они не станут частью такого странного создания, что его не постичь умом.

Ее зрачки расширились от ужаса.

– Но как?

Я посмотрел на звезды. Когда-то я верил, что остров находится где-то за Морскими туманами. За долгие годы бесплодных скитаний по миру я понял, что остров лежит где-то там, в море ночи.

– Я приведу всех нас домой.

15. Михей

Мы спали, прижавшись друг к другу, у костра. Когда я проснулся, в пещеру заглядывали розовые лучи солнца. Их тепло было обманчивым – никакому свету не разогнать холода Пендурума.

Я растолкал своих спутников. Если собираемся идти, нельзя терять ни мгновения дневного света, учитывая, что день продолжается всего восемь часов. Мы перекусили сухарями, выпили горячей воды и продолжили путь на юг.

Горы Пендурума изобиловали замерзшими ручьями, и мы с легкостью отыскали один из них. Я знал, в какой мы стране, но понятия не имел, где именно мы находимся. По положению солнца было несложно отличить юг от севера, поэтому мы пошли вдоль ручья, стремившегося на юг. Он приведет нас на равнины, где, если повезет, мы найдем какое-нибудь селение, чтобы переждать зиму.

Идти в Тетис до ее окончания просто немыслимо. Но чем дальше к югу мы уйдем, тем дальше окажемся от рубади. Может, отыщем деревню, остававшуюся под защитой империи, хотя я не знал, как далеко продвинулись здесь рубадийские завоевания.

Они не завоеватели. Они налетчики. Нужно заплатить им, чтобы ушли, иначе они сами возьмут все что захотят – в основном еду, золото и рабов. Каган рубади, таскающий за собой бомбарды, чтобы разбивать стены города, – это просто неслыханно, не говоря уже о железных стенах Пендурума. Но мы живем в странные времена, и потому я не мог исключать, что амбиции Кардама Крума превзошли все возможные пределы.

– Почему у ручья такое странное русло? – прошептала Мара. – Оно все время изгибается то вправо, то влево, будто кудрявый волос.

– Его изменили, чтобы задерживать наносы железа, – ответил я. – Оно имеет свойства оседать там, где течение поворачивает. Чем больше поворотов, тем больше железа. Все просто. И это означает, что где-то неподалеку может быть лагерь рабочих. Будем молиться, чтобы тот, кто им управляет, был добр к нам.

Мы последовали вдоль потока к горному лесу, хотя деревья уснули несколько лун назад. Ветки утопали в снегу, так же как и земля. Ни единого листка или зверя не попалось нам на пути. Кроме шума ветра – к счастью, попутного, – в лесу стояла мрачная тишина.

Так что услышать конский топот оказалось несложно. Я указал на большой камень, за которым мы втроем могли спрятаться.

Всадники быстро приближались. Я прикрыл рот, чтобы заглушить дыхание, Мара и Принцип последовали моему примеру. Вскоре до нас донеслись голоса.

Они говорили на рутенском, которого я почти не знал, но мог отличить. Этот язык полон резких согласных и кратких гласных и так не похож на прекрасный, текучий крестейский.

По окрестностям Пендурума рассыпаны сотни рутенских селений. Когда я осаждал Пендурум, мы искали эти деревни, чтобы пополнить запасы. Если на площади я видел кубические тотемы вместо статуи Архангела, то захватывал все ценное и сжигал деревню без всякой жалости. В противном случае я вежливо просил еду и припасы.

Так что у рутенцев были причины проклинать меня, но они не узнают, что я Михей Железный. Вопрос в том, рутенцы ли это или рубади, говорящие по-рутенски.

Пока я раздумывал, Принцип ахнул, схватил Мару и толкнул с силой, какой не могло быть у такого маленького мальчика. Мара упала на спину, а в землю на том месте, где она только что сидела, воткнулась стрела.

Я встал и увидел четверых всадников, двоих с копьями, двоих с наборными луками.

– Крестейский ягненок, – на ломаном крестейском сказал единственный из них, что был в шлеме.

Шлем был слишком велик для маленькой круглой головы. Судя по витым рогам, определенно рутенский.

Мара и Принцип могли сойти за рутенцев, но я, со своими прямыми черными волосами, темными глазами и медового цвета кожей, был истинным крестейцем.

– Кто еще там прячется за камнем? – спросил он. – Покажитесь, или устрою вам дождь из стрел.

Мара и Принцип встали. Последний всадник присвистнул, как будто ему понравилось увиденное.

– Есть у тебя золото, ягненок? – спросил меня тот, что в шлеме.

– Нет золота, – ответил я. – Мы с семьей ищем пристанище.

– Я с радостью дам им пристанище. Мой дом теплый и большой. Только для тебя в нем нет места, крестеец.

– Отпусти нас, – сказал я. – Я прошу тебя выбрать милосердие.

Всадники хором рассмеялись:

– Скажи мне, кто твой бог, ягненок?

Иногда мы находили деревню без тотемов и статуй ангелов, и тогда я задавал кому-то из жителей тот же вопрос. Если ответ был неверный, я выпускал ему кишки. Обычно хватало одного примера, чтобы остальные ответы были правильные.

Я не знал имен рутенских кубических богов. Некоторые рубади поклонялись Сакласу, но как знать, из их ли числа эти всадники. Другие верили в Архангела, как и все мы. Трудный вопрос, труднее некуда.

– У меня нет бога, – сказал я. – Я не знаю ничего, чему стоило бы поклоняться. Я проклинаю всех богов за то, что ввели меня в заблуждение и вдохновили на злодеяния. За кровавый путь, который я проложил с их именем на устах.

Они снова рассмеялись и долго не успокаивались.

– Неверный, хотя и занятный ответ, – сказал тот, что в шлеме. – Я сохраню тебе жизнь за то, что отрекся от Балхута, мерзкого существа, которое вы зовете Архангелом. Я заберу женщину и твоего сына, уж больно они хорошенькие.

Называть Архангела Балхутом или как-то еще – ересь, караемая смертью, насколько я помню.

– Ты не тронешь мою жену и сына. – За спиной я сжал железную руку в кулак, и масло внутри закипело. – Я просил тебя выбрать милосердие...

– И я его выбрал! Оставь сына и женщину на мое попечение и ступай. Обещаю любить их. – Он облизал сухие губы. – Сильнее, чем какой-то ягненок.

– Я говорил не о твоем милосердии. – Рукой из плоти я обнажил меч. – Это ваш последний шанс, уезжайте или увидите мой гнев.

Они перестали смеяться, а взгляды стали суровыми и воинственными.

– Крестейский ягненок с большим мечом, – сказал тот, что в шлеме. – Я убил уже несколько десятков. Одним больше, одним меньше.

Я поднял черный кулак, раскрыл его и выпустил в него молнию. Она превратила его голову в уголь, на щеки и лоб посыпались искры. Он не успел ни закричать, ни стереть с лица самодовольную ухмылку.

Принцип потянулся за аркебузой и выстрелом свалил с лошади одного лучника. Я отбил стрелу второго черной рукой, а затем вонзил меч в лошадь атакующего копейщика.

Тот с криком повалился на землю. Я сжал кулак и ударил молнией в последнего лучника. Она угодила ему в грудь, и он загорелся до шеи, а внутри тела забегали искры. Вонь горящей плоти щекотала ноздри. Принцип разбил голову упавшего всадника прикладом, и из нее вытекли мозги.

Мы наделали много шума, и я мог только молиться, чтобы никто его не услышал. Три оставшиеся в живых лошади разбежались, и надежды поймать их и быстро скрыться почти не было.

Трясущаяся Мара с широко открытыми глазами вышла из-за камня, где пряталась во время битвы. Не то чтобы это была долгая битва, все кончилось за несколько мгновений.

Лучник, которого подстрелил в сердце Принцип, миндалевидными глазами и заплетенными черными волосами напоминал рубади. Но копейщик, которому он размозжил голову, был светловолосый и зеленоглазый – истинный рутенец.

Прежде чем мы успели обыскать тела и забрать все, что могло пригодиться, земля задрожала от топота копыт. Мне стало нехорошо. Несколько секунд спустя к нам со всех сторон неслись всадники. Многие были в рутенских шлемах, другие в рубадийских мехах и шапках с перьями. Большинство, однако, были одеты в несочетающуюся мешанину того и другого, тем не менее внушавшую страх. И что еще более странно, женщин среди них было столько же, сколько и мужчин.

Вскоре нас окружили стрелы и аркебузы. Я поднял пустые руки, Мара и Принцип тоже.

Вперед выехала женщина с татуировкой в виде ухмыляющегося дерева, поднимавшейся от основания шеи к правой щеке. Левое ухо украшала серьга из окровавленного зуба. Зеленоглазая, как и убитые нами всадники, только оттенок нежно-оливковый. Яркий пурпурный кайал вокруг глаз и желтый на лбу, похоже, должны были компенсировать мягкие и простые черты лица. Прямые, черные как смоль волосы доходили до узких плеч, укутанных волчьей шкурой.

Она объехала нас на стройной лошади, держась прямо и властно. Я пытался придумать, что говорить. Мы ведь только что убили четверых их соплеменников, а два десятка всадников молнией мне не поразить, и поэтому от моих слов будет зависеть жизнь и смерть.

Я решил дождаться, что скажет она. Женщина остановилась передо мной и воззрилась на меня с высоты своей фыркающей лошади.

– Вы из тех, кого они захватили в Никсосе? – спросила она на хорошем крестейском.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я.

– Я наблюдала. Я видела твою молнию. Только дураки угрожают колдуну, и, как по мне, они справедливо поплатились за это.

Это помогло унять колотящееся сердце, слегка.

– Я только защищал жену и сына.

– Это твое право. – На ее пурпурных губах появился намек на улыбку. – Значит, тебя не запирали на Никсосе, как остальных. Тогда зачем крестейский колдун бродит в здешних местах?

Я не мог лгать, любое несоответствие в выдуманной истории выдаст меня. И не мог сказать правду: эти язычники, должно быть, ненавидели Михея Железного за то, как он поступал с такими, как они.

Поэтому я промолчал.

– Вижу, ты не хочешь раскрывать свою цель, – ухмыльнулась женщина. – Тогда скажи свое имя.

– Малак. А твое?

– Аспария. Скажи мне, Малак, тебя послала Инквизиция убить нашего кагана?

– Какой убийца потащит с собой жену и сына?

Я не стал задавать еще более сложные вопросы: зачем Инквизиции нанимать колдуна делать за нее грязную работу? И зачем вообще Инквизиции убивать Крума?

– Понятия не имею, – пожала она плечами. – Может, это уловка.

– Я просто человек, с которым произошло много странного. Но, как любой мужчина, я должен заботиться о семье. Мы хотим отправиться на юг, в прекрасные земли Семпуриса. Если можете помочь нам перезимовать, мы будем у вас в долгу.

– Жители Семпуриса не обрадуются тому, кто мечет молнии рукой, выкованной из ангельского металла. Но, думаю, ты научился неплохо ее прятать. А что касается убежища, не мне принимать такое решение.

– А кому?

– Моему мужу, кагану.

В пути с нами хорошо обращались. Нас усадили в крытую повозку, где держали раненых. Я наслаждался светской беседой с молодым рубади, получившим стрелу в голень из-за того, что друг во время охоты принял его за лося. Самое неудачное место для раны, как я слышал. Общительный парень часто улыбался, и тогда его глаза становились такими узкими, что полностью скрывались в складках кожи. Его расположенность к нам вселяла надежду, что и остальные в племени Крума окажутся такими же добродушными.

Много часов спустя я услышал знакомый звук – звон цепей, тянущих вверх тысячи фунтов стали. Мне никогда не забыть сладкий звон ворот Пендурума, наконец поднимающихся, чтобы приветствовать мою армию. Мы стояли там лагерем целую зиму, терпя одно бедствие за другим. Жидкий огонь Орво с оглушительным грохотом разнес восточную стену, позволив мне с лучшими воинами ворваться в город, перебить изголодавшихся головорезов и наконец открыть ворота легиону.

Теперь я вернулся не гордым завоевателем, а человеком, прячущимся от мира.

– Добро пожаловать в самый дальний уголок цивилизации, – сказал я Маре, когда она проснулась. – Еда здесь отвратительная, но есть несколько приличных постоялых дворов. Хотя вряд ли мы остановимся в одном из них.

Принцип тихо спал у нее на плече. Мара потерла затуманенные, полные печали глаза.

– Еще один сон? – спросил я.

– Она стояла под дождем и смотрела на море. Вскоре дождь стал темным, как земля. Он утопил ее, и она даже не позвала на помощь.

Похоже на мои повторяющиеся кошмары. Руки женщины затряслись. Я не знал, от жуткого холода или от страха.

– Ана будет в безопасности, – сказал я. – Не позволяй кошмарам властвовать над тобой.

Вскоре повозка остановилась. Мара разбудила Принципа, и мы выбрались наружу.

Мы оказались в море лошадей и всадников, говоривших по-рутенски, хотя половина на вид была рубади. Что самое приятное, никто, похоже, не обращал на нас внимания, а значит, мы были вне подозрений. Пока дела шли неплохо. Зимовать за железными стенами Пендурума под защитой кагана безопаснее, чем снаружи.

Рыжие от ржавчины величественные стены обнимали семь холмов, на которых располагался город. За восточной стеной высились заснеженные вершины; свежая серая заплатка на месте взрыва, устроенного Орво, резко контрастировала с рыжеватым железом.

Во времена апостолов апостол Иосиас явился в Пендурум проповедовать «Ангельскую песнь». Люди уверовали в Архангела, и тот пообещал защищать их до Конца времен. В знак своей защиты он послал одного из Двенадцати, Колоса, выковать железные стены молотом размером с гору. Странно, что с тех пор город множество раз завоевывали язычники. Железные стены великолепны, но есть способы завоевать город, не ломая его стен. Судя по отсутствию дыр и следов взрывов, Крум воспользовался одним из них.

Взявшись за руки, мы пошли через огромную площадь перед воротами, сквозь море лошадей и всадников в сторону Аспарии. Она спешилась и стояла на широченных каменных ступенях, ведущих в центр города.

Мара похлопала меня по плечу и указала на строй повозок. Из них выбирались крестейцы, мужчины и женщины всех возрастов, на лицах запеклись грязь и пот, а запястья и лодыжки были закованы в цепи.

Во мне пробудилась давняя скорбь. Когда-то я поклялся Архангелу освободить свой народ от рабства. От угрозы набегов, похищения из собственных домов, чтобы превратиться в рабов в чужих землях. И вот, в городе, который когда-то завоевал, я видел сотни тех, кого поклялся защищать, отданных на милость кагана Крума и его орды язычников.

И ничего не мог сделать.

– Будем молиться, чтобы не закончить, как они, – сказала Мара.

Что еще нам оставалось?

Аспария встретила нас нетерпеливой улыбкой:

– Вот ты где, Малак Метатель молний. Крум немедленно захочет встретиться с тобой.

Вид собственного народа в цепях омрачил мне предвкушение встречи, но и усилил нашу нужду в защите. Снаружи наша жизнь будет зависеть от чужой алчности или еще более низменных желаний.

– Похоже, вы захватили много рабов, – сказал я, стараясь скрыть яд в голосе. – Грабили деревни крестейцев, как я понял?

– Тебя это огорчает, Метатель молний? – усмехнулась Аспария. – Да, я водила всадников собрать плоды этой земли, пока те не сгнили. Будь эти ягнята чуть поумнее, они ушли бы на юг, как только услышали, что мы идем с севера. А они торчали в своих хижинах, молясь проклятому Балхуту. Превратишь меня в головешку за то, что наказала их за неправильное решение?

Мара ущипнула меня за руку. Ей тоже не понравился мой тон. Придется мне справиться с чувствами, если мы собираемся пережить все это.

– Будь здесь Михей Железный, он поступил бы так же, – сказал я. – Полагаю, таковы все завоеватели.

– Сравниваешь нас с этим извергом? – Аспария смачно плюнула мне под ноги. – Мы совсем не похожи на этого чокнутого тирана. Он запирал добрых людей в домах и поджигал их. – Я сделал это всего один раз. – У нас, по крайней мере, хватает порядочности дать им работу, кров и хлеб.

Какое интересное описание рабства...

Мара ущипнула меня еще сильнее.

– Мои извинения. – Я склонил голову, как любили делать язычники. – Я лишь хотел сравнить вашу силу. Он был жестоким тираном, это правда.

– Ты смотришь на мир как ягненок, – презрительно усмехнулась Аспария. – Вы окружены волками, ягнятки, и вот-вот встретитесь с вожаком стаи. Если вам дороги языки, советую как следует думать, прежде чем говорить.

Странно, но Аспария говорила на прекрасном крестейском, с идеальной интонацией. Слова хатун, но произношение хористки.

Пока она повернулась к одному из всадников, я снова посмотрел на крестейских рабов, выбиравшихся из повозок. Посреди группы всадников стояла одинокая девочка в цепях. Темные волосы покрывала пыль, карие глаза покраснели. Она дрожала, как перепуганный щенок в грозу.

Я вырвался из рук Мары и пошел к ней.

– Где твои мама и папа? – спросил я.

– Я воткнул им в глотки топор, – сказал кто-то позади меня. – Теперь я ее папа.

Я повернулся и увидел рутенца примерно моего роста и телосложения, что встретишь не так часто. Он был вооружен всем, чем только можно: кинжал, аркебуза, меч, топор. Все лицо покрывала татуировка в виде дерева.

Мара схватила меня за руку и оттащила:

– Во имя Архангела, что ты делаешь?

Я указал на девочку, слишком перепуганную, чтобы плакать или даже моргать.

– Это могла бы быть твоя дочь.

– Мы не в силах спасти всех и от всего.

– Ты не в силах. А я могу. И спасу.

Мара обхватила мои запястья, будто заковывая в кандалы.

– Даже ты не можешь, Михей. Посмотри, что вышло, когда ты попытался. Ты сражался во главе армии более многочисленной, чем мог бы собрать кто-либо из ныне живущих. Напомни, чем все закончилось?

– Может, стоит попытаться еще раз?

– И сколько погибнет на этот раз? Останется ли хоть кто-то, чтобы пахать землю? Собирать урожай? Просеивать муку и месить тесто?

«Обычно зло не в том, что делают люди, – зазвенели у меня в голове слова Ахрийи. – А в том, как они это делают. Не сомневаюсь, ты оправдаешь мои ужасные ожидания».

– Ты не понимаешь, Мара. Такие, как они... забрали мою дочь. – Я не мог сдержать ненависть. – Они забрали ее, и я не узнал ее, когда снова увидел... И я...

Даже сейчас я не мог произнести это вслух. Слова были слишком жестоки, но, может быть, этого и я заслуживал. Вот только моя дочь точно не заслужила.

Мара отпустила мои запястья, взяла мои ладони в свои, жесткие и скользкие от инея.

– Я смирилась с тем, что в этой жизни нам не найти справедливости.

– Мы не найдем ее и в другой жизни.

– Моя вера не так сильна, чтобы спорить. Даже если ты прав, зачем брать на себя исправление всех несправедливостей?

– Потому что все остальные отворачиваются. Если это не касается их лично, все делают вид, что ничего не происходит. Но кто-то должен не отворачиваться, и это заставит его искать справедливость. И если в погоне за ней сгорит весь мир, так тому и быть. Наш грешный мир этого заслуживает.

Мара понимающе кивнула:

– Я много раз чувствовала подобное. Я видела, как Черный фронт продал моих сестер и всех сирот, о которых мы заботились. Но я могла лишь выживать, даже если это означало лечь в постель с врагом. И теперь нам нужно поступить так же, Михей.

Принцип потянул меня за рукав и указал на сверкающий купол на самом высоком из семи холмов. Увлеченные спором, мы с Марой позабыли о нем. Занятый чужой дочерью, я забыл о мальчике, которого сам себе поклялся защищать.

– Волчица сказала, он ждет там, – сообщил Принцип. – Каган Кардамон.

– Каган Кардам Крум, – поправил я.

Пора с ним встретиться.

В сопровождении Аспарии мы стали подниматься в центр города по лестнице шириной в милю. На верхней ветке каждого дерева, встреченного по пути, висел хотя бы один человек. К моему ужасу, я узнал несколько лиц – солдат из двухтысячного гарнизона, оставленного мной для защиты города. И их жен.

Мара отворачивалась, как будто их там не было. Принцип бросал на них равнодушные взгляды. А во мне бурлила знакомая, пьянящая ярость. Я изо всех сил старался не обращать внимания, но от этого она только усиливалась.

Мы прошли шумный рынок на главной улице, затем поднялись на самый высокий и крутой холм, который венчала Железная цитадель. Вокруг, так же как на остальных шести холмах, теснились здания из камня и металла. На втором по высоте холме возвышался собор Апостола Иосиаса – четыре шпиля и железный купол, отражавший красноватое солнце. Я задался вопросом, что эти язычники сотворили со служителями церкви и женщинами, но, возможно, лучше этого не знать.

Тем не менее жившие в городе крестейцы продолжали работать, их плавильные печи дымили так, что все вокруг заволокло дымкой. Кардам Крум оставил их в покое, в отличие от жителей деревень, – вероятно, чтобы собирать налоги за востребованные изделия из металла. А значит, он здесь надолго. Но, должно быть, он понимал, что с приходом весны империя пошлет армию, чтобы изгнать это пестрое сборище рубадийских и рутенских племен, и жители города не встанут на его сторону в предстоящей битве.

Мы вошли в цитадель через шипастые железные ворота и заметили, что на стенах выставлены головы. Еще по одной лестнице мы поднялись в открытый атриум под железным куполом. От подъема у нас сбилось дыхание и отяжелели ноги – наверное, в этом и был весь смысл. Оставалось только гадать, что случилось с экзархом, властвовавшим здесь, в цитадели, соперничавшей высотой с горной вершиной.

Вскоре я это узнал. Каган восседал на троне, а экзарх, еще живой, служил ему подставкой для ног. Его звали Бардас, я хорошо его знал, поскольку именно он помог мне завоевать город.

Надо отдать должное, из Бардаса вышла отличная подставка, спина была прямая, а руки и ноги согнуты под идеальным углом. По ироничному замыслу Кардама Крума, он все еще был одет в шелка. Не важно, как высоко ты поднялся в Крестесе, теперь ты под моим сапогом.

Сам Крум был вылитым рутенцем. Он хмурился лучше, чем Кева в подземельях Костаны. Он щеголял курчавыми светлыми волосами, в точности как у Кевы, а глаза были цвета серого камня. Однако одет он был как рубадийский каган: волчья шкура на плечах, пара серег из зубов и татуировка в виде дерева на всю обнаженную грудь, рельефную, как у борца. Чтобы ходить без рубахи, было холодновато, но, может, в жилах кагана течет лед?..

Бардас, его подставка для ног, посмотрел на меня. После путешествия по Лабиринту я не надел маску и теперь жалел об этом. Бардас, несомненно, узнал меня, но также он наверняка знал, что две луны назад меня казнили на глазах у тысяч людей в Гиперионе. Его разум должен был испытывать не меньшее напряжение, чем колени.

– Кланяйся, – приказал Крум, когда его жена оказалась рядом.

Десяток других женщин, одетых в шерсть и меха, украшенные костями, стояли позади трона в дальней части круглого зала.

Я посмотрел на Мару. Она дрожала. Ради нее я опустился на колени и прижался лбом к холодному железному полу. Через несколько секунд я уже возненавидел себя.

– Одно слово, и ты отрекся от своего ангела и склонился перед другим, – сказал Крум. – Как и он. – Крум с силой пнул Бардаса, и тот упал на бок, взвыв от боли. – У ягненка нет чести. Нет верности. Нет высшего призвания. Им движет страх, и только страх.

Его крестейский был превосходен, даже лучше, чем у Аспарии. Каган Крум и его жена не те, кем кажутся, но я боялся потянуть за эту ниточку.

– Да, мы ягнята. – Я надеялся, что голос звучит ровно. – Маленькие ягнята, нуждающиеся в крове и безопасности хотя бы до потепления.

– Покажи мне свою молнию, ягненок. Я хочу увидеть, что вернуло четверых моих всадников земле.

Я сжал железный кулак. Когда я раскрыл ладонь, над ней висел искрящийся шар.

На лице кагана появилась улыбка.

– Значит, это правда. Ты солнцеглотатель.

Если ему известно это слово, значит, он знает Книгу Марота. Должно быть, он знает «Ангельскую песнь», хоть и язычник.

– Где ты получил такое благословение, ягненок?

Отказ отвечать показался бы упрямством, за которое нас могли убить.

– Мне даровал его Падший ангел.

– Они ничего не дарят. Какую цену ты заплатил?

– Свое семя.

Каган расхохотался. Его жена тоже, ее щеки порозовели. Даже женщины позади трона захихикали. Вот бы Мара и Принцип не слышали моего позора...

– Зачем ты сношался с Падшим, ягненок?

– Хотел обрести силу. А кто не хочет?

– Значит, ты давным-давно отрекся от своих ангелов. – Крум подался вперед и кивнул, как будто был впечатлен. – И, несмотря на свою силу, ты ищешь у меня безопасности.

– По правде говоря, меня преследуют свои же, кто считает мою руку и молнии величайшим злом. Я не мог оставаться в Гиперионе, и поэтому я здесь.

– И все же мне сказали, по весне ты намерен идти в Семпурис.

– Мертвый лес обширен и прекрасен. Мы можем жить там, вдали от Инквизиции и этосианской церкви.

– Похоже, нашу встречу устроил сам святой Саклас. – Каган Крум откинулся на спинку трона и жестом приказал вернуть на место подставку для ног. – Мертвый лес – именно то место, куда я собираюсь.

Бардас подполз к ногам Крума и занял место подставки, хотя и не так твердо, как раньше.

– Слушай, мой мечущий молнии ягненочек, – сказал Крум. – Я дам тебе кров под своим обширным древом. Но сначала попрошу у тебя кое-что.

– Проси. Я сделаю, что смогу.

– Армия ягнят под командованием некоего генерала Льва стоит в низине по дороге в Мертвый лес. Они разбили лагерь прямо на тропе и вырыли вокруг огромный ров, а затем засыпали листьями. Волка не заманить в ягнячий капкан, поэтому мы пойдем по горной тропе через Дамав. Только ее кое-что преграждает.

– Кое-что?

– Демон, – пояснила Аспария. – Падший ангел.

– И что я должен с этим сделать?

– Твоя рука выкована из меча Балхута, – сказал Крум. – Убей Падшего ангела, ягненок, и я отведу тебя в убежище Мертвого леса. Мы уже послали сотню воинов, но без толку. Однако ты, я думаю, преуспеешь.

Я не был так уверен.

– Что случилось с теми воинами?

Крум подался вперед, подперев подбородок кулаком:

– Воинами?

– Сотней, которую ты послал против Падшего ангела.

Он прищурился:

– Не понимаю, о ком ты.

– Ты только что их упомянул.

– Кого упомянул?

Я посмотрел на Мару: она казалась такой же озадаченной, как я. Или у кагана проблемы с памятью, или с этой сотней воинов случилось что-то очень-очень плохое.

– Не волнуйся, я позабочусь о твоей жене и сыне, пока тебя не будет. – Крум положил ноги на затылок Бардаса и откинулся назад. – Но лучше возвращайся убийцей Падшего ангела, а не любовником, или я заменю свою подставку для ног чем-нибудь... помягче. – Он бросил взгляд на все еще дрожащую Мару.

16. Васко

Он положил руку на мой член. Опять. Я чуть не вскрикнул.

Открыв глаза, я увидел его, сидящего на моей постели. Пивное брюхо свисало ниже бедер. Он трогал себя и улыбался, выпучив глаза от удовольствия.

Схватив кинжал, с которым нередко спал, я вонзил острие ему в руку.

Клинок раскололся, и куски металла рассыпались. Улыбка этого человека так расплылась, что челюстная кость пробила щеки, обнажив сухожилия.

Я хлопал себя по лицу, но не просыпался. Меня окружали стены из ткани – я в том же шатре, где уснул. Когда из горла того человека вырвался пронзительный смех, я его узнал.

Оборотень резко вернулся в бесполое состояние, пустой пергамент, который ему так нравилось наполнять. Он был безволос, никаких сосков, интимных частей, лишь плавные изгибы. Кожа такая бескровная, что кажется синей. Ужасное и жуткое зрелище, но лучше, чем вид священника Приама.

Я обнаружил, что дрожу. Хотел излить ужас, но только приготовился закричать, как рука оборотня удлинилась вдвое и, изогнувшись под странным углом, зажала мне рот.

– Забыл меня, капитан Васко?

Другая рука на моем животе трансформировалась в металлическую пластину, тоньше любого клинка.

– Значит, ты был таким? – произнесла Таурви. – В прошлом, когда ты был мелким ничтожным червяком, едва вынутым из чрева? Ты трясешься от ощущения, что какой-то толстяк поглаживает твой член.

Она подняла руку. Я схватил с прикроватного столика кувшин с водой, жадно выпил, а остаток вылил себе на голову.

Я спокойно спал, пока эта тварь в обличье священника не принялась меня лапать. И еще издевается. Я всегда старался не выказывать перед ней страха или какой-либо слабости. Но я спал, а она приняла форму, о которой не могла знать, если только не наблюдала за мной тридцать лет.

Я постарался взять себя в руки:

– Чего ты хочешь, Таурви?

– Не думай, что я забыла твои долги.

– Долги?

– Я много для тебя сделала, капитан Васко. Если б не я, ты томился бы у подножия горы, на которую так отчаянно пытаешься влезть. Момент расплаты придет, и раньше, чем ты думаешь.

Ладно, со стороны кредитора естественно напоминать должнику о долгах. Но зачем она приняла его облик?

Видимо, чтобы потешиться надо мной. Чтобы оскорбить все, что я сделал. Чтобы напомнить мне о слабостях, от которых я давно избавился. О том, чему поклялся больше не поддаваться.

– Я всегда плачу по счетам, – сказал я. – А ты, демон? Какой цели служишь ты?

Она дернула шеей. Голова раздулась, словно наполнилась газом, и нависла надо мной. Я видел свое отражение в железных зубах.

– До сих пор ты меня об этом не спрашивал. – Звуки исходили прямо из ее горла. – Я не обязана тебе отвечать. Я пришла только ради того, чтобы мягко напомнить. Но, кажется, я тебя огорчила. – Ее смех был наполнен ядом. – Люди никогда не преодолеют свой страх. Страх – огонь, в котором обожжена ваша глина.

– Как ты узнала о нем?

– Мои глаза могут заглянуть в твои сны. В твои воспоминания. Все твои глубины открыты передо мной. Я все знаю, малыш Васко.

Я смотрел на отражение своей мокрой головы в ее блестящих гигантских зубах – каждый с мое лицо величиной. На мгновение я увидел мальчика, которым когда-то был. Мальчика, который не знал, почему он поднялся на пирамиду в одном мире, а очнулся в другом.

Я зашел слишком далеко, чтобы бояться правды. Демоны реальны, но и дом тоже. Дом всегда был моим утешением, свечой в темноте.

– Если это все, чего ты хотела, тогда у меня есть дела.

Я поднялся и пошел к сундуку, где хранил одежду. Это был наш одиннадцатый день пути через Мертвый лес, и холодало с каждым днем. Чем дальше мы углублялись в лес, тем молчаливее он становился, а деревья все больше напоминали скелеты, как будто мы шли в сторону самой смерти.

Зная наших врагов, это было вполне вероятно.

Я достал дорожные штаны и тунику. Но, когда обернулся к кровати, Таурви уже не было. Лишь отпечаток тела священника Приама на моих простынях.

Мы сидели под бледным небом за дубовым столом. С одной стороны – я и мои заместители, а с другой – командир имперского гарнизона со своими. Я смотрел на деревья Мертвого леса, представляя подглядывающего оттуда за мной священника с широкой ухмылкой на лице.

– Генерал Лев – не трус, – сказал командир гарнизона Деметрий. – И его не просто принудить. Он будет удерживать низинные земли Пендурума всю зиму.

Тревор подтолкнул меня локтем и прошептал:

– Капитан, ты какой-то рассеянный.

Я не мог отвести взгляд от леса. Из той тени за мной, должно быть, наблюдает священник.

– Ваш генерал Лев с таким же успехом может махать флагом с большой и яркой стрелой, направленной прямо на нас, – сказал Ион.

Глаза у него больше не слезились. С тех пор как мы пришли в Семпурис, он перестал притворяться слепым.

– Может быть, предательство – обычное дело на севере, в тех залитых кровью руинах, откуда вы родом, но здесь, в Крестесе, мы все нити общей пурпурной ткани. Лев исполняет свой долг, не более.

Я взял себя в руки. Священника больше нет. Даже если и есть, так я теперь взрослый.

– Ион прав, – сказал я Деметрию, который наверняка при всем желании не смог бы отрастить бороду. Он еще не утратил юношеской мягкости черт и пытался компенсировать это тоненькими усами и мешковатой одеждой, скрывавшей слабое тело. – Крум не станет сидеть спокойно, – продолжил я. – Зная, что войска выступят на него весной, он постарается нанести удар первым. Генерал Лев перекрывает путь по низине, значит, остается единственный вариант – через Мертвый лес. Скоро он нас поприветствует.

– Тогда мы тоже с удовольствием его поприветствуем, – сказал Деметрий.

– Ты когда-нибудь бывал в бою, Деметрий? – Я прочертил в воздухе линию через его грудь до подбородка. – Когда-нибудь замахивался на человека, который хочет распороть тебе брюхо?

Деметрий молчал. Ни генерал Лев, ни он не знали вкуса войны. Все бывалые крестейские командиры гнили на берегах реки Сир-Дарьи. Неудивительно, что каган Крум отобрал Пендурум у уцелевших ягнят.

Но Деметрий, как многие юные глупцы, рвался в бой. Он был третьим сыном барона Арбориоса, владевшего плантациями оранжевого винограда, оловянными и серебряными рудниками и несколькими лучшими конскими пастбищами империи. Кроме того, в кармане его отца была половина семпурийских гильдий мастеров серебряных дел.

В тени столь успешного отца третьему сыну нужно предпринимать много усилий, чтобы сиять, и Деметрий, похоже, очень старался.

Чернобрюхий Бал хмыкнул. Лицо этого маленького и круглого человека было измазано маслом. Он ежедневно следил за тем, чтобы наши бомбарды были начищены, а порох надежно защищен от дождей, которые здесь лились по нескольку часов каждое утро. Бал – не сын барона: когда я его встретил, он был подметальщиком в кузнице. Он касался углей, как теста. Люди рождаются с глубоким первобытным страхом перед огнем, но только не Бал. Его страх, должно быть, еще в чреве матери трансформировался в любовь.

– В горах много узких мест, – сказал Бал. – Нам не добраться туда раньше него.

– Что ты предлагаешь? – спросил я.

– Плотно засесть в фортах и ждать. Весну. Лето. Еще одну зиму. Испытаем их терпение.

Мудрый курс. Но Бал – не один из нас. Он не знает, что мы идем к высшей цели. Наша цель – не просто триумф, а триумф как можно более быстрый, чтобы мы успели подготовиться к встрече с настоящим врагом, на востоке.

– Кардам Крум насилует и убивает истинно верующих, – сказал Деметрий, – а ты хочешь, чтобы мы в безопасности просиживали задницы в фортах?

– Если вы не хотите быть изнасилованы и убиты, то да, – отозвался Бал.

За спиной у Бала среди дубов промелькнула тень. Ухмыляющийся священник выглянул из темноты. Я сжал руку, чтобы перестала трястись. И чтобы не заметили остальные.

– Деметрий привел убедительный довод, – сказал я. – Весной мы должны выступить к железным стенам, одновременно с армией генерала Льва. Разделение сил Крума на два фронта – ключ к победе над ним.

– Лев – старый друг моей семьи, – сказал Деметрий. – Я ему напишу. Мы скоординируем подготовку и весной выступим.

Ион постучал пальцами по крышке стола и, смущенно помявшись, спросил:

– А если к тому времени, как мы выдвинемся на север, Крум будет уже в Мертвом лесу?

Деметрий покачал головой и презрительно усмехнулся:

– Крум не пойдет зимой через Дамав. Он лишится половины орды из-за оползней и метелей. Вы здесь чужаки и не знаете наших краев.

– Зато они знают, – заметил Ион. – Если Крум нас опередит и возьмет те форты, тогда Мертвый лес, считай, у него в руках. Если же он нас обойдет, тогда к весне будет в Тетисе. Хочешь посмотреть, как он сделает из твоего отца-барона подставку для ног, или предпочтешь быть готовым?

Ион играл в «Убийцу султана». Мы с ним до поздней ночи играли в домах наслаждений в Вахи, с танцовщицами на коленях. Ион знал, что нужно всегда быть готовым к неожиданностям. Крум существовал в тумане войны, но он уже сделал то, чего никто не предвидел, – захватил самый укрепленный город на континенте, да еще в снежную бурю. Он играет по своим правилам, а мы мало что о них знаем.

– Предположим, Крум возьмет форты, – сказал я. – Он засядет в этих фортах или выйдет на бой против нас?

Бал с влажным бульканьем откашлялся и сплюнул в сторону.

– Не скажу, что знаю этого человека, но, будь в моем распоряжении орда, я не стал бы прятаться за камнем. Я использовал бы Мертвый лес как прикрытие и обошел нас с флангов, когда мы приблизимся к фортам. Конечно, мы отгоним его всадников огнем из аркебуз, но понесем потери. И больше никогда не сможем спать спокойно в этом лесу.

Итак, мы вступили в игру. Крум не пойдет на открытый бой, но и не станет прятаться в фортах. Он укрепит эти форты, а после начнет изнурять нас набегами. Так поступил бы на его месте я.

Хотя в каком-то смысле именно этого и следовало ожидать от рубадийского кагана. Мы до сих пор не знали, взял ли он Пендурум при помощи бомбард или хитростью. Мы слышали рассказы о его жестоком обращении с экзархом Бардасом и его семьей – Крум мстил за то, что Бардас позволил Инквизиции свободно хозяйничать в Пендуруме. После того как Михей снова захватил этот город, Инквизиция при поддержке рыцарей-этосиан устраивала массовые сожжения последователей Сакласа – и даже деревьев, которым они поклонялись. В этом я был солидарен с Крумом. Я собирался навсегда покончить с Инквизицией, как только приобрету достаточное влияние на империю.

Но, чтобы обрести такое влияние, я должен сразить Кардама Крума. И вместо того чтобы побеждать в бою, я собирался выиграть хитростью, убедив его атаковать генерала Льва, а не нас.

– Дискуссия была плодотворная. Прежде чем подводить итог, давайте вознесем молитву. – Я приложил руку к сердцу. – Архангел, пусть твой свет озарит наш путь. И да снизойдет на нас твоя мудрость. Уничтожь неверных и разрушь их замыслы. Уповаем на тебя с сего дня и до Последнего дня, когда небо окрасится кровью, а луну закроют темные крылья. Даруй нам спасение в твоих самых суровых испытаниях.

Я воздел руку над головой, завершая молитву и не зная, кто ее слышит.

* * *

Позже я встретился с Ионом. Как колдун и самый хитрый человек среди нас, он прекрасно подходил для переговоров с Крумом. План был в том, чтобы заключить с Крумом временный союз против пятитысячного имперского легиона Льва, занимавшего низинные земли к юго-востоку от Пендурума. Пока Крум будет сбрасывать Льва с игровой доски, я займу более выигрышную позицию.

Если до Деметрия дойдет хоть малейший шепот об этом плане, он направит оружие против нас. Потому я пока не делился ни с кем, кроме Иона, даже с Тревором и Хитом.

Мы обсуждали подробности далеко от лагеря, пока мылись в реке, питаемой водопадом.

– Смелый план, – рассмеялся Ион, натирая щелоком вьющиеся волосы. – Удивительно, как ты додумался до этого раньше меня, капитан.

– Выкрутишь Круму руки, Ион?

– Выкрутить ему руки? Нет. Но могу заморочить глаза и уши. Оставив Круму единственный путь, Лев направил стрелу на нас. Я направлю другую, более яркую, на него.

Похоже, Ион планировал какую-то хитрость, вроде той, с мнимыми червями гнили, которую он использовал при захвате форта Черного фронта. Будучи молодым, он предпочитал театральные эффекты кровавой магии вместо более тонких методов. Я полагаю, всем нам следует расти и меняться, даже пишущим кровью.

– В случае успеха мы будем единственной в империи действующей армией, – сказал я. – И все золото будет наше. У императора не останется другого выбора, кроме как лечь под нас. А если он слишком горд, чтобы раздвигать ноги, заменим его более податливым человеком.

– Мы же почти у цели? – улыбнулся Ион, вода капала с его бороды. – Все твои мечты сбываются, капитан.

– Наши мечты. Я ничего не стал бы делать, если бы от этого не был в выигрыше каждый из вас, Странников. Мы – одна душа.

Я опустил взгляд, чтобы помыть пах. Призрачная рука схватила меня за член. Я закричал и навзничь свалился в воду.

– Что такое, капитан? – спросил Ион.

Я вертел головой в поисках Таурви. Но не нашел.

– Здесь дэв, – сказал я. – Она...

Ион спокойно огляделся по сторонам:

– Мои глаза тоже открыты. Я не вижу никакого дэва.

Мне показалось? Я таращился на окружавший нас лес. Священник прятался за каждым деревом. Он превратился в армию из себя самого – за мной из-за каждого дерева следили сотни священников Приамов и ухмылялись так широко, что кости челюстей прорывали щеки.

– Что с тобой, капитан?

Я плеснул водой на глаза.

– Просто скверные воспоминания.

– А, призрак прошлого.

Мы с ним вели бесконечные разговоры на бесконечное множество тем, но никогда не обсуждали те первые годы, когда впервые очнулись в этом мире. Все мы были смущены, растеряны и бессильны и в бесконечных вариациях страдали от одной и той же беспомощности.

– Хочешь знать, что я сделал со своим призраком, капитан?

Я окунул голову в холодный поток, потом снова поднял.

– Я вернулся, – сказал Ион, – и убил своего преследователя. С тех пор я свободен. – Он растер по груди пену.

– Ты использовал кровавые руны, чтобы войти в собственные воспоминания?

– Конечно. Заставить его кричать, сдирая с него плоть кусок за куском, – приятнейшее ощущение, какое только можно представить.

– Чем он вызвал у тебя такую ненависть, что сделал? – Я немного боялся услышать ответ.

– «Кровавая песнь Химьяра».

– Что-что?

Ион невесело усмехнулся:

– Ты не читал? В Башне мудрости есть по меньшей мере три экземпляра. Невероятно реалистичный рассказ о кровавой чуме в Химьяре и Лабаше и о существах, которых она привела в наш мир.

– И?

– И я был его писцом. Он брал меня на вылазки в опустошенные кровавой чумой земли. И я ему помогал. Помогал привязывать детей к столбам, даже когда они вырывались, кричали и звали матерей. А когда на пир приходили чудовища, я отворачивался, иначе сошел бы с ума от вида Падших ангелов. Но он наблюдал. Он смотрел прямо на них. Рассказывал, как они обвивают щупальцами кричащих детей, а я записывал его слова, записывал в мельчайших подробностях – о том, сколько зубов у них в глазницах, о радужных глазах, свисавших с вывалившихся языков, и прочее. Почитай Кровавые гимны Химьяра.

Я никогда не испытывал меньшего желания прочесть книгу.

– Возможно, в следующий визит в Кандбаджар.

– Когда остаюсь один, я до сих пор временами слышу крики этих детей. И это не иллюзия, не предвестник безумия. Они по сей день кричат, капитан, в море душ у ангелов, которые поглотили их души, разумы и тела. Вот почему так сладко было заставить его кричать в моих кровавых снах. Вот бы и ты испробовал эту сладость.

– Мы с тобой с ранних лет учились жестокости.

– Это самый ужасный, но и самый полезный урок. Так мне сделать для тебя кровавую руну?

– Сейчас не время потакать снам.

Честно говоря, не хотелось мне возвращаться в свое мрачное прошлое. Не настолько я храбр. Я хотел лишь забыть. И вполне получалось, пока этим утром Таурви не приняла облик священника и не напомнила мне обо всем, что он сделал. Она настоящее воплощение зла, и мне не спастись от нее никаким возвратом в воспоминания. Ее план коварен. Она освободила колдунов, заключенных в Никсосе, – для чего? И что собирается потребовать от меня в оплату долга?

Мне не следовало доверять дочери Ахрийи. Глупец.

Мы дали Иону самую крепкую лошадь, приученную скакать по горам, и отправили его вперед. Третий глаз обезопасит его от встреч с неожиданностями, пока он мчится на север, опережая наш медленный поход.

Всегда тяжело смотреть, как уезжает один из нас. Быть вдалеке от собственной души нелегко. Я все еще каждодневно чувствовал эту боль из-за Мары.

Как только мы овладеем Крестесом, Маре не останется ничего другого, кроме как присоединиться к нам. Ни под каким другим деревом ей не найти тени. Поможем ей вспомнить, и все будет хорошо.

Завтра нас ждал поход, но сегодня – день отдыха. С наступлением вечернего холода Мертвый лес озарили огни лагерных костров. Тревор упражнялся и медитировал на поросшем дубами склоне за шатрами Компании. Хит читал под деревом, потягивая ячменный чай. Антонио и Бал играли в кости и пили возле костра.

Я вернулся в свой шатер. На простынях так и остался отпечаток голого зада Приама. Я разровнял их руками, но, когда хотел лечь, они приняли ту же форму, как будто призрак еще сидит.

Трясущимися руками я сорвал простыни с матраса. Понюхал, и в ноздри проник гнилой дух его немытого тела. Вонь, которую мне никогда не забыть.

– Васко? – позвал голос за спиной.

Я обернулся и увидел Алию в узорчатом желтом платье.

– У тебя все хорошо? – спросила она.

Я бросил простыни и спрятал трясущиеся руки за спину.

– Конечно. С чего ты спрашиваешь?

В руках Алия держала пергамент с нарисованными созвездиями. Она посещала своего астролога, которого потащила с собой в это путешествие. Та женщина была скорее шарлатанкой, но я терпел ее, поскольку она делала Алию счастливой.

– Пифия говорит, что сегодня хороший день для... – Она смутилась и не договорила. – Не важно.

– Ты обсуждаешь с ней такие дела?

– Звезды тут ни при чем. После того как она столько раз ошибалась, я перестала верить ее предсказаниям. Но в том, что касается... женских дел, она часто бывает права. Она помогла многим моим тетушкам завести детей.

Мы консумировали брак и после этого несколько раз были близки. Не восхитительно ни для одного из нас, но не так уж плохо.

– К несчастью, сегодня не слишком хороший день для меня.

– Я понимаю. Ничего страшного. – Алия подобрала брошенные мной простыни. – У тебя правда все в порядке? Я твоя жена. Можешь мне рассказать.

– Есть вещи, которые всем лучше переносить в одиночку, Алия.

– Но если мы, Странники, одна душа, зачем страдать в одиночку?

– Настанет день, когда мы все вернемся домой и позабудем все, что делали здесь и что с нами было. И это будет великая милость.

– И я забуду отца и мать? Сестер, кузенов и братьев? И всех друзей?

Я кивнул.

Алия поникла от огорчения.

– Мне хочется, чтобы они отправились с нами. Я не понимаю, чем мы так уж от них отличаемся.

– Цветам не понять, почему они желтые, а не синие. Однако они такие как есть, и мы такие как есть. Ты ищешь причину, и, надеюсь, найдешь, но все же нужно учиться спокойно жить без нее.

– Но я такая как есть, только... только благодаря людям, которые были со мной все это время.

– А может быть, ты такая, какой и должна быть. Возможно, так было суждено с того первого мгновения, когда в бездне замерцала свеча. Как мы можем знать это наверняка?

– Тогда во что же ты веришь? – спросила Алия.

– Я верю в то, что вижу, не важно, нравится мне это или нет. И не гадаю об остальном. На свете слишком много такого, что нам никогда не узнать, и заполнение этой тьмы своими фантазиями ничему не поможет.

– Тогда на что нам надеяться? Что мы оставим тех, кого любим, и просто позволим им стать частью некого нового и ужасного творения? Что мы спасем лишь самих себя?

Я рухнул на ложе из шерсти и шкур.

– Скажи спасибо, если мы сумеем хотя бы это.

Сказать по правде, я чувствовал ее боль. Но ей повезло, что есть я, способный провести ее сквозь осознание. Ей повезло, что я уже проложил этот путь.

Когда очнулся я, то был молод, и провести меня было некому. Как не было и проложенного пути. Я сам блуждал, наступал на колючки и истекал кровью.

В итоге мне пришлось от многого отказаться. От любой привязанности к этому миру. И от любой привязанности к тем, кто не был одним из нас, поскольку когда-нибудь мы окажемся в другом мире, а они – внутри злобного ангела.

– Ты не могла бы принести мне бутылку жинжи, – попросил я.

– Только если позволишь мне выпить с тобой.

Мне так хотелось побыть одному. Но дело не в том, чего мне хотелось, а в том, что нужно Алии, что нужно каждому из нас, Странников. Нельзя было отпускать ее руку, иначе она свалится в ту же яму отчаяния, что и Мара, которая не могла забыть о любви к дочери и потому предпочла отрицать свою особенность.

– Конечно, – ответил я. – Ты можешь даже не спрашивать. Всегда пожалуйста.

– Потому что я твоя жена? – Она нахмурились. – Или потому что я Странница?

Вопрос с подвохом, которые так любят задавать женщины?

– В обоих смыслах у меня есть обязанности перед тобой. – Я надеялся, что дал верный ответ.

– У тебя все так или иначе связано с долгом? – Она нахмурилась сильнее: похоже, мой ответ был неверным.

Нет, у меня есть и свои удовольствия. Но мы с ней явно чересчур разные, чтобы их разделять. Я научился получать удовольствие от жизни на галеоне, в окружении жаждущих грабежей мужчин и от общения с жаждущими денег портовыми шалавами.

– Когда-то давно я был священником, – сказал я. – И никогда не переставал думать о каждом из моей паствы, забота о которой была моим долгом. Мне кажется, я просто... добавил к ней и тебя.

– Я не из твоей паствы. – Алия смяла в комок простыню, которую держала в руках. – Мы партнеры.

Она вышла, и я остался в одиночестве. И в пустом шатре неожиданно почувствовал себя неуютно. Ткань шатра загрубела, и матрас отвердел, мое тело, руки и ноги уменьшились – я опять оказался в приюте. Передо мной стояла женщина, которую я звал матерью. Бенедикта, первая из тех, кого я любил. Лучше бы я не получил ее внимания.

Алию растили щедрые люди, воспитали в ней добрый нрав. Со мной было не так. Огонь страха, по словам Таурви.

– Антонио сказал мне, что тебе нравится такая. – Алия шмыгнула в шатер, прогоняя жуткие воспоминания. – Она налила жинжу из бутыли в принесенные с собой кружки. – Он сказал, не очень кислая и не чересчур сладкая. – Она протянула мне кружку, но застыла, увидев мое лицо. – Васко... ты плачешь.

Я взял кружку и сделал глоток. Ожог кислоты в океане сладости был как раз тем, что надо. Жинжа влилась в горло как музыка.

– Я вспомнил о своей матери, – сказал я.

– Ох, я думала, ты не знал своих родителей. – Алия села рядом. Она отпила глоток, хотя, судя по ее отвращению, еще не привыкла к жинже. – Совсем не сладко, – пробормотал она.

– Та женщина не была моей настоящей матерью, – сказал я. – Она меня усыновила. Тот день, когда она забрала меня из приюта в свое огромное поместье на Саргосском море, стал самым счастливым днем моей жизни – до поры. Я считал себя самым счастливым мальчиком на свете.

Мне не хотелось вываливать на Алию эту историю, но теперь она будет ждать окончания.

– Но у нее была проблема, – продолжал я. – За год до того повесился ее муж, и она думала о том, как он горит в аду за грехи. Она постоянно об этом думала. Ее преследовало видение адского огня, расплавляющего кожу ее мужа до самых костей. Она жила в ужасе. Этосианская церковь учит, что деньгами можно купить прощение, и поэтому она принялась раздавать свое имущество в надежде избавиться от адского огня. Когда отдавать стало больше нечего, наша жизнь сделалась гораздо труднее. Но она по-прежнему была одержима стремлением избежать ада, получив прощение за грехи ее рассудка, глаз или рук. И священник предложил ей лучший способ спасения. Предложил отдать ему приемного сына, то есть меня, чтобы воспитать служителем церкви. Он пообещал, что так она точно избежит адского огня. Я ее так любил и не хотел оставлять, хотя к тому времени мы уже жили на улице. Но я и не хотел больше видеть, как ее терзают внутренние демоны. Так что я добровольно покинул ее и ушел жить к тому священнику. – Я сглотнул. – Оказалось, что тот человек не собирался обучать меня чему-либо доброму. Нет, его интересы были намного более... низменными.

Алия ахнула почти неслышно.

– Ты не сказал матери?

– Сказал, когда в следующий раз ее увидел. Но священник пообещал ей рай, и она не стала слушать мои слова. По сей день не знаю – она просто мне не поверила или видела во мне своего рода... жертву, приносимую, чтобы заполучить домик рядом с Архангелом. Я любил ее, как сын любит мать, а быть может, и больше, но все же для нее я был просто еще одной вещью, за которую можно купить себе рай.

Мне больше нечего было добавить. Алия поставила свою кружку, взяла меня за руку и прижалась ко мне:

– Спасибо, что доверился. Что бы ты ни чувствовал... Я помогу тебе с этим справиться. – Она сжала мою руку. – Не надо страдать в одиночестве, ведь это ведет к отчаянию.

Я тоже хотел помочь своей матери. Я отчаянно хотел ей помочь. И не мог отвергнуть Алию, как эта женщина когда-то отвергла меня.

– Ты права.

Я допил жинжу и держал руку жены, пока не уснул на ее плече.

Мы еще несколько дней шли маршем на север. Дни становились все холоднее, а ночи темнее. Однажды, когда ветер гневно бился о стены шатра, среди ночи меня разбудил Антонио.

– Ты должен кое-что увидеть, – сказал он.

Я потер заспанные глаза, поднялся и вышел из шатра.

В низком небе мерцала туманная звезда. Имперские паладины ходили от шатра к шатру и будили друг друга, чтобы все могли лицезреть чудо. Гимны, славящие Архангела, становились оглушительными, как хор цикад.

Мы отдали Иону аппарат для туманной звезды, так что это послание могло быть только от него. Одно и то же повторялось снова и снова, явно чтобы предупредить всех нас, идущих на север:

Червивая гниль.

Червивая гниль.

Червивая гниль.

17. Михей

Когда ночное небо рассек тонкий хлыст рассвета, наш отряд отправился в путь. Подъем в гору оказался сложным, особенно учитывая ветер, дувший прямо в закутанные шерстяными шалями лица. Мы везли с собой все необходимое: уютные меха, острые клинки, кожаные сапоги, набитые войлоком, а также сухари и соленую говядину.

Аспария ехала впереди. Кроме меня, она взяла еще четверых татуированных мужчин, считавших себя крепкими и сильными. Вскоре стало ясно, что побеждать Падшего ангела они не собирались, но должны были убедиться, что это сделаю я.

– У тебя миленькая женушка, – сказал один из них, Видар, с собранными в хвост волосами и голубыми глазами. – Как думаешь, каган отдаст ее мне, если как следует попрошу?

Я проигнорировал насмешку. Когда закат окрасил небо красным, мы остановились на ночлег и теперь сидели у входа в пещеру возле костра, сложенного из конского навоза. Горный рельеф был непростым: большинство троп вели к тупикам или скалам. Но мои спутники точно знали, куда идти и чего лучше избегать, а значит, не были чужаками ни в Пендуруме, ни среди горной цепи, ведущей к горе Дамав.

– Харл, ты ведь любишь маленьких и тощих? – сказал Видар человеку, рубившему дрова снаружи. – Как тебе его сын?

– Да я лучше трахну твою черепушку, – ответил рыжебородый Харл между двумя взмахами топора.

У него одного лицо было не худое.

Видар расхохотался, а за ним и Харл. Третий, которого они называли Лысый Борис, несмотря на его длинные, заплетенные в косу темные волосы, равнодушно сидел у огня. Четвертый, Голф, все время молчал из-за отрезанного языка и обращал на нас мало внимания, отрешенно сидя в стороне.

Аспария тем временем смазывала наконечник стрелы оленьим жиром, нервно постукивая ногой и не сводя с меня взгляда оливковых глаз. Она была одета так же, как мужчины: кожаные сапоги до колена и объемный меховой плащ с непомерно большим поясом, под которым скрывалось множество кинжалов. Свои темные, блестящие от масла волосы она уложила в некое подобие короны.

– Твои насмешки не пробивают его железные стены, – заметила она. – Обычно легкие подергивания то тут, то там выдают, что человек сдерживает гнев. А он совершенно спокоен. Ему действительно плевать на то, что вы, унылые уроды, думаете.

– Не важно, что он чувствует, – отозвался Видар. – Если он помрет (а он помрет), я попрошу твоего мужа отдать мне его жену.

– Если он помрет, значит, сначала придется помереть тебе, – язвительно усмехнулась Аспария. – А если даже ты каким-то чудом уцелеешь, с чего Круму отдавать тебе такую хорошенькую девку? Вы вдруг стали закадычными друзьями?

– Конечно, мы друзья. Нас связывают... мужские дела, которые я не стану обсуждать с женщиной.

– Мужские дела? Ты позволил совать их себе в зад? – Пронзительный смех Аспарии отразился от стен пещеры.

Видар сплюнул.

– А твой зад насколько широк? Сколько мужей у тебя уже было? Три, верно? Я потерял счет.

– Не моя вина, что они хотели убивать друг друга. Да и ты оказался в выигрыше, когда я стала хатун.

– Не задавайся. В детстве ты воняла, как рыбья задница. Если теперь ты жена кагана, это не значит, что тебе не нужно напоминать, из какого дерьма мы оба выползли.

Значит, они старые друзья и приняли этот образ жизни, а не родились такими. Более того, они обсуждали личные дела и говорили по-крестейски.

Борис сказал им что-то на невыразительном рутенском. Аспария потерла запястья, как будто почувствовала себя неуютно.

В лагере воцарилась напряженная тишина. Приятная передышка. Я подогрел сухарь и начал грызть. Харл залил водой кусок сушеной говядины и разогрел в котелке на костре.

Они называли нас ягнятами, но сами оказались не лучше. Ягнята в волчьих шкурах все равно остаются ягнятами.

Аспария нарушила благословенную тишину:

– Что там варится у тебя в голове, Малак Метатель грома?

– Ничего, – отмахнулся я. – Просто думаю о том, как здорово путешествовать в такой приятной компании.

– Скорее ты мысленно роешь нам могилы, – вмешался Видар. – Лучше подумай о том, как вернуться и снова поцеловать жену и сына.

– Незачем мне все время об этом напоминать, – огрызнулся я. – Я понимаю, что поставлено на карту.

– Видар мало на что годится, кроме... – Аспария изобразила руками болтливый рот, и тень в мерцающем свете костра напомнила чудовище, пожирающее жертву.

– Зачем тогда брать его на такое важное дело? – спросил я.

Аспария ухмыльнулась:

– Важное дело? Ты так думаешь? Что может быть важного в том, чтобы умереть в холодных объятиях Падшего ангела? – Она указала на Бориса: – Он считает, что нам надо сбежать в Мертвый лес. Ни у кого из нас не осталось в Пендуруме любимых. Кроме тебя.

Только тогда я понял, о чем они все время думали: Кардам Крум отправил нас сюда на верную смерть.

– Но ты ведь жена кагана, – сказал я.

– Одна из жен, тупица. – Ее худое лицо с татуировкой в виде дерева исказилось от разочарования. – Он переспал со мной в нашу брачную ночь. Было полнолуние, а я не забеременела – и потому теперь должна доказать свою полезность каким-то другим способом. – Она взяла из миски Харла немного говядины. – Интересно, а что натворили вы, уроды, чтобы попасть сюда?

Все промолчали. Отсутствие беременности – весьма необычная причина для того, чтобы отправить жену на смерть.

– Странный вы народ, – сказал я. – Смысл брака как раз в том, чтобы вы могли продолжать попытки зачать ребенка.

– Верно. – Она пожевала кусок говядины. – Но в пророчестве сказано, что Зачинателя понесет непорочная женщина в полнолуние. Я не понесла в полнолуние, и я больше не непорочная. А значит, нет смысла пытаться снова, если верить этим лесным ведьмам.

Я никогда раньше не слышал такого пророчества. Эти язычники добавили много странного.

– Но ты ведь уже была замужем. – Я тоже взял говядину из миски. Она была жесткая. Невзирая на отсутствие специй, она, несомненно, доставила мне удовольствие.

– Впервые испив манны с дерева, я родилась заново и стала невинной. Не важно, что я делала до этого. В глазах Сакласа я была девственницей.

Манна. Я никогда о ней не слышал, пока ее не упомянула Ахрийя. Она сказала, что внутри громадного перевернутого дерева, которое мы видели в Лабиринте, есть манна и, если ее пригубить, обретешь воспоминания из другого мира. Ахрийя даже сказала, что те миры похожи на наши, с похожими местами и людьми, и все же необъяснимо иные.

– Манна ничего не значит, – буркнул Видар. – Это была не настоящая манна. Я видел, как возле конюшен смешивали мед с элем.

– Настоящая, ненастоящая, какая разница... – на ломаном крестейском сказал Лысый Борис. – Главное, каган верит. Лучше сбежим, а?

– Я не трусиха, – огрызнулась Аспария.

– Лучше быть трусом, чем оказаться в брюхе ангела, – ответил Борис.

Некоторое время мы ели молча.

Большой Харл с рельефными руками и рыжей гривой выглядел так, будто уже оплакивал себя. Судя по лицу Видара, у него в голове крутилась какая-то мысль, и это ощущение было для него непривычно. Голф как будто и не слышал наш разговор и находился где-то в другом месте. Аспария продолжала смотреть на меня, но теперь уже со слабой надеждой.

Передо мной сидели не ягнята и не волки, а молодые солдаты, страшившиеся смерти в бою, как и многие тысячи тех, рядом с кем и против кого я сражался. Это были солдаты, которые искали того, кто придаст им храбрости.

– Я никогда раньше не убивал Падшего ангела. – Я сжал кулак, затем раскрыл. На ладони появилась потрескивающая шаровая молния размером с виноградину. – Но в моих руках сила молний. И я совершил многое, считавшееся невозможным.

Видар изумленно смотрел, как молния выросла до размера фиги.

– Ты не такой, как все. – В голосе Харла послышалось дуновение надежды. – Ты гораздо более сильный колдун, чем лесные ведьмы, что явились луну назад.

Я взглянул на Бориса:

– Помоги мне сразить Падшего ангела. Ты станешь героем. Тебе дадут новое дурацкое имя – Борис Осквернитель демонов.

Он усмехнулся. Я часто старался рассмешить рекрутов перед первой битвой, хотя у Беррина это получалось лучше.

– Ты правда думаешь, что мы сумеем его убить? – спросил Видар. – Или просто подбадриваешь нас?

– Зависит от того, на что он способен, – честно ответил я.

– Он здоровенный. – Аспария отпила из бурдюка. – И он поет.

– Что еще?

Порыв ветра раздул огонь. Снаружи на черном и беззвездном небе висели тяжелые тучи. Завтра может пойти дождь, и тогда путь станет еще опаснее.

Аспария покачала головой:

– Я видела его, когда мы пытались перейти через гору, но я не... – Она затрясла головой так сильно, что та едва не слетела с шеи. – Я не помню... не могу вспомнить...

Я схватил ее за укутанные шкурой плечи:

– Ничего страшного. Завтра все узнаем. – Я оглядел остальных, похоже охваченных ужасом. – Мы все должны отдохнуть.

У нас будет достаточно времени, длинные ночи – единственное достоинство этих холодных и темных северных гор.

Я проснулся глубокой ночью – трудно сказать, проспал я час или пять. Рядом молча лежали трое мужчин. Единственной женщины не было, хотя она и легла спать вместе с нами. Голфа тоже не было.

Я вышел из пещеры помочиться, держа член ладонями в шерстяных перчатках, чтобы не отморозить. Струя ударила в ветку дерева, а затем начала парить и замерзла.

– Не позволяй им увидеть, как ты мочишься на дерево.

В шаге позади меня стояла Аспария.

Я поспешно закончил свое дело и повернулся к ней:

– Я не хотел никого оскорбить. Просто привычка.

– Внутри может быть чья-то душа. И теперь ей придется чувствовать вкус твоей мочи один лишь Саклас ведает как долго.

Я посмотрел на кору дерева, на ней застыли брызги.

– Душа, если ты меня слышишь, прости.

– Наша вера для тебя какая-то шутка?

– Любая вера – шутка. Боги шутят над людьми.

Аспария внимательно посмотрела на меня. Она это любила. В Крестесе подобное считалось грубостью, но, может, в среде рубади и рутенцев это не так.

– Кто ты, Малак?

– А кто ты, Аспария?

– Ты слышал Видара, я простая девка из дерьмовой, забытой богами дыры.

– А я трактирщик из такой же дыры.

– Ага, но откуда тогда у тебя рука Балхута? – Она скрестила руки на груди.

– Я же сказал, переспал с Падшим ангелом.

– Я спала с каганом. Но не стала особенной.

– Надо было спать с Падшим.

– Как насчет того, чтобы переспать с тобой?

Я улыбнулся, по щекам разлилось тепло.

– Я женат, – покачал я головой.

– Это ничего не значит, и ты это знаешь. Или ты до сих пор во что-то веришь?

На самом деле я не был женат. Не было причин ей отказывать, кроме моих попыток сохранить остатки чести. Последней женщиной, с которой я спал, была Альма, моя покойная жена, много лет назад. С тех пор я ни разу не совершал греха блуда... с человеком.

Но грех ли это, если бог, в которого я верил, такой же фальшивый, как их древесный бог?

– На твоем лице написано согласие, – хихикнула Аспария, и ее щеки из бледных стали розовыми. – Я знала. Все вы, мужчины, одинаковые. Ты прискакал сюда убивать Падшего ангела, лишь бы Крум не тронул твою жену и сына, а потом какая-то едва знакомая женщина предлагает себя, и, поскольку завеса достаточно плотная, ты не можешь сказать «нет», не так ли?

Я никого не предавал, но она может думать обо мне все, что ей угодно.

– Полагаю, ты права. Это тебя волнует? – пожал я плечами.

– Нет. Я не против, Малак, – улыбнулась она. – Однажды в другом мире кто-то выпьет манны из божьего древа и увидит... почувствует все мои воспоминания. Мне не хотелось бы, чтобы ему было скучно. А за твоими железными стенами ты, похоже, довольно горяч.

Я не знал, как реагировать. Я и не представлял, как можно лечь со мной в постель, чтобы развлечь в другом мире какого-то человека, выпившего сок их божественного дерева.

Внезапно я почувствовал себя двадцатилетним. Несмотря на странные верования и рубадийские украшения, Аспария напоминала мне женщин, за которыми я тогда бегал: простая, пухлая, озорная – прямо как дочь какого-нибудь деревенского пекаря. Наверное, это мне и нравилось. Единственное, чего в ней не хватало, – притворной невинности.

– Но как мы это сделаем? – спросил я.

– Не знаешь, как это делается? – Она захихикала, но без привычной насмешки.

– Холод же собачий.

Она прижала меня к дереву, на которое я только что помочился. Очевидно, я не стал бы садиться на мерзлую землю, но мог опереться на скрюченный ствол. Она расстегнула ремень, а потом сунула руку в перчатке в мои штаны и схватила член. Затем стащила перчатку, оставив ее в моих штанах, и снова взялась за член.

Не могу сказать, что не скучал по этому ощущению. Она оседлала меня, и вскоре я вошел в нее.

Все равно что помыться впервые за несколько месяцев, только прошло несколько лет. Аспария была горячая и влажная, и я совершенно забыл про холод и снег.

Я запустил руки в ее огромный плащ, стараясь не задеть ничего острого, провел ладонями вверх по ее бедрам, подобным горе Дамав, и добрался до грудей. Мягкие и небольшие, как раз в моем вкусе. Я стянул перчатку с плотской руки. Целую вечность я не испытывал такого наслаждения, и на мгновение мне захотелось прожить долгую жизнь хотя бы для того, чтобы испытать его снова.

Все это время Аспария смотрела мне прямо в глаза, ни разу не моргнув. Наши носы соприкоснулись – все равно что дотронуться до металла. Она начала покусывать мою нижнюю губу, согревая своим теплом. Когда она поцеловала меня, это тоже было невероятно. Она тянула меня за язык, будто хотела оторвать. Альма никогда не целовала меня подобным образом, но некоторые девчонки из моей юности так делали. И Мириам, мать Элли.

Аспария быстро достигла пика, и я был только рад. Наконец-то и я мог получить разрядку для изнывающих чресел.

Опираясь на ствол и держа ее в объятиях, я вдруг почувствовал страх. Я не предавал жену, но подтолкнул Аспарию к предательству мужа, а это нисколько не лучше. Почему я позволил желаниям довести меня до греха?

– Я скажу, что он от Крума. – Аспария встала и затянула ремень. – Если, ну, ты понимаешь...

Мой страх обострился. Неужели я только что стал отцом Зачинателя этих древопоклонников?

– Ты выглядишь озабоченным, – усмехнулась она. – Вспоминаешь улыбку жены после того, как яйца опустели?

– Она мне не жена.

Зачем я это сказал? От разъедающего нутро стыда?

– Тогда кто она? А мальчишка?

– Просто два человека, к которым я сильно привязался. Ничего более.

– Ясно. Я никому не скажу. Твои тайны в безопасности.

Нас теперь связывала куда более страшная тайна, так что я в ней не сомневался.

– Не будь таким мрачным, – сказала Аспария. – Если завтра нам суждено умереть, мы хотя бы провели веселую ночь.

– Ты не веришь в жизнь после смерти?

– Если я стану частью какого-нибудь дерева, какая разница, что я делала при жизни? Мы не такие, как вы, крестейцы, с вашими скучными правилами.

– За исключением татуировок и костяных серег, вы не так уж от нас отличаетесь.

Она потеребила свою серьгу.

– Почему ты это сказал? Я рубади из племени Крума. То, что я выросла, говоря на крестейском столько же, сколько на рутенском, ничего не значит.

– Ты росла, поклоняясь Сакласу?

Аспария покачала головой:

– Мои родители поклонялись Балхуту, как ты, но не забывали и ставить тотемы, чтобы благословить урожай. Не хочу портить ночь грустными историями, поэтому просто скажу, что паладинам, грабившим наши земли, это не понравилось.

Она была девчонкой, когда я завоевывал Пендурум. Может, я и послал тех паладинов. Я не хотел знать.

– Как ты оказалась женой кагана Крума?

– Очаровала сына кагана Онога. Сын другого кагана убил его, и, по рубадийскому обычаю, я стала его женой. Дерьмовые были годы, скажу я тебе. Но потом, к моей великой радости, Крум убил того гада и, хотя он не следовал рубадийским обычаям насчет брака, все равно выбрал в полнолуние меня. Но между мной, им и другими его женами все стало... сложно. И вот я здесь.

– Мы здесь.

– Знаешь, а ты хорошо пахнешь. – Она закрыла глаза и вдохнула мой запах. – Как свежий пирог. Намного лучше вони Крума, это уж точно. – На ее заиндевевшем лице появилась ухмылка. – Хочешь еще разок?

Может, громоздить новый стыд на старый и есть единственный путь вперед? Может, нужно, чтобы моя душа онемела так же, как нос в этом ледяном аду?

– Ладно, – улыбнулся я. – Давай подарим твоему любителю манны еще одно хорошее воспоминание.

Я проснулся на рассвете с ноющей болью в спине и ногах. Аспария была в похожем состоянии, но четверо наших спутников в бледном утреннем свете казались вполне бодрыми. Мы поели еще мяса и сухарей, выпили горячей воды, собрали вещи и взобрались на лошадей.

В небе клубились синюшные тучи, но снег еще не пошел. Мы неспешно рысили рядом друг с другом. Никто не хотел торопиться навстречу смерти.

– Чего ты все время улыбаешься? – спросил Аспарию Видар. – Никогда не видел, чтобы ты улыбалась, сидя верхом.

– Иногда улыбаюсь, – ответила она.

– А вот и нет. Ты никогда не улыбаешься во время еды, тренировок или верховой езды. Ты улыбаешься, только когда пьяная. У тебя где-то припрятан кумыс?

– А ты что, какая-то инквизиция улыбок? – хмыкнула Аспария, не переставая улыбаться. – Просто я верю в наши шансы.

– Ты самая мрачная сучка из всех, кого я имел несчастье знать. Если ты веришь, может, и есть надежда.

– Я не мрачная. – Насмешка Видара превратила улыбку Аспарии в хмурый взгляд. – Я вижу светлую сторону большинства вещей. Ты, должно быть, путаешь меня с кем-то из других жен Крума.

– Это невозможно. Они гораздо красивее. – На этот раз ухмылялся Видар.

– Да пошел ты, – зарычала она. – Если Падший ангел тебя не убьет, это сделаю я.

Орво и Эдмар любили так подначивать друг друга. Когда Орво погиб, Эдмар не ел целую неделю, хотя только что потерял ногу и ему нужно было набираться сил.

Борис поднял руку:

– Слышали?

Ветер доносил до нас легкий гул.

Аспария потянулась за луком и достала из колчана стрелу. Ее наконечник представлял собой бесформенный осколок металла такого же черного, как моя рука. В точности как осколки, которые Дамиан продавал в Гиперионе.

– Сколько у тебя таких? – спросил я.

– Одна.

– Значит, целься получше.

Деревья рядом с нами стояли неподвижно, как и скалистые хребты за спиной. Гул доносился из-за следующего гребня.

Мы молча рысили вперед, и звук усиливался. Харл, Видар, Борис и Голф сжимали копья, а Аспария держала лук под рукой.

– Смотрите, – указал на что-то своим копьем Харл.

Изо льда и камня торчал красный цветок. Он походил на тюльпан, залитый кровью.

И он был не один. Из мертвой земли росла целая тропинка таких. Они вели в чащу меж двумя хребтами.

Аспария натянула поводья, но ее кобыла не желала двигаться к цветочной тропе. Я тоже попытался, но лошадь захрапела и развернулась в противоположную сторону. Черная кобыла Видара едва не сбросила его. Лошадь Голфа просто встала как вкопанная.

Мы спешились и привязали упрямых кобыл к деревьям. Свою поклажу мы оставили там же, взяв только оружие.

Следуя за доносившимся с ветром гулом по тропе из красных тюльпанов, мы углублялись в чащу, пока не увидели вдалеке силуэт человека.

Я жестом остановил своих спутников, вышел вперед, и мы двинулись к нему так медленно и бесшумно, как только может группа из шести человек.

Его колючее тело окружала изумрудная аура. Чем ближе мы подходили, тем больше подтверждались мои опасения: вокруг его рук, ног и шеи, словно мошки, вились зеленые буквы. Из глазниц, груди, коленей и ладоней торчали красные тюльпаны. Я задумался, не один ли это из тех ста человек, которых упомянул каган, а потом забыл о них.

– Не позволяйте буквам коснуться себя, – предупредил я. – Вы будете переписаны.

– Что это на хрен значит? – дрожащим голосом спросил Видар.

– Понятия не имею. Но что бы вы ни представили, это наверняка будет во сто крат ужаснее.

Человек, должно быть, почуял нас и заковылял в нашу сторону. Зеленые буквы попадали в красные рты тюльпанов на его теле, и те захлопывались. В то же самое время другие тюльпаны раскрывались и выплевывали зеленые буквы. Была в этом какая-то странная гармония, напоминавшая картину, холстом для которой служил человек. Или оживший гимн богу, которого я надеялся никогда не увидеть.

Человек точно не принадлежал к этому миру, поэтому я сжал кулак, раскрыл ладонь и метнул в него молнию.

Она угодила в дерево и воспламенила его. Мне нужно было сосредоточиться, стать пламенем, текущим внутри меня. Я глубоко вздохнул и метнул еще одну молнию.

На этот раз с раскатом грома она попала в цель. Тело человека охватило пламя. Буквы посыпались во всех направлениях. Я толкнул Аспарию в мертвые заросли, чтобы в нее не попала какая-нибудь буква.

Человек продолжил ковылять к нам, несмотря на охваченные огнем конечности. Его ноги обуглились, и тогда он упал, умерев по-настоящему.

– Похоже, огонь действует. – Аспария встала, вытащила из глубин плаща кремень и комок оленьего жира. – Намажьте наконечники копий, мы их подожжем.

– Ваш огонь не такой горячий, как мой, – возразил я.

– Но он может их задержать.

Она передала жир Видару и Борису. Харл и Голф, похоже, были слишком заняты, на что-то глазея.

– Чтоб меня, – произнес Харл. – Поглядите-ка сюда.

Из ствола дерева торчал человеческий палец цвета пыли. Он шевелился.

– Наверное, буква попала, – сказал я.

Другим деревьям и камням, на которые налетели рассыпавшиеся буквы, досталось не так сильно. Где-то обесцветилась кора и теперь напоминала скорее пальму, чем березу, какие-то камни изменили цвет и текстуру, и теперь казалось, что они не из этого леса.

Как и в наших, человеческих языках, одни буквы казались страннее других.

Глубоко в Мертвом лесу затрещали ветки. Вдалеке замерцали зубчатые призрачные силуэты.

Но они двигались слишком гладко. Скользили, будто не касаясь ногами земли.

– Эти ублюдки умеют летать? – пробормотал Видар.

К нам плыли четыре тела, покрытых цветами, а вокруг них вращались зеленые буквы. Между нами и ими стоял Голф, и я хотел крикнуть, чтобы он убрался с дороги. Но, как только они прошли сквозь него, я позабыл его имя.

Теперь к нам плыло пять покрытых цветами тел. Но ведь их с самого начала было пять, с чего вдруг я так потрясен и охвачен ужасом?

Масло в моей железной руке закипело. Я метнул молнию в ближайшее тело. Когда из него посыпались буквы, мы спрятались за деревьями.

Отовсюду появлялись все новые силуэты.

Пока я метал в них молнии, Аспария подожгла мертвый куст. Она зажигала от него деревянные стрелы и пускала в покрытые цветами тела.

Как я и ожидал, ее стрелы всего лишь превратили их в пылающие, покрытые цветами тела. Ее огонь годился для приготовления еды. А мой мог зажечь солнце.

Тела поднимались над мертвыми деревьями, а затем обрушивались на нас. Я превращал их в уголь своим громом, и буквы летели вниз.

Мы нырнули за деревья и валуны. Буква ударила Бориса по голове, но он ничего не заметил. Я не увидел в нем никаких изменений.

Аспария продолжала пускать стрелы. Они красиво разлетались с объятыми пламенем наконечниками. Когда я снова раскрыл ладонь, то обнаружил на ней не шар, а стрелу из молнии.

Она взметнулась с моей руки, подобно ракете Орво, и ударила в землю. Сосредоточься. Стань лучше. Я вызвал еще одну молнию-стрелу и выпустил в цветочное тело. Гром превратил его в угли. Но их летело к нам слишком много. Мне требовалось нечто большее.

Когда я раскрыл ладонь в следующий раз, на ладони лежала целая гора стрел-молний. Каждая полетела туда, куда нужно. Гром обращал цветочные тела в пепел. Дождем сыпались буквы.

Что еще я могу наколдовать?

– Вы все для меня обуза, – сказал я своим спутникам. К нам плыли все новые тела, задевая ступнями верхушки деревьев. – Отступите и дайте мне разобраться с ними самому.

– Мы можем прикрывать тебе спину.

Аспария опустила лук. Возможно, наконец осознала тщетность своих усилий.

Далекий гул затих, оставив за собой нестройную тишину и потрескивание пламени. А потом кто-то засмеялся.

Цветочные тела продолжали прибывать. Кто знает, сколько их? Масло в моей руке когда-нибудь закончится, и мы окажемся безоружными. Лучше покончить с этим безумием, отрубив ему голову. Убив того, кто только что смеялся.

– Вам всем нужно убраться отсюда, – сказал я.

– Куда? – Аспария указала на цветочные тела, преграждавшие путь из ущелья.

– Не ходите за мной. Позаботьтесь о своей безопасности.

– Почему? Что ты задумал?

Поспешно выбравшись из укрытия, я побежал глубже в чащу. Я пускал стрелы-молнии в бесконечные цветочные тела, не забывая держаться поближе к большому дереву, чтобы укрываться от букв. Иногда дерево, за которым я прятался, на глазах меняло цвет или текстуру, и в тот же момент я задумывался, всегда ли оно было таким.

Я подошел к озеру. Его окружали расплавленные скалы, а от воды поднимался пар. В центре озера стоял одинокий красный тюльпан, раз в десять выше меня.

Непохоже, чтобы этот тюльпан можно было легко сорвать. Жилы на его стебле неуклонно утолщались, превращаясь в шею, на которой крепилась гигантская человеческая голова. Беззубый рот искажала вопящая улыбка. На лбу и щеках отпечатались лица поменьше, измученные и истерзанные, жаждавшие оказаться где угодно, только не в море душ этого существа. Волосы этой мерзости состояли из гигантских красных лепестков с зубами по краям, ронявшими гной. Я слишком долго смотрел на Падшего ангела и вдруг почувствовал, как внутри головы змеевидная рука тянет глазные яблоки.

– Сзади! – пронзительный выкрик Аспарии вывел меня из транса.

Я обернулся и увидел целую армию цветочных тел совсем рядом. Я сжал кулак, молясь, чтобы в нем появилось нечто по-настоящему смертоносное.

Когда я раскрыл ладонь, молнии между пальцами сформировали рукоять меча. Я сжал ее. Из рукояти вырос грозовой клинок вдвое длиннее моего обычного меча. Он ничего не весил, и я размахнулся, срубая деревья и цветочные тела, окрашивая мертвый лес громовыми раскатами.

Вокруг все пылало. Я задыхался от дыма и надеялся, что мои спутники движутся прочь от огня, а не приближаются к нему. По крайней мере, он послужит препятствием между ними и Падшим ангелом.

Я отступил к озеру и повернулся к гигантскому получеловеку-полуцветку. Он стоял на воде, и его жилы пульсировали. Как он додумался принять эту жуткую форму? Зачем смешивать цветок и человеческую голову? Это насмешка над нами и тем, что мы считаем красивым?

Внутри моей металлической руки пульсировало масло. Я наполнил им ладонь, и, когда открыл ее, на ней сформировалось копье из молнии. Я замахнулся, прицелился и метнул его в цветок.

Он широко раскрыл беззубый рот и выпустил целое облако зеленых букв. Буквы врезались в мое копье, превратив его в пепел.

Пепел не нанес Падшему ангелу никакого урона. Рот существа снова открылся и на этот раз исторг ледяной смех, пробравший меня до костей. И новые буквы.

Они устремились ко мне. Я нырнул за большой дуб. От удара букв он отрастил множество человеческих рук, пытавшихся схватить меня. Я перекатился на бок, едва избежав острых как нож ногтей. Я обрушил на каждую из рук удар грома, обуглил их и поджег ствол дерева. Оно закричало, как умирающий ребенок.

К моему все увеличивающемуся ужасу, одна буква задела мою ногу. Я не понял, впитал я ее или нет, однако не почувствовал в себе никаких изменений.

Ахрийя говорила, если тебя перепишут, ты этого не узнаешь. Кем бы ты ни стал, это может казаться странным, но все будет выглядеть так, будто так было всегда. Переписывание происходит не здесь и сейчас, а скорее в начале времен.

Из-за близлежащего трупа показалась Аспария и подошла ко мне. Ее лицо было покрыто копотью. Она вытащила из колчана стрелу из ангельского металла.

– Ты еще жив, – сказала она.

– Похоже на то. – Я указал на мерзкое существо. – Давай попробуем ударить по нему одновременно.

Идеи получше у меня не было.

Аспария кивнула, вытерла копоть с ресниц и наложила на лук черную стрелу.

Я наколдовал еще одно копье и метнул его в Падшего ангела, а Аспария выстрелила.

Пасть твари выпустила достаточно зеленых букв, чтобы поглотить обе наши атаки и превратить их в пыль. Существо рассмеялось и изрыгнуло в нашу сторону новый поток странных букв.

Мы были к этому готовы и успели спрятаться за расплавленным валуном. Он поглотил все буквы и превратился из камня в золото.

Но он же всегда был золотым, разве нет? Конечно же да. Я заметил сверкающий камень, когда подходил к озеру. Он казался таким же странным, как та мерзкая тварь, и я помнил свою мысль, что нужно забрать его домой.

Ничего не изменилось, и все же, кроме зеленых букв, ничто не могло бы объяснить существование валуна из чистого золота. Предполагалось, что он отвлечет нас?

Не время быть одураченным. Чтобы победить Падшего ангела, мне требовалось что-нибудь посильнее. Только Кровавая звезда могла дать мне что-то, чему он не сможет противостоять.

Я смотрел, как Харл и Видар пронзают копьями нескончаемый поток цветочных тел. Мы все уже впитали несколько зеленых букв, не так ли? Не слишком ли поздно спасаться от изменений?

Падший ангел открыл рот. От его ледяного смеха дребезжали кости. Дым тянулся в нашу сторону, и дышать стало невероятно трудно. Из огня в мою руку полетела буква. Я смахнул ее металлическими пальцами, словно жука.

Раздался вопль. Учитывая, что я видел всех, кроме Бориса, должно быть, это был он. Я поспешил на звук, рассекая цветочные тела мечом.

Борис лежал на земле и пытался уползти от массы летающих цветочных тел.

– Укройся где-нибудь.

Пока Борис отползал за какой-то пень, я выпустил по телам стрелы-молнии. Гром уничтожил тварей, и полетели буквы. Я прихлопывал их как комаров.

Снова крик.

На этот раз Харл. Он болтался в воздухе.

Одно из цветочных тел схватило его. Я мог бы уничтожить тварь, но тогда Харл упадет и переломает все кости.

– Кто-нибудь, поймайте его! – выкрикнул я.

– Сейчас! – Видар подбежал к нужному месту.

Я выпустил стрелу-молнию, и Харл с криком рухнул прямо в руки Видара.

– Мать твою!

С берега озера донесся еще один вопль.

Изо рта Падшего ангела выросло щупальце, обвилось вокруг ноги Аспарии и повалило ее на землю. Она закричала.

Я метнул в щупальце молнию, но оно изогнулось, уходя от удара, и потянуло Аспарию к озеру.

Она ухватилась за ветку дерева. Я сотворил меч и поспешил вперед разрубить щупальце. Оно снова потянуло Аспарию, заставило ее разжать руки и утащило за пределы досягаемости.

Теперь существо держало ее над озером. Если бы только я мог ходить по воде, отправил бы эту мерзость обратно в ад.

Мне было не добраться до Аспарии, но, если я ничего не сделаю, ее наверняка ждет судьба хуже смерти. Существо не интересовали убийства. Нет, его интересовало созидание. Изменение нашего мира в соответствии с его представлениями. Я не хотел знать, во что оно превратит Аспарию.

Я кашлял от дыма, а мои измученные конечности вот-вот могло свести судорогой.

– Помоги мне спасти ее, – сказал я, ни к кому не обращаясь.

Мои глаза сами собой закрылись. В бескрайних глубинах тьмы, в кольце мертвого света, образованного из трупов целых миров, висела Кровавая звезда. Ее оболочка была до невозможности черной, а сердцевина существовала отдельно от нас, наблюдая за нашими рождениями и смертями одновременно.

Несчетное количество зеленых светлячков рисовало на ее поверхности буквы. Эти буквы просачивались сквозь время вперед и назад и прорывались сквозь покров, отделявший нас от звезды.

Капля звезды проникла внутрь моей железной руки. Когда я открыл глаза, то увидел, что держу веревку из света, уходящую в облака.

– Ты не из этого мира, – сказал я Падшему ангелу. – Как и это.

Я потянул за веревку. Я что-то тащил к нам.

В небе образовалась дыра вроде той, что принесла огненный шар, который заживо сжег Зоси и сотни моих паладинов. Я изо всех сил тянул за веревку, пока из дыры не показалась рука размером с крепость.

Она схватила стебель Падшего ангела своими одиннадцатью пальцами. Рука была из того же металла, что и моя.

Она потянула Падшего ангела к себе. Его стебель был прикреплен к извивающемуся телу, похожему на морского змея. И оно было покрыто гигантскими цветами с человеческими головами на каждом и с лепестками вместо волос.

Рука утащила змея в дыру в небесах, и Аспария рухнула в воду, а дыра тут же закрылась.

Все цветочные тела упали на землю и превратились в пепел.

Переступая через них, я помчался к воде:

– Аспария!

Я уже собирался броситься в озеро, когда заметил на поверхности нечто, похожее на пену: буквы. Вода, в которую упала Аспария, была полна букв.

Аспария подплыла к берегу и пыталась выбраться из воды. Глядя на нее, я не понимал, кого вижу. Голова раскалывалась. Это была Аспария... и совершенно точно это была не Аспария.

– Чего таращишься? – спросила промокшая рыжеволосая женщина с желтыми и яркими, как золото глазами. Вместо нее в моих глазах, словно призрак из другого мира, мелькнул образ Аспарии, темноволосой и зеленоглазой.

– Ты... другая... – сказал я и тут же забыл, как раньше выглядела Аспария. Она всегда была рыжеволосой и желтоглазой. Я помнил, как смотрел в эти янтарные глаза, когда мы занимались любовью прошлой ночью.

– Я устала. – Она протянула руку песочного цвета. – Пойдем домой.

Я взял Аспарию за руку и вытащил из ядовитой воды.

18. Васко

Как сказал когда-то величайший химьярский философ Рохимья, червивая гниль – величайший враг человека, а величайший враг червивой гнили – огонь.

После предупреждения Иона о червивой гнили, поджидающей впереди, мы приняли все возможные меры предосторожности. Каждой ночью мы окапывали лагерь траншеей, наполняли ее дровами и листьями и поджигали. Пока в этой стене огня нет прогалов, сквозь нее не проникнуть ни единому червю. Но всегда оставался шанс, что хоть где-то пламя на кратчайший миг угаснет и позволит просочиться пусть даже одному червяку.

Поэтому в качестве второй меры предосторожности мы держали по всему лагерю зажженные жаровни и факелы. Караульные теперь не спускали пристальных взглядов с земли. Стоит одному червю заразить одного человека, и все погибнут, так что мы старались ничего не упустить.

Разумеется, мы говорили о возвращении, но Мертвый лес настолько велик, что мы сможем уклониться от выбранного Ионом прямого пути. Пойдем лесом западнее. Неизвестно, насколько распространено заражение, но, если избегать больших деревень, городов и замков, благополучно дойдем.

Кроме того, вернуться назад означало бы оставить открытой дверь для Кардама Крума. Позволить рубади-варвару, который разграбил и поработил Пендурум, сделать то же с Семпурисом было просто немыслимо. Хватит и одной напасти.

Как-то ночью к нашей стене огня прискакал направляющийся на юг всадник. Он кричал, чтобы мы его пропустили. Но червивая гниль бывает двух видов – быстрая и медленная.

Пораженным быстрой заразой оставалось всего несколько секунд жизни. Я никогда не был тому свидетелем, но бесчисленные записи говорят об одном: живот или грудь человека разрывает изнутри, и оттуда выползают сотни червей, каждый ищет новую жертву.

Медленная червивая гниль менее драматична, но гораздо страшнее. Человек может даже не знать, что укушен. Пока не зачахнет и не умрет, на протяжении нескольких недель он испускает червей из ушей, рта, носа и заднего прохода. Черви заражают других людей, а те заражают новых, и таким образом вымирают целые страны.

Латиане верят, что от всякой болезни на этой земле у Лат есть лекарство. Потому их целители так охотно изготавливают из растений зелья и являются лучшими лекарями. Но от червивой гнили снадобья не существует – ни от медленной, ни от быстрой, – потому что червивая гниль не с этой земли.

Мы подстрелили того всадника зажженной стрелой. Его тело сгорело вместе с червями, которых он, возможно, нес.

Спустя несколько дней мы пришли к реке. Перейти ее можно было по четырем мостам, но три рухнули, и остался только один. На нашем берегу возле самого моста раскинулась деревенька с деревянными домами. Внутрь них наши разведчики не входили, но доложили, что с виду все хорошо. Днем мужчины ловят рыбу или рубят дрова в лесу, а вечерами над крышами поднимается дым очагов. На цветущих лужайках играют дети, женщины собирают цветы и вплетают в волосы. Никаких признаков червивой гнили.

Но тут никогда нельзя быть уверенным. Если хоть один из них заражен медленными червями, они все умрут дней за десять. Ну а если хоть один червяк передастся кому-то из нашей армии, то и мы к ним присоединимся.

– Ты не смеешь так говорить, – возмутился Деметрий, когда мы обсуждали сложившееся положение на совете командиров. – Они верные крестейцы. Подлинные этосиане.

Я дал ему знак понизить голос. В конце концов, стены у командного шатра тонкие.

– Времена червивой гнили не подходят для милосердия, – сказал я.

– Какая червивая гниль? – усмехнулся Деметрий. – У нас есть только слово одного из твоих людей.

– Ион не стал бы лгать.

– Я не отдам приказ убивать своих соплеменников по слову чужака!

Разумеется, не отдаст. Но надо перейти мост, а я не могу позволить этот переход, когда поблизости столько возможно зараженных селян.

Чернобрюхий Бал побарабанил пальцами по столу:

– Можем приказать деревенским уйти. Подожжем деревню. А после пройдем.

– Жечь дома? Посреди зимы? Это все равно что всех убить. – Деметрий с горечью и отвращением взглянул на Бала, каждый мускул его мальчишеского лица напрягся, тоненькие усы подергивались.

Бал ответил ему равнодушным взглядом.

Деметрий вздохнул, смиряясь:

– Хорошо. Мы прикажем им уйти, а потом все сожжем. Крестейцы – стойкий народ, они найдут способ выжить. Но сначала я должен получить подтверждение, что зараза вообще существует.

– С червивой гнилью так не получится, – сказал я. – Тот миг, когда ты получишь подтверждение, может стать последним в твоей жизни. Мы заботимся о безопасности, Деметрий, потому что это разумно. Наша миссия гораздо важнее жителей одной маленькой речной деревушки. Ты рискнешь безопасностью всей империи только для того, чтобы избавить их от страданий?

– Что же это за империя, если она не заботится о безопасности своего народа? – Деметрий в явном отвращении покачал головой.

Я и сам задавался этим вопросом. Когда Антонио доложил мне, что при потасовке с Михеем имперская стража явилась на постоялый двор всего через несколько минут, меня это не удивило. Сам Гиперион – настоящая империя, там царил священный порядок, но за его стенами ни о какой империи и речи нет.

После вторжения шаха Джаляля шестнадцать лет назад от Цесары остались одни развалины. Пендурум захвачен рубадийским каганом. Никсос рано или поздно падет и окажется во власти Хайрада Рыжебородого. Семпурис уже в определенной степени под властью моей великодушной Компании. Тогда что осталось от Священной империи Крестес?

Только я мог ее спасти. Но для этого сначала я должен ее убить. А потом она возродится – много лучше и гораздо более сильной.

– Я должен получить подтверждение, – повторил Деметрий. – Если не получу, то не стану этого делать.

Этого я и боялся – мелкий лорд кичится своей важностью. Он командовал силами, которые были мне нужны, чтобы пробудить в древопоклоннике Круме страх перед Архангелом. Я не мог допустить ухода Деметрия.

– Хорошо, мы пошлем разведчиков в крупные деревни и крепости. – Я поднялся и накинул связанный для меня Алией шарф. Он был сине-золотых семпурийских цветов. – Выбирай их тщательно, Деметрий. Им не будет позволено войти обратно сквозь стену огня.

На другой день разведчики вернулись. Они докладывали, стоя по ту сторону горящего рва.

Деревни Килна, Ясос, Лидос и прибрежные города-цитадели Кикадес, Пирго и Тефкара опустели, и разведчики не рискнули туда зайти. Глядя на эти города и селения, они не заметили ни души в полях, ни мерцающего в ночи огня. Вороны-падальщики заполнили небеса и клевали оставленные гнить трупы.

Также разведчики встретили людей, бежавших на юг, и поэтому мы отправили всадников предупредить замки и деревни южнее Мертвого леса, чтобы убивали и сжигали всех, похожих на северян. Осталось надеяться, что они не поступят так с гонцами, хотя я на их месте так и сделал бы.

Лагерь был охвачен ужасом. Люди видели червей там, где были лишь тени. Один солдат принял за червей пальцы товарища по шатру и отрубил их. Некоторые обвинили больных лихорадкой или более легкими недугами в том, что в них медленные черви, и потребовалось много успокоительных заверений, чтобы усмирить людей.

Судя по описанному разведчиками запустению, я решил, что речь скорее о заражении Мертвого леса быстрыми червями, чем медленными, – относительно хорошая весть. Быстрые черви крупнее, примерно с маленькую змею, – значит, их проще обнаружить и уничтожить. Они распространялись по селам и городам с огромной скоростью, зараженные погибали быстро, а сами черви могли прожить без носителя всего несколько часов.

Но я не мог полагаться на эту утешительную теорию.

Мы велели жителям деревни у моста отойти на несколько миль. Они возмущались, топали ногами и отказывались, и поэтому я приказал солдатам Компании дать один залп в воздух. Когда это не помогло, спросил у Деметрия позволения стрелять ниже.

Он с рычанием вышагивал взад-вперед под сенью древних дубов у края леса рядом с деревней.

– Они отказываются подчиниться императорской армии, – сказал я. – Мы несем штандарт самого императора Иосиаса. Их отказ – это измена.

– Если оставлять свои дома на сожжение – это измена. Может, мир сошел с ума?

Я презрительно усмехнулся:

– Позволь поделиться мудростью, Деметрий. Империя существует лишь там, где исполняются приказы. Они исполняются лишь там, где есть страх. А если ты не способен вынести капли крови сейчас, что будет дальше? Что будет, когда придется убить тысячи рубади, чтобы отвести империю от края пропасти?

– Если так необходимо, тогда пусть это сделают мои солдаты, – сказал он. – Мы здесь не собираемся устанавливать порядки твоей Компании. Никогда не забывай об этом, саргосец.

Пускай верит во что желает, но он лишь фигура в моей партии на игорной доске.

Деметрий приказал дать по собравшейся толпе один залп. Пуля попала в грудь укутанной в шаль женщине средних лет, отчего толпа еще сильнее разъярилась. Крестьяне бросились на имперских солдат с косами и топорами, и тогда был отдан приказ открыть огонь на поражение.

Это помогло. Четверо деревенских пало, еще несколько были ранены, но толпа рассеялась. Спустя несколько часов крестьяне ушли в лес, а мы подожгли дома.

Когда огонь угас и дым рассеялся, мы прошли по руинам деревни и пересекли мост, хотя чувствовали себя неспокойно. Можно подцепить червивую гниль, даже приняв все возможные меры предосторожности. Медленные черви мелкие, как личинки, но, хотя и зовутся медленными, движутся очень быстро. Во время похода мы наиболее уязвимы, и поэтому приходилось быть бдительными.

Но ничего страшного не случилось. Мы шли еще несколько дней, пока вдали на горизонте не появилась величественная гора Дамав – возвышавшийся над миром красный гигант. Вид ее ледяной вершины для крестейцев священен, и они день и ночь распевали религиозные гимны. Лесистые равнины сменились болотами, путь усеивали невысокие холмы. Безопасная для похода дорога сузилась, и пришлось отклониться от прямого пути.

Мы приблизились к первому замку северной части Мертвого леса, чей единственный шпиль возвышался над болотистой местностью. Красный камень строений, очевидно привезенный с горы Дамав, выглядел неуместно на фоне приглушенной болотной зелени и иссохшей белизны неба. Замок окружала стена огня выше нашей.

Мы разбили лагерь немного южнее. Я послал разведчиков просить аудиенции у Палоса, здешнего лорда.

Но разведчики не вернулись, и я выслал других узнать, что случилось. Эти вернулись с ожидаемой вестью – наши люди были застрелены и сожжены.

Тогда мы послали разведчиков проложить путь восточнее, в обход замка. Но там оказалось чересчур заболочено – наши бомбарды и повозки, груженные порохом, застрянут в трясине. Еще дальше к востоку стоял другой замок, тоже собственность лорда Палоса, точно так же окруженный стеной огня, то есть нам придется не лучше.

Если же повернуть на запад, мы придем к озеру, а у нас не было кораблей, чтобы его пересечь.

Похоже, мы снова столкнулись с непреодолимым препятствием. Но, в отличие от ситуации с деревней у моста, это мы теперь оказались под подозрением.

Я велел лучникам пустить в замок залп стрел. Каждая несла листок бумаги с приказанием лорду Палосу погасить огненную стену и дать нам пройти.

Это не помогло. Мы собрались на совет в командном шатре, чтобы обсудить проблему.

– Несколько выстрелов из бомбарды были бы для него посланием посильнее, – сказал Бал, как всегда измазанный сажей.

– Разве мы воюем с имперскими лордами? – Гневный взгляд Деметрия мог бы погасить солнце. – Лорд Палос действует так, как лучше для него. Как и мы.

– Но не так, как лучше для империи. – Я чихнул. Кажется, подхватил простуду на этих мушиных болотах. – Чем дольше мы остаемся в таком холодном и сыром месте, тем больше пороха портится, и мы можем остаться беззубыми против Крума. Палос видит нас с высоты башни, знает, кто мы и куда мы идем – просто он боится, что мы принесем червей. Но, как нам известно, никакие предосторожности в мире не способны смягчить этот страх. – Я плотнее укутался в шарф, а потом отмахнулся от жужжащих у носа мух. – Боюсь, что Бал прав. Да, червивая гниль страшна, значит, нужно предъявить Палосу нечто более страшное – полное уничтожение от наших рук.

Я знал, что прав. Знал, что это единственный путь. Он всю дорогу глотает горькие пилюли, но эта – самая горькая. Деметрий и Палос – лорды, боготворящие земли предков, которыми их семьи владеют десятилетиями, веками! Да кто их знает, как долго! Подобное нападение оскорбляет весь их образ жизни.

– Я этого не позволю, – сказал Деметрий. – Мы пройдем по заболоченным землям.

– Тогда мы проиграем Круму, – ответил я. – Половина нашего обоза останется на дне болота.

– Мы не будем атаковать лорда Палоса. Он друг нашей семьи. Более того, он настоящий этосианин и верный крестеец. Я этого не позволю, и точка.

Я поднялся:

– Насколько я помню, все бомбарды принадлежат Компании. Я сам прикажу им стрелять.

Теперь встал и Деметрий:

– Нас в три раза больше. Если вы будете стрелять в крестейского лорда, мне придется стрелять в вас, чтобы защитить его.

– Так попробуй. – Я улыбнулся. – Ты и правда думаешь победить меня численным преимуществом? Мои люди сражались с войском и флотом шаха Бабура и победили. Пусть нас мало, но свое дело мы знаем.

Разумеется, я блефовал. Я не мог допустить, чтобы все закончилось нашим самоуничтожением. Но я должен был смотреть в глаза Деметрия, пока тот не дрогнет первым.

– Бал, – сказал я. – Готовь бомбарды.

– Есть, капитан.

Бал ушел исполнять приказ.

Лицо Деметрия побагровело. Он готов был вот-вот взорваться.

– Ты действительно собираешься это сделать?

– В отличие от тебя, я знаю, чего от меня хочет Архангел. Меня согревает огонь веры. По приказу Архангела наш апостол Бент собственноручно убил младенца, лежащего в колыбели. Иногда приходится убивать собственных детей, Деметрий. Ты еще молод, но тебе предстоит сражаться за наше дело, так усвой же этот урок.

За матерчатыми стенами шатра завывал неуемный ветер. Пламя над жаровней дрожало, отчего суровая тень Деметрия колыхалась.

– Всему есть предел, – сказал он. – Мы не станем стрелять в своих.

– Вступив в бой со мной, ты и будешь стрелять в своих. Да, я саргосец из Компании Восточных островов, но твой сеньор принял меня в семью. Вы, семпурийцы, гордитесь своим происхождением, но лорд Роун соизволил сделать меня мужем своей внучки. Знаешь почему?

Деметрий молчал.

– Потому что я тот, кто карабкался на эту гору с самого дна. И я знаю, что делаю. Сейчас мы с тобой встретились недалеко от вершины, но ответь себе честно – ты когда-нибудь взбирался наверх? Или просто был рожден в нынешнем положении?

Он так ничего и не говорил.

– Мы с тобой можем оба погибнуть здесь, на середине подъема, или вместе взойдем на вершину. – Я протянул ему руку.

Деметрий посмотрел на нее так, будто вся его жизнь висела на волоске. В некотором смысле так и было. Я с готовностью ждал, и довольно долго, хотя рука ныла.

Наконец он пожал мне руку. Но по-прежнему молча.

– Как только Палос запросит мира, я тут же прекращу огонь из бомбард. – Я продолжал сжимать его руку. – При некоторой удаче погибших будет немного, а пострадают главным образом стены, что поправимо небольшим количеством камня и извести.

Я скрепил наше рукопожатие, положив другую руку поверх его руки.

К чести лорда Палоса, сдался он быстро. После пятого залпа выслал людей, машущих белым флагом. Посланники согласились на все наши условия. В замке погасили стену огня и позволили нам пройти внутрь.

Наши бомбарды повредили несколько красных башен, красную стену и даже зернохранилище – зерно теперь было рассыпано по внутреннему двору. Пожары, вызванные стрельбой, уже потушили, но, судя по почерневшим камням и обгорелым доскам многих домов, они успели прилично распространиться. Два человека погибли, и с десяток получили те или иные ранения.

Но самое необычное зрелище ждало нас в самом центре замка. Мы увидели трех женщин, прибитых за руки и ноги к деревянным столбам – живьем.

– Они принесли червивую гниль, – сообщил сам лорд Палос, встретив нас перед своей башней. – Лесные ведьмы.

Он был маленького роста, горбатый, с намасленной, лишенной волос головой. Несмотря на сырой климат, его щеки и лоб шелушились. Этот человек выглядел нездоровым – может быть, потому его решимость и сломалась так быстро.

– А откуда тебе известно, что они ведьмы? – спросил я.

– Они прямо у нас под носом творили заклинания. – Лорд Палос отмахнулся от кусачих мух, роившихся над его лбом. – Многие свидетели подтвердят. Благодарение Архангелу, с нами есть инквизитор.

– Инквизитор? Здесь?

Палос указал на часовню, тоже сложенную из красного дамавского камня.

Внутри она оказалась почти пустой, хотя, судя по остаткам напитков, еды и беспорядку, недавно была полна – видимо, когда стреляли бомбарды. Перед металлической статуей Архангела сидел человек. Одиннадцать крыльев у него за спиной и одиннадцать рук выглядели как его собственные.

Я узнал его.

– Гонсало.

– Васко деи Круз, – отозвался он.

Он выглядел так же, как в моих воспоминаниях десятилетней давности. Длинный острый нос, который для иного существа сошел бы за рог. Тонкие веки, глаза навыкате. Ничем не украшенный, но чистый и хорошо отглаженный плащ Инквизиции.

– Ты пришел покаяться?

Я усмехнулся и покачал головой:

– Я пришел спросить про тех лесных ведьм, что вы прибили к столбам.

– Ответь, деи Круз, как сказано в книге Марота – что апостол Нейдас сделал с теми, кто не выдержал испытаний Марота?

– Отрубил им ступни и кисти рук, а потом пригвоздил за руки и ноги к столбам в центре города.

– Мой товарищ по охоте, – ухмыльнулся Гонсало. – Как ты говорил? «Никаким Странникам или колдунам не спастись, пока наши глаза открыты». Рад, что приключения с Компанией Восточных островов не заставили тебя позабыть религиозные гимны.

Мы с ним много раз охотились вместе, хотя я не стремился этого вспоминать.

– С чего бы мне их забыть? Мои цели – от самого Архангела.

– Разве? – Гонсало встал. Свет, проникавший сквозь окрашенное красным окно, придавал его бескровному лицу кровавый оттенок. – Человек, которого ты преподнес императору Иосиасу, назвав Михеем Железным. Где ты его нашел?

– Это что, допрос Инквизиции? – ухмыльнулся я.

– Незадолго до моего отъезда из Гипериона было проведено судебное разбирательство. Выслушали свидетелей, в том числе и тех, кто когда-то служил Михею. Они утверждали, что человек, которого ты передал, на самом деле не был Михеем Железным.

Я слышал об этом впервые. Имитация Таурви была хоть и неидеальна, но достаточно хороша для тех, кто лично не знал Михея. Но какое это имеет значение? Моя стратегия заключалась уже не в том, чтобы расположить к себе Иосиаса ценой смерти Михея. Я намерен был подчинить Иосиаса при помощи угрозы падения его власти.

– К какому выводу пришло это судебное разбирательство? – спросил я.

– Что в тот день, поспешив избавиться от предателя Михея и казнить его, повесили невинного человека. И что в конечном итоге вина за обман лежит на тебе.

– А я-то думал, что он Михей, – пожал плечами я. – Заявляю, что не виновен в случившемся.

Я достаточно хорошо знал Гонсало, чтобы читать по его лицу. Судя по тому, как он подозрительно смотрел на меня, приоткрыв рот, он не верил.

– Говоришь, невиновен? Знаешь, до меня дошли тревожные, очень тревожные слухи об одном благословенном коллеге, похищенном людьми, которые любви к Архангелу предпочитают монеты. О том, как они заставили его выдать сокровенные тайны Инквизиции, а после перерезали ему горло.

– Не знаю, о чем ты.

– Ну конечно, не знаешь. – Он склонился к моему уху. – Несколько лун назад произошло нечто жуткое. Это началось в Никсосе, у гробницы нашего возлюбленного апостола Бента. Но кошмар распространяется. Он может повергнуть весь мир в огонь.

Я понял, что он говорит об освобождении Таурви колдунов, захваченных Инквизицией за несколько десятилетий. Но говорит иносказательно.

– Поэтому в Мертвый лес пришла червивая гниль? – спросил я.

– Ты думаешь, червивая гниль – это самое страшное? – Он издал привычный сухой смешок. – Это лишь привкус зла, которое они стремятся принести в мир или уже принесли.

– Я хотел бы услышать, что скажут ведьмы. И не беспокойся, Гонсало. Я здесь, только чтобы помочь.

Гонсало разгладил примявшуюся одежду.

– Делай что хочешь, но помни – для зла нет стен. И не забудь прочесть молитвы, прежде чем говорить с ними.

Три ведьмы пеклись под укрытым тучами солнцем. Гонсало не отрубил им ладони и ступни, как в «Ангельской песни», а лишь крепко прибил гвоздями к столбам. Ведьмы обгадились, и находиться рядом было неприятно. Но мухам нравилось – вокруг роилось несметное количество кусачих тварей.

Все три женщины были среднего возраста. Две, смуглые и черноволосые, выглядели типично для Крестеса, но третья, с волнистыми каштановыми волосами и веснушчатой кожей, напоминала рутенку. Она чем-то была похожа на блудницу, с которой я провел время в Ладони. Глаза ведьм были закрыты, как будто они спят.

– Это вы принесли червивую гниль? – спросил я.

– Прошу, господин, отпусти нас, – сказала черноволосая.

– Мы не сделали ничего плохого, – добавила другая.

Та, что напоминала рутенку, открыла глаза. Зеленые, словно море.

– Воды. Прошу тебя.

Я помог ей сделать глоток из бурдюка с водой.

– Это я принесла червивую гниль, – сказала она, и голос звучал суше костей.

– Зачем?

– По приказу моего хозяина, конечно же.

– А кто твой хозяин?

– Наш хозяин – Каслас, – в один голос отозвались все трое.

При упоминании Падшего царя, анаграммы и осквернителя Сакласа, по моей спине пробежал холодок.

– Чего ищет Каслас?

– Врата.

– Что еще за Врата?

– Цэлесис есть Врата. Цэлесис есть ключ и страж Врат.

Цэлесис – еще один Падший царь, анаграмма и осквернитель Цессиэли. Если они бормотали эти имена при деревенском народе, неудивительно, что их приколотили к столбам.

– Где эти Врата? – Это я хотел знать с тех пор, как, попав во Дворец костей, узрел свою цель. Спасение и возвращение домой Странников – все связано с открытием Врат.

– К Вратам иди за кровавым облаком, – сказала женщина с глазами как море. – Под взглядом Лакама Врата пройдут по земле.

Лакам – еще один Падший царь, осквернитель ангела Малака.

– Прошлое и будущее – все это Лакам.

– Я не совсем понимаю. Как распространение червивой гнили способствует этой цели?

Ведьмы молчали.

– Вы были когда-либо в заключении в Никсосе? – спросил я. – Если расскажете то, что я хочу знать, я помогу вам умереть мирно.

Рой мух кусал сочащуюся кровью рану на шее женщины с глазами цвета морской волны. Она не выказывала боли и не пыталась обратиться ко мне. Похоже, она не была заинтересована в мирной смерти – только в служении Падшему царю.

Мы помогли лорду Палосу восстановить разрушенное бомбардами, а наши целители позаботились о его раненых. В свою очередь он повел себя как гостеприимный хозяин и даже предоставил мне башню. Садилось солнце, и я смотрел через ее окна на зловонные болота и уродливые тени, отбрасываемые на них деревьями. Через несколько дней мы окажемся у фортов горы Дамав, где нас ждет подлинное препятствие.

Я не мог позволить себе не думать о Кардаме Круме. Не важно, оружием, золотом или хитростью я должен свалить его и тем подчинить Крестес Компании. И только тогда приступлю к решению величайших задач на востоке, первейшая из которых – найти и открыть Врата.

Кто-то позади меня откашлялся. Обернувшись, я увидел свою дочь, стоящую у жаровни.

– В чем дело, Ана?

– Этот человек, инквизитор... – Она почесала на щеке старый шрам от ожога.

– Гонсало.

Она смотрела на мои башмаки.

– Я... я его помню. Он ведь был с тобой тогда?

Я почти забыл. Гонсало в те дни был со мной. Мы охотились на Странников и колдунов, и я знал, что Мара принадлежит к первым, поэтому мы направились в ее город. Гонсало помогал мне допрашивать Мару, когда я ткнул собственную пятилетнюю дочь лицом в жаровню.

– Ну и что?

– Он свидетель. – Ее руки тряслись. Испуганный маленький зверек. – Я расскажу им все, что ты сделал, и ему придется подтвердить. – Ее дрожь стала яростнее. – Ты... тебя раскроют, и все узнают, кто... кто ты такой.

Она права. Гонсало не упустит возможности свалить меня. Оставить Инквизицию, как сделал я, для него значило предать все, во что он верил. Он будет с наслаждением наблюдать, как я получаю по заслугам.

– Так сделай это, – ответил я, – выпусти стрелу. Лично я так и поступил бы.

– Если ты попытаешься... остановить меня, я расскажу Алии. И дня не проходит, чтобы она не приходила ко мне. Она не позволит меня заточить.

Она едва могла говорить от ужаса. Не только из-за меня, но и от своих мыслей. Из-за того что наконец, спустя десять лет кошмаров, отомстит человеку, разрушившему ее жизнь. Тому, кто должен был любить и беречь ее, но не имел такого стремления в сердце.

– Хорошо, – сказал я. – Ты умная девушка, Ана. И ты права. Ты загнала моего султана в угол. Теперь делай что хочешь.

Из окна я наблюдал, как Ана вышла во внутренний двор. Сначала она переговорила с Алией. Потом с Деметрием, который подозвал Палоса, а тот – Гонсало. Я ничего не мог поделать, кроме как наблюдать. А может, и не стремился ничего делать. Моя дочь задумала свой первый великий план. Я был почти горд.

Но значит ли это, что с великой целью покончено? Я был сражен не Иосиасом, Деметрием или Крумом, не теми, кто носит громкие имена, а собственными грехами и слабой девчонкой, решившейся на справедливую месть.

Я вышел в готовности принять то, что там затевалось.

Алия смотрела на меня как на Падшего ангела. Хит и Тревор, как всегда верные, встали рядом со мной. А Деметрий, Палос и Гонсало – перед Аной, словно защищая ее от меня.

– Твоя собственная дочь выдвинула серьезное обвинение против тебя, – произнес Деметрий.

– Ты всегда заходил слишком далеко, Васко. – Гонсало разгладил воротник. – Знай я тогда, что эта девочка – твоя дочь, тотчас же вонзил бы тебе кинжал в сердце.

Я вспомнил, как он подстрекал меня, но такие подробности сейчас неуместны.

– Какое имеет значение, моя она дочь или нет? – пожал плечами я. – Я сделал то, что сделал. Ужасное преступление. Ты собираешься меня наказать за грех десятилетней давности?

– Нет ничего более противоестественного, чем причинение боли своим близким, – сказал Деметрий. – Ты не можешь быть ее опекуном. Я отправлю девочку обратно в Тетис, откуда ее возвратят матери.

– Ты собираешься вести ее через те зараженные червивой гнилью земли, которые мы только что пересекли? – усмехнулся я. – Конечно, горечи между нами столько, что можно отравить стаю гусей, но сейчас не время для радикальных решений. Не время, когда ведьмы произносят заклинания, вызывающие чуму. Не время, когда Кардам Крум готовится к набегу и пиру. Наш долг прежде всего защита людей, и мы не сумеем его исполнить, погрязнув в старых семейных распрях.

– Покиньте мою землю, – с отвращением произнес Палос. – Я вас принял, полагая, что вы верные этосиане. Но вы жестоки.

Мы и без того планировали выступить на север утром.

– Ты сменишь тон, как только увидишь деревья Кардама Крума перед твоим поместьем, – ответил я. – Жестокость имеет разные степени. Бьюсь об заклад, моя слабее, чем его. И кроме того, когда явится орда, чтобы тебя уничтожить, кого ты хотел бы видеть своим защитником? Пай-мальчика вроде него? – Я указал на Деметрия. – Или жестокого человека, который сделает все необходимое, чего бы это ни стоило?

Ана разразилась рыданиями. Алия обняла ее и увела прочь, даже не взглянув в мою сторону.

Гамбит моей дочери сработал только отчасти. Я не свергнут и не в цепях, как она, наверное, представляла. Но мой авторитет был подорван. Люди не пойдут за тем, кто покалечил собственную дочь. Следовать за таким человеком постыдно.

Они разошлись, покачивая головами. Я стянул с плеч шарф. Со мной рядом остались только Тревор и Хит.

– Скверный промах, – заметил Тревор. – Теперь все будут знать, что ты сделал, даже Роун. И достаточно скоро.

– Ты должен был обращаться с ней ласковее, – сказал Хит, как будто уже давно обдумывал эту мысль. – Была возможность показать ей, как ты изменился.

Я смотрел на трех ведьм, висевших на столбах с поникшими головами. Наступающая темнота несла облегчение их пересохшей коже, но холод костям.

– Случалось, я просил людей простить меня за то, что я сделал, – сказал я. – Я даже падал на колени и умолял. Но то, что я сделал с ней, назад не вернуть. Мне нет ни искупления, ни прощения, как бы я к этому ни стремился. Я пригвожден к своему греху, как эти ведьмы к столбам.

– Ты должен был хоть попробовать, пусть даже это было бы бесполезно! – брызгал слюной целитель-альбинос. – Я не понимаю тебя, капитан. Пусть Ана не Странница, она твоя дочь. Даже я не понимаю твоего пренебрежения.

– Моя дочь должна была родиться Странницей, как мы.

– Не важно, Странница она или нет, но все мы люди.

– Ха!.. Теперь ты говоришь как Айкард.

– Возможно, он всегда имел на это право.

– Уроки морали от главного шпиона Михея Железного. Что дальше? Рыбка учит летать?

Взбешенный, Хит ушел прочь, со мной остался лишь Тревор.

– Не хочется этого говорить, но я должен, – сказал высокий мечник. – Своей бессердечностью ты подставил под удар нашу миссию. Но сломанное можно и починить. Еще не поздно все исправить, если ты будешь искренен.

Похоже, все так и есть. Для многого уже слишком поздно. И поздно спасать человечество от того, что эти ведьмы надеялись принести в мир.

Но еще не поздно спастись нам самим. Я ухватился за эту последнюю нить.

19. Михей

Выйдя из ущелья, где я сразил Падшего ангела, мы увидели вдалеке гору Дамав.

В отличие от всех окружающих гор, ее покрытая снегом вершина была красной. Я вспомнил историю из Книги Колоса: племена, жившие в этих краях тысячу лет назад, отказывались склониться пред Архангелом, цепляясь за свои тотемы и каменных идолов. И тогда апостол Иосиас взмолился о знамении, о чуде, дабы убедить их. Архангел послал Колоса, одного из Двенадцати, взять гору на востоке и поставить ее сюда – вот почему гора Дамав так отличается от окружения. Увидев падающую с неба гору, люди рухнули на колени и вознесли хвалу Архангелу, уверовав в его могущество и владычество.

Беррин однажды сказал, что гора Дамав похожа на Кармазские горы, лежащие между Аланьей и Сирмом. Не оттуда ли принес ее Колос?

Аспария со своими рыжими волосами и золотыми глазами выглядела такой же чужеродной, как Дамав. Она не умела ездить верхом, и Видару пришлось посадить ее на своего коня. Она даже не знала, как разжечь костер или наложить стрелу на тетиву, хотя в ее поклаже имелся запас кремней, оленьего жира и принадлежностей для оперения стрел. Она говорила на крестейском, немного на рутенском и еще на одном языке, которого никто не узнавал. Она была странно красива, словно жемчужина, выловленная из моря и брошенная в пустыню.

Я знал, что она впитала больше букв, чем все мы, вместе взятые, но не знал, как они ее изменили. Я не помнил ее другой. Мы занимались любовью в ночь перед битвой, так что я не забыл бы ее лица и всех его выражений, которые она мне показала.

Но как мы могли взять с собой кого-то столь непригодного для нашей задачи? Почему никто не знал города, который Аспария называла родным? Почему она казалась такой неуместной?

Причиной могли быть только буквы. Нам уже не узнать, кем раньше была Аспария. Но я предполагал, что кем-то гораздо более похожим на Видара, Харла и Бориса, чем на ту, кем она стала.

Помимо странной Аспарии у нас имелось шесть лошадей на пятерых. Харл настаивал, чтобы мы взяли одну запасную, и все остальные, похоже, с этим согласились, так что пришлось и мне.

Мы вошли в железные стены Пендурума. Первое, что я увидел: рутенец в рогатом шлеме порол крестейского раба, мужчину средних лет со стрижкой как у моего отца. Мы услышали удары хлыста за милю, такими они были сильными. Спина несчастного раба напоминала освежеванную свинью – должно быть, он получил уже дюжину ударов. Моя кровь вскипела, и я спешился, чтобы вмешаться. Кто-то потянул меня за руку, пытаясь остановить.

Аспария.

– Не надо, – сказала она, ее темное землистое лицо контрастировало с бледностью снега вокруг. – У Крума твоя женщина и мальчишка. Глупо его сердить.

Я получил силу от Кровавой звезды. Я не мог просто отвести взгляд от всего этого зла и притвориться, что ничем не в состоянии помочь.

– Довольно, – сказал я рутенскому рабовладельцу, замахнувшемуся хлыстом.

Он не обратил на меня внимания, поэтому я вырвал у него хлыст и оттолкнул от раба. Рутенец поскользнулся на льду, и рогатый шлем едва не слетел с его головы.

Он выругался на своем языке, вытащил из-за пояса кинжал и принял боевую стойку.

Я раскрыл ладонь и сотворил меч-молнию. Тот ничего не весил, и я занес его высоко над головой. Рутенец выпучил глаза, выругался, развернулся и убежал.

– Тронь его еще раз, и я тебя убью, – крикнул я вслед.

Мне хотелось утешить крестейского раба, но Борис уже поил его из своего бурдюка.

– Ты не спасешь всех рабов в Пендуруме, – сказала Аспария. – Особенно если хочешь спасти свою женщину и мальчишку. Наверное, после того, как сразил Падшего, ты считаешь себя могучим, но, поверь, Крум гораздо страшнее, чем ты думаешь.

Наверное, она была права. Но я хотя бы спас одного человека. Впервые за много лун я чувствовал себя Михеем Железным.

Мы взобрались на самый высокий холм Пендурума и предстали перед каганом Крумом, восседавшим на троне под железным куполом, положив ноги на спину Бардаса.

– Падший ангел мертв, – сказал я. – Путь в Семпурис открыт.

Железноликий каган смотрел на меня подведенными кайалом глазами. Несмотря на холодный ветер, он не запахнул меховой халат на татуированной груди, а оставил его полы висеть по бокам.

– Ты его убил? – спросил Крум.

– Да. – Я поглядел на Видара, Бориса, Харла и Аспарию, стоявших позади. – Они... тоже помогли. – Я откашлялся. – Где моя жена и сын?

Крум махнул слуге, и тот привел Мару и Принципа. По румянцу на их лицах было ясно, что они жили в тепле, хорошо питались и отдыхали.

– Как вы? – спросил я, когда они подошли ближе.

– С нами хорошо обращались, – ответила Мара.

– Замечательно. – Я снова повернулся к Круму: – Когда ты отправишься на юг?

Он снял ноги со спины Бардаса и жестом велел экзарху встать. Бардас все никак не мог подняться с колен, и слуге Крума пришлось ему помочь.

Лицо бедняги покрывала пыль. Его подбородок и шея похудели (вряд ли его хорошо кормили), но на щеках и лбу еще оставался жирок. Он по-прежнему носил пурпурную тогу экзарха, но она порвалась и испачкалась.

– У моей подставки есть интересная история. О тебе.

Крум сел прямо и подался вперед, твердо упираясь ногами в пол.

– Этот человек... – Бардас тщетно пытался распрямиться. – Он не тот, за кого себя выдает. Я никогда не забуду его наружность – ни лицо простолюдина, ни телосложение борца. – Он взглянул на меня. – Это Михей Железный.

Видар, Харл и Борис ахнули, но Аспария осталась равнодушной, словно уже это знала. Семеро стражников у входа схватились за мечи, копья и луки, будто готовясь сразить меня. Громовыми стрелами и копьями я перебил бы их всех, но в суматохе Мара и Принцип тоже могли получить смертельную рану.

– Михей Железный мертв, – сказал я. – Его повесили на глазах у тысяч людей в Гиперионе.

– Или это была уловка. Ты помешал наказанию крестейского раба прямо перед тем, как явиться сюда. Очень похоже на Михея Железного.

– Или любого достойного крестейца.

Крум встал. Он был высок, хотя и ниже меня. Он подошел ближе, как будто чтобы получше меня рассмотреть. Должно быть, он намазал слишком много миррового масла на шею и плечи – этот запах перебивал вонь.

– Скажи мне, кто твой бог?

– Тот, который лучше всех шутит.

На лице Крума появилась слабая ухмылка.

– В Рутении его называют Ломхольхауман. Говорят, это из-за него бывает град в разгар лета, а самые вкусные ягоды имеют ядовитых двойников.

– Может, из-за него я и выгляжу как Михей Железный.

Крум положил руку мне на плечо и долго всматривался, не переставая ухмыляться.

– Ты выпьешь манны. Кем бы ты ни был, это уже не будет иметь значения.

Видар говорил, что это всего лишь мед, смешанный с элем. Если Крум этим удовлетворится, так тому и быть, пусть даже это означает посвящение в их древесную веру.

– Ладно, я ее выпью.

Довольный каган похлопал меня по плечу. На лице Бардаса тем временем отразилось то, что я часто видел у своих врагов: поражение и ужас перед последствиями. Скорее всего, он вернется к обязанностям подставки для ног.

Крум подошел к Аспарии и начал что-то говорить на рутенском, затем остановился на полуслове и перешел на крестейский:

– Я был пьян, когда женился на тебе. Покорен твоей красотой. Но мне не нужна женщина, не умеющая охотиться или сражаться. Я развожусь с тобой. Ты получишь сотню лошадей, и хорошо бы тебе научиться на них ездить.

Аспария кивнула без всякого намека на вызов. Но, когда Крум повернулся спиной, она прошептала:

– Что за ослиное дерьмо...

Сотня лошадей – не шутки, я согласился бы на такую сделку. На мой взгляд, ей повезло.

* * *

Завтра мне предстояло испить манны. Если верить жрецам, это будет «серьезное испытание», и мне необходимо хорошо отдохнуть. Хотя, если это просто мед и эль, как сказал Видар, я сомневался, что манна сильно на меня повлияет. Может, жрецы добавляют туда грибы или травы, будоражащие разум. Если благодаря этому я куплю доверие Крума и перечеркну заявление Бардаса, что я Михей Железный, человек, который никогда бы не принял иной веры, кроме веры в Архангела, то цена не так уж велика.

Крум поселил нас во дворце экзарха. Его заполняли крестейские рабы, выполнявшие всю работу, от чистки отхожих мест до выпечки хлеба. Их было так много, что у каждой двери стоял отдельный раб, чтобы открывать и закрывать ее. И, в отличие от рабов на востоке, им не платили и не оказывали даже малейших человеческих любезностей.

Это стало еще одним напоминанием о том, что Крум мне не друг, скорее временный союзник, без которого нам не добраться до Семпуриса. Он мог сколько угодно заставлять меня плясать под свою дудку, но я никогда не забуду, кто я такой, во что верю и зачем пришел сюда.

Мару поразила мягкость простыней в нашей комнате. Они были не шелковые, но такие же приятные к телу.

– Вот бы Ана ощутила это. – Мара провела ладонью по простыне. – У девочки никогда не было ничего столь прекрасного.

– Хорошие вещи хороши... поначалу, – сказал я. – Рано или поздно к ним привыкаешь и перестаешь замечать.

Принцип сидел на диване и играл на флейте. На этот раз мелодия была причудливая, как проносящийся по цветочному полю ветер.

– Полагаю, ты знаешь, о чем говоришь.

Мара села на кровать. Она постоянно дергалась и кусала ногти. Очевидно, она не говорила о том, что чувствует на самом деле, не выражала постоянное грызущее беспокойство за Ану. Должно быть, оно отравляло каждый ее вздох, каждую мысль.

– Все, что мне действительно нужно, – приличная еда и достаточно дров на зиму.

В углу комнаты имелся большой запас дров. Холодало, так что я бросил одно полено в огонь.

– Безопасность от разбойников тоже не помешала бы, – продолжала Мара. – Деньги на ванну пару раз в неделю. Все это было бы неплохо. Прочная крыша, не пропускающая дождь. Непрогнившие полы. Одежда без дыр от моли. Наверное, мне хотелось бы иметь немного лишних монет на свежие цветы, которые украсят дом и будут приятно пахнуть. Пожалуй, со всем этим я могла бы стать счастливой.

Ей бы надо развивать воображение. Всегда найдется чего еще хотеть. У шаха Мурада были десятки наложниц – уж я-то знаю, я убил всех, кроме той, которую заставил пощадить Джауз. Но то, что шаху требовалось столько женщин, чтобы утолить похоть, лишь доказывало, каким ненасытным может быть человек. Как бесконечен наш голод. А голодному сложно быть счастливым.

– Было бы замечательно иметь крепкую дверь с замком. С хорошим железным замком. Или дом в хорошем районе, со стражей неподалеку – и не такой, которая за деньги готова отвернуться.

Мара сжала свою дрожащую руку. За каждым ее словом скрывалась Ана. Она так хотела для своей дочери безопасности, сытости и счастья. Но даже шаху Мураду не удалось уберечь дочерей, несмотря на тысячи янычаров, охранявших его самого и его семью. В тени всегда таилось огромное чудовище.

Чтобы избавиться от мрачных мыслей, я сел рядом с Принципом, так чудесно игравшим на флейте. Он будто ткал ковер из нот, полный красок и радости.

– Этой мелодии тебя тоже научила девушка из снов? – спросил я.

Он радостно кивнул:

– Она сказала, что эта музыка сделает меня и всех вокруг счастливыми. И она сказала, что любит меня.

Как я и подозревал.

– В прошлый раз ты сказал, что она красивая. Как она выглядит?

Его лицо стало серьезным. Озабоченным.

– Я не знаю. Никогда ее не видел. Она всегда укрыта туманом. Но я знаю, что она красивая.

Женщина во сне обычно не оставляет места для воображения. Возможно, это было нечто вовсе не эротическое, как я предполагал.

– Как звучит ее голос?

– Подобно жемчужинам.

– Это хорошо. Ты ее любишь?

Вопрос, похоже, поразил Принципа.

– Не знаю. Я даже толком не представляю, как это.

Я взъерошил его соломенные волосы.

– Как то, что ты чувствуешь к маме Маре.

Он улыбнулся:

– Может быть, немного. Думаю, я любил бы ее больше, если бы она показалась мне.

Естественно.

Тук-тук. Похоже, кто-то стоял у двери.

Я открыл и, к своему удивлению, обнаружил Аспарию.

– Я упала в воду, – сказала она, и из ее глаз потекли слезы. – Буквы... там было столько гребаных букв.

Я не знал, приглашать ли ее войти, и решил, что не стоит, поскольку комната принадлежала не мне одному. Я вышел и закрыл дверь. В холодном и темном коридоре гулял сквозняк.

– Ты... – Я пытался подобрать слова. – Буквы... думаю, многие из них попали внутрь тебя. Изменили тебя.

Она рассматривала свои мягкие, чистые руки, как будто не знавшие ни дня работы.

– Мне кажется, это не мое тело. И даже не мой народ.

Я почувствовал это с самой первой встречи, когда мы скакали в Пендурум после того, как нас захватили рубади. Аспария ехала с нами в повозке вместе с ранеными и больными. Она выделялась на фоне орды, как красный тюльпан в целом саду белых.

– Буквы изменили тебя, Аспария.

– Тогда какой я была раньше?

– Я не знаю. Для меня ты всегда была такой. Но, может быть... Я не знаю.

От этих мыслей по спине побежал холодок. Реальны мои воспоминания или нет? Неужели буквы изменили не только ее, но и саму книгу судеб? Как могли простые буквы, летящие по ветру, быть такими могущественными?

Я смотрел на ее мягкие, влажные губы. Мне почти захотелось снова поцеловать ее, но я чувствовал, что она слишком прекрасна для меня, будто драгоценная фарфоровая ваза.

– Твои глаза, волосы, губы... – Я узнавал их и не узнавал. Я чувствовал подобное, только когда долго смотрел на свое отражение. – Они изменились. Думаю... Полагаю... раньше ты была воительницей, как остальные.

– Я стала бесполезной. – У нее снова потекли слезы. – Мне это не нравится. Я хочу все вернуть.

– Не знаю, возможно ли это.

Я положил руки на ее покрытые мехами плечи. Что-то промелькнуло от нее ко мне, будто удар молнии. Я увидел ее с темными волосами и оливковыми глазами. Увидел, как она мажет жиром наконечники стрел, чтобы легче их зажигать.

Кем бы ни была эта женщина, буквы не просто ее изменили, они ее убили. Буква за буквой она была переписана, и теперь на ее месте стояла другая. Никто не вспомнит настоящую Аспарию, даже я. Мысли о том, кем и какой она была, испарились из моей головы так же быстро, как и пришли.

Но, похоже, переписывание прошло не так гладко. Когда я завоевал Пасгард, тамошний епископ с гордостью продемонстрировал свиток, который, по его словам, был написан писцом, жившим среди апостолов. За обычными гимнами скрывались выцветшие стихи, намного более странные как по стилю, так и по смыслу, чем «Ангельская песнь». Епископ называл их отмененными стихами, словами, больше не предназначенными для наших глаз и ушей. И все же написанное поверх не затерло их полностью: если долго и пристально вглядываться, их все равно можно было прочесть.

– Ты та, кто ты есть, – сказал я Аспарии. – Но можешь измениться, если хочешь. Можешь научиться ездить верхом и охотиться. Уверен, Видар и остальные с радостью тебя научат.

– Видар, этот дурак, сказал мне кое-что раньше. Он сказал, что, хотя мы знакомы не так давно, ему кажется, что мы старые друзья.

– Вот видишь? Ты справишься. Найдешь способ вписаться. У тебя теперь сотня лошадей. Уверен, многие захотят с тобой подружиться.

– Я отдам тебе половину, если женишься на мне.

Я улыбнулся:

– В любое другое время я, скорее всего, согласился бы. Какой дурак откажется от пятидесяти лошадей? – Я рассмеялся, и она тоже рассмеялась. – Но я не могу. Я должен изображать, что женат на Маре, иначе подвергну опасности их и себя.

На ее лице отразилось разочарование, но, похоже, она ожидала такого ответа.

– Это было эгоистично с моей стороны. Я не должна была просить тебя о таком.

Меня продолжал беспокоить ее странный акцент. Крестейский, очевидно, ей не родной, но я никак не мог распознать другой язык, на котором она говорит.

– Как ты сказала, откуда ты? – спросил я.

– Из Парама.

Похоже на парамейский, язык Аланьи и священный язык латиан. Но тот ее язык не был парамейским. Благодаря морякам из Эджаза, которых я когда-то нанимал, я слышал достаточно парамейского, чтобы узнавать его.

– А где этот Парам?

Она уставилась в пол, как будто чтобы сосредоточиться на собственных мыслях.

– Не знаю. Это был невероятно прекрасный город. Один сплошной сад. И каждый там был колдуном.

– Кто научил их колдовству?

– Марот, конечно.

– Ты знаешь какое-нибудь колдовство?

Она снова уставилась на свои руки:

– Возможно. Я не уверена.

Я не сомневался, что она описывает нечто реальное. Но я никогда не слышал о таком месте, да и она, похоже, никак не могла его состыковать. Подобно пальцу, торчавшему из коры дерева, после того как в него попала буква, переписывание редко проходило гладко. Все равно что взять «Ангельскую песнь» и изменить меч на аркебузу или добавить что-то, не существовавшее в то время, когда она была написана. Легко заметить, что нечто не вписывается в текст, но сложно определить, что именно оно заменило.

Учитывая все, что сделали буквы, Аспарии еще повезло хотя бы остаться человеком. Или, может, это было не везение. Может, буквы действовали непостижимым для меня образом. И пока я никак не мог разгадать эту загадку.

«В Рутении его называют Ломхольхауман, – сказал Крум. – Говорят, это из-за него бывает град в разгар лета, а самые вкусные ягоды имеют ядовитых двойников».

Буквы были такой же шуткой. Какой бы бог ни выпустил их в наш мир, он смеялся над нами.

* * *

Церемония питья манны должна была состояться в лесу. Крум, его жены и знатные особы, мои товарищи по вылазке против ангела, а также Мара и Принцип будут присутствовать, а проведут церемонию жрецы деревьев и лесные ведьмы, святые для тех, кто верует в Сакласа.

Мы стояли в мертвом, занесенном снегом лесу, пока жрецы и ведьмы рыли небольшую яму, в которой затем смешали зелье, называемое манной, используя вместо черпака ветку дерева. Все кутались в шерсть и меха, за исключением Крума, надевшего лишь легкий плащ и множество украшений из кости и драгоценных камней. Должно быть, в его жилах текло что-то свирепое, если он так храбро выносил жгучий холод.

Ко мне подошел Лысый Борис, длинноволосый бесстрастный рутенец.

– Я рассказал всем, что ты сделал, – сказал он с нехарактерной улыбкой на лице. – Про твой меч, извергавший молнии... твои громовые копья... и как ты вызвал ту... железную руку с небес.

Я задался вопросом, сколько букв он поглотил.

– Все знают, что я не лгу и не преувеличиваю, – продолжил он. – Среди нас нет ни одного человека, который не благоговел бы перед тобой, Малак Громовержец.

Полагаю, древопоклонники – хорошая компания для колдуна. Этосиане презирали бы меня за те силы, что я призвал. Меня бы уже пригвоздили к столбу.

Я приложил руку к сердцу:

– Спасибо тебе на добром слове.

– Нет. Тебе спасибо, что спас нас. Я не хотел умирать. И не хотел видеть, как умирают друзья. Ты не только сразил Падшего ангела, ты спас всех нас.

Это так... и не так. Каждый из нас проглотил несколько букв, а значит, каждый отчасти умер. Кроме настоящей Аспарии, которая была совсем мертва и даже хуже – забыта.

Принцип бросил взгляд на яму, где ведьмы смешивали зелье. Он посмотрел на меня, состроил гримасу отвращения и покачал головой. Я пожал плечами в ответ.

– Как считаешь, я должен сбежать? – спросил я его с игривой улыбкой.

– Тебе надо бежать на другой конец света.

– Там меня не очень-то любят, – рассмеялся я.

– Все что угодно лучше, чем пить это, – снова скривился Принцип. – Это пахнет... червями.

Жрец задул в костяной рог. В отличие от Лысого Бориса, он был действительно лыс и покрыт улыбающимися деревьями. Дерево на лбу было особенно детальным, виднелись даже зубы во рту. Жрец носил меха и кости, как и все остальные.

Он заговорил с собравшимися на рутенском.

– Стой, – прервал его Крум. – Ради человека, которого мы сегодня чествуем, я прошу тебя говорить на крестейском языке.

Жрец склонил голову перед каганом и переключился на крестейский.

– Восславим Сакласа, превращающего жизнь в смерть, а смерть в жизнь. В смене времен года мы видим знамения нашего господа. Эти деревья выглядят сейчас мертвыми, но из их смерти вскоре вырастут листья и расцветет жизнь. Так же будет и с нашими мертвыми сердцами. Некоторые сердца тверже коры, но и сквозь них пробивается вода. Сегодня мы чествуем одного из таких людей. Пусть он узрит и вкусит знамения нашего господа.

Звучало очень похоже на этосианскую проповедь. Поскольку они поклонялись одному из наших ангелов, вряд ли стоило удивляться. Кто знает, что еще они позаимствовали у нас и смешали с обычаями рубади и рутенцев?

Ведьма, тоже лысая и татуированная, подошла ко мне с деревянным рогом. Она выкрасила губы пурпурным и источала запах грибов.

Медового цвета жидкость пузырилась. Перед моими глазами пронесся образ червей, купающихся в этих пузырьках. Меня едва не стошнило, но я вовремя сообразил, что это всего лишь видение.

– Что не так? – спросила Мара.

– Ничего. Мне показалось, я что-то видел.

– Ты уверен, что хочешь это сделать? Что, если это...

Яд. Более безопасный способ убить колдуна, чем сражаться с ним. Конечно, я рисковал, но зашел слишком далеко, чтобы повернуть назад. Риск велик, но и награда тоже.

– Это ради Аны, – ответил я.

Мара сжала мою руку, как будто в знак благодарности.

– Пей, – сказала лесная ведьма. – Пей и становись.

Она улыбалась с почти пугающим рвением.

Я напомнил себе, что это просто мед, эль и, вероятно, грибы, которые подарят мне сны наяву. Ничего, с чем нельзя было бы справиться.

Я взял рог. Он вонял, как кишки одолеваемого глистами кабана, которого я однажды убил на охоте с Эдмаром. Но меня не испугать запахами.

Я поднес рог ко рту, выдохнул и отпил.

На вкус как мед и кровь, смешанная с мочой. Противно, но это не самое противное, что я пихал себе в глотку ради того, чтобы выжить.

– Не так уж плохо, – сказал я Маре и улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ. Редкое, хотя приятное зрелище.

В костях челюсти запульсировала боль, а затем прострелила лоб, будто кто-то разрядил пистолет у меня под подбородком.

– Михей?

Когда мои ноги превратились в желе, Мара подхватила меня. Но она не смогла удержать мой вес, и я рухнул на снег. Язык онемел, я не мог выразить боль и смятение.

– Кто-нибудь, помогите ему! – закричала она.

– Ему помогают прямо сейчас, – ответила лесная ведьма. – И никто иной, как Саклас, наш господь.

В моих жилах извивались черви, на веках плясали видения. Мир вокруг исчез, и его место занял другой.

Город с высокими стенами. Дворец на вершине холма. Я узнал эти зеленые купола, сверкающие в лучах солнца. Костана.

Небесный дворец.

Но что-то в ней неуловимо отличалось. Она не совсем совпадала с тем, что я помнил о городе. Но гораздо хуже оказалось понимание, что я нахожусь не в своем теле.

Я был кем-то другим, и его мысли заглушали мои собственные.

20. Мирный человек

Торжества по поводу десяти лет правления шаха Селима завершились несколько дней назад, и он пожелал меня видеть.

С нашей последней встречи минуло четыре года, тогда он попросил меня войти в состав шуры, обсудить предлагаемые реформы янычарской службы. Я ожидал, что эта встреча будет посвящена чему-то столь же ученому.

Когда безоблачным солнечным днем я взбирался по ступеням к Небесному дворцу, в груди щекотало от предвкушения. Двадцать минут я сидел на скамье в приемной, гадая, о чем пойдет речь. Может, он всего лишь соскучился по старому другу? Но шахи, при всей доступной им роскоши, не могут наслаждаться радостями простой дружбы – отец Селима часто сетовал мне на это, намекая, что я его единственный настоящий друг.

Дворцовые янычары пропустили меня в кабинет шаха Селима. Его письменный стол стоял перед открытыми раздвижными дверьми в сад, наполненный синими и серыми птицами и желтыми и белыми цветами. Стены были заставлены полками с книгами, лежащими аккуратными стопками. Кто-то недавно зажег курильницу с благовониями, и в воздухе витал аромат бахура.

Через пару минут в кабинет вошел шах Селим. Он выглядел образцом крепкого здоровья и хорошей физической формы, как и в годы нашей юности. А в чистом белом кафтане и тюрбане без украшений – еще и образцом простоты и практичности. В руках он держал поднос с апельсиновой халвой, которую, учитывая его стройность, вряд ли ел слишком часто.

– Я попросил приготовить так, как ты любишь, Кева, – сказал он. – Настоящая янычарская халва. Ты непременно должен попробовать.

Воистину это была самая сладкая еда на земле. Мы ели ее перед битвами, после битв и, Лат знает, даже во время битв. После ухода из янычар я стал есть ее на завтрак с масляными лепешками. Но с тех пор как Лунара пожаловалась, что меня с нее пучит, я бросил эту привычку.

– Моя жена сочла бы это предательством не менее подлым, чем любое другое, – сказал я.

Селим усмехнулся. Тот же счастливый смех человека, которого я считал почти братом, когда мы вместе проливали кровь под знаменами его отца.

– Неудивительно, что ты так хорошо выглядишь, – сказал он. – Могу поспорить, ты добежишь отсюда до Балаха и даже не вспотеешь.

– Могу сказать то же и о тебе.

Вот бы его отец не предавался излишествам в еде, выпивке и женщинах и прожил подольше! Похоже, Селим стал воплощением умеренности, которой так не хватало шаху Джалялю, да упокоит Лат его душу.

Он поставил тарелку на стол.

– Ячменной бражки?

– Эту привычку я тоже бросил.

– Кальянчик? – Он ухмыльнулся и ткнул в меня пальцем.

Я покачал головой:

– Мои извинения, ваше величество. Я стал скучным человеком.

– Значит, мы оба избрали этот путь.

– Тоже из-за женщины?

Я мало знал о его жизни внутри гарема.

– Нет, – покачал головой Селим. – Я люблю своих женщин, но меня призывает становиться лучше вера. И в некотором роде именно она заставила пригласить тебя.

Он жестом позвал меня сесть на диван.

Я повиновался, и он сел рядом со мной.

– Время пришло, Кева. Время сделать то, что не удалось моему отцу. Завоевать Гиперион и покорить нечестивую империю Крестес. Ты нужен мне.

Я поежился от этих слов.

– Ваше величество, воистину это прекрасная мечта. – Я вспомнил кровавые бойни во время осад Цесары и Растергана. Вонючие тела, сваленные в кучи высотой с башню. Ямы, заполненные горящими лошадьми и криками. Я изо всех сил постарался зарыть эти воспоминания поглубже. – Эти десять лет, с тех пор как ты унаследовал престол... Я никогда не видел, чтобы базары так изобиловали щедрыми дарами земли. Люди поют тебе хвалу в святилищах. Завоевание Крестеса принесет великую награду, но поражение в их землях может означать и полное разорение.

Селим подпер подбородок унизанной кольцами рукой.

– Если мы не придем к ним, они придут к нам. Ты слышал, что случилось в Гиперионе?

Меня не интересовали чужие земли. Я был слишком занят чтением поэзии и поэтому покачал головой и признал свое невежество.

– Глашатаи объявят завтра утром, перед молитвой. Императора Ираклиуса ослепили, вырвали язык и отослали в монастырь в Никсосе. С его сыном и наследником Алексиосом поступили не столь милосердно – его выпотрошили и повесили тело на воротах Высокого замка. А потом перебили всех его кузенов и изнасиловали женщин. В бойне выжила только пятнадцатилетняя внучка Ираклиуса. – Он придвинулся ближе к моему уху. – Она сбежала и сейчас здесь, в безопасности. Последний представитель рода Сатурнусов.

Новости лишили меня дара речи. Как бы мы ни презирали Ираклиуса и его семью, мы и уважали их в равной мере, хотя бы за стойкость и непокорность в борьбе с нашим могуществом.

Мальчик-слуга принес на золотом подносе розовой воды с гранатами. Напиток был сладкий, но не настолько, как халва, поэтому мы оба взяли чаши. Когда мальчик ушел, Селим закрыл дверь и вернулся ко мне.

– Кто несет ответственность за это безумие? – спросил я.

– Если верить внучке, знатные семьи Крестеса разработали этот план вместе с высокопоставленными епископами этосианской церкви и патриархом Лазарем. Новым императором стал бывший великий герцог Роун из Семпуриса. И первым делом он разорвал договор о мире и дружбе, который я заключил с Ираклиусом.

Все имена были мне незнакомы.

– И что ты обо всем этом думаешь?

Я отпил розовой воды. Богатый, насыщенный вкус не смог сгладить мое потрясение.

– Это одновременно и угроза, и возможность. Новой династии придется проявить себя перед народом, а что может быть лучше, чем напасть на истинных врагов Крестеса – нас. Но если мы победим, то сможем вернуть девчонку Сатурнусов на трон под нашей защитой и руководством. Лучший способ отпраздновать десятый год моего правления.

Возможность превратить Крестес в вассала слишком хороша, чтобы от нее отказываться. Но я прекрасно знал, к чему приводит чересчур сильная жажда славы, на примере шаха Джаляля в Цесаре.

– Тебе придется осадить Гиперион, – сказал я. – Прости мою прямоту, но, учитывая его защитные сооружения, это дурная затея.

Шах Селим сделал долгий глоток розовой воды. Я надеялся, что она подсластит горечь моих слов.

– Мы будем не одни, – наконец произнес он. – Кроме помощи верных последователей династии Сатурнусов, у Крестеса много врагов среди племен рубади. Мы заключим с ними союз.

– Твой отец говорил то же самое, выступая к Цесаре. Но, когда мы окружили город, тех самых рубадийских каганов и хатун, обещавших помочь, там не оказалось. Ты когда-нибудь задавался вопросом почему?

– Ты скажи мне, мой мудрый друг.

– Потому что мы страшны, а Крестес – нет. Кого бы ты предпочел видеть у себя в соседях, ягненка или льва? Они предпочли слабый Крестес, на который легко совершать набеги и грабить, сильному Сирму, который со временем наверняка захотел бы их подчинить. Если заключишь с ними союз, племена рубади предадут тебя. И как только ты проявишь слабость, они нападут. Никогда не доверяй им, никогда.

Селим понимающе кивнул:

– У тебя острый стратегический ум, Кева. Почему ты тратишь его впустую? Приходи заседать в моей шуре.

– Ваше величество, я уже отдал лучшие годы вашему отцу. Теперь я лишь прошу возможности провести оставшиеся так, как хочу.

– Твоя великолепная жена и резвая дочь... Вряд ли я могу с ними конкурировать.

Селим улыбнулся в своей невероятно теплой манере, поставил чашу с розовой водой на стол и раскрыл объятия. Мы обнялись. Он крепко держал меня, словно я был последним обломком тонущего корабля.

– Хотя бы приходи повидаться, – сказал он. – Я скучаю по тебе, мой старый друг. Это правда.

Порой мне хотелось навестить его, узнать, как он поживает, и на день-другой облачиться в наряд командира янычар. Но что-то в этих залах меня тревожило. Лучше всего это выразил Таки: «Здесь каждый носит чужую маску. Сердца замкнулись, и моя душа одинока». Я больше не мог надеть эту маску и едва нашел достаточно великолепный наряд для этой короткой встречи. Но эта одежда, в которую пришлось облачиться, больше не была мне по сердцу. Оно предпочитало не гладкие доспехи янычара, а практичный хлопок мужа и отца, не интересующегося земными войнами. Я стал тем, кем надеялся никогда не стать: мирным человеком.

В дверь постучали, и Селим крикнул:

– Входите!

Вошел человек, которого я сразу узнал. На нем был высокий тюрбан в кашанском стиле, которому в последнее время подражали все модники. Он также позволил черной бороде бесконтрольно расти на широких щеках, что, как я слышал, было принято в западной части Аланьи. В конце концов, не зря говорят, что мода приходит с востока.

– Дядюшка Кева, – раскрыл объятия Сулайм.

– Просто Кева. – Мы обнялись. – Не заставляй меня чувствовать себя старше, чем я есть.

– Надеюсь, баба был гостеприимным хозяином. Я говорил, что ему следует хотя бы позвать танцовщиц и музыкантов с ситарами.

– Это было бы уже слишком, – рассмеялся я. – Но я ценю твою заботу.

Сулайм покачал головой:

– Как ты можешь так говорить? – Он взял мою руку в свои ладони. – Если бы не ты, я был бы мертв. Мы все были бы мертвы. Ты спас нас от кровожадного дяди. Я не забыл. Я всегда молюсь за тебя, когда хожу к святым.

– И как часто это случается, сынок? – добродушно поддел его Селим. – Мы с Кевой из другой эпохи. В те времена героев не нужно было баловать, пудрить и осыпать розами.

– Нам понадобятся новые герои, с тонкими чувствами и большими мечтами, – улыбнулся Сулайм, и его густые брови соприкоснулись. – Баба уже рассказал тебе, что случилось?

Я кивнул.

– Это все саргосская Компания Восточных островов. – Сулайм взялся за кинжал, висевший спереди на поясе – еще одна восточная мода. – Говорю тебе, это они заварили кашу со свержением династии Сатурнусов.

– Это всего лишь твои догадки, – сказал Селим. – Я прошу не распространять их в домах наслаждений, куда ты частенько заходишь. – Он снова усмехнулся, на этот раз раздраженно. – Торговцам не под силу свергать империи.

– Ты мыслишь прошлым, баба, – возразил Селим. – Нужно надавить на аланийцев. Потребовать от шаха Мансура закрыть канал Вахи и отрезать саргосцев от Восточных островов, источника их могущества и богатства. Пусть великий адмирал Дувад займется грабежом их кораблей с сокровищами.

Молодежь в Сирме любит войны. Или скорее свое представление о них.

– Саргосцы всегда были нашими друзьями, – сказал Селим. – Они честно торгуют и всегда платят долги. Мы никогда не сталкивались с их коварством. Да, они этосиане, но не такие фанатики, как крестейцы.

Я не мог не согласиться с Селимом. Саргосцы напоминали дикондийцев. Их интересовала торговля, а не войны, завоевания и великие планы. Но они люди, а амбиции человека начинают расти, когда он получит хоть капельку власти.

– Даже ягненок способен отрастить рога, – произнес я. – Все возможно. – Цесара, Растерган и кризис престолонаследия десять лет назад научили меня этому. Представляя все варианты, которые ему придется взвесить, чтобы уберечь миллионы тех, кто называет его шахом, я нисколько не завидовал Селиму. – Желаю тебе всех благ Лат, что бы ты ни решил, мой шах.

В течение нескольких недель новость распространилась по городу. Поначалу большинство жителей отнеслось безразлично: какая разница, кто из неверных правит в Гиперионе? Но когда по кофейням, базарам и мастерским Костаны поползли слухи о вторжении, которое планировал шах Селим в ответ на свержение Сатурнусов, у всех вдруг появилось личное мнение.

Включая, конечно же, мою пятнадцатилетнюю дочь.

– Это точно саргосцы, – заявила Мелоди, когда я смазывал сапоги в соларе нашей виллы. – Если мы их не остановим, они сделают то же самое и здесь.

– И как им это удастся? – Я решил подыграть ей, пока соскребаю грязь с подошвы.

– В их распоряжении все деньги мира, баба. Компания Восточных островов не что иное, как нечестивый союз банкиров Кашана и наемников Саргосы. Они набивают карманы каждого визиря в этой стране.

– Не все люди поклоняются золоту, Мелоди. Не все можно купить.

Я надеялся, что прав, но, как любит повторять молодежь, мысли нашего поколения застряли в прошлом.

– Не важно, нужно все равно поставить их на место. – Мелоди встала надо мной в боевую стойку, будто я глава Компании Восточных островов. Я все еще часто тренировался с ней, что было вдвойне полезно: я поддерживал форму, а она оттачивала навыки. Хотя в последнее время дочь стала слишком быстрой и ловкой, чтобы я мог за ней угнаться. Для своего небольшого роста она обладала огромной силой, словно вкладывала в удары весь свой вес. Другие женщины-янычары называли ее Тенью за длинные черные волосы – единственное, что ты успевал заметить, когда она бросалась на тебя.

– Нельзя позволять им сеять хаос где вздумается, – продолжила Мелоди. – Они слишком амбициозны для кучки торговцев.

У нее тоже имелись амбиции. Командир женщин-янычар заседала в шуре Селима. Мелоди не скрывала своего желания занять этот пост.

– Не могу поверить, что ты отказал шаху. Ты нужен ему, баба.

После сапог мне предстояло заняться забором в саду. Я подозревал, что его поломала толстая рыжая корова нашего соседа, но не хотел выдвигать обвинения. В моей голове не оставалось места для игрищ шахов и императоров.

– Я не скажу Селиму ничего такого, чего не скажет любой другой. – Я снова надеялся, что прав и рядом с шахом найдется хоть один опытный человек. – Кроме того, я уже не тот, что раньше. Мое стратегическое мышление притупилось. Но я уверен, если ты проявишь себя, шах примет тебя в свой круг.

В душе я надеялся, что шах Селим и император Роун как-нибудь разберутся друг с другом, хотя бы ради того, чтобы Мелоди не пришлось покидать наш дом. Я желал ей славы. Желал ей возвышения. Но война – опасная игра, и я не мог игнорировать тревогу за дочь, кипевшую внутри.

Дверь дома распахнулась. По лестнице поднимались Лунара и Тенгис, тоже обсуждавшие главную тему городских сплетен.

– В Кашане гораздо лучше разбираются в банковском деле, – сказал мой отец. – Несколько лет назад я написал об этом трактат.

Есть ли на свете хоть что-то, о чем он еще не написал трактат?

– Не понимаю, – вздохнула Лунара с мешком свежих лепешек в руках. – Если у тебя много золота, значит, у тебя много золота. А нет – значит, нет. В чем там еще разбираться?

Тенгис нахмурился и положил книги, купленные на базаре. Старик даже пах как его любимые древние тома, поступавшие к нам из Химьяра и Шелковых земель.

– Ты когда-нибудь брала деньги взаймы, дочка?

Лунара пожала плечами:

– Наверное, да.

– А возвращала столько же, сколько взяла, или больше?

– Обычно немного больше, в качестве благодарности.

– Компания занимает в банках Кашана огромные суммы. Я говорю о суммах, сопоставимых со всей сокровищницей Костаны. Но она часто возвращает вдвое, втрое, а то и в десять раз больше. Компания – самая верная возможность для богатых мира сего стать еще богаче. – Тенгис бросил хмурый взгляд и на меня, будто на всякий случай. – Я сейчас сильно упрощаю, но приблизительно так это и работает.

Лунара клюнула меня в щеку. Даже после стольких лет от ее прикосновения меня бросило в жар. Она тоже часто тренировалась с Мелоди и поэтому, как и я, не потеряла физическую форму. Она выглядела все той же золотоволосой розовощекой львицей, в которую я влюбился десятилетия назад. А у меня внутри все еще порхали бабочки, как и тогда, когда я смотрел на нее с другого конца тренировочного поля янычар, задолго до того, как стал мужчиной.

– А мы почему так не делаем? – спросила Мелоди. – Не понимаю, с чего саргосцы такие особенные.

– Говорят, они плавают за Морские туманы, – добавил я то немногое, что я о них слышал. – Они видели земли Талитоса, чего не видела ни одна живая душа. Полагаю, их делает особенными репутация.

– Похоже, фрукт в твоей голове еще не окончательно сгнил. – Лицо Тенгиса немного смягчилось в знак одобрения. – Даже шах Бабур не может заставить своих банкиров давать ему взаймы такие суммы.

– Очень сомневаюсь. – Лунара села рядом со мной и сбросила туфли. – Пусть они банкиры, но все равно люди из плоти и крови. Несколько секунд на дыбе – и человек полностью меняет мнение. К тому же Бабур может просто конфисковать все их золотые слитки. Это же не очень сложно?

– А твой фрукт, похоже, уже переваривают мухи. – Тенгис снова нахмурился. – Как только начнешь пытать людей с деньгами, все тут же обратятся против тебя. Банкиры – жизненно необходимая часть государства, и если сломать ее, то сломается весь организм.

Лунара вздохнула и закатила глаза:

– Ладно, баба. Можем мы прекратить разговаривать о банкирах? Это так скучно. Деньги – это еще не все. – Она вторила сказанному мной раньше.

– Мы известная семья, амма. – Мелоди взяла одну из книг, принесенных Тенгисом, и полистала. – Мы не можем сунуть головы в песок и не замечать, что происходит в мире.

– Иногда мне хочется, чтобы мы не были такими уж известными. – Лунара положила голову мне на плечо. – Порой я жалею, что мы сделали то, что сделали. – Она отличилась во время войны между Селимом и Мурадом десять лет назад. Меня часто хвалили за подвиги, но она добилась вдвое большего. И именно по ее настоянию наша когорта встала на сторону Селима, а не Мурада. Будь она мужчиной, ей поставили бы памятник на главной площади. – Иногда мне хочется, чтобы мы были простыми крестьянами, не живущими в тени Небесного дворца.

– Вот это скука. – Мелоди сделала вид, будто ее тошнит. – В этих предместьях и так тоскливо.

– В пятнадцать я была такой же неугомонной, – сказала ее мать. – Но мне не позволили отправиться в Крестес. Тебе повезло, а может, не повезло, что Селим не такой, как Джаляль.

По совету верховного муфтия – человека, которого я всегда считал слишком умиротворенным и вялым, – шах Джаляль решил не задействовать женщин-янычар. Это избавило Лунару от ужасов Цесары и Растергана, хотя ей не раз снились кошмары о тех битвах, пока она с тревогой ждала новостей обо мне. Ей снились ангелы с руками больше гор, хватающие меня и уносящие в небо.

Великий муфтий Селима, напротив, был убежденным сторонником равноправия и считал, что статус можно заслужить только верой и служением. Согласно его указам, каждый – мужчина или женщина, раб или свободный – может быть удостоен величайшей чести – пролить кровь ради страны и, если повезет, сложить голову на поле боя. Сама Лат присматривает за святилищами павших воинов. Хотя когорта женщин-янычар в основном выполняла вспомогательные задачи в качестве квартирмейстеров, лекарей, глашатаев и разведчиков, это все равно означало, что Мелоди не получит избавления, в отличие от Лунары.

Это также означало, что с того дня я утратил покой и сон.

Причастность саргосцев к падению династии Сатурнусов подтвердилась, когда пришло известие о том, что до тех пор неизвестный капитан Компании Восточных островов по имени Васко деи Круз был помазан в патриархи этосианской церкви.

Каждый раз, когда я приходил в усыпальницы святых помолиться, шейхи говорили такое, чего я и представить не мог в дни своей янычарской юности, сражаясь против легионов Ираклиуса. Например, «долг каждого верующего в Лат – вернуть роду Сатурнусов трон на западе».

Старший сын шаха Сулайм взял внучку Ираклиуса Селену в жены. Хотя ни она не приняла веру в Лат, ни он не склонился перед Архангелом. Это был странный брак, во всем напоминавший странный альянс Селуков и Сатурнусов.

Настал день, когда нам пришлось провожать Мелоди на войну. Великий адмирал Дувад построил восемьсот боевых кораблей – самый большой флот, который когда-либо знало Юнанское море. Несмотря на недовольство аланийцев, взимавших с Компании огромные суммы за проход, наш флот блокировал канал Вахи, вынудив ее выбрать долгий и опасный путь вокруг зараженных кровавой чумой Химьяра и Лабаша. Затем флот Дувада захватил Диконди и Никсос, обеспечив армии возможность высадиться в Гиперионе и осадить его.

Лунара плакала, обнимая Мелоди в порту. Я мог сосчитать на пальцах одной руки случаи, когда видел ее плачущей на глазах горожан. Должно быть, это слишком напоминало ей день, когда на войну уходил я.

– Всегда выполняй приказы своего командира, – сказал я, обнимая дочь. – Не думай, что можешь сделать все в одиночку, ты поняла?

– То есть не быть такой, как ты?

Мне будет не хватать ее лукавой улыбки.

– Послушай, все эти россказни обо мне – ложь. Я не делал и половины того, что мне приписывают. Не пытайся стать тем, кто существует только в воображении пьяных поэтов.

Я успокаивающе положил руку на спину жены, пытавшейся скрыть заплаканные глаза.

– Но я слышала все эти россказни от тебя, – рассмеялась Мелоди.

Ну а кто не любит иногда прихвастнуть?

– Не будь такой, как я, ладно? С тобой идет сотня тысяч воинов. Сражайся вместе с ними, а не в одиночку.

Мы смотрели, как Мелоди поднимается на борт галеры. Лунара до конца дня не произнесла ни слова. Наутро, когда мы завтракали лепешками и яйцами с паприкой и кумином, она наконец нарушила молчание:

– Как думаешь, почему я так и не смогла забеременеть?

– Только Лат это ведает.

– Нужно было дать Мелоди младшего брата или сестру. Тогда она так не спешила бы нас покинуть.

Вряд ли это изменило бы суть нашей дочери. Мелоди – это Мелоди. Должно быть, в ее жилах течет кровь завоевателя.

Только сейчас я начал понимать, что чувствовала Лунара все годы моего отсутствия. Это ноющая боль, которая начинается в сердце, но вскоре распространяется повсюду. Яд, который просачивается в каждую мысль, даже счастливую.

Мы внимательно следили за новостями об осаде. Каждый день у Гипериона происходили стычки армий, но, в отличие от свергнувших Сатурнусов заговорщиков, наша сторона сражалась за правое дело, и потому в большинстве сражений мы побеждали.

Волнуясь за Мелоди, мы забыли о тревогах, ожидавших нас ближе к дому. Старый медведь Тенгис внезапно свалился с лихорадкой. Каждый день он пытался встать с постели, ругаясь, что мы с Лунарой обращаемся с ним как с инвалидом, и жалуясь, что не успевает закончить последний трактат о механизме его собственного изобретения, помогающем предсказывать затмения.

А однажды утром он не открыл глаза. Какими бы легендарными ни были все члены нашей семьи, он оставил самое большое наследие. В конце концов, именно он сделал нас теми, кто мы есть. И по-своему любил нас. Именно его любовь научила нас любить. Научила быть семьей, даже если нас не связывали ни кровные, ни родственные узы. Если я и мог что-то передать Мелоди, то хотел бы именно это, чтобы пламя, зажженное бабой Тенгисом, никогда не угасло.

Лат мы принадлежим, и к ней мы возвращаемся.

Мы похоронили его в саду большого дома, где он вырастил Лунару и меня. Затем написали Мелоди, чтобы ей не пришлось узнавать ужасные новости в день возвращения домой, когда бы он ни настал.

Баба всегда ругал меня за то, что я так много читаю, но ничего не пишу. А я каждый раз говорил, что возьмусь за перо, только когда как следует соберусь с мыслями. Но они, похоже, никак не желали собираться в одном месте, ни тогда, ни тем более сейчас. Ураган в моем разуме швырял по разоренной местности деревья, дома и даже дворцы.

Возможно, именно стыд заставил меня наконец испачкать чернилами страницу. Я назвался Мирным человеком и сочинил несколько стихов. Целый день ушел на то, чтобы заполнить полстраницы строками, напоминавшими Таки, но с привкусом современного Сирма.

Я показал их Лунаре, молясь, чтобы она не расхохоталась.

– Они прекрасны, – сказала она. – Он бы очень тобой гордился.

– Он назвал бы меня дураком набитым.

Лунара усмехнулась:

– И гордился бы тобой при этом.

Новости приходили, но не с запада. Внезапно люди стали с тревогой смотреть на восток.

Аланийского шаха Мансура сверг племянник – развратник и пьяница по имени Кярс. Перекрыв канал Вахи, мы сделали Аланью беднее. Она больше не могла получать прибыль от морских торговых путей с востока на запад, и шах Кярс пообещал все вернуть.

Он запретил сирмянским паломникам посещать Святую Зелтурию. А затем отправил армию гулямов к Лискару и осадил его.

В обмен на мир с Аланьей шах Селим снял блокаду канала Вахи. Это позволило Компании перевести дух, и она тут же отправила наемников и пиратов в атаку на осаждающих Гиперион. Ее галеоны даже прорвали блокаду гавани Гипериона и пополнили городские запасы зерна, оружия и боеприпасов.

С приближением зимы столь серьезная неудача сулила гибель мечте шаха Селима подчинить Крестес нашему владычеству. Но если осада продлится всю зиму, то и тем, кто находится в городе, придется несладко. Поэтому начались мирные переговоры.

По иронии судьбы именно на этом поле боя Селим оказался самым проницательным. Уже много лун его бомбарды и воины терроризировали город, и мало кто мог усомниться в том, что он настроен серьезно. И он не уступил в одном: династия Сатурнусов должна вернуться на трон.

Императора Роуна лишили языка, ослепили и сослали в тот же монастырь в Никсосе, куда раньше отправили Ираклиуса. Селена Сатурнус приняла императорский скипетр и стала императрицей Крестеса. Васко деи Круз из Компании Восточных островов остался патриархом этосианской церкви, и всем стало ясно, что именно он все это время дергал за ниточки.

Важнее всего было то, что это означало возвращение Мелоди. Она писала нам каждый месяц, но ничто не могло подготовить нас к тому, что мы увидели, когда она сходила со своей галеры.

Мелоди забыла упомянуть, что потеряла правую руку выше локтя и с тех пор страдает приступами потливой лихорадки, отчего стала бледнее зимнего неба.

Мы уложили ее в постель, и Мелоди редко ее покидала. Хуже физической потери, пожалуй, была утрата силы духа: без правой руки Мелоди никогда не стать великим бойцом. Ей никогда не стать командиром женщин-янычар.

– Тебе нужен муж, – однажды сказал я ей.

Она натянула одеяло повыше и отвернулась от меня:

– Кто захочет жениться на однорукой?

По условиям мирного договора Компания выплатила Селиму кругленькую сумму. Много лун корабли с сокровищами все прибывали в наши порты, привозя рубины, изумруды и золотые слитки.

Селим не был жадным – он щедро раздавал их воинам, участвовавшим в походе, и особенно тем, кто отличился и получил ранения. Мелоди теперь была богаче меня и пока не потратила ни единого куруша из своего состояния.

– Ты состоятельная женщина, – как можно более прямо сказал я. – Гарантирую, за тобой выстроится целая очередь.

– Янычарам нельзя вступать в брак.

– Я вступил. Как и твоя мать. Эти правила не для таких, как мы.

– Я не такая, как вы. Я не герой, всего лишь неудачливый разведчик, выбравший неверный путь и поймавший пулю от мальчишки не старше десяти лет. Я даже не омыла кровью свой клинок.

Я вызвал в памяти несколько лиц тех, кого я убил. Вспоминать ужас в их взглядах и мучительные крики всегда было нелегко.

– Считай это милостью. Ты потеряла нечто ценное, это правда. Но ты здесь, Мелоди. Ты здесь. Твоя мать сейчас в святилище, возносит благодарственные молитвы. – Я рассмеялся. – Она никогда не была сильно верующей... до того дня, когда ты покинула нас.

– Это нечестно. Я тренировалась всю жизнь – и в конце концов оказалась бесполезной.

– Ты не меч, Мелоди. Ты женщина. У тебя впереди целая жизнь. Забудь о своих тренировках. Все это не имеет значения.

Она повернулась ко мне:

– Тогда зачем все это было?

Я воспользовался возможностью погладить ее по щеке. Она была здесь. Она была плотью, кровью и душой, а не холодным трупом в могиле на далеком поле боя.

– За этим. Чтобы ты могла лежать здесь и дуться, пока я поучаю тебя.

Мелоди рассмеялась и покачала головой. Мудрость скрыта от юности так же, как звезды скрыты на утреннем небе. Она не понимала, как драгоценно каждое мгновение. И оно – единственное, что существует на самом деле. Капля за каплей мгновения превращаются в воспоминания, и все они – лишь тени оригинала. Только здесь и сейчас можно испытывать любовь, и такие мгновения нужно лелеять, а не отягощать сожалениями.

Дочь пристально посмотрела на меня:

– Ты собираешься выдать какую-то поэтичную философскую чушь, не так ли?

– А знаешь что? Я приберегу ее для своих стихов. – Я ухмыльнулся и ущипнул ее за щеку.

За те луны, что Мелоди уныло лежала в постели, Мирный человек стал довольно популярным. Каллиграфы переписывали мои стихи и продавали за неплохие суммы, делясь со мной прибылью. Я даже не представлял такой жизни, но она случилась.

Одним из каллиграфов был молодой человек по имени Танзиль. Он происходил из хорошей семьи потомков одного из великих полководцев, завоевавших с Утаем Костану четыреста лет назад. Янычару вступление в брак с выходцем из хорошей семьи давало возможность пустить корни. В конце концов, по крови я рутенец, Лунара темзийка, а Мелоди крестейка, у нас в здешних краях вообще нет корней. А у старых семей, при всех их глубоких корнях, частенько недоставало богатства и земель, поскольку наши мудрые шахи никогда не позволяли власти и богатству скапливаться в какой-либо семье, за исключением собственной. Поэтому в Сирме никогда не бывало Роунов из Семпуриса. Чтобы улучшить положение семьи Танзиля и своей, я пригласил его в гости.

Парень был очень красив, даже Лунара это отметила. И он не был ни пьяницей, ни игроком, ни развратником – я следил за ним несколько ночей, чтобы убедиться. Он посещал святилища по меньшей мере раз в неделю, весьма неплохо для молодого мужчины в расцвете сил. Если он и предавался какому-то пороку, то старому доброму кальяну, хотя и не злоупотреблял им, как я когда-то. Всем молодым людям нужен хотя бы один порок, чтобы не сойти с ума, и этот далеко не худший.

Я все рассказал Мелоди, и она, вопреки ожиданиям, не стала возражать. Вместе с Лунарой она сходила в бани, а после купила на Большом базаре кашанский кафтан по последней моде.

Она даже подстригла волосы, хотя ненавидела эту процедуру. Особого восторга она тоже не выказывала, но, как я подозревал, в глубине души она надеялась, что из всех моих ухищрений выйдет что-то путное.

Думаю, ее пленила его внешность. Хотя он был каллиграфом, но с копной непослушных волос и подстриженной, но густой бородой походил на забадара. Я понял, что Мелоди нервничает, по тому, как она сдерживала обычно дерзкий язык.

– А правда, что шах Селим набил целую галеру халвой и заставил своих солдат есть ее на глазах у голодающего гарнизона? – спросил Танзиль.

– Да. То есть нет, – ответила Мелоди. – То есть да. В некотором роде. Это была не галера, всего лишь гребная лодка. Хотя вряд ли крестейцы вообще знают, что такое халва. Они, наверное, подумали, что мы едим песок. А это пугающее зрелище. Никто не захочет сражаться с армией, которая ест песок.

Танзиль рассмеялся, и смех был непритворный. Похоже, ему нравилось черное как ночь чувство юмора Мелоди.

Они поженились и родили сына. Я писал поэмы. По приказу шаха Селима Лунара обучала женщин-янычар. Жизнь продолжалась, и все шло хорошо.

Но, как писал Таки, «не горюй о закате. И ярчайшее пламя покоряется ночи».

Однажды Лунара заболела и, несмотря на усилия лучших лекарей, так и не выздоровела.

Целый год после этого я не сочинил ни строчки. Мелоди настояла, чтобы я переехал к ним, я так и сделал. Оставшиеся мне дни я собирался посвятить заботам о внуке, которого они назвали Тенгис.

На похоронах Лунары присутствовал сам шах Селим. Мы впервые поговорили с той самой встречи у него в кабинете, когда он настойчиво угощал меня халвой.

– Я должен благодарить ее за трон, – сказал он. Его борода превратилась в серое море. – Хотел бы я, чтобы такие, как вы с ней, чаще были рядом со мной. Возможно, я не принял бы столько глупых решений. И не заслужил бы адского пламени за то, что погубил столько жизней.

Мое зрение уже не так остро, как раньше, но я все равно заметил на изможденном лице Селима жестокое сожаление.

– Мой шах, ты и твоя семья дали нам все хорошее, что у нас было. Лунара тоже это знала. Мы не позволим адскому пламени коснуться тебя. Я буду твоим адвокатом перед лицом Лат, если потребуется.

Селим рассмеялся:

– Но только представь, кто будет тебе противостоять.

– Не беспокойся, я красноречивее. – Я одарил его той же кривой ухмылкой, что и при Растергане, когда мы варили на ужин собственные сапоги. Если мы сумели превратить это в шутку, то сможем превратить в нее и Великий ужас, и последующий суд.

– Мирный человек. А знаешь, я повесил кое-какие твои стихи на стену.

– Значит, это мое величайшее достижение.

Я обнял старого друга, и мы расстались в последний раз.

Я не стал свидетелем коронации шаха Сулайма, потому что к тому времени уже ничего не видел. Но, судя по звукам, она была великолепна. Слоны и трубы, пение и радостные крики – шума было не занимать, однако пахло не так уж чудесно, особенно учитывая размазанный по улицам помет животных.

На этот раз никто не оспаривал право наследования. Восшествие на престол мужа императрицы Селены скрепило мирный договор с Крестесом, поэтому никому из братьев и сестер не было смысла бросать вызов. Все они мирно отправились в изгнание в Святую Зелтурию, где химьярские кровавые колдуны начертили руны на их запястьях, не позволяющие покинуть город до конца жизни.

Пока в Сирме все было спокойно, чего не скажешь о кузенах нашего шаха в Аланье. Шаха Кярса отравили, и на трон сел его брат Фарис. Поговаривали, что он правит только в угоду Компании, чего никак не мог принять кашанский шах Бабур. И потому между Аланьей и Кашаном разгорелась великая война, а саргосцы только подбрасывали поленьев в огонь.

Находясь так далеко, легко было обо всем этом не думать. Даже ослепнув, я продолжал сочинять стихи. К этому времени Танзиль стал моим единственным писцом и продавал стихи, записанные его прекрасным каллиграфическим почерком, за внушительные суммы. Я позволял им с Мелоди оставлять всю прибыль себе: какой смысл копить деньги, когда во мне осталось так мало жизни?

Однажды ночью мне приснился сон. Я находился в Мертвом лесу. Я выпил сок огромного дерева, висевшего вверх ногами в ночном небе. Половина моего тела была из металла, и внутри струился жар звезд. Мое сердце полнилось отчаянием, поскольку долго питалось печалью. Меня многие любили и ненавидели, но я еще не был потерян.

Пришел день, когда Святая смерть сняла повязку с глаз и посмотрела в мою сторону.

– Баба, – сказала Мелоди, сжимая мою ладонь. Ее голос был мягким и печальным, как в тот день, когда она впервые назвала меня так, она еще была ребенком, жаждущим, чтобы ее хоть кто-нибудь любил.

Лежа в постели, не в силах пошевелить ни единым мускулом, я все же смог произнести:

– Доченька.

– Не уходи, баба.

Мне хотелось иметь силы, чтобы шевелить языком, но бо́льшая часть моей души уже была в Барзахе. Остался лишь отблеск того, кем я некогда был.

– Я люблю тебя, Мелоди.

Я не знал, сказал ли это вслух или только в своем сердце. Но в любом случае я положил жизнь на то, чтобы она это знала.

– Не покидай меня, баба. Пожалуйста. – Ее слезы падали мне на предплечье. Она снова сжала мою ладонь, будто пыталась вдавить в нее жизнь. – Ты был хорошим отцом. Жаль, что я мало дорожила нашим временем вместе. Если бы можно было все вернуть. Если бы только у меня был еще один день с тобой. Только один день... прошу тебя, Лат.

Мы всегда будем ощущать потерю, когда утратим то, чем дорожили, даже чуть-чуть. Скорби сегодня, дочь моя. Но завтра цени то, что осталось.

Святые повторяли мое имя. Они приготовили мне дом на небесах. Я снова мог есть халву со своими друзьями. Пить ячменную бражку с отцом. Мог ощутить поцелуй Лунары, нежный, как розовые лепестки, спустя столь долгое, долгое время.

Прощай, Мелоди. Я отпускаю этот мир.

– Спасибо, баба, за то, что любил меня.

Наконец мое сердце уснет.

Гимн Падения

И тогда ангелы пустили по кругу чашу,

Сочащуюся тьмой, глубокой и прекрасной.

И были прокляты все, кто из нее отпил,

И были прокляты все явленные им тайны,

И были прокляты все свершенные ими мерзости,

Прокляты Падшие, враги Господа.

«Ангельская песнь», Книга творения, 116–121

21. Васко

Четыре форта горы Дамав красными рубцами возвышались над миром. Каждый носил имя апостола – Иосиас, Бент, Партам, Лен. Они окружали и охватывали южный край горы Дамав, обращенные, как в молитве, к дикой красной горе. Форты были построены, чтобы защищать Мертвый лес и обитателей деревень от набегов рубади. К сожалению, цели не были достигнуты в полной мере. Планировка фортов была одинаковой и устаревшей – прямоугольная внутренняя территория, замок на возвышенности и четыре башни по углам крепких стен. Будь у меня возможность их перестроить, я выбрал бы форму звезды, как мы строили форты на Восточных островах.

Четыре форта, к нашему облегчению, не были захвачены рубади. Однако, вступив в их тень, мы узнали, что форты удерживает куда более непреодолимая сила – рыцари-этосиане. Или воинство церкви, как любили их называть некоторые. Они подчинялись лорду Иерофанту или патриарху – в зависимости от их личной веры. К моему ужасу, здешние были людьми лорда Иерофанта, а значит, самые ревностные фанатики во всем королевстве, причем с мечами и аркебузами.

Мое войско теперь состояло из дисциплинированных людей Компании, гораздо менее дисциплинированных наемников Черного фронта, имперского легиона под командованием надменного семпурийского лорда и пятисот фанатиков, которые скорее последуют за Гонсало, чем за мной.

Немало стратегов ошибочно полагает, что войны выигрываются числом. Но не менее важно и единение, которого у нас маловато. Оставалось надеяться, что Крум не заметит нашего раскола.

Моя семья тоже разделилась. Алия не разговаривала со мной и даже не смотрела в мою сторону. Хит только холодно подчинялся моим приказам. Тревор остался на моей стороне, но лишь потому, что не знал ничего, кроме верности. Наставники в Шелковых землях научили его быть стойким и говорить правду, которая теперь ранила.

– Уговори Ану простить тебя, капитан, – сказал он, когда мы вместе стояли в башне форта Партам нашего северного форпоста и наблюдали за горой Дамав, укрытой облаком алой пыли. – Встань на колени и умоляй, как собака, если потребуется.

– Меня останавливает не гордость, а бессмысленность этой затеи. Напрасная потеря сил, которые нужны, чтобы спланировать победу.

– Подобное оправдание может исходить только от гордыни, – с невозмутимым видом пошутил Тревор, как ему свойственно.

– Что ты можешь об этом знать?

– У меня тоже есть дочь.

– И ты говоришь мне только сейчас. Как долго мы знаем друг друга?

– Мне это казалось неуместным, – пожал плечами он.

– Она в Саргосе или в Шелковых землях?

– Ни то ни другое. В Коа.

Значит, это случилось относительно недавно. В Коа среди многих его сокровищ изобилие домов наслаждений.

– Не успел выйти вовремя, Тревор?

– Я не хотел выходить. Хотел сыграть в кости с богом.

– Ты кормишь и одеваешь ее или поручил ее богу?

– Оставил ее матери умеренно тяжелый мешок серебра – втайне. Я не хочу, чтобы она поняла, что мне известно об отцовстве.

Как достойно с его стороны...

– Когда в другой раз соберешься сыграть в кости с богом, не забывай, что он жульничает.

Проблемы Тревора есть проблемы Тревора, мои остались моими. А поучать друг друга – только портить дружбу.

Я перевел взгляд на небо в надежде увидеть новую туманную звезду Иона. Но облака хранили молчание.

Я вздохнул:

– Наверное, он уже достиг Пендурума, как думаешь?

– Зависит от того, что между нами и Пендурумом.

– Большая красная гора, и ничего больше.

– Будем надеяться.

То, что говорят о горе Дамав, – правда. Она нездешняя, как рыжий волос в седой бороде. И привлекает к себе так много внимания. Неудивительно, что многие считают ее святой.

Внизу, во дворе, возник спор. С одной стороны собрались рыцари-этосиане, с другой – солдаты Компании. Шум с каждой секундой нарастал, и я решил спуститься с башни и разобраться.

– Здесь вам не ваша крепость греха! – возмущался командир рыцарей, чисто выбритый и закованный в доспехи человек по имени Иоматиос. Он носил железную подвеску с изображением Цессиэли.

Две Аркебузы стоял напротив него, в простой цветастой одежде саргосского покроя, непричесанный и с торчащими из-за пояса аркебузами.

– Можешь пососать мой конец.

– Что здесь происходит? – вмешался я.

Рыцарь-этосианин ткнул в Антонио затянутой в перчатку рукой:

– Его люди водят блудниц в нашу крепость.

Поскольку докладов о червивой гнили в окрестностях горы Дамав не поступало, по крайней мере пока, я дал разрешение людям Компании посещать ближайшие городки и деревни, если приспичит, но не приводить потаскух сюда.

– Это один из офицеров Черного фронта, – прошептал мне на ухо Антонио.

А, это все объясняло. Они пока не полноценные люди Компании, но я им плачу. И отвечаю за них.

– Кто бы ни привел сюда распутницу, он будет наказан, – сказал я командиру рыцарей-этосиан. – Предоставь это мне.

– Это наша крепость. – Он сопроводил слова злобным взглядом. Глаза были необычного оттенка синего. – Наказания здесь исполняю я.

Поглазеть на мелкую стычку собрались имперские паладины. Я не сомневался, что нам они симпатизируют больше, чем этим фанатикам, поскольку и сами часто посещали притоны в ближайших селениях.

– Так что, по-твоему? – спросил я, стараясь смягчить его. – Сколько плетей?

– Плетей? – Иоматиос покачал головой, в жестких линиях его губ не было ни тени улыбки. – В «Ангельской песни» кого-нибудь били плетьми? Нет. Мы поступаем по примеру апостолов. Не плети, а пальцы, руки и ноги.

– Человек без пальцев и конечностей не может сражаться. Ты только поможешь язычнику Круму.

– Победа придет к нам лишь милостью Архангела. Те, кто ему не угоден, кто не считает нужным следовать его откровению, обречены страдать и проигрывать. Червивая гниль – наказание за грехи жителей Мертвого леса. Пока я здесь главный, мы будем поступать по велению Архангела и уповать на него, и только на него, чтобы нас не постигла ужасная судьба грешников. – Иоматиос язвительно ухмыльнулся. – Хотя мы не опускаемся до того, чтобы, скажем, сжигать лица собственных дочерей. Архангел запрещает такие противоестественные деяния.

Я не терпел ни этот упрямый фанатизм, ни подлые уколы по поводу того, что я сделал с Аной.

– Ты можешь сколько угодно рубить пальцы и конечности, но у своих. Но если коснешься хоть одного из моих подчиненных, я не буду возиться с руками или пальцами. Я сразу приду за твоей головой.

– Жестокие, жестокие слова. – Гонсало влез в узкую щель между Иоматиосом и мной. – Но в них нет нужды. Наш добрый друг Васко заплатит индульгенцию за каждое прегрешение своих подчиненных. А мы используем эти деньги, чтобы привести крепость в подобающее состояние. Как сказано в «Ангельской песни», «милосердие покроет бесчисленное множество грехов».

Иоматиос не нашел что ответить. Похоже, при всем своем фанатизме он не мог вырвать стихи из книги.

– Да будет так.

Еще одна проблема, которую придется решать банкирам дома Сетов.

– Конечно, – ответил я. – Все мы служим Архангелу. И даже грешники стараются, уверяю тебя. Я буду счастлив оплатить из собственного кармана ремонт всех четырех крепостей.

Похоже, мы с Гонсало ведем одну и ту же игру – завоевываем авторитет среди разобщенных сил. На моей стороне деньги, а на его – священные гимны. Но я тоже был когда-то священником. И если понадобится, могу провозглашать гимны не хуже него.

Тогда я понял, что должен избавиться от Гонсало, не важно, изгнание это будет или убийство. Рано или поздно он подорвет мои планы гораздо серьезнее, чем Ана. Он слишком хорошо меня знает и поэтому имеет больше шансов преуспеть.

Поскольку ситуация разрешилась – по крайней мере на время, – толпа разошлась, и мы остались вдвоем в тени красной башни.

Гонсало потер кончик острого носа.

– В чем дело, Васко? Ты же не испугался нескольких рыцарей-этосиан. А знаешь, несмотря на все свои разглагольствования об «Ангельской песни», наш друг Иоматиос даже читать не умеет. Его отец – барон в Лемносе. Хоть избей его до синевы, не отличит одну букву от другой.

– Мы только пришли сюда. Откуда ты так много о нем знаешь?

– Такова моя задача – знать. Наблюдать. И видеть причины за причинами. Когда-то это была и твоя задача. – Его лицо тронула слабая ухмылка. – Ради уважения к бывшему брату по Инквизиции скажу сразу – я намерен допросить твоих людей. Рутинная процедура.

Он и впрямь напрашивается на убийство? Я ответил самой беззаботной улыбкой:

– Гонсало... Ты же не собираешься устраивать вокруг меня эти пляски? Для твоего же блага – не стоит.

– Ты сказал, что выполняешь работу Архангела. Разумеется, скрывать тебе нечего. – Он смотрел на меня, даже не моргая. – Слушай, мне совершенно без разницы, кто водит блудниц. Мне все равно, пусть даже если солдаты спят со своими сестрами или с братьями по оружию. Я ищу следы лишь двух видов зла. – Он поднял палец. – Колдунов. – А теперь поднял второй. – И Странников.

Очевидно, он знал, что в Гиперионе меня обвинили в колдовстве. Вероятно, до него также дошли слухи об Ионе, пишущем кровью. А возможно, он как-то пронюхал, что мы Странники. Если он решится и соберет доказательства, то восстановит против меня не только рыцарей-этосиан, но и имперский легион.

– Я запрещаю, – возразил я. – Это солдаты Компании Восточных островов. Они не подчиняются твоим законам.

– Если ты забыл, я и сам саргосец. Но мы на крестейской земле. Разве все не должны подчиняться законам страны?

– Мы не ведем так дела. Думаешь, когда мы идем на восток, то позволяем селукским шахам быть нашими судьями? – Я ткнул себя в грудь. – Единственный, кто может судить или допрашивать моих людей, – это я.

– Тогда, возможно, именно тебя мне следует допросить.

Я рассмеялся:

– Разве ты не делаешь это постоянно, Гонсало? Или ты о вопросах, которые задают твои пыточные инструменты?

– Я научился и без них отличать фальшь от правды. Я даже назвал бы их контрпродуктивными. Люди скажут что угодно, лишь бы вино не заливало им легкие, даже ложь.

Похоже, кое в чем он вырос. Но остался таким же человеком, который стремится к идеальному порядку, заколачивая всякий торчащий гвоздь.

– Так давай начинай допрос Инквизиции.

Солнце уже заметно перевалило зенит, и день выдался не таким холодным, как прочие. Идеальное время для разработки планов защиты. Мне хотелось поскорее покончить со всем этим и не тратить напрасно остаток хорошего дня.

Лицо Гонсало было лишено каких-либо эмоций.

– Васко деи Круз, ты капитан Компании Восточных островов?

– Именно так.

– Твой корабль носит имя «Морская гора»?

– Это верно.

– Ты родился в Гиперионе?

– Нет, я родился в Саргосе.

– У тебя есть братья и сестры?

– Не кровные.

Моими простыми и правдивыми «да» или «нет» он закладывал основу. Теперь Гонсало знал, за какой мимикой и движениями проследить, когда начнет задавать мне более сложные вопросы. Но и я умел вести эту игру.

– Ты соединяешь звезды, Васко деи Круз?

– Нет.

– У тебя были когда-нибудь видения о жизни до твоего рождения?

– Никогда.

– Твои ответы изменятся, если я буду вырывать тебе ногти?

– Я не так слаб.

– Они изменятся, если я вырву ногти твоей жене?

– Нет. Но изменится твоя жизнь. Станет сильно короче.

– Угрожаешь помазанному и достойному инквизитору Святой этосианской церкви?

– Именно так. И достойному инквизитору стоит прислушаться. – Я отмахнулся от кусачих мух. – Почему бы тебе не поискать для своего варева крысу помельче? Я, мои подчиненные и моя семья для тебя недосягаемы. Мы выше закона. Это ясно?

Я надеялся, что не выдал себя. Еще со времен служения Инквизиции я умел скрывать свои тайны, зная, как увидеть чужие. Но Гонсало, как я полагал, способен увидеть, когда у кого-то есть тайны. Прекрасный крысолов, лучше не бывает.

– Тебе не о чем, совершенно не о чем беспокоиться. – Его хитрая ухмылка вернулась. – Наслаждайся остатком дня, капитан Васко.

* * *

И я наслаждался остатком дня, насколько это возможно, находясь в какой-то дыре, когда необходимо строить планы собственной защиты. От каждого из четырех фортов до другого было несколько часов езды, и я не забывал, что Кардам Крум может просто пронестись мимо них.

Так что я велел перекопать все подходящие для коней дороги. За каждой канавой мы разбили лагерь и поставили людей с аркебузами. Таким образом, Кардаму Круму придется столкнуться с нами лицом к лицу, а я точно знал – рубади этого терпеть не могут.

Аркебузиры будут действовать в связке с копейщиками – последние должны охранять первых. Эта тактика отлично работала на Восточных островах против кашанцев, с которыми у нас были бурные отношения – и дружеские, и вражеские.

Такова была моя философия: цель битвы – не уничтожить врага, а убедить его стать твоим другом.

И гораздо лучше убедить врага стать твоим другом еще до того, как выпущена первая пуля. Потому я и выслал Иона вперед.

Но речь не о дружбе равных, и не важно, признает это враг или нет. Превосходство должно быть за нами, и только за нами. Если мне потребуется объяснить это Круму на поле боя, я так и сделаю.

Я понаблюдал, как Антонио и Бал тренируют солдат. Мы учили наемников Черного фронта нашему боевому порядку. Правда, не хватало скорострельных аркебуз, чтобы довести соотношение до удовлетворительного пятьдесят на пятьдесят – половину вооружить аркебузами, половину смертоносно острыми копьями.

Тревор учил имперских паладинов обращаться с мечами. Они должны были идти в авангарде, хотя я подозревал, что Деметрий воспротивится такому приказу. Чтобы смягчить его, я планировал согласиться на два авангардных отряда – один из паладинов, другой из людей Компании и наемников Черного фронта. Однако с началом битвы я переведу последний на более выгодную позицию. В конце концов, в моих интересах уничтожить такое количество имперских паладинов, чтобы обеспечить мне преимущество, но не так много, чтобы подставить под удар миссию.

Хит возился с целителями. Да, даже целители должны практиковаться в мастерстве. В бою задача целителей – оттаскивать раненых с линии огня в больничные шатры. Я не завидовал их работе. У нас ограниченное количество лекарств, повязок, пластырей и средств для облегчения страданий, целителю придется решать, когда все это стоит использовать, а когда лучше просто дать человеку умереть.

Насколько нам было известно, Крум все еще в Пендуруме и ничего не знал о нас. Но он там не задержится. Мы разрозненны, но и он наверняка точно так же борется с разобщенностью своей коалиции. Орду рубади держать вместе могло лишь одно – постоянные и непрерывные грабежи. Слитки золота, рабы, драгоценности и шелка... Едва дождь богатства иссякнет, Крум проснется с ножом у горла. Генерал Лев перекрыл низинные дороги, но все же оставался шанс, что Крум будет прорываться в его сторону, а не в нашу. И мне следует быть готовым к такому варианту. А еще мне нужно быть готовым, что до весны Крум не выйдет из-за своих стен. Но, как нам известно, он мог оказаться здесь и завтра. Сейчас мне нужно быть готовым к чему угодно.

Мы не забывали о заразе, охватившей Мертвый лес. День и ночь мы поддерживали огонь в траншеях. Мы учили всех искусству «высматривания червей». Теперь люди при разговоре смотрели под ноги, а не в глаза. Каждый знал, что это за ужас и что единственный червь, поразив кого-то одного, прикончит всех. И хотя червивая гниль в конце концов пропадет, мы должны стараться не пропасть вместе с ней.

Той же ночью, когда по холодным коридорам замка носился сквозняк, я постучал в дверь Алии. Я дал ей достаточно времени и свободы, чтобы собраться с мыслями после откровения Аны. Сейчас я хотел их услышать.

Она отворила дверь, не взглянув на меня. В очаге тлел огонь, и меня тянуло к его теплу. Ничего не сказав, она села в кресло, отпила из кубка вино и продолжила вязать пару шерстяных носков.

– Инквизитор Гонсало угрожал вырвать тебе ногти, – сказал я.

Это не заставило ее бросить работу. В любом случае начало не слишком удачное.

– Мне очень жаль.

Хотя я не чувствовал сожаления. Может, в этом и проблема.

Алия отпила вино, не удостоив меня взглядом.

– Со мной что-то не так, – сказал я. – Я знаю. Даже старые друзья считают, что я, должно быть, сошел с ума. Но кое-чего не понимает никто. Может, это и не имеет значения, но я тебе расскажу.

Она продолжала вывязывать петли.

– У меня потрясающе хорошая память, – продолжал я. – И отчасти поэтому я так хорош в своем деле. Даже годы спустя я помню все мельчайшие несущественные детали. А еще я помню, что случилось. На острове.

Ее рука на мгновение дрогнула. Потом Алия продолжила работу.

– Понимаешь, на острове у нас не было ни сестер, ни братьев. Ни матерей, ни отцов. Хотя, разумеется, они у нас были. Разумеется, мы вышли из утробы, и эта утроба должна была быть кем-то засеяна. Просто мы не знали, кем были наши матери, отцы, братья и сестры. У нас никогда не было понятия о семье. Мы все просто были там вместе и не знали, как относиться друг к другу.

Она нервно покачивала ногой. Очевидно, тоже помнила обрывки того, о чем я говорил.

– Дело вот в чем. – Я сделал глубокий вдох. – Дело вот в чем. Я помню, как вышел из чрева. Помню, что вышел не один. Помню, что у меня был близнец.

Я рассмеялся. Было так приятно и в то же время ужасно рассказать кому-то об этом.

Алия прекратила вязать. Но по-прежнему на меня не смотрела.

– Двойник – слабо сказано. Это больше напоминало одну душу, разделенную на два тела. Два рассудка. Два бьющихся сердца. По-другому не могу описать. Но, несмотря на наше с близнецом единение, мы не поднялись на пирамиду вместе. Когда раздался гул, а в море замерцали огни, старшие приказали мне подниматься. Моему близнецу приказали остаться.

Алия замерла, и ее лицо словно застыло.

– Это не все. Я еще кое-что помню. В дни, когда поднимался на пирамиду, я столкнулся с чем-то пугающе-странным. Я встретил человека, спускавшегося с пирамиды.

Она бросила на меня взгляд и опять опустила глаза в пол.

– Никогда не забуду того, что сказал мне тот человек. Он сказал, что вернулся домой из далеких-предалеких мест. Сказал, что сумел найти путь после множества испытаний. Но еще он был очень печален. Он грустил, потому что один. Потому что он один прошел этот путь.

– Почему хоть что-то из этого должно меня интересовать? – Она говорила так устало и мрачно. – Почему какая-то прошлая жизнь должна так много значить для того, кто мы есть и где мы сейчас?

– Потому что души никогда не умирают, Алия. Каждая душа вечна. Смерть плоти – только одна из многих. В конце, когда пройдут все эпохи, нам придется куда-то уйти, и лучше уж туда, обратно на остров, чем внутрь того существа, которое вылупится из яйца.

– Тогда почему нашим семьям нельзя пойти с нами? Почему я не могу взять с собой братьев, сестер и кузенов? Почему ты не можешь взять Ану? Из-за того, что не можешь заставить себя полюбить ее, да? И потому что ты сжег ей лицо?

– Они не могут пойти с нами. Им суждено яйцо.

– Но как это возможно, если их души возвращаются в Колесо?

– Потому что яйцо заберет души, оказавшиеся в Колесе. Мы можем лишь постараться, чтобы нас самих не забрали.

– Колесо. Яйцо. Души. – Она судорожно вздохнула. – Ты, похоже, изобрел свою странную религию. Как ты можешь быть в этом так уверен?

– Из-за человека, спускавшегося с пирамиды. Из-за того, что он мне сказал.

– А откуда ты знаешь, что он сказал тебе правду?

– Потому что я его знаю.

– Как ты мог его знать?

– Потому что тем человеком, спускавшимся с пирамиды, был я.

Ее глаза округлились от ужаса.

– Это был я и в то же время не я. Он из копии нашего мира, но со странными отличиями. И он рассказал мне все. А вернее, я сам рассказал себе все. Рассказал, где найти Дворец костей и что это в конечном итоге приведет меня к Вратам. Я сказал самому себе, что должен делать. Я даже сказал себе, что когда-нибудь стану патриархом великой церкви и что использую это для поиска Врат. – Мне тоже хотелось глотнуть немного вина, но Алия не была настолько гостеприимна. – Величайшая ирония в том, что я стал этосианским священником, потому что не поверил во все это. Не хотел верить, что мое будущее уже решено. Я хотел избежать судьбы и поэтому отрицал ее. Убеждал себя, что мои воспоминания об острове были посланы Падшим ангелом. – Я так много говорил, и мой рот был словно забит песком. – И во имя Архангела я совершил так много зла. Зла, которое никогда не смыть.

Я упал на колени и коснулся лбом камня.

– Почему ты мне кланяешься?

– Я хочу, чтобы все они простили меня. Все, кому я причинил боль во имя Архангела. Все, кому причинил боль, чтобы избежать своей судьбы.

– Так проси их, а не меня. Комната Аны вверх по лестнице, правда, тебе придется пройти мимо охраняющего ее паладина.

– Нет на свете такого щедрого сердца, что простило бы меня за то, что я с ней сделал. Да и не должно быть.

– Если так, почему же она пыталась?

– Пыталась?

– Дома, в Тетисе. Ана пыталась быть к тебе доброй. Она знала, что тебе не нравится сыр, и просила у меня рецепты блюд без него. Ты так слеп, что не видел этого? Сердце некоторых людей больше, чем способно представить твое слабое воображение.

– Нет. Это была уловка. Она хотела завоевать мое расположение, чтобы я даровал ей свободу. Этим играм она научилась у своей умной матери.

– Это не было игрой. Ты так отравлен цинизмом, что, даже если бы сама Цессиэль дала тебе букет цветов, подумал бы, что в нем спрятан нож. – Алия встала рядом со мной. – Теперь я понимаю. Это не Ана не может тебя простить, это ты не можешь простить сам себя. И ты видишь в ней, бедной девочке, свою ненависть к себе самому. Но даже она не способна ненавидеть тебя так сильно, как ты ненавидишь себя.

– Некоторые люди заслуживают ненависти.

– Если думаешь получить от меня хоть глоток сочувствия, потому что так жалеешь себя, ты глупец. Если хочешь прощения, тебе нужно положить что-то на другую чашу весов. Сделать то, что уравновесит шрамы Аны и ее разрушенную тобой жизнь.

Я смотрел на Алию, оставаясь у ее ног на полу.

– Что способно перевесить такое?

Она смотрела на меня сверху вниз, как королева на нищего.

– Ты разрушил ее жизнь, но еще можешь спасти ее душу. Если ты действительно хочешь прощения, тогда должен спасти и ее от яйца.

– Черви! – раздалось снаружи. – Черви в крепости!

Я поднялся:

– Запри дверь и никого не впускай.

Алия кивнула, так широко открыв глаза, что я испугался, как бы они не выпрыгнули.

Я сбежал по лестнице вниз, во двор, а потом к ярко горящей стене огня, дым которой стелился вокруг, как туман.

Я увидел Бала и Тревора, направлявших оружие на стоящих у стены огня паладинов – только в том углу огня не было. Кто-то или забыл его поддержать, или намеренно погасил.

На земле лежало три тела. Вокруг них, как змеи, извивались черви. У стоявшего с ними рядом черви лезли из глаз прямо в нос.

Пока Бал, не шевелясь, просто держал аркебузу, рот того человека открылся, как будто его вот-вот вырвет.

Я выхватил оружие, прицелился в зараженного паладина и спустил курок. Голова разорвалась, черви разлетелись вместе с мозгом.

– Принеси огня! – велел я. В ушах так звенело, что я едва слышал свой голос.

Бал кивнул, оглушительный выстрел вывел его из транса.

Червь скользил по камню к моим ногам. Я попытался раздавить его прикладом аркебузы, но он увернулся и прыгнул мне на ногу. Тревор бросился вперед и одним взмахом клинка перерубил его пополам – его смертный крик был как вопль младенца.

Теперь черви бросились к четырем паладинам, подошедшим на громкие крики, но оглядывавшимся, не подозревая, что черви уже возле их ног. Прежде чем черви успели напасть, я выстрелил первому паладину в лицо, и тот рухнул наземь. Червей интересовали только живые, и они перелезли через труп ко второму.

Он попробовал размозжить одного копьем, но то были умные черви – они знали, как отвести склизкие тела от ударов. Червь рванул вперед, подпрыгнул и вцепился паладину в ногу. Мне нужно было перезарядить аркебузу, но я никак не успел бы.

Червь блестящими зубами прокусил дыру в бедре паладина. Спустя несколько секунд черви хлынули из его рта, глаз и живота. Прямо на глазах они увеличивались в размер – от личинок до небольших змей.

Антонио встал со мной рядом с аркебузой в руках и еще одной за спиной. Я швырнул на землю свою незаряженную, взял оружие из его рук и продолжил стрелять в паладинов.

– Пожалуйста, не надо! – молили они. – Спаси нас, Архангел!

Антонио их добивал. Бал и несколько человек из Компании вернулись с чанами масла. Его вылили на тела, живые и мертвые, и все подожгли.

Вой червей смешался с людскими криками. Мы залили маслом все что могли, пока не окружили все жарким огнем, создав линию защиты против червей.

Некоторые пытались перескочить через пламя – и все равно загорались. Их вопли стали пронзительными, и вскоре оглушительный вой червей превратился в хор. Но если хоть один выберется и проживет достаточно долго, чтобы проникнуть внутрь замка...

– Спалить весь проклятый замок, – приказал я. – Сровнять с землей.

– Но как же Крум? – спросил Тревор.

– У нас есть три других форта, чтобы его встретить. Немедленно начинайте эвакуацию!

Я обернулся и посмотрел на замок. Кто-то наблюдал за мной, стоя у окна на самом верху.

То была моя дочь, черный шарф скрывал ее волосы. Она пристально смотрела на меня. Из-за дыма я не мог быть уверен, но готов поклясться – она даже усмехалась.

22. Михей

Я проснулся в спальне замка, окна были затянуты плотной завесой ночи.

На другой стороне кровати спала Лунара. Мелоди с бледным в призрачном лунном свете лицом устроилась между нами.

Я протер глаза. Взглянул снова – на другой стороне кровати спит Мара. Между нами улегся Принцип.

Я умер и вернулся в столь отдаленные время и место, что принял их за сон. Но теперь я понял – та жизнь была сном. А эта жизнь – реальностью.

Или, может быть, и та жизнь, и эта реальны.

Или обе они были сном.

– Мирный человек, – шепотом произнес я.

Голова отяжелела под грузом другой жизни, такой наполненной. Едва я опустил голову на подушку, как меня снова охватил сон.

Меня разбудила Мара.

– Благодарение Архангелу, ты наконец-то проснулся. Я принесла тебе рагу... что-то вроде.

Сев за стол, я попробовал то, что она принесла. Никакого перца, тимьяна, шафрана, тмина. Даже соли или лепешки. Все равно что есть воду.

– Эти помои приготовил слепой евнух? – спросил я.

Мара посмотрела на меня с удивлением:

– Михей... Я не понимаю, что ты говоришь.

Я говорил на сирмянском. И все мои мысли тоже были на сирмянском. Пришлось заставить себя думать на крестейском.

– Очень вкусное теплое блюдо, – сказал я на крестейском. – Спасибо, что принесла.

Принцип пожирал свою порцию, как волк, проливая жидкость мимо ложки и на рубаху.

– Принцип, где твои манеры? – сказал Мара. – Проливаешь столько же, сколько ешь.

Он стал есть помедленнее. К чести мальчика, он чаще слушался, чем наоборот. Мелоди в его возрасте отличалась упрямством.

Мара села перед своей миской. Шепотом прочитала молитву, потом зачерпнула рагу.

– Ты проспал целый день. А глаза под веками все время двигались. – Она пригубила рагу. – Честно говоря, я подумала, что тебя отравили. Что Крум испугался твоих способностей и решил от тебя избавиться. Я устроила сцену, за которую мне теперь стыдно. Но ты жив... и говоришь на каком-то странном языке.

Я отпил древесного пива из кружки.

– Это просто сирмянский.

– Так ты, оказывается, знаешь сирмянский?

– Он сошел на меня вместе с манной, среди всего прочего.

– Ясно, – улыбнулась Мара. – Тебе нужно набраться сил. Ешь. Поговорим об этом позже.

Мне был дан великий дар. Судьба дала мне возможность растить дочь. Смотреть, как она расцветает и как выбирает собственный путь. Умереть, держа ее за руку.

Если бог существует, это должен быть Саклас. Ни один иной бог не давал мне таких щедрых даров. Правда, я проснулся и перенесся из той жизни в эту, где Мелоди мертва из-за моей жестокости. Но здесь я только призрак, которого привели сюда с одной целью – воссоединить мать с дочерью. Дать ей дар Сакласа. Тогда я успокоюсь и уйду туда, куда мне суждено, будь то Баладикт, Колесо или дерево.

– Я не забыл Ану, – сказал я между глотками. – И не забуду. Можешь об этом не волноваться.

Вряд ли мои слова успокоили ее. Похоже, она тонула в такой обреченности, что, даже если бы то же самое сказал сам Архангел, не почувствовала бы облегчения. Ее сутью стало отчаяние, а улыбка и кожа – лишь тонкой маской.

– Спасибо, Михей.

Лицо Мары исказилось от боли, и она на мгновение прикрыла глаза. Принцип положил руку ей на спину. Мальчик чуткий, совсем как родители – такие, какими я их узнал в своем долгом сне.

К нам пришла Аспария, которой не терпелось узнать, как я. Вчетвером мы направились в пиршественный зал замка, чтобы я поведал историю снов после манны всем желающим.

Пришли Борис, Видар и еще несколько человек, чьих имен я не знал. Я пересказал историю с самого начала. Описал каждого из присутствовавших в жизни Мирного человека. Рассказал, кем он был и во что верил. Но умолчал о собственном счастье знакомства с Мелоди. Рассказал только, как сильно Кева ее любил.

Я рассказал, как жил и как умер. Я читал им свои стихи. Говорил о мире и об охватившем его хаосе, неотличимом от хаоса нашего времени.

– Крестес с Сирмом объединились через брачный союз.

Видар отхлебнул древесного пива:

– Ты увидел какой-то безумный мир.

– Не просто увидел, – ответил я. – Я прожил жизнь другого так, словно я – это он. Словно моя душа была в его теле. Это было реально. – Я постучал костяшками пальцев по выщербленному деревянному столу. – Реальнее, чем все это.

– А у меня не было видений, когда я глотнул манны, – пожаловался Борис. – Я хотел бы увидеть то же, что и ты, только Саклас не благословил.

– Не спрашивай меня почему, – сказал я. – Я надеялся получить полный рот меда.

– Ты жалел о чем-нибудь, когда умирал? – поинтересовалась Аспария со своим странным акцентом.

– Никаких сожалений. Это было самое лучшее. Я провел последние минуты с теми, кого любил. Не растратил времени понапрасну на полях сражений за тысячи миль от дома.

Мара хранила молчание. Позже, когда мы вернулись к себе, она раскрыла мне свои мысли:

– Я все думаю, что за жизнь у Аны в том мире.

Лишь тогда наконец я спокойно рассказал то, что тяготило меня с самого пробуждения:

– Имени Михея Железного там никто ни разу не произнес. Видно, я жил и умер трактирщиком, а значит, твоя жизнь сложилась счастливее. Ты наверняка жила вместе с мужем, и он оберегал Ану.

– Имя Васко деи Круза в том мире произносили?

Я не упомянул о нем, рассказывая свою историю.

– Да. Он стал патриархом.

Она словно проглотила полную ложку червей.

– Тогда мы с Аной никак не могли быть в безопасности. Патриарх в том мире наделен еще большей властью, чем в нашем.

Она не ошиблась.

– Мне жаль.

– Почему тебе жаль? – засмеялась Мара. – Ведь не ты пишешь эти жестокие сказки.

Я сидел на постели, Мара рядом со мной. Принцип сидел в кресле и играл прекрасную мелодию на восточной флейте.

– Странно, – сказал я. – Михей Железный не завоевал ни единой деревни. Но от этого мир в целом лучше не стал. Как не стал и хуже. Война все равно случилась, только в Гиперионе, а не в Костане. Я как будто... просто не имею значения. – Я взглянул в ее печальные глаза. – Но тот одноглазый священник... Васко деи Круз... Он имеет. Я был живущим в Сирме поэтом и все же не избежал тени, которую он бросил на землю.

В тот момент я представил писца, переписывающего поэму Мирного человека. Хотя он старался копировать как можно точнее, но, как любой человек, делал ошибки, временами путая одно слово с другим.

Я, Михей Железный, – одно из таких ошибочных слов в этом мире, и только в одном экземпляре книги. Зато Васко деи Круз хорошо заметен в каждой книге, потому что он не ошибка. Его поместили туда намеренно, и не важно, какой бог писал эти судьбы.

Васко сказал, что стал таким из-за моего вторжения и покорения Саргосы. Что именно поэтому он свернул с пути священника на путь торговца и авантюриста. Но если в том мире не было меня, чтобы направить его на такой путь, что послужило причиной?

Вероятно, любая другая искра могла зажечь это пламя. Просто я не такой особенный, как считал когда-то. Возможно, я и вспыхнул ярко на какое-то время, но ненадолго. История сотрет со своих страниц мое имя и продолжит движение вперед.

Я испытывал и облегчение, и печаль. Но и Мирный человек был таким. Он отказался от призыва шаха, в отличие от Кевы нашего мира, который преследовал меня в Лабиринте.

– Мелоди – моя дочь, украденная работорговцами, – наконец сказал я. В тот момент я, должно быть, пылал как солнце. – Кева – отец Принципа. Лунара – его мать.

Принцип от неожиданности извлек из флейты несколько высоких нот.

– Я подозревала, – сказала Мара.

– В самом деле?

– Ты упоминал об этом раньше, хоть и не прямо. Янычар на службе у шаха Сирма... Дочь, которую ты не узнал... Эти сны были предназначены для тебя, Михей.

Флейта Принципа издала пронзительные ноты.

– Глаз. – Он указал флейтой на окно. – Глаз!

Я взглянул, куда он показывал. И увидел там лишь мертвые деревья заснеженного сада при замке.

– Что ты видел, мальчик?

Принцип указал на собственный глаз.

– Он там плавал. – Он вскочил и схватил аркебузу.

Парящий глаз мог значить только одно: Ион, пишущий кровью.

Мара словно застыла.

– Если Красный Ион здесь, тогда и Васко неподалеку. Это значит, Ана...

– Может быть, Крум что-то об этом знает, – предположил я.

Она кивнула:

– Пойдем поговорим с ним.

Мы пошли к нему втроем. Он расслаблялся в бане с паром. Судя по жаре в комнате, вода наверняка кипела. Но, похоже, Крум был не против. Мара с Принципом остались ждать у входа, а я подошел ближе.

– Саклас многое тебе показал, верно? – спросил каган.

– Да, но я здесь не из-за этого. Где-то поблизости скрывается некий Ион, кровавый колдун, работающий на Компанию Восточных островов. Он опасен. Если ты или кто-то другой его встретите, для всех было бы лучше немедля уничтожить его.

Крум лениво плавал в бассейне.

– Ты любишь жену, Малак?

Я оглянулся на Мару:

– При чем тут это?

– Она твоя первая жена?

– Нет.

– Значит, ты не любишь ее.

– Я этого не говорил.

– Только первая любовь настоящая, – сказал Крум. – Остальное – лишь ее тени. Тебе это известно не хуже меня.

У меня недоставало терпения на философию кагана.

– Как скажешь. Но что насчет Иона?

– Ион пришел как посланник. Мы его приняли, пока ты спал.

– Как посланник? От Компании?

Крум кивнул:

– А еще от империи и лордов Семпуриса.

– Что он тебе сказал?

Каган бросил в ванну древесный корень. Пар наполнился вонью земных глубин.

– Тот ягненок просил меня не ехать в Семпурис с племенами. Сказал, что в четырех фортах горы Дамав меня поджидает их войско. Сказал, что в Мертвом лесу червивая гниль, и даже принес с собой полную корзину мертвых червей.

– Мертвых червей гнили?

– Это была иллюзия. Тот ягненок думал, что обманет мое зрение. Он хотел, чтобы вместо похода на гору я атаковал генерала Льва в низинных землях, а потом устроил набег на Лемнос и окрестности Гипериона. Если соглашусь, он предложил мне заплатить золотом по весу горы Дамав и пять тысяч рабов в придачу.

Похоже, Васко хотел использовать Крума в своей грандиозной схеме. Раньше я тоже играл в эту игру и на той же самой доске. Я знал, во что обойдется завоевание Крестеса, ведь я через это прошел.

Натравить врагов друг на друга, а потом сожрать их останки – одна из немногих величайших военных хитростей.

– Он пытается тебя одурачить, – сказал я.

Крум рассмеялся:

– Думаешь, я этого не понимаю, Малак? А вернее, Михей.

– Мы уже это обсуждали. В нелепых слухах нет ни слова правды.

Крум поднялся во всей своей наготе, с точеного тела капала горячая вода.

– Давай прекратим прятаться друг от друга. Казнили не Михея, это уже признали в Гиперионе.

Ради Мары и Принципа мне не следовало признаваться.

– Это все же не значит, что я Михей.

– Может быть, и так. Михей был истинно верующим. А каков ты – я толком не знаю. У истинно верующих есть убеждения, о которых прочие представления не имеют. Золото, женщины, вино... и даже любовь – вот к чему стремятся обычные люди. Но что все это в сравнении с богоизбранностью? – Крум ухмыльнулся, напомнив свое древесное знамя. – Знаешь, что сказал мне бог, Малак?

Я покачал головой.

– Саклас велел мне ехать в Мертвый лес. И найти там его. Искать исполнения моих желаний под его благословленными манной ветвями. Разве стал бы я объединять пять племен для какой-нибудь другой цели?

– Почему Мертвый лес?

– А почему Костана? Почему ты все бросил ради нее?

Я не знал, что ответить. Может, я был одержим или обезумел. Или просто был одинок.

– Это была шутка, – сказал я. – Хорошая шутка.

– А твой сон от манны тоже был шуткой?

– Нет. Он был реальностью. Он был правдой.

Крум завернулся в расшитый листьями халат.

– Не все боги – шуты. Саклас призвал верных ему в Мертвый лес, и мы откликнулись. Так я и сказал Иону, прежде чем отослать его.

Он прошел мимо меня к двери, где ждали Мара и Принцип. Я почувствовал исходящий от него странный запах затхлости – возможно, от древесного корня в воде.

– Но Ион еще здесь, – сказал я. – Он шпионил за нами с помощью парящего глаза.

Обернувшись, Крум взглянул на меня:

– Тогда он злоупотребляет нашим гостеприимством. Я даю тебе разрешение зарезать этого ягненка. Но пусть это не задерживает твоих приготовлений. Завтра мы пойдем через Дамав. Кто бы нас там ни поджидал, мы должны встретиться с ним лицом к лицу.

Если мы пойдем, предварительно не убив Иона, нас выследят. С помощью туманных звезд он сообщает Васко о каждом нашем шаге. При малейшей моей оплошности он похитит Мару, а может, даже и Принципа.

Кто бы я ни был – Мирный человек, Малак, Михей или кто-то еще, я такого не допущу. Я не дам Васко выиграть. А насколько я знаю, Ион – его самая сильная фигура.

Пора удалить соединяющего звезды с игральной доски.

Чтобы убить Иона, придется сначала найти его, что несложно, учитывая цвет его кожи. В Пендуруме мало химьярцев или лабашцев, хотя нескольких я видел на рынке. Но их пять, от силы десять, не больше.

Очевидно, Иону это известно. Он не остановится в городе, где так сильно заметен. Значит, он где-то за пределами железных стен.

Поручив Мару с Принципом заботам своих товарищей, с которыми мы через многое прошли, я взял лошадь и выехал за ворота.

Тотчас начался снег. Воздух стал голубым, и даже лошадь застонала от холода.

– Наблюдаешь за мной? – спросил я, разыскивая взглядом парящий глаз. Если к нему не прилагалось парящее ухо, Ион не услышал вопрос. Но тот, кто полагается на парящий глаз, должен был научиться читать по губам, поэтому я продолжил: – Где ты, Ион? Думаю, пришло время уладить наши дела. Твоя кровь против моего грома. Что скажешь? Струсил?

Глаз не собирался мне отвечать, даже если откуда-то наблюдал за мной. И я отправился к заброшенным хижинам, сгрудившимся по ту сторону железной стены.

Если бы я шпионил за кем-то, живущим в городе, здесь было бы идеальное укрытие. Не слишком близко и не чересчур далеко. Но и земля, и деревья, и доски, из которых сколочены эти лачуги, промерзли насквозь. Я мог представить, что кто-то здесь жил – в другое время года, но не в такую суровую зиму.

– Выходи! – крикнул я в пустоту.

Мне никто не ответил.

Я продолжил поиски и пустил лошадь галопом вокруг стены. У восточных ворот на свежем снегу виднелись следы лошадиных копыт, но там мог быть кто угодно.

Цепочек следов было несколько – неудивительно, ведь это ворота и люди ходят туда-сюда. Все следы были от копыт маленьких проворных кобылок, которых разводили племена Крума, за исключением одного, сворачивавшего на юг. И я поскакал по этому следу. Копыта кобылок занимали лишь половину отпечатка копыт, оставленных этим конем.

Я ехал по следу – чем дальше, тем более свежему. Он вел вверх по склону холма, потом вниз, по Мертвому лесу и через извилистый замерзший ручей.

Ион был там и пил из ручья. Он вонзил в лед пылающий меч с горящими на клинке кровавыми рунами. Внизу, где мерцал огонь, струилась вода.

Ради Мары я решил забыть о благородной битве. Я раскрыл железную ладонь и метнул молнию ему в спину.

Она ударила в покрытое кровавыми рунами одеяние, а потом исчезла, как простой луч света. Ион допил воду из ладони, взял пылающий меч и обернулся.

– Разить человека в спину, исподтишка?.. – Он улыбнулся и покачал головой. – Как мерзко. Я сказал бы, поступок, недостойный гордого паладина.

– Подглядывать за людьми в их собственной спальне – не менее отвратительно.

– Как и разделять спальню с женщиной, которая принадлежит не тебе.

– А кто заявил на нее права? Твой хозяин? Она даст отрезать себе руки и ноги, лишь бы увидеть его мертвым. Кроме этого, они не женаты.

– Они женаты. Только суть их брака тебе не понять. – Он поднял пылающий меч над головой. – Она тебе не сказала?

Я раскрыл черный кулак и сотворил копье золотой молнии. Невесомое и полное мерцающих звезд.

– Я предпочитаю не лезть не в свое дело.

Глядя на мое колдовство, он лишь шире улыбнулся:

– Михей, она не твоя, не тебе ее защищать. Кругом достаточно потаскух и для тебя, и для капитана. Так зачем сражаться?

– Все не настолько примитивно. Тебе, жалкой твари, этого не понять.

– В другой жизни ты стал монахом? – Ион хрипло рассмеялся. – Тебе больше не за что сражаться, и ты готов подхватить с земли любое старое знамя. Лучше всего никому не нужное, да? Тогда ты поверишь, что ты настоящий герой. Тогда ты не чудовище, каким тебя все считают. – Он указал острием пылающего меча на мое копье-молнию. – Но только чудовище способно сделать такое.

– Если я чудовище, то и ты тоже.

– Не возражаю. Землей правят чудовища. Когда они сражаются, можно даже услышать вопли самой земли!

Он взмахнул пылающим клинком, и, к моему ужасу, огонь отлетел от стали и устремился ко мне.

Я скатился с лошади и упал на спину, но успел метнуть в него копье.

Огонь опять попал в его одежду, кровавые руны вспыхнули. Ион метнул огонь в меня, но я успел перекатиться под лошадь, она загорелась, поднялась на дыбы и с громким ржанием бросилась через замерзший ручей.

На этот раз я вызвал меч-молнию, перекатился вперед и кинулся на кровавого колдуна. Однако огненные шары, отскочившие от его клинка, с трех сторон зависли надо мной. Я уклонился, укрывшись за валуном, в который они ударили.

– Убийство человека с редким вкусом крови – всегда трагедия, – сказал Ион. – Надеюсь, мальчик жив и здоров. Ты знаешь, останься вы с нами, мы были бы на пороге великого открытия в науке кровавого колдовства.

Ион пытался меня отвлечь. Услышав его приближающиеся шаги, я вызвал хлыст-молнию, выскочил из укрытия и метнул в него.

Со скоростью колибри он сунул палец в карман и прямо на воздухе нарисовал кровавую руну.

Едва она засветилась, тело Иона превратилось в туман, а хлыст-молния рассыпался искрами. Колдун исчез и появился верхом на лошади, его клинок теперь не пылал.

Я вызвал несколько молний-стрел, нацелился на его голову и выпустил сразу все. Они пролетели по воздуху и поразили одежду Иона, не причиняя вреда, их как будто притягивало к нему. Он сунул палец в карман и нарисовал руну на своем клинке, взмахнул им – и на меня обрушилась молния, такая же свирепая, как и моя. Я поднял железную руку, укрывая лицо. Она поглотила молнию, став пылающе-красной.

Ион рассмеялся:

– Должен признать, я немного завидую. Кто знал, что солнцеглотание – такая мощная сила?

Я опять вызвал меч-молнию.

– И она тебя уничтожит.

– Возможно, но не сегодня. Хотя ты заставил меня поволноваться. Я с нетерпением жду нового боя с тобой в солнечном Семпурисе. Ведь вы туда направляетесь? Ана томится в четырех фортах. Приходи и возьми. – Он с легкой небрежностью пожал плечами. – Ты мог бы найти любой другой повод. И победил бы, и остался доволен собой. Но битва – вся твоя жизнь, ведь так? Большая игра, которой тебе всегда мало. Стремление к завоеванию у тебя в крови. – Он указал на небо. Над нами парил глаз с маленькой красной радужкой.

Я бросил в него пучок молний с ладони. Глаз уклонился и взлетел вверх. Удар пришелся по облаку, и по небу раскатился гром.

Ион нарисовал в воздухе кровавую руну. Я бросился к его лошади, пригнулся и махнул по ее ногам мечом-молнией. Но лошади уже не было, она обратилась в туман вместе с Ионом.

– Усерднее упражняйся перед нашим реваншем, – откуда-то издалека крикнул он. – Тебе нужно действовать быстрее, солнцеглотатель, если собрался меня убить.

После падения с лошади болела спина. Мне следовало бы позаботиться о своей кобыле – вот Мирный человек даже читал лошади стихи. Надеюсь, моей удалось погасить огонь Иона. Оставшись пешим, я побрел в Пендурум, оглядываясь и остерегаясь глаза. Теперь придется считаться с тем, что Васко известны все наши действия.

Когда я добрался до ворот, дрожа так, что едва стоял на ногах, все вокруг смотрели на далекое небо. Трудно было что-либо разглядеть в зимней дымке, но край облака у самого горизонта вспыхивал в отчетливом ритме.

Это были буквы, только я не знал шифр. Зато Васко знал. Ион передавал ему все, используя пульсацию света.

Я рассказал о случившемся Круму и Маре, а потом пошел отдыхать. Орда Крума тем временем готовилась к переходу. Он, конечно, оставит здесь гарнизон, как всегда делал я. Но все остальные отправятся через гору Дамав на юг, в Семпурис.

В орде тысячи повозок, десятки тысяч человек и, возможно, сотни тысяч лошадей. Но я не был частью орды. Я не знал племен, из которых она состояла, и не понимал, что их держит вместе. Я не знал ни их тактики, ни уровня вооружения. У них было несколько бомбард, но, скорее всего, недостаточно, чтобы разрушить форты.

Главное – я не знал их целей. Крумом двигало непонятное для меня рвение. Но куда оно могло привести? Он собрался захватывать деревни Мертвого леса? Или поедет дальше на юг, к Тетису, чтобы подчинить себе весь Семпурис?

Это не моя война. Я даже не желал ей успеха. В этой жизни я был крестейцем точно так же, как сирмянином в той, что прожил прошлой ночью. Я не мог убивать своих и не стану способствовать Круму в порабощении моих соплеменников.

Все, чего я хотел, – спасти Ану из лап Васко, а потом отвести ее, Мару и Принципа в безопасное место. Это было моей единственной целью. Если война между Крумом и Васко станет завесой для моих действий – пусть так. Я использую ее, чтобы выиграть свою битву, – и только.

Среди этих древопоклонников я обрел нескольких друзей и не мог отрицать надежды на то, что они останутся живы. Когда-то я считал, что по вере человека можно судить, добрый он или злой и заслуживает ли любви. Но ни вера, ни флаг, ни кровь не важны. Добро в человеке определяется его личностью. Как иначе объяснить мою любовь к Тенгису, Лунаре и Мелоди? Что могло быть с ними общего у Михея Железного, кроме поля боя, залитого кровью?

И еще целой жизни.

Я проснулся в странный и темный час. Мирный человек называл его часом джинна. Я убрал ногу Принципа со своей и встал. Осторожно приоткрыл дверь комнаты, но она скрипнула.

– Железный. – Мальчик сел в кровати и потер глаза.

– Возвращайся ко сну.

– Мне снилась она...

– Вот и вернись к ней. Узнай новую мелодию. Утром ты сыграешь ее для меня.

– В этот раз она учила меня грустной песне.

– Грусть, веселье, горечь и сладость – каждой песне найдется свое время и место.

– Она сказала, что приходит время для этой.

Я смотрел через комнату на его сонные изумрудные глаза. Сын Кевы стал моим сыном. Я скорее умру, чем позволю ему грустить.

– Возвращайся ко сну и выучи песню повеселее. А потом, попозже, научишь меня.

Принцип кивнул и улегся в постель.

А я вышел.

Коридор освещался восковыми свечами, в основном почти полностью догоревшими. Между стенами носился сквозняк. Мирный человек часто не спал ночью. Он шел в свой кабинет, ставил кофейник на горячий песок и царапал стихи, попивая кофе.

Только это было не здесь. Даже не в этом мире.

Крестейские рабы, занятые ночной работой на кухне, помогли мне найти начатый бочонок древесного пива и зачерпнуть оттуда полную кружку. Я дал каждому несколько серебряных монет, сожалея о том, что не могу дать большего. Душу раздирало желание снова стать Михеем Железным, чтобы освободить их.

Но я был только его призраком.

Я пошел на балкон, обращенный на западные горы. Дым из множества труб струился над раскинувшимся внизу городом. На небе беспокойно мерцали звезды, словно подражая моему сердцу.

Я уже прикончил полкружки пива, когда послышались легкие шаги. Обернувшись, я увидел Мару, укутанную в шерсть и меха.

– Извини, – сказала она, – я заметила, что ты ушел и не возвращаешься.

– Там есть пиво.

– Мне, пожалуй, не стоит.

Я отпил еще глоток землистого пенистого напитка.

– Ты уверена? На юге такого не делают.

– Это место мне не особенно нравится.

– Слишком уж здесь холодно.

– И ночи кажутся бесконечными.

– И они тоже страшно холодные.

Мара рассмеялась:

– Нику нравился холод.

– Нику?

– Моему мужу. Он любил холода, потому что зимой был дома, с нами.

Она как-то сказала, что я недостоин произносить его имя.

– За Ника. – Я поднял кружку и сделал большой глоток. – Чье имя я теперь, надеюсь, достоин произносить.

– Безусловно, хотя бы это ты заслужил, – улыбнулась Мара, присоединяясь ко мне у перил.

Тусклое серебро луны терялось посреди звезд.

– Я... Я никогда не спрашивала тебя о твоей дочери, Михей. Но если ты предпочитаешь не говорить о ней, я пойму.

Упоминание Элли, Мелоди, всегда несло мне боль и печаль. Но теперь – и счастье воспоминаний.

– Моя дочь была янычаром, – сказал я. – Сражалась и проливала кровь за свою веру и флаг. Я ею горжусь.

– Я знаю о Мелоди из другого мира. Но что скажешь о той, что была из нашего?

– Она была такой же. Сражалась, проливала кровь... и погибла за свою веру и флаг. Я ею тоже горжусь.

– Ты хорошо переносишь разлуку.

– Ты ошибаешься. Из-за этого я начал войну. Так что я понимаю, что ты чувствуешь, Мара. Поверь.

Мы в молчании смотрели на горы. Мир как будто застыл в холодном тумане. Мирная ночь, идеальная для стихов.

– Ты Странница, Мара?

Она выдохнула холодный воздух и прикрыла глаза.

– Я... могу отрицать это, как часто делаю. Но в душе я всегда это знала.

– Не скажу, что понимаю, что это значит. Но тебя преследуют именно из-за этого?

– Из-за этого нас с Васко когда-то потянуло друг к другу. Из-за этого он позже вернулся, чтобы вынудить меня признаться. Из-за этого хочет заполучить меня сейчас.

– Но ты отказываешься, и ценой огромных потерь. Почему?

Она отвернулась от гор, прислонившись к перилам спиной.

– В монастыре нас учили заботиться обо всех. О нищем. О сироте. Даже о пьяном, лежащем в канаве. Но когда я заглядываю в свое сердце, то вижу, что оно недостаточно велико для стольких забот. Моя дочь занимает его целиком, и в нем есть место для Принципа.

– Это честно. Спасти себя и тех, кого очень любишь, уже достаточно трудно. Только потеряв всех, кого когда-то любил, я начал думать об остальных. Не хочу, чтобы это случилось с тобой.

– Единственное, чего я хочу, – дать Ане и Принципу хорошую жизнь. Но Васко им не позволит. Презрение, которое он когда-то испытывал к Странникам, таким как он сам, теперь направлено на других. Все остальные для него просто фигуры на доске, даже собственная дочь. Я не хочу, чтобы такой человек был рядом с моими детьми. Мне не важно, что я Странница, – я в первую очередь мать.

Я ее понимал. Мирный человек предпочел быть отцом и мужем, отказавшись от всего прочего. Будь и у меня такой выбор, я поступил бы так же.

– Мы вернем ее, – сказал я решительно, как в бою. – И я сделаю все, чтобы Васко больше никогда не причинил вреда ни ей, ни тебе. Клянусь.

Похоже, мои слова не облегчили ее тревоги.

– Я тоже когда-то клялась не причинять вреда ни мужчине, ни женщине – таков был мой обет в монастыре. Я выбрала его, поскольку думала, что это легко. Гораздо легче, чем исполнить клятву не спать с мужчиной, не разговаривать или не есть рыбу. – Мара негромко вздохнула и покачала головой. – Как ты мне однажды сказал, мир покупается смертью. И я готова сыграть свою роль, какой бы она ни была.

Я сожалел о сказанных когда-то словах. Но разве это не так? Была ли у меня когда-либо хоть тень сомнения в этом, когда на кону столько жизней?

– Мужчины вроде меня и созданы для того, чтобы женщины, такие как ты, могли исполнять обеты. Оставь убийство мне, Мара. А у тебя есть гораздо более важная роль. Ты должна показать Ане и Принципу, что после победы в войне их ждет жизнь.

Мара положила голову мне на плечо и прикрыла глаза. Я смотрел на занесенные снегом горы, потягивал пиво и молился о том, о чем не мог не молиться с того дня, как прошел по обгорелым руинам отцовского постоялого двора и, отвернувшись, взялся за меч.

Об окончательной и полной победе.

23. Васко

Времени на поиск преступника, сделавшего брешь в нашей стене огня, было мало. Меня, и без того перегруженного заботами, угнетала мысль о причастности Аны. То, как она ухмылялась, глядя из окна, ее необычное равнодушие к виду вырывающихся из трупов червей, леденили мою обычно теплую кровь. Если ей кто-то помог, это ставит всю миссию под удар. Чтобы облегчить бремя сомнений, я решил с ней встретиться.

– Я хочу только поговорить с ней, – сказал я паладину, охранявшему ее дверь в башне.

– У меня приказ не позволять тебе разговаривать с ней, – отозвался он, судорожно потянувшись к рукояти короткого меча на поясе.

Это был крупный и толстощекий семпуриец с акцентом Ступней. Его звали Данило, и он жил с женой и двумя дочерями в деревушке за стенами Тетиса. Я узнал о любимых подчиненных Деметрия все возможное.

– В этом походе приказы отдаю я. Я приказываю тебе отойти.

– Мне жаль, но...

– Тебе будет жаль еще больше, когда однажды, проснувшись, ты не найдешь своих дочерей в постелях. Вся ваша деревня начнет искать их вместе с вами, а вы с женой будете, обливаясь слезами, молиться Архангелу, обещая больше никогда не грешить, пусть только вернет вам ваши драгоценные жемчужины. Но все напрасно, – ухмыльнулся я. – Они будут уже на корабле, идущем в Кашан. Там обожают юных крестейских рабынь. Потом, одним славным утром, проснувшись, вы обнаружите кучу золота на пороге. И тогда ты поймешь, что заработал его, встав у меня на пути.

С его дрожащей правой руки соскользнула латная перчатка.

– Входи. Но, пожалуйста, побыстрее.

Когда я вошел, Ана оказалась у двери. Наверное, приложила к ней ухо и слушала мой обмен резкостями с охранником. Пусть знает, что я не в настроении церемониться.

Я сурово взглянул на нее, как мог смотреть инквизитор. Она с вызовом встретила мой взгляд, подавив страх, который я наверняка в ней вызывал.

– Ты имеешь отношение к инциденту с червями?

Она покачала головой:

– Разумеется, нет.

– Тогда почему наблюдала?

– Было столько шума. Я хотела посмотреть, что там происходит.

– Похоже, ты была этому очень рада.

Она снова покачала головой, энергичнее:

– Нет. Меня это ужаснуло. Я ни за что не сделала бы такого с людьми.

Она говорила прямо как мать.

И так же как в случае с Марой, я не знал, лжет ли она. Никаких признаков. Она теребила пальцы и нервничала, но кто бы остался спокоен перед лицом человека вроде меня?

– Скажи правду, Ана. Иначе...

– Иначе что? Заставишь Иона написать кровавую руну? Заставишь Тревора лить вино мне в горло? Или ты будешь пытать меня сам, как раньше? Как в единственном давнем воспоминании о тебе.

– Мне плевать на твой гнев. Но я не допущу саботажа под самым носом.

– Ты видишь то, что хочешь видеть. Тебе просто хочется ранить меня, вот и цепляешься за любой повод.

Она права? И я просто вообразил ее улыбку при виде того, как черви пожирают наших солдат? Такая черствость совсем не в характере Мары, а ведь это Мара ее растила. Неужто я так заблуждался?

Теперь, когда надвигается битва, не время сомневаться в себе. Но и винить ее без полной уверенности я не мог.

Я повернулся к двери.

– За что ты меня ненавидишь? – спросила она. – Потому что я не Странница?

Нет, это не причина для ненависти. И кроме того, я ладил со многими из тех, кто не был Странниками. Кем бы я был без Антонио Двух Аркебуз и Чернобрюхого Бала? Возможно, я не любил их так, как Тревора, Иона и Хита, но они тоже мои товарищи.

– У меня нет к тебе ненависти, – сказал я. – Но я ненавижу то, что сделал с тобой.

– Тогда почему ты винишь меня в том, что сам сделал?

– Потому что это ты. Ты воплощаешь то, что я сделал. Ты ходишь с обожженным лицом, а я вижу в нем свой грех.

Я слишком много сказал той, кому не мог доверять. Той, кто могла обратить мою слабость против меня.

Михей ошибался. Я не равнодушен к Ане, я испытывал к ней что-то, но смотреть на нее было слишком болезненно, как на солнце.

– Все это в прошлом, – дрожащим голосом произнесла Ана. – А я хочу смотреть в будущее. Ты сильный и умный и, скорее всего, победишь и получишь все, чего хочешь. Но если я обречена вечно быть твоей пленницей, тогда позволь мне хотя бы немного радости. Позволь Алии иногда брать меня на спектакли. Позволь покидать мою клетку, чтобы собирать в лесу цветы. Прошу тебя. Я больше не думаю о том, что случилось.

Никто не может быть таким всепрощающим. Святых нет.

– Прошлого не существует, – сказал я. – То, что случилось, всегда с нами как настоящее, как эти стены, в которых мы заключены. – Я подавил дрожь. – Ты знаешь историю ангела Михея из «Ангельской песни»? Мир был весь покрыт грехом, и потому Архангел повелел Михею сжечь землю огнем взорвавшейся звезды – убить человечество, чтобы оно могло возродиться заново.

– Ты собираешься убить меня, отец?

Я с ужасом проигнорировал этот вопрос и предпочел закончить историю, ища утешения в книге, которой больше не верил.

– Грехи человека были очищены звездным огнем. А потом Архангел своим милосердием дал человечеству второй шанс. Но посмотри, как мы им распорядились. Разве наши грехи очищены? Если даже сейчас нас продолжают преследовать демоны? И нам суждено бесконечно возвращаться к своим грехам, сколько бы мы ни перерождались?

Гимн Перерождения пугал меня в детстве больше всего. И до сих пор вызывал страх.

– Ты был священником, а я выросла в монастыре. Я слышала эту историю тысячу раз. Ответь, если мы в самом деле так неисправимы, тогда почему Архангел дал нам второй шанс?

Я открыл рот, но понял, что у меня нет ответа.

Перед глазами что-то мелькнуло. Я бросил взгляд на окно. На темном куполе за ним мерцал свет.

Туманная звезда.

Ион.

Послание Иона осветило ночное небо. Под песнопения рыцарей-этосиан тяжело было думать, тяжело даже слушать Хита, который записывал и читал вслух то, что говорил световой ритм.

А рассказал он о многом. Крум выступил в поход. Михей – солнцеглотатель, и он тоже идет на нас. И что самое важное, Мара с ним.

Как я и надеялся, Ана оказалась идеальной приманкой. Хотя я не знал, как и почему Мара и Михей оказались в Пендуруме, важно то, что они идут сюда с ордой Крума. Странный поворот судьбы, но я разберусь с этим позже. А пока надо еще больше повернуть ее в мою пользу.

Эта битва определит все. Если я сражу Крума, то двинусь на Пендурум и захвачу его. Что сделает меня властелином Крестеса – во всем, кроме титула, чего я и добивался.

И тогда я верну Мару. Мы поможем ей вспомнить, что она одна из нас. И вместе отправимся на восток, чтобы победить мага, который носит все маски, отыскать Врата и вернуться домой, в далекий мир, в котором яйцо древних не расколется.

Все пойдет так, как рассказал человек, спускавшийся с пирамиды и показавший мне Дворец костей. Хотя эти страницы уже написаны, чернила еще не высохли. И я должен убедиться, что ни слова не изменится. Что никто, даже Михей Железный, не сотрет письмена нашей судьбы.

Морозным зимним утром разведчики заметили орду Крума. Племена рутенцев и рубади, вставшие под его знамя с ухмыляющимся деревом, поколениями жили на горе Дамав, хорошо знали местность, и для них несложно было проехать по этой странной красной горе.

Но Мертвый лес и четыре форта – совершенно иная земля. Земля Семпуриса. Эту землю называл домом имперский легион Деметрия. Она стала сердцем Компании здесь, в Крестесе. И мы будем защищать ее изо всех сил.

На ветру развевались сотни ухмыляющихся деревьев – флаги свисали с высоких шестов, которые несли крупные воины на маленьких лошадях. В орде рутенская любовь к топорам, копьям и двуручным мечам сочеталась с рубадийским мастерством владения луком. Захватив Пендурум, они также взяли тысячи имперских аркебуз, правда, не были так искусны и точны в стрельбе, как наши кашанцы.

Паладины и рыцари-этосиане смутились при виде большого количества женщин с копьями, луками и кинжалами, гордо восседавших верхом. Их лица покрывала боевая раскраска, а тела были заключены в костяные, железные и кожаные доспехи.

– Только варвары отправляют женщин сражаться, – сказал мне Деметрий, когда мы наблюдали за их строем с башни. – Это просто непристойно.

– И нечестиво, – добавил Иоматиос, командир рыцарей-этосиан. – Омерзительно.

– Меня это скорее возбуждает, – заметил Тревор.

Сейчас не время для его откровений. Напряженность между нами, паладинами и рыцарями-этосианами стала еще сильнее после инцидента с червями.

Я бросил на него сердитый взгляд.

– Меня возбуждает... возможность убить так много язычников, – заключил Тревор. Похоже, он все же мог соврать, когда надо. – Сегодня я отправлю в ад больше язычников, чем любой из нас.

Иоматиос усмехнулся:

– Я этого не допущу. – Он поднял огромный двусторонний топор. – Этот прекрасный кусок железа отправил в ад больше язычников, чем последнее землетрясение. Его имя – Двойное правосудие.

Конечно, он дал имя своему топору.

– Смотрите. – Я указал на клин, выступавший перед конным авангардом Крума.

И знаменосец, и трубач с рогом, и все остальные там были женщины – кроме мужчины, идущего впереди.

– Должно быть, это Крум, – заметил Деметрий. – Похоже, он отдал свою жизнь в руки женщин-воинов.

– В руки жен. – Я вспомнил рассказы Роуна о Круме. – Его первой женой была рубадийская хатун по имени Батар, и, кажется, он не утратил вкуса к женщинам-воинам. Он знает, чего хочет. По-моему, пора с ним встретиться.

Я выехал из железных ворот форта с Деметрием и, к сожалению, с Иоматиосом. Мы собирались вести переговоры с Крумом втроем, хотя я ясно дал понять, что мои слова нельзя оспорить, поскольку именно меня назначили представителем экзарха Роуна, и мои решения сомнению не подлежат. Нас сопровождали Антонио и несколько людей Компании, имперские паладины и рыцари-этосиане, многие держали длинные факелы для защиты от червивой гнили.

В самом деле, по другую сторону брода треугольным клином стояли Крум и его жены, не предпринимая никаких мер предосторожности против червивой гнили. Из-за взаимного недоверия мы не спешились. Крум выехал вперед на изящной золотистой кобыле. И я сделал то же самое на большом сером коне. Вероятно, каган выкупался в мирре и отваре корней – я почуял ужасающее зловоние.

– Я Васко деи Круз, капитан корабля Компании Восточных островов «Морская гора» и слуга экзарха Семпуриса. От Дамава до Зеленого моря простираются земли, дарованные ему и его семье императором Крестеса, правящим милостью Архангела. Согласно закону этой страны и всех достойных людей, ты нарушил границы. Я приказываю тебе повернуть назад и отправиться в ледяные земли.

Жены Крума засмеялись, но его лицо оставалось каменным. Фиолетовый кайал подчеркивал его глаза и оживлял взгляд. На кагане была остроконечная шапка из черного меха, напоминавшая пирамиду, на которую я поднимался. Ничего удивительного, что этот здоровенный рутенец когда-то был экскувитором.

– Когда-то я тоже служил экзарху, – произнес он на крестейском с акцентом, обычным для Ладони Гипериона. – Я продал его за вино, которого так и не попробовал. Досадно.

– Поворачивай и ступай домой, – сказал я, зная, что он этого не сделает. Ион предлагал ему все. Мне к этому добавить нечего. – Иначе, во имя Архангела и Двенадцати, мы обрушим на тебя священный молот Крестеса.

– Смешно слышать такие слова от саргосской собаки. Хотя еще смешнее видеть собаку, держащую поводок. – Он бросил взгляд на Деметрия. – Ты знаешь, что он предлагал мне рабов? Пять тысяч.

– Тебе не разрушить ложью наше единство, – отрезал я. – Мы все готовы погибнуть, чтобы спасти Семпурис от грабежа, насилия, резни и от рук рубади-древопоклонников.

– Прекрасно. Нам много легче, когда вы, ягнята, готовы.

– Похоже, это была напрасная трата времени, – усмехнулся я. – Мы сделаем с вами то, что вы сделали с множеством этосиан. Мы не проявим к твоим людям милосердия или снисхождения, как ты не проявил к нашим.

Он уставился на Иоматиоса. На эмалевой нагрудной пластине рыцарей-этосиан был изображен воин в доспехах, держащий, как щит, лицо Цессиэли.

– Это вы вторглись в наши земли. Вы заставили нас поклоняться Балхуту. Вы пытали и резали, когда мы отказывались. Но Саклас призывает своих приверженцев в Мертвый лес. К своему Древу желаний. Вы окружены деревьями, но слишком глухи, чтобы услышать его пение. – Он застыл и, казалось, прислушался к шелесту листьев. Потом указал на свои глаза. – Будем надеяться, вы не слишком слепы, чтобы узреть его чудеса.

– Неверный последователь Касласа. – Иоматиос сплюнул наземь. – Как смеешь ты делать из одного из наших Двенадцати Святых своего фальшивого идола? Ты будешь гореть в аду со своими Падшими царями.

– Этот ягненок слепой, глухой, но, к нашему сожалению, не немой. – Крум усмехнулся и обратился к своим женам: – Которая из вас пообещает мне принести его язык?

Жены ответили Круму выкриками на рутенском. Они были всех форм, цветов и размеров, общей была только сила оружия. Они хором выкрикнули:

– Саклас! Саклас! Саклас!

Похоже, все так, как и сообщил Ион при помощи туманной звезды: Крумом двигало не просто желание грабить. Он воюет ради более изощренной цели. Сочетание религиозного рвения с низменной жаждой рабов и добычи опасно, потому что это мощная сила. Именно так Михей достиг огромных успехов, но именно это его и погубило.

– Зато я все вижу очень ясно. – Я позволил себе улыбнуться. – И я вижу лишь тщеславного человека, который повторяет глупость многих заблудших фанатиков, ступивших на этот путь до него.

– Повторение – это прекрасно, – улыбнулся в ответ Крум. – Но этот раз не будет похож на тысячу предыдущих.

– Итак, ты не оставляешь нам выбора, каган Крум. – Я натянул поводья и развернулся. – Сегодня ночью деревья напитаются твоей кровью.

Мы поскакали обратно в форт, готовиться к грядущей битве.

24. Михей

Мы поднимались на бордовую гору, и внизу, подобно ковру, расстилался Мертвый лес. Сплошные болота, леса и форты. Зима окрасила листья и болотную воду в бронзовый, и поэтому форты, выстроенные из красного дамавского камня, казались на их фоне налитыми кровью опухолями.

Узкие проходы между фортами и болотами перекрывали паладины и люди саргосской Компании. Они сделали все как полагается, вырыли траншеи, поставили укрепления против конницы и зажгли костры, вероятно, чтобы отпугивать червей. Воздух был наполнен дымом на мили вокруг.

Лагерь Крума расположился на западной части гребня горы Дамав, спускаясь к северному проходу. За несколько часов поставили тысячи крепких цветастых юрт, целый кочевой город, в котором имелись торговцы, импровизированные игровые притоны, храмы деревьев, тренировочные поля и, самое главное, огненные стены, защищающие от червей. Лагерь предназначался не только для воинов – семьи тоже последовали за ними. Орда притащила с собой все свое имущество, а значит, ей было за что сражаться.

Я так скучал по всему этому. Множество воинов сидело вокруг множества костров, хотя рядом находились женщины, что до сих пор было мне в новинку. Мастера-оружейники за каждым углом наполняли лагерь непрерывным стуком молотков по металлу. Пологи юрт, представлявшие собой просто войлочные одеяла, трепетали на ветру. Воины скрывали тревогу, молясь, играя, смеясь и участвуя в поединках. Вот бы только здесь еще не воняло дерьмом тысячи лошадей...

Я наблюдал с высоты, как Крум ведет переговоры с Васко. Затем Васко ускакал ко второму из четырех своих фортов. Первый разобрали, и его камнями перегородили все тропы. Странная стратегия... На его месте я предпочел бы иметь лишний замок и стены, но Васко точно не дурак. Вероятно, у него были веские причины разрушить один форт.

Я нашел своих товарищей. Они играли в карты в богато обставленной юрте с бархатными занавесями и шелковыми коврами. Должно быть, трофеи от набегов на окрестности Пендурума.

В любую секунду боевые рога Крума позовут их на бой. Может, это их последние счастливые мгновения, и они это знали. Одни стояли с оружием в руках, другие молились, но большинство притворялось, что не собирается умирать в ближайшие часы.

– У тебя уши подрагивают, когда ты блефуешь, – сказал Видар Аспарии, от напряжения со лба у него капал пот. – И сейчас они подрагивают. Еще как.

– Будешь ходить или разглядывать мои уши? – огрызнулась Аспария. Ее большие и несколько заостренные уши действительно дрожали.

Видар бросил карты на низенький столик. Я не знал правил, поэтому не понимал, что означают разные звезды. Там были зеленая, синяя, белая и зловещая красная.

Когда Аспария показала свои карты, Видар взвыл, будто его ударили ножом. Она сгребла лежавшие на столе серебряные монеты, а Харл и Борис так хохотали, что пиво пошло у них носом.

– Ты дергала ушами, чтобы обдурить меня? – спросил Видар.

Аспария показала ему язык.

– На что только не пойдешь, лишь бы забрать у дурака его деньги.

– Бессердечная сучка. – Видар как будто пытался посмотреть на собственный лоб. – Как вообще можно шевелить ушами?

– Малак! – Борис обхватил меня за плечи. – Как насчет кружечки древесного пива?

– Мой разум должен оставаться при мне, а не на дне кружки, – ответил я. – Выпьем с тобой после боя.

– Громовой титан думает, что может в одиночку уложить весь их легион, – сказала Аспария.

– И он не ошибается. – Похоже, Харл пил уже пятую кружку пива. – Имперцы обделаются, когда увидят его молнии.

Я на это надеялся. Я надеялся, что, едва завидев меня, они побегут. А если нет, придется мне убить всех, кого потребуется, чтобы прорваться сквозь их ряды, прикончить Васко и спасти Ану.

Подушек больше не осталось, поэтому я сел на пол. В день перед первой битвой в составе Черного легиона, который мне однажды предстояло возглавить, я сидел в палатке с товарищами, хотя она совсем не походила на эту круглую юрту с высоким потолком и дымовым отверстием в центре. Я помнил, как мои братья по оружию ерзали и заикались, играя в кости, напиваясь или шепча молитвы. Страх висел вокруг них плотнее любого дыма.

Но я был спокоен, как летнее море. Идти на бой было все равно что идти на луг собирать цветы. И когда сражение началось, я без колебаний полез в самую гущу. Проще говоря, я был лишен страха.

С тех пор ничего не изменилось. Эта сила даже страшнее железной руки. Поэтому я так быстро и так высоко вознесся. Меня никогда не отравлял страх боли и смерти.

Но страх одиночества и наказания... этот яд мое сердце испробовало сполна. И сейчас, пока я смотрел, как Аспария учит Видара шевелить ушами, он поднимался внутри, словно желчь.

– Малак, – Борис присел на корточки передо мной, – ты помог нам. Я знаю, у тебя есть грандиозный план. Мы поможем тебе. Да?

– Очень мило с твоей стороны, Борис.

– Мы идем за тобой. Мы твои, командуй. Разве не так?

Аспария, Видар и Харл кивнули в знак подтверждения.

– Я ценю это, но следующую часть плана должен исполнить сам. – Заходить глубоко в тыл противника слишком опасно для них, да и лучше делать это в одиночку. – Просто приглядите за моей женой и сыном до моего возвращения.

Аспария мрачно накручивала на палец прядь рыжих волос.

– До букв... думаю... я... я могла бы охранять тебя.

У меня было смутное ощущение, что она права.

– Ты хороша, какая есть.

– А знаешь... – Видар прикусил палец. – В тот день все мы впитали буквы. Мы все изменились, ведь так? Разве вам теперь не интересно, какими мы были?

– Борис, жадина, ты проглотил не меньше семи букв, – заметил Харл. – А у себя я насчитал пять.

– Я не чувствую изменений. Разве что... почему меня называют Лысым, если я не лысый? – Борис пожал плечами и потянул себя за темные заплетенные волосы. – А ты, Малак?

Я попытался вспомнить, сколько зеленых букв вошло в мое тело в тот день.

– Поймал парочку.

– Сотни. Тысячи. – По загорелой щеке Аспарии сбежала слеза. – Я толком и не знаю, кто я.

– Но ты обыграла нас в карты, как детей. – Видар успокаивающе положил руку ей на плечо. – И ты умеешь шевелить ушами.

Она засмеялась и сбросила его руку. Эти двое как будто знали друг друга всю жизнь, хотя встретились всего пару лун назад. Или буквы изменили и это?

В сравнении с остальными становилось очевидно, что Аспария из обычной женщины с последовательной историей жизни превратилась в причудливую мешанину переписанных воспоминаний и черт. Переписывание проходило не гладко, и чем больше думалось об этом, тем больше становились заметны противоречия: не укладывающиеся в общую канву воспоминания, не сочетающиеся черты характера, ничем не обоснованные чувства и тому подобное. Кроме того, это было не полное переписывание, а скорее запись поверх оригинала, его отголоски оставались, и временами я замечал их, обычно в сопровождении резкой головной боли. Какой бы бог ни излил эти буквы на человечество, его сила велика, но не абсолютна. А может, он намеренно запутывал нас, хотя бы ради забавы, как веселый бог рутенцев.

В связи с чем возникал вопрос: а что, если все это не было случайностью? Вдруг таков замысел? А если в Аспарии было нечто большее, невидимое глазу, – то, что оставил в ней бог? Что, если она умела не только шевелить ушами?

– Аспария, – сказал я, – ты говорила, что в Параме, твоем родном городе, все умеют колдовать. А значит, и ты должна уметь.

– Да, – кивнула она. – Но я не помню. Это все просто... какие-то несвязные куски.

Куски можно сложить воедино.

Затрубил рог низко и мрачно, призывая всех разойтись по туменам, а тумены выступить на позиции. Я пристегнул меч за спину.

– Мои доспехи в порядке? Ничего не сломано? – спросил я Бориса.

– Идешь налегке, как я понимаю. – Он осмотрел меня со всех сторон. – Все хорошо.

Я облачился в кожу с нашитыми металлическими чешуйками, но щитки надевать не стал. Я также нацепил остроконечный рубадийский шлем. Пока лучше сливаться со всей ордой.

– Малак. – Передо мной стояла Аспария. Она улыбалась, и на мгновение перед глазами мелькнул черноволосый призрак. – Лучше возвращайся. – Она прижалась губами к моему уху и прошептала: – Я сделаю так, чтобы жизнь того стоила.

Неплохая причина выжить.

– Увидимся вечером.

Заговорили вражеские бомбарды. Многие семьи покинули юрты и укрылись в пещерах на склонах Дамава, чтобы не задело взрывом. Я помог Маре, Принципу и Аспарии перенести все что можно в одну из таких пещер.

С кострами и фонарями, оживляющими красные стены, с расстеленными на каменистой земле одеялами убежище оказалось вполне приличным. Конины и кобыльего молока тоже было в достатке.

Принцип взмахнул саргосской аркебузой:

– Я хочу пойти с тобой.

Со дня нашей встречи, когда он всадил пулю мне в живот, его голос стал ниже. Я впервые это заметил.

– Враг может прорвать наши ряды и войти в лагерь, – сказал я. – Ты должен защищать Мару.

– Я воин, как и ты. В своих снах я сбиваю Падших ангелов с неба черной аркебузой размером больше тебя. Я способен на большее. Я должен сделать больше.

А я думал, во сне он учится играть на флейте. У девушки с жемчужным голосом, скрывающейся в тумане, которая родилась из костей, как и он сам.

– Я знаю, Принцип. Поверь, я знаю. Но это моя задача. Она только для одного человека. В любое другое время ты первый будешь прикрывать меня.

Принцип разочарованно заскрипел зубами.

– Когда вернешься, расскажешь мне о человеке, которого назвал моим отцом. Не о Мирном человеке из твоего сна. О настоящем.

– Я расскажу все, что знаю о нем. И о твоей матери.

– Договорились. – Мальчишка собрался уходить. – И кстати, Мара никогда в этом не признается, но ты ей нужен. Больше, чем она думает.

Что это – детское острое восприятие или детская фантазия?

– Позаботься о ней.

– Позаботься о себе. Не умирай, Михей.

– Я и не собираюсь, – усмехнулся я. – Увидимся вечером.

Я шел к выходу из пещеры, и тут вдалеке взвыл очередной залп бомбард. Я ожидал, что Крум вот-вот прикажет авангарду атаковать вражеские ряды у разрушенного форта. Это стало бы для меня идеальным прикрытием, и надо было поскорее занять позицию.

– Михей, – произнесла Мара, – не хочу тебя задерживать, просто я должна сказать... – Она потирала свои предплечья. – Я... однажды я сказала тебе... и я...

За то время, что я ее знал, она ни разу не лезла за словом в карман.

– Что бы это ни было, ты можешь все сказать, когда я вернусь. С Аной.

Мара болезненно вздохнула.

– Да пребудет с тобой Архангел, – прижала она руку к сердцу.

Я тоже прижал руку к сердцу и сказал то, что говорил всем:

– Увидимся вечером.

Глядя в ее глаза, я совсем не чувствовал страха.

Когда я вышел из пещеры, небо озарила туманная звезда. Что же задумали Красный Ион и Васко?

25. Васко

Пока били бомбарды, Хит направил свою систему из линз и рамок на единственное облако в северной стороне неба. Он зажег свечу в основании и стал быстро поднимать и опускать шторку.

«Найди Мару», – замерцал шифр из вспышек, слабый из-за перекрывающего его солнца.

Через минуту Ион ответил:

«Слежу за ней и Михеем. В пещере. Не атакуйте восточный склон Дамава».

Рад узнать. Хотя методы Иона часто были претенциозны, я доверял ему, может быть, больше всех, кроме Хита. Если бы он не спускал парящего глаза с Мары, мне не пришлось бы отвлекаться на нее, что почти разрушило мои планы в Гиперионе.

Я сел на скамью под открытым небом и развернул карту местности. Теперь можно сосредоточиться на одной задаче – победить Кардама Крума.

– Скажи Иону, чтобы забрал мой меч, – сказал Тревор Хиту.

– Мы пытаемся выиграть битву и спасти товарищей-Странников, – отозвался Хит. – Твой меч в самом деле так важен?

– Ты же знаешь, что он будет сражаться с Михеем. Может заодно и забрать мой меч с его трупа. Ну давай. Возьми свои зеркала и скажи ему.

– Ни за что. Я не буду подталкивать его сражаться с солнцеглотателем.

Их спор отвлекал меня от изучения карты. К счастью, он закончился.

Но, судя по тому, как Тревор сверлил взглядом Хита, похоже, нет.

– Встречал я одного солнцеглотателя в Шелковых землях. Вождь мятежников Хуканг послал его в нашу деревню с приказом заморозить всех насмерть. Солнцеглотатели становятся тем сильнее, чем больше убивают, а Хукангу нужны были могущественные колдуны, чтобы бросить вызов императору. В тот день, когда он пришел к нам с ледяными метеорами, вызванными с Кровавой звезды, в небе исчезли звезды. Метеоры были покрыты лицами страдающих душ. Я не знал, бежать ли прочь с остальными или наконец применить то, чему меня обучали, и бросил монету. Она покатилась по земле, и я увидел сторону с лицом императора. – Тревор широко улыбнулся. – Спустя несколько часов солнцеглотатель был уже не так страшен, кровь лилась у него из ушей. – Он указал на точку между своими красивыми светлыми бровями. – Мой длинный меч вонзился ему прямо сюда. А мне было всего двенадцать.

Иногда я думал, не сочиняет ли Тревор половину своих историй. Ни один из нас достоверно не знал, что он делал в Шелковых землях. Может быть, он не так правдив, как мы думаем.

– Хит прав, – сказал я, чтобы покончить с их пререканиями. – Теперь давайте сосредоточимся, у нас много дел.

Внимательно изучив карту, я приказал Балу направить всю ярость бомбард на лагерь Крума в надежде, что это заставит его бросить силы на наши рвы, баррикады и смешанные формирования копейщиков и аркебузиров.

Я не забыл, что мы сражаемся с силами, вчетверо превосходящими наши. У нас мало свободы для неудач и еще меньше для маневрирования – из-за червивой гнили и сложной местности. Тем не менее мы должны нанести врагам сокрушительное поражение. К счастью, стремление Крума проникнуть в Мертвый лес означало, что он не отступит, а значит, мы сможем использовать преимущество в обороне. Пока он не пересечет границ четвертого форта, я не усомнился бы в нашей победе.

Я прошел в свою комнату в башне второго форта. На стене висела написанная маслом картина с изображением апостола Партама, держащего перо ангела, рама была странно погнута. Не обращая на это внимания, я открыл сундук с доспехами. Глаза защипало от взметнувшейся пыли. Я не носил эти доспехи со времен стычки с кашанскими сирдарами перед пальмовыми джунглями Коа. Это была имитация их зерцальных доспехов, но без затейливых восточных украшений. Стандартная экипировка Компании больше напоминала крестейские доспехи, так что я буду выделяться. Тем не менее мне требовались доспехи, а эти созданы для моей фигуры. Я взял шлем и погладил острое навершие – идеально, чтобы нанести удар головой. Провел пальцами по кольчужной бармице, свисающей с краев шлема для защиты ушей и шеи.

Я как раз пытался закрепить наручи, когда дверь тихонько открылась и вошла Алия в великолепном платье крестейского пурпурного цвета. С волосами, собранными в высокий узел, она выглядела настоящей императрицей.

– Битва началась? – спросила она.

– Крум пока не напал. Но мы его всячески к этому побуждаем. – Я протянул к ней запястья. – Помоги мне с этим.

Она села рядом со мной на кровать и взяла мои запястья.

– Когда-то я помогала кузену закрепить наручи. Но на тех была шнуровка. Эти другие.

Кашанцы считали видимые завязки неподобающими. Они часто предпочитали эстетику функциональности – в том числе по этой причине я с такой легкостью обнаруживал и топил их ярко раскрашенные галеры.

– Просто вставь вот это в отверстие и убедись, что защелкнулось. – Я указал на прямоугольный зажим. – Это может быть чуточку неудобно.

– Полагаю, ты сам не будешь сражаться. Доспехи действительно необходимы?

– На расстоянии пушечного выстрела стоят двадцать тысяч человек. И все они хотят меня убить.

– А кусок железа у тебя на запястье их остановит?

– Я на это надеюсь.

После нескольких попыток она все же сумела застегнуть наручи. Она моя жена, Странница, и все-таки я не полностью ей доверял. Шла ли речь о печальных деяниях моего прошлого или о надеждах на будущее – она должна была стать моими ушами. Я держал ее в стороне, что и стало причиной провала в доверии между нами. И я должен был преодолеть эту пропасть, грозившую поглотить наш брак.

– Я так сожалею, Алия.

– О чем на сей раз?

– О нехватке у меня воображения. Мне следовало взять тебя на переговоры.

– С каких пор командующие берут жен на переговоры?

– Крум привел своих. Все двенадцать, – сказал я. – Послушай, Алия... Его истинная цель... Я ее не понимаю. Но ты знаешь об их древесной вере. Ты ученая женщина. Вдруг ты сумела бы понять, находясь там.

– Что он говорил?

– Говорил, что Саклас призывает своих последователей в Мертвый лес. К Древу желаний. Говорил, что деревья поют гимны и скоро явят нам чудеса. Там ведь не какая-то их святая земля?

Она на мгновение задумалась, потирая лоб.

– У нас в Семпурисе есть одна старая сказка... но не может быть, чтобы...

– Старая сказка?

– Матери рассказывают ее детям, чтобы те не убежали в лес и не заблудились. Там говорится, что в Мертвом лесу обитает страшное существо, называемое Древом желаний. Оно может имитировать любое дерево в лесу, поет, привлекая к себе любопытных, и обещает исполнить все их желания. Но когда подойдешь к нему слишком близко, его щупальца схватят тебя и утащат в клыкастую пасть.

– Может, Крум просто решил посмеяться. – Я взял с пола сапоги. – Он, похоже, из тех, кто наслаждается играми разума.

– Есть еще кое-что. – Она покусывала кончик пальца. Почти жевала. – Что ты знаешь о Касласе?

Я натянул сапог, до колена покрытый металлом.

– Когда я был священником, я много лун провел за чтением о Падших царях. Они очень меня интересовали. Но Каслас... Про него я мало что могу вспомнить. Он для меня просто имя.

– Та история про Древо желаний... Я однажды слышала ее другую версию. – Алия поднялась, прошагала до двери, потом обратно. – Как-то в детстве я заблудилась в лесу у дедушкиного имения. Бродила там все утро и день, кричала и плакала – все впустую. Солнце начало садиться, и тогда я решила идти прямо и не останавливаться. Но самое странное, что, хотя я несколько часов шла прямо, мне снова и снова встречалось одно и то же дерево.

– Одно и то же дерево?

– Дуб, который выглядел так, словно был свидетелем всех времен. Его чересчур тяжелые ветви склонялись к земле. И могу поклясться, я слышала, как он пел гимны... – Алия замерла, как будто прислушиваясь. – Меня спасла одна старая женщина. От нее пахло осенними листьями, а кожа была жесткая, как кора. Она отвела меня на дедушкину виллу, а по пути рассказала историю о Древе желаний, которую я не слышала ни до, ни после. Она говорила, что Древо желаний – это воплощение великого и могущественного творца, того, кто способен изменить реальность по нашим желаниям – если он так решит. Творца, который по-настоящему отвечает на молитвы, в отличие от глухих ангелов.

– Творец... Это слово может означать многое.

– Я в таком же недоумении, как и ты. Я хотела узнать больше, но никогда потом не встречала ту старую женщину. Это главная причина, по которой я заинтересовалась религиями. – Алия почесала голову. – Да, и она называла его Каслас. Она говорила, что Каслас и Саклас – два лица целого.

– Как двуглавая змея. Подумать только, Падший царь – один из Двенадцати святых. Если бы инквизитор услышал это от тебя...

– Знаю. – Алия озабоченно кивнула. – Но, хотя они едины, они не совсем одинаковы. Как сказала мне та старая женщина, Саклас пишет наши судьбы, а Каслас их переписывает.

В лагере Крума зазвучали боевые рога. Они уже трубили раньше, видимо призывая воинов на позиции. Вероятно, второй раз был сигналом готовиться к нападению.

– Боюсь, придется отложить на другой раз обсуждение твоей страшной сказки. – Я поднялся со шлемом в руках.

– Переломай им кости, – сказала жена. – Как бы ни были страшны сказки, ничто не пугает меня сильнее мысли о рубади, бесчинствующих в моем доме. Если мы не справимся, кто знает, сколько людей умрет? Кто знает, сколько будет обесчещено?

Когда мы с ней встретились, она говорила, что никогда по-настоящему не чувствовала себя здесь дома. Что всегда ощущала себя чуждой. Это общее для нас, Странников. Но Алия никогда не покидала Семпурис, и ей больше нечего было любить. Когда выиграем войну, я покажу ей мир. Может быть, тогда она ощутит себя неприкаянной, как и я.

Я присоединился к своим заместителям на бастионе второго форта. Он стоял на холме, так что мы видели за полосой леса Дамав, где ждала орда Крума. Хотя Бал непрерывно палил из бомбард, рога Крума до сих пор не трубили сигнал к атаке.

Боевые ряды противника разделяли бесчисленные болота и заваленные лесом дороги. Может быть, мы слишком усложнили врагам проход. Иногда ухудшать условия для врага – ошибка. Например, не дав отступить, можно лишь подтолкнуть его к схватке насмерть – это, как ничто другое, способно пробудить в людях зверя. Или, может, они опасались червивой гнили. Или просто наблюдали и выжидали.

Главная составляющая победы в бою заключается в том, чтобы догадаться, о чем думает враг, и действовать не так, как он от тебя ожидает. Без сомнения, по ту сторону поля битвы Крум пытался разгадать мои планы.

– Капитан, можно на пару слов?

Хит такой бескровный и тихий, что я даже не заметил, как он втиснулся между нами. Мы с ним отошли в сторону, чтобы не слышали остальные.

– Меня кое-что тревожит, – сказал он.

– Двадцать тысяч варваров вполне могут тревожить.

– Может и один самоуверенный кровавый колдун.

– Ион?

– История Тревора лишь сильнее меня напугала. Ион просто погубит себя в такой схватке с солнцеглотателем. И Мара окажется между ними. Дай мне разрешение приказать, чтобы он не пытался удержать ее.

У Хита было мягкое сердце. Я этого не ценил, но ценил то, что, несмотря на мягкосердечие, он никогда не отступал ни от долга, ни от нашей цели.

Методы Иона меня иногда тревожили, но сейчас я решил довериться ему. Теперь не время сомневаться в нашем самом крупном активе.

– Ион, как и ты, заслуживает моего доверия. Он не станет подвергать опасности Мару. Но, если тебе так спокойнее, попроси его сохранять терпение. Действовать, только когда представится возможность.

Это было и без того очевидно.

Хит кивнул, отмахиваясь от кусачих мух.

– Капитан, ты не думаешь, что обстреливать их лагерь – неудачная стратегия? Может быть, стоит нацелиться на самих всадников?

– Если всадники испугаются за своих детей, они потребуют от командиров приказ к атаке. А поспешное наступление, предпринятое в отчаянии, для нас лучше, чем холодное и продуманное. – Я легонько похлопал его по плечу. – Ты же хочешь победить в этой схватке, Хит? Или хочешь остаться высоконравственным человеком в той канаве, где нас зароют, когда проиграем?

Прежде чем Хит успел открыть рот, загудел третий рог.

Земля задрожала от топота многих тысяч копыт. Улюлюканье рубади и боевые крики рутенцев зазвенели и взвились до небес, ставших такими ясными – всего пара легких облачков, – что сами ангелы теперь могли наблюдать за битвой. Били наши барабаны, задавая ритм огню аркебуз.

Несмотря на ужас кровопролития, звуки битвы были лучше всякой симфонии. С западной стороны орда Крума обогнула руины первого форта, остановилась у нашей траншеи, выпустила стрелы в аркебузиров и отступила. На востоке они прошли по узким, усеянным обломками тропам и вклинились в наш строй копейщиков и стрелков. Всадники с аркебузами остановились прямо перед копейщиками, дали залп и отступили вглубь своих рядов для перезарядки.

Тактика Крума была не менее продвинутой и адаптированной, чем у кашанской кавалерии. Вероятно, у него имелся определенный опыт, а также бывалые командиры. Я ждал, что он будет агрессивнее и попытается использовать численное превосходство, чтобы пробиться через наши ряды. Но, похоже, он умнее, чем я полагал.

– Передай Балу, чтобы направил огонь бомбард на всадников, – сказал я посыльному Компании, оказавшемуся под рукой. – Мы должны нарушить их строй.

– Да, капитан, – отозвался юнец и пустился бежать к бомбардам, в основном стоявшим на горе перед вторым фортом.

– Смотри! – Деметрий указал на арьергард правого фланга Крума, который отклонился и поскакал через болота далеко на запад, почти скрывшись из нашего поля зрения.

– Если только они не пересекут галопом озеро, я бы не беспокоился.

– В той стороне много деревень, – заметил Деметрий.

– Мы уже давно послали гонцов с предупреждением и о червивой гнили, и о наступлении Крума.

– Некоторые любят свою землю больше жизни.

Тогда они сами решили умереть за то, что любят, и не заслуживают ни капли сочувствия.

– Важно то, что западный фланг Крума редеет. – Я указал на наших стрелков из Компании и паладинов, храбро противостоявших всадникам Крума за горящими траншеями. Щитоносцы укрывали их от града стрел, и они стреляли из просветов между щитами. Получалось не слишком метко, но все же всадники Крума падали под пулями.

На единственном облаке в северном небе над горой Дамав замерцала звезда – Хит предупреждал Иона.

Ответ Иона пришел быстро:

«Михей идет на запад. Мара одна».

Михей выбрал странное направление. Но одинокий человек легко пересечет охраняемые болота. Он хочет убить меня и забрать Ану? И делает это из любви к Маре? Она его соблазнила? Затащила его в постель? Она всегда была умной. Всегда умела нашептать мужчине на ухо, как джинн, и заставить плясать под свою дудку, будто он сам это придумал.

Мысли об их близости отравляли мне кровь. Но я разберусь с Михеем и Марой позже, когда мы выиграем битву. Пока за ними присматривает Ион, а мы уверенно контролируем положение.

Врагу непросто нас уничтожить, но и нам непросто уничтожить его. Это будет изнурительное противостояние. Но все шло по одному из рассмотренных мной вариантов, что давало мне возможность наконец перевести дух.

26. Михей

Я заметил нависший надо мной глаз Иона и во второй раз не сумел его сбить. Хитрый шар уклонялся от моих молний не менее проворно, чем кусачие мухи от рук.

Внезапно, подобно бриллианту, в небесах замерцала туманная звезда. Надо полагать, Ион сообщал Васко о моих передвижениях. Я мог только надеяться, что в мое отсутствие они не попытаются захватить Мару. Учитывая, что ее охраняет Принцип и весь лагерь Крума, лучше выбросить ее из головы. Нужно сосредоточиться на убийстве Васко и спасении Аны.

Крум приказал правому флангу скакать на запад. Я предполагал, что он хочет отвлечь Васко и заставить его переместить часть войск на запад. Но на обход озера у Крума уйдет несколько дней, и его отряды будут отрезаны от обоза. И все же, учитывая крепкие оборонительные сооружения Васко на севере, я тоже попытался бы открыть второй фронт. Крум должен использовать численное превосходство, и лучше всего это можно сделать, расширив пока ограниченное поле боя.

Но мне следовало думать о собственной битве. Болота наверняка охраняются – Васко не дурак и вряд ли считает, что сам по себе рельеф местности может сдержать нападение. Крум проверит и эти болота, отправив небольшие отряды. Это поле боя, и мне надо помнить обо всех опасностях.

Я держался под прикрытием пыли, поднятой тысячами всадников Крума, мчавшихся на запад, и шел по отпечаткам копыт. Их было так много, что они слились и напоминали скорее следы повозок. Оказавшись в лесу, я шел по все более влажной земле, вонь застоявшейся воды и гниющей растительности усиливалась с каждым шагом. Грохот битвы превратился в песни тысячи одиноких птиц – просто шум. Аркебузы, бомбарды, стрелы, выкрики, барабаны и даже звон стали – все слилось в нестройную балладу.

Со временем к хору добавилось кваканье лягушек. Вскоре грязь уступила место воде, и я с трудом пробирался вперед. Влажный воздух прилипал к потной коже. Меня окружали заросшие пруды, и я подумал о чудовищах, которые могли в них скрываться, – равнодушных к битве, но не менее кровожадных, чем сражающиеся в ней люди.

Я обходил воду, часто цепляясь за ветки и стволы, чтобы оставаться сухим, и осторожно пробуя почву ногой, прежде чем наступить всем своим весом. Позже я сломал ветку и стал проверять путь впереди с ее помощью.

Оступившись, я едва не упал в сплетение корней, а попробовав перенести вес на другую ногу, чуть не свалился в тошнотворно зеленую воду. Неуверенно балансируя, я все же шел дальше.

Я перешел болото, затем еще одно и еще. Грязь облепляла меня по пояс. Я вылил жижу из сапог и шел уже по более сухой – по крайней мере пока – лесной почве.

Что тоже было опасно. Васко мог выслать патрули. Услышав топот скачущих лошадей, я насторожился и нырнул за дерево в надежде, что всадники, кем бы они ни были, меня не заметят.

Рубади. Ноги их лошадей были в грязи. Они тоже перешли болото, вероятно, чтобы держать Васко в напряжении и заставить выслать против них отряды, которые были так нужны ему в другом месте.

Но их задача меня не касалась. Оставаясь под прикрытием леса, я двинулся дальше.

Крики. Вопли. Визг. Где-то рядом. Мне следовало бы не обращать внимания и идти вперед. Но они доносились от скопления лачуг у ручья. Крики крестейцев, моих соплеменников. Людей, которых я поклялся защищать ценой жизни. Людей, ради спасения которых я завоевал Костану.

Но я не завоеватель. Больше нет. И все же...

Крики стали пронзительнее, будто чью-то душу вырывали из тела. Нужно было проигнорировать их, но я подошел ближе, спрятался за кустом и осторожно выглянул.

Рубади, только что промчавшиеся мимо меня, переходили от дома к дому и убивали всех внутри. Мускулистый варвар с копьем вытащил из хижины девушку. Черноволосую, как Элли. Ее родители распростерлись на земле, истекая кровью, кишки из распоротых копьем животов вывалились наружу.

«Лат мы принадлежим, и к ней мы возвращаемся», – прозвучали слова Мирного человека у меня в голове. Но битва – не время для оплакивания.

Должно быть, Васко давным-давно велел этим селянам покинуть поле боя. Но я по собственному опыту знал упрямство таких людей. Сколько ни предупреждай их о приближении врага, сколько ни умоляй бежать в укрытие, они остаются. И чаще всего погибают.

Но девочка, которую сейчас толкал рубади... она еще не была достаточно взрослой, чтобы принять такое решение. Она не заслуживала того, чтобы страдать из-за глупого выбора матери и отца. Она не заслужила, чтобы ее изнасиловали и убили семеро рубади и рутенцев. Ни одна крестейская девочка не заслуживает такой участи.

Я сжал кулак, направил в него огонь, бушующий в жилах, и раскрыл ладонь. Молния ударила в ближнее к варварам дерево, опалив его. Ветки и листья загорелись. На секунду раскаты грома заглушили все остальные звуки.

Я приготовил вторую молнию – на случай, если они не отпустят девчонку. Но они бросили ее на землю, вскочили на лошадей и умчались. Я вышел из укрытия и поспешил к девочке, оцепенело сидевшей между лужами крови от тел родителей.

– Беги на юг, – сказал я ей. – Беги и не останавливайся.

Это ее самый верный шанс выжить. Должно быть, она ровесница Принципа. Даже если побежит на юг, в пути ее ожидают десятки других опасностей. И все же что еще я мог ей сказать?

Девочка посмотрела мне за спину, и ее глаза распахнулись. В ее зрачках я увидел отражение человека с мечом.

Я увернулся как мог, но клинок угодил в правое плечо, прямо над железной рукой.

Я сжал кулак, открыл его и призвал молнию. Но на ладони вспыхнула лишь горстка болезненных искр. Я не мог набрать достаточно огня из своих вен, скорее всего, потому, что некоторые из них только что перерезали.

Плотской рукой я обнажил меч. Он принадлежал человеку, пытавшемуся сейчас меня убить. Или это просто призрак мечника, которого застрелил Принцип?

– Твой гром оказался весьма кстати, – сказал он. – Благодарю за то, что выдал свое местоположение.

– Я видел, как ты умер.

– Ты видел, как меня подстрелили. Это не одно и то же.

Спеша покинуть монастырь, я не заколол его для верности. Теперь меня преследовала та ошибка, а вовсе не призрак.

– Как я рад, что мы наконец сразимся в поединке, – сказал он. – Благодарю за то, что сохранил мой меч в целости, острым и блестящим. Я так боялся, что он потеряется. Это меч моего учителя. Он всему меня научил, в том числе и тому, как быть тихим.

Значит, вот почему я его не слышал. Он научился подкрадываться, словно невидимый, но вездесущий ангел смерти.

Мечник был даже выше меня. Я никогда не сражался с человеком выше ростом и теперь понял, почему выиграл столько поединков: не так-то просто отражать атаку сверху.

Он держал типично крестейский длинный меч, но неуклюже обхватывал рукоять, будто сжимал что-то иной формы. Острие меча было направлено мне в ноги – значит, он не привык к его весу. Я мог бы использовать это против него.

Подбородком он указал на рану в моем правом плече.

– Ты теряешь много крови. У солнцеглотателей такие очевидные слабости.

И вдруг он исчез.

И появился слева, клинок уже скользил к моей шее. Я поднял железную руку и отвел удар, затем быстро отступил.

– Впечатляет, – произнес он. – Никому еще не удавалось отразить этот выпад.

– Ты исчез. – Я поднял меч, чтобы прикрыть шею. По всей видимости, она находилась на самой удобной для него высоте. – Ты колдун?

– Наши глаза не видят мир таким, какой он есть. Мы всего лишь так думаем. Не нужно быть колдуном, чтобы использовать это. Нужна лишь техника.

– Этой технике учат в Шелковых землях?

Если так, что же еще он знает? Джауз показал мне, какими коварными могут быть жители Шелковых земель.

– В Шелковых землях даже не используют мечи. Они нужны только для церемоний.

– Я слышал об этом. – Я сменил стойку. – Тогда почему ты так хорошо обращаешься с ним?

– Некоторые придерживаются древних обычаев. – Он тоже сменил стойку в соответствии с моей. – Кто сохраняет знания и весь уклад жизни, даже если они уже бесполезны. В этом есть своя красота – но что может знать о красоте завоеватель?

– Я больше чем просто завоеватель.

Мирный человек научил меня видеть красоту слов. Но битва – не место для красоты. Сегодня мне придется быть только завоевателем.

Правое плечо ужасно болело, но я не мог на него отвлекаться. Я наблюдал за мечником и ждал удобного момента. Или, что еще лучше, если сумею предугадать и парировать его следующую атаку, у меня будет достаточно времени, чтобы контратаковать.

Но, если я его не вижу, нет никакой надежды предугадать его атаки.

Мечник исчез и появился в воздухе прямо надо мной. Я перекатился вперед, а он пронзил землю там, где я только что стоял.

Я по широкой дуге рубанул его в спину. Но к тому времени, как мой клинок достиг цели, мечник уже развернулся лицом ко мне и поднял меч на идеальную высоту для защиты.

Сталь поцеловала сталь, и по лесу завибрировал звон. Мечник присел и нацелился мне в ногу. Я заблокировал удар мечом, и одной лишь силой попытался убрать его клинок подальше от себя.

Но он был так же силен, как я, и использовал свою силу против меня. Когда он нацелился острием мне в грудь, я упал вправо.

Несмотря на боль, я успел поднять железную руку как раз вовремя, чтобы отразить удар. Обычно рука разрушала любой материал. Но в ослабленном состоянии, похоже, была неспособна даже на это.

Мы танцевали, скрестив клинки. Битва влилась в хор звуков, всего лишь одна из множества схваток. Я боялся привыкнуть к ритму. Боялся внезапного диссонанса, которым противник разрушит гармонию ударов. Я сам должен нарушить эту закономерность, а не он.

Отбив нисходящий удар мечом, я упал на землю и рубанул противника по ногам. Высокий мечник не успел вовремя отпрыгнуть и завалился на бок. Встав на колени, я попытался пронзить его.

Но, даже лежа на земле, он умудрился вовремя поднять клинок.

И тогда я сделал что-то или очень глупое, или гениальное. Бросив меч, я схватил запястья врага, прижал их к земле, залез на него и изо всех сил ударил головой в нос.

Из моих глаз полетели искры, а из его ноздрей хлынула кровь. Мне это понравилось, поэтому, несмотря на искры, я сделал это еще раз.

Мечник пытался сбросить меня, но я устоял. Затем он внезапно толкнул в другом направлении. Я слетел с него и покатился по земле, покрытой листьями, но успел схватить меч. Мы оба поднялись на ноги с клинками в руках. Я мог только надеяться, что он выглядит намного хуже меня.

Хрустнули ветки. Подошел еще один человек, нацелив на меня аркебузу. Хит, спасший мне жизнь целитель, которого мы пощадили. Еще одна ошибка, о которой я пожалею?

Он спустил курок. Я закрыл лицо металлическим кулаком. Мечник скользнул ко мне почти так же быстро, как пуля. Мне придется одновременно блокировать и удар его меча, иначе мне крышка.

Внезапно клинок вылетел у него из рук и пронесся над моим плечом, словно ракета. Громыхнула еще одна аркебуза, на этот раз позади меня.

На лбу мечника появилась кровавая дыра. Он упал ничком.

Хит выронил аркебузу и с ужасом смотрел на мертвого товарища. Я обернулся посмотреть, кто спас мне жизнь.

Это был Принцип. Он привалился к дереву, все еще сжимая дымящуюся аркебузу. Клинок мечника попал ему в живот. Мальчик пытался вытащить его, но у него не хватало сил.

Я вытащил его. Принцип опустился на землю, оставляя на коре кровавый след, и положил голову на выпирающие корни дерева. Из его живота, подобно лаве, извергалась кровь. Он выносил всю эту боль без единого звука. Посмотрев на меня, он произнес:

– Железный.

– Ты должен был остаться с Марой.

Я зажал его рану ладонями, но кровь все равно просачивалась. Тогда я посмотрел через плечо на Хита, стоявшего на коленях возле мертвого мечника.

Он не успел опомниться, как я сгреб его за воротник и подтащил к Принципу.

– Спаси его, – потребовал я, схватив целителя за горло. – Спаси его, или я вырву тебе глаза и заставлю съесть. Спаси его немедленно.

Хит посмотрел на рану Принципа и покачал головой:

– Я ничего не могу сделать.

– Этот мальчик не должен умереть. Тебе ясно?

– Я целитель. Я спас бы его, если бы мог. Но рана слишком серьезная.

– Он не должен умереть!

Моя слюна попала целителю на лицо.

Я стащил с Принципа рубашку. Меч попал в неудачное место и пронзил мальчика насквозь. Я ни разу не видел, чтобы кто-то выжил после такого. Тем не менее я зажал рану руками, надеясь, молясь, что кровотечение как-нибудь остановится.

– Нет. Только не это. Только не снова.

– Почему ты плачешь, Железный?

– Я не плачу.

– Нет, плачешь.

Хит воспользовался возможностью сбежать. Я не мог оторвать руки от раны Принципа, чтобы остановить его.

Мальчик кашлянул кровью мне на подбородок.

– Расскажи о нем. О моем отце. О Кеве.

Целый океан крови окрашивал мои руки и корни дерева. Что я мог рассказать о Кеве, кроме его боевых заслуг? Он был хорошим воином, но это ничего не значило.

– Я... я не знаю... Я не...

– Перестань, Михей. Тогда расскажи мне о матери. Скажи, что я родился не из костей.

Она отдала его Дворцу костей. Это он хотел услышать в свои последние мгновения? Потому что больше я о ней ничего не знал, за исключением того, что она злая женщина на службе у злого бога.

– Ну и ладно, – сказал Принцип, будто пожалев меня. – Ты показал мне, где находится сердце. Давай... Железный. Терпеть эту боль... не слишком приятно.

Он говорил так, будто вот-вот уснет.

– Сначала... дай мне... флейту.

Я достал инструмент из кармана его штанов и вложил ему в губы. У мальчика не было сил, чтобы играть как следует, и он начал насвистывать. Грустную песню, похожую на закат, который не хочет заканчиваться, но всегда кончается, оставляя после себя холод и одиночество.

– Ты... сыграй.

– Я не знаю мелодию.

– Просто... повторяй... за мной.

Он начал слабо свистеть.

Я взял флейту и поднес к губам. Я пытался воспроизвести грустную песню, которую он узнал от девушки из снов, но не понимал, какие отверстия закрывать, чтобы получать нужные звуки. Собрав все силы, Принцип положил пальцы на отверстия, а я дул. Вместе мы играли грустную песню из его снов, а в моей душе садилось солнце, мы остановились, лишь когда силы Принципа иссякли и он больше не мог шевелить пальцами.

Тогда мне осталось только плакать.

– Какое печальное зрелище, – донесся голос из-за спины.

Я повернулся и увидел черноглазую Элли. Она ухмылялась так широко, что могла вывихнуть челюсть. Вокруг нее мерцало обсидиановое сияние, контрастируя с приглушенной зеленью леса.

– Спаси ему жизнь, – взмолился я. – Прошу тебя.

– Все что пожелаешь, папочка.

Элли опустилась на колени и погрузила пальцы в кровь Принципа. Она написала руну в виде звезд и каких-то символов на его животе, затем накрыла рану ладонью. Когда она убрала руку, рана закрылась и руна слилась со шрамом.

– Ты кровавая колдунья.

– Я все что угодно.

– С ним все будет хорошо?

– С ним никогда не было все хорошо. Но он не умрет, если ты об этом.

Я закрыл лицо окровавленными ладонями и зарыдал от облегчения.

– Плачущий завоеватель, – мрачно усмехнулась Элли. – Утай тоже много плакал, но никогда не позволял видеть это своим женам или воинам. Я смотрела, как он льет слезы, когда вселилась в дронго. Это помогло мне узнать, как достучаться до его сердца.

Какое отношение ко мне имеет сирмянский завоеватель Костаны? Я решил не подыгрывать ей и вытер слезы, заменив их кровью Принципа.

– Ты нас обманула, – сказал я. – Зачем ты привела нас в Пендурум?

Она развела руками:

– За этим. Чтобы это произошло.

– Значит, тебе надо было привести Крума в Мертвый лес?

– А ты помог, верно? Ты сразил Падшего ангела и открыл путь. Помнишь, что я сказала о твоих добрых намерениях? – Ее ухмылка стала шире. – Вот теперь слушай выстрелы. И крики.

Они превратились в фоновый шум, почти неотличимый от других звуков битвы.

Правое плечо онемело. Все это время кровь не переставала течь, и на траве осталась красная дорожка.

– Я могу позаботиться и об этом.

Элли окунула палец в кровь Принципа и начертила руну на моей коже. Пока она шептала заклинание, вопли боли в плече превратились в тихий шепот.

Я набрал в кулак звездного огня и сформировал шаровую молнию, после чего с удовлетворением сжал кулак.

– Вперед, – погладила раздутый живот Ахрийя, – отец моего сына.

– Ты говорила, что боишься дочери. Что не приблизишься к Васко, потому что она где-то рядом. Ты и об этом лгала?

– И да и нет, – пожала плечами она. – Последние четыреста лет у нас с Таурви были сложные отношения. Но время от времени мы объединяемся.

– Объединяетесь?

– Увидишь. Ты не слишком-то обращал внимание на то, что происходит на самом деле, а, Михей?

Я всегда знал, что нельзя доверять этому демону. И тем не менее именно она даровала мне силу. Она только что спасла Принципа. Я нуждался в ее помощи, но должен был проявлять осторожность, чтобы не стать ее марионеткой.

Я поднял мальчика и прижал к себе. С тропы донесся топот лошадей. Когда я отвернулся, в небо вспорхнул дронго с похожими на капли крови глазами.

Я укрылся за самым большим дубом, а всадники проскакали мимо на заляпанных грязью кобылах. Я узнал их.

– Борис! Видар! – окликнул их я.

В кожаных доспехах, кольчугах и щитках с украшениями из кости и оленьих рогов эти двое выглядели так же свирепо, как любой рубадийский воин на поле боя. Они натянули поводья, заставив лошадей с визгом встать на дыбы, и рысью подъехали ко мне.

– Малак... что с твоим сыном? – спросил Борис, державший в руках наборный лук.

– Отвезите его обратно в лагерь, прошу вас.

– Мальчишка попал в беду? – Видар снял с седла веревку. – С ним все хорошо?

– С ним все будет хорошо, – ответил я.

Видар помог мне привязать Принципа к спине Бориса.

– Отвезите его к моей жене. И берегите их.

Я потуже затянул узел на боку Бориса.

– Столько крови...

Борис смерил меня горестным взглядом:

– Это только начало.

Я погладил ногу Принципа, жалея, что не смогу быть рядом, когда он очнется.

– Делай что должен и предоставь его нам. – Видар цокнул языком. – Нам лучше не задерживаться.

Его лошадь повернула обратно к тропе.

– Да пребудет с тобой Саклас. – Борис пришпорил лошадь и последовал за другом.

Я проводил их взглядом до болота, разделявшего лагерь и это поле боя, а затем сжал железный кулак, втягивая в него свой неистовый жар. Замысел Падших ангелов, на который намекнула Ахрийя... Был я его частью или нет, я не буду принимать его во внимание.

Я сделаю то, что должен был в тот день, когда работорговцы похитили Элли. Буду защищать тех, кто мне дорог, любой ценой, всеми силами, темными или светлыми. Я буду пить из глубин поющих звезд и уничтожу всех, кто посмеет встать у нас на пути.

Я не Мирный человек. Не сегодня.

27. Мара

Гору, в которой мы прятались, сотрясали выстрелы бомбард, в воздухе висела рыжая пыль. При каждом толчке я боялась, что пещера обрушится, но рубади заверили, что камень горы Дамав прочнее любого другого. По словам стражников, Принцип вышел помочиться, пока я спала, и я опасалась, что его может задеть шальным взрывом. Я боялась и за Михея, ушедшего в бой, и за Ану, где бы она сейчас ни находилась.

Я всего лишь узел страхов в обличье женщины. Так было с тех пор, как вернулся Васко. Он всегда заставлял меня бояться. Может быть, если он умрет, мне больше не будет страшно.

Или мои страхи уже победили? Может, я обречена так жить: с колотящимся сердцем вглядываться в темные углы, просыпаться среди ночи, не в силах снова уснуть, потому что во сне меня ожидают лишь кошмары, и повсюду слышать крики дочери, когда Васко сует ее лицо в огонь?

Но когда-то давно я была чем-то бо́льшим, чем узел страхов. Во мне теплилось нечто, зовущееся надеждой, и я чувствовала сладость ее обещаний. Я верила, что могу стать лучше. Я дала обет стать лучше, растила детей и пыталась быть доброй даже к незнакомцам. Я хотела учиться, и хотела жить, и улыбалась блестящим камням у реки так же, как и красивому восходу. Мир был садом, и меня еще не кололи его шипы.

Может, та, счастливая, я еще здесь, погребена под всеми этими страхами. Ранена, но еще жива. Или она умерла, как многие невинные. Может быть, мне больше никогда не будет хорошо, разве что в меркнущих воспоминаниях о женщине, которой нравилось улыбаться и мечтать.

Я задумалась, не так ли было и у Михея? Не чувствовал ли он себя погребенным под своим горем? Если я не способна помочь себе, вдруг удастся помочь ему? Он заслуживал немного доброты или даже тепла, разве нет? Но вот только... под всеми моими страхами скрывалось еще одно чувство. Будто на струнах души кто-то играет прекрасную мелодию, далекую, но полную обещания.

Аспария взяла меня за руку, выдернув из задумчивости, и пожала ее. Я пожала в ответ. Мы молчали. Мы обе знали, что можем лишь ждать у костра в пещере в коричневато-красных объятиях горы Дамав.

Принцип давно уже должен был вернуться, поэтому я поднялась, чтобы пойти за ним.

– Я уверена, что он просто не торопится, – произнесла Аспария.

– Почему его вообще выпустили одного?

– Если он достаточно взрослый, чтобы сражаться, то может и помочиться без помощи матери.

– Я должна пойти за ним.

– Я могу пойти с тобой, если это поможет тебе успокоиться.

Я кивнула. Крестейские манеры держали меня в стороне от этих лошадников. Я не влилась в их ряды, впрочем, как и она. Ее манеры были... Я не могла определить. Мне не хватало житейского опыта, чтобы понять, с какой яблони это яблоко.

Мы вышли из пещеры. В лагере царил хаос. Все дороги были запружены всадниками, рысью скакавшими к полю боя, они останавливались только возле кузнецов, прилавков с едой или древесных храмов, представлявших собой юрты у вечных дубов, окружавших гору. Лесные ведьмы сказали, что в этих дубах живут души древних.

Мы поискали Принципа среди вязов, где мочились все остальные, но его там не было. К горлу поднялась обжигающая желчь, а руки заледенели. Я задремала буквально на несколько мгновений, и он воспользовался возможностью сбежать. Нельзя было выпускать его из виду. Но, похоже, мальчишка заверил стражников, что только сходит помочиться, а раньше он никогда не лгал так дерзко.

Он выбрал именно этот момент, чтобы начать? Он... отправился на поле битвы? Или последовал за Михеем?

В окружении стольких всадников и лошадиной вони в голове у меня будто лопнул надутый мешок. Я начала заваливаться на бок, и меня подхватила Аспария.

– Надо вернуться в пещеру, – сказала она. – Я попрошу друзей его поискать. Они не такие бесполезные, как кажется. Я видела, как Борис с завязанными глазами выслеживает оленя. Он тогда выиграл кучу денег.

– Но что, если... если...

– Твоими «что, если» делу не поможешь. Здесь двадцать тысяч охотников. Он не мог уйти незамеченным. Его быстро и с легкостью найдут. Просто предоставь это нам.

Аспария подозвала мускулистого мужчину по имени Харл, в рогатом шлеме на голове. К его спине была привязана булава, а взгляд был суровым и хмурым.

– Ее сын пропал, – сказала Аспария по-крестейски.

– Сын Малака – наш сын, – ответил Харл. У обоих был тягучий акцент, только тянули они в противоположных направлениях. – Мы найдем маленького негодника.

Харл направился к скоплению воинов. Но я не могла вернуться в пещеру и отдыхать, пока Принцип где-то там.

– Я обыщу лагерь, – сказала я.

– Будет лучше, если...

– Аспария, прости, но я не могу сидеть спокойно, пока оба моих ребенка...

Аспария понимающе кивнула:

– Ладно. Я тебе помогу.

Я не могла ничего разобрать в лабиринте юрт, прилавков, сараев и конюшен, построенных в первые дни после прибытия. Лошади почти полностью загораживали обзор. Я просто случайным образом выбрала направление и смотрела в оба, надеясь увидеть Принципа, разглядывающего товары на прилавке или играющего с жеребятами. Мы подошли к скоплению прилавков, где продавались безделушки или снадобья, сулившие удачу в бою, и даже корни деревьев, якобы привезенные из Цесары, куда, по мнению здешних людей, пятнадцать лет назад сошел Саклас.

– Крестейка, – с идеальным произношением сказал седой лысеющий человек за одним прилавком. – У меня есть приворотное зелье. Одна капля в похлебку твоего мужа, и он всегда будет тебя удовлетворять.

– Я ищу сына. – Вонь его зелий щекотала нос. – Светлые волосы, кудрявый. Зеленые глаза.

– Не видел его. Но у меня есть отвар, который творит чудеса со зрением, и ты его больше никогда не потеряешь.

– Может, в другой раз.

Аспария тронула меня за плечо и указала на столб дыма над скоплением юрт вдалеке. Оттуда с криками бежали люди.

– Пожар, – сказала она.

Я потерла руки, молясь, чтобы Принцип отправился не туда. Молясь, чтобы пламя погасили, прежде чем оно распространится по всему морю юрт.

К назревающему хаосу добавились и другие крики, с противоположного направления. Мимо прилавков пробежала толпа, и, услышав, что кричат люди, другие тоже начали разбегаться, распространяя панику. Глаза продавца распахнулись, он выругался и поспешил вслед за потоком.

– Червивая гниль, – перевела Аспария и содрогнулась. – В лагере червивая гниль.

Я уставилась на землю. Выбирая между червями и огнем, куда отправился Принцип?

Странно, что червивая гниль пришла с северной части лагеря, которая тянулась к горному хребту. Ни в одной из деревень по пути не было червивой гнили. Но эта зараза известна своей внезапностью и разрушительностью.

Я продолжала смотреть в землю, боясь похожих на змей тварей. Я никогда не видела их своими глазами, но слышала множество историй и видела изображения в книгах, которые читала в монастыре.

Аспария потянула меня за руку:

– Оставаться здесь – безумие. Эти черви – враги самой жизни.

А если Принцип там, где черви?

– Ты иди, – сказала я. – Я еще немного его поищу.

– Я пообещала Малаку позаботиться о тебе и ни за что не позволю бродить тут в одиночку.

– Но...

– Мальчишка умен, разве нет? Уверена, он догадается убежать вместе со всеми. Нам нужно укрыться за тем огнем. Пламя отлично поджаривает червей.

Разумные слова, но я чувствовала себя эгоисткой, думая о своей безопасности, хотя Принцип не нашелся.

Что-то во всем этом казалось странным: пожар на одной стороне лагеря и червивая гниль на другой, случившиеся одновременно.

Я посмотрела на небо. В нем висел глаз, и его громадный красный зрачок глядел прямо на меня. Я впервые его заметила, хотя Принцип видел его много раз.

Красный Ион здесь.

Аспария тоже смотрела на глаз. Ион следил за нами. Это его рук дело. И может, Ион забрал Принципа.

– Мара.

Я обернулась и увидела кровавого колдуна возле древнего дуба. На нем был покрытый рунами халат, а с пальцев капала свежая кровь. Он не терял времени даром.

– Пойдем к твоей дочери.

Он зашагал к нам. Я схватила с прилавка бутыль с синей жидкостью.

– Тебя ждет семья. – Он показал мне открытые ладони. – Не нужно бежать. Не нужно сопротивляться. Позволь отвести тебя туда, где тебе следует быть. Ты одна из нас.

– Нет.

– Можешь отрицать сколько угодно, но это твоя тень. Она следует за тобой повсюду.

Аспария вытащила из-под мехового плаща кинжал с костяной ручкой. Я жестом остановила ее. Оружие не защитит от Иона. Васко хвастался передо мной его возможностями.

«Однажды он заставил солнце взойти на западе и зайти на востоке. Он – величайший кровавый колдун на земле, – говорил он, когда держал меня пленницей в комнате без окон под монастырем. – И у нас с ним общая цель».

– Что ты сделал с Принципом?

– Мальчишка меня больше не заботит.

В монастыре они забирали у него кровь. И даже вливали в него чужую. Я не поверила Иону ни на грош.

– Пойдем к Ане. Она скучает по тебе.

– Тогда верни ее.

– Ты одна из нас. – Он приложил сухую левую руку к сердцу. – Мне тоже было тяжело поначалу. Просто еще один голодный рот, бегущий от кровавой чумы и не понимающий, почему у него никогда не было дома. Каждому из нас знакома твоя боль. Меня спасли воспоминания. Я помогу тебе вспомнить, Мара. Ты бежишь от себя самой. Вспомнив, ты обретешь покой. Освободишься от оков рушащегося мира.

– Ты не хочешь, чтобы я вспомнила. Ты хочешь, чтобы я забыла свою дочь. – Я подняла бутылку, будто меч. – Ты хочешь, чтобы моя любовь к ней остыла и чтобы я любила только таких, как вы с ним. Но я никогда не позволю себя стать такой, как вы.

Он снова показал мне ладони. Они были пусты, как и его мольбы.

– Мара, ты же знаешь, что мы с ним не отступим. Ты только все усложняешь. А чем больше ты усложняешь, – он бросил взгляд на Аспарию, – тем сильнее пострадают другие.

Он начал волнообразно водить руками в воздухе. Кровь с пальцев оставляла в воздухе следы, будто на холсте. Руна, которую он начертил, засветилась, и из нее появилось облако.

Я бросила бутылку ему под ноги, разлетелись осколки, и синяя жидкость разлилась по земле.

– Бежим!

Я схватила Аспарию за руку, и мы бросились прочь по тропе, затем по другой – и дальше через пустую, заваленную сеном конюшню. Мы спрятались за большой юртой с узором из улыбающихся деревьев.

Я осторожно посмотрела за спину. Ион стоял неподалеку и чертил в воздухе новую руну. Из нее тоже выросло облако. Он выхватил короткий меч и погрузил в облако. Когда Ион его вынул, меч покрывало нечто, напоминающее мыльную пену. Михей рассказывал, как бросается огнем. Ион собирается бросить в нас пену?

Он никогда не причинит мне вреда, поэтому я предположила, что эта пена обездвижит или усыпит нас, подобно газу Хита.

Колдун приближался. Мы с Аспарией бросились к следующей юрте с узором в виде лошадей. Аспария все еще сжимала кинжал.

– Убери его, – прошептала я. – Ты играешь со смертью.

Она кивнула и сунула нож в карман плаща. Когда она отвернулась посмотреть на Иона, я вытащила кинжал и спрятала в рукаве.

«Какой обет ты даешь во имя Архангела?» – много лет назад спросил меня иеромонах, когда я стояла на коленях у алтаря, приложив руку к груди.

«Во имя Архангела я даю обет не причинять вреда ни мужчине, ни женщине, пока дышу». Что бы он подумал обо мне сейчас, увидев с кинжалом в руке?

Ион приближался с правой стороны юрты, поэтому мы бросились влево. Там нас встретил еще один Ион.

Оба они метнули в нас туман с меча. Но тот, что сзади, очевидно, был лишь зеркальной леворукой иллюзией. Я оттащила Аспарию назад, прежде чем ее коснулся туман, и промчалась сквозь фальшивого Иона к другой юрте.

– Это твоя подруга-варвар? – усмехнулся Ион. – Не хотелось бы, чтобы ты ненавидела нас еще сильнее, но я убью ее, если продолжишь все усложнять.

– Беги, – прошептала я Аспарии. – Прошу тебя. Дай мне разобраться с ним самостоятельно.

По ее башмакам полз червь. Прежде чем она успела закричать, я зажала ей рот. Я чувствовала, что они тоже иллюзия, как и фальшивый Ион. Иначе они уже проникли бы в нас.

Настоящим был только огонь, который Ион зажег на юге лагеря. Дым теперь застилал небо даже там, где стояли мы.

– Я пойду налево, – прошептала я. – А ты, как только он приблизится, направо, поняла? Беги и не останавливайся.

– Я не трусиха. Я не...

– Ты должна найти моего сына.

– Я знаю, что он тебе не сын.

– Он не моей крови, но он мой сын. Найди его, пожалуйста. Предоставь этого ужасного человека мне.

Ион вышел из-за угла слева, и Аспария бросилась вправо, прочь от нас. Я попыталась атаковать его, а затем свернуть в сторону, чтобы он не успел замахнуться мечом. Но Ион сделал то, чего я не ожидала. Он выставил плечо.

Оно врезалось мне в грудь, и ребра пронзила боль. Я отпрянула к шесту юрты и упала на землю, пока Ион рисовал в воздухе еще одну кровавую руну. На его мече больше не было тумана, поэтому, по всей видимости, ему нужно было наколдовать новое облако.

– Хит поможет унять боль, – сказал он. – И этот сон тоже.

Он подул на появившееся из руны облако, и оно поплыло ко мне, закрыв из виду. Но оно закрыло и меня от него.

Собрав все силы, я встала, но пригнулась пониже, чтобы глаз наверху не видел моих передвижений.

– Ион. – Я сделала голос нежным. Обезоруживающим. – Не делай мне больно.

– Я никогда не сделаю больно одному из нас. Позволь туману забрать тебя, Мара. Ты проснешься и увидишь лицо Аны, я обещаю.

– Ладно.

Кинжал скользнул из рукава в мою ладонь. Да простит меня Архангел. И я бросилась сквозь туман, подняв клинок, и ударила Иона в грудь.

Туман окутал меня мягкими складками. Но кинжал попал во что-то такое же мягкое. Плоть. Ион застонал и упал на спину, а я на него.

Он смотрел в другую сторону. Что-то отвлекло его. Слабые очертания Аспарии сквозь сонный туман казались призрачными. Ее руки светились, словно пронизанные светом звезд.

Ион содрогнулся. Он попытался оттолкнуть меня, но был слишком слаб.

– Васко был прав. Ты коварна. – Он кашлянул, заляпав кровью мою рубаху. – Я думал... ты приняла... обет.

С каждым словом из его рта выливалась кровь.

– Я обещала только защищать Ану и Принципа. Да простит меня Архангел.

Я выдернула кинжал, разбрызгивая красную кровь, и снова вонзила, прежде чем разум и руки отяжелели ото сна.

28. Васко

Возвращаясь из уборной, расположенной неподалеку от моей комнаты, я наткнулся в коридоре на человека. При виде него сердце чуть не выскочило из груди.

Не отбрасывающий тени священник Приам ухмыльнулся так широко, что мог сломать челюсть. Гнев вскипел в моих жилах, но я не позволил ему достичь языка.

– Чего тебе от меня нужно? – спросил я.

– Платы за все, что я для тебя сделал.

За поворотом коридора послышались шаги. Я не мог разговаривать с дэвом здесь, где нас могут увидеть. Поспешив к себе, я захлопнул дверь. Священник уже сидел на кровати, раскинув ноги, его вялый маленький член болтался под свисающим животом. Приам смотрел на картину, изображавшую апостола Партама и казавшуюся более кривой, чем обычно.

– Может, покувыркаемся в простынях, как в старые времена? – Его губы подрагивали от желания.

Я усмехнулся, хотя чувствовал себя далеко не таким бесстрашным, каким пытался казаться.

– Если это покроет мой счет...

– Не покроет.

Мрачный и низкий голос демона ударил по ушам сильнее любого выстрела.

Я схватил свою дрожащую руку и потер, как будто замерз.

– Давай оставим все прочее и перейдем к делу, Таурви. Я должен выиграть битву. А чего хочешь ты?

Голова Приама дернулась вбок, шея изогнулась под прямым углом.

– Я хочу, чтобы ты проиграл эту битву. Намеренно.

Я рассмеялся, но смех был наполнен дрожью.

– Нелепость. Проиграв эту битву, я потеряю все.

– Не все. И я постараюсь, чтобы ты потерял много больше, если откажешься выполнить мою просьбу.

– Значит, это просьба?

– Конечно. Я же не могу заставить тебя что-то делать. Не могу и причинять тебе боль – это против наших законов. Но зато я могу шептать. Нашептывать, пока ты и все, кем ты дорожишь, не окажутся висящими на высоких деревьях.

– Проиграть битву? Это даже не обсуждается. – Я собрал накопленную за всю жизнь храбрость. – А твои угрозы... твои омерзительные попытки меня запугивать, сыпать соль на старые раны... не подчинят меня твоей воле. – Я приставил палец к собственному лицу, как будто аркебузу, и улыбнулся. – Я сам подчиняю других, Таурви. Я подчинил себе экзарха Семпуриса и тебя подчиню, дочь Ахрийи. А теперь, если хочешь большего взаимопонимания между нами, дам тебе возможность высказать более разумную просьбу. Иначе разговор окончен.

Я моргнул – и на моей кровати сидел уже не священник Приам. Мара, в полной роскоши своей наготы, раздвигала ноги на моих простынях. Как я жаждал ощутить в руках эту грудь, мягкую, словно тесто.

– Я такая влажная от твоих слов, капитан, – сказала она сладким голосом Мары. Эта нежность из старых воспоминаний о нашей юной страсти. – Какой ты бесстрашный. Ничего удивительного, что все следуют за тобой. Я хочу, чтобы твое бесстрашие проникло глубоко в меня.

Дэв стремился использовать и мой страх, и мои желания. Но реальная Мара совсем скоро будет со мной. И как только она вспомнит наше единение, как только поймет, что оно связало нас сквозь миры и другие жизни, она пригласит меня не только в свою постель, но и в сердце. Наши души снова будут едины.

– Я ухожу. – Я направился к двери.

– Дай Кардаму Круму пройти, – сказал дэв, голос больше не звучал приторно. – Пропусти его жен и несколько сот всадников. Дай им пройти сквозь твой маленький лабиринт.

– Дать пройти мимо четвертого форта?

– Да. Пусть они войдут в сердце Мертвого леса. Сделай это, и ты больше обо мне не услышишь. – Она усмехнулась. – Хотя подозреваю, в будущем тебе может понадобиться моя помощь.

Нет, поскольку это связано с такими проблемами. Дать кагану Круму и его орде пройти сквозь мои сети вглубь Мертвого леса – не пустяк. Моя победа не будет полной, если я не подчиню его или не уничтожу. А частичной победе недостает блеска, который так нужен для укрепления моей слабеющей хватки.

– Но зачем? – не мог не спросить я. – Какое злодеяние ты замышляешь с этим язычником?

Мара потерла увлажнившуюся внутреннюю сторону бедер. Облизнула губы.

– Почему я должна тебе говорить? – Ее голос был слаще патоки, смешанной с медом. – Ты не хочешь делиться со мной, почему тогда я должна делиться с тобой?

– А Крум делился с тобой?

– Может быть. – Она шире раздвинула ноги. – Почему бы тебе не сунуть голову прямо сюда и не понюхать? Возможно, учуешь вонь гниющих корней.

Мне хотелось, поскольку она выглядела в точности как Мара. Но я пересилил и свой страх, и желание. Чтобы поймать меня, ей нужна приманка получше. Но мне все же требовалось поладить с этим созданием, чтобы она не разрушила все, что я с таким трудом создавал.

– Я его пропущу, – сказал я. – Но, как только пройдет, открою охоту на него и на его свору.

– Если получится. – Таурви рассмеялась с нотками легкости, смешанными с демоническими. – Я рада, что мы пришли к приемлемому соглашению. Надеюсь, я не отвратила тебя от будущих сделок.

Она говорила сейчас как купец. Но я слишком хорошо знал этот язык.

– Ты же дэв. Чего от тебя еще ожидать.

Я моргнул – и дронго выпорхнул из моего окна.

Придется подать это Деметрию и Иоматиосу как тактическое решение: мы откроем путь, силы Крума хлынут в лес между вторым и третьим фортами. А мы превратим котел в кровавую баню. Потом повторим и загоним их на территорию между третьим и четвертым фортами – но только несколько сотен, как мы и договорились с Таурви. Тогда я прикажу защитникам четвертого форта симулировать отступление, что позволит Круму, его женам и авангарду проникнуть в глубину Мертвого леса.

С точки зрения военного, этот план мог придумать человек, у которого ума больше, чем здравого смысла. Но, когда все поймут, что план не работает, я могу все переиграть, направив значительные силы на север от четвертого форта, пока мы не отгоним Крума. Мы вернемся на прежние, хорошо подготовленные боевые позиции, и я лично достану Крума в Мертвом лесу и уничтожу.

– Дерзко. – Вот и все, что мог сказать Иоматиос, когда я представил ему и Деметрию эту идею в проулке между замком и часовней форта. Я отозвал их в сторонку, подальше от чужих ушей, чтобы изложить план. – На мой взгляд, дела идут слишком медленно, – продолжал он. – Дадим неверным несколько лишних дюймов, и это ускорит их погибель. – В его глазах появилась тень фанатизма. – Благословен будь Архангел. Пусть кровь неверных оросит Мертвый лес, таково мое слово.

Деметрий был сдержаннее. Мальчишке не хватало опыта для оценки моего предложения, но от каждого его решения зависела жизнь тысяч людей. Должно быть, он думал об их женах, оставшихся в теплых рощах близ Тетиса, и что он не хотел бы сделать их вдовами.

– Но разве мы не выиграем при нынешнем ходе битвы? – спросил он. – Зачем рисковать хорошей позицией ради лучшей?

Молодой человек задал идеальный вопрос. Он умнее, чем я полагал.

– Сделав этот смелый шаг, мы могли бы покончить с битвой уже сегодня, – ответил я. – И при этом спасем жизни наших людей. Они вернутся домой к своим очагам до весеннего урожая.

– Единственный урожай, который вы соберете, – это души добрых людей, – сказал голос позади меня.

Обернувшись, я увидел Гонсало. В последнее время он был невидим и позабыт. Но вот явился, с десятью закованными в доспехи и вооруженными рыцарями-этосианами за спиной.

– Инквизитор, ты человек не военный, – отозвался я. – Я был бы признателен, если бы ты не подслушивал и не совался в наши дела.

– Так вышло, что я подслушал не только это. – Он ткнул в меня толстым пальцем. – Васко деи Круз, ты якшался с демонами. С Падшими ангелами. А план, который ты только что изложил, состряпан ради того, чтобы уничтожить Крестейскую империю и всех этосиан – и услужить Падшим ангелам.

Я усмехнулся:

– Что за дикая выдумка. Тебе бы пьесы писать.

– Я служу ангелам. – Он подал рыцарям-этосианам знак приготовить оружие. Они выступили вперед и направили на меня арбалеты. – Я никогда не запятнаю себя общением с актерами и Падшими ангелами, в отличие от тебя.

Как будто почуяв опасную свару, за их спинами возник Антонио Две Аркебузы с десятком солдат Компании за спиной. Он достал две аркебузы, а солдаты Компании направили оружие в спину Гонсало и рыцарей этосиан.

– Ты что-то сказал? – ухмыльнулся я, глядя на Гонсало, чей кривой нос напоминал рог, как всегда.

Но моя ухмылка тут же угасла: позади Антонио появились имперские паладины – десятка два – с арбалетами, аркебузами и копьями.

Язвительный взгляд Гонсало остановился на мне:

– Я сказал, что ты предатель и нечестивец, Васко деи Круз.

– Ты собрался поджечь бочку с порохом, – сказал я человеку, который был когда-то моим братом по рясе священника. – Хочешь, чтобы мы убивали друг друга, а не врагов?

– Это безумие! – выкрикнул Деметрий. Он кипел гневом и яростно смотрел на Гонсало. – Чем ты это докажешь, кроме пустых слов?

– Я наблюдал за ним, – ответил Гонсало. – Я знаю, что он гнилой изнутри. Я чуял это в его дыхании с того момента, как он вошел в часовню, чтобы поприветствовать меня. За картиной с изображением апостола Партама в его комнате вы обнаружите отверстие для наблюдения. Я видел, как он вошел и как беседовал с Падшим ангелом, который изменял форму тела с такой же легкостью, как вы меняете шлем. Они замыслили пропустить дикарей-рубади через линию нашей обороны.

– Опять пустые слова! – рассмеялся я, хотя уже понял, что теряю контроль.

Десять рыцарей-этосиан, дюжина солдат Компании и двадцать паладинов набились в узкий проулок между часовней и замком. Большей численностью и лучшей позицией обладали паладины, стоявшие позади. Командовал ими Деметрий.

Гонсало тоже понимал это. Он обратился к юному командиру:

– Этот человек – предатель. Он хочет открыть путь рубади, чтобы они разграбили наши земли. Во имя императора прикажи его арестовать. А лучше – немедля казнить.

– И это будет приказ о победе Крума, – парировал я. – Компания Восточных островов не станет сражаться на вашей стороне без меня. Не станет вас содержать. Ни медяка не бросит вам под ноги.

– Ты знаешь, что делаешь! – крикнул Гонсало. – Ты знаешь, что твое сердце черно, как обсидиан. Ты сжег лицо своей дочери. Ты знаешь, что делаешь, и продолжаешь лгать! Всем!

– Нет, это ты лжешь. И это ты пытаешься помочь Кардаму Круму, неся сомнения и мятеж. Не думай, что остальных так легко одурачить. – Я с такой силой ударил себя в грудь, что испугался, не повредил ли чего. – Моя жена – дочь этих земель. Кровь экзарха. Я прошел сотни миль и все поставил на кон ради этой победы. Как смеешь ты обвинять меня в таких немыслимых преступлениях?

Палец на спусковом крючке арбалета, нацеленного мне в голову рыцарем-этосианином, дрогнул. Как дрогнул и палец Антонио Две Аркебузы, чье оружие было направлено в затылок этому человеку. И за его спиной осталось много готовых дернуться пальцев. Все вот-вот взорвется, и кто тогда уйдет отсюда живым?

Деметрий поднял правую руку. Окинул всех собравшихся взглядом:

– В тот день, когда я принял командование легионом Семпуриса, я также узнал о гибели своего брата. Он пал, сражаясь с язычниками у Сир-Дарьи, с любовью к Архангелу и к имперскому пурпуру в сердце. Сам император Иосиас возложил мне на плечи свой скипетр. Собственноручно помазал мне голову тяжелой водой и объявил меня легатом – старое крестейское слово, но все же оно для меня что-то значит. – Он опустил руку, направил ее на меня, а потом на Гонсало. – Инквизитор Гонсало, ты арестован за ложные обвинения и за попытку подорвать наше единство в военное время.

Рыцари-этосиане отвели арбалеты от моего лица.

– Ты не можешь так поступить. – Гонсало скрипнул кривыми зубами. – Этот человек сговаривался с демонами!

– Схватить его и заковать в цепи, – сказал Деметрий. Когда мальчишка от меня отвернулся, я постарался продемонстрировать Гонсало свою ухмылку.

– Нет. – Гонсало в ужасе окинул всех взглядом. – Я не позволю этому служителю демонов разрушить нас изнутри!

Он выхватил из рук рыцаря арбалет, направил мне в грудь и нажал на спуск.

Бум. Пуля Антонио пробила челюсть Гонсало сзади и вышла через нос, снеся почти все лицо. Болт арбалета пронесся рядом с моим плечом и врезался в красный камень часовни.

Кровь в основном выплеснулась на хранившего до сих пор молчание Иоматиоса.

– Архангел явил нам свою волю, – провозгласил он, вытирая лоб. – Лжец получил по заслугам.

Деметрий убрал руки от ушей, хотя вряд ли они защищали его от колоколов, которые, должно быть, гудели у него в голове.

Я перевел дух, но не до конца.

Таурви смотрела на картину с апостолом Партамом в моей комнате. И знала, что Гонсало нас слушает. Выходит, она ждала меня перед дверью как раз по этой причине? То есть планировала все случившееся. Плела интриги внутри интриг. Кто знает, какие еще ловушки она мне приготовила?

Какой умный дэв.

Пока рыцари-этосиане оттаскивали прочь труп Гонсало, я остался рядом с Деметрием. Хотел поблагодарить его, но это значило бы признать, что он сделал что-то неверное, а не просто поступил так, как следовало.

– Ты говорил, что я не знаю, каково это – взбираться на гору, – сказал он.

– Что-что?

Я едва слышал из-за звона в ушах и не был уверен в том, что именно он сказал.

– Гора. Ты говорил, что я родился близко к вершине и потому никогда не знал, что значит карабкаться наверх.

– Да. Помню, я говорил.

Он указал на лужу, оставшуюся от Гонсало, где с кровью смешались клочья от кожи лица.

– Насколько выше я теперь забрался?

Мальчишка прямо у меня на глазах становился мужчиной.

– Теперь ты получил мое расположение. И я этого не забуду.

29. Михей

За листвой рощи вязов вырисовывались башни второго форта – красный кирпич на фоне бледного неба. Но я знал: чтобы добраться туда, придется миновать не только деревья.

Ноги болели от долгой ходьбы, а руки от поединка с мечником. Я уже не тот молодой человек, что пересек Юну, сгорая от желания сразиться с любым врагом Черного легиона. Но мне нужно было возродить в себе пыл и мастерство того юнца.

Конные паладины заметили, как я взбираюсь на скалистый уступ. Я даже не успел их сосчитать, а они уже нацелили на меня арбалеты и аркебузы с криками «Лазутчик!».

Я отмахнулся от пуль и стрел, а затем сотворил собственные и швырнул в них.

Лошади разбежались, а всадники поджарились в россыпи искр. Я влез на уступ. Один всадник уцелел и теперь размахивал боевым знаменем и трубил в рог на опушке леса. Я метнул в него молнию. Он превратился в уголь. Судя по грохоту копыт вдалеке, он успел передать послание.

Паладины прибывали, конные и пешие, все с какой-нибудь пурпурной деталью. Собирались и рыцари-этосиане с именами Двенадцати на доспехах, и стрелки Компании в более легких доспехах без опознавательных знаков.

Эти войска были обращены на запад в ожидании атаки с правого фланга арьергардом Крума, перешедшим через болота или объехавшим озеро. Но никто из рубади не собирался атаковать форт и открывать новую линию сражения, они больше стремились грабить близлежащие деревни и сеять хаос. Похоже, мне придется формировать новую боевую линию в одиночку.

Меня атаковала кавалерия и пехота. Я сотворил гигантский меч-молнию и пробился сквозь первый ряд, поджигая лошадей и людей, изжаривая плоть под доспехами. Одни кричали «Демон!», другие «Падший ангел!», но никто не побежал. Они нападали с трех сторон, пускали стрелы и арбалетные болты, палили из аркебуз. Моя железная рука, будто по собственной воле, отражала атаки, а затем отвечала громом, заглушавшим все звуки.

Кто-то бросил в меня глиняный горшок с порохом и зажженным фитилем. Я метнул в него молнию. Горшок взорвался в воздухе между нами, едва не сбросив меня с уступа, на который я только что забрался.

Я закашлялся от дыма и поднялся на ноги, весь перемазанный сажей. В ушах звенел колокол. Аркебузиры пробились сквозь дым и целились в меня с близкого расстояния. Я не смог бы отбить все эти пули.

Прежде чем они успели выстрелить, я направил указательный палец в небо. С безоблачного купола ударила красная молния и взорвала их. Ударная волна поджарила и половину людей позади, но при этом не коснулась меня.

Из кустов сбоку выскочил паладин. Я обнажил меч и проткнул его сквозь нагрудник. Затем зашагал вперед и прорубился сквозь следующий ряд с мечом в одной руке и хлыстами и копьями из молний в другой. Чем больше я убивал, тем горячее становился звездный жар внутри, будто я подкармливал свои силы душами павших воинов.

Меня атаковала следующая шеренга, в которой было больше мечей и копий. Как я хотел бы, чтобы они струсили! Как я хотел бы, чтобы они бежали и мне не пришлось убивать соотечественников. Но я сделал то, что сделал. Я дал им быструю, громкую, яркую смерть. Мой гром обуглил каждую травинку, каждый цветок и крупинку земли на поле боя. Молния больше не исходила из моей руки. Она по-прежнему исходила изнутри меня, но благодаря какому-то колдовству могла ударить откуда угодно. «Чем больше душ ты разлучишь с телом, тем больше у тебя силы повелевать молниями, – сказала Ахрийя. – Свежие смерти для Кровавой звезды всегда преимущество». Только сейчас я ощутил истинность ее слов, я словно подпитывал любовь ко мне темной звезды душами врагов.

Мои молнии наносили сверху прямые, точные удары, поджаривая только тех, кого я хотел. Я один был целой армией. Я уничтожил весь западный фланг крестейцев, звездный жар кипел в моей железной руке.

В звоне стали сердца содрогаются и стенают,

Угасают мечты, песни окровавленных глоток стихают.

Материнский плач темный ветер уносит прочь,

Уголек любви поглощает горящая ночь.

Пока я шел к стенам крепости, в раскалывающейся голове бились строки Мирного человека. Солдаты пускали в меня стрелы, я отмахнулся от них указательным пальцем, а затем провел в воздухе линию, перечеркнувшую этих солдат, будто слово на пергаменте. Из их тел вырвались красные молнии, разорвав на куски.

Горящая траншея оказалась достаточно узкой, а огонь низким, так что я ее просто перепрыгнул. Не увидев ворот, я ударил по красной стене с такой сокрушительной силой, что в камне появилась воронка. Среди густого дыма, вонявшего кровью, камнем и внутренностями, я шагнул в дыру и вошел во второй форт.

Во дворе жались друг к другу костлявые, покрытые грязью селяне. Должно быть, они не успели сбежать от орды Крума, и им не оставалось ничего другого, как прятаться здесь. Завидев меня, многие побежали в открытые южные ворота. Несколько человек рванули в другую сторону, а большинство опустилось на колени.

Грохот битвы за северной стеной стал громче и пронзительнее, стреляли аркебузы, скакали сотни лошадей. Похоже, Крум прорвал первую линию обороны Васко. Учитывая численность рубади, они наверняка захватят форт, тем более что я собирался очистить его от паладинов. Вскоре туменам Крума откроется дверь для штурма третьего форта.

Я повернулся к крестейским селянам:

– Через несколько минут здесь будут рубади. Если не хотите таскать кирпичи или лизать варварам яйца до конца своих дней, бегите и не оглядывайтесь.

Они молча смотрели на меня, как будто гадая, от чьего имени я говорю. Я сотворил молнию и ударил в пустое пространство за своей спиной, чтобы показать им. Они похватали детей и пожитки и побежали к южным воротам.

Я повернулся к замку и сразил паладина с ярко-голубыми глазами, который хотел застать меня врасплох, пока я сосредоточился на селянах. Затем отмахнулся от нескольких арбалетных болтов и метнул молнию в полдюжины рыцарей-этосиан, стрелявших в меня от часовни.

Я ворвался в заднюю дверь замка. Теперь следовало быть осторожнее. Если Ана внутри, ее случайно может задеть молния. Я сотворил кинжал-молнию, намереваясь использовать его только в ближнем бою.

В кухне пахло хлебом с маслом и вчерашним мясом, но кухарок не было видно. Я прошел через пиршественный зал, тоже пустой, нашел лестницу, поднялся и побрел по коридорам, распахивая каждую дверь, но находил лишь пустые комнаты с незаправленными постелями, пахнувшие потом и кожей.

В замке никого не было. Вероятно, Васко отступил в третий или четвертый форт.

А значит, придется преследовать его до края земли, если понадобится. Но усталым ногам и колотящемуся сердцу требовался отдых. Я сел на пол в самой большой спальне, прислонился к стене и на мгновение закрыл глаза.

Я стоял голым на стеклянном полу, покрывавшем пустой, сожженный огнем мир. Холод обжигал душу, но я не дрожал. Невидимый свет бурлил в моих жилах, согревая.

Над землей, будто крышка, нависала темная звезда. Вокруг нее вращался миллион мертвых миров и звезд, они мерцали и постепенно гасли.

Звезда пела мне о своей печали. О любви, которую поглотила в отчаянной жажде единения. О взрыве и одинокой, холодной смерти после наступления утра. И поэтому я смотрел на нее с жалостью.

А она смотрела на меня. С любовью. Из черноты выросли губы, с которых капала кровь, и каждой капли хватило бы, чтобы затопить двенадцать тысяч планет.

И этими окровавленными губами она улыбалась.

Внезапно у моих ног появились тела в роскошных восточных одеждах. Мужчины и женщины, молодые и старые, с застывшим на лицах ужасом. Я их узнал: гарем шаха Мурада, я всех их уничтожил.

Маленькая девочка, которую я утопил в ручье его дворца, лежала у меня на ноге, ее тело раздулось от воды. Из ее кожи прорастали красные тюльпаны – цветочный сад, растущий над мертвецом.

Улыбка Кровавой звезды становилась все шире, пока тела громоздились все выше; башни из тех, кого я убил, окружили меня, словно клетка.

– Брат.

В саду смерти стоял Зоси, мой шурин, в сине-золотых пасгардских доспехах.

Кровавая звезда послала ему поцелуй. Вниз полетел метеор зеленого огня, застыл в небе, как раскаленное солнце, и превратил Зоси в пепел вместе с остальными телами.

– Малак, – сказала женщина с прямыми ярко-рыжими волосами и золотыми глазами. Цвет ее глаз и волос мерцал, так же как образ. И каждый раз мою голову пронзала боль.

– Эй, Штормовой меч, – сказала Аспария, на этот раз тряся меня за плечо.

Я вскочил.

– Сколько я проспал? – Мне казалось, будто я пропустил важную встречу или тренировку.

– Я думала, ты ранен, – с облегчением выдохнула она. – Иначе кто предпочтет жесткий пол мягкой перине?

Она указала на кровать, где спали Мара и Принцип.

Мирный человек тоже предпочитал пол.

– С Марой все хорошо?

– Она наглоталась сонного тумана кровавого колдуна. С тех пор не просыпалась.

– Приспешники Васко не причинят ей вреда. Она проснется. – Принцип тоже поправится, если немного отдохнет. Но мне несдобровать, если Ион где-то поблизости. – Когда ты в последний раз видела кровавого колдуна?

– Когда тащили его хладный труп.

– Ион мертв? Ты уверена?

– Кинжал в сердце, конечно, я уверена.

– Это ты его зарезала?

– Нет. – Аспария указала на Мару, обнимавшую Принципа. – Она.

Мара оказала и мне, и себе огромную услугу. Васко будет оплакивать потерю сразу двух подручных в один день. Как я, когда забадар застрелил Орво и растоптал ногу Эдмара: тот мрачный день ознаменовал начало конца моего завоевания Костаны.

– Я помогла, чем сумела. – Аспария показала раскрытые ладони. Они слабо светились.

– Колдовством?

– Или чем-то вроде него. – Она пожала плечами. – Когда я увидела, что Ион загнал Мару в угол, мои руки просто... замерцали. Он уставился на меня, будто я демон на верхушке дерева. Маре этого хватило, чтобы заколоть его.

Если Ион боялся ее светящихся рук, то они заслуживают серьезного отношения. Может, она тоже солнцеглотатель, как я? Или это какое-то другое колдовство?

– Ты можешь еще что-нибудь, кроме как заставлять руки светиться?

– Нет. По крайней мере пока.

Может, силы придут к ней, когда это будет необходимо, как мои. Хотя, если она солнцеглотатель, ей нужно убивать людей, чтобы обрести силу. По неизвестным причинам Кровавая звезда любила убийства и вознаграждала убийц.

Мы можем обсудить это позже. У меня все еще много дел.

– Можешь найти мне бурдюк? – спросил я.

– С чем?

– Вода сгодится. И принеси мяса или сухарь... или что там едят ваши воины во время битвы.

– Ты понаделал здесь столько воронок – неудивительно, что ты проголодался. – Аспария положила руку на бедро. – Все еще собираешься их преследовать?

– Чтобы убить змею, нужно отрубить ей голову.

– Что тебе сделала эта змея?

– Васко запер мать моей дочери в комнате без окон на несколько месяцев, пока она не утратила всякую надежду. Пока даже религиозные гимны не перестали приносить ей утешение.

Аспария шумно выдохнула:

– Каждый из нас убил бы и за меньшее.

Она отправилась на поиски воды и пищи для меня.

Несомненно, некоторым людям следует умереть, чтобы другие были в безопасности. Тень Васко нависала над вселенной Мирного человека. Васко начал войну, из-за которой Мелоди лишилась руки и долго находилась вдали от семьи. Он приносил разрушение и боль. Если я спасу Ану и убью его, то помогу не только Маре, но и всем, кто обречен погибнуть в войнах, которые он начнет. Покончить с ним – единственный оставшийся мне праведный поступок. Я не мог свернуть с этого пути.

До тех пор пока один из нас не умрет.

Я взял гнедую лошадь, которую нашел у рубади, захвативших форт, поскольку коричневый цвет сливался с увядшими красками леса. К седлу из крашеной воловьей кожи я подвесил вьюк с сухарями, кумысом и водой. Затем перевел дух.

Грохот боя за южными воротами, через которые я собирался проехать, стал оглушительным. Крестейцы отчаянно пытались удержать третий форт, а рубади так же отчаянно пытались прорваться через него или обойти. С четвертого форта время от времени стреляли бомбарды Васко, а значит, скорее всего, он отправился именно туда. Некоторые пушечные ядра врезались в стены вокруг нас, другие оставляли воронки в земле.

Рубадийские целители использовали замок как лазарет. Прямо сейчас двое целителей тащили сквозь расколотую мной дверь кухни кричащего рубади со стрелой в бедре. Двор заполняли люди со всевозможными ранами: ожогами от кипятка, которым паладины поливали их со стен, ампутированными ногами и руками, пулевыми и осколочными ранами с красными и обугленными краями.

– Михей.

Похоже, Мара проснулась. Светлые волосы и медного цвета платье были заляпаны копотью и грязью.

– Я слышал, ты убила Иона.

– Я тоже слышала. – Она прикрыла рот рукой и зевнула. – Не могу в это поверить.

– Ты не помнишь?

Она покачала головой:

– Я помню только, как убегала от Иона. А потом бежала к нему с кинжалом в руке. Должно быть, он этого не ожидал.

– Ты сделала то, что не удалось мне. А я способен метать молнии. – Я посмотрел на широко распахнутые южные ворота, за которыми всего в нескольких шагах расстилались свежие поля крови. – Я должен идти. Мне нужно завоевать еще один форт.

– Погоди. На этот раз я должна пойти с тобой.

– Плохая мысль. Там поле боя, страшнее которого я еще не видел.

– Васко просто продолжит убегать от тебя.

– Значит, я продолжу догонять.

– Послушай меня, пожалуйста. Они знают, что ты налетишь на них, как буря. Ты уже показал свою руку, и Васко убьет Ану раньше, чем ты подберешься к нему. – Она содрогнулась, мысль была слишком страшная. – А я? – Она болезненно вздохнула. – Будет так же, как с Ионом. Они не ожидают увидеть у меня ядовитые клыки. Только я могу подобраться к Васко и убить его. И только тогда мы с Аной будем наконец свободны.

Она убила одного человека и уже планирует убийство другого. Она больше не мирная женщина. Она больше не вернется в горный монастырь и не закроется от войн, топящих мир в крови.

Она решила уложить своих врагов в изрытую воронками землю. Я уважал это желание и в каком-то нездоровом смысле даже восхищался им. Теперь она убийца, как и я. Мы стали ближе. Мне даже хотелось поцеловать ее, чтобы узнать, какова на вкус женщина-убийца. Темное сердце жаждет такого же, чтобы в аду не было одиноко.

И все же я жалел ее. Мне хотелось опустить свои черные стены и заплакать. Она не понимала, что этот путь не имеет конца. Убийство одного врага порождает новых, пока, чтобы чувствовать себя в безопасности, не придется хоронить целые семьи, уничтожать города, истреблять народы. Но тогда ты становишься той самой опасностью, которой когда-то боялся. Становишься тем, кто должен умереть, чтобы другие чувствовали себя спокойно. И где конец этим убийствам? Когда хоть кто-нибудь из нас сможет почувствовать себя в безопасности?

– Это твоя битва. – Я был всего лишь демоном, которого она воскресила, чтобы убить своих врагов. Какое я имею право удерживать ее? Я похлопал по седлу позади себя. – Запрыгивай.

30. Васко

Обосновавшись в четвертом форте, нависавшем над полем боя подобно красному титану, мы начали исполнять план с притворным отступлением. Крум водрузил знамена на башнях второго форта и теперь атаковал наши позиции у третьего, и я приказал пяти сотням солдат покинуть ряды и скакать в Мертвый лес, где им следовало ждать Крума. Таким образом, появилась свободная полоса, ведущая от второго к третьему и четвертому фортам, а затем вглубь древнего леса.

Я наблюдал, как Крум с женами скачет по ней во главе авангарда с развевающимися знаменами с изображением улыбающегося дерева. Похоже, он любит быть острием копья? Он вел войска сам, как императоры древности. Самая большая глупость, которую может совершить военачальник, хотя именно такая бравада, как правило, и вдохновляет людей идти на бой.

Пропустив Крума, я расплатился с Таурви, и это уменьшило бремя на моих плечах. Я надеялся, что она оставит меня в покое, но с дэвами ни в чем нельзя быть уверенным. Их трудно назвать честными существами, если выразиться очень мягко.

– Он хочет куда-то добраться, это очевидно, – произнес Деметрий, когда мы выглянули из башни.

– Пока за ним не могут последовать все тумены, это нам на руку. Если я вижу, как мой предводитель покидает поле боя, я тоже захочу так сделать. Будем надеяться, что им хватит ума ускакать в ледяные Пустоши.

– Кардам Крум и несколько сотен его лучших всадников все равно остаются в сердце нашей родной страны.

– Я загоню Крума в пустыню Демона, если потребуется. – Я сел в деревянное кресло и вытянул усталые ноги в кожаных сапогах для верховой езды. – Форт и командование на тебе.

Деметрий приложил руку к нагрудной пластине прямо над одним из четырех глаз Цессиэли.

– Мы перестроим боевые порядки по твоему совету. Отсечем хвост от головы. У меня хорошее предчувствие.

Это будет нелегко. Наблюдая с башни, я видел много отваги с обеих сторон. Дай человеку меч и отправь его сражаться с другим мечником – и узнаешь, кто трус, а кто зверь. Некоторые больше стремятся обрывать чужие жизни, чем уберечь собственную. Мы называем это отвагой, но «кровожадность» подошла бы лучше.

Солдаты Компании отлично себя показывали. Где бы ни стояли подразделения копейщиков и аркебузиров, воины Крума не могли прорвать их ряды, словно на полном скаку натыкались на железную стену.

Я смотрел, как двадцать воинов из Черного фронта вступают в схватку со спешившимися рубади, которые пытались обойти с фланга один отряд. Началась рукопашная. Бойцы Черного фронта уворачивались от стрел, а затем скрестили копья и мечи. Сталь запела о сталь, дерево о дерево. Битва то разгоралась, то затихала, но в конце концов воины Черного фронта уничтожили рубади, хотя к концу схватки их осталось только девять.

Так растянуть поле боя было не худшей идеей. Это позволило нам выигрывать больше стычек и быстрее. Потому что мы так закрепились, что скорость всадников Крума почти не имела значения. А вот его численность имела. На каждый проигранный бой нам нужно было выиграть четыре, а значит, мы должны быть в четыре раза лучше. Нелегкая задача против орды рубади и рутенцев, рождавшихся с луками и топорами в руках.

Вдалеке рубадийские лучники выманили отряд паладинов за пределы оборонительной линии. На солдат обрушился град стрел, и, хотя их доспехи и щиты обычно выдерживали множество залпов, большинство пало жертвой ошеломительной меткости, скорости и свирепости рубадийских лучников. Не успел я вытереть с глаз пыль, как десять наших бойцов из двух тысяч уже лежали на земле, утыканные стрелами, а враг не понес никаких потерь.

Рано или поздно математика обернется против нас. Надо перестроить позиции. Это принесет двойную пользу – отсечет Кардама Крума от его туменов.

Когда я спускался вниз по винтовой лестнице башни, наверх бежал имперский гонец, весь мокрый от пота. Он бежал так быстро, что половина ремней его доспехов расстегнулась и спадала.

– В лесу колдун. Убивает людей десятками одним щелчком черных пальцев.

– Опиши, на что он способен.

– Он порождает молнию. Убивает всех вокруг. Гром, падающий с небес.

Похоже на то, как Ион описывал Михея. Он идет за Аной и готов даже жертвовать соотечественниками ради того, чтобы ее вернуть. Я должен забрать ее с собой.

К этому времени, по моим расчетам, Ион либо готовится, либо уже исполняет план по захвату Мары. Мне понадобится его помощь, чтобы окончательно расправиться с Михеем Железным. Но я мог заниматься только одним врагом за раз. В хаосе битвы я должен быть собранным и сосредоточиться на том, что важно в данный момент, – победа над Крумом.

Я приказал привести Ану из ее комнаты в замке. Она взяла привычку сопротивляться мне по любому поводу, поэтому я разрешил связать ее и тащить, если потребуется.

Когда она появилась, без веревок и принуждения, я уже сидел на мерине. Сегодня она решила надеть красное, словно празднуя кровопролитие. Вероятно, наше. Высокий воротник скрывал большую часть ожогов, которые я оставил на ее лице, но ничто, кроме маски, не могло спрятать шрамы на нижней части щеки, хотя она и пыталась прикрывать их быстро растущими и абсолютно прямыми волосами цвета воронова крыла.

– Почему я должна идти с тобой? – Она не смотрела мне в глаза.

– Потому что я приказываю. – Я махнул Антонио Две Аркебузы, сидевшему на бешеном вороном коне. – Давай. Ты поедешь с ним, впереди.

Так ему будет легче ее схватить, если она надумает убежать.

– Мы только что перебрались сюда из другого форта. За стенами опасно.

Лучники на северной стене выпустили стрелы во врага, а затем вызвали подкрепление. Где-то неподалеку разорвалась бомба, тряхнув все вокруг.

– Я не должен ничего объяснять, – сказал я. – Полезай на коня.

– Хорошо, отец.

Она пробормотала что-то себе под нос.

Из двери замка вышла Алия с горничной. Ее крестейское пурпурное платье выглядело гораздо хуже, чем в начале дня, как и имперские штандарты, которые мы таскали из форта в форт.

– Ты уходишь опять? – спросила она. – Я думала, твоя цель – удержать форты.

– Этим может заняться Деметрий. У меня есть более важная задача.

Может, Деметрий и оказался умнее, чем я думал, но он все равно желторотый птенец. А если он не сумеет удержать форт? Выходит, я оставлял Алию на произвол судьбы. И Хита с Тревором, где бы они сейчас ни находились.

– Есть известия от остальных? – спросил я Антонио.

Он покачал головой.

Они взрослые люди, за плечами которых немало сражений, и сами о себе позаботятся. И все же могли бы и найти время на туманную звезду. Мое сердце и так уже ныло от беспокойства, я не мог нагружать его новыми тревогами.

– Ты тоже идешь, – сказал я Алии.

– Это обязательно? – простонала она. – Там от тел отлетают руки и ноги. Это ужасно.

Если сюда ворвется Михей, руки, ноги и тела в этих стенах будут поджариваться и плавиться. Такому жестокому ублюдку ничего не стоит сжечь Алию, хотя она не виновата в моих грехах.

– Лезь на коня, Алия. У нас нет времени.

В окружении четырех сотен закаленных бойцов Компании мы поскакали на юг. Люди во внешнем кольце держали горящие копья, чтобы жечь червей, если они появятся. Следопытам не составляло труда идти за Крумом и его авангардом по отпечаткам копыт, конскому навозу, помятым кустам и всякому мусору. В конце концов рубади придется остановиться, и тогда я отдам приказ их уничтожить. Мы превосходили их числом и вооружением, выучкой и дисциплиной, хотя их воинские таланты нельзя было не признать. Тем не менее я не сомневался, что мы победим в предстоящей стычке.

Нам нужно было лишь навязать им эту схватку, что оказалось не так-то просто. Крум куда-то спешил. И куда бы он ни направлялся, мне это не нравилось. В конце концов, все это замыслили дэвы. Лесные ведьмы, которых Таурви освободила из тайной тюрьмы в Никсосе, а Гонсало поймал и распял, тоже намекали, что здесь, в Мертвом лесу, что-то назревает. Зловещих предчувствий вполне хватало, чтобы держать меня в напряжении.

Как только солнце утонуло в бесконечном море деревьев, в небесах замерцала туманная звезда. Мои надежды увидеть друзей ожили. Но то, что я прочел, никак их не укрепило.

Звезда лишь повторяла три слова: «Ион, пожалуйста, ответь».

Хит искал Иона. Пока мы ехали дальше, я не сводил глаз с пылающего красного неба, надеясь, что Ион ответит и развеет хотя бы часть моих страхов. Но проходили часы, а ответа все не было.

Когда небо стало черным и холодным, последовательность букв изменилась:

«Тревор погиб. Пожалуйста, Ион, дай знать, где ты».

Я чуть не упал с лошади, кое-как сполз с седла, пошатываясь, дошел до скрюченного старого дуба, и меня вырвало горячим мясным супом на торчащие корни. Я рухнул на колени прямо в грязь и палую листву.

Алия подошла и положила теплую руку мне на спину:

– Что там сказано? Это Ион?

– Тревор. Он погиб.

Она ахнула:

– Васко, мне так жаль! Я знаю, он был твоим близким другом.

– Он больше чем друг. Он один из нас. Из нашего моря душ.

Алия достала кусок клетчатой ткани и вытерла рвоту с моего подбородка. Солдаты Компании смотрели, как я дрожу и плачу.

– Глупец, – сказал я. – Его всегда тянуло туда, где сильнее воняет смертью. Он не ценил свою жизнь так, как следовало. А теперь у нас на одну душу меньше, а их и так очень мало.

– Наверное, сейчас не время для таких вопросов, но, если он умер, куда уйдет его душа?

Очень своевременный вопрос. Он тяготил меня, словно гора, как, должно быть, и Алию.

– Я точно не знаю.

Судя по тому, как она замолчала и едва заметно вздрогнула, Алия, похоже, была разочарована или даже обеспокоена моим невежеством.

– Тебя это тревожит? – спросил я. – Но уж точно намного меньше, чем меня. Человек, спускавшийся с пирамиды, сказал, что это место где-то на земле, но, сколько бы он ни искал, так и не смог его найти. Он сказал мне несколько его названий. Араф. Гуф. Дом на холме. Но если то мое воплощение не нашло, куда уходят наши души, на что надеяться этому?

– Васко... тот человек, спускавшийся с пирамиды... он был совсем один?

– Один. И он был печален.

Бледное лицо Алии побледнело еще сильнее.

– Значит, из всех нас он спас только себя.

Я кивнул:

– Наконец-то ты поняла. Я следовал его путем и...

– И все это лишь для того, чтобы спасти себя. Все остальные, Странники они или нет, обречены.

От отчаяния меня бросило в дрожь.

– Он сказал, что у меня получится лучше, я должен постараться. Что на этот раз я должен спасти и других. И поэтому я верю, что это возможно, иначе зачем все? Зачем спасать себя, если я обречен на вечное одиночество? Кому вообще нужна вечность?

Меня снова вырвало, на этот раз на сухую кору дерева. Желудок угрожал очиститься и в третий раз, но уже был пуст, и из меня вытекла только слюна.

Алия вытерла мне губы.

– Муж мой, ты ведешь этих людей на бой, верно?

Я кивнул.

Она сжала мои холодные щеки.

– Они смотрят на командира, ревущего, как девчонка, из-за единственной смерти, хотя многие из них оплакивают гораздо больше друзей. Я не слишком в этом понимаю, но не думаю, что это вдохновит их сражаться упорнее. А мы вряд ли можем выйти против лучших воинов кагана Крума без сильного, бесстрашного командующего.

Она была права. Шок от потери Тревора отравлял мне душу, но не должен был отрывать от насущных дел. Если я хочу спасти остальных – Алию, Мару, Хита, Иона, – надо выиграть и эту битву, и многие другие.

Алия помогла мне отряхнуться, и я вернулся на тропу и взобрался на коня. Щеки до сих пор были мокры от горьких слез.

Я жестом велел следопытам скакать впереди. Мы продолжили преследовать Кардама Крума при мрачном свете тонкого месяца.

В какой-то ужасающе темный час следопыт прискакал обратно, взметая едва различимые листья и грязь.

– Крум нашелся, – сказал следопыт, мальчишка не старше пятнадцати лет, живший в этом лесу. Его волосы скрывала шапка из листьев, а серый конь в ночи напоминал призрака. – И весь его авангард тоже, на юго-западе.

Я повернулся к Двум Аркебузам. Ана сидела впереди него с мутным взглядом, словно эта погоня была для нее пыткой лишением сна, которую применяла Инквизиция.

– Выстроиться боевым порядком, – сказал я Антонио. – Мы ударим с четырех сторон. И никакого отступления, пока мы не увидим труп Крума собственными глазами.

– Или он увидит твой, – пробормотала Ана, прикрыв рот рукой.

– Что ты сказала, дочка?

Она не стала повторять. Не важно – слова предназначались лишь для того, чтобы позлить меня.

Как только Крум погибнет, рубади будут сражаться только за свою жизнь, а в таких обстоятельствах люди наиболее опасны. Я мог бы позволить им спешно уйти на север и перебить, пока они в панике скачут сквозь Мертвый лес. Сражаться с перепуганным тигром, спасающимся бегством, лучше, чем с загнанным в угол.

Когда Антонио передавал мой приказ бойцам, я видел слишком много усталых, испуганных и подавленных лиц. Рубади сражались свирепо и коварно, а нам предстояло еще много схваток и здесь, и у четвертого форта. Мои люди должны быть на высоте.

Я откашлялся, хотя это не облегчило боль, поселившуюся в душе после известия о судьбе Тревора. И все же пусть и хриплым голосом, но я должен поговорить с ними. Должен напомнить, за что сражается саргосская Компания в этом чужом, залитом кровью лесу.

Я распрямился в седле, чтобы казаться выше.

– Мы глубоко в лесу, в окружении сов и лис. Паладины нас не слышат. И это хорошо. – Я взглянул на Алию. Если бы она знала саргосский, следующие слова ей не понравились бы, но я должен был сказать их тем, кто будет сражаться и умирать за нас этой ночью. – Мы будем править их страной. Каждый из вас будет богаче тех жирных ублюдков, что расхаживают по Ладони, раздуваясь от гордости, потому что какой-то их предок сотни лет назад завоевал какую-то землю или как следует вылизал задницу императору. – Я заработал несколько смешков. – Саргоса... – Я похлопал себя по груди. – Это куча дерьма. – Раздался искренний смех. – Мы не отравлены гордыней, как все остальные. Кому какое дело, откуда мы родом? Важно лишь то, что мы зарабатываем каждый кусок, который кладем в рот. Мы добываем трудом каждый медяк, на который покупаем хлеб или трахаем потаскух. Или трахаем хлеб, если он с маслом, а мы не видели берега много лун. – Это вызвало всеобщий бурный хохот. – Сегодня я потерял любимых друзей. Мы все потеряли. Давайте почтим их память как подобает. Давайте убьем этих вонючих дикарей. И пусть каждый из нас станет царем Крестеса!

Должно быть, Крум слышал наши выкрики. Не важно. Его разведчики наблюдали за нами все время, галопом уносясь прочь каждый раз, когда мы сталкивались с ними. Они будут готовы. Теперь они знают, что и мы готовы.

Мы разбились на четыре группы. Три отделились: одна устремилась на запад, две – на восток, причем одна из восточных групп должна была развернуться и ударить по врагу с юга.

Зарядив аркебузы и прочтя молитвы, мы атаковали Крума.

На поляне, заросшей влажной травой по колено, мы врезались в его передние ряды – наши лучшие воины против его лучших – при свете нескольких факелов и усохшей луны. Я занял позицию на возвышенности вместе с Антонио, Аной и Алией и наблюдал, как наши опытные аркебузиры стреляют в такт единственному барабану. Они уничтожили большую часть передовой линии лучников Крума, и, пока те перезаряжали, наши копейщики поскакали вперед и вступили в схватку с всадниками рубади.

К этому моменту западный и восточный отряды тоже атаковали. Вскоре к ним присоединится и южный. Крум по глупости позволил отделить себя от основной массы войска и окружить. Рано или поздно кто-нибудь принесет мне его голову.

Усеяв поляну мертвыми лошадьми и рубади, мы поскакали вперед и схватились со второй линией Крума у вонючего болота. Здесь было зеленее, чем во всем остальном лесу. Слишком много зелени для зимы. Меж черных ив, покрытых жутким светящимся лишайником, висели узловатые лианы. Корни мангровых зарослей напоминали извивающиеся щупальца, а воздух отравляла вонь от гниющих листьев и плесени. Темная застойная вода даже не отражала жалкую луну, висевшую над нами, показывая вместо нее тусклый спиралевидный узор.

Я снова занял позицию на возвышенности, откуда мог следить за битвой при свете седельных фонарей. Болотистая почва лишила и нас, и воинов Крума возможности двигаться быстро. Наши восточные и западные отряды вовлекли всадников в ожесточенный ближний бой, и сталь звенела о сталь, пока южные и северные отряды палили из аркебуз с дальнего расстояния, не желая месить грязь.

– Это он, – указала куда-то Алия. – Крум. Но... что он такое делает?

Должно быть, она обладала острым зрением. Мне пришлось подъехать к самому краю и долго щуриться, чтобы увидеть кагана. Он стоял в центре яблока, с которого мы снимали шкурку, на участке сухой земли посреди болота.

Двенадцать жен стояли у него за спиной, склонив головы. Крум что-то держал в руке, темное, неясное, змеевидное.

– Что это у него? – спросил я.

– Корни, – ответила Алия.

У нее на удивление зоркие глаза.

– Он молится, – добавила Ана. Похоже, и у нее зрение нисколько не хуже. – Должно быть, именно этого он и хотел все это время.

Мне вспомнился наш разговор на вилле в Тетисе о том, что подарить Круму. Похоже, его не интересовали дары этого мира, лишь нечто из иного мира, который он так отчаянно хотел призвать.

И в животе у меня зародился страх, такой же черный, как поглотившая нас ночь. Безумец не смог бы объединить столько племен рубади и завоевать окруженный железными стенами Пендурум. Крум стоял посреди битвы с какими-то корнями в руках не потому, что так велела ему вера. Он видел своего бога. И дэвы тоже хотели этого. Пока кровь его орды окрашивала болото, я задыхался от ужаса.

Раздались крики – пронзительные и истошные. В первых рядах нашего южного отряда взорвался один воин Компании. Из его лица и живота вырвались черви и быстро поползли по лианам и грязи к другим людям.

Я и моргнуть не успел, как черви напали на четверых молодых солдат Компании. Они разорвались пополам от шеи до паха и выпустили целую волну быстро растущих червей, жаждущих новой живой плоти. Мы готовились к этому. Каждый боец выхватил из мешка бутыль и кремень, разлил по земле масло и поджег все что можно. Костры не могли как следует разгореться из-за сырости, но пламя хотя бы не гасло. Занятые в ближнем бою отряды прекратили сражаться и ускакали под прикрытие стрелков, продолжавших палить по рубади. Враг осыпал их стрелами в ответ, пока черви ползали по полю боя или с визгом сгорали в слабом огне.

Но черви лишь отвлекли нас от чего-то гораздо более страшного. Перед Крумом с женами появилась сияющая черная дверь с аркой наверху. Ее покрывали призрачные зеленые руны, подобных которым я никогда раньше не видел. В гавани Коварных отмелей я твердо усвоил, что, если откуда ни возьмись вдруг появляется дверь, лучше в этом месте не задерживаться.

– Антонио, ты самый меткий стрелок среди нас. – Я указал на Крума, который все еще держал свои древесные корни перед дверью. – Убей его, чтобы мы могли поскорее убраться отсюда.

Антонио слишком увлекся, глядя то на землю, то на медленно открывавшуюся дверь. Так же как и все остальные.

– Антонио!

Он посмотрел на меня:

– Он слишком далеко, капитан. Нужен целый отряд, чтобы была хоть какая-то надежда.

– И он у тебя есть.

Антонио свистнул и щелчком пальцев подозвал нескольких воинов, охранявших нас. Некоторым из них пришлось перескакивать верхом или перепрыгивать пылающее масло, окружавшее наши позиции.

Антонио спешился, оставив мою дочь одну в седле, и встал вместе со стрелками у самого края уступа, лицом к полю боя внизу.

Я тоже спешился и приказал Ане слезть с лошади. Она неохотно подчинилась, по всей видимости больше страшась надвигающегося хаоса, чем меня.

– Заряжай! – скомандовал Антонио.

Каждый стрелок насыпал порох на полку аркебузы, а затем набил дуло порохом и шариками пуль. Все это они утрамбовали шомполами. Те, у кого потух фитиль, разожгли его кремнем.

– Готовьсь!

Все взвели курки аркебуз.

– Цельсь!

Они подняли длинноствольные аркебузы на плечо и прищурились, глядя в прицелы.

Я заткнул уши пальцами, Ана и Алия последовали моему примеру.

– Пли!

Девять аркебуз выстрелили в унисон.

В теле Кардама Крума появились дыры.

Но он не упал. Он даже не опустил руки и не выронил корни. И из пулевых отверстий не выходила кровь, только дым.

А потом, как я и надеялся, вверх по его ногам поползли черви и забрались в отверстия, проделанные аркебузирами. Подходящий конец для кагана. Но Крум не взорвался новыми червями. Наоборот, черви исчезли вместе с его ранами, оставив после себя лишь чистую, неповрежденную кожу.

Червивая гниль, исцеляющая человека, вместо того чтобы убить, – пожалуй, самое странное из того, что я видел за долгую жизнь.

– Заряжай! – снова скомандовал Антонио. Аркебузы были скорострельные, так что стрелкам нужно было только положить в ствол новую пулю.

– Цельсь!

– Пли!

Они проделали в Кардаме Круме новые дыры. И снова черви заползли по его ногами и запечатали раны.

– Он не человек, – сказала с лошади Алия. – И все это не человеческое. Васко, надо уезжать отсюда.

Светящаяся черная дверь открывалась и становилась выше и шире, показывая то, что находится по другую сторону. В том мире был день, хотя сияние солнца казалось каким-то недобрым. Там тоже имелся лес, только перевернутый. Деревья свисали с красных облаков, их корни дышали. Среди ветвей призрачно светились зеленые светлячки, вращаясь по идеально ровным орбитам.

В глубине моего сознания зазвучали странные песнопения, прорастая сквозь мысли, как сумрачные лианы. Я едва успел отвернуться, прежде чем они начали застилать мне глаза, будто потусторонние песни превращались в картины, слишком перегруженные смыслом, чтобы понять их.

Открывавшейся двери, червивой гнили и бессмертного кагана было вполне достаточно для того, чтобы понять, почему многие солдаты Компании предпочли бежать, а не выполнять приказы и сражаться.

– Труби общее отступление, – сказал я. – Всем скакать обратно в форт.

Прежде чем Антонио успел это сделать, ударил гром, хотя дождя не было.

Караульные у огненной стены взорвались синим и золотым светом, их дымящиеся тела разлетелись по земле. Антонио и его стрелки повернулись к новому врагу. Не успели они выстрелить, как гром грянул снова.

Красные молнии прочертили их нагрудные пластины, разрывая грудь. Поджарили их изнутри. Лицо Антонио стало черным как уголь, а потом превратилось в пыль и взорвалось.

Я не понимал, кто кричит. Ана бросилась вперед, пытаясь убежать.

Но я еще не сгорел только потому, что она находилась близко.

Я схватил ее за руку и притянул к себе. Она кричала и вырывалась, и мне пришлось взять ее за горло.

Я даже не видел Михея, только дымящуюся смерть и неизвестные глубины тьмы. И посреди всего этого стоял ангел, будто луч света за стеной горящего масла. Мара.

– Мама! – пронзительно крикнула Ана.

Мара перешагнула через огонь и подошла к нам.

– Отпусти ее, Васко.

Я взглянул на Алию, которую так милосердно пощадил Михей. Ее лошадь попыталась рвануть вслед за остальными и теперь металась между огнем и краем уступа, где стоял я. На лице Алии было написано потрясение, она дрожала, а по щекам и платью стекала почерневшая кровь Антонио.

– Сюда, Алия. – Я попытался схватить поводья ее лошади. – Прошу тебя, Алия, давай поближе.

Ее лошадь пронеслась мимо меня. Я ухватил поводья и натянул изо всех сил. Затем сбросил Алию с лошади, продолжая удерживать Ану. Моя жена упала в грязь, что, похоже, немного привело ее в чувство. Она поднялась и спряталась у меня за спиной.

Пока мы не отходим от Аны, Михей нас не убьет.

– Отпусти нашу дочь и возьми меня, – сказала Мара. – Ты ведь этого хочешь?

Я обшаривал взглядом темные ветки кипарисов в поисках человека, пытающегося убить меня.

– Мама, – прохрипела Ана, я слишком крепко сжимал ее горло, чтобы она могла сказать что-то еще.

– Посмотри на меня, Васко. – Мара сделала шаг вперед. – Отпусти ее. Она достаточно настрадалась. Я займу ее место рядом с тобой. Я буду такой, какой ты хочешь. – Она приложила руку к груди. – Я... я вспомнила.

– Неужели?

– Да. – Они кивнула и печально улыбнулась. – Я помню, как зазвучала музыка. Как в море замерцали колонны. В тот день тебя выбрали, чтобы ты поднялся на пирамиду. А меня не выбрали. И впервые в жизни нас разлучили. Это было больнее смерти.

Ее слова разбередили вечно гноящуюся рану.

– Ты была половиной моей души.

– Я ею и осталась. – Она шагнула ближе.

Теперь я чувствовал ее запах. Она пахла холодной, погруженной в отчаяние горой, лишенной милой невинности и нежной любви. За пятнадцать лет без страсти, которую мы когда-то делили, я стал пахнуть не лучше – как бесконечно черная и безжалостная пустота пещеры в глубине океана.

Я хотел вернуть Мару. Я хотел ее сильнее всего на свете. Даже сильнее, чем победу, которая больше не была победой. Нас привело сюда неведомое зло внутри Кардама Крума. А теперь зло Михея угрожало покончить со всем, со всеми последними надеждами, даже едва теплящимися.

Нельзя позволять ранам и желаниям лишать меня разума. Один неверный шаг – и Михей превратит нас с Алией в пепел, который развеется тошнотворным болотным ветром.

– Ладно, – сказал я. – Сначала подойди ко мне. Тогда я отпущу Ану.

Мара сделала, как я просил, и взяла меня за руку. Между нами пронесся разряд, и я вздрогнул. Затем последовало успокаивающее тепло – жар, обещавший воссоединение, как когда она держала меня за руку в последние мгновения прошлой жизни, перед тем как я начал недельное восхождение на черную пирамиду.

Я выпустил Ану. Девчонка задыхалась, пытаясь набрать больше воздуха. Я убрал руку с ее горла.

– Мама.

– Уходи.

Мара махнула в сторону далекой темноты.

Ана поцеловала ее в щеку и побежала к зарослям, где скрывался Михей Железный.

Я крепче сжал руку Мары, и она жалостливо улыбнулась. Я увидел в ее широко распахнутых глазах свое отражение. Я снова был ребенком, взбирающимся на черную пирамиду, нависавшую над нашей жизнью. Но на этот раз я не отпущу Мару. Я не позволю разорвать свою душу. Наконец исцелюсь от раны, которая высосала из моей жизни весь свет. Мара забрала не только половину моей души, но и половину сердца, а с ней и всю мою любовь. У меня не осталось ни капли даже для собственной дочери, не говоря уже об остальном человечестве.

Довольно. Теперь я стану нормальным. Больше не чудовище, просто человек, как любой другой.

– К-к-кинжал, – заикаясь, прошептала мне на ухо Алия. – В-в-в ее рукаве.

В ладонь Мары скользнул кривой клинок. Костяная рукоять поблескивала даже в темноте.

Я оттолкнул Алию. Мара попыталась ударить меня меж ребер. Я перехватил кинжал прямо перед тем, как он вонзился в грудь. Он порезал мне пальцы и ладонь и стал скользким от крови. Я отталкивал его, все время глядя в отчаянные и печальные глаза Мары.

Она давила на нож всем своим телом. Я пятился, продолжая сжимать руку Мары, как будто она давала мне жизнь.

И каким-то образом у самого края уступа я споткнулся.

И мы полетели вниз.

31. Михей

Всплеск принес облегчение разрывавшемуся сердцу. Они упали в болото. Я молился, чтобы Мара не ударилась о камень или не порезалась о выступающий острый край. И чтобы все это случилось с Васко.

– Твоя мать умеет плавать? – спросил я.

– Никогда не видела. – Ана потерла дрожащие руки. – Но она рассказывала, что в детстве плавала в реке.

Я указал на девушку, которую защищал Васко. Она выглядела ровесницей Аны и даже была похожа на нее, в темноте различать их было непросто. Ее пурпурное платье выглядело бы уместно при дворе императора Ираклиуса, не будь оно залито кровью. Она стояла на четвереньках и заглядывала за край, куда только что упали Васко и Мара.

Ана схватила меня за руку:

– Не трогай ее. Пожалуйста.

Я и не собирался. Я всего лишь показывал. Но, может, мне следует быть осторожнее.

Нельзя было терять времени. Мы поспешили по заросшему колючками склону вниз, к болоту, идя против потока отступающих солдат Компании. Пришпоривая лошадей до полусмерти, они в ужасе смотрели на меня.

Но не все отступали, поскольку Васко не отдал такого приказа, и у края болота сражение продолжалось. Отчаявшиеся копейщики и аркебузиры в цветастой саргосской одежде из последних сил сопротивлялись самым рьяным воинам Крума, многие из которых носили плащи с изображением улыбающегося дерева. По земле к кустарнику подбирались пожары, и целые заросли лиан уже пылали, а деревья горели, будто факелы в ночи.

Ана вскрикнула, схватила меня за руку и привлекла внимание к массе червей высотой с лошадь. Я провел по ним диагональную линию, воздух пронзила золотая молния и ударила в землю, поджарив всех червей и оставив за собой еще один пожар, самый жаркий из всех.

– Молодец, – сказал я.

– Т-ты тоже, – ответила Ана.

В этот момент на далеком облаке в темных небесах замерцали огни. Туманная звезда. Бесконечно повторяющаяся короткая последовательность.

– Ты можешь прочитать? – спросил я.

Она покачала головой:

– Могут только Васко и его друзья – Странники.

Оставалось только молиться, чтобы это не были хорошие новости для Васко.

Раздались крики. Отряд Компании, только что отбившийся от рубади и спасавшийся бегством, видимо, был застигнут врасплох; солдаты почти одновременно взорвались червями, создав еще одну извивающуюся массу. Я ударил по ней, на короткое время превратив ночь в день, но остановить червивую гниль было невозможно. Она сожрет всех, кто остался. И все же черви, казалось, не интересовались рубади. Странно.

Мы шли дальше к болоту. Ана не сводила глаз с земли, а я смотрел вперед. Я отбил шальную пулю металлической рукой. Бой у болота был слишком яростный, я никак не мог разглядеть Мару или Васко. Поверхность воды оставалась темной и спокойной. Они утонули?

Водя взглядом по воде, я случайно бросил его на открывающуюся дверь. Мне достало ума не заглядывать в нее, но все же охваченная ужасом часть души жаждала увидеть, что находится по ту сторону, как будто там ждал ответ. Но ответ на что? На отравляющий меня страх? Нет, он мог лишь усилиться.

Лучше не видеть. Я не мог надеть на глаза повязку, поэтому просто отвернулся, но вдруг заметил, что Ана завороженно смотрит туда.

– Не надо. – Я взял ее за подбородок и повернул к себе. – Что бы там ни было, это не предназначено для наших глаз и разума.

– Тогда почему Крум хочет это увидеть?

– Не знаю и не хочу знать. Давай сосредоточимся на поисках твоей матери. Что бы ни происходило, не смотри на дверь.

Ана кивнула. Я смахнул очередную пулю, просвистевшую у ее уха. Я с радостью взял бы в свое войско солдат Компании, которым хватало безумия сражаться в такой обстановке. Жаль, что они почти наверняка погибнут тем или иным ужасным способом.

Земля была слишком заболоченная для лошадей, поэтому все спешились. Мы быстро миновали еще одну шумную схватку, на этот раз между двумя мечниками Компании и ухмыляющимся рубади с двумя копьями. Я поставил бы на рубади, хотя и не собирался ждать окончания битвы. Взяв с трупа копье, я проверял им почву впереди. Меньше всего сейчас хотелось бы провалиться в болото.

– Михей, смотри, – сказала Ана дрожащим от надежды голосом и указала на жен Крума.

Высокая вооруженная женщина доставала кого-то из болотной воды. Я выругался, увидев, что это мужчина.

Другие жены тоже это заметили и окружили облепленного грязью и мхом Васко деи Круза. Вот так ему предстояло умереть в нашем мире? Я мог лишь надеяться. Я молился, чтобы его остановили здесь и сейчас и он бы не совершил того, что сделал во вселенной Мирного человека.

И я молился, чтобы Мара тоже выбралась из болота. В кои-то веки на молитву ответили: другая жена Крума вытащила ее из грязи.

– Мама. – Вздох облегчения Аны был тихим и тяжелым.

Островок, где они стояли, располагался перед дверью, ставшей настолько широкой, что я уже не мог не обращать внимание на странные отсветы, которые она отбрасывала на болото. Свет был нездешний, и то, что он освещал, сияло не так, как обычно. Это было сияние вращающегося черного солнца. Как будто сам свет был живой, не только с душами, но и с каким-то смыслом. Я не мог не заметить перевернутое дерево и измученные человеческие лица, покрывающие его ствол. Не мог не слышать, как эти запертые души вопили гимны в далеких, клокочущих пустотах моего разума.

– Нужно убираться отсюда.

Страх стал таким тяжелым, что я боялся не вынести его. Он напомнил о том, как Ашери взяла меня на тот алмаз в небе, с лицом ангела Михея на внешней оболочке. А внутри лежало нечто еще более ужасное: самое странное сочетание живых существ, и клубящаяся тьма, и неизбежность в сердцевине, которую мне пришлось глотнуть.

Ана указала на узкую тропинку, протянувшуюся по воде. Оглядевшись, я не увидел другого пути к острову. Тропинку охранял десяток самых свирепых, покрытых костями и шкурами воинов Крума.

Хорошо, что они считали меня другом.

Когда мы подошли, они расступились. Но не перед нами. Из чащи вышла лесная ведьма, одетая больше в листья, чем в шерстяную ткань, с древним лицом, морщинистым, словно кора. Прежде чем я успел заметить, она приложила тощий палец к моему лбу – и только тогда я почувствовал запах древесного масла.

– Радуйся и веселись, – сказала она. – Теперь черви тебя не захотят.

Она помазала маслом и лоб Аны.

– Было бы неплохо, если бы это случилось чуть раньше, – заметил я.

Мы пробрались по узкой тропинке на остров, теперь весь залитый светом из другого мира. Мара и Васко, которых держали жены Крума, отводили взгляды от двери. Но каган и его жены смотрели прямо туда. Что бы там ни находилось, ради этого они и прошли весь путь.

– Уходите! – закричала нам Мара. – Оставьте меня.

– Мама! – ответила Ана. – Кроме тебя, у меня ничего нет.

– Я забираю свою жену, – сказал я. Свет был теплый. Он шептал моему телу, каждое пятнышко было темно-ярким, так не похожим ни на один из известных мне цветов. – И я убью его.

Я указал на Васко. Он выглядел очень странно в отблесках света, стекающая по тунике грязь постоянно меняла цвет.

– Боюсь, что нет. – Крум повернулся к нам, баюкая в руках корни дерева, словно ребенка. Они и формой напоминали младенца. – Живой он гораздо ценнее для меня.

Я мог понять его точку зрения. Васко – ценный заложник. Кагану нужны пленники, чтобы обменять на захваченных паладинами рубади. А кто может быть ценнее вражеского командующего?

Но война Крума ничего не значила для меня, только война Аны и Мары. И сейчас у нас была самая верная возможность победить. Я хотел призвать молнию или послать стрелу, но Васко стоял слишком близко к Маре, и его окружали жены Крума.

– Отойдите от него, чтобы я мог его поразить. Я не стану просить дважды.

Я убил бы их всех, если бы это спасло Ану и Мару. Но если начну убивать, они тоже окажутся в опасности.

– Смотрите, – сказал Крум.

Из двери выпорхнула зеленая буква. Я взглянул на существо, зависшее над порогом в перевернутом лесу, где облака пузырящейся крови рождали деревья. Оно было размером с гору и напоминало младенца с торчавшими изо рта щупальцами. Я сказал бы, что оно имело тысячу оттенков зеленого, но на самом деле цвет был иным, которого я не знал и не мог назвать. Вместо волос у него на голове росли мертвые лианы, и среди колючек порхали черные бабочки. Странные буквы вылетали из бездонных ноздрей, пока оно пело в моих мыслях свое имя: Каслас, переписывающая реальность.

Ана отвлекла меня:

– Не надо туда смотреть, помнишь?

Я с облегчением кивнул, и сводящие с ума гимны в голове стихли.

– Саклас! Саклас! – закричали рубади, когда зеленая буква ударила одну из жен Крума. Она зарделась от восторга, как юная хористка.

– Держитесь подальше от букв, – сказал я, когда из двери выплыли новые, пульсирующие, как звезды.

Женщина, поглотившая первую букву, выскочила вперед и затанцевала среди букв, будто это были лепестки на ветру. В нее вошло множество букв. Она менялась, но я не мог понять как, каждая перемена стирала старое из памяти.

– Что происходит? – прошептала Ана.

– Буквы. – Я не мог объяснить нечто столь странное. – Они поменяют тебя самым неожиданным образом. И ты не будешь помнить, какой когда-то была. Никто не будет помнить.

– В одном ты ошибаешься. – Крум смотрел прямо на меня.

Несколько букв пролетели мимо нас в болото, мерцая, как зеленые светлячки.

– Это те же буквы с горы. Я хорошо их понимаю. – Мне приходилось одним глазом следить за буквами, чтобы ни одна не попала в нас, а другим за Васко, чтобы тот не воспользовался моментом. Не так-то просто делить внимание, и я жалел, что у меня нет других глаз, как у Иона.

– Буквы-существа, которые ты убил в горах, и правда были хаотичные, – сказал Крум. – Но эти буквы – дар Сакласа. – Он указал на дверь. Я не хотел смотреть. Образы перевернутого дерева и существа, жившего там, и так опутали мой разум своими колючками, хотя я видел их лишь мельком. – Эти буквы меняют тебя лишь так, как ты желаешь, – продолжил Крум.

Если они совсем другие, почему же выглядят точно так же, как хаотические буквы? И если Круму так нужны эти буквы, зачем же он настаивал, чтобы я убил существо, создающее их?

– Это ты призвал то существо в горах, ведь так? – спросил я.

Крум пожал плечами:

– Мы его не призывали. Мы просто открыли не ту дверь, потому что находились не в том месте. Мы ошиблись не в первый раз. Но здесь, на пороге Первого леса... – он ухмыльнулся, – мы наконец преуспели.

Жена, танцевавшая с буквами, подошла к Круму. Я пытался задать себе те же вопросы, что задавал об Аспарии после ее неудачного купания: насколько она отличается от окружающих? Но эта жена оставалась похожей на них. Она оставалась рубади и внешне, и по поведению.

Крум смотрел на нее, будто на райское чудо. Я никогда не видел, чтобы он так на кого-то смотрел, но я мало его знал. Однако до сих пор он холодно относился к женам. А с этой изменившейся женщиной казался мальчишкой, пораженным первой любовью.

– Батар, – обнял он жену. – Мне никогда не надоест наслаждаться твоей красотой.

Ана схватилась за голову и застонала.

– Что такое? – спросил я.

– Батар... это имя его первой жены. – Ана испустила еще один болезненный стон. – Она умерла.

И снова стон.

У меня тоже болела голова каждый раз, когда призраки прошлого проплывали перед глазами.

Все это просто ужасно. Крум со своими древопоклонниками может танцевать среди букв сколько ему вздумается, но я хотел увести Мару и Ану подальше отсюда. И хотел, чтобы Васко был мертв, мертвее не бывает.

В моей черной руке проснулся огонь невозможно далеких звезд. Я поднял ее и сотворил голубую шаровую молнию у нас над головами.

– Кардам Крум, отдай мне эту женщину. – Я указал на Мару. Ее по-прежнему держали жены Крума.

Крум даже не посмотрел на мою молнию.

– Она может идти. Как и вы все. Но только после того, как узрите.

– Михей, прошу тебя, уходи, – крикнула Мара с искаженным от боли, заляпанным грязью лицом. – И пожалуйста... позаботься об Ане и Принципе.

– Мама... – По щекам Аны текли слезы. – Когда же это закончится? Когда мы сможем просто быть вместе, в мире и покое?

– Когда-нибудь. – Теперь Мара тоже плакала. – Не теряй надежды.

Пока мы переговаривались, другие жены Крума тоже начали танцевать с буквами, похожими на вихрь осенних листьев. А после показывали себя мужу. Их вид обжигал мой разум. Все они были одинаковые. Все стали Батар.

Они всегда выглядели одинаково, почему меня это так удивляет? Их изменила магия, но сделала это давным-давно. И все же я знал, что это случилось сегодня. Знал, что мои воспоминания фальшивы, и поэтому так сильно болит голова.

Васко тоже схватился за голову от боли. Но больше никто не сопротивлялся. Древопоклонники, похоже, пребывали в полной гармонии со своим богом и с тем, что он делал с женами Крума в ответ на их молитвы – или скорее его молитвы, – и с тем, что все они стали копиями его первой жены.

– Я больше не буду грустить, – сказал Крум. – Если одна умрет, останется еще много.

Я не погасил голубую молнию. Она до сих пор грозно висела над нами, хотя ее магия не могла сравниться с магией двери. Я мог разрушать, но не мог ничего изменить. Не мог дать человеку двенадцать копий истинного желания его сердца и утешить.

В моем сердце пронесся шепот: если дверь дала Круму то, чего он хотел, что она даст мне?

Я посмотрел на дверь. Перед мысленным взором возникло видение. Кровавая луна над Голубыми куполами Костаны, где я на коленях молил о прощении. Ираклиус вышел из Лабиринта и сел на мой трон. В тот день он заковал меня в цепи.

Но вместо того чтобы подчиниться, я указал на него. Молния испепелила его с ног до головы, и он упал замертво всего через несколько минут после возрождения.

Я потопил все галеры его сына штормом, вызванным с Кровавой звезды. Затем сокрушил жалкое сопротивление забадаров и завоевал Сирм до самой Сир-Дарьи. На следующий год я повел миллион воинов в пустыню Зелтурии и стал первым этосианином, осадившим латианский священный город со времен Базиля Разрушителя. Только я победил.

Я был и есть Зачинатель. Я испил из чаши и создал мир заново.

Нет. Зачинатель – отродье Хаввы. Спящей. А я не слуга злу.

Меня захватило другое видение. Шел дождь. Я только что принял путешественника, назвавшегося растерганцем. Мы дали ему угловую комнату с плохим замком, который я не мог починить с тех пор, как кузнец застукал меня флиртующим с его женой.

Пока я вытирал пыль, заплакала Элли. Я пошел проверить и застал в ее комнате растерганца. Он держал ее обернутыми в ткань руками. И он был не один. Я умолял не трогать ее. Я даже отдал им все серебро, хотя они все равно перевернули все матрасы на случай, если мы что-то утаили. Я последовал за ними через болота до их галеры. Я на коленях умолял вернуть Элли, но растерганец пнул меня, и я упал в воду.

А потом я щелкнул пальцами. Молния с небес ударила в него и убила. Увидев это, остальные разбойники вернули Элли и всех, кого похитили, и теперь умоляли пощадить их.

Когда они гребли к горизонту, оставив все, что пытались украсть, я прикончил их оглушительным взрывом.

Я защитил души тех, кем дорожил. Я испил из чаши и больше не был слаб.

Это была самая сладкая участь. В таком мире я хотел бы жить. А всего-то нужно войти в дверь, и Каслас, Древо желаний, отнесет меня туда. Перепишет реальность только для меня.

Но как же эта реальность? Кто защитит Ану, Мару, Принципа? Кто будет сражаться с Компанией Восточных островов и империей, чтобы спасти семью какого-то незнакомца, кроме человека, которому больше нечего терять? Неужели я брошу их, когда больше всего нужен?

Как только я отвел взгляд от двери, осознание других судеб усилилось. Сердце охватило адской тоской. Каслас хотел, чтобы я вошел в эту дверь, но что, если его обещания – всего лишь сладкий обман? Что, если все это – очередная шутка, сыгранная богом с человеком?

Я знал, что это не шутка. Каслас показал мне множество знаков, что его сила истинна. Обещание было правдивым, но все же здесь и сейчас близкие люди нуждались во мне. И только я мог им помочь.

Но что все это значит по сравнению с возможностью снова быть с Элли?

«Мы всегда будем ощущать потерю, когда утратим то, чем дорожили, даже чуть-чуть. Скорби сегодня, дочь моя. Но завтра цени то, что осталось».

Вспоминая слова последней молитвы Мирного человека за Мелоди, я отвернулся от соблазнительного света из двери. Прошло не больше мгновения.

– Да пошло оно все!..

Я потянулся за рукой Аны.

Но ее уже не было рядом.

– Ана?

Она бежала вперед. К двери и буквам.

– Ана! – кричала ее мать. – Ана, остановись!

Она стояла рядом с потоком зеленых букв, выходящих из двери. Я устремился вперед, чтобы остановить ее, но путь преградил Крум. Он схватил меня за руки и попытался повалить на землю. Я толкнул в ответ, но он был невероятно силен. Я не успею его побороть. Я даже не мог пошевелить рукой, чтобы сотворить молнию.

– Ана! – крикнул я. – Не подходи к ним!

– Это должно произойти.

Когда Крум открыл рот, я увидел в глубине его горла извивающихся червей. Он не был человеком, и сила его не была человеческой.

Ана посмотрела на меня. Я видел в ее глазах презрение, которое она питала к себе все это время. Она рассказывала о нем раньше, в трактире в Гиперионе. Рассказывала, как собственный отец обжег ей лицо. Конечно, она ненавидела себя. Отец мог так поступить только с дочерью, недостойной любви и стоящей не больше куска угля.

– Ана! Не надо! – кричала Мара, когда Ана входила в поток букв. Мара билась в руках жен Крума, но они ее не выпустили. – Дочка! Пожалуйста, не надо!

Буквы окружили Ану шаром изумрудного света. Я не мог ее спасти. Не мог спасти никого из них. Я не спас Элли. Не спас Мириам. Не спас отца. Не спас мать. Обладая всем могуществом в мире, я не мог спасти никого из любимых.

Мирный человек, чьи слезы стекали по седой бороде на пергамент, прекрасно это понимал.

Нет воли усмирить перо судьбы.

Ничьей молитве здесь тебя не удержать.

Врат жизни приказом шаха не открыть.

И даже Хисти неподвластна смерти длань.

Он написал эти строки, когда умирала Лунара, его любимая.

Но я не Мирный человек. Я Михей Железный. И не стану мирно плыть по течению. Я не покоряюсь судьбе – я побеждаю ее. Я разломаю перо судьбы пополам или умру, уничтожая врагов.

– Хватит.

Я выдернул черную руку, раскрыл ладонь и направил на Крума тонкий красный луч. Его грудь взорвалась пеплом и пламенем, черви завопили. Но каган улыбался, будто боль доставляла ему наслаждение. Из земли вырвались черви и устремились в дыру, проделанную молнией в груди Крума.

Бросив его, я побежал к зеленому светящемуся шару вокруг Аны. Нужно вытащить ее. Нужно спасти от того, что замышляет Каслас. Я протянул руку, зеленый свет стал ослепительным и поглотил меня.

Я стоял в Первом лесу, но он больше не был перевернутым. Черные колонны деревьев с вырезанными на стволах лицами поддерживали красное небо. С верхушек за мной наблюдали глаза. На ветвях сидели гиганты всевозможных странных форм с телами из ангельского металла, такого же темного, как моя рука. Падшие.

У некоторых была чешуя, сверкавшая, как черные бриллианты, у других прямо из глаз вырастали рога. У кого-то головы были на животе, а у кого-то одни головы росли из других. У некоторых имелась сотня языков, у иных – ни одного. Одни, казалось, никогда не заканчиваются, другие даже и не начинались.

Такие же странные существа окружали подножия колонн, будто молились. У них были продолговатые головы, тонкие, как тростинки, конечности, а глаза свисали с подбородков. Они распевали, ходя по кругу.

Мое сердце задрожало. Я был здесь чужаком. Я сделал шаг, и нога погрузилась в землю, черный песок мельче пороха. Нужно следить, куда наступаю.

Вдалеке сиял зеленый луч, поднимающийся из песка в кровавое облако наверху. Я осторожно пошел к нему, путь освещало лишь мрачное красное свечение облаков, пульсирующее, подобно биению сердца.

В зеленом свечении стояла Ана. Она держалась за ожоги на щеке, будто они были свежие.

– Не делай этого, – сказал я.

– Почему? Будет лучше, если такая я никогда не буду существовать.

– Ты драгоценность, Ана. Такая, какая есть. – После того как Мелоди потеряла руку и на многие месяцы погрузилась в меланхолию, Мирный человек пытался убедить ее в том же. И ему удалось, поэтому я тоже должен был попробовать. – Ты молода. Ты найдешь тех, кто будет дорожить тобой. Найдешь путь к счастью, обещаю.

Она покачала головой, щеки были мокрыми от слез.

– Ты этого не видел.

– Чего не видел?

– Того, что Каслас пообещал мне, когда я заглянула в дверь.

Похоже, у нее тоже были видения, как у меня.

– Падшему ангелу нельзя верить.

Нельзя верить обещаниям никакого бога.

Пейзаж вокруг накрыло тенью. Нечто наблюдало за нами сверху, и это существо было даже больше Падших ангелов, сидевших на ветвях. Оно висело среди облаков, и очертания его крыльев призрачно светились. Эти крылья простирались на многие мили, на бесконечность. Я насчитал одиннадцать.

– Он здесь, – сказала Ана. – Архангел.

– Зачем Архангелу быть среди Падших?

– Он здесь ради тебя. Разве ты не видишь истину в свете?

– Истину?

– Они все Падшие. – Ана вытерла слезы с подбородка. – Все Двенадцать, и даже Балхут – Архангел. Они испили из чаши тьмы, и то, что они узнали, изменило их. Испортило их формы.

– Зачем они... – Я оборвал себя. Я не хотел знать.

– Потому что, подобно тебе, они страшились неведомого, но должны были утолить жажду. Они знают в тысячу тысяч раз больше, чем люди, но в сравнении с их неведением знаний все равно что не существует.

– Как долго ты смотрела на свет, Ана?

– Каждый из них сделал глоток... и увидел начало и конец времен. Не только в нашем мире, но в бесчисленных мирах. – Ее глаза стали стеклянными, будто она слишком долго смотрела на солнце. – Собрав все увиденное, они обнаружили узор такого масштаба, который нам никогда не представить. И в этом узоре увидели своего мертвого создателя, порождающего их во снах. И в глазу создателя они увидели его создателя, и предыдущего, и так далее, и так далее – бесконечное Божественное. И бессмысленное. Кто может винить их за отчаяние?

«Кого боятся ангелы? – однажды спросила меня Ашери. – Все боятся своего создателя».

«Тогда кого боится их создатель?» – спросил тогда я, но у нее не нашлось удовлетворительного ответа.

Но в самом деле, чего боится Хавва, Спящая? Стоило ли задаваться этим вопросом?

Нет. Для меня и для всего человечества важно, что Двенадцать служат Спящей, а Спящая хочет, чтобы наши души вечно страдали. Ашери дала это понять совершенно ясно. Ангелы – посланники, а «посланники всегда служат кому-то более могущественному». Мне не нужно задаваться другими вопросами. Вопросы завели Лунару во тьму, заставили бросить любимую семью, и я не хотел такой судьбы.

Я еще раз взглянул на Архангела. Его застилало кровавое облако, но, когда крылья опускались вниз и разрывали пелену, внутри я видел глаза, они наблюдали. Он протянул ко мне раскрытую ладонь размером больше дворца. За облаком блестели одиннадцать металлических пальцев.

Что ему от меня нужно? Ему не хватает моего восторга и поклонения? Хочет вернуть меня на этот путь?

Но он не стоит моего поклонения. Я не приму ни его обещаний, ни обещаний любого другого бога или ангела, как бы они ни были сладки.

– Балхут. Каслас. Все они – марионетки Хаввы, – сказал я. – И если падешь жертвой их нашептывания, тоже ею станешь. Они будут дергать тебя за ниточки, Ана, как когда-то меня. И ты даже не представляешь, какие ужасы они заставят тебя творить.

Ана пожала плечами так, как часто делала Мелоди.

– Кто может их в этом винить? Кто может винить их за то, что они возлагают надежды на ангельское яйцо и манипулируют низшими существами вроде нас, чтобы наконец-то вскрыть его? Они заставят нас плясать, нравится нам это или нет. Лучше получить хоть что-то взамен, чем вообще ничего.

Я видел это яйцо в видении, посланном Ахрийей в Лабиринте. И больше никогда не хотел его видеть.

– Это безумие. – Я приложил руку к сердцу. – Забудь обо всем. Давай просто вернемся. Я помогу тебе всеми силами. Так же как твоя мать и Принцип. Ты дорога мне, как родная дочь. Забудь ангелов. Забудь всех и всё, что они сделали в прошлом.

– Я пыталась. Можешь мне поверить, я пыталась. Носила маску и притворялась счастливой всю жизнь. – По тому, как исказилось от боли ее лицо, я понял, что наконец-то достучался до нее. – Я устала.

– Я не позволю тебе сдаться и подчиниться этому злому нашептыванию.

– Я приняла решение. Ты вернешься таким же, как пришел. Но не я. Я приняла обещание Касласа.

– Почему?

– Потому что все время об этом думаю. Я думаю о том, как пахла моя кожа, пока щека жарилась на углях. Слышу крики матери. Чувствую свои обжигающие слезы. И как его грубая рука толкает мою голову в огонь – рука человека, который должен был любить меня без всяких условий. Который должен был защищать от всего мира. – Воспоминания о боли вызвали горечь на ее лице. – Прошлое – демон, вечно преследующий нас. И есть лишь один способ избавиться от него. – С некоторым усилием она улыбнулась мне. – Знаешь, я слышала о тебе столько плохого. Но я ничего такого не вижу. Ты хороший человек, Михей.

– Ана...

– Спасибо за все, что ты сделал. И прощай.

Красный свет в небесах горел ярче, будто на нас вот-вот упадет кровавое солнце. Он стал таким резким, что пришлось прикрыть глаза.

Когда я снова их открыл, то опять стоял на островке посреди болота в Мертвом лесу. Я вытащил руку из букв, окружавших Ану. Грудь Крума продолжала наполняться червями. Казалось, не прошло ни секунды.

Аны, которую мы знали, больше не было. Кто бы ни вышел сейчас из сверкающей зеленой сферы, это будет кто-то другой, а значит, всего несколько мгновений я буду помнить, какой она была. Но мое горе не имело значения. Горе Мары было тяжелее самой земли. И тем не менее через несколько секунд она забудет, какой была Ана.

Как только Ана шагнула вперед, чтобы все ее увидели, мне показалось, будто кто-то проломил мне череп боевым молотом. Глазные яблоки обожгло болью так, что они едва не вылетели из глазниц.

А затем, словно падающие перья, снизошел покой.

– Дочка... – Васко все так же держался за голову.

– Ана... – Мара безмятежно наблюдала за появлением девушки.

Она выглядела такой же, что и всегда, но я знал, что это неправда. Все это время она лишь притворялась слабой, но в этом не было смысла. Противоречия громоздились в моем сознании, как горы, и я чувствовал новый взмах того боевого молота.

Образ Аны замерцал. Ожоги на лице. Они снова исчезли. Раньше у нее были ожоги? Я забыл.

– Ана, – сказал Васко. – Как ты, дитя мое?

Я подошел к Ане. Только тогда я заметил пять карт у нее в руках. Солнцеглотание. Кровавое колдовство. Соединение звезд. Повелевание демонами. Пятая карта, которую я не мог прочесть, была покрыта какими-то письменами, где было слишком много линий и точек, как будто она никогда и не предназначалась для людей. Когда Ана бросила все пять карт на землю, они исчезли.

Ана схватилась за голову, очевидно, от боли. Если эти противоречия были слишком сложны для нас, то для нее, должно быть, просто непосильны. Она лишилась сознания и начала заваливаться ничком. Васко, теперь свободный, успел подхватить ее раньше, чем она рухнула в грязь.

Все это время у меня не было возможности убить его. Но теперь... теперь я уже не был уверен, что хочу этого. Васко деи Круз любил свою дочь. Он будет оберегать ее – хотя она не нуждалась ни в чьей защите. Она была не просто колдуньей, а колдуньей, умеющей все.

Мимо пролетел глиняный горшок и разбился о землю. Над осколками поднялся прозрачный газ. Стоявшие рядом рубади повалились на землю.

– Усыпляющий газ, – сказал я.

На окраинах леса в отдалении появились тени и огни: солдаты, затаившиеся в засаде. Вокруг приземлялись все новые глиняные горшки. Их бросали с возвышенностей.

Он был там, целитель-альбинос Хит. А за его спиной стояла толпа имперских паладинов.

Прежде чем я успел уничтожить их, под ногами взорвался глиняный горшок. Одного нечаянного вдоха хватило, чтобы я потерял контроль над разумом и телом, словно меня затягивало в глубокое море внутри. Я тонул, пока все чувства не стали слабыми и темными.

– Я знаю его половину своей дерьмовой жизни. Это он. – Я не слышал этот голос уже много лун. Без сомнения, это был хриплый голос Эдмара с акцентом уроженца темных переулков Стоп. – Я подтверждаю, это Михей, Испивший тьмы.

– Государь император будет доволен. – Голос был незнакомый, но с невыносимо высокородным выговором.

Что вообще происходит? Я не мог пошевелить руками. Не мог управлять ничем, кроме языка.

Собрав все силы, я приоткрыл веки. Я лежал на земле, прижавшись спиной к дереву. Как я сюда попал? Повсюду были имперские паладины и человек, которого я когда-то любил как брата.

– Эдмар? Это ты, друг мой?

Мой бывший наперсник не мог стоять прямо из-за деревянной ноги. На нем был черный плащ с красными пуговицами.

– Великий магистр.

– Откуда ты взялся?

– Мы выиграли битву, Великий магистр. Ты и твои неверные повержены. Это великий день для Крестеса и веры. Да явит тебе Архангел свое милосердие. – Он захромал прочь.

– Погоди, Эдмар. Я не предавал Крестес. И этосианство. Я не...

– Оставь это для Судного дня. Я молюсь, чтобы Цессиэль положила самый большой кусок свинца на твою чашу добра и, когда Принципус взвесит ее, она окажется тяжелее чаши зла.

Эдмар отвернулся и снова захромал прочь.

– Подожди, – окликнул его я.

– Я уже все сказал.

– Расскажи еще раз ту шутку.

Он посмотрел на меня через плечо:

– Шутку?

– Про монастыри и бордели.

Эдмар усмехнулся в своей жесткой манере:

– Расскажу при следующей встрече. Я слишком долго следовал за тобой и думаю, что мы отправимся в одно и то же место. Увидимся в раю или в аду. Прощай, Великий магистр.

Он ушел. Мне стало холодно.

Вперед вышла Мара в заляпанном грязью платье.

– Мара... – Всепоглощающая тупая боль в голове мешала говорить. – Что случилось?

– Похоже, империя победила. Генерал Лев тайно скакал несколько ночей и пришел на помощь паладинам.

Ничего такого, с чем не справится маленькая молния. Я попытался двинуть черной рукой, но она не повиновалась. Внутри было совершенно пусто.

– Хит что-то тебе вколол, – объяснила Мара. – Он сказал, что ты не сможешь шевелить ничем, кроме век и языка. Послушай, Михей... – Ее лицо омрачилось. Она говорила так печально. – Боюсь, они собираются казнить тебя прямо сейчас.

– Мне это не впервой. Как Ана?

– Она не очнулась. Но Хит говорит, что с ней все будет хорошо.

– Я не знаю, зачем все это было. Я чувствую, что... Может, я сделал что-то хорошее. – Или все это время дэвы просто заставляли меня делать то, что хотели они? Я с надеждой посмотрел в печальные глаза Мары. – Я помог хоть кому-нибудь?

– Да, Михей. Мы с Аной живы и вместе. Когда она очнется, никто не сможет ей отказать. Никто не причинит ей боль. – Мара поцеловала меня в обе щеки, а затем в лоб, и ее слезы намочили мне лицо. – Я буду хранить то, что ты для нас сделал, в своем сердце. Буду молиться за тебя каждое свободное мгновение, пока дышу. – Она снова поцеловала меня, увлажнив слезами бороду.

– Все хорошо, Мара.

– Вовсе нет. Ты сражался за нас. Ты нас спас. Я знаю это. Знаю. Я не настолько неблагодарна. Ты заслуживаешь лучшей участи.

– Нет. Не с моими грехами. Я убил так много людей. Заставил плакать бесчисленное множество матерей. Я даже убил твоего мужа. Мои весы никогда не будут уравновешены. Ты же сама так сказала, помнишь?

– Тогда я встану на твои весы в Судный день и уравновешу. Я сделаю так, чтобы твои добрые дела весили больше грехов.

Образ Мары пошел рябью, и на мгновение я увидел вместо нее лицо Мириам. Голову пронзила адская боль. Я оставил Мириам умирать в той комнате без окон, но Мара все-таки вышла из нее.

– У меня никогда не было возможности просто жить с теми, кого я люблю. Как Мирный человек. Я сражался за многое, но никогда...

– Я знаю, – сказала Мара. – Обещаю, Михей, куда бы ни отправилась твоя душа, я тебя найду. В следующей жизни у тебя будет дом, со мной и Аной.

– Хватит, – произнес Васко.

Мара с мокрым от слез лицом последний раз поцеловала меня в губы, а потом ее увели имперские паладины.

– Тебя расстреляют, – сказал Васко, все еще покрытый грязью. – Одна из лучших смертей, на которую можно рассчитывать. Намного лучше петли или плахи. И лучше, чем ты заслуживаешь.

Я мог только кивнуть, да и то не был уверен, что голова хотя бы шевельнулась.

– Да будет так. Я сделал то, ради чего пришел. Мой час давно миновал.

Одноглазый бывший священник зажег трубку. Вонь перебила запах обугленных болот.

– Это от головной боли. Каждый раз, когда я смотрю на дочь, она усиливается. Но я хочу на нее смотреть. Я словно очнулся от дурного сна, в котором презирал своего единственного ребенка.

– Будь хорошим отцом, Васко деи Круз. Будь хорошим отцом и дорожи тем, что имеешь.

Он выдул облачко дыма.

– Если бы я мог стать вполовину таким хорошим отцом, как ты убийцей, то был бы доволен. Я хотел бы еще поговорить о произошедшем, это так трудно понять, но империя настаивает, что ты должен умереть. И ждать никто не желает, опасаясь, что ты сбежишь. Все знают, как ты хитер.

– Я уберег твою семью.

Васко с подозрением глянул на паладинов, наклонился ближе и прошептал:

– Я никогда не прощу тебя за то, что держал Мару вдали от меня. Никогда. И все же... Я поклонился бы тебе, не будь здесь столько святых паладинов. Увидев Ану, выходящую из букв, я будто увидел солнце на ясном небе после долгой ночной грозы. Я не помню подробностей, но знаю, что плохо к ней относился, и знаю, что только ты и Мара по-настоящему ее защищали. На западе все говорят, какое ты чудовище, поддавшееся колдовству и козням Падших, а на востоке – что ты кровожадный фанатик, утопивший Костану в крови. Может, все они правы, но я постараюсь запомнить тебя другим. Я буду помнить человека, защитившего мою семью от самого страшного врага – меня. – Он похлопал меня по плечу и прошептал: – Я положу цветок на твою могилу. – Он отошел и оглянулся, чтобы сказать последние слова: – Михей... я говорю сейчас как человек, совершивший много ошибок, другому такому же. Постарайся простить себя.

Последовавшие несколько мгновений молчания оказались самыми трудными. Не осталось никого, с кем можно попрощаться, никого, кто мог бы пожелать мне добра на предстоящем одиноком пути. Поэтому я погрузился в свои мысли. Мне хотелось в последний раз побыть с женщиной. Я думал об Аспарии, потому что воспоминания о ее теле были самыми свежими. Мягкость ее груди, влага языка, тепло внутри. Я отправил бы всех этих имперских ублюдков на небеса, чтобы ощутить это еще раз.

Аркебузиры в кольчугах и доспехах вышли вперед. Их аркебузы были из темного дерева и стали.

– Готовьсь! – выкрикнул один.

Я закрыл глаза, а они взвели курки. С одной стороны, мне хотелось крикнуть «Я не готов!», а с другой – хотелось успокоиться, прекратить борьбу и обрести покой. Попытаться простить себя. Но стал ли я лучшим человеком, чем тот, кто убил семью шаха Мурада? Кто убил брата и дочь?

Времени на то, чтобы вынести собственное суждение, не оставалось. Придется ждать вердикта весов, если они вообще существуют.

– Цельсь!

Я думал о Мелоди, державшей руку Мирного человека в его последний час. «Спасибо, баба, за то, что любил меня», – последнее, что она сказала ему. Я представлял ее здесь, рядом со мной, держащей мою ладонь. Мои руки и ноги дрожали, все тело болело. Но она сжала мне руку, чтобы придать сил.

– Пли!

Я слышал, как они спустили курки, но не услышал выстрелов.

32. Васко

После того как пять залпов – всего тридцать пуль – уже убили его, мы отрезали ему голову. Затем поместили ее в запечатанный бочонок и отправили в Гиперион. Так закончилась песнь Михея Испившего тьмы, как назвал его бывший подручный Эдмар.

Кардам Крум исчез вместе со своей угрозой. Как только горшки Хита начали взрываться, он ушел сквозь дверь вместе с женами и своими подручными. После этого дверь захлопнулась, избавив нас от света и букв, хотя я оставался настороже. Лес был проклят, и я решил никого не подпускать к болоту, чтобы это безумие больше не повторилось.

Когда умер Михей, Мара кричала и плакала. Мужчины часто к ней привязывались, но она редко привязывалась к мужчине. Я ревновал, но не показывал этого. Он был мертв и опорочен. Что еще я мог с ним сделать?

К слову о ревности – похоже, Алия тоже была ей подвержена. Я настоял, чтобы Мара осталась с нами по пути обратно в Тетис, и, хотя Алия согласилась, ее неудовольствие было очевидным. Ана проспала всю дорогу. К счастью, поездка прошла без происшествий – свежие войска генерала Льва прекрасно обеспечили нашу безопасность. Пока наш дом на колесах трясся по дороге, мы узнали, что червивая гниль в Мертвом лесу сошла на нет, Пендурум был отвоеван и над железными стенами вновь развевался пурпурный стяг. Но мы почти все время молчали: Мара была слишком озабочена тем, чтобы накормить и напоить Ану, а Алия сосредоточена на своих желчных мыслях, что, впрочем, было неплохо, я же радовался тишине, хотя под ней таилось многое.

Я все время думал об Ионе и Треворе. Если верить захваченным рубади, Мара заколола Иона. Это моя вина? Неужели из-за моей злобы Странник убил Странника?

Я чувствовал себя одиноким кораблем, затерянным в бескрайнем море. Они – мои путеводные звезды, и без них ночь стала темнее. Пока я мог только горевать.

По пути в Тетис мы с Хитом часто сидели вместе в повозке с телами Тревора и Иона. Однажды, когда сквозь зимнюю дымку пробился луч солнца, Хит задал мне тревожный вопрос:

– Ты когда-нибудь задумывался, а вдруг мы убили кого-то из Странников в бесчисленных битвах?

– О чем ты?

– Что, если на той стороне тоже были Странники, только ни мы, ни они не знали об этом?

От этой мысли стало горячо в груди. Конечно, где-то там были Странники, лгущие всем и себе самим о природе своих душ.

– Это слишком жестокая мысль.

– Но ты должен подумать об этом, – ядовито сказал Хит. – Ты убиваешь, не задавая вопросов.

– Я покончил с вопросами в тот день, когда ушел из Инквизиции. Я могу спасти только тех, кого знаю. Я собираюсь спасти тебя, Хит, даже если ты временами презираешь меня. Я спасу Мару и Алию. И спасу Ану.

Последняя мысль казалась странной и неуместной. Но я любил дочь так же сильно, как Странников.

– А как же остальные? – спросил Хит. – Как же сотни, тысячи Странников, о которых нам неизвестно? А как же те из нас, кто уже умер? Как же Тревор и Ион?

Я вспомнил человека, спускавшегося с пирамиды. Даже у него имелись лишь смутные ответы на все эти сложные вопросы.

Я должен стать лучше его. Я должен найти путь, по которому он не пошел, а может быть, даже не увидел. Мне нужно отклониться от того, что было написано в его мире, и надеяться, что в моем мире чернила еще не высохли.

Первым в Тетисе меня встретил не Роун из Семпуриса, а человек гораздо важнее любого экзарха и императора – мой банкир. Лаль из Дома Сетов ждал в моем кабинете. Плечи его пурпурного халата украшала парамейская вязь. Он перебирал молитвенные четки, перелистывая страницы довольно толстого тома. Странно, что он бормотал названия цветов, а не восхваления Лат.

– Ты слышал? – спросил он. – За твою доблесть в защите Крестеса император Иосиас призывает тебя в Высокий замок.

– Призывает? – усмехнулся я. – Интересный способ сказать «умоляет о встрече».

– Императоры не умоляют.

– Безусловно. – Я сел за стол и ухмыльнулся. – Я слышал, зима была жестокой. В Стопах погиб от голода каждый седьмой житель.

– Ты называешь это «жестокой зимой»? Однажды в Гармзамане голод убил каждого третьего.

– А знаешь, сколько людей голодало в Семпурисе? – Я показал ему закрытую ладонь. – Ни одного. Компания исполнила свое обещание, и теперь крестейцы знают, что мы держим слово. Они станут есть с наших рук, но пировать будем мы.

Лаль скрестил ноги на восточный манер и подался вперед. Вокруг его глаз поблескивал кайал.

– Наслаждайся своим триумфом, Васко деи Круз. Впереди еще много испытаний – на востоке.

– И я полагаю, ты мне поможешь? Могу я рассчитывать на банкиров из Дома Сетов?

– Мы верны нашему золоту. И тем, кто лучше помогает его вкладывать.

– О да. Твоя первая любовь мне хорошо известна. – Я указал на его книгу. – Но, кажется, ты любишь и цветы. А чтобы их растить, не нужно золото.

– У каждого свои увлечения. – Он провел пальцами по кожаной обложке. – В порт прибывает несколько кораблей со слитками. Делай все что нужно. У меня есть дела в Аланье, и я ожидаю встретить тебя там с приходом теплых летних ветров. – Банкир встал, улыбнулся и пошел к двери.

– Передай шаху Тамазу мои наилучшие пожелания.

– Они ему не понадобятся.

– Ты забыл книгу.

Я взял ее со стола. На корешке было написано «Мелодия цветов» на парамейском. Странное название.

– А ты знаешь, – сказал он, – что есть прекрасный синий цветок, любимый цветок наследного принца Кярса, растущий только на горе Азад? Когда-нибудь взбирался на нее?

– Легче взобраться на луну.

Такова уж была высота горы Азад, расположенной на заснеженном севере Кашана. Она во много раз превосходила Дамав.

– Ты не ошибаешься. Говорят, цветок растет на вершине, возле странной двери, которую никто не может открыть.

Я содрогнулся. Хватит с меня дверей.

– Принеси мне в следующий раз такой цветок.

– Боюсь, они безумно дороги. Местные называют их «высокими цветами». На своем странном языке они используют слово «араф».

Услышав, как Лаль произносит это слово, я похолодел и онемел. Человек, спускавшийся с пирамиды, сказал мне, что души Странников уходят в Араф.

– Чего только не узнаешь из книг, – ухмыльнулся Лаль. – До встречи, капитан Васко.

Только после отплытия Лаля в Диконди я понял, что он не просто вел светскую беседу. Он оставил книгу намеренно, чтобы я мог найти в ней этот кусочек. А когда я вернул книгу, он сказал, что хотел, чтобы я узнал.

Похоже, он не просто банкир.

Перед моим отъездом в Гиперион разразилась неожиданная ссора межу Хитом и Марой.

– Ты его не получишь! – кричала Мара, заслоняя собой мальчика в дверях нашей виллы.

Я был так занят, что почти не разговаривал с ними обоими с самого возвращения, хотя Хит жил рядом и каждый день навещал Ану.

– Я ничего ему не сделаю, – ответил Хит, приложив руку к груди. – Мне просто нужно немного его крови.

После казни Михея Хит выкачал из его тела всю кровь и хранил ее во льду. Я так и не понял, зачем он хотел соединить кровь Михея и мальчика – предположительно он нашел способ создать новый тип крови. Но какая теперь разница, если Ион мертв? У нас не было кровавого колдуна, чтобы использовать кровь любого типа – по крайней мере до пробуждения Аны.

– Что за шум? – Алия спустилась по лестнице и подошла к двери. Увидев Мару, она отвела взгляд. – Я дремала.

Мне пришлось потрудиться, чтобы эти две женщины поладили. Хотя они никогда не ссорились, Алия оставалась холодной и отстраненной. Мара относилась к ней равнодушно, слишком сосредоточившись на Ане и мальчишке-наемнике, которого звали Принцип.

– Этот человек... этот безумный, извращенный человек хочет забрать моего сына и колоть его иглами, инструментами и еще Архангел ведает чем. – Мара подняла кулак. – Я умру тысячей и двенадцатью смертями, прежде чем позволю это.

В ней хватало материнской свирепости. Это возбуждало меня и вызывало желание завести с ней еще детей.

– Хит. – Я положил руку ему на плечо и легонько потряс. – Сейчас не время.

– Но, капитан...

– Мара дорожит мальчиком, а значит, я тоже дорожу им.

– Сколько раз повторять? – Хит раздраженно сжал кулаки. – Я ничего ему не сделаю.

– Я знаю. Но мальчику будет неприятно, и Маре будет неприятно, а нам всем хватило неприятностей на несколько лун вперед.

Я взглянул на Алию. Она пожала плечами и пошла обратно по лестнице.

Хит удрученно вздохнул:

– Как скажешь, капитан.

Перед отъездом я зашел в комнату Аны. Она спала на кровати, ее щеки были мягкие и бледные. Она была так же прекрасна, как в тот день, когда явилась в этот мир. После того как церковь узнала, что я согрешил с Марой, меня заставили сделать выбор, ребенок или ряса. Я тонул в стыде за содеянное и страшился адского пламени, поэтому выбрал рясу, надеясь добрыми делами во имя этосианской церкви уравновесить чашу весов и заслужить свой домик в раю.

Но в тот день, когда родилась Ана, я ускользнул из монастыря и отправился в город. Я услышал крики Мары с другого конца улицы. Я смотрел в окно, как Ана выходит из нее – ярчайший свет в этом мире. И в тот день я решил, что если когда-нибудь снова увижу свою дочь, то буду любить ее.

– Когда ты проснешься, я буду рядом.

Я поцеловал дочь в щеку и открыл окно, чтобы впустить свежий воздух и солнечный свет. Увидев на ветке фигового дерева в саду черного дронго с красными глазами, наблюдавшего за Аной, я остановился как вкопанный. Птица взмахнула крыльями и взмыла в небо.

С попутным и теплым ветром в Зеленом море мы отправились к Гипериону. Когда мы достигли Диконди, поднялось волнение, а затем и штормы. Мы с замиранием сердца ждали, пока сойдем на берег в западной части Лемноса, а затем проделали оставшийся заснеженный путь до Гипериона верхом.

В этот раз император Иосиас не восседал на далеком парящем троне. Мы встретились в пиршественном зале, задрапированном лучшим пурпурным шелком, с гобеленами и мозаиками, украшенными великолепными ликами Двенадцати. Я поцеловал его кольцо и мантию, приложил руку ко лбу и выказал все приемлемые для этосиан знаки почтения. И все же именно я из нас двоих обладал властью.

Деметрий и Лев побывали здесь раньше меня. Деметрий убедил своего друга в моей значимости, и они оба посеяли семена дружбы среди придворных лордов. Настала пора собирать урожай.

– Хвала Архангелу за вашу блестящую победу, – сказал император, когда мы уселись за стол и принялись за фазана, запеченного в кислом молоке.

Органист заиграл что-то торжественное.

С нами сидели патриарх Лазарь, а также казначей Густав и экзарх Лемноса Томиас.

– Как отрадно видеть этосиан, в священном союзе сражающихся ради победы над язычниками, распространяющимися, словно сорняки на могиле, – заметил патриарх Лазарь. – Вот бы у нас была ваша помощь в Сирме.

Похоже, одноухий патриарх был на моей стороне. В последний визит в город я жаждал найти союзников. Теперь я в них просто утопал.

– Думая о Сирме и о том, что там оставил, я лишаюсь аппетита, – рявкнул император Иосиас, бросив вилку. – По правде говоря, мы разгромили сами себя задолго до того, как они разгромили нас. Нас погубила разобщенность. И шакалы вроде Михея, жаждущие только собственной славы.

– Надеюсь, его голова вернет тебе аппетит, – сказал я, хотя тоже не был голоден. Императорский цыпленок неплох, но слишком многое стояло на кону, чтобы уделять ему должное внимание. – Одного за другим мы победим всех врагов. Как сказал добрый патриарх, наш союз священен, и, вступив в него, Крестес и земли этосиан снова обретут безопасность и процветание.

Прошло совсем немного времени, и мои слова были проверены на практике. Весной в водах вокруг Никсоса появились красные знамена. На каждом из них золотой нитью был вышит ятаган под солнцем. Когда на остров обрушилась мощь Хайрада Рыжебородого, мне пришлось исполнить обещание.

Я знал его. Мы сражались и заключали сделки – мы были одного поля ягоды. Пока он со своими забадарами разорял Никсос, грабил часовни и соборы, захватывал женщин и детей и убивал мужчин, я прибыл с десятью тысячами паладинов и воинов Компании на сотне галеонов под царственно-пурпурными парусами. Нам удалось отбить треть его добычи и освободить тысячи пленников. С остальным он бежал в Костану.

Я не назвал бы это победой, но имперские паладины преподнесли дело именно так. Посрамленный Рыжебородый бежал, а имперский флот снова стал силой, с которой следует считаться, всего лишь через год после поражения в Сирме. Хотя в этой картине скрывалось множество трещин, славная реальность часто начинается со славной выдумки.

Тем временем Компания стала частью жизни и государственной машины по всему Крестесу. Даже нужник нельзя было починить без разрешения, заверенного печатью одного из наших чиновников. Поскольку дела на западе шли своим чередом, я обратил свой взор на восток.

Восточные острова, источник нашего богатства, все чаще подвергались нападению кашанцев, которые получали помощь из неожиданного источника – Шелковой империи. И что еще более странно, я получил известие о том, что считал невозможным. Люди, утверждающие, что они из гавани Коварных отмелей, единственного места, где мы когда-либо высаживались на берег за Морскими туманами, прибыли в Коа, желая построить – что бы вы думали? – порт. Мне было трудно в это поверить, но, когда гонец описал, как их одежда меняет цвет, я понял, что это правда.

Новость требовала моего немедленного присутствия. Поэтому нам ничего не оставалось, как готовиться к путешествию на «Морской горе» в Коа, которое займет много лун. По плану нам предстояло заглянуть на несколько дней в порт Вахи, пройти по каналу, ненадолго остановиться в Доруде, а затем направиться прямиком в сапфировые воды Коа.

Но это путешествие не будет таким простым, как прежде, тем более что города на аланийском побережье то и дело переходят из рук в руки между аланийцами и крестейскими пиратами. По пути мы узнали о шокирующем убийстве шаха Тамаза, а затем о еще более шокирующей узурпации трона аланийской ветви Селуков. Меня это не удивило: когда Инквизиция заточила меня в Гиперионе, я открыл звездный глаз и стал свидетелем застольной беседы между соединяющей звезды по имени Сира и Селеной, дочерью императора Иосиаса. В том разговоре содержался намек на некоторые из описанных событий. Поэтому, когда мы узнали о Сире и двух ее племенах из Пустоши, это меня не обеспокоило – да и не имело значения до поры. Вахи и Доруд не перешли под власть Сиры и оставались под контролем моего доброго друга Великого визиря Баркама, а значит, нашим кораблям, как обычно, будет разрешен проход.

Или так я думал.

Мы достигли Доруда в конце лета. Когда мы сошли с галеона – далеко за полночь из-за жары, – нас поджидал отряд гулямов в золоченых доспехах. Я мечтал понежиться на шелковых простынях в лучшем доме наслаждений Доруда, но пришлось идти в другом направлении. Нас вызывал некто, именующий себя султаном Доруда.

– В чем может быть дело? – прошептал я Чернобрюхому Балу, как всегда перемазанному сажей, пока мы шли по пустым улицам душного глинобитного города, а жители глазели на нас из окон.

– Я знаю только, что мой член был сухим слишком долго, – ответил он. – Лучше бы этому султану нас не задерживать.

– Полижи ему яйца как следует, и, может, он и не станет.

– Ты же капитан, вот сам и лижи.

– Я и собираюсь.

И вот, не успев опомниться, я уже стоял в тронном зале Изумрудного дворца, вдыхая аромат бахура и слушая, как глашатай зачитывает довольно скромный список титулов султана. Султанаты не так уж и редко появлялись во время борьбы за власть. Именно так Эджаз стал независимым от Аланьи и оставался таковым до сих пор. Но Доруд располагался слишком близко к сердцу аланийской власти. Тем не менее я жаждал поскорее бросить к ногам султана золото и восхваления и отправиться в дом наслаждений.

– Маг, который носит все маски, – зачитал глашатай последний и самый тревожащий титул султана.

Теперь мне пришлось хорошенько его рассмотреть. Он не украсил себя кайалом или драгоценностями. На нем был белый кафтан, простой тюрбан и кожаные сандалии. Он хотел выглядеть строго – царь из народа, кому не нравится такая история? Но он был далеко не простолюдином, о нет. Он был моим истинным и абсолютным врагом, предсказанным Дворцом костей.

Маг-султан Кева внимательно смотрел на меня с высокого престола. А я, прекрасно понимая, что нам суждено, смотрел на него в ответ.

Глоссарий

Аланийцы – жители Аланьи.

Апостолы Хисти – религиозный орден, защитники Зелтурии, священного города латиан.

Ахрийя – темное божество, презираемое в латианской религии.

Баладикт (Барзах) – место, куда попадают души сразу после смерти.

Вограс – горный регион к северо-востоку от Аланьи, где находится исток реки Вограс.

Гладиус – короткий меч, который в древности использовали крестейцы.

Гулямы – преданные солдаты-невольники шаха Аланьи.

Двенадцать – пантеон из двенадцати ангелов, которым поклоняются этосиане.

Джинн – невидимый дух, считающийся источником магии.

Дэв – чрезвычайно умный джинн-оборотень.

Забадары – конные воины, живущие в степях Сирма.

Зембурек – маленькая пушка, установленная на верблюде или слоне.

Йотриды – обитающее в Пустоши племя, подчиняющееся Селукам.

Калиф – наместник Потомков.

Кашанцы – жители Кашана.

Крестейцы – жители империи Крестес.

Лабашцы – жители Лабаша, государства к югу от Аланьи.

Латиане – люди, поклоняющиеся богине Лат.

Лидия – восточный континент, на котором находятся Сирм, Аланья и Кашан.

Лучники Ока – это сианский религиозный орден, доставляющий почту в Аланье, зародился в Лабаше.

Меджлис – парламент, состоящий из визирей и не обладающий реальной властью.

Море Бога – таинственное море в Бескрайней пустоши, родина странных существ и источник магической силы.

Море Ям-сап – залив Кашанского моря в Химьяре.

Несущий свет – миссионер Потомков.

Падишах – правитель всех земель латиан.

Парамейский язык – литургический язык латианской религии, на котором говорят в Аланье.

Пасгардцы – жители Пасгарда, территории в составе империи Крестес.

Потомки – прямые наследники отца Хисти. Почитаются теми, кто следует по Пути Потомков.

Рубади – клан конных воинов-кочевников, родственный забадарам.

Рутенцы – жители Рутении, страны к северу от Крестеса.

Рух – парамейское слово, означающее душу или дух.

Саргосцы – жители Саргосы, зависимого от Крестеса государства на западе Юны.

Святые правители – последователи святого Хисти и правители Аланьи до Селуков. Почитаются теми, кто следует Путем святых.

Селуки – царская семья, правящая Сирмом, Аланьей и Кашаном.

Силгизы – племя, обитающее в Пустоши и поклоняющееся Потомкам.

Симург – мифическая гигантская птица.

Сирдар – элитный кашанский воин, землевладелец.

Сир-Дарья – река, давшая название Сирму, рядом с ней произошла знаменитая битва между Ираклиусом и Мурадом.

Сирмяне – жители Сирма.

Спата – длинный железный меч, которым пользовались крестейцы в древности.

Темзийцы – жители Темза, страны к северу от Крестеса.

Фанаа – парамейское слово, означающее полное избавление от собственной личности и желаний.

Философы – орден ученых, заседающий в Башне мудрости в Кандбаджаре.

Хазы – легендарные воины, защитники латианской веры.

Химьяры – жители султаната Химьяр, расположенного к югу от Аланьи.

Хулители святых – элитные воины, следующие Пути Потомков.

Шамшир – сабля сирмян.

Эджазцы – жители Эджаза, островного государства к югу от Сирма.

Экскувиторы – преданные телохранители крестейского императора.

Этосиане – люди, поклоняющиеся Архангелу.

Юна – западный континент, на котором находится Крестес.

Янычары – преданные солдаты-невольники шаха Сирма.

Ятаган – сабля аланийцев.